Это случилось в конце сентября 1849 года. Снег в этом году в горах Калифорнии выпал рано и в необычайно большом количестве. При этом снегопад неожиданно захватил в горах караваны переселенцев, надеявшихся своевременно спуститься в теплые долины.

Как только в Соединенные Штаты Северной Америки проникли слухи о калифорнийском золоте, огромное число переселенцев отправилось в Калифорнию на кораблях. Однако таким образом они вынуждены были совершить громаднейший кружной путь, огибая весь материк и проходя мимо оконечности Южной Америки, называемой мыс Горн. Необходимо было совершить опасное и трудное морское путешествие, для которого при благоприятнейших условиях требовалось от четырех до пяти месяцев, а нередко шесть, семь и даже восемь месяцев.

Кроме того, острая нехватка судов и отсутствие в то время сообщения через Панамский перешеек каналом, дававшее возможность очень быстро переправиться по ту сторону материка, вынуждали тысячи человек отправляться в Калифорнию сухим путем, хотя и это было очень продолжительное и утомительное путешествие. Но тогда у всех кружились головы от мысли о легкой наживе, и всем казалось, что надо только поскорее попасть в Калифорнию, чтобы загребать там золото так же легко, как у нас глину или булыжник.

Путешествующим предстояло проследовать сначала по громадной, пустынной степи, угрожающей индейцами, а потом через высокие отроги непроходимых гор. Необходимо было везти с собою на воловьих упряжках не только провизию, но и воду, что вынуждало двигаться вперед медленно, делая небольшие дневные переходы.

Многие умирали в пути, и печаль овладевала переселенцами, когда на пути каравана они встречали множество могил по обе стороны дороги, а нередко и самим им приходилось рыть новые. Но оставшиеся в живых неустанно спешили вперед, к одной общей цели, к стране золота, равнодушно оставляя за собою могилы дорогих и близких им людей.

Такие переселенческие караваны - для обеспечения возможности оказать надежное сопротивление нападениям индейцам весьма значительные, - выезжали преимущественно в конце апреля или в первых числах мая из Северной Америки с целью совершить переход через скалистые горы до наступления зимы. Но, несмотря на эту предосторожность, многие оказывались застигнутыми снегом в этих негостеприимных вершинах, задержанными новыми, еще не встречавшимися за весь долгий путь препятствиями. Болезни близких, побег, а очень часто и падеж упряжных животных, вынуждали многие повозки отставать от большого каравана в надежде впоследствии догнать его. Многие семьи гибли в таких условиях или достигали цели путешествия, только преодолев страшные опасности и превозмогая неимоверные трудности.

Вот именно одним из таких караванов мы и займемся в нашем рассказе.

Скалистые горы представляют собой громаднейшего протяжения кряж, тянущийся по всему материку Америки от крайнего севера. Горы эти проходят через Панамский перешеек и идут вдоль всей Южной Америки до самого мыса Горн, где они громадными серыми глыбами врезаются в пенящиеся волны бурного океана. Эта горная цепь, очень удачно названная позвоночным столбом материка

Америки, носит, однако, различные наименования. На севере она называется Скалистые горы, вблизи экватора, в середине Америки, она называется Анды, а в Южной Америке носит название Кордильеры.

Скалистые горы состоят не из одной-единственной цепи высоких гор, к которой с востока и запада примыкает плоская земля, а из многих рядов тянущихся горных цепей, из которых находящаяся в середине представляет собою кряж выше всех других и отделяющий один от другого встречающимися между ними долинами.

Со стороны Калифорнии имеются три такие склона, из которых западный немного ниже разделяющего кряжа, служащего водоразделом. С этого кряжа, представляющего как бы спину, стекают все реки, на востоке впадающие в Атлантический океан, а на западе - в Тихий океан.

Этот второй горный кряж на западной стороне именуется испанским названием Sierra nevada, т. е. Снежные горы. Третья же цепь расположена значительно ниже, и, прежде чем до нее добраться, путникам предстояло пройти очень большую равнину. Там они уже вступали в горы, ближайшие к морскому берегу, те самые, в отрогах которых, разветвляющихся по направлению к Тихому океану, и было открыто золото.

Вершины Sierra nevada, как это указывает само наименование, даже летом были покрыты снегом. Недавно проехавшими здесь телегами и санями была проложена довольно сносная тропа, однако маленькая повозка, следить «а обладателями которой мы намерены в этом рассказе, уже лишилась в горах двух своих упряжных, погибших от чрезмерного напряжения и недостатка корма и могла продолжать путь только весьма небольшими дневными переходами, чтобы сколько-нибудь сберечь оставшихся в живых несчастных, измученных животных.

Таким образом они, воспользовавшись великолепнейшей погодой, добрались до самых последних гор и полагали, что все опасности уже позади, как вдруг неожиданно пошел сильный снег, засыпавший все следы ранее прошедших повозок. Хотя обладатель повозки как коренной обитатель лесов западной Америки и был способен без посторонней помощи разыскать дорогу, но истомленные волы уже едва могли тащить повозку, вязнувшую в глубоком снегу.

Повозка была весьма практичная, но несколько тяжелая, грубоватая, западно-американской работы, с прочным кузовом, крепкими колесами, способными выдержать тяжелый путь по горным дорогам. Покрытая просмоленным холстом, повозка ночью служила путникам как палатка и вместе с тем содержала в себе все то, что у них оставалось из земных благ.

Маленький караван состоял из долговязого, грубо сколоченного, с обветренным, обгорелым лицом мужчины и сына его Георга, которому на вид было около 15 лет, но, быть может, и меньше, потому что тяжелая работа, влияя на детей, делает их на вид старше, чем в действительности. Молодой парень в долгом, трудном пути во многом был чрезвычайно полезен отцу, и оба, как сын, так и отец, могли выбраться из самого безвыходного положения. Но, кроме их обоих, была еще мать Георга с его сестренкой, едва достигшей трехлетнего возраста. Матери, особенно в последние дни путешествия, сильно нездоровилось, а хрупкая сестра требовала особого внимания и ухода, насколько это было возможно при тяжелых путевых условиях.

Как многие несчастные матери, она горько плакала, вспоминая прежнее время и желая его возвращения; хотя и была та же нужда, та же бедность, но все же спокойно и тихо жилось на родине. Да и многие мужчины раскаивались в легкомысленно предпринятом деле, но поняли они это слишком поздно, потому что обратно возвратиться было уже невозможно, если бы даже они этого и захотели. А потому приходилось, скрепя сердце, собраться с духом и, напрягая все силы, продолжать начатое дело.

До сих пор, с каждым шагом вперед они сознавали, что хотя медленно, но приближаются к теплу, к завершению долгого пути. Между тем сегодня утром приключилось несчастье: упал один из волов последней пары и уже больше не поднялся, а единственный оставшийся в живых не в силах был тащить тяжелую телегу.

И вот пришлось им остаться среди леса на земле, почти на фут покрытой снегом, и не было никакой надежды на человеческую помощь.

Пока отец занимался павшим волом, Георг тотчас отгреб снег около повозки и развел хороший костер. Кругом было разбросано много валежника, и согревающее пламя несколько успокоило его мать и маленькую сестру. Но что же можно было предпринять теперь? Если бы даже они покинули телегу, со всем, что в ней находилось, больная женщина не могла бы следовать за ними по глубокому снегу; а потому так или иначе необходимо было немедленно искать помощи.

Отец высказал намерение оставить Георга около матери и сестры и пойти вперед, чтобы поискать поблизости какое-либо человеческое жилье, где, быть может, удастся добыть вола или мула. В худшем случае, достаточно было бы добыть лошадь; по крайней мере, можно было бы посадить на нее жену с ребенком и благополучно доставить их в долину. Однако возможно ли доверить одному мальчику защиту беспомощной женщины и ребенка? Вблизи могли быть индейцы, могли быть волки; наконец, могло случиться что-либо такое, перед чем мальчик оказался бы совершенно беспомощным.

Наконец, после продолжительного размышления, отец сказал, обращаясь к сыну:

- Георг, я обдумал дело со всех сторон и полагаю, что будет лучше всего, если ты, следуя вдоль по течению небольшого ручья, от которого мы со вчерашнего дня едем, спустишься в долину и постараешься пригнать оттуда вола, мула или лошадь. Вчерашний снег мне очень не нравится, и мы не должны подвергать себя опасности быть захваченными здесь зимней непогодой. До сих пор милосердный Бог избавлял нас от всякого рода опасностей и бед, но теперь нам необходимо приложить все старания, чтобы преодолеть эти последние трудности.

- Да, отец, я рад все это сделать! - отвечал Георг. - Но где же мне теперь разыскать людей? Мы, вероятно, еще на сотни верст от ближайших поселков золотоискателей и когда же я могу оттуда возвратиться?

- Нет! - уверенным тоном возразил отец. - Сосед Вольсей, - оставивший нас около восьми дней тому назад, - отлично знает эту местность и тогда еще говорил, что мы находились менее чем в ста милях от ближайших золотоискателей. С того времени мы делали ежедневно от 10 до 12 миль, и весьма возможно, что мы на очень близком расстоянии от поселков.

- Хорошо, отец, я пойду! Моего Гектора я могу взять с собою?

- Собаку? Я думаю, не оставить ли ее здесь? Впрочем, она тебе пригодится больше.

- А вы здесь подождете, пока я возвращусь?

- Конечно! - ответил отец. - А я тем временем, чтобы не сидеть без дела, хорошенько обстругаю пару полозьев, чтобы сделать нечто вроде саней. Если снег продержится, чего я, впрочем, не допускаю, то мы снова снимем колеса с повозки, как уже делали в горах, и положим ее на полозья. Если даже придется бросить здесь повозку, все же это даст мне возможность не сидеть сложа руки и будет хоть каким-то развлечением.

- Да найдет ли нас мальчик? - заботливо спросила мать. - Боже милосердный, когда я только подумаю, что мы можем лишиться его…

- Не бойся за меня, мама! - со смехом возразил мальчик. - Да разве мне прежде не приходилось, и довольно часто, проводить дней по восемь в лесах и болотах и разве я когда-либо заблудился? А ведь это было внизу, на равнинах. Здесь, в горах, надо только держаться направления какого-либо горного ручья и можно быть уверенным, что найдешь надлежащую дорогу. Кроме того, со мною будет Гектор, а вдвоем с ним мы всегда найдем выход и добудем вам помощь.

- Мне как-то не по себе, я чего-то ужасно боюсь! - сказала мать. - Боже мой, лучше бы нам никогда не приходила в голову несчастная мысль отправиться в эту ужасную Калифорнию!

- Милое дитя мое, - возразил ей муж таким ласковым голосом, который трудно было предположить в человеке с такой суровой наружностью, - не предавайся унынию, потому что скоро все должно устроиться. Ты ведь знаешь, что я поставил вас в это тяжелое положение не только потому, что жаждал добыть золото, но это было и твое желание, так как ты надеялась разыскать там своего отца.

Женщина закрыла лицо тонкими белыми пальцами, сквозь которые на ее грудь капали крупные слезы, но уже не возражала против предполагаемой экспедиции мальчика, которому в это время отец давал подробные наставления о том, что он должен делать и как вести себя дорогой.

Вскоре Георг был готов отправиться в путь. Выросшему в лесу и на восьмом году выучившемуся уже охотиться и рубить дрова, как все дети американских дикарей, никакая опасность, угрожавшая ему со стороны диких зверей, не была для него страшна. Он был уверен, что всегда сумеет разыскать дорогу. Погода прояснилась, и солнце ярко светило. Отлогое русло, прорытое здесь, глубоко в горах, он также не мог потерять и если бы даже из него вышел, снова мог легко его найти. Весело и бодро затянул он ремнями свое шерстяное одеяло, в которое сложил некоторые съестные припасы, данные ему матерью, вскинул на плечо ружье, позвал собаку и, быстро попрощавшись с родителями и сестренкой, направился прямо в тихий, безмолвный, занесенный снегом лес.

Страшно сжалось печалью сердце матери, когда она увидела сына, в одиночестве направляющегося в лес, показавшийся ей вдруг таким мрачным и страшным. Даже отец неохотно отпустил сына. Ему отлично были известны все трудности, которые придется преодолеть мальчику даже при благоприятном ходе дела и, наконец, что будет, если действительно с ним случится какое-либо несчастье, а около него не окажется никого, способного подать надежную руку помощи.

В это время Георг бодро шел вперед. Хотя сначала сердце его билось несколько тревожно, когда он сознавал, что с каждым шагом все более и более удаляется от родных, а высокие, могучие, густо засыпанные снегом деревья окружают его со всех сторон, точно надвигаясь на него, но вскоре в нем возникло совсем иное чувство. Это было гордое сознание, от которого высоко вздымалась молодая грудь и радостно билось сердце. В первый раз в жизни к нему отнеслись как к самостоятельному мужчине, в первый раз в жизни он получил право действовать самостоятельно. Отец послал его искать помощь. Он положился на него, уверенный, что сын сделает все возможное, чтобы оправдать доверие к себе. Он сразу почувствовал себя бодрее, сильнее прежнего и в нем окрепла уверенность, что отец в нем не ошибся.

С раннего детства вполне освоившемуся с лесом, ему было нетрудно держаться западного направления, несмотря на многочисленные извивы и уклонения горного ручья. Вместе с тем он внимательно следил за местностью, по которой шел, и даже счел полезным кое-где делать ножом надрезы на деревьях, чтобы отметить опасные места, которых впоследствии нужно будет избегать при следовании повозкою, или те места, где путь оказывался удобнее. Весь-ма понятно, что продвигался он медленно, так как снег был глубок, и кроме того он часто останавливался и старательно присматривался, когда в безмолвии леса ему чудились человеческие голоса или какой-либо шум. Сердце в таких случаях стучало громко и тревожно, и приходилось глубоко вдыхать воздух, чтобы восстановить спокойствие духа. Но всегда оказывалось, что он ошибался и треск обломившейся ветки, крик птицы или стук дятла принимал за страстно ожидаемый шум человеческих голосов.

Чем дальше он спускался с гор, тем меньше становилось снега и наконец юноша вступил в долину, покрытую лишь местами тончайшим слоем снега.

Долина эта тянулась далеко по направлению к югу, и сначала Георг стоял в нерешимости, следовало ли ему идти этой долиной. Притом, крутой берег ручья так отвесно примыкал к долине, что он недоумевал, каким образом можно будет спустить повозку в этом месте. Вдали, много выше, вероятно, был проезд, быть может, и затруднительный, но все же удобнее, так как здесь повозка подвергалась бы величайшей опасности на каждом шагу.

Сильно призадумался бедный мальчик. Опираясь на ружье и поглядывая на горизонт, он заметил, что солнце уже близко к закату, и спустился в долину, в которой, как ему казалось, будет теплее. Но кто же ему подскажет, где он скорее всего встретит людей?

В это время Гектор повсюду шнырял, осматривал и обнюхивал почву, а в двух местах успел уже разгрести тонкий слой снега. Георг мало обращал на это внимания, так как повсюду в лесу виднелись следы оленей. Заметил он также во многих местах следы лисиц и волков и даже однажды видел громадные следы серого медведя, этого страшного хозяина лесов.

Не обращая внимания на собаку, Георг думал только о том, в каком направлении ему идти и наконец решился, несмотря на отлогость горных уступов, идти в западном направлении. Он не мог поручиться, что если он пойдет долиной, то не уклонится значительно в сторону от своего пути. С глубоким вздохом, вырвавшимся из груди, он вскинул ружье на плечо и позвал собаку, собираясь взобраться на откос. Однако Гектор не трогался с места. Сколько он ее ни звал, собака топталась на одном месте и постоянно что-то обнюхивала, так что это возбудило любопытство Георга и он пошел посмотреть, что там такое.

С первого же взгляда Георг увидел, что собака отрыла место, на котором оказались угли, быть может, только в последнюю ночь занесенные снегом. Здесь, несомненно, были люди и, пытливо рассматривая это место, Георгу даже показалось, что под тонким слоем снега виднеются следы колес. Порывисто отгреб он уголь и убедился, что не ошибается. Здесь проехала повозка и неизбежно спустилась вниз по долине, так как вверх, на гору, впряженным в повозку животным взобраться было невозможно. Но сколько прошло с тех пор дней и мог ли он надеяться догнать эту повозку? А главное, возможно ли ему будет уйти так далеко от родителей? Кроме того, при теперешнем положении дела, возможно ли рассчитывать получить помощь в этом направлении скорее, чем направляясь по горам? После короткого размышления он решил отправиться по найденному следу и таким образом не удаляться от берега ручья, который здесь сворачивал влево и извивался вдоль долины.

Однако сегодня он уже не мог следовать далее, потому что наступала ночь, и так как по всей Америке сумерки очень продолжительны, вскоре стало так темно, что было невозможно двигаться среди густого кустарника долины.

Еще дома привыкшего к подобному положению, все это его нисколько не озаботило мальчика. Быстро и легко развел он огонь около обвалившегося дерева, отгреб снег, заготовил несколько кусочков древесной коры и вскоре устроился так, как это было возможно. В течение всего дня, находясь в возбужденном состоянии, он вовсе не думал о еде, но теперь маленький запас провизии, данный ему матерью, пришелся очень кстати и куском холодной говядины с хлебом, а также наскоро сваренным кофе, он отлично подкрепился.

Покончив с ужином, он укутался своим тонким шерстяным одеялом и раположился у огня, рядом с верным Гектором, готовясь провести здесь ночь.

Постель его была довольно жесткой; а подушку себе он устроил из собранного мха, частью которого укрыл оставшуюся провизию. Продолжительная ходьба в течение целого дня порядком его утомила, потому он тотчас тихо и спокойно уснул.

Около полуночи его внезапно что-то разбудило. Сначала он почти бессознательно почувствовал, будто его кто-то дергает и двигает и он открыл глаза, но не шевелился. Огонь почти совсем погас и с вечера ясное, звездное, небо теперь заволокло темными тучами. Ни зги не было видно вокруг, но все было тихо и спокойно. Собака, свернувшись клубком, лежала между ним и огнем и крепко спала. Он сообразил, что, вероятно, это ему приснилось и снова сомкнул глаза, стараясь уснуть, однако тотчас же почувствовал, что кто-то опять шевелит мох, на котором покоилась его голова.

Первой мыслью Георга было, что это индейцы. Однако они, если бы были враждебно настроены, уже давно бы на него напали; нет, это не могли быть индейцы! Еще плохо осознавая свое положение, он все же правой рукой тихонько ощупывал ружье, находившееся около него под одеялом. Вскоре что-то снова зашевелило мох, и теперь Георг уже не сомневался, что это не был сон, а что приходилось иметь дело с чем-то действительно существующим, притом, быть может, опасным. Моментально вскочил он на ноги с ружьем в руках и взвел курок; он заметил, что какой-то темный предмет с быстротой молнии промелькнул по снегу и скрылся в кустарнике.

Быстрое движение хозяина разбудило Гектора. Заметил ли он также быстрое движение темного предмета или только угадал чутьем, но как молния бросился вслед ему, и минутой позже резкий, отрывистый лай доказывал, что произошла какая-то схватка с ночным посетителем.

Но дело этим не окончилось, потому что вдруг весь лес пришел в движение. В кустах все шумело, трещало, ломалось и слышались отовсюду то лай, то визг, то вой. Вдруг внезапно примчался обратно к лагерю Гектор, преследуемый какой-то темной массой и, очевидно, спасавшийся бегством.

Георг недолго раздумывал. Правильно целить в такой темноте было невозможно, но он все-таки направил ружье прямо на темный предмет, и выстрел громко прозвучал по долине, повторенный эхом в горах. Когда рассеялся дым, воцарилась гробовая тишина и нападавшие неизвестные неприятели точно сквозь землю провалились.

Тогда Георг бросил в костер вчера еще собранные и тщательно высушенные дрова и когда разгорелось пламя, снова торопливо зарядил свое ружье. Гектор стоял около него с ощетинившейся шерстью на спине, с оскаленными зубами и рычал тихо и сердито.

- Что же такое приключилось с собакой? Что там такое было? - ласково обратился к собаке Георг. - Вероятно, они обратили в бегство бедное животное, и Гектору пришлось огрызаться?

- Гав-гав-гав, - лаял Гектор.

- Да нет, ругаться не поможет! - смеясь, сказал Георг. - Ну, пусть только опять появятся, мы их хорошенько примем.

Молодой парень постоял еще несколько минут с ружьем наготове, но ничего не было слышно кругом. Как и раньше, гробовая тишина царила в лесу, только в верхушках деревьев чуть слышно шелестело, и при ярко разгоревшемся костре небо казалось еще мрачнее и грознее прежнего.

Во всяком случае, ветер заметно изменился, как это обыкновенно бывает в полночь. Стало несколько теплее, и со стороны долины потянуло душным воздухом. Это очень не понравилось Георгу, потому что если поднимется непогода, думалось ему, что же станется с его бедной матерью и маленькой сестренкой? А ветер, все сильнее и сильнее завывая, раскачивал верхушки громадных деревьев, а далеко на северо-востоке что-то грозно шумело, точно гром.

Вскоре Георг не сомневался в том, что с каждой минутой все ближе и ближе страшная буря. Начал хлестать сильный, холодный дождь вперемежку со снегом, и в лесу поднялся сильный шум: трещали и падали на землю большие ветви деревьев.

По счастью, он выбрал себе убежищем свободную от деревьев площадку у самого берега горного ручья. Хотя здесь он не был защищен от дождя и снега, но зато не было опасности быть раздавленным сломанными бурею деревьями и ветками. Ничего ему другого не оставалось, как, прикрыв огонь костра двумя большими кусками древесной коры, самому плотнее завернуться в одеяло, пригнувшись и повернув спину к ветру.

Кругом его яростно бушевал ураган. Ветер дико завывал между громадными стволами деревьев; снег и град свирепо хлестали, и вся природа казалась в диком, неистовом смятенье. Гектор прижался к мальчику, а в лесу, который был так близко от него, ночные посетители - волки - подняли хотя и жалобный, но ужасный, оглушительный вой, от которого кровь застывала в жилах. Георг знал, что у него не было оснований их сколько-нибудь опасаться, но все же бедному мальчику невольно становилось жутко; он дрожал от холода и страха и невыразимо страдал в течение нескольких часов, пока не унялась буря. К этим несчастьям, до щемящей боли в мозгу присоединилась еще мысль о родителях, которые в настоящее время, вероятно, со страхом и тревогой вспоминают о нем и страдают, думая о постигшей его участи.

Наконец буря несколько стихла. Снег еще валил, но ветер значительно ослабел и теперь можно было развести снова уже затухающий костер. Тяжело и печально прошла вся ночь, а когда наступило серое и хмурое утро, он с ужасом увидел, взглянув на вершины гор, что снова все покрылось глубоким снегом. Что-то теперь делают наверху его бедные родители!

Но, несмотря на это горькое чувство, утренний свет ободрил, оживил его и улучшил расположение духа. Мало-помалу стало проясняться; снег перестал падать. Георг прежде всего высушил свое одеяло и вспомнил о провизии, прикрытой мхом. Она вся вымокла и испортилась. Но что было делать? Надо было мириться с положением; горю он помог, сварив в кофейнике кофе и выпив его обжигающе горячим, чтобы хоть немного согреться.

Прежде чем покинуть свой лагерь и пуститься в дальнейший путь, Георг захотел убедиться, не найдет ли он каких-либо следов своих ночных посетителей. Хотя все следы вокруг лагеря были засыпаны снегом, но все же можно было полагать, что он своим выстрелом кого-либо уложил. Во всяком случае, Гектор чутьем своим поможет решить этот вопрос.

Придя на то место, где приблизительно был произведен выстрел, он не нашел никаких следов. Все было покрыто снегом. Однако шерсть на спине Гектора снова поднялась дыбом, и собака, рыча и вытянув вперед нос, осторожно пошла к кустам. Вслед за ней туда же направился Георг с ружьем наготове и, по-видимому, пришел к тому месту, где вчера Гектор грызся с волками, обратившими его в бегство. Но вдруг собака остановилась перед небольшой кучкой снега и начала громко лаять. Георг подошел и только хотел отбросить снег ногой, как почувствовал под ней что-то мягкое, и тотчас же извлек из-под снега труп маленького степного волка, по местному называемого койотом, которыми кишат все леса Калифорнии.

Эти маленькие животные немного крупнее европейской лисицы; они серой или темно-серой масти, всегда держатся вместе и бродят большими стаями. Георг осмотрел труп, но раны нигде не нашел, и только около шеи шерсть была несколько потрепана. Несомненно, что вчера вечером Гектор схватился с этим волком и быстро задавил его, так что другие волки, несколько запоздав на выручку товарища, бросились на собаку, убежавшую от нападавшей стаи. Казалось, что и собака как-то стыдилась вчерашнего боя, потому что хотя сначала она вертелась около трупа койота с поднятым вверх хвостом, но вскоре отошла от него и глядела на хозяина так, будто приглашала его отойти подальше от этого места.

Как раз поперек лагеря, не более как в ста шагах от места, где стоял Георг, недавно проходил олень. След его оказался совершенно свежим на снегу. Олени в эту пору были жирны, и Георгу, страстно любившему охоту, очень бы хотелось до него добраться по следам; он наверняка уложил бы его да и провизия была уже совсем на исходе. Хлеб в непогоду так вымок, что стал совсем непригоден для еды, и даже Гектор, которому он отдал мякоть, по-видимому, весьма мало был удовлетворен такой пищею. Но что было делать; Георг не мог осуществить свое желание, так как олень перешел ложбину ручья и направился как раз в ту сторону, откуда пришел Георг. Если бы он пошел по его следам, то пришлось бы потерять много времени, а у него было запланировано совсем иное дело.

Почти насильно он заставил себя бросить разглядывание свежих следов; но Гектор, который ровно ничего не понимал о причинах такого равнодушия, долго еще стоял около следов и пристально глядел на своего хозяина. Только тогда, когда Георг отошел и ни разу не повернулся, собака последовала за ним, ступая медленно и, видимо, недовольная.

Долина постепенно расширялась, и в самой ложбине ручья то здесь, то там встречался камыш. Это было почти верной приметой, что ручей приближался к плоской низменности, где должны были наконец находиться люди. Бодро шел мальчик вперед, пока не дошел до края густой чащи, разросшейся от воды до подножия холма. Здесь его прельстили плоды, которые он видел в большом количестве в низинах на кустарниках, похожих на вишневое дерево. Эти ягоды казались ему очень соблазнительными.

Ягоды напоминали виноградную гроздь с висящими плодами. Листья были совершенно такие же, как на вишневых деревьях, а ягоды, из которых он одну раздавил, имели такую же точно косточку, как вишня. Однако он не решился ее попробовать, так как не знаком был с плодами Калифорнии и опасался, что они могут оказаться ядовитыми. Однако Гектор поступил смелее. Как только он заметил, что его молодой хозяин занят рассматриванием таких соблазнительных, повсюду висящих плодов, он, в свою очередь, приблизился к ним, очень осторожно обнюхал и оторвав одну ягоду, съел ее; она, очевидно, показалась ему замечательно вкусной, так как тотчас после того он сорвал уже целую кисть и оборвав ягоды зубами, принялся за другую, третью…

Это придало Георгу смелости. Животные обыкновенно обладают замечательным инстинктом по отношению к тому, что им вредно, и крайне редко прикоснутся к ядовитому плоду. Несмотря на это, Георг сначала ел странные ягоды чрезвычайно осторожно, пока не убедился, что это не что иное, как очень тонкого вкуса кисло-сладкая вишня, с той разницей, что росла на кисти, такой же, как и виноград. На других кустарниках нашел он спелые орехи, множество малины, так что отлично полакомился сочными плодами. При таком изобилии питательных продуктов он был уверен, что не будет терпеть голод в лесу, и бодрый и довольный, продолжал идти дальше.

Однако Гектор начал вести себя очень странно. Он постоянно подымал голову, поворачивал ее то в одну, то в другую сторону и втягивал в себя воздух, принюхиваясь. Вдруг он остановился и в два быстрых прыжка, ворча и тихо лая, возвратился обратно к своему молодому хозяину. Георг, в свою очередь, внимательно озирался кругом, но ровно ничего подозрительного не заметил. Впрочем, снег покрывал землю настолько толстым слоем, что если и не мешал движению, то никаких следов не было видно.

Во всяком случае, собака была слишком умна, чтобы без всякой причины выказывать такое беспокойство, и Георг осторожнее прежнего продвигался вперед. Менее получаса прошел он таким образом и вдруг, обходя один из уступов горы, почувствовал запах дыма со стороны долины.

Значит, там были люди! Сердце его сильно забилось и с радостным возгласом он устремился вперед, навстречу горячо ожидаемым друзьям. Но в эту минуту он заметил, что собака заворчала громче, чем в первый раз, и шерсть на спине ее сильно ощетинилась. Георг по опыту отлично знал, что это случалось только тогда, когда она чуяла волков, негров или индейцев. Весьма возможно, что ему пришлось попасть как раз в руки какого-либо племени краснокожих. Все, что ему приходилось с детства самому видеть, а еще чаще слышать в рассказах соседей у пылающего костра, а также дома в тихие зимние вечера, все эти рассказы о нападениях и кровавых столкновениях с индейцами ярко рисовались в его воображении, так что у него волосы поднимались дыбом и кровь застывала в жилах.

Однако, что ему предстояло сделать? Как быть? Возвращаться обратно было невозможно, так как по свежему снегу индейцы увидели бы его следы и пришли к убеждению, что он от них бежал и тогда он, конечно, погибнет. Да, наконец, куда же ему бежать? Вернее всего бежать в горы и обойти кругом находящийся внизу индейский лагерь. Пожалуй, это окажется возможным, и Георг решился выполнить этот план.

Но прежде чем на что-либо окончательно решиться, он счел необходимым убедиться, действительно ли это был лагерь краснокожих. Это мог быть лагерь переселенцев, следы колес которых он нашел ранее в долине, а тогда, он был уверен в том, ему окажут помощь. Георг, принимая меры предосторожности, успокоил собаку, заставив ее не лаять и не выдавать этим его присутствия; затем осторожно пробрался к ближайшей возвышенности, откуда надеялся осмотреть всю долину. В том месте, откуда взвивался в разных местах, десятью или двенадцатью струйками дым, мальчик увидел значительное число круглых земляных насыпей с небольшими круглыми сторожевыми башенками, находившимися между ними, назначение которых он сначала совершенно не понял. Двигавшиеся между этими насыпями темные фигуры убедили его, что он находится вблизи индейского поселка, и Георг понял, что все, что ему оставалось делать, это как можно скорее и бесшумно уйти из этой опасной местности.

С этой целью он осторожно пробрался горою несколько повыше; но по несчастью наткнулся на глубокий овраг, спускавшийся в долину и по-видимому, служивший ложбиной ручью, впадавшему в ручей несколько больший. Однако откосы не были настолько круты, чтобы нельзя было по ним спуститься.

В этом месте лес отличался совершенно особого рода кустарниками, ветви которых шли от самых корней очень густо и раскидисто, причем изгибались внутрь, так что образовывали как бы букет цветов, туго связанный у основания. Кроме того, листва на всех кустарниках была очень густа и почва усеяна множеством маленьких кустиков с красновато-голубыми ягодами, на которых все еще лежал легкий слой снега. Все это отлично скрывало следы и он надеялся, что ему удастся обойти поселок, и остаться не замеченным индейцами.

Когда Георг достиг вершины и находился как раз над поселком, тут он, к своему ужасу, на свежем снегу заметил следы босых ног. Они вели по направлению к вершине горы. Пока он стоял в задумчивости, всматриваясь в эти следы, Гектор залаял громко и сердито.

Испугавшись, мальчик быстро повернулся в сторону собаки и тотчас же сообразил, что всякие предосторожности теперь бесполезны, так как увидел в восьми-десяти шагах от себя приближающегося индейца, человека высокого роста и широкоплечего, державшего в правой руке натянутый лук со стрелою, а в левой руке - наполненный стрелами колчан из звериной кожи. По-видимому, дикарь не меньше мальчика был изумлен и озадачен этой неожиданной встречей.

Георг порывисто сбросил ружье с плеча и почти бессознательно схватился за него с явным намерением защищаться. Между тем, дикарь никакой враждебности не проявлял, или, быть может, до поры до времени решил не показывать своих намерений. Даже при угрожающем движении нашего молодого приятеля он, оставаясь совершенно спокойным, сделал ласковое движение рукою и воскликнул: «Уаллей! Уаллей!», что, наверное, означало дружеское приветствие.

Конечно, Георг не понимал, что означает это слово, но, видя ласковое выражение лица дикаря, повторил то же самое. По-видимому, это чрезвычайно обрадовало краснокожего, потому что он тотчас же порывисто снял стрелу с лука и, вложив ее в колчан, быстрыми шагами подошел к юноше. Георг тоже немедленно опустил ружье, чтобы доказать дикарю, что не считает нужным его опасаться и спокойно ждет встречи. Однако Гектор отнесся к этому совершенно иначе. В несколько прыжков он приблизился к своему юному хозяину, стал перед ним и, оскалив зубы, лаял так громко и сердито, что внизу, в долине, его услышали все собаки и, всполошившись, подняли отчаянный лай.

Индеец, видя, что собака ему угрожает, остановился, держа перед собою лук на случай возможной обороны от ее нападения. Однако Георг, ни в коем случае не желавший возбуждать какие-либо неприязненные действия против человека, во власти которого он находился, тотчас отозвал собаку, а так как она не желала повиноваться, крепко держал ее все время за ошейник.

«Уаллей», - снова сказал индеец, дружески кивнув головой, и без всякого опасения подошел к мальчику, протягивая ему руку, в то же время с некоторым недоверием поглядывая на собаку. Снова он произнес: «Уаллей», и затем сказал еще много различных слов на своем языке, вероятно, предполагая, что Георг его понимает. Между тем, Георг, конечно, ровно ничего не мог понять из всего того, что наговорил ему дикарь. Только тогда, когда Георг попытался знаком объяснить, что он не понимает незнакомца, индеец догадался, что слово «Уаллей» представляет собою единственное слово из его родного языка, знакомое молодому чужестранцу. Но, по-видимому, это его не смутило и он принялся объясняться знаками, внушая мальчику, чтобы он следовал за ним в поселок.

Как надлежало поступить Георгу? Если бы он отказался следовать за ним и если бы индейцы действительно имели против него враждебные намерения, то им ничего бы не стоило догнать его, а что одинокий мальчик мог бы тогда сделать против целого племени? Выразив им доверие, он скорее заслужит доброе мнение о себе; наконец, он мог получить от них сведения о том, когда здесь в последнее время прошли белолицые люди. Когда люди хотят быть понятыми друг другом, почти все можно разъяснить знаками.

После короткого размышления он наконец принял решение. Вскинув на плечо ружье, он отправился в долину вслед за своим вожаком, ласково ему кивнувшим и выступавшим впереди.

По дороге к лагерю у Георга было достаточно времени хорошенько рассмотреть своего провожатого. Это был, как уже сказано выше, рослый, сильный мужчина, по наружности, волосам и цвету лица вполне сходный с индейцами восточной стороны Скалистых гор. Цвет кожи был медно-красный, с темным оттенком; волосы длинные, жесткие и черные; нос несколько изогнутый, а вообще лицо его имело благородное выражение, в особенности оживленно сверкали его черные глаза. Одет он был очень просто; собственно говоря, единственным его одеянием была доходящая до колен синяя шерстяная охотничья рубаха; руки и ноги, несмотря на снег, были голы; голова также была совершенно обнажена. Только в волосы заткнуто было длинное орлиное перо, прикрепленное к пучку волос, спускавшемуся вниз; к этому же пучку прикреплена была маленькая палочка, перевитая красным и белым бисером. Для украшения он еще вдобавок проколол себе хрящ в ноздрях и всунул в нос коротко обрезанное перо. В проколотых ушах висело несколько бусинок и кусочков перламутра.

Все его оружие заключалось в коротком, тщательно и красиво отделанном луке длиною около трех футов, с крепкой прочной тетивой. Стрелы, деревянные и почти такой же, как и лук, длины, окрашены были в желтый и красный цвет с перьями в верхнем конце, а в нижнем заканчивались острием, блестевшем, как стекло, но в действительности острие это выделывалось из камня вулканического происхождения. Стрелы находились в колчане, сделанном из кожи лисицы, пушистый хвост которой почти касался земли. Кроме того, за спиной его, между плечами, болтался нож, прикрепленный к короткому, перекинутому через шею шнурку.

Об изумительном искусстве в стрельбе из лука своего проводника Георг вскоре получил полное понятие. Они еще не отошли даже ста шагов от места встречи, как Гектор, который, по-видимому, освоился с присутствием индейца, спугнул белку; она соскочила с орешника на землю. Хотя собака почти настигала ее, но, несмотря на то, что поблизости было много деревьев, белка почему-то не проявила желания воспользоваться возможностью мгновенно вскочить на дерево, как это всегда делают наши белки, но старалась ускользать от собаки, прыгая в сторону и описывая кривые линии, как заяц. Два раза Гектор дал себя одурачить, и она проскочила прямо между его ног. Наконец на одном, довольно открытом, месте, когда собака почти настигла белку, она вынуждена была, чтобы не попасть б острые зубы опасного врага, вскочить на дерево. Туда, наверх, собака не могла добраться и поглядывала то на дерево, то на своего молодого хозяина.

Тем временем индеец вынул стрелу из колчана и наложил ее на тетиву, и как только животное, находившееся от него в двадцати шагах, на секунду успокоилось, на него направилось острие стрелы; она сорвалась с тетивы и пронзила резвую белку между плеч. Со стрелою в теле бедное животное скатилось с дерева на землю. Моментально подскочил Гектор и принес как стрелу, так и охотничий трофей своему юному хозяину, что, по-видимому, чрезвычайно обрадовало индейца.

Вскоре они продолжили путь к лагерю, откуда, как приметил Георг, уже приближалось несколько человек, и вскоре их окружили четырнадцать мужчин такого же вида, как и проводник. Некоторые из них были совершенно голые и заворачивались в одеяла, несомненно приобретенные у белолицых.

Все казались расположенными дружески и изумленно осматривали мальчика, поглядывая, однако, при этом вдоль долины вверх, точно ожидая оттуда появления других белолицых. Они никак не могли поверить, что мальчик осмелился прийти к ним совершенно один.

Лагерь, а вернее назвать его деревней или поселком, состоял из восьми или десяти больших круглых землянок, примерно, около шести футов вышиною и от шестнадцати до восемнадцати футов в ширину. Эти землянки, судя по низкому входу, состояли из косяков, связанных между собою ветвями или жердями, на которые затем был намазан толстый слой земли и плотно утрамбован так, чтобы дождевая вода стекала с них свободно. Какой-либо трубы или вообще приспособления для выхода дыма Георг нигде не приметил, и несомненно, что дым находил себе путь через входную дверь.

Верхняя круглая крыша (вся землянка очень похожа была на исполинских размеров кротовую нору с ровно вымазанными стенками) в то же время служила ее обитателям балконом, на котором некоторые из них, когда в деревню вошел Георг, спокойно восседали, покуривая трубки.

Пройдя еще несколько метров, Георг увидел много женщин и совсем голых детей; женщины были в плетеных пеньковых передниках вокруг бедер и почти все с одеялами, накинутыми на плечи. Когда он настолько близко подошел, что обитатели деревни могли распознать в нем белолицего, дети мгновенно рассыпались в разные стороны, и было очень смешно смотреть, как вся эта голая мелюзга, точно кролики, почуявшие опасность, попрятались в узких проходах землянок и то здесь, то там высовывали оттуда свои испуганные и измазанные мордочки. Но стоило только Георгу повернуть голову и посмотреть на кого-либо из них, как они мгновенно исчезали, и проходило много времени, пока они решались снова выглянуть, но уже осторожней, с большим страхом, чем раньше.

Девушки также тотчас убегали, укрывшись в пещерообразных землянках. Но некоторые женщины, занятые какой-либо работой, которую им не хотелось бросать, оставались, сидя на своих местах. Они в высшей степени привлекали внимание Георга, но он не имел никакой возможности уделить достаточно времени для наблюдения над ними.

Дело в том, что около землянок в некоторых местах были навалены целые вороха очень длинных желудей, по-видимому, поджаренных на огне. В обязанности женщин входило очистить их от скорлупы, и они выполняли это очень ловко и очень своеобразно. А именно: они захватывали правой рукой из кучи желудей полную пригоршню и своими белыми, как слоновая кость, зубами один за другим разгрызали скорлупу, а левой рукой вынимали все изо рта. Пальцами левой руки, надавливая на желудь, они освобождали его от скорлупы и в то же время разгрызали уже новый желудь, бросая очищенные плоды в особый чан.

Все это происходило изумительно быстро, и так как они вовсе не касались желудей зубами, а только их скорлупы, очищенные плоды выглядели очень аппетитно.

То, что Георг вначале принял за сторожевые башенки, теперь оказалось ничем иным, как кладовой для собранных в этом году желудей, которыми туземцы, по всей вероятности, преимущественно питаются в зимнее время. Эти кладовые были вышиною около десяти футов и около четырех футов в ширину; стены были сделаны из густо сплетенных ивовых ветвей. Некоторые из них уже до половины были наполнены желудями, прикрытыми древесной корой. Эти кладовые находились по две и по три очень близко одна от другой, что придавало деревне крайне своеобразный вид.

Для дальнейших наблюдений индейцы не дали ему времени, так как большинство туземцев хотело поскорее узнать, что могло привести к ним совершенно одинокого мальчика и где находятся все те, с кем он был ранее. Георг пытался объяснить, что там, в горах, в том направлении, которое он им указывал, находятся еще другие белолицые, нуждающиеся в помощи. Хотя все это он объяснял знаками настолько живо и ярко, насколько было возможно, индейцы его не понимали, а, быть может, и не желали его понять. На все его усилия они смотрели изумленно и толь-ко покачивали головами, о чем-то болтая между собой. При этом они несколько раз очень выразительно указывали на долину, отчего Георг пришел к заключению, что они говорят о белолицых, отправившихся в том направлении. Но как давно они прошли, он от дикарей добиться не мог. На все его вопросы по этому поводу они указывали на небо, и Георг никак не мог понять, что они этим хотят выразить.

Но, несмотря на это, они были настроены вполне миролюбиво, отложили свое оружие в сторону и, окружив мальчика, с любопытством осматривали его одеяние и оружие, со смехом указывая друг другу на то, что казалось им еще невиданным. Один только Гектор не был дружески настроенным. Он все время вертелся вокруг своего юного хозяина, рыча, скаля зубы и сердито поглядывая на окружающих, так что мальчику раза два приходилось его успокаивать и придерживать за ошейник, опасаясь, чтобы он неожиданно не напал на коричневые голые ноги окружавших его людей. Такого исхода, очевидно, побаивались и сами туземцы, так как сторонились громадной собаки; так же точно к ней опасались приближаться все маленькие деревенские шавки, поднявшие издали неистовый визг в ответ на громкий лай Гектора. Почти все они вместе с детьми забрались в землянки и оттуда лаяли, когда собака вместе со своим хозяином проходила близко от них. Однако Гектор не обращал на это ни малейшего внимания.

Индеец, приведший сюда Георга, внезапно очень быстро подошел к нему, так как заметил, что возникшие разговоры по поводу появления мальчика, по-видимому, окончились. Он, в свою очередь, что-то долго говорил ему и при этом несколько раз показывал на долину и на солнце, уже ярко светившее и поднявшееся довольно высоко. Но так как Георг ничего не понял, то индеец взял его за руку и повел на противоположный край деревни. Георг охотно последовал за ним, надеясь, наконец, добиться какого-либо ответа. Но как оказалось, это было только приглашением позавтракать, так как он увидел там нескольких женщин, спешно занимавшихся приготовлением несколько своеобразного кушанья.

По-видимому, всякого рода работы производились здесь только женщинами, так как он не заметил, чтобы кто-либо из мужчин занимался каким-либо делом. Они или бродили по деревне, для большего удобства сложив руки на животе, или лежали на циновках в одеялах, вытянувшись во весь рост и греясь на солнце. В то же время всюду суетились и работали все женщины, то очищая желуди от скорлупы, то готовя завтрак, то появляясь из лесу с плоскими корзинами, наполненными чем-то вроде цветов или семенами растений, которые они добывали, несмотря на снег. Эти семена поджаривались самым замысловатым способом. Так как для этого не имелось подходящей железной посуды, то они оставляли семена в этих плоских корзинах, бросая туда маленькие кусочки раскаленного древесного угля и в то же время потряхивали все содержимое корзины, как в решете, до тех пор, пока угольки не гасли.

В высшей степени своеобразен был их способ варки. Георг заметил повсюду на полу маленькие круглые ямки, наполненные желто-зеленой кашей, вокруг которых возилось несколько женщин. В особенности они заботились о том, чтобы к этим ямкам близко не подошла собака. Вдруг они что-то громко крикнули мужчинам, и те внушительно указали на Гектора и на ямки, выразительно покачивая при этом головами. Да, впрочем, и Гектор, с своей стороны, горел желанием познакомиться поближе с этими ямками, так как чуял в них что-то съестное. Однако Георг, чтобы не допустить возможность каких-либо жалоб, взял его за ошейник, к которому прикрепил тонкую бечевку, и не отпускал его от себя. Этим женщины были очень успокоены и дружески кивали головами мальчику, с величайшим изумлением смотревшему на их работу. Способ, которым производилась варка пищи, действительно был для него совершенно незнаком и заинтересовал его чрезвычайно.

Индеец бодро и быстро шел вперед, все время вдоль долины, которая становилась все шире и шире. Солнце так пригревало, что снег под его горячими лучами быстро растаял, и то здесь, то там виднелась зелень. Лес также становился величественнее; чаще встречались сосны и красное дерево. Как одни, так и другие, покрытые вечно-зелеными листьями, с могучими, стройными и прямыми стволами, достигали исполинской вышины. Тисовые деревья со своими почти зелеными листьями и прелестными красными ягодами также встречались во множестве и там, где стволы деревьев высоко поднимались, а вершины их, сплетаясь, образовывали зеленую крышу, путнику почти не мешали валежник и нижние ветви, так что они могли продвигаться вперед очень быстро.

Таким образом шел Георг со своим проводником около часа, как вдруг последний внезапно остановился и рукой указал на что-то перед собою. Георг следил глазами в указываемом направлении и сначала ничего не мог разглядеть. Но вскоре он увидел, что между кустарников блестело что-то белое, однако вовсе не похожее на снег. Он быстро пошел вперед и убедился, что находился очень близко от маленького переселенческого каравана, состоявшего из двух повозок.

С громкими и радостными восклицаниями поспешил он к повозкам, так как узнал там людей, довольно долго путешествовавших вместе с его родителями, но опередившими их, благодаря более мощным упряжным животным. Что их задержало, стало понятно с первого взгляда, так как он увидел старое, изломанное колесо, лежавшее на земле около ручья, который они только что переехали. Присмотревшись ближе, он увидел, что мужчины были заняты пригонкой на ось довольно грубо, но прочно сработанного нового колеса.

Лесной житель Америки хотя и не занимается специально тем или другим ремеслом, но всегда отлично знаком с подобного рода делом и обладает большой сноровкой во всех деревянных поделках.

Хотя Георг с восторгом приветствовал старых знакомых, так как крайне нуждался в их помощи, но эти последние приняли его более чем равнодушно.

- Здравствуй, Георг! - сказал один из них, не прерывая работы, когда юноша с ним дружески здоровался, - так вы уже приехали? А нам теперь не повезло! Это проклятое колесо так нас задержало, что эти две мили, которые нам с таким трудом удалось проехать, приходится теперь искупать тяжелой ценой. Черт бы ее побрал, всю эту проклятую сторону с ее утесами и долинами!

- Нет, мистер Хослик, - отвечал Георг, - мы еще сюда не доехали. Отец остался в горах около повозки и послал меня попросить у кого-либо помощи. Все наши волы пали, за исключением одного, который не в силах один тащить далее телегу, а мать больна и не может пешком двигаться по снегу.

- Гм… - возразил другой, - значит, вы порядком увязли в беде. Да, переезд сухим путем многим испортил аппетит. Ужасно, сколько мы попусту потеряли времени! Теперь бы мы по самые лодыжки бродили в золоте, а между тем застряли в этой проклятой пропасти, откуда, кажется, и выхода нет. Ну, теперь, пожалуй, колесо это выдержит, если только сатана не изломает другое и не задаст нам новую работу.

- Оно теперь достаточно крепко и хорошо пригнано, - сказал Георг. - Не будете ли вы так добры послать моему отцу пару ваших волов, лишь бы только помочь ему вывезти из гор и из снега мою мать и сестренку?

- Как? - воскликнул американец порывисто и изумленно, повернувшись в сторону Георга. - Вы хотите, чтобы я послал пару волов в эти проклятые снежные горы! Только этого еще недоставало! Да ты, парень, или сам с ума сошел, или меня считаешь помешанным? Да я невыразимо благодарен Создателю, что наконец мне удалось оставить за спиною эти горы и этот снег и действительно мог бы считаться сумасшедшим, если бы вздумал снова туда возвратиться с целью помочь тем, кто там застрял.

- Но вы подумайте только, - возразил Георг глухим голосом и задыхаясь от сдавивших его горло слез, - что там, наверху, целая семья, менее чем за день ходьбы от вас, неизбежно погибнет, если вы не поможете ей!

- Помогать, помогать!.. - проворчал переселенец, по-прежнему занятый пригонкой колеса. - Я полагал, что тебе знакома наша американская поговорка: «Сам себе помогай!» Каждый должен сам себе помогать, насколько сумеет, а кто не в силах совершить такой переезд, не должен его предпринимать и даже помышлять о нем. Как ты полагаешь, - продолжал он, снова повернувшись к Георгу, - разве твой отец, если бы теперь был со мною, помогал бы мне исправить колесо?

- Конечно, помогал бы! - уверенно и быстро проговорил Георг. - Он уже многим помог и, разумеется, не оставил бы вас в трудном положении.

- Так вот как! Он бы терял около меня попусту время?

- Несомненно.

- Ну так он был бы большим сумасбродом, каким я его до сих пор не считал, - пробормотал переселенец, засовывая чеку в ось, на которую снова было прочно надето колесо.

Во время этого разговора подошли две женщины, принадлежавших к маленькому каравану, и узнали, о чем шла речь.

- Однако, отец, - заговорила одна из них, молодая девушка с милым, открытым и очень добрым лицом, - неужели ты считаешь возможным оставить Уаклеев там, наверху, без всякой помощи? Почему бы им не послать с Джоном двух волов? Ведь дорога здесь гораздо лучше, и это нам не помешает отправиться дальше с другими.

- Заботься о том, что тебя касается, а не в свое дело не вмешивайся! - возразил ей отец настолько строго и сердито, что она испуганно отстранилась. - А где я потом найду волов, стоивших мне больших денег? Где же? А ведь волы здесь, в Калифорнии, ценятся на вес золота. Да мы будем совершенно разорены, если они опять отправятся в эти Богом забытые горы и попробуют чужого кнута!

- А если мы их подождем здесь, - застенчиво и робко проговорила девушка.

- Вот как! А там, куда мы едем, люди зарабатывают ежедневно от одной до двух унций золота на человека, а нас тут пять сильных и здоровых мужчин. А кто нам заплатит за то время, которое мы таким образом потеряем? А? Вы там болтаете по целым дням и готовы звезды с неба снимать, а как круто придется, кому придется о вас заботиться? Одному только старику. А потому, ему лучше, чем другим, известно, как ему надо поступать. Итак, повторяю коротко и ясно: я в горы моих волов не пошлю, если бы даже там застрял мой родной брат. Послал бы только в том случае, если бы мне за это хорошо заплатили.

- Отец мой охотно заплатит вам все, что следует! - оживленно и быстро проговорил Георг.

- Да, нам уже это дело знакомое, - возразил, покачивая головой, старик, - что надлежит и что будет в силах. Но что же можно считать надлежащим и справедливым в Калифорнии? Здесь совсем иные цены, чем у нас дома, и там еще мы читали в газетах, что за наем волов в течение целого дня легко получают от пяти до шести унций золота. Так что мне пришлось бы требовать от твоего отца за два дня двести долларов. Он, конечно, будет меня ругать и ославит обманщиком по всей Калифорнии. Да и, кроме того, мне с трудом верится, чтобы у него могло еще остать-ся так много денег, потому что в Штатах средства его были далеко не блестящие. Ведь он продал все свое имущество, чтобы снарядиться в дорогу.

Георг стоял около телеги, с отчаянием в душе слушая жестокосердого старика.

«Что же мне теперь предпринимать?» - размышлял он. «Идти ли дальше или возвратиться обратно к родителям, не найдя помощи? Что же тогда будет с моей больной матерью?» И в эту минуту он увидел лошадь, стоявшую недалеко, привязанной к дереву.

«Быть может, старик согласится одолжить мне этого коня?» - думалось ему, и, как ни тяжело было просить что-либо после всего того, что пришлось ему выслушать, Георг все-таки превозмог себя и, скрепя сердце, решил, ради матери, попытаться упросить старика.

Но и это оказалось напрасным. Иллиноец - старик был родом из штата Иллинойс - и вовсе не хотел слышать слов «ссудить» или «дать взаймы», но соглашался продать ему лошадь.

- Если при тебе, молодчик, имеется достаточно денег, - сказал старик, обращаясь к Георгу, - так я, пожалуй, не прочь уступить тебе коня за умеренную, хотя, конечно, калифорнийскую цену, несмотря на то, что там, на равнине, я могу рассчитывать получить за коня вдвое и даже, пожалуй, вчетверо…

- При мне нет денег, - сказал Георг, - но я вас могу уверить, что отец непременно заплатит, так как у нас наверное имеются деньги.

- Да, но я на это не могу положиться, - сухо возразил иллиноец. - Когда я или кто-либо из моих людей с конем будем там, в горах, отец твой может мне предлагать за коня все, что ему вздумается, или если он даже ничего не захочет предложить, то мне все же пришлось бы оказать ему помощь, в противном случае он назовет меня варваром, а пожалуй, и еще чем-либо похуже. Купля-продажа есть купля-продажа а если нет денег, то и нельзя ничего купить. На этом и покончим; больше и толковать нечего. Теперь, - при этом старик повернулся к своим людям, - ведите волов. Мы уже тут немало времени сидим и порядком проболтали, надо постараться скорее ехать.

- Итак, вы не хотите нам помочь? - еще раз решительно спросил Георг. Слезы душили его, сдавливая грудь и горло, и он всеми силами сдерживался, боясь разрыдаться.

- Ах ты, Боже мой! Не хочу помочь! - пробурчал старик, который не желал, чтобы мальчик это воспринял как злую волю, нежелание. - Я в своей жизни многим помогал и не позволил бы вам застрять там, наверху, если бы мы не были в Калифорнии. Здесь каждый сам себе помогает как умеет, и я, кроме того, вот уже третий день сижу в этой проклятой яме и теряю драгоценное время. Если бы ты явился двумя или тремя днями раньше, мы бы, пожалуй, столковались. Однако как раз тогда, когда я имею намерение поскорее пуститься снова в путь, я положительно не могу терять так много драгоценного времени. За это, быть может, мне пришлось бы отвечать перед собственной семьей.

- Хорошо! - сказал Георг, крепко стиснув зубы. - До свидания, желаю вам всякого благополучия и дай вам Бог никогда не попасть в подобное положение и не каяться в вашем сегодняшнем поступке.

- Пустое! - воскликнул старик, поворачивая голову в сторону. - Если куда заберусь, сумею оттуда выбраться. Я не боюсь Калифорнии!

С этими словами он заложил руки в карманы и, посвистывая, направился к своим людям, надевавшим уже ярмо на волов.

Георг отошел в сторону. Он не знал, что ему теперь делать, куда обратиться. В эту минуту тяжелого раздумья он почувствовал легкое прикосновение к своему рукаву. Медленно повернул он голову и увидел, что около него стоит молодая девушка, которая просила за него отца.

- Ты уже завтракал, Георг? - смущенно произнесла она, обращаясь к мальчику. - Ты, наверное, голоден, если пришлось тебе одинокому брести в этом ужасном лесу.

- Благодарю тебя, Дженни, (так называл девушку отец), - отвечал Георг, протягивая ей руку, - я уже поел; но, кроме того, благодарю тебя еще за то, что ты просила за меня отца.

- Ты теперь, наверное, сердишься на моего отца? - спросила Дженни, глядя на него почти умоляюще глазами, полными слез.

- Нет, Дженни, - тихо возразил ей Георг. Он сознавал, что бесконечно огорчил бы ее, сказав правду. - Это его добрая воля и никто не может принудить его одолжить на время своих волов.

- Вообще отца нельзя назвать жестоким, - защищала отца дочь, - и только в последние дни он сделался таким сердитым, потому что мы так долго здесь просидели. Куда же ты теперь отправишься, Георг?

- Бог знает! - чуть не со стоном, тяжело вздохнув, отвечал мальчик, быстро отворачивая голову в сторону. - Однако, прощай, дай Бог тебе счастья, Дженни, а я пойду посмотрю, не найду ли где-либо помощь.

Он вскинул ружье на плечо и пошел тем самым путем, которым пришел сюда. Молодая девушка осталась на месте и грустным взором следила за удалявшимся мальчиком. Ей, конечно, сильно бы хотелось помочь ему, но это было для нее невозможно.

Хотя индеец не приближался к повозке, но все время оставался немым свидетелем всего происходившего между белолицыми. С проницательностью, присущей их племени, от него не ускользнула самая суть дела, хотя он не понимал ни одного из произнесенных слов. Мальчик совершенно забыл о нем, да и притом, какую помощь мог оказать ему индеец, сделавший, однако, для него больше, чем соотечественники в настоящую минуту. Только тогда, когда Георг услышал за собою его шаги, он остановился, поджидая краснокожего.

- Гм? - сказал дикарь и покачал головою, показывая вниз, на долину.

Георг отвечал ему таким же движением головы.

- Гм… - пробормотал индеец и несколько мгновений вглядывался безмолвно вдаль, по-видимому, о чем-то размышляя, потом он снова оглянулся вниз, на повозку, в которую были уже впряжены волы, и все готовились к дальнейшему путешествию; вслед за тем он пристально посмотрел на молодого человека и ясно было видно, что он желает что-то сказать. Но что могло измениться, если бы он заговорил? Внезапно озаренный какой-то мыслью, индеец быстро подошел к Георгу, дружески похлопал его по плечу и, сделав ему знак следовать за собою, скорыми шагами направился в горы, оставляя за собою долину.

Георг был в недоумении: следовать ли за своим провожатым или оставаться здесь? Индеец до сих пор проявлял к нему такое дружеское расположение, да и теперь, по-видимому, понял, о чем идет речь, так что после нескольких секунд размышления Георг решился следовать за ним. Тем временем его провожатый был уже от него на расстоянии нескольких шагов; когда он обернулся и увидел, что молодой белолицый следует за ним, он ласково кивнул головой и спокойно, не оборачиваясь более, продолжал идти дальше.

Таким образом они шли около трех часов. На горных возвышенностях лежал уже довольно глубокий снег. Краснокожий, несмотря на свои голые ноги, по-видимому, нисколько не был этим обеспокоен и только тогда, в первый раз, приостановился на пригорке, поджидая своего молодого спутника.

Отсюда дорога вела снова вниз, хорошо была видна вся долина, раскинувшаяся внизу. Рассматривая ее, Георгу казалось, что, если бы повозкам пришлось проезжать этими горами, то здесь это сделать было бы удобнее и скорее можно добраться до гладкой, ровной дороги.

По-видимому, эта местность была достаточно богата дичью. На снегу они видели очень много следов, преимущественно оленьих, но Георгу и в голову не приходило намерение поохотиться. Они снова быстро пошли, спускаясь теперь вниз, держась левой стороны возвышенности. Все время, пока они шли в северном направлении, лес имел зимний вид, но как только повернули на запад, по отрогам гор, ярко освещенным солнцем, они выбрались из снега и внезапно попали как бы в совершенно другую страну. Везде, где деревья не образовывали густой чащи, земля была покрыта прелестными цветами и роскошной травой. Лежащая перед ними долина казалась вчетверо шире долины, находившейся у горного ручья, из которой они недавно вышли. Георг уже вообразил себе, что он приближается к поселениям белых. Однако, несмотря на это, ровно никаких следов цивилизации не замечалось, не было никаких признаков, доказывающих, что здесь работала человеческая рука. Нигде не было видно срубленного дерева, а на земле не было никаких иных следов, как только следы лесных животных.

Теперь индеец шел рядом с мальчиком; о разговоре между ними не могло быть и речи, да и притом каждый из них был поглощен собственными мыслями. Вдруг Георг почувствовал, что индеец, внезапно прикоснувшись к руке его, сильно прижал ее своей рукой. С изумлением взглянув на своего спутника, он заметил, что индеец, не поворачивая к нему головы, напряженно смотрел вперед и осторожно указывал своим луком то направление, по которому следил взором.

Георг мгновенно последовал его примеру и, всматриваясь, тотчас заметил громадных размеров ворочавшийся предмет, однако он не мог понять, что это было такое.

Дикое животное стояло в небольшой чаще молодой поросли красного дерева, переполненной красными ягодами, но голову держало опущенной к земле. Однако в то же мгновение животное быстро подняло голову и выпрямилось, так что Георг тотчас узнал в нем могучий облик «элька», или исполинского оленя, который здесь совершенно спокойно и доверчиво пасся и не ожидал никакой опасности. Голова оленя была обращена в противоположную от Георга сторону, так что он имел хорошую возможность рассмотреть могучие формы животного и пришел к убеждению, что это изумительно сильный олень.

Если бы ему даже и удалось его убить, то с такой тяжелой тушей не управиться и двоим, можно было только взять необходимое в пищу ему и спутнику. Однако в пылу охотничьего увлечения он, конечно, только на мгновение уступил этому соображению. Еще никогда в жизни ему не пришлось даже стрелять в элька, хотя он видел в восточных прериях иногда таких оленей, а потому Георг сгорал желанием убить этого князя лесов.

Однако, с детства выросший в лесу и привычный к охоте, он не приступил к делу сгоряча, а сначала осторожно удостоверился, откуда дует ветер, так как если ветер дует по направлению от охотника к дичи, тогда к ней подкрасться почти невозможно. Все лесные животные имеют изумительно тонкое обоняние и на далеком расстоянии чуют все, что им незнакомо и враждебно. Понятно, что они не чуют только того, что находится по направлению ветра, дующего от них.

Легкий ветерок был весьма благоприятен молодому охотнику. Солнце довольно сильно пригревало, и теплый воздух тянуло вверх. Вследствие этого Георг прежде всего поспешил спрятаться за толстым деревом, стараясь, чтобы олень его не увидел, хотя бы и случайно. Сделав знак индейцу остаться позади его, он бросил шапку на землю, что служило Гектору приказанием стоять неподвижно около шапки, пока он его позовет.

Гектор немедленно принялся за привычное дело, но индеец не согласился устранить себя так поспешно. Полагал ли он, что молодой человек не особенно опытен в умении подкрасться к дичи, или сам чересчур страстно относился к охоте, но он оставался на расстоянии шага от мальчика, держа лук натянутым и с вложенной в тетиву стрелой, несмотря на то, что едва ли мог надеяться, что может убить ею такой громадной силы оленя.

Если имело место первое соображение, то он сильно заблуждался, так как Георг отлично знал, как управиться с дичью. Предусмотрительно и осторожно пользовался юноша каждым деревом, каждым кустом, каждым камнем, позади которых прятался, и все ближе и ближе подкрадывался к оленю. Одновременно с этим он не упускал из виду другую, весьма важную предосторожность: он внимательно смотрел под ноги, чтобы как-нибудь неосторожно не задеть ногой сухую ветку и не сломать ее. Даже такой ничтожный шум в лесу обращает на себя внимание чуткой дичи и пугает ее иногда сильнее, нежели крик и громкий говор.

При этом индеец до такой степени бесшумно стоял за его спиной, что Георг только тогда заметил это, когда повернулся в его сторону и увидел, что он усмехается, и безмолвно кивнул ему головой. Ему, очевидно, доставляло большое удовольствие видеть, с каким мастерством и ловкостью подкрадывался молодой человек к оленю.

Таким образом оба охотника, подкрадываясь, были уже на расстоянии не более ста шагов от животного, которое, подбираясь к сочной траве, вышло из чащи на открытое место и, по-видимому, никакого еще понятия не имело о близости неприятеля. Дальнейшее приближение оказывалось теперь невозможным, потому что как раз в этом месте лес расступался и образовывал небольшую, созданную природой лужайку, которая, весьма возможно, обязана была своим происхождением лесному пожару. Однако Георг посчитал, что и такого расстояния уже вполне достаточно, и как раз тогда, когда олень поднял голову, осматриваясь, он поднял ружье и, положив ствол на ближайший сук, целил долго и обдуманно. Наконец грянул выстрел.

Одновременно с выстрелом маленький стрелок услышал, что пуля ударилась о что-то твердое. Олень подскочил и подался назад, описал круг и затем помчался стрелою, точно слепой, бешено прорываясь сквозь кустарники вниз, по пути к долине. Индеец, внимательно следивший за ним, стоял на месте, как вкопанный, пока олень не скрылся из виду. Потом начал танцевать и прыгать, крича, смеясь и радуясь так, что казалось, воздух вокруг наполнился звоном.

Георг повернулся к нему, с крайним удивлением поглядывая на диковинные прыжки краснокожего молодца и, смеясь, покачивал головой. Что он попал в оленя, Георг не сомневался; прежде всего он решил позвать собаку и тогда, вместе с ней, разыскать след подстреленного животного.

Однако этого делать ему не пришлось. Обыкновенно Гектор очень послушно выжидал на месте, пока его позовет хозяин, но на этот раз или крики дикаря ввели его в заблуждение, или, может быть, слишком сильно возбуждено было его любопытство, но он вдруг внезапно явился, не дождавшись зова хозяина. С довольным видом, остановившись в двадцати шагах, он держал шапку Георга в зубах, несколько смущенно виляя хвостом. Очевидно, собака хотела выждать и узнать, как будет принята ее выходка молодым хозяином.

Георг в эту минуту был так радостно настроен, что ему и в голову не приходило сделать выговор собаке. Он помнил и думал только об олене; только его хотел он разыскать и поскорее убедиться, что от руки его пало такое могучее животное. Он торопливо позвал собаку, радостно подбежавшую к нему, принял от нее свою шапку и тотчас, вместе с индейцем, побежал следом за ней, помчавшейся к тому месту, где стоял олень.

Там они тотчас увидели кровь или «выпот», как говорят американские охотники; там же лежали короткие волоски шерсти, оторванные пулей; словом, лучшие признаки, что дичь смертельно ранена. Гектор моментально нашел следы.

Однако, в силу известного охотничьего правила, не следует немедленно преследовать подстреленную дичь, а дать ей «проболеть», т. е. дать время нанесенной ране принести животному смерть. Дело в том, что дичь, если ее тотчас потревожить, часто сохраняет столько сил, что может пробежать довольно значительное расстояние. Если же оставить ее в покое, то она остается лежать, или, как говорят охотники, «сидеть» там, где в первый раз упала, и там же кончается, т. е. умирает.

Между тем Георгу не хватало терпения долго ждать, да и Гектор был настолько хорошей собакой, что он, в крайнем случае, мог на него положиться. Если даже олень окажется в силах вскочить и бежать, то Гектор живо его нагонит и принудит его «лечь».

Впрочем, надобности в долгих поисках не было. Едва прошли они двести шагов вслед за Гектором, как собака внезапно вскочила в чащу кустов и тотчас громкий лай возвестил, что подстреленная дичь уже найдена. Но прежде, чем успел прибежать на то место Георг, из-за толстой, стройной сосны внезапно появился какой-то человек и угрожающим взором поглядел на юношу.

На нем была чисто американская охотничья одежда: кожаная охотничья рубашка, длинные кожаные штаны с бахромой по бокам, меховая шапка и длинная американская винтовка. Опираясь на нее и стоя в десяти шагах от скончавшегося оленя, он воскликнул:

- Вот как! Откуда же ты вдруг появился, маленький повеса? Ты стрелял в оленя, а разве это хорошее дело - отбивать дичь под носом у другого охотника, который уже целый час выслеживает ее по пятам?

- Разве я мог знать, что вы за ней следили? - возразил Георг, которому вовсе не понравился суровый и грубый тон старика. - Я подкрался к оленю на расстояние, удобное для выстрела, и полагаю, что имел на это такое же право, как и всякий другой. Впрочем, если вам угодно, мы можем оленем поделиться, или вы можете взять его себе целиком, если только уделите нам кусок для еды, - добавил Георг любезным тоном.

- Разделить… целиком взять! - повторил ворчливо старик. - Мне не нужны подарки. Если мне нужна дичь, я и сам сумею ее застрелить. Однако откуда же ты появился вместе с этим краснокожим? У тебя еще молоко на губах не обсохло, а ты уже шляешься по лесу один-одинешенек?

Георг отлично понимал, какая презрительная насмешка слышалась в этих словах, но прежде чем он успел на это возразить, к старику подошел его индейский провожатый и, несмотря на недовольный взгляд, которым окинул его старик, он дружески и сердечно потряс его руку и тотчас заговорил с ним на своем родном языке, рассказывая ему какую-то длинную историю.

Старик, по-видимому, слушал его не особенно внимательно, во время рассказа часто поглядывал на мальчика, причем довольно ласково. Во всяком случае, он хорошо понимал все то, что говорил ему дикарь, потому что ни единым словом не прерывал речь последнего. Только тогда, когда краснокожий замолчал, старик обратился к Георгу:

- Что это за история? Кто там сидит в горах и чего ради ты шныряешь здесь, в долине, между людьми, ища белых, вместо того, чтобы жить дома и посещать школу? Я из его болтовни мало что понял.

Эти слова ударили Георга по сердцу, как камнем. Они напомнили ему, что в восторге от успеха охоты за оленем он совершенно забыл о своих бедных родителях. Быстро и как можно короче рассказал он старику о том, что привело его сюда, а также о том, как он там, в долине, тщетно просил о помощи своих соотечественников и, наконец, о том, что пришел сюда вслед за индейцем, сам не зная хорошенько, куда ему теперь направиться.

- Да, это мне рассказывал краснокожий; он вел тебя ко мне. Я живу недалеко отсюда; но чем, собственно, я могу тебе помочь, сам еще недоумеваю и не вижу еще достаточного к тому основания. Как твоя фамилия?

- Уаклей… Георг Уаклей.

- Уаклей? - повторил старик, пристально и пытливо вглядываясь в мальчика. - Но такую фамилию носят очень многие. Из какой страны?

- Из Соединенных Штатов.

- Да это я знаю, но из какого именно штата?

- Из Арканзаса… Перри Кунти на реке Арканзас.

- А как зовут отца твоего? Тоже Георг?

- Нет, его зовут Джон. Вы, быть может, его знавали?

- Я? Да почему я должен его знать? - добавил старик мрачно, отвернувшись в сторону. - Я за всю свою жизнь ни разу не был в Арканзасе и надеюсь никогда там не бывать. Но теперь прежде всего мы посмотрим, какого ты там застрелил оленя, а потом уж успеем об остальном потолковать. Отцу твоему придется самому помочь себе, так как наивно надеяться, чтобы ты здесь, в этой стране, найдешь кого-либо, настолько глупого, чтобы ссудить тебе волов. У меня же, благодаря Бога, такого добра не имеется.

- Так у вас нет волов? - испуганным голосом воскликнул Георг.

- Да что я с ними буду делать; на что они мне? - пробурчал старик. - Я живу здесь в лесу один и знать не хочу даже людей, не то что какой-то скотины… Однако, черт возьми, какой здоровенный олень!

Это восклицание относилось к убитой дичи, так как, произнеся последние слова, старик повернулся спиною и направился к убитому оленю, нисколько не интересуясь, следуют ли за ним мальчик и индеец или остались на месте. Около оленя, точно на страже, стоял Гектор. Старик хотел взять оленя за рога и поднять голову вверх. Но это не понравилось собаке и она в один прыжок очутилась между стариком и дичью, оскалив зубы и злобно рыча.

- Проклятая бестия! - воскликнул старик, желчное настроение которого еще более усилилось нападением собаки. - Мне только не хватало, чтобы я позволил этому кобелю порвать одежду на брюхе. Черт побери! Да позови же свою собаку!

- Сюда, Гектор! - крикнул Георг. - Назад, Гектор! Стыдись, старина, разве ты не видишь, что это друзья?

- Да, хорошие друзья! - проворчал американец, недоверчиво поглядывая на собаку. - Должно быть, такие же, как кошка и собака. Однако это здоровенный олень и если бы мы предложили его золотоискателям, могли бы получить за него добрый кусок золота. А здесь и таскать его не стоит.

Действительно, это был необычайно крупный эльк с могучими рогами, величиной с лошадь среднего роста и весом наверное от 600 до 700 фунтов. Все трое должны были взяться, чтобы только перевернуть его на другой бок, так как охотники всегда хотят узнать, куда попала пуля. Но обыкновенно дичь почти всегда падает на землю той стороной тела, в которую нанесена рана, чтобы таким образом прижать ее к земле.

Весьма возможно, что раненое животное инстинктивно поступает так потому, что рана горит и животное желает умерить жар прикосновением к холодной земле. Таким образом оно и лежит, пока не умрет.

- Гм… пуля пробила превосходно, - сказал старик, когда осмотрел маленькую рану, оказавшуюся как раз под лопаткой, - и твоя винтовка сильно бьет, иначе такое сильное животное с маленькой пулей долго бы могло бежать. Пуля проникла прямо в сердце. Надо полагать - чисто случайный выстрел.

- Нет, сэр, нет! Это вовсе не случайный выстрел, - обиженным тоном возразил Георг, - я всегда попадаю туда, куда целю.

- Ого! - воскликнул старик, презрительно усмехаясь. - Да ты, пожалуй, на самом деле искусный охотник; это сразу видно уже потому, что после выстрела прошло уже полчаса, а винтовка твоя снова не заряжена.

Георг покраснел до ушей. Старик, как ни обиден был его презрительный смех, был прав. Мальчик винил себя сам, так как, обрадованный счастливым выстрелом, он совершенно забыл о том, что прежде всего необходимо снова зарядить винтовку. Чувствуя себя пристыженным, он смущенно вынул шомпол, вычистил тщательно ружье и снова аккуратно зарядил его.

Тем временем старик, при помощи индейца, принялся потрошить оленя, причем оказалось, что пуля мальчика действительно прошла через сердце и застряла затем в правом ребре. Выпотрошив оленя, они не забыли о собаке, выделив ей основательную порцию мяса, которое она жадно пожирала. Затем старик, нисколько не заботясь о целости кожи, отрезал одну половину задней части и, кроме того, ляжку и печенку.

Отдав все это нести индейцу, он взял в руки свою винтовку и, обращаясь к Георгу, проговорил:

- Ну, теперь пойдем; мы сначала отправимся ко мне в дом и поедим, потому что не могу же я отпустить вас голодными. После ты можешь взять себе мяса сколько пожелаешь, а остальное я перенесу к себе в дом.

- Неужели тут поблизости нет какого-либо белого, которого я мог бы упросить о помощи моим бедным родителям? - огорченным топом сказал Георг.

- Насколько мне известно, нет, - сухо ответил старик; - но об этом мы можем поговорить, когда придем ко мне. - Вслед за тем старик повернулся спиной к юноше, обменялся несколькими словами с индейцем и, вскинув винтовку на плечо, быстро пошел по направлению к долине.

Что же дальше? Ведь старик уже сказал очень сухо и сурово, что не поможет ему. Но все же мальчику почему-то казалось, что старик смягчится и станет великодушнее, чем хочет казаться, и кончит тем, что позволит себя уговорить.

Пока в голове его роились подобные мысли и сменялись одна другою, они быстро спустились в долину, и Георг еще издали заметил маленькую, грубо сколоченную из тонких бревен избушку. Но более всего его внимание привлекло то, что около избушки он приметил пони и еще другое животное, которое он сначала принял за жеребенка этого пони, но, подойдя ближе и присмотревшись, убедился, что это был гнедой коренастый ослик. Оба животных пощипывали травку вблизи хижины и, когда их хозяин подошел ближе и посвистел, они тотчас бросились ему навстречу.

В хижине дверей не было, но в середине прорубленного входа были поставлены поперек две тонкие жерди, вероятно, чтобы препятствовать при отсутствии хозяина посещению хижины ослом и лошадью. Ослы любят шарить везде, где возможно, и крадут все, что только могут найти из съестного.

В маленькой постройке, куда они вошли, было довольно пусто, и на первый взгляд трудно было определить, что она обитаема. Но, присмотревшись, можно было заметить, что в одном углу лежали свернутыми два шерстяных одеяла, седло и около них сложенные одна на другую две оленьи шкуры, служившие, несомненно, постелью хозяину избушки. Кроме того, в комнате имелись: сковорода с длинной ручкой, жестяной горшок и нечто вроде машинки для варки кофе, в другом углу, на деревянном клине, вбитом в стену, висело большое испанское вьючное седло и одна пара небольших полотняных мешков, в одном из которых, очевидно, находилась мука. В камине не было даже дымохода.

Теперь старик играл роль хозяина: повесил принесенное мясо над серединой камина, подбросил сухие дрова на не потухшие еще угли и затем дал индейцу жестяной горшок, чтобы принести в нем воду, и вскоре на огне готовился изрядный обед. При этом Георг не мог не обратить внимание и изумлялся, с каким спокойствием и умением проделывал старик все необходимое. За все это время не было произнесено ни слова и только тогда, когда мясо было хорошо обжарено, кофе готов и даже состряпано какое-то особого рода мучное кушанье, только тогда хозяин взял посуду, вынес ее на открытый воздух перед хижиной и пригласил своих гостей.

Там, как приметил Георг, находилась нижняя часть ствола срубленного дерева, служившая прекрасным столом, вокруг которого разместились трое мужчин, вынули свои охотничьи ножи и дружно принялись за превосходно приготовленный обед. Индеец очень усердно работал за столом над мясом, но кофе его мало соблазнял. Как только старик протянул к нему жестяной кубок, которым они все пользовались сообща, индеец выразил явное желание опустить туда пальца, как тогда в кашу из желудей, но старик вовремя остановил его.

- Поглядите-ка на эту свинью! - воскликнул старик, - он вздумал вымыть свои лапы в нашем прекрасном кофе! Нет, парень, так не пойдет! Если ты не хочешь пить, как всякий христианин, то можешь терпеть жажду, как собака.

Старик старался ему объяснить, как надо пить кофе. Индеец его тотчас понял, и снова взял в руки жестяной кубок. Но как только он поднес его к губам и почувствовал на своем лице горячий пар, он испуганно отставил в сторону кубок и ни за что не решился повторить опыт пить кофе так, как белолицые. Таким образом ему пришлось остаться без кофе.

Во время обеда появился новый гость, а именно гнедой осел, но ему пришлось, прежде чем присоединиться к остальным гостям, выдержать маленький бой с Гектором. Собаке, очевидно, показалось неприличным, чтобы осел был допущен к столу вместе с другими, и она вздумала помешать этому. Но это ужасно не понравилось длинноухому, и он, подняв сначала пронзительный крик, вслед за тем очень быстро повернулся и так сильно и ловко стал лягаться, что собаке ничего другого не оставалось, как благоразумно ретироваться, отступая шаг за шагом.

Старик спокойно смотрел на сражение, причем насмешливая улыбка играла на его губах до тех пор, пока осел не отвоевал себе свое обычное место около хозяина. По окончании сражения он подозвал осла и, потрепав его по шее, дружески обратился к нему:

- Ты прав, Москито, не отказывай себе в удовольствии, мой старый молодчина, потому что мы здесь у себя дома и можем распоряжаться, как нам угодно.

При этом старик через плечо протягивал ослу куски своего мучного печенья, которые тот поедал с видимым наслаждением. Только тогда, когда собака приближалась к нему слишком близко, он отбрасывал уши назад на голову, вытягивал недовольно нижнюю губу и, поворачиваясь мордой к собаке, корчил ей страшно сердитую рожу.

- Вот так, мой паренек! Теперь, когда мы насытились, можно снова и о делах потолковать, так как я до сих пор не вполне взял в толк всю твою историю. Насколько я понял, твои отец и мать с маленькой сестренкой и измученным волом застряли там, наверху, в снегу и не могут оттуда выбраться, а ты теперь стараешься кого-либо приискать, настолько добродушного - не скажу глупого, - который бы решился вам помочь. Не так ли?

- Совершенно верно! - ответил Георг, не особенно довольный такой вступительной речью.

- А что, собственно, заставило твоего отца предпринять этот ужасный поход с женой и маленьким ребенком по таким горам? Разве он не знал, каким опасностям подвергает эти несчастные существа в таком трудном и продолжительном путешествии? Разве это не позорно, что люди всем, решительно всем, что только для них дорого, даже безопасностью и спокойствием своих семей, жертвуют ради проклятого красного золота и разве они не заслужили быть помещенными в исправительный дом, только уже по тому одному, что стремились в дом безрассудства ?

-  Мой отец решился отправиться в Калифорнию не ради золота; он всех нас любит, как только может любить отец своих детей и их мать, - ответил Георг, мрачно насупившись.

- Да, я это вижу, - с усмешкой возразил старик, - хороша любовь, от которой избави Бог всякого. Если же не ради золота он двинулся в такой путь, так ради чего же? Ведь ты же не станешь меня уверять, что он предпринял это путешествие ради своего или вашего удовольствия?

- Нет! - ответил Георг, и при этом почувствовал, что кровь прилила к лицу от сознания того, что старик презрительно и подозрительно относился к его отцу. - Отец работал не покладая рук с раннего утра до позднего вечера, и его маленькая ферма в течение трех лет пришла в такое хорошее состояние, какого нельзя было встретить во всем округе. Ни одна пядь земли на наших полях не осталась необработанной, у самого берега реки Арканзас отец в течение трех лет на двадцати акрах вырубил лес и обратил этот участок в землю, пригодную для хлебопашества. Между тем в прошлом году Арканзас вышел из берегов и вода поднялась так высоко, что наши стада унесло, а все наши постройки были снесены и все наше имущество погибло. Мы сами едва спаслись, добравшись в лодке к Фав-Бергену. Но все это можно было еще исправить. Все мы были здоровы, были силы и желание работать. Однако, когда вода спала и мы возвратились на ферму, вся пахотная земля, даже простиравшаяся далеко в сторону леса, оказалась засыпанной песком. Об его удалении не стоило и помышлять ввиду того, что на это потребовалась бы куча долларов, так что все наши старания, труд и все деньги, которые мы употребили на обработку земли, пропали безвозвратно.

- Гм… это плохо, - сказал старик, - однако рядом была такая же хорошая земля, и в течение трех лет, приложив то же старание, вы бы в другом месте добились того, что приобрели раньше. Кто при каждом несчастии тотчас приходит в отчаяние, никогда ничего хорошего в жизни не добьется.

- Да кто же вам сказал, что мы пришли в отчаяние? - воскликнул Георг. - Отец и я снова бы принялись за работу, но как раз в это время мы получили сведения, что мой дедушка, отец моей матери, живет в Калифорнии и приглашает к себе одного из своих друзей детства.

- Ах, вот как! - сказал старик, - так это друг детства пригласил вас сопровождать его?

- Нет, - отвечал мальчик недовольно и после некоторого колебания. - Дедушка поссорился с нами; по какой причине, я не знаю, но мне известно, что он ничего о нас не знает и знать не хочет и нам о себе никаких известий не посылал, а только своему другу, который к тому времени умер.

- Ага, теперь я понимаю, - со смехом сказал старик, покачивая головой. Вы все отложили и отправились, чтобы сесть старику на шею. Вы рассчитываете, что, когда явитесь к нему, он с вами помирится и поможет вам?

- Я не понимаю, почему вы такого дурного мнения о всех людях? - быстро проговорил Георг. - Можете быть уверены, что не только отец, но и я от дедушки ровно ничего не хотим и ровно ничего не приняли бы, если бы он предложил что-то не от искреннего сердца. Мы ни в ком не нуждаемся и сами умеем пробить себе дорогу. Нет, дело не в том. Но мать начала сильно грустить по дедушке и опасаться, что может умереть, не увидев его и не помирившись с ним. Так вот тогда, - тихим голосом добавил мальчик, - отец, не будучи в силах равнодушно видеть огорчение моей матери, решился собраться в путь как можно скорее. Он продал все из скота и всего другого имущества, что осталось после наводнения, приобрел повозку и быков, и мы уехали в горы.

- Так вы полагаете, что действительно найдете старика в Калифорнии? - смеясь, спросил старик.

- А почему же нет? - изумленно возразил Георг.

- Вот сейчас видно, что вы заблуждаетесь относительно этой страны. Вы о ней никакого понятия не имеете. Ты, вероятно, приблизительно знаешь, как велик Арканзас? Так вот, эта страна в двадцать раз больше Арканзаса;

пойди-ка поищи в ней какого-либо человека, который, быть может, сидит в каком-нибудь овраге и, рискуя жизнью, копает золото. При этом тысячи других людей ежедневно прибывают, переправляясь через горы или переплывая моря, и кто знает, как их зовут, кто знает, где они живут; да и кто заботится об этом хоть сколько-нибудь? Да и кому до этого есть какое-либо дело!

- Но мой дедушка не станет рыть золото; он богат и имеет здесь, в Калифорнии, два дома.

- Вот как! Так это дело иного рода и он, пожалуй, уступит. Следовательно, старый скряга деньги имеет, только не желает раскошеливаться.

- Я еще и не думал называть его старым скрягою, - сказал Георг, очевидно, недовольный, что его дедушку назвали таким прозвищем.

- Ну-ну, мне это все равно! - смеясь, возразил старик. - Мне от него ничего не нужно и сам он мне не нужен. Но где же ты надеешься добыть волов, чтобы вытянуть ваш воз из снега?

- Бог его знает! - с глубоким вздохом ответил Георг. - Если вы мне не поможете, где же мне найти других людей, чтобы просить их о помощи?

- Помочь… чем же я могу помочь? - пробормотал старик. - Волов у меня нет, уж не самому ли запрячься?

- Но ведь вы могли бы одолжить нам свою лошадь! - сказал мальчик. - Мы могли бы посадить на нее маму и сестренку и вывезти их из снега. А остальное имущество пускай себе пропадает, если не удастся прийти за ним позднее. Как только мы дойдем до цели, то тут же усердно примемся за работу и скоро все наверстаем.

- Гм… Это, пожалуй, на дело похоже, - сказал старик, поглаживая подбородок, - во всяком случае, я мог бы дать вам моего пони или осла, но имеются ли у тебя деньги?

- Деньги? - воскликнул Георг, и при этом как-то ужасно больно сжалось его сердце, - мой отец всю жизнь, когда у него просили помощи, никого не спрашивал, есть ли у него деньги!

- Да, молодчик; это так там, в Штатах, - отвечал старик, - но здесь мы в Калифорнии, и если ты хоть сколько-нибудь познакомишься с этой страной, тогда узнаешь, прав ли я. Итак, у тебя нет денег?

- Нет! - чуть слышно ответил мальчик печальным голосом. - Отец мне не дал денег, так как ему и в голову не пришло, что в Калифорнии без этого никто не поможет. Но он вам несомненно заплатит, если вы этого потребуете.

- Да, нам это дело знакомое, - возразил старик, - только свяжись с вами, а там…

- Так в таком случае Бог нам поможет! - воскликнул Георг, порывисто вскакивая с места и вскинув на плечо ружье, позвал Гектора.

- Малыш! Куда же ты теперь так быстро собрался? - воскликнул старик, не трогаясь однако с места.

- Ухожу отсюда; скорее нужно возвратиться к родителям. Так как здесь никакой помощи получить нельзя, мы сделаем носилки или кресло из ветвей и на руках понесем мать в долину. За это никто денег не попросит.

- Дуй тебя горой, да ты страшная горячка! - засмеялся старик. - Однако подожди немного. Я тебе предложу кое-что другое и мы, пожалуй, договоримся. Не могли бы ты продать мне свою собаку?

- Гектора? - воскликнул Георг испуганным голосом и быстро повернулся, собираясь уйти. До этой минуты он и в страшном сне не мог представить, что придется когда-либо расстаться с любимой собакой. Но в этот момент он внезапно понял, что жизнь и здоровье матери и сестренки ему гораздо дороже преданного животного. Он повернулся к старику и уже не смотрел на него изумленно и сердито, как в ту минуту, когда услышал предложение продать собаку; выражение лица его было грустно и покорно. Он тихо и медленно произнес:

- Да, я должен так сделать, если это необходимо.

Сколько он ни боролся с собою, стараясь подавить овладевшее им волнение, но его выдали две крупные, предательские слезы, появившиеся в глазах и медленно катившиеся по щекам. Овладев несколько собой, Георг едва слышно добавил: - Так вы согласны, получив собаку, освободить из снега мою мать и сестренку?

Старик, закусив губу, уперся взглядом в землю, отвернувшись в сторону, и раза два топнул ногою. Тотчас быстро вскочил с места и не ответив Георгу ни полслова, он стремительно вошел в хижину, в которой пробыл минуты две или три. Наконец он вышел оттуда, подошел к Георгу и положив руку на плечо, сказал:

- Я только что осматривал мои седла, желая удостовериться, пригодны ли они. Все оказалось в полном порядке и мы можем тотчас выступить в поход. Что касается собаки, то я рассудил иначе. Прежде всего, кажется, ты к ней сильно привязан и, кроме того, мне пришлось бы кормить лишнее животное. Вообще все, что касается моей работы или платы за нее, об этом мы после столкуемся с твоим отцом, а ты, пожалуйста, об этом не заботься и не кручинься. Впрочем, мало я не потребую, можешь быть уверен. Гей! - вдруг крикнул старик, с изумленным лицом повернувшись в сторону индейца. - Ну, что же там такое? Сюда, Москито, иди же сюда, говорят тебе!..

Впрочем, старик имел полное основание казаться изумленным и даже Георг, хотя в данную минуту был настроен крайне серьезно, едва мог удержаться от взрыва громкого смеха.

Индеец все время, пока белолицые беседовали, слушал их внимательно и безмолвно, но, конечно, не понял ни слова и не мог догадаться, в чем было дело и наконец заинтересовался вырезанной из камыша трубочкой, наполнив которую табаком, присел на корточки поближе к огню и благодушествовал, пуская в воздух маленькие струйки синего дыма.

Невдалеке от него стоял Москито и, так как ему ничего съестного больше не давали, он озирался кругом, подыскивая себе какое-либо другое занятие. Такого рода развлечение он скоро нашел, обрывая цветы, росшие на очень высоких стеблях, очевидно, занимаясь этим только для забавы, но не для утоления голода. Он небрежно откусывал только головки цветом и таким образом, медленно и лениво двигаясь, подошел вплотную к сидевшему на корточках индейцу. Ослик внимательно всматривался в торчавшее на голове последнего орлиное перо. Сначала он тихонько протянул к нему нос и стал осторожно обнюхивать; принял ли он бисеринки на верхушке пера за какие-либо цветы, или просто вздумалось ему пошалить, но дело кончилось тем, что он схватил зубами перо и сильно потянул к себе.

Однако перо оказалось прикрепленным основательнее, чем ослик ожидал; оно и понятно, потому что перо было крепко привязано к одному из пучков волос индейца. Москито, впрочем, не имел привычки легко выпускать то, что попадалось ему в зубы и бедный дикарь, вследствие того, что, сидя на корточках находился в положении довольно неустойчивом, внезапно почувствовал себя опрокинутым на спину, причем волокли его по земле весьма сильно.

Конечно, он моментально вскочил на ноги и первой его мыслью было желание как можно быстрее схватиться за лежавшие около него лук и стрелы. Он не мог еще знать, кто так коварно напал на него сзади. Между тем Москито с похищенным пером в зубах важно шествовал и остановился только тогда, когда услышал повелительный окрик своего хозяина.

- Сюда, сюда, негодяй! - строго кричал старик. - Что ты там наделал? А? Да скоро ли ты придешь сюда?

Москито похлопал ушами, сделал еще шага два и тогда только остановился.

- Сюда надо идти! Разве не слышал? Неси перо сюда! - крикнул хозяин.

Москито прекрасно слышал, что приказывал хозяин и отчасти понимал, что от него требуют, но, по-видимому, не чувствовал никакой охоты выполнить это приказание.

- Ты слышишь? - снова крикнул его хозяин. Тогда только ослик выпустил из зубов на траву перо, на которое дикарь бросился со скоростью стрелы, а ослик, закинув уши назад и подбросив два раза задними ногами вверх, рысью пустился с высоко поднятым хвостом и зычным «и… и… и…» по направлению к пони, пасшемуся от него на расстоянии около ста шагов.

Старый американец, слегка усмехаясь, несколько секунд смотрел вслед убегавшему животному, затем, взглянув на солнце и убедившись, что было уже около полудня, вспомнил о деле. Старик пошел в хижину, вынес оттуда оба седла и своеобразным продолжительным окриком позвал своих животных. Пони тотчас повиновался хозяину и немедленно подбежал; что касается ослика, совесть которого была нечиста, тот сначала несколько колебался, но как только зов был повторен, он два раза подкинул задними ногами и затем помчался коротким галопом вслед за опередившим его пони.

Впрочем, он напрасно опасался каких-либо выговоров, так как в голове у хозяина теперь было уже совершенно иное. Быстро была оседлана лошадь и так же скоро помещено и крепко стянуто вьючное седло на спине Москито. На обоих были положены шерстяные одеяла старика, но затем одно из них сбросили на землю; вместо чего около седла лошади был перекинут мешок с необходимой провизией. После этого хозяин запер свой дом, укрепив у входа две жерди и только тогда подошел к мальчику, сказав ему:

- Ну вот, молодой человек, теперь, если хочешь, мы можем отправиться. Однако сумеешь ли ты найти дорогу к тому месту, где оставил родителей?

- Конечно, я найду ту дорогу, по которой пришел; но, может быть, есть более близкий путь, по которому мы дойдем быстрее? - ответил Георг.

- Ты, вероятно, спускался вдоль горного ручья, у которого стоит племя этого краснокожего?

- Да, вдоль этого самого ручья.

- Далеко?

- На целый день ходьбы.

- Гм… в таком случае надо будет кое-что узнать у краснокожего. Они мало что смыслят в другом, но в лесу они все знают основательно.

Несколько минут старик потолковал с индейцем на его родном языке и как догадался Георг, тот указал ему дорогу, по которой следовало идти. Старик, одобрительно кивнув головой краснокожему, обратился к Георгу:

- Здесь я немного знаком с лесом и доведу тебя до ручья. Но там тебе придется самому найти дорогу. А теперь садись на Москито. Таким образом мы доберемся быстрее, чем пешком. Если встретятся кручи, можем слезть.

Мальчик с большой охотой выполнил это приказание, но, прежде чем взобраться на Москито, он подошел к индейцу, протянул ему руку и дружески потряс, так как не мог выразить ему благодарность за оказанную помощь иным способом. Но, по-видимому, дикарь отлично понял все то, что хотел выразить мальчик, так как радостно и дружески кивал ему головой и очевидно, был очень обрадован таким исходом дела. Старик уже стоял около своего пони.

- Да неужели же весь олень останется там, в лесу! Жаль, если пропадет такое хорошее мясо! - сказал Георг, обращаясь к старику.

- Об этом не тужи, - смеясь, возразил последний. - Очень скоро краснокожие пошлют туда своих женщин и собак и уже к вечеру, можешь быть уверенным, от него ничего не останется, кроме обглоданных костей. Я их хорошо знаю. Однако этот парень заслуживает награды: сюда, краснокожий! Что ты там стоишь и смеешься во весь рот? Ну и здоровые же зубы у этого молодца! Иди, возьми шерстяное одеяло, которое лежит вот там! Ну, что, понял ты меня?

Дикарь поднял одеяло и подал старику.

- Себе ты должен его взять, деревянная башка, а не бегать по снегу в бумажном одеяле! Ну, что же, разве ты по-английски не понимаешь? Боже мой, ну и глуп же этот парень! Завернись в это одеяло!

Но индеец все-таки никак не мог поверить, что ему делают такой ценный подарок, пока старик не объяснил ему на его родном языке, что он дарит ему одеяло, но сделал это с таким сердитым выражением лица, как будто ругал его. Только после этого дикарь понял, в чем дело и быстрее молнии закутавшись в теплое одеяло, радостно закивал головой и тотчас помчался стрелой по спуску в долину. Через мгновение он уже скрылся в кустах.

- Ну погляди-ка на этого олуха, - пробурчал старик, - он бежит, как будто что-то украл и его преследуют констебли. Эти дурни глупее, чем можно предположить. Однако, молодой человек, пора и нам в путь. Уже поздно, и я не могу терять так много времени на твое дело. Здесь, в Калифорнии, время - деньги, как ты сам в этом вскоре убедишься.

Быстро и гораздо легче, чем это можно было предположить, судя по его летам, старик вскочил в седло и придавил коленями бока лошади; перекинув длинную винтовку на луку седла, он рысью направился к кустам, не оглядываясь более на Георга.

Мальчику не было надобности понукать ослика. Москито сам отлично понимал, что он принадлежит хозяину, ехавшему впереди, и следовал за ним бодро и весело. Одно только затрудняло Георга - это необходимость удерживаться в большом вьючном седле, так как стремян там не было, и прошло довольно много времени, пока он освоился с таким неудобным положением.

Старик, по-видимому, был хорошо знаком с дорогой и пустил лошадь рысью. Чем выше они поднимались, тем больше было снега, а под конец пришлось ехать почти шагом и даже в некоторых местах слезать с седел и вести животных под уздцы. Таким образом, они продвигались вперед довольно медленно, и ночь наступила прежде, чем они достигли цели.

Понятно, что в темноте немыслимо было двигаться вперед. Не только потому, что густой кустарник мешал движению, но и небо, покрытое темными тучами, лишало возможности найти нужное направление и путешественники вскоре решили остановиться на ночлег.

Огонь был разведен очень скоро и хотя под рукою не было воды, зато более чем достаточно было снега, чтобы умыться, напоить животных и сварить кофе. Только животным пришлось без еды плохо, по крайней мере - лошади, так как Москито поблизости от костра срывал на кустарниках красные ягоды и ел их с большим удовольствием. Лошадь была вынуждена лечь спать без ужина или грызть древесную кору.

Ночь прошла спокойно, но к утру пошел густой снег, продолжавший падать и после рассвета, хотя несколько пореже. Медленно, но непрерывно падали перистые клочья на землю и под их тяжестью ветви кустарников клонились до самой земли.

Обоим путникам это вовсе не доставляло удовольствия и старик частенько что-то бурчал, поглядывал на небо и покачивая головой. При этом он был ужасно молчалив и, когда Георг с ним заговаривал, давал крайне отрывистые, односложные ответы, хотя нельзя было счесть их недружелюбными. Мальчику казалось, что теперь старик раскаивается в своей готовности оказать помощь. Весьма возможно, что действительно так оно и было, но ввиду того, что они уже были близки к цели, старик признавал необходимым закончить начатое дело. После скудного и очень быстрого завтрака, безмолвно, не обменявшись ни единым словом, они продолжали путь в том же направлении, что и вчера, и наконец достигли того самого ручья, который описывал Георг, хотя и с противоположной стороны. Впрочем, чтобы окончательно в этом убедиться, они перешли на противоположную сторону, что оказалось довольно затруднительным, и Георг вскоре нашел деревья, на которых делал ножом надрезы. Тогда уже не оставалось никакого сомнения в том, что они шли в нужном направлении и находились очень близко от того места, где три дня назад юноша оставил своих родителей.

Старик ничего не ответил на радостный возглас, которым Георг выразил свое удовольствие, дойдя до цели, а лишь сделал ему знак ехать быстрее. Чем выше они поднимались, тем более убеждались, что, несмотря на едва начавшуюся осень, в этом месте зима установилась прочно.

Около часа они молча ехали друг за другом, но теперь Георг ехал впереди. Вдруг мальчик, радостно вскрикнув, указал на что-то впереди себя. Сквозь кустарники перед ними мелькнула повозка.

Старик тотчас поравнялся с мальчиком.

- Там они? - спросил он, но уже менее благодушным тоном, чем говорил ранее.

- Там стоит повозка! - воскликнул Георг.

- Но я не вижу дыма и не вижу там людей, - возразил старик.

Георг ничего не ответил; но в ту же минуту что-то страшно сдавило ему грудь. Он хотел было крикнуть, позвать, но был не в силах; голос ему не повиновался, а животное, на котором он сидел, бессознательно держа узду в руках, быстрыми скачками поднималось вверх. Когда старик догнал его, он застал мальчика бледным, как смерть, в ужасе и недоумении стоящим около лагеря, покинутого его родителями, что заметно было по давно выгоревшим углям, занесенным снегом.

- Черт возьми! - воскликнул американец, изумленно оглядываясь кругом. - Что же это такое? Исчезли, нет их! Вот тебе и конец делу. Да я почему-то и ранее это предчувствовал.

Георг все еще стоял около него, от ужаса и изумления не в силах произнести хотя бы одно слово. Он взглянул на повозку. Полотняная крыша кузова была сорвана; вещи были разбросаны в разных местах. Сундуки были взломаны. Новая, ужасная мысль внезапно пришла ему в голову, и он воскликнул:

- Боже мой, тут что-то случилось! На них напали грабители, убили их! А меня не было, чтобы защитить их! Моя мать, мой отец! Бедная моя маленькая сестренка!

Он закрыл лицо руками и, уже не в силах сдерживать свое горе, громко и отчаянно зарыдал.

Старик, покачивая головой, стоял около него, безмолвно осматривая зорким взглядом разбросанные вокруг повозки вещи, отчасти уже покрытые снегом, и вместе с тем внимательно приглядывался к многочисленным, часто пересекавшимся следам на снегу. По-видимому, Гектор, в свою очередь, был крайне изумлен положением, в котором нашел лагерь. Он всюду расхаживал, обнюхивая, и при этом шерсть на его спине сильно ощетинилась.

- Гм… - пробурчал старик, поглядывая на собаку. - Я полагаю, Гектор прав: здесь, наверное, побывала шайка краснокожих мошенников. Ну, да это мы сейчас узнаем.

Быстро прислонив свою винтовку к повозке, старик внимательно осматривал следы. От его внимательного взгляда не ускользнуло то обстоятельство, что на некоторых из разбросанных вещей был только очень тонкий слой снега, еще не закрывший их полностью, тогда как на других вещах слой снега оказался толщиной дюйма в четыре. На следах, казавшихся более свежими, недавними, он осторожно отгреб рукой снег и убедился, что это был след голых ног дикарей. Итак, не оставалось никакого сомнения в том, что шайка краснокожих только сегодня утром посетила этот лагерь и ушла отсюда не более, чем час тому назад. Но что стало с белолицыми? Что стало с ребенком, женщиной и мужчиной? Убитыми сегодня они ни в коем случае быть не могли, потому что тогда огонь в костре не потух бы совсем; наконец, то место, на котором был разведен костер, было бы еще теплым, и упавший снег тотчас бы растаял.

Старик заставил собаку тщательно исследовать всю местность, и та охотно повиновалась его требованию. Следы индейцев были еще совершенно свежими. Старик разрывал всякую маленькую кучку снега, но ничего, кроме опустошенных ящиков, под снегом не находилось.

Георг настолько оправился, что был уже в силах помогать в розысках. Он был крайне изумлен, когда вдруг нашел под снегом маленький черный сундучок, в котором, как ему было известно, отец всегда хранил деньги, а ключик от сундучка находился у матери. Сундучок был открыт, а ключик торчал в замке. Он сообщил об этом открытии своему спутнику.

- Вот что я тебе скажу, милый мой, - сказал задумчиво старик, - здесь произошло что-то необычайное и, несомненно, тут без индейцев не обошлось. Они ли сами опустошили лагерь, или явились только впоследствии - в этом единственно заключается весь вопрос. Узнать это мы можем только одним способом: нам надо догнать краснокожих.

- Да где же мы их разыщем? - спросил Георг.

- По их следам, понятно, до тех пор, пока держится снег, а впоследствии нам поможет собака. Но они не могут быть далеко отсюда и шайка в таком глубоком снегу оставила очень заметные следы; несмотря на вновь выпавший снег, следы не могут быть засыпаны. Чем скорее мы отправимся по этим следам, тем лучше! Быть может, ты посоветуешь что-либо лучшее?

- Нет! - простонал Георг. - У меня голова идет кругом и сердце разрывается от боли. Я ни о чем думать и рассуждать не могу. Несчастные мои мать и сестренка!..

- Ну, тут нам решительно нечего делать. Кроме того, ветер усиливается и дай Бог нам поскорее выбраться из снега.

Индейцы, очевидно, шли этой дорогой недолго и вскоре повернули вниз по направлению к долине, но подальше от ручья, и оба всадника ехали по следам быстро насколько возможно. Вскоре Георг и его спутник подъехали к месту, где, несомненно, была стоянка краснокожих. Быть может, они остановились для того, чтобы разделить награбленное. Начиная от этого места, на следах их было очень мало свежего снега.

Старик ехал впереди, и насколько он был хладнокровным и безучастным в начале путешествия, настолько же горячо стремился теперь нагнать индейцев и собрать верные сведения о судьбе бледнолицых.

- Вот последствия, - говорил старик как бы сам с собою, не обращаясь к ехавшему с ним рядом мальчику, - вот последствия постоянного дурного отношения наших соотечественников к индейцам. Мы отнимаем у них землю, убиваем или спугиваем дичь в их лесах, срубаем дубы, плодами которых они питаются, даже мешаем их рыболовству, да и вообще всюду, где только возможно, вредим им. Можно ли винить их, когда они иногда теряют всякое терпение и отплачивают нам тем же? Они ли виноваты, что в таких случаях мщение их обрушивается на ни в чем не повинных людей?

- Следовательно, вы полагаете, что действительно они напали на моих родителей и убили их? - спросил Георг в смертельном страхе, отражавшемся во взгляде и в голосе.

- Вздор! Разве я говорил что-либо подобное? - пробурчал старик. - Я только одно хотел сказать, что их нельзя винить в том, что во всяком белом они видят смертельного врага. На этот раз, наверное, дело обошлось не так плохо; это… это во всяком случае очень скверная история, и я не знаю, быть может, впоследствии я сам…

Но не окончив своей речи, старик пришпорил коня и быстро вскочил в кусты, так быстро, что Георг с трудом поспевал за ним. Менее чем через полчаса такой быстрой езды они увидели дым, а потом и лагерь индейцев, состоявший из десяти мужчин и восьми-десяти женщин. Они развели костер в месте, защищенном от ветра, и, сидя на корточках, грелись у огня.

Как только индейцы услышали стук копыт, тотчас мужчины вскочили и схватились за луки. Однако старик с винтовкой наготове в правой руке врезался в середину толпы и грозно поглядывал, точно выбирая, на ком сорвать свой гнев. Но, как видно, индейцы его знали, потому что тотчас опустили свои луки и один из них, старый человек с седыми волосами, приблизился к американцу и дружески заговорил с ним.

Они быстро обменялись несколькими фразами на индейском языке; но только это одно было понято Георгом, да еще то, что они напали на верный след. Он видел, что на женщинах были надеты платья его матери; даже кое-что из его собственной одежды лежало под деревом, неподалеку от костра.

Насколько были суровы и гневны первые слова старика, с которыми он обратился к толпе, настолько же дружески и ласково говорил он с индейцем спустя несколько минут, спокойно слушая его, и раза два молча кивнув ему головой. Вслед за тем он повернул голову в сторону Георга, чтобы вкратце сообщить ему все то, что он узнал из разговора с индейцем.

По словам старого дикаря, которого американец знал как хорошего и заслуживающего доверия человека, сегодня утром его табор случайно набрел на то место, где стояла повозка, но огонь они нашли уже потухшим и никаких белолицых людей около повозки не было. Считая найденное имущество случайной добычей, они взяли из него только то, что казалось ценным, а также то, что могло пригодиться, как одежда их женщинам, так как мужчины носят только одежду из шкур убитых ими животных и признают бесчестием носить что-либо другое. Что стало с белолицыми, они не знают и даже старались узнать об этом.

Пока старик сообщал все это Георгу, последний вдруг заметил, что в черных, засыпанных снегом волосах одного из мужчин красовался какой-то диковинный головной убор. Он походил на свернутый в трубку кусок бумаги. В двух-трех словах Георг обратил на это внимание своего спутника. Едва старик увидел указанный сверток бумаги, как тотчас подъехал к индейцу и, прежде чем тот смог опомниться, без всякой церемонии сорвал головной убор с его головы и развернул бумагу.

Это был надорванный, размокший кусок бумаги, на котором можно было различить написанные карандашом, но уже едва заметные слова. От сырости многое почти совсем стерлось, но в измятых и порванных складках можно было разобрать некоторые слова. Георг тотчас узнал руку отца, а старый индеец на вопрос американца заявил, что этот «белый платок» был воткнут в телегу. Они его сняли и изумлялись, как легко от него можно было отрывать кусочки и, пожалуй, все бы изорвали, но одному из них очень понравилась диковинная материя и он взял ее себе для головного убора.

На листе можно было различить только следующие слова:

«Мы находимся… приходи же… ждем тебя… это найдешь…»

Все остальное было или оторвано или стерлось и совершенно невозможно было разобрать написанное; но все же этот кусочек бумаги вызвал радостное чувство в сердце мальчика. Родители его были живы. Они добровольно покинули лагерь, занесенный снегом, и воткнули бумагу в телегу, чтобы известить его, куда они направились, и теперь он имел надежду разыскать их. Однако где же? Конечно, знать он этого не мог, потому что злополучная порча бумаги лишила его возможности тотчас отправиться по их следам. Но все же они еще живы, с ними никакого несчастья не приключилось, и теперь он стремился разыскать их, хотя для этого ему пришлось бы исходить всю Калифорнию.

Понятно, слушая его, старик покачивал головой. Мальчик не имел понятия об ужасных трудностях, предстоящих ему в таких поисках по необъятной стране. Однако старику не хотелось тотчас убивать надежду, возникшую в этом молодом сердце, ему жаль было отравить молодую радость, оживившую и поддержавшую мальчика.

Индейцы слагали с себя всякую ответственность относительно записки. За то, что они взяли себе все имущество, владельцев которого не оказалось на месте, никто не имел права быть ими недовольным. Белые поступили бы точно так же, а значение и важность бумаги им совершенно были неизвестны.

Куда же направиться теперь, спрашивал себя мысленно Георг, стоя в глубоком раздумье. Куда направиться, с чего начать, думалось ему в ту минуту, когда к нему подо-шел старый американец и, положив руку на плечо, дружески заговорил:

- Послушай-ка, парень! Тебе, быть может, покажется странным, что я сначала так неохотно соглашался тебе помочь и отправиться с тобою в путь, а теперь отношусь к твоему делу совершенно иначе. Дело, видишь ли, в том, что жизнь в горах мне уже надоела и мне хочется спуститься вниз, в поселения, причем мне, конечно, нужен товарищ или помощник. Если тебе это по сердцу, то пойдем рука об руку до тех пор, пока одному или другому из нас не наскучит наше сообщество; тогда стоит только заявить об этом - и каждый из нас пойдет своей дорогой. Если ты пока ничего лучшего не придумаешь, то я помогу тебе разыскивать твоих родителей, а относительно вознаграждения мы договоримся потом.

Георг с глубоким изумлением всматривался в старика. Вопреки суровому тону, с которым произнесены были эти слова, в самом предложении проглядывало так много сердечности, столько жалости к бедному, беспомощному мальчику, что Георг от волнения не в силах был что-либо отвечать на это. Он только порывисто схватил руку старика и сердечно, от всей души пожимал ее, что, конечно, стариком было понято как согласие на его предложение, и он воскликнул:

- Ну, прекрасно! Так будем же продолжать наше странствие. Там, наверху, в снегу, нам совершенно нечего делать. Слишком обильно и долго шел снег, так что мы никаких следов не найдем. Следовательно, самое лучшее, если мы посетим прежде всего ту индейскую деревушку, в которой ты был недавно. Если там ничего не узнаем о твоей семье, тогда возвратимся ко мне, возьмем из хижины все, что там осталось, или все, что нам может пригодиться, и тогда отправимся в другую долину. Я почти уверен, что они направились туда, так как большинство путешествующих в горах избирают этот путь. Если же мы нигде не встретим их на нашем пути, тогда мы будем их искать в Сан-Франциско. Ведь они же были намерены отправиться туда на розыски старика-дяди или дедушки, или кем он там им приходится? Да как его зовут? Ведь ты до сих пор не назвал его фамилии.

- Георг Гарди, - ответил мальчик, - в честь его меня назвали Георгом.

- Гм… так! - сказал старик, пытливо всматриваясь в него. - Следовательно, он в то же время твой крестный отец?

- Крестный отец?! - досадливо воскликнул мальчик. - Да нет же, Боже мой! Нет! Его уже тогда не было, он уехал и не давал о себе никаких известий и сам ничего не хотел знать о нас.

- Да ну его к лешему! - со смехом воскликнул старик. - Мы и без него проживем. Ну, а теперь в путь.

- А разве мы вещи оставим индейцам! - спросил Георг.

- Да что нам с ними возиться! Что было получше, твои родители, наверное, взяли с собой, а все то, что эти бедные бродяги нашли в снегу, пусть уж у них останется.

Затем, вероятно, считая дальнейший разговор бесполезным, он тотчас повернул лошадь в противоположную сторону и быстро поехал, стараясь как можно скорее выбраться из местности, покрытой снегом.

К вечеру оба всадника добрались до индейского лагеря и здесь узнали, что никто из бледнолицых мимо не проезжал. По-видимому, старик и ранее был в этом убежден. Не останавливаясь здесь, они тотчас поехали дальше, так как старик предпочитал ночевать в собственной хижине, к которой всадники подъехали через час после захода солнца.

Здесь, в долине, хотя и не падал снег, но все же шел несносный мелкий дождь, промочивший их насквозь.

Но это нисколько не помешало старику находиться в этот вечер в превосходном расположении духа.

Яркий огонь камина скоро обсушил их, а из куска оленины и муки старик состряпал очень вкусный ужин, причем не позволяя мальчику помогать себе в этом деле.

Покончив с приготовлением ужина, старик подготовил еще один сюрприз и, будто внезапно вспомнив о чем-то, начал усердно рыть своим охотничьим ножом землю около камина и вскоре вытащил оттуда бутылку.

- Вот это дело! - сказал он, рассматривая перед огнем содержимое бутылки. - Так как я, по всей вероятности, не скоро возвращусь сюда, нет надобности оставлять запасы, а горячий напиток, после сегодняшней быстрой езды, нам обоим будет вовсе не лишним.

Он усердно принялся за приготовление горячего крепкого грога, который очень мало интересовал Георга, не привыкшего к крепким напиткам, а старик не счел нужным настаивать, но сам усердно занялся бутылкой.

- Вот видишь ли, парень, - заговорил он, - надо выпить этот глоток в честь твоего благополучного прибытия в Калифорнию, и дай Бог, чтобы тебе, Георг, жизнь здесь пришлась по сердцу. А как твоя фамилия?

- Уаклей.

- Ах да! Георг Уаклей.

- Лишь бы мы нашли моих родителей!

- Найдем! - смеясь, ответил старик. - Не могли же они провалиться сквозь землю! Во всяком случае ты найдешь во мне попечителя, воспитателя и, быть может, впоследствии убедишься, что мог напасть и на худшего.

- А как же, собственно, вас зовут? - спросил Георг. - Надо же мне знать, как вас называть.

- Ах, да, разве ты еще не знаешь? - тихонько усмехнувшись, точно про себя сказал старик. - А мы уже давно вместе. Видишь ли, если бы твой дед не был таким проклятым, старым и отвратительным скрягой…

- Да почему вы это знаете?

- Почему я это знаю? А потому, что он знать не хочет своей семьи, как ты сам это сказал, чтобы не быть вынужденным им помогать. Если бы это не напоминало тебе этого медведя-ворчуна, я бы тебе предложил называть меня дедушкой, до тех пор, пока мы не найдем твоего настоящего деда. Вот потому-то я не могу тебе предложить так называть себя, и лучше останусь при своем имени, а именно Ложный amp;apos;, запомнишь его?

- Ложный? - изумленно воскликнул Георг.

- Да, Георг Ложный! - ответил старик.

- Странная фамилия! - заметил мальчик. - Как это так можно называться: Ложный?

- Пустое! - пробурчал старик. - Неужели ты находишь, что было бы лучше, если бы моя фамилия была Крысохвостов или Пустозвонов?

Георг рассмеялся.

- Ну вот, видишь, - продолжал старик, - а между тем есть на свете люди, носящие подобные фамилии. Имя и фамилия - это только отличительная кличка в сношениях людей между собою, и дело не в том, какую человек носит фамилию, а в том, каков он по характеру и как ведет себя, как обращается с людьми.

Во время этого разговора старик совершенно спокойно растянулся на оленьей шкуре поближе к огню; около него стоял кубок с грогом, и он казался в очень благодушном настроении. До сих пор он всегда был очень серьезен и молчалив, но теперь постоянная усмешка оживляла его лицо.

Вдруг старик, будто что-то вспомнив, внезапно заговорил:

- Когда не знаешь название какой-либо вещи, надо как-нибудь дать собеседнику понятие о ней. При этом я вспоминаю об одном моем краснокожем приятеле, недавно порядком меня рассмешившем. Мне как-то пришлось провести ночь в одной из их землянок, и меня там страшно одолели блохи. Будь дикари в самом деле чистоплотны, как мы совершенно ошибочно предполагали, так они, разумеется, не позволили бы заедать себя бесчисленному множеству насекомых в своих земляных пещерах. На следующее утро мне вздумалось дать понять моему любезному хозяину - тому самому, который привел тебя ко мне, - о том, что мне мешало спать всю ночь, а между тем я не знал, как по-индейски называется блоха. «Ага, - сказал краснокожий, засмеявшись и открыв рот до самых ушей, - знаю, что ты хочешь сказать: маленькие черные животные, когда их прихватишь пальцем, так и конец им, и нет ничего». Да разве это не было превосходным разъяснением, какое животное называется блохою?

- Это, конечно, верно, - сказал улыбаясь Георг, - но удивительно, до какой степени эти люди закалены, я даже понять не могу, как это они могут так смело бродить по снегу голыми ногами? Мне кажется, я был бы не в состоянии даже сто шагов пройти по снегу без башмаков.

- Дело привычки, - возразил старик. - Однажды в Штатах я по дороге нагнал индейца. Мороз был порядочный, так что я озяб, даже будучи в теплом верхнем платье, а между тем на индейце было только бумажное одеяло, да и то изорвано в нескольких местах. Даже в июле мне было бы холодно под таким одеялом, и когда я с ним поравнялся, задержав лошадь, у меня явилось желание дать этому бедняге что-либо теплое. Между тем, он вовсе не казался озябшим.

- Неужели тебе не холодно, индеец? Ведь сегодня мороз не шуточный?

- А лицу твоему холодно? - отвечал мне индеец ломаным английским языком, как-то насмешливо поглядывая на меня.

- Лицу не холодно, потому что оно у меня всегда открыто, - отвечал я.

- Хорошо, - возразил индеец, усмехаясь и не глядя на меня, - а у меня не только лицо, но и почти все всегда открыто. - Ясно, что он был безусловно прав; если бы мы с раннего детства одевались легко, тогда холод был бы нам гораздо менее чувствителен. Между тем мы постоянно нежим себя и кутаемся во всевозможное теплое одеяние при малейшем холоде, и таким образом делаем нашу кожу до такой степени нежной, что она не выносит малейшего холода.

- Вы, вероятно, давно уже в Калифорнии, если так хорошо владеете индейским языком, на изучение которого требуется продолжительное время. Я в нем ни одного слова не понимаю.

- Я уже два года брожу по этой стране, и лучшего проводника ты бы здесь не нашел. Задолго до открытия золотых россыпей я уже был здесь, - отвечал старик.

- До открытия золота!? - изумленно воскликнул мальчик. - Я полагал, что до этого здесь не было белых.

- Нас действительно было немного, - ответил старик, - нам приходилось частенько ссориться с испанскими и краснокожими туземцами, пока не было найдено золото.

- Испанскими туземцами? - переспросил мальчик.

- Да, милый, да, - отвечал старик, хлебнув из кубка и снова ложась, опираясь на локоть. - Как мне кажется, ты почти ничего не знаешь о стране, в которой намерен поселиться. Неужели там, дома, тебе никто о ней ничего не говорил?

- Да, почти ничего, - пристыженно отвечал Георг. - В Арканзасе на нашей ферме в эти последние годы была такая бездна работы, что мне едва хватало времени посещать школу, находившуюся от нас в пяти милях; там мне удалось выучиться читать и писать. Тогда еще никто и не думал о Калифорнии. Но когда узнали, что в этой стране открыто золото, тогда уже никаких других разговоров не было, как только о золоте.

- Гм… трудно представить себе, - пробурчал старик, - до какой степени люди имеют привычку думать только о сегодняшнем. Ты ведь знаешь, что Калифорния, до того, как мы ее завоевали, принадлежала мексиканцам и что только после завоевания было открыто золото?

- Да, я это знаю.

- Вот, видишь ли, прежде эта громадная страна почти вовсе не была заселена. Северо-западный берег Америки, на котором находится Калифорния, был открыт уже давно. Еще в 1528 году испанцы, бывшие в те времена самыми предприимчивыми мореплавателями, послали свои корабли для исследования северо-западного берега Америки; первый европеец, ступивший на этот берег, если не ошибаюсь, назывался Мальдонадо, и если мы будем основываться на той точке зрения, что цивилизованное государство может предъявлять свои права на чужестранную землю только в том случае, если оно первое получило о нем сведения и посетило ее, то, конечно, право на эту страну неоспоримо принадлежит Испании. В те времена Испания и Португалия владели почти всей Америкой, но до такой степени жестоко злоупотребляли своим господством, притесняя своих туземных подданных, что с течением времени эти колонии мало-помалу, прибегая к оружию, отделились от метрополии и установили свое особое правительство. Бывшие испанские владения образовали республики, а португальские образовали Бразильскую империю.

Калифорния впоследствии попала под власть Мексики. Но мексиканцы никогда особенно не заботились об этой стране, от них очень отдаленной и казавшейся им очень холодной, да и притом приносившей им чрезвычайно мало дохода. С течением времени в самой Калифорнии из потомства мексиканцев и испанцев образовалось население креолов, результат смешанных браков белых с туземцами мексиканского происхождения. Они называли себя калифорнийцами, но почти полностью сохранили мексиканские одежду, нравы, обычаи и привычки.

Земледелие, однако, почти не процветало именно в Верхней Калифорнии, быть может потому, что местная почва была недостаточно пригодна к тому. У побережья влаги было очень мало и любящая удобства жизни и, даже можно сказать прямо - ленивая испанская порода предпочитала заниматься скотоводством. Вследствие этого весь экспорт из Калифорнии заключался в сырых кожах, сале и в засушенном мясе, которое охотно приобретали пристававшие к берегам китобойные суда. Кроме того, по временам сюда наезжали охотники за пушным зверем и тут продавали свою меховую добычу или отправляли ее на кораблях в другие американские или европейские гавани.

С целью просвещения туземцев, а также для обеспечения белому населению надежной помощи с давних пор сюда приезжали миссионеры, иезуиты и учреждали здесь миссии. До сих пор в стране рассеяны кое-где старые, диковинные постройки. Миссионеры старались обратить в христианство коренных жителей Калифорнии, а именно индейцев, но в этом отношении достигали весьма ничтожного успеха. Все же им удалось привлечь к себе несколько племен, которые селились невдалеке от миссий. Эти племена выполняли необходимую для духовных лиц работу, обрабатывали для их потребностей небольшое количество пахотной земли, доставляли им дрова и воду, занимались стиркой и другой мелкой работой. Взамен этого священники учили их священному писанию, а самое главное, в прочно сооруженных миссионерских постройках обеспечивали им защиту от нападений других племен.

Насколько тогда было малочисленно белое население, видно из сведений, сообщенных одним французом, а именно господином де Мофрэ, который в 1842 году насчитал на пространстве около 500000 квадратных миль только пять тысяч человек белого населения. В их числе было около четырех тысяч человек, происходивших от испанских родителей, так называемых калифорнийцев, а в остальную тысячу человек включались европейцы, американцы и мексиканцы с ничтожным числом переселенцев с Сандвичевых островов.

Климат в Калифорнии безусловно превосходный и даже значительно теплее, чем под теми же широтами в восточной части Скалистых гор. Тем не менее, не подлежит сомнению, что еще на долгие времена эта страна продолжала бы быть ничем иным, как исполинских размеров пастбищем, если бы северо-американо-мексиканская война не дала делу иной оборот. Тотчас после ее начала были посланы корабли из Северной Америки, предназначенные войти, обойдя мыс Горн, в гавани западных берегов Мексики. В то же время генерал Кеарней был послан туда же сухим путем с относительно небольшой армией. Тебе, милый мой, знаком уже этот путь и ты можешь себе представить, сколько неимоверных трудностей предстояло преодолеть этим храбрым, предприимчивым людям. Однако та часть страны, в которой найдено золото, была уже завоевана для Америки ранее, чем туда дошла армия, о которой я тебе говорил, гораздо менее значительным отрядом. Героем этого, собственно говоря, вынужденного предприятия был капитан Фремонт.

Как и ты, с ранней юности привычный к трудностям и опасностям жизни в лесах, он был задолго до начала мексиканской войны отправлен во главе небольшого отряда с целью поисков лучшего и кратчайшего пути в Орегон через Скалистые горы.

Джон Чарльз Фремонт, один из доблестных людей в Соединенных Штатах, еще ранее того, именно в 1842 году и затем в 1843-1844 годах, стоял во главе научных экспедиций, отправленных в Орегон и в Калифорнию и при этом показал себя таким отважным, что отечество произвело его в капитаны и доверило ему третью почетную и блестящую экспедицию. Зимой, между 1844 и 1845 годами, он достиг со своим маленьким отрядом Калифорнии. И так как он там узнал, что Соединенные Штаты имели недоразумения и столкновения с Мексикой, хотя еще не было никаких официальных сведений о возникновении открытых конфликтов, капитан Фремонт счел необходимым относиться очень осторожно к мексиканскому правительству, чтобы не подать ему ни малейшего повода к каким-либо жалобам и нареканиям. На расстоянии около ста миль от Монтерей, одного из значительнейших городов страны, он оставил свой маленький вооруженный отряд и отправился один в город к начальнику Верхней Калифорнии дону Жозе Кастро, для объявления ему цели пребывания в стране и ходатайствования о разрешении прозимовать в долине Иохима, так как там было весьма достаточно дичи для людей и пастбищ для животных. Согласие на это было им получено; но, едва возвратившись обратно к своему отряду, он узнал, что дон Жозе Кастро имеет намерение, вопреки данному им же разрешению, напасть на него со значительным вооруженным отрядом. Объяснялось это тем, что до него, дона Кастро, дошло известие, будто целью капитана Фремонта служит вовсе не научная экспедиция, а намерение, подстрекая туземных европейцев и американцев начать восстание против мексиканского правительства и завоевать страну.

Все военные силы Фремонта состояли из шестидесяти двух человек, старых, закаленных опасностями лесных охотников, и при первых же полученных сведениях Фремонт немедленно надежно укрепил свой маленький лагерь, поднял американский флаг, решив отчаянно защищаться.

Однако, не зная, как отнесется его правительство к такому вооруженному столкновению, он, после некоторого колебания, принял меры, чтобы избежать нападения мексиканцев, и со своим отрядом ушел по направлению к Орегону. Калифорнийцы преследовали его, но весьма недолго, воздерживаясь от нападения на американцев, очевидно, побаиваясь их скорострельных винтовок.

Таким образом капитан Фремонт добрался к середине мая к большому озеру Климат, и там оказалось, что ему предстояло столкнуться не только с воинственными климатскими индейцами, но, кроме того, перед ним были высокие, покрытые снегом горные отроги, переход через которые едва ли был возможен в такое раннее время года. В то же время американцы узнали, что генерал Кастро стягивает у них в тылу войска, чтобы напасть на них, истребив при этом и всех американцев Калифорнии.

Со всех сторон маленькому отряду угрожала неминуемая гибель и тысячи людей готовились уже искать спасения в бегстве. Но не так поступил Фремонт. Доведенный до крайности, отважный охотник решил прибегнуть тоже к крайним средствам. Несмотря на то, что к нему приближалась армия в десять раз большая, нежели его отряд, несмотря на то, что его отвлекали нападения индейцев, он выбрал самое смелое решение, на которое только способен отважный человек. Он решил не укрепляться, не сооружать баррикады против надвигавшихся сил, а напасть на них первым и завоевать Калифорнию.

6 июня пришел он к такому решению, а 11 июня уже приступил к выполнению своего плана. Днем он захватил транспорт и двести лошадей, предназначенный для лагеря Кастро, а на рассвете 15 июня овладел укрепленным военным постом Сонома, захватил девять медных пушек, одну тысячу двести пятьдесят мушкетов и другого оружия и взял в плен несколько офицеров. В это время к нему присоединилась значительная часть американцев, чувствовавших себя в опасности. Оставив в захваченной им Сономе гарнизон всего из четырнадцати человек и получив известие, что Монтерей осажден американцами, он смело двинулся вперед, во всех столкновениях побеждал мексиканцев и гнал перед собою армию генерала де Кастро.

Впрочем, калифорнийцы были хорошими и ловкими кавалеристами, но, как и все потомки испанской расы, в высшей степени неумелы в употреблении огнестрельного оружия. Это давало американцам решительный перевес над мексиканцами и, когда маленький отряд Фремонта соединился наконец с людьми командора Стоктона, разбитые мексиканцы бежали во все стороны.

Но этим война не завершилась, потому что, хотя во всех значительных городах развевался уже американский флаг и американские политики объявили всю страну собственностью Америки, страсти еще долго не утихали и по окраинам прокатилась волна нескольких восстаний. Но американцы были очень осторожны. К тому же, прибыли новые подкрепления и наконец был заключен мир между Мексикой и Соединенными Штатами, причем Калифорния была отдана на вечные времена Америке в качестве вознаграждения за военные издержки и убытки.

Вдруг старик внезапно оборвал рассказ, сказав: «Однако, милый мой, уже поздно, наши одеяла давно высохли и чем раньше мы уснем, тем лучше. Мне кажется, ты давно уже спишь, так что, пожалуй, я попусту рассказывал всю эту историю».

- Нет, я слушал, - тихо сказал Георг, - но все же при этом думал о своих родителях.

- Пустяки! - проворчал старик. - Как только взойдет солнце, мы их тотчас разыщем. Сегодня ночью хорошенько отдохни, чтобы завтра выступить со свежими силами.

После этого он уже не беспокоился о мальчике, а плотно завернулся в свое одеяло и вскоре тихо и крепко уснул.

Утро было светлое и ясное; погода заметно улучшилась, хотя наступало дождливое время и с каждым днем грозило установиться окончательно.

Приготовления к походу скоро были окончены. Все то немногое, что они были намерены взять с собою, было прикреплено к седлам, а оленьи шкуры вместе с другими мелочами старик оставил в хижине, вход в которую он снова закрыл двумя жердями.

- Это никого не удержит и не помешает взять все, что ему вздумается, - сказал Георг.

- Да я так делаю, дитя мое, - возразил старик, - только для того, чтобы помешать скоту забраться туда и разорить все, что он там найдет. Если же сюда забредут люди, так пусть воспользуются всем, что мы оставили и что им, быть может, пригодится. Нам самим оно уже не нужно и едва ли мы когда-нибудь сюда вернемся, а между тем эта хижина в дождь и непогоду многим может дать приют и защиту. Ну что же, привык ты теперь к своему вьючному седлу?

- Отлично! - со смехом ответил Георг. - Москито такое превосходное животное, что лучшего желать невозможно.

- Да, ты прав, - улыбаясь, ответил старик, - но все же это лукавая каналья. Ну да это ничему не вредит. А теперь тронемся в путь, мы здесь, кажется, сделали все, что необходимо.

С этими словами старик вскочил в седло и, увидев, что Георг последовал его примеру, а Гектор с громким лаем кружится вокруг, хотел уже двинуться в путь, как взгляд его скользнул по хижине. Он задержал лошадь и несколько минут смотрел на маленькую покидаемую хижину.

- Диковинное дело, - сказал он, - но мне как будто жаль покидать это место, к которому меня, собственно говоря, ничто не могло привязать. Что оно мне давало кроме крыши на короткое время? А все же я чувствую себя так, точно покидаю родину. Но так всегда бывает в нашей жизни: человек - это раб привычки, и если он где проспал две недели, там он всегда оставляет частицу своего сердца. А потому скорее прочь отсюда, мой милый! - сказал он порывисто. - Теперь, когда перед нами стоит ясно определенная цель, мы не должны поддаваться вздорным мыслям и мечтам; теперь наши животные должны доказать, насколько они хороши.

Не ожидая ответа, старик пришпорил своего маленького коня и быстро помчался вниз по долине.

Мальчик изумленно глядел на него; он положительно недоумевал, как понять характер этого человека. По внешности он постоянно казался суровым, жестким, насмешливым, а между тем часто складывалось впечатление, будто нежное, полное сочувствия сердце находится в жесткой, твердой оболочке. Какая причина вынуждала старика скрывать это именно перед ним и стараться быть не тем, что он есть на самом деле?

Однако, теперь было не до размышлений, его проводник был уже порядком впереди; Москито, в свою очередь, стал нетерпелив и спешил вперед. Целью Георга было разыскать родителей; эта мысль тотчас наполнила его сердце надеждой и радостью; он опустил поводья и галопом помчался догонять своего нового друга.

Путь их проходил долиной, по обе стороны которой тянулись весьма отлогие горные уступы, покрытые лесом. Недалеко от ручья они нашли след недавнего костра и обрубленные жерди, очевидно, служившие для устройства палатки при помощи одеял и кусков парусины. Однако им не пришлось нагнать ни одного каравана.

Все те, кто достигал этого места, по возможности быстрее проезжали дальше, спеша к золотым россыпям или так называемым золотым рудникам. Если их встречали здесь индейцы, то поспешно удалялись в чащу леса, не желая иметь каких-либо дел с Аmericanos.

Кроме того, эта долина казалась мало посещаемой, так как почва была мягка, колеса глубоко врезались в нее и оставляли очень заметный след. Вследствие этого старик, которого мы теперь будем называть Ложный, предложил держаться повыше на плато, покрытом высокими соснами, чтобы по нему скорее добраться до уже занятой искателями золота территории. Там они надеялись встретить старателей и скорее могли получить сведения о проехавших мимо повозках.

Однако лесом им пришлось продвигаться медленно, так как во многих местах густой кустарник не давал возможности животным быстро двигаться вперед. Но все же изредка попадались и открытые площадки, и наконец они добрались до плоскогорья, покрытого превосходными соснами и красным деревом, проехав по которому некоторое время, затем спустились направо, в ближайшую долину.

Только тогда, когда дорога круто пошла вниз, они сдержали животных и поехали рядом. Надо, однако, сознаться, что, действительно, вьючное седло было весьма неудобным сидением для Георга, тем более, что при нем не было стремян. В особенности при спусках с горы ему приходилось съезжать постоянно вперед, придерживая левой рукой винтовку, а правой хватаясь за седло. С трудом, приложив немало усилий, он все-таки приноровился кое-как держаться в седле, но, конечно, только тогда, когда спуски были не особенно круты.

Долго они ехали молча, каждый занятый своими мыслями и даже довольные тем, что никто из них не затевает разговора.

Но вдруг старик остановил своего пони и, тронув за плечо своего спутника, подал ему знак остановить и осла. Георг мгновенно потянул узду, и послушный Москито не только тотчас остановился, но уже успел моментально нагнуться и пощипывал траву. Старик Ложный, протянув руку, указывал вниз, на дорогу, и Георг, проследив взором в этом направлении, тотчас заметил громадное серое животное, качавшееся там, на земле, как какая-то бесформенная масса.

- Что это такое? - прошептал мальчик. В это время Гектор, вытянув вперед шею и круто поджав хвост, придвинулся поближе к Москито и, чуть слышно рыча, зорко всматривался в незнакомый ему предмет.

- Это медведь-гризли, - послышался такой же тихий ответ. - Должно быть, это чудовищно здоровенная бестия!

- Могу я подкрасться и застрелить его? - быстро прошептал в ответ Георг.

Старик посмотрел на него сбоку и ответил, улыбаясь:

- Ты вовсе не думаешь о последствиях. Нет, мой милый! Этого старого увальня, качающегося там, внизу, лучше оставить в покое. С такого рода зверем шутить не следует; наши маленькие пули в конце концов могут только раздразнить, рассердить его. Если бы даже нам действительно удалось убить его, какой толк был бы из этого? Мне неизвестно, на каком мы расстоянии от ближайшего поселка рудокопов, где мы, быть может, смогли бы продать его мясо, а стрелять дичь только для того, чтобы она сгнила здесь, в лесу, мне вовсе не нравится. Мы несколько секунд постоим здесь, чтобы посмотреть, что он будет делать; если же он не уйдет, тогда нам лучше свернуть и обойти его подальше, так как многим из тех, кто связывался с ним, приходилось очень туго.

- Но ведь он нас увидит, так как мы на возвышении, и нападет на нас, - возразил Георг.

- Пустое, - усмехнувшись, ответил старик, - не верь глупым сказкам. Если он нас увидит, то тотчас будет улепетывать во все лопатки. Однако меня крайне изумляет, что он нас до сих пор не почуял, так как ветер как раз дует по направлению к нему.

В это самое время медведь громаднейших размеров, до сих пор спокойно лежавший на боку, могучими лапами начал яростно разрывать землю. Для чего? Это оставалось загадкой, пока они не увидели, как он внезапно перевернулся, с наслаждением втиснул в выкопанную дыру спину и, прижимая ее к холодной земле, с явным удовольствием покачивался из стороны в сторону. Все четыре лапы, вооруженные страшными когтями, вытягивались и неистово болтались в воздухе, точно так, как у весело разыгравшейся собаки, которая чешет себе спину, катаясь по земле.

По-видимому, он не чуял какой-либо опасности и вопрос заключался в том, уйдет ли он прочь, завидев приближающегося человека?

- Нет сомнения, что эту серую шубу согнал с гор выпавший снег, - прошептал старик. - Иногда он подходит вплотную к поселкам, почти не обращая внимания на людей. Вероятно, теперь он разгребает себе дыру для послеобеденного сна, и нам лучше всего обойти его другой дорогой.

- Вот он снова принимается за свои штуки, - сказал Георг, не спускавший глаз с медведя. - Я твердо убежден, что нетрудно к нему подобраться незаметно на расстояние ружейного выстрела.

- Ты прямо помешан на охоте; охотничий зуд так и дергает тебя, - благодушно смеясь, сказал старик, - но теперь умерь свои аппетиты. Надо точно попасть с первого выстрела, для того, чтобы был какой-то положительный результат. И потом, я уже тебе сказал, что терпеть не могу совершенно бесполезно убивать какое-либо живое существо, если бы даже это был гризли-медведь. Погляди-ка, что он теперь проделывает.

Медведь качался, как молоденький веселый жеребенок, переваливаясь с одной стороны на другую; потом несколько секунд пролежал неподвижно, а затем снова принялся за прежнее занятие. Но вдруг он внезапно вскочил и, став всеми четырьмя лапами, со всей силой начал отряхиваться, как какой-нибудь пудель, так что вся земля, приставшая к шерсти, и пыль поднялись над ним, точно облако. На вид он казался размером с крупную корову.

По горному спуску тянулось плоскогорье, поросшее густыми соснами, скрывавшими до сих пор от наших спутников вид на долину. Но едва они достигли верхнего его гребня, как, пораженный неожиданностью, Георг тут же натянул поводья и громким, радостным: ах! приветствовал открывшуюся картину: внизу расстилались рудники изумительной страны: перед ним предстала та настоящая Калифорния, о которой он так часто слышал и какой он представлял себе ее в своих юношеских мечтаниях. В первые мгновения он совершенно забыл даже то, что привело его сюда, одного, без родителей.

Его взору представилась широкая равнина с богатой растительностью. И лишь на горизонте виднелись дикие уступы гор, покрытые снегом. Снежная белизна еще больше подчеркивала свежесть зелени и делала долину еще более прекрасной. По долине, группами и в отдельности, были рассеяны жилища золотоискателей. Множество палаток среди деревьев подсказывало путникам, что здесь разместилась временная колония.

Наконец наши путники добрались до крайних форпостов рудников. Почва, на которой они стояли, быть может, в недрах своих содержала золото, и все то, о чем долгие ночи в горах и в далеких пустынных степях они мечтали, - все это стало действительностью.

Георг долго бы еще стоял в немом созерцании этой долины, если бы старик не помешал его мечтаниям. Снизу из долины снова начали доноситься ликующие возгласы и неистовый шум, и его спутник, дав шпоры коню, воскликнул:

- Вперед, юноша, вперед! Там внизу разыгрывается главная комедия дня, хотя, право, я никак не соображу, чем мог рассмешить людей старый гризли. Нам непременно надо разузнать это поскорее. А потому марш вперед!

С этими словами он быстро стал спускаться по склону, теперь уже далеко не крутому, и Георгу пришлось поспешить за ним, чтобы не потерять старика из виду.

Когда они окончательно выбрались из кустов, ничто уже не заслоняло им вид на всю громадную равнину, на которой всюду пестрели изрытая земля и масса палаток и маленьких блокгаузов, т. е. хижин, покрытых древесной корой. Во всяком случае, было понятно, что там в настоящую минуту происходило нечто необычное, из ряда вон выходящее, потому что со всех сторон бежали люди к месту, где уже толпилось человек около тридцати. Оттуда же доносился бешеный лай Гектора; это заставило их помчаться галопом к месту, привлекшему всех золотоискателей.

Однако, это оказалось делом очень трудным, потому что на пути постоянно попадались вырытые глубокие ямы, заметные только потому, что около них лежала выброшенная земля; в одну из них чуть было не попал Георг вместе со своим Москито. Кончилось тем, что они спешились и, оставив на месте своих животных, пробирались уже пешком среди этих ям к месту происшествия. Георг, быстро пробежав расстояние, отделявшее их от места сборища, убедился, что дело касалось их старого знакомого - гризли-медведя. Однако положение Изегрима было крайне диковинное и в высшей степени безвыходное, прямо-таки отчаянное.

Там, на горе, в лесу он грелся на солнышке, и вдруг покой его был нарушен непонятным и безумно смелым нападением Москито со своим седоком и каким-то странным шумом жестяной посуды. Испугавшись и слыша за собой этот дикий, странный шум, он бросился бежать без оглядки и, чтобы поскорее добраться до пустынного склона горы, по печальной случайности вздумал бежать краем долины и попал как раз в то место, на котором несколько недель тому назад партия мексиканцев вырыла много очень глубоких и крупных ям, добывая золото.

Медведь, когда-то посещавший эти места и всегда находивший тут полный покой, не подозревал, какие перемены произошли с тех пор в местах, где он беспрепятственно охотился в былое время. Первые попавшиеся земляные насыпи показались ему несколько подозрительными, но, слыша совсем рядом грозный лай, ему некогда было раздумывать; и вот в бешеной скачке он наскочил на глубокую яму и полетел в нее с размаху головою вниз, судорожно задрыгав в воздухе лапами.

Тут он совсем рассердился и ему пришла, хотя и очень поздно, благая мысль повернуть обратно и напасть на своего преследователя. Но едва он повернулся, намереваясь выбраться из ямы, как увидел, что под самыми его лапами, точно кошка, быстро взбирается по каким-то жердочкам человек и моментально исчезает из ямы. Все попытки медведя вылезти остались тщетными: стены ямы оказались очень крутыми.

Дело в том, что в этой яме в момент падения медведя совершенно спокойно возился со своим решетом для промывки золота мексиканец. Упади страшилище двумя шагами ближе, мексиканец был бы раздавлен тяжестью тела громадного чудовища. Но, по счастью, золотоискатель находился как раз у самой лестнички, по которой он спускался и поднимался, когда работал в яме. Эта лестничка была не что иное, как молодой ствол сосны, на котором ветви были обрублены так, чтобы можно было ступить на них ногою. Золотоискатель, не потеряв присутствия духа, взобрался по этой лестничке раньше, чем медведь пришел в себя и заметил человека.

Вскочив на ноги, медведь с яростным отчаянием старался выбраться из ямы, но крутые стены лишали его возможности освобождения. Тогда медведь обратил внимание на сосновый ствол, которым воспользовался человек. Однако тонкие ветви не выдерживали его громадного веса, да и вообще лазить по такому тонкому стволу он оказался совсем неспособным.

Почувствовав себя в плену, он неистово зарычал и своими исполинскими когтями рыл землю, но, конечно, все это было тщетно, так как земля осыпалась, и верхние края ямы становились еще обрывистее.

Громкий крик мексиканца, только что избежавшего ужасной, смертельной опасности, мгновенно созвал работавших по соседству товарищей: мексиканцев, американцев, немцев, и в то время, как самые любопытные и смелые стояли над ямой, другие убегали подальше и взбирались на деревья, зная, что гризли-медведь не умеет лазить по высоким стволам.

Если бы медведь был поумней, тогда он догадался бы рыть землю только в одном месте, и, понятно, вскоре под ногами его образовалась бы настолько значительная на-сыпь, что это дало бы ему полную возможность выбраться из ямы. А между тем в ярости и нетерпении он, как угорелый, метался взад и вперед, роя когтями без толку, где попало, преимущественно дно ямы. Словом, он метался дико и безумно, как и всякий медведь, попавший в такую неожиданную западню.

Но как только золотоискатели убедились, что медведь не в силах быстро выбраться из ямы, они набрались смелости и некоторые из них подбежали к яме со своими тяжелыми железными ломами, чтобы бить ими серого по голове, если ему удастся добраться до верхнего края ямы. Другие кричали и звали кого-либо с ружьями, и вообще гам и сумятица стояли невообразимые.

В это время появились оба охотника, и когда мальчик, к которому радостно подскочил торжествующий Гектор, подбежал к яме, все кричали ему, чтобы он скорее пристрелил медведя. Георг тотчас же хотел исполнить общее желание, но в ту же минуту к нему подскочил какой-то длинноногий человек в синем фраке и коротких клетчатых штанах. Как только он взглянул на медведя и увидел, что мальчик уже поднял винтовку, готовясь выстрелить, он крикнул:

- Стой! - и с какими-то, в высшей степени странными, ужимками обращаясь к толпе, потребовал несколько секунд внимания. - Погодите, господа! Погодите, нет надобности в такой поспешности! - воскликнул он с таким акцентом в голосе, что Георг тотчас признал в нем чистокровного янки.

- Медведь не может оттуда выбраться, и если бы даже ему это удалось, все же у нас остается много времени для того, чтобы разбить ему череп железными ломами. Но теперь, если кто-нибудь из вас сумеет захватить его живым, я заплачу тому на пятьдесят процентов больше того, сколько может стоить его мясо.

- Пустое говоришь, любезный, - воскликнул другой стоявший поблизости американец. - Да кто же в состоянии взять живьем такое чудовище? Не угодно ли вам самому спуститься в яму и надеть ему намордник?

- Что он говорит? Что он хочет? - спрашивали стоявшие рядом мексиканцы, не понимавшие английского языка.

Тут же нашелся англичанин, говоривший по-испански, и перевел им предложение американца.

- Хорошо! - порывисто воскликнул тогда здоровенный парень с лицом коричневого цвета и великолепными, как уголь, черной бородой и длинными, такого же цвета, вьющимися волосами. - Скажите ему, что, если он свое слово не нарушит, мы одолеем медведя, сохранив его живым. Но где же он его поместит?

При помощи переводчика они быстро пришли к соглашению. У янки как раз была большая повозка, куда впрягалось две пары волов, доставлявшая ему съестные припасы и другие товары, легко сбываемые в этом поселке золотоискателей. Если мексиканцы свяжут медведя так, чтобы он не в силах был пошевелиться, то он сам соорудит нечто вроде клетки, куда посадит его связанным и как можно быстрее переправит в Сан-Франциско.

Георг во время этих переговоров стоял над ямой с винтовкой наготове. Тогда же подошел его спутник и, отлично понимая испанский язык, узнал, в чем было дело.

- Хорошо! - сказал он, обращаясь к мексиканцам. - Мы против этой сделки ничего не имеем. Но вот этот мальчик должен получить половину медведя, потому что он вместе со своей собакой загнал его сюда из леса. Если же вам удастся связать медведя, в таком случае он удовольствуется третьей частью стоимости этого животного.

На это мексиканцы не соглашались. Медведь, утверждали они, попал в яму одного из их товарищей, и потому ему одному принадлежит весь медведь. Но присутствующие там же американцы приняли сторону Георга и утверждали, что он вполне прав. Обе стороны пришли вскоре к такому соглашению, в силу которого владелец ямы и Георг получают каждый четвертую часть животного, а половину последнего получают те, кому удастся выполнить трудное дело связать медведя, вытянуть его из ямы и дать возможность посадить в клетку. Если же это им не удастся и придется застрелить медведя, тогда они ничего не получат, а владелец ямы и Георг делят медведя пополам.

Сначала старик не хотел на это соглашаться, основываясь на том, что Гектор, так добросовестно потрудившийся в деле захвата медведя, оставался в чистом убытке. Но когда янки пообещал дать собаке столько мяса, чтобы она могла жрать до самого утра и захватить с собою в зубах на дорогу, сколько сможет, тогда и старику пришлось согласиться, так как все присутствующие с громким и дружным смехом утвердили это решение.

Медведь, тем временем, хотя и бесплодно, но все силы напрягал, пытаясь выбраться из ямы; лай Гектора, шум голосов и топот ног еще более ожесточили его; он старался подпрыгнуть вверх, и ему даже удалось зацепиться могучей лапой за верхний край ямы; но земля не выдержала его тяжести и обвалилась, так что медведь полетел обратно на дно ямы и страшно рычал от ярости, досадуя, что не может истребить стоявших наверху и смеявшихся над ним людей. Если бы ему удалось в эту минуту выскочить, то очень сильно досталось бы от него всем им. Тем временем мексиканцы со всех сторон несли множество лассо, длинные веревки, сплетенные из тонких ремней. Концы этих веревок заканчивались петлей, которую мексиканцы накидывали на шею животных с удивительной ловкостью.

Понятно, мальчик не мог догадаться, как они намерены ими действовать, все-таки как бы ни велика была собравшаяся толпа людей, но ей бы не удалось не только связать, но и удержать медведя. Мексиканцы, однако, в подобного рода делах обладали громадным навыком. Опасности при этом никакой не было, так как два американца с ружьями и значительное число рабочих с тяжелыми железными ломами охраняли края ямы и могли во всеоружии встретить гризли, если бы ему удалось выкарабкаться из ямы. Попытка овладеть им живьем, во всяком случае, могла быть реальностью. Но дело это было не из легких, так как у медведя не имеется рогов, на которые легко можно набросить петлю, а если они накинут петлю ему на шею, то он сам себя задушит.

Наконец, медведь, очевидно утомленный яростными усилиями, на минуту успокоился и стоял смирно, не столько для того, чтобы очухаться, сколько с целью осмотреться, приглядеться, нет ли где места или какой-либо другой возможности освободиться из ямы. Во всяком случае, он стал спокойнее, но нисколько не стал менее опасным. Злобно сверкающими глазами смотрел он вверх, усевшись на задних лапах. Все спокойное, величавое благодушие, которым отличаются крупные медведи, совершенно в нем исчезло. Уши он плотно прижал к голове; под злобно вытянутыми вперед губами виднелись ярко-красные десны со сверкавшими белыми клыками. Все туловище было почти согнуто, точно он готовился сделать прыжок, и он теперь гораздо больше походил на какую-либо допотопную кошку, чем на настоящего, возмужалого медведя-гризли. Первый опыт, произведенный метателями лассо над медведем, снова привел его в ярость, и он подскочил вверх с такой силой, что захватил край ямы, но, по счастью, только когтями, имевшими около шести дюймов длины. Один из мексиканцев, опасаясь, что медведь может выскочить из ямы, если догадается помочь себе задними лапами, подскочил уже с поднятым железным ломом, намереваясь ударить медведя. Но янки был начеку, желая заполучить медведя живым и удержал мексиканца, не дав ему нанести удар, который мог обратить в ничто все его расчеты.

Мексиканец же с вьющимися волосами и бородою тем временем с изумительным хладнокровием воспользовался положением и с неимоверной ловкостью накинул лассо на одну из задних лап, прежде чем медведь опустил их обратно в яму. В следующее мгновение двадцать человек потянули вверх заднюю часть медведя. Он, яростно рыча, метался, но все же, так как одна нога была подтянута вверх, упал на спину и в этот самый момент уже другое лассо затянуло его вторую заднюю ногу, а третье лассо обвилось тотчас же вокруг правой передней ноги. Однако мексиканец, накинувший это последнее лассо, бросил его недостаточно удачно, так как оно попало частью между зубами медведя и он перегрыз толстый шнур, сплетенный из четырех ремней, точно бумажную нитку. Но, в силу того, что его тянули за обе другие ноги, медведь был поставлен в весьма неприятное и незавидное положение.

Он уже не в силах был помешать настолько приподнять себя, чтобы не касаться лапами дна ямы. Если даже он касался ими откосов ямы, то все же, раскачиваясь, возвращался в то же положение. После бесплодных попыток согнуть переднюю часть тела, чтобы перегрызть зубами лассо, он, утомленный, бросился спиною на дно ямы и рычал так сильно, будто гром раздавался в горах.

Едва только он принял подобное положение, причем подняв вверх обе передние ноги, как они были обмотаны петлей и подтянуты назад, а когда медведь снова перевернулся, то лежал уже на груди и был не в силах подняться.

Все его усилия освободиться оказывались бесплодными. Он весь изморился, пена выступила из пасти, и он яростно грыз землю, на которой лежал. Это продолжалось около получаса, в течение которых все попытки накинуть ему лассо на морду не удавались. Он моментально сдвигал с носа лассо и перегрыз три лассо одно за другим. Наконец, его медвежья натура не выдержала такого страшного напряжения сил. Он весь изнемог, прижал пасть крепко к земле и лежал неподвижно. В это время мексиканцы готовились к новому нападению.

Один из них побежал в лес и принес тонкий молодой ствол красного дерева толщиною около шести дюймов. Другой тем временем подготовил лассо с прикрепленным к нему кусочком дерева, так что петля не могла затянуться настолько сильно, чтобы задушить медведя. Как только он снова поднял голову, на нее бросили эту петлю, затянувшуюся вокруг шеи и тотчас потянули ее вперед, так что медведь не успел схватить ее зубами. Теперь медведь был полностью в их власти. Тогда, воспользовавшись его минутным изнеможением, его перевернули на спину и опустили на него ствол дерева так, чтобы он улегся вдоль живота.

Однако теперь предстояло самое трудное и опасное, а именно: крепко привязать ствол к туловищу, а после этого кому-либо спуститься в яму. После продолжительных переговоров эту опасную и трудную задачу согласился выполнить сильный и ловкий молодчина, но при условии, чтобы ему самому поперек тела было укреплено лассо, чтобы в случае малейшей опасности его могли бы быстро вытянуть из ямы.

При этом помогла смекалка американцев, моментально сообразивших, какую громадную пользу принесут в том случае блок и шайба, которые через четверть часа были уже доставлены на место, и по примеру того, как это делается на судах, было устроено так, что человек очень легко мог сам поднять себя вверх в случае опасности.

Молодой парень начал с задних лап. Наверху была крепко и надежно закреплена толстая бечева, другой конец которой был прикреплен к стволу; молодчина осторожно и медленно притягивал обе лапы к стволу, и ему удалось несколько раз крепко обмотать их толстой веревкой. Теперь медведь догадался, что собираются с ним сделать, и не хотел этого допустить. Но его задние лапы были уже вытянуты во всю длину и крепко сдерживались двумя лассо и двадцатью державшими их крепкими руками.

Затем передние лапы, каждая отдельно, были накрепко привязаны к стволу, несмотря на упорное, но совершенно бесплодное сопротивление жертвы. Но, как только медведь начинал приходить в ярость, мексиканец моментально поднимался вверх, а когда измученное животное лежало неподвижно, он опускался снова и продолжал свою работу. Только добраться до головы не было никакой возможности. Клыки исполинского хищника так грозно сверкали, а маленькие, налитые кровью глаза смотрели так свирепо, что мексиканец не в силах был даже глядеть в них. Когда мексиканцам, стоявшим наверху, удалось набросить лассо на голову медведя и притянуть ее к стволу и таким образом лишить зверя всякой возможности двигаться, тогда только набрался мексиканец смелости закончить свое дело, и через полчаса гризли был в полной власти своих безжалостных врагов.

Потом принесли канаты, чтобы вытянуть медведя наверх, но, хотя в яму и опустили гладко выструганные бревна и все принялись усердно тянуть, однако одолеть такую тяжесть так и не смогли. Не оставалось ничего другого, как снять землю с одной из стен ямы, сделав ее менее крутой, и привлечь к делу четырех волов янки.

Пока все это делалось, американец зря времени не терял. Очень быстро было нарублено большое количество бревен и скреплено вместе несколькими цепями, которые были приобретены для продажи. Таким образом был устроен громадный ящик, открытый спереди и сзади, в который втянули медведя, а после того окружили эту клетку цепями. Вырваться из этой клетки было невозможно и теперь вопрос заключался только в том, возможно ли будет довезти медведя в таком положении без пищи и воды до Сан-Франциско.

Однако это мало заботило янки, который рассуждал так:

- Волы мои сильны и хорошо выкормлены, а дорога сухая. Вчерашний дождь только прибил пыль, и если я буду ехать без остановки день и ночь, как раз доеду туда за одни сутки.

- Что же вы рассчитываете там делать с живым медведем? Показывать его в Сан-Франциско за деньги? - спросил спутник Георга.

- Уж это мое дело, милый друг, - смеясь, ответил янки. - Я нисколько не сомневаюсь в том, что мишенька оправдает все мои расходы.

Георг был очень изумлен, когда янки уплатил 250 долларов за живого медведя; он тогда еще не знал, что одно только мясо в отдаленных рудниках ценилось в полдоллара за фунт. Таким образом, благодаря выходке- Москито, Георг неожиданно оказался обладателем шестидесяти двух с половиной долларов, которые немедленно должен был выплатить янки. Между тем Георг отказывался принять деньги, утверждая, что главным действующим лицом в этом деле был Москито, который принадлежит старику, следовательно, и деньги надлежит отдать только последнему.

Однако на это самым решительным образом возразил его спутник:

- По совести и по закону деньги принадлежат только тебе, потому что если бы штука эта кончилась плохо, то за глупую выходку Москито тебе бы пришлось поплатиться собственной шкурой, попав в лапы медведя. Раз ты подвергался такой страшной опасности, само собою разумеется, что и польза от этого должна принадлежать тебе. Кроме того, тебе очень нужны деньги. Сейчас же надо здесь, в лагере, купить тебе немного белья. Ну, пойдем же; янки уже пошел в свою лавку и будет производить расчет. Вот, наконец, тебе и придется в первый раз увидеть золото.

- Золото! - воскликнул изумленно Георг. - Разве он платит золотом?

- Еще бы, а то чем же! - смеясь, сказал старик. - Как только золото извлекут из земли, промоют и высушат, так оно тотчас в таком виде поступает в торговый оборот; всякий самый ничтожный предмет, который мы покупаем, оплачивается золотым песком, который тут же взвешивается.

Старик был прав. Когда они вошли в палатку, где помещалась лавка с товаром, они увидели там груды разнообразных продуктов, одежды, инструментов и всякого рода других вещей. Все это было навалено в полном беспорядке, лежало и стояло как и где попало. В это время янки уже распорядился разделить золото на четыре равные части, и Георг получил полную горсть маленьких и несколько больших блестящих желтых кусочков, которые он и не знал, куда деть. Но старик подал ему добрый совет. Прежде всего он купил ему маленький кошелек из выделанной кожи, который стоил столько же, сколько у них на родине стоила целая шкура. После того они приобрели за такую же высокую цену две рубашки и пару носков и тогда уже пошли смотреть на погрузку медведя.

Дело это устроили быстро. С воза сняли задние колеса и очень легко втянули туда связанного медведя под громкий смех и веселые возгласы мексиканцев; затем снова приподняли воз, вдели снятые колеса и тотчас же подвели к возу волов в ярме.

Они сначала дико озирались и упирались, очевидно, чуя запах зверя, и боялись подойти к возу. Однако, когда их впрягли, волы бежали исправно, и каждый раз, когда раздавалось рычание диковинного груза, это заставляло их двигаться только живее по хорошо наезженной дороге. Словом, через полчаса янки со своей странной и вместе с тем опасной покупкой уже скрылся за кустарниками и по склону горы съезжал в долину.

Во время этого шума и возни с медведем Георг почти совсем забыл о цели, приведшей его сюда. Зато теперь он сгорал от нетерпения собрать в этом многолюдном месте сведения о своих родителях, и ему казалось, что скорее всего он может это узнать от торговца в лавке.

К нему-то они и обратились прежде всего, и Георг, насколько мог точнее, описал ему наружность своих родителей.

- Да, милый мой юноша, - отвечал лавочник, - все это хорошо и дельно, но дело в том, что у нас здесь слишком много дел и нам нет времени приглядываться ко всем проходящим и проезжающим людям. Во всяком случае, в горных повозках приехало в последние дни несколько человек с женщинами и детьми. Но такого рода люди, приезжая сюда, никогда не останавливаются в таком месте. Все, что им нужно в дороге, они везут с собою, а если им здесь приходится что-либо купить ,то услышав наши рудниковые цены, они приходят в ужас и воображают себе, что их хотят ограбить. Впоследствии они, понятно, привыкают к таким ценам. Женщины к нам никогда близко не подходят, но мужчины иногда заходят, когда у них не хватает табака или соли. Да и для лагеря здесь поблизости нет подходящего места; если даже кое-где и найдется немного травы, зато все пригодное для топлива уже истреблено. Вот потому-то они предпочитают отъехать на милю или две дальше, так как там под рукою очень удобные и хорошие пастбища, вода и топливо.

Кроме этого, лавочник ничего не мог сообщить. Многие же другие, которых они расспрашивали, подтверждали, что как вчера, так и третьего дня проехало несколько возов, внезапно застигнутых снегом в горах, из которого они выбрались с громадными трудностями. Все они казались пострадавшими от непогоды. Были между ними две больные женщины, и ничего нет мудреного, если дорогой кто-либо из них уже и умер.

Нашим друзьям не оставалось ничего другого, как возможно скорее поспешить по следам этих, недавно проехавших возов. Там они могли надеяться встретить тех, кого искали.

В палатке, служившей не только лавкой, но и кухней, по крайней мере для тех рудокопов, которые не хотели сами варить себе пищу и за две унции золота могли харчиться в течение целой недели, старик и Георг заказали себе поесть. Кроме того, купили кофе и еще кое-что, необходимое для дальнейшей дороги, а затем отправились к своим животным, чтобы отвести их на хорошее пастбище, где можно было бы часок-другой подкормить их. Вскоре они уже вскочили в седла и быстро поехали вперед.

Еще до наступления темноты они нагнали воз с медведем, наделавшим уже много хлопот сопровождавшим его людям. Сначала, в течение целого часа, мишенька лежал спокойно, как бы убаюканный покачиванием воза, но когда дорога стала хуже и воз остановили (под медведя хотели подложить мох и траву, чтобы ему было мягче и удобнее), зверь начал яростно метаться, пытаясь порвать связывавшие его путы. Но, к счастью, веревки не поддавались его усилиям, кроме того янки пришла счастливая мысль ехать по возможности быстро, и это тотчас успокоило медведя. На всякий случай у них были заряженные винтовки, чтобы в крайнем случае пристрелить страшного зверя.

В этот вечер старик и мальчик не нагнали ни одного воза и, наконец, решили остановиться на ночлег, боясь утомить животных продолжительной ездой. Уже совсем стемнело, когда они расположились у самого берега ручья

Наскоро устроили незамысловатый лагерь, так как ночь обещала быть звездной и дождя не предвиделось. Пока готовился скромный ужин, они много смеялись и шутили, вспоминая сегодняшнее удивительное приключение и так несвоевременно выказанную храбрость Москито.

- Мне никогда в голову не могло прийти, чтобы мед-ведь-гризли мог так быстро бегать, - сказал Георг. - В один момент он уже спустился с крутизны!

- Это наблюдается у всех животных крупных размеров. На вид они кажутся неповоротливыми, но если вздумают бежать, быстро срываются с места. Даже наш черный медведь, там, в Штатах, которого, как можно бы было полагать, добрый конь очень скоро догонит, иной раз бежит так, что приходится за ним гоняться целый день; в особенности он превосходно бегает тогда, когда сильно исхудает.

- А иногда ведь совсем не бегают, - возразил Георг.

- Это в очень редких случаях, - сказал старик, - именно тогда, когда поблизости находится медведица, которая, кстати сказать, далеко не всегда защищает своих детенышей, или когда он тяжело ранен, или окружен собаками. В этом случае медведи очень опасны. Все эти истории, в которых рассказывается, будто медведи преследуют человека, не что другое, как сказки, пустые выдумки. Всякое хищное животное убегает от человека. Даже тигр набрасывается на человека только сзади, тогда, когда ему кажется, что его не заметили. Притом нападает он тогда, когда сильно голоден. Наш американский черный медведь особенно отличается своим «мастерством», чуть что, сейчас пускается наутек. Много мне пришлось их перестрелять, но все же я помню только один-единственный случай, когда медведица не испугалась и не убежала, а сама смело пошла на меня. Мне было тогда около двадцати четырех лет; охотился я в Кентукки, в то время самом лучшем на свете месте для охоты. По соседству от нас появился медведь громадных, до того невиданных размеров, и мы целых шесть месяцев напрасно разыскивали его. Вдруг я (это было в конце февраля) совершенно случайно набрел на место, куда он ходил на водопой. Так как я знал, что в это время года медведи всегда ходят на водопой в одно и то же место и даже ступают по тем же самым, ранее оставленным ими следам, то я не пожалел труда и времени и решился сидеть в засаде, пока он не появится. Я прострелил ему сердце, но он и после этого пробежал довольно порядочное расстояние; однако моя собака скоро его нашла, и удачный выстрел приятно щекотал мое самолюбие. Лошади со мною не было, но так как я хотел доставить моим родителям доказательства, что уложил насмерть замечательного медведя, я решил взять с собою домой шкуру, а все остальное надежно повесить на ближайшем дереве.

Между тем шкура оказалась чертовски тяжелой. Я связал ее тонкими полосками лыка, привязал ее к палке и нес на плече, перекинув на другое плечо винтовку, направляясь к дому, до которого был добрый час ходьбы. Понятно, я избрал кратчайший путь, по краю лесной чащи; там лежало очень много дубов, разбитых и опрокинутых бурей, разыгравшейся за год перед тем. Вдруг из густых ветвей одного из этих дубов выскочил медведь и направился прямо на меня. Так как мишенька приблизился ко мне неожиданно и чересчур близко, я так растерялся, что выронил из рук не только шкуру на палке, но и свою винтовку. Все это очутилось на земле. Поднимать оружие в такой близости от зверя было опасно, и я предпочел спасаться бегством. Если бы медведь побежал за мною, то несомненно он настиг бы меня в несколько мгновений и я не сидел бы здесь, рассказывая об этом приключении. Однако, к счастью, он ограничился тем, что отогнал меня подальше от своего логовища. Оглянувшись, я увидел, что он, тщательно обнюхав свернутую шкуру, рыча, направился обратно в лесную чащу.

Вот и пришлось мне засесть в лесу без винтовки на расстоянии ружейного выстрела от медведя. Однако я тотчас сообразил, что это был не медведь, а медведица, устроившая среди обвалившихся дубов логовище на зиму себе и своим детенышам. Вот потому ей так не понравилось мое приближение. Но что же мне оставалось делать? Пойти домой и принести другую винтовку? Но тогда неизбежно мне пришлось бы быть осмеянным, так как оказалось бы, что медведь отнял у меня оружие. Вследствие этого я решился во что бы то ни стало попытаться возвратить мое ружье. Сняв с себя ягдташ с пулями и порохом и все, что могло стеснять мои движения, я осторожно пополз, полагая, что мой грозный сосед теперь вполне успокоился и я благополучно доберусь до того места, где лежала моя винтовка. Сначала все шло весьма удачно. Ничто не шевелилось в высоких ветвях опрокинутых дубов, за которыми я зорко наблюдал, и я был уже в десяти шагах от моей винтовки, как вдруг проклятая медведица меня почуяла. Что-то зашевелилось в густых ветвях, и мне пришлось вскочить и бежать так быстро, что удивляюсь, как я не потерял тогда башмаки.

На этот раз она гналась за мною несколько дальше, чем в первый, но все же остановилась, очевидно, опасаясь слишком удаляться от своих медвежат.

Тогда я рассердился уже не на шутку. Ведь я еще ровно ничего дурного не сделал, а черная бестия так гнусно обращалась со мною и не пускала забрать собственное оружие. Но что можно было предпринять в таком положении? Вооруженный ножом, я ничего не мог поделать со старой медведицей - это я отлично сознавал, - а моя винтовка была в ее власти. Пришлось подождать, пока она уснет, и тогда повторить попытку снова. Я прошел подальше в чащу леса, улегся под деревом и лежал довольно долго. Наконец меня пробрало от холода. Прошло, очевидно, уже несколько часов, и я принялся задело. Между тем, ничего из этого не выходило. Проклятая медведица так зорко за мною наблюдала, что. как только я подкрался поближе к моему оружию, она в третий раз бросилась на меня и отогнала прочь.

На беду наступил вечер, и мне пришлось все-таки бросить оружие и возвратиться домой. Понятно, как я и ожидал, дома меня подняли на смех, но зато рано утром мы на лошадях и с собаками отправились к логовищу медведицы и наконец одолели ее. К сожалению, при этом она задушила лучшую нашу собаку, но зато нам достались живьем два превосходных медвежонка.

- Ну а если бы в тот день медведица вас догнала? - спросил Георг.

- Гм… - со смехом сказал старик, - ну что же? Помяла бы хорошенько для начала, а затем разделала лучше самого опытного мясника. А впрочем, однажды мне медведь жизнь спас.

- Как? Медведь? - с полным изумлением воскликнул Георг.

- Да, медведь, и притом здоровенная детина; да еще при таких обстоятельствах, что я всю жизнь не забуду.

- Да как же это было возможно?

- Да, милый мой, это действительно было изумительным происшествием, и как только я о нем вспомню, меня и теперь мороз пробирает по коже. Расшевели немного огонь в костре, и тогда я расскажу эту историю. Но после этого немедленно спать, потому что до рассвета надо уже двинуться в путь.

Георг поспешил исполнить просьбу, а старик, закрыв глаза рукою и на несколько секунд погрузившись в глубокое раздумье, приступил к рассказу.

- Много-много лет тому назад я с одним из моих братьев переселился в Кентукки. Тогда, как я уже говорил, дичь там была в необычайном изобилии. Буйвол водился повсюду; медведей множество; куда ни пойдешь, везде их следы; оленей и диких индеек даже стрелять надоело. Ну, конечно, в Штатах теперь совсем иное, так как люди всюду широко расселились и за дичью теперь не охотятся, а прямо-таки истребляют. Ну, это в сторону; оно к делу не относится. Несомненно, что в те времена у нас бывали частые схватки с индейцами, подстерегавшими нас везде, где только можно, но это не мешало нам от души предаваться охоте. Когда вас постоянно окружают опасности, к ним так привыкаешь, что перестаешь обращать на них внимание.

В нашем лагере мы всегда держались вместе, небольшими отрядами, опасаясь нападения индейцев. Но часто каждый из нас охотился в одиночку, избрав предварительно определенное направление, чтобы не мешать друг другу в погоне за дичью. Вечером мы снова сходились все вместе и спали, расставив вокруг сторожевые посты.

Вот таким образом однажды утром я отправился один-одинешенек к реке Огио, где я за несколько дней перед тем видел очень много медвежьих следов у самого берега реки. Насколько я помню, это было в конце февраля, когда еще большинство медведей лежит в берлоге и только в редких случаях они идут к водопою. Я особенно тщательно осматривал самую густую чащу в лесу и дупла старых больших деревьев, в которых медведи так охотно залегают на зиму. Если кто обладает сколько-нибудь значительным навыком, то всегда заметит следы когтей медведя на древесной коре в тех местах, где он карабкался по дереву. Весьма возможно, что животные предусмотрительно стараются не оставлять на деревьях следов своего пребывания, но если их преследуют собаки, тогда они глубоко впиваются когтями в кору дерева, и она отскакивает большими кусками.

У меня в то время не было собаки, да и вообще очень трудно было добыть хорошую собаку, потому что при постоянной травле медведей они часто погибали или оставались искалеченными. Но в таких поисках собака и не нужна. Потому я тихонько брел лесом с винтовкой на плече. Я встречал много оленей, еще больше - диких индеек, но стрелять их не хотел, так как был вблизи от нашего лагеря, да и притом у нас были значительные запасы дичи. Наконец я подошел к старому, громадному дубу, над кото-рым, по-видимому, пронеслось не менее двух веков. Он рос во впадине между холмами, в месте, превосходно защищенном от северного ветра, и в такой густой чаще, что я бы никогда не нашел это место, если бы не приметил нечто похожее на очень узенькую тропинку среди вьющихся по земле растений. Такие тропинки часто прокладывают себе медведи. Я осторожно прокрадывался к дубу и вскоре вплотную подошел к лесному исполину, великолепно обвитому диким виноградом и с совершенно сохранившейся зеленой верхушкой.

На коре ясно были видны следы, доказывавшие, что медведь недавно лазил по стволу дуба. Тропинка вводила меня в заблуждение и вызывала сомнение, сидел ли старый детина и теперь в дупле или уже вылез из него. Однако я ничего не мог предпринять, так как при мне был только маленький томагавк и я должен был неизбежно отправиться за помощью. Но прежде, чем я решил так поступить, мне вздумалось удостовериться, действительно ли медведь там находится или это только старое, покинутое им логовище.

С этой целью мне пришлось самому полезть туда, где я приметил отверстие в дереве, ведущее в дупло. Если я найду там свежие следы, то вернусь сюда с помощью, если же ничего не найду, то тем дело и кончится. Сказано - сделано. Винтовку свою я спрятал в густой чаще из опасения, чтобы ею не завладели незамеченные мною, но часто бродящие вокруг индейцы, и затем осторожно и медленно полез на дерево.

Это уже само по себе было немалым трудом, потому что ствол был около пяти футов в поперечнике и оказалось достаточно высоко до первых ветвей. Не будь на каждом шагу спускающихся вниз виноградных лоз, я не мог бы добраться до цели. С помощью последних я усердно работал руками и ногами и добрался до первой ветви и оттуда уже легко долез до необходимого мне места. Тогда я был еще молодой, сильный детина, на шесть или на семь лет старше тебя.

Ствол когда-то имел здесь два главных разветвления, из которых одно, очевидно, было сломано бурей, а позднее прогнило и образовало такую пустоту, в которой самый рослый медведь мог поместиться совершенно свободно. Там оказалось много царапин, но и без этого своеобразный, острый запах медведя, исходивший оттуда, доказывал, что это было его жилище. Даже на мгновение я не сомневался в том, что там находится медведь. На четыре или на пять футов выше была другая дыра, открывавшая вход внутрь дерева, и хотя это не сулило мне ничего хорошего, но я вздумал разузнать, что там такое. Раз я уже был наверху, ничто не мешало мне и туда сунуть нос. Но для этого надо было лезть несколько выше, что представлялось мне делом очень легким. Я стал сначала коленями на нижний край дупла, затем ногами и уже мог свободно заглянуть в верхнее дупло. Здесь, однако, не было ни малейших следов когтей и даже, собственно говоря, там не было дыры, так как несколькими футами ниже я заметил прогнившее дерево. Так как искать больше было нечего, я наполовину повернулся, чтобы стать на ближайшую нижнюю ветку, спускаясь обратно вниз.

К несчастью, я забыл, что край трухлявый и что надо ступать на него осмотрительно, а потому при первом же движении прогнивший край обломился, обе мои ноги соскользнули, и я с головокружительной быстротою полетел вниз. Единственной моей мыслью в ту минуту было только одно: там медведь!

Наконец, почувствовав, что упал на какой-то мягкий предмет, я уже ничего другого не ждал, как тотчас же быть растерзанным острыми когтями и изгрызанным страшными клыками рассвирепевшего страшилища. В то мгновение я даже не вспомнил о заткнутом у меня за поясом ноже; он мог дать мне возможность как можно дороже отдать свою жизнь. Но ничего подобного не случилось; всюду вокруг меня царила гробовая тишина, и хотя я сначала не решался двигаться, но мало-помалу набрался смелости и начал ощупывать кругом, желая удостовериться, где я и, главное, один ли я здесь?

Я начал с того, что тихо и осторожно ощупал место под собою, и мне все казалось, что я осязаю медвежью шерсть. Мне не пришло в голову, что такое стремительное падение и самая тяжесть моего тела неизбежно должны были разбудить даже спавшего мертвым сном медведя.

Рука моя прикасалась только к сгнившему, трухлявому дереву, образовавшему слой в несколько футов глубины.

Наконец я убедился, что нахожусь в жилище медведя и что хозяин этого обиталища оставил его на короткое время, а, быть может, и на все теплое время до начала зимы.

Не имея намерения тщательно исследовать все дерево, я тем не менее убедился, что все внутренние стенки дупла были основательно сглажены. Таким образом выцарапанное с них гнилое дерево образовало превосходную постель, так что старый крепкий детина мог спокойно вылежать на ней два-три месяца. В то же время меня охватил ужас при мысли о том, что меня ждет, если хозяин этого жилища возвратится домой и захватит меня в своей спальне. Я никоим образом не желал поджидать его появления и, недолго думая, твердо решил выползти из дупла обратно на свет Божий.

Старик замолк и несколько секунд всматривался внимательно в огонь. Наконец он медленно и с расстановкой продолжил свой рассказ далее:

- Вот уже прошло несколько десятков лет с тех пор, но и теперь я содрогаюсь от страха, вспоминая о той минуте, когда я хотел вылезти из дерева и с ужасом убедился, что это невозможно. Стенки ствола изнутри были совершенно гладкие, а пространство оказалось настолько широкое, что мои попытки подняться вверх, упираясь в стенки ногами и руками, оказались совершенно тщетны. После нескольких отчаянных попыток я упал вниз в изнеможении и весь в поту. Я понял, что заживо погребен здесь, и голова моя кружилась при мысли о том, что со мною теперь будет.

Мои товарищи будут меня искать, в этом я был уверен, но если они случайно и забредут в эту уединенную местность, все же нельзя было даже на мгновение допустить мысль, что они догадаются искать меня в этом дереве. Много уже белых попадались в засады индейцев и не возвращались обратно. Несколько секунд я сидел как бы в забытьи, закрыв лицо руками, затем быстро вскочил и закричал во всю мочь, в безумной надежде быть кем-либо услышанным, будь это даже индеец или другой враг. Но, понятно, все это было напрасно: в дупле дерева мой крик звучал глухо и слабо; было ясно, что из этой гробницы мне уже никогда не выбраться. Но я снова пытался карабкаться вверх по гладким стенкам ствола и работал, пока кровь не выступила из-под ногтей; но все было бесполезно; у меня не было длинных острых когтей медведя, и я упал, беспомощный и обессиленный, на дно дупла.

После я придумал нечто другое. Я вздумал прорезать выход из дупла ножом и, пока пришлось работать над сгнившим деревом, дело шло быстро и успешно, но когда я добрался до твердого, здорового слоя дерева, понял, что раньше умру от голода, чем проделаю дыру для выхода. Мне даже пришло в голову воспользоваться огнем, благо при мне было огниво; гнилое дерево горело как трут и даже здоровое дерево обугливалось. Но кто мог поручиться, что, воспользовавшись таким опасным средством, мне не придется задохнуться от дыма или погибнуть от огня, так как вся почва под ногами моими состояла из такого же трута. Через отверстие наверху до меня доходил только слабый свет, а внизу было почти темно. Я молился, плакал и проклинал безрассудство, из-за которого пришлось подвергнуться такой ужасной участи. Словом, я приходил в неистовство и уже подумывал наложить на себя руки, чтобы избежать мучительной и медленной смерти от голода. Но надежда - изумительное, великое утешение в жизни человека, удерживала меня от последнего, отчаянного шага.

Вдруг мне показалось, что снаружи, около дерева, слышится какой-то смутный шум. Я слушал напряженно, но ничего ровно больше не услышал. Быть может, там были люди? Я уже поднес руки ко рту и хотел было кричать о помощи. Но как только я поднял вверх голову, рассчитывая таким образом лучше быть услышанным, в отверстии стало совершенно темно, и я очутился в полном мраке. Неужели ночь могла наступить так внезапно? - подумалось мне. Нет! Вдруг, я заметил, что там, наверху, что-то двигается, и я почувствовал, что маленькие кусочки трухлявого дерева осыпаются на меня. Теперь я уже не сомневался, что это был медведь, спускавшийся медленно и осторожно в свою спальню, нисколько не подозревая о присутствии там гостя.

Теперь я уже должен был окончательно погибнуть, хотя и избавлялся таким образом от голодной смерти. Только благодаря оставшейся во мне еще какой-то искре чувства самосохранения, я не пожелал без борьбы попасть в лапы хищника и, вынув из ножен нож, спокойно, полный презрения к смерти, ждал первого нападения.

Ты ведь, вероятно, знаешь, что медведь, спускаясь в дупло дерева, всегда спускается задней частью тела, так же точно он спускается с дерева на землю, схватившись лапами за ствол. Прекрасно. Так же точно и теперь медведь опускался, постоянно фыркая и принюхиваясь, так как, по всей вероятности, уже почуял посторонний запах. Все ближе и ближе он продвигался ко мне. В эту минуту в голове моей как молния блеснула мысль, что он, скорее всего, после моего неожиданного нападения выскочит обратно из дупла. Тогда я моментально составил другой план спасения. Это уже давно доказанная, несомненная истина, что опасность перестает нас устрашать в тот момент, когда мы очутимся лицом к лицу с нею. Насколько сильно билось у меня сердце в близком соседстве с медведем, настолько же я был спокоен в ту минуту. Моя жизнь висела на волоске, а потому я должен был теперь всем рисковать, ни перед чем не останавливаться. Моментально я вложил нож обратно в ножны.

- В ножны? - воскликнул Георг, слушавший с напряженным вниманием.

- Да, в ножны! - повторил старик. - Чтобы посвободнее были обе руки, я, немного согнувшись, откинулся назад, чтобы, как только приблизится ко мне густая шуба медведя, можно было за нее крепко ухватиться. Через несколько секунд, почувствовав медвежью шерсть у самого лица, я моментально схватил ее руками и даже, чтобы было надежнее, впился в нее зубами. Я с полной уверенностью вручил свою судьбу медведю, зная, что, испугавшись, он выручит из беды и себя и меня. Расчет мой, по счастью, оказался точным.

Мишенька, ничего не подозревавший и совершенно спокойно и миролюбиво опускавшийся в свою спальню, как только почувствовал, что за него крепко кто-то ухватился, мгновенно, как бешеный, метнул со всей силы передними ногами вверх и впился когтями в края ствола, и вниз полетели большие куски гнилого дерева. Если бы края дупла не выдержали тяжести его тела и он грохнулся бы обратно вниз, тогда, конечно, мне несдобровать и я был бы раздавлен в лепешку. Но, по счастью, кора, в которую он впился когтями, держалась прочно и не обломалась. Я снова почувствовал, что куски гнилого дерева разлетаются в разные стороны, но здесь отверстие было узким и не было оснований опасаться, что медведь сорвется. Не знаю, за сколько секунд он добрался до верха; мне эти секунды показались часами. Так как вверху было намного теснее, я в клочья изодрал свою охотничью блузу, рубаху и даже кожу на спине, но отчаянно и крепко сжимал пальцы и стискивал зубы, пока не увидел яркий свет и не почувствовал прочной опоры под собою на верхнем краю отверстия. Что было дальше, я почти не сознавал; знаю только одно, что выпустил медведя и крепко обхватил руками прочные края верхнего отверстия в дереве. От меня, как бешеный, обламывая кору кусками величиною в мою шляпу, не слез, а слетел вниз, на землю медведь и, прежде чем я успел выплюнуть куски его шерсти изо рта, он уже скрылся в чаше леса. Не удалось мне даже проговорить: «спасибо».

Я был спасен. С крайней осторожностью полез я вниз по трухлявому краю, потому что опасался, как бы он снова не обломился под моими руками: ведь во второй раз не пришел бы медведь спасать меня. Но наконец я схватился за крепкую ветку, и только тогда осознал, что опасность миновала. Я и до сих пор не понимаю, как мне удалось спуститься на землю по виноградной лозе. Как только я почувствовал, что ступил ногами на зеленую траву, тотчас упал на колени и молился так горячо, как никогда в жизни не приходилось молиться, от всего сердца благодаря Господа Бога.

- Ну, а что же, застрелили вы после того медведя? - спросил Георг.

- Застрелить этого медведя! - изумленно возразил старик. - Да я бы счел это убийством. Ведь он меня, хотя и не добровольно, но все же спас от ужасной смерти. Однако, Георг, уже поздно! - внезапно прервал старик свою речь, порывисто закутываясь одеялом. - У тебя уже совсем смыкаются глаза. Спокойной ночи!

На следующее утро старик проснулся намного раньше восхода солнца. Бодро и деятельно принявшись за дело, он варил кофе, жарил остатки дичи и уже поймал и оседлал обоих животных, так как у коня на шее был подвешен колокольчик. Покончив со всем этим, он разбудил Георга. Мальчик проворно вымыл лицо и руки в протекавшем рядом ручье. Быстро позавтракав, они вскочили в седла и, прежде чем совсем рассвело, уже ехали по лесной дороге. Повсюду, как слева, так и справа, виднелись огни костров в лагерях золотоискателей, с восходом солнца спускавшихся с возвышенностей к реке для промывки добытой ими золотой руды.

Все это было невиданной, любопытной жизнью для мальчика, и он почти невольно сдерживал своего осла, всматриваясь в занятия этих чужих ему людей.

В одном месте некоторые рыли глубокие ямы в глине, до тех пор пока не добирались до слоя каменных пород, так как на него и опускалось тяжелое золото. В другом месте виднелись другие, сидевшие около своих промывальных снарядов, которые они покачивали рукою вверх и вниз, слева и направо, в то же время другою рукою постоянно подливали воду в находившуюся в снарядах землю. Из промытой земли отделялось золото и сбрасывалось вниз в ящик и после того еще раз прополаскивалось в жестяных сосудах вроде сковород.

Здесь, по-видимому, были представители всевозможных национальностей. Друзья наши только что проехали мимо маленькой кучки мексиканцев в цветных серапах и больших широкополых соломенных шляпах. Они промывали золото в деревянных мисках при помощи маленьких железных прутьев. Вслед за тем встретились они с американцами, весело долбившими твердую землю кирками и лопатами. Им встретилась также маленькая колония китайцев с длинными косами и странными лицами. За рекой работали индейцы с Сандвичевых островов, как объяснил мальчику старик, и кое-где виднелись небольшие кучки негров и мулатов. Все без исключения усердно работали и никто никакого внимания не обращал на соседей. Золота, золота жаждали все! Чем скорее они извлекали его из земли и затем всыпали в свои карманы, тем довольнее и веселее они казались!

Однако работа была, по-видимому, далеко не из легких. Во многих местах золотоискателям приходилось стоять по колено в холодной воде, в полдень их головы нещадно пекло солнце. Да и откидывание и переноска земли тоже не было делом легким, и мужчины кряхтели под тяжестью ноши, отирая мокрые лбы. Но чего только не сделают люди ради золота! Разве они не бросили родину? Разве не порвали все родственные связи? Разве их устра-шил далекий опасный путь и все трудности и невзгоды переезда? Кто перенес все это, уже не отступит и его не устрашит даже самая тяжелая и опасная работа.

Охотно бы пробыл Георг хоть с полчасика около золотоискателей. Но старик на это не согласился, утешив, однако, мальчика обещанием, что в полдень они сделают непродолжительный привал, чтобы покормить животных и дать им отдохнуть.

Наконец наступил полдень; но лишь только они собрались выбрать удобное место для пастбища коню и Москито, как приметили вдали белое полотно повозки, ехавшей по дороге, на расстоянии около двух миль от них. Конечно, и речи не могло быть о привале, пока они не удостоверятся, кто был в этой повозке. Насколько возможно быстро мчались они к ней, пока не нагнали. Сильно и громко стучало сердце Георга, взволнованное надеждой найти в повозке родителей и маленькую сестренку.

А между тем сладкая надежда не оправдалась. В повозке оказались все незнакомые лица; виднелись бледные, больные женщины и измученные тяжелой дорогой, исхудавшие дети. Мужчины также осунулись, выбились из сил и оборвались. Никто из них не мог сообщить нашим путникам каких-либо интересующих их сведений. С невероятным трудом выбравшись из захватившего их в горах снега, они теперь думали только об одном: как бы поскорее добраться до Сакраменто и продать свою повозку и волов, обратившихся уже чуть-ли не в скелетов. И действительно, деньги для них были крайне необходимы, так как надо было снарядиться для работы в рудниках.

Владельцы повозки решили дать некоторый отдых волам; оба всадника последовали их примеру, и вскоре пони и Москито очутились у опушки густого леса, где было вволю свежей и сочной травы.

Поблизости встретили они двух ирландцев, работавших не далее десяти шагов от своего наскоро устроенного из ветвей дерева шалаша. Один из них сидел у ручья со своей жестяной миской и прополаскивал руду, недавно промытую снарядом. Георг подошел к нему и с большим вниманием приглядывался к его работе. Однако ирландец скорчил очень недовольную гримасу и смотрел сердито: по-видимому, ему не нравилось посещение незнакомца.

- Ну что, приятель, много добыли золота? - заговорил с ним Георг.

- Золота? Да чтобы его черт побрал вместе со всей этой Калифорнией! - сердито пробурчал ирландец. - Черт меня занес в эту трижды проклятую страну, в которой выгребешь из земли не более того, сколько нужно, чтобы только-только не пропасть от голода.

- Но все же вы добываете золото?

- Золото! Мне даже противно слышать это слово, - проворчал ирландец, продолжая трясти миску и то черпать, то снова выпускать из нее воду, однако стараясь все проделывать так, чтобы мальчик не приметил, есть или нет в миске золото.

Георг тотчас заметил, что в обществе его не только не нуждаются, но даже тяготятся его присутствием и поспешил уйти обратно к своему спутнику, вступившему тем временем в разговор с переселенцами. Когда Георг рассказал ему о том, как ирландец ругает и проклинает страну, жалуясь, что очень мало добывает золота, старик, рассмеявшись, сказал:

- Я еще раньше хотел сказать тебе, милый мой, что здесь, в рудниках, никто тебе не скажет правды о том, сколько они добывают золота. Именно там, где попадается изобильная россыпь, они больше всего жалуются для того, чтобы другим не вздумалось поместиться там же и стеснять их в работах. Только тогда, когда они утверждают, что избранное ими место богато золотом, тогда только ты можешь быть уверен, что они там нашли очень мало или ровно ничего. Верно только одно, в этом ты сам впоследствии убедишься, что здесь, в Калифорнии, необходимо, приступая к работам, как можно меньше рассчитывать на успех. Все это золотоискание есть не что иное, как дело счастья, чистейшая лотерея, и в то время, как весьма немногие действительно в несколько дней становятся богатыми людьми, тысячи других людей мучаются, копая целые недели и месяцы, и не добывают более того, сколько необходимо на поддержание своего существования. Такие люди, как, например, тот ирландец, всегда больше всех жалуются. Люди, у себя дома не имевшие верного куска хлеба на каждый день, являясь на чужбину, предъявляют наибольшие требования; те же, кто прежде на родине был поставлен в хорошие условия жизни, легче и покорнее других переносят самые значительные лишения. Притом это замечается не только по отношению к золотоискателям, но и во всех других жизненных отношениях.

Вновь прибывшие переселенцы тоже собирали сведения о добыче золота, к которому они приглядывались с жадным любопытством. Однако эти бедные люди едва ли способны были выдержать такую тяжелую работу, до такой степени изнурительная и продолжительная дорога истощила их, подорвала их силы и бодрость духа. Дорогой у них умерли мать и младшая дочь, а жена владельца повозки так долго была больна, что сомневались: останется ли она в живых. Что же будет теперь? Они и сами того не знали; но хозяин повозки думал только об одном: он будет копать золото, и только «золотые» планы роились в его голове.

В продолжение целого часа они разговаривали с этими переселенцами; вслед за тем старик послал Георга разыскать пони и Москито и собираться в дальнейший путь. Но Георг очень долго не возвращался, так что спутник его недоумевал и терял терпение. Наконец Георг возвратился, однако без животных, говоря, что исходил весь лесок и нигде их не встретил. Старик взял свою винтовку и они отправились на поиски вдвоем; сколько они ни бродили, заглядывая всюду, так нигде и не встретили своих животных. По следам их также невозможно было разыскать, потому что на пастбище паслось очень много ослов и мулов, и все следы были сильно перепутаны. Таким образом прошло много времени, и солнце было уже близко к заходу, когда вдруг со стороны ручья послышался легкий звон колокольчика, привязанного к шее пони. Оказалось, что животные разыскали великолепную, сочную траву в тени деревьев и блаженствовали, нисколько не заботясь о том, что скажут на это их господа. Дошло даже до того, что Москито выказал решительное нежелание покинуть излюбленное местечко. Когда Георг подошел к нему, намереваясь надеть узду, он, повернувшись к нему задом, быстро брыкнул задними ногами и отбежал в противоположную сторону.

Старик тем временем уже поймал своего пони и, подозвав к себе мальчика, посоветовал ему нисколько не заботиться об осле, так как тот слишком привык к обществу, чтобы обойтись без него, и никогда здесь один не останется. И действительно, едва они отъехали от этого места, как Москито закричал два раза, точно звал их обратно к себе, но, заметив, что никто не обращает на него внимания и даже не смотрит на него, с недовольным видом, но очень быстро нагнал их.

С этими поисками, однако же, они потеряли ужасно много времени, и надо было постараться наверстать его. Старик, впрочем, был того мнения, что родителей Георга, если даже они и не встретят на своем пути, то уж во всяком случае найдут их в Сакраменто. Он полагал, что они наверняка прибудут туда; если бы сумасбродный индеец не порвал бумагу, они обязательно нашли бы там название этого города.

Держась теперь вдоль течения реки Феатерривер, они оставили за собою золотоносные россыпи, потому что в широкой ложбине этой реки, ближе к Сакраменто, еще не добывалось золото, а если и было найдено, то в таком ничтожном количестве, что не стоило тратить силы для его промывки.

Здесь, однако, они встретили целые обозы, направлявшиеся к рудникам: волы, нагруженные съестными припасами, целые партии тяжело нагруженных вьючных животных и пешеходов, с лопатами и оружием на плечах и за спиною, направлявшихся искать счастья в рудниках. Вооружены были почти все поголовно. На расспросы они отвечали, что видели несколько повозок с переселенцами, ехавшими с горных высот, из которых две повозки они встретили по эту сторону устья Феатерривер, недалеко от Сакраменто.

Когда они достигли устья Феатерривер, наступала уже ночь. Там они действительно нагнали повозку, расположившуюся лагерем вблизи городка, составленного из палаток. Но и здесь они ровно ничего не узнали о родителях Георга. Так как в этот день животные долго отдыхали, это дало им возможность проехать еще порядочное расстояние, чтобы на следующий день, рано утром, попасть в Сакраменто.

Было уже около одиннадцати ночи, когда они заметили, что усталые животные плохо подвигаются вперед. Как раз в это время они подъехали к старой покинутой хижине, находившейся у самого берега Сакраменто, в которой, очевидно, жили прежде белые. В этом месте росло много дубов, и под их тенью не выгорела от солнца, а сохранилась зеленая сочная трава, и место это оказалось очень удобным для лагеря. Однако так как небо было ясно и только выпала сильная роса, то они предпочли расположиться на ночлег под дубом, чем в старой, грязной и запыленной хижине, наверно, населенной миллионами насекомых. Вскоре они удобно растянулись около яркого огня.

Незадолго перед тем они проезжали около другого костра, где расположились лагерем какие-то двое белых.

Но они проехали мимо, не обменявшись с ними ни единым словом.

- Какую замечательную перемену произвело в этой стране золото, - сказал старик, закутываясь в одеяло и склонившись на локоть. - Какое множество людей мы встретили сегодня, и как много городков и поселков уже возникает не только здесь, но даже на горных склонах, где недавно еще встречались только индейцы и медведи, бродившие в лесах.

- Однако Калифорния давно уже была населена? - спросил Георг.

- Населена была, это верно, но только поблизости от залива. Хотя открытая много лет тому назад и посещаемая белыми, она вовсе не привлекала переселенцев. Слишком уж далеко находилась эта страна от главных центров движения. Пустыни и прерии, в которых бродили враждебные племена индейцев, громадные утесы Скалистых гор делали недоступной эту страну с суши, а с моря ужасно продолжительный и полный опасностей и трудностей путь вдоль всей Южной Америки и мыса Горн отбивал всякую охоту переселиться в нее. Кроме того, сама страна ничем особенно не могла привлечь торговых людей, что заставило бы их отправлять туда суда с громадными расходами и такой же потерей времени. Шкуры и сало можно было найти в изобилии в других местах, гораздо ближе, например, в Южной Америке; даже завоевание Калифорнии американцами не могло соблазнить людей покидать богато орошенные реками и прорезанные железными дорогами Соединенные Штаты и селиться в отдаленной Калифорнии. Во всяком случае, много прошло бы лет, пока началась здесь основательная колонизация. Но вдруг раздается волшебное слово: золото! Тотчас же, сразу забывают о страшном расстоянии, забывают о всяких невзгодах и трудностях переезда через пустыни и горы, забывают об опасностях и продолжительности морского пути. Со всех сторон и из всех стран потянулись переселенцы, и города растут беспрерывно, а корабль за кораблем выбрасывают на берег все новые толпы переселенцев.

- А как собственно было найдено золото и почему раньше оно не было открыто, если страна давно уже была населена? - спросил Георг.

- Да, действительно, это немного загадочное дело, - рассмеявшись, сказал старик. - Во всяком случае, полагают, что иезуиты еще раньше знали, что в недрах этой земли имеется золото, но скрывали это, опасаясь, чтобы слухи о том не привлекли в эту страну других белых, а в особенности англичан протестантского вероисповедания. Конечно, об этом нет вполне точных сведений. Если бы они действительно знали о том, как богата Калифорния золотом, то, наверное, они при помощи индейцев воспользовались бы этим и хотя бы сохраняли в глубокой тайне производимые работы. Между тем из краснокожих туземцев никто об этом ровно ничего не знал, так что эти предположения представляются ни на чем не основанными слухами.

В действительности же дело обстояло иначе. Золото найдено в Калифорнии недавно и притом совершенно случайно. Нужно было одному швейцарцу, а именно капитану Суттеру, соорудить для своей мельницы плотину. Человек, называвшийся Маршал, рывший ров и сначала задержавший воду, затем снова направил поток в вырытую яму, чтобы напором воды сделать ее глубже. Когда вода спала и он стал осматривать работы, то приметил на только что размытой водой земле маленькие желтые частицы с металлическим блеском, с которыми на первых порах не знал, что делать. Но все же первая пришедшая ему мысль была та, что это, наверное, золото. Человек всегда надеется найти то, что желает, и как только он удостоверился, что действительно это было золото, он немедленно принялся деятельно его добывать.

Вначале люди, работавшие у капитана Суттера, старались держать все дело в строгой тайне; но, Боже мой, разве это возможно! Слухи об этом открытии тотчас распространились, и моментально весь, тогда еще очень мало населенный Сан-Франциско был уже на ногах, и все, кто только мог, покинули город, направляясь прямехонько к рудникам. Первый отъезжавший корабль распространил в Нью-Йорке весть о вновь открытых золотых россыпях, а оттуда весть эта быстро облетела все страны света.

- Да ведь, собственно говоря, - сказал Георг, - это нельзя назвать рудниками, так как золотоискатели роют только простые ямы в земле и, тщательно рассматривая вырытую землю, промывают ее.

- До сих пор в Калифорнии другим способом никто золото не добывает, - подтвердил старый спутник слова мальчика. - При помощи самых грубых и далеко не соответствующих цели снарядов они промывают землю, а при таком способе, несомненно, много золота пропадает. Но то, что пропало до сего времени, или, лучше сказать, то, чем не удалось воспользоваться, осталось на месте и не пропало для будущих поколений. Собственно, для Калифорнии это сокровище сделалось неоценимым благодеянием. Хотя мы все наши жизненные припасы, за исключением мяса, получаем пока из других стран, но наступит время, когда все, кто нашел слишком мало или вовсе не нашел золота, вынуждены будут заняться другим делом, например земледелием, огородничеством, садоводством, и будут собирать значительные урожаи. Однако, милый мой, - закончил свой рассказ старик, - уже поздно, и разговоры пора прекратить, так как нам надо хорошенько выспаться, чтобы завтра быть свежими и бодрыми.

- А что, если наши животные опять проделают с нами такую штуку, как сегодня утром? - заметил Георг.

- Я насчет этого уже принял меры, - смеясь, возразил старик, - так как довольно туго связал у пони передние ноги, и он может делать только очень маленькие шаги. Слышишь звон колокольчика? Они от нас не более как в ста шагах. Москито вообще никогда далеко не отойдет от лагеря и притом не покинет своего товарища. Ну, теперь спи спокойно; я сегодня порядком утомился.

С этими словами он положил голову на седло, подготовленное взамен подушки, и вскоре крепко и покойно уснул.

Георг не замедлил последовать примеру старика; но какое-то странное, непонятное для него тревожное настроение не давало ему уснуть. Несмотря на довольно прохладную ночь, ему было душно, и какой-то безотчетный страх сдавливал ему грудь. Весьма естественно он приписывал это огорчению и мыслям об участи родителей, свидание с которыми оттягивалось со дня на день, и старался разогнать докучливые размышления; однако это ему не удавалось. Несмотря на то, что он плотно закутался в одеяло и закрыл глаза, уснуть он не мог, и два раза им овладевало такое странное, тревожное чувство, что он чуть было не вскочил на ноги и не разбудил старика. Но, взглянув на него, он увидел, что старик спал таким сладким, спокойным сном, что ему жаль стало его тревожить, и он решил молча подавить свое волнение. Да и чего было волноваться по поводу родителей? Разве он, благодаря старику, не делал все, что только возможно, чтобы разыскать и свидеться с ними?

Гектор, как и всегда, улегся поближе к своему хозяину и даже засунул голову под один из краев одеяла. В лесу царила гробовая тишина, и только слышался шум довольно широкого ручья, доносившийся из того места, где течение его преграждалось обвалившимся деревом или толстой веткой.

Огонь горел уже очень слабо. Георг, однако же, перед тем как лечь спать, притащил несколько охапок хворосту и положил их поближе к костру, чтобы в случае надобности удобнее было подбрасывать в костер. Из этой кучки от принесенных ветром искр загорелось несколько веток, и высоко поднявшееся пламя отбрасывало яркие блики на всю небольшую площадку, окруженную кустарником.

Георг это заметил, и сначала хотел подняться и положить хворост подальше от костра, но решил, что по другую сторону костра, довольно далеко от него, лежало порядочное количество хвороста, вполне достаточное для завтрашнего утреннего завтрака, так что сгорят или нет эти несколько веток - совершенно безразлично.

Он снова закрыл глаза. Но вдруг ему почудилось, будто где-то в хворосте тихонько затрещала маленькая ветка, а что он не ошибся, доказывало то, что Гектор едва слышно, как бы еще в полусне, зарычал. Он не то что слышал, а, вернее сказать, ощущал рычание Гектора на своем колене, на которое положило голову верное животное.

Не существует во всем лесу шума, более обращающего на себя внимание дичи и охотника, как даже самый тихий треск сухой ветки!

Олень, если слышит, что обломилась и падает на землю тяжелая ветка, хотя немедленно и поднимает голову кверху, прислушиваясь, но совершенно смело идет туда и спокойно продолжает пощипывать траву. Но если до слуха его донесется звук слабого, едва слышного треска ветки, тогда он пугливо отпрянет и в то же мгновение убежит подальше от опасного места, где раздался треск, указывающий на вероятное присутствие осторожно подкрадывающегося врага. Подкрадываясь к дичи, ничего так не опасается охотник, за исключением неблагоприятного ветра, как наступить на маленькую сухую ветку, потому что этот шум всегда и безусловно вспугивает дичь. Вообще охотник ни к чему так внимательно не прислушивается, как к такого рода шуму, так как он знает, что причиною его может быть движение какого бы то ни было живого существа. Быстро раскрыв глаза, но еще не шевелясь, Георг зорко всматривался в ту сторону, откуда послышался шум. В то же время он положил руку на голову собаки, желая принудить ее молчать и предположил, что это, вероятно, опять маленькие, бесстыжие волки, однажды уже помешавшие его сну, но, во всяком случае, не грозящие опасностью собаке.

Других животных он не опасался, так как, выросший в лесу, знал прекрасно, что все эти удивительные истории, преимущественно о пантерах, рассказываемые так охотно многими охотниками, не что иное, как чистый вымысел и нелепые сказки.

Конечно, пантера иногда подкрадывается к огню, но чтобы она нападала на лежащих около костра, случается очень редко и возможно только в тех случаях, когда она там видит одиноких и беззащитных животных или даже человека. Пантера в особенности боится огня, даже избегает смотреть на него и старается обходить его стороной и, как было уже сказано, не грозит опасностью лежащему у огня охотнику. Медведь же никогда не подойдет к тому месту, где пылает костер.

Вследствие этого Георг вовсе не думал, что им может грозить какая-либо опасность и даже радовался, что какое-либо развлечение даст возможность скоротать скучные часы бессонной ночи, будь этим развлечением даже волки прерий. Но тем не менее глаза его были широко открыты и зорко осматривали местность, а рука бессознательно искала всегда лежащую около него винтовку, прикрытую одеялом.

Снова в том же направлении послышался шум и на этот раз так, как будто шелестели листья, притом так тихо, что он не обратил бы на это никакого внимания, если бы оно не было возбуждено раньше. Тотчас после этого он совершенно явственно увидел на внешней, крайней полосе света, отбрасываемого пламенем костра, нечто темное и двигавшееся, размером не более маленького волка.

- Ну, на этот раз ты, любезный, ошибаешься, - улыбнувшись, сказал мысленно Георг, - провизии ты у нас не найдешь, за исключением того, что лежит около меня, заготовленное для утреннего завтрака. Однако ты ничего не получишь, будь спокоен; это нам самим нужно.

По-видимому, Гектор не замечал присутствия волка, но ведь голова его была под одеялом, и он продолжал спать спокойно, или по крайней мере лежал спокойно. Только раз он пошевелил головою, очевидно желая ее высунуть, но рука Георга лежала на его голове, и он счел себя обязанным лежать спокойно. Георг не хотел шуметь и тем разбудить своего старого друга, а собака удовлетворилась тем, что дала знать своему юному хозяину, что нечто необычайное происходит вокруг нее.

Волк исчез, спрятавшись за стволом близлежащего дерева, и настала полная тишина. Но так как Георг знал, что враг вблизи, он не мог уснуть, и притом надеялся, что маленький хищник, воспользовавшись тишиною, снова подойдет, вот тогда при свете пламени он отчетливо разглядит его. Не прошло и десяти минут, как он снова увидел темный предмет, хотя не произведено было ни малейшего шума. Теперь уж эта темная тень появилась с другой стороны пня. Он чуть было не вскрикнул, так как вдруг, когда тень повернулась в его сторону, он совершенно явственно рассмотрел человеческое лицо.

С большим усилием он овладел собою, но в первый момент никак не мог сообразить, что все это могло бы значить. Но тотчас он вспомнил о часто слышанных им случаях разбойничьих ограблений в Калифорнии. Мы, обыкновенно, легко верим подобным рассказам, будучи далеко от места происшествия, и даже любим преувеличивать и приукрашивать рассказанное. Но когда мы сами посетим те места, о которых нам рассказывали, и если оказывается, что там все происходит в обыкновенном порядке, мы уже не вспоминаем этих рассказов и не верим им. То же самое было и с Георгом; как только он очутился в Калифорнии, тотчас перестал верить всем ужасам, о которых слышал дома в Штатах. Но теперь, в настоящую минуту, он не мог сомневаться, что перед ним действительно человек, который тихонько подкрадывается. С какой бы стати он подползал так осторожно, если бы не замышлял что-либо недоброе?

Во время пути их несколько раз принимали за счастливо разбогатевших золотоискателей, едущих обратно в город, и спрашивали: «Хорошо ли вы завершили свое дело?», т. е. много ли нашли золота? Весьма возможно, что злые люди действительно так о них думали и здесь воспользовались случаем, замыслили их ограбить. Но неужели кто-либо решился бы в одиночку напасть на них двоих?

Все эти соображения промелькнули, как молния, в голове мальчика, и опасения о том, что может произойти, до такой степени овладели им, что страх сковал все его тело и он не в силах был даже пошевельнуться. Судорожно схватил он лежащую близ него винтовку, но все еще лежал не шевелясь. Лицо исчезло, и Георг подумал, что, быть может, все это ему пригрезилось.

Однако очень недолго пришлось ему сомневаться, было ли все это наяву или во сне. Сердце его страшно стучало в груди и что-то сжимало горло. Не прошло и пяти минут, как он снова увидел голову. Он ясно различал всклокоченные волосы и злобно сверкавшие глаза; человек подкрался уже очень близко к безмятежно спавшему старику и очевидно готовился разделаться сначала с ним.

В следующий момент он услышал шорох уже совсем близко от себя; собака тоже слегка высунула голову из-под одеяла и, по-видимому, прислушивалась. Но Георг следил и не спускал глаз только с врага, угрожавшего его старому другу. Тихонько приподнявшись, он совершенно отчетливо увидел при свете пламени всю фигуру человека, в руке которого блеснуло что-то, принятое им сначала за оружие, но оказавшееся коротким железным ломом, которым работают мексиканцы.

Убийца - понятно, что ничего другого нельзя было предположить, - был не более, как в четырех шагах от спутника мальчика, и уже поднял лом, готовясь нанести удар своей жертве. Моментально забыл Георг всякий страх; он быстро овладел собою и с громким возгласом, сбросив с себя одеяло, вскочил, бросился вперед с винтовкой, и почти бессознательно, но верно направил дуло на убийцу. Грянул выстрел и угрожающим эхом разнесся в гробовой тишине леса.

В тот же момент он увидел, что поднятая рука убийцы, вооруженная ломом, мгновенно опустилась, и блеснувший лом не поднялся уже вверх. В ту же секунду, когда Гектор с яростным лаем промелькнул мимо Георга, вскочил старик с винтовкой в руках, готовясь выстрелить. Но убийца уже исчез в чаще леса.

Громкий лай и шум заставили мальчика повернуться, и с глубоким изумлением он увидел Гектора, яростно сражающегося с каким-то человеком. Собака схватила его за грудь, но незнакомцу удалось отбросить ее и выстрелить, к счастью неудачно, и пуля, как ясно расслышал Георг, засела в ближайшем дереве. Опасаясь за своего Гектора и не обращая ни малейшего внимания на грозившую ему самому опасность, он бросился к злодею, повернув ружье дулом вниз и намереваясь ударить прикладом. Но трусливый разбойник не ожидал нападения и бросился бежать. Гектор пустился следом и хотел снова схватиться с врагом, но в ту же минуту отскочил и с жалобным воем приплелся обратно к своему хозяину.

Старик тотчас оценил все происходящее, но пока не стрелял, а поспешно крикнул Георгу, чтобы он немедленно зарядил ружье. Конечно, мальчик поспешил выполнить сказанное, хотя не спускал глаз со своей бедной собаки. По всей вероятности, Гектор получил сильную рану, так как не мог ступать на правую переднюю лапу и жалобно визжал. Мгновенно была заряжена винтовка и оба, как старик, так и юноша, оказались в полной готовности отразить новое нападение.

Однако никакого нового нападения не последовало, и, простояв безмолвно с четверть часа около большого дерева с объемистым стволом, старик, неспешно подойдя к Георгу и взяв за руку, проговорил:

- Слушай, милый мой! Я имею полное основание утверждать, что ты спас мне жизнь, хотя еще положительно недоумеваю, при каких обстоятельствах все это произошло. Ты, надеюсь, никогда в этом не будешь раскаиваться, а я ограничусь тем, что крепко пожму тебе за это руку. И еще скажу тебе: - можешь быть уверен, Георг, что я к тебе очень расположен, и не только потому, что ты мне спас жизнь, а потому, что Богу угодно было, чтобы мы встретились и подружились.

- Однако вам не могла бы угрожать какая-либо опасность, если бы вы ради меня не отправились странствовать по этим дорогам, - возразил мальчик.

- Ради тебя! - смеясь, ответил старик. - А почему ты полагаешь, что я поехал именно ради тебя? Но, пожалуй, пусть оно будет так; об этом поговорим когда-нибудь потом, а теперь, прежде всего, надо удостовериться, насколько пострадала твоя собака.

- Кажется, ничего особенного, - возразил Георг. - Во всяком случае, пуля в него не попала, а если и попала, то только слегка задела кожу на боку, а удар, нанесенный палкою или чем-то другим, не разбил ему кости: хотя ему очень больно, но он все же может ступать пораненной ногой.

- Ну, так тем лучше. И нам также нисколько не до-сталось; теперь расскажи же мне, как это все приключилось?

Георг подробно и обстоятельно, но очень быстро рассказал своему старому другу все, что произошло. Пока мальчик говорил, старик ни разу не прервал его, а только частенько кивал сочувственно головой. Когда Георг закончил свой рассказ, он сказал:

- Да, да, это все именно так! Канальи рассчитывали, что мы возвращаемся обратно домой с золотых приисков с большим грузом золота и что если им удастся раскроить нам черепа, то, конечно, никто не станет из-за нас их преследовать. Кто же здесь, в Калифорнии, заботится о ком-либо, кроме себя? Никому нет дела до других, что бы с ними ни случилось. Нет, нельзя сказать, чтобы они плохо рассчитали; одна только беда, что в случае удачи они чертовски мало получили бы золота. Впрочем, я нисколько не удивляюсь, что этим любезным одолжением, ловко обдуманным, мы обязаны нашим милым соседям.

- Нашим соседям?

- Ну, да! Тем двум парням, мимо костра которых мы близко проезжали вчера, когда уже совсем стемнело. Далеко отсюда не могут быть совершившие нападение, и они, наверное, предполагали, что мы не будем здесь долго стоять, а потом один из них, несомненно, тайком следил за нами. Разве ты в него попал?

- Не знаю, - ответил мальчик. - Хорошо только помню одно: когда я заметил, что он готовился нанести удар, я в смертельном страхе направил на него ружье и тотчас выстрелил. Как только рассеялся дым, я уже его не видел, он исчез.

- Гм… тогда посмотрим, не увидим ли мы где-либо на земле следы крови, - сказал старик. - В этом деле нам поможет Гектор. Где он стоял?

- Там; как раз позади вас, - отвечал Георг и обратился к Гектору. - Сюда, мой бедняжка!

Гектор, визжа и прихрамывая, подбежал к месту, указанному хозяином, а старик, переложив винтовку в левую руку, правой рукой выхватил из костра ярко горевшее полено. Впрочем, Гектор тотчас же нашел надлежащий след. Громко и яростно завыл он, увидев кровь, и бросился в лес, но жалобно завизжал, убедившись, что не в силах бежать так, как прежде. Георг тотчас же отозвал его обратно и начал осматривать следы крови. Ясно было, что пуля попала в злодея, хотя неизвестно было, куда. Близко от этого места нашли они железный лом убежавшего; на нем также были следы крови; наверное, злодей обронил его, спешно спасаясь бегством.

- Ты, вероятно, попал ему несколько ниже плеча или в кисть руки, - сказал старик, с некоторым ужасом внимательно оглядывая лом, - и, по правде сказать, именно сюда нужно было попасть; это был очень удачный выстрел.

- Пойдем посмотрим, что с ним сталось, - сказал Георг, - нельзя же нам оставлять его в лесу без всякой помощи.

- Это намерение делает честь твоему доброму сердцу, - отвечал старик, - но если бы мы сделали так, то это было бы более чем безрассудно, потому что, наверное, нам пришлось бы попасть в засаду и оба негодяя нас встретили бы горячим свинцом. Понятно, они подумали бы, что мы пошли за ними следом, намереваясь их наказать. Нет, уж оставь их в покое; пусть они сами о себе позаботятся. Быть может, рана не тяжелая, а если она опасна, то негодяй вполне заслужил все, что с ним случится. Если бы ему удалось задуманное, мы оба лежали бы теперь у костра с проломленными головами.

- Но ведь в Сакраменто нам придется заявить о нападении на нас разбойников и дать возможность их найти, - возразил мальчик.

- Ну, уж избави нас Бог от этого! - смеясь, ответил старик. - Неужели тебе охота просидеть там четыре месяца ради дачи свидетельских показаний? Разве только крайность может заставить связаться с судами, в особенности здесь, в Калифорнии, куда все явились только с целью как можно скорее добыть золота. Нет, милейший, мы уже сами постараемся охранять свою шкуру насколько возможно и как сумеем, но уж, конечно, не станем утруждать кого-либо из господ судей, которые, как здесь очень часто и открыто это высказывают, в большой дружбе с отъявленными негодяями и разбойниками. Да, граждане города уже давно поговаривают о том, что необходимо взять в свои руки право и закон, чтобы без лишних церемоний повесить нескольких злодеев, совершенно беспрепятственно работающих под самым носом полиции. Если этого не сделают, то никто не сможет считать себя сколько-нибудь в безопасности в этой стране. Я сам до сих пор мало верил в эти разбойничьи нападения, о которых очень часто и много слышал. Сегодня мы имели случай убедиться, что преувеличенного в рассказах очень мало и что на будущее нам следует быть очень осторожными.

О сне в эту ночь, конечно, и речи не могло быть, так как оба были в очень возбужденном состоянии.

- Самое скверное здесь, в Калифорнии, - сказал старик, когда они, раздув костер, уселись около яркого огня, поместив поближе к себе Гектора, - это то, что сюда стеклись не только работники, желающие найти свое счастье, роясь в земле, но вместе с ними, почти со всех штатов собрались все отбросы общества, все отъявленные негодяи. Соединенные Штаты с давних времен были местом, куда стекалось множество частью беглых, частью тайно перевезенных преступников, а такой сброд умеет живо добыть себе деньги на дорогу. Обыкновенно им очень трудно добыть деньги честным путем, и они предпочитают украсть, где только возможно, а если встречаются препятствия, то и над убийством они никогда не задумаются. Таким путем сюда приехали самые опасные шайки из Соединенных Штатов, в них сброд личностей самых разнородных национальностей. Все шулера, например, преимущественно испанцы или американцы, а эти люди на все дурное способны. Однако, мне кажется, что там, вдали, будто начинает светлеть горизонт, да и притом меня немножко знобит, а это верный признак близости рассвета. Слышал ты звук колокольчика нашего пони?

- Только что слышал там внизу; должно быть, это около ста шагов от дороги.

- Тем лучше; значит, нам придется недолго их искать.

- Ну, а если разбойники где-нибудь поблизости скрылись, поджидая нас в засаде?

Старик, отрицательно покачав головою, возразил:

- Нет, милый мой, в этом отношении нам не грозит опасность, и оба эти господина на сегодня, по крайней мере, нисколько не страшны. Да, если бы это были индейцы, тогда другое дело. Но эта белая сволочь, если делает коварное нападение и оно не удается, то у нее никогда не хватает смелости тотчас повторить его, и меня нисколько бы не удивило, если бы я узнал, что наши ночные друзья бегут теперь без оглядки по лесу, лишь бы только уйти от нас возможно дальше и не попасться нам в руки.

С этими словами он вскинул на плечо винтовку и менее через четверть часа возвращался уже к костру, ведя за собой обоих животных.

Дорога шла у самого берега реки; но вначале старик с мальчиком могли только медленно подвигаться вперед, так как Гектор иначе не был бы в состоянии за ними следовать. Несмотря на это, через час езды они нагнали обе повозки с переселенцами, которые выехали раньше их, когда они до вечера не могли разыскать пони и Москито. Как раз в эту минуту мужчины надели ярмо на волов и собирались двинуться в путь; две женщины и несколько детей, пользуясь чудным утром, немного раньше, чем тронутся повозки, пошли вперед.

Георг оглядел внимательно лица переселенцев, но между ними не оказалось его отца. Никто о нем ничего не знал. Только один из них высказал предположение, что тот, кого разыскивает мальчик, мог быть в тех двух повозках, которые едут немного впереди их.

Погибла еще одна надежда; но сердце человеческое всегда настойчиво цепляется за всякую новую надежду до того момента, пока не перестает биться.

Немного впереди, как лозунг прозвучали эти слова в сердцах обоих путников, и они поехали рысью по направлению к недавно построенному городу Сакраменто.

Местность представляла собою равнину, окруженную плотным кольцом дубовых деревьев, и почва должна была быть здесь превосходной. Однако нигде еще не встречалось обработанного поля и только однажды, по ту сторону реки, они увидели просеку среди леса, по-видимому, подготовленную для устройства фермы.

Было совершенно очевидно, что только что прибывшие в Калифорнию новые ее поселенцы еще не имели времени прийти в себя, отдохнуть от страшного напряжения сил в пути. Прежде всего они признавали необходимым попытать свое счастье на золотых приисках, так как собственно из-за этого они переселились в эту страну, а если там, на приисках, им не повезет и дела окажутся далеко не блестящими, тогда они всегда успеют заняться спокойным и тихим делом землепашца.

- Кто же будет пахать землю и сеять хлеб, когда стоит покопать на два фута глубже и сразу получить во сто крат больший урожай, притом чистым золотом, - говорили многие, с которыми Георг вступал в разговор по этому поводу.

До тех пор, пока весь этот народ питал себя такими надеждами и головы были забиты такого рода идеями, конечно, невозможно было ожидать, что они способны усидеть спокойно на одном месте и равнодушно относиться ко всем слухам о быстром обогащении на золотых приисках.

Наконец, наши путники добрались до города Сакраменто, находящегося у реки того же имени, и увидели, собственно говоря, город не раньше, как очутились уже чуть не в самом центре его. Что же это был за город? Георг невольно засмеялся, когда увидел на правильно разбитых улицах дощатые лавки и между ними множество белых, красных, голубых, зеленых, желтых палаток, торчавших, как во влажных местах грибы: то отдельно, то кучками, то сетью среди деревьев и кустарников. Они производили такое впечатление, точно выросли здесь сами, а не были сооружены рукою человека. Самые крошечные из этих палаток нередко увешивались громаднейшими вывесками. В особенности жилища врачей и адвокатов отличались необъятными вывесками из парусины в шесть футов длиной и соответствующей шириной, на которых они взывали к публике, а между тем сами жили и спали в тесной палатке из выбойки, имеющей вышину, ширину и длину не более пяти футов..

Рогатый скот, коровы, мулы и ослы, точно собаки, свободно бегали между палатками или располагались самым благодушнейшим образом среди улицы, так что повозки и лошади вынуждены были объезжать их кругом. Всюду была суета, оживленная деятельность, и на самой реке, а также у самого берега было множество больших барж и маленьких лодок, с полным грузом прибывавших из Сан-Франциско и здесь выгружавших товары. У самого берега появилось уже много гостиниц; все они, конечно, были не что иное, как дощатые бараки и палатки с исполинскими вывесками, обещавшими все возможное, но в действительности внутри этих гостиниц было очень мало, а иногда и ровно ничего из обещанного. Ослепляемые громкими и вычурными названиями гостиниц, посетители с первого же слова платили все, что от них требовали. После этого они могли отправляться, куда им угодно. Впрочем, никто не хотел и не мог долго оставаться на месте: все спешили, все напирали друг на друга, все стремились и торопились скорее попасть на золотые прииски. Нелепая уверенность, что они там легко заработают от 16 до 20 долларов ежедневно, побуждала легковерных и не-предусмотрительных золотоискателей относиться к тем деньгам, которые действительно находились в их карманах, как к чему-то ничтожному, никакого внимания не заслуживающему.

Нигде ни о чем другом не говорили, как только о золоте, так что всякие расспросы о прибывших чужестранцах оказывались совершенно бесплодными. Весь город был населен людьми, не знакомыми друг другу, чуждыми между собой; все были только что прибывшими; кто же будет заботиться о ком-то, кроме себя?

В палатках не стоило кого-либо расспрашивать, а потому наши друзья вдоль по улицам искали места, где останавливаются повозки переселенцев, прибывающих из стран по ту сторону гор. Хозяев повозок они расспрашивали о том, кто с ними одновременно ехал, и таким образом надеялись напасть на след тех, кого так настойчиво разыскивали. Но это нисколько не продвинуло их ближе к цели. Почти все эти повозки были проданы прежними владельцами местным перекупщикам, и что сделалось с продавцами и как они назывались, - этим последним никакого дела не было.

Раз торг состоялся и деньги перешли из рук в руки, то каждый тотчас шел своей дорогой, и встреться они на границе часом позже - никто из них не узнал бы друг друга.

В лавках ничего другого нельзя было купить, как только то, что было необходимо людям, живущим на золотых приисках: продукты, как, например, копченое сало, бобы, мука; грубая одежда и простыни, башмаки, лопаты, кирки, жестяные миски и так называемые люльки для протряхивания золота. Бараки с напитками и игорные палатки были всюду, и в то время как одна часть населения Сакраменто беспредельно суетилась, занималась делом и не имела ни минуты отдыха, другая часть населения слонялась, заложив руки в карманы, по широким улицам города и только переходила из одного питейного или игорного дома в другие.

Однако всюду, отчасти перед городом, частью даже в самом городе, на уже вымощенных улицах были зажжены костры и около них расположились лагерем отдельные группы новоприбывших переселенцев; у многих не было палаток и они размещались прямо под открытым небом. Кое-где виднелись нагруженные ручные тележки; в другом месте - мулы, нагруженные всякого рода посудой. Эти маленькие отряды, все без исключения вооруженные, двигались со всех сторон, торопясь попасть как можно скорее к вожделенным приискам.

Около одной из палаток, где продавали съестные припасы, и остановились наши приятели, намереваясь купить корабельных сухарей и копченого мяса для обеда. Георг вынул свой маленький кошелек, наполненный золотом, полученным за медведя, и заплатил свою долю за купленное. В эту минуту он случайно встретился глазами с человеком, стоявшим близко от него и, по-видимому, внимательно его рассматривавшим.

Парень в старой коричневой шляпе, из-под которой высовывались пряди всклокоченных жестких волос выглядел свирепо. Правая рука его была на перевязи, сделанной из синего хлопчатобумажного платка, и взгляд, которым он окидывал мальчика, был далеко не дружелюбным. Но как только он встретился глазами со взглядом Георга, не выдержал и тотчас, отвернувшись, медленно побрел по улице.

Георг в первую минуту сильно испугался, так как в этом бледном, злобном лице сразу узнал того, кого он увидел ночью при свете костра. Он был уверен, что это тот самый разбойник, который подкрадывался к его старому другу; уверенность его поддерживалась еще тем, что он заметил, что злодей не в силах был выдержать его пристального взгляда.

Быстро схватил он за руку своего спутника и передал ему в кратких словах свои соображения. Старик, тотчас посмотрев вслед уходившему, сказал:

- Вероятно, Георг, что ты вполне прав; рука на перевязи это достаточно подтверждает.

- Да неужели же мы его выпустим совершенно безнаказанным?

- Да что же мы можем сделать? - сказал старик, пожав плечами. - Где у нас доказательства? Правильно организованной полиции здесь вовсе не существует, а потому лучше будет, если мы займемся чем-либо другим. Каждый защищает себя как может, и если этот негодяй наказан твоим выстрелом - не станем с ним связываться, пусть убирается куда хочет. Исправится он, - тем лучше, следовательно, удар пули послужил ему предостережением. Не исправится, - тоже хорошо; тогда он, рано или поздно, не избежит заслуженной им кары, потому что здесь, в Калифорнии, если поймают преступника на месте преступления, разделываются с ним немедленно; для него же будет лучше, если он образумится. Однако почему ты решил, что он узнал тебя?

- Наверное, - воскликнул Георг. - На незнакомого человека он не мог бы смотреть так мрачно и злобно.

- Гм… весьма возможно! - пробормотал старик задумчиво и глядя перед собою. - Однако мне это очень не нравится: такой негодяй на все способен и может спокойно застрелить человека из мести, если это ему удастся сделать из засады. Но пусть он только появится! Бояться такой дряни нет оснований, потому что все они трусы. Но, во всяком случае, хорошо, что ты его узнал и, так как это ему известно, - а иначе он бы не ушел так поспешно, - он наверное будет остерегаться и не пожелает снова попасться нам на глаза.

Тем временем злодей не спеша шел по улице, пока не скрылся за поворотом, а наши друзья вскоре забыли о нем, занятые совершенно иными заботами. Хотя и тщетно, но они обошли все лагеря, побывали во всех палатках, всюду расспрашивая о родителях Георга. Никто ничего о них сказать не мог и даже двое знакомых родителей мальчика, с которыми они встретились в пути, тоже ничего не могли сообщить. Однако все советовали им отправиться в Сан-Франциско, где они обязательно найдут их. Но старик безусловно был против этого. Он доказывал:

- Это чистейший вздор! Чепуха невообразимая! Люди болтают зря, ровно ничего в деле не понимая. Прежде всего сообрази, какая масса людей находится в Сан-Франциско, живя в таких же палатках и деревянных бараках, как здесь. Поди-ка поищи в этом омуте того, кто тебе нужен! Кроме того, а это самое важное, я не могу допустить мысли, чтобы твои родители прямо отправились в Сан-Франциско, зная, что ты их разыскиваешь в местности около гор. Они знают, что с тобою не было денег, так как никакого понятия не могли иметь о любезности гризли и потому знают, что тебе невозможно заплатить за дорогу в Сан-Франциско.

- Да разве это стоит так дорого? - спросил Георг.

- Да что тут не дорого? Что здесь не стоит громадных денег? - пробурчал старик. - Дешевле тридцати долларов за каждого ни одно судно нас не примет на борт, и все-таки мы должны еще оставить здесь наших животных.

- Тридцать долларов! - с изумлением воскликнул Георг. - Но как долго приходится ехать?

- Всего от шестнадцати до восемнадцати часов и притом питаться мы должны за свой счет. Ну, да продовольствие дело не важное. Деньги у нас есть, и если бы была какая-либо надежда разыскать твоих родителей в Сан-Франциско, я бы ни слова не сказал и тотчас же сел с тобой на корабль. Во всяком случае, твои родители неизбежно находятся еще где-то рядом, или на приисках, или в одном из маленьких городков, поджидают тебя и, наверное, только тогда решатся отправиться в Сан-Франциско, когда окончательно потеряют всякую надежду найти тебя здесь.

- Ну так что же нам делать? - спросил Георг каким-то нерешительным тоном. - Если мы здесь, на возвышенности, встретимся с ними, так это все-таки будет чистейшей случайностью.

- Это совершенно верно, - возразил его старый друг. - Конечно, нам не следовало и не следует слишком много метаться туда и сюда, так как мы всегда их опередим, или свернем с их пути. Я советую следующее: мы отсюда снова поедем в сторону гор и даже той самой дорогой, которой прибыли сюда. Если мы их не встретим по дороге, что весьма возможно, то по крайней мере, во всякой торговой палатке мы будем оставлять записку с нашими именами и указанием того направления, по которому мы поехали дальше, и тогда, если твой отец будет кого-либо расспрашивать о тебе, он будет знать, где надо тебя искать. Если мы их теперь не встретим, чего я опасаюсь, то, приехав туда, из какого-либо маленького городка на приисках, я напишу письмо одному приятелю в Сан-Франциско, который там вместо нас будет собирать справки. Пока придет от моего приятеля ответ, мы отыщем себе на приисках какое-либо подходящее местечко для работы и будем промывать золото, как делают это все другие. Нам необходимо подумать о том, что надо зарабатывать деньги, а иначе мы проедим последнее, что имеем, и окажемся в скверном положении. Вот таков мой план. Ну, а ты что на это скажешь?

- Я? Господи, Боже мой! - возразил Георг. - Все, что я в состоянии сказать, это то, что от всей души благодарю вас за то, что вы так сердечно заботитесь обо мне.

- Та-та-та! - рассмеявшись, воскликнул старик. - Да разве ты забыл, что спас мне жизнь? В конце концов, это большего стоит, чем ты полагаешь! Кроме того, у меня имеются свои особые планы и намерения, о которых ты, может быть, со временем узнаешь и тогда убедишься, что не столько тебе, сколько самому себе я принес пользу, говоря относительно нашей поездки на золотые прииски. Теперь, если мы решились так поступить, то полагаю, мы лучше всего сделаем, если не будем попусту терять время, а двинемся в путь. А потому погуляй с часик по городу и присмотрись, что делается и как здесь живут, а я тем временем позабочусь о животных, так как я предпочитаю провести ночь в лесу, чем здесь в городе, где трудно найти даже двор для порядочного костра. Ну, как, по сердцу тебе это?

- Как и все, что вы прикажете!

- Хорошо; в таком случае, через час будь здесь у берега, около Слоновой гостиницы; ты, вероятно, заметил вывеску?

- Еще бы!

- Туда я приду за тобой и приведу животных. - С этими словами старик повернулся и зашагал вдоль по улице, к тому месту, где они, доехав до Сакраменто, оставили своих животных.

Георг, предоставленный на час самому себе, бродил медленно по наиболее оживленной части города. Сначала он наблюдал за выгрузкой и погрузкой на берегу, а потом пошел вдоль широкой улицы, проходившей через весь город.

Здесь его в особенности заинтересовали игорные дома, откуда доносилась громкая и чудная, никогда еще неслыханная им музыка. Как ему казалось, все совершенно беспрепятственно входили и выходили оттуда, вследствие чего он решился посмотреть, что там делается.

Все, конечно, было в этом домике очень просто, но для мальчика, в своей жизни ничего не видевшего, кроме леса, представляло так много нового и интересного, что он не мог наглядеться, не в силах был отвести глаз. Внутренние стены таких домов, по обыкновению, вместо обоев были обиты пестрой выбойкой, и на широких дощатых прилавках стояло множество стаканов и бутылок с самыми разнообразными напитками. По стенам висело множество картин. Самым занимательным казались мальчику музыканты, которым владельцы этих домов платили за привлечение посетителей своим искусством. Раз такие посетители попали в палатку, то их всегда умели привлечь к игорным столам, а там уже заботились о том, чтобы они проигрывали все свои деньги и таким образом, в придачу ко всему, оплачивали музыку.

Однако, что же это была за музыка? Понятное дело, что в только что открытой стране и при таких условиях хорошей музыки быть не могло. Да это и не требовалось. Если эти музыканты умели устроить «хорошенький спектакль», как это называли жители лесов, то все посетители были вполне этим удовлетворены и готовы были целые часы слушать, притом с величайшим наслаждением, игру на ручном органе или граммофоне.

Для Георга все это было ново, и он восхищался органом, изумляясь ловкости и искусству того, кто вертел ручку; настолько же восхищен он был большой трубой и тамбурином, на которых играли старик и девочка. Были также свирели или нечто вроде флейт; но с этим он был знаком и даже сам умел играть на них.

Невольно засматривался он также на игорные столы, около которых толпились кучками игроки и на каждую карту ставили полные пригоршни золота. Но почти без исключения все проигрывали, и только перед некоторыми игроками лежали кучи золота, становившиеся все больше и больше. Была минута, когда ему сильно захотелось попытать счастья и поставить деньги на карту, но он тотчас вспомнил о том, о чем предостерегал его старый друг и рассказывал об игроках, у которых всегда крапленые карты, а потому они всегда выигрывают. Он тотчас подавил в себе желание испытать счастье в картах и ограничивался только наблюдением за игрой и игроками.

В какую бы палатку ни пойти, везде слышался страшный шум. В одной играли на скрипке, в другой на органе, в третьей, рядом, играли на двух гитарах и пели, а в других палатках гремели трубы, литавры, барабаны, тамбурины, флейты, словом, все, что только можно было придумать по части музыкальных инструментов. Все это шумело на пространстве относительно ничтожном, и все эти палатки отделялись друг от друга только досками или ситцевыми занавесями. Естественно, что все это сливалось в один общий гул и гам, от которого немудрено было оглохнуть.

Время, назначенное ему стариком, почти прошло, и Георг уже собрался отправиться к берегу реки, как вдруг проходя около одной из палаток, он услышал такую дивную музыку, какой в жизни не слышал. Там собралось очень много народа и даже на улице перед палаткой стояла большая толпа и заглядывала туда. Георг также протиснулся в толпу, желая узнать, что там такое делалось. Между тем он не заметил, что за ним следит, не спуская глаз, человек с подвязанной рукой.

Сама палатка не представляла собою ничего особенного, в ней была такая же обстановка, как и во всех других, но замечательно в ней было то, что там какой-то человек играл так, что Георг никогда не предполагал, чтобы это было возможно.

Дело в том, что до сего времени Георг полагал, что одновременно один музыкант может играть только на одном инструменте, но теперь оказалось, что он заблуждался, так как человек, стоявший на небольшой эстраде, позади игорных столов, управлялся с шестью или семью инструментами одновременно. Звуки, издаваемые им, казались ему восхитительными.

На голове музыканта было что-то вроде каски из желтой меди со множеством маленьких колокольчиков: на шее была прикреплена какая-то семитрубная флейта, притом так, что, прикасаясь к ней ртом, он извлекал из нее звуки, не пользуясь для этого руками. Перед ним был большой барабан, висевший на нем, по которому он бил одной рукой, а другая рука приводила в движение прикрепленную к полу гармонику; кроме того, к коленям были прикреплены пластинки из желтой меди, которыми он ударял в такт, а к обуви, вместо шпор, были прикреплены колокольчики.

Словом, весь человек представлял собою, от головы до пяток, сплошной музыкальный инструмент, и каждое его движение было точно рассчитано и предусмотрено, так что все звуки сливались в одно стройное целое. Саму мелодию он воспроизводил на флейте и гармонике, а барабан, колокольчики и все остальное вторило ей в такт.

На ярмарках в Германии очень часто встречаются такие искусники, но для мальчика, выросшего в лесу, это представлялось чем-то совершенно необыкновенным, невиданным и неслыханным, так что он впился глазами в странного музыканта и забыл обо всем другом.

Опомнился он только тогда, когда почувствовал, что кто-то грубо схватил его за плечо и проговорил угрожающе:

- Вот он; это его дело! Я чувствовал, когда он вытаскивал!

Наши друзья сели верхом на животных, привязанных стариком около игорного дома, и, пока они ехали городом, направляясь к горам, старик рассказал Георгу, каким образом он попал в игорную палатку. Когда он проезжал мимо этого места к берегу, надеясь уже застать там мальчика, то услышал ужаснейший шум и как раз в тот же момент увидел их знакомца с рукой на перевязи, быстро пробиравшегося между палатками за город.

Понятно, что это возбудило подозрение и, кроме того, ему захотелось узнать о причинах такого необычайного шума. Он слез с коня и, войдя в палатку, был поражен, увидев Георга в таком положении.

Каким образом все это произошло, он тотчас догадался. Негодяй видел, как Георг, оплачивая купленную провизию, вынул новый кожаный кошелек, и приметил, куда он его опять положил, и тогда же составил себе план действий, вполне удавшийся.

- Однако этот негодяй заслужил виселицы, - добавил старик, - и, конечно, не избежит ее, мы можем быть в этом уверены. Впрочем, если только он попадется нам в руки, то уж, конечно, ему несдобровать. Но, я полагаю, он постарается с нами не встречаться.

Оба всадника поехали той же самой дорогой, по которой приехали в город в надежде встретить тут тех, кого искали; но все оказалось тщетным. Повсюду они наводили справки о том, не оставлено ли было на их имя какое-либо известие, но все встречавшиеся путники ровно ничего не могли сообщить. Да оно и понятно: все эти люди сами ежечасно переезжали с места на место и так были поглощены своими собственными интересами и заботами, что ни до кого им не было дела и обо всем они забывали, кроме себя.

Возможно было и то, что родители Георга, по его же словам, имевшие очень мало денег, вынуждены были где-либо остановиться в горах и там работали, чтобы на добытое золото получить средства продолжать путешествие.

Чтобы в этом удостовериться, они решили посетить всех людей, работавших поблизости, и там, по крайней мере, оставить записки со своими именами и назначить Юба-Сити тем местом, где их можно найти.

Ночи они проводили, принимая все меры предосторожности, чтобы не подвергать себя такой же опасности, как прошлый раз. Если же они располагались ночевать неподалеку от какого-нибудь лагеря, было гораздо приятнее и безопаснее. Находясь теперь в самом центре золотых приисков, где всюду встречались маленькие колонии, никакая серьезная опасность им не угрожала.

Однако все их поиски в горах и вдоль ручьев оказались тщетными; нигде не удалось найти каких-либо следов пропавших, и Георг снова горевал и не находил себе успокоения. Ему уже казалось, что теперь он никогда в жизни не увидит родителей.

Впрочем, около него был человек, постоянно его успокаивающий, а именно его старый спутник, хотя Георг недоумевал, что заставляет Ложного принимать такое сердечное участие в его судьбе. Однажды он даже задал ему такой вопрос, так как, не имея теперь денег, он испытывал неловкость, что должен существовать за счет своего покровителя. Старик, усмехнувшись, сказал:

- Об этом не кручинься, мой милый. Это я делаю чисто в свою пользу. Посмотри, я ведь теперь совсем старик, а у тебя доброе сердце; так что если я со временем не в силах буду работать, тогда ты меня будешь кормить. Да, наконец, - добавил он очень серьезно, - разве ты полагаешь, что я уже забыл тот вечер, когда ты помешал тому негодяю разбить мне голову железным ломом? За это еще долго придется быть благодарным, а потому прекратим об этом всякие толки. Кроме того, теперь наступило время, о котором я уже тебе говорил; нам необходимо выбрать определенное место, которого мы будем уже прочно держаться и ждать там известий. Вот видишь перед нами небольшую группу палаток; это и есть Юба-Сити. Еще в Сакраменто я тебе говорил, что я хочу отсюда написать в Сан-Франциско к одному из своих приятелей. Теперь как раз это удобно исполнить, так как на днях надежный человек с почтовой сумкой отправляется в Сан-Франциско, и он может передать письмо моему старому другу. Если твои родители там или если в скором времени туда прибудут, ты можешь быть вполне уверен, что он их разыщет и тотчас же известит нас о том двумя-тремя строчками. А пока мы начнем работать где-нибудь поблизости, чтобы за это время что-либо заработать. Деньги мои заканчиваются, и лучше будет заблаговременно подумать о том, чтобы они не иссякли совсем.

- Боже мой! - воскликнул Георг; - я от всей души согласен и хочу работать, сколько хватит сил, но…

- Что же «но»? - спросил старик.

- Но меня до такой степени неудержимо тянет в Сан-Франциско, мне так хотелось бы разыскать моего дедушку…

- Этого старого скрягу? Да почему ты надеешься найти его там?

- В этом я, конечно, не могу быть уверен, но ведь все же это отец моей матери, и если бы мои родители туда приехали, то отец, наверное, разыскал бы его, хотя бы только для того, чтобы сделать приятное моей матери.

- Ну да, отец твой, наверное, знать его не хочет? - усмехаясь, сказал старик.

- Напрасно вы так думаете, - порывисто возразил мальчик, - он постоянно сожалел о том, что они оба не могли познакомиться ближе; тогда, наверное, старый господин был бы другого мнения о моем отце. Дедушку восстановили против моего отца злые люди, вероятно, нашедшие в этом какую-либо выгоду для себя; а вследствие этого он не был доволен им, не имея на то никаких оснований.

- Хорошо, если это тебя так огорчает, - сказал старик после короткого размышления, - то я напишу своему другу, чтобы он вместе с тем собрал сведения о твоем дедушке. Как его зовут?

- Георг Гарди.

- Ах да! Вот он и напишет нам, можем ли мы найти в Сан-Франциско этого старика или нет. Если он там, так, по крайней мере, мы к тому времени успеем заработать деньги, необходимые на поездку. Да наконец мне все равно, если ты и один туда поедешь; а может быть, и я с тобой поеду, так как я охотно бы посетил еще раз этот город. Но отправляться туда раньше, чем получим сведения, и зря бродить по свету - значило бы швырять деньги по дороге без всякого толка. Ну что же, по сердцу тебе это?

- От всей души! - воскликнул Георг, с чувством пожимая протянутую руку. - Я верю, что вы мне только добра желаете; что же вас вынуждает оказывать так много участия бедному, одинокому мальчику? Понятное дело, я готов всегда делать все, что вам угодно. Будьте уверены, что за все ваши благодеяния родители мои вечно будут вас благодарить.

- Вздор! - пробурчал старик, - никакой благодарности я еще не требовал и толковать об этом еще не время. Ну, а теперь пойдем в этот поселок, я напишу и отправлю письмо, а ответ мы будем поджидать, занимаясь своим делом как истые золотоискатели, на близлежащих горных склонах.

- Но где же мы для этого приобретем необходимые инструменты и снаряды? Ведь это стоит больших денег? - возразил Георг.

- Снаряды? Да! Чертовски здесь все дорого. Но, раз всем известно, что здесь есть золото, нам дадут инструмент и снаряды в ссуду, а за них мы заплатим из найденного золота.

- Кто же вам даст ссуду? Нас ведь никто не знает, - усмехнувшись, возразил Георг.

- Ну нет, это далеко не так! - ответил старик. - Здесь, в Калифорнии, ты на опыте убедишься, что честная наружность для здешних служит превосходным рекомендательным письмом. Они дают в ссуду почти каждому не известному им лицу, а в особенности снаряды и инструменты, если берущие ссуду соглашаются работать поблизости от них; при этом они руководствуются очень разумным соображением, что те, кто от них получил инструменты и снаряды, у них же будут покупать еду и все необходимое для жизни. Но об этом предоставь мне позаботиться самому; теперь самое важное поскорее отправить письмо.

Не теряя времени, они тотчас поехали в городок и там привязали своих животных, при которых остался Георг, а старик отправился в одну из палаток писать письмо. Но он был там весьма недолго; старик возвратился и крикнул Георгу, чтобы он привел к палаткам обоих животных. Хотя Георг и недоумевал, для чего это нужно, но тотчас выполнил требование. Однако был очень удивлен, увидев перед входом в палатку два мешка со съестными припасами, свернутую палатку, две лопаты, две кирки, жестяную миску и промывочный снаряд. Как объяснил ему старик, все это было приобретено им в собственность.

- И все это вам дали в ссуду? - спросил Георг, недоверчиво покачивая головою.

- Об этом, милый мой, пожалуйста, не заботься. Все это здесь и мы будем этим пользоваться. Теперь же мы все это уложим и, как настоящие рудокопы, отправимся на прииски пешком. Помоги-ка мне все это уложить поскорее, чтобы еще сегодня вечером добраться к рудникам и, быть может, мы успеем выбрать подходящее место.

Он усердно принялся за работу, и, хотя Георг еще не умел надлежащим образом уложить на вьючном седле вещи и как следует их укрепить, все это ему терпеливо и толково объяснял его опытный старый спутник, а сметливый мальчик отлично умел воспользоваться наставлением старика.

Все уложив и укрепив, Георг взял за узду Москито, намереваясь вести его, но старик окликнул его:

- Нет, милый мой! Оставь Москито в покое, пусть себе идет сам. Он давно уже привык идти вперед без провожатого, чувствуя себя нагруженным, а пони идет вслед за ним; так что нам приходится только следовать за ними. Ну, Москито, марш вперед! Докажи, какой ты молодец и не заставляй меня краснеть за тебя. Примемся теперь за старую нашу работу.

Москито, повернув голову в сторону своего хозяина, забросил уши назад и сморщив лоб, что производило весьма комичное впечатление, во всю мочь прокричал свое раздавшееся по всему лесу: и… и… и..! Когда же старик пригрозил ему рукою, он тотчас повернул голову, брыкнул обеими задними ногами, так что зазвенели миски, и тотчас зашагал по узкой тропинке, ведущей к горам, так спокойно и с таким достоинством, что невозможно было желать чего-либо лучшего.

Вслед за ним шел пони, по-видимому, немного недовольный тем, что им пользовались как вьючным животным, но все же весьма терпеливо выносивший свое положение; за ними следом шли старик и мальчик, вскинув на плечи винтовки, время от времени стреляя попадающихся им по дороге мелких зверей и птицу.

Но больше всех доволен был Гектор, шумно выражавший свою радость. Как только он увидел, что оба хозяина его идут пешком и направляются снова в сторону гор, он как бешеный прыгал вокруг них, оглушительно лаял и даже завывал от радости. Вслед за тем он бросился со всех ног в лес, точно задумал никогда более не возвращаться оттуда. Однако вскоре он примчался уже с противоположной стороны, бросился под ноги Москито, который тотчас же основательно взбрыкнул. Гектор тогда снова начал свою бешеную скачку по лесу. Только после часа ходьбы он успокоился настолько, что шел рядом с маленьким караваном, но даже и тогда он очень часто забегал вперед, выказывая желание быть во главе каравана.

Но это, безусловно, не нравилось Москито. Раз он чувствовал себя нагруженным, то терпеть не мог, чтобы кто-либо шел впереди его, да и притом Гектор до такой степени рассердил его своими недавними скачками и неистовым бессмысленным лаем, что он не мог ему этого так скоро простить, несмотря на то, что они с некоторых пор стали добрыми друзьями. Когда Гектор вздумал идти впереди Москито, последний вначале ничего, по-видимому, не имел против этого, однако совершенно незаметно он все ближе и ближе придвигался к собаке, и когда Гектор, ничего не подозревая, спокойно и тихо шел впереди, Москито быстро и внезапно нагнулся и, вытянув нос и высоко подняв верхнюю губу, так сильно укусил Гектора за хвост, что тот, жалобно завыв, как бешеный отскочил в сторону. После этого чувствительного урока Гектор уже не решался идти впереди и, подбежав к хозяину, скромно держался около него. В свою очередь Москито, довольный удавшейся хитростью, брыкнул раза два от радости, чем ужасно рассердил шедшего за ним пони. Грозный окрик хозяина заставил его успокоиться, и он снова тихо и чинно поплелся по тропинке.

Бодро поднимаясь в горы, они шли по течению ручья, впадавшего в Юбу, и как раз перед заходом солнца пришли к месту, где находилось несколько отдельно стоявших палаток. Чуть поодаль, так как уже стемнело, они увидели множество зажженных костров, блестевших среди мрачного леса, точно светящиеся жучки. Они продолжали двигаться дальше, пока не очутились в центре маленькой колонии. Только пройдя ее до самого края, старик предложил сделать привал, и они поспешно приступили к устройству лагеря. Ввиду того, что ночь была ясная и звездная, устройство палатки было отложено на следующий день, так как они в такое позднее время не могли выбрать подходящее место. Вскоре запылал яркий огонь, для поддержания которого срублено было ближайшее молодое дерево, и часом позже оба спутника уже лежали у огня, плотно завернувшись в шерстяные одеяла.

На следующее утро Георг проснулся первым и не мог сдержать радостного возгласа, увидев вокруг себя чрезвычайно живописную местность. Вдали виднелись довольно высокие горы, поросшие громадными соснами вперемежку с красным деревом. У подножия этих гор, пенясь и бурля, среди больших камней кремневой и кварцевой породы, шумно стремился ручей со светлой, прозрачной водой, а за ними, в светло-голубом сиянии утра раскинулась широкая долина Юбы. Вокруг уже кипела работа.

Куда ни глянь, всюду виднелись маленькие пестрые и светлые палатки, живописно выделявшиеся среди зелени деревьев и кустарников, и повсюду мелькало множество человеческих фигур, большинство из которых возились около костров, готовя завтрак, другие бродили по лесу, собирая дрова, но были и такие, которые успели уже приняться за работу. Некоторые, очевидно, начали работать до рассвета, потому что уже доносился странный и монотонный шум протряхивания и промывки в золотопромывочных снарядах, или так называемых «люльках».

Пока Георг стоял, в восхищении любуясь прелестной картиной, освещаемой первыми золотистыми лучами поднимавшегося солнца, окрашивающего красноватым отблеском верхушки лесных деревьев, подошел к нему старик и, усмехаясь, сказал:

- Не правда ли, милый мой, что, по-видимому, здесь весело живется, и глядя отсюда, кажется, что все это легкое, шуточное дело и что здесь каждый день все равно что воскресный. А пойди-ка туда вниз к ручью да примись-ка работать киркой да лопатой, тогда только познакомишься с тяжелыми, невеселыми сторонами здешней жизни. Нигде так не оправдывается вполне, как здесь, известная пословица: «Не все то золото, что блестит».

- Я не боюсь никакой работы! - порывисто и горячо воскликнул Георг. - Испытайте меня и увидите, что я за нее с радостью примусь.

- Тем лучше! - сказал старик, усмехаясь, - нам это здесь на руку. Но все же подумаем пока о завтраке, а потом выберем хорошее подходящее место, затем устроим палатку и тогда уже, с Божьею помощью, возьмемся за работу.

- А знаете ли вы, где тут лучшее место для добывания золота? - спросил Георг.

- Этого никто знать не может, - ответил старик. - Так или иначе, все это дело счастья, чистейшая лотерея. Но, судя по тому, что здесь поселились многие, а некоторые даже бараки построили, можно надеяться, что здесь имеется золото. Если все другие не бесплодно работали в поисках его, мы, несомненно, тоже что-либо найдем. Ну, теперь скорее за дело, потому что здесь время дорого и за каждый потерянный попусту час нам придется заплатить собственными деньгами.

Вскоре они подыскали подходящее место для лагеря и так как оба они обладали основательной сноровкой для такого рода работы, не более как через полчаса палатка была уже сооружена. Туда перенесли необходимые припасы, и таким образом могли тотчас заняться деятельностью золотоискателей.

Однако, Георгу показалось несколько опасным, что все их имущество должно было оставаться в лесу без всякого присмотра. Опыт последних дней привел его к убеждению, что на честность соседей нельзя было рассчитывать. Старик, впрочем, успокаивал его, высказываясь таким образом:

- Если только мы завяжем вход в нашу палатку, чтобы не дать возможности Москито туда пробраться, большего ничего не нужно и нет оснований опасаться за целость наших вещей. Завязывание имеет здесь в рудниках такое же значение, как замок и засовы, и я бы никому не посоветовал дать захватить себя при попытке проникнуть в палатку. Нет, милый мой! Больше меня заботит то, чтобы не проник туда Москито, потому что это такая негодная, низкая воровская каналья, какую даже тут, в рудниках, не легко найдешь.

- Да ведь он пока еще ничего до сих пор не украл, - защищал осла Георг.

- А потому что мы ни разу не предоставили ему возможности для этого, - возразил старик. - До сих пор мы очень мало возили съестные припасы, даже иногда совсем ничего при себе не имели, или же держали провизию при себе, лежа у огня. Теперь же, когда мы вынуждены иметь значительный запас и оставлять его без присмотра в течение целого дня, нам надо тщательно заботиться, чтобы осел к съестному не добрался. Ну да если я его на этом поймаю, достанется ему!

Пока старик все это говорил по поводу Москито, грозя при этом в его сторону пальцем, осел стоял от палатки не более как в десяти шагах и, подняв высоко голову, тянулся к цветку, росшему на очень высоком стебле. Но, глядя на него, можно было не сомневаться, что он отлично понял все, что о нем говорилось, так как, внезапно откинув уши назад, поджал хвост и, повернувшись, с пристыженным видом поспешил отойти подальше от палатки. Георг громко расхохотался.

- Еще бы он не понимал! - усмехнувшись, сказал старик, глядя в сторону Москито. - Хорошо в нем только одно, что он постоянно держится поближе к палатке, а потому всегда под рукою, когда в нем оказывается надобность. Однако пойдем; еще рано, и мы успеем порядочно порыться в каком-либо подходящем месте. Тогда ты узнаешь, как в Калифорнии ищут и находят золото.

Промывочный снаряд остался наверху в палатке, так как в нем еще не было надобности. Оба золотоискателя вскинули на плечи лопатки и кирки, а старик взял еще в левую руку жестяную миску, и спустились к горному ручью, намереваясь выбрать там свободное место, на котором могли бы начать работы.

В этом месте река образовывала несколько изгибов и, глядя сверху, они видели в каких местах почва была изрыта по всем направлениям.

- Там внизу дело неладно, - сказал Георг; - вдоль всей ложбины ручья нигде нет даже кусочка нетронутой земли; они уже всюду рыли. Будь там золото, они бы эти места не бросали.

- Ты ошибаешься, - возразил старик. - Рудокопы очень нетерпеливый народ и копают то здесь, то там, и если тотчас не найдут золотоносную жилу - бросают и идут дальше, выбирая себе новое место. Ни один из них не обладает достаточным терпением.

- Золотоносную жилу? - изумленно переспросил Георг. - Да разве золото лежит в горах жилами?

- То есть, нельзя сказать чтобы вполне правильными жилами. Но, во всяком случае, в давние времена оно было смыто с гор вниз, потому его и находят в совершенно чистом виде, и называется оно: аллювиальное золото. Когда поток низвергся вниз, то течением унесло тяжелый металл в долину по руслу потока. Но так как металл вследствие тяжести опускался на дно, он и остался среди каменных пород или в мягкой глине, образовавших ложбину реки. В позднейшие столетия наносилась земля в ложбину, затем появилась на ней роскошная растительность, и теперь мы должны разыскать там узкую полоску, по которой проходило смытое с верха золото - вот это именно и называется жилой.

- Но если бы там внизу действительно была подобная жила, то ее нашли бы уже те, кто так давно роется. Ведь везде и всюду видны ямы.

- Это, разумеется, верно отчасти, но ты должен обратить внимание на то, - сказал старик, - что золото не спускалось вниз по прямой линии, а по чрезвычайно извилистой, описываемой в те отдаленные времена стремившимся вниз потоком. Всякая река, по прошествии меньшего или большего числа лет, вследствие тех или других причин изменяет свое русло, будь это величайшая река в мире или даже маленький ручей, конечно, за исключением тех случаев, когда она течет в ложбине, окаймленной высокими скалистыми берегами. Если течение стремится вдоль скалистой стороны, то оно все же уносит много хряща и песка. Все это задерживается на каком-либо первом попавшемся выдающемся утесе, затем нанос становится все выше и выше, образует значительную отмель и вынуждает реку изменить течение и направиться другим путем. Если эта песчаная отмель за некоторое время пообсохнет, тогда, вследствие нанесенных на нее листьев, трав и вообще всякого рода растений, на ней, по прошествии некоторого времени, появляется почвенный слов, на котором имеется достаточно питательных веществ для того, чтобы занесенные ветром семена деревьев воспроизвели значительные поросли. Через каких-либо сто лет узнать невозможно, что когда-то это было, быть может, самым глубоким местом реки, но окажется это только тогда, когда покопают глубже и доберутся до наносного хряща и песка.

Таким образом, так как золото вследствие этого отлагалось и оседало по направлению зигзагами, понятно, что его трудно найти. Весьма возможно вырыть четыре-пять ям чрезвычайно близко одна от другой в такого рода ложбине реки и все-таки не попасть на надлежащее место. А между тем вслед за копавшими придут другие и, выкопав новую яму, вплотную к прежним, весьма возможно, тотчас же найдут много золота, тогда как их предшественники, копая недели и месяцы, едва-едва зарабатывали на ежедневное пропитание. Вот почему никогда нельзя наверное рассчитать, где действительно залегает много золота. Если нам предстоит найти его, то найдем мы его там, где другие Бог знает как давно и долго копали. А потому бодро и поскорее приступим к делу, во всяком случае мы накопаем золота столько, чтобы иметь возможность просуществовать здесь в ожидании письма, а если нам посчастливится, то добудем его и на покрытие расходов для поездки в Сан-Франциско. Теперь пойдем, а все остальное ты сам сообразишь и поймешь, работая; начнем как раз там, где уже копали до нас другие.

Старик бодро зашагал вперед, спускаясь по склону вниз и, согласно высказанному мнению, избрал тотчас же одно местечко, казавшееся ему наиболее подходящим. Сложив на землю принесенные инструменты и миску, они энергично принялись копать.

Эта работа была не из легких, так как вообще земляные работы утомительны. Вначале земля копалась легче, так как верхний слой был несколько размягчен недавними дождями, но когда они выкопали почти фут, то все, что выбрасывалось лопатой, приходилось предварительно разбивать кирками.

Как и всем новичкам, воображавшим, что в Калифорнии можно найти золото даже в самом верхнем слое почвы, Георгу очень хотелось протрясти и освидетельствовать выкопанную землю. Однако старик тотчас доказал ему, что он заблуждается, так как в угоду ему проверил две полные лохани земли и в них не оказалось ни малейшего следа золота. Когда они, копая, углубились еще на шесть футов и все-таки ничего не нашли, Георг потерял терпение и выразил желание рыть в другом месте, но старик восстал против такого намерения:

- Вот видишь, ты такой же, как и другие, желающие всюду найти, но нигде не желающие искать; пока мы не доберемся до каменных пород или до твердой глины, мы не можем рассчитывать найти золото, потому что, за весьма ничтожными исключениями, здесь, в Калифорнии, золото именно там и залегает. Когда мы докопаемся до твердой породы и все же не найдем там золото, только тогда с чистой совестью мы можем покинуть это место.

Усердно рыли они все глубже и глубже и только во время обеда часик отдохнули после непривычной тяжелой работы. Только к вечеру добрались они до твердой глины, и старик подверг исследованию две лохани, наполненные землей. По его словам, в них было некоторое содержание золота, но не настолько значительное, чтобы стоило тратить время на промывку. Но тем не менее, эту землю они отложили и продолжали раскопки, пока солнце не зашло. Тогда только они прекратили работу и пошли наверх в свою палатку поужинать и отдохнуть от напряженного труда за сегодняшний день.

Со своими соседями они еще не были знакомы, да и интересовало их это очень мало. Между тем едва они успели развести костер, как к ним подошел один из соседей, оказавшийся ирландцем, горько жалуясь на Москито.

По его словам, это был негоднейший осел, постоянно бродящий по всему лагерю, по-видимому, совершенно брезгующий сладкой, горной травой, так как в то время, как все люди работали внизу около ручья, он подкрался к одной из ближайших палаток, приподнял полотно с одного края, разыскал мешок с мукой и до тех пор возился и тянул его к себе, пока не всунул в него свою морду. Нажравшись вволю, он ушел и стоит теперь в ста шагах от палатки своего господина, под деревом. Вся морда у него в муке, уши низко опущены и стоит невинным агнцем, как ни в чем не бывало, скорчив смиренную и глупую рожу.

Ирландец требовал вознаграждения за пожранную ослом муку и, хотя не поймал его на месте преступления, но морда Москито вполне подтверждала совершенное им преступление. Однако, так как только нос Москито оказался действительно в муке, а на всей же морде следов ее не было, старик Ложный нашел возможным дать совет ирландцу на будущее лучше охранять свою палатку, но вознаграждение пока обещать не может, так как пока осел находится только на подозрении. Но если осел будет уличен в краже, тогда вознаграждение обязательно будет уплачено.

Ирландец рассердился. Но так как старый американец твердо стоял на своем, а также и другие соседи, подошедшие к костру, не только не поддержали, но еще и осмеяли ирландца, последнему пришлось уйти с пустыми руками, но он поклялся, что всадит пулю в живот проклятому ослу, если только поймает его около своей палатки.

Слышал ли Москито эту угрозу или, может быть, муку припрятали лучше, так, чтобы Москито не добрался до нее, но дело в том, что в эту ночь он держался как можно дальше от ирландцев, однако попытался сделать почти удавшееся нападение на мешок с мукой, находившийся в палатке его собственного хозяина. Но это не удалось, благодаря бдительности Гектора.

Когда оба золотоискателя, истомленные напряженным трудом целого дня, крепко уснули, снова проголодавшийся Москито очень долго шнырял вокруг палатки и наконец разыскал место, где лежал мешок с мукою. Но в данном случае палатка сама по себе представляла весьма серьезное препятствие, так как притянута была вплотную к земле глубоко вбитыми в землю кольями. Но Москито с железной настойчивостью так долго и усердно возился над одним из этих кольев, что наконец выдернул его из земли и мог свободно просунуть нос под полотно палатки. Все остальное представлялось уже пустячным делом, так как мешок он мог легко схватить своими крепкими зубами, а Георг и старик спали так крепко, что все равно ничего бы не услыхали. Тем временем Гектор, знавший отлично, кто там возится около палатки, тихонько подполз вплотную к мешку и осторожно лег около него, бесшумно поджидая. Как только ничего не подозревавший Москито всунул под полотно свой темно-каштановый нос, несмотря на темно ту отлично рассмотренный Гектором, как тот схватил осла за нос и не выпускал его, цепко впившись зубами. Понятно, Москито испугался и пытался освободиться, но Гектор не уступал и оба тянули каждый в свою сторону, причем подняли такой шум, что старик и Георг внезапно проснулись и опасаясь какого-либо нового нападения, быстро схватились за винтовки.

Однако, вскочив с постели, Георг нечаянно наступил Гектору на ногу и этим вынудил его выпустить из зубов нос вора. Этим с быстротою молнии воспользовался Москито. Достаточно смышленый, чтобы сознавать, что за такое поведение его по головке не погладят, он бесшумно, но быстро прокрался в чащу и даже утром вблизи палатки не показывался.

Но старому охотнику и не нужно было слышать его голоса, достаточно было увидеть следы похождения осла, чтобы узнать, что здесь происходило. Убедившись, до какой степени жаден был Москито до муки, его хозяин решил не вводить осла в искушение и на следующее утро, отобрав из мешка сколько было нужно для дневного потребления, привязал его к своему лассо и повесил на ближайшем дубу настолько высоко, чтобы Москито не мог достать. Только таким образом можно было предохранить себя от воровских проделок Москито.

Тотчас после завтрака оба товарища отправились на работу и, пожалуй, в этот день с особой охотой и любовью они занимались делом, так как имели основания надеяться, что сегодня должны пожать то, что посеяли вчера, то есть: промывать сегодня ту землю, которую вчера целый день отбрасывали в сторону.

Вот почему они сегодня взяли с собою снаряд и поместили его у самого ручья, где была проточная вода. Георг должен был приводить в движение снаряд, следовательно, исполнять легкую работу, а старик, несмотря на свои седые волосы, еще сильный и бодрый мужчина, подносил ему ведром землю, в которой предполагалось известное содержание частиц золота. Поначалу Георгу эта работа казалась очень мудреной, и руки болели от непривычного движения. Однако это длилось недолго и вскоре он так с этим освоился, что протряхивал и раскачивал, подливая при этом постоянно воду в решето, так ловко, как будто он с детства только этим и занимался.

Работа золотоискателя, хотя она тяжела и требует напряженного внимания, все же имеет много привлекательного, так как он всегда ждет и надеется, никогда не зная наперед, что он найдет. Каждое ведро, наполненное землею, выкопанной им, может содержать в себе целое сокровище и вознаградить его за потраченный труд, а если в одном это не найдется, то может оказаться в другом, за ним следующем, ведре. Каждая яма, над которой он трудился, скрывает в себе, как он надеется, тяжелое золото, и, постоянно обманутый в своих надеждах, он все же не теряет надежды, что если не здесь, так в другом месте он найдет то, что здесь тщетно искал. Да разве это не яркое изображение всей нашей земной жизни?

Все мы работаем и стараемся, как только достигаем возраста, когда сами о себе вынуждены заботиться, и пробуем свои силы то над тем, то над другим, то на одном, то на другом месте, и хотя часто разочаровываемся и покидаем начатое, но все же не теряем надежды, что когда-нибудь нам повезет, если не в одном, так в другом. Эта уверенность в благоприятном исходе, называемая нами надеждой - представляет собой самый лучший и благотворный дар, ниспосланный нам Небом. Пользуясь счастьем, мы в надежде не нуждаемся, но когда нас преследуют несчастья, страдания и неудачи, - она тотчас становится около нас и ласково протягивает нам руку. Надежда - это наш прочный посох на жизненном пути, и на него мы опираемся всегда, когда утомимся и сомневаемся в достижении цели.

Георг не относился к своей работе с такими ясно определенными ощущениями. Он слишком еще мало знаком был со значением денег в жизни, чтобы в нем пробудилась жажда золота. В нем гораздо сильнее проявлялось простое любопытство, желание удостовериться, действительно ли они нашли что-либо, чем стремление к заработку. Когда старик промыл землю, чтобы проверить, что вышло из их трудов, он стоял около него, подперши руками бока, и, смеясь, посматривал на снаряд.

Старик пошел к ручью, чтобы еще раз протрясти и отбросить прочь легкие камни, промыть землю и выпустить воду.

Наконец на две показался содержащий железо и потому очень черный и тяжелый песок, постоянно опускающийся вместе с золотом наиболее глубоко, и в нем виднелись отдельные маленькие крупинки и пластинки желтого цвета с золотым блеском, такие же точно, как уже всюду видел их Георг при уплате за покупки.

Да! Это было золото! Но, конечно, несравненно меньше того, сколько надеялся добыть Георг.

- Да, мой милый, - сказал старик, - не думай, что мы сразу выработаем этой машиной все, что нам нужно. Мы здесь перемыли земли около тридцати ведер, доверху наполненных, а между тем в этой лоханке имеем золота едва ли больше, чем на три доллара. Если мы будем и дальше продолжать добывать столько же, так это, во всяком случае, недурной поденный заработок, и эту добычу именно надлежит рассматривать, как плату за поденный труд. Если, в среднем, будем зарабатывать не менее этого, мы можем быть очень довольны, и тысячи людей в Калифорнии благодарят Бога, зарабатывая столько же.

- В таком случае нужно очень долго копать, чтобы разбогатеть, - смеясь, ответил Георг, - потому что при громадных ценах на еду трудно что-либо отложить про запас.

- А все же кое-что можно сберечь, - возразил его спутник; - но при этом мы все-таки должны иметь в виду и то, что, вырыв иной раз глубокую яму, мы ровно ничего в ней не найдем или, если и найдем, то очень мало, что не стоит и промывки. Все это дело счастья. Впрочем, в Калифорнии замечательно еще то, что здесь самые дрянные и ленивые люди, притом работавшие несравненно меньше других и тотчас пропивавшие то, что находили, и до сих пор еще удивительнейшим образом оказывались счастливее других: куда бы они ни сунули лопату, всегда были уверены в богатой добыче. Однако это им нисколько не помогает. Золото уходило так же скоро, как его промывали, и попадало в карманы виноторговцев и игроков, а им приходилось снова приниматься за копание и промывку.

- Ну да с нами ничего подобного не случится: мы ведем дело иначе, - возразил мальчик.

- А все же ты с того и начал, что сразу, в одной и той же палатке, оставил все свое состояние, - засмеявшись, сказал старик. - Это было хорошее начало жизни в Калифорнии.

- Но я нисколько в этом не виноват, - оправдывался Георг. - Однако обидно то, что такой отъявленный негодяй не только ускользнул от наказания, но даже достиг своей цели. Где же справедливость на свете, если такие негодяи гуляют безнаказанные и подвергают опасностям честных людей.

- Нет, мой милый юный друг, - внушительно сказал старик. - Пути Божьи неисповедимы, но Бог, в конце концов, все приводит к лучшему. Многое случается здесь на земле, совершенно непонятное для нас, жалких, недальновидных смертных, и уразуметь причины мы не в силах. Только по следствиям мы большей частью убеждаемся, что все совершалось, как и надлежало. Ты еще молод, Георг, и твой жизненный опыт весьма незначителен, но если ты призадумаешься над прошлым, то многое, что прежде казалось тебе несчастьем, предстанет теперь перед тобой совершенно в ином свете. Многое из того послужит к лучшему, а, между тем, как раз те несчастья были тому причиною.

- Ах, Боже мой! Да оно, отчасти, и правда; однако, все же, что хорошего могло произойти от наводнения в Арканзасе? Чуть тогда не погибли мама и сестренка, а теперь я совершенно их потерял и никогда уже с ними не увижусь.

- Да, милый мой, - возразил старик; - это, пожалуй, правда. Но все же мы теперь видим в этом только худшее, видим только причину, но, кто знает, может быть, со временем это самое несчастье послужит к счастью.

- А эта низкая хитрость негодяя в игорной палатке? Разве она тоже принесет хорошие плоды?

- Никто из нас этого не знает, - сказал старик. - Кто знает те невидимые пути, те нити, которыми Господь Бог направляет и управляет нашей судьбой? Мы должны только с полным доверием относиться к нему, и если нам теперь многое кажется непостижимым - он все направит так, что оно, со временем, окажется лучшим. Но теперь, Георг, - внезапно прервал он свою речь, - нам нельзя терять дорогое время в разговорах. Мы далеко еще не заработали того, что израсходовали на сегодняшние и вчерашние продукты. Итак, бодро и скоро примемся за работу, и следующий промывочный снаряд, быть может, даст нам лучший заработок, нежели первый.

Оба снова принялись энергично за работу и после кратковременного обеденного отдыха опять работали до захода солнца и промыли еще золота, пожалуй, на один доллар. Конечно, это весьма скудная поденная плата для двух человек за два дня работы при таких ценах на продукты, как в Калифорнии.

Что касается Гектора, он не очень-то был доволен работой. Вначале это его забавляло, и он рыскал по лесу вблизи от раскопок своих хозяев. Но так как молодой хозяин его подолгу не вылезал из глубоких ям и никакой речи не было о стрельбе и охоте, это дело ему порядком надоело, он улегся, свернувшись на том месте, где Георг клал свое верхнее платье, и все время спал.

Когда они вечером возвратились к своей палатке, Москито стоял вблизи ее, но, по-видимому, был чем-то очень раздосадован и недоволен. Как они узнали впоследствии, он приближался к двум отдельным палаткам, полагая там удовлетворить свои наклонности и заняться воровством, за что и был основательно избит владельцами. Вслед за тем он усердно занялся подвешенным на дерево мешком с мукой, но все его попытки оказались тщетными. Однако же об усердии его свидетельствовало неопровержимое доказательство, так как вся земля вокруг дерева оказалась сильно изрытой копытами.

Кроме того, очень близко от своей палатки застали они в этот вечер маленькое индейское племя, впрочем, состоявшее только из двух отдельных семей, выпрашивавших у белых, если возможно, спиртных напитков и немного хлеба для женщин.

Несомненно было, что эти индейцы очень часто входили в сношения с европейцами или американцами, но ни в одном случае это не принесло им пользы. Насколько были горды и полны достоинства дикари, которых встречал Георг в лесах, настолько же навязчиво и униженно вели себя эти; от некоторых сильно несло водкой.

Как мужчины, так и женщины были отчасти наряжены в европейскую одежду, в то, что им удалось случайно добыть. Как она сидела на них и где помещалась, они, по всей очевидности, не обращали на это ни малейшего вни-мания; важно было только то, чтобы это было нечто чужестранное.

Когда такого рода люди перестают носить свою национальную одежду или, вернее, начнут одеваться (так как калифорнийские индейцы большей частью ходят голыми) и вздумают надевать одежду другого народа, они всегда предпочитают пестрые и яркие цвета. В особенности любят все племена дикарей ярко-красный и желтый цвета. Однако выше всего они ценят мундиры. За голубой мундир, а еще лучше красный мундир с эполетами, светлыми блестящими пуговицами и золотыми погонами, можно все что хотите от них получить, а тот, которому удалось приобрести такое сокровище, выступает в своем народе горделивее любого короля.

Среди этой маленькой ватаги был такой счастливчик, наряженный в ярко-красный, истрепанный мундир барабанщика Бог весть какой страны, и хотя он ему был несколько узок и стеснял его движения, но выступал он в нем так важно, как будто в руках его был маршальский жезл и командовал он целым войском. Это не мешало яркому камзолу быть покрытым отвратительнейшими коричневыми пятнами, на локте было разорвано, а половина пуговиц отсутствовала. Но на такие пустяки дикарь не обращал ни малейшего внимания. Эка важность! Ярко-красный цвет далеко виден в кустах; солнце ярко отражалось на фальшивом золоте погон и пуговиц, а товарищи смотрели на него с невыразимой завистью и жадным восхищением.

Помимо мундира, крайне узкого для него, так что невозможно было застегнуть его на голой коричневой груди, на парне были еще серые изорванные штаны, подтяжки которых надеты были сверху мундира. Все убранство завершалось старой соломенной шляпой, утыканной всевозможными перьями, и сверх того красовался светло-голубой султан, несомненно, украшавший во время оно какую-либо шапку. Теперь он висел на шнурке, перекинутом на шее дикаря.

Другие индейцы были одеты по разному: одни только в рубахи, на других были только штаны, без рубахи, а некоторые только в сюртуке. Из женщин две были в европейских женских платьях, добытых неведомыми путями. Эти ситцевые тряпки отвердели от грязи и, уже несколько недель таскаемые по лесам, изодраны были во многих местах колючками кустарников.

Тем не менее мужчины вооружены были луками и стрелами, без которых они никогда не появляются в лесу. Это единственное оружие, которым они могут убивать дичь. Все они, очевидно, были очень голодны, потому что жадно пожирали куски сухарей, которые удалось им выпросить в разных палатках.

Эта ватага подошла также к палатке старика, и когда они увидели, что он налил себе маленький стаканчик из бутылки с водкой, начали к нему приставать, чтобы он их угостил из той же бутылки. Наряженный индеец предлагал даже за это одну из своих пуговиц. Но Ложный не пожелал удовлетворить их просьбы, хотя все же подарил им немного хлеба и обещал дать им много больше, если они соберут и принесут ему хворост для топлива.

На это индейцы хотя и согласились, но пожелали послать на эту работу только женщин; старик возразил против этого и потребовал, чтобы они исполнили это сами, а если не хотят поработать, то ничего не получат. Это индейцам пришлось не по сердцу, и наряженный в мундир, выступив вперед, обратился к старику с длинной речью, окончив которую, он полагал, что вполне убедил белого. Однако старик, хотя и выслушал его спокойно, но отрицательно покачал головою и попросил ватагу убраться прочь.

Когда отделались от краснокожих, старик, войдя в палатку, взял бутылку с водкой в руки, но не пил из нее, так как вел очень трезвую жизнь и пил по стаканчику только после усиленного труда. Намереваясь ее спрятать, он обратил внимание на то, что в ней осталось гораздо меньше, чем должно было быть. Повернув ее к свету и приглядываясь, он раза два изумленно покачал головою.

- Гм… - сказал он, - это очень странно. Ты, Георг, не пил из этой бутылки?

- Я? - рассмеялся мальчик. - Понятно, нет! В этом можете быть уверены.

- Да тут дело не в том, что уменьшилась водка, ты ведь сам знаешь, что я пью очень мало, да и Москито не мог украсть ее, а между тем, с тех пор, как я последний раз держал бутылку в руках, кто-то из нее пил.

- Пожалуй, кто-либо из индейцев забрался в палатку, - порывисто сказал Георг. - В таком случае наше оружие и одеяла могут быть украдены, и не лучше ли нам брать их с собою, когда идем на работу.

- Ну, нет, это совершенно лишнее, - успокоил его старик, - никогда краснокожие себе этого не позволят. Я еще никогда не слыхал, чтобы индеец забрался в палатку, хотя ко всему, что вне ее, они относятся иначе. Я полагаю, что это одолжение оказал нам кто-либо из наших соседей.

- Но ведь эти хорошо знают, насколько они нарушают закон, позволяя себе красть из палатки.

- Гм… - возразил старик, - многие полагают, что глоток водки нельзя называть кражей.

- Но кто же мог знать, что водка имеется в палатке? - возразил мальчик.

- Никто не мог знать, за исключением ирландца, приходившего сюда с жалобою на Москито. Когда он стоял у входа в палатку, бутылка стояла в углу, и он мог ее очень легко достать, зная, где именно она стоит.

- Тогда лучше положить ее на середине палатки и под одеяла, - сказал Георг.

- Да, пожалуй, это будет лучше, - возразил старик, - так как едва ли он станет терять время, разыскивая ее там, но я хочу сначала удостовериться, кто именно этим занимается, и тогда я, быть может, придумаю, как отучить его от этого другим способом. А потому, мой милый, об этом и толковать не будем теперь. Я уже здесь на бутылке сделал заметку и хочу окончательно убедиться, действительно ли мы имеем соседа, такого падкого к водке.

- Каким же способом хотите вы его от этого отучить?

- Ничего, погоди немного, потом узнаешь.

- О чем это вам так горячо рассказывал сегодня индеец? - спросил Георг. - Он все время неистово бил себя кулаками в грудь.

- Вздор! - отвечал старик. - Он толковал о своей гордости, о своем значении как предводителя. Это все несчастные люди, вытесненные из принадлежавших им земель, удобных для охоты, и затем отравляемые водкой теми самыми, которые их ограбили. Быть может, они очень долго не исчезли бы с земного шара, так как Бог их наградил вполне подходящими к их организму и нравам климатом и другими условиями жизни в этой стране, если бы не было открыто на их земле то золото, которое мы добываем, и губим их окончательно.

- Однако индейцы, даже тогда, когда они еще не испорчены, все же ленивы и заставляют женщин выпол-нять всю тяжелую работу. В степях мы часто встречали племена, которые очень мало, иногда даже совсем не входили в сношения с белолицыми, а между тем они также заставляли своих женщин работать и носить тяжести, как рабынь, а сами преспокойно шли вперед, налегке, с луком или с метательным копьем в руке.

- Да, это действительно верно, - возразил старик, - и это самое мы замечаем среди всех дикарей, по крайней мере, среди всех тех, которые поддерживают свое существование исключительно охотой. Но в этом есть и хорошая сторона, и избави Бог, если подобные нравы будем сравнивать с нравами цивилизованных людей. Не только индеец, но и жена, и дети его, главным образом, заботятся о подготовке в пищу всего того, что добывает мужчина. В тех лесистых местностях, где они живут, каждое мгновение может подвернуться под выстрел какая-либо дичь, и если они упустят надлежащий момент, так, быть может, долго придется ждать другого подобного же случая. Следовательно, охотник, как главный кормилец, должен быть постоянно наготове в полном вооружении и начеку и руки его должны быть свободны. Не должен он быть также утомленным, потому что управление луком, так же, как и ружьем, требует твердой, уверенной руки. Таким образом, то, что нам кажется дурными нравами, имеет свое законное и справедливое основание, так как женщины не в состоянии посвящать себя охоте и доставлять семье все необходимое для прокорма, на них возложены все работы другого рода. А если теперь полупьяные, праздношатающиеся негодяи вместо занятия охотой превратились в попрошаек, так от этого плохо самим же женщинам. Такого рода примеры, однако, ты везде встретишь. Бродяги и праздношатающиеся лентяи попадаются среди всех национальностей, и даже в нашей свободной Америке мы, к сожалению, найдем много подобных.

- Однако индейцы могли бы позаимствовать от белолицых что-либо получше их пороков, - возразил Георг.

- Да, могли бы, но не делают этого! - последовал ответ. - Но виною этому то, что они большей частью общаются с худшими из белолицых. Кто чаще всего входит с ними в тесный контакт даже там, у нас, в Штатах? Торговцы и шулера. Охотники и звероловы, зачастую тоже все народ грубый и невежественный, и шныряют постоянно между индейцами, и в то время, как первые учатся у них разным охотничьим приемам и хитростям, вторые учатся у них пьянству и мошенничеству и, к сожалению, между ними оказываются, большею частью, очень способные ученики.

- Индеец, пожалуй, очень хитер в деле охоты, но уж по части обмана никогда ему не превзойти нашего янки-разносчика, - смеясь, возразил мальчик.

- Допустим, что это верно, - ответил старик, - но мне известны несколько очень убедительных примеров, доказывающих в них замечательную способность и к этому. Однако прежде позаботимся о приготовлении нашего ужина, а затем, если ты еще не очень устал, я, может быть, расскажу тебе еще кое-что о наших дикарях.

- Какая там усталость! - воскликнул бодро Георг. - Если вы только захотите рассказывать, я готов слушать хоть всю ночь.

- Ну-ну, довольно, не обещай слишком много! - шутя предостерег его старик. - Кирка да лопата утомят даже мышцы глаз, а протряхивание в течение целого дня дело не шуточное, но все же будь по-твоему, посмотрим, так ли оно легко, как тебе кажется.

Георг живо принялся за приготовление скромного ужина, а когда яркий огонь запылал в костре перед палаткой, старик снова продолжил свой рассказ:

- Наряду с ирокезами из всех индейских племен хоктавы показали себя наиболее способными к действительной цивилизации. У них уже теперь можно встретить превосходные фермы, а это всегда самое верное доказательство, что дикое племя серьезно намерено изменить свои прежние нравы. Если только оно начинает обрабатывать почву, значит решительно делается оседлым, бросая кочевую жизнь.

Вожди хоктавов и ирокезов, кроме того, скоро сообразили, что, желая хоть сколько-нибудь сравняться с европейцами, они должны основательно обучать своих детей. С этой целью они давно уже начали посылать своих детей в высшие школы Луизвиля и некоторых других больших городов и делают все, что только возможно, чтобы содержать их там надлежащим образом.

Впрочем, между старыми предводителями имеются очень богатые люди, получавшие, в особенности от правительства Соединенных Штатов, весьма значительные суммы денег за их земельные владения, уступленные Штатам и, кроме того, получающие ежегодно известную сумму на свое содержание. О некоторых из них говорят, будто в домах их хранятся полные мешки испанских долларов.

Один из таких предводителей имел сына в Луизвиле, который, хотя и прилежно учился, но попал в веселую компанию, так что тратил больше денег, чем ему было назначено отцом на время учения. Но так как, по всей вероятности, молодой индеец опасался выговоров отца, если будет часто просить у него денег, он придумал следующую хитрость. Отец присылал ему ежегодно письма к представителю одного торгового дома для получения 2000 долларов. Молодой человек каждый раз из первых двух нулей после цифры 2 делал 9 и, таким образом, получал ежегодно 2990 долларов. Когда старику-отцу был прислан торговым домом счет, тогда отец с изумлением узнал, какое дурное применение его сын нашел приобретенным школьным познаниям. Без всяких возражений он тотчас уплатил необходимую сумму, но при этом добродушно заметил:

- Гм… гм… я никогда бы не поверил, что сын мой успел уже настолько сделаться янки.

Еще лучшую штуку устроил один Осач в Миссури, однако, не позволив себе при этом прибегнуть к какому-либо обману. Эту историйку я, пожалуй, расскажу тебе, прежде, чем мы уляжемся спать. Один индеец, здоровенный мужчина, рассердил какого-то белолицего на охоте, хотя правда была на его стороне. Он подстрелил оленя, который подбросил его высоко своими рогами и который был окончательно добит другим, белолицым охотником. По нашим, американским, охотничьим законам шкура принадлежит тому, кто первый нанес тяжелую рану. Тот же, который окончательно добьет зверя, имеет право на половину туши. Вследствие этого дикарь, найдя оленя, взял более того, что принадлежало ему по праву, а белолицый еще больше злился потому, что индеец был сильнее его, так что употребить над ним насилие было бы невозможно, ввиду того что перевес оказался бы, несомненно, на стороне индейца.

Дикарь, еще ранее того застреливший оленя, отправился к ближайшему торговцу, чтобы променять убитую им дичь на порох, свинец и в особенности на водку или виски.

Совершенно случайно торговец жил в том же самом доме, где жил белый, у которого он отобрал оленью кожу. Белолицый пришел домой как раз в то время, когда дикарь вошел в маленькую лавочку, прислонив у входных дверей свое ружье.

Нашему молодцу, желавшему от всей души отомстить дикарю, случай показался вполне подходящим, и он, недолго думая, подкрался к ружью и бедному краснокожему устроил штуку, вынув весь заряд дроби.

Тем временем индеец, забравшись в лавочку, усердно вливал в себя водку, или, как они всегда называют ее, «огненную воду». Когда он, наконец, вышел из лавочки, как раз недалеко оттуда уселась в маисе целая стая индюшек, мирно поклевывавшая маис. Индеец, взяв ружье, смеясь, сказал:

- Вот так счастье! И до лесу не дошел, а дичь сама в руки лезет.

Как только это услышал молодой человек, у него как молния промелькнула мысль, что это будет отличным случаем наказать краснокожего за его прошлое бесстыдство, и, кроме того, вознаградить себя за отобранную шкуру. Он быстро воскликнул:

- Держу пари на доллар, что ты не попадешь!

- У меня нет доллара, - ответил Том (так звали индейца), - но молодой человек получит от меня большую шкуру выдры, стоящую доллар, и еще половину доллара. Так что вы, значит, держите пари на полтора доллара, что я не попаду в это стадо индеек?

- Конечно, держу пари! - сказал белолицый. - Вот здесь на пень кладу я полтора доллара. Попадешь ты в одну или в несколько индюшек, бери деньги себе. А если не попадешь, то оленья кожа моя.

- Хорошо! - сказал индеец и посмотрел, есть ли порох на затравке, так как все ружья были еще кремневые.

Однако лавочник не соглашался допустить такое пари, так как, во всяком случае, некоторое число индюшек могло быть убито и поранено. Но белолицый моргнул ему таинственно, и лавочник успокоился, предоставив действовать как заблагорассудится, отчасти сообразив, в чем дело. Одурачить индейца он признавал вполне дозволенным и нисколько не предосудительным.

Том тем временем взвел курок и, хотя не совсем твердо стоял на ногах, но все же не был пьян настолько, чтобы не быть в состоянии попасть в такую близкую цель. Вся стая индюшек была от него только в тридцати шагах, и когда он прицелился и выстрелил, все они испуганно взлетели вверх, и ни одна не осталась на месте.

Том стоял как окаменелый, посматривая то на стаю индеек, то на свое ружье, то на обоих стоявших около него мужчин. Он никак не мог понять, каким образом это могло случиться, что он так промахнулся.

Между тем белолицый был в восторге от удавшейся хитрости. Он танцевал и прыгал вокруг одураченного краснокожего, подсмеиваясь над ним, поддразнивая бедного парня и повторяя со смехом: «доллар и половина доллара».

Между тем Том казался очень смущенным; он прежде всего зарядил свое ружье и затем, натягивая свое одеяло на плечи, пробурчал:

- Том выпил слишком много виски. Это нехорошо: голова тяжелеет и руки дрожат. Том не будет больше пить виски. - С этими словами он, хотя и тяжело ступая, направился к лесу свойственной индейцам плавной походкой.

Так прошло 14 дней, и оба больше о нем ничего не слыхали, но часто смеялись, вспоминая о шутке, проделанной с краснокожим. Но вот однажды приходит он в лавку, смотрит спокойно и хитро, а в руках у него порядочный тюк высушенных кож. Рожа, которую он скорчил, увидев молодого белолицего, была далеко не приветлива, однако он ни словом не напомнил о происшедшем. Поставив свое длинное одноствольное ружье на том же месте у дверей хижины, как и в прошлый раз, он вошел в лавку.

Торговец пошел вслед за ним, а молодой белый остался у дверей и, ободренный удачным исходом шутки в прошлый раз, задумал проделать то же самое. Тихо подкрался он к ружью, вынул из него дробь, как и в прошлый раз, и, поставив ружье на место, спокойно уселся на стуле у дверей дома, поджидая возвращения индейца.

Как и в прошлый раз, как раз перед домом паслось стадо индюшек.

Индеец не заставил себя долго ждать. Сегодня он продал весь свой товар, т. е. свои кожи, но уже не за виски, как в прошлый раз, а за наличные деньги, и, по-видимому, не был расположен к дальнейшим разговорам. Он взял ружье, вскинул его на плечо, и, слегка кивнув головой, хотел было направиться к лугу.

Но белолицый не хотел отпустить его просто так и остановил его, обращаясь к нему со следующими словами:

- Не хочешь ли снова попытать счастья выстрелом в индюшек?

- Том не имеет лишних долларов. Бледнолицые на-поят индейца водкой и тогда он стреляет куда попало. Теперь в реке очень мало выдр. Выдры уходят об бледнолицых, а также от индейцев. Индеец беден.

Однако белолицый, хотевший снова одурачить бедного парня, продолжал его поддразнивать и утверждать, что индеец, вероятно, сегодня опять выпил виски и потому не в состоянии попасть в цель. Сначала индеец не обращал внимания на насмешки, но наконец рассердился, и когда белолицый снова пристал к нему со своим: «один доллар и половина доллара», - он мрачно сказал:

- Хорошо! Вот мой доллар.

- Ого! - воскликнул белолицый. - Если у тебя так много долларов, что один кажется тебе нипочем, то я кладу пять долларов. Ну что, ставишь столько же?

- На то, что я не попаду в индюшку? - осторожно спросил индеец.

- Ну да! Попадешь в нескольких или хотя бы в одну, значит, я проиграл.

Индеец, безмолвно кивнув в ответ на предложение головою, спокойно вынул из патронташа еще четыре доллара из денег, вырученных за кожи, и, приложив их к вынутому ранее одному доллару, положил деньги рядом на пень. Вслед за тем он вынул полную пригоршню маиса из стоявшей вблизи корзины и бросил его в стаю индюшек. Когда индюшки набросились тесною толпою на корм, индеец, отступив от них назад на несколько шагов, надавил курок ружья и выстрелил. Насколько безуспешен был выстрел в прошлый раз, настолько же разрушителен он оказался сегодня. Четыре индюшки остались мертвыми на месте, а две других, разбежавшихся с отчаянным криком, по-видимому, оказались ранеными.

Оба белые порядком перепугались, так как ничего подобного вовсе не ожидали. Торговец, которому принадлежали индюшки, хотя все время спокойно стоял в стороне и в дело не вмешивался, но теперь доказывал индейцу, что индюшки ему не принадлежат и потому он не имел никакого права стрелять в них, следовательно, обязан возместить убытки. Краснокожий, первым делом после выстрела поспешивший вновь зарядить свое ружье, совершенно равнодушно слушал доводы торговца, не обращая на них никакого внимания. Но только тогда, когда лавочник подошел к деньгам, лежавшим на пне, тогда только индеец быстро подскочил и не произнеся ни слова, бросил на лавочника такой зловещий взгляд, что испуганный белолицый поспешно убрал уже протянутую к деньгам руку.

Когда индеец это увидел, он совершенно успокоился и с довольным видом опустил доллары в свой патронташ и вскинул ружье на плечо. Прежде чем уйти, он, повернувшись к белолицым, сказал им:

- В случае, если вы предложите мне снова стрелять, так через восемь дней я опять приду сюда, но заметьте, - добавил он, обращаясь к молодому белому, - что когда я прихожу теперь к бледнолицему, всегда заряжаю ружье двойным зарядом дроби на тот случай, чтобы был другой заряд, если один будет вынут. Счастливо оставаться!

Георг долго еще смеялся, вспоминая хитрость индейца, а старик уже уснул, плотно закутавшись одеялом.

Ночь прошла без всяких приключений, а на следующее утро они очень рано были уже за работой.

Старик опустился вместе с Георгом в вырытую яму и показал мальчику, что они уже добрались до пласта той каменной породы, в которую в давнее время было смыто потоком золото. Там, где каменная порода была гладкая и широкая, там они могли быть вполне уверены, что никаких следов золота не найдут, так как оно на гладкой каменной поверхности не могло удержаться. Но там, где были выступы, трещины и выемки, оно повсюду застряло в них, хотя позднее было целиком засыпано вулканическим пеплом и всякими наносами. Притом вид золота был совершенно такого рода, как будто оно попало сюда в расплавленном состоянии. Они здесь находили его в зернах, часто похожих на капли, а иногда в виде маленьких приплюснутых бобов. То здесь, то там золото попадалось в трещинах кварца, точно оно натекло туда и его можно было извлечь оттуда ножом или каким-либо острым инструментом. Но большей частью золото попадалось в отдельных маленьких зернышках, и было ужасно трудно отделить его от породы.

- Я понять не могу, - говорил Георг, - каким образом мы так мало находим здесь золота, а между тем все говорят, что прежде тут добывались многие тысячи унций и вывозились множеством кораблей. Ведь тысяча унций - это уже громадное количество?

- Да ведь какое множество людей этим занимает-ся, - возразил старик. - Погляди, если мы за две недели добыли вдвоем только две унции золота, а это уже весьма недурно, так подумай только, сколько тысяч людей промывают золото в горах, да сколько тысяч вновь прибывают постоянно в эту местность. Удержать у себя золото они не могут, за весьма ничтожным исключением особенно счастливых людей. Им приходится отдавать все золото торговым людям, покупая все необходимое для существования. Таким образом, золото снова возвращается в Сан-Франциско, в руки крупных торговых домов, а оттуда отправляется на кораблях в Америку и Европу. Но если что-либо скапливается в одном пункте, как здесь, в Калифорнии, само собою разумеется, образуется громадное количество золота. Погляди на пчелу, какое ничтожное количество меда приносит каждая в отдельную клеточку соты, а между тем какое громадное количество меда соберет за лето весь пчелиный рой.

Вот то же самое здесь происходит с золотом. Мы постоянно слышим только о суммах, а не думаем, какое громадное количество рук участвовало в их образовании. Мы с тобою, Георг, теперь тоже принадлежим к числу этих пчел, и если мы наш мед не добываем из цветочных чашек, а добываем его из земли, с помощью кирки и лопаты, так все же, не менее пчел должны употребить на то усердия и, быть может, из этого труда извлекаем так же мало личной пользы, как и пчелы.

- Однако на другом месте мы нашли бы больше золота, - сказал Георг.

- Вот так говорят все золотоискатели, - смеясь, возразил старик. - Нам твердо приходится держаться этой надежды и под конец это все-таки нам принесет какую-нибудь пользу. Однако здесь, на этом месте, действительно едва ли что-либо найдется и потому, когда перемоем эту последнюю кучу земли, перейдем на другое место, где-нибудь недалеко отсюда.

Это происходило как раз перед обедом, и они пошли наверх пообедать. Но не успели они подняться наполовину в гору, как уже дошли до того места, откуда видна была их палатка. Едва взглянув в этом направлении, старик вскричал:

- Ах, черт бы его побрал! Уже он там нашкодил!

Георг не догадался сразу, о чем говорит старик, но, присмотревшись к палатке, увидел, что там находится Москито, усердно занятый очень своеобразным делом.

Вчера, несмотря на самые тщательные старания, ослу не удалось добраться до мешка, высоко подвешенного к дереву, но Москито не терял надежды достигнуть цели и постоянно вертелся около дерева. По случайности мешок оказался сегодня подвешенным несколько ниже, а, быть может, опустился вследствие собственной тяжести. Словом, так или иначе, но нашему ослу удалось дотянуться мордой до нижнего края мешка.

Как раз в этот момент подошли охотники. Когда Георг хотел подскочить к ослу и спасти муку, старик, остановив его, сказал с усмешкою мальчику:

- Подожди немного; мне любопытно поглядеть, как Москито выкрутится из затруднительного положения.

- Да он стянет мешок на землю, - сказал Георг.

- Нет, он не сможет это сделать, - возразил старик; - я сам ему крепко стянул ноги. Погляди-ка, что он проделывает.

Москито действительно работал с большим усердием, но совершенно бесполезно, потому что, как только он со всей силы потянет к себе какую-нибудь веточку большой ветви, к которой был привязан мешок, как эластичная ветвь опять поднимается вверх. Таким образом мешок раскачивался, то опускаясь и почти касаясь морды Москито, то снова поднимаясь вверх.

- Ну разве это не забавная комедия? - рассмеявшись, сказал старик. - Как бы ни был ловок и изворотлив этот осел, но никогда не удастся ему добраться до мешка, и он только напрасно себя изнуряет.

В это мгновение, Москито, по-видимому не заметивший приближения хозяев, пришел к такому же заключению, потому что стоял совершенно спокойно, не поднимая вверх морды, и внимательно поглядывал на качающийся мешок, пока тот не остановился.

- Он, вероятно, опять примется за прежнее, - прошептал Георг. - Если бы он был умнее, так догадался бы потянуть веревку вниз, и тогда мешок сам собою упал бы на землю.

- Да, будь он человеком, пожалуй, догадался бы, - отвечал старик. - Однако, погляди, он что-то новое придумал. Смотри, он опять схватился зубами за ветку.

- Он сейчас опять потянет ее вниз, - заметил Георг.

Москито захватил ветку, на которой висел мешок, и держал ее совершенно спокойно в зубах, стараясь, чтобы мешок не раскачивался, и сам стоял на шевелясь. Оба золотоискателя стояли безмолвно в течение десяти минут, следя за тем, что предпримет теперь осел.

- Мне, право, кажется, будто он заснул, - сказал наконец Георг, - ведь он стоит совершенно неподвижно.

- А я тебе скажу, чем он занят! - воскликнул старик. - Он уже прогрыз мешок и устроил так, чтобы мука потихоньку сыпалась ему в пасть из мешка. Ну, тогда же, бестия Москито, я угощу тебя! Эй, Гектор! А ну-ка, взять его!

Гектор не заставил повторить приказание, он уже давно обратил внимание на то, на что так внимательно смотрели оба его хозяина, и, подняв уши, с вытянутым хвостом, не спускал глаз с Москито. Как только он услышал приказание действовать самостоятельно и заметил, что к палатке побежал его хозяин, он стрелою бросился вперед, направляясь к Москито.

Этот последний, понятное дело, не имел ни малейшего намерения поджидать на месте не только своих хозяев, но и собаку, а потому, чуть только заслышал шум, со всех ног бросился бежать, галопом спускаясь с горы, но Гектор не удовлетворился его бегством, а стрелою пустился вдогонку за Москито и тотчас же его догнал. Однако осел, почувствовав близость собаки, немедленно повернулся кругом, откинул уши назад и, протянув морду к собаке, свирепо оскалил зубы. Но, как видно, он тотчас же сообразил, что у него есть более надежное средство защиты, в силу чего быстро повернулся к Гектору задом и так ловко брыкал задними ногами, что собака не решалась подступить к нему близко.

Тем временем Георг убедился, что подозрение старика вполне оправдалось, потому что едва Москито выпустил из зубов мешок, как из него посыпалась на землю мука. Что было духу Георг побежал вверх на гору, чтобы спасти муку. Как только он схватился за ветку, из мешка уже больше ничего не могло высыпаться, и при помощи подоспевшего старика мешок был опущен на землю, дыра перевязана и мука всыпана обратно в мешок.

Впрочем, это было не единственной проделкой Москито. Когда они подошли к палатке, то увидели, что оттуда был вытянут один из мешков, в котором находились сушеные яблоки и крупные луковицы. Лук был нетронут, а сушеные яблоки оказались начисто съеденными.

Георг смеялся, но старик молчал и, очевидно, ожидал новых неприятностей. Он достал в углу палатки свою бутылку с водкой и, подняв ее кверху, присматривался к сделанной им метке на приклеенном к бутылке ярлыке. Взглянув внимательно, старик тотчас воскликнул:

- Ах, черт бы их побрал, этих вороватых негодяев, нас здесь окружающих! Мало того, что Москито, еще и другой ворует!

- Разве в самом деле опять отпита водка? - полюбопытствовал Георг.

- Да вот погляди! - сказал старик, показывая отметку. - Вот где я отметил, а вот до сих пор не хватает! Отпито почти на вершок, словом, такой глоток, который в силах проглотить сразу самый здоровенный человек.

- Удивительное дело! - заметил мальчик.

- Да, но не в том дело; мне, конечно, не жаль немного водки; тому, кто так до нее жаден, я бы и так не отказался её дать. Но важно то, что этот негодяй позволяет себе забираться в палатку. Вот что меня бесит и вот что не должно остаться безнаказанным.

- Да, все это прекрасно, - засмеялся Георг, - но дело в том, что невозможно узнать, кто здесь побывал. Спросите кого хотите по всему лагерю и всякий ответит, что ровно ничего об этом не знает.

- Да и я в этом нисколько не сомневаюсь, - пробурчал старик, - и, конечно, не стану тратить время на расспросы. Но я придумаю что-нибудь другое; два раза вдень таинственный незнакомец, конечно, не позволит себе посещать нашу палатку: это было бы уже слишком нагло. Но, так или иначе, милости просим, пусть-ка еще раз сюда пожалует.

Вслед за этим старик отлил себе из бутылки в стакан немного водки, которую тотчас же и выпил, а потом разыскал среди вещей палатки небольшой жестяной ящик, в котором он хранил нитки, иголки, пуговицы и между прочим - кое-какие лекарства. Среди них он выбрал узенькую склянку, содержавшую в себе какой-то белый порошок и, осмотревшись предварительно вокруг, не проходит ли мимо кто-нибудь из соседей, хотел было всыпать в бутылку с водкой порошок из склянки, но в эту минуту его схватил за руку Георг:

- Бога ради! Что вы хотите делать? Неужели вы хотите отравить этого бедного негодяя? Неужели он заслуживает смерти только за то, что украл стакан водки?

- Вздор! - проворчал старик, отстранив Георга в сторону. - Будь осторожнее; ты чуть не рассыпал весь мой порошок. Не мешай мне.

- Но если он это выпьет?..

- Ну что же? Затошнит его ужасным образом, вот и все! А он вполне, и по закону, и по совести, это заслужил, - смеясь, сказал старик. - В самом худшем случае его вырвет разок или другой, вот и все! Ведь это рвотный порошок, и ничто другое.

- Ну так это ничего! Это ему не повредит, - засмеялся Георг, совершенно успокоившись. - Но ведь он тотчас почувствует, чуть прикоснется к бутылке губами?

- Никоим образом! Боже упасти! - возразил старик. - Порошок отлично растворяется в водке, и если даже он почувствует, что во вкусе водки есть что-то постороннее, то будет уже поздно. По запаху он никогда ничего не распознает. Но этот подлый Москито! Счастье наше, что мы подоспели вовремя, потому что он, нажравшись, отошел бы прочь, а из мешка все высыпалось бы до последней порошинки.

- Но ведь, пожалуй, увидели бы соседи, подоспели сюда и отогнали бы его?

- Подоспели? - покачивая головой, повторил старик. - Едва ли они затруднили бы себя этим. В этом отношении большинство людей отличается тем, что даже радуются и довольны, когда с соседом приключится какое-либо несчастье. Это их потешает. Ты со временем убедишься в справедливости этого замечания. В этом отношении и мы оба недалеко ушли от других. Разве тебе не случалось смеяться, видя, как кто-то смешно упал или споткнулся? Бывал ли ты свидетелем того, как кто-либо в сильный ветер догоняет сорванную шапку или картуз? Неужели ты мог бы без смеха смотреть на эти дикие прыжки? Наверно, нет. Смешное до такой степени сильно действует на нас, что мы скорее забудем что-либо дурное или злое, сделанное человеком, чем какую-либо забавную сцену или смешную роль, которую ему пришлось играть. Если нам приходится видеть что-либо очень смешное, но приносящее вред или боль нашему соседу или ближнему, мы с большим трудом и только в исключительных случаях умеем сдержать себя и подавить в себе смех. Если тебе самому из жизни не вспомнилось множество подобных случаев, так я тебе расскажу один пример.

Жил я тогда в Сан-Луи, или лучше сказать, приехал туда на короткое время с целью посетить знакомых. Про-тив нас жил башмачник-немец, усердный, добродушный парень, над которым мы все охотно потешались; он сохранил в себе много старых немецких привычек. Так, например, он спал на громадной перине, а сверху, вместо одеяла, покрывался такой же громадной периной. При этом он курил из трубки с длиннейшим чубуком, носил деревянные башмаки, громаднейшие очки и вообще был чрезвычайно смешной и замечательный чудак.

Женат он не был и жил совершенно одиноким в маленьком домике, переполненном собаками, кошками, маленькими птичками в клетках и всякого рода другими животными и, наконец, он приобрел на одном нью-орлеанском пароходе обезьяну, с которой проделывал удивительнейшие штуки. Обезьяне дозволялось проделывать почти все, что ей вздумается, но запрещалось ложиться на перину, так как перинами башмачник ужасно дорожил. Но обезьяне тепленькая постель тоже пришлась по сердцу, и она вначале постоянно забиралась туда, но за это получала такие основательные побои, что вскоре отказалась от этих поползновений.

Однажды башмачник сидел внизу своего дома в мастерской и усердно работал над парой длиннейших сапог, заказанных каким-то деревенским жителем. Мы сидели напротив у окна без всякого дела и покуривали. Вдруг мы увидели обезьяну в открытом окне спальни, находившейся в верхнем этаже. Она прыгала вокруг кровати и выказывала весьма заметное желание понежиться в перинах. Но часто получаемые побои так врезались в ее память, что она на это не решалась и, оставив свой замысел, вскочила на подоконник и грелась на солнце. Но там лежать на твердом было очень неудобно и, внезапно спрыгнув, она тотчас притащила туго набитую подушку, которую положила под себя, и растянулась на ней с явным наслаждением. Пока все дело обходилось благополучно - да видел ли ты когда-либо обезьян?

- Да, - ответил Георг, смеясь, - как-то в Литл-Рок привозили шесть или семь штук. Они очень забавные!

- Ну хорошо, значит, ты имеешь понятие, что это за смешные бестии. Обезьяна не удовольствовалась тем, что грелась на солнце на мягкой и теплой подушке; ей захотелось чем-нибудь развлечься. Она принялась вертеть подушку, и нашла дырочку, а может, сама прорвала ее в наволочке, но между ее лапами очутились перышки, которые она с видимым удовольствием пускала по ветру. Ветер подхватывал перья, вертел и крутил их в воздухе, а обезьяна с наслаждением следила за ними взором, пока не теряла их из виду. Дело это, конечно, нравилось ей все больше и больше, а в особенности когда она умудрялась при помощи пальцев выдувать перья собственным ртом. Дырка становилась все больше и больше, перья хватала она целыми пригоршнями и с пресерьезнейшим лицом усердно выдувала их за окно, пуская по ветру. Мы следили за ней, изнемогая от хохота.

Все отлично знали, что у бедного башмачника, так усердно работавшего в мастерской, испорчена вся постель. Но вот именно то, что там, внизу, башмачник спокойно сидел и ему в голову не приходило, что у него делается наверху, а обезьяна так щедро пускала своими худенькими ручонками и с серьезным лицом целые пригоршни перьев, делало положение в высшей степени комичным, и мы хохотали до слез, до упаду. Обратить внимание бедняка на ту беду, которую натворила ему обезьяна, и предотвратить принесенный ему убыток никому из нас и в голову не приходило.

Башмачник видел и слышал, что мы хохочем и должен был бы обратить внимание, что мы частенько на него поглядывали. Но это, по-видимому, не особенно его удивляло, да и притом он весь углубился в шитье длинных сапог, но наконец ветер оказался сострадательнее нас, его соседей, и, подхватив целую пригоршню перьев, принес ему как раз в открытую дверь, у которой он помещался. Увидев перья, он тотчас вскочил и бросился моментально наверх. Секунды через две он уже набросился на обезьяну. Но она маху не дала; сообразив, что ей здорово достанется, она, как молния, соскочив с подоконника, бросилась на крышу дома, и, когда башмачник, высунувшись в окно, смотрел на нее, опасаясь за ней туда последовать, обезьяна с очень довольным видом прыгала и танцевала на крыше, скаля зубы и поглядывая в его сторону.

Пока Георг посмеивался по поводу только что рассказанной истории, старик живо развел огонь и, после наскоро съеденного обеда, они снова отправились на работу, но перед тем позаботились подвесить мешок настолько высоко, чтобы отбить у Москито даже охоту попытаться достать его.

Когда они снова работали в долине киркой и лопатой, а затем просеивали и промывали грунт, сверху из маленькой колонии золотоискателей потянулось несколько групп с навьюченными мулами. Некоторые из них останавливались около них на несколько минут и расспрашивали, много ли они зарабатывают и оправдывает ли себя вообще эта работа.

- Дело идет так себе, недурно, - заметил старик. - А вам, как видно, не везет?

- Гм… - отвечал один из них, - нельзя сказать, чтобы было так уж плохо, но все же мы хотим попытать счастья в другом месте.

- А куда вы теперь направляетесь? - спросил Георг.

- Туда, вниз, на юг, - послышался короткий, какой-то нерешительный ответ, и путники потянулись дальше.

- Надо тебя раз и навсегда предостеречь, Георг, - сказал, усмехаясь, старик. - Никогда не спрашивай золотоискателей, куда она направляются. Во-первых, большей частью эти люди сами, наверное, не знают, куда направляются, а чаще всего просто хотят сменить прежнее место на другое, показавшееся им подходящим; словом, делают то же самое, что и мы с тобой теперь. Если же они в самом деле намерены отправиться в какое-либо определенное, заранее намеченное ими место, так, поверь, они никогда тебе в этом не сознаются. Здесь, на золотых приисках, точно так же, как и в Штатах, постоянно распространяются слухи о вновь открытых, необычайно богатых местах. И каждый старается первым захватить это новое место. Всякий, кто им встречается, кажется им соперником, и, понятно, они ему тайны своей не выдадут. Если бы они действительно определенно указали тебе место, куда направляются, то можешь быть вполне уверенным, что они лгут.

- Да ведь не все же люди лгуны, - возразил Георг.

- Мой милый, это еще большое счастье, что ты не потерял веру в людей, - ответил старик. - Но когда ты сделаешься постарше, ты, пожалуй, придешь к другим убеждениям. Золото в особенности ослепляет людей, даже до того честных и трудолюбивых, притом настолько, что они делают и вещи похуже, чем говорить неправду. Себялюбие, корысть всюду царят в мире, и вместо того, чтобы сделать ближнему хоть сколько-нибудь добра, к сожалению, все постоянно только о себе думают и только о себе хлопочут.

Конечно, не следует слишком строго осуждать своекорыстие и себялюбие, потому что они слишком тесно связаны с чувством самосохранения, вложенным Богом в сердца наши. Не будь чувства самосохранения, никто не захотел бы пошевельнуться и даже на себя самого работать. А потому небольшая доля своекорыстия - дело хорошее, полезное и похвальное; мы должны сами о себе позаботиться, так как если мы этого не сделаем, не имеем права требовать, чтобы кто-либо относился к нам с уважением. Но, конечно, своекорыстие не должно быть чрезмерно, так как это самый отвратительный порок человечества и ведет к еще худшим порокам, как, например, скряжничество, жадность, жестокость и много других. Но… однако, что там случилось? Чего это все люди повскакивали и бегут вниз?

- Да, там что-то произошло! - сказал Георг, бросив лопату и хватаясь за куртку.

- Нет, милый, не спеши, останься лучше здесь, - сказал старик, - вероятно, там произошла драка между пьяными, и чем дальше мы будем оттуда, тем лучше.

- Быть может, опять какой-либо медведь-гризли попал в яму? - смеясь, сказал Георг.

- Ну, нет! - покачивая головой, возразил старик. - Такое дело не скоро повторится. Однако мне послышался крик о помощи.

- И мне тоже так послышалось, - ответил мальчик. - Очевидно, случилось какое-то несчастье. Да разве мы не пойдем туда? По крайней мере, послушаем, в чем там дело, и узнаем, нужны ли мы там. Если нет ничего особенного, мы можем тотчас же возвратиться обратно. Не побежать ли мне за винтовкой? - быстро спросил Георг.

- Винтовку? - засмеялся старик. - Для чего она? Ты, как видно, серьезно полагаешь, что опять попался какой-нибудь медведь. Нет, не хлопочи о своем оружии и беги лучше вперед, а я тем временем припрячу в надежное место наше золото. Как бы мало его у нас ни было, а все же не для других людей мы трудились, промывая его.

Георг быстро побежал вниз по долине.

- Что там такое? Что случилось? - спрашивал он на бегу людей, тоже спешивших в том же направлении.

- Не знаем! Все бегут туда. Должно быть, обвал и кого-то засыпало.

- Засыпало! - повторил Георг, не вполне понимая, что это значит.

Но место, куда все спешили, было уже недалеко; на краю глубокой ямы стояло много людей. У ближайших из них Георг спросил, в чем дело.

- Земля обвалилась и засыпала двух человек, - послышался страшный ответ:

- Боже мой! Да неужели же нельзя спасти?

- Вот стараются. Постой, не лезь дальше; больше там места нет. Они там изо всех сил работают лопатами.

Георг протиснулся вперед к яме, в которой человек шесть так отчаянно работали лопатами, как будто дело шло о сохранении их собственной жизни. Между стоявшими наверху, над ямой, находился один, работавший ранее вместе с засыпанными. Это был американец, и пот лил с него градом, потому что только несколько минут назад другой сменил его, копая теперь вместо него.

- Я сегодня утром несколько раз предостерегал Джона, - говорил он, - но он не обращал на мои слова никакого внимания и все глубже и глубже врывался в отвесную стену. Там виднелось золото, и он хотел избавить нас от продолжительной работы, если бы пришлось снимать верхний слой земли. А теперь оба бедняги лежат там засыпанные, своими же руками выкопав себе могилу.

Люди, копавшие внизу, в яме, работали горячо и усердно. Когда кто-либо из них утомлялся, его тотчас заменял другой. Вдруг кто-то из копавших наткнулся лопатой на что-то мягкое; оказалось, что это была нога одного из засыпанных. С быстротою молнии, откинув еще с десяток лопат земли, вытащили несчастного из ямы, подняли наверх и всеми силами старались привести в чувство. Еще усерднее принялись за работу, откапывая другого.

Наконец добрались и до него.

В это время сверху послышались крики радости, так как в первом пострадавшем появились признаки жизни, и все эти, обыкновенно суровые и неприветливые золотоискатели один перед другим наперебой старались возвратить к жизни несчастного.

Откопать другого оказалось делом более трудным, так как он перед обвалом нагнулся в яме, и на него навалилось много земли. Все усилия возвратить его к жизни были совершенно тщетны. Над ним слишком долго тяготела громадная масса земли, и он уже был, несомненно, мертвый, когда его откопали. Тем не менее люди до последнего боролись за его жизнь, но, разумеется, все это ни к чему не привело.

Старый друг Георга, как только узнал о происшедшем несчастье, тотчас побежал обратно в свою палатку и из запаса своих лекарств вынув немного английской соли, поспешил к лежавшему без сознания. Под руководством старика начали оттирать первого откопанного и по прошествии часа, к общему удовольствию, несчастный был окончательно возвращен к жизни. Что касается другого несчастного, он был отнесен в принадлежащую ему палатку и на другой день погребен.

Однако этот несчастный случай так неприятно подействовал на всех рудокопов, что никому не хотелось приниматься за работу, и все они, разбиваясь на маленькие и большие группы, собирались в тех палатках, в которых продавались напитки, и толковали о несчастном случае и о своих делах. Так обыкновенно бывает среди людей. Если кто-либо сломает руку или ногу, или же вообще случится какое-либо несчастье, тотчас все другие начинают вспоминать и подробно рассказывать о всяких несчастных случаях, произошедших с ними или с их близкими, и обыкновенно рассказывают такие ужасы, что вконец отравляют существование тех несчастных, с которыми приключилось что-либо печальное.

Так было и теперь. Вместо того, чтобы утешать и успокаивать только что возвращенного к жизни человека, его мучили и терзали всякими повествованиями о несчастных случаях. Старик несколько раз останавливал словоохотливых болтунов и советовал им говорить о чем-либо другом, но, видя, что все его увещевания совершенно бесплодны, оставил приведенного в чувство благодаря его усилиям, но еще очень слабого человека на попечение окружающих и вместе с Георгом поспешил уйти в свою палатку.

Когда возвратились в палатку, старик прежде всего взглянул на бутылку с водкой, в которую был всыпан рвотный камень. Едва он взглянул на нее, как воскликнул: - Вот посмотри, Георг. Этот плут уже наведался сюда и занялся нашей водкой, и, по всей вероятности, воспользовался именно тем временем, когда все были заняты спасением тех несчастных, засыпанных обвалом. Ну, вот видишь, я был прав, когда заподозрил в этом деле ирландца. Когда я прибежал сюда обратно за солью и нашатырным спиртом, он пробирался, прячась за деревьями и убегая от нашей палатки; ну, точно так, как Москито, когда его поймаешь на воровстве. Нет сомнения, что он был здесь. Если бы я десятью минутами раньше пришел сюда, пари держу, накрыл бы его на месте!

- Да разве он отпил? - спросил Георг.

- Еще бы не отпил! Посмотри, сколько не хватает с сегодняшнего обеденного времени! Ну да и жадный же на водку этот негодяй! Жаль только, что мы теперь не можем узнать, что с ним делается, потому что раз он убедился, что дело неладно, то будет прятаться в лесу и не возвратится в лагерь, пока не почувствует себя лучше. Но я убежден, что завтра он будет очень бледен, а теперь не может быть сомнения в том, что его страшно тошнит.

В тот момент, когда старик ставил бутылку обратно в угол, за палаткой кто-то сказал:

- Здравствуйте, джентльмены!

- Здравствуйте, сэр! - отвечал старик, несколько приподняв парусину у входа в палатку. - Что вам угодно?

Это оказался один из золотоискателей, которого он раньше несколько раз встречал здесь на приисках, но знаком с ним не был.

- Видите ли, - сказал пришедший, - я недавно заметил, что у вас имеются лекарства, и вы умеете с ними обращаться. Осмелюсь спросить, не доктор ли вы?

- Ну, это, положим, нет! - смеясь, отвечал старик. - Но, прожив столько лет, невольно познакомишься с разными домашними средствами, которыми можно помочь в случае нужды. Да вы разве больны?

- Нет, сэр! Я-то не болен, но вот один из наших товарищей по палатке так странно заболел, что мы решительно недоумеваем, чем это объяснить. Сегодня утром он был здоровехонек, плотно пообедал и вдруг ему сделалось так скверно, и чувствует он такие рези и боли в желудке, точно он чем-то отравился.

- Вот как! - пробурчал старик и, повернув голову в сторону Георга, ухмыльнулся, взглянув на него. Вслед за тем тотчас же повернулся к пришедшему и, совершенно серьезно смотря на него, сказал спокойным тоном:

- Вероятно, ничего нет опасного; как вы сами сказали, он слишком много поел.

- Гм… нет, не думаю! На это не похоже. Он мучится ужасно и, по-видимому, его сильно тошнит; он стонет и охает так, что и камень мог бы разжалобить. Я уже четверть часа тому назад хотел было прийти к вам, но как только ему сказали об этом, он сильно воспротивился и ни под каким видом не соглашался, чтобы я шел, уверяя, что ему уже лучше. Но за эти четверть часа ему стало гораздо хуже, и теперь он лежит в палатке на животе, бледный, как полотно; пот выступил у него на лбу, он охает и стонет, уверяя, что отравлен и что ему придется умереть в ужасных мучениях.

- Да каким же образом мог попасть в него яд? - спросил серьезно старик, не поведя даже бровью.

- Об этом ведает один только Бог! - отвечал посетитель, в котором по акценту тотчас можно было признать ирландца. - Надо полагать, что он в этом проклятом лесу попробовал какой-нибудь корень или ягоды. Пожалуйста, пойдемте к нему со мною. Быть может, вы еще успеете оказать помощь этому бедняге, и мы, конечно, заплатим за ваше беспокойство.

В Калифорнии было общепринято, чтобы всякий труд оплачивался и никто не работал даром, а в особенности доктор.

- Ну, что касается платежа, об этом успеем еще поговорить впоследствии, - смеясь, возразил старик, - а осмотреть вашего товарища я согласен. Но в состоянии ли я буду ему помочь, это другой вопрос. Значит, он вам ничего не говорил о том, что, по его мнению, было причиной болезни?

- Ровно ничего. Вообще он плохо языком ворочает. Бог его знает, что с ним.

- Ну, пойдем посмотрим, что с ним, - сказал старик. - Только погодите, я кое-что возьму с собой, оно ему поможет, во всяком случае, облегчит. Ты тоже, Георг, можешь с нами пойти.

С этими словами старик положил в карман два порошка и стеклянный пузырек, моргнул мальчику и пошел вслед за ирландцем в его палатку, находившуюся не более чем в двухстах шагах от их жилья.

Там они нашли ирландца, которого старик часа два тому назад видел вблизи своей палатки совершенно бодрым и здоровым. Теперь же он корчился, словно червяк, стонал и охал, уверяя, что умрет в ужасных мучениях. Однако, взглянув на старика, он испуганно вздрогнул и хотел что-то промолвить, но тотчас же скорчился, повернулся к нему спиной и, прижавшись животом к земле, снова заохал и застонал.

Товарищи его убедительно просили помочь чем можно, потому что для того, чтобы разыскать настоящего доктора потребовалось бы очень много времени, да и Бог весть где его искать.

- Как-нибудь, вероятно, в него попал яд, - сказал один из них после того, как старик тщетно пытался добиться какого-либо ответа от больного. - Ничего другого быть не могло!

- Да откуда же? Каким образом? - спросил старик. - Я сам в своей палатке имею яд, и даже быстродействующий, так что если в течение часа не принять противоядие, так смерть неминуема. Но ведь моего яда он никоим образом не мог попробовать, а кто же другой мог тут иметь что-либо подобное?

- У вас есть яд в палатке? - спросил один из ирландцев. - Но для чего же он вам?

- Я его держу для втираний, - ответил старик. - Я считаю, то ваш больной попросту объелся, и больше ничего. Выспится спокойно за ночь, и к утру будет совершенно здоров.

Сказав это, старик повернулся и направился к выходу из палатки. Но в эту минуту судорожно выпрямился больной. Он был мертвенно бледен; крупные капли пота выступили на лбу; воспаленные глаза глубоко запали.

- Сэр! - крикнул он вслед старику. - Могу ли я сказать вам несколько слов наедине? - Слова эти он произнес с неимоверным усилием.

- Конечно, друг мой, почему же нет. Не хотите ли пройти со мною несколько шагов подальше от палатки?

Больной со страшным усилием поднялся и, поддерживаемый стариком, прошел в ближайшие кусты, где снова бросился на землю под деревом. Там он несколько минут что-то очень тихо говорил старику, по окончании этой таинственной беседы вынувшему из кармана порошок и потребовавшему немного воды.

- Вот, выпейте это; как раз вовремя; еще немного, и было бы уже поздно.

Больной с жадностью проглотил лекарство.

- По всей вероятности, - продолжал старик, - вас после этого будет тошнить еще сильнее, но это ничего: потом все пройдет и вы почувствуете себя хорошо. Когда стемнеет, я снова зайду.

Старик возвратился один, без больного, в палатку ирландцев, изумленных и недоумевавших, о чем это мог говорить со стариком их больной товарищ. Успокоив их, старик тотчас вместе с Георгом отправился обратно в свою палатку.

- Ну что же, он действительно отпил из бутылки? - спросил старика мальчик, когда они отошли несколько подальше.

- Понятно, пил! - смеясь, ответил старик. - Но он бы в этом никогда не сознался, если бы не услышал мой рассказ об имеющемся у меня сильнодействующем яде. Тогда им овладел ужасный страх за жизнь, и там, под деревьями, он умолял меня ничего не рассказывать об этом товарищам. Это я ему обещал, так как бедному негодяю и так уже порядком досталось.

- Бедный малый! Должно быть, он хватил уж чересчур много!

- Избави Бог! - смеясь, ответил старик. - Напротив, очень мало. Средство было недостаточно сильно. Я и теперь дал ему то же самое, тот же рвотный порошок, но в большей дозе, и он быстро поставит его на ноги.

Действительно, так оно и случилось. Когда старик, которого с этого времени вся маленькая колония золотоискателей прозвала «доктор», перед тем как лечь спать, зашел узнать о состоянии больного, он застал его крепко спящим, плотно завернувшимся в одеяло. На следующее утро больной, хотя еще немножко бледный, был уже совершенно бодр и здоров. С этого дня, встречаясь со стариком, он смущенно опускал глаза и не только оставил водку «доктора» в покое, но даже и не показывался вблизи палатки.

В это же утро был погребен несчастный, погибший при обвале. Как только окончилось погребение, никто больше не вспоминал об этом несчастном случае и не говорил о погибшем, за исключением разве только тех, кто спал с ним в одной палатке. Все это были люди, совершенно чужие друг другу, и если из их среды умирал тот или другой, им это было совершенно безразлично.

Оба наших друга продолжали свою работу по промывке золота, хотя и без особого успеха, но и без убытка; при этом старик иногда наведывался в ближайшие городки и справлялся, не получено ли письмо. Однако все ожидания оказывались напрасными.

Во всяком случае, они зарабатывали здесь все им необходимое, хотя и не могли особенно много накопить. Местная жизнь, ее заботы и интересы представляли для мальчика много нового и любопытного. Да и старику здесь, очевидно, нравилось, он чувствовал себя совершенно как дома и при том выказывал, несмотря на свою прежнюю сухость и суровый нрав, такое расположение к Георгу, что он ежедневно благодарил Бога, пославшего ему возможность, тотчас после потери родителей, встретиться со стариком.

Люди, живущие в лесах, лишены многого, в чем мы, живущие в лучших условиях, не отказываем себе. Но те, кому приходится жить в подобных условиях, мало-помалу свыкаются с ними. Да, пожалуй, только привычка служит причиной, в силу которой мы признаем необходимым тот или другой предмет и те или другие условия жизни.

Что касается возможности поохотиться, она не могла быть сколько-нибудь значительной, так как в поисках новых мест для добывания золота по лесу постоянно бродило слишком много людей, а ведь известно, что если дичь постоянно тревожат, она ищет других, более спокойных мест. Только однажды удалось старику застрелить оленя. Но если плоха была охота, зато леса предоставляли им в большом изобилии прекрасные плоды: виноградную вишню, о которой мы уже упоминали, мелкий орех, крыжовник. Даже сахар имелся на деревьях; это была особая порода ели, в высшей степени замечательная. Высокая, великолепная ель с опущенными вниз ветвями, от шести до восьми дюймов длиной, доставляла этот сахар. Он выступал только на пораненных или больных местах дерева, в особенности там, где стволы были повреждены огнем, в виде загустевшей массы темного сока, горького и негодного к употреблению, но вокруг них отлагался белый, хороший сахар. Вот этот-то сахар они собирали и клали его в чай и кофе.

Вообще здесь росло много великолепных деревьев. Сахарные ели все сплошь были более 150 футов вышиною. Но выше всех поднимались деревья, причисляемые к семейству «таксодиев», совершенно неправильно называемые местным населением «Красное дерево». Листва этого дерева похожа на листья той породы кедра, у которого листья вечнозеленые. Чудная кора этого дерева имеет красноватый оттенок, и все дерево, при его могучем росте, производит весьма внушительное впечатление. Вообще там в горах, в особенности к юго-востоку от Сакраменто, встречается много деревьев от 300 до 400 футов вышиною, тогда как наши самые высокие деревья редко достигают высоты от 100 до 120 футов.

Washingtonia Ybhantеа, вследствие исполинской вышины этого рода деревьев, получила в ботанике такое название и вполне заслуживает этого, так как одно из них обломилось и от места перелома до земли было 300 футов при 14 футах в поперечнике в месте перелома. Таким образом 300 футов длины имеет пень до места перелома! Полагают, что вся длина дерева была 450 футов. Некоторые из такого рода деревьев имеют стволы 90 футов в окружности, следовательно, 30 футов в поперечнике. Вот так деревья!

Да если бы даже в этой местности не встречались такие гиганты, все же нередко встречаются деревья, имеющие 250 футов вышины.

Кроме того, растительное царство проявило, в глазах Георга, еще одну особенность, которая ему вовсе в голову не приходила. Вскоре после того, как они поселились в рудниках, вздумал он постирать свой более чем скромный запас белья, а между тем нигде не мог добыть мыла. С раннего детства приученный родителями к опрятности, когда мыло для него было неизбежной потребностью, он уже приспособился тереть рубашки, за отсутствием мыла, речным песком, хотя это весьма вредно отзывается на прочности белья. В эту минуту к нему подошел старик и, смеясь, несколько секунд наблюдал за ним. Наконец сказал:

- Но почему же ты не возьмешь мыло?

- Мыло! - возразил Георг. - Да где же я его возьму, когда его нигде не достанешь? Во всей колонии его нельзя добыть даже за золото.

- В самом деле? - серьезно заметил старик. - Но этого быть не может!

- Да я уже разыскивал мыло решительно во всех торговых палатках! - утверждал Георг.

- И нигде не нашел?

- Ни кусочка!

- Весьма понятно - засмеявшись, сказал старик. - С какой стати торговцы будут привозить сюда то, что здесь само собою произрастает.

- Но я говорю о мыле, - возразил Георг.

- Ну да, я тоже говорю о нем же, - ответил старик. - Да вот сейчас около тебя находится большой кусок мыла.

- Около меня? - удивленно возразил Георг, с изумлением оглядываясь вокруг себя. - Нигде я никакого мыла не вижу.

- Странно! - сказал старик. - До сих пор слепым не был, а теперь вдруг ослеп и не видишь мыла, торчащего около тебя над головою не более как на шесть или семь футов.

Георг посмотрел вверх и увидел только растения с весьма тонким стволом, с верхушками из небольших стручков.

- Уж не об этих ли растениях вы говорите? - спросил он, покачивая головою.

- Разумеется.

- Так это мыло?

- Выдерни одно из них с корнем из земли.

Однако это оказалось совсем не легко. Георг попытался выдернуть, но почва оказалась твердой, и корни держались крепко. Наконец с помощью старика, ножом разрыв немного землю, Георг вытянул из земли луковицу, продолговатую, с кулак толщиной.

- Вот этим ты можешь постирать все, что тебе угодно.

- Этой луковицей? - смеясь, спросил Георг.

Но старик, на это ровно ничего не возражая, преспокойно засучил рукава повыше, оторвал от луковицы длинный стержень, начисто выполоскал луковицу в воде и затем крепко ударил ею о ближайший камень. Когда луковица раскололась, он намочил белье и едва потер его два раза этой луковицей, как оно покрылось толстым слоем пены, совершенно похожей на мыльную. Если даже это не было настоящим мыльным деревом, но все же белье отстирывалось так же быстро и хорошо, как настоящим мылом. Старик объяснил своему молодому приятелю, что мексиканцы и калифорнийцы всегда моются только этой луковицей. Несмотря на то, что в стране имеется очень много материалов, из которых можно варить мыло, они считают такой труд совершенно излишним.

- Так вот и выходит, что я сидел около мыла, нисколько этого не подозревая! - смеясь, сказал Георг.

- Мой милый друг, - возразил на это старик, - в жизни очень часто это случается даже с людьми более сведущими, нежели мы с тобою. Еще тысячи тайн природы окружают нас, и как глубоко мы ни вглядываемся и ни изучаем силы природы, нам остается еще бесконечно много неизвестного и неизученного. Бог до такой степени богато одарил этот чудный мир, что всюду видна его все-могущая рука. Самая ничтожная, по-видимому, вещь в природе сама по себе представляется замечательно изумительной, так что жалок и ничтожен кажется человек, хвастающий произведениями своих рук.

- А все-таки как много злых людей на свете! - сказал Георг.

- Внутри их всегда таится наказание, - внушительно ответил старик. - Довольно уже того, что они не могут смело и открыто взглянуть вверх на голубое небо, и сколько бы они ни накопили сокровищ, все это ничто в сравнении с душевным спокойствием, доставляемым добрым сердцем и чистой совестью. В то время как злой в каждом встречном видит врага или предателя, злобствует и завидует всякому счастливому и всегда озирается со страхом, зная, что там, наверху, существует Бог, перед которым рано или поздно ему придется отвечать, добрый человек идет своим путем совершенно спокойно. Он каждому может смело смотреть в глаза, так как не знает за собой ни лжи, ни скверного поступка, а потому не имеет оснований постоянно опасаться быть преданным или захваченным.

Когда они беседовали, вдоль по долине по направлению к ним шел какой-то человек. Он нес кирку, лопату, шерстяное одеяло на плечах, и на боку у него висела сковорода. Он был еще на порядочном расстоянии от них, но Георг уже узнал его.

- Это тот самый человек, - сказал он, - которого я тогда упрашивал помочь моим родителям, но он требовал вознаграждение деньгами, а у меня их не было. Если бы он тогда согласился помочь мне, ни в коем случае не пришлось бы мне потерять родителей.

- Вот как? - спросил старик, внимательно всматриваясь в идущего. - Так это тот самый человек? Но ведь ты же мне, кажется, рассказывал, что у него возы, волы и при нем семья?

- Все это так и было; но, может быть, они недалеко отсюда в горах, а он пошел вперед.

В это время человек, которого узнал Георг, подошел настолько близко, что можно было вступить в разговор. Не особенно любезно кивнув головой, изобразив что-то похожее на поклон, он вдруг вскричал изумленно, узнав мальчика:

- Здорово, Георг! Откуда же ты здесь появился? Уже добываешь золото! Каким же образом выбрались твои родители из снега?

- Пока об этом, господин Гослик, одному только Богу известно! - печально и угрюмо ответил мальчик, не будучи в силах дружески взглянуть на вопрошавшего. - Когда вы отказали в помощи, мне пришлось долго бродить по лесу, ища помощи, а время уходило, вследствие чего я уже не мог разыскать родителей.

- Гм… вот как! - сказал американец, по-видимому, нисколько не тронутый упреком, который слышался в ответе мальчика. - Ну, не беда; ты их наверное скоро найдешь. Вообще здесь, в Калифорнии, каждый заботится только о себе. Найдется что-либо - ни с кем не следует делиться, а ничего не найдется, так и никакому черту нет до того ни малейшего дела. Со мною как раз в тот день, когда ты меня просил о помощи, приключилось большое несчастье, - добавил он с новым проклятием и ругательством. - Я и теперь как вспомню об этом, в ужас прихожу. Будь она проклята, вся эта Калифорния!

- Разве случилось что-либо с вашей семьей? - порывисто спросил Георг, вспоминая милую, добрую девушку, так сильно желавшую ему помочь, но не имевшую для этого ни малейшей возможности.

- С моей семьей ничего не приключилось, - пробурчал Гослик, - но от этого мне не легче, так как погиб мой воз вместе с быками. В этой проклятой долине я попал на крутой откос, и вот, когда я пробирался дорогой, опрокинулся воз и вместе с волами полетел в поток, и все пропало, все пошло к черту! Боже мой, в какую я пришел тогда ярость! С досады я бежал с того проклятого места, пока не выбился из сил.

- Что же? Это спасло воз и волов? - сухо и насмешливо спросил старик.

Гослик, быстро повернувшись в сторону старика, несколько озадаченный вопросом, отвечал ему смущенно:

- Нет, товарищ; конечно, это не могло помочь, но все же злость берет при виде такого несчастья.

- Да где же вы покинули свою семью? - спросил Георг.

- Она где-нибудь сидит в палатке, там, в горах около Рубы, - со смехом отвечал американец. - Мой зять, тоже один из больших умников, воображающих, что они все знают лучше других, не захотел ехать дальше, пока не будет определенной цели. Посмотрим, как долго он там насидится, поджидая свою цель. А теперь я намерен в горах поискать золото. Что, у вас удачное место?

- Попытайте! - сухо ответил ему старик.

- Да где же? - снова спросил американец.

- Где? Да где вздумаете. Вы, по-видимому, так превосходно все знаете, что было бы очень глупо давать вам советы.

- Убирайтесь к черту! - злобно пробурчал сквозь зубы Гослик, вскинув на плечи свои орудия и, не поклонившись, зашагал вдоль ручья.

- Хорош отец семейства! - покачивая головою, сказал старик, когда американец скрылся за холмом. - Теперь тебе вовсе не следует досадовать на то, что этот человек отказал тебе в помощи; он даже своих, свою собственную семью бросил на произвол судьбы!

- Чего ради отправляется он в горы совершенно один? - с изумлением спросил Георг.

- Вероятно, из зависти и корысти ради. Раз добравшись до золотых приисков, он и тысячи ему подобных людей вполне уверены, что добудут здесь целые сокровища и боятся только одного, чтобы не пришлось поделиться ими с кем-либо посторонним.

- Так рассуждать американец не может, - возмущенно воскликнул Георг.

- Нет, друг мой, к сожалению, это встречается нередко, - возразил старик. - Вообще американцы лесов народ деловой, честный, но и между ними попадается немало бессердечных, жадных людей, которые неспособны переносить близость какого-либо соседа, потому что его скот пасется на лугу вместе со скотом соседа. Такого рода люди завидуют ближнему даже тогда, когда увидят у него во рту жалкий кусок хлеба. Но, слава Богу, такие люди встречаются редко, и всеведущий Бог даже их направляет к известным ему благим целям.

- Хотел бы я знать, как такие люди могут служить целям Бога, - смеясь, сказал Георг.

- Как? Я полагал, что ты сам имел уже возможность вполне убедиться. Если бы тебе тот человек, когда ты его просил, помог своими быками, то мы с тобой никогда не встретились бы, хотя, быть может, это тебе теперь кажется безразличным, но со временем ты убедишься, что это тебе оказалось выгодным. Опять-таки это относится к тому, что я тебе уже раньше говорил, что пути Господни чудесны и неисповедимы, и судить о них мы не можем, а потому многое, что вокруг нас происходит, кажется нам непонятным, нецелесообразным, а между тем в действительности все это предусмотрено Богом.

- А мои родители?

- Имей терпение; не падай духом. Если с ними не случилось какого несчастья, в что я не верю и даже мысли такой не допускаю, то мы их разыщем. Однако мы уже достаточно долго болтали, и со стиркой твоей ты уже покончил, а потому повесим белье, пусть сохнет, а сами пойдем к реке поработаем, чтобы не терять попусту драгоценное время.

- А когда мы снова узнаем о письмах?

- Послезавтра Воскресение, и если я разыщу своего пони, поеду в город Рубу. Что ты на это скажешь, доволен ли будешь?

- Еще бы! - воскликнул Георг. - Доволен, как и всем, что вы делаете; я одного только не понимаю, почему вы с таким участием относитесь ко мне?

- Расчет! - рассмеявшись, сказал старик. - Это очень просто объясняется. Ведь все, что мы найдем, делим пополам. А пока это расчет вполне достаточный.

- Однако что-то плохо мы находим. Если дело не пойдет лучше, мало что придется делить. Впрочем, я совершенно доволен, так как мы имеем уже достаточно для оплаты дорожных расходов, да и немножко останется в запасе на случай нужды. Это уже хорошо.

На новом месте оба горячо принялись за работу. На этот раз старик настоял на том, чтобы не копать новой ямы, а раскапывать часть старой, исследуя не разработанные места. Именно здесь находилось большое число ям, выкопанных прежними золотоискателями, но, очевидно, потерявшими очень скоро терпение и начавшими рыть в новых местах. Во многих ямах даже не добрались до каменистого пласта, так что они были наполнены водою, и можно было попытать счастья.

Много усилий затратили они, вычерпывая воду из этих ям до позднего вечера, однако эта работа не принесла им никакого успеха. Тем не менее на следующее утро они снова принялись за ту же скучную работу.

Но, продолжая работу они почему-то не обращали внимания на одну весьма большую яму, до самых краев наполненную водой. Наконец Георгу пришла мысль предложить старику отвести воду в сторону из этой ямы, выкопав канаву, чтобы не только облегчить свой труд, но и иметь возможность посмотреть скорее, что находится под водой. Старик вполне согласился с мнением Георга, и к обеду узенький канал был уже окончательно готов. Тотчас после обеда принялись они за вычерпывание воды при помощи жестяного таза и ведра. Хотя они вычерпали воду до самого дна, но вода постоянно прибывала вновь, так как на дне ямы оказалось отверстие в палец толщиной, через которое била вода из какого-то ключа, что и явилось причиной, почему эта яма была заброшена вырывшими ее людьми.

Два таза, полные земли и ила, извлеченные ими со дна ямы, после тщательной промывки не имели никаких следов золота.

- Плохие признаки, - пробурчал старик, - напрасно мы провозились; было бы лучше эту яму с водой оставить в покое. Но так как мы уже с ней давно возимся, поработаем над ней еще до вечера.

В течение целого часа старик выбрасывал из ямы землю, а Георг беспрерывно черпал из нее воду, пока наконец в одном углу они добрались до каменного пласта. Но и здесь в земле золота не оказалось.

Чтобы легче было черпать воду и, насколько возможно, высушить остальную часть ямы, Георг взял лопату и копал как раз в том месте, где было отверстие, из которого в яму постоянно проникала вода. Впрочем, и здесь он вскоре наткнулся на каменный пласт и потому отбросил выкопанную там землю в сторону, чтобы впоследствии промыть ее.

- Ну, слава Богу! - вскричал старик, ворочая кучу грунта острием своей кирки, - тут золото, и даже очень порядочный кусок.

Подняв кусочек величиною в лесной орех, старик добавил:

- Следовательно, можно сказать, что мы сегодня успешно поработали, недаром потрудились, потому что здесь, в одном этом кусочке, больше, чем мы могли бы промыть в течение половины дня.

- Вот если бы это тоже было золото! - смеясь, сказал Георг, показывая на только что выкопанную им дыру, в которую уже на восемь дюймов в высоту скопилась чистая, прозрачная вода. - Да, это был бы кусок, которым можно бы похвалиться.

- Где он? - спросил старик, подойдя к мальчику.

- Да вот он, на дне. Блестит отлично, но, вероятно, это колчедан, и ничего больше.

- Да, если бы все было золотом, что блестит! - заметил старик. - Однако все-таки вычерпай оттуда воду. Ведь так ничего нельзя увидеть.

Георг принялся исполнять то, что было ему сказано, а старик смотрел на его работу.

- Вот он опять виден! - сказал Георг, показывая на ил.

Старик, ни слова не говоря, осторожно нащупал ил острием кирки, затем опустил руку в воду и вытащил оттуда желтый кусок величиною в большой кулак и замечательно блестевший.

- Блестит, как настоящее золото! - воскликнул старик.

- Это золото? - воскликнул почти испуганно Георг. - Но ведь это невозможно, чтобы это могло быть золотом!

- А ну-ка взвесь! Погляди, какое оно тяжелое! - смеясь, сказал старик, положив кусок на руку Георга, еще не верящего своему счастью.

- Да разве это возможно? - восторженно воскликнул мальчик.

- Возможно! Почему же не возможно? В этом мире все возможно. Так обыкновенно бывает. Когда люди, исполненные всяких надежд и планов, приезжают в Калифорнию, они нисколько не удивляются, когда в несколько ударов киркою по поверхности шпатового пласта находят кусок золота величиною с голову. Но когда они долго поработают и на горьком опыте поймут, как редко случается докопаться до чего-либо значительного, они необычайно изумляются, когда удастся найти что-либо очень ценное.

- Но ведь какой громадный кусок! - вскричал Георг, все еще не веривший в свое счастье.

- Да, во всяком случае, это крайне редко бывает, - возразил старик, - вот я уже около года роюсь в этих горах и никогда не приходилось найти такой кусище. Долго, очень долго пришлось бы тебе поработать, пока удалось найти еще раз подобный кусок.

- А что он может стоить? - спросил Георг.

- Гм… - задумчиво сказал старик, взвешивая на руке великолепно блестевший кусок, - в нем наверное четыре фунта, если не больше, а так как фунт стоит 200 долларов, следовательно, нам приходится на двоих 800 долларов. Однако, малый, примемся за работу, посмотри, сколько скопилось воды, пока мы разговаривали и не вычерпывали ее; вода быстро прибывает каждую минуту; кто знает, что еще под ней может находиться. Хотя я почти не допускаю мысли, что здесь может находиться еще что-либо значительное, потому что убедился - что около большого куска золота никогда не встречаются мелкие кусочки. Но, во всяком случае, мы это место окончательно разработаем, чтобы потом не упрекать себя.

Так они и сделали. Счастливые золотоискатели с удивительным терпением и энергией промыли все, что еще оставалось в яме. Однако оказалось, что старик был совершенно прав. Кроме двух найденных ранее кусков ничего существенного найдено не было.

Следующий день был воскресение, в которое, по безмолвному соглашению золотоискателей, никаких работ не производилось. Крайне редко этот порядок нарушался какой-либо отдельной личностью, вызывая общее порицание.

На рассвете старик отправился в лес разыскивать своего пони и наткнулся на зверька гизеллу, которую и подстрелил, и, по счастливой случайности, нашел пони поблизости от лагеря; вместе с Москито он пощипывал траву у окраины болотистого места. Через полчаса старик уже ехал рысцою по направлению к рудничному городку, где надеялся просмотреть прибывшую за неделю почту и заодно приобрести кое-что из продовольствия.

День этот мальчик провел, обуреваемый самыми разными чувствами. Подсчитав все, что они до этого дня добыли, он узнал, что на его долю приходилось более пятисот долларов, богатство, о котором он до сего времени и мечтать себе не позволял. Но как только он начинал радоваться, тотчас воспоминание о бедных родителях, Бог весть где теперь находящихся, омрачало это чувство и его мучила неизвестность - разыщет ли он их или нет.

Чем больше он радовался своему неожиданному богатству, тем сильнее было страдание, вызываемое сознанием невозможности поделиться этим богатством с родителями.

Наконец наступил вечер. Георг развел хороший костер и принялся готовить ужин. Вдруг он заметил, что Москито, снова вертевшийся около палатки, насторожил уши; тотчас вслед за тем раздалось громкое и-и-и… В то же время залаял Гектор, а в ответ раздалось радостное ржание пони.

Старый друг мальчика галопом подскакал к палатке, но никакого мешка с провизией около седла не оказалось.

- Ну что же, они в Сан-Франциско? - вскричал восторженно мальчик, быстро подбежав к старику.

- Не знаю еще, милый, но письма имеются, - отвечал, смеясь, старик, соскочив с седла и расседлывая пони.

- Письма? От родителей? - задыхаясь от охватившей его радостной надежды, проговорил Георг.

- Это тоже мне неизвестно! - воскликнул старик, положив на землю снятые седло и уздечку и опуская руку в карман, где лежали письма. Однако, я полагаю, что их там нет, потому что вместо того, чтобы писать письмо, твои родители сами бы приехали сюда. Впрочем, сейчас все узнаешь.

- Почему же вы не вскрыли письма? - удивленно воскликнул Георг.

- Я? - усмехаясь, произнес старик. - Какое же я имел право, если письмо адресовано Георгу Уклею? Вскрыть это письмо можешь только ты и никто другой. Разожги хорошенько твой костер и прочти письма. Мне самому очень любопытно знать, что заключается во втором письме.

- Какое же сперва? - спросил Георг, взяв письма дрожащими руками.

- Это, конечно, безразлично. Однако прочти сначала вот это. От кого оно?

Георг быстрым движением вскрыл письмо и, нагнувшись над огнем, прочел.

- «Любезный господин Уклей»… - затем, взглянув на подпись, прочел:

- «Преданный Вам Веньямин Галль».

- Я его совсем не знаю! - сказал он, обратившись к своему другу.

- Зато я его знаю, - возразил старик. - Это тот самый человек, которому я написал от твоего имени, а потому, само собою разумеется, он отвечает прямо на твое имя. Читай же; там дальше дело объяснится.

Георг, грустно покачивая головой, продолжал чтение письма:

- «Милостивый государь! Я получил Ваше почтенное письмо, но, к сожалению, не в состоянии сообщить Вам радостное известие…»

- Не в состоянии… - пробормотал старик.

- «…о вашей семье или родственниках: несмотря на самый тщательный розыск, я не смог собрать какие-либо сведения. Я даже полагаю, что едва ли они направились в Сан-Франциско. Если же они сюда прибудут и будут разысканы, а в Сан-Франциско это дело не легкое, то я уже распорядился, чтобы мне тотчас дали знать об этом, и, конечно, не замедлю Вас о том уведомить. Остальные Ваши поручения мною исполнены…»

- Какие это поручения? - изумленно спросил Георг, прервав чтение и поглядев на старика.

- Это совсем другое дело, - сказал старик, - но так как тобою было подписано письмо, он тебе об этом и пишет. Но читай дальше.

- «Я это исполнил и надеюсь снова увидеть Вас в Сан-Франциско. С глубоким уважением остаюсь преданный Вам Веньямин Галль».

- Гм… гм… гм… - пробормотал старик. - В таком случае мне следовало запастись большим количеством провизии; но, впрочем, я могу завтра снова съездить в городок. Однако прежде всего прочтем другое письмо.

Георг, быстро вскрыв его, прочел подпись:

- Это от Джемса Логгинса; кто же это такой? Я не знаю его, - сказал он.

- Дай-ка я погляжу, - сказал старик, взяв письмо в руки.

Едва взглянув, он сейчас же сказал, усмехаясь:

- Видишь вместо подписи три креста? Это от нашего долговязого друга из игорного дома в Сакраменто. Так как он сам не умеет писать, он кому-то поручил написать письмо и для удостоверения вместо своей подписи поставил три креста. Следовательно, этот малый сдержал свое слово; однако что же он пишет? Мои глаза слишком слабы, и я не могу читать при таком плохом освещении.

Георг принялся за чтение письма:

- «Милый мой Георг! Мне ужасно досадно, что я тогда сыграл с тобою такую шутку; но не сердись на меня за это и, быть может, мне удастся оказать тебе услугу. Что касается твоего отца, то сегодня мне удалось поговорить с человеком, который видел его здесь, в Сан-Франциско…»

- Слава Богу, он жив! - воскликнул Георг со слезами и несколько секунд не в силах был продолжать чтение; наконец, пересилив свое волнение, он продолжал:

- «Несмотря на то, что я всюду бегал и до такой степени натер себе ноги, что, пожалуй, они стали короче на два дюйма, я сам лично никаких сведений о нем собрать не мог. Но он наверняка находится здесь, потому что Боб Килей его хорошо знает и говорил с ним. Как долго он здесь пробудет и где находится, я не знаю, но все же всеми силами буду стараться что-либо разведать. Сан-Франциско - такое громадное гнездо, что так же трудно найти человека в его извилистых улицах и переулках, как булавку в стоге сена. Но мне не хотелось терять время, и я поспешил сообщить тебе пока об этом. По моему мнению, лучше всего будет, если ты тотчас сам сюда прибудешь. Когда ты приедешь, все, что мне удастся узнать, я сообщу тебе в гостиницу «Соединенные Штаты».

- Это дельно! - воскликнул старик. - Хотя этот малый писать не умеет, но голова у него хорошо работает. Ну, что же он пишет дальше?

- Дальше ничего, только: «будь здоров и поскорее приезжай в Сан-Франциско. Кланяется тебе твой друг Джемс Логгинс».

- Вот видишь, Георг, нам теперь не нужна провизия, - сказал старик, с довольным видом потирая руки.

- Значит, мы поедем в Сан-Франциско? - быстро и радостно спросил мальчик.

- Конечно, завтра на рассвете, - весело ответил старик.

- А наша палатка? А наши вещи?

- Мы оставим их пока здесь на месте. Неизвестно, понадобятся ли они нам там, а если их спешно продавать, почти ничего за них выручить нельзя.

- Однако все это могут похитить!

- Пустое, этого не случится! Ведь никто не знает, когда мы возвратимся. Часто случается, что палатки в течение нескольких недель остаются в лесу, с плотно завязанным входом. Что там нет золота - всякий понимает, а ничего другого не тронут. Наши же винтовки, одеяла и провизию возьмем с собою.

- Итак, в Сан-Франциско! - вне себя от восторга воскликнул Георг.

- Да, - усмехаясь, ответил старик. - Вот видишь, опять оправдывается старая поговорка о том, что счастье не приходит одно, а следует одно за другим. Вчера мы нашли золото и вчера же пришло письмо. Теперь, милый мой, ты можешь убедиться, что всеведущий Бог все сделает к лучшему. Если бы не напали на нас в лесу те негодяи и ты бы не ранил одного из них, то он бы не отнял у тебя обманом деньги. Без всего этого мы никогда бы не встретились с долговязым Джемсом Логгинсом, который теперь, чтобы загладить свою выходку, признает себя обязанным сделать для тебя все, что только в его силах, и, вероятно, мы только благодаря ему найдем твоих родителей. Да, мой милый Георг, жив еще старый Бог; лишь бы твердо на него уповали, лишь бы тверды были в вере, зная, что он - Бог любви и милосердия, тогда мы неуклонно будем держаться надлежащего пути в этой жизни. Итак, знай, милый, нам посчастливилось, а завтра отправляемся в Сан-Франциско.

Их сборы были весьма непродолжительны. Все самое необходимое привьючили к седлам и пустились крупной рысью к столице Калифорнии.

Без всяких приключений прибыли они в Сакраменто, где старик решился оставить пони и осла и следовать в Сан-Франциско водным путем. В самом городе некоторые люди специально занимались тем, что принимали на прокорм и сохранение лошадей и мулов, содержа их в хорошо огражденном месте до тех пор, пока не возвратятся за ними их владельцы. За это еженедельно выплачивалась определенная сумма. Если бы они вздумали ехать верхом вдоль залива, то это было бы ужасно продолжительным и утомительным путешествием, при том терялось гораздо больше времени.

Устроив животных, они сели на пароход, отходивший в тот же вечер, и после великолепного плавания вдоль берегов, сплошь окаймленных густым дубовым лесом, а потом чудным заливом Сан-Франциско, на рассвете следующего дня прибыли в город.

Множество кораблей стояло здесь на якоре; некоторые были совершенно без такелажа и, по-видимому, на них вовсе не было команд, а некоторые с распущенными парусами, как будто только что прибывшие или готовящиеся к немедленному отходу. Бесчисленные лодки, частью под парусами, частью на веслах, сновали по всем направлениям и придавали большое оживление чудной картине, а на переднем плане выступал город.

В это время трудно было себе представить более разнообразную и пеструю картину, которую представлял город Сан-Франциско. Среди массы маленьких, низеньких деревянных домиков, лавок и палаток кое-где гордо возвышались постройки из известкового камня. Точно утесы, они прорезывались среди пестрых и остроконечных крыш палаток и деревянных домиков, над которыми развевались американские и даже несколько китайских флагов, служивших как бы вывеской китайских кухмистерских.

- Вот перед тобой город, - сказал Георгу старик, стоявший около него на носовой части палубы, - только в 1839 году основанный капитаном Джоном Фиогтом и еще в 1844 году имевший только 200 человек населения. Теперь, спустя пять лет, он уже имеет многотысячное население, и через несколько лет оно будет сотни тысяч. Расположен он очень удобно: его охватывает сеть холмов, и тотчас же за ней красуется море, а правее, в заливе, белеют островки, между которыми единственный выход в открытое море. Весь громадный залив, тянущийся влево рукавом шириною в несколько миль по направлению к устью Сакраменто и к реке Сан-Иохимо, тоже замкнут и защищен такими же горами или холмами, и всегда, даже в самые страшные бури, корабли находят здесь тихое и спокойное убежище.

Везде по берегам залива основывают новые города, но все же Сан-Франциско будет и должен остаться главным городом всей области, так как представляет собою по положению самое защищенное и самое лучшее место. Впрочем, это место по-настоящему не называется Сан-Франциско, как его назвали мексиканцы. Коренные калифорнийцы назвали город Вегdа dуепа (хорошие травы) вследствие того, что здесь росло прежде множество пряных растений.

- Но здесь совсем не видно деревьев и только слева горы покрыты лесом, - заметил Георг.

- Да и там, собственно говоря, только кустарник, разновидность лаврового дерева, - сказал старик. - Конечно, здесь большой недостаток в лесе, но дальше хорошие дубовые леса, и долина Сакраменто также имеет достаточно леса, и в заливе Корт Мадейра, за этими холмами, имеются великолепные деревья. Ну вот мы и приехали в Сан-Франциско; сейчас пристанем к берегу.

Маленький пароход причалил к длинной, далеко выдающейся в залив деревянной пристани, и когда Георг присматривался к лицам в толпе, окружившей пароход, он ни о чем другом не думал, как только о том, не увидит ли он между этими людьми своего отца. Конечно, отец не мог предполагать, что его утерянное дитя находится на пароходе, но мог предчувствовать, что дитя его находится где-то вблизи.

Но все эти предчувствия и ожидания оказались тщетными. Множество людей подходило и уходило, но все это были незнакомые лица, равнодушно встречавшие его вопрошающий взгляд. Тяжелый вздох вырвался из груди Георга.

- Пойдем, пойдем, милый, - сказал старик, отлично понимавший, что происходит в сердце мальчика, - напрасно ты надеешься встретить здесь отца; только крайняя случайность могла бы его привести сюда. Но весьма возможно, что Джемс Логгинс имеет уже хорошие известия о нем, и потому прежде всего мы должны направиться к нашему долговязому другу в гостиницу «Соединенные Штаты».

Вскоре они узнали, где она находится. Но добраться туда было вовсе не так легко, как они предполагали. В то время как у них на рудниках была превосходнейшая погода, в Сан-Франциско в последние три дня шли проливные дожди, и все улицы были переполнены потоками воды и ила, которые в некоторых местах доходили до колена. В то время город не был еще замощен камнем, да и вообще не было удобной дороги для пешеходов. Дома стояли на глинистой почве, и можно себе представить, до какой степени при дождливой погоде от постоянной езды телег с тяжестями была разбита дорога. Грязь на улицах была непролазная.

И теперь снова небо заволокло тучами и пошел не сильный, но порядком густой дождь, делавший состояние улиц еще хуже. Несмотря на это, наши золотоискатели смело прокладывали себе путь к гостинице, по счастью, оказавшейся совсем близко. Однако тщетно справлялись они об оставленном на их имя письме. Внизу в хозяйской комнате, на письменном столе управляющего лежала порядочная кипа писем, но адресованного Георгу Уаклею в ней не оказалось, и даже никто не знал человека, называющегося Джемс Логгинс. Они стояли растерянные и не знали, к кому обратиться.

Прежде всего старик предложил не таскать с собою золото, а внести его в один из открывшихся уже банков. Это значило «вложить деньги в дело» под квитанцию. За это надобно было заплатить самую малость, и тогда они, по крайней мере, могли быть уверены, что никто не украдет их золото. Это тотчас было исполнено, и при этом Георгу пришла мысль разузнать что-либо о своем дедушке. Однако служащие в банке ничего о нем не знали. Это были торговые люди, недавно приехавшие из Нью-Йорка, и знали они только тех, с кем были в торговых сношениях. Все остальное их нисколько не интересовало.

Оттуда наши друзья отправились в полицию, но и там ничего не добились. С некоторых пор записывались фамилии прибывавших на судах, но те, кто прибывал в Калифорнию сухим путем, никакому контролю не подлежали. Так же точно не оказалось в списке лиц, имевших дома в Сан-Франциско, личности, носившей фамилию Георг Г арди.

Что оставалось делать? Ходить по городу и собирать сведения было делом крайне ненадежным и, принимая во внимание состояние погоды и улиц, почти невозможным. Несмотря на это, они посещали различные места и весьма сожалели, что их долговязый приятель не написал им точно, где именно можно его разыскать.

Во всяком случае, когда наступила ночь, они вынуждены были искать себе какое-либо пристанище. Хотя к вечеру дождя уже не было, но без палатки ночевать под открытым небом было невозможно.

Понятное дело, они не позволили себе пойти в какую-либо большую гостиницу, так как не хотели платить громадные деньги. Наконец они увидели палатку из бумажной материи, сверху покрытую просмоленным полотном, и на вывеске значилось, что она принадлежала какому-то Патрику О’Флагерти. Но едва они вступили в нее, как услышали такой шум и такие ссоры и споры, что тотчас же вышли обратно на улицу.

Следующий такого же рода дом принадлежал немцу и был не что иное, как сарай, сколоченный из досок, посередине которого стояли стол и стулья, а по бокам были устроены настоящие корабельные койки для «желающих выспаться». Но таким личностям предстояло принести с собою постель, так как на этих койках ничего не было, кроме двух сколоченных гвоздями еловых досок. Впрочем, койки были сухие, а так как с ними были одеяла и цена, назначенная хозяином этого убежища, оказалась весьма умеренной, они решились ночевать здесь.

По счастью, содержатель этой гостиницы, хотя и немец, но сносно говорил по-английски. Джона Уклея он, конечно, не знал, но все же сообщил им, что сразу после

Калифорнийской улицы, в доме, который он им подробно описал, восемь дней тому назад остановились переселенцы из Америки, прибывшие из-за гор, и весьма возможно, что они и теперь там находятся. Они объехали со своими повозками вдоль всего залива и хотели здесь поселиться.

Так как уже стемнело, наши приятели не решились сегодня же посетить указанное место и, съев довольно сносный ужин, завернулись в одеяла и приготовились, насколько возможно удобно, провести ночь на жестких досках.

В это время в помещение вошла группа людей, говоривших преимущественно по-немецки, на языке, которого совершенно не понимали наши приятели. Однако между этими людьми оказалось человек восемь американцев, говоривших очень много о только что выслеженной шайке воров и грабителей. При этом они ужасно ругали магистрат Сан-Франциско, оказывавшийся или очень трусливым, или чересчур слабым для охраны честных граждан города от негодяев и злодеев. Так как городское управление не умело или не хотело принять энергичные меры против воров и грабителей, по словам разговаривавших оказывалось, что граждане решили забрать власть в свои руки и наказать виновных.

Наши путешественники сначала с большим вниманием прислушивались к этим разговорам, но, после довольно длительного блуждания по мокрым, грязным улицам города, чувствовали такую усталость, что глаза невольно сомкнулись, и они вскоре уснули сладким и спокойным сном.

К началу дня они снова были свежи и бодры и, тотчас после завтрака, поспешили в указанное место, чтобы как можно скорее порасспросить находившихся там переселенцев. При этом они снаряжены были вполне по-походному: с винтовками и одеялами, так как сами не знали, куда им придется вскоре отправиться.

Встречая на каждом шагу разочарование, постоянно обманутый в своих надеждах и ожиданиях, Георг сильно пал духом и был бы рад в этой шумной и пестрой толпе встретить хоть одно знакомое лицо.

Наконец они пришли на Калифорнийскую улицу и, по крайней мере, были довольны тем, что выбрались из грязного ила и вступили на песчаную почву. Они вскоре нашли дом, описанный им немцем, и около него еще издали увидели повозку американских переселенцев со свойственным ей несколько выгнутым посередине верхом.

- Здорово, Георг! - крикнул кто-то, обращаясь к мальчику. Георг, почти испуганно, быстро повернулся, тотчас узнав в приветствовавшем его старике соседа из Арканзаса, который восемью днями раньше его семьи выехал оттуда с одним из караванов.

- Мистер Муллинс! - крикнул обрадованный Георг, протянув старику руку, которую тот с явной сердечностью пожал. - Слава Богу, - продолжал Георг, - что я наконец увидел дружеское лицо! А мне уже казалось, что я на всю жизнь остался одиноким на этом свете.

- Ну что же? Разве ты до сих пор не разыскал отца? - с очевидным изумлением спросил мальчика Муллинс.

- Моего отца! - воскликнул Георг! - Да разве он здесь?

- Да; вчера я видел его здесь, - отвечал Муллинс. - Да разве ты не был в Сансалите?

- В Сансалите? Я вовсе и не знаю, где это!

- А там, по ту сторону бухты. Я встретил Джона Уак-лея вчера на улице, и он мне рассказал, как он потерял тебя, а недавно получил извещение, будто ты находишься в Сансалите. С пароходом, отходящим туда сегодня утром и, быть может, еще не отошедшим, он намерен был отправиться и взять тебя оттуда.

- Ах, Боже мой, значит, опять его нет! - воскликнул мальчик, испуганно сжав руки. - Но мать моя! Где же моя мать и сестренка?

- Гм… мне ужасно досадно, что я не догадался спросить его об этом. Но он ужасно торопился, и я был очень занят. Но, во всяком случае, она теперь в Сан-Франциско.

- Но где же?

- Да вот в этом-то и задача! Хозяева гостиниц почти не знают фамилии своих жильцов, а пересмотреть всю эту тысячу палаток, находящихся как в самом городе, так и вне его, дело почти невозможное. По всей вероятности, он взял ее с собою, так как при теперешнем положении дел в Сан-Франциско опасно оставлять здесь женщину одинокой. Ты, конечно, уже слышал о том, что выследили шайку грабителей.

- Вчера вечером я слышал, как об этом говорили люди в том доме, где мы ночевали.

- А этот старик с тобою?

- Да, он мне до сих пор помогал разыскивать моих родителей. Без него я бы совсем пропал.

- Гм… эго с его стороны очень великодушно. Но слушай, Георг, если ты родителей своих не найдешь, воз-вращайся сюда ко мне. Будешь жить с нами, пока мы не найдем твоего отца.

- Тысячу раз благодарю вас за это, дружище! - сказал старик, в первый раз вмешиваясь в разговор и протягивая руку Муллинсу. - Это редко предлагается кем-либо в Калифорнии. Но пока у меня будет возможность содержать нас обоих, я надеюсь, что мы будем жить вместе. Мы уже привыкли друг к другу. Но, быть может, Георгу порядком наскучило мое общество?

- Я был бы в таком случае неблагодарнейший человек в мире! - растроганно и горячо воскликнул Георг. - Но, несмотря на это, я все-таки благодарю вас за предложение, - добавил он, обращаясь к Муллинсу, - и поверьте, этого не забуду. Но что же нам предпринять теперь?

- Это очень просто, - возразил старик. - Мы с первым же пароходом поедем в Сансалиту, и если не найдем там твоих родителей, то возвратимся обратно сюда, в этот самый дом. А если тем временем твой друг увидит твоего отца или твою мать, он их известить о нас, и они подождут или здесь, или, по крайней мере, скажут, где мы можем их найти.

- Это самое лучшее, что можно придумать! - воскликнул Муллинс. - Но в таком случае вы не должны терять ни одной минуты, потому что я не знаю, когда отходит пароход в Сансалиту.

- Откуда он отходит?

- От «Длинной пристани». Порядочное расстояние отсюда. При теперешнем дурном состоянии дороги будет не меньше, как на полчаса ходьбы.

- Итак, двинемся тотчас вперед! - сказал старик. - А вас тысячу раз благодарим за добрые вести.

Наши приятели, насколько хватало сил, спешили к указанному месту. Однако это было весьма нелегким делом, так как прошлой ночью снова лил сильный дождь, и улицы были еще хуже прежнего. Никому в Сан-Франциско и в голову не приходило, что улицы могут прийти в такое ужасное состояние, и хотя с опозданием, но городское управление усердно принялось за благоустройство дорог для пешеходов.

На Кернейской улице они наткнулись на застрявшую в непролазной грязи повозку, запряженную мулом. Мул выше брюха погрузился в грязь, даже морда была в воде, и он никак не мог оттуда выкарабкаться. Пока подоспела помощь, мул уже задохнулся в грязи.

Друзья решили пробираться в порт по берегу. Действительно, по песчаному берегу они скорее могли добраться до места, куда направлялись, если бы и здесь не оказалось препятствие, но уже совершенно иного рода, притом весьма необычайного. Здесь, на берегу, были навалены груды всякого корабельного груза, предоставленные в полное распоряжение ветра, солнца и дождя, и никто не заботился об этих товарах. Замокшие и поврежденные бочки с корабельными сухарями, корзины с фаянсом и стеклом, ящики с чаем, мешки с кофе, полосовое и круглое железо, - словом, все, что только возможно было вообразить, лежало в беспорядке, наваленное у самой воды, и образовывало громадную плотину вдоль бухты.

Вероятно, владельцы этих товаров не могли или не хотели платить громадные деньги за их хранение в иных местах. Кроме того, они понадеялись на стоявшую до сих пор сухую и прекрасную погоду. Однако, неожиданно захваченные дождливой погодой, грузы портились и преграждали дорогу прохожим, которые без всякой предосторожности топтали все, что попадалось им под ноги. Проламывались корзины с фаянсовой посудой, ломались ящики с чаем, и таким образом образовалась среди всех этих товаров, которые едва ли теперь стоило убирать, торная дорога для пешеходов.

Но что более всего поразило Георга на этом пути, это несметное множество грязных рубах и чулок, валявшихся разбросанными в полном беспорядке по всем улицам.

Очень много кораблей привезли преимущественно хлопчатобумажные рубахи и чулки, полагая, что на такой товар будет самый усиленный спрос, и до такой степени заполнили им рынок, что большей частью его продавали по ничтожно низкой цене. Торговцы продавали этот товар, лишь бы очистить склады и сложить туда ценные вещи. При этом плата рабочим была до такой степени высока, что за мытье одной рубашки платилось полдоллара, тогда как за 6 долларов можно было купить целую дюжину новых рубашек. Вот почему большинство жителей грязные рубашки предпочитало выбрасывать прямо на улицу, нежели отдавать их в стирку.

Но Георг недолго предавался подобным наблюдениям, потому что, когда они приближались к «Длинной пристани», они услышали звон пароходного колокола и издали увидели стоявшую на пристани большую толпу людей. Нужно было поторопиться, чтобы не прозевать отплытие парохода.

Взойдя на настил пристани, они могли уже идти быстрее и вскоре дошли до мостика, перекинутого с пристани на пароход. Раньше их хотели взойти на пароход два очень хорошо одетых господина, по-видимому, негоцианты из города, но вахтенные их не пропустили, и один из них сказал:

- Мне очень досадно, джентльмены, но для вас уже места не найдется. Вы не принадлежите к отряду.

- А нам с вами можно? - испуганно воскликнул Георг.

- Конечно, можно! Ведь с вами же винтовки. Да только проходите скорее, давно уже пора отплывать! - послышался странный ответ.

В это мгновение звонко прозвучал маленький колокольчик, так что наши приятели едва успели вскочить на палубу. В ту же минуту пароход оттолкнули шестами от пристани, и он быстро понесся вдоль бухты.

- Ну, ребята, ведите себя молодцами! - воскликнул, проходя по палубе, широкоплечий, статный мужчина с окладистой густой бородой, в круглой широкополой шляпе и с длинной винтовкой в руках. - Ведь вам всем известны ваши посты? Чтобы у меня впоследствии никакого замешательства не было.

- Все в порядке, Бентлей! - отвечал ему низкорослый, толстый человек, до такой степени утыканный пистолетами и кинжалами, а кроме того, державший в руках двустволку, что больше походил на разбойничьего атамана, нежели на мирного гражданина Соединенных Штатов. - Как бы нам только не опоздать, - добавил он.

- Об этом я уже позаботился, старина! - смеясь, возразил первый. - Я еще на рассвете отправил судно, а потом еще одно, которые будут стоять на якоре в указанном мною месте. Если какое-то из судов отойдет от островов, они должны мне подать сигнал пушечным выстрелом и начать охоту за ним. Но сегодня утром еще не было ни одного выстрела, следовательно, все в порядке.

- Вот, черт возьми, - сказал старик тихо, нагнувшись в сторону Георга. - Куда же мы, в самом деле, попали? Весь пароход наполнен вооруженными людьми, а вместе с тем нигде не заметно какого-либо мундира официального лица.

В это мгновение человек с окладистой бородой, которого другие звали Бентлей, внезапно воскликнул, проходя мимо них и удивленно всматриваясь в Георга.

- Здорово, малый! Да неужели ты уже входишь в состав Охранного Комитета? Черт возьми, ты спозаранку сюда попал. Знает ли твоя мать, что тебя нет дома?

Георг, при этом вопросе покраснев до ушей, сказал:

- Мне нужно было ехать в Сансалиту.

- В Сансалиту? - изумленно спросил бородач. - И ты сел на этот пароход?

- Я полагаю, сэр,- вмешался в эту минуту в разговор старик, - что мы оба по ошибке сели не на тот пароход, на который следовало; а, быть может, вы тоже пристанете в Сансалите?

- Еще чего недоставало! Оказывается, что мы имеем на пароходе двух пассажиров в Сансалиту. Да разве у вас никто не требовал ваших свидетельств?

- Вероятно, это не сделано было вследствие поспешности отхода, - возразил старик. - Мы пришли как раз в последнее мгновение, когда пароход уже отчаливал от берега. Будьте так любезны, скажите нам, куда же направляется этот пароход, переполненный вооруженными людьми?

- Во всяком случае, друг мой, теперь нет уже надобности держать это в тайне, - возразил мистер Бентлей, состоявший, по-видимому, начальником отряда. - Конечно, в Сансалиту я вас доставить не могу, потому что мы отправились захватить воровскую шайку, которая, по точным сведениям, вот там, впереди, на острове Лос Ангелос, устроила себе убежище. Кроме того, при вас винтовки и ножи, вследствие чего вас допустили взойти на пароход, и я полагаю, что вы отлично проведете свое время, если окажете нам помощь, пока находитесь вместе с нами. Вам тоже должно быть важно, если захватят этих негодяев. Нам пришлось самим заняться этим делом, так как правительство не может или не хочет защитить нас.

- Гм… Все это очень хорошо, - сказал старик, - и я охотно принял бы участие в вашем деле. Но дело только в том, что мы должны как можно скорее попасть в Сансалиту, чтобы там разыскать родителей этого мальчика. К великому нашему несчастью, мы сегодня не попали на тот пароход, который нам нужен.

- Мне очень жаль, но это случилось не по нашей вине, - спокойно возразил начальник. - Впрочем, мы никогда не принуждаем помогать нам, и так как, собственно говоря, ваше нахождение на палубе этого парохода произошло по оплошности нашего инспектора, вы можете, пока мы будем находиться на берегу, оставаться на пароходе совершенно спокойно. Когда мы выполним то, что намерены сделать, вы можете возвратиться вместе с нами в Сан-Франциско.

- Нет, приятель, вы не так меня поняли! - воскликнул старик. - Уж если нам суждено терять время, мы желаем употребить его с пользой, а не сидеть здесь, заложив руки в карманы. Я полагаю, что и ты, Георг, вполне разделяешь мое мнение?

- Конечно! Только, как мой отец?

- Вот что я тебе на это скажу, милый мой, - сказал начальник, обращаясь к Георгу, - если тебя так сильно тянет в Сансалиту, то оттуда, куда мы едем, ты гораздо скорее попадешь в город, чем предполагаешь. Я вполне уверен, что из Сансалиты придет один или несколько пароходов еще раньше, нежели прибудем мы, и на них вы оба можете легко перебраться. Но, конечно, не раньше, чем мы закончим наше дело.

- В таком случае я от всего сердца готов вам содействовать! - воскликнул Георг.

- Прекрасно! Господин Смит, потрудитесь указать обоим нашим новобранцам их места. В центре мы пока слабы, так как остров порядочной ширины. А эта собака ваша?

- Да.

- Она обучена?

- Обучена!

- Тем лучше; кто знает, может, и ей найдется хорошая работа, а у нас в Сан-Франциско нет хороших собак.

Вслед за этим он отошел от наших приятелей и занялся другими делами.

- Однако же дали мы маху! - засмеявшись, сказал старик, когда отошел начальник отряда. - Как это я не догадался спросить прежде всего, куда именно отходит пароход. Ну, Бог знает, может быть, оно и к лучшему. Мы еще не добрались до цели, а до сих пор Милосердный Бог так изумительно направлял нас, и его десница так милостиво руководила нами, что ему, очевидно, благоугодно и теперь не лишить нас своей милости. Для тебя в особенности все это происшествие будет чрезвычайно занимательным, так как ты познакомишься с некоторыми сторонами чисто калифорнийской жизни.

- Но мои родители?

- Тут ровно ничего не поделаешь; ничего изменить нельзя, - пожимая плечами, отвечал старик. - Мы сюда попали и теперь посмотрим, как отсюда выбраться. Эта операция не займет много времени, и если твой отец не найдется в Сансалите, он, по всей вероятности, возвратится в Сан-Франциско. Если бы мы тогда спокойно и надлежащим образом обсудили дело, так нам следовало бы оставаться в Сан-Франциско. Но все это произошло так поспешно, что не было времени обдумать наше положение. Впрочем, мне очень любопытно, чем кончится наша охота.

- Это Лос Ангелос? - спросил Георг, заметив, что пароход, уменьшив ход, подходил к большому острову, отчасти покрытому лесом, и обогнул его, оставляя с левой стороны, как будто направляясь в Сакраменто.

- Он самый и есть! - ответил ему старик. - Как мне кажется, наш рулевой не хочет всполошить преждевременно тех господинчиков на острове. Возможно также, что он избегает стоящих там баркасов.

Маленький, но прочный пароход, пыхтя, огибал далеко вдающуюся узкую косу Лос Ангелоса. Но как только она осталась позади, он тотчас переменил курс и, вместо того, чтобы подойти к заливу Каркинес, пошел вдоль берега Лос Ангелос.

На левом борту стоял человек, указывавший рулевому направление, которого он должен был держаться. По-видимому, он отлично был знаком с берегами острова.

В то же время Георг приметил, что пока он смотрел на берег, от их парохода отошел катер с вооруженными людьми и причалил к маленькой бухте. Там находились, как теперь вполне хорошо можно было видеть с палубы, два судна небольшого размера; одно было широкое, как баркас, а другое узкое, как шлюпка. По-видимому, вооруженные люди намерены были захватить эти суда. Как только катер приблизился к берегу, из него мгновенно повыскакивали люди, заранее получившие определенные приказания, и тотчас разделились на три отряда. Нашим друзьям было назначено находиться в центральном отряде, и очевидно было, что предполагалось тщательно обыскать остров от края до края.

Пока мужчины вели между собой такого рода переговоры и никак не могли прийти к единодушному соглашению, Георг отошел от них несколько в сторону и взобрался на небольшой холм. Под ним берег был очень отлог и весь покрыт необыкновенно густым кустарником, тогда как местность эта, обращенная к восточной стороне, давала возможность свободно разглядеть залив и материк, а также вход в бухту острова. На веслах к бухте шел баркас, обративший на себя его особенное внимание; он, очевидно, шел из Сансалиты, и если дальнейшее исследование будет отложено, то Георг имел основание надеяться отправиться на этом баркасе в Сансалиту.

Гектор, стоявший несколько мгновений около него, начал тщательно рассматривать следы и вдруг внезапно проявил явное беспокойство и тихо зарычат. Вначале Георг не обратил на него внимания, голова его в это время была занята совершенно иными мыслями. Собака, однако, все ближе и ближе напирала на него так, что он мог поскользнуться на шатком щебне над крутизной и свалиться вниз, что, конечно, грозило большой опасностью. Это вынудило его отступить шага на два от крутого откоса.

- Фу, Гектор! Как тебе не стыдно! - укоризненно сказал мальчик, обращаясь к собаке. - Да неужели ты никогда не видел баркаса и не слышал шума весел?

Гектор снова зарычал, но так тихо и осторожно, как будто на охоте хотел привлечь внимание хозяина на какую-либо дичь. Это заставило Георга отвлечься от мыслей и обратить внимание на поведение собаки. Гектор стоял над самым обрывом и смотрел внимательно вниз, причем вся шерсть на его спине поднялась дыбом.

- Что же это приключилось с собакою? - сказал подошедший к нему старик, один из членов отряда. - Я раньше в ней ничего подобного не приметил. Часто это бывает с нею?

- Нет! - почти шепотом возразил Георг. - Весьма возможно, что здесь она чует какого-либо маленького степного волка. Их она терпеть не может, и всегда, когда завидит их, у нее шерсть поднимается щетиной.

- Пустое. Здесь на острове вовсе нет степных волков. А если она почует другого рода дичь, не ведет ли она себя точно также?

- Иногда бывает, когда почует пантеру; а также тогда, когда почует индейца или негра.

- Странное дело! - тихо прошептал старик. - Успокойся, собака, успокойся, мое славное животное. Постой тут немножко, Георг, да держи винтовку наготове и зорко смотри вниз, не увидишь ли там чего. Я тотчас вернусь обратно.

Георг изумленно взглянул на него. Но на это старик не обратил никакого внимания, а поспешил к стоявшей в некотором отдалении группе вооруженных людей, которым он поспешно что-то сообщил. Все быстро подошли к тому месту, где стоял Георг, и начальник отряда немедленно отправил в разные стороны патрули, человек по десять, которые пошли по берегу, в этом месте чрезвычайно обрывистому.

- Ну что, мой милый паренек? - сказал Бентлей, подходя к Георгу. - Что с твоей собакой? Она, как видно, что-то чует?

- Во всяком случае, сэр, - ответил мальчик, - там внизу обязательно что-нибудь да есть: моя собака никогда попусту не рычит и не ощетинивается. Я вполне могу предположить, не чует ли она там маленького волка прерий?

- Ну, их здесь встретить, безусловно, невозможно, мой маленький собрат, - ласково возразил ему начальник отряда. - Но, тем не менее, я уверен, что твоя собака не попусту тревожится. Густая поросль, которой покрыт весь этот берег, кажется мне очень подозрительной, так как там виднеется не только густой кустарник, но также набросано много сухого валежника, и я положительно не понимаю, как это мы не заметили все это раньше.

- Здесь заметны следы, ведущие вниз, - сказал, обращаясь к Георгу, возвратившийся старик, тщательно рассматривавший почву. - В мягком фунте они отлично заметны. Однако именно в этом месте никто не осмелится спуститься вниз, так как неизбежно сломает себе шею.

- Нет ли выхода по ту сторону обрыва?

- Нет; я нигде ничего подобного не вижу.

- Отлично! В таком случае мы захватим этих господчиков. Ускользнуть от нас они также не могут, так как все окружено, и я полагаю, мы заставим их подняться наверх.

В одно мгновение воцарилась мертвая тишина, и даже Гектор перестал рычать, но с места не сходил и зорко поглядывал вниз.

- Эй вы! Кто там внизу? - крикнул начальник отряда, но никакого ответа не последовало. Тишина была полная, и только совершенно отчетливо слышался тихий плеск воды в заливе.

- Эй вы, там, внизу! - еще раз крикнул начальник. - Да будете ли вы отвечать наконец или придется вас оттуда вытягивать силой?

Опять никакого ответа.

- Долго вы будете кричать, все это бесполезно, - сказал Смит. - Да кто там будет торчать под корнями кустарников! Ведь весь обрыв на виду.

- Следы идут туда вниз, - еще раз решительно удостоверил старик, - и кто знает, быть может, тут внизу имеется пещера, каких очень много по всему берегу.

- Это я сейчас посмотрю! - вскрикнул Георг. - Подержите немного мою винтовку.

- Что ты хочешь делать? - спросил его старик.

- Полезть наверх на это нависшее над обрывом дерево, - ответил Георг, бросая свою винтовку, одеяло и охотничью рубашку в сторону. - Оттуда отлогую стену обрыва можно, во всяком случае, лучше разглядеть, нежели отсюда.

- Ради Бога, милый, будь осторожен! - озабоченно воскликнул старик. - Ведь если обломится какая-либо ветка, ты не только руку или ногу можешь сломать, но, пожалуй, и шею.

- Что вы! - рассмеявшись, сказал Георг. - Ведь я легок и влезаю, как кошка.

- Молодчина, мой милый паренек! - воскликнул на-чальник отряда. - У тебя и голова и сердце золотые. Смит, вот с кого вам не мешало бы брать пример.

- В самом деле? - возразил толстяк. - Да если бы я полез наверх, так все дерево вместе с корнями выворотил бы из земли и лежал бы там внизу, как мешок.

Все засмеялись, а Георг побежал к нависшему над обрывом низкорослому дубу, окруженному густым кустарником, и полез наверх. Все стоявшие на берегу с крайне напряженным вниманием следили за его движениями. Однако, несмотря на то, что мальчик влез настолько высоко, как было возможно, все же оказалось, что и теперь ветви были так густы, что невозможно было видеть стену. Быстро и решительно вынул он из ножен уже заранее открытый охотничий нож и энергично обрубил все ветки, до которых можно было дотянуться.

- Паренек, мой паренек, будь осторожен, - заботливо воскликнул старик. - Ты слишком смело лезешь вперед.

- Пусть себе работает, - обратился к старику начальник отряда, - этот молодчина поможет нам теперь больше, нежели десять мужчин. Такой, как он, сумеет о себе позаботиться.

- Ура! - вскрикнул сверху Георг. - Теперь я вижу дыру: это вход в пещеру в горе.

- Я так и предполагал! - обрадованно воскликнул начальник. - Видишь ли ты кого-либо там?

- Нет, кустарник мешает!

- Берегись! - крикнул в это мгновение старик. - Корни уже трещат - спускайся вниз. Скорее спускайся обратно.

- Скорее! Скорее! - кричали остальные, и Георг, испуганный громкими возгласами, поспешил последовать их совету. Но было уже поздно. Размягченная недавними дождями почва была рыхлая, и корни старого дуба отчасти переломились, отчасти высунулись наружу, и ствол медленно начал опускаться над оврагом, и, прежде чем Георгу удалось спуститься, дуб внезапно рухнул вниз.

- Боже мой! Он погиб! - в смертельном страхе вскрикнул старик, подбегая к самому краю обрыва. В первое мгновение все остальные люди отряда стояли кругом в сильном испуге и безмолвно глядели на мальчика, пораженные и с секунды на секунду ожидая падения несчастного вниз почти с восьмидесятифутовой высоты на берег, сплошь покрытый острыми камнями. Однако дерево не совсем отделилось от земли: несколько корней оставалось еще в почве, и дерево зависло над пропастью. Но по положению, в котором оно находилось, можно было предполагать, что мальчик уже полетел вниз.

Но вдруг раздался смех и послышался голос:

- Все в порядке!

Пока Георг, цепляясь за кустарники и вьющиеся растения, высвобождался из ветвей дуба, отряд дружно и громко кричал ура!

Все руки протянулись к Георгу, и через секунду он уже прочно и крепко стоял на твердой почве.

Старик дружески выговаривал Георгу, требуя, чтобы в следующий раз он не забывал об осторожности, а отряд не терял времени и большими охотничьими ножами пообрезал остальные корни для того, чтобы дерево упало вниз. То, что они задумали, вполне удалось. Дерево полетело наконец вниз и увлекло за собой все, что около него было, и таким образом образовался просвет, благодаря которому они отлично могли рассмотреть часть отвесной стены.

Тем временем уже возвратились и принесли топоры и лопаты два человека, отправленные ранее к хижинам. Несколько человек поставили ружья в сторону и принялись за работу; одни расчищали кустарник и валежник, другие раскапывали землю, делая удобный спуск к находящейся внизу пещере.

Не прошло и полчаса, как практичные американцы уже успели соорудить нечто вроде лестницы и, срубив длинное дерево, с помощью каната образовали из него надежный поручень. Кроме того, был спущен вниз еще один канат, так что через четверть часа был готов вполне надежный спуск вниз, к входу в пещеру.

- Ну вот, ребята! - снова крикнул начальник. - Мы теперь вам приготовили удобное сообщение, так пожалуйте сюда наверх. Но, быть может, вы желаете, чтобы мы сами пришли за вами?

Опять никакого ответа и всюду мертвая тишина.

- Черт побери! - проворчал один из членов отряда. - Боюсь, что мы, как дурни, только попусту потеряли время, а птички давно уже упорхнули.

- В этом мы сейчас удостоверимся, - сказал начальник. - Кому из вас охота полезть туда?

С минуту люди отряда молча поглядывали друг на друга; вдруг Георг, которому кровь уже прилила в голову, хотел было выступить вперед и предложить свои услуги. Но старик вовремя схватил его за руку, оттеснил в сторону и обратился к нему с какой-то странной усмешкой.

- Ты здесь останешься, молокосос. Нет тебе надобности всегда и всюду лезть вперед. Вообще, это не детская забава и притом я дал себе слово сдать тебя твоим родителям не искалеченным, а с целыми руками и ногами.

В эту минуту вперед выступил молодой, здоровенный детина лет двадцати двух и сказал с деланным смехом, но решительным видом:

- Про особую охоту лезть туда не могу сказать, и, конечно, есть много чего другого, что я сделал бы гораздо охотнее. Но, раз уже нужно кому-нибудь туда полезть, полагаю, что я могу это сделать не хуже другого. Я полезу.

- А знаешь ли, приятель, что ты там должен сделать?

- Полагаю, что знаю. Если там кто-либо есть, то я его найду и, быть может, притащу сюда или сам там останусь.

Совершенно спокойно ответив на вопрос, он осмотрел замок своей винтовки, поправил у пояса охотничий нож и тотчас пополз вниз. Крепко держась за спущенный до земли канат, он поравнялся с отверстием и, едва достигнув его, воскликнул:

- Входов сюда достаточно, а выходов что-то незаметно. Если эти господчики там, то выйти им трудно.

Тотчас вслед за этими словами он, не обращая ни малейшего внимания на опасность положения, всунул голову в отверстие пещеры и громким голосом вскричал:

- Здорово! Кто там? К вам пожаловали гости. Да разве никого нет дома?

- Если ты, малый, сделаешь еще один шаг, так я прострелю тебе голову! - послышался грозный окрик из пещеры.

- Стреляй и будь ты проклят! - вскричал в ответ молодчина, нисколько не смущенный угрозою. - Но можешь быть уверенным, что мои товарищи там, наверху, на ближайшем же дереве повесят тебя за ноги. Эй вы там, сколько вас?

Никакого ответа на это не последовало, но несмотря на то, что молодец уже проник в пещеру, никакого выстрела не последовало.

- Ну, ребята, я вам вот что скажу, - смело обратился к разбойникам молодой американец, - понятное дело, одному мне невозможно вас втащить наверх. Но если вам пришла такая страшная охота прятаться здесь, Бог с вами, забавляйтесь по-своему.

Быстрым взглядом окинув всю пещеру, он, схватив винтовку в левую руку, спокойно полез обратно наверх.

- Ну, Джемс, в чем дело? - тотчас обратились к нему с вопросом несколько человек одновременно. - Не хотят они наверх?

- Нет, не хотят! - отвечал парень. - Они хотят остаться внизу и мой совет не отказывать им в этом удовольствии и оставить их там. Но теперь подавайте-ка сюда лопаты. В течение часа мы отсюда сверху легко забросаем весь вход в пещеру. Пора всунутых в насыпь бревен довершит дело, и тогда эти господчики могут совершенно удобно прозимовать там.

- Ура! Ловко придумано! - крикнули все, которым, по всей вероятности, не особенно нравилось охотиться в самой пещере на доведенных до отчаяния разбойников. К несчастью для последних, несколько ниже входа в пещеру стена образовывала значительный выступ, на котором земля легко задерживалась, и если даже часть ее осыпалась вниз, усердно работая лопатой, можно было насыпать порядочную кучу земли и камня.

- Господи Боже мой! - тревожно сказал Георг, обращаясь к своему старому другу, - да неужели же они хотят заживо похоронить этих несчастных?

- Не беспокойся, - смеясь, ответил старик, - до этого, конечно, не дойдет. Как только разбойники убедятся, что с ними шутить не намерены, они начнут выходить добровольно. Впрочем, ведь, в сущности, это безразлично, так как, по всей вероятности, они все-таки будут повешены.

Земляная насыпь внизу быстро становилась все выше и выше; половина входа была уже заполнена и все-таки захваченные хранили упорное молчание. Двадцать молодых людей таскали большие камни, которые сбрасывали на земляную насыпь таким образом, чтобы они скатывались по направлению к входу. Два из этих камней были кем-то изнутри пещеры выброшены обратно. Это доказывало, что в пещере уже заметили, в чем дело, и сознавали свое положение, а потому еще быстрее посыпались земля и камни. В это время насыпь была уже много выше половины входа, и все усердно работали, чтобы поскорее закрыть весь вход.

Вдруг внизу раздался возглас:

- Стойте!

- Вы желаете выйти? - спросил Бентлей.

- Да! - послышался ответ, но какой-то нерешительный. - Только бросьте нам лопату, чтобы мы могли прочистить себе выход.

- Что, вы нас дураками считаете, что ли? - закричал говорившему начальник. - Отбрасывайте ее руками внутрь пещеры; первому же, кто выбросит ее наружу, прострелим голову.

На это не последовало никакого ответа, и несколько мгновений царила полная тишина. Очевидно, замурованные совещались между собой. Наконец оказалось, что они решили выполнить приказание, так как через четверть часа из отверстия показалась голова.

Человек довольно свирепого и дикого вида с большим трудом пролез сквозь узкое отверстие и, поглядев на своих врагов взглядом, полным злобы и коварства, стал взбираться наверх при помощи каната. Там его тотчас схватили, связав руки за спиной.

Затем полез второй, потом третий и четвертый, наконец, набралось семь человек, среди которых было два негра.

- Надо будет поглядеть, ребята, нет ли там склада товаров. Все ли вы вылезли оттуда или есть там еще кто-либо? - спросил начальник, обращаясь к захваченным грабителям.

- Я полагаю, что вам довольно и нас, - проворчал тот, кто вылез первым. - Если не верите, можете осмотреть.

- Да, милый мой, мы так и сделаем, но для этого нужна свеча.

- Когда я ходил за лопатами, - сказал тот, кого за ними посылали, - мне пришло в голову, что, быть может, нам придется осматривать такое место, где нужно освещение, и потому захватил в хижине две свечи.

- Вот это дельно! - воскликнул начальник. - Ну что, Джемс, не полезете ли еще раз?

- Уж если мне сегодня суждено лазить, - засмеявшись, ответил молодой человек, - так я ничего против этого не имею. Взять ли с собой винтовку?

- А вот, возьмите лучше мой шестизарядный револьвер, это гораздо удобнее, - сказал один из отряда.

- Да, действительно, это лучше. Посмотрим, что я там еще открою.

С этими словами он спустился вниз и через минуту исчез в пещере. Но он пробыл там недолго, так как менее чем через десять минут уже был наверху и передавал, что там ровно ничего не оказалось, кроме голых стен. Пещера, несомненно, вырыта человеческими руками для пользования ею в подобных крайних случаях, и только благодаря собаке они смогли ее найти.

Пленные, смотревшие мрачно и озлобленно, были отведены к хижинам. Там стали добиваться от них признания, где они скрыли награбленное имущество. Но пленники упорно все отрицали, утверждая, что они матросы, бежавшие с судов, спрятавшиеся в пещере из боязни водворения на оставленные ими суда. Кроме этого, ничего другого от них добиться оказалось невозможным.

- Товарищи! - сказал наконец начальник, обратясь к людям своего отряда, - что вся эта шайка лжет, совершенно понятно каждому из вас. Но если они не хотят добровольно сознаться, ставить им это в вину нельзя, так как признание привело бы их к виселице. Во всяком случае, у нас остается еще возможность заставить их признаться. Но прежде чем прибегнуть к подобному средству, постараемся сначала сами найти место, где скрыты товары. По-моему, они должны быть спрятаны в такого же рода пещере, в которой мы нашли этих молодцов и, по всей вероятности, весьма недалеко отсюда, и раз мы здесь, нам надлежит еще потрудиться и произвести тщательный обыск.

Георг ко всему этому внимательно прислушивался. Он тотчас вспомнил о том, что Гектор упорно обнюхивал одно место в лесу и не хотел оттуда удаляться. Георг выступил вперед и сказал предводителю:

- Не найдете ли вы возможным дать мне в помощь двух человек? Когда мы проходили лесом, Гектор в одном месте очень упорно рыл землю, чем возбудил во мне подозрение. Весьма возможно…

- Да, верно! Совершенно верно, мой милейший мальчик! - порывисто вскрикнул начальник, - твой Гектор оказал нам сегодня такую огромную услугу, что мы имеем полное основание безусловно доверять ему. Я даже сам с тобою пойду; а вы, Кук и Гопкинс, возьмите лопаты. Далеко ли это место отсюда?

- Как раз там, где мистер Фальш застрелил быка.

- Фальш? Разве твоего старого спутника зовут Фальш?

- Да.

- Гм… Странное имя! Но пойдем скорее, чтобы не терять попусту время. А вы, Смит, подайте сигнал, чтобы пароход пристал к острову, так как теперь в дальнейшем крейсировании нет необходимости. Баркас также должен подойти к берегу. Как я недавно заметил, он на буксире ведет какую-то лодку, вероятно, тоже кого-то задержал. Посмотрим, может быть, от тех мы большего добьемся, чем от этих.

После этих слов он быстро зашагал рядом с Георгом по небольшому спуску, который вел к тому месту, где они вскоре нашли лежащего в крови быка. С ними вместе пошел и старик.

Гектор радостно прыгал вокруг них, по-видимому, нисколько не подозревая, что при этом новом расследовании он играет самую главную роль. Однако, прежде чем Георг подвел его к замеченному месту, Гектор начал уже внимательно осматриваться и принюхиваться к следам.

Начальник отряда, хотя и одетый в городское, последнего фасона платье, был опытный, бывалый охотник, много лет скитавшийся преимущественно в Скалистых горах. Испытующим взглядом оглядывал он местность и тотчас обратил внимание на то, что в этом месте на земле не нанесены ветром, а просто рассыпаны повсюду листья таких деревьев, которые даже не росли поблизости.

Тем временем Гектор тотчас нашел то место, где он царапал прежде, и начал его кругом обнюхивать. Впрочем, дружинники, завидев такие несомненные признаки, уже не нуждались в помощи собаки. Чем внимательнее осматривали они местность, тем очевиднее становилось, что здесь далеко не все имело свой природный вид. Несомненно, что недавно здесь была сделана земляная насыпь, и, немного покопав как раз в том месте, где Гектор царапал землю, около куста они натолкнулись лопатами на что-то деревянное.

И когда очистили поверхность от земли, то оказалось, что это была довольно большая, лежащая поперек дверь, закрывавшая вход в погреб, выкопанный в холме и очень искусно скрытый насыпанными вперемежку с землею листьями.

Все, что они до сих пор так усердно искали, было найдено; тайный товарный склад разбойников был обнаружен; следовательно, их виновность и преступление были вполне доказаны.

Однако их попытки радостными возгласами выразить удовольствие от такого приятного открытия были прерва-ны появлением экипажа баркаса, приведшего с собой двух пленных.

Георг весьма равнодушно поглядел на прибывших, притом только вскользь, так как не встретил среди них знакомых лиц. Но вдруг он быстро вскочил и с радостным возгласом подбежал к одному из пришедших, радостно вскрикнув:

- Джим Логгинс! Джим Логгинс!

- Георг! Милый мой! Пресвятая Богородица, да как ты сюда попал? Ну, что же, нашел ты отца? - спросил его Логгинс, крепко и ласково пожимая руку мальчика.

- Нет! Но я тотчас намерен отправиться в Сансалиту, и отыщу его там.

- В Сансалиту? Да за каким чертом ты туда отправишься? Отца там не найдешь! Однако об этом поговорим после. А теперь я тебе вот что скажу: сегодня утром мне удалось поймать такую птицу, что я чуть не лопнул от радости и восторга.

С этими словами он быстро выпустил руку Георга, отступил на несколько шагов и бесцеремонно схватил за плечо одного из пленников и сильным толчком выдвинул его вперед, поставив перед мальчиком. Пленник сверкнул на Георга взглядом, выражавшим глубочайшую ненависть.

- Узнаешь ли ты этого парня? - воскликнул Логгинс.

- Еще бы; тот самый, который был в игорном доме!.. - вскричал крайне изумленный Георг. - Да где же вы могли его поймать?

- Где? В лодке! - засмеявшись, ответил долговязый. - Здесь на острове ему, вероятно, показалось слишком жарко, и оба эти господинчика понадеялись на свою быстроходную и легкую лодочку, надеясь ускользнуть от нашего тяжелого баркаса. Это им чуть было не удалось, если бы я не догадался выстрелить в другого негодяя на той же лодке. Мне посчастливилось попасть пулей в весло и выбить его из руки. Прежде чем они его поймали, мы уже очутились на расстоянии ружейного выстрела, и они вынуждены были сдаться. Теперь же, черт побери, мы поглядим, не удастся ли мне возвратить тебе обратно твой кошелек; мне почему-то сдается, что он до сих пор еще у этого негодяя.

В кратких словах, обильно приправленных разными ругательствами, долговязый парень рассказал своим товарищам, а также подошедшему в это время предводителю отряда о приключении в игорной палатке города Сакраменто и о том, как один из этих захваченных негодяев оклеветал и обманул мальчика. Как раз в эту минуту к группе прибывших подошел старик и, подтвердив правдивость рассказа Логгинса, дополнил его, сообщив о событии, предшествовавшем той ночи, когда Георг спас ему жизнь и, по всей вероятности, прострелил разбойнику руку.

Несмотря на сопротивление, негодяй был обыскан. На руке у него действительно оказалась рана, хотя уже почти совсем зажившая. Нашли при нем также не только кошелек с золотом, который искали, но еще три других кошелька, которые разбойник носил при себе замотанными в пояс.

Логгинс с торжествующим и радостным видом поднял кошелек Георга высоко над головою.

- Он! Он самый! - крикнул старик. - Клянусь всеми святыми! Только стал он много грязнее против прежнего, но зато немножко тяжелее. Кто знает, сколько людей обокрал и обманул с тех пор этот гнусный кровопийца? Но так как удостовериться в этом невозможно, я полагаю, что по справедливости это золото должно принадлежать Георгу. Кто из вас имеет что-либо возразить против этого?

- Никто и ничего! - воскликнул начальник отряда. - Этому юному молодчине и его собаке мы обязаны всем успехом нашего сегодняшнего дела и он вполне заслуживает прежде других получить обратно украденное у него имущество. Тем лучше, если там теперь окажется на каких-нибудь две унции больше. Ну, а затем, господа, позаботимся о том, чтобы пленников разместить на пароходе, а охранять их будет мистер Смит. Все другие займутся переноской товаров к берегу и погрузкой их на баркас. До вечера все должно быть погружено.

Вначале Георг колебался и не хотел принимать кошелька, который казался ему втрое тяжелее прежнего. Но Логгинс настаивал на своем, а так как он приступил при этом к сообщению мальчику собранных сведений о родителях, Георг молча подчинился и принял кошелек, думая только об отце.

Последний сегодня утром действительно имел намерение поехать в Сансалиту с первым пароходом. Но Логгинс встретил его на пристани, передал ему все имеющиеся сведения, и при этом посоветовал немедленно написать и послать в рудники письмо по тому адресу, который был сообщен ему Георгом.

Но отец Георга не в силах был терпеливо ожидать ответа, тем более, что он разыскал в Сан-Франциско соседа из Миссури, у которого мог оставить жену и ребенка, а сам отправиться в Сакраменто, а оттуда в горы за своим сыном. Закончил Логгинс свои сообщения тем, что, по его соображениям, отец Георга уже отправился туда с последним пароходом.

Георг торопливо расспрашивал Логгинса о том, как зовут миссурийского соседа, у которого он может найти свою мать. Но Логгинс в суматохе отплытия баркаса забыл спросить об этом. Все, что ему оставалось теперь предпринять, это поджидать отхода первого парохода в Сакраменто и там встретиться с отцом.

Но когда же отходит ближайший пароход? Джим этого не знал. Некоторые из отряда утверждали, что сегодня на рассвете отошел один пароход, на который отец не мог попасть, а что следующий пароход отойдет только завтра в шесть часов вечера. Если он своевременно попадет на этот пароход до его отхода, то перехватит своего отца прежде, чем он отправится из Сан-Франциско.

Так или иначе, но надежда после продолжительной разлуки встретиться с родителями наполнила сердце Георга восторгом. Он громко выражал свою радость, вполне уверенный, что отец его действительно в настоящую минуту находится в Сан-Франциско, и если бы они немедля отправились туда, то была бы возможность увидеться с родителями сегодня же вечером. Но, к сожалению, его терпению пришлось подвергнуться большому испытанию, так как погрузка товаров на баркас заняла гораздо больше времени, чем предполагали раньше. Оказалось, что шайка, по всей вероятности, уже многие месяцы занималась грабежом, так как собраны были громадные запасы; всякого рода ящики и тюки с весьма ценными товарами беспрестанно появлялись на свет божий из бесчисленных темных углов хитро устроенного погреба. Как ни горячо принялся Георг за погрузку товаров, как ни интересовало его открытие тайного склада, но время тянулось для него мучительно долго.

Наконец к нему подошел начальник отряда, занятый до того со своими людьми, и ласково сказал:

- Послушай, милый мой дружок! Мне очень досадно, что я не могу тебя отправить в Сансалиту. Но ты сам видишь, как много тут дела и до какой степени здесь необходимы нам люди. Но если ты желаешь, можешь со мной отправиться в Сан-Франциско, а оттуда ты, наверное, еще сегодня вечером найдешь возможность…

- Так вы хотите отправиться в Сан-Франциско? - радостно воскликнул Георг.

- Да, в лодке. Мне туда необходимо отправиться, чтобы дать отчет об успешном завершении нашего похода.

- И можете меня взять с собой?

- От всего сердца рад это сделать. Беру тебя и твоего славного Гектора.

Но в таком случае возьмите с собой также и моего старого друга; с ним расставаться мне очень не хотелось бы, - застенчиво и смущенно сказал Георг.

- Твоего мистера Ложного? - засмеявшись, сказал начальник. - Гм… сказать по правде, нам будет очень тесно, но что же делать, потеснимся, если тебе этого так хочется. Однако отправимся поскорее, потому что ветер немного поднялся и теперь благоприятен нам. Мы должны им воспользоваться, чтобы скорее попасть в Сан-Франциско.

Они очень быстро доплыли до Сан-Франциско. Попутный ветер был свеж, так что менее чем через час они уже причаливали к «длинной пристани». Однако все их поиски до самого глубокого вечера оказались напрасными. Тщетно они обратились к соседу из Миссури. Джон Уклей сюда вовсе не возвращался. Попусту они блуждали по грязным улицам города на следующее утро. Наконец, им оставалось только одно средство: поджидать отхода парохода в Сакраменто, отплытие которого, по наведенным справкам, действительно назначено было на шесть часов вечера. Там они имели основания надеяться, что найдут тех, кого искали.

В городе в это время только и разговоров было, что о захвате разбойников на Лос Ангелосе и о скрытом там награбленном имуществе, так удачно найденном. Допрос разбойников был назначен на послезавтра.

Было несомненно, что некоторые из них будут повешены, так как в последнее время разбойничество приняло громадные размеры и совершено было столько убийств, что необходимо было сурово наказать выловленную шайку, чтобы отбить охоту у других следовать ее примеру.

Однако, пока граждане Сан-Франциско толковали об участи своих преступных сограждан, деловая жизнь города шла своим обычным ходом, и там, где зарабатывалась и находилась в обращении такая масса денег, люди желали пользоваться чем-либо, доставляющим им удовольствие и развлечение.

Помимо игорных домов, этих питомников всяких преступлений, было уже открыто несколько театров. Но в то время в городе было еще весьма немного представительниц прекрасного пола, и потому эти мирные и спокойные удовольствия привлекали мало посетителей. Большинство публики требовало чего-либо возбуждающего, и в Миссии Долорес, отстоящей в часе ходьбы от Сан-Франциско, состоялось уже несколько боев быков, приносивших огромные барыши их устроителям.

Но в конце концов и это надоело публике, так как приходилось смотреть постоянно на одно и то же. Вот почему необычайный восторг овладел обывателями Сан-Франциско, когда в один прекрасный день появилось объявление одного ловкого и находчивого предпринимателя, в котором оповещалось: «Бой между взрослым медведем-гризли и дикими быками в Миссии Долорес».

Все население устремилось поглядеть на это зрелище, и входная плата от двух до трех долларов никого не смущала.

Медведь, о поимке которого рассказывались по городу самые удивительные истории, оказался действительно великолепным, неимоверно могучим животным. Но «дикие быки», которых на него выпускали, не могли оказать ему достойного сопротивления. До настоящего боя дело не доходило, так как медведь первым же ударом своей могучей лапы сваливал быка на землю; так же легко он управлялся со вторым и с третьим быком, которых на него выпускали по очереди. Вследствие этого зрители каждый раз уходили после таких боев весьма неудовлетворенные, ожидая гораздо большего при таком громком объявлении и такой высокой плате. Однако сегодня публике обещалось нечто необычное.

Громадных размеров афиши были расклеены по всем улицам, на которых, в сквернейшим образом исполненной гравюре, был изображен отчаянный бой медведя с двумя сильными быками, которых с флангов защищали семь волков, смело нападая на грозного врага.

Разъяснение под гравюрой сообщало, что сегодня в два часа пополудни в Миссии Долорес, в месте, специально для этого сооруженном и вполне безопасном, будет происходить бой между до сих пор непобедимым медведем-гризли и двумя необычайно сильными быками, приобретенными на ранчо дона Санхес, причем, чтобы сделать зрелище более интересным, содействовать быкам в нападении на медведя будет несколько прерийных волков, специально для этого пойманных и подготовленных. Входная плата по-прежнему была назначена за первые места три, а за вторые - два доллара.

- Знаешь что, Георг, - сказал старик, когда они остановились около одной из таких афиш, - мне кажется, что этот медведь, не кто иной, как наш старый знакомый. Здесь, понятно, по рисунку этого признать нельзя, но если его тот янки доставил живым в Сан-Франциско, то более чем вероятно, что именно он таким образом выручает свои расходы.

- Мне тоже пришла в голову такая же мысль, - смеясь, ответил Георг. - Хорошо бы на него посмотреть. Я убежден, что узнаю его с первого же взгляда, так как мы оба так были близко друг к другу, что забыть это трудно.

- Времени на это у нас хватит, так как пароход отходит только в шесть часов, а все представление окончится не позже, как к четырем часам. Да и кроме того, - добавил старик, усмехаясь, - ведь ты теперь чертовски богатый парень, и тебе ничего не стоит вышвырнуть какие-нибудь три доллара за вход.

- А если это не тот самый медведь? - возразил Георг.

- Ну так что же? Не велика беда. Однако погляди-ка туда, видишь этого длинноногого молодца в черном фраке и высокой шляпе. Мы его где-то встречали.

- Да ведь это тот самый янки из рудников! - воскликнул Георг, едва взглянув на указанного человека,

- Не тот ли самый, который купил медведя?

- Конечно. Он же его и повез.

- Ну так сейчас же пойдем поглядим! - воскликнул старик, переходя на другую сторону улицы по глубокой грязи.

- Здравствуйте, сэр! - обратился он к янки, смотревшему на него с некоторым изумлением и, очевидно, не узнававшему их. - Вы, кажется, нас не узнаете?

- Я? Вас? Кажется, не имел удовольствия видеть, - послышалось в ответ.

- Ну этого-то юнца вы могли бы припомнить, - продолжал старик. - Разве вы уже забыли, как он вам пригнал медведя в яму?

- Ах! Ведь и действительно это он! - воскликнул янки, протягивая Георгу руку. - Очень рад вас видеть. Надеюсь, что вы придете сегодня в Миссию, полюбоваться нашим медведем?

- Так, значит, это тот самый?

- Конечно. Вы представить себе не можете, до какой степени мне было трудно привезти его сюда и каких это стоило громадных издержек. Да, господа, можете быть уверены, что я ничего на этом не заработал, а напротив, пожалуй, еще и своих приложил сотенки две долларов. Но, пожалуйста, приходите сегодня да приведите с собой двух-трех из своих знакомых. Ничего подобного вы наверное никогда еще не видели. Два страшных быка и семь волков. Я боюсь, что они сегодня моего бедного гризли так отделают, что и кожу нельзя будет продать. Да что будешь делать: всем нам приходится тяжелым трудом добывать кусок хлеба, на то воля Божья! Начинается ровно в 2 часа дня, и, чтобы получить хорошее место, вам необходимо явиться по крайней мере на час раньше. Все по поводу сегодняшнего боя прямо как помешанные. Мне еще кое-что надо тут устроить в городе, а после того я тотчас отправляюсь туда. До свидания, до свидания. Не забудьте же, ровно в два часа!

С этими словами он торопливо, но осторожно, боясь испачкаться, пошел вдоль улицы.

- По-настоящему, ему следовало бы предложить нам билеты бесплатно. Ну, по крайней мере, хотя бы тебе, - заметил старик.

- Да, но тогда бы это не был настоящий янки, - смеясь, возразил Георг. - Они из всего умеют выбивать копейку. К нам в Арканзас они часто приезжали и продавали часы и жестяные изделия, умея выжать доллары всюду, где только это оказывалось возможным.

- Ну что же, пойдем?

- Неужели же нет надежды встретить отца?

- Там столько же, как и здесь. Весьма возможно, что он также туда отправился.

- Боже милосердный, - воскликнул Георг, - может быть, отец за это время так же, как и мы, занялся раскопкой золота и ему посчастливилось, чего я, однако, не предполагаю; если же нет, то откуда у него могут взяться два доллара на подобное зрелище? Впрочем, я согласен: все же мне будет легче; время не будет казаться мне бесконечно долгим. А не оставить ли нам здесь наши винтовки?

- Не знаю, что тебе на это ответить. Я вообще неохотно оставляю свое оружие в незнакомом мне месте. Если какой-либо молокосос возьмет его в руки и будет им забавляться, легко может что-либо испортиться, а потом поди-ка разыскивай то, что окажется нужным для его исправления, мы ведь уже привыкли таскать оружие с собой, да и одеяла нам пригодятся; на них мы там сядем; ведь скамьи там деревянные, без обивки.

- В таком случае пойдем сейчас же, потому что время приближается к полудню, а поесть что-либо найдется и там.

Старик ничего не имел против этого, и они быстро зашагали по направлению к заливу. Путь был не из легких.

Еще в Сан-Франциско начался песок, в котором увязали ноги. Спустя некоторое время не только эта дорога, но весь город был исправно вымощен толстыми досками, чем установилось по всему городу великолепное и вполне удобное сообщение. Между тем в описываемое нами время дорога шла вверх по песчаному холму, а потом спускалась вниз, окаймленная низкорослыми дубами и лавровым кустарником. Только после быстрой ходьбы в течение целого часа достигли они цветущей, приятно ласкающей взор местности, в которой была расположена Миссия Долорес, состоящая из больших, четырехугольных миссионерских сооружений, окруженных маленькими, низенькими домами испанской постройки.

То, что там сегодня должно было произойти нечто необычайное, было совершенно очевидно, так как их постоянно нагоняли и опережали то калифорнийцы, то американцы, скакавшие, несмотря на глубокий песок, на своих бодрых, проворных лошадях. Попадалось также множество пешеходов, которые, утомленные трудной дорогой по песку, укрылись под тенью кустарника, едва дыша и обливаясь потом.

Встретили они также два небольших отряда мексиканских золотоискателей с парой мулов, деревянными снарядами для промывки и маленькими железными ломами; они направлялись в горы кружным путем, вдоль всего залива.

Когда наши путешественники добрались до самой миссии, их внимание было всецело поглощено ожидаемым зрелищем. Прежде всего они приобрели входные билеты, а после этого отправились в ближайшую, весьма скромную кухмистерскую, чтобы там купить и взять с собой что-либо съестное. Там бы они охотно оставили свои винтовки, но такая масса народа входила и выходила, двигаясь взад и вперед и занимая все закоулки, что они не решились оставить свое оружие, тем более хозяин заведения на сегодняшний день не ручался за его целость. Ввиду этого, не желая рисковать, они взяли оружие с собой. Собаку же они вынуждены были оставить, так как в такой толпе невозможно было держать ее при себе. Да и, наконец, Гектор умел и сам о себе позаботиться и не дать себя в обиду. Георг бросил ему свое одеяло и был вполне уверен, что если бы он даже полдня пробыл в цирке, так, во всяком случае, и собаку, и одеяло найдет там, где их оставил. Однако они не решились оставить около Гектора винтовки и, вскинув их на плечи, вошли в высокое, круглое сооружение, в котором не более, как через полчаса, должен был произойти бой.

Строение это состояло из довольно прочной ограды из бревен около четырнадцати футов вышиною, так что медведь, вообще не отличающийся умением лазить, не в состоянии был через нее перелезть. В самом центре зала была вырыта яма в несколько футов; это было необходимо потому, чтобы не делать деревянных сооружений для зрителей задних рядов. Места на входных билетах не были указаны. Сколько могло поместиться на скамейках, протискалось туда, и нашим друзьям, несмотря на входные билеты, с большим трудом удалось поместиться на второй передней скамье. Всего было четыре скамьи, а за четвертой уже приходилось стоять на очень прочном и укрепленном настиле. Мест было на тысячу человек, и через полчаса все строение было почти уже переполнено зрителями, так что янки очевидно лицемерил, определяя свои барыши. Если бы даже медведь был убит, то даже мясо и кожа его возместили бы ему ту сумму, которую он заплатил за медведя в рудниках, а между тем это было уже третьим представлением, в котором приходилось участвовать гризли к великому его огорчению.

Вплотную ко входу находилась большая прочная клетка из бревен, образовавших стену; там лежал медведь и прилажен был опускающийся затвор для выхода на арену. Оба быка находились вне строения, в ограде, называемой по-местному кораль. Публика выказывала уже большое нетерпение; слышались громкие крики; требовали начала представления.

Во всяком случае, уже было немногим более двух часов, когда владелец медведя появился на особо отведенном для него месте перед публикой и, приветствуя ее движением шляпы, обратился со следующей речью, говоря довольно громко, но несколько в нос.

«Джентльмены! Я несказанно рад иметь честь приветствовать сегодня настолько многочисленную публику. Вскоре вы убедитесь, что вы сегодня не потратили попусту ваши деньги. Я вам предложу нечто до сих пор никогда и нигде не виданное. Даю вам честное слово, что я сам этим в высшей степени заинтересован. Сейчас начнется представление».

Он снова замахал шляпой, и два тоненьких голоса прокричали: «Ура, янки!» Но их тотчас заглушили многие голоса, прокричавшие: «Тише, тише!» В эту минуту открылся до сих пор не заметный затвор, и все с трепетом ожидали, что оттуда появится нечто необычайное. Но ничего не появлялось, а за затвором было темно и пусто.

Вначале в толпе царила тишина; все напряженно чего-то выжидали, но так как ровно ничего не появлялось, то кое-кто засмеялся и это мгновенно всему дало толчок, точно взмах волшебной палочкой. Со всех сторон сотни людей засвистели, зашипели, захохотали.

Сам янки привстал, очевидно, взволнованный, и со страшно напряженным вниманием чего-то ждал. Зрители кричали:

- Что же, янки? Подавай своего медведя-гризли. Тащи его сюда!

- Джентльмены! - снова крикнул длинноногий, поднявшись во весь рост, но целая буря свистков и криков заглушила слова его, и он мгновенно исчез, точно сквозь землю провалившись. Но, как видно, внизу он проявил значительную деятельность, так как тотчас в отверстие появилась небольшая серая голова с заостренной мордой.

- Ура! Вот и он! - заревела толпа. Но голова опять моментально скрылась.

Снова послышались топот, смех, свист и крики; но всему этому положен был конец новым появлением длинноногого. С лицом, красным от злости, шляпой в одной руке и красным фуляровым носовым платком в другой руке он вскочил на свою скамейку, и, так как все догадывались, что он желает что-то сказать, а главным образом что-то разъяснить, мгновенно воцарилась мертвая тишина.

- Джентльмены! - кричал длинноногий, - если вы будете так драть горло, тогда не может быть сомнения, что ни один волк не появится.

- Ура, янки! Тише, тише там, в задних рядах. Не дерите горло!

Хотя усмирявшие кричали и топали еще больше других, тем не менее кончилось тем, что, наконец, водворилась тишина, и янки получил возможность закончить свою речь.

- Если вы желаете стучать ногами и орать, - вскричал он, надевая шляпу и плотно натягивая ее на голову, - тогда вы можете быть вполне уверены, что сегодня за весь день ровно ничего не увидите, так как ни одна бестия не решится показаться здесь!

- Ура, янки! - закричали некоторые.

Но зато большинство заорало, обращаясь к задним рядам:

- Да заткните же горло, черт побери!

Мало-помалу пестрая толпа, собравшаяся увидеть невиданное и неслыханное зрелище, успокоилась.

Тем временем особо назначенные для того люди употребляли всевозможные усилия, чтобы выгнать волков из их логовища на открытую арену. Так как зрители сидели теперь относительно спокойно, вскоре появился один из волков, но, завидев такое множество людей, хотел было попятиться обратно, но это оказалось невозможным, так как сзади на него напирало еще несколько волков, выгнанных из клетки зажженным факелом. Как только они вышли, тотчас опустился затвор, и обратный путь волкам оказался отрезанным. Так как теперь криком нельзя было помешать, крикуны снова обрадовались возможности работать горлом.

Семь прерийных волков чувствовали себя очень неприятно при полном освещении и в таком многолюдии. Они трусливо жались к бревенчатой ограде, усевшись рядом и образовав полукруг. Если кто-либо из сидящих над ними постукивал палкой по ограде, они, сердито щелкая зубами и оскаливая пасть, злобно смотрели вверх, но положения своего не изменяли. Они пытались было найти выход из своего рокового положения, но увидели себя со всех сторон окруженными высокою оградою.

Внезапно открылись широкие ворота, и в ту минуту, как от них быстро отскочили испуганные прерийные волки, или, как их иначе называют, койоты, из ворот с высоко поднятым хвостом, сверкающими глазами и задорно поднятой могучей головой, выскочил сильный, черный, как смоль, бык. Раздалось громовое «ура!», изумившее быка и заставившее его как вкопанного остановиться на середине арены. Наклонив голову, он яростно рыл копытами землю и, глухо рыча, отбрасывал ее далеко за спину. Но первые противники, которых он здесь встретил, были только волки, стоявшие неподвижно и, очевидно, изумленные неожиданным появлением быка. Однако последний не дал им много времени на размышления. Наклонив рога и свирепо заревев, он устремился на волков, но трусливая стая, поджав хвосты, опрометью бросилась врассыпную.

Публика кричала: «Браво! Ура!» Ворота были ограждены решеткой.

Понятное дело, неповоротливый, тяжеловесный бык ничего не мог поделать с маленькими, юркими, проворными хищниками, в крайнем случае, проскакивавшими у него между ног. Возня эта продолжалась минут десять, после чего бык остановился посреди арены и свирепо поглядывал на волков. В это мгновение сдвинута была решетка у ворот, и появился второй бык, еще сильнее первого, с бурыми и черными пятнами. Ворота очень быстро закрылись, как только он из них выскочил.

Едва взглянув друг на друга, быки тотчас с дикой яростью принялись рыть песчаный грунт короткими толстыми ногами, и затем, обойдя раза два друг друга, свирепо столкнулись рогами. Так как пространства было мало, они не могли сделать значительного разбега, а потому, при почти равной силе, борьба длилась довольно долго, но без заметного результата.

Бой между двумя быками, которые в конце концов могли нанести друг другу серьезные повреждения, нисколько не входил в программу сегодняшнего представления. Янки воспользовался этим временем, чтобы, пока могучие враги возились друг с другом, поскорее приподнять заслон в клетке медведя.

Как раз вблизи клетки прижались волки, с ужасом смотревшие на бой быков. Когда один из них увидел внезапно появившийся выход, ему показалось, что появляется возможность бежать. Не имея ни малейшего понятия о том, кто сидел в клетке, волк бросился туда, а за ним бросились и другие волки. Но еще быстрее ринулись они оттуда обратно, а вслед за ними, наискось пересекая арену, почти вплотную около быков, промчался рассвирепевший медведь с откинутыми назад ушами и открытой пастью. Тотчас опустился заслон в клетке, и раздались крики восторга, вознаграждавшие янки за удачный подбор различных животных в таком тесном пространстве.

Так же быстро, как серый выскочил из клетки, настолько же быстро он остановился и стал неподвижно, уставившись на двух быков, продолжавших стоять, упершись могучими лбами. Серый взглянул даже на клетку с таким видом, как будто подумал: «хорошо бы уйти туда обратно». Но путь к отступлению был уже отрезан, и, сердито и недовольно посматривая вокруг себя, медведь уселся на песок и, по видимому, расположился терпеливо выжидать, что будет дальше. Ему приходилось в третий раз выступать на этой арене, с которой до сих пор он возвращался победителем, и, по-видимому, казалось, что он совершенно спокойно относится к своему положению.

Быки, стоявшие к медведю боком, как только заметили общего врага, тотчас прекратили бой и направились на медведя, тогда как испуганные волки метались, как угорелые, не зная, куда деться.

- Действительно, это он! - сказал, смеясь, Георг, обращаясь к старику, когда серый уселся на песок. - Когда он выскочил вслед за волками, он имел такой же точно вид, как и тогда, когда он поджидал Москито и меня.

- Оба вы могли поступить тогда немного поумнее, - отвечал, усмехнувшись, старик, - а все-таки медведь был единственной причиной нашей встречи с Джемсом Логгинсом и знакомства с ним, благодаря чему мы напали на след твоего отца. Кожаный кошелек купил ты на деньги, полученные за медведя, и по-настоящему мы должны быть за это благодарны старому серому и желать ему успеха. Однако, погляди-ка, какие у него ужасные когти и как спокойно он смотрит на обоих быков. Мне очень любопытно видеть, кто первым начнет.

И действительно, медведь этот был удивительно могучим животным: голова почти такая же широкая, как и у быков, а исполинские лапы вооружены страшно длинными, желтыми когтями. Гризли славится именно своей могучей силой, и о нем говорят, что он с замечательной легкостью уносит лошадь и может с одного раза разгрызть самую толстую, крепкую кость быка. Несмотря, однако, на эту силу, он вначале держался очень спокойно и, по-видимому, выжидал, на что решатся его противники. Если они на него нападут, так он был совершенно уверен, что в состоянии защитить свою шкуру.

По-видимому, оба быка тоже отлично сознавали такое положение дела. Они поднимали высоко вверх свои головы, широко раздувая ноздри, втягивали в себя воздух, доносивший им запах противника, фыркали и рыли передними ногами песок, отбрасывая его за спину. На волков, точно так же, как и медведь, они не обращали ни малейшего внимания.

Несколько минут серый смотрел на все это весьма терпеливо. Но вслед за тем, потому ли, что хотел поближе ознакомиться с местом, в котором находился, или сидеть ему надоело, он неспешно встал и медленно побрел вдоль барьера, обнюхивая шпалы и никакого внимания не обращая на быков. Но это движение по кругу заставляло прерийных волков бежать перед ним что очень раздражало быков. Опустив рога, они осторожно наступали на медведя, который, несмотря на то, что быки были от него менее чем в десяти шагах, никакого внимания на них не обращал и спокойно продолжал свое медленное шествие, по-видимому, направляясь к тому самому месту, где он сидел раньше.

Публика все это время вела себя довольно спокойно, потому что все отлично сознавали, что ужасный бой может начаться каждую минуту, вызванный какой-либо случайностью. Все с напряженным вниманием следили за каждым движением, но больше всего их интересовало, кто начнет первым.

Когда серый возвратился на свое прежнее место около двери его жилища, от которого, к глубокому его сожалению, не имелось ключа, он уселся в таком же положении, как и прежде, но презрительно повернувшись спиною к быкам, и начал лапой выгребать песок, точно намереваясь устроить себе постель. Но, как видно, он одумался и нашел, что теперь еще время к тому не совсем подходящее; он повернул голову и через плечо взглянул на обоих быков, затем медленно приподнялся и совершенно невозмутимо пошел на быка, который был поближе к нему . Надо полагать, что ни малейшей злобы он не чувствовал и ничего худого у него и на уме не было, так как он на ходу остановился и правой передней лапой почесал себе живот с левой стороны и потом снова спокойно и беззаботно продолжал свое шествие.

Пятнистый бык, на которого он шел, пригнув рога к земле, немного отступил назад и угрюмо поджидал противника. Медведь же, нисколько не смущаясь угрожающей позой противника, очень медленно продвигаясь, вплотную подойдя к нему, вытянул вперед нос и, обнюхивая быка, почти касался его. Едва бык почувствовал горячее дыхание медведя, как метнулся вбок и задел правым рогом плечо медведя. Это уже медведю совсем не понравилось, и он с быстротой молнии нанес лапой такой удар по голове быка, что содрал порядочный кусок кожи и тотчас спокойно повернулся, направляясь к своему прежнему месту с таким видом, будто все дело только этим и должно было окончиться.

Бык громко заревел от страшной боли и ярости, и, вероятно, набравшись смелости, потому что медведь повернулся к нему спиною, следовательно, до некоторой степени обратился в бегство, он впился рогами в песок и затем бешено кинулся на врага сзади.

Но бык глубоко заблуждался, предположив, что враг от него бежал; как только тот почувствовал дыхание быка, тотчас с такой скоростью, какую немыслимо было предполагать в таком грузном теле, повернулся налево кругом. И прежде чем рога быка успели коснуться медведя, он нанес ему лапой такую ужасную оплеушину, что отбросил его в сторону на ограду, у которой бык, почти оглушенный ударом, упал на колени.

По всей вероятности, медведь имел намерение броситься на быка, и тогда, конечно, было бы с ним навсегда покончено. Он наполовину привстал и повернулся в сторону врага, в этот момент сделавшегося не опасным.

Однако в этот момент второй бык сообразил, что если он сейчас не нападет, то впоследствии ему одному придется иметь дело с таким страшным противником. Возможно также, что его гордость была возмущена, видя поражение своего сородича от такого неуклюжего противника. Так или иначе, без всякого объявления войны, с коротким глухим ревом нагнул он рога и, разбежавшись с расстояния в пятнадцать шагов, яростно и со всей силы бросился на медведя, который, ошеломленный ударом, свалился на рога другого быка.

Этот уже пришел в себя и, почувствовав такую тяжесть на своих рогах, встряхнул могучим затылком и, яростно заревев, вскочил на ноги.

Однако медведь, очевидно, потерял всякое терпение и рассердился не на шутку. Мгновенно он выпрямился, сел на задние лапы, вытянув передние, и приготовился встретить новое нападение быков. Несколько уклонившись от натиска, он сбоку бросился на заревевшего от боли и ярости быка, впился ему когтями в затылок и спину, захватив, кроме того, могучими клыками. Но в то самое мгновение оправился уже и другой бык. Несмотря на то, что кровь лилась у него изо лба, он со всей силой бросился на врага и так ловко хватил его рогами сбоку, что, несмотря на громадный вес медведя, отшвырнул его в сторону, освободив измятого товарища.

Хотя серый мгновенно поднялся, но, по-видимому, был несколько оглушен нападением, а также неистовыми криками зрителей, и потому замешкался. Бык, одержавший победу, высоко подняв хвост и голову, с довольным и радостным ревом обегал арену кругом.

Волки, все это время сбившиеся в кучу, вовсе не помышляли о том, чтобы принять какое-либо участие в бое. Однако теперь, когда ревущий бык ворвался в их кучу, они испуганно метнулись во все стороны, так что один из них, оглядываясь на быка, второпях наткнулся как раз на медведя. Но настроение серого в эту минуту было крайне неблагоприятное для волка, весьма поздно заметившего свою ошибку, так как ужасная лапа серого мгновенно хватила его так жестоко, что буквально разорвала пополам. В это же самое время один из быков подхватил на рога одного из пробегавших мимо него волков и, точно перышко, высоко подбросил в воздухе. Восторг публики был безграничен.

Все кричали «ура!», стучали ногами, хлопали руками и неистово размахивали шляпами. Даже янки, сидевший впереди всех, вскочил и, как помешанный, бешено прыгал на одной ноге. Вероятно, он в это время радовался, полагая, что этим битва окончится и он сохранит своего драгоценного медведя еще для четвертого представления.

Однако такого рода предположение могло оказаться весьма ошибочным. Медведь только что понюхал кровь и был крайне оскорблен полученными ударами, да и оба быка пришли к убеждению, что их противника нельзя признать непобедимым.

По-видимому, по крайней мере в то время, пока длились топот, крики и гам всякого рода, медведь решился ограничиться исключительно обороной. Только в сторону волков бросал он иногда свирепые взоры, как будто бы приписывая им вину за все понесенные неприятности.

Но бедняги были в самом скверном положении. По природе своей вовсе не задиристые, в особенности при виде сильного противника, им было теперь по горло работы, так как они заботились только о том, как бы не попасть на рога и в лапы трех страшных противников. Хотя они и грызлись между собой, но это было весьма естественно, так как, убегая от врагов, они постоянно сталкивались друг с другом, но как только приближался к ним кто-либо из быков, междоусобие тотчас прекращалось. Тогда они тотчас разбегались врассыпную, беспомощно оглядываясь и тщетно отыскивая, где они могли бы считать себя в безопасности.

Побежденный в самом начале боя бык тем временем вполне оправился от сурового приема медведя и, полный сознания испытанного позора и страдая от нанесенной раны, выказывал теперь самое воинственное настроение. Целыми облаками взбивал он песок ногами; фыркая и ревя, неистово потрясал широкой головой, стараясь стряхнуть кровь, лившуюся ему на глаза.

Черный бык держал себя не так задорно и даже весьма скромно; он, очевидно, не мог забыть, как быстро сгреб его мишенька под себя; однако и он вскоре набрался смелости при виде спокойного состояния противника, а еще более подстрекаемый воинственным задором товарища.

Вдруг медведь внезапно встал, направляясь к тому месту, где находилась его клетка; теперь около нее разместились волки, моментально кинувшиеся во все стороны, завидев приближение серого. Момент этот янки счел совершенно подходящим для окончания представления и приказал одному из своих людей отворить затвор клетки. Он находил, что выполнил все, что обещал публике, и считал себя свободным от каких-либо дальнейших обязательств. Однако оказалось, что он вовсе не понимал характера своих зрителей, вообразив, что они могут с этим смириться.

Как только начал подниматься затвор, моментально поднялась целая буря проклятий и ругательств, направленных против него.

- Опустить! Опустить! Бросьте самого янки туда вниз, если он намеревается нас обмануть! - гремела толпа. Это ей очень не понравилось. Забава только что началась, а теперь они должны были, заплатив по три доллара, ограничиться только тем, что медведь поцарапал немного быков и разорвал одного волка.

В своей жажде крови человек, раз он сильно возбужден, становится хуже дикого зверя и уже не ограничивается одним только глотком, а жаждет опорожнить весь кубок до дна.

Янки, желавший только своей выгоды, пытался, но совершенно тщетно, объясниться с публикой. Он вскочил на скамью, махал шляпой и кричал что-то толпе, но не только никто его не слушал и не слышал, да и слушать никто не хотел. Они все, во что бы то ни стало, требовали продолжения боя, и, видя возбуждение и ярость зрителей, янки, ради сохранения собственной жизни, вынужден был уступить. С недовольным и сердитым видом он отказался от своего намерения запустить медведя в клетку. Наполовину приподнятый затвор опустился обратно вниз при громовом «ура!» публики, а янки сердито и раздосадованно надвинул на лоб шляпу и грузно опустился на свою скамью.

Но никто на него не обращал внимания, так как пятнистый бык, еще более освирепевший от страшного топота и криков, вскинул бешено рогами и ринулся снова в бой.

Прежде чем медведь успел к нему повернуться, он, набросившись, опрокинул его, но и сам, перелетев через серого, упал. За это ему пришлось сильно поплатиться, потому что, прежде чем бык поднялся, серый уже сгреб его и впился ему в шею могучими когтями. Но медведю не удалось удержать его под собой, так как бык вырвался, хотя кожа висела на спине громадными клочьями и он страшно ревел от боли и ярости.

Прежде чем медведь как следует поднялся на лапы, налетел на него черный бык и со всей силы ударил его в плечи. Но лапа медведя так сильно хватила его по морде, что разнесла нижнюю челюсть быка; однако ярость последнего была так велика, что он точно не ощущал ни малейшей боли и, только рассвирепев еще больше, неистово кинулся на врага, запустив острые рога в верхнюю часть брюха с такою силою, что коснулся лбом кожи медведя.

Медведь оказался смертельно раненным и, понятно, чувствовал себя весьма плохо. Зрители, восхищенные великолепным боем, стучали и орали, как сумасшедшие, а гризли, внезапно поднявшийся на задние лапы, дико озирался кругом.

Пятнистый бык едва держался на ногах, но, несмотря на это, собрал все силы для нового нападения. В свою очередь, черный бык, почти обезумевший от полученных ран, рыл ногами залитый кровью песок и, нагнув рога, снова неистово бросился на медведя.

Но медведь находил, что это уже ему совсем не по силам, так как сегодня много уже ударов пришлось ему вынести и кровь лилась струею из смертельной раны. Он собрал последние силы, подбежал к ограде и, в диком отчаяньи подскочив, впился когтями в брусья ограды как раз в том месте, где сидели старик и Георг.

Громкий крик ужаса вырвался из груди всех сидевших в переднем ряду, и они необдуманно бросились к сидевшим позади их. Эти, в свою очередь, напирали на сидевших дальше их, а те отталкивали их обратно; давка была такая, что перила, окружавшие зрительные места, обломились, и все полетели, рискуя сломать ноги, руки и шею, вниз. Но, по счастью, упали они на мягкий песок.

Нельзя сказать, что их бегство было бестолково; они были отчасти правы, так как в этот момент гризли уже добрался к верхнему краю и, охватив его своими страшными когтями, пытался укрепить задние ноги в ограде, чтобы дать надлежащую опору туловищу. Через минуту или две он уже мог перелезть ограду, и горе тому, кто попадется на его пути!

- Застрелите его! Ради бога, застрелите! - кричали сидевшие влево и вправо от середины и в этот момент находившиеся в менее опасном положении, но кто же мог предвидеть, в какую сторону вздумает бежать пришедший в отчаяние зверь. Большинство зрителей были вооружены пистолетами, так как там редко кто выходит из дома без оружия. Но опасность так поразила их и такой страх овладел всеми, что им и в голову не пришло употребить в дело оружие. Все видели, с какой страшной силой медведь пустил в ход свои когти, а между тем никому не пришло в голову оказать ему противодействие.

Единственные два человека, не покинувшие мест в этом бурном натиске бегущих и притом единственные, имевшие при себе винтовки, были оба наших друга, старик и Георг. Надо сказать правду, что Георг, когда увидел на ограде лапы медведя, в первую минуту хотел было бежать, но рука старика опустилась на его плечо, и он услышал:

- Теперь, Георг, мы выступаем на сцену; цель ему, милый мой, прямо в глаз, как только он поднимет голову.

Заслышав эти слова, мальчик опомнился. Мгновенно проснулся в нем охотничий задор. Моментально схватил он винтовку и взвел курок, а тем временем старик, вскочив, отодвинулся немного в сторону на не занятой теперь людьми скамейке, намереваясь, как только медведь поднимется, принять его с другой стороны. Оба они с винтовками в руках, готовые к прицелу, стояли хладнокровно, выжидая наступления опасного момента.

В эту минуту черный бык со всей силы накинулся на спасающегося бегством медведя, но как раз в это время тот поднял вверх задние лапы, и бык не попал в серого, а со всего размаха хватившись о бревна ограды, обломал себе рога и, ошеломленный, упал на песок почти замертво. В то же мгновение поднял гризли голову вверх. Правой передней лапой он еще выше захватил верхний край ограды, а другой лапой даже захватил одну из скамеек, и в следующий момент мог уже быть наверху, за оградой.

Так как он все это время беспрерывно ворочал головой, оба охотника не решались стрелять, не имея неподвижной цели. Теперь же, когда он забросил на забор заднюю лапу, на минуту голова оставалась в покое. В действительности это длилось только одно мгновенье, но этого вполне было достаточно: в один и тот же момент, до такой степени одновременно, что, казалось, сделан был только один выстрел, а не два, оба спустили курки. Пули попали в бывшего уже в двух шагах от них медведя через глаз прямо в мозг.

В момент выстрела, в последней борьбе за существование медведь еще держался за ограду; но вдруг веки его опустились, лапы беспомощно повисли, и серый полетел обратно на арену, из которой только что с таким трудом выбрался…

Невообразимая сумятица царила в зале. Часть зрителей, хотя и слышавшая два выстрела, но тем не менее не знавшая о том, что медведь навсегда обезврежен, выскочила на улицу и разбежалась во все стороны, распространив страшное известие по всему поселку, вызвавшее у всех страх и ужас.

Повсюду встречались бегущие женщины с детьми, искавшие убежища в каком-либо надежном доме; скакали во весь дух с распущенными поводьями всадники, мчались вырвавшиеся лошади, и тревожные, полные страха возгласы: «Медведь! Медведь!» - беспрестанно раздавались по всем улицам от одного края Миссии до другого.

А между тем в самом цирке раздавались крики радости и восторга. Энтузиазм овладел теми, кто не успел убежать из цирка и таким образом оказался свидетелем счастливого исхода двух выстрелов. Раздавалось громовое «ура!», теперь, понятно, обращенное по адресу двух стрелков. Даже янки был доволен, что дело окончилось таким образом, потому что, если бы медведь бежал, то, конечно, он был бы для него навсегда потерян. Теперь же, хотя четвертого боя и не удалось устроить, но зато мясо и кожа дадут ему порядочные деньги, и этим приходится быть вполне удовлетворенным.

Все теперь устремились к обоим стрелкам, стоявшим совершенно спокойно на прежних местах и не торопясь снова заряжавшим свои винтовки. В особенности всем хотелось пожать руку мальчику, показавшего такое спокойное, хладнокровное мужество. На арену битвы, залитую теперь кровью, никто уже не обращал внимания; притом она была далеко не привлекательна.

В громадной луже крови, в центре арены, лежал уже бездыханный пятнистый бык; почти в таком же положении находился черный бык; он был до такой степени изувечен, что его пришлось тотчас прирезать. На волков тоже не обращали ни малейшего внимания. Едва отворили ворота, как они бросились между ног публики, испуганно от них отпрянувшей, и во весь дух пустились к ближайшему лесу, улепетывая так, как будто за ними гналась тысяча врагов.

Но никто уже на них не обращал внимания, за исключением янки, бранившего своих рабочих за то, что так опрометчиво выпустили на свободу зверей, с таким трудом добытых им. Зрители спешно расходились, некоторые обратно в Сан-Франциско, а другие разбрелись по трактирам потолковать о приключениях сегодняшнего дня и об испытанном удовольствии.

Георг также, вместе со своим старым другом, собрался в обратный путь. Было еще немногим менее четырех часов, и у них было совершенно достаточно времени, чтобы прийти к пароходу до его отплытия. Но они намерены были прибыть туда на полчаса раньше, чтобы иметь возможность хорошенько пересмотреть всех пассажиров.

Понятное дело, прежде всего направились они к тому месту, где привязали Гектора, и бедное животное, целыми часами страшно здесь скучавшее, было в восторге, увидев своего молодого хозяина. Гектор высоко подпрыгивал, обнимая его лапами, лизал руки, визжал, выл, забегал вперед и опять быстро возвращался с громким, радостным лаем. Георг едва в силах был от него отделаться.

Однако оказалось, что об уходе из Миссии нечего было и думать. Весть о том, что старик вместе с мальчиком убили медведя и таким образом предотвратили большое несчастье, с быстротою молнии распространилась от одного к другому, и всякий, кто с ними встречался, подзывал их и желал приветствовать их и чем-либо выразить свое расположение к ним. Они упросили наших друзей войти в питейную палатку и заставили их выпить стакан вина в честь успешного исхода дела, и, если бы не упорное их сопротивление, им бы пришлось пить по стакану с каждым из присутствовавших.

Наконец они прямо-таки вырвались из рук толпы. Время уходило, а терять его было немыслимо. Они вскинули на плечи винтовки, пожали еще раз руки стоявших около них и хотели уйти. Старик уже рассказал многим, что мальчик в горах потерял своих родителей и теперь спешит в Сан-Франциско разыскивать их. Это еще больше усилило интерес к Георгу, вызванный среди публики.

В те времена в Калифорнии жители не ограничивались одними словами и пожеланиями. Деньги всегда и во всех случаях играли большую роль. Даже во время танцев в Мексике и Калифорнии лучшим танцовщицам вместо «браво» сыпали доллары и даже целые унции золота, бросая их к ногам с выражением восторга и признательности. Так и теперь один из практичных американцев придумал прибегнуть к более вещественному средству выразить мальчику общую признательность.

Он снял шляпу и начал собирать деньги; все толпились и спешили принести скорее свою лепту счастливому стрелку. Менее чем за десять минут шляпа была уже до половины наполнена долларами, между которыми блестело даже несколько золотых монет. Когда Георг наотрез отказался принять такой значительный подарок, многие даже рассердились не на шутку. Притом и отказ ни к чему бы не привел, так как они его не хотели отпустить, пока он не примет подарок.

Старик стоял, улыбаясь, и, очевидно, несколько растроганный происходившим. Когда Георг вопросительно поглядел на него, он кивнул ему утвердительно головой, сказав:

- Ты имеешь право это принять, Георг. Люди этим выражают радость, что ты, такой еще юный мальчик, так мужественно вел себя; то, что так охотно дают, можно принимать, а в особенности здесь, в Калифорнии. Подумай о том, что это очень пригодится твоим родителям.

Смущаясь и краснея от похвал, слышавшихся со всех сторон, а еще больше из страха опоздать к пароходу, мальчик поспешил принять деньги, кланяясь на все стороны, но никак не мог разместить все деньги, так что старику пришлось завернуть часть их в свое одеяло.

Наконец им удалось распрощаться и уйти. Но было уже больше четырех часов, а с их грузом они не могли рассчитывать менее чем на полтора часа ходьбы. Теперь уже публика сама торопила их, опасаясь, чтобы они не опоздали к пароходу, и, в последний раз прокричав «ура!», провожала их по кратчайшей дороге, ведущей в Сан-Франциско.

Когда они дошли до холма, где дорога прямо спускалась к ручью, Гектор, весело и беззаботно бежавший до того впереди, совершенно внезапно сделался озабоченным и внимательно за чем-то следил, принюхиваясь и быстро бегая взад и вперед. Георг это тотчас заметил, но не обращал внимания, так как по этой дороге сегодня прошло и проехало несколько сот человек и, понятно, никакой дичи здесь быть не могло, да и притом теперь не было ни времени, ни желания заняться охотой.

Они хотели уже спуститься вниз с холма, как вдруг Гектор, тихонько завизжав, отпрыгнул на два шага назад, обнюхал следы и тотчас, сколько было сил, пустился стрелою в сторону от холма. Георг кричал вслед, звал его обратно, но он его или не слышал, или не хотел слушать, и все мчался вперед по направлению к бухте.

Оба друга недоумевали, чем мог быть вызван такой бешеный бег собаки.

Вдали, как они ни приглядывались, ничего не было видно такого, что могло бы привлечь всегда спокойное и рассудительное животное и заставить его так несвоевременно убежать. Несколько человек, очевидно, прогуливались, пользуясь хорошей погодой. Двое всадников направлялись со стороны бухты в Миссию, да еще виднелась вдали небольшая повозка, или скорее тележка, в которую впряжена была одна только лошадь. По всей вероятности, это был переселенец, направлявшийся в рудники. Повозка очень медленно двигалась по песку. В эту минуту собака добежала до телеги, отстоявшей приблизительно шагов на пятьсот от того места, где находился Георг. Добежав, Гектор начал ласкаться и прыгать на человека, шедшего рядом с лошадью, а тот остановился и начал ласкать собаку.

- Боже милосердный! - порывисто крикнул Георг, уронив на землю узел, который держал в руке.

- Георг! Георг! - раздался в эту минуту издали громкий голос.

- Отец! - радостно вскрикнул Георг, почти обезумев от восторга, и, бросив на песок винтовку, помчался стрелою к бежавшему ему навстречу человеку.

- Отец! Отец! Мой милый, хороший отец! - бросившись к отцу на грудь и рыдая, восклицал Георг.

- Мой милый, мой дорогой, мое доброе, хорошее дитя! - восклицал, лаская его, отец.

- А где же мать? - крикнул Георг, порывисто освобождаясь из объятий отца.

- Там… в телеге…

Георг побежал к телеге, откуда со слезами на глазах протягивала к нему ручонки сестра. Там же, откинувшись назад, бледная, с закрытыми глазами, с накрест сложенными руками, лежала женщина и не слыхала восклицаний потерянного ребенка, простиравшего к ней руки.

Собаку она видела, слышала возглас мужа, звавшего сына, но, когда издали послышался ответный возглас сына, она не выдержала и упала в глубоком обмороке.

Но радость очень редко убивает; это далеко не то, что огорчение. Поцелуи и ласки сына скоро вызвали бедную мать к жизни, и, когда она пришла в себя, радость ее была безгранична.

Тем временем отцу Георга было очень трудно успокоить Гектора; он бросался на него ежеминутно, обхватывал всеми четырьмя лапами, и ни лаской, ни угрозой нельзя было его успокоить. Наконец его позвала Мария, сестра

Георга. Одним прыжком вскочил он в телегу, чуть не опрокинул девочку, все перевернул и смял лапами в одну кучу и, бросившись на мать Георга, начал неистово лизать ей лицо и руки. В восторге он до такой степени перевернул в телеге все вверх дном, что Георг был вынужден вышвырнуть его прочь.

Пока происходила эта сцена свидания, несколько человек столпились вокруг телеги. Но все они тотчас почувствовали, что присутствие посторонних нарушает спокойствие и мешает свободному выражению святого чувства радости неожиданного свидания с близкими. Все разошлись и оставили семью в покое.

Многое хотелось им всем порассказать, многое услышать, но ни один из них не знал, с чего начать. Георг сидел около матери в телеге, держа на коленях сестренку, и одной рукой держал руку матери, а другой пожимал руку отца, прислонившегося к телеге.

В кратких словах передавал ему отец, что как только услышал, что Георг находится в рудниках около Юба-Сити, он хотел оставить жену и дочь в Сан-Франциско у богатого соседа. Но он был бы вынужден в таком случае возвратиться обратно за ними, а между тем надобно было работать, чтобы добыть деньги. Поэтому он наконец решил взять их с собой и теперь направлялся в Сакраменто, огибая залив.

- А мы тоже хотели поехать туда на пароходе, чтобы все там разыскать. Какое счастье, что Гектор нашел тебя по следу. А иначе мы опять бы не разыскали друг друга.

- Да я бы охотно поехал пароходом, - отвечал отец, - потому что еще в Сан-Франциско меня напугали, говоря, что с телегой пробраться по болотам Иохима положительно невозможно, в особенности в дождливое время. Но, Боже милостивый, Калифорния съела у меня все имущество, все запасы до последнего цента, и нам придется, Георг, усиленно работать, чтобы добыть хоть сколько-нибудь денег.

- Деньги! - воскликнул Георг, и в ту же минуту тысячи самых разнообразных мыслей промелькнули у него в голове, как молния. - Деньги! Боже мой, да разве у меня нет моего старого друга, который обо мне до сих пор заботился, как о собственном сыне, а я о нем до сих пор и не вспомнил, предаваясь радости неожиданной встречи. Но странно, почему он не пошел вслед за мной?

- Кто же это такой? - спросил отец.

- Старик, которого я случайно встретил в горах; он все это время не разлучался со мной и очень много мне помогал. Но разыскали ли вы дедушку?

- Нет! - почти шепотом сказал отец, а мать при этом тяжело вздохнула. - Во всем Сан-Франциско никто его не знает. Да и вообще, если он и находится еще в Калифорнии, и главное, если он еще жив, то он наверное находится на рудниках, и туда мы намерены были отправиться.

- Как? С больной матерью, с маленькой сестренкой! - воскликнул испуганно Георг. - Ах, отец, они это не выдержат!

- Нельзя иначе, мой бедняжка! - возразил отец серьезным и печальным голосом. - Где же я их здесь оставлю, где заработать на это деньги?..

- Да вовсе тебе не нужно зарабатывать деньги, - прервал его Георг, и слезы радости заблестели в его глазах. - У меня есть деньги; у меня достаточно денег! - сказал он, плача и смеясь в одно и то же время и ласково поглаживая руку матери. - У меня денег больше, чем нужно, чтобы начать какое угодно выгодное дело.

- У тебя? Да откуда же? - изумленно спросил его отец.

- Все это я вам расскажу позднее, - весело воскликнул Георг, - а сегодня прежде всего отправимся обратно в Сан-Франциско, чтобы не пришлось снова матери и сестренке спать на открытом воздухе; там, в городе, мы обсудим вместе с моим старым другом, отлично знакомым с Калифорнией, что именно нам следует предпринять.

- Да как зовут его и где он теперь находится?

- У него странная фамилия, - смеясь, ответил Георг, - он называется Фальш, а между тем отличается славным, добрым сердцем, а теперь, ах Боже мой, обрадованный встречею с вами, я совершенно забыл о нем, он остался там, около моего золота и винтовки.

Отец несколько минут стоял в нерешительности. Он не вполне все понял из сбивчивого и торопливого рассказа сына. Но, наконец, он повернул телегу обратно и поехал по направлению к Миссии. Георг сидел в телеге с матерью, а Гектор радостно лаял и прыгал вокруг лошади.

Когда они доехали до того места, где Георг покинул своего старого друга, его уже там не оказалось и не было ни тяжелого узла, ни винтовки. Выскочив из телеги, Георг озирался во все стороны, изумляясь отсутствию старика и, наконец, приметил его на другом холме, по направлению к Сан-Франциско, куда он пошел один, несмотря на тяжелую ношу и две винтовки.

- Вот он там идет! - обрадованно воскликнул мальчик. - Там, наверху, он наверное будет нас поджидать. Он, должно быть, заметил, что мы повернули в эту сторону телегу.

Маленькая повозка опустилась с холма и опять поехала прежней дорогой, направляясь в Сан-Франциско. Она доехала до ручья, но и там старик не хотел подождать ее, а пошел к ближайшим высоким холмам, с которых хорошо видна была вся Миссия, и там же начинался лес. Но теперь он уже сидел, положив около себя ношу, и вытирал пот с пылающего лба.

Тем временем по дороге уже редко кто встречался: только изредка проезжали отдельные всадники.

Дорога круто поднималась вверх, и телега двигалась очень медленно. Мать Георга вышла из телеги и шла с девочкой сзади телеги, опираясь на руку сына. Георг тем временем рассказывал ей вкратце о своих приключениях, и она с наслаждением внимала, прислушиваясь к голосу дорогого ребенка, которого уже считала почти потерянным, и вдруг так неожиданно он был ей возвращен, и теперь она восторженно в него всматривалась, видя его около себя здоровым, бодрым и сильным.

Таким образом беседуя, достигли они верхнего гребня горы, от которого пошла несколько лучшая и ровная дорога. Там, немного в стороне от дороги, около двух узлов и винтовок, сидел старик, поджидая приближающуюся группу. Когда к нему подошел Георг, он казался страшно бледным и безмолвно смотрел на землю, опустив глаза вниз.

Тем временем отец Георга достаточно уже узнал из рассказа мальчика, чтобы прийти к убеждению, какой громадной благодарностью он обязан старику. Свернув немного с дороги, чтобы не мешать проезжающим, он бросил поводья на шею терпеливого животного, и все пошли к тому месту, где сидел старик.

- Вот он, тот самый добрый человек, - воскликнул Георг еще издали, - без помощи которого я никогда бы вас не нашел. Вот он, тот чудный человек, который заботился обо мне, как родной отец о сыне!

Старик встал, а быстро подошедший к нему отец Георга схватил его руку и, горячо потрясая ее, глубоко тронутый, с большим чувством сказал:

- Милейший господин, я, право, не знаю, как выразить вам мою глубокую благодарность за все, что вы сделали для моего сына. Я всю жизнь буду благословлять вас. Дай Бог, чтобы вам доставило утешение и внутреннее удовлетворение сознание, что вами глубоко осчастливлены добрые люди и вечно будут вам благодарны.

Старик держал в руках протянутую ему руку крепко, точно в железных тисках, и смотрел при этом на говорившего своими ясными голубыми глазами, но не говорил ни слова; затем взор его устремился на женщину, подошедшую уже довольно близко.

Она так же, как и муж, спешила пожать руку старика и уже протянула руку. Но вдруг рука ее так и повисла в воздухе; она смотрела в упор и с каким-то испугом на старика.

Он, медленно взяв ее за руку, почти прошептал:

- Мария!

- Отец! Отец! - вскрикнула вне себя от радости женщина и, рыдая, бросилась на грудь старика.

- Дедушка! - вскрикнул Георг в радостном изумлении, радости и испуге, не зная, происходит ли все это наяву или во сне. - Как же это, - думалось ему, - прошло так много времени, а дедушка мне ни слова не сказал и допустил искать себя, точно булавку, по всему Сан-Франциско?

- Дитя мое! Дорогое дитя мое! - говорил старик, беспрестанно целуя лоб дочери, голова которой покоилась на груди его. Обняв дочь одной рукою, он протянул другую руку отцу Георга и растроганным голосом, с чувством сказал:

- Добро пожаловать в Калифорнию, Джон Уклей! Приветствую твой приезд. Отец такого отважного молодца, как этот юный охотник, тоже должен быть славный человек, и я благодарю Бога, что он здесь свел нас всех вместе, и надеюсь, что мы никогда уже на расстанемся.

- Мой милый, добрый отец! - ответил отец Георга.

- Если злые люди, в чем я теперь убедился, - продолжал старик, - поселили раздор между нами, то да простит им Бог, который сделал их орудием своих предопределений, чтобы устроить впоследствии все к лучшему. А теперь позвольте старому Гарди позаботиться о том, чтобы отныне вы не терпели никакой нужды и заботы; да, пожалуй, и этот молодчина уже кое-что для этого подготовил.

Мужчины сердечно и безмолвно пожали и потрясли еще раз руки друг другу; вслед за тем старик, протянув правую руку мальчику, сказал:

- А все-таки, милый мой, нам придется еще раз съездить в Сакраменто, хотя, конечно, не сегодня. Не оставлять же там нашего пони и нашего Москито.

- Однако дедушка, - воскликнул Георг, ты нехорошо поступил со мной. Зачем же ты сказал, что твоя фамилия Фальш?

- Ну что же? - усмехаясь, возразил старик. - Разве я сказал неправду? Разве это действительно не была ложная фамилия?

- Да, если ты имел это в виду, - с огорченным выражением сказал мальчик, - тогда, пожалуй, это верно.

Старик взял на руки маленькую Марию, которая нисколько его не боялась, целовал, ласкал ее, называя своей милой маленькой калифорнийкой. Солнце было уже близко к закату, прежде чем счастливая семья вспомнила о том, что пора ехать дальше.

Золото и оружие было сложено в телегу; туда же поместили маленькую Марию, которой было бы трудно идти по песку. По дороге в город отец Георга рассказывал о том, как он вынужден был бросить посуду и некоторый другой скарб, что и помешало Георгу найти его своевременно. Впрочем, все это объяснялось очень просто.

Дело в том, что пока он поджидал мальчика, нагнала его другая отставшая повозка, и так как погода ужасно испортилась и, по-видимому, все больше и больше выпадало снега, а между тем жене сильно нездоровилось, так что грозила опасность серьезной болезни, все это вынудило его принять радушное предложение проезжающих взять с собой жену и ребенка. Он бы охотно остался один, поджидая на месте возвращения сына, но между тем нельзя же оставить жену одинокой, без надлежащего ухода. Но, желая дать знать Георгу, где они будут находиться, он крепко прикрепил записку к полотну на оставленной посуде, в которой он его извещал, что будет его ждать у истока реки Феатерривер, впадающей в Сакраменто. По несчастью, табор бродячих индейцев, по всей вероятности, попал туда и завладел посудой и другим скарбом, а как распорядился бумагой, наполовину изорванной и скрученной для головного убора, о том мы уже раньше рассказывали.

В ту достопамятную ночь Георг со стариком проезжали мимо того места, где родители поджидали его, но на обратном пути они уже туда не попали, потому что поехали другим берегом Сакраменто, так как дорога та оказалась лучше.

Если они не нашли дедушку в Сан-Франциско, так и это очень просто объясняется. Он там вовсе не жил и никакой собственности там не имел. Но в Сан-Хосе, весьма значительном в прежние времена городе Калифорнии, он имел большую, превосходно устроенную ферму и теперь на время передал ее управляющему, чтобы встретить своих детей, если они приедут, или, по крайней мере, получить о них сведения.

Дорога, которой поехал отец Георга, по левому берегу ручья, была никуда не годная; в этом, к своему несчастью, убедился человек, отказавшийся помочь Георгу, так как его повозка вместе с волами полетела в пропасть. Телега, на которой они оттуда поехали дальше, переехала ручей и направилась вниз, в другую долину, где они хотя и нашли безопасную и удобную дорогу, но вследствие этого разминулись с Георгом и сопровождавшим его стариком.

Но теперь все это миновало; теперь все это совершенно забылось; уже не помнили ни страданий, ни затруднений, и счастливые люди, довольные и веселые, спешили в Сан-Франциско.

С этой минуты обо всем заботился старик. Несмотря на сопротивление отца Георга, он поместил всю семью в одном из лучших отелей и первым делом снабдил их хорошим бельем и платьем.

Тремя днями позже, в течение которых Георг по вечерам должен был подробно рассказывать обо всех своих приключениях и впечатлениях, маленький караван снова потянулся той же дорогой, по которой приехал в Сан-Франциско; проехав Миссию, они прибыли в Сан-Хосе и там поселились на ферме дедушки, на которой предполагалось всем сообща вести хозяйство.

Перед этим, впрочем, старик разлучился с ними дня на два, так как поехал в Сакраменто за своими пони и Москито, а затем в рудники, за палаткой и другим оставленным имуществом, которое там же и продал. Однако после того они безвыездно прожили на ферме все дождливое время, что называется калифорнийской зимой. Наслаждались они там полным покоем и довольством и совершенно забыли обо всех страданиях, вызванных миновавшей разлукой.

Георг очень прилежно работал и, по-видимому, дело земледельца, с которым он уже и раньше успел познакомиться, пришлось ему по сердцу. Только тогда, когда наступила весна и распространились слухи о вновь открытых богатых золотом россыпях, им овладел снова золотоискательский зуд и он начал частенько поговаривать о том, что хотелось бы снова попытать свое «счастье». Он никак не мог забыть о найденном им громадном куске золота.

Отец его был, понятно, против этой затеи, но старик, смеясь, сказал:

- Пусть себе отправится. Это самое лучшее средство отбить у него охоту увлекаться этим делом, потому что он очень долго будет работать киркой и лопатой, пока выпадет на его долю такое же счастье, как тогда.

Старик подарил ему своего Москито для перевозки поклажи и послал с ним одного из служащих фермы, человека вполне надежного, так что Георг, снабженный палаткой и всем необходимым, мог предпринять вновь основательную попытку золотоискательства. Но оказалось, что старик предсказывал совершенно верно.

Два месяца Георг и его спутник пробыли в горах, работая не покладая рук. Хотя они и зарабатывали достаточно для удовлетворения насущных потребностей, но счастье не пожелало им улыбнуться, как в былое время. Кроме того, теперь у Георга было уже родное место, куда его сильно тянуло. Словом, суровая жизнь в горах ему скоро надоела. В свою очередь, и спутник его уже не в первый раз пробовал счастье в горах, но ему постоянно не везло, как и в этот раз. Как только в один прекрасный день оба они пришли к заключению, что они дома, работая спокойнее и равномернее, зарабатывали если не больше, то ни в коем случае не меньше, чем здесь, в горах, - они продали палатку, орудия и снаряды вновь прибывшим переселенцам и тотчас возвратились обратно на ферму, где были приняты с восторгом.

С этого дня Георг уже не покидал больше родителей. Земледелие в Калифорнии процветало и принимало все больший размах. Помогая своему отцу и дедушке обрабатывать землю и ухаживать за скотом, мальчик с годами из маленького золотоискателя превратился в опытного земледельца и дельного фермера. Поэтому соседи относились к нему с любовью и полным уважением, а родители гордились им.

Прекрасный теплый майский день сменил наконец весенние грозы. Благоухание гигантских сосен, кедров и дубов смешивалось с запахом длинных лиан, переплетавших могучие стволы. Яркие солнечные лучи, золотившие вершины деревьев, не проникали в самую чащу леса, до того были густы их величавые кроны. В полумраке кустарника у подножия громадного кедра расположились несколько человек, весьма довольных свежестью и темнотой места отдыха.

- Здесь забавно делиться тайнами! - весело сказал один из них. - Нарочно такого прекрасного убежища не устроишь! С одной стороны нас прикрывает тянущееся вдоль реки болото, а с другой - терновник.

Это был настоящий Геркулес, с открытым, смелым лицом. В глазах его так и светились отвага и удаль. Синяя суконная блуза, облегавшая могучий стан, была сильно потаскана и в нескольких местах покрыта пятнами крови убитого и только что освежеванного оленя, шкура которого висела неподалеку на сучке дерева. Старая, помятая касторовая шляпа валялась у ног охотника, обутых в заплатанные мокасины из буйволовой кожи.

Около него стоял, прислонившись к дереву, другой спутник, на вид гораздо более прилично и чище одетый. Бродячая жизнь прерий еще не успела наложить на него своего отпечатка, да и его крайняя молодость, лет семнадцати - восемнадцати, ясно показывала, что он еще недавно покинул родительский кров.

Третий собеседник принадлежал, по-видимому, к зажиточным фермерам Дальнего Запада. Опрятная одежда, вычищенные сапоги, новая шляпа и вежливое обращение смягчали впечатление, производимое его грубыми спутниками.

- Хотел бы я знать, куда запропастился этот проклятый Рюш? Черт бы его побрал, обещал прийти с восходом солнца, а мы его ждем здесь уже больше трех часов! - воскликнул молодой собеседник. - Будь он проклят, обманщик несчастный!

- Чего вы ругаетесь: ведь от этого он раньше не придет! - возразил фермер. - А впрочем, - нетерпеливо добавил он, - мне тоже надоело ждать его. В десять часов я должен быть на проповеди, а для этого нужно пройти шесть миль!

- Вы ловко умеете соединить два совершенно неподходящих занятия - говорить проповеди и заниматься конокрадством! - не без иронии заметил охотник. - Впрочем, воскресенье довольно плохой день для вашего второго занятия. Ну, да как бы там ни было, вы мне надоели своими нравоучениями, нас ведь вы не заморочите своим напускным благочестием!

- Не горячитесь, молодой человек, - сказал невозмутимо фермер, - а посмотрите-ка лучше на вашу собаку. Мне кажется, она что-то почуяла.

Действительно, лежавшая невдалеке черная собака привстала, понюхала воздух, негромко полаяла и опять улеглась на прежнее место.

Охотник, следивший за движениями собаки, тотчас же поднялся.

- Она почуяла своего, раз не трогается с места. Это, конечно, Рюш! А, вот и он! Послушайте, Рюш, мы собрались здесь вовсе не затем, чтобы нас здесь кусали комары да древесные клопы!

Показавшийся из-за деревьев человек был зрелых лет. Костюм его, как и у фермера, был чист и опрятен. У пояса висели два мешка - с порохом и пулями, а через плечо - длинный карабин.

- Мое почтение, друзья! - приветствовал он ожидавших его товарищей. - Простите, что заставил вас ждать, но, право, я не мог раньше прийти. По дороге мне попались Браун, старикашка Гарпер и индеец, а я вовсе не хотел, чтобы они знали, куда я иду. Очень уж они проницательны. Что же касается проклятого краснокожего, то пора бы хорошим ружейным выстрелом избавить наши леса от этой твари. Да, вот что, Коттон, - добавил он, довольно сердито обращаясь к охотнику, - перестаньте, пожалуйста, звать меня этим несчастным именем. Ведь если его услышат посторонние, то меня тотчас же вздернут на виселице. Я теперь Джонсон!

- Ну, мне кажется, - возразил охотник, - будь вы Рюш или Джонсон, все равно вам не миновать виселицы, так же как и нам. Перейдем к делу. Вот уже две недели, как мы не заработали ни одного пенса. Пора позаботиться об этом!

С этими словами он вытащил флягу виски и с наслаждением проглотил изрядную порцию. Затем охотник протянул ее Роусону, но он уклонился от угощения и передал виски Джонсону. Тот с готовностью принял фляжку и, потянув из нее, в свою очередь поднес молодому охотнику со словами:

- Уэстон, не притворяйтесь, что вас так искусали комары!

- К делу, джентльмены! Мы собрались здесь вовсе не для болтовни о пустяках, да и пребывание наше здесь не совсем безопасно, если, как говорит Джонсон, поблизости шляются индейцы, - напомнил фермер. - Из-за проклятого общества Регуляторов нам не удалось ничего сделать, а деньги мне необходимы. Странно было бы зарабатывать земледелием, когда есть возможность заниматься ремеслом более выгодным и приятным. Я, благодаря приобретенной хорошей репутации…

- Пусть черт оторвет вам язык! - возмутился Коттон. - Приберегите свое благочестие для миссис Робертс, а с нами не смейте так разговаривать!

- Благодаря хорошей репутации, которой пользуюсь среди местных жителей, - невозмутимо повторил Роусон, - я могу заходить во все окрестные фермы, а потому, имею самые точные сведения о количестве лошадей у всех фермеров. Я полагал бы начать с Ширинг-Крика, по ту сторону Литл-Джен. У Гарфильда можно будет стянуть лошадей восемь без особого труда, да к тому же очень недурных коняг - прекрасных скакунов. С ними мы в два дня удерем от преследования!

- Прекрасно, - сказал Джонсон, - но ведь таким образом мы очутимся миль за пятьдесят от Миссисипи!

- Это все же лучше, чем встреча с Регуляторами!

- А что, если мы отложим наше предприятие до будущей недели? - спросил Джонсон. - За это время я успел бы съездить в Вашиту.

- Не могу я больше ждать! - нетерпеливо сказал Ро-усон. - В первый понедельник июня с торгов продадут мое имение, если не заплачу необходимой суммы, а я этого не могу допустить! Ну, не в том дело! Согласны вы или нет? При удаче предприятия каждый из нас в течение недели заработает не меньше трех сотен долларов!

- Я согласен! - поспешно отозвался Коттон.

- Скажи, Роусон, как ты думаешь действовать? - спросил Джонсон.

- Сейчас узнаешь! - ответил тот. - Двое из нас с ружьями и по крайней мере тремя недоуздками отправятся через Литл-Джен к мельнице. Недоуздки надо тщательно спрятать под одеждой, а необходимы они потому, что в прошлый раз мы изодрали рты лошадям веревками и тем обесценили товар. От мельницы до фермы Гарфильда очень недалеко. Добравшись до угла изгороди, нужно повернуть влево, по тропинке, ведущей в середину леса. Затем она круто поворачивает и кончается у двора фермы, где находятся конюшни. У Гарфильда двадцать семь лошадей, кроме жеребят и жеребцов. Их-то мы должны оставить в покое, потому что фермер тотчас же заметит исчезновение, и нам тогда несдобровать. Самым удобным моментом украсть кобыл будет тот, когда весь табун подойдет к изгороди. Советую в точности следовать сказанному мною, иначе на другой же день утром дюжина Регуляторов, с карабинами и длинными ножами, нагонит нас. Надо стараться, чтобы не только не быть пойманными, но и быть вне всяких подозрений. Нужно также соблюдать крайнюю осторожность, чтобы на мельнице нас не заметил кто-нибудь из людей фермы. Те, на кого падет жребий идти за лошадьми, по-моему, должны перебраться на другой берег реки, там есть тропинка, проходящая недалеко от Ширинг-Крика. Это тем более удобно, что почва там каменистая, и преследователи не найдут наших следов.

- Ну а кто же должен туда отправиться? - осведомился Коттон, которому, очевидно, не особенно улыбалась перспектива такого близкого соседства с фермой. Ведь вслед за грабителями должны были вскоре примчаться и страшные Регуляторы.

- По-моему, - хитро отделался Роусон, - это решит жребий, в прошлый раз мы все четверо одинаково рисковали: вы с Уэстоном - уводя лошадей, а мы с Джонсоном - продавая их.

- Ну нет! Риск был далеко не одинаковый, да кроме того, вы, Роусон, прекрасно знаете местность, так вам и надо идти туда.

- Конечно, конечно! - подхватил Джонсон. - Тем более что мне не особенно хотелось бы встречаться с Гарфильдом на его земле. Недавно он оскорбил меня, и я хотел бы с ним свести счеты, но мне будет противно сделать это у него же на ферме!

- В таком случае я согласен идти, - ответил припертый к стене Роусон, - но предупреждаю, что дальше Мамаля я лошадей не поведу. Там у источника мы встретимся, и двое других поведут лошадей на остров. Кто же отправится со мной и кто будет ожидать у Мамаля?

- Я предложил бы жребий, - сказал Коттон. - Завтра поутру отправимся на охоту, каждый отдельно. Кто принесет сюда во вторник утром больше дичи, тот освобождается от рискованной поездки.

- Чудесно! - согласился Роусон. - Я, ради развлечения, тоже займусь охотой и посмотрю, кого-то судьба изберет мне в спутники!

- Итак, до завтра! - добавил Джонсон.

- Ну, так мы с вами встретимся, - сказал Уэстон, - там у меня остались кое-какие вещи.

- Я тоже отправлюсь туда, - прибавил Роусон, - хотя целый день охотиться не могу. Я обещал миссис Лоулин быть у нее и председательствовать во время проповеди. Теперь пора и расстаться!

- Подождите, Роусон, - перебил его Коттон, - нужно же сговориться о том, как избавиться от проклятых Регуляторов, если они нападут на наш след и вздумают нас преследовать.

Роусон подошел к охотнику.

- Кстати, - сказал он, - раз вы заговорили о делах опять, то я вспомнил одну вещь. Судья из Пулосеки отдал приказ схватить вас, милейший Коттон, за какие-то прегрешения!

- Что вы такое болтаете? - изумившись, осведомился Коттон.

- Право, не помню. Кажется, говорят о каком-то банковском билете в пятьдесят долларов, об обещании жениться и, наконец, о найденном трупе человека, пропавшего три месяца назад.

- Проклятье! - зарычал Коттон. - Мне пора покинуть Арканзас. Хорошо, что вы меня предупредили: здешний воздух становится мне вредным. Немедленно же после окончания нашего предприятия доберусь до Миссисипи и удеру в Техас!

- А отчего бы вам не отправиться через прерию?

- Ну нет! Слуга покорный! С индейцами у меня не совсем-то дружеские отношения.

- А, так вот в чем дело! Правда, Коттон, что у вас на руке есть какое-то клеймо, имеющее связь с черокезами?

- Теперь не время рассказывать эту историю, Роусон, - нетерпеливо сказал охотник, - к тому же и вам не мешало бы быть поосторожнее!

- Ну, я-то могу быть спокоен: кто может заподозрить волка под одеждой методиста-проповедника?!

- Вы жестоко ошибаетесь! Разве Гитзкот не назвал вас недавно лгуном и мошенником в рясе?

Роусон побледнел, но сдержался.

- Да, Коттон, этот человек опасен для нас, тем более что его подозрения не ограничиваются только мною, он сказал что-то и об Аткинсе. Что же касается его оскорблений, то я, как проповедник, не мог отвечать на них тем же самым, и…

- Иначе Гитзкот хорошим ударом кулака между глаз на месте уложил бы вас! - невозмутимо сказал Коттон.

- Перестаньте, Коттон, - поддержал фермера Джонсон, - теперь вовсе не время ссориться, да и Роусон прав: в качестве проповедника он действительно должен был снести обиду и держать себя сообразно своей профессии!

- Даже когда крадет лошадей вместе с нами? - не унимался Коттон.

- Перестаньте же, наконец! - гневно закричал Роусон. - Вы не должны забывать, что все мы в случае поимки будем немедленно судимы законом Линча и тотчас же повешены!

- Регуляторы не посмеют сделать этого! - восклик-нул Коттон. - Правительство запретило всякого рода самосуды!..

- А скажите, пожалуйста, какое значение имеет это распоряжение у нас, в Арканзасе? - сказал, улыбаясь, Роусон. - Если Регуляторов наберется человек тридцать, правительство не станет их преследовать, поняв, что они вынуждены были поступить так. Да и в самом деле, Регуляторы, собственно говоря, правы я на их месте поступил бы так же.

- Тем не менее их намерения в данное время расходятся с нашими, - продолжал Джонсон, - и мы должны выйти победителями из этой борьбы, хотя бы ценой смерти этих негодяев. Аткинс может успешно содействовать нам благодаря своему прекрасному положению, и я думаю, что нам удастся расстроить планы Регуляторов, хотя, как говорят, они выбрали своим предводителем Гитзкота…

- Ого! Гитзкота выбрали предводителем Регуляторов? - с испугом воскликнул фермер. - Ну, значит, наша экспедиция будет для меня здесь последней. Право, не стоит так сильно рисковать головой. В таком случае нам будет лучше перенести наши операции в штат Миссури, где Уэстон, благодаря прекрасному знанию тамошней местности, может быть нашим руководителем, да и я довольно хорошо знаком с этими местами.

- Вы правы, - отозвался иронически Коттон, - и там вы успели приобрести расположение не только людей, но и лошадей. По крайней мере я слышал, что при вашем отъезде оттуда четыре поскакали за вами единственно из-за привязанности к вам!

Роусон снова заговорил серьезным тоном:

- Друзья! Обстоятельства несколько изменяют первоначальный план. Нам лучше не доставлять лошадей на остров, а то, того и гляди, Регуляторы пронюхают, в чем дело, а это весьма не безопасно не столько для нас, сколько для наших друзей, укрывающихся на острове. Ждите нас у озера Госвеля. Если нам удастся добраться до него, то я знаю прекрасное средство избежать преследования.

- Что же, однако, мы будем делать, если Регуляторам удастся открыть наше убежище у Аткинса? - уныло спросил Коттон.

- Пока еще слишком рано опускать руки. Быть может, нам не суждено будет даже и заезжать к Аткинсу. Недаром я прожил в лесу столько лет, поверьте, что сумею отвести глаза преследователям. Не будь я Роусон, если в назначенное время не явлюсь в условленное место!

- Хорошо сказано! - заметил Коттон. - Тем не менее я предлагаю вам, джентльмены, поклясться друг другу в верности и в том, что если кого-нибудь из нас поймают - несмотря ни на какие пытки, не выдавать остальных.

Молодой Уэстон выхватил громадный нож и воскликнул:

- Жестокая смерть тому, кто предаст своих братьев! Пусть отсохнут у него руки и отнимется язык, пусть он навеки ослепнет!

- Ого, какая ужасная клятва, - сказал Джонсон, - тем не менее я принимаю ее!

- И я также! - присоединился Роусон. - Хотя опасности настолько связывают нас, что не предвидится особой надобности ни в каких клятвах. В противном же случае я немедленно удеру в Техас! Итак, прощайте, джентльмены! Где мы завтра встретимся с вами?

- У источника Сетгерх-Крик, что у подножия горы!

Роусон тотчас же скрылся в чаще деревьев. Коттон уже собирался последовать его примеру, как Джонсон остановил его тревожным вопросом, верит ли он в искренность проповедника.

- Сказать по правде, - отвечал охотник, - я не особенно доверяю этой лицемерной каналье. Его манеры, жесты, натянутая улыбка не говорят в его пользу. Да и случай с Гитзкотом мне кажется очень подозрительным. Скажи этот наглец то же самое другому, например мне, я бы изорвал его в куски. Ну, прощайте, Джонсон. Вы-то, во всяком случае, человек верный и на нас также можете положиться. Послезавтра мы опять встретимся здесь, и скоро у нас в кармане будет несколько сотен долларов, тогда мы посмотрим, как поступить дальше. Знаете, дело наше совсем не так плохо: ведь хорошим банковским билетом можно заткнуть рот любому крикуну, который собирается теперь повесить нас на первом дереве, а сам не прочь воспользоваться доходами нашего дела. Идем, Уэстон, пора!

Собеседники разошлись. Коттон и Уэстон направились в одну сторону, вдоль берега реки, а Джонсон пошел по тропинке через лес. Через несколько мгновений и он исчез за холмом.

Недаром бывшие здесь люди восхищались уединенностью выбранного ими места свидания: прошло не меньше четверти часа, как разошлись товарищи, а все было по-прежнему тихо, и мертвая тишина эта лишь изредка нарушалась треском ветки от прыжков белок да криками птиц.

Индеец, осторожно высунув голову из куста, долго прислушивался, озираясь по сторонам, и только после тщательного осмотра решился выйти на лужайку.

Это был высокий, статный молодец, одетый в пеструю бумажную, местами изорванную шипами и колючками кустарника рубашку, подпоясанную широким кожаным поясом, за который были заткнуты широкий нож и большой, очень острый томагавк. Ноги краснокожего были обуты в кожаные мокасины. На шее украшение: щит довольно примитивной, но очень отчетливой работы. Кроме амулета, у него не было никаких отличий и украшений, даже боковой мешок, висевший с правой стороны, не был разукрашен красной, синей и желтой бахромой, как это обыкновенно любят делать индейцы племен Северной Америки.

Длинные, черные, глянцевитые волосы свободными, тщательно причесанными прядями ниспадали на плечи. В руках, красивых и ловких, отличавшихся сильно развитой мускулатурой, он держал прекрасной работы американский карабин.

Некоторое время краснокожий продолжал внимательное изучение местности, и главным образом следов, оставленных только что ушедшими, затем немедленно выпрямился, закинул волосы за уши и скрылся в густой чаще.

Утром того же дня, в который произошли только что описанные нами события, невдалеке от упомянутой рощи по дороге ехали два всадника. Судя по костюму, оба они принадлежали к классу зажиточных фермеров. Первый из спутников, молодой, стройный человек, одетый по тогдашней американской моде в синий полотняный сюртук, такие же штаны и черный полосатый жилет, в изящные индейские мокасины вместо сапог, ехал на горячей гнедой лошади. Другой, толстяк лет сорока, все время смешил товарища своими замечаниями и шутками. Толстяк был одет в чрезвычайно тесный белый костюм и ярко начи-щенные сапоги. Вся его фигура, плотная, упитанная, и полное, приятное лицо, с маленькими, искрившимися весельем глазами, так и сияли довольством самим собой, прекрасной погодой и своим спутником. Как у того, так и у другого спутника не было с собой никакого оружия, хотя ловкие движения их ясно свидетельствовали, что оба они люди, привыкшие к охоте и вообще ко всякого рода приключениям. Могучая фигура старшего всадника, хотя и несколько заплывшая жиром, позволяла предполагать в нем недюжинную физическую силу.

Толстяк продолжал рассказ о чудачествах своего старшего брата, жившего в Цинциннати.

- У него, представьте себе, - говорил он, - примечательная мания. Мне жаловалась нынешней осенью его жена, когда я посетил их. Весь дом моего брата завален этим старьем: старой мебелью, глиняной посудой и прочими предметами, из которых могла бы пригодиться, пожалуй, только десятая часть, да и то разве на топливо, вместо дров. А брат все продолжал ходить по лавкам и разыскивать все новую и новую рухлядь. Но раз вещь была куплена, брат ставил ее на место и с тех пор совершенно забывал о ее существовании. Тогда я и придумал одну штуку, чтобы утешить его несчастную жену и помочь ей сберечь денежку на черный день. Я нанял повозку и, когда брат был чем-то занят, отправил все его редкости обратно в лавки. Брат, возвратившись домой, и не вспомнил о своих сокровищах, а преспокойно уселся за пунш. На другой же день он отправился на Фром-стрит, где снова и приобрел весь тот хлам, что я продал накануне, да еще восхищался сделанным приобретением.

- Дядя! - улыбнулся молодой человек. - Неужели вы думаете, что я поверю вашим россказням, тем более что знаю вашего брата как очень расчетливого и дельного человека?

- Ну-ну, как ты смеешь говорить такие вещи своему старому дяде? Хотя, положим, брат мой малый не промах и на всей земле трудно найти более оборотистого человека. Ты послушай, что он раз сделал, будучи совсем молодым. Мы ехали с ним на лодке, чтобы поохотиться за дичью, приходившей к водопою на берег реки. Жара была страшная, и солнце немилосердно жгло нас. Я стал было снимать куртку, да неосторожным движением столкнул в воду свою пороховницу, стоявшую на скамье. Мне было страшно досадно, а тут еще прозрачность воды: хотя глубина была не менее пятнадцати футов, проклятая пороховница видна была как на ладони. Брат, прекрасно плававший и нырявший, взялся мне достать ее оттуда. Раздевшись, он бросился в реку, нырнул, задел дно ногами и замутил воду. Когда вода прояснилась, я увидел довольно странную картину. Что бы вы думали, делал этот хитрец? Он, оказывается, преспокойно пересыпал под водой порох из моей пороховницы в свою, и, когда поднялся на поверхность, моя пороховница была наполовину пуста! Чего ж вы хохочете как сумасшедший? Смотрите, вы свалитесь с лошади. Неужели вам может прийти в голову мысль, что ваш старый дядя станет лгать? Как вам не совестно!

- Полно, дядя, я вполне верю всему, рассказанному вами! Однако что это виднеется там, за поваленной сосной?

- Где? Что такое? А, вон там. Да это олень! Жаль, что с нами нет Ассовума, его меткий выстрел уложил бы животное на месте. К нему можно подобраться шагов на пятьдесят.

- Ну, Ассовум-то, наверное, далеко, а вот жаль, что я сам не захватил с собой карабина и из-за этого приходится пропустить такой славный выстрел!

- Славно бы вас встретила мистрис Робертс, если бы вы решились прийти к ней с ружьем в воскресенье. Она и индейцу-то не простила бы такого проступка!

Животное продолжало спокойно стоять на одном из соляных болот, тянущихся вдоль берегов Фурш-ла-Фава. Не подозревая никакой опасности, олень лизал почву и лишь по временам прерывал свое занятие легким пофыркиванием. Отмахиваясь от назойливых мух и комаров, олень продолжал наслаждаться соленым вкусом глинистой почвы.

- Биль! - не вытерпел Гарпер. - Ведь индейцу удалось бы подкрасться к оленю шагов на пять. У него, кажется, нет ни малейшего чутья. Да и сам я, пожалуй, сумел бы справиться с ним, если б у меня снять с плеч десяток-другой лет.

- Если бы вы, дядюшка, ухитрились добраться вон до того орешника…

- Что за чушь! - перебил его дядя. - Неужели вы думаете, что я и в самом деле буду ломать свои старые ноги, да еще в воскресенье?

Однако Гарпер, вопреки только что произнесенным словам, слез с лошади, оставшейся стоять совершенно спокойно, и с величайшей осторожностью стал красться между кустами. Ветер дул с противоположной стороны, и поэтому олень не мог почуять приближавшегося врага. Тот, все более и более увлекаясь преследованием, напрягал все силы, чтобы остаться незамеченным. Олень еще раз приподнял голову, фыркнул и принялся лизать землю.

Приостановившись на минуту, дядя лукаво посмотрел на своего племянника. Вильям Браун, или, как его называл старший всадник, Биль, внимательно следил за всеми движениями в разыгравшейся перед ним сцене.

С минуту Гарпер колебался. И неподвижность оленя его изумляла, да и жаль было начищенных сапог. Почва, растоптанная ногами животных, приходивших напиться к протекавшему здесь ручью, была вязкая. Однако охотничья жилка взяла верх над осторожностью, и толстяк решил во что бы то ни стало поймать животное. Он сначала осторожно, а затем, все увлекаясь, уже без разбора ступал по грязи. Охотник, разгоряченный преследованием, чувствовал, что его сердце колотится в груди с такой силой, что, пожалуй, вспугнет животное.

Вдруг олень, почуяв наконец человека, поднял голову и совсем остолбенел при виде белого существа, незаметно подкравшегося к нему так близко. Не успел он опомниться, как Гарпер, позабыв и воскресенье, и свой опрятный праздничный наряд, бросился вперед и схватил оленя могучими руками. Животное, страшно испуганное таким внезапным нападением, делало всевозможные усилия, чтобы освободиться, но железные руки охотника, точно клещами, сжимали ноги несчастного создания. В пылу борьбы олень стащил ничего не замечавшего Гарпера, увлеченного одной мыслью поймать животное, в большую, глубокую лужу, где он стал отчаянно барахтаться, все еще не выпуская ног оленя.

Браун, приподнявшись на стременах, с увлечением смотрел на эту борьбу человека и оленя, готовый ежеминутно прийти на помощь. Но дядя даже и закричать ничего не мог: едва только он попробовал бы это сделать, грязь моментально попала бы ему в рот. Она и так уже густым слоем покрыла его одежду и лицо, совершенно залепив глаза.

Помощи Брауна, однако, не потребовалось. Неожиданно для всех где-то близко грянул выстрел, и олень, сделав последнее усилие, вырвался наконец из рук Гарпера и в конвульсиях повалился тут же на землю.

Гарпер, ослепленный грязью, ничего не видя, с гневом вскочил на ноги и крикнул в сторону, совершенно противоположную той, откуда раздался выстрел:

- Кто смел стрелять?

Раздалось удивленное восклицание индейца, вышедшего из чащи и пораженного уморительным видом вывалявшегося в грязи почтенного фермера.

Старик, узнав голос Ассовума, несколько успокоился и закричал племяннику:

- Биль! Да идите же скорее сюда и сведите меня к ручью, надо хоть немножко отмыть эту проклятую грязь!

Браун подошел к нему, протянул палку, за которую обеими руками ухватился дядя, и оба они отправились к ручью. Едва Гарпер успел промыть глаза, как с новыми упреками набросился на краснокожего за то, что тот смел стрелять в его добычу.

- Но, дядя, - перебил его Браун, - вы все равно дольше минуты не продержали бы оленя!

- Откуда ты это можешь знать! - возмутился почтенный фермер. - Да мой брат целую ночь держал своей рукой медведя за шиворот, когда…

- Дядя, дядя, мы опоздаем на проповедь, если вы будете рассказывать похождения вашего знаменитого брата.

Индеец тем временем спокойно прислонил карабин к дереву и свежевал убитого оленя, не произнося ни слова. Когда же спор между белыми кончился, он так же невозмутимо сказал:

- Отец мой очень силен, но олень все-таки вырвался бы и убежал, не выстрели я в него. Не хочешь ли, отец мой, оленьего мяса?

- Отстань! Я люблю мясо животных, только убитых мною самим!

- Как же теперь быть с проповедью? - спросил Браун дядю. - Ведь не можете же вы показаться туда в таком виде?

- Ну конечно, я зайду переодеться, хотя, признаться, мало дорожу болтовней этого плута Роусона. Отправляйся ты вперед, а я догоню тебя!

Браун помог дяде взвалить оленя на лошадь, оставив Ассовуму заднюю оленью ногу. Дядя с торжествующим видом уселся в седло, попрощался с племянником и убедительно просил его ничего не рассказывать на проповеди у Робертсов, пока он сам туда не приедет. Браун обещал, тоже сел на лошадь и тронулся вслед за индейцем, уже далеко ушедшим вперед.

«Оперенная Стрела», как звали индейцы Ассовума, сравнительно недавно вошел в близкие отношения с белыми. Раньше, когда весь округ Фурш-ла-Фав изобиловал дичью до такой степени, что славился среди всех Соединенных Штатов, племя Ассовума кочевало в глуши лесов. Сильное истребление дичи охотниками заставило племя это расселиться и подойти ближе к белым. Однако не одно это обстоятельство сблизило краснокожего с белыми. Была и другая причина. Пьяный вождь его племени однажды пытался оскорбить жену Оперенной Стрелы. Та стала звать на помощь, явился Ассовум, и результатом было убийство оскорбителя-вождя. Тогда краснокожему с женой волей-неволей пришлось покинуть своих соплеменников и искать средства к жизни охотой и кое-какими работами. Пока Ассовум стрелял дичь для себя и для продажи белым, жена его плела из тростника, росшего по берегам реки, корзинки и маты - из гибкой коры деревьев.

Индеец забирал изделия жены и носил на продажу к белым. Роусон, не упускавший случая похвастаться своим рвением в делах веры и благочестием, сумел уговорить жену Ассовума, Алапагу, принять христианство. Что же касается самого индейца, то он упорно отказывался креститься. Он решил умереть, как родился и жил, в вере отцов, и все угрозы и увещания Роусона оставались тщетными, только, казалось, еще усиливая твердость краснокожего.

Отпустив жену на проповедь, Ассовум пошел немного проводить ее и кстати зайти за звериными шкурами, оставленными им там же, у Робертсов. По дороге как раз и произошел описанный в предыдущей главе случай.

- Что-то будет рассказывать ваш дядя у фермеров! - сказал Ассовум догнавшему его Брауну. - Ведь он походил на болотную черепаху, валяясь в этой луже, только, пожалуй, та все-таки почище его.

- Так-то так, но я не могу не удивляться, как это он мог столь долго удерживать оленя. Не происходи это у меня на глазах, я бы ни за что не поверил.

- У белого много силы, его руки сделаны точно из железа, - с похвалой отозвался о Гарпере индеец. - А все-таки, приди Ассовум несколькими минутами позже, в луже бы валялся толстый человек, а оленя бы и след простыл.

- Тем не менее его трудно убедить теперь в этом. Он готов утверждать, что способен продержать таким образом оленя хоть десять часов подряд.

- Да, толстый человек любит похвастать, - согласился индеец.

Оба спутника молча продолжали свой путь. Вскоре слух их был поражен какими-то протяжными звуками человеческих голосов. То методисты пели свои гимны. Индеец, немного нахмурившись, сначала прислушивался к пению, а затем сказал:

- Слушайте, как пронзительно раздается визгливый голос бледного человека! (Так индеец называл Роусона.)

- Вы, кажется, его не особенно-то любите, Ассовум? - спросил Браун, убежденный в этом и своими прежними догадками, и неприязнью, звучавшей в голосе индейца.

- За что мне его любить, если он нарушил мой покой? Алапага, жена моя, до встречи с ним молилась одному со мною богу Маниту, поклонялась Великому Духу, была мне послушна, и за это, когда она в первое время посевов тащила свои матчекота по полям, засеянным вами, и звери убегали оттуда, и поле давало хороший урожай, и дикие звери не приближались к нашему жилищу. Бледнолицый же заставил Алапагу смеяться над Великим Духом, которому молится по-прежнему Ассовум, но который уже не дает прежней обильной охоты.

Индеец сердито сдвинул брови и погрузился в мрачное молчание. Браун, не желая отрывать краснокожего от его мыслей, тоже молча двигался по тропинке. Наконец тропинка, пролегающая между полями, усеянными маисом, довела путников до дома фермера Робертса, откуда еще продолжали слышаться звуки гимна, распеваемого методистами.

Когда вновь прибывшие, привязав лошадь белого у плетня, вошли в дом, пение уже окончилось, и молящиеся стояли на коленях спиной к проповеднику.

Посреди них стоял Роусон, резким, неприятным голосом произносивший какую-то длинную речь, укоряя в ней молящихся за грехи и в то же время прося у Бога все-таки простить недостойных.

Браун, принадлежавший к другой секте, которая не признавала коленопреклонения даже при молитве, скромно сложив руки, остановился у двери.

Вскоре проповедь кончилась, молящиеся медленно расходились по сторонам, здороваясь со стоявшим у дверей Брауном, который был знаком почти со всеми окрестными фермерами и пользовался общим расположением.

- Как вы поздно пришли, мистер Браун! - с укоризной сказала, подходя к молодому человеку поздороваться, молодая Марион Робертс, дочь хозяина дома, уже шесть недель помолвленная с проповедником Роусоном.

- Так вы, значит, заметили мое отсутствие? - пытливо смотря в глаза девушки, спросил Браун. - Если бы я знал это, то пришел бы раньше!

- Что вы, что вы! Неужели вы приходите слушать проповедь из-за чего-нибудь другого, а не для того, чтобы молиться?

- Но ведь я не методист!

- Что же из этого? Все-таки все мы христиане!

- Однако ваш будущий муж, кажется, держится совсем иного мнения на этот счет, - ответил молодой человек, нарочно сделав на словах «будущий муж» ударение.

- Очень может быть, - сказала Марион. - В этом отношении мистер Роусон сходится с моей матерью, они очень строги в делах веры, мы же с отцом гораздо снисходительнее.

- Ну полно, полно, мисс, - перебил ее Браун, - я опоздал вовсе не из-за нежелания присутствовать на проповеди, а потому, что по дороге сюда с моим дядей случилось одно обстоятельство. Это-то и задержало нас так долго.

- Разве с вашим дядей случилось что-нибудь неприятное или опасное? - с беспокойством осведомилась Марион.

- Ого, мисс Марион, мой дядя пользуется у вас большим расположением! Непременно передам ему об этом, тем более что и он сам платит вам тоже искренней привязанностью. Рассказывать же о приключении его в лесу я не могу, потому что дядя просил меня помолчать, пока он сам не приедет и не расскажет. Ведь вы знаете, как он любит рассказывать разные случаи из своей жизни.

- Ах, как это хорошо! - обрадовалась девушка. - Значит, сегодня мы услышим чрезвычайно интересное фантастическое приключение!

- Что это за фантастическое приключение и с кем? - заинтересовался подошедший в это время Роусон.

- Речь идет об одном комичном случае с моим дядей и его геройском подвиге, - сказал Браун.

- А вы ручаетесь за правдивость рассказа мистера Гарпера? Вы сами были свидетелем этого приключения? - спросила Марион. - Вы ведь сами знаете, что ваш почтенный дядюшка рассказывает иногда такие случаи…

- Марион! - строго остановил ее Роусон. - Не подобает молодой девушке говорить подобные вещи, да еще после службы!

Видя смущение хорошенькой Марион после такого строгого выговора, Браун заступился за нее:

- Вы слишком суровы, мистер Роусон; отчего бы иногда и не посмеяться над тем, что действительно смешно.

Проповедник уже собирался основательно возразить молодому человеку, но ему помешал приблизившийся к ним старик Робертс. Он взял руку Брауна, пожал ее и дружеским тоном попенял за то, что тот поздно приехал.

- А где же ваш почтенный родственник, мистер Гарпер? - спросил старик. - Тут ходят слухи, что с ним что-то случилось.

- Он сам расскажет об этом, когда приедет…

- Вот что, мистер Браун, - перебил его Роусон, - чтобы не забыть, приглашаю вас с дядей ко мне на свадьбу, она состоится через месяц. Я очень бы желал, чтобы вы присутствовали на ней.

- К крайнему моему сожалению, мне приходится отказаться от вашего приглашения! - холодно произнес Браун, опуская глаза. - Через месяц меня не будет в Арканзасе!

- Не может быть! Ведь ваш дядя недавно купил здесь землю, и я думал, что вы с ним и поселитесь у нас.

- Да, дядя так и думает устроиться, а я присоединяюсь к волонтерам, отправляющимся в Техас. Эта провинция хочет отделиться от Мексики и присоединиться к нам. Поэтому она просит у нас помощи.

- Бросьте вы эти глупости, Браун! - воскликнул Робертс. - Пускай себе головорезы дерутся в Техасе, а вы оставайтесь у нас. Вот на свадьбе Марион соберется много хорошеньких девушек, выберите себе по вкусу, да и женитесь сами. То-то славно заживем! Ваш дядя, думаю, тоже обрадовался бы такой перспективе! А вот, кстати, и он сам!

К группе разговаривавших приближался Гарпер, мучимый одной мыслью, не успел ли уже его племянник разболтать про сегодняшнее приключение. Однако живой интерес, с которым встретили его появление, и начавшая собираться вокруг него толпа ясно свидетельствовали, что сути истории еще никто не знает и племянник сдержал свое слово.

- Молодец, что не разболтал! - обратился он к Брауну. - А теперь, друзья мои, - сказал он остальным, - я расскажу вам преинтересную историю одного приключения, случившегося со мной сегодня утром. Свидетелем выставляю моего племянника. Биль, поди сюда!

Роусон счел неудобным заниматься какими-то вздорными приключениями и через черный ход вышел на расчищенное под пашню поле. Не зная, куда девать выкорчеванные пни и сучья, Робертс счел за лучшее сжечь их на месте и разложил большой костер, который оказался очень кстати Ассовуму.

Индеец, уложив на огонь ногу убитого сегодня оленя, прилег у костра в ожидании вкусного обеда, который готовила, примостившись тут же, его жена, Алапага.

Удобно раскинувшись на одеяле и медленно покуривая трубку, Ассовум предался грустным воспоминаниям о своем прошлом и об участи его собратьев.

Прежде, думал он, краснокожие были сильны, храбры и здоровы. Кругом был громадный простор. Но вот пришли белые, и сразу благосостояние индейцев оказалось подорванным. Пьянство, болезни вконец разрушили счастье целых племен, и в частности его собственное. Теперь, как огонь истребляет могучий дуб, истребила его племя огненная вода. Она все больше и больше охватывала, как разрастающийся пожар, сердце и ум краснокожих и привела их на край гибели. Великий Дух отступился от своих сынов, и они остались одиноки…

К костру приблизился проповедник.

Алапага, издали завидев его, бросилась навстречу. Роусон приветствовал ее краткой молитвой. Жена краснокожего была, по мнению индейцев, красавицей, да и белые не отрицали ее миловидности. Прекрасные зубы и чудные черные глаза, горевшие живым огнем, придавали прелесть ее личику.

Ассовум остался очень недоволен той поспешностью, с какой его жена бросилась навстречу методисту, и с укоризной закричал ей:

- Алапага, неужели христианское учение позволяет с пренебрежением относиться к мужу?

Алапага и Роусон подошли к костру, и проповедник приветливо поздоровался с краснокожим. Тот молча кивнул головой, оставаясь в прежнем положении.

Роусон, не желая упустить удобного случая, принялся рассказывать некоторые места из священной истории, стараясь и голосом, и интонацией, и самым подбором рассказов как можно сильнее подействовать на бесхитростную душу дикаря. Ассовум молча принялся за изжарившуюся уже оленью ногу, но по всему было видно, что индеец не пропускает мимо ушей ничего из сказанного методистом. Он внимательно смотрел на проповедника, ни одним словом не прерывая его.

Такое внимательное отношение к его словам только подбодрило Роусона, увлекшегося уже своими рассказами и начавшего даже прибавлять выдумки и преувеличения. Краснокожий, покончив с едой, все с тем же вниманием продолжал слушать.

- Теперь речь бледнолицего человека, вероятно, кончилась? - спросил он, когда Роусон на минуту прекратил поток своего красноречия. - Теперь пусть он послушает, что ему расскажет краснокожий.

Ассовум встал с одеяла, подошел поближе к методисту.

- Вначале Великий Дух сделал свет. Потом он сотворил индейцев и назначил землю для их обитания. Все индейцы, были соединены тогда в одно племя. Раз они послали наверх молодого юношу разузнать, что там делается. Там все было прекрасно, и молодой человек залюбовался окружающей его красотой. Вдруг мимо него промчался олень, пронзенный стрелой в бок. Юноша преследовал животное до того места, где оно наконец упало и околело. Вскоре пришел и человек, ранивший оленя. То был сам Великий Дух, научивший здесь юношу, как нужно стрелять животных и резать их на части. Потом Великий Дух, видя, что путник не умеет и огня развести, научил его и этому, а также тому, как нужно хорошо жарить на огне мясо животных.

Великий Дух, - продолжал индеец, - сотворил также двух братьев-духов: злого и доброго. Первый только и делал, что разрушал все добрые дела, которые делал второй. Добрый дух решил изгнать злого, но не хотел употреблять силы и предложил ему бежать наперегонки. Злой согласился и…

- Довольно! - с яростью закричал долго сдерживавшийся методист, вскакивая с пня, на котором сидел. - Я не хочу больше слушать твоих глупых россказней и выдумок! Несчастный дикарь! Довольно, говорю я, довольно лжи и суеверий! Опомнись, пока не поздно!

Роусон хотел продолжать свое громоносное обвинение, но индеец встретил его таким свирепым взглядом, что методист смолк моментально, присмирел и собирался улизнуть подобру-поздорову, если бы не заметил, что индеец хочет продолжать говорить. Не рискуя раздражать краснокожего, Роусон счел за лучшее дослушать того до конца.

- Я слушал тебя, бледнолицый, - строго, но хладнокровно начал Ассовум, - слушал внимательно твои рассказы, не перебивая, и верил тому, что ты рассказывал мне. Верил тому, что из камня потекла вода, что палка превратилась в змею, что рыба проглотила человека и опять выпустила, что пророк улетел на небо на огненном шаре, и многому другому. Когда бледнолицый рассказывал все это, Ассовум верил. Отчего же бледнолицый не хочет в свою очередь поверить тому, что говорит краснокожий? Отчего он не поверил и назвал еще Ассовума лгуном? Нет, глаза белого обращены только в свою сторону!

Презрительно взглянув на растерявшегося Роусона, Ассовум, не дожидаясь ответа, пошел к дому, знаком велев Алапаге принести его вещи туда же.

Тем временем Гарпер уже кончил свой рассказ, под конец покрытый дружеским хохотом всех присутствовавших, не исключая его самого. Затем посетители разбрелись по домам: наступало уже обеденное время. Гарпера же с племянником, как редких гостей, старушка Робертс не отпустила, пригласив пообедать вместе.

Браун намекнул Робертсу, что для предстоящей экспедиции в Техас ему может понадобиться лошадь. Старик, владевший прекрасными лошадьми и славившийся среди окрестных фермеров как лучший знаток коней, воспользовался случаем похвастаться своей конюшней и потащил молодого человека смотреть его любимцев.

- Вот лошадь, которая подойдет вам как нельзя лучше, но, хоть я и рад продать ее, мне жаль, что вы пускаетесь в такое опасное предприятие. По-моему, Техас - такая страна, где никто не будет счастливым.

- Мне надоела сидячая жизнь, - ответил Браун, - а потому и тянет повидать свет. По окончании же войны я обязательно опять вернусь сюда!

- Ну, это не так-то просто - вернуться из Техаса! Там или умирают, или превращаются в мошенников!

- Ваш дом скоро совсем опустеет, мистер Робертс, - уныло сказал Браун, не слушая, что говорит старик. - Сын ваш уехал в Теннесси, и когда Марион…

- Да, да, через месяц и она покинет меня, хотя я лично недолюбливаю этого святошу. Правда, он кроток, но насчет его порядочности я сильно сомневаюсь. По крайней мере он позволяет Гитзкоту говорить такие вещи, за которые я немедленно бы всадил нож в шею. Тем не менее, когда он заплатит за землю и устроится как следует, Марион будет его женой. Но что с вами, Браун? О чем вы задумались?

- Так, ничего; немного голова болит!

- Смотрите! - закричал вдруг Робертс. - Кто-то едет сюда. Целых пять всадников, да все вооруженные! И ружья, и ножи - вот так рекомендация для моей жены, не позволяющей носить в воскресенье оружие. Боже мой! Да это Регуляторы! Вот Гитзкот, Мулине, Смит и Гейнце. Должно быть, у нас в округе не все спокойно!

В описываемую нами пору такие отдаленные от главных правительственных центров провинции, как Арканзас, Миссури, Иллинойс, Кентукки, Теннеси и Миссисипи, служили ареной грабежей разбойничьих шаек, наводнивших эти места. Власти, несмотря на все усилия, ничего не могли поделать с ними. Тогда-то стали образовываться партии местных фермеров, желавших каким бы то ни было способом избавиться от непрошеных гостей.

Такие партии присвоили себе название Регуляторов и стали в широких масштабах применять закон Линча - смертную казнь над виновными в разбоях и грабежах. Беспощадные действия Регуляторов, однако, имели свое оправдание. Обозленные постоянными кражами и грабежами местные жители считали себя даже обязанными прийти на помощь правительственным властям и избавить наконец свой край от этою бича.

Шерифы, судьи и прочие власти, невзирая на строгое запрещение применения местными жителями закона Линча, ничего не могли поделать. Да и как стали бы они преследовать неизвестных преступников, когда зачастую и самое преступление проходило бесследно, не достигнув их ушей?

Беда заключалась только в том, что Регуляторы не всегда бывали беспристрастны, иногда личная месть, оскорбленное самолюбие, увлечение заставляли Регуляторов необдуманно лишать жизни совершенно неповинного человека.

Однажды в Уайт-Коунти Регуляторы захватили одного совершенно безвинного человека и, привязав его к дереву, стали бить плетьми, стараясь заставить его сознаться в преступлении, которого тот не совершал. Бедная жена этого фермера не вынесла тяжелой сцены наказания мужа и через несколько дней умерла в сильнейшей горячке. Правда, впоследствии фермер доказал свою невиновность и в отместку убил предводителя Регуляторов, но впечатление от их проступка едва ли могло изгладиться. Поговаривали, что и Гитзкот принадлежал тогда к шайке Регуляторов и что именно эта причина и послужила поводом к его удалению из Коунти.

Гитзкот был человек крайне надменный, задира, чрезвычайно дикого и свирепого нрава. Но люди, даже не желавшие с ним иметь никакого дела, должны были все-таки признать его за человека честного и храброго. Остальные Регуляторы, принадлежавшие к банде, которой он предводительствовал, были все больше из окрестных фермеров; все они носили карабины, ножи и кинжалы, сам же Гитзкот, как еж колючками, был увешан оружием.

Робертс окликнул подъезжавших всадников и осведомился, уж не с индейцами ли они собираются сражаться, если вооружились с ног до головы.

- Какие там индейцы! - ответил Гитзкот. - Конокрады опять появились в нашей местности и неподалеку от реки Арканзас увели четырех лошадей у Роулеса. Судя по следам, воры отправились на юго-восток, но, к несчастью, проклятый дождь смыл следы, и мы принуждены были разделиться на несколько отрядов, чтобы оцепить воров. Теперь направляемся к Вилькинсу, чтобы выработать дальнейший план. Не пожелает ли кто-нибудь из вас присоединиться к нам?

- Ну уж только не я! - отозвался Робертс.

- Напрасно! Ведь у вас такой табун прекрасных лошадей, что не сегодня-завтра и к вам могут пожаловать нежданные гости.

- Вот мы и подождем, пока это случится! Однако, джентльмены, прошу слезть с лошадей и закусить чем Бог послал.

- С величайшим удовольствием! - отозвался Гитзкот, тотчас же слезая с лошади. - Нам предстоит еще порядочный конец, а подкрепиться никогда не мешает!

Остальные Регуляторы последовали примеру своего предводителя и тоже сошли с лошадей. Некоторые из них, знакомые с Брауном, подошли к нему поздороваться.

- А вы, молодой человек, отчего не хотите поддержать наше правое дело? - спросил его Гитзкот.

- Оттого, во-первых, что я совершенно не знаком с этой местностью и редко бываю здесь. Я постоянно в разъездах: сегодня здесь - завтра там. Во-вторых, скажу вам откровенно, я не уважаю вашего образа действий, иногда бесчеловечного.

- Ого, джентльмен, нужно пожить здесь подольше и тогда уже судить о наших действиях! - сердито пробормотал Гитзкот.

- Пожалуйста, господа, войдите в дом! - раздался с порога голос Робертса, как нельзя более кстати прервавший обострявшийся разговор Брауна с Гитзкотом. - Садитесь и принимайтесь за еду, будьте как дома!

Большинство фермеров чинно сидели за столом, не без уважения относясь к находившемуся здесь проповеднику, так как сами были методистами. Только Гитзкот беспокойно ворочался на своем сиденье, бросая в сторону Роусона довольно недружелюбные взгляды. Если бы не присутствие женщин за столом, Регулятор наверное бы разразился целым потоком брани по адресу проповедника.

- А не найдется ли у вас глотка виски? - прервал молчание Гитзкот, утираясь рукавом куртки. - После того, чем угостила нас Боувит, у меня все время першит в горле.

- Мы вовсе не держим спиртных напитков! - возмутилась набожная миссис Робертс. - Да и Боувит сделала бы лучше, если бы тоже не держала их.

- Вот-вот! И я то же говорю! Чем держать какую-то дрянь, лучше вовсе ее не иметь, - отозвался Гитзкот, как бы не поняв, что хотела сказать хозяйка.

- Мистер Гитзкот, неужели вы не понимаете, что здесь лучше совсем не поднимать разговора о водке? Он, как видите, неприятен почтенной мистрис Робертс! - вмешался Роусон.

- Мистер Роусон, неужели вы не понимаете, что вам лучше держать язык за зубами и не совать нос в чужие дела?! - иронически произнес Регулятор.

- Господа! - заявил вошедший в это время старик Робертс, желая замять неприятный разговор. - Я велел задать корма вашим лошадям.

- Чрезвычайно благодарны за это! - отозвались Регуляторы и понемногу стали подниматься из-за стола.

Затем все отправились на двор, где, усевшись на стволах спиленных деревьев и пнях, стали обсуждать различные планы, каким бы образом схватить конокрадов.

- Рано или поздно, но мы поймаем их, - заявил Гитзкот, - и тогда уж пусть они поберегутся! Я их повешу на ближайшем дереве! Ей-богу!

- По-моему, слишком жестоко наказывать смертью простую кражу, - заметил Браун.

- Жестоко, говорите вы? Да ведь с пропажей лошадей фермер теряет все. Вот я недавно продал трех лошадей за хорошие деньги, и они вот у меня в кармане. А что бы я стал делать, если бы лошадей украли? Все пошло бы прахом. Нет, не будет пощады этим разбойникам! Я сам рискую жизнью в этой борьбе, и если выйду победителем, то пусть они берегутся! - Гитзкот возбужденно всадил нож в дерево, на котором сидел. - А! - прибавил он, завидя выходившего из дома проповедника. - Вон опять появился наш почтенный джентльмен!

Роусон, как бы не слыша обращения Гитзкота, велел негру-слуге приготовить ему лошадь.

Гитзкот, видя, что проповедник не желает обращать на него внимания, поднялся и громко сказал:

- Ну-с, «господин святоша», я думаю, вы бы должны что-нибудь ответить на мое обращение, черт бы вас побрал!

Не успел никто и слова сказать, как Браун подлетел к Гитзкоту, схватил за шиворот и с такой силой бросил его через древесный ствол, что Регулятор, падая навзничь, расшибся в кровь. Остальные Регуляторы мигом повскакивали с мест и бросились между Брауном и упавшим пред-водителем. Тот вскочил на ноги, вытащил воткнутый в дерево нож и бросился на обидчика. Браун, однако, не оробел и, вытащив из-за пояса пистолет, прицелился в противника.

Гитзкот, очевидно не ожидавший такого отпора, хотел схватиться за карабин, но товарищи не дали ему этого сделать.

- Не мешайте, черт вас подери! - зарычал разъяренный кентуккиец. - Я сейчас по-свойски разделаюсь с этим мошенником!

- Пускай, пускай, - возразил Браун, тоже вытаскивая нож, - посмотрим, кто с кем разделается!

- Мистер Гарпер, вступитесь ради Бога! - бледная, как полотно, закричала Марион. - Ведь Гитзкот способен убить кого угодно!

- Полно, дорогая мисс, - успокоительно ответил старик, - уйдите в дом, здесь не место молодой девушке.

- Но он убьет его! - горько плача, сказала девушка.

- Кого убьет? Вашего жениха? - несколько удивился Гарпер тому страстному вмешательству, с которым относилась Марион к разыгравшейся сцене. - Да ведь он совершенно в стороне. Эта ссора - между Билем и Гитзкотом!

Девушка, не говоря больше ни слова и закрыв лицо руками, удалилась в дом в сопровождении Роусона, не спеша подошедшего к ней.

- Пустите меня! - ревел Гитзкот. - Я убью этого мерзавца, как собаку!

- В самом деле, пустите его! - хладнокровно сказал Браун, бросая на землю пистолет. - С нас довольно и ножей!

Регуляторы расступились, и два врага, пожирая друг друга глазами, остановились один против другого. Руки их судорожно сжимали ножи. Каждый ждал нападения противника. Браун - спокойный и бесстрастный, Гитзкот - разъяренный, но подавленный хладнокровием врага. Несколько мгновений длилось молчание, выдававшее нерешительность соперников. Все затаили дыхание. Марион, точно приговоренная к смерти, скрестив руки стояла на крыльце дома, с мучительной тоской ожидая конца. Волнение молодой девушки было настолько сильно, что она дрожала всем телом.

Наконец напряженное ожидание утомило зрителей, и они встали между врагами.

- Довольно, Гитзкот! - сказал Мулине. - Нужно было драться, когда было время. Неделикатно заставлять хозяев этого гостеприимного дома переживать такие неприятные минуты!

- Это-то и удержало меня! - ответил Гитзкот, давая товарищам увести себя. - Но этот молокосос пусть не подсовывается под дуло моего карабина!

Хвастливые и неуместные слова Регулятора вызвали неодобрительные замечания даже у его товарищей.

- Пускай болтает! - насмешливо сказал Браун. - Ведь это все, что ему остается делать!

Гарпер в свою очередь взял племянника за руку и потащил в дом.

- Пойдем, Биль, - уговаривал он его. - Ты с честью вышел из этого столкновения, чего же тебе больше? Нужно пощадить и бедных женщин, перепуганных этой ссорой. Ведь Марион упала даже в обморок.

- Марион дурно! - воскликнул Браун, бросаясь к дому. - Впрочем, что мне за дело, - вдруг опомнился он, - ведь там ее жених!

В это время Регуляторы уже удалились, и Роусон также собирался уйти. Пока Гарпер сговаривался с Робертсом, чтобы идти помогать старику отыскивать пропавших свиней и кстати зайти к Баренсу, о котором он слышал как об очень разговорчивом и даже любившем приврать человеке, проповедник подошел к Брауну, поблагодарил его и призвал благословение Божие на него, чтобы защитить от мести этого ужасного человека.

- О, я нисколько не боюсь его! - просто ответил молодой человек. - Моя сила и трусость противника гарантируют мне безопасность. Я сам не буду искать с ним ссоры, ну а он-то и подавно, поверьте, больше не будет связываться со мной!

После отъезда Роусона, отправившегося проповедовать в другую ферму, Марион, все еще не успокоившаяся от пережитых волнений, бледная и заплаканная, сидела у камина. Около нее стояла старушка-мать, утешавшая девушку как могла.

Гарпер, Браун и Робертс сидели тут же, покуривая трубки и разговаривая о текущих событиях.

- Полно же, моя дочурка, - говорила мистрис Робертс. - Чего ты волнуешься?! Все обошлось благополучно. Твой жених здоров и невредим. Он поехал теперь другой дорогой, чем Регуляторы, следовательно, никакая опасность ему не угрожает. Поди-ка лучше на воздух, право, это лучше всего успокоит тебя. Стыдись, такая взрослая девица, и вдруг плачет! Мистер Браун, - обратилась она к молодому человеку, видя, что грусть все не покидает Марион и слезы медленно, одна за другой, падают на руки, - будьте добры, уговорите эту непослушную особу пройтись немного и сами проводите ее. Свежий воздух и ходьба - самое лучшее лекарство.

- Конечно, мисс Марион, - с готовностью поднялся Браун, подходя к ней и предлагая руку, - пойдемте-ка, развлекитесь немного!

Марион наконец немного успокоилась и послушно отправилась за Брауном.

Солнце начинало уже закатываться. Длинные тени деревьев тянулись через дорогу, раздавалось пение птиц и крики попугаев. По сучьям гигантских пихт весело скакали белки, кидая вниз ореховую скорлупу, звонко ударявшуюся о землю. Изредка среди леса на тропинке показывалась олениха с детенышами и, высунув голову, долго прислушивалась к обычному лесному шуму, все время оглядываясь, не грозит ли какая-нибудь опасность ее детенышам. Марион и Браун, шедшие по тропинке, не возбуждали опасения в этих животных, которые точно чутьем угадывали, что это - не враги. Кругом царила торжественная тишина векового девственного леса, нарушаемая лишь монотонным шелестом листьев гигантских дубов.

- Я, право, не знаю, как и благодарить вас, мистер Браун! - начала молодая девушка. - Вы с такой готовностью защитили честь мистера Роусона, подвергая опасности самого себя, что…

- О, мисс Марион, опасность была вовсе не велика, - перебил ее смущенный похвалой Браун, - человек, постоянно толкующий, что он всех и вся уничтожит и убьет, - трус! Он и Роусона-то задел, будучи уверен, что тот ему не ответит, как того и требовало его положение.

- Вы, кажется, все-таки сомневаетесь в мужестве мистера Роусона? - спросила Марион.

- О, нисколько! Он не мог ответить на оскорбление ударом ножа: ведь он проповедник!

- Как бы там ни было, я счастлива, что вы питаете такие искренние дружеские чувства к мистеру Роусону, - сказала девушка. - Скажите, когда вы с ним познакомились?

- Какая у меня с ним дружба?! - изумился Браун. - Да я с ним и вижусь-то первый раз!

- И вы все-таки рисковали своей жизнью из-за незнакомого человека? - с удивлением смотря на собеседника, спросила Марион.

- Он - ваш жених, и этого для меня довольно. Я видел, как вы побледнели при нанесенном ему оскорблении, и не мог сдержаться. Однако что с вами, мисс Робертс? Вам опять дурно? Присядьте вот сюда, на этот пень! Отдохните немного!

Марион машинально последовала за своим спутником и так же машинально опустилась на пень, к которому подвел ее молодой человек. Видимо, какая-то назойливая мысль сильно занимала ее.

- Скажите, Браун, правду мне говорил отец, что вы собираетесь покинуть нас и принять участие в войне за независимость Техаса? Что вас заставляет решиться на такой шаг?

- Многое, мисс! Я хочу развлечься, хочу отделаться от некоторых мучительных воспоминаний, и лучшее средство для этого - война. Впоследствии, если все благополучно кончится, я вернусь, и тогда отец ваш предлагает мне заняться вместе с ним торговлей лошадьми.

- Стало быть, вы несчастливы, если бежите отсюда? Как жаль, что Арканзас вам неприятен, а я так люблю нашу страну!

- Ваша любовь к стране, где вы встретили любимого человека и стали счастливой, вполне понятна. В таком случае можно полюбить страну и худшую, чем Арканзас. Я же был здесь несчастлив!

- А кто же, по-вашему, счастлив здесь? - задумчиво спросила девушка.

- Несомненно, Роусон! - смело ответил Браун, даже сам испугавшись такой смелости.

- Нам, кажется, уже пора вернуться домой! - вдруг порывисто встала со своего места Марион. - Да и москиты перед заходом солнца здесь невыносимы.

Молодые люди повернули обратно и шли молча, не обменявшись ни одним словом.

- Скажите, Браун, ведь вы живете со своим дядей? - спросила Марион, чтобы хоть как-нибудь нарушить тяжелое молчание.

- Да, мисс, мы живем вместе с ним, по-холостяцки, - скучная жизнь! Я слышал, что мистер Роусон собирается поселиться неподалеку? - спросил он в свою очередь. - На днях, как он при мне говорил вашему отцу, он получает большую сумму денег и тогда…

- Тогда состоится наша свадьба, потому что отец иначе не соглашается выдать меня за мистера Роусона. Он и вообще против этого брака.

- Странно, - сказал Браун, - быть против возможного счастья дочери.

- Он уверен, что я не буду счастлива.

- Что за пустяки! Любовь неразлучна со счастьем!

- Не знаю!

- Не знаете? Так, значит, вы не любите мистера Роусона?

- Видите ли, в чем дело. Мать моя очарована этим благочестивым и вежливым человеком и всеми силами старается устроить мою судьбу с ним. Она уверена, что это - самый подходящий жених для меня, потому что сватавшиеся за меня окрестные молодые фермеры все так дики и грубы. Ни один из них мне положительно не нравится. Мое уважение принадлежит всецело мистеру Роусону, этому деликатному, умному человеку, с хорошими манерами и приличным поведением. Он, часто бывая в наших местах, познакомился с нами, заезжал к нам, понравился матушке и наконец поселился по соседству. Я никак не подозревала, что он хочет жениться на мне, и была крайне изумлена его предложением. Отец, питающий к этому человеку какую-то непонятную неприязнь, сначала упорно не соглашался дать свое благословение на этот брак, что послужило поводом к неоднократным сценам между ним и матерью. Наконец мать сумела убедить его, и вот - я невеста Роусона. Через месяц, когда он окончательно устроится, назначена свадьба, и я стану его женой.

Последние слова девушка договорила таким унылым, печальным тоном, что сердце Брауна невольно дрогнуло. Он взглянул на свою спутницу, но та в это время отвернулась, и широкие поля шляпы скрыли ее личико от пытливых глаз молодого человека.

- Мистер Браун, - продолжала через несколько мгновений девушка, - я вам совершенно откровенно рассказала немудреную историю моей жизни. Неужели подобное доверие не заслуживает такого же и с вашей стороны?

- Рассказ о моей жизни будет, пожалуй, не столь интересен, как ваш. Жизнь моя не оставила у меня никаких приятных воспоминаний. Еще мальчиком я переселился с отцом из Виргинии, моей родины, в Кентукки. Тогда эта страна была почти совсем необитаема, и мы были там первыми белыми. Постоянно приходилось нам выдерживать нападения краснокожих, тревоживших нас своими набегами. В одно из таких нападений отец мой, а вместе с ним и другие белые были убиты. Каким-то чудом уцелел только я один. Добравшись до ближайшего поселка, я поднял на ноги всех окрестных жителей, и мы справили жестокую тризну по убитым индейцами. У вас волосы бы поднялись дыбом от одного рассказа об этом избиении краснокожих, но, что делать, они в свою очередь совершали над белыми еще худшие вещи, и нужно было отучить их от этого. Одинокий, как перст, я решил поселиться у дяди в Фурш-ла-Фаве, где он сам только что устроился. Проезжая верхом по незнакомому еще лесу, я как-то заблудился и выехал к одной ферме. Там я встретил прелестную девушку, сразу пленившую мое сердце, ранее бившееся совершенно спокойно. Вот, подумал я, возможность и угодить дяде, все время пристававшему ко мне с уговорами о женитьбе, и самому насладиться счастьем, какое только возможно на земле. Не долго мне пришлось радоваться. Я тогда же узнал, что… эта девушка - невеста другого! С тех пор жизнь окончательно опротивела мне. Я прожил еще несколько дней у дяди, затем уехал в Техас, снова вернулся и опять уеду все таким же несчастным, с разбитым сердцем. Вот моя жизнь, Марион. Не правда ли, мне нельзя позавидовать?

Марион ничего не ответила на это, но две горячие слезинки повисли на длинных черных ресницах ее. Браун, однако, не заметил этого, внимание его вдруг было привлечено необычайным шумом, раздавшимся в густых кустах, мимо которых пролегала тропинка. Он ясно расслышал там чьи-то мягкие шаги по сухой листве и только, почуяв опасность, остановился и схватился за оружие, как кусты раздвинулись, и громадная пантера, одним прыжком перескочив через кустарник, очутилась перед гулявшими. Глаза ее горели, как уголья, а из разинутой пасти вырывалось сердитое рычание, выражающее гнев на непрошеных гостей, потревоживших ее покой.

Испуг лишил молодую девушку сознания, и она как подкошенная упала на руки Брауна. Тот, подхватив ее левой рукой, правой вытащил из-за пояса пистолет, раз уже помогший при столкновении с Гитзкотом. Зверь, пораженный таким близким соседством людей, казалось, был в нерешительности: нападать или бежать.

Молодой человек, давно уже привыкший к внезапным опасностям и умевший смело смотреть в глаза смерти, к чему ею с малолетства приучили бродяжническая жизнь в прериях, встречи с дикими зверями и индейцами, конечно, и здесь не растерялся. Хладнокровно прицелившись, он спустил курок пистолета, и только тяжесть тела девушки несколько отклонила верность прицела: пуля, миновав голову, засела в правом плече зверя. Пантера, ошеломленная и неожиданной встречей, и выстрелом, испустила пронзительный вой, и затем все стихло. Только широкая полоса крови показывала, что пуля не пропала даром.

- Мисс Марион, успокойтесь! Зверь испугался моего выстрела и убежал, опасность прошла! - успокаивал Браун дрожавшую от страха девушку. - Полно, перестаньте, Марион, ведь вам теперь уже нечего бояться.

Однако пережитые волнения были настолько сильны, что девушка не выдержала и, разрыдавшись, прильнула к давно любимому ею человеку на грудь. Браун теперь только понял, какое счастье могло бы ожидать его, если бы он не опоздал. Увы - она была невестой другого.

- Марион! - горестно воскликнул он. - Самый счастливый день моей жизни в то же время и самый несчастный. Я любил и люблю вас безумно. Я отдал бы полжизни за счастье обладать вами. Теперь же, когда я знаю, что и вы любите меня, но не можете быть моей, мне вдвое тяжелее, чем раньше. Однако мы должны расстаться, я не хочу стать на дороге вашего избранника. Я уеду в Техас и там в тревогах лагерной жизни и громе битв постараюсь забыть то, что для меня дороже жизни! Завтра же меня не будет в Арканзасе, но я чувствую, что забыть вас окажется выше моих сил!

Марион инстинктивно склонила голову к нему на плечо, и молодые люди замерли в первом объятии. Они стояли молча, наконец Браун усадил девушку на поваленный бурей ствол дерева и спросил ее:

- Марион, скажите мне откровенно: любите ли вы своего будущего мужа?

- Нет, не люблю! - совершенно открыто ответила она. - Матушка настолько симпатизирует ему, что уговорила меня выйти за него замуж. На меня же лично Роусон не произвел никакого впечатления. Правда, он очень деликатен, вежлив, набожен, и только полное отсутствие кого бы то ни было более интересного пробудило во мне чувство, которое казалось мне любовью, но с вашим приездом я поняла, что люблю только вас одного, Роусона же уважаю, и не больше! Однако довольно. Наше долгое отсутствие может показаться подозрительным и неприличным. Это свидание с вами должно быть последним, сжальтесь надо мной и не добивайтесь наших встреч, иначе я не выдержу тоски и страданий!

- Да, Марион, вы правы, нам нужно расстаться. Я провожу вас до дома, и больше мы с вами не увидимся. Дай Бог, чтобы Роусон сумел сделать вас такой счастливой, как вы того заслуживаете! А обо мне лишь изредка вспоминайте как о человеке, который вас любит больше всего на свете и скоро, быть может, прольет кровь за лучшую долю человека - свободу. Прощайте!

Молодые люди обнялись еще раз, и в воздухе прозвучал их первый и последний поцелуй. Наконец Марион вырвалась из объятий обезумевшего от горя Брауна и быстро направилась к дому. Молодой человек последовал за ней.

Гарпер и Робертс, слышавшие выстрел Брауна и встревоженные долгим отсутствием молодых людей, вышли из дома и попались им навстречу. Хозяин взял дочь за руку, а Гарпер и Браун шли за ними в некотором отдалении. Молодой человек тотчас передал дяде свое решение завтра же отправиться в Техас.

- Но что за глупая поспешность! - с беспокойством сказал Гарпер. - Да и как же я останусь один? Это даже неприлично. Нет, голубчик, как хочешь, а я буду вынужден лишить тебя наследства! - принужденно рассмеялся он, хотя деньги, дом и земли на самом деле принадлежали его племяннику.

- Дядя, я должен ехать! - серьезно сказал Браун.

- Но почему, объясни мне, пожалуйста!

Браун ничего не ответил, он только отвернулся, чтобы скрыть выражение страдания, молча пожав руку дяде.

- Завтра утром, - продолжал он, справившись наконец со своим волнением, - я уезжаю в Литл-Джен, откуда вернусь домой через неделю, чтобы окончательно приготовиться к поездке в Техас. Вы же пока переговорите с Робертсом относительно продажи его гнедого, да приготовьте несколько зарядов и малую толику съестного, вот и все!

- Да ну идите же скорее! - раздался в это время голос фермера. - Что вы там застряли и секретничаете, ужин давно готов!

- Так ты еще вернешься домой через неделю? - тихонько спросил Гарпер у племянника.

- Ну конечно, ведь мне же необходима лошадь. А теперь прощайте, пока не говорите Робертсам, что я обещал вернуться! - с этими словами Браун быстро отошел.

- Да вы один, Гарпер! - обратился к нему старик хозяин, когда охотник вошел в комнату. - А где же Браун? Ужин простынет окончательно, и в этом будет виновата его медлительность. Чего он там копается?

- Кто его разберет, - печально ответил Гарпер, - он уж уехал!

- Как уехал? Когда? - встревожились хозяева. - Отчего же он ничего не сказал нам?

- Мне он по крайней мере говорил, - вмешалась Марион, - что его ждет какое-то неотложное дело в Литл-Джен, и он очень жалел, что не сможет остаться с нами.

- Да, да, - вдруг заторопился Гарпер, - ему крайне необходимо было ехать. Лучше будет, если я его провожу, потому что, вероятно, он не справится со своими делами раньше нескольких дней.

- Успеете еще, мистер Гарпер, - недовольным тоном сказала старушка, - дела вашего племянника далеко не убегут, если вы закусите с нами на дорогу.

- Нет, уж извините, лучше я завтра к вам заеду утречком, и мы с Робертсом, позавтракав у вас, отправимся вместе на охоту. Эй, послушай, - обратился он к негру-слуге, - веди поскорее мою лошадь! Так решено, завтра утром я буду у вас и захвачу с собой, кстати, и Ассовума.

- Да, да, - отозвался фермер, - не забудьте взять и его, он нам может быть очень полезным при отыскании свиней, пропавших у меня.

- До свидания, мистер и мистрис Робертс! - раздалось в это время со двора. Браун, сидевший уже верхом, прощался с хозяевами. - Прощайте, мисс Марион!

- Войдите на минутку в дом, мистер Браун, - сказала ему жена фермера, - и если сами вы не хотите ничего съесть, то хоть подождите, пока ваш дядя выпьет чашку кофе, ведь дома ни вы, ни он ничего горячего уже не съедите.

- Пусть дядя пьет хоть пять чашек, мне пора. До свидания!

- Погоди, Браун. Я еду с тобой! - крикнул Гарпер, наскоро глотая свой кофе. - Прощайте, дорогие хозяева, до завтра!

Браун, не дожидаясь влезавшего на лошадь дядю, дал своему скакуну шпоры, и тот, взвившись сперва на дыбы, стрелой проскакал в ворота, мелькнув на мгновение в настежь раскрытых дверях дома.

- Уже поскакал! - с досадой сказал Гарпер, пришпоривая своего коня. - Вот неугомонный мальчишка! Извольте-ка теперь догонять его!

Хозяева некоторое время молча стояли в дверях, удивленные таким неожиданным отъездом своих гостей.

- Что за странные люди, и дядя, и племянник! скачала наконец мистрис Робертс. - Неужели не лучше было остаться у нас переночевать, чем ночью скакать сломя голову неизвестно зачем?

- Ну-ну, не ворчи, а лучше угости-ка меня свежим кофе, а то мой совсем остыл из-за их скоропалительного отъезда. А все-таки молодец этот Браун, как он ловко отделал Гитзкота, просто любо!

- А вы не думаете, папа, что Гитзкот станет мстить ему за это? - тревожно спросила Марион, втайне страдая от сознания грозившей Брауну опасности.

- Не думаю, - ответил фермер, - да и Браун не такой человек, чтобы бояться мести Регулятора. Однако, - добавил он, позевывая, - прочтем-ка вечернюю молитву, да и на покой!

Долго и горячо молилась в этот вечер молодая девушка, и имя любимого не сходило с ее уст, пока она наконец не заснула в своей комнате, усталая после пережитых волнений.

Утро следующего дня было великолепно. Яркое солнце пока еще косыми лучами медленно пробивалось сквозь чащу деревьев. Население полей и лесов мало-помалу начинало пробуждаться, издавая тысячи разнообразных звуков, приветствующих пробуждение природы. Птички, покачиваясь на ветвях деревьев и паря в утреннем прозрачном, подернутом легкой дымкой, точно дрожащем воздухе, на разные голоса заливались в поднебесье. Петух, стоявший на дворе фермы, громко призывал своих подруг задорным криком. От обильной росы каждый лист, каждая травинка переливались всеми цветами радуги; капли росы, точно драгоценные бриллианты, дрожали на чашечках цветов, издававших чудный, слегка опьяняющий аромат.

По большой дороге медленно двигались два всадника. То были знакомые уже нам Гарпер и Браун. Их охотничьи блузы, штиблеты и мокасины из оленьей кожи свидетельствовали о том, что они собрались не на простую прогулку. К тому же у каждого из них за плечами висел карабин, а у пояса широкий охотничий нож. На обратном пути от Робертсов Браун не мог ничего скрыть от своего доброго дяди и подробно рассказал о всем происшедшем. Теперь каждый из них был погружен в свои размышления, и они молча доехали до того места, где от дороги поворачивала к хребту гор до реки Ципрес, а оттуда в Литл-Джен узкая тропинка. Здесь-то Браун и остановил лошадь, чтобы проститься с дядей.

- Прощай, мой милый! - сказал Гарпер, сжимая руку племянника. - Поезжай, куда тебе нужно, и непременно возвращайся к назначенному сроку. Поездка, очевидно, несколько развлечет тебя. Быть может, со временем ты сумеешь забыть любимую девушку, хотя это и будет очень нелегко сделать. Ну да не унывай особенно: не с тобой одним случаются подобные вещи. Я тоже мог бы рассказать довольно печальную историю, да не хочу усиливать и без того грустное настроение. Пока ты будешь справляться со своими делами в Литл-Джен, я здесь приготовлю все необходимое тебе в дороге. За одеялом я пошлю одного человека в Литл-Рок, а сам займусь приготовлением пуль и зарядов. Оленьи шкуры для одежд тебе Алапага тоже успеет приготовить к возвращению. Ей, видишь ли, понадобились для этого оленьи мозги, так -я сегодня постараюсь убить парочку-другую животных для ее работы. Итак, все будет готово, прощай еще раз. Да сохранит тебя Господь от всяких напастей. Не забудь, если встретишься с Регуляторами, а это весьма возможно, так как ты поедешь по этой же дороге, постарайся не затевать с ними новой ссоры. Право, Гитзкот да и все они, вместе взятые, не стоят того, чтобы ты из-за них рисковал жизнью!

- На этот счет вы можете быть спокойны, дядя, - уверенно ответил Браун. - Этот негодяй получил уже хороший урок, так что едва ли полезет ко мне еще раз, сам же я и не подумаю придираться к нему. Так до свидания, милый дядя! Напомните еще раз Марион обо мне. Я же постараюсь, как мне подсказывают рассудок и совесть, забыть ее. Бог даст, в следующий раз мы свидимся с вами при лучших обстоятельствах и в более веселом настроении. Прощайте, дорогой мой!

Они расстались. Дядя долго еще стоял на перекрестке дорог, смотря вслед племяннику, пока тот не скрылся за цепью холмов. Только тогда Гарпер медленно тронул коня. Лицо старика было подернуто сильной грустью: нелегко, очевидно, было примириться с мыслью о разлуке с милым племянником, готовившимся покинуть его и отправиться искать новой жизни, полной трудов, лишений и опасностей.

На ферме Робертса, когда туда приехал Гарпер, все уже было в движении. Вскоре прибыли еще два охотника, встреченные радостными восклицаниями гостя и хозяина. Поднялась страшная сутолока. Собаки заливались лаем, охотники перекликались друг с другом, а кругом на дворе суетилось пернатое население птичника, испуганное ранним необычным шумом.

Проголодавшиеся после утренней прогулки верхом охотники не заставили себя дважды приглашать к завтраку и отдали должное искусным рукам хозяйки, наготовившей массу лакомых кушаний. Блюдо за блюдом поглощали они, похваливая и погоду, и соседей, и хозяев.

После завтрака мужчины вооружились и отправились к лошадям, уже отвязанным и взнузданным, их держал у ворот негр-слуга.

Воспользовавшись удобным моментом, Гарпер отошел от товарищей и направился к Марион. Девушка, видимо, поняла движение Гарпера и с жаром пожала протянутую стариком руку. Не находя слов утешения, Гарпер только и ограничился этим пожатием и ласковым взглядом.

В это время раздался звук рога: то Робертс созывал собак, готовясь к отъезду. Гарпер тоже вскочил на лошадь, и вся компания тронулась в путь.

Грусть, навеянная было на Гарпера видом молодой девушки, моментально испарилась, лишь только он очутился под сводом могучих деревьев. Он был страстный охотник, а где, как не в Арканзасе, разгуляться охотничьим страстям! Спутники Гарпера, пересекши горный хребет, разделявший реки Фурш-ла-Фав и Ципрес, поехали вдоль берега последней, до ее истока, а затем, проехав немного вдоль Литл-Джен, спустились в долину.

- Желал бы я знать, куда это запропастился наш краснокожий? - спросил наконец Робертс. - Ведь, кажется, кто-то из вас говорил мне, что он хотел нас догнать у Литл-Джен. Так чего же он не идет? Наши следы, я думаю, настолько ясны, что трудно не найти и не догнать нас. Эй, Куртис, смотрите, чего это Этта так завиляла хвостом, вероятно, собака напала на чей-нибудь след!

С этими словами фермер слез с лошади, чтобы проверить свою догадку, и сразу же заметил отчетливый след медведя, шедший к реке. По-видимому, на том месте, где вертелась собака, зверь отдыхал, отчего Этти, несмотря на приказания хозяина, не хотела отойти отсюда.

- Ого, - сказал Куртис, также слезший с лошади и рассматривавший следы, - да зверь-то, оказывается, был большой! Смотрите, до чего ясен на земле отпечаток его когтей. Ну, Робертс, жаль мне ваших заблудившихся свиней, если их заметил этот великан. Ба, да тут еще чьи-то следы! Тут, кажется, стоял индеец с кем-то. Неужели это был Ассовум? Однако где же собаки? - спросил он, поднимая голову. - Робертс, потрубите-ка им!

Тот затрубил, и через несколько мгновений послышался собачий лай. Первым выскочил из леса Поппи Робертса, а затем и остальные. Молодая такса, почуяв новый след, бросилась в сторону в лес, увлекая и остальных. Напрасно охотники то криком, то рогами старались вернуть их.

- А ну их к черту! - рассердился Робертс. - Проклятая такса; не будь ее, собаки, наверное, не бросились бы по ложному следу!

- Да, да, - подхватил другой охотник, купец из восточных провинций, - ну и собака же у вас, Куртис: ее нужно бы застрелить за такую глупость!

- Провались этот рыжий дьявол! - раздраженно ругался Робертс. - Ведь этакая дрянь, в самом деле…

- Я бы охотно дал двадцать долларов, - перебил его несколько обиженный за собаку Куртис, - чтобы мистер Роусон послушал, как вы здесь ругаетесь!

- Какое мне дело до Роусона; будь он здесь, это нисколько бы не мешало делу.

- Ну а что сказала бы ваша жена? - продолжал язвительно Куртис.

- Ей нечего делать в болотах Литл-Джен, - ответил Робертс, - так нечего о ней и говорить! Вот лучше скажите, что мы теперь должны делать: наши собаки вернутся не раньше как часа через три, да и то совершенно измученные.

- Тише, тише, - вдруг произнес Гарпер, беря ружье на изготовку. - Я слышу какой-то шум, но только это не собаки!.. Слушайте!..

Да это идет Ассовум, ей-богу, - сказал он, когда шум сделался яснее. - Трубите, Робертс, так индейцу легче найти нас.

На трубный призыв Робертса из-за холма раздался чей-то крик.

- Браво! Это голос Ассовума! Если собаки попались ему навстречу, то он приведет их обратно, они его хорошо знают.

Гарпер оказался прав. Через несколько минут к охотникам подошел Ассовум со всей сворой собак.

- Здорово, дружище! Где вы подобрали наших собак? - весело спросил Робертс.

- Огромный медведь, оставляющий на почве глубокие следы когтей, перешел через холмы. Он теперь направляется к реке, выворачивая большие камни, под которыми ищет червяков. У реки он и заляжет в густой чаще, где поменьше москитов. Ассовум хорошо знает, где найти животное.

- Ну а как же вам удалось найти и привести обратно наших собак?

- О, индеец сразу замечает, когда собаки бегут по неверному следу. Когда Поппи бросился ко мне ласкаться, я удержал его за лапы. Тогда и остальная свора остановилась за главной ищейкой. Они все хорошо знают Ассовума! - с довольной улыбкой сказал краснокожий, ласково глядя на скакавших вокруг нею псов.

- Так покажем собакам настоящий след, - сказал Робертс, - и тогда…

- Тогда они опять повернут к холмам, - перебил его Ассовум. - Нет, лучше я сначала поведу собак, а затем, если заметим, что они почуяли верный след, пустим их бежать свободно, и охота будет удачной.

Все согласились с доводами индейца, а Поппи, точно сознавая свою ошибку, виновато вилял хвостом и свободно позволял Ассовуму вести его за ошейник до тех пор, пока индеец, пройдя шагов пятьсот, не отпустил его. Собака, почуяв наконец медведя, разом повеселела и бросилась вперед. За ней понеслась и остальная свора.

- Теперь, друзья мои, на коней и вперед! - закричал

Робертс, вскакивая на лошадь и пуская ее полным карьером.

Лошади, не сдерживаемые больше поводьями, резко поскакали вперед, точно чувствуя, вместе с охотниками, всю прелесть подобной погони за зверем. Охотники, не разбирая дороги, мчались через чащи и болота, через наваленные деревья, сквозь густой кустарник. Всем им, кроме купца, были нипочем встречавшиеся на пути препятствия. Тот же, не привыкший к бешеной скачке степных мустангов, вскоре свалился с лошади, призывая товарищей на помощь. Однако ни один из них и не подумал остановиться: даже для лучшего друга, попавшего в беду, не остановится арканзасский охотник, когда он гонится за зверем. Когда севший опять на лошадь купец и остальные охотники подскакали к тростникам, им пришлось слезть с коней и, расчищая дорогу, пробираться сквозь чащу. Каждая минута была дорога: в глубине зарослей слышались лай собак и треск тростников, ломаемых чьим-то грузным телом.

Медведю, казалось, не было выхода. Он был застигнут собаками в своем логовище и оттуда оборонялся от них. Опоздай медведь вскочить, собаки моментально загрызли бы его. Теперь же наиболее сильный из всех, Поппи, нападал с большой осторожностью, ограничиваясь хватанием зверя за задние лапы и стараясь не попадаться ему в передние. Этги же, более слабый, удовольствовался только лаем да угрожающими позами. Однако, когда медведь, припав к земле, собирался дать тягу, Поппи так сильно вцепился зубами ему в зад, что животное обернулось, чтобы наказать смельчака. Ловкая собака моментально отскочила, довольная уже тем, что задержала бегство врага. Несмотря на все старания собак, им не удалось-таки надолго задержать медведя, и он пустился наутек, видимо заботясь уже только о спасении собственной шкуры.

Не смея близко подойти к разъяренному зверю, собаки преследовали его по пятам сквозь чащу. Наконец тростники кончились, и перед медведем оказалось открытое место, через которое он волей-неволей должен был перейти. Тут-то и ждали его охотники, отрезавшие ему отступление, узнав по лаю собак направление, взятое животным.

В тот момент, когда медведь, выскочив из тростника, повернул налево к реке, Робертс, прицелившись, пустил в него пулю. Тотчас же раздался и другой выстрел: то стрелял

Куртис и тоже попал. Однако пули не остановили медведя. Заревев от боли и бешенства, он бегом пустился к реке.

Робертсу не хотелось упускать такую важную добычу. Он сделал громадный прыжок и с ножом в руке выскочил из оврага за медведем, догнав его как раз у самой воды. В тот миг, когда охотник, очутившись рядом с медведем, всадил ему нож в бок по самую рукоятку, раздался третий выстрел. Робертс, не заметив результатов выстрела, в порыве охотничьей страсти хотел вытащить свой нож, чтобы еще раз ударить медведя, но тот, сраженный третьей пулей, уже валился, в реку, увлекая и охотника, и двух собак, вцепившихся в него.

Все это произошло в каких-нибудь десять секунд, и никто не успел опомниться, как все четверо скрылись в мутных водах Литл-Джен. Однако едва охотники добрались до берега, как на поверхности реки появились и охотник, и медведь, и собаки. Робертс, нисколько не смущаясь принятой ванной, спокойно подталкивал тело уже мертвого медведя к берегу. Тут только он заметил, с какой страшной крутизны свалились они.

- Послушайте, Робертс! - закричал ему сверху Гарпер. - Как же мы теперь вытащим на берег зверя?

- Подождите вытаскивать зверя, а сначала помогите-ка мне взобраться к вам! - весело отозвался торжествующий фермер.

- А хорош ли и жирен ли медведь? - спросил Гарпер.

- Великолепен! - отозвался Робертс. - А если не верите, так слезайте и сами посмотрите!

- Ну уж благодарю вас! Лучше я вам на слово поверю!

Пока они перекликались, Ассовум свил из лиан нечто вроде лестницы, и скоро охотник и собаки были уже наверху.

- Как же быть теперь с медведем? - спросил Гарпер. - Ведь в нем по крайней мере фунтов триста. Не на веревках же его тащить наверх!

- Конечно, это невозможно, - отозвался Ассовум. - Видите вы два сваленных дерева? Так помогите мне скатить их в реку, к ним я привяжу медведя и, как на плоту, спущусь вниз по реке мили на полторы на ферму Баренса. А вы садитесь на лошадей и поезжайте туда же. У Баренса я думаю быть к заходу солнца.

- Ай да Ассовум! - обрадовался Робертс, все еще не просохший от невольного купания. - Ведь у Баренса от фермы к реке сделан спуск, и там нам не трудно будет втащить медведя на берег.

- Постойте-ка, приятель, - сказал Куртис, - когда вы приплывете к Баренсу, то не показывайте сразу нашей добычи. Он хвастался, что у него постоянно много убитой им дичи, так пусть он сначала угостит нас ею!

Индеец кивнул головой и затем, с помощью белых сбросив деревья в реку, принялся делать плот. Вскоре туша медведя лежала на нем, возвышаясь над водой, а краснокожий, сидя на туше, сильно греб, быстро продвигаясь вперед по реке на своем оригинальном плоту.

- Какая, однако, умная бестия этот Ассовум! - сказал Гарпер. - В лесу он прямо незаменимый человек. Пора все-таки и в путь, - продолжал он, - иначе мы можем прийти позже индейца!

Вдруг Гарфорд схватил Робертса за руку.

- Смотрите! Вы ничего не видите? - спросил он торопливо. - Вон там, в лесу, стоит какой-то рыжий зверь!

- Боже мой, да это олень! Стреляйте, пока собаки не почуяли его, а то будет поздно!

Купец прицелился и выстрелил. Олень подпрыгнул и затем скрылся в чаще.

- Ура, я попал! - радостно закричал он, подъезжая к тому месту, где раньше стоял олень. - Смотрите, вот и кровь, собаки уже почуяли ее!

Собаки были действительно здесь, но вели себя крайне странно, хоть часть их бросилась следом за оленем. Этти остался на месте, нюхая траву и не обращая внимания на других собак, а Поппи тоже сидел рядом, подняв нос и завывая каким-то особенным образом.

- Что за чудеса? - удивился Робертс, подходя к этому месту. - Что сделалось с собаками? Право, можно подумать, что Поппи воет из-за того, что вы не попали в оленя! - сказал он, обращаясь к купцу.

- Как не попал? - удивился тот. - Да ведь вот же и пятна крови!

- Совершенно верно: здесь в разных местах есть кровавые пятна, но дело в том, что олень-то побежал в другую сторону, вон туда, к кипарисам!

- В таком случае это кровь какого-нибудь другого животного. Вон и следы направляются к реке, - сказал подошедший Куртис.

- Как к реке? Да ведь убитый нами медведь бежал по крайней мере на милю выше по реке!

- Однако можно подумать, что здесь проходил и охотник, - заметил Куртис, вглядываясь в почву. - Вот один отпечаток ноги человека, а вот и другой. Тут, очевидно, были двое людей, шедших по направлению кровавых следов.

- Конечно, так! - подтвердил Гарпер. - Рассмотрите повнимательнее следы, носки ног направлены к реке. Я полагаю, что они принадлежат Баренсу, убившему здесь какую-нибудь дичину, которой мы и полакомимся сегодня!

- Позвольте, но Баренс, кроме мокасин, не носит никакой другой обуви, - возразил Куртис, - а здесь отпечатки ног в башмаках с толстыми подошвами и в сапогах с каблуками, какие купил себе недавно Браун. А впрочем, может быть, у Баренса остановились какие-нибудь охотники, так это их следы.

- Если так, - заметил Гарпер, - то мы узнаем это сейчас же, как только дойдем до Баренса.

В это время вой Поппи все усиливался. Собака так жалобно завывала, что привлекла к себе и остальных собак; усевшись вокруг, они составили довольно неприятный воющий хор.

- Нет, господа, - взволнованно сказал Робертс, - Поппи не ошибся: здесь убит не олень, а человек!

- Вы уверены? - спросил Куртис.

- А вот просмотрим следы тотчас же вплоть до реки, тогда все должно выясниться.

Охотники согласились с мнением старого фермера и медленно двинулись вперед к реке, тщательно рассматривая малейшие заметки на почве.

- Вот где сложили ношу! - сказал Робертс, дойдя до смятых какой-то тяжестью тростников. - Отсюда, по-моему, она была сброшена в реку.

Куртис встал на колени, чтобы внимательнее изучить следы, как вдруг поднялся, сильно побледнев.

- Это был человек! - сказал он. - Вот отпечаток пуговицы, а здесь знак руки. Джентльмены, здесь было совершено убийство! Уже поздно, и наши поиски не могут быть удачны, я предлагаю теперь отправиться на ночь к Баренсу, хорошенько заметив это место, а наутро продолжить расследование. Итак, в дорогу!

Охотники, утомленные прошедшим днем и охотой, не-медленно согласились, сели на лошадей, переехали вброд Литл-Джен и поскакали к Баренсу, или старому болтуну, как его звали соседи.

Баренс, уже уведомленный подоспевшим раньше Ассовумом о прибытии охотников, поджидал их, стоя на крылечке своего дома. Индеец сидел тут же, занятый просушиванием и переодеванием своих мокасин. Лет пять назад старик Баренс, внезапно появившийся в Арканзасе, поселился на севере этого штата среди непролазных болот. Чем он занимался тогда, никто не знал, да и сам фермер, вскоре покинувший те места и перебравшийся поближе к Фурш-ла-Фав, не любил распространяться об этом. Поговаривали о страсти Баренса к чужим лошадям, но вся последующая вполне безукоризненная жизнь да и полная невозможность заниматься кражей коней там, где их почти совсем не было, говорили за то, что распускаемые слухи - просто клевета завистников мирной жизни фермера. Единственным недостатком Баренса было одно его свойство, которое Робертс вежливо называл - грешить против правды. Это, однако, не мешало ему сохранять самые дружеские отношения с окрестными фермерами, снисходительно выслушивавшими рассказы о его охотничьих похождениях.

Для пропитания семейства, состоявшего из жены, двух дочерей и сына, уехавшего, впрочем, по неизвестным причинам из Арканзаса года за два до описываемых событий, Баренс разводил скот, засевал небольшой участок земли маисом и держал нескольких лошадей, находя, однако, что число их могло бы быть и побольше, но что воздух Арканзаса не особенно-то благоприятствует этому последнему занятию.

Дом Баренса ни в каком случае нельзя было назвать изящным. То была простая бревенчатая хижина, с крышей из грубых необделанных досок, покрытых дерном и камнями, да и вся жизнь, какую вел старик Баренс с семейством, мало чем отличалась от жизни обыкновенных небогатых фермеров Арканзаса.

К прибытию охотников каждый член семьи был занят по хозяйству. Под навесом какой-то человек пилил дерево на дрова для поддержания ночью огня в камине. Одна из дочерей доила корову за загородкой из древесных ветвей, другая, черноглазая красавица, держала теленка, мешавшего доению. Где-то хрюкало стадо свиней, блеяли овцы. У изгороди несколько орлов-стервятников, видимо, почуявших запах падали, оглашали воздух пронзительными, неприятными криками, выражая тем свое нетерпение.

Опытный глаз Робертса, только что показавшегося из-за поворота дороги, сразу подметил эту подробность обычной картины сельской жизни.

- Ну, Баренс, вы должны простить меня! - закричал он хозяину. - Я, признаться, думал, что все ваши рассказы об удачных охотах - выдумка, но эти орлы доказывают противное, и нам, значит, не придется ночевать с пустым желудком, как я предполагал раньше. А может быть, птицы собираются клевать какую-нибудь павшую корову?

- Здравствуйте, дорогие гости, милости прошу! - приветствовал Баренс подходивших охотников. - Очень рад, что не забыли меня, старика. А вам, Робертс, стыдно бы думать про меня такие вещи. У меня не найдется мяса? Да раньше мне приходилось добывать только собственным карабином по шести- семи сот фунтов дичины в день. Вот Куртис может подтвердить это!

- Так-то так, - отозвался Куртис, - но не забывайте, что в том числе было и изрядное количество домашнего скота.

- Ах, полноте, милый друг, то были не домашние, а одичавшие буйволы и бараны! Ну да все равно, об этом поговорим в другой раз. Слезайте же с лошадей, друзья мои, и входите в дом. Бетси, задай сейчас же корма лошадям, да присмотри, чтобы свиньи раньше не завладели кормом и не опрокинули его.

- Баренс, мне слышится запах какой-то падали. Вероятно, здесь, в окрестности, есть какое-нибудь мертвое животное? - спросил насмешливо Робертс, здороваясь с хозяином.

- Больно у вас чутье невероятное, старина! Никакой падали нет. Если же вы судите об этом по орлам, то ошибаетесь. Они часто прилетают сюда, когда почуют запах убитой мною дичи.

- Убитой вами? Так вы говорите, что это пахнет убитым вами? Ассовум! - сердито окликнул индейца старик, видя, что тот тихонько усмехается. - Ты, вероятно, что-нибудь разболтал?

- Нет, мистер. Это хозяин убил третьего дня маленькую свинью, а глупые птицы хотят уже ее склевать.

- Уж не этой ли свиньей нас и будут сегодня угощать?! А где же олени? - спросил продолжавший иронизировать Робертс. - Ведь вы говорили, Баренс, что бьете их чуть не ежедневно.

- Я недавно ссадил себе ногу и вот уже два дня, как не выхожу из дома! - ответил несколько сконфуженно хозяин.

- Очень жаль. Позвольте теперь представить вам моего друга, мистера Гарпера, живущего со мной по соседству.

Они пожали друг другу руки.

- Мне ваше лицо кажется очень знакомым, мистер Гарпер, - сказал хозяин, - но никак не могу вспомнить, где я вас встречал. Убей Бог, не помню!

- После вспомните, дружище, - перебил его Робертс. - Слушайте-ка лучше страшное известие. Завтра мы с вами отправимся к оврагу, где растут кипарисы. Там, по всей вероятности, недавно было совершено убийство.

- Убийство? Что вы говорите!

- Однако это так. Жаль только, что наступившая темнота заставила нас прекратить розыски и направиться к вам. Завтра же с рассветом мы пойдем туда, и все окончательно выяснится.

- Но позвольте! Я сегодня утром проходил мимо этого места и ничего не заметил.

- Как, сегодня утром? - поддел его Куртис. - Да ведь вы уже два дня не выходили из дома из-за ссадины на ноге?

- Ну, значит, это было третьего дня! - отпарировал Баренс. - Ведь не мог же я для вашего удовольствия скакать на одной ноге так далеко! Ну, да что тут толковать, - все-таки постарался замять неловкость хозяин, - входите же, господа. Вечером спустился туман, и в такую погоду лучше сидеть у камина и греться.

- Подождите, Баренс, - остановил его Робертс, - с вашей протухшей свиньи сыт не будешь. Ассовум, нужно позаботиться и о гостях, и о хозяине, сходи-ка за медведем, которого мы привезли хозяину в подарок.

Баренс был радостно изумлен при виде такой громадной туши. Общими усилиями она была вытащена из реки и разложена перед домом, где ее освежевали и лучшие куски выбрали на ужин.

Робертс тем временем вошел в дом и здоровался с хозяйкой.

- Очень рад вас видеть, дорогая мистрис Баренс! Давненько мы с вами не видались. Что это вы совсем позабыли нас? Жена с нетерпением ждет вас к себе!

- Я с удовольствием побывала бы у вас, да муж мой теперь стал так тяжел на подъем, что никак его не уговоришь собраться куда-нибудь.

- Ну, а как поживают ваши дочери? Привыкают понемногу к нашей жизни? Впрочем, они, вероятно, не особенно-то тоскуют по прежнему своему житью среди болот. Очень уж там неважная местность. Как-то я проезжал там, и, признаюсь, сторона эта мне очень не понравилась. Я останавливался тогда у одного тамошнего богатого фермера, у какого-то Стронга, накупившего массу негров-невольников…

- Остановите его, пожалуйста! - закричал с порога Баренс. - Беда, если он теперь заведет свою машину. Бьюсь об заклад, что он сейчас заговорит о войне за независимость - и пойдет, и пойдет…

- Ну, Баренс, с вами невозможно разговаривать!

- Ладно, ладно, не сердитесь. Спасибо вам за привезенный сюрприз, он пришелся очень кстати и порядочно пополнит мои опустевшие было кладовые. То-то славно мы проведем сегодня вечер за медвежьим жарким и виски! Люси, принеси-ка кружку, что стоит там, около кровати, да осторожнее, не разбей. Цыц! - закричал он на лаявших на дворе собак.

- Этим вы их не угомоните, - сказал Куртис, - они страшно голодны, оттого и лают. Отдайте-ка им лучше вашу хваленую свинью.

- Как? Отдать собакам такое чудное мясо?

- Да что вам, жалко его, что ли? Ведь вы же чуть не ежедневно добываете на охоте очень много мяса. По крайней мере вы сами так говорили.

- Оно так и было, пока у меня не заболела нога.

- Вот нашли отговорку! А что это, Гарпер, вы так мрачно задумались? Вероятно, кровавые пятна не дают вам покоя?

- Конечно! - со вздохом ответил тот. - Посудите сами, эта история кажется очень сложной и загадочной.

- Ну, если вам это кажется страшным, - сказал Баренс, - то что бы вы заговорили, если бы вам пришлось пожить на берегах реки Каш?! Не проходило дня, чтобы река не выбрасывала на берег два-три трупа.

- Но ведь та местность почти необитаема!

- Что ж из этого? Трупы тем или иным путем попадали в реку, и никто не заботился о том, как они туда попадают.

- О, мой друг, перестаньте рассказывать такие ужасы перед едой, а приберегите их на вечер. Пока же пойдемте позаботимся о наших лошадях, а потом можно присесть и за ужин, - посоветовал Робертс.

Охотники согласились с ним и отправились на двор к лошадям. К их возвращению в хижине уже был накрыт стол, вокруг которого расселись мужчины на табуретках, бочонках и ящиках. Главным блюдом было, конечно, медвежье жаркое с маисовым хлебом; вареные тыквы, мед и молоко дополняли ужин. Бутылка виски во время еды несколько раз обходила стол, постепенно пустея. Гости сидели молча, с жадностью утоляя голод, сильно разыгравшийся после такой охоты и прогулки на свежем воздухе. Только стук ножей о тарелки нарушал царившую в хижине тишину.

Когда голод был окончательно утолен, мужчины встали из-за стола, уступив место женщинам, которые, заранее отложив себе порции мяса и хлеба, стали есть на тех же тарелках.

Мистрис Баренс, несмотря на то что ей было уже более сорока лет, сохранила еще следы былой красоты. Только грязное ситцевое платье да растрепанные волосы несколько портили впечатление, безобразя ее гибкую и стройную фигуру.

Обе ее дочери, одетые поопрятнее ее, тоже были очень красивы, хотя небрежность и нечистоплотность являлись, очевидно, свойствами, унаследованными от матери.

Заметив, что женщины, кончив ужинать, уже убрали последнюю посуду со стола, Баренс отодвинул ею в сторону, расчистив место у камина, около которого и расположились его гости.

- Теперь, друзья мои, - сказал он, - не пора ли заняться самым приятным трудом на свете - приготовлением кулиса?

Такое предложение было встречено гостями одобрительным гулом.

- Но у нас нет масла! - заметила хозяйка. - Разве ты забыл?

- Зачем же нам масло, когда есть медвежье сало; оно еще лучше смешивается с виски! Что за великолепная страна этот Арканзас! Не правда ли, друзья мои?

- Ну, положим, - счел долгом вмешаться Гарпер, развеселившийся при виде приготовления его любимого напитка. - По-моему, Миссури нисколько не хуже Арканзаса. Я жил там.

- Миссури! - изумился хозяин. - Да ведь это просто пустыня в сравнении с нашим штатом! А долго ли вы живете у нас?

- Около шести недель.

- Ну, так вы не успели приглядеться к нашей стране. Стоит только хоть немного потрудиться над землей, и она даст громадный урожай - не менее ста четвериков с акра. Даже при совершенном запустении земля наша очень плодородна.

Гарпер даже глаза вытаращил от изумления; Куртис же и Робертс, знакомые уже с хозяином и его страстью приврать, только переглядывались между собой, ожидая, что будет дальше.

- У нашей земли есть еще то преимущество, - продолжал хозяин, - что раньше июня не приходится начинать посевов, до того здесь все так скоро растет. Горох и тыквы растут со скоростью поезда, особенно тыквы. У меня вот недавно выросла тыква, которую едва обхватили десять человек, взявшись за руки и став вокруг нее.

- О, какая прекрасная страна! - воскликнул Гарпер. - Я слышал, у вас особенно велики комары и древесные вши.

- Конечно, конечно! - подхватил Баренс, довольный даже и такой похвалой своей стране. - У нас комаров так много, что они прилипают друг к другу и целыми хлопьями валятся на землю; древесные вши, я сам видел, приподнимаются на задних лапах, чтобы слушать звон колокольчика на шее у коровы. Что же касается мух, то в жаркое время года они ходят на водопой к реке, как дикие животные. А что у нас за реки! - окончательно закусил удила Баренс: - Боже мой, что за реки! При впадении в море они вздымают волны, которые по величине поспорят с горами.

- Ага, это когда они впадают в море! Понимаю, понимаю! - заметил Гарпер.

- Ну да, конечно! А то куда же они деваются? - с досадой спросил Баренс. - Не могут же они пропасть в песке. Куда впадает Литл-Джен?

- В Арканзас.

- Арканзас?

- В Миссисипи.

- Прекрасно, а Миссисипи?

- В Мексиканский залив.

- Так разве я не прав был, говоря, что наши реки впадают в море? Ну как же вы хотите сравнивать Арканзас с Миссури! А кто из вас бывал внутри нашего штата?

- Да все мы! - ответил Робертс.

- Тогда вы знаете, до чего камениста почва. Там мне приходилось поднимать, одну за другой, овец за задние ноги, чтобы они могли достать траву из расщелин камней. Волки до того отощали на этих скалах, что прислонялись к древесным стволам, когда хотели выть. Понимаете теперь разницу между Арканзасом и Миссури? А знаете ли, к каким мерам мне пришлось прибегать зимой, когда вышел весь корм для скота? Ну-ка отгадайте!

- Да почем мы знаем? - сказал Куртис. - Вероятно, пускали в леса.

- О нет! Там скотина все равно ничего бы не нашла. Вода тогда замерзала, как мрамор, а деревья и кустарники были совершенно лишены даже коры. Средство, изобретенное мною, было куда оригинальнее. Слушайте же внимательнее! Вы помните Тома, что отправился в Техас? Помните, Куртис, этого беднягу? Ну, так вы должны знать, что он был такого громадного роста, что ему приходилось становиться на колени всякий раз, когда он хотел почесать себе голову. Он был оптиком в Филадельфии и говорил мне, что у него в чемодане остался порядочный запас всяких инструментов. Тогда я попросил его сделать несколько пар очков с зелеными стеклами, а потом взял да и надел их своим коровам и баранам. Придумав такую хитрость, я подбросил скоту стружек вместо корма, а эти славные животные благодаря очкам в самом деле приняли их за траву, с жадностью набросились на них и даже разжирели от такого корма.

- Вот так выдумка! - воскликнул Гарпер.

- Да-да, - продолжал Баренс, не давая тому сказать и слова, - у нас в Арканзасе гораздо лучше. Тут, по крайней мере, есть за чем поохотиться.

- Позвольте, однако, прервать вас на минутку, дорогой мистер Баренс! - вмешался Гарпер. - Миссурийские охоты не хуже. Я думаю даже, что подобных им нет на всем свете.

- Глупости! - возразил Баренс. - Если здесь в окрестностях попадется медведь со слоем жира в три вершка, гак его считают худым. А олени-то!

- Их ловят руками за ноги! - заметил Робертс.

Баренс с изумлением взглянул на говорившего, а Гарпер самодовольно ухмыльнулся при этом замечании.

- Ну, уж вы, кажется, заврались, дружище! - сказал хозяин. - Однако ют и вода закипела. Бетси, принеси-ка нам пунша, знаешь, моего любимого! Согласитесь, Робертс, - прибавил он, обращаясь к своему собеседнику, - что никто в мире не может перещеголять меня на охоте. Мелкую дичь, например, я и стрелять-то не буду, потому что у меня есть особый способ бить ее.

- Так что ж из этого? - сказал Гарпер. - И у нас кроликов дети ловят в западни!

- Так то в западни! - презрительно сказал Баренс. - Мне же вовсе и не нужны подобные приспособления. Надо вам пожить в Арканзасе, чтобы поучиться всяким охотничьим хитростям. Как только наступит зима и выпадет снег, я отправлюсь в лес, находящийся отсюда…

- В двух шагах! - вмешался Куртис.

- Да, - невозмутимо продолжал рассказчик, - и положу на опушке куски свеклы, посыпав их нюхательным табаком.

- И кролики едят нюхательный табак? - спросил изумленный купец.

- Едят табак? Да Бог с вами! Они его нюхают, начинают чихать и чихают до того, что у них лопаются носы.

- Эта история о чихающих кроликах напомнила мне один охотничий эпизод, случившийся лично со мной! - подхватил Гарпер. - По соседству с моим домом притаился ястреб и таскал у меня каждый день по курице, а я никак не мог подстеречь его и убить из ружья. Наконец на четвертый день я заметил его сидящим в кустарнике, схватил карабин и отправился. Однако хитрая птица так спрягалась в орешнике, что видна была только одна голова, смотревшая прямо на меня. Я обошел вокруг, а ястреб все время не сводил с меня глаз, не выпуская из виду. Так мне пришлось три раза обойти кругом, не сделав ни одного выстрела, как вдруг я слышу, что ястреб упал. Оказалось, что он, наблюдая за мной, свернул себе шею, чтобы не потерять меня из виду.

- Что ж тут удивительного? - заметил Баренс, принимая за правду рассказ Гарпера. - Да в молодости я бегал не хуже дроф и ловил их на лету, если, конечно, они не поднимались очень высоко.

- Что касается искусства бегать, - сказал Гарпер, - то едва ли кто-нибудь в этом отношении сравнится с моим братом. Мне бы хотелось, чтобы вы увидали, как он охотится на куропаток.

- Надеюсь, что не может же он-то ловить на лету? - спросил Баренс.

- Конечно, нет, но ему удается после каждого прыжка вырывать перья у них из хвоста.

- Ага, вот и кулис! - воскликнул Робертс, увидя входившую с напитком мистрис Баренс. - Какая вы мастерица делать его, мистрис Бетси! - прибавил он, пробуя его. - Право, медвежье сало придает ему много мягкости, не уменьшая крепости. Клянусь, я не рискну испортить ею прибавкой хотя бы капли воды.

Все мужчины стали пробовать напиток, принесенный Бетси, и похваливали его. Разговор на несколько мгновений прекратился.

- Знаете, господа, - сказал Куртис, на минуту отрываясь от стакана, - я хотел бы послушать, что сказали бы мистрис Робертс и Роусон, когда увидели бы нашею приятеля Робертса, с такой жадностью поглощающего пунш на медвежьем жиру!

- Роусон может убираться… куда ему угодно, - возразил тот, выпивая третий стакан кулиса и уже начиная чувствовать его действие. - Клянусь, что отныне я не позволю ему вмешиваться в мои дела. Я предоставил ему свою жену и дочь, пусть он делает с ними, что хочет, или, вернее, что они хотят, чтоб он с ними делал.

- Мне кажется, что они это делают уже и без вашего согласия! - возразил Куртис.

- Да, и это мне не особенно нравится. Ханжа Роусон, со своей постной рожей, мне не особенно по душе.

- Однако он, по-видимому, влюблен в вашу дочь и…

- И через месяц их свадьба. Впрочем, мне все равно! - сказал Робертс.

- Послушайте, господа, - сказал неугомонный Баренс, - в былое время я страшно влюбился в одну женщину из Сан-Луи. Как-то мне пришлось по торговым делам отправиться к рекам Миссури и Йеллоу-Ривер. Каждые три дня я получал от нее по самому страстному посланию, которых мне, однако, не удавалось читать. И представьте себе, с какой пылкой страстью были написаны эти письма! Когда я открыл сумку, где они лежали, там оказался только один пепел, и больше ничего!

- Вот так анекдот! - расхохотались все присутствующие. - Браво, Баренс!

- Перестаньте шуметь, джентльмены! - вмешался любитель охоты, купец. - Теперь уже поздно, и я думаю, пора бы и спать лечь. Ведь завтра придется рано вставать, а я порядочно-таки устал за сегодняшний день.

- Да, - сказал Робертс, вставая со стула и подходя к окну. - Звезды уже ярко сияют на небе. По-моему, теперь уже половина одиннадцатого.

- Подождите еще минутку, господа! - воскликнул Гарпер. - Уж если зашла речь о любви, то я расскажу вам об одной истории с моим отцом, который в молодости был большой ходок по этой части. Лет восемнадцати он удрал: посватался разом за трех сестер и, не зная, как выпутаться из беды, попросту удрал. Раз он в Филадельфии зашел к одному квакеру, оказавшемуся, к несчастью, братом этих девушек. Квакер сразу узнал отца, но не показал вида, а пригласил обедать. После обеда квакер, отговорившись спешным делом, ушел, намереваясь захватить полицейского и арестовать гостя. Угадайте теперь, что он нашел дома, когда вернулся с констеблем?

- Да ничего особенного, по-моему, - ответил Баренс. - Вероятно, ваш отец удрал?

- Удрать-то удрал, да не один, а с женой квакера!

- Удивляюсь, до чего может завраться человек! - сказал Баренс на ухо Куртису.

- Теперь, господа, можно и спать лечь. Где у вас спальня, Баренс?

- Спальня? Ну, это довольно затруднительный вопрос! Вот здесь у меня стоят три кровати. На одной спят мои дочери, на другой - я с женой, а на третью, по-моему, должны лечь те, кто постарше, - Робертс и Гарпер. Вы же, Куртис с Гарфордом, можете расположиться на полу на шкурах. Ассовум тоже, вероятно, последует вашему примеру-

Краснокожий, весь вечер молчавший, очевидно, не находя никакого удовольствия в фантастических рассказах Гарпера и Баренса, большими глотками пил виски. Когда все стали собираться спать, он завернулся в одеяло и пошел было к разостланным на полу шкурам, но у камина как-то подозрительно споткнулся и чуть не упал.

- Эге, любезный, - заметил шутливо Гарпер, - никак виски ударило вам в голову?

- Никогда не следует обременять ни себя, ни своего желудка лишней ношей, - сказал тот, добираясь почти ползком и растягиваясь на своем импровизированном ложе, - но добрый глоток виски никогда не лишний!

С этими поучительными словами краснокожий повернулся на бок и тотчас же захрапел.

- Вам все равно, с какой стороны спать? - спросил Гарпер у Робертса, раздеваясь.

- Нет! - машинально отвечал фермер.

- Так ложитесь под кровать! - рассмеялся Гарпер, укладываясь на постель.

Робертс счел за лучшее последовать примеру своего приятеля, уже храпевшего вовсю, и растянулся рядом с ним. Несколько минут спустя в хижине Баренса раздавался только могучий храп усталых охотников да треск догоравших в камине поленьев.

Ночь прошла спокойно, за исключением того, что Куртис, выведенный из терпения возней пробравшихся в хижину со двора собак, вскочил с постели, ругаясь на чем свет стоит, и выгнал их обратно.

Едва петухи, бродившие на дворе фермы Баренса, успели возвестить наступление утра, а на небе погасли звезды, как Бетси уже поднялась на ноги и стала прибирать хижину и печь маисовые лепешки. Немного спустя она разбудила дочерей и велела им толочь в ступке жареный кофе.

- Я сто раз уже говорила твоему отцу, - сказала мистрис Баренс дочери, - чтобы он привез мне из Литл-Джен кофейную мельницу, но он все забывает, думая только о своих охотничьих принадлежностях; вот теперь и возись со ступкой. Небось виски не забыл привезти!

- Перестань ворчать, моя милая! - отозвался с кровати уже проснувшийся Баренс, услыхав женины слова. - Будет тебе сердиться.

- Тебе хорошо толковать! Разве я-то неправду говорю?

- Конечно, неправду. Посмотри-ка там, налево вон от того ящика. Это что там за штука?

- Боже мой, да это кофейная мельница! - всплеснула руками мистрис Баренс. - Что ж ты раньше-то ничего не сказал, а заставил нас толочь кофе в ступке?

- Разве я мог видеть, что вы там делаете?

- Эй, послушайте, Робертс! - закричал в это время Гарпер. - Оставьте мне хоть кусочек одеяла! Право, бессовестно стаскивать его совсем!

- Уделите мне хоть половину-то постели! - спросонок отвечал тот.

- Половину? - спросил Гарпер. - Да с величайшим удовольствием. Только отдайте другую половину мне.

- Ну, друзья, будет спорить, пора вставать! - сказал Баренс, вставая с постели, подходя к камину и беря бутылку с виски. - Выпьем-ка лучше нектара, услаждающего нашу жизнь. Самое лучшее средство для желудка - это виски, выпитое натощак!

Эти слова сразу подействовали на лежавших охотников, и они поднялись с постели, исключая, однако, купца, продолжавшего храпеть во всю мочь.

Куртис, лежавший рядом с ним, тряс его некоторое время за плечо, но потом плюнул и сказал, что этот проклятый янки такой длинный, что его всего сразу все равно не разбудить.

Когда взошедшее солнце зазолотило своими лучами вершины деревьев, Баренс с гостями сидел уже за столом, наслаждаясь вкусным завтраком, а его дочери, задав корма их лошадям, выпускали из хлевов на двор свиней и домашнюю птицу.

- Знаете, Баренс, - сказал наконец Робертс, - поиски наших пропавших свиней придется отложить, теперь из-за этих проклятых кровавых пятен нам придется заняться делом, гораздо более важным, чем наши поросята. Мне не хотелось бы, чтобы жена стала упрекать за нерадивость в хозяйстве.

- Свиней можно будет отыскать и в другой раз, тем более что я надеюсь найти все стадо, за исключением, конечно, съеденных медведями, милях в двух отсюда, у низовьев реки. Недавно я встретил там стадо свиней с вашим клеймом и, кстати, Куртис, видел одну свинью вашего отца, с вырванным медведем куском мяса на шее.

- А, так, значит, старая свинья жива?

- Жива, она бежала, окруженная девятью маленькими славными поросятками, вертевшимися у нее под ногами.

- Вот так штука! - обрадовался Куртис. - Только, чур, Баренс, не говорите об этом ничего отцу. Вчера я сказал дома, что свинья издохла. Теперь я ее сторгую у отца, раз она считается пропавшей, и за 30 долларов приобрету свинью с поросятами.

- Прекрасная мысль! - смеясь заметил Гарпер. - Вы, Куртис, ловкий, однако, парень: норовите надуть даже и отца родного.

- Как надуть? - возразил купец. - Честная торговая сделка не может быть названа надувательством. Отец Куртиса может продать свинью и за глаза.

- Ну конечно, для янки все будет честной торговой сделкой, что и говорить! - сказал Баренс. - Однако солнце поднялось уже довольно высоко, пора нам, пожалуй, и отправляться. Если там действительно совершено убийство, то надо попытаться изловить и убийцу, хотя вряд ли он станет нас дожидаться. Вчера утром я проходил мимо тех мест и встретился там с мистером Брауном, отправлявшимся от своего дяди…

- Брауном? - воскликнул Гарпер. - Не может быть! За каким чертом ему понадобилось идти по этой дороге?

- Да разве он не говорил вам, куда он отправился?

- Говорил. Вероятно, возвращаясь из Фурш-ла-Фава, он сбился с дороги. Идемте же, идемте! Сюда мы вернемся не раньше полудня.

Охотники распрощались с любезными хозяйками и отправились к реке. При переезде через нее Ассовум взобрался на лошадь позади Гарпера, не желая мочить ноги и отставать от белых. Переправившись, охотники рысью поехали к месту, где вчера нашли кровавые следы.

- Стойте! - закричал Ассовум, соскакивая с крупа лошади Гарпера. - Вот вчерашнее место, не ходите по нему, чтобы не затоптать следы!

Охотники, поняв громадное значение совета краснокожего, тотчас же слезли с лошадей и привязали их к деревьям.

Индеец пошел первым и остановился у первого найденного следа. Он внимательно разглядывал землю, не

пропуская ни одного листика, ни одной травки. Затем индеец медленно тронулся вперед, продолжая внимательно изучать следы. Вдруг он остановился, еще раз присмотрелся к почве и знаком подозвал охотников, тесным кружком обступивших его. Несомненно, что Ассовум нашел место, где было совершено убийство. Около упавшего ствола сосны, опутанного разросшимся кустарником, он увидел следы лошадиных копыт. По всей вероятности, всадник был поражен пулей, но не убит, а лошадь бросилась в сторону.

- Я думаю, что пуля попала в лошадь, а иначе всадник был бы выброшен из седла! - сказал Робертс.

Краснокожий, не говоря ни слова, указал на ствол другого дерева, росшего в двух шагах от первого. Футах в десяти от земли на нем были ясно видны кровавые пятна.

- Боже мой! - с ужасом воскликнул Гарпер. - Этот всадник ударился головой о дерево и упал вот сюда!

В этом месте земля была истоптана следами человеческих ног. Видимо, убитый храбро и долго защищался от убийц. С некоторых ветвей сорваны листья: убитый, значит, хватался за них руками, стараясь удержаться на ногах. Здесь-то он и упал, так как тут гуще всего были кровавые пятна. Все окружающие кустарники и трава были покрыты кровью.

Судя по отпечаткам, труп лежал здесь некоторое время. Охотники молча рассматривали открывшуюся перед ними картину убийства.

- Смотрите, - сказал индеец, опять подзывая к себе белых, - два человека несли труп к реке.

- Да-да, мы это знаем уже из вчерашнего осмотра!

- Вот здесь они остановились, - сказал краснокожий. - Ага, вот и оружие! - радостно воскликнул он, поднимая что-то с земли.

То был небольшой окровавленный нож, не то перочинный, не то охотничий.

- Не этим же негодяи убили свою жертву! - возразил Робертс. - Но, во всяком случае, дай-ка нож сюда, быть может, я узнаю, чей он.

Гарпер также подошел посмотреть находку Ассовума, но ни тот, ни другой не смогли сказать, кому он принадлежал. Нож был совсем новый и не носил на себе никаких пометок, сам же по себе он не представлял для охотников никакой важности.

- Тем не менее я оставляю нож у себя, - сказал

Гарпер. - Мало ли что может случиться! Авось он нам поможет найти убийц. Однако прежде нужно стереть с него кровь! - сказал он, чистя лезвие о землю.

- А это что такое? - спросил Ассовум, находя свеже взрытую землю недалеко от сосны, под которой было совершено убийство.

- Не тут ли зарыт труп? - высказал предположение купец.

- Ну, вот глупости-то! - сказал подошедший Куртис. - В такую яму и собаку-то не положишь, не только человека! Правда, землю здесь рыли, но чтобы таскать куда-то. Зачем она им могла понадобиться?

Краснокожий, все продолжавший рассматривать землю, поднялся и сказал:

- Труп утопленника вскоре же всплывает на поверхность воды, и тогда его нетрудно найти где-нибудь в тростниках у берега реки, если же его набить землей, то он навсегда останется на дне.

- А, теперь я понимаю, что негодяи делали этим ножом! - с ужасом воскликнул Гарпер. - Они им разрезали живот убитого. Эго ужасно! Друзья, неужели мы так и не узнаем, кто был этот несчастный?

- По всей вероятности, нет, - отвечал Робертс, - потому что это знает только вода, скрывающая теперь его, а впрочем… Ассовум, что это ты делаешь? Что ты надумал?

- Я плету веревку, чтобы нырнуть в реку,. - скромно отвечал краснокожий, сдиравший с дерева кору.

- И ты думаешь таким способом найти труп? - удивился Робертс.

- Да, - хладнокровно отвечал индеец, продолжая свою работу. - Если труп лежит на дне, я достану его.

Он разделся и уже собирался броситься в реку, но был остановлен купцом, все время внимательно следившим за ним.

- Постойте, - сказал Гарфорд. - Обвязывать труп веревкой и затем тащить его вам будет трудно. Возьмите-ка лучше вот это! - сказал он, протягивая индейцу большой рыболовный крючок.

- Прекрасно! - отозвался Ассовум, тотчас же привязывая поданный ему крючок к веревке. Затем индеец осмотрел еще раз берег реки, отыскивая место, где, по его мнению, был сброшен в воду труп, и, видимо оставшись доволен осмотром, бросился в реку.

Несколько мгновений охотники молча стояли на берегу, смотря на расходившиеся по воде круги. Все было тихо, только поднимавшиеся в одном месте пузырьки показывали, что Ассовум деятельно роется в тине дна. Еще через томительно долгое время на поверхности вдруг показалась черная голова индейца. Он вынырнул, отдышался и поплыл к берегу, где стояли охотники, не выпуская из рук сплетенной им веревки.

Охотники с напряженным вниманием смотрели на подплывающего индейца.

- Ну, что? - не утерпел Робертс. - Нашел ты что-нибудь?

- Я его нашел было на дне, но тут меня стало сносить течением. Принесите-ка мне камень, - сказал Ассовум, в совершенном изнеможении опускаясь на траву, - я страшно устал, мне надо собраться с силами.

- Разве ты думаешь опять отправиться за утопленником? - удивленно спросил Гарпер, пораженный мужеством краснокожего.

Пока Гарфорд бегал за камнями, в изобилии валявшимися на берегу, индеец отдохнул. Вскоре купец вернулся с громадным булыжником и передал его Куртису, который крепко обвязал его веревкой.

- Ну, все готово, храбрый товарищ, - сказал он, передавая веревку с камнем индейцу, - берите это в левую руку и спускайтесь на дно. Когда вам понадобится подняться, выпустите только камень из рук - вот и все.

Но индейцу не нужно было ничего объяснять. Он молча поднялся, передал один конец веревки Куртису, а другой, с крючком, осторожно взял в руки, спустился к реке и нырнул. На этот раз он гораздо дольше не выплывал на поверхность, благодаря захваченному с собой камню он мог тщательнее исследовать дно. Наконец веревка натянулась, показались пузырьки, а вскоре всплыла и голова Ассовума. Его лицо было мертвенно-бледно, глаза страшно выпучились, словно хотели выскочить из орбит. По всему было видно, что индеец нашел на дне реки что-то страшное. Он с усилием переводил дыхание, медленно подплывая к берегу.

- Веревка натянулась! - закричал Куртис, державший конец ее. - Несомненно, Ассовум нашел труп!

Пока индеец, выбравшись на берег, отдыхал, охотники общими усилиями тащили веревку. Наконец на поверхности воды показалось тело, зацепленное крючком за одежду. Индеец, не медля ни минуты, схватил его за плечи и вытащил на берег. Все бросились к трупу, ничком лежавшему на земле, и с замиранием сердца смотрели, пока индеец переворачивал его на спину. Едва он успел это сделать, как у них вырвался общий крик изумления.

- Да это Гитзкот!

Несколько минут прошли в совершенном молчании. Охотники, пораженные страшным зрелищем, не трогались с места. Труп несчастного предводителя Регуляторов представлял действительно ужасную картину. Живот был распорот и набит землей и камнями. На лбу зияла большая черная рана, а небольшое отверстие в груди показывало, что здесь засела пуля.

Робертс, первым оправившись от изумления, склонился к мертвецу, осмотрел рану повнимательнее и спросил Гарпера:

- Какого калибра карабин Брауна? - Вопрос этот он задал несколько нерешительным тоном, колеблясь произнести имя племянника при дяде и трупе Гитзкота.

- Шестнадцатого! - быстро отвечал Гарпер.

- Посмотрите, - сказал Куртис, тоже наклоняясь к трупу и, видимо, поняв подозрение Робертса. - Рана от пули шестнадцатого калибра.

- Что ж из этого! Уж не предполагаете ли вы, что мой племянник виновен в этом преступлении? - возмущенно произнес Гарпер, обращаясь к окружающим.

- Виновен ли в этом преступлении Браун? - повторил вопрос старика Куртис. - Конечно, нет! Ни один судья во всем Арканзасе не посмеет обвинить его в этом. Все ведь прекрасно слышали, как Гитзкот грозился при первом удобном случае убить Брауна. Что ж мудреного, что ваш племянник позаботился отправить на тот свет его самого? Будь я на его месте, я сделал бы то же самое. Жаль только, что погиб совершенно здоровый молодой парень, который бы мог быть полезен и себе, и другим. А впрочем, не тем будь помянут покойник, он был страшный негодяй, которому доставляло величайшее наслаждение ссориться, драться и грозить всем, кто ему приходился не по нраву. С подобными личностями одна расправа - пуля в лоб, и баста! Только я одного понять не могу: зачем было убийце Гитзкота распарывать ему живот, набивать землей и бросать в воду? Не проще ли было оставить его прямо на съедение хищным птицам? Смотрите, ведь орлы так и кружатся над нами, и если мы не приберем куда-нибудь труп, то они живо справятся с ним. Как вы думаете, друзья, что нам делать с ним?

- По-моему, - отозвался Робертс, - уносить отсюда труп или вообще трогать его не следует. Пусть он останется там, где его вытащили, как улика. Прикроем его только ветвями и камнями, а сами отправимся заявить о нашей находке в город. Судья пошлет тогда на место преступления констебля, который уж и приберет труп. Ба, Гарфорд! - закричал вдруг фермер, увидев, что купец внимательно осматривает все складки кожаной блузы, которая была на Гитзкоте. - Что вы там делаете?

- У этого человека, - серьезно произнес тот, покончив со своими поисками и поднимаясь с колен, - в кармане вот этой самой блузы находилось четыреста семьдесят долларов. Я сам это видел вчера. Выпасть деньги не могли, так как карман наглухо застегивается. Смотрите, он выворочен и денег как не бывало!

- Так вы осмеливаетесь подозревать, что мой племянник вор? - бешено закричал Гарпер, выхватывая из-за пояса нож и бросаясь на обидчика. - Посмейте еще раз повторить ваше гнусное обвинение!

Старик, допускавший возможность убийства Гитзкота племянником, не мог позволить заподозрить его дорогого Вильяма в воровстве.

- Постойте, - вмешался Робертс, удерживая рассвирепевшего Гарпера за руку. - Никто не подумал обвинить вашего племянника в воровстве. Многое позволяет нам думать, что Браун - виновник смерти Гитзкота, но нет ни одного повода приписать ему второе преступление. К тому же все мы уже хорошо видели, что здесь орудовали два человека.

- Так кто же этот второй?

- Этого мы не знаем. Мы нашли только следы двух человек, один из них был в сапогах, другой в башмаках. Весьма вероятно, что Браун отомстил Гитзкоту, убив его, а другой, воспользовавшись удобным случаем, обобрал труп.

- При Брауне этот другой не посмел бы сделать подобной вещи. Племянник не допустил бы этого! - возразил Гарпер.

- Несомненно, - подтвердил Робертс, - он бы не допустил ничего подобного, если бы увидал, что хотят обобрать труп. Однако, как бы там ни было, в кармане у Гитзкота, я знаю, находилась порядочная сумма денег, подозревать же племянника Гарпера в воровстве, повторяю еще раз, невозможно. Стало быть, ее взял тот, кто помогал ему в деле мщения. Кто он? Никто из нас сказать этого не может.

- О, как все это ужасно! - воскликнул Гарпер, садясь рядом с Ассовумом, расположившимся у подножия раскидистого дерева. Индеец, за все это время не проронивший ни слова, сидел, мрачно задумавшись, опустив голову на скрещенные руки.

- Что ж, господа, - сказал Куртис, - торчать тут, по соседству с трупом, едва ли кому-нибудь приятно. Примемся-ка за дело, да и домой!

С этими словами он стал собирать на земле кучи ветвей, чтобы завалить ими труп убитого.

- Вы правы, Куртис, - сказал Робертс, также принимаясь забрасывать мертвеца громадными сучьями, упавшими со стоявшего неподалеку гиганта дерева. - Еще несколько таких ветвей, и хищным птицам не подобраться к трупу; ну а волки бродят только по ночам.

Работа Робертса и Куртиса скоро была окончена. Они подошли к Гарперу, Ассовуму и Гарфорду, остававшимся молчаливыми и безучастными свидетелями их печальной работы. Видя, что все уже кончено, охотники направились к лошадям. Гарпер молча поплелся сзади. Дядя как-то осунулся, лицо побледнело. Правда, никто не посмел бы укорить его или его племянника в убийстве, но ведь могло возникнуть подозрение, не убил ли Браун Гитзкота внезапно, из-за угла. Эта-то мысль и беспокоила справедливого охотника, и он, понуря голову, машинально шел за своими товарищами. Так же машинально уселся он на лошадь, предоставив ей полную свободу идти, куца хочет. Гарпер не заметил, что Ассовум, сидевший с ним рядом под деревом, даже не пошевелился и не пошел вместе с белыми.

Пока охотники садились на лошадей и один за другим скрывались за деревьями, Ассовум неподвижно сидел под деревом, устремив глаза в землю, но как только замолк топот копыт лошадей его белых товарищей, индеец поднялся и снова начал внимательно исследовать место кровавой сцены. Ножом, висевшим у него за поясом, он измерил и отметил на рукоятке томагавка длину и ширину найденных следов. Наконец, убедившись, что он сделал все, что только возможно, осмотрев все до мельчайших подробностей и все запомнив, краснокожий перекинул поудобнее за плечи свой карабин, бросил последний взгляд на труп Регулятора, прикрытый ветвями, и скрылся в чаще леса, по направлению, совершенно противоположному тому, куда направились белые охотники.

В то самое утро, когда охотники, случайно натолкнувшиеся на следы загадочного убийства, вытащили из реки тело Гитзкота, в лесу, где происходило описанное в первой главе свидание четырех подозрительных личностей, мы находим опять тех же бандитов.

Первыми прибыли Коттон и Уэстон, а вскоре к ним присоединились и Роусон с Джонсоном. Ранее прибывшие приветствовали последних громкими, радостными воплями.

- Замолчите! - закричал взбешенный Роусон. - Вы не на большой дороге! Нужно позаботиться о том, чтобы нас никто не услыхал!

- Вот тебе на! - беспечно отозвался Уэстон. - Да что ж тут странного, если кто-нибудь, услыхав нас, и увидел бы собравшихся здесь четырех джентльменов?

- Вам-то это, может быть, и все равно, - возразил Роусон, - но моя будущая теща - женщина благочестивая, и ей едва ли было бы приятно узнать, что ее зять имеет какие бы то ни было сношения с таким сортом людей!

- Так это, значит, правда, что говорят о вашем безрассудном намерении жениться на дочери Робертса? - осведомился Котгон. - Я, право, не мог поверить этому известию.

- Не вижу ничего безрассудного, милейший Котгон. Задуманное нами предприятие будет последним в моей жизни, а затем я сделаюсь честным человеком.

- Давно бы пора! - засмеялся бандит. - Только, я думаю, это немножко поздно. Мне, ей-богу, от души жаль вашу будущую супругу.

- Котгон! - прикрикнул методист. - Я вам запрещаю отзываться так о моей невесте. Да и вообще я впредь не потерплю подобных шуток, предупреждаю вас!

- Ну, будет вам ругаться, - вмешался Джонсон, - мы собрались вовсе не за этим, а для решения серьезных вопросов. Коттон, расскажите-ка лучше, что вам удалось убить на охоте!

- Четырех оленей и одну лисицу.

- Ну, это довольно порядочно. А вы, Уэстон?

- Двух оленей и несколько дроф.

- Ого, значит, я проиграл, хотя мог бы представить в оправдание несчастье, случившееся со мной вчера. Когда я взбирался на утес, у меня под ногами оборвался камень, и мне пришлось скатиться с порядочной высоты, ссадив при этом довольно сильно руку; я и не мог охотиться.

- Ну, это плохая отговорка. За минуту до скачки поздно жокею говорить, что его лошадь захромала: все равно никто не поверит.

- Однако, дружище…

- Ладно, ладно, нам дела нет до ваших отговорок!

- Пусть будет по-вашему! А позвольте узнать, где вы оставили шкуры убитых вами животных? - спросил Джонсон, сильно раздосадованный своей неудачей.

- Они висят в хижине Коттона. Если не верите, можете отправиться туда и посмотреть. Хотя…

- Хорошо, хорошо, я верю вам на слово. Я пошутил. Итак, на долю Роусона и мою выпала самая опасная часть предприятия. Что делать! Наше дело взбудоражит все окрестности. Лишь бы удалось выиграть двадцать четыре часа, а тогда уж ни один черт не найдет лошадей. План Роусона великолепен. Главное, не забудьте назначенного места свидания. Уж если нам приходится рисковать головой, то и вы должны быть аккуратны и быть на месте в условленное время. Не забудьте ничего, Уэстон, да оставляйте как можно меньше следов!

- А где же мне ждать вас? - спросил Коттон. - Я не хочу долго сидеть сложа руки. Вот разве не пойти ли мне к Аткинсу и там провести несколько свободных часов.

- К чему, когда вы можете заняться в это время охотой? Кругом масса дичи, и вам нечего опасаться умереть с голода! - заметил Джонсон.

- А Регуляторы?

- Пусть они идут к черту! Следов наших им ни в коем случае не найти, да и поздно будет. Несмотря на всю их ловкость, они ничего не в состоянии с нами сделать. Я уверен, что после нашего отъезда тут поднимется такая суматоха!

- Если мой план удастся, - сказал Роусон, - Регуляторы действительно не будут в состоянии повредить нам.

Главное, они не найдут наших настоящих следов. А ведь вы прекрасно знаете, что стоит одной собаке броситься по неверному следу, как и вся остальная свора, ничего не разбирая, сломя голову бросится за ней. То-то я буду смеяться от души над всеми этими Регуляторами, а особенно над проклятым Гитзкотом.

- Прекрасно! Каждый из нас постарается возможно лучше исполнить возложенное на него поручение. А когда же мы расстанемся?

- Да хоть сейчас! - закричал Джонсон. - Чем скорее мы совершим задуманное нами, тем лучше. А то этот непоседа Гитзкот снова соберет своих Регуляторов и не даст местному населению успокоиться. Если же ему удастся заручиться полной поддержкой окрестных фермеров, наше дело проиграно.

- Что касается лично меня, то я до отъезда непременно должен побывать у Робертсов. Я отправлюсь туда сегодня утром, - сказал Роусон. - Мне по пути. Тем временем вы, Джонсон, отправитесь через лес к истоку Ципреса. Сойдемся у того места, где растет бук с красными листьями.

- Значит, мы начинаем работу?

- Конечно! - отвечал Роусон. - Вы непременно должны первым прибыть к назначенному месту, а возвращаться нам никому не придется.

- Будем надеяться, все обойдется хорошо, - прибавил Котгон. - А теперь прощайте, товарищи, я принимаюсь за дело!

- А когда вы рассчитываете попасть к назначенному месту свидания? - спросил Уэстон. - А то, знаете ли, мне не хотелось бы долго торчать на одном месте с несколькими лошадьми.

- Раньше пятницы мне ни в коем случае не попасть, - сказал Роусон, - да и то, если ничто нам не помешает. Вы же, как выходит по моим расчетам, попадете туда в четверг вечером, и тоже при самых благоприятных условиях. Следовательно, я полагаю, вам удастся встретиться только в субботу или в лучшем случае в пятницу вечером. А теперь пора. Прощайте, друзья мои!

- Прощайте! - отозвались Коттон с Уэстоном, исчезая в кустах.

Роусон проводил глазами скрывшихся в чаще кустарников товарищей и обратился к оставшемуся с ним Джонсону:

- Знаете, я последний раз участвую в предприятии заодно с Коттоном, - сказал он. - Островитяне передавали мне, что не хотят с ним вести дел. По их словам, он только и делает, что пьянствует да ссорится со всеми. А кроме того, не умеет язык держать за зубами.

- Да и этот мальчишка Уэстон кажется мне ненадежным, - подхватил Джонсон. - Я убежден, что в первый же раз, как он попадется, он выдаст нас. Он не внушает мне ни малейшего доверия.

- Будем, однако, надеяться, что он не попадется, - сказал Роусон. - Кто знает, что сделал бы каждый из нас, попав в руки Регуляторов… Своя рубашка ближе к телу. Весьма соблазнительно даже твердому человеку спасать собственную шкуру, пожертвовав чужой. Мы-то с вами доверяем друг другу, но думаю, что кое-кто не питает к нам подобного доверия…

- Чем меньше мы будем говорить об этом, тем лучше! - проговорил Джонсон, опуская глаза и внимательно рассматривая ствол ружья. - Где мы найдем лошадей?

- В Фельуэле. Уэстон прекрасно знает это место и приведет их прямо туда.

- Тогда сделаем следующим образом. Вы отправитесь по большой дороге, а я проберусь лесом. Я думаю, что будет гораздо лучше, если нас не увидят вместе.

- До свидания, желаю вам всего лучшего!

- Прощайте, мой друг, желаю вам того же!

Расставшись дружеским образом со своим собеседником, Роусон направился к дереву, у которого была привязана лошадь, отвязал ее и, вскочив в седло, мелкой рысцой направился к большой дороге. Выехав, он опустил поводья, предоставив животному скоро сменившему рысь на галоп, свободно мчать себя к жилищу своей будущей жены. Едва перед ним среди деревьев мелькнула крыша фермы Робертсов, методист сдержал лошадь и медленно подъехал к дому. Проповедник был приветливо встречен обеими женщинами, но не собирался у них оставаться надолго, сказав, что его ждут неотложные дела.

- Дорогая, Марион, - сказал он, ласково беря за руку молодую девушку, которая сильно побледнела, - скоро у нас будет свой уютный уголок и мы славно заживем. Да и мне пора прекратить ту бродячую жизнь, которую я вел до сих пор. Объезжая окрестные фермы верхом, я часто рискую своим здоровьем и, кроме того, даже своей доброй репутацией, иногда, за неимением ничего лучшего, мне приходится ночевать у людей, знакомство с которыми может сильно скомпрометировать меня.

- А отчего вы в таких случаях, подобно другим фермерам Арканзаса, не останавливаетесь на ночлег под открытым небом? - спросила Марион. - Неужели вы так боитесь?

- Не боюсь, милое дитя, но не хочу рисковать своим здоровьем. Во-первых, я уже не так молод, чтобы безнаказанно подвергаться действию ночных туманов и росы, во-вторых, мне вообще советовали избегать беспокойства и неудобств. Теперь мне все-таки приходится покинуть ваш гостеприимный кров. Прощай, дитя мое, но прежде давай помолимся вместе Богу, чтобы он помог нашим начинаниям и благословил наши намерения.

С этими словами пастор вынул маленький молитвенник в черном переплете, который постоянно носил с собой, и громким внятным голосом стал читать молитвы.

Обе женщины при первых же словах опустились на колени, но мысли Марион, напрасно старавшейся сосредоточить их на произносимых ее женихом словах, были далеко. Бедная девушка своей бесхитростной душой лучше самых искусных молитв ханжи-методиста умела беседовать с Творцом, к которому теперь летели ее пламенные мольбы. Глаза ее наполнились слезами; думы, одна другой печальнее, проносились в голове.

- Возьми лошадей, да оботри их хорошенько соломой! - раздался вдруг со двора звучный голос хозяина, отдававший приказания негру слуге. - Через полчаса они должны быть опять готовы в путь, мы снова поедем. Гарпер, войдите в дом, отдохнем немного, - продолжал он, - сегодня у нас дел по горло, так некогда заниматься китайскими церемониями.

А это что? - спросил старик, услыхав голос Роусона. - Никак опять этот проклятый Роусон появился у меня в доме и жужжит, как надоедливая муха. Вот ханжа-то! Когда только он начнет заниматься более серьезным делом, чем опутывание глупых женщин? Мне теперь нужно бы отдохнуть, а этот проклятый святоша способен отравить мне всякий отдых своим бормотанием. Том! Принеси лучше нам из дома два стула на двор, да поживее! - закричал он негру, уже снимавшему седла с лошадей.

Роусон, тотчас узнав по голосу Робертса, поспешил скорее кончить молитву, и, когда в комнату вошел за сту-льями негр, он пробормотал «аминь», поднялся с колен, поспешно пряча в карман молитвенник и тем давая понять своим слушательницам, что церемония окончена.

Тогда Робертс и Гарпер вошли в дом.

- Здравствуйте, мистрис и мисс Робертс! - сказал Гарпер, подходя к женщинам, бледный как полотно. Осунувшееся лицо и глубоко ввалившиеся глаза говорили о пережитых им волнениях. Вдруг он не выдержал и почти без чувств свалился на стул.

- Боже! Мистер Гарпер, что с вами? - бросилась к нему Марион.

- Ничего, ничего, не беспокойтесь! Эго сейчас пройдет, дайте только, пожалуйста, стакан воды.

Марион подбежала к кадке с водой, зачерпнула из нее тыквенной бутылкой и подала гостю.

- Неподалеку от нас недавно совершено убийство, - сказал Робертс, присаживаясь на стул к камину. - Убит начальник Регуляторов Гитзкот!

- Гитзкот убит? - переспросила мистрис Робертс. - Да не может быть! Откуда ты это знаешь?

- Я своими глазами видел его труп, - отвечал фермер, - очевидно, его убил Браун… Но что это? Марион, что за глупость падать в обморок при известии об убийстве малознакомого человека! Разве ты первый раз слышишь, что людей убивают?

При последних словах Робертса Гарпер, превозмогая свою слабость, быстро подошел к нему и прошептал на ухо:

- Не говорите ничего об украденных у Гитзкота деньгах. Быть может, нам удастся найти в скором времени и настоящего похитителя!

- Ладно, не скажу, - также тихо ответил Робертс. - Тем более что вашего племянника глупо подозревать в подобном преступлении.

Роусон, все время стоявший в стороне и как будто отдавшийся каким-то размышлениям, бросил подозрительный взгляд в сторону шептавшихся и произнес:

- Печально, весьма печально, говорю я, слышать, что такой молодой человек опозорил себя сразу двумя преступлениями: убийством и воровством.

- Воровством? - вздрогнул Гарпер, как от укуса ядовитой змеи. - Откуда вы это знаете?

- Конечно, воровством. Помните, тогда Гитзкот сам говорил нам при Брауне, что у него находится порядочная сумма денег. Я не думаю, чтобы убийца оставил при нем деньги.

При этих словах Роусона Марион вопросительно взглянула на отца, как бы ожидая, что тот немедленно опровергнет подобное недостойное обвинение, но фермер молча сидел у камина, уставившись глазами на огонь.

- Я нахожу смерть этого нечестивца Гитзкота тем более ужасной, - продолжал Роусон, - что он умер без покаяния. Какую, значит, страшную ответственность взял на свою душу его убийца, совершая это преступление! А где было совершено убийство, мистер Робертс?

- Проходя по берегу Литл-Джен, мы нашли кровавые следы. Ассовум нырнул в воду и вытащил оттуда труп.

Роусон помолчал, как бы размышляя о чем-то. Потом он поднял голову и спросил Робертса, на каком основании тот подозревает в убийстве непременно Брауна.

- Во-первых, в день убийства Брауна видели в тех местах, где оно было совершено, - отвечал печальным тоном фермер. - Хотя не нужно упускать из виду, что убийца Гитзкота был не один; мы нашли там отпечатки следов двух человек. Во-вторых же, накануне только предводитель Регуляторов поссорился с ним и грозил его убить. Весьма вероятно поэтому, что молодой человек предпочел упредить своего врага.

- Это возмутительно! Гнусно! - вскричал Роусон. - Я сам отправляюсь на место преступления. Быть может, еще не поздно поймать убийцу!

- Мистер Роусон, не забывайте, что вы менее других должны быть строги к этому храброму молодому человеку, обвиняемому в преступлении. Он поссорился с Гитзкотом, защищая вас от его оскорблений! - смело глядя в глаза жениху, сказала Марион.

- Марион! - накинулась на нее мистрис Робертс, возмущенная такой смелостью девушки, дерзнувшей упрекать почтенного проповедника. - Как ты смеешь так разговаривать с мистером Роусоном? Кто тебе дал право…

- Оставьте, мистрис Робертс! - смиренно сказал опомнившийся методист. - Мисс Марион говорит так вовсе не из дерзости. Господь видит, что сердце ее чисто от всякой злобы и неприязни даже к этому молодому человеку, решившемуся идти на преступление.

- Ловить моего племянника бессмысленно! - серьезно вмешался Гарпер. - Во-первых, это не вернет жизни умершему, а во-вторых, судья должен будет признать Бра-уна невиновным, так как мы все подтвердим, что Гитзкот еще раньше грозил убить его. К тому же Вильям вернется сюда на будущей неделе и тогда будет сам защищаться от обвинений.

- Так он еще вернется сюда? - сухо спросил Роусон.

- О, слава Богу, значит, он невиновен! - радостно воскликнула Марион.

- Послушайте, мисс Марион, мне кажется, что вы принимаете в этом молодом человеке слишком большое, горячее участие и сильно заинтересованы в его невиновности, - подозрительно сказал Роусон, пытливо смотря в глаза девушке.

- Что ж тут дурного? Я с одинаковой горячностью готова защищать всякого невиновного! - ответила Марион, краснея, однако, от мысли, что она слишком энергично вступилась за Брауна.

- Это прекрасно, дитя мое! - ласково сказал Роусон. - Бог не оставит вас за такое великодушие. О, как бы я хотел, чтобы вы навсегда сохранили такую непоколебимую веру в людскую честность. Не дай Бог, чтобы вам когда-нибудь пришлось извериться в людях!

После таких наставительных слов Роусон подошел к мистрис Робертс, пошептался с ней о чем-то, поцеловал невесту и вышел вслед за Робертсом и Гарпером, уже садившимся на лошадей.

Методист в свою очередь вскочил на лошадь - маленького пони - и медленно тронулся по дороге между полями, засеянными маисом, она скоро превратилась в тропинку и шла к северо-западу от реки Арканзас.

Едва миссис и мисс Робертс остались одни, как Марион бросилась к матери.

- Матушка, милая матушка! Я не могу любить этого человека, в моем сердце нет той привязанности, какую нужно иметь к мужу и в какой мне придется клясться перед алтарем!

- Что за ребяческие глупости! - вскричала изумленная и недовольная фермерша, хватая дочь за руку. - Молись сейчас же! Ничто так не помогает избавиться от искушений, как молитва. Ты прекрасно знаешь, что я и твой отец дали обещание мистеру Роусону отдать тебя ему в жены, а кроме того, ты знаешь, что он очень любит тебя. Выходя замуж за такого благочестивого человека, ты многое приобретаешь. Мистер Роусон сказал мне, что, по всей вероятности, ему удастся устроить свои дела несколько раньше, чем он предполагал. Поэтому он думает сыграть свадьбу раньше назначенного срока, недели через две. Исполняй свои обязанности, как ты делала до сих пор, и будешь так же счастлива.

Эти слова мало порадовали Марион, и она, заливаясь горькими слезами, бросилась в объятия матери.

В Птивиле должны были состояться выборы городского шерифа и его помощника. Первую должность явились оспаривать три претендента, а вторую - два. Кандидатом в шерифы выступил некий Коулер, богатый местный землевладелец, страстно желавший попасть на эту почетную должность. Для этого он даже неоднократно угощал своих избирателей. Его неизменными спутниками были бутылка виски и жевательный табак. Всякий раз, как этому фермеру удавалось завербовать себе нового избирателя, он неуклонно прикладывался к горлышку бутылки, а затем, отрезав порцию табака, с наслаждением отправлял ее за щеку, не преминув угостить и избирателя.

Вторым кандидатом был давно уже поселившийся в Арканзасе немец, имеющий в городе небольшой магазин.

Третьим и наиболее опасным для первых двух конкурентов был Ватель, тоже местный житель, слывший за отчаянного пьяницу. Он уже был раз избираем на эту должность, но его непомерная страсть к бутылочке лишила его возможности быть избранным на эту почетную должность вторично. Граждане Птивиля говорили: «Ну, напейся два-три раза в неделю - это ничего; лежать же без задних ног каждый день без просыпу - это неприлично». Но теперь прошел слух, что Ватель начал разбавлять вино водой и уж не хлещет его гольем. Пример такой трогательной воздержанности пленил горожан, и многие избиратели говорили, что подадут голос за него. К тому же это был очень веселый человек, не сердившийся на шутки, но при отправлении своих почетных обязанностей умевший надеть маску величия и серьезности.

Выборы должны были начаться вскоре после полудня. У маленькой избушки или, вернее, барака, перед столом, на котором разложили бумагу, перья и чернила толпились уже окрестные фермеры и охотники. Внутри эта избушка была обставлена кроватью, приткнутой к стене, столом да двумя-тремя стульями.

По стенам висело несколько ружей, пороховых мешков с пулями и дробью. Несколько пионеров, проживших целый год среди лесов, лежали на полу, кто завернувшись в шкуры, кто просто на куче стружек. Они разговаривали о своих домашних делах, расчистке земель, охоте, находках золота в горах Фурш-ла-Фава и т. п.

Характернее других, находившихся в хижине, была группа мужчин, прислонявшихся к постели, стоявшей у стены. На этом прямо-таки первобытном ложе, с ногами, свисающими до пола, лежал очень высокий, худой мужчина, одетый в светло-серое пальто из мохнатой материи. Сукно спины этой одежды цветом своим совершенно отличалось от цвета рукавов и воротника. Голова была прикрыта широкой поярковой шляпой, дно которой было в нескольких местах продрано, вероятно, для того, чтобы поддерживать постоянную вентиляцию. Башмаки столь странно одетого господина прочностью своей напоминали шляпу. Что касается его панталон, около колен обвязанных ремешками, то они состояли из такого множества различных кусков и заплат, что их можно, было принять за какую-то фантастическую, пестро разрисованную географическую карту. Робин, как звали заплатанного человека, как он сам говорил был американского происхождения. На его плече висела старая охотничья сумка, а за поясом, несколько дополняя непрезентабельный костюм, торчал большой нож с деревянной ручкой.

Несмотря на то что этот бедняк был весь обмотан самой невозможной одеждой и, кроме того, лежал на страшно жесткой постели, он, по-видимому, находился в самом благодушном настроении и с наслаждением перебирал струны скрипки, бывшей у него в руках. Звуки, извлекаемые им, были так резки и дики, что собаки, лежавшие на дворе, с беспокойством вскакивали со своих пригретых солнцем мест, чтобы посмотреть, кому это понадобилось нарушать их спокойствие.

Люди, находившиеся в самой хижине и потому сильно рисковавшие оглохнуть или сойти с ума от такой музыки, относились, однако, к ней гораздо хладнокровнее, вернее, совершенно не обращали на нее внимания, разговаривали между собой, шутили, смеялись, продолжая третировать музыканта, несмотря на все его старание обратить на себя внимание такой чудной игрой на не менее чудном инструменте.

Однако, как и всегда, из общего правила нашлось исключение. Один из находившихся в хижине, растянувшись на полу во весь рост на звериных шкурах, видимо, с наслаждением насвистывал довольно верно, хотя и в другом тоне, мотив, который играл верзила на скрипке. Скрипач невозмутимо в пятьдесят первый раз начал ту же песенку сначала. Тогда даже самый терпеливый поклонник его таланта почувствовал, вероятно, скуку. Дав виртуозу легкий толчок ногой в локоть, дабы обратить на себя его внимание, он громко закричал:

- Послушайте, дружище, вот уже целых полчаса я вынужден насвистывать одну и ту же песню, неужели, черт вас подери, не знаете ничего другого? Хотя, признаться, и я всему предпочитаю «Янки Дудль»!

Любитель «Янки Дудль» снова улегся на полу, начав опять чуть не с остервенением гораздо громче прежнего насвистывать тот же мотив.

- Не узнали ли, господа, чего-нибудь нового об убийстве Гитзкота? - спросил фермер, живший неподалеку от Фурш-ла-Фава. - Я по крайней мере не слыхал никаких подробностей.

- Да и я ничего не слыхал, - ответил тот, к кому он обратился. - Наши товарищи, разыскав тело и прикрыв его ветвями, отправились по следам на поиски, чтобы разыскать, если возможно, или по крайней мере узнать, кто был второй, находившийся при убийстве. К несчастью, полил проливной дождь, уничтоживший всякие следы и лишивший наших друзей возможности узнать что-либо.

- Как бы то ни было, это, несомненно, дело рук Брауна.

- В этом нельзя даже и сомневаться, - вмешался подоспевший к беседовавшим местный судья. - Все доказывает виновность этого молодого человека. Не может быть, чтобы он забыл или простил смертельные угрозы, сделанные ему Гитзкотом. Но меня занимает вопрос: кто это помог ему совершить убийство? Ведь оскорбленным был один Браун, а больше, кажется, никто не мог пожаловаться на грубость Регулятора.

- Вот кому я поистине удивляюсь, так это индейцу, вытащившему труп Гитзкота! Давайте мне какую угодно сумму, а я не стану нырять за мертвецом!

- Да, этот краснокожий - молодец! Не будь его, мы так и не узнали бы, кто был жертвой убийства. Разве мы могли бы подозревать, что кому-то понадобится убивать Гитзкота?

- Не соверши своего геройского поступка Ассовум, - сказал судья. - я был бы в состоянии заподозрить его в сообществе с Брауном, так как оба они первейшие друзья, их водой не разольешь. Теперь же ясно, что Ассовум ни при чем в этом деле. Если бы он был соучастником в деле убийства, то, конечно, не стал бы нырять и вытаскивать труп. Таким образом ведь он оказал бы медвежью услугу своему другу, вытаскивая тело Гитзкота и тем прямо обличая его и себя.

- А что, не знаете, выбрали ли Регуляторы себе другого начальника?

- Они хотели собраться для этого еще на прошлой неделе у фермера Бурта, но отложили собрание на несколько дней; поговаривают, что найдены какие-то новые доказательства.

- Теперь с достоверностью утверждают, что будто убийцы ограбили несчастного Гитзкота.

- Мне действительно рассказывали, - подтвердил Кук, человек, лежавший у постели, - что у Гитзкота была при себе изрядная куча денег.

- Я сам видел и знаю, что он носил свои деньги всегда при себе в красном сафьяновом бумажнике, который прятал в карман своей охотничьей кожаной блузы. Этого бумажника не было найдено, следовательно, он был украден убийцами.

- Я поклянусь, господа, чем угодно, - возразил судья, - что Браун не был участником грабежа и не мог участвовать в подобном воровском деле, он честный и вполне порядочный малый. Удивляюсь только, зачем это ему, такому храброму и ловкому человеку, понадобился помощник, чтобы отделаться от этого хвастуна Гитзкота.

Теперь, джентльмены, - сказал, помолчав, судья, - пора перейти к нашим текущим делам. Два часа уже пробило. Начнем с выборов секретаря. Я подаю голос за Кука. Согласны, господа? Так по рукам. Кук, ведь вы умеете писать?

- Да, конечно, имя-то свое подписать сумею, но дело в том, что я не записан кандидатом, следовательно, о выборе меня и речи быть не может.

- В таком случае я предлагаю Гукера, Смита или

Мура. Что? Вы отказываетесь? Неужели, черт вас подери, ни один из вас не умеет писать?

- Вон там, у двери, стоит немец Геккер, он страсть какой ученый! - сказал Робин, указывая на него кончиком своего смычка.

- Геккер, подите сюда! - закричал судья. - Располагаете ли вы свободным часом, чтобы составить список избирателей?

- О, конечно! Даже двумя или тремя, если вам это требуется. Мне только к сумеркам нужно освободиться, чтобы быть у соленых болот, на склоне горы. Мне достаточно уйти отсюда в пять часов, чтобы вовремя прийти на место.

- Так ставьте ваше ружье в угол и принимайтесь за дело. Ваш карабин заряжен, Геккер?

- Конечно!

- Осторожность в обращении с заряженным ружьем не может быть излишней.

Геккер, молодой блондин, подобно большинству своих соотечественников, с открытой румяной физиономией, жил на средства, доставляемые ему охотой. Вынув из-за пояса широкий нож, мешавший усесться поудобнее, он положил его на стол возле себя.

- Теперь, господа, - обратился он к окружающим, - нельзя ли уговорить Робина и Кука прекратить их дьявольский концерт? Он видите ли выводит из себя.

- Думаю, едва ли удастся, - рассмеялся Смит, - они убеждены, что оба прекрасные музыканты и доставляют нам громадное удовольствие своей чудной игрой. Ага, вот и Вельс пришел! Зачем только он притащился сюда в день выборов, мне всегда казалось, что его нисколько не интересуют они.

- Всем известно, что он предпочитает более практичное занятие - убивать волков, - возразил судья. - Мы должны быть вам за это очень благодарны, Вельс, тем более что эти проклятые звери приносят нашей стране немало вреда.

- Доброго здоровья всей почтенной компании! - приветствовал находившихся в хижине охотников вошедший Вельс, подходя к столу и бросая на него волчьи головы. - Здравствуйте, господин судья! Вот плоды моей недавней охоты! Пожалуйте-ка мне за это обычную награду.

Вновь прибывший, несмотря на некоторую худощавость, был прекрасно сложенным мужчиной. С виду он скорее походил на одного из диких сынов прерий, чем на белого охотника, да и многие из знавших его уверяли, что в его жилах течет больше индейской крови, чем крови белого. Одеждой он также скорее походил на краснокожих обитателей лугов. Подобно им, Вельс ходил всегда с непокрытой головой, а его густые вьющиеся волосы красиво рассыпались по плечам. По Арканзасу среди его знакомых фермеров и охотников ходило немало самых разноречивых слухов об образе его теперешней жизни, а еще больше фантастичного рассказывали о его прежней жизни в Техасе. Теперь он жил на собственной ферме, стоявшей среди прекрасно обработанных им самим и его двумя сыновьями полей. Сыновья Вельса, несмотря на их крайнюю молодость, немало помогли отцу в его хозяйственных занятиях.

Однако земледелием Вельс занимался только летом во время жатв и посевов, а весь остальной досуг посвящал охоте, преследуя волков. Несмотря на грубую внешность и манеры, он пользовался всеобщим уважением и любовью за свой мирный и веселый нрав и безграничную любезность и гостеприимство, с какими он встречал всякого, кому случалось посетить его дом.

- Послушайте, дорогой Вельс, - сказал Геккер, старательно вытирая рукавом с бумаги кровавые брызги от брошенных охотником на стол волчьих голов. - Вы сделали бы мне огромное одолжение, если бы отправили трофеи вашей охоты прямо под стол, а то они окончательно перепачкают всю бумагу!

- Ну, ну, не сердитесь, дружище! - добродушно отозвался охотник, отодвигая головы. - Ваша бумага еще годится для писания, она запачкана только в одном углу. Итак, господин судья, мне причитается получить с вас премию за убитых волков по три доллара за штуку. Здесь три головы - следовательно, трижды три - девять!

- Совершенно верно. Недурной гешефт. Однако прежде вы должны дать присягу, что эти животные были убиты лично вами и непременно в нашем округе.

- Ну, такой клятвы я вам дать не могу, потому что этих бестий убил не собственноручно, а они, попавшись в расставленные мною ловушки, были загрызены моими собаками.

- Все равно! - возразил судья. - Вы только подтвердите, что и ловушки были ваши, и собаки тоже ваши, а до остального мне дела нет: не все ли равно, ружьем, собакой или ловушкой вы истребляете опасных зверей.

- А, в таком случае клянусь, и пусть меня повесят, если я лгу!

- Вот, Робин, - услыхав клятву Вельса, вскричал Кук, толкая ногой скрипача. - Теперь самое время, чтобы играть «Янки Дудль»!

- Такая клятва не соответствует требуемым правилам, дорогой Вельс, - сказал судья. - Мы-то вам верим, но нужно соблюсти известные формальности. Мой секретарь расскажет вам, как это нужно сделать, а теперь нам пора перейти к более важным делам, для которых мы и собрались сегодня здесь. Геккер, приступайте к исполнению своих обязанностей. Теперь, джентльмены, кого вы желаете выбрать в члены комитета? Ага, Смита и Гова! Прекрасно. Садитесь, господа, и приступим.

- Какое сегодня число? - осведомился Геккер.

- Двадцать седьмое.

- А какой день?

- Да неужели же вы не знаете, Геккер? Как не стыдно! Сегодня пятница!

- При жизни среди лесов легко и сбиться со счета. Мне, например, казалось, что сегодня воскресенье, - сказал Геккер.

Вслед за тем один из находившихся здесь фермеров подошел к столу, и Геккер занес его имя в список.

- Здравствуйте, Госло, - обратился он к подошедшему. - Господа, я полагаю, вам не нужно требовать от этого господина каких-либо удостоверений в верности его показаний, ведь мы все его прекрасно знаем.

- Ну конечно! - отозвалось несколько голосов.

- За кого вы желаете подать свой голос? Кто, по-вашему, достоин занять почетную должность шерифа нашего округа?

- Вателя.

- А в его помощники?

- Гопера.

- Робин! - закричал наконец выведенный из терпения невозможной какофонией судья. - Ради Бога, прекратите вы вашу игру, она мешает нам заниматься делом! Вы нам просто уши раздираете такой визготней.

- А это все оттого, что у меня нет канифоли, - спокойно отозвался скрипач, ни на секунду не прерывая своего пиликанья. - Смит, будьте добры, загляните-ка под стол. Там лежит кожаный мешок, в котором должен найтись хоть маленький кусочек канифоли.

- Нет, уж лучше вы вовсе прекратите вашу игру и уберите под стол, поближе к канифоли, и вашу скрипку!

- Черт знает что такое! - возмутился Робин. - Нужно затыкать уши, если они такие нежные и не могут переносить моей музыки! - Недовольный своими неблагодарными слушателями Робин вышел из комнаты.

Подача голосов пошла обычным порядком.

- Как ваше имя? - спросил Геккер у подошедшего к столу вслед за Госло фермера, чтобы подать свой голос.

- Катлин.

- Сколько времени живете вы в нашем штате?

- Семь месяцев.

- А в нашем округе?

- Восемь недель.

- Так как вы почти никому не известны, то должны принять присягу в верности ваших показаний. Согласны?

- Конечно.

- Секретарь! - сказал судья. - Примите его присягу тотчас же.

Секретарь судьи быстро пробормотал установленную форму присяги и поднес фермеру, назвавшему себя Катлином, Библию, чтобы тот в подтверждение своих слов поцеловал ее. Эта процедура закончилась словами принявшего присягу: «Да поможет мне Бог!»

- Это ему дьявольски необходимо! - сострил Кук, зевая и потягиваясь у кровати.

Выборы продолжались два часа. Наконец все собравшиеся избиратели подали свои голоса. Оба секретаря уже собирались закончить список и закрепить его своими подписями, как несколько голосов, раздавшихся в это время на дворе, закричали, чтобы они подождали, - приехал старый Баренс.

- Я рад, что поспел как раз вовремя, господа! - радостно воскликнул он, входя в хижину. - Все-таки один лишний голос в пользу Вателя не помешает. Правда, он иногда перехватывает лишнее, но это еще не особенно большой недостаток, если пить с умом. Ватель быстренько справляется с хмелем, и тогда он именно такой человек, какого нам нужно. Пишите, Геккер, что я подаю голос за Вателя.

- Готово, дружище! Хорошо, что вы поторопились, а то мне сейчас нужно уже отправляться. Иначе я не успею попасть к известному часу в одно место.

- Это что еще за место?

- Мне нужно отправиться на ближайшее соленое болото, не хотите ли составить мне компанию?

- Ну уж дудки! Вы сегодня никуда не пойдете, а останетесь с нами. Мы будем пить, есть, веселиться, а завтра все отправимся по делам. Сегодняшний день должен быть отпразднован, а то не стоило стольким почтенным людям тащиться за несколько миль только для того, чтобы записать свое имя на бумаге. Ведь мы спрыснем наши выборы, ребята, не так ли?

- Что дело, то дело, Баренс! - весело отозвался Кук, подходя к столу. - Уж таков у нас обычай, чтобы изрядно промочить горло на выборах. Я принес с собой две оленьи шкуры и променяю их на вино. Вот вам и начало! А какова у вас охота, Баренс? Убили сегодня что-нибудь?

- К сожалению, ничего, но зато я был свидетелем такой охоты, что, право, про нее следует послушать. Погодите же, Геккер, вы всегда успеете отправиться на свои соленые болота. Торопиться же вам некуда, все равно сегодня ничего не убьете.

- Ну, ну, рассказывайте, в чем дело!

- О, это было что-то невероятное. Слушайте. С час назад я ехал из Фурш-ла-Фава. Недалеко от больших утесов, которые всем вам, друзья мои, прекрасно известны, я заметил огромного орла, который, распустив крылья, большими кругами парил над водой. Я, как вкопанный, остановился, готовясь тотчас же спустить курок, лишь только он приблизится ко мне на расстояние выстрела. Вы, конечно, знаете, что нет более удобной цели, чем парящий в воздухе орел. В тот момент, когда я спокойно выжидал удобного положения, орел, как камень, ринулся в реку и почти тотчас же поднялся, унося в клюве большого угря.

- Только и всего? Да что ж тут удивительного? Мне сколько раз приходилось наблюдать подобную охоту орла за рыбой!

- Э, почтенный господин, будьте потерпеливее. Дайте мне время сначала рассказать по порядку все, как было, а затем уже беритесь решать вопрос, удивительна моя история или нет. Совершенно с вами согласен, что в такой охоте нет ничего оригинального и что всякий охотник, хоть немного постранствовавший по обширным полям, рекам и скалам нашей благодатной родины, мог наблюдать подобное зрелище, но дело вовсе не в том. Слушайте, орел, поднимаясь все выше и выше, продолжал держать в клюве угря, которого наконец и проглотил. Теперь, подумал я, орел утолил свой голод, и ему больше незачем спускаться на землю, и, следовательно, нечего и мне торчать здесь с наведенным ружьем. Я спустил курки, взял ружье на плечо и готовился идти дальше. Вдруг я заметил - клянусь, все рассказываемое мною чистейшая правда, - что угорь стал выползать из глотки орла. Орел сначала не обратил было внимания на это обстоятельство, но, когда заметил, что его добыча целиком выскользнула из клюва, бросился в погоню и - да не будьте так недоверчивы к старому Баренсу, видавшему на своем веку вещи и поудивительнее этого, - настигнув ее в воздухе, проглотил снова, прежде чем хитрый угорь успел коснуться поверхности воды.

- Баренс, Баренс, - укоризненно произнес судья, - если у вас хватает духу рассказывать нам подобные небывальщины…

- Да вы, быть может, думаете, что дело тем и кончилось? Как бы не так! - продолжал старик, не смущаясь подобным перерывом своего рассказа. - Орел и угорь вовсе не хотели еще уступать друг другу. Только что птица успела вторично проглотить рыбу, как последняя опять стала вылезать у нее из глотки и…

- Да чем же это все кончилось? - нетерпеливо перебил неутомимого рассказчика Геккер.

- Чем кончилось? Неужели вы думаете, что у меня только и дела было, что смотреть за таким состязанием хитрости и изобретательности птицы и рыбы? Почем я знаю, кто из них перехитрил другого? Я оставил их воевать между собой, а сам отправился своей дорогой.

- Теперь и я, пожалуй, могу идти своей дорогой? - спросил Геккер.

- Конечно, раз у вас явилось такое непреодолимое желание покинуть нашу компанию. Перестаньте лучше подсмеиваться над почтенным человеком и отправляйтесь скорее восвояси. А вы, друзья мои, отправьтесь за виски. Вы знаете, что я терпеть не могу толкаться в давке, где его продают. Это занятие наводит на меня ужасную тоску. Геккер, подождите хоть минутку и хватите добрый стакан этого чудного напитка, что будет лучшим предохранительным средством против возможности заполучить лихорадку, охотясь в болотах. Мне лично скоро совсем придется отказаться от этого прелестного занятия, увы, я больше не могу охотиться при дневном свете на оленей. Что же касается ночной охоты, то я также не люблю проводить ночь в лесу в ожидании зверя. В таких случаях приходится следить с головней в руках, а жар ее не слишком достаточен, чтобы согреть меня. Кроме того, я боюсь задремать во время такого продолжительного ожидания и, пожалуй, выроню смоляной факел как раз в ту минуту, когда олень подойдет ко мне. Судите сами, что будет за картина, когда олень с удивлением уставится на меня и услышит храп когда-то неутомимого охотника, спящего среди соленых болот! Впрочем, вы не думайте, что я собираюсь вас уговаривать. Всякий волен поступать, как ему вздумается. Но прежде дайте мне рассказать о том, что случилось со мной, когда я был еще в Техасе.

- Ладно, рассказывайте, только нельзя ли покороче, - согласился Геккер, перекладывая карабин с одного плеча на другое. - У меня и так осталось не много времени.

- Хорошо! Поверьте, у меня вовсе нет желания помешать вам как следует промокнуть под собирающимся пойти ливнем. Если вы мне не верите, то посмотрите над собой и вокруг, какие собираются на небе тучи. Ну, да все равно. Я начинаю. Слушайте! Однажды ночью - нужно вам заметить, что в те времена я был таким же сумасбродом, как и наш милейший Геккер сейчас, и постоянно проводил время с ружьем в руках под открытым небом, - я вышел из дома и остановился на берегу небольшого соляного озера. Дичи, должен вам сказать, водилось там множество. Я спрятался в засаду, давая себе слово не уходить, не настреляв изрядного количества добычи. Всю ночь напролет, до зари, просидел я, скорчившись, за сосновым пнем в наскоро построенном шалаше, как вдруг неподалеку услышал страшный рев, точно сотня пантер собиралась броситься на меня. Да, то был страшный шум. Точно тысячи ружей стреляли зараз. Словом, я был совершенно оглушен всем этим и просто не знал, куда деваться. Долго я не мог понять, в чем дело, как вдруг заметил, что с соседнего хлопкового поля на берег несется несметная стая диких гусей. Никогда в жизни я еще не видал и, наверное, не увижу подобного количества. Они летели прямо на сосну и, достигнув места, где стоял мой шалаш, стали спускаться на землю. Теперь угадайте-ка, что было дальше?

- Черт возьми! Угадать довольно легко: гуси посидели и улетели, а вам не удалось убить ни одного! - со смехом сказал судья, чтобы подзадорить Баренса.

- Вовсе нет! Гусей были тысячи. Когда они опустились на землю, то такой массой навалились на мой шалаш, что разрушили его совершенно, затушили зажженный мною огонь и чуть не задавили меня самого. Не имея возможности схватить ружье, я вытащил из-за пояса нож и стал наносить им удары направо и налево. Птицы догадались, что попали в довольно скверное положение, но было уже поздно. Всех находившихся поблизости я успел переколоть раньше, чем они успели опомниться и криком предупредить товарищей о грозящей опасности. Когда наконец остальная стая поднялась в воздух, вокруг меня валялись на земле пятьдесят один гусь и пятьдесят восемь голов.

- Это каким же образом? Оказывается ведь, что голов на семь штук было больше, чем тел. Куда же девались гуси, которым принадлежали эти семь лишних голов?

- Я отыскал их потом. Представьте себе, стая была так велика и летела так плотно, что на своих крыльях живые гуси на довольно порядочное расстояние, шагов за сто, отнесли мертвых в сторону. Теперь. Геккер, история кончена, и вы можете лететь на соленое болото!

- Какой вы мастер рассказывать всякие небылицы, Баренс, - сказал судья. - Вы просто незаменимы!

- Небылицы? Да какого же черта вы всегда слушаете их с разинутыми от удивления ртами, если знаете, что я рассказываю неправду? Нет, право, не стоит больше вам ничего рассказывать. А как обстоят дела с виски?

- Его только что принесли, и как вовремя. Виски поможет нам проглотить рассказанную вами историю, Баренс. - сказал Куртис. - Теперь я в свою очередь расскажу, что случилось со мной прошлой ночью. Предупреждаю, что это будет чистейшая правда! Чего вы ухмыляетесь, Баренс?

- Да знаете ли, я никогда не начинаю рассказов с такими предисловиями и никогда заранее не стараюсь уверять слушателей, что мой рассказ чистейшая правда. Делать так - значит наверняка возбуждать ненужные сомнения у своих слушателей. Примите себе это за правило, Куртис! - наставительно сказал тот.

- О, вам-то этого действительно не нужно делать, - с улыбкой сказал судья, - потому что ваши истории, с предисловием они или нет, будут иметь одну и ту же судьбу у слушателей. Рассказывайте, Куртис, не смущайтесь. Да не забудьте оставить немного виски, чтобы промачивать горло во время рассказа.

- Вчера вечером, - начал Куртис, - я шел по берегу Литл-Джен, отыскивая свиней, которые, по словам Баренса, бродили в этих местах, тех самых свиней, в поисках которых мы наткнулись на труп Гитзкота. Несколько раз за то время, когда я бродил по лесу, я натыкался на кабаньи норы, но ни разу не находил там обитателей. Наконец, когда совершенно стемнело, я заметил, что в чаще деревьев что-то шевелится, и, представьте мою радость, увидал там старую свинью с десятью поросятами. Одиннадцатого, вероятно, съели медведи. Как только я заметил, что свинья носит метку своего хозяина - дыру на правом ухе и рассеченное левое, - я высыпал перед ней из захваченного мешка маис и постарался отыскать на ночь удобное местечко, теперь, в такую темень, ничего нельзя больше предпринять. Признаться, я не очень то люблю болота Литл-Джен. Они и сыры, и неудобны, не говоря уже о целой массе всяких жужжащих, кусающихся и жалящих насекомых, тучами висящих над болотом. После долгих тщетных поисков сухого местечка, я нашел его наконец, развел огонь и улегся на землю. Собак со мной не было, потому, во-первых, что я боялся испугать свиней, а во-вторых, и не собирался охотиться. Усталость была так велика, что я почти тотчас же заснул. Сколько времени я спал, не знаю, чаща была настолько густа, что из-за нее нельзя было различить звезд. Вдруг я проснулся от странного предчувствия. Казалось, что кто-то приближается к тому месту где я лежал. Я тотчас же приподнялся и насторожился, потом, зарядив ружье, прицелился в ту сторону, откуда послышался шум, и стал ждать. Я подумал, что все это мне почудилось во сне, и опять улегся на землю. Признаюсь, я чувствовал себя не особенно-то важно. А вдруг, думал я, мне придется иметь дело с пантерой. Это ведь легко могло случиться, а в такую темень да без собак трудно было что-нибудь поделать с хищным зверем. Несколько времени я колебался, потом, прислушиваясь внимательнее, как будто опять стал различать какой-то шум. Сдернув платок, которым я прикрыл лицо, чтобы защититься от комаров, я почувствовал, что около меня стоит какое-то живое существо, теплое дыхание которого ясно ощущалось на лице. Сквозь легкий ночной полумрак, окутывавший меня, я рассмотрел какой-то черный силуэт, склонившийся надо мной. К моему великому удивлению и страху, наклонившееся надо мной существо оставалось неподвижным. Я прислушивался, теперь несколько успокоенный тем, что это не могла быть пантера, в противном случае я был бы уже мертв. В то же время я положительно терялся в догадках, что это было за существо. К несчастью, мне нельзя было даже вытащить нож, заткнутый за пояс, чтобы защищаться от врага, сражаясь с ним, как подобает порядочному охотнику, грудь в грудь. Итак, я неподвижно, как труп, лежал без движения на земле, пристально вглядываясь в наклонившуюся ко мне черную фигуру, глаза которой так и светились в темноте. Вы все знаете, я не из трусливого десятка, но, признаюсь, в эту минуту дрожал, как лист, до такой степени был напуган, и всякое животное могло бы безнаказанно броситься на меня.

- Да говорите же скорей, что это такое было? - разом воскликнули слушатели.

- Что было? - продолжал Куртис. - Я увидел над своей головой сияние звезд, и вдруг дыхание подозрительного существа перестало согревать мне лицо. Через минуту мой темный посетитель удалился, и только легкий треск ломавшихся под его ногами сухих ветвей указывал, что он действительно ушел. Я тогда вздохнул свободно, как человек, избегший смертельной опасности.

- А что было с вашим огнем?

- Он едва тлел. Это произошло оттого, что я выбрал недостаточно сухое место.

- Что же вы потом стали делать?

- Подробностей приключения припомнить не могу. Знаю только, что я собирался или вытащить нож и положить его возле себя, или держать в руке наготове, потом хотел прислониться к дереву и стоять так до конца ночи, но странно, что ничего этого не сделал, а преспокойно опустился на землю и заснул. Когда я открыл глаза, был уже день.

- Весьма странно, - заметил судья. - Что это за животное посетило вас?

- Вы находите это странным? - спросил Баренс. - Если бы я стал вам рассказывать такой случай, вы, наверное бы, не дослушав и половины, расхохотались мне в лицо и назвали бы лгуном, а тут человек сочиняет такие фантастические рассказы, а вы находите это только странным!

- Я стал тогда отыскивать следы, - продолжал Куртис, не смущаясь словами Баренса, - но долго не мог ничего найти, так как земля сухая, на ней навалено столько листьев, что положительно нельзя различить никаких следов. Наконец, после долгих поисков, невдалеке от того места, где я улегся на ночлег, я нашел берлогу старого медведя и убедился, что именно он и был тем странным существом, так напугавшим меня.

- О, это нисколько не удивительно, это даже входит в привычку у медведей, - сказал Смит. - Несколько лет назад у меня был ручной медведь. Так он по ночам часто вставал, чтобы подойти к моей постели и смотреть на меня в упор, когда я спал.

- Ваш рассказ, дорогой Куртис, - сказал судья, - напомнил мне о вашем обещании достать мне медвежонка. Жене давно хочется иметь его. Теперь весна. Это, пожалуй, лучшее время для выполнения вашего обещания.

- Ну, я начинаю бояться, что не сдержу своего обещания, потому что теперь эти маленькие негодяи бегают быстрее лошадей. Вот уже с месяц я ношусь во все стороны, рассчитывая поймать его для вас. Я побывал даже в горах, заглядывал во все пещеры, но не нашел ничего. Я бы и сам не прочь завести одного медвежонка у себя на дворе. Право, эти маленькие животные бывают иногда очень забавны.

- Вот глупости, - вмешался Баренс. - Эти проклятые медвежата скоро становятся невыносимыми. В первый же год они начинают бедокурить, бьют посуду, переворачивают кастрюли, сдергивают со стола скатерти и все, что на них находится, кусают свиней, обижают собак и обдирают деревья. Я, признаться, терпеть не могу этих беспокойных животных; есть много других, гораздо более безопасных и интересных. Во время моего пребывания в Северной Каролине я держал у себя ручную селедку, которая везде следовала за мной, куда бы я ни пошел. Она ходила за мной по пятам по всему дому.

- Ха, ха, ха, Баренс, погодите хоть минутку, дайте опомниться! - воскликнул судья, надрываясь от смеха. - Ваша фантазия не знает никаких пределов. Селедка, ходящая по суше! Да как же она могла жить?

- Как! - возмутился охотник. - Как она могла жить, спрашиваете вы? Да очень просто! Вы ведь сами прекрасно знаете, что всякое животное может приучиться жить везде, где только придется. Ну вот, и эта селедка так же. Ее поймали очень молодой на песчаной отмели, и с тех пор она не видала соленой воды. Нужно было только раз в день подержать ее немного в мокром песке. У меня есть теперь дома поросенок, - продолжал Баренс, не давая возможности слушателям опомниться и что-нибудь возразить ему, - который, вот поистине удивительная штука, покрыт пятнами, как молодая лань, а хвостик его до того завернут кверху, что несчастное животное вот уже три недели как не может коснуться земли задними ногами.

- Да здравствует старый Баренс! - закричал Куртис.

- Несколько дней назад я чуть-чуть не достал для вас медвежонка, судья, - сказал Кук, придвигаясь к столу. - Истлей, принесите-ка сосновых сучьев или хоть стружек. Здесь стало так темно, что я даже не вижу, есть виски в моем стакане или нет.

- Каким же образом он увернулся ог вас? - спросил судья.

- Я ехал в Ливинсбург и уже в семи-восьми милях от цели своего путешествия, при переезде через поляну, заметил в высохшем русле ручья медведицу и медвежонка, искавших себе пищу. Со мной, правда, было ружье, но, к несчастью, незаряженное, я и ехал-то в город именно затем, чтобы отдать его в починку. Остановив лошадь, я не знал, на что решиться. Что мне делать? Возвращаться домой за другим карабином? Но я успел отъехать от дома уже очень далеко. Забежать к знакомому за ружьем? Но ближайший из фермеров жил милях в четырех от этого места. Пока я скакал бы туда за оружием да возвращался на место, медведица с маленьким, несомненно, не стала бы дожидаться и ушла в чащу. Я решил сделать так. Прислонил ружье к дереву, рассчитывая позабавиться испугом зверя в ту минуту, когда он заметит меня, затем, не слезая с лошади, пробрался сквозь кустарник, который, по счастью, был не очень густ, потом поехал напролом прямо вперед, листья же были не очень сухи и не производили большого шума, а животные были очень заняты и за таким занятием не заметили моего приближения до того момента, когда, подойдя к медведям шагов на десять, мой пони заржал, почуяв зверей. Медведица тотчас же с быстротой молнии бросилась вперед. Потом, обхватив лапами толстый сук дерева, собиралась, казалось, влезть на него. Я поскакал вслед за ней, а в тот момент, когда она остановилась, мой добрый конь, легко перескочив через пень, чуть не коснулся ее своей мордой. Старая ведьма в страшном ужасе пустилась бежать без оглядки. Мой охотничий клик до того испугал ее, что она мчалась от меня, как паровоз на всех парах.

- А что же сталось с тем интересным медвежонком? - спросил судья.

- Погодите. Сейчас расскажу и о нем. Я подумал, что раз старая медведица так позорно покинула своего малыша, то мне уже нетрудно будет завладеть им, он еще был очень молод. Дело, надо вам сказать, происходило в начале марта. Я тотчас же повернул назад, потому что и пони мой чувствовал себя не особенно приятно на такой опасной охоте, и возвратился на то место, где оставил медвежонка. Бедный малыш уселся спокойно за деревом и продолжал рыть землю, отыскивая червяков. Завидев мое приближение, он спрятался. Разумеется, лошадь моя скакала быстрее маленького животного, и я скоро настиг его. Тогда проклятый медвежонок запрятался между корнями гигантской сосны и жалобно завыл. Только что собрался я слезть с лошади и завладеть так легко доставшейся добычей, как услыхал около себя страшный рев; повернув голову, я заметил, что мать вовсе и не думала бросать своего детеныша на произвол судьбы, а лезла прямо на меня. Ее лапы были подняты, а пасть со страшными зубами была открыта, точно медведица собиралась проглотить меня. Тут уж нужно было подумать о спасении собственной шкуры, а не о поимке медвежонка. Сделав поворот налево кругом, я поскакал в чащу, преследуемый по пятам разъяренной медведицей. Бороться с ней было бы бессмысленно, у меня был с собой только нож, ни о чем другом, кроме самого постыдного бегства, думать не приходилось. К счастью еще, медведица не долго преследовала меня и вскоре возвратилась к своему детенышу.

- Такой случай, как с вами, может повториться со всяким, кто будет иметь неосторожность ездить по нашим местам без оружия или с незаряженным ружьем, - сказал Смит. - Вот однажды со мной… Но что это такое? Кажется, ружейный выстрел?

- Да, выстрел. Вероятно, Геккеру удалось напасть на дичь. Никто из вас уже давно не охотился на соленых болотах. Ну вот нашему соседу и выпала сегодня на долю счастливая охота.

- Так я говорил, - сказал Смит, продолжая прерванный рассказ, - что со мной был случай, подобный вашему, в одном фруктовом саду, вы хорошо знаете это место, Кук…

- Алло! Выйдите-ка сюда кто-нибудь! - раздался зычный голос перед дверью хижины.

При этом возгласе собаки принялись лаять.

- Нас зовет кто-то из соседей! - сказал судья, вставая из-за стола.

- Эй, кто-нибудь! - снова раздался тот же голос, покрывший даже лай собак.

- Кто туг? Что нужно?

- Давайте скорее огня!

- Да кто тут?

- Гарфильд, из Ширинг-Крика, с друзьями. Нет ли у вас сосновых факелов или нескольких фунтов смолы, чтобы сделать их?

- Что касается смоляных факелов, то они в избытке, а смолы нет ни фунта! - отвечал Истлей. - Слезайте-ка пока в лошадей да входите сюда. Цыц! - закричал он на собак.

- Гарфильд, что за дьявол носит вас по полям в такую ночь? - воскликнул судья, вместе с Куком подойдя к двери, чтобы встретить прибывших. - Кто это с вами?

- Соседи из Ширинг-Крика, - отвечал фермер.

Всадники спешились и вошли в хижину.

- Здравствуйте, джентльмены! Не знает ли кто-нибудь из вас брода через Фурш-ла-Фав и не укажет ли нам?

- А зачем он вам понадобился? В чем дело? Преследуете вы кого-нибудь, что ли?

- Да! В ночь со среды на четверг какие-то негодяи украли у меня шесть лошадей. К счастью, я еще до рассвета заметил пропажу. Лошади, испугавшись чужих людей, метнулись к дому, что они всегда делают при нападении хищных животных. Разбуженный этим шумом, я вышел на двор и заметил пропажу, но было так темно, что пуститься тотчас в погоню за похитителями не имело смысла. Но лишь только рассвело, я собрал соседей, и мы бросились в погоню. Сначала следы были ясно видны на дороге, но вскоре разделились: трех лошадей погнали вправо, а остальных налево. Ну, да мы тоже стреляные птицы, понимаем, что это значит. Нас было пятеро, тогда мы разделились и объехали горную цепь на север от Литл-Джен. Дорога там ужасная, и можно удивляться, как это наши лошади не переломали себе ноги. У поворота одного из притоков Литл-Джен конокрады соединились и направились в лес. Там мы нашли место их привала. Откуда они достали корма для лошадей, один черт знает, вероятно, тоже украли. Чтобы окончательно не измучить лошадей, мы остановились в лесу на отдых, а затем продолжали путь, но ехали не особенно скоро, не желая мучить лошадей и потерять следы, которые разбойники всячески старались запугать. Так мы ехали и ночью, освещая дорогу факелами, пока не добрались сюда и не увидели, что лошади переведены через реку. Будьте же добры помочь нам найти брод, иначе мы рискуем заблудиться.

- Да, да, не теряйте времени. Я уверен, что завтра будет дождь: солнце садилось сегодня за большими тучами.

- Вот это-то и заставляет меня спешить, - ответил Гарфильд. - Теперь благодаря вам у нас хватит факелов, и если разбойники продолжают ехать по большой дороге, мы к рассвету догоним их.

- А уверены ли вы, что они едут по большой дороге? - спросил Кук. - Слишком уж, по-моему, это для них рискованно. Чтобы избежать преследования, им, пожалуй, было бы лучше переправиться через Арканзас.

- Приму к сведению. На том берегу Фурш-ла-Фава я повнимательнее рассмотрю следы.

- Жаль, что с вами нет Ассовума, - сказал судья. - Очень порядочный парень, большой мастер разыскивать следы. Он мог бы вам быть очень полезен.

- Мы около соленых болот встретили какого-то человека, плохо говорившего по-английски, - ответил Гарфильд, - это не он?

- Нет, один немец, Геккер. Скажите, пожалуйста, далеко отсюда следы конокрадов?

- О нет, очень близко! Всего шагах в четырехстах. Этот немец, встреченный нами, сказал, что видел воров, когда садился на отдых и разводил огонь. Он не мог, конечно, различить их лиц, но один из конокрадов показался ему знакомым. Их было только двое с моими шестью лошадьми. Не правда ли, эти проклятые разбойники прекрасно знают свое ремесло - управляться с лошадьми?

- А каким образом вы отыскали Геккера?

- Да очень просто. Мы заметили среди леса разведенный огонь. Не желая, однако, своим присутствием пугать дичь, мы предпочли, поговорив с ним немного, тотчас же удалиться и не мешать его охоте.

- Желал бы я знать, что это за люди украли ваших лошадей! - сказал судья. - Я нисколько бы не удивился, если бы узнал, что всем этим делом заведовал мерзавец Котгон. Мною недавно был получен приказ арестовать его, но мошенник, все время раньше вертевшийся поблизости, точно пронюхал об этом и с тех пор куда-то пропал и больше не показывается.

- Тюрьма ждет не дождется этого негодяя! - воскликнул Смит. - Все равно, рано или поздно, но он попадет туда!

- Тюрьма, говорите вы? Как бы не так! - возмущенно ответил хозяин украденных лошадей. - Неужели вы считаете, что я задумаюсь расправиться с ним по-свойски, если он попадется мне в руки с поличным? Видите вы это? - спросил он, показывая судье веревку из тонких кожаных ремешков. - Не будь я Гарфильд, если я не повешу его в таком случае на первом же дереве! Надо проучить этих разбойников и отбить навсегда у них охоту воровать наших лошадей!

- Не лучше ли прибегнуть в таком случае к закону? - сказал судья, неодобрительно покачивая головой.

- Закон!.. Закон хорош там, где он может быть применим. В городах, а не в наших лесах! Не можем же мы пользоваться законом, написанным людьми, совершенно не знавшими условий нашей жизни и не могущими оказать нам защиты! Что бы сказали, например, граждане Нью-Йорка, если бы их заставили руководствоваться правилами, пригодными для нашей местности? Там большинство статей, крайне необходимых для нас, оказалось бы совершенно излишним для них. Пока же мы сами должны защищать свою честь и имущество, не ожидая поддержки правительства, мы сами и будем творить суд и расправу тоже по нашему усмотрению. Если бы мне стали теперь запрещать делать это, то мне пришлось бы отправиться на запад. А теперь скажите, кто укажет нам дорогу и брод?

Куртис, Смит, Кук и еще несколько фермеров и охотников выразили свое согласие. Выбор пал на Куртиса, как на самого старого фермера этой страны, прекрасно знавшего ее вдоль и поперек. Вскоре он вывел преследователей на дорогу, ведущую к броду в реке. Гарфильд, проехав несколько десятков сажен, увидал конские следы. Это, по его уверению, были следы его лошадей. Не было основания не верить ему, так как кто же лучше мог определить это, как не их хозяин?

Небо все более и более покрывалось тучами. Пошел мелкий, но частый дождь. Хотя он насквозь промочил одежду преследователей, но за такой короткий срок не мог смыть лошадиных следов.

В поддень того же дня по лесу вдоль берега реки шел вместе с женой Ассовум, завернувшись в одеяло и неся на плече ружье. Индианка, согласно обычаю краснокожих, несла хозяйственные принадлежности, употребляемые неприхотливыми сынами прерий. Вместе с ними она тащила еще свое одеяло и две высушенные оленьи шкуры. Нагруженная такой тяжелой ношей Алапага еще поспевала следовать за мужем, молча, не обращая на нее внимания, шагавшим вдоль берега реки и старательно изучавшим его. Индеец, казалось, искал какой-то предмет, которого никак не мог найти.

Пройдя вверх по реке столько, сколько ему казалось достаточным, краснокожий вернулся назад, продолжая так же внимательно и все так же безуспешно разыскивать что-то.

- Мне кажется, что это и есть то самое дерево, к которому была привязана лодка! - сказал наконец он жене, указывая на опрокинутый бурей громадный ствол старого дуба, иссохшие ветви которого, точно руки какого-то сказочного привидения, протягивались к воде.

- Ассовум может удостовериться в этом, если посмотрит сюда, - ответила Алапага, подводя мужа к корням дерева, опутанного кусками лыка.

- Лодки нет, - сказал Ассовум, - значит, нам придется переправляться вплавь, если мы хотим устроить привал на той стороне реки.

Индианка, не отвечая ни слова, сложила свою ношу на землю, скатила в воду две толстые ветви, валявшиеся тут же, и устроила из них примитивный плот для своих вещей; потом сошла вместе с мужем в воду и поплыла вперед, толкая плотик. Несколько минут спустя они были уже на другом берегу.

- Куда теперь думает пойти Алапага? - спросил Ассовум, обращаясь к жене.

- Дом мистера Бариля находится всего в полумиле отсюда. Стоит только перейти большую дорогу. Завтра в этом доме мистер Роусон хотел читать проповедь. Отчего Ассовум так упорно отказывается послушать божественные слова бледного человека? Проповедник говорит так хорошо, речь его сладка, как мед, и сердце его незлобиво и чисто, как ясное весеннее небо.

- Алапага, ты лучше сделаешь, если прекратишь… Тише! Что это за шум?

В кустах в это время произошло легкое движение, и из них вдруг показался рослый олень с красивыми развесистыми рогами, смотревший только вперед, очевидно, не подозревая о грозившей опасности. Ассовум при первых же звуках вскинул ружье и прицелился. Раздался выстрел, и олень, пораженный меткой пулей индейца, сделав последний скачок, повалился на землю.

- Вот это прекрасно! - обрадовался краснокожий, снова поспешно заряжая ружье. - У мистера Гарпера теперь недостаток дичи, а сам он слишком нездоров, чтобы охотиться. Алапага снесет дичины нашему белому другу.

- Разве Ассовум уже забыл, что Алапаге нужно отправиться на проповедь мистера Роусона? - спросила его жена, опечаленная возможностью пропустить богослужение.

- Прежде, - начал Ассовум, потупив взор. - Алапага во всем повиновалась Ассовуму, тогда она ни на что больше не обращала внимания. Когда-то было счастливое время, и Алапага, не зная Бога белых, молилась богу Ма-ниту, плела священный кампуш, умела умилостивить Маниту, и охота ее мужа была всегда удачной. Теперь то счастливое время миновало. Алапаги больше нет, а есть какая-то женщина - христианка, по имени Мери. А она еще носит те самые мокасины, в которых покинула свое племя, чтобы следовать за мужем в изгнание; ее еще закрывают те самые одежды, которые сорвал Ассовум с плеч начальника племени Сиу, чтобы прикрыть ими обнаженное тело жены; у нее надето еще на шее ожерелье из хвостов священных змей, и треск их чешуи должен бы напоминать ей ту землю, где ее родители дали ей жизнь. Но, увы! Ее уши закрыты, она ничего больше не слышит. Ее сердце не бьется, как прежде, это все происходит оттого, что она нынче ничего не чувствует.

- Ассовум, не сердись на меня, - с трепетом возразила Алапага. - Не забудь, что жизнь очень коротка и что самое счастливое, самое радостное будущее ожидает меня. Ты ведь не знаешь, мой дорогой супруг, до какой степени прекрасно и величественно небо по рассказам бледного человека. Неужели ты захочешь лишить меня той прекрасной жизни, которая ожидает меня? Ведь моя вера в эту святую блаженную жизнь нисколько не препятствует мне оказывать должный почет тебе, моему супругу и повелителю, зачем же ты хочешь лишить меня ее?

- Я, конечно, не буду мешать, - печально сказал Ассовум. - Пусть Алапага поклоняется Богу белых, если ей это более приятно!

- А разве ты окончательно отказываешься послушать того бледного человека? Ведь его устами говорит сам Бог!

Ассовум хотел было что-то возразить, но раздумал и только сказал:

- Алапага должна не только молиться, но и есть. Недалеко отсюда, на берегу реки, стоит заброшенная хижина. Мы снесем туда убитого мною оленя, и Алапага приготовит ужин. Там изгнанник вождь укроется с ней от дождя, ветра и ночных туманов, и утром Алапага будет недалеко от фермы, где бледнолицый проповедник обещал говорить ей о Боге белых.

- А что намерен делать Ассовум?

- Ассовум обещал больному другу отыскать его племянника и сдержит свое слово. Белые распускают теперь оскорбительные слухи про своего брата и делают это потому, что не слышат шума его шагов около себя. Обвиняемый в гнусных преступлениях - далеко отсюда. Лишь только он возвратится, его клеветники должны будут замолчать и даже не осмелятся смотреть ему в глаза!

- Но ведь этот человек виноват!

- О, я знаю, кто отравил этим ядом твою душу! Проповедник наговорил ей глупостей, и Алапага верит ему.

- Мистер Роусон действительно уверил Алапагу, что белый человек убил и ограбил своего брата.

- Бледнолицый нечестивец лжет! - со страшным гневом воскликнул Ассовум, лицо его искривилось от злобы и кровь прилила к вискам. - Говорю тебе еще раз, что это бледный человек врет и сам прекрасно знает это.

- Ассовум ненавидит бледного проповедника за то, что он отвратил Алапагу от веры отцов и склонил к вере белых, но он не должен напрасно позорить человека только за то, что тот думает иначе.

- Пусть будет так! - сдержал себя Ассовум, считая нужным прекратить нежелательный разговор. - Теперь пора, однако, подумать о пище и ночлеге. Уже поздно. Нужно поторопиться перенести дичь в заброшенную хижину. До наступления ночи начальник должен быть уже далеко от этих мест.

Сказав это, краснокожий принялся за разрезание оленьей туши на части для более удобной переноски ее. Оставив голову и шею на съедение волкам и коршунам, остальные части Ассовум продел на палку и поднял за один конец, положив его себе на плечо. Алапага взялась за другой, и супруги молча двинулись вперед, не обменявшись более ни словом. Четверть часа спустя они достигли назначенного места.

Незатейливое строение, к которому подошел теперь Ассовум с женой, было построено каким-то переселенцем. Ему пришлось покинуть жилище из опасения, что его хижину затопит первым порядочным наводнением, которые так часты в этой стране. Хижина была еще очень прочна. Ее стены и потолок были довольно хороши. Печь, хотя и без трубы, была также в порядке. Недостаток же дымоотводной трубы восполнялся обилием щелей и отверстий в стенах, так что свободно разгуливавший по помещению сквозняк мог прекрасно выдувать через них дым.

Ассовум, прибыв к хижине, поторопился перенести убитого оленя. Поправив сорванную ветром с петель дверь и еще раз внимательно осмотрев всю хижину, вождь сказал жене:

- Помещение еще очень хорошо. Пусть Алапага ждет здесь возвращения своего мужа! Когда она вернется с проповеди, то пусть снесет моему белому больному другу оленины. Ассовум вернется, вероятно, раньше, чем начнут петь птицы.

Краснокожий, сделав распоряжения, не промолвил более ни слова и так же молча направился к лесу, где и исчез в чаще деревьев. Проводив мужа, Алапага тотчас же принялась за работу. Срубив несколько гибких ветвей своим острым, красивым томагавком, висевшим у нее на поясе, она развесила на них куски оленины, потом индианка набрала в лесу сухих листьев и сучьев и развела огонь.

Когда образовались уголья, Алапага, нарезав мясо на тонкие ломти, стала их жарить.

Между тем погода становилась все хуже и хуже. Пошел мелкий дождь, завыл сильный ветер. Усевшись перед огнем и наблюдая за жарившимся на угольях мясом, Алапага запела священный псалом, которому научилась у своих белых друзей, не предполагая, что ее может кто-нибудь услышать.

Однако окрестности были вовсе не так безлюдны, как полагала Алапага. Пока индианка занималась своими хозяйственными делами в хижине, на дорогу из леса вышел молодой человек, внимательно осматривавшийся по сторонам. Он все время старался идти по колее, видимо, заботясь, чтобы не оставить на сырой почве дороги следов. По временам он даже опять сворачивал к лесу и шел по опавшим листьям, внимательно рассматривая, не оставляет ли он слишком заметных следов. Становилось холодно. Прозябший незнакомец потирал руки, хлопав себя по бедрам, но не мог согреться. В то же время он тревожно поглядывал в одну сторону, точно поджидая оттуда кого-то. Нетерпение его возрастало.

Наконец к нему подошел давно ожидаемый спутник, плотно завернувшийся в плащ. Старая шляпа с широкими полями была надвинута на самые глаза. Подойдя к ожидавшему его юноше, он дружески хлопнул того по плечу.

- Послушайте, Уэстон, - сказал он, - вам, по-видимому, чертовски холодно. Но отчего же вы не запаслись плащом, как я? Ведь я говорил вам, что это необходимо в дороге. Вот не послушались, теперь и мерзнете. Вы ничего не слыхали?

- Нет! - сердито отвечал тот. - Они, пожалуй, и сегодня не придут. Плохо же мне придется - без одеяла и огня провести ночь под открытым небом! Этак можно и издохнуть!

- А что сказал бы на это шериф, теряющий с вашей смертью двадцать долларов награды за поимку? - насмешливо сказал Коттон. - Полно, дружище, не унывайте! Теперь уж вам недолго осталось ждать. Роусон знает эту местность как свои пять пальцев, да и Джонсон - парень не промах. Они, наверное, выпутаются из беды. Насколько мне помнится, Роусон хотел завтра утром читать проповедь на одной из ближайших ферм, а раз он этого действительно хотел, то и будет там к назначенному времени. Я, собственно говоря, терпеть не могу этого пролазу методиста, но нужно ему отдать справедливость, он прекрасно умеет обделывать свои делишки.

- Знаете, убийство Гитзкота сильно взволновало местное население. В нем подозревают Брауна, но поговаривают и о вас, дружище!

- Обо мне? Да я-то тут причем? Ведь мне даже ни разу не приходилось встречаться с Брауном! Кажется, теперь все преступления, совершающиеся в штате, приписывают мне. Много чести!

- Не злитесь, дорогой мой, - успокоительно сказал Уэстон. - Вас вовсе и не думают обвинять в убийстве, говорят только о краже.

- Да при чем же тут кража?

- Говорят, будто у убитого Гитзкота была с собой изрядная сумма денег, долларов четыреста, вырученные за только что проданных лошадей. Так вот этих-то денег и не было найдено на трупе.

- Это действительно недурно, черт побери! Убить самого свирепого Регулятора и подцепить вдобавок изрядную сумму денег - вот это я называю одним выстрелом убить двух зайцев. Молодец Браун! Только объясните мне, с чего это ему amp;apos; вздумалось убивать Гитзкота, ведь, кажется, они никогда не были врагами?

- Разное говорят. Одни, например, утверждают, что Гитзкот и Браун ухаживали за одной и той же женщиной, а потому и терпеть не могли друг друга. Впрочем, нам-то что задело до них?! Нам важен случай, благодаря которому мы избавились от Гитзкота. А кто это сделал, не все ли равно?

- Так-то так. Теперь, знаете ли, пора подумать о том, как бы вывернуться из лап этого Гарфильда. Он, кажется, шутить не любит, и если нападет на наш след то нам плохо придется. Мне кажется, по крайней мере я бы сумел поймать всякого, догнав его по следам.

- Ну, это мы еще посмотрим! - насмешливо воскликнул Уэстон. - В данном же случае нам нечего бояться - Роусон, говорю вам, сумеет выпутаться из беды. Они намерены идти по большой дороге.

- Как? По большой дороге? - с удивлением переспросил своего товарища Коттон.

- Ну да! Дорога существует для всех. Пусть на ней и останутся их следы. А затем они спустятся к реке и останутся там.

- Что за глупости вы говорите, Уэстон!

- Ну да, они спустятся вниз по реке и поплывут, куда им захочется, например до места, назначенного Роусоном.

- Но ведь вы знаете, что лошади с всадниками далеко уплыть не могут.

- Им и не придется далеко плыть. Я успел стащить у Госвиля челнок, вон он спрятан в тростнике, а дальше стоит еще челнок, взятый мною у одного фермера. Оба владельца лодок подумают, конечно, что их челноки унесло течением в реку Арканзас, и не станут справляться об их участи. Затем уже будете показывать дорогу вы, как более знакомый с тамошними местами и островом, на котором продадут наших лошадей. В это время Джонсон должен постараться каким-нибудь образом обратить на себя внимание преследователей и навести их на ложный след. Если это, удастся ему, наше дело выиграно. К тому же, как я сильно рассчитываю, завтра должен пойти дождь. Мы поведем нашу добычу в лес, и если нам удастся добраться до Миссисипи, то мы от души посмеемся над преследователями. Джонсон говорит, что там мы всегда можем найти людей, которые охотно помогут нам, а тамошние фермеры не особенно решаются связываться с подобными нам.

- Великолепно! Только куда же двинутся наши преследователи?

- А знаете, товарищ, главное препятствие представляют ваши лошади. Ваша и Джонсона. Как только мы с вами уедем на украденных лошадях, этих двух лошадей Джонсон поведет вверх по реке, по большой дороге в Гот-Шпринг. Предосторожность окажется излишней только в том случае, если погоня выберется на эту большую дорогу слишком поздно и если все это время будет идти дождь. Если же, как мы предполагаем, фермеры скачут за нами по пятам, то, конечно, собьются с настоящего пути и поскачут за Джонсоном. Пускай себе они догонят его, у него не найдут своих лошадей, да и он едва ли скажет, каким образом можно поймать нас. Если же они не успеют догнать Джонсона, что, конечно, будет самое лучшее, то он раньше нас приедет к острову, объявит о прибытии лошадей и продаст их там.

- Вы говорите глупости, Уэстон! Как же продать мою лошадь?

- Ну так что же? - рассмеялся его спутник. - Деньги, вырученные от продажи вашей лошади, вы и получите!

- Получить-то получу, но не больше половины настоящей ее стоимости!

- Я полагаю, - сказал Уэстон, не обращая внимания на Коттона, - что при настоящих обстоятельствах вам ни в коем случае нельзя оставаться в здешних местах, и посоветовал бы вам немедленно покинуть этот штат.

- Но я не вижу связи между необходимостью моего отъезда и продажей моей лошади.

- В таком случае или в вас я ошибаюсь, или вы почему-нибудь не хотите покидать здешних мест.

- Пожалуй, вы правы, - громко ответил Коттон, - знаете ли…

- Чего вы кричите! Ведь здесь нас может подслушать кто-нибудь из врагов! Еще днем я слышал здесь выстрел.

- Знаете ли вы, - невозмутимо продолжал Коттон, - я наконец подыскал себе лошадь, которой во что бы то ни стало должен завладеть.

- О! А кто же этот человек, обладающий таким прекрасным конем?

- Робертс! У него в конюшне стоит жеребец, равного которому нет на всем свете!

- Вы, кажется, с ума сошли, Коттон! Правда, вы, да еще на великолепной лошади, представили бы очень живописную фигуру, что и говорить, но стащить такую лошадь - значит поднять на ноги всю окрестность, даже наиболее спокойных фермеров.

- Во всяком случае, мне это должно удасться. План у меня превосходный, - возразил Коттон. - Да и Роусон по-приятельски должен будет помочь мне. Он ведь такой ловкий. Поверьте, он очаровал всех женщин штата, и, должно быть, смеется, скача по лесу с двумя ворованными лошадьми.

- Ну, мне плевать на это! - отозвался Уэстон. - Скажите-ка лучше, что это за остров, о котором так часто упоминаете вы и Роусон; правда ли, что это настоящий остров? Где он находится?

- На этот вопрос подробно я не хочу вам отвечать, - таинственно произнес Коттон, - я связан клятвой молчания. Сообщу вам только, что остров этот находится на середине Миссисипи и тамошние обитатели - ваши друзья. Вот и все!

- Островов на Миссисипи много. Мне ничего не объясняет то, что там живут наши друзья. Скажите-ка лучше номер, который носит этот остров. Там каждый остров носит особый номер.

- Я это и без вас прекрасно знаю! - насмешливо отвечал Котгон. - Но теперь ничего вам больше сказать не могу. Подождите до нашего прибытия туда, тогда и узнаете. Что за нетерпение такое, точно у женщины… Помолчите-ка немного! Что это за шум?

- Это крик птицы, - отвечал Уэстон, - я думаю, что это, пожалуй, Роусон подает нам сигнал.

Молодой человек начал насвистывать, подражая крику той же птицы.

В тот же миг раздался ответный крик, и несколько минут спустя из-за деревьев показались Роусон и Джонсон. Заметив поджидавших товарищей, они весело замахали своими шляпами, давая тем самым понять, что часть предприятия, возложенная на них, выполнена удачно.

- Браво! - закричал Уэстон при виде прекрасных лошадей, которых пригнали его товарищи, спускавшиеся к реке. - Браво! - громко повторил он еще раз, не обращая внимания на предостережения своего спутника. - Честь вам и хвала, друзья мои! Что за чудные лошади - один восторг!

- Перестаньте глупить! - осадил его Роусон, недовольный таким шумным проявлением восторгов. - Погодите торжествовать, а выполните лучше свою часть предприятия так же удачно. Тогда можете хоть горло надорвать от радости! Где ваши лошади?

- В назначенном месте, - отвечал, несколько успокоившись, Уэстон.

- Так отправляйтесь за ними сейчас же, да постарайтесь, вводя их в воду, не оставить на грязи слишком много следов!

- Что вы меня учите? - недовольно произнес тот. - Слава Богу, я не идиот какой-нибудь!

Затем Уэстон быстро направился к лошадям, привязанным неподалеку, и через несколько минут уже двигался с ними по самой середине реки, где глубина воды была не больше трех футов.

А где же лодки? Теперь, по-моему, лошадей спокойно можно пустить покормиться травой. Погоня, которая, несомненно, скачет по нашим следам, непременно подумает, что мы здесь переправили лошадей через реку.

Уэстон с Коттоном снова исчезли на несколько минут, а затем появились, уже сидя в лодках.

- Довольно! - крикнул Джонсон. - Ближе подъезжать не надо, а то лодки могут оставить след на тине. Теперь, Роусон, ведите лошадей в воду. Двух из них мы поместим у большой лодки, а двух - у маленькой. Теперь до свидания! Я только пересяду на собственную лошадь, к ней я больше привык.

- Смотрите, Джонсон, скачите хорошенько, - наставительно сказал Роусон. - Не забудьте, что лошади долго отдыхали, и вы можете гнать их теперь вовсю. На то у вас кнут и шпоры. Каждая лишняя миля - лишний шаг к удаче.

- Э, - беззаботно отозвался конокрад, - этим проклятым Регуляторам придется лететь за мной на всех парах.

- Пора, господа, каждому выполнить возложенную на него задачу, - сказал Роусон, - кто может знать, как скоро прискачут сюда наши преследователи! А если они нас застанут здесь, то, поверьте, повесят без всяких церемоний!

- Захватили вы с собой чего-нибудь съестного? - спросил Коттон Джонсона.

- О, пока я обойдусь и без пищи! - отозвался тот. - А когда нужно будет дать роздых лошадям, позабочусь и о себе.

- Но вы не должны останавливаться сегодня ночью. В наши расчеты вовсе не входит, чтобы Регуляторы догнали вас так скоро!

- Об этом не беспокойтесь, я остановлюсь во всяком случае не раньше завтрашнего полудня; до того времени и лошади могут обойтись без корма.

Затем Джонсон, пришпорив лошадь, скрылся почти моментально с глаз своих спутников в чаще леса.

- Пока все обошлось благополучно, - заметил методист. - Теперь, Коттон, ваша очередь. Чтобы не подвергаться опасности быть замеченным первым прохожим, нам нужно убраться по крайней мере с милю отсюда. Там мы как следует привяжем лошадей к лодкам. А здесь того и гляди попадешь в лапы Регуляторов.

Предложение с полным одобрением было принято его спутниками, которые немедленно принялись приводить его в исполнение, так что через несколько минут обе лодки с привязанными лошадьми быстро тронулись в путь и поплыли, спускаясь вниз по реке. Теперь не было никакой опасности быть замеченными кем-либо.

- Только теперь я начинаю чувствовать себя совершенно спокойно, - бормотал Роусон, помогая товарищам управляться с лодками. - Благодаря ночной темноте нам нетрудно будет обмануть скачущих за нами Регуляторов. Я представляю себе теперь эту разъяренную толпу обозленных фермеров, изо всех сил погоняющих своих лошадей, чтобы скорее догнать и поймать нас. Не так-то это легко, друзья мои! Роусон знает, как надо обделывать свои делишки. Воображаю себе постную рожу, какую скорчит Джонсон, когда Регуляторы нагонят его. То-то он будет уверять их о своем страшном сожалении, что послужил причиной их досадной ошибки и тем дал возможность скрыться «проклятым конокрадам»!

- Вот и мель! - сказал Коттон, прерывая бормотание своего спутника. - Теперь лошади уже свободно ступают по дну. Давайте хорошенько привяжем их, а то вскоре река станет все глубже и глубже, а затем начнутся извилины, так что лошадям все время придется плыть за лодками. Здесь где-то поблизости, - продолжал он, когда лодки окончательно остановились на мели, - должна находиться заброшенная хижина. Я припоминаю, что останавливался именно в ней как раз в то время, когда нам с Джонсоном пришлось скрываться от местных властей и удирать к ирокезам. Да, да, это здесь! Вот и дуб. Он упал в другую сторону, а то насмерть придавил бы нас обоих.

- Вот была бы страшная потеря для Арканзаса, который в одну ночь рисковал лишиться двух самых лучших, самых благородных и полезных своих граждан!

- Перестаньте вы подтрунивать! Что это вы делаете?

- Я соединяю лодки вместе, - ответил Роусон, - мы устроимся так: справа и слева привяжем по две лошади, а двух остальных привяжем сзади. Боковые лошади не могут нам помешать, грести не придется: течение здесь достаточно быстрое, чтобы обходиться и без весел. Один из нас будет править рулем, а двое других присматривать, чтобы не случилось чего-нибудь с лошадьми. В полночь, приблизительно, мы достигнем того места, где я расстанусь с вами, и вы отправитесь дальше уже вдвоем. Не бойтесь ничего, а только по возможности избегайте проезжих больших дорог и скачите во весь опор. Нельзя предположить, чтобы наши преследователи могли вас догнать. Вы опередите их по крайней мере часов на двенадцать. Да и едва ли они сумеют найти ваш след. Заботьтесь главным образом об одном: не сбиться с дороги. Коттон, хорошо ли вы в самом деле знакомы с ней?

- Ну вот еще! Да я по ней столько раз ездил, а один раз даже удрал от пятерых преследователей, гнавшихся за мной по пятам. Только бы нам добраться до болот Миссисипи, а уж там - ищи ветра в поле! Там, верите ли, Роусон, есть одно место такое, что стоит только повалить дерево через тропинку, чтобы задать погоне работы на целый день. Со мной раз сыграли такую штуку, так уж я знаю об этом по собственному опыту. На всякий случай около того места я несколько месяцев назад спрятал в дупле дерева большой хороший топор, точно предвидя, что он может мне понадобиться.

- И прекрасно сделали: он действительно может пригодиться! - похвалил его Роусон. - Теперь, кажется, все готово. Вы, Уэстон, ведь знаете, где нужно будет высадиться. Впрочем, это место трудно и не узнать: оно покрыто булыжником, что придает еще больше удобств, там совершенно не останется никаких следов. В сотне шагов от него, под поваленной ветром сосной, Аткинс обещал припрятать кое-что из съестного.

- А отчего вы сами не проводите нас до того места?

- Это будет неудобно и может, пожалуй, навести наших неприятелей на след, - отвечал Роусон. - Если же я расстанусь у того места, про которое говорил, то мне стоит только обогнуть цепь холмов, чтобы попасть как раз к той ферме, на которой завтра я обещал читать проповедь. Не следует пренебрегать никакими предосторожностями: с преследующими нас фермерами может оказаться и этот проклятый краснокожий, а вы знаете, что с ним шутки плохи. Его не обманешь каким-нибудь незамысловатым маневром… Жаль, Котгон, что вы не захватили чего-нибудь пожевать. Мне теперь страшно есть хочется. Еще проходя по лесу, я почуял точно запах жарящегося на угольях мяса, вот до чего разыгрался мой аппетит. Чем можно объяснить присутствие такого запаха в лесу, где поблизости нет ни одной живой души? Я дорого бы дал теперь за добрый кусочек мясца. Право, друзья мои, очень легкомысленно пускаться в путь совершенно без всяких запасов. Вы, Котгон, очевидно, прямо голову потеряли, подсчитывая предстоящие барыши?!

- Вот жалость-то, - сказал Уэстон, - я, в тростниках, где были привязаны мои лошади, забыл узелок с маисовым хлебом и олениной. Теперь, пожалуй, слишком поздно возвращаться за провизией.

- Черт возьми! Ваша рассеянность выходит из границ!

- Дело сделано, и его не воротишь. Пора в путь!

- Подождите, пока Коттон кончит плести длинную веревку, иначе, если первая лопнет, могут выйти большие неприятности. В темноте ведь и не исправишь.

- В таком случае, Роусон, расскажите нам, как вам удалось похитить лошадей, - попросил Коттон, усердно сплетавший веревку. - Теперь самое время послушать ваш рассказ, потому что на пути болтать будет уже некогда, а потом, быть может, нам и свидеться-то больше не придется.

- О, это очень простая история! - ответил весело Роусон, запихивая за щеку изрядную порцию табака. - Не встретив никого по дороге, к закату солнца мы прибыли к Шпринг-Крику. Мы осторожно пробрались мимо мельницы и подкрались к изгороди, за которой всегда ходили кобылы, но на сей раз их не оказалось. Нужно было хорошенько осмотреться, и мы влезли на дерево. Едва мы на него взобрались, как сам Гарфильд… Вы что-то сказали, Коттон?

- Нет, это вам послышалось!

- Должно быть, так… итак, я говорю, что мимо прошел сам Гарфильд, возвращавшийся с охоты. Ищейки чуть было не почуяли нас, они даже подняли кверху носы, но все обошлось благополучно. Вскоре наступила ночь, но не особенно темная, так что мы прекрасно могли выбирать из всего табуна лошадей, которые нам больше понравятся. Затем мы осторожно подкрались к ним, взнуздали, уселись верхом и с быстротой молнии поскакали в лес. Право, я думал, что переломаю себе все кости, до того это была бешеная скачка. Чтобы сбить наших преследователей, мы несколько раз разъезжались, потом снова съезжались, скакали извилистой дорогой, делали петли, словом, позаботились запутать следы.

- Вам, должно быть, нелегко было справляться с этими лошадьми? - спросил Коттон.

- Да, нам порядочно-таки пришлось повозиться с ними сначала! - сказал Роусон. - Но они скоро присмирели.

- Вот, я думаю, взбесился Гарфильд! - воскликнул

Котгон. - Такой массовой кражи лошадей еще ни у кого не было!

- И вдобавок главой всего предприятия был благочестивый отец Роусон! - подхватил Уэстон.

- Кстати, Роусон, о чем вы думаете читать завтра проповедь? Я бы многим рискнул, чтобы послушать вашу завтрашнюю слезоточивую речь.

- Черт меня дернул назначить проповедь на завтра! - сердился Роусон. - Отложить ее нельзя, а я чувствую, что не в состоянии завтра выдержать благочестия, я все время буду думать и тревожиться насчет…

- Украденных лошадей?

- Ну конечно! А тут изволь говорить своим слушателям разные поучения!

- Вернее, слушательницам, которых вы приводите в трепет своим благочестием! - насмешливо сказал Уэстон.

- Да, у Роусона вкус недурной! - согласился Коттон. - Завтра прелестная Алапага тоже придет восхищаться мудростью своего проповедника.

- Однако, друзья мои, пора в путь. Мне становится очень холодно, да и лошади, пожалуй, могут захворать, стоя так долго без движения в холодной воде.

- Все готово! - отозвался Коттон, закидывая веревку на лошадь. - Идемте!.. Впрочем, нет… посмотрите… что это такое? В лесу свет! Откуда он там взялся?

- Где? - испуганно спросил Роусон.

- Там, вон вправо, вероятно, в покинутой хижине!

- Ба, да в лесу что-то шевелится! - воскликнул Уэстон, зоркими глазами увидевший какое-то существо, притаившееся в кустах.

- Черт возьми! - воскликнул Котгон. - Нас выследили!

Негодяй в сопровождении Роусона стрелой бросился на берег. Минуту спустя оба они достигли леса, где притаилась жена Ассовума, следившая за всеми их движениями и слышавшая весь разговор.

- Алапага! - с нескрываемым волнением воскликнул Роусон, очутившись лицом к лицу с ней.

- Индианка! - прибавил пораженный и остолбеневший Коттон.

- Ты одна здесь? - поспешно спросил прерывающимся от волнения голосом методист. - Ты одна? А где теперь твой муж Ассовум?

Алапага, пораженная всем слышанным, не могла произнести ни слова. «Так этот человек, - проносилось у нее в голове, - отвративший ее от веры отцов, почти лишивший любви и уважения мужа, человек, которого она уважала больше всех, перед которым она благоговела, оказался самым гнусным, самым презренным вором и грабителем! И такому человеку она вверила свое чистое сердце и свои лучшие мечты!»

Алапага не вынесла потрясения: крупные слезы градом полились у нее из глаз.

- Лошади беспокойно топчутся, - сказал наконец Коттон. - Какого черта вам нужно от этой индианки?

- Оставьте меня с ней наедине! - прошипел Роусон, и дьявольская улыбка промелькнула у него на губах.

- С удовольствием! - отозвался Коттон. - Только не задерживайтесь долго.

- Отправляйтесь по реке с лошадьми до изгиба ее, там я вас встречу. Она делает благодаря этой излучине три мили крюку. По суше я приду раньше вас. Идите скорее и помогите Уэстону справиться с лошадьми.

- А что вы думаете сделать с этой женщиной?

- Что вас так беспокоит ее судьба? - пробормотал Роусон. - Если она расскажет, что слышала сегодня, меня повесят так же, как и…

- Делайте с ней, что хотите! - взорвался Коттон. - Только поторопитесь! Смотрите, вы будете отвечать, если мы попадемся!

- Уезжайте и оставьте меня одного! - нетерпеливо закричал Роусон.

Коттон повиновался и стал спускаться с крутого берега к реке, а через несколько секунд послышался плеск воды: лодки и лошади тронулись вперед, постепенно скрываясь в ночном мраке.

- Где ваш муж? - тихо спросил методист, наклоняясь к индианке.

Та ничего не отвечала.

- Где Ассовум? - настойчиво переспросил Роусон, хватая ее за руку.

Точно от укуса ядовитой змеи, вздрогнула Алапага и отпрыгнула назад. Она не могла больше сдерживаться и закричала, вне себя от негодования:

- Не смейте прикасаться ко мне! Вы - жалкий лжец, а не служитель великого Бога. Сам Сатана забрался вам в сердце. От вашего нечестивого дыхания вянут цветы и растения, и птицы прекращают свое пение. Ваше поведение приводит меня в ужас. Оставьте же меня, говорю вам!

- Скажете ли вы мне, где Ассовум? - со злостью прошипел Роусон. - Мне некогда ждать, говорите скорее!

- О, зачем здесь нет его! - с тоской воскликнула индианка. - Он сумел бы наказать вас, как вы того заслуживаете! Пусть Великий Дух приведет его сейчас же, тогда Ассовум отомстит за такое обращение со своей женой. Берегитесь встречи с ним! Только едва ли вы ее избегнете. Тогда наказание ждет вас, как только он возвратится.

- А когда он хотел вернуться? - спросил Роусон, хватаясь за револьвер.

- Он вернется очень скоро! - радостно воскликнула индианка. - Беда вам будет, если вы встретитесь с ним!

- А где он теперь?

- Вы дрожите от страха, презренный трус! Вы боитесь этой встречи.

- Где он сейчас? - проговорил Роусон.

- Мой муж пошел за своим молодым белым другом, убившим человека, желавшего нанести вам оскорбление! - с презрением отвечала неосторожная Алапага. - Что, вы опять дрожите от страха, несчастный лжец!

- Ага! - радостно воскликнул Роусон, сверкнув глазами. - Значит, Ассовум отправился за своим другом! Итак, вы в моих руках.

- Прочь! - закричала Алапага, сторонясь от протянутых Роусоном рук. - Прочь, говорю я вам!

- Ну, не так сердито! Теперь даже краснокожий не может помешать мне. Я позабочусь о том, чтобы вы не могли нас выдать!

- Бог моего народа, Маниту, поможет мне отделаться от вас! - воскликнула Алапага, вырываясь из его рук и выхватывая томагавк. - Я убью вас, подлый человек!

Индианка бросилась на Роусона. Тот, изумленный такой переменой в своей кроткой ученице, с ужасом отпрянул назад, но все-таки не избег бы смерти, если бы нога индианки не скользнула, попав на кучу влажных листьев. Падая на землю, Алапага упала прямо в руки врага…

- Что там так долго возится Роусон? - нетерпеливо спрашивал между тем Котгон у своего спутника. - Ведь если он будет так громко ругаться с индианкой, то его могут услышать охотники, которых теперь, думаю, немало в лесу!

- Он должен скоро вернуться, - ответил Уэстон, утомленный трудной работой грести и тащить лошадей, дрожащих в холодной воде.

Оба стали внимательно прислушиваться. Вдруг среди ночной тиши резко раздался крик индианки.

- О, черт бы побрал этого Роусона! - разразился Коттон. - Если Алапаге удастся удрать от него, то через несколько часов за нами пустится в погоню весь округ!

- Но все-таки я не думаю, что он решится убить ее, - сказал Уэстон, несколько встревоженный наступившей после крика тишиной. - Коттон, как вы думаете, неужели он может отважиться на убийство?

- Перестаньте молоть чушь! - сердито сказал Коттон. - Неужели лучше самому лезть в петлю, приготовленную Регуляторами?! Роусон прекрасно знает, что ему нужно делать. Довольно распускать слюни перед убийством какой-то индианки; вот наконец место, куда хотел прийти Роусон.

Через минуту раздался условный крик птицы, и к лодке подошел по воде сам Роусон:

- Вот вам и ужин! - сказал он, бросая в лодку кусок жареной оленины.

- Что вы сделали с индианкой? - с тревогой спросил Уэстон.

- Не беспокойтесь, она теперь в надежном месте, а до остального вам нет никакого дела! Давайте сюда поводья, а сами держитесь за руль. Течение здесь быстрое, и надо быть готовым ко всему. Нет ли только у вас какой-нибудь тряпицы? - спросил Роусон, передавая опять поводья Уэстону.

- Что это у вас с плечом? - спросил Коттон, увидев кровь на рубашке Роусона.

- О, это пустяки, - хладнокровно отвечал тот. - Индианка ткнула меня своим томагавком.

В это время лодки приближались туда, где вплотную к реке подходили отроги гор, сплошь покрытые густыми лесами из сосен, елей, лиственниц и орешника.

- Сейчас мы приедем к месту, где я должен покинуть вас. Осторожнее! Не забрызгайте меня водой! Прощайте, друзья мои, не забудьте, где вам самим нужно высадиться!

Роусон выскочил из лодки и скрылся на берегу, а Коттон и Уэстон продолжали свое путешествие, затрудненное сильным в этом месте течением и постоянными водоворотами. Только благодаря опытности и умению Коттона удалось удачно справиться с лодками и лошадьми. Наконец они достигли назначенного Роусоном места.

- Ну, теперь лошади могут топать ногами сколько угодно. Скоро им придется проскакать изрядное расстояние. Подержите-ка, Уэстон, поводья, я только опрокину одну лодку и спрячу в кустах, а другую пущу вниз по течению!

- Теперь в путь! - сказал Коттон, выходя на берег. - Нужно поторопиться!

- А вы не собьетесь в дороги?

- Нужно только выбраться из густых зарослей тростника, подняться повыше в горы, а там-то пойдет уже ровная дорога, по которой я неоднократно ездил. Ну, садитесь-ка верхом да и поедем!

Уэстон набросил на спину одной из лошадей бизонью шкуру, подтянул ее подпругой, сел верхом и последовал за товарищем, ведя, как и тот, двух лошадей в поводу. Слышался только треск ломаемого лошадьми тростника. И наконец водворилась полная тишина.

Через час после того, как конокрады расстались у реки, к тому же месту подскакал Гарфильд с товарищами, освещая дорогу смоляными факелами.

- Они проезжали здесь! - воскликнул Гарфильд - Вот и следы их. Эти подлецы решились ехать по большой дороге. Чудесно! Скоро мы догоним их и заставим дорого расплатиться.

- Не думаю, - вмешался Кук, - чтобы они стали поджидать нас. Ясность самих следов говорит, что разбойники скакали во весь опор. Нам нужно мчаться как можно скорее.

- Я согласен загнать своих лошадей, лишь бы догнать проклятых конокрадов и повесить их немедленно!

- Конечно, надо раз и навсегда избавить нашу страну от этих подлых разбойников!

- Нет ли на реке где-нибудь поблизости опасных мест? - спросил Гарфильд, подъезжая к реке.

- Не беспокойтесь, - отвечал Куртис. - Реку я здесь знаю, как землю собственной фермы. Поезжайте следом за мной!

Он поехал впереди и скоро спустился к самой воде. Всадники один за другим длинной цепью тянулись за ним.

- Есть ли тут следы? - спросил Гарфильд.

- Совершенно ясные, - ответил Куртис. - Но бандиты и не могли выбрать другого места для переправы. На том берегу мы тоже найдем следы.

Выбравшись на другой берег, Куртис предложил спутникам бросить факелы, из опасения, чтобы конокрады не заметили преследователей по свету. Все последовали этому совету. Гарфильд, осветив еще раз дорогу и заметив на ней ясные отпечатки лошадиных копыт, бросил и свой факел со словами:

- Теперь я не думаю, чтобы мы могли сбиться с пути: потерять следы невозможно!

- Конечно, - отозвался Куртис. - Теперь рассветает рано.

- Вперед! - закричал Гарфильд, давая шпоры лошади. - Первому, кто откроет бандитов, обещаю в награду бочонок виски.

Громкое «ура!» встретило такое предложение, и всадники с удвоенной энергией понеслись по следам Джонсона. Мы уже знаем, что они, поскакали по ложному пути.

Под вечер того же дня, в который произошли столь знаменательные события, через реку Арканзас переезжал большой паром с двумя гребцами, гигантами неграми, направляясь из Питсбурга на другой, южный берег реки. На пароме, кроме гребцов, находился только один белый человек с лошадью. Расплатившись с неграми, он пустил свою лошадь на берег, предоставив ей полную свободу, которой она тотчас же и воспользовалась, принялась щипать свежую, сочную траву.

- А что, масса, - спросил белого всадника один из негров-перевозчиков, родом с берегов Конго, имевший, благодаря сильно выдававшимся скулам, толстым губам и приплюснутому носу, довольно зверский вид, - ведь здесь нет поблизости никакого жилья. Где же вы остановитесь?

С этими словами он стал тщательно укладывать в свой кожаный кисет плату за перевоз.

- На семь миль в окружности, - продолжал он, - нет ни одного домика, где бы вы могли провести ночь. А ведь скоро, пожалуй, и дождь соберется.

- Я это прекрасно знаю, - отвечал всадник. - Но ведь недалеко отсюда должна находиться хижина, в кото-рой жил фермер, переселившийся из Иллинойса. Разве он там уже не живет?

- О, масса, эта хижина давно уже пуста! - отвечал негр. - Его жена и двое детей померли, а сам он уехал оттуда.

- Но хижина-то, значит, стоит по-прежнему?

- Так-то так, но, масса…

- Что ж, крыша обрушилась, что ли?

- Нет, масса, и крыша цела, но только… там, говорят, происходят дела… которые…

- Дела? Что вы хотите сказать? Какие дела?

- Говорят, что жена фермера, похороненная в саду… говорят, она…

- Говорят, что она приходит в дом? Так, что ли? - спросил незнакомец.

- Да, да! - боязливо зашептали оба негра, таинственно покачивая головами, причем глаза их выражали самый непритворный страх.

- Что за дурак рассказывает подобные небылицы? - изумился всадник, готовясь сесть на лошадь. - Ведь до сих пор, кажется, никто не видел этого привидения!

Негры отрицательно замотали головами, давая понять, что были свидетели появления ужасной женщины. Старший из них даже сообщил предположение окрестных жителей, что фермер, должно быть, сам убил свою жену, а затем и обоих детей, чтобы те не могли рассказать об убийстве. Потом, говорил негр, фермер уехал на пароходе, продав землю одному из жителей Питсбурга. Когда труп вырыли, оказалось, что он весь покрыт ранами, а на другой день пропали трупы детей.

Рассказав столько ужасных вещей, негр испугался темноты и надвигавшегося с берега тумана, в котором ему, вероятно, померещилась убитая женщина; он вскочил обратно на свой паром и, не дожидаясь ответа путешественника, с помощью товарища живо погнал паром обратно.

Браун, это был он, несколько времени смотрел вслед удалявшемуся парому, скоро скрывшемуся в тумане, сел на лошадь и направился к скалистому подъему, ведшему от берега реки к гористой части Арканзаса.

Достигнув конца подъема, Браун замедлил ход лошади, давая ей возможность передохнуть. Перед молодым человеком открывался довольно печальный вид: вся равнина была усеяна сплошным слоем песка, и только в одном месте зеленел небольшой клочок земли, остаток поля, некогда возделанного ирокезами.

К этому полю примыкала маленькая хижина, о которой наговорил так много страшного негр-перевозчик. Браун поехал прямо к этому жилищу. Наступила темная ночь.

Хижина ничем не отличалась от массы подобных же построек, столь часто встречающихся в Северной Америке. Это был скорее временный барак или сарай. Забор, окружавший сад, частью сгнил, частью был сожжен. Рядом с хижиной стояло другое полуразвалившееся здание, вероятно кухня или кладовая. Все ясно говорило, что жилище давно покинуто.

Такая картина запустения неприятно подействовала на Брауна, и он уже подумывал, не лучше ли будет провести ночь на свежем воздухе, под открытым небом. Вдруг налетел порыв западного ветра, обдавший путника туманом, холодным и пронизывающим до костей, как зимний дождь. Колебаться не приходилось. Браун скрепя сердце слез с лошади и стал устраивать для своего верного животного навес, затем вытащил торбу с маисом и, высыпав корм в валявшееся на дворе корыто, подставил лошади.

Браун вошел и был приятно изумлен, найдя в камине оставленные кем-то недавно бывшим здесь горячие еще уголья и золу. Живо собрал охапку хвороста - и скоро в камине запылал огонь.

Браун сходил на двор за своим плащом и седлом, которые и разложил перед камином, намереваясь здесь устроить себе постель на ночь. Поужинав куском дичи и маисовой лепешкой, молодой человек растянулся на своем жестком ложе, как будто это была самая мягкая и покойная кровать.

Греясь перед ярко пылавшим огнем камина и наслаждаясь ощущением покоя после долгой езды, Браун предался своим размышлениям, в которых главное место занимала, конечно, Марион.

Мало-помалу образы стали расплываться, мысли туманились, и Браун заснул, шепча имя любимой девушки.

Браун проснулся около полуночи от порывов холодного ветра, врывавшегося в каминную трубу, огонь уже погас. Он перенес постель в противоположный угол, думая проспать там еще несколько часов. Но едва он успел отодвинуться в темный угол, как снаружи раздались чьи-то голоса. Браун не верил, конечно, рассказам негров, но все-таки приготовился к всевозможным случайностям, зарядив ружье и вынув нож. Затаив дыхание, он чутко прислушивался, но все было тихо.

Вдруг дверь в хижину распахнулась, и кто-то произнес:

- Черт бы побрал эту проклятую развалину, я никак не мог найти ее в темноте! Что за убийственная погода! Вот самое подходящее время для наших предприятий.

- Да, - отозвался другой голос, - благодаря этому дождю наши следы окончательно пропадут.

- Тем не менее этот проклятый дождь промочил меня до нитки. Не развести ли огонь?

- Это будет трудно сделать без сухого хвороста и топора. Днем, уходя отсюда, я оставил под золой горячие уголья, а теперь они так же сыры, как и земля. Однако нам нельзя долго оставаться здесь, я должен к утру быть у своей фермы.

- А вы не думаете, что было бы лучше привести наших лошадей сюда? - спросил опять тот же голос.

- Нет, мне бы не хотелось оставлять здесь лошадиных следов!

Браун, несмотря на подозрительные слова о дожде как о благоприятной погоде дня каких-то «предприятий», хотел выйти из своего убежища, но последние слова заставили его изменить решение. Зародилось подозрение, не конокрады ли это.

Браун приготовил нож, он знал, что бандиты, если откроют его, ни в коем случае не станут церемониться.

- Когда вы думаете вернуться?

- А, право, не могу сказать точно. Вероятно, недели через три. Я отправляюсь теперь очень далеко.

- Не забудьте сделать то, о чем я вас просил, когда будете у маленького ручейка, протекающего около моего дома. Если Регуляторы найдут около моей фермы следы, они ее тщательно обыщут, а это крайне неприятно будет и вам, и мне.

- А мне-то почему?

- Ну, раз они что-нибудь найдут, тогда прощай наши лошади, а следовательно, и ваши барыши, да заодно, пожалуй, и наши головы!

- А, ну то-то, я было подумал кое-что другое. Полно, не бойтесь! Все предосторожности будут, конечно, приняты. Когда я сведу в нужное место лошадей, вернусь, и тогда мы поделим добычу. Хотя вы должны полностью доверять незнакомцу, который придет к вам от меня за лошадьми, однако денег у него не берите, я лучше после сам их получу.

- Хорошо, а что, этот человек знает дорогу к моему дому?

- Конечно. Он же мне и указал ее!

- Но как я узнаю, что это именно тот человек?

- Когда он подойдет к вам, то спросит: «Дорога в Фурш-ла-Фав?», а вы ему отвечайте: «Река протекает мимо моего дома». Затем он скажем вам: «Хороши ли окрестные пастбища?» Наконец, когда он попросит у вас «дать ему стакан воды», вы можете больше не сомневаться, что это именно и есть тот человек.

- Вот и прекрасно! Лишние предосторожности не помешают. Ведь у меня могут в это время быть не только соседи, но и моя воспитанница, которая не должна ничего знать. О наших тайнах знает только моя жена, да и то я нахожу это опасным. Итак, прощайте, дружище, спокойной ночи. Мне пора. Как это вы рискуете оставаться в доме, про который рассказывают.

- О, это детские сказки, не больше!..

- Но что с вами? Чего вы насторожились?

- Мне послышался топот лошади.

- Этого не может быть! Наши лошади привязаны больше чем за четверть мили отсюда. Ну, теперь, кажется, дождь перестал, идем!

В хижине воцарилась мертвая тишина. Браун ломал голову над вопросом, что это были за люди и какие они вели дела. Наконец он решил получше воспользоваться оставшимся временем, накрылся с головой одеялом и заснул. Ему опять приснилась Марион. Она, казалось, избегала объятий своего жениха, а тот употреблял все усилия, чтобы поймать ее. Наконец он схватил молодую девушку, которая, придя от этого в ужас, кричала о помощи среди темной ночи и бури.

Браун, полуочнувшийся от страшного сна, сбросил с себя одеяло и встал. Он все еще недоумевал, действительно ли слышал крик или это ему приснилось.

Начинало рассветать.

Браун вышел из хижины, оседлал лошадь и немедленно тронулся в путь.

Первые признаки утра, бодрящий предрассветный ветерок и быстрота езды вернули прежнее расположение духа.

Вдруг из-за поворота тропинки Браун лицом к лицу столкнулся с каким-то человеком.

- Ассовум! - воскликнул он. - Как я рад вас видеть! Куда вы идете?

- Теперь я уже пришел! - ответил индеец, пожимая руку Брауна.

- Так, значит, вы шли ко мне навстречу? Что случилось?

- О! Очень много! Разве брат мой ничего не слыхал?

- Нет, нет, говорите скорее!

- Неужели вы не знаете, что случилось?

- Клянусь вам, ничего! - весело воскликнул Браун. - Ведь вы же знаете, что я был по ту сторону Арканзаса, откуда же я могу знать, что здесь случилось?

- Но ведь это случилось до вашего отъезда!

- А, так вы говорите о моей ссоре с Гитзкотом?

- Гитзкот убит! - строго произнес Ассовум, пристально глядя в глаза Брауну.

- Неужели? - искренне удивился тот. - Это ужасно!

- Еще ужаснее то, - подхватил индеец, - что виновником убийства считают вас, мой друг. Конечно, никто не думает обвинять вас за это, находя, что вы были вправе убить Регулятора после его угроз…

- Ассовум! - решительно возразил молодой человек. - Ассовум, клянусь честью, я не виновен в этом! С тех пор как я расстался с Гитзкотом у Робертсов, я больше его не встречал. Неужели и вы считаете меня убийцей?

Индеец только улыбнулся.

- Ассовум, - сказал он, - не имел бы своим другом убийцу и грабителя!

- Что?! Так, значит, меня еще и в этом обвиняют!

- Да, некоторые злые люди говорят это про вас. Но Гарпер и Робертс не допускают такой мысли.

- Дай Бог, чтобы все разъяснилось! - воскликнул Браун.

- Я сейчас осмотрю вашу ногу, - сказал индеец, вытаскивая томагавк.

- Зачем? - удивился Браун. - А, вы измерили следы убийцы?

- Да, - ответил краснокожий, прикладывая рукоятку томагавка к подошве сапога Брауна. - Так и есть! - радостно воскликнул он. - Ваша подошва на три четверти дюйма длиннее!

- Но не забудьте, Ассовум, - сказал Браун, - что во

время отъезда на мне были мокасины, а не эти сапоги. Там, на месте убийства, значит, были только следы сапог?

- Да, да, - отвечал Ассовум; лоб его наморщился от раздумья, и он какое-то время молча стоял около своего белого друга, что-то соображая.

- Ну ладно, - сказал он. - Теперь пора вам возвращаться домой. Ваш дядя от пережитого волнения захворал. Брату моему нужно поскорее оправдаться от возводимого на него обвинения.

- Так идем скорее, дорогой Ассовум! - отозвался Браун.

Индеец молча кивнул головой и пошел обратно по той же дороге. Брауну чуть не рысью пришлось ехать, чтобы не отстать от быстро шагавшего Ассовума. Тот рассказал спутнику все подробности находки и убийства Гитзкота. Краснокожий сообщил еще, что утром того же дня встретил какого-то всадника на высокой лошади, но не мог разглядеть его лица, скрытого под полями широкой шляпы.

- Вероятно, это был один из тех людей, - сказал Браун, - разговор которых я слышал в хижине.

По дороге путники завернули на ферму Сингера, чтобы захватить у него лодку: река сильно вздулась и бурлила и вброд через нее переправиться было бы нелегко. Фермер с готовностью предложил им свою лодку, обещая на следующий день прислать лошадь Брауна со своим сыном прямо на ферму Гарпера.

- Будьте только поосторожнее, - предупреждал фермер, - река сегодня очень неспокойна, а моя ореховая скорлупка легко может перевернуться.

- О, вам на этот счет нечего беспокоиться: я сам недурной пловец, а Ассовум лучше всех здесь в окрестностях умеет управляться с лодкой.

- Ну хорошо, а лошадь вашу я завтра пришлю к мистеру Гарперу, вашему дяде. Вас также зовут Гарпером?

- Нет, я - Браун.

- Браун? - удивился фермер. - Надеюсь, не тот Браун, который, как говорят…

- Про которого рассказывают, что он убийца Гитзкота, хотите вы сказать? - спросил Браун. - Да, это я! Но это говорили, когда меня здесь не было. Я сумею доказать свою невиновность.

- О, я и без того ютов вам поверить, видя ваше открытое и честное лицо, - отозвался фермер.

- Ассовум, нам пора ехать! - сказал Браун, прощаясь с фермером.

- Я готов, - отозвался стоявший у дверей индеец.

Путники дошли до берега и уселись в лодку. Ассовум правил рулем, а Браун греб. Вскоре легкая лодка, управляемая ловкой рукой краснокожего, скрылась за излучиной реки. К концу дня путники достигли более широкого и безопасного места реки. Браун бросил работать веслами, а Ассовум продолжал править. Начало темнеть.

Вдруг Ассовум заметил на берегу какой-то огонь, мелькавший между кустами.

- Странно, - сказал Браун, также заметивший этот огонь. - Кто это мог его развести здесь? Нет ли тут поблизости какого-нибудь дома?

- Да, - отозвался индеец, - это заброшенная хижина, в которой Алапага должна была провести ночь. Здесь мы остановимся.

Через минуту лодка была привязана к ветвям навис-шеи над водой ивы, и оба путника выскочили на берег.

К заходу солнца на ферму мистера Мулинса, сравнительно недавно поселившегося в этих местах, стали собираться с разных сторон всадники. То были фермеры-методисты, прибывшие с женами и дочерьми на проповедь, которую хотел прочесть здесь методист Роусон. Женщины, собравшись в кружок на дворе перед домом, болтали, поджидая приезда своего любимца пастора.

- Странно, что такой аккуратный человек, как мистер Роусон, сегодня запоздал, - сказала одна из женщин.

- Он, вероятно, приедет вместе с Робертсами. Нет ничего удивительного, что он считает необходимым сопровождать свою невесту! - ответила мистрис Мулине.

- Так, значит, эта свадьба решена? - спросил кто-то.

- Да, мне об этом говорила сама м-с Робертс.

- Я думаю, что Роусон сегодня не может поспеть сюда вовремя, - вмешался какой-то фермер. - Проповедник поехал по своим делам в Арканзас.

В это время подъехали Робертсы. Дамы бросились навстречу, и среди расспросов, взаимного осматривания туалетов и разговоров не заметили, как прибыл и сам мистер Роусон.

Проповедник был очень бледен, и насильственная улыбка, которую он старался изобразить на своем лице, не могла скрыть его взволнованного состояния. Одна его рука висела, как плеть.

- Мистер Роусон! - обрадовались увидавшие его дамы. - Что с вами? Вы страшно бледны, уж не больны ли вы?

- О, не беспокойтесь, не беспокойтесь! Я просто устал после длинного переезда, который мне пришлось совершить.

С этими словами Роусон подошел к Марион, чтобы поздороваться с ней, и та сразу заметила его повисшую руку.

- Не ранены ли вы, мистер Роусон? - спросила она.

- О нет! - ответил проповедник. - Это ушиб, полученный вчера, когда я упал с лошади. Она споткнулась о дерево, лежавшее поперек дороги, и сбросила меня на камень, я поранил себе руку. Незначительная рана, но из-за ночного холода и сырости рука так распухла, что мне трудно ею владеть.

Дамы обступили проповедника, высказывая ему свои сожаления, предлагая перевязать руку, обещая дать какую-то особенную мазь.

- Благодарю вас, дорогие мои, - отвечал Роусон, - за ваши попечения, но, право, это и так пройдет. А теперь пора приступить к молитве: это самое лучшее лекарство от всех болезней.

- Не лучше ли будет совершить богослужение в комнатах? - спросила мистрис Мулине. - Здесь, пожалуй, будет очень холодно.

- Нет, - ответил Роусон. - Слушателей слишком много, чтобы все могли там поместиться.

При этих словах он покосился в сторону отдельной группы, расположившейся под деревом. Она состояла из мужчин-фермеров, среди которых находились наши старые знакомые: Куртис, Баренс, Робертс, купец Гарфорд и другие.

Дамы, поняв его намерение заставить мужчин хоть невольно послушать проповедь, тотчас же согласились.

В это время среди группы мужчин раздались крики изумления. Они относились к выскочившему из-за кустов молодому человеку с бледным расстроенным лицом.

- Гольвей, что с вами? Вы бледны, как полотно. Что такое случилось?

- О, - воскликнул перепуганный юноша. - Я видел страшные вещи. В старой хижине, там, на берегу реки…

- Ну, что же? Что там такое? - посыпались на него вопросы.

- Подождите, дайте немножко вздохнуть, я совсем запыхался от бега. Там… в покинутой хижине… я видел… О, даже при одном воспоминании я содрогаюсь от страха… я видел труп индианки…

- Как? Что? - раздались возгласы. - Алапаги, жены Ассовума? Не может быть! Это ужасно!

Все были поражены этим страшным известием; но кому и зачем понадобилось убивать ни в чем не повинную женщину?!

- Да рассказывайте же скорее, в каком положении вы ее нашли? Кто ее убийца? Как это все случилось?

- Я ничего не знаю, - отвечал Гольвей, - я бежал сюда, как сумасшедший, потратив на дорогу всего десять минут. От страха у меня точно крылья выросли.

- Ну, ну, отдыхайте и рассказывайте.

- Так слушайте, - сказал передохнувший немного Гольвей. - Вчера я охотился в лесах недалеко от реки, но замешкался и остановился на ночлег в камышах, у берега. Вы знаете, что я не из трусливого десятка и не раз мне приходилось проводить ночь под открытым небом. Вчера же мною овладел какой-то непонятный страх, я развел большой костер. Однако все было спокойно, лишь собака принималась несколько раз лаять. Что касается меня, то мне только раз послышалось фырканье лошади. Под утро я отправился отыскивать челнок. Но долго не мог найти этой лодки. Напрасно я осмотрел все закоулки, заливчики и бухты - я не нашел ничего, кроме повешенного на суку дерева платка с провизией, забытого, вероятно, каким-нибудь охотником. После тщетных поисков я решил подняться по реке мили на две, где, как я знал, была другая лодка. После получаса ходьбы я заметил большую стаю коршунов, сидевших на деревьях. Я остановился узнать, зачем они здесь расселись. По моим предположениям, неподалеку где-нибудь медведь растерзал пекари, - я увидел медвежьи следы. Вскоре показалась хижина, в которую и вошел. Великий Боже, что за картина представилась моим глазам! Как сумасшедший, говорю вам, я бросился на ближайшую ферму, где и узнал, что все собрались здесь на проповедь. Я бросился сюда и…

- Но где же Ассовум? - спросил Робертс. - Быть может, он, напал на следы убийцы и…

- И бросил свою жену без погребения? - перебил его Баренс. - Нет, не может быть!

- Не сам ли Ассовум и сделал это? - спросил Смит, один из ревностных слушателей Роусона. - Краснокожему не нравилось, что его жена посещает наши собрания!

- Я готов голову отдать на отсечение, что он этого не мог сделать! - возмутился Робертс. - Я знаю, как он любил ее. Однако медлить нельзя; время проходит, а до хижины неблизко. У вас есть факелы, Мулине?

- Сколько угодно! - ответил фермер. - Я их наготовил, собираясь на будущей неделе на охоту. Ну что ж, мы воспользуемся ими сегодня. А где мистер Роусон?

- Я здесь, - отозвался проповедник, до того времени молча стоявший у дерева. - Ехать действительно пора. Идемте же и постараемся найти злодея!

- Боже мой! Неужели вы, мистер Роусон, тоже собираетесь ехать туда? Но ведь вы совершенно больны!

- Я не могу остаться. Мой долг призывает меня ехать с ними! - решительно отозвался проповедник. - Правда, рука моя сильно болит но…

- О, мы ни в каком случае не отпустим вас! - также решительно сказала миссис Мулине. - Это сильно повлияет на ваши и без того слабые сегодня нервы.

- Но ведь есть обстоятельства, когда…

- Конечно, останьтесь здесь, - вмешался Робертс, - ваше присутствие там сегодня вовсе не нужно. Вот завтра на похоронах - это другое дело. Завтра мы даже попросим вас присутствовать, если вы хоть немного оправитесь.

Роусон кивнул головой в знак согласия и направился к дому. Туг ему преградила дорогу Марион, сильно взволнованная известием об убийстве. Все поведение ее жениха, его волнение, его решимость ехать, несмотря на усталость и боль, заставили ее впервые почувствовать, что жизнь с ним будет, пожалуй, совсем не так тяжела, как это ей казалось сначала.

Она остановила Роусона и ласково, хотя и застенчиво, сказала:

- Добрый вечер, мистер Роусон! Постарайтесь заснуть сегодня пораньше и спите спокойно, чтобы завтра быть совершенно бодрым и здоровым. От души желаю вам этого!

Смущенный такой неожиданной лаской Роусон потерял было на секунду свое обычное самообладание. Вид этой невинной девушки, чистыми глазами с преданностью смотревшей на него, еще не смывшего кровь своей последней жертвы, действительно сильно подействовал на проповедника. Однако Роусон сдержался, тихо склонился к Марион, поцеловал ее в лоб и, не говоря ни слова, направился уже твердыми шагами к дому, где намеревался хоть ненадолго передохнуть от усталости и волнения прошедшего дня.

- Что за дивной души человек! - набожно сложив руки, прошептала мистрис Смит.

- Он поистине святой человек! - отозвалась мистрис Шлатер. - Как побледнела бедная Марион, услышав об убийстве: у нее такое нежное сердце!

- Все-таки Марион должна благодарить Бога, что будет иметь такого мужа, как наш достопочтенный мистер Роусон!

- Но смотрите, наши мужчины уже собираются уезжать, а о нас и не думают. Значит, нам опять придется ехать домой одним, как и сюда!

- Да, мой муж, например, очень не любит, когда ему приходится ехать вместе со мной, - сказала мистрис Баренс. - Тем не менее и нам пора ехать.

С этими словами она подвела лошадь к стволу дерева, чтобы поудобнее усесться в седло, и тронулась вперед.

Большинство собеседниц последовали ее примеру, поехали вслед за удаляющимися мужчинами, не упустив, однако, из виду несколько раз посоветовать хозяйке дома хорошенько заботиться и беречь оставшегося на ее попечении больного и утомленного проповедника, своего кумира. Та в свою очередь заверила приятельниц, что будет заботиться о нем больше, чем о собственном ребенке.

Четыре мили, отделявшие ферму Мулинса от заброшенной хижины на берегу реки, фермеры проскакали очень быстро.

Достигнув деревьев около хижины, все спешились, привязали лошадей к ветвям и молча остановились. Ни одним словом не была нарушена таинственная тишина, царившая над покинутым жилищем, хотя приехавших было около пятнадцати человек. Некоторые из них, молча, как бы по какому-то предварительному соглашению, развели костер. Затем осторожно подошли к самому порогу хижины, и глазам всех представилось ужасающее зрелище.

Перед ними лежал труп Алапаги, носивший несомненные следы насильственной смерти. Охотники в изумлении столпились вокруг неподвижного тела, освещая помещение пылающими факелами.

- Несомненно, она кем-то убита, друзья мои! - печально сказал Робертс.

- Конечно! Это сразу видно! - отозвались несколько человек.

Действительно, это было видно сразу. На груди зияла громадная, широкая рана. Две такие же раны, из которых еще сочилась кровь, были нанесены, очевидно, тем же орудием. Судя по сильно истоптанному земляному полу, индианка не сразу сдалась своему врагу, а долго боролась с ним.

- Господа! - обратился к присутствующим Робертс. - Не может ли кто-нибудь из вас сделать хоть какое-либо указание на убийцу? Я, по крайней мере, решительно не могу никого заподозрить в этом гнусном убийстве.

- Да и мы тоже не можем ничего сказать! - отозвались все находившиеся в хижине.

- А кто из вас видел ее за последнее время? - спросил фермер.

- Я, - сообщил Вильсон, - видел ее вчера днем. Она шла с Ассовумом, мирно беседуя, по берегу реки. Впрочем, кто может проникнуть в сердце краснокожего?!

- О, за Ассовума я готов поручиться собственной головой, - вмешался Робертс. - Я клянусь, что он не может быть виновен в этом преступлении!

- Что за преступление, в котором подозревают Ассовума? - внезапно произнес сам индеец, незаметно подошедший сюда вместе с Брауном.

Ассовум быстро вошел в хижину. Охотники молча расступились, давая дорогу. Никто не решился предупредить краснокожего, что ждет его здесь. Вдруг он чуть не наткнулся на распростертый на земле труп жены.

- Ох! - простонал он, замирая на месте от ужаса. - Не может быть! Что это?

- Боже мой! - воскликнул вошедший за ним Браун. - Алапага убита!

Ассовум вдруг смолк и как-то сразу сник, только глаза его, горевшие мрачным, внутренним огнем, сурово перебегали с лица на лицо всех окружавших, как бы отыскивая убийцу. Рука судорожно сжимала томагавк.

Браун, не менее своего друга-индейца пораженный представившимся зрелищем, тихо выступил вперед и произнес:

- Друзья! Это уже второе убийство, совершающееся у нас. В одном из них обвиняют меня, и для этого-то я и приехал, чтобы оправдаться перед вами. Кого же вы назовете убийцей второй жертвы? Ведь не опять же меня? Друзья! Я собирался надолго покинуть нашу страну и отправиться в Техас, но теперь меняю свое решение. Я остаюсь здесь и, клянусь вам, добьюсь правды! Эта бедная индианка вверилась нам, белым, жила среди нас, всем нам угождала и была приветлива. Муж ее также верил дружбе белых. Неужели мы так заплатим двум честным людям за их доверие? Нет! До сих пор я осуждал Регуляторов за их беспощадность и своеволие, а теперь вижу, что они правы: иначе поступать нельзя. Отныне я присоединяюсь к их обществу и здесь, на трупе моего лучшего друга, клянусь не успокоиться до тех пор, пока не разыщу и должным образом не отомщу гнусным убийцам Алапаги и Гитзкота! Товарищи! Кто хочет действовать со мной заодно и помочь мне своей Храбростью и силой?

- Все мы готовы на это! - разом воскликнули собравшиеся охотники. - Руководи и распоряжайся нами, как сочтешь нужным!

Затем, по предложению Брауна, часть охотников стала нарезать ветви, чтобы устроить носилки для убитой индианки, но Ассовум отстранил всех рукой, прося их удалиться отсюда.

- Что ты хочешь делать, Ассовум? - спросил Браун.

- Я останусь здесь один, останусь всю ночь над трупом Алапаги, - печально сказал индеец.

Никто не решился противоречить убитому горем человеку, и фермеры один за другим тихонько удалились из хижины.

Собравшись за дверью домика, стали совещаться, как поступить дальше.

- По-моему, - сказал Баренс, - нам следует остаться на ночь здесь. Завтра, по крайней мере, не придется терять времени на лишний переезд.

- Нет, - отвечал Браун, - я не могу: дядя мой, как передавал Ассовум, болен и Алапага хотела снести ему дичи. К несчастью, теперь она этого сделать не может, и о нем должен позаботиться я. Отправимся лучше к Мулинсу, а завтра я с Вильсоном навещу дядю. У Мулинса мы поговорим и с Роусоном относительно завтрашних похорон.

- Так-то так, - согласился Баренс, - но не думаете ли вы, что следовало бы поискать следы убийцы здесь, на берегу? Быть может, мы что-нибудь и откроем.

- Это будет совершенно бесполезно, - возразил Браун. - Дождь, шедший всю ночь, уже успел достаточно хорошо смыть все следы.

Фермеры согласились с молодым человеком и, не беспокоя больше краснокожего, отправились обратно к Мулинсу.

Долго сидел индеец в полутемной покинутой хижине, вперив глаза в лежавший перед ним труп любимой жены. Огонь костра мало-помалу гас, еле освещая бронзовое лицо Ассовума, с напряжением обдумывавшего что-то.

Ферма Гарпера находилась в нескольких десятках саженей от берега реки. Несмотря на то что она была приобретена владельцем еще очень недавно, земля ее была уже почти совсем расчищена и кое-где засеяна маисом. Повсюду валялись срубленные стволы деревьев. Самый дом устроен так удобно и прочно, как немногие из жилищ здешних неприхотливых и нетребовательных жителей. Все носило отпечаток прочности и солидности. Двойные рамы окон, плотные двери, крепкая крыша и толстые стены говорили о том, что строитель ставил дом на долгие годы. Не довольствуясь близостью реки, он выкопал еще для питьевой воды на дворе фермы колодец. Вокруг главного, жилого здания было разбросано несколько сараев и кладовых. Все дышало достатком и трудолюбием. На дворе бродили домашние птицы, с кудахтаньем отыскивающие корм, а к забору были привязаны две прекрасные лошади северной породы.

На площадку перед этим-то домом и приехали фермеры, оставившие Ассовума и Брауна для перевозки убитой Алапаги. Робертс, приехавший вместе с остальными, крайне удивился полному безлюдью, царившему на дворе и вообще вокруг фермы. Когда же он, приотворив дверь, вошел внутрь жилища своего доброго знакомого, ему стало понятно такое безлюдье.

Бедный Гарпер лежал больной, разметавшийся на кровати в лихорадочном бреду. Это-то и помешало ему, обыкновенно такому гостеприимному хозяину, встретить своих гостей как подобает.

Странно было то, что Гарпер, не имевший ни одного врага, а много друзей и пользовавшийся симпатиями людей, знавших его, валялся теперь без всякой помощи я участия и около него не было ни одного живого существ которое могло бы подать ему хоть стакан воды.

Робертс и Баренс, наиболее симпатизировавшие старику, почувствовали при таком зрелище угрызения совести и, подойдя к больному, взяли его за руки. Гарпер бредил и не узнавал их. Он говорил что-то об охоте, о своих приключениях, о племяннике, убившем своего противника.

Как раз в это время вошел в комнату приехавший для совершения погребения Роусон.

- Назад! Прочь! - закричал ему прямо в лицо метавшийся на постели Гарпер. - Твои руки еще в крови, несчастный убийца! Умой их поскорее, а то они выдадут тебя! Да спрячь поскорее нож. О, ты меткий стрелок: таких ран не залечишь!

Методист, не поняв, в чем дело, страшно побледнел, отступил назад и взглянул на Робертса, склонившегося над больным, как бы требуя ответа.

- Мой друг болен, - ответил тот. - Он бредит об убийстве Гитзкота Брауном и не может успокоиться.

- Странный, однако, бред! - сказал Роусон, еле справляясь со своим волнением и подходя к кровати.

- Гарпер, - обратился он к больному, - полно, успокойтесь! Здесь ваши друзья и больше никого.

С этими словами методист положил свою холодную руку на пылавший лоб больного. Гарпер, не дав ему времени договорить последних слов, закричал:

- О, как мне тяжело! Дайте мне хоть каплю воды! Я вам все скажу… это не я убил его… да! Я все знаю, я все вам расскажу. Да, это я убил его! Я сделал тот выстрел, который был для него смертельным!

Старик больше не мог ничего произнести: он окончательно обессилел и беспомощно упал на подушку.

- Роусон, - сказал проповеднику Робертс. - Побудьте с больным, пока я сбегаю за водой. Он очень страдает, его мучит жажда. Кстати, я позабочусь и о корме нашим лошадям.

До прибытия Ассовума и Брауна с телом индианки Баренс и без Робертса уже позаботился о лошадях и стал приводить в порядок дом Гарпера, запущенный во время болезни хозяина. Затем он помог Робертсу смочить голову больного водой и дать ему напиться.

Благодаря такому уходу больной несколько успокоился и заснул глубоким сном.

Через четверть часа после этого давно ожидаемая лодка приплыла к берегу. Браун и Вильсон при помощи Ассовума перенесли оттуда труп Алапаги на берег и положили его около громадного дуба.

- А где вы думаете рыть могилу? - спросил Мулине, подходя к вновь прибывшим.

Ассовум, услыхав это, отвел Брауна за руку в сторону шагов на сто, поближе к своему жилищу, построенному по индейскому обычаю из кусков древесной коры и крытому звериными шкурами.

Тут как раз находился индейский могильный курган, каких много можно встретить и по сие время в наиболее отдаленных частях Северной Америки.

- Пусть нежный цветок лугов, - сказал он, указывая на курган, - покоится здесь! В этом кургане немало моих братьев-краснокожих. Среди них найдет себе успокоение и Алапага. Они умерли, наказанные Великим Духом за междоусобную распрю, и их пепел зарыт под этим холмом.

Белые, конечно, не стали препятствовать желанию Ассовума, и Браун с Вильсоном тотчас же принялись копать глубокую яму, которая должна была стать последним жилищем бедной Алапаги. Затем они принесли ящик, вроде гроба, заготовленный еще вчера, и собирались положить туда тело. Ассовум, однако, не соглашался на подобное погребение. Он поспешил принести из вигвама несколько высушенных шкур, бережно обвязал ими Алапагу, и тогда только, с помощью Брауна, уложил тело жены в гроб.

Тем временем другие, тоже желая чем-нибудь помочь при похоронах, сбегали в дом за гвоздями и молотком и хотели заколотить крышку гроба, но краснокожий опять воспротивился, сам обвязал гроб и крышку крепким лассо и сам опустил гроб в могилу.

Тогда из дома вышел Роусон, он был готов приступить к исполнению обязанностей священника. Ассовум и тут хотел было воспротивиться желанию белого, но, вспомнив, вероятно, о том, что жена его при жизни приняла и полюбила христианскую религию, только безнадежно махнул рукой и, отходя в сторону, опустился у края могилы, закрыл лицо руками и зарыдал.

Сильный в перенесении всяких невзгод и заслуживший уважение и удивление в своих подвигах, он не меньше заслуживал сочувствия и в своем горе. Краснокожий с грустью понял, что он утерял со смертью этого дорогого ему существа, скрасившего своей любовью всю его печальную, полную опасности и лишений жизнь.

Методист с неподражаемым спокойствием начал надгробную речь об этой женщине, которую недавно убил собственными руками. Он восхвалял добродетели умершей, от тьмы языческой религии обратившейся к свету христианства; напомнил слушателям о ее почтительности и уважении к мужу, о ее добром, незлобивом отношении к окружающим и ее трудолюбии, набожности и просил Бога простить грешницу, кровь которой в минуту гнева он допустил пролиться за что-то; просил и забвения убийце.

Роусон только что кончил свое надгробное слово, как с ужасом попятился перед выросшей перед ним фигурой краснокожего, который, одной рукой сжимая томагавк жены, а другой указывая на него, произнес:

- Белый! Зачем ты просишь Алапаге помилования у своего Бога? Алапага уклонилась от веры предков и за то наказана Великим Духом!

Роусок хотел было возражать, но краснокожий одним взглядом охладил его порыв.

- Ты еще просишь о прощении убийцы. Так знай, я всю жизнь свою отдам теперь на разыскание его. Я не успокоюсь до тех пор, пока он не будет достойно наказан. Великий Дух слышал мою клятву мщения на трупе жены и поможет мне. Если я умру, не исполнив ее, он не примет меня к себе как честного мужа. Нет пощады гнусному убийце, отнявшему у Ассовума его сокровище!

Роусон, все время пытавшийся что-то сказать, воздел руки к небу, произнося:

- Боже, прости необдуманные слова мщения, произнесенные этим человеком в порыве гнева и отчаяния!

Присутствующие молча слушали речь проповедника, спор его с краснокожим и заключительные слова.

Ассовум не сказал более ни слова и опустился перед могилой на колени, предоставив белым покончить с последними церемониями похорон и засыпать могилу.

После этого большинство фермеров уехали по домам, у дома Гарпера остались только Вильсон и Баренс, решившие помочь Брауну в уходе за дядей. Роусон также собирался уехать, когда Браун подошел к нему, благодаря за присутствие на погребении индианки, и просил остаться, но методист отговорился тем, что у него много хлопот перед свадьбой. Затем он смиренно поклонился и, с напускным благочестием преклонив колена перед могилой убитой им женщины, отправился в путь.

Браун вернулся к печальным воспоминаниям о свадьбе Роусона и грустно смотрел вслед человеку, похитившему его счастье. Любимая девушка, жизнь которой рисовалась ему прежде в розовых красках, принадлежала теперь другому, с которым будет связана в скором времени неразрывными цепями. Только смерть сможет порвать эти цепи, скрепленные перед алтарем. Все было потеряно навсегда.

Браун молча пожал руку Ассовума, затем направился к постели больного дяди, а краснокожий остался у могилы жены строить над ней навес из древесной коры для защиты от непогоды.

Солнце уже спускалось к горизонту, когда индеец окончил свое занятие. Окинув еще раз взглядом сооружение, он наклонился к могиле и концом томагавка сделал отверстие в земле, как раз против того места, где находилась голова умершей.

- Зачем вы хотите переделывать могилу? - спросил Браун, вернувшийся сюда, чтобы предложить своему другу, не принимавшему пищи уже более суток, хоть немного подкрепить силы.

- Я только проделал отверстие, - отозвался индеец, - через которое душа Алапаги могла бы беспрепятственно вылетать из могилы и опять возвращаться туда, когда ей вздумается.

- Душа никогда не может возвратиться, дорогой друг! - печально сказал Браун. - Она улетела на небо и никогда не спустится больше на землю.

- О, мой друг ошибается! - возразил индеец. - Ведь у человека две души. Когда Ассовуму становится грустно по прежним местам и людям, его душа отправляется туда, к ним, как бы велико это расстояние ни было. Его душа уносится иногда к дверям вигвама, где он когда-то играл ребенком. Она видит там и своего дорогого отца, который учит маленького Ассовума стрелять из лука, и милую мать, кормящую его. Ассовум же в это время лежит здесь, в своем жилище, среди белых, далеко от тех мест, и дышит, и живет. Как бы он мог жить, если бы у него была только одна душа?

Браун не стал возражать, а принес индейцу съестного. Тот сложил еду у могилы и сам уселся тут же. Он развел огонь и всю ночь заботливо поддерживал его.

Белые, спавшие в хижине, всю ночь слышали мрачные песни молившегося на могиле жены краснокожего вождя.

Со времени убийства Алапаги прошло уже около двух недель, а ее гнусный убийца оставался еще неразысканным, несмотря на все старания Брауна, который после выздоровления своего дяди посвятил этому все свое время. Ассовум же мало помогал другу, все время проводя на могиле жены. Однако в одно прекрасное утро его не нашли на обычном месте, индеец скрылся, не предупредив никого, даже Брауна. Куда он отправился, никто не знал.

Окрестные фермеры, взволнованные двумя недавними убийствами и видя бессилие местных властей в деле отыскания и наказания убийц, решили, несмотря на первые неудачи, сами приняться за это и хоть как-нибудь да обезопасить жизнь свою и окружающих. Они сочли за лучшее почти все поголовно присоединиться к небольшой сначала партии Регуляторов и на ближайшую из суббот назначили общее собрание для обсуждения некоторых мер, в число которых входил допрос подозрительных личностей округа. Этим Регуляторы думали выяснить кое-что и, быть может, напасть на след убийц.

Помимо розыска убийц Гитзкота и Алапаги, фермеры надеялись, что при допросах этих лиц может обнаружиться и виновник или виновники постоянных за последнее время краж лошадей - обстоятельства, крайне беспокоившего колонистов, высоко ценивших своих действительно прекрасных и добытых путем долгих трудов и забот лошадей. Существовало подозрение, что виновники конокрадства и убийств одни и те же лица, от которых нужно, стало быть, избавиться, и чем скорее, тем лучше.

На берегах реки Фурш-ла-Фав, поросших густым тростником, обычное безмолвие векового леса и обширных равнин в яркий солнечный день, вскоре после описанных в первой части событий, было нарушено звуком рогов и собачьим лаем, раздававшимся в чаще. Здесь проходила охота.

По широкой прогалине болота на взмыленной лошади полным галопом скакал Робертс, криком и свистом подбадривая собак, мчавшихся по следам зверя.

Другие охотники также старались не отставать от несшихся впереди собак, которые то показывались между кустами, то снова скрывались в чаще. Препятствия, встречавшиеся на пути, не могли смутить привычных к такого рода скачке всадников.

Впереди всех скакал Робертс, заметивший, что собаки уже почуяли зверя и бегут по верному следу. Чтобы не терять времени перед сетью лиан, переплетавших деревья, он держал в правой руке охотничий нож, успешно работая им на всем скаку и расчищая себе путь. В левой руке находился наготове заряженный карабин. Вдруг, огибая одно дерево, стоявшее на пути, всадник не успел разглядеть другое, и его лошадь со всего маху налетела на какой-то куст, поскользнулась, упала, а за ней покатился на землю и сам хозяин.

Лошадь, освободясь так внезапно от седока и почуяв свободу, снова стрелой помчалась вперед вслед за стаей гончих, оставив Робертса барахтаться в грязи. Тот попытался было позвать лошадь, но безнадежно махнул рукой, увидев, что она бесследно скрылась в чаще деревьев.

Постояв немного, охотник решил, что лучше хоть как-нибудь продвигаться вперед, чем оставаться на месте, и, вытерев нож о землю, бегом поспешил в том направлении, куда скрылись и собаки, и лошадь. Но тут вскоре его ожидало новое препятствие: перед ним протекала в довольно крутых берегах река, через которую надо было переправиться. Робертс остановился, отыскивая способ переправы. Наконец он заметил на берегу полусгнивший ствол дерева, возле виднелись подозрительные следы какого-то зверя.

Несколько дней назад пантера утащила из его табуна одного жеребчика, а на следующий день - прекрасную молодую лошадь. Охотник предполагал, что зверь должен был после такой лакомой добычи отправиться отдыхать в свое логовище, находившееся по ту сторону реки. Следовательно, нужно было предупредить хищника и самому направиться туда же.

Сбросив, после усиленных стараний, ствол в реку, Робертс оттолкнулся от берега, старательно оберегая свой карабин от брызг. В этот момент отчаянный вой и визг собак показал, что преследуемый враг недалеко. Не успел он опомниться, как на берегу между кустами мелькнул силуэт зверя.

То была пантера, спасавшаяся от преследования собак. Не долго думая, она ринулась в чащу, и так близко от охотника, что обдала его каскадом брызг, и быстро поплыла на противоположный берег.

Робертс на минуту остолбенел от неожиданности, но потом опомнился и схватил, к счастью, ненамоченный карабин. Лишь только голова вынырнувшего зверя показалась над водой, он прицелился и выстрелил. Пантера сильно подпрыгнула в воде и опять поплыла к берегу. Охотник испустил торжествующий крик, но в ту же секунду ствол под ним повернулся от неосторожного движения, и он упал в воду. Собаки, появившиеся в это время у воды, разъяренные долгим безуспешным преследованием, приняли скрывшегося под водой, вместе с ружьем, охотника за зверя и бросились в воду. Тут вынырнувший Робертс понял всю опасность и поспешил к противоположному берегу.

Едва он успел туда выбраться, как следом за ним выскочили и собаки, бросившиеся прямо на него. Робертс стал отбиваться от них ружейным прикладом, крича:

- Назад, проклятые собаки! Назад, Поппи! Как тебе не стыдно бросаться на хозяина? Назад!

Свора гончих Робертса наконец первая узнала его и обступила, виляя хвостами от радости. Уклоняясь от неумеренной ласки, Робертс отступил назад, поскользнулся и опять упал в воду.

Как раз в этот момент на другом берегу показался

Баренс и тоже, как и собаки, принял Робертса за упавшую в воду пантеру. Прицелившись, Баренс уже готовился спустить курок, как собаки обступили упавшего хозяина. Не желая попасть в этой свалке в собак, Баренс подождал с минуту, и велико было его удивление, когда он узнал в поднявшемся существе своего приятеля!

Пока все это происходило, собаки, почуяв след зверя по оставленной им дорожке крови, бросились снова вперед и настигли пантеру в лощине.

- Эй, Робертс! - закричал Баренс. - Какого черта вы залезли в реку! Что вы там делаете?

- Раков ловлю! - сердито отозвался охотник, безуспешно стараясь вылезти на берег.

Несколько раз он обрывался, но наконец вылез и, не обращая внимания на оклики Баренса, скрылся в кустах. Тот поспешил обратно к лошади и поскакал вверх по реке к находившемуся немного выше броду, чтобы переправиться на другой берег.

Когда Баренс еще переправлялся через реку, он услыхал ружейный выстрел и ожесточенный лай собак. Подъехав к собравшимся здесь охотникам, он увидел на дереве судорожно вцепившуюся в кору пантеру. Однако раны, полученные ею, были, очевидно, довольно тяжелы, так как зверь вскоре ослабел и упал на землю в кучу окружавших его собак, успев все-таки вцепиться в горло одной из них. Долго охотники не могли отнять у собак еще трепетавший труп пантеры, они рвали его на клочки. Кук, хозяин раненной пантерой собаки, видя, что та все равно не выживет, прикончил ее на месте.

- Это уже седьмая по счету собака, - сердито сказал Баренс, - которую приходится убивать.

- Да, - отозвался дрожавший всем телом после невольной ванны Робертс, - собаки вообще очень неосторожны, в прошлом году медведь на моих глазах искалечил трех собак!

- Ба, Робертс! - рассмеялся Баренс. - Разведите-ка лучше костер, чтобы погреться. Кук, а вы откуда явились? Здравствуйте! Это вы убили пантеру?

- Да, - отвечал Кук. - Я был у Гарпера, услыхал лай собак и присоединился к вам!

- А, так, значит, мы недалеко от фермы Гарпера? - спросил Робертс.

- Всего в каких-нибудь двадцати саженях, - ответил Кук. - Поедемте к нему сушиться, Робертс!

- Сначала мне бы хотелось отыскать мою лошадь!

- Да вон ее ведет Мулине. Эй, Мулине, где вы ее поймали?

- Недалеко от брода. Лошадь была совершенно спокойна, несмотря на близость пантеры, и мне не стоило большого труда поймать ее.

Решив отдохнуть у Гарпера, охотники стали собираться в путь, созывая собак. Громадную пантеру Кук предложил положить на спину его лошади, уверяя, что она - воплощение кротости, послушания и храбрости. Однако эта воплощенная кротость моментально поднялась на дыбы, лишь поднесли к ней такую страшную ношу. Пришлось положить ее на другую лошадь, которая тоже, чуя на своей спине поверженного врага, дрожала и храпела, желая поскорее освободиться от почетного, но жуткого трофея сегодняшней охоты.

Через несколько минут охотники подъехали к дому Гарпера.

Дом Гарпера находился все в том же беспорядке, как и в день смерти Алапаги. Со смертью индианки, приходившей прибирать жилище, некому было позаботиться о запущенном хозяйстве. Соседи жили далеко, а Браун был занят розысками убийц и конокрадов. Сам Гарпер, хотя уже и начавший поправляться после болезни, выглядел еще очень плохо. Из цветущего, румяного, пышущего здоровьем мужчины он превратился в сгорбленного старика с ввалившимися глазами, выдававшимися скулами и пепельно-серым цветом лица. Вообще он производил удручающее впечатление на не узнававших его соседей. Наиболее частым гостей у Гарпера бывал Баренс, сильно подружившийся с ним.

Появление неожиданных гостей, да еще в таком большом количестве, произвело самое отрадное впечатление на фермера, лежавшего на постели. Он сразу оживился, повеселел, глаза прояснились. Радушно протянул свои исхудавшие руки Гарпер своим гостям и произнес:

- Какой приятный сюрприз, господа! Робертс, это вы, наверное, догадались завернуть с охоты ко мне и пригласить с собой и этих джентльменов, благодарю вас! Ба, да вы точно из воды только что вылезли: платье совершен-но мокрехонькое. Биль, дайте мистеру Робертсу переодеться!

- Нет, нет, не нужно, не беспокойтесь! - ответил Робертс, отказываясь от принесенной Брауном одежды. - Что за нежности такие! Вот лучше скажите, молодой человек, отчего вы так долго не заглядывали к нам? Жена очень сердится на вас. Помните случай с пантерой, когда вы последний раз были у нас и ходили гулять с Марион? Так можете себя поздравить: Кук нашел ее через два дня, то есть не ее, а только шкуру да кости, остальное расклевали коршуны!

Браун молча слушал напоминание о своем последнем свидании с Марион, ни одним жестом не выдавая своего волнения.

- Полно болтать, Робертс, - сказал Кук, - вы действительно рискуете простудиться. Садитесь-ка лучше к огоньку! Да и вам, Гарпер, не мешает лечь и укрыться как следует одеялом; мы столько холодного воздуха напустили в комнату, что и вам не трудно простудиться.

- Сначала мне не мешало бы помыться, - сказал Робертс, - а то в этой проклятой речонке столько всякой грязи, что я больше похож на свинью. Нет ли у вас какой-нибудь лоханки, Гарпер?

- Вон там в углу стоит ведро с водой. Мойтесь на здоровье!

Пока остальные охотники рассаживались вокруг приятно засветившегося в камине огонька, Робертс, точно утка, полоскался в воде.

- Дайте уж и полотенце, добрейший хозяин! - сказал он, подходя к камину.

- Теперь расскажите мне о вашей охоте, господа, - сказал хозяин. - Этакая, в самом деле, чудесная шкура, просто прелесть! Вы, Кук, повесьте ее, пожалуйста, повыше, а то собаки разорвут, как это они сделали уже со шкурой убитого мною оленя.

Робертс стал рассказывать самым подробным образом все перипетии охоты, вплоть до своего курьезного купания в реке. Слушатели с нетерпением ожидали конца этого обстоятельного и малоинтересного для них, участников, рассказа. Наконец Кук, не выдержав, спросил Робертса:

- Скажите, Робертс, вы всегда так подробно рассказываете? Вот я думаю, вы надоели своей супруге такими скучными и длинными повествованиями. Неужели вы не могли сказать все покороче?

- Расскажите-ка лучше вы покороче о том, - рассердился фермер, - как вы по ложному следу гнались за конокрадами, а мы послушаем!

- Да, да, Кук, - подхватил Гарпер. - Я давно ведь просил вас рассказать об этом. Отчего вы не хотите этого сделать?

- Раньше я не хотел вас утомлять своим длинным рассказом, - сказал Кук, - а теперь, если хотите, передам вам все как было. Заметив, что следы идут к реке, мы переправились через нее и, найдя их опять на другом берегу, направились по ним, думая, что это и есть следы конокрадов, других не попадалось. Гарольд, хозяин украденных лошадей, уверял нас, что это именно и есть настоящие следы, мы и скакали по ним. Потом ему показалось, что он ошибся. Однако встретившийся по дороге фермер сказал нам, что недавно видел какого-то человека с несколькими лошадьми, сильно спешившего куда-то. Масти лошадей он сообщить не мог, так как встретился с тем человеком в темноте. Он прибавил только, что догнать его не трудно, потому что они расстались всего лишь за полчаса до встречи в нами. Мы прибавили ходу и скакали всю ночь, остановившись только на несколько минут покормить лошадей и дать им немного вздохнуть. По мере приближения к преследуемому Гарфильд становился все нетерпеливее, грозя всеми карами, земными и небесными, проклятому конокраду. Он даже веревку захватил с собой и заранее наслаждался картиной повешенного на первом суку грабителя. Только к рассвету мы приблизились к какому-то молодому человеку, сидевшему под деревом; к этому дереву было привязано несколько лошадей. Как ни странно нам показалось с первого взгляда, нахал даже не пошевелился при нашем приближении. Велико было разочарование Гарфильда, когда он заметил, что лошади были не его. Действительно, к ветвям деревьев были привязаны две лошади, совершенно неизвестные нам, и третья - самого всадника. Гарфильд, да и все мы узнали в молодом человеке некоего Джонсона, недавно появившегося в наших краях, жившего исключительно охотой и пользовавшегося не особенно лестной репутацией. Однако придраться было не к чему, и нам, несолоно хлебавши, пришлось убираться восвояси. На все вопросы Джонсон отвечал уклончиво и довольно грубо. Кому, мол, какое дело до того, откуда эти лошади. Ведь никто не может сказать, что он их украл! Никому также нет дела, куда он их ведет и что намерен предпринять. Обозленный неудачей Гарфильд, подозревая, что этот молодой человек причастен к краже его лошадей, стал намеренно искать с ним ссоры. Однако мы сочли за лучшее удержать разошедшегося спутника. Наступившая темнота и пошедший дождь делали невозможным дальнейшее преследование, мы решили возвратиться обратно, обыскав, по просьбе Гарфильда, все закоулки. Все было бесполезно: лошади исчезли. Как они могли исчезнуть, я до сих пор понять не могу!

- А как вы предполагаете, куда их могли угнать? - спросил Баренс.

- По всей вероятности, в Техас. Это такая подозрительная сторонка, что просто не дай Бог! Там из всех лошадей, наверное, половина краденых!

- В ночь преследования вами конокрадов было совершено еще другое, более гнусное преступление, чем кража лошадей: в эту ночь была убита жена Ассовума. Вы ведь, кажется, уже знаете об этом? - спросил Робертс. - Кстати, не слыхали ли вы чего-нибудь подозрительного?

- Как же. Я припоминаю теперь, что нам послышался какой-то крик. То, вероятно, был крик индианки: ведь хижина, в которой она была убита, находится недалеко от места нашей переправы. Кстати, Браун, не знаете ли, что теперь поделывает краснокожий?

- Решительно ничего не знаю! - отозвался молодой человек. - С тех пор как он похоронил Алапагу, о нем нет ни слуху ни духу, хотя, конечно, он бродит где-нибудь поблизости, отыскивая следы убийцы. Краснокожий не успокоится, не отомстив убийце жены. Только удастся ли ему это - вот вопрос. Во всяком случае, нам, Регуляторам, подобный человек мог бы быть полезен. Никто лучше его не сумеет отыскать самые незаметные следы.

- Говорят, Браун, Регуляторы выбрали вас своим предводителем вместо убитого Гитзкота, правда это? - спросил Робертс.

- Да, - сказал Браун. - Меня выбрали начальником в округе Фурш-ла-Фав, Гарфильда - в Литл-Джен. Я с готовностью принял на себя это поручение. Больше мне ничего не надо. Скажите-ка, кстати, Робертс, мне передавали, что Роусон в своих проповедях сильно нападает на действия Регуляторов, называя их чуть не язычниками!

- Роусона теперь нет здесь, - ответил Робертс. - Он уже с неделю уехал в город устраивать свои дела. Вот везет человеку: он за бесценок покупает ферму и земли Аткинса, а ведь это прекрасное имение!

- Да разве Аткинс продает землю? Вот неожиданное известие! Отчего он вздумал покидать наш округ?

- Не знаю, но только слышал, что он продает все Роусону, - ответил Робертс. - Что ж, я ничего не имею против. По крайней мере Марион будет жить недалеко от нас и…

- Господа, пожалуйте к столу! - перебил его Браун. - Пора немного и перекусить.

- Не хотите ли, я угощу вас куском жареной пантеры? - со смехом спросил Робертс.

- Нет уж, увольте, - отозвался Баренс. - Это вовсе не лакомое блюдо.

- А где же это вам пришлось питаться таким чудным блюдом? - спросил Робертс.

- Где же, как не в лесах! Там только и можно натолкнуться на такие неожиданные сюрпризы. Раз, во время охоты, я подошел к товарищам, когда те уже успели развести огонь и закусить. На ближайшем кусте лежала какая-то туша. Это, мол, молодой олень, ноги которого они съели, а голову и внутренности отдали собакам. Ничего не подозревая, я отрезал себе изрядный ломоть и стал жарить на угольях. Когда мясо достаточно прожарилось, я отрезал кусок и отправил было в рот, как прибежавшая откуда-то собака уронила перед костром принесенный во рту черный предмет, оказавшийся попросту головой пантеры. Тут я понял гримасы товарищей, едва удерживавшихся от смеха, и кусок остановился у меня в горле. Постой, однако, подумал я, не дам вам посмеяться надо мной, и стал быстро прожевывать. Компаньоны мои готовы были лопнуть от смеха.. Я быстро проглотил кусок, отрезал еще, запихнул в рот и спросил, отчего они прямо не сказали мне, что это мясо пантеры. Тогда, сказал я, мне вдвое было бы приятнее есть такое вкусное жаркое. Затем я уверил их, что раньше целый месяц питался мясом пантеры. Товарищи рты разинули от удивления, не смея не верить. К счастью, в это время все отошли от костра, и я мог избавиться от второго куска.

- А не приходилось вам есть мясо гремучей змеи? - спросил один из охотников. - Говорят, что хвост их лакомое блюдо.

- Значит, нечего бояться действия яда? - спросил Баренс.

- О, нисколько. Не надо только жевать его. Глотайте, как сморчок, и баста. Я знаю одного охотника, съевшего большой кусок змеи без всякого вреда для здоровья.

- Но ведь мясо их страшно ядовито! - сказал Гарпер. - Как-то раз в лесу я увидал гревшуюся на солнце змею и тронул ее концом ружья. Она так рассвирепела, что впилась зубами в сучок. Тут я размозжил ей голову, однако через несколько времени все дерево засохло, завяли даже находившиеся поблизости кусты.

- Это пустяки в сравнении с тем, что я вам расскажу! - воскликнул Баренс. - Когда я жил около Миссисипи, неподалеку от меня поселился фермер с женой и двумя сыновьями. У фермера был работник, носивший по воскресеньям синий камзол с большими оттопыренными карманами, куда окрестные мальчишки кидали всякую дрянь. Камзол этот был очень длинный, доходивший работнику чуть не до пят и…

- Нас вовсе не интересует этот кафтан! - сказал Кук. - Рассказывайте лучше свою историю дальше!

- О, кафтан играет большую роль в моем рассказе! - невозмутимо продолжал Баренс. - Работник, о котором я говорю, носил всегда с ним белый отложной воротничок, а на самом кафтане была нашита масса больших металлических пуговиц…

- Да какое нам дело до пуговиц! - нетерпеливо перебил его кто-то. - Переходите скорее к делу!

- Доберемся и до него, не торопитесь! Однажды этот молодой человек в синем кафтане с металлическими пуговицами и оттопыренными карманами отправился в церковь. Проходя по лесу, он заметил на земле какой-то зеленый клубок, который принял за свалившегося с дерева маленького попугая. Наклонившись, он только хотел поднять его, как клубочек развернулся, вцепился ему в руку и ужалил его - то была змея. Проходившие через несколько времени соседи нашли на тропинке лежавшего без чувств юношу, положили на носилки и понесли домой. По дороге молодой человек, не приходя в себя, умер. Сняв с него праздничный наряд, хозяин похоронил его, а кафтан аккуратно повесил на гвоздь.

- Ну, и что же случилось дальше?

- Встав на следующее утро, хозяева заметили, что прокушенный змеей рукав весь покрылся какими то полосами. После полудня с кафтана начали отпадать пуговицы, карманы окончательно разбухли, подкладка расползлась, а к вечеру от кафтана стало распространяться страшное зловоние…

- Ой, Баренс, пощадите! - надрывался от хохота даже больной Гарпер.

- Да, говорю вам, кафтан распространял такое зловоние, что его пришлось вынести на двор и сжечь. Кафтан был пропитан ядом.

- Жаль, что мне надо отправляться домой! - сказал Робертс, вставая из-за стола. - А то бы много можно было наслушаться необыкновенных историй!

Робертс, видя, что, кроме Мулинса никто не собирается отправляться вместе с ним, обратился к Брауну.

- Послушайте, - сказал он. - Отчего бы вам не поехать ко мне? Меня дома ждут дела. Вы могли бы помочь записать кое-что. Хоть я учился когда-то, но совершенно перезабыл все, и мне легче застрелить оленя или пантеру, чем написать строчку. Будьте добры, поедемте!

- К сожалению, не могу исполнить вашу просьбу. Я завтра должен быть на собрании Регуляторов Фурш-ла-Фава.

- Скажите, Браун, вам удалось напасть на след убийц Гитзкота?

- Пока - нет. Все первоначальные подозрения пали лишь на меня, и я чуть не был арестован. Единственная пара башмаков, подходящая к следам убийцы, нашлась у Роусона. Но кто же вздумает обвинять этого человека в убийстве? - сказал Браун.

- Н-ну… это не так невозможно, - задумчиво сказал Робертс. - Весьма возможно, что Гитзкот, давно привязывавшийся к Роусону, затеял с ним ссору опять и…

- К несчастью, - заметил Браун, - дождь смыл все следы, и больше нам не удалось ничего отыскать. Остается еще один подозрительный предмет, это - маленький нож, найденный около места убийства. Никто, однако, не может сказать, кому он принадлежит.

- То был, кажется, простой перочинный нож? - заметил Робертс. - По такому ножу действительно трудно найти убийцу.

- Однако мы не теряем надежды найти его, - сказал Браун.

- А куда девался тот подозрительный молодой человек с лошадьми, с которым вы встретились во время погони за конокрадами?

- Джонсон? - переспросил Кук. - Да он все время болтается тут, а где живет - право, не знаю!

- Надеюсь, Браун, что вы хоть проводите меня немного? - спросил Робертс. - Когда вы думаете тронуться отсюда?

- Через полчаса. Я думаю заночевать у Вильсона.

- Завтра вы будете проезжать мимо Аткинса, будьте добры сказать ему, чтобы он в будущий понедельник был дома. Мы с Роусоном собираемся побывать в этот день у него, чтобы окончательно сговориться относительно продажи фермы. Не забудете, а?

- С удовольствием исполню ваше поручение! - ответил Браун.

Затем Робертс почистил свое высохшее уже платье, сел на лошадь и вместе с Мулинсом отправился домой.

Уже несколько недель прошло со времени последнего свидания Брауна и Марион, и молодой человек твердо держал свое слово: он ни разу не был с тех пор у Робертсов. Тяжелое чувство разлуки с любимой девушкой несколько смягчалось теми заботами и трудами, которые выпали на его долю, долю начальника Регуляторов. Поэтому он не особенно торопился с отъездом в Техас, решив предварительно во что бы то ни стало отыскать убийцу Алапаги и Гитзкота.

Почти все фермеры считали вопрос об убийстве совершенно выясненным и не думали обвинять Брауна в этом преступлении.

Что касается Марион, то она решилась поскорее выполнить свое обещание, данное Роусону. Он недавно сказал девушке, что все его счастье зависит от нее, что с потерей ее согласия он готов пустить себе пулю в лоб. Марион считала совершенно несправедливым разбить жизнь этого благородного человека, чтобы доставить счастье другому. Девушка окончательно примирилась с мыслью быть женой Роусона и в один прекрасный день без прежних колебаний и слез твердо высказала отцу и матери свое согласие на замужество с Роусоном.

Мать радостно обняла свою дочь, хваля за такое послушание родительской воле и разумный выбор, а отец только промолвил:

- Если думаешь быть с ним счастлива - выходи. Дай только Бог, чтобы тебе не пришлось раскаиваться в своем выборе!

Роусон, уехавший несколько дней назад, еще не возвращался, и Робертс с нетерпением ожидал его, чтобы окончательно скрепить брачный договор.

Стоял чудный вечер, когда вся семья вышла во двор, занимаясь обычными домашними работами. Марион, с корзиной корма в руках, стояла, окруженная тучей птиц, и мать невольно залюбовалась этой мирной сценой. Вдруг Марион вздрогнула и от неожиданности выронила из рук корзину: у забора, отделявшего двор, стоял Роусон.

- Чего ты испугалась, дочурка? - спросила мистрис Робертс, не заметив подошедшего Роусона.

- Мама, мистер Роусон вернулся! - ответила молодая девушка, оправившись от смущения и подходя к проповеднику.

- Добро пожаловать, любезный мистер Роусон! Очень рада вас видеть. А мы, признаться, уже соскучились по вас! - сказала старушка.

- И мисс Марион тоже? - спросил Роусон, здороваясь с хозяйкой.

- Вы прекрасно знаете, мистер Роусон, что я очень рада вас видеть! - смущенно произнесла молодая девушка. - Вы всегда дорогой гость в нашем доме!

- Марион, - сказал методист серьезным тоном. - Мне удалось наконец справиться с делами. Теперь у меня будет собственный дом. Желаете ли войти туда хозяйкой? Желаете ли быть моей женой?

- О, конечно, конечно! - ответила за дочь мистрис Робертс. - Марион уже призналась мне, что любит вас. Теперь ее счастье в ваших руках!

- О, что касается меня, несчастного грешника, - смиренно сказал Роусон, - то я, насколько позволят мне мои слабые силы, постараюсь сделать мисс Марион счастливой, как она заслуживает того!

Девушка молча протянула Роусону руку, которую тот нежно поцеловал.

- Ага, Роусон, вот это я называю держать слово! - воскликнул Робертс, показываясь на крыльце. - Как дела?

- Прекрасно, мистер Робертс! Даже лучше, чем я предполагал. Теперь остановка только за вашим согласием. Благословите нас с Марион, и на будущей неделе в воскресенье можно будет совершить брачный обряд!

- А не слишком ли это скоро будет? - осведомился Робертс.

- Отчего же скоро? - вмешалась мать. - Ведь Марион согласна, а наши приготовления почти совсем окончены. А как дела с домом, мистер Роусон?

- Я уже почти покончил с Аткинсом. Если хотите, завтра мы вместе съездим посмотреть ферму. У меня с женой будет прекрасная ферма на очень недурной земле.

- Так не лучше ли подождать со свадьбой до окончательной покупки фермы? - спросил Робертс.

- О, мистер Робертс! - возразил Роусон. - Мне столько пришлось перенести всякого рода затруднений и хлопот, что вы должны понять мое самое горячее желание поскорее устроить свою судьбу!

- Ну, как хотите! - согласился хозяин. - Берите Марион и будьте счастливы!

- Поверьте, я постараюсь, чтобы Марион никогда не пришлось раскаяться в своем выборе! А теперь позвольте попрощаться с вами, дорогие родители! Надеюсь, вы разрешите мне теперь так называть вас?

- А я думала, что вы проведете вечерок с невестой! - скачала мистрис Робертс.

- Страстно бы желал этого, - ответил Роусон, - но дела требуют моего немедленного прибытия опять в город!

- Мы отправимся к Аткинсу в понедельник, - заметил Робертс. - Не забудьте этого, Роусон! Я уже просил Брауна предупредить Аткинса о нашем приезде.

- А мне говорили, что общество Регуляторов распадается, - оживленно заметил Роусон. - Разве это неправда?

- Они, напротив, еще теснее сплотились и завтра будут обсуждать меры, необходимые для дальнейших действий.

- А нельзя ли и мне присутствовать на их собрании?

- Сколько угодно! - расхохотался Робертс. - Да не хотите ли сами вступить в число членов их общества? Впрочем, я и забыл, что вы не одобряете их образ действий!

- Я не одобряю их поступков, поскольку они безрассудны и бесчеловечны, - ответил Роусон. - Но цель самого общества кажется мне почтенной, и я не прочь присоединиться к ним!

- Как? - изумился, не веря своим ушам, Робертс. - Да ведь еще недавно вы осуждали их и говорили…

- Я и теперь нахожу их собрания противозаконными, - перебил его Роусон, - но тем не менее…

- Что ж тут удивительного? - вмешалась мистрис Робертс. - Мистер Роусон своим вмешательством хочет предохранить их от всякого рода заблуждений.

- Не забудьте, Роусон, - сказал Робертс, - что Регуляторы принимают в свое общество только людей, поклявшихся всегда и во всем повиноваться их постановлениям. Не думаю, чтобы они охотно приняли вас, постоянно читающего им нотации и во всеуслышание заявляющего, что они не правы, поступая по-своему.

- Тем не менее я попытаюсь сделать это, - невозмутимо продолжал Роусон, - и если завтра у меня останется свободное время, я отправлюсь на собрание и не откажусь от своей цели до тех пор, пока мне прямо не скажут, что не желают иметь меня своим членом.

- Вот и прекрасно! - подхватил Робертс.

- А кто теперь начальник Регуляторов в нашем округе? - спросил Роусон.

- Браун.

- Как же так? Ведь всего несколько недель назад в этой комнате он порицал действия Регуляторов и…

- У Брауна есть основательная причина поступать так. После подозрения в убийстве Гитзкота ему больше ничего не оставалось, как присоединиться к Регуляторам и всеми силами стараться открыть настоящих убийц.

- Но ведь главной задачей Регуляторов является поимка конокрадов! - воскликнул сильно взволнованный последними словами собеседника Роусон.

- Да, отыскание конокрадов тоже входит в план действий этого общества, - ответил Робертс. - Впрочем, вы скоро сами познакомитесь с их планами и намерениями. Теперь они предполагают допросить наиболее подозрительных людей!

- О, дай Бог, чтобы им удалось найти и убийцу Алапаги! - сказала мистрис Робертс. - Знаете, мистер Роусон, я несколько раз молилась Богу, прося его указать этим людям убийцу бедной индианки, этой ревностной христианки и наиболее внимательной вашей слушательницы. Убить такое чистое, невинное создание!

- Да, ужасно! А теперь я должен проститься с вами, дорогие родители, мне нужно ехать, - ответил все еще неоправившийся от волнения Роусон. - Передайте Марион мой сердечный привет и скажите, что я уехал, не прощаясь с ней, не желая беспокоить ее. Она, кажется, отправилась помолиться Богу. Прощайте!

С этими словами Роусон сел на лошадь и отправился в путь.

- Бетси, ты не находишь, что с нашей дочерью творится что-то странное? - спросил Робертс жену после отъезда будущего зятя.

- Ну, вот глупости! - отозвалась та. - Что с ней может твориться?

- Не оказываешь ли ты очень сильное влияние на ее выбор мужа?

- Какой ты странный человек! Конечно, нет! Она грустна немного, это правда, но только потому, что ей придется расстаться с нами. Что же касается мужа, то лучше Роусона ей не найти!

- Ну, положим, я совершенно другого мнения. По-моему, она свободно могла бы найти какого-нибудь молодого человека, более подходящего ей, чем этот проповедник. Но раз ты и Марион желаете этого, я препятствовать не буду.

Вскоре после отъезда Робертса от Гарпера Браун тоже собрался в дорогу, направляясь к Барилю, где должно было состояться собрание Регуляторов. Кук тоже поехал с ним до развилки дорог, а Баренс остался у больного, хотя тот упрямо заявил, что в последний раз остается у себя дома, точно собака на привязи.

- Право, мне нужно выбраться на свежий воздух да погулять как следует. Иначе мне никогда не выздороветь!

Чтобы успокоить больного, товарищи обещали свезти его к Баренсу на недельку, - так как подобное путешествие за один прием могло вредно отразиться на здоровье больного, решено было, что он на полпути проведет ночь на ферме у Робертсов.

Расставшись у поворота дороги с Куком, Браун пришпорил лошадь и быстро достиг фермы Вильсона. Велико было его удивление, когда он застал молодого человека готовившимся сесть на лошадь.

- Эй, Вильсон, неужели вы так рано собрались на сходку Регуляторов?

- Да, да! - пролепетал в смущении Вильсон, почему-то сильно краснея.

- Вильсон! - рассмеялся Браун, видя, что тот без всякой надобности безжалостно затягивает подпругу. -

Ведь так вы задушите лошадь! Что вы, на скачку с препятствиями собираетесь, что ли?

- О, это пустяки, - пробормотал Вильсон. - А по какой дороге вы поедете к Барилю?

- Я было приехал к вам, но раз вы уже уезжаете…

- Я… я хотел поехать к Аткинсу!

- Ну и прекрасно! - отозвался Браун. - К вам я заеду в другой раз, а теперь отправлюсь вместе с вами к Аткинсу. Меня, кстати, Робертс просил передать ему кое-что.

Вильсон хотел было что-то сказать, но Браун, не обратив на это внимания, жестом пригласил молодого человека следовать за ним и тронулся вперед. Вскоре Вильсон нагнал своего спутника и молча поехал рядом.

- Не поручил ли вам Робертс передать что-нибудь Роусону? - спросил наконец Вильсон, прерывая молчание. - Он ведет теперь переговоры с Аткинсом относительно покупки фермы, на случай если тот уедет отсюда.

- Как на случай? Разве это дело не решенное?

- Кажется, нет еще. Впрочем, наверное сказать не могу. В последнее время Аткинс мрачен и озабочен и не поверяет мне своих соображений.

- Да с какой же стати он с вами будет откровенничать больше, чем со всяким другим? - изумился Браун.

Вильсон ничего не ответил, начав насвистывать какую-то мелодию и похлопывая хлыстом по сапогу. Тогда Браун повторил свой вопрос. Вильсон вздохнул, сдержал лошадь и тихо сказал:

- Я знаю, Браун, что вы - хороший человек. Я вам все расскажу. Быть может, вы даже подадите полезный совет.

- С удовольствием! - отозвался тот. - Рассказывайте, в чем дело. Хотя, - добавил он, - как я догадываюсь, в подобных делах я плохой советчик.

- Я знаю, что под «подобными» вы называете сердечные дела, - проговорил в смущении Вильсон. - Да, дело вдет действительно о любви! Вы знаете все семейство Аткинсов?

- Нет, я у них никогда не бывал!

- У Аткинса есть воспитанница - сирота. Я питаю к ней самые нежные, самые искренние чувства. С первого взгляда я почувствовал, что эта девушка для меня дороже жизни. Вот уже больше года, как я томлюсь от безнадежной любви к ней, так как Аткинс упорно отказывается выдать ее за меня замуж. Несмотря на все неприятности, которые ей пришлось и приходится переносить от хозяев фермы, они все-таки ее приемные родители. Теперь ее вздумали отдать замуж за совершенно нелюбимого ею человека. Но этой свадьбе не бывать! Пусть Аткинс хоть надорвется, уговаривая ее выйти замуж, я этому помешаю!

- Очень печальная история! - сочувственно произнес Браун. - А сколько лет этой девушке?

- К сожалению, только семнадцать! - грустно произнес Вильсон. - Будь ей двадцать один, тогда, по нашим законам, она могла бы сама распоряжаться собой, и мы были бы счастливы!

- А, так, значит, она вас тоже любит?

- Она мне это говорила чуть не тысячу раз!

- Ну так чего же вы отчаиваетесь? Подождите немного, быть может, родители смилостивятся! - стал утешать его Браун.

- О, я бы сумел тут что-нибудь устроить! - горестно воскликнул Вильсон. - Да времени-то остается очень мало! После продажи имения Роусону, свадьба которого назначена на послезавтра…

- Как?! Роусон женится послезавтра? - перебил его, бледнея, Браун.

- Да, - ответил молодой человек, ничего не подозревая. - Тогда Аткинс покинет Арканзас, и Эллен уедет вместе с ним!

- Отправляйтесь и вы за ними туда же, куда они переселятся!

- Но они предполагают переселиться в Техас, а у меня здесь живет больная старушка мать, которую я не вправе покинуть!

- Ну, тогда не знаю, как и помочь вам, - сказал Браун. - Хотя я мало знаю Аткинса, но мне кажется, что он не такой человек, чтобы не послушаться меня.

- О, это будет совершенно напрасно!

- Так кого же просить в таком случае?

- Будущую мистрис Роусон! Я знаю, что мисс Марион относится к вам с большим уважением, и если бы вы попросили ее…

- Но при чем же туг мисс Марион? - изумленно спросил Браун.

- О, Аткинс очень любит ее. Когда его жена была больна, мисс Марион целые ночи проводила у ее постели. Я уверен, что Аткинс не откажет просьбе мисс Марион!

- Тут, дорогой мой, я при всем желании ничего не могу сделать. Вы лучше обратитесь прямо к самому мистеру Роусону!

- Я сам так думал, но чувствую, что не сделаю этого. Роусона, любимого и уважаемого всеми, я почему-то терпеть не могу. Я питаю к нему мало уважения и доверия. Мне кажется даже, что и теперешнее его благополучие достигнуто каким-то нечестным путем. Посудите сами, он появился у нас сравнительно недавно и тогда сам говорил, что не имеет гроша за душой. Теперь он занимается только проповедями, а это занятие не приносит ему никакого дохода. Откуда же у него деньги? Нет! Если бы вопрос шел даже о моей жизни, я не обратился бы к нему за помощью!

- Вы напрасно печалитесь, друг мой! - успокоительно сказал Браун. - Вы молоды, энергичны, у вас много друзей, молодая девушка, предмет вашей страсти, сама любит вас. Чего же вам не хватает?

- Ах, Браун, да ведь Аткинсы скоро уедут, а тогда все потеряно! - горестно воскликнул Вильсон. - Я не могу больше выносить такого положения. Если Аткинс не захочет отдать мне ее добром, и если Эллен согласится, я хитростью или силой возьму ее из этого дома!

- А вы говорили с самим Аткинсом?

- Да, и совершенно безуспешно! Его жена, злее которой, пожалуй, нет на всем свете ни одной женщины, сказала мне прямо, чтобы я не смел и носа показывать к ним на ферму!

- И вы все-таки едете туда?

- О, я не пойду к самому дому! - горестно рассмеялся Вильсон. - Эллен придет сегодня к ручью полоскать белье, там мы и свидимся. Затем я отправлюсь прямо к Барилю на собрание. Если хотите, поедемте вместе, я вас познакомлю с моей дорогой Эллен.

Молодые люди проехали еще немного, затем остановились, привязали лошадей к дереву и прямо попали к ручью, перейдя глубокую трясину по переброшенному стволу дерева.

На самом берегу ручья на ветвях дерева была повешена люлька, а у воды стояла красивая молодая девушка, полоскавшая белье. В это время ребенок в люльке закричал, и молоденькая прачка, оставив на время свою работу, стала его укачивать, напевая какую-то песенку. Вильсон внезапно подошел к ней и обнял за талию. Молодая девушка вскрикнула от неожиданности и обернулась.

- Боже мой! Это вы, Вильсон? Зачем же было так пугать меня!

- Полно, не сердитесь, дорогая моя! - сказал он, целуя ее. - Посмотрите, я пришел не один, а с другом!

Молодая девушка быстро обернулась и, увидев постороннего человека, бывшего, очевидно, свидетелем поцелуя, так смутилась, что хотела было бежать прочь, но Вильсон удержал ее и сказал:

- Эллен, этот молодой человек, как я уже сказал, мой друг и все знает. Не можете ли вы на минуту бросить вашу работу и поговорить с нами?

- Вы прекрасно знаете, что я не могу этого сделать и не сделаю!

- Ого как решительно! - воскликнул Вильсон. - Даже Регуляторы не могут решительнее произнести свой приговор!

- Не говорите, пожалуйста, об этих мерзких Регуляторах! - сказала Эллен с пренебрежением.

- Мерзких? Но мы оба принадлежим к их обществу!

- Неужели вы вздумали вступить в общество этих…

- Тс! - произнес Вильсон. - Мой друг - предводитель Регуляторов.

- Не может быть! - сказала Эллен. - Я никогда не поверю, чтобы вы решились присоединиться к этой шайке!

- Отчего это вы питаете такое отвращение к Регуляторам? - спросил Браун.

- Они внушают мне ужас. Отец рассказывал про них самые страшные вещи. Они нападают на всякого, кто им не понравится, без разбору. Они не щадят никого. Бьют, привязав к дереву, до смерти, а потом бросают на съедение хищным птицам. Отец поклялся убить первого Регулятора, который только осмелится войти к нему в дом.

- Отец ваш сильно ошибается, - сказал Браун. - Они вовсе не так гадки, как…

- Однако довольно! - перебил его Вильсон. - Времени немного, а мне нужно серьезно переговорить с вами, Эллен. Говорили вы со своей матушкой?

- Да, - отвечала она, печально опустив голову, - но все напрасно. Скоро я должна буду стать женой Коттона!

- Коттона! - с изумлением воскликнул Браун.

- Да! - сказала молодая девушка. - Родители сказали, что не изменят своего решения, но я скорее умру, чем пойду за этого человека!

- И вы не пойдете за него! - решительно сказал

Вильсон. - Я прибегну к исключительным мерам и, как только мне удастся справиться с поимкой конокрадов, похищу вас из этого жилища!

- О, какой вы решительный! - воскликнула Эллен.

- Поверьте, я не шучу! - отозвался тот.

- Скажите, - обратилась молодая девушка к Брауну, - вы знаете Коттона? Давно вы его не видели?

- Кажется, я с ним как-то встречался в прошлом году. Но… что это сделалось с Вильсоном? - спросил он, видя, что молодой человек, как пантера, одним прыжком скрылся в кустах.

Причина такого внезапного исчезновения скоро выяснилась. Из-за кустов показалась молодая женщина, жена Аткинса. Ее белое платье, несколькими мгновениями раньше мелькнувшее среди зелени, предупредило молодого влюбленного.

- Что это значит, мисс? - спросила сердито мистрис Аткинс. - Вы изволите беседовать с этим джентльменом, а не работать. Я давно уже перестала слышать удары валька. Или вы думаете, что белье само вымоется?

- Я качала ребенка! - отозвалась Эллен.

- Качали ребенка? Но он спит как сурок! Вы говорите неправду!

- Простите, сударыня, - вмешался Браун, видя смущение молодой девушки, - это я помешал мисс заниматься свой работой. У меня есть к мистеру Аткинсу поручение от мистера Робертса, и я надеюсь, что вы позволите мне переночевать у вас!

- Но вы выбрали не совсем верную дорогу к нашей ферме! - отвечала, несколько смягчившись мистрис Аткинс.

- Теперь я это и сам вижу! - отвечал Браун. - Поэтому-то я и стал расспрашивать мисс о дороге, тем более что через эту трясину трудно будет перевести мою лошадь.

- Мой муж дома, будьте добры пройти туда А где ваша лошадь? Я пошлю за ней слугу!

- Тут, в лесу, около горы.

- Ну так идемте! - пригласила его мистрис Аткинс. - А вы, Эллен, продолжайте свою работу, да будьте постарательнее и поторопитесь закончить ее к сроку!

Затем мистрис Аткинс склонилась над колыбелью, где лежал ее мирно спавший ребенок, тихонько поцеловала его и получше прикрыла покрывалом от комаров и мух.

- Эллен, - сказала она, - присматривайте, кстати, и за ребенком!

С этими словами мистрис Аткинс пригласила Брауна следовать за собой, и вскоре оба приблизились к ферме.

Жилище Аткинса было построено гораздо лучше домов всех окрестных фермеров. Дом состоял из двух двухэтажных флигелей, соединенных между собой особой пристройкой. Внутренность дома также несколько отличалась своим убранством от других домов. По стенам были развешаны картины, хотя и довольно неважного качества, и какие-то странные афиши с намалеванными на них не менее странными фигурами. В правом флигеле находились спальни, а в левом прочие комнаты.

Жена Аткинса провела Брауна в комнату, где молодой человек и нашел хозяина, сидевшего в кресле. Подняв голову при звуке шагов, Аткинс, узнал Брауна, страшно побледнел и схватил рукой карабин. Лишь увидев, что Браун один, он несколько успокоился. Браун, удивленный такой странной встречей, раскланялся с хозяином и сказал, протягивая ему руку:

- Простите, мистер Аткинс, что я беспокою вас!

- О, пожалуйста! - возразил фермер. - Я только… я полагал…

- Вы, вероятно, думали, что я сегодня не приду? Конечно, я не решился бы вас беспокоить, но мое непрошеное появление у вас вызвано особыми обстоятельствами.

- Помилуйте, мистер Браун, я очень рад видеть вас в моем доме. Надеюсь, это ваше посещение не будет последним!

- Весьма вероятно, хотя мне кажется, наше знакомство укрепится в другой стране. Вы ведь, как мне говорили, собираетесь перебраться в Техас?

- Да, я думаю уехать туда. Но как же мы там с вами будем встречаться? По рассказам соседей, вы присоединились к Регуляторам…

- Совершенно верно. Однако это занятие отнимет у меня не больше двух-трех месяцев. Как только нам удастся найти и должным образом наказать гнусную шайку убийц и конокрадов, я переселюсь из Арканзаса в Техас.

- Кстати, что слышно о конокрадах? - с беспокойством спросил Аткинс.

- Пока очень мало. Эти негодяи так ловко сумели скрыть свои следы, что поймать их будет не так-то просто. Впрочем, они меня мало занимают. Мне важно только найти убийц Гитзкота и Алапаги. Не поздоровится им, если они попадутся в наши руки!

- Да, негодяи ловко скрыли свои следы, - заметил Аткинс. - По всей вероятности, бедняга был убит каким-нибудь мошенником, польстившимся на изрядную сумму денег, о чем знали все окрестные жители.

- Следовательно, вы думаете, что убийство совершено кем-нибудь из местных жителей?

- О нет! Хотя между нами и найдутся люди сомнительной нравственности, однако не думаю, чтобы кто-нибудь из них пошел из-за этого на убийство!

- Совершенно согласен с вами, - ответил Браун. - Теперь я поджидаю со дня на день возвращения Ассовума. Он хитер и ловок; быть может, он сообщит мне что-нибудь очень важное относительно убийц.

- Ловок-то он ловок, - иронически заметил Аткинс, - но ведь не мог найти следы конокрадов!

- О, я приписываю это скорее небрежности индейца в этом деле, чем неловкости. Теперь же, когда дело вдет об отыскании убийцы ею жены, он, несомненно, приложит все старания. Нам давно нужно было повнимательнее следить за тем, что делается у нас в округе. Поговаривают, что по берегам реки у конокрадов есть среди фермеров приятели, скрывающие у себя краденых лошадей.

- Откуда вы это узнали? - взволнованно спросил Аткинс.

- Так говорили на последнем собрании Регуляторов, - отозвался Браун. - Мы вскоре собираемся произвести повальный обыск у всех окрестных фермеров!

- Ну, это вам едва ли удастся! - резко возразил Аткинс. - Кто же позволит вам гак своевольничать у себя на ферме?! Я, по крайней мере, прямо попрошу подобных людей удалиться, а в случае несогласия прибегну к оружию. Мы живем в свободной стране, и никто не смеет вмешиваться в нашу частную жизнь!

- Но позвольте! - возразил Браун. - Что же делать, если законным способом ничего нельзя узнать? Попробуйте обратиться к властям с требованием отыскать конокрадов и возвратить вам украденных лошадей, вам ответят, что этого они не в силах сделать. При таком положении остается только заботиться самим о себе, иначе ничего не выйдет!

- Так к чему же тогда законы? - спросил Аткинс. - Раз они не достигают своей цели…

- Они достигают своей цели, - перебил его Браун, - но при теперешнем положении нашего округа крайне трудно что-либо поделать законным порядком. Представьте себе, что преступники даже пойманы шерифом и посажены в городскую тюрьму. Да ведь эта тюрьма - простой блокгауз, а кругом бродяг друзья заключенных. Одно усилие - и преступники освобождены, и ищи опять ветра в поле!

Аткинс не мог удержаться от улыбки при последних словах Брауна.

- Да, - сказал он, - мне не раз приходилось слышать о подобных побегах. Говорили даже, что преступникам часто удавалось убегать и из городской тюрьмы в Литл-Роке!

- Вот видите! - подхватил Браун. - Что же за охота тратить массу времени и труда в поисках преступников, раз они через неделю-другую опять будут на свободе и будут смеяться над нами!

- Я, конечно, понимаю ваше недовольство! - сказал Аткинс. - Я знаю некоего Коттона…

- Где он теперь? - внезапно спросил Браун.

- Да я-то почем знаю! - отозвался Аткинс, озадаченный неожиданным вопросом гостя. - Разве я обязан знать, где личность, за которой по пятам гонится шериф? Это едва ли и вообще-то кто-нибудь знает!

- Мне говорили, что он шатается где-то поблизости! - сказал уклончиво Браун, догадавшийся скрыть от хозяина рассказанное Эллен: увертки Аткинса возбудили в молодом начальнике Регуляторов кое-какие смутные подозрения.

Подождав немного, Браун прибавил, пристально смотря в лицо Аткинсу:

- Говорили еще, что его видели по дороге к вашей ферме!

- Весьма возможно, - ответил Аткинс. - Мало ли народу шляется по этой дороге, да и мало ли что люди болтают!

- Да, я чуть не забыл передать вам, - переменил начинавший обостряться разговор Браун, - я ведь приехал к вам по поручению Робертса и Роусона. Они просили меня… а вот и моя лошадь! - сказал он, увидев коня, которого вел по двору слуга.

- Полно, куда вы торопитесь! - поспешил сказать Аткинс. - Слуга позаботится о ней. Дан, - крикнул он конюху в окно, - позаботься хорошенько о лошади мистера! Так вы говорите, что у вас есть ко мне поручение? - спросил он.

- Да, - ответил Браун. - Они просили передать вам, что приедут сюда в понедельник. Вы будете столь любезны подождать их?

- Конечно! - ответил довольным тоном хозяин. - Мы, надеюсь, скоро столкуемся с Робертсом и Роусоном. Они оба прекрасные, честнейшие люди. Кстати, когда назначена свадьба прелестной дочери Робертса? Кажется, послезавтра?

- Да, кажется, так, - сдержанно ответил Браун.

- Вы будете на самом совершении обряда и пиршестве? - спросил Аткинс.

- Нет, не буду! - резко ответил Браун. - Наше завтрашнее собрание может затянуться, и мне не хватит времени на переезд…

- Какое совещание? - изумился Аткинс. - Что вы говорите?

- Я говорю о собрании Регуляторов, назначенном на завтра.

- На завтра? Отчего же я ничего не знаю? Неужели это такая тайна, что вы считаете нужным скрывать ее даже от окрестных фермеров?

- О нем было сообщено только членам общества. Но я удивляюсь, как это Вильсон, - сказал Браун, желая позондировать почву о своем новом друге, - не сказал вам об этом!

- Он давно не был у меня, - холодно ответил Аткинс, - оттого я ничего и не знаю.

- Вильсон ведь, - прибавил раздосадованный таким хладнокровием Браун, видя, что Аткинс желает ускользнуть от подобного разговора, - собирается обзавестись хозяйством неподалеку от вас. По-моему, он будет приятным соседом.

- Но я собираюсь скоро покинуть эту страну, так что мне все равно, - ответил Аткинс. - Кстати, как поживает ваш дядюшка? Он, кажется, недавно был болен. В этом Арканзасе, право, легко получить какую-нибудь болезнь, которая сразу может свалить с ног самого здорового человека.

В это время в комнату вошла с ребенком на руках Эллен, взглядом поблагодарившая молодого человека. Вслед за девушкой появилась и сама хозяйка, и завязался общий разговор о семейных нуждах и заботах. Во время разговора спавший до сих пор совершенно спокойно ребенок страшно раскричался и заплакал. Эллен пыталась успокоить его, взяв на руки и нося по комнате, но малютка кричал еще пронзительнее. Очевидно было, что ребенок заболел. Мистрис Аткинс решила послать слугу за соседями фермершами с просьбой прийти помочь.

Мать, вне себя от страха, считала причиной болезни ребенка неосторожность и невнимательность Эллен и, несмотря на самые очевидные оправдания молодой девушки, так рассердилась на нее, что приказала ей замолчать.

Браун, бывший свидетелем выговора, приложил все усилия, чтобы выручить ее и вместе с тем услужить своему другу.

Несмотря на то что был уже двенадцатый час ночи, в доме Аткинса стоял страшный шум и суета. Эллен носилась с ребенком, всячески стараясь его успокоить, а мистрис Аткинс не могла найти себе места, бегая по комнатам, ломая руки и причитая, что это Бог наказывает за грехи и преступления, отнимая у единственного сына.

Вдруг на дворе раздался чей-то голос, спрашивающий разрешения войти. Собаки, лежавшие у дома, лаяли и визжали. Ветер, до того времени бывший довольно слабым, переменил свое направление и задул такими порывами и с такой силой, что вековые деревья, росшие около дома, гнулись под ним, как тростник. Как только хозяин приотворил дверь, ветер ворвался в комнату и потушил огонь. Все помещение сразу погрузилось в полный мрак.

- Эй, послушайте! - раздался на дворе тот же голос. - Нельзя ли у вас остановиться на ночь? Черт бы побрал этих проклятых собак! Цыц, негодные!

- Гектор, Джек, молчать! - закричал на них хозяин, выходя на двор. - Входите, пожалуйста! - сказал он, обращаясь к стоявшему там человеку. - О лошади вам нечего беспокоиться: позаботится мой слуга!

- Что, ваши собаки очень злые? - спросил незнакомец, входя по приглашению хозяина в комнату.

- Не бойтесь, при мне они никого не тронут! Входите; только осторожнее, ветер погасил у нас свет. Эллен, да зажги же скорее огонь! - крикнул Аткинс, обращаясь к девушке, уже раздувавшей огонь в камине.

Вошедший медленно снял с себя плащ и шапку из шкуры выдры и, подойдя к запылавшему камину, раскланялся с находившимися в комнате. Он был небольшого роста, коренастого, плотного сложения, с большими серыми глазами и лицом, покрытым веснушками. Под плащом у него был надет длинный коричневый охотничий камзол и башмаки такого же цвета. В руке у него был какой-то мешок, в котором находились, вероятно, провизия и другие предметы, необходимые в путешествии по малонаселенным местностям. Подойдя к свету, он пристально стал вглядываться в обоих мужчин, желая, по всей вероятности, угадать, кто из них, собственно, хозяин этого дома.

Мистрис Аткинс, обеспокоенная болезнью ребенка и хлопотавшая около него, была не особенно-то довольна новым посетителем. Она взяла ребенка на руки и велела Эллен светить ей.

- Как, однако, силен ветер, - сказал незнакомец, все еще безуспешно стараясь разгадать, кто хозяин. - Скоро, пожалуй, он начнет вырывать деревья с корнем!

- Что, вы издалека едете? - отозвался Аткинс, пристально вглядываясь в говорившего.

- О нет, я из Миссисипи и отправляюсь в один из пограничных фортов. Далеко отсюда до Фурш-ла-Фава?

- Очень близко. Мой дом стоит на берегу реки, - ответил Аткинс, в то время как Браун мешал кочергой уголья в камине. - Вы, вероятно, потому только не заметили воды, что река изрядно проросла тростником.

- Я так и думал, - отозвался незнакомец, - что река недалеко. Камыши здесь действительно очень густы. Хороши ли у вас пастбища?

- Прекрасные! - ответил Аткинс, бросая еще раз испытующий взгляд на незнакомца.

Браун перестал мешать уголья в камине и начал прислушиваться к разговору, показавшемуся ему почему-то знакомым.

- Я проехал сегодня большое расстояние, - сказал спокойно вновь прибывший. - От этого у меня пересохло в горле. Не будете ли добры дать мне стакан воды?

- Сию минуту! - быстро ответил хозяин.

Браун, моментально вспомнив что-то, подозрительно уставился на незнакомца, а тот, бросив притворно-любезный взгляд на него, тотчас же повернулся к подошедшему Аткинсу и, взяв от него стакан, залпом выпил воду.

- При взгляде на вас, с таким наслаждением пьющего воду, мне самому захотелось попить, - сказал Браун, скрывая подозрения и оправдывая внимательный осмотр. Молодой человек припомнил теперь весь разговор незнакомцев, слышанный им в заброшенной хижине.

- Ну, господа, - вмешался Аткинс, - кто же пьет в такую ненастную и холодную погоду такой, собственно говоря, противный напиток, как вода? Не хотите ли разбавить ею порцию виски? Вот это будет повкуснее!

- Думаю, что едва ли кто-нибудь откажется от вашего предложения! - довольным тоном ответил незнакомец.

Тогда Аткинс направился к шкафу, вынул оттуда бутылку и три небольших стаканчика и поставил их на стол.

- Ну, в таком случае прошу попробовать! - сказал он, подавая виски Брауну. - О, джентльмен, что вы делаете?! Вы не виски разбавляете водой, а воду - виски! Полно, наливайте-ка побольше! Знаете, чем хуже погода, тем больше надо пить. А теперь, мистер, будьте добры назвать свое имя. Меня зовут Аткинсом, а этого джентльмена - Брауном!

- А меня зовут Джонс! Не правда ли, очень легкое для запоминания имя? Так пью за ваше здоровье, мистер Аткинс и мистер Браун!

С этими словами он поднес стакан ко рту. Аткинса как-то странно передернуло, когда человек, назвавшийся Джонсом, стал пить за здоровье его и начальника Регуляторов. Однако он сдержался, и лицо его приняло холодное выражение. Он налил затем еще по стаканчику и произнес, чокаясь с гостями:

- Пью за наше знакомство! Думаю, что оно этим не кончится!

Вошла Эллен с тюфяками и одеялами и разостлала их на полу. На вопрос Аткинса о здоровье ребенка она отвечала, что малютка очень страдает.

- Но у тебя все-таки найдется время, чтобы состряпать нам ужин?

- Не знаю, если мистрис…

- Ну ладно, иди на кухню, - сказал Аткинс, - и готовь ужин гостям, а я пойду сам посмотрю, что делается с ребенком.

Аткинс вышел, а девушка стала накрывать на стол и готовить ужин. В комнатах воцарилось молчание. Браун следил за ловкими и грациозными движениями девушки, накрывавшей на стол, и думал о Вильсоне, а Джонс сидел у камина, ворочая уголья и прерывая свое занятие только для того, чтобы по временам нетерпеливо взглянуть на часы и дверь, за которой скрылся хозяин.

Как раз в ту минуту, когда ужин был готов, пришел Аткинс. Вдруг в это время на дворе послышался топот лошадей и какой-то шум, неясно доносившийся до слуха сидевших в комнате. В этом шуме можно было различить только пронзительный голос хозяйки, отдававшей какие-то приказания.

Закусив немного, Браун опять подсел к камину и удобно расположился там, когда хозяин, взяв свечу, вежливо сказал ему:

- Мистер Браун, думаю, пора бы и на покой! Пойдемте, я провожу вас в вашу комнату.

- О, пожалуйста, не беспокойтесь! - ответил молодой человек, заметив, что Эллен приготовила в одной комнате две кровати. - Я вовсе не устал!

- Наверху вам найдется прекрасное помещение, где вас никто не потревожит, - заметил хозяин, - а завтра утром вы можете отправиться к Барилю. К нам понабралось сейчас много соседок, и здесь спать не придется. Боюсь, однако, что и они не помогут ребенку!

- А, так у вас еще много гостей! - сказал Браун. - Ну, в таком случае я иду в отведенное мне помещение. Надеюсь, мистер Джонс тоже скоро присоединится ко мне?

- К сожалению, наверху только одна кровать, и мистера Джонса придется уложить где-нибудь внизу!

- О, не беспокойтесь, ради Бога, обо мне! - воскликнул Джонс, передавая Эллен стакан, чтобы она наполнила его виски. - Спокойной ночи, мистер Браун! Если вы поедете не слишком рано, то я с удовольствием поехал бы с вами!

- Мне нужно будет отправиться вверх по реке и, чтобы поспеть, придется выехать рано утром, - сказал Браун. - Спокойной ночи!

Молодой человек раскланялся с Эллен и Джонсом. Аткинс, проводив лишнего и нежелательного собеседника, скоро вернулся, но разговора все-таки не начинал: Эллен, убиравшая комнату, мешала хозяину по душам поговорить с таинственным гостем. Оба мужчины молча сидели у камина, пока девушка прибирала посуду в шкаф, отодвигала стол и приготовляла постели. Наконец она пожелала сидевшим спокойной ночи и удалилась.

Хозяин тотчас же встал, плотно закрыв за ушедшей дверь и погасил свечу. В комнате воцарился полумрак. Лишь уголья, догоравшие в камине, бросали слабый красноватый отблеск на серьезные лица сидевших. Аткинс первый нарушил молчание, тихо сказав своему гостю:

- Выйдемте-ка отсюда на свежий воздух.

Гость, поняв, что хозяин желает вести разговор вдали от нескромных ушей, молча поклонился и вслед за хозяином вышел на двор. Когда они отошли на порядочное расстояние от дома, Аткинс обратился к спутнику:

- Мистер Джонс, вас, конечно, прислал кто-нибудь?

- Совершенно верно, я привел лошадей! - ответил незнакомец.

- Где же они теперь находятся, в воде?

- Да, там!

- Скажите, пожалуйста, откуда вы так прекрасно знаете наши места? Я, по крайней мере, ни разу не встречался с вами!

- О, я в Арканзасе прожил много лет, когда был еще юношей! Эта самая ферма принадлежала раньше мне, а затем я продал ее одному человеку, от которого в свою очередь ее приобрели вы!

- Так, значит, это вы…

- Тс! Не нужно высказывать догадок! - остановил его незнакомец. - Такие вещи говорить здесь не следует, мало ли кто может случайно услышать наш разговор! Осторожность никогда не помешает. Скажите-ка лучше, вход - у угла изгороди?

- Да, у самой реки!

- Вот и прекрасно! Я думаю тотчас же отправиться за лошадьми и спрятать их.

- Не помочь ли вам?

- Не беспокойтесь, я и один справлюсь!

С этими словами незнакомец исчез в темноте. Аткинс же вернулся, обошел весь дом, затем, пройдя через двор, направился к сараю, около которого на свободе бродило несколько лошадей. Зайдя за изгородь, он тоже скрылся во мраке.

Браун, не забывший подозрительного разговора своих собеседников, внимательно смотрел в щели. При виде вышедших из дома мужчин он еще более укрепился в подозрениях. Какое-то время он был в нерешительности. Как поступить? - думал он. Решиться ли немедленно попробовать накрыть их с поличным или ждать дальнейших событий? Однако благоразумие взяло верх, и, несмотря на сильное искушение, Браун остался на своем наблюдательном посту. Что мог сделать он один, без оружия, против двух сильных мужчин? В тоже время Браун решил, что Эллен не могла быть соучастницей таинственных операций ее приемного отца, иначе она не стала бы так откровенно рассказывать про посещения Коттона. По всей вероятности, думал молодой человек, этот негодяй Коттон скрывается где-нибудь поблизости, в какой-нибудь заброшенной хижине.

Перебирая в уме всех окрестных фермеров, у кого бы мог находиться Коттон, Браун становился в тупик: никто из них не мог оказывать гостеприимство этому мошеннику. Вильсон, живший неподалеку отсюда, уж ни в коем случае не мог быть их сообщником. Пельтер? Но тот тоже принадлежал к обществу Регуляторов. Джонсон? Может быть! Чем больше думал Браун, тем больше склонялся к мысли, что это именно Джонсон. Тем более что во время преследования конокрадов фермеры встретили по дороге Джонсона с какими-то лошадьми. Странно было еще то, что по словам Гарфильда, на северном берегу реки также были следы его лошадей, а на южном - других. Следовательно, раз других следов больше не было, между Коттоном и Джонсоном есть кое-что общее. Сомневаться в этом больше было нельзя.

Скучное ожидание и напряженное внимание сильно утомили Брауна, и так уже уставшего накануне. Он сначала боролся с дремотой, рассчитывая узнать еще что-нибудь, но сон все более и более овладевал им - и молодой человек, не выдержав, наконец рухнул в постель и крепко заснул.

Джонсон жил в маленькой, наскоро построенной, но уютной хижине, затерявшейся в самой чаще большого леса. Она стояла совершенно одиноко, авантюрист купил ее за бесценок у какого-то охотника и, плененный ее удобствами и красотой окружающей местности, поселился здесь, намереваясь заняться возделыванием земли. Он было уже приступил и к работе, но вскоре это ему надоело, и Джонсон ограничился тем, что отгородил только небольшой участок земли забором. Кроме того, он устроил еще небольшую конюшню для своей лошади. С тех пор в хижине из посторонних почти никто не бывал, сам хозяин постоянно находился в разъездах, и хижина была наглухо заперта. Лишь изредка сюда забредали какие-нибудь заблудившиеся в лесу охотники.

Непрерывная связь у него была только с Аткинсом: мулат-слуга, посвященный во все таинственные делишки своего хозяина, частенько ходил с различными поручениями с фермы в хижину и обратно.

Вечером того дня, когда происходили описанные выше события на ферме Аткинса, хижина, вопреки обыкновению, не была заперта. Внутри горел яркий огонь, над которым висел чугунный котелок, а возле сидели, мирно беседуя, Коттон и Джонсон. Изредка кто-нибудь из них поднимался, чтобы посмотреть, как идет стряпня.

- Ну, кажется, готово! - сказал Коттон. - Попробуйте, Джонсон, а то я опоздаю к Аткинсу!

- Не торопитесь-ка лучше, приятель! Если не дать воде как следует прокипеть, то получится такая бурда, которую и в рот-то противно взять. Вот теперь готово. Давайте ваш стакан!

- Как горячо! - воскликнул нетерпеливый Коттон, обжигая себе губы об оловянный стакан. - Из этой проклятой посудины нельзя ничего пить. Все губы обожжешь!

- Что делать! - хладнокровно ответил Джонсон. - Приходится довольствоваться тем, что есть. Откуда я вам наберу стеклянных стаканов или фарфоровых чашек? Э, да кого это Бог несет?

- Что? Кто-нибудь едет? - тревожно спросил Коттон, моментально вскакивая на лесенку, соединяющую верхний этаж с нижним.

- Полно, дружище, - успокоил его Джонсон, - бежать вовсе нет надобности. Это вдет Дэн, слуга Аткинса!

- Какого черта ему понадобилось? - сердито проворчал, возвращаясь на прежнее место, Коттон. - Надеюсь, не случилось ничего дурного?

- А вот сейчас узнаем! - произнес Джонсон, отворяя дверь мулату. - Что скажешь, Дэн?

- Хозяин велел передать, что масса Котгон должен остаться здесь, - сказал, кланяясь сидевшим, мулат. - К хозяину приехал масса Браун и остался у нас ночевать!

- Что за дьявол! - рассердился Коттон. - Что нужно этому Брауну от Аткинса? Он очень помешал!

- Масса Браун остановился у нас по дороге к Барилю, у которого на завтра назначено собрание Регуляторов! - ответил мулат, выплевывая без всяких церемоний прямо на пол табак.

- Собрание Регуляторов, говоришь ты? - переспросил Коттон. - О, черт бы побрал всех этих мерзавцев! Я дорого бы дал, если бы мне представилась возможность передушить их всех до единого своими руками. Ну да ладно! Будет и на нашей улице праздник! Уж покажу я им тогда!

- Не велел ли тебе хозяин передать еще что-нибудь? - спросил Джонсон.

- Нет, больше ничего, масса! Я думаю, впрочем, что завтра он сам сюда придет!

- Ну, так передай ему, что мы его ждем. Ступай!

- Масса, - сказал мулат, заискивающе улыбаясь и показывая свои ослепительно белые зубы, - вон там пустой стакан.

- А, выпить захотелось! - сказал хозяин. - Ну что ж, держи пустой стакан, а я налью тебе джина. Пей и живо убирайся обратно!

Одним духом проглотив большой стакан джина, Дэн отер губы, щелкнул от удовольствия языком, поклонился хозяину и гостю и быстро исчез в чаще деревьев.

- Ну, так мне здесь больше делать нечего, - сказал Коттон, поднимаясь, - я отправляюсь домой. Черт бы взял этого проклятого Брауна!

Он не успел договорить, заслышав топот скачущей лошади. Не медля ни минуты, он опять быстро взобрался вверх по лестнице, не желая попадаться на глаза постороннему человеку Но, как и раньше, его предосторожность оказалась излишней: Джонсон, подойдя к окну, с изумлением воскликнул:

- Да это Роусон!

Не успели оба приятеля опомниться от изумления, как в дверь раздался нетерпеливый стук.

- Чего вы так долго не отпирали, черт вас подери?! - нетерпеливо произнес проповедник, входя в хижину.

- Советовал бы вам быть поосторожнее! - насмешливо произнес Коттон. - Ну что бы было, если бы здесь оказался посторонний и услышал, как ругается уважаемый пастор Роусон?

- Да ну вас к дьяволу! - окончательно разозлился Роусон. - Есть мне время думать о мнении каких-то дураков, когда мне все равно приходится удирать отсюда!

- Что? - испуганно вскричал Джонсон, вскакивая с места. - Неужели уже все открыто? Неужели узнали, что…

- Полно пороть горячку! - оборвал его методист. - Пока еще ничего не открыли, но с минуты на минуту нужно ожидать этого: Ассовум вернулся!

- О, лучше бы он остался там, где был! - заметил с неудовольствием Котгон. - Этот несчастный индеец постоянно становится нам поперек дороги!

- Да хватит, господа! - рассмеялся Джонсон. - Я уж невесть что подумал! Поверьте, что, несмотря на всю проницательность, краснокожий ничего не может с нами поделать.

С этими словами он налил себе и Роусону по стакану джина.

- Следы наши исчезли давно, - продолжал он, прихлебывая из стакана, - и ни один черт ничего туг не отыщет, не только краснокожий!

- Дело вовсе не в том! - возразил Роусон. - А вот в чем. Регуляторы настолько вошли в силу, что каждый считает за честь попасть в их число. Они сделались такими решительными, что на завтрашнем собрании окончательно будут утверждать решение произвести обыск у всех более или менее подозрительных людей нашего округа и подвергнуть их строгому допросу! Как это вам нравится?

- Ого, дело скверное! - воскликнул Джонсон при таком неприятном известии. - Мне полезно несколько переменить климат! Нет сомнения, что их первый визит будет ко мне. Но вам-то, мне кажется, решительно нечего бояться. Не могут же они заподозрить и вас?!

- Так-то так, если бы не было Ассовума! - ответил Роусон. - Право, он что-то нюхом чует! Неужели нет средства избавиться от него?

- Средство-то есть, - ответил Котгон. - Но это будет очень трудно!

- Ну, то средство, о котором вы говорите, применять, пожалуй, не стоит, - ответил проповедник, - и так уж слишком много пролито здесь крови. Нет, нужно поискать другое средство, да поскорее!

- Да, мое средство опасное, - ответил, не обращая внимания на возражение методиста, Котгон. - Но у меня созрел остроумный план. Вы ведь знаете, что Ассовум прибыл в Арканзас, изгнанный своим племенем за убийство вождя. Что же мудреного, что какой-нибудь родственник убитого вздумал отплатить Ассовуму? Чтобы придать правдоподобие задуманному, краснокожего нужно укокошить отравленной стрелой. Мы-то, слава Богу, за столько лет житья в Арканзасе и Техасе научились порядочно отравлять ядом стрелы…

- А сумеете ли вы приготовить самый яд? - спросил Роусон.

- Э, господа, полноте! - вмешался Джонсон. - Ну к чему тут яд? Дело вовсе не в этом проклятом индейце. Один он все равно ничего не сделает. А вот обезопасить себя от Регуляторов необходимо! По-моему, Роусон прав, собираясь удрать отсюда. Важно только сделать это вовремя. Пускай те из нас, кто стоит пока совершенно вне всяких подозрений, отправятся на завтрашнее собрание Регуляторов, хотя бы вы, Роусон, и Аткинс. Там вы все услышите и разузнаете, и, если положение наше окажется угрожающим, садимся на коней - и до свидания! Поверьте, мы сумеем найти страну и побогаче нашего уважаемого Арканзаса.

- Хорошо вам рассуждать! - возразил Роусон. - Вы люди свободные, холостые, сел на лошадь, да и был таков. Ну а я-то…

- По-моему, вам лично и удирать-то вовсе не придется. Вы совершенно напрасно волнуетесь. Да будь я на вашем месте и пользуйся таким же уважением, я и в ус бы себе не дул. Ну а уж если вы так боитесь, то за каким чертом вы женитесь?

- Отступать уже поздно! - ответил проповедник. - Если бы я все это мог предвидеть, то, конечно, отложил бы свадьбу. Теперь же подобная отсрочка может возбудить подозрения. Впрочем, жена моя волей-неволей должна будет следовать за мной. Что мешает мне написать самому себе письмо из какого угодно города?! Пусть, например, напишет моя мифическая старушка тетка, перед смертью пожелавшая в последний раз повидаться со мной. Тогда я собираюсь и вместе с женой улетучиваюсь из Арканзаса. А потом-то пускай обо мне думают и говорят, что хотят: тогда-то уж меня не достанешь - руки коротки! Но пока этот проклятый индеец страшно беспокоит меня!

- Прекрасно! - гневно воскликнул Коттон. - Если этот индеец окажется нам опасным, мы его живо спровадим на тот свет. Правда, это событие окончательно взвинтит весь штат, так что лучше постараться избежать каким-нибудь способом этого убийства…

- Вот дался вам этот краснокожий! - недовольным тоном воскликнул Джонсон. - Говорю вам, что опасность грозит нам вовсе не от этого бродяги: нам опасны Регуляторы, и больше никто. Так или иначе от них нужно скрыться. Роусон, постарайтесь завтра быть на их собрании!

- Обязательно. Думаю, что у них не найдется причин помешать мне. Ну да как бы там ни было, постараюсь быть!

- В таком случае пока нам нечего и заглядывать вперед. Если будут выработаны какие-нибудь опасные меры, мы узнаем их, постараемся парализовать или попросту удерем. Врасплох-то уж они нас ни в коем случае не могут поймать!

- Теперь, собственно говоря, с моей стороны будет довольно глупо покупать у Аткинса его ферму, - сказал Роусон, - а вдруг в самом деле придется бежать отсюда, тогда ведь это чистый убыток. Ну да будь что будет! Попробую начать жизнь честного человека, пора мне и отдохнуть!

- Так не хотите ли отправиться с молодой женой на остров? - спросил Коттон. - Там, я думаю, немало найдется заблудших овец, их нужно было бы наставить на путь истинный!

Роусон ничего не ответил.

- Да, кстати об острове, - подхватил Джонсон. - Пора же рассказать мне, что это за земля и где она находится. Я уже два раза водил туда лошадей, но ничего не мог узнать от тамошних обитателей. Больно уж они скрытничают. Я ведь знаю только, что остров находится на Миссисипи.

- Да и я нахожусь в таком же положении! - проговорил Коттон. - Если бы в прошлый раз за нами гнались Регуляторы, они наверняка поймали бы нас с Уэстоном, как цыплят. Представьте себе, люди с острова не пустили нас к себе, а, забрав лошадей на барку, отплыли обратно, оставив нас на берегу. Потом они вернулись и привезли нам деньги.

- Подождите-ка, - перебил его Роусон, всюду чуя измену и шпионов, - нас не могут подслушать со двора?

- Конечно, нет! - ответил Джонсон. - И чего только вы беспокоитесь, Роусон? У страха глаза велики?

- Ну, лишняя предосторожность тоже не мешает.

- Ладно, ладно, Роусон, рассказывайте нам про остров!

- Странно, - сказал Роусон, - вы хотите знать, где находится остров? Да ведь вам известна дорога туда. Ниже его находится другой, меньший, почти совершенно неприступный. Туда-то в случае крайней опасности и перебираются жители острова. Начальник этой шайки - ловкий и умный человек. Имени его я вам сообщить не могу, связан клятвой молчания.

- Так, значит, это целая шайка? - спросил Котгон.

- Ну да, и шайка, заметьте, прекрасно организованная. Это, пожалуй, самое лучшее из войск, но его никто не знает, связанные с ними никогда их не выдадут ради собственных выгод.

- Так каким же образом они наживают деньги, если не трогают соседей, а те не выдают их?

- Очень просто! Они поступают, как птицы: те никогда почти не бедокурят на ближайших к их хижине жилищах.

- Ну, ну, так рассказывайте дальше! - нетерпеливо перебил его Котгон, сгорая от любопытства.

- Вот видите ли, - продолжал Роусон, - обитатели острова почти не трогают жителей штата, в котором живут. Обыкновенно их жертвами становятся посторонние. У обитателей есть на берегах много специально нанятых агентов, очень энергичных и ловких людей, которые, путешествуя по реке, разузнают подробности о спускающихся судах и их ценности. И если на них оказываются предметы, годные им самим или удобные для сбыта в южные штаты, то агенты стараются поступать на них лоцманами или рулевыми. Если такому парню удастся его затея, он ведет судно прямо на мель у острова, где его выкидывает на берег и разбивает волнами. Обыкновенно это происходит ночью, когда на палубе остается всего один дежурный матрос. Ну, конечно, на острове не зевают и, завидев сигнал, поданный таким фальшивым лоцманом, выскакивают на берег и расправляются по-свойски с экипажем.

- Ага, так вот чем объясняется такая масса трупов, плавающих по Миссисипи! Однажды я ночью насчитал семь трупов, плывших подряд. Однако ни на одном из них не было признаков насильственной смерти, мы подумали, что это утонувшие матросы с какой-нибудь разбитой бурей барки.

- О, в этом отношении наши приятели с острова очень ловки, - сказал с некоторым содроганием Роусон. - Они настоящие артисты. Признаюсь все-таки, подобное дело мне не особенно-то по душе: слишком уж много крови.

- Да, дело далеко не симпатичное! - поддержал его Коттон. - Ведь это прямо бойня какая-то!

- Зато они так же дороги для своих друзей, как грозны для врагов. Поверьте, если человек будет нуждаться в помощи, поддержке и убежище, они сумеют дать ему это в полной мере!

- Ну, не думаю! По крайней мере, пока я дожидался их возвращения с деньгами, я чуть не умер с голода, а никто и не подумал дать мне поесть. Кроме того, я видел, что если мне будет угрожать какая-нибудь опасность, то ни один из них и пальцем не шевельнет, чтобы помочь мне.

- А это все от того, что вы не знали условного знака, - сказал Роусон. - Не могут же они довериться всякому!

- А какой же у них условный знак?

- Если вам понадобится когда-нибудь помощь от них, отыщите большое дерево, зажгите головешку и перебегите с ней четыре раза от дерева к дереву. Тотчас же к этому месту подплывет барка с вооруженными людьми.

- Благодарю за сообщение, - задумчиво сказал Коттон. - Как знать, быть может, вскоре нам придется воспользоваться помощью этих милых людей.

- Не забудьте еще одно: как только вы попадаете на остров, вы превращаетесь в их соучастника и должны навсегда отказаться от надежды вернуться обратно.

- А вы сами там были? - спросил его собеседник.

- Нет, не удавалось, - ответил методист. - А где Уэстон? Его тоже нужно было бы уведомить об опасности.

- Он по поручению Аткинса отправился в горы, - сказал Джонсон. - Вернется он завтра, тогда мы и потолкуем.

- Мне, однако, что-то страшно захотелось спать, - заметил, зевая, Коттон. - Джонсон, не осталось ли чего-нибудь в котелке?

- Вот чудак, да вы сами вылили оттуда остатки в свой стакан!

- Ну, в таком случае мне больше делать нечего. Спокойной ночи! Кто проснется раньше других, пусть разбудит остальных!

Сказав это, Коттон взял несколько оленьих шкур, положил их на пол и, завернувшись в старый плащ, несмотря на жесткость постели, почти тотчас же крепко уснул.

Оставшись сидеть у огня, Джонсон и Роусон молча смотрели на догоравшие уголья. По-видимому, и тот и другой хотели заговорить о чем-то, но ни один из них не решался нарушить молчание. Наконец Джонсон спросил:

- Неужели вы в самом деле предполагаете, что вас могут выследить?

- Ну, теперь-то это им не удастся, но я предполагаю, что рано иди поздно они поймают меня врасплох.

- Каким образом?

- Очень просто! Меня удивляет не это, а то, что мы до сих пор остаемся безнаказанными.

- Э, да вы начинаете трусить, приятель!

- Так что же! Это-то не особенно опасно. Но, говорю вам, опасения относительно индейца вполне основательны. Сегодня, по крайней мере, он бросил на меня такой взгляд, и я могу побиться об заклад, что он имеет довольно сильные подозрения!

- Да, относительно вас у Ассовума должны быть особенные подозрения!

- Да вы-то откуда это знаете?

- Не горячитесь! Это мне открыл ваш собственный голос. Впрочем, я нахожу, что вы поступили совершенно резонно. На вашем месте всякий сделал бы то же самое. Хорошо ли только вы скрыли свои следы?

- Несмотря на боль в раненой руке, я тщательно вымыл одежду, запачканную кровью, залатал прорванный томагавком Алапаги рукав и зарыл в землю свой нож. Тем не менее меня продолжает преследовать предчувствие чего-то недоброго. Чего я боюсь, я и сам не знаю, но…

- Полноте! - успокоил его Джонсон. - Предоставьте бабам бояться и верить в какие-то непонятные предчувствия. А как другое дело? Следов никаких?

- То-то и есть, что нож попал в руки Робертса, я сам видел его. Он мне показывал и спрашивал, не знаю ли я, кому он принадлежит. Как я тогда не выдал себя каким-нибудь неосторожным движением, один Бог знает!

- Мне недавно рассказывали про покушение на жизнь одного богача фермера, жившего на берегу Арканзаса. Передают, что грабителям удалось похитить у него около десяти тысяч долларов, - сказал авантюрист, пристально вглядываясь в лицо собеседника. - Скажите, ведь вы в то время были там, нет ли у вас каких-нибудь более подробных сведений об этом деле?

- Да я-то откуда это могу знать! - рассердился Роусон. - Кажется, вы готовы подозревать меня во всех убийствах, совершающихся в нашем округе! Обращайте лучше побольше внимания на свои собственные дела! Как вы думаете, предаст нас этот Уэстон или нет? Мне он кажется почему-то очень ненадежным, и я теперь уже начинаю раскаиваться, что посылал его к острову.

- Полагаю, что ему можно довериться, а впрочем, черт его знает, в душу человеку не влезешь! Итак, завтра состоится ваша свадьба?

- Да, непременно завтра. Быть может, я делаю ошибку, связывая себя брачными узами. Может, попросту махнуть на все рукой, бросить жену на произвол судьбы и удрать. Мне перед этим останавливаться не приходится: проделывали вещи и гораздо хуже!

- Да, с такими взглядами можно спокойно жениться при каких угодно обстоятельствах и на ком угодно! - засмеялся Джонсон. - Мне кажется, что вы не особенно-то пленены девушкой, на которой женитесь, не понимаю, зачем только вы это делаете!

- Я не пленен ею? Да зачем же я стал бы подвергаться таким лишениям и опасностям, если бы не любил ее?! Я питаю к ней самую страстную, самую непреодолимую любовь, и эта дерзость по отношению к такой чистой и непорочной, как ангел, девушке кажется мне самым большим преступлением в моей жизни!

- И вы, даже несмотря на это, все-таки решитесь ее бросить?!

- А что ж я буду делать, если она откажется последовать за мной? Мне больше ничего не останется. О, если б я мог вернуть былые годы!.. Но нет, это невозможно! Как бы там ни было, я не разлучусь с Марион до самой последней, самой страшной минуты…

- Все ли меры к бегству приняты, если вас накроют в вашем доме?

- О, конечно! В тростниках у меня запрятан челнок, в котором, в плотно закупоренном ящике, уложены разные съестные припасы. Оружие же у меня всегда под рукой. Вы знакомы с моим подземным ходом?

- Да. Сколько людей может поместиться в вашем челноке?

- Человек пять-шесть, он легок на ходу, и за шесть часов можно добраться до Арканзаса.

- Прекрасно, только я думаю, что нам не придется воспользоваться всем этим. Повторяю, вряд ли Регуляторы сумеют найти раз уже потерянный след. А теперь ложитесь-ка спать, вот сюда, на тюфяк, а я пойду взгляну на вашу лошадь.

Роусон быстро заснул. Вскоре к нему присоединился и вернувшийся со двора Джонсон, и в хижине раздался храп спящих крепким сном трех негодяев.

Но, как ни крепко спали авантюристы, громкий крик филина, несколько раз подряд раздавшийся неподалеку от хижины, тотчас же разбудил Джонсона, он быстро вскочил, осторожно обошел спящих Коттона и Роусона и направился к двери.

- Что за шум? Кто здесь? - раздался сердитый голос тоже проснувшегося Роусона, схватившегося за ружье.

- Неподалеку раздался крик филина! - шепотом сказал Джонсон.

- Ну так нам-то какое до этого дело? Что ж вы, охотиться за ним хотите? Чего вы вскочили?

- Погодите! Вот опять раздается тот же крик! - прервал его Джонсон. - Это, несомненно, Аткинс. Странно только, что ему могло понадобиться от меня ночью, да еще в такую погоду? Входите! - прибавил он, отворив дверь. - Здесь посторонних нет, все свои, не беспокойтесь!

- Здорово, приятель! - воскликнул Аткинс, перепрыгнув через невысокую оград у двора. - Что, небось удивился нашему позднему приезду?

- Нашему? Что это значит? Разве вы не один?

- Да, я прибыл с одним приятелем, у которого есть кое-какой товар для продажи. А кто у вас здесь?

- Котгон и Роусон.

- Роусон? - удивился незнакомец, плотно закутанный в широкий плащ. - Неужели? Вот не ожидал встретить сегодня старого знакомого!

- Как, старого знакомого? - спросил поднявшийся с постели Роусон, разгребая золу в очаге. - Откуда это вы стали знакомы с Роусоном?

- Черт возьми! - воскликнул незнакомец. - Да неужели это такая редкость? Что, он все по-прежнему проповедует?

- На это уж я сам вам отвечу! - недовольным тоном сказал Роусон, раздув головешку и подходя к говорившему. - А, да это вы, Гаккер! - изумился он, увидев при свете огня лицо незнакомца. - Какой черт принес вас в Арканзас? Кажется, вам раньше почему-то не особенно нравился наш климат? Здорово, старый товарищ! Руку! Входите же в комнату и затворите дверь!

- Долго мы у вас все равно не останемся, - сказал Аткинс. - Мы ушли из дома, никому ничего не сказав, поэтому…

- Во всяком случае, - перебил его Роусон, - если вы желаете разговаривать с нами, а не с запертой дверью, то входите в дом: холодный ветер так освежит комнату, что потом в ней нельзя будет спать! Пожалейте хоть нас-то!

Аткинс, заметив при свете факела расставленные на столе стаканы и котелок, быстро подошел к нему и схватил стакан, намереваясь подкрепиться глотком горячего джина. Но его ждало полное разочарование: котелок был холоден и совершенно пуст.

- О, черт вас подери, ненасытные глотки! - выругался он. - Что бы оставить глоток-другой своим приятелям!

- Да почем же мы знали, что вы придете сегодня, да еще ночью? - возразил Джонсон. - Впрочем, если вы обождете четверть часика, я приготовлю вам свежую порцию.

- Нет, спасибо! - отказался Аткинс. - Нам непременно надо…

- Ну ладно, ладно, - перебил хозяин, - рассказывайте пока, зачем вас сюда принесло, а тем временем, быть может, на ваше счастье, вскипит вода!

- А вы, Гаккер, - обратился к незнакомцу Роусон, - расскажите, что делается на Миссури и как идут ваши дела.

- Во-первых, - возразил тот, - я вовсе не Гаккер, а Джонс. Меня зовут Джон Джонс, зарубите себе на носу!

- Постойте-ка, Джонс, если это имя вам так нравится, не хотите ли принять участие в одной комической сцене? - спросил Роусон.

- Что ж, мне не привыкать. Я прекрасно умею играть комические роли и очень люблю одурачить какого-нибудь честного дурака. Если вы думаете, что я могу быть вам полезен, рассказывайте, в чем дело. Если игра стоит свеч, я весь к вашим услугам. Ну, что такое затевается?

- А вот сейчас посвящу вас во все подробности, - сказал весело Роусон, усаживаясь поудобнее со стаканом горячего джина в руке. - Завтра назначено собрание Регуляторов!

- Ну, если вы все будете сообщать такие же приятные новости, то я предпочитаю вас вовсе не слушать! - также весело отозвался Джонс. - При их наблюдательности мне приходится ездить быстрее, чем хотелось бы!

- Совершенно напрасно, - возразил Роусон. - Напротив, вы должны присутствовать на этом собрании!

- Я? Да вы в уме, дружище? - изумился Джонс.

- Да, вы, потому что вас здесь никто не знает. Я было собрался присутствовать сам, но, к сожалению, это не совсем удобно; да мне и нельзя. Заранее я познакомлю вас с Брауном и даже рекомендую вас ему как Регулятора с Миссури и сообщу, что вы прибыли сюда, в Арканзас, со специальной целью завязать непосредственные дела со здешними Регуляторами. Это, по-вашему, единственный способ удачно справиться с многочисленными и дерзкими разбойниками обоих округов!

- Что за богатейшая мысль! - воскликнул Аткинс, сообразив, к чему клонит проповедник. - Браво, Роусон!

- Тут, видите ли, есть одно неудобство… я не могу ручаться, у меня не хватит времени, чтобы присутствовать там! - нерешительно сказал Джонс, видимо желая уклониться от такого лестного поручения.

- Советую вам хорошенько обдумать мое предложение, - сказал Роусон, поняв, конечно, колебания своего сотоварища. - Дело в том, что, если Регуляторы выработают какие-нибудь энергичные меры против нас и мы не сумеем вовремя разрушить их планы, вам и вашим друзьям в Миссури нечего будет рассчитывать на какие бы то ни было связи с нами. Тогда нам самим придется улепетывать как можно скорее, а не думать о прибылях!

- Я прекрасно понимаю всю справедливость и необходимость советуемого вами, - горячился Джонс, - но каким способом мне удастся убедить Брауна? К нашему несчастью, я уже видел его сегодня, познакомился с ним, но ничего не сказал о намерении Регуляторов Миссури.

- Это ничего не значит! - нетерпеливо возразил Роусон. - Не могли же вы с первого раза откровенничать с незнакомым человеком!

- Пусть так! А как быть с другими Регуляторами?

- Ваше предложение придется как раз кстати. Я знаю, что Регуляторы Арканзаса сами хотят войти в сношение с такими же обществами других округов. На первое время, следовательно, они во всяком случае поверят вам!

- Однако ловкую штуку вы придумали! - Джонс не мог не признать всего значения плана Роусона. - Устроить надзор за Регуляторами из числа людей, которых они собираются ловить. Ловко!

- Ну, что же? Согласны вы принять мое предложение?

- Конечно, колебаний больше и быть не может! - воскликнул Джонс. - Поверьте, я сумею заставить Регуляторов направиться по ложному следу. Часть я направлю вверх по реке, часть - вниз, вообще размещу их в петлях нашей сети по небольшим группам, а затем - трах! И воздух будет очищен от проклятого дыхания несчастных Регуляторов.

- Следовательно, Роусон, вы теперь не будете на собрании? - спросил Коттон.

- В этом нет никакой надобности! - ответил тот.

- А как же мы узнаем о результатах совещания?

- Если случится что-нибудь особенное, - сказал Роусон, - Джонс сообщит все Аткинсу, у которого должен непременно быть завтра вечером, а тот, в свою очередь, известит нас через слугу. Завтра я буду разъезжать по делам, а заночую у Робертсов. В воскресенье, рано утром, я буду поджидать вашего мулата, Аткинс, у известного и ему, и вам дуба. Быть может, и у меня найдется что-нибудь сообщить вам.

- Итак, все решено. Прекрасно! - сказал Аткинс, поднимаясь. - Идемте, Джонс, меня особенно беспокоит, что делается с моим сыном, хотя там и ухаживают за ним три соседки, которые, вероятно, останутся у нас до утра.

- До моего возвращения не отпускайте Брауна! - сказал Роусон.

- Не беспокойтесь, приезжайте только пораньше. До завтрака-то я его во всяком случае задержу.

Бандиты распрощались друг с другом, Аткинс и Джонс прежним путем, через забор, ушли в лес и скрылись в темноте, а остальные снова улеглись и скоро опять крепко заснули.

Едва начало рассветать, как порывистый холодный ветер, дувший всю ночь, не переставая, быстро стих, перейдя в легкое приятное дуновение. Лучи солнца только что начинали освещать верхушки деревьев. Пернатые жи-тели фермы, петухи, задорным криком приветствовали начинавшееся утро и призывали своих подруг вместе наслаждаться солнечным теплом и прекрасной погодой. Хохлатые наседки оживленно сновали по двору фермы, тщательно отыскивая зерна или другую пищу для своих многочисленных прожорливых цыплят, стаями бегавших за ними. Лошади, продрогшие за ночь, бодро постукивали копытами о твердую землю. Раздавалось откуда-то гоготанье гусей и уток. Из труб поднимался уже голубоватый дымок, прихотливо извивавшийся на только что начинавшем синеть небосклоне.

Такая приятная погода не могла не повлиять отчасти на одинокого всадника, рысью ехавшего по лесной тропинке. Всадник, весело насвистывая, быстро скакал вперед, пришпоривая по временам своего коня. То был старый знакомый - Кук, торопившийся на собрание Регуляторов.

Вдруг он внезапно осадил своего коня. Животное поднялось на дыбы. Потом оно, как и сам хозяин, успокоилось и снова тронулось в путь прежним аллюром, но и лошадь, и всадник стали теперь гораздо внимательнее прислушиваться.

Неподалеку раздавался какой-то странный шум.

Кук прекрасно знал эти места и был уверен, что на три мили в окружности не было ни одной фермы, а между тем из леса, из чащи деревьев, неслось кудахтанье кур и петушиное пение.

Озадаченный этим, всадник остановился и стал пристально оглядываться по сторонам, недоумевая, откуда могли доноситься эти звуки.

«Что за чудеса! - подумал он. - Я уверен, что не сбился с дороги. Когда же тут успел поселиться кого-нибудь? Однако мне кажется, что место слишком пустынно и дико, чтобы какой-нибудь, даже самый отважный пионер поселился здесь. Ого, да вот и следы колес! Вон и кора сорвана с дерева, несомненно, здесь недавно проезжал чуть не целый обоз! Это, вероятно, какие-нибудь переселенцы. От них я и узнаю, что все это значит!»

Он тронулся вперед вдоль колеи. Вскоре Кук достиг одного из тех биваков эмигрантов, какие часто попадаются в Арканзасе, на дороге к Дальнему Западу, в Техас. Две большие повозки, покрытые парусиной, стояли в центре небольшой лужайки; к ним было привязано несколько пар упряжных волов. Восьмилетний ребенок, с белыми, как лен, волосенками, важно кормил животных колосьями маиса. Добродушные волы смиренно брали корм из рук ребенка и тихо жевали.

Пять лошадей паслись на лужайке. Их шеи были украшены несколькими бубенчиками, а ноги спутаны веревками. Очевидно, переселенцы приютились под открытым небом. Поблизости не было видно никакого навеса, под которым можно было бы укрыться от дождя.

Семейство пионеров в это время сидело за наскоро сколоченным из досок столом: жена, две дочери и три сына.

- Бен, поди сюда! - закричал отец. - Волы уже достаточно нащипались травы за ночь и вовсе не нуждаются в твоих колосьях! Но что это, отчего собаки беспокоятся? Вероятно, поблизости показалась пантера!

Однако, несмотря на все старания пионера, собаки не успокаивались и даже начали лаять, повернувшись в ту сторону, откуда ехал мужчина.

- Здравствуйте! - приветливо сказал Кук, слезая с лошади. - Приятного аппетита!

- А, вот на кого лаяли собаки! - догадался хозяин, увидев подъехавшего и отвечая на его приветствие. - Будьте здоровы и вы! Кстати, не хотите ли позавтракать вместе с нами?

- Благодарю! - ответил Кук, с удовольствием принимая приглашение. - Какая неожиданная и вместе с тем приятная встреча! Вот уж никак не ожидал встретить здесь кого-нибудь, а тем более таких приятных и гостеприимных людей и славный завтрак!

При этих словах Кук покосился на свою лошадь, щипавшую траву, и на маленького Бена, валявшегося на связке маиса.

- Бен! - закричал отец, сразу поняв многозначительный взгляд гостя. - Принеси-ка скорее сюда котел да положи в него маиса и покорми лошадь нашего гостя!

Мальчик с готовностью исполнил просьбу и снял еще седло и уздечку, и лошадь с жадностью утоляла голод.

- Откуда путь держите? - осведомился Кук, утолив немного голод.

- Из Теннесси.

- А куда направляетесь?

- К западу, к подножию Форкских гор.

- О, вы недурную местность выбрали. Земля там очень хороша!

- Насколько мне известно, не вся. Ну да я надеюсь выбрать себе подходящий участок. В этом мне поможет брат.

- Зачем только вам ехать так далеко, если здесь есть много хорошей земли?

- Видел; но, к сожалению, жители Фурш-ла-Фава славятся своей особенной любовью к лошадиному мясу!

- О, это, вероятно, жители берегов Арканзаса рассказали вам такую чушь, не правда ли? Хотя, должен признаться, теперь в этом есть доля правды. Сейчас я отправляюсь на собрание Регуляторов и думаю, что нам наконец удастся положить конец страсти людей красть лошадей. Ручаюсь, в скором времени Арканзас будет очищен от этих негодяев!

- Прекрасная задача! - отозвался пионер.

- Знаете что, - сказал Кук. - Вы человек, по-видимому, бывалый, и ваш совет мог бы принести нам пользу. Отчего бы вам тоже не отправиться на наше собрание? Ведь завтра вы, наверное, не пуститесь еще в дорогу?

- Завтра воскресенье, - сказал переселенец, - но я нахожусь в таких обстоятельствах, что приходится и в праздник работать. Видите, времени-то у меня немного!

- Да, вам не мешает поторопиться. Ну, в таком случае я вас познакомлю с целями нашего общества и его планами.

- Скажите, неужели правда, что вы собираетесь прибегнуть к закону Линча? - спросил переселенец. - Ведь это ужасно!

- Что делать! Положение нашего края таково, что волей-неволей приходится прибегать к такого рода средствам. Наши законные власти совершенно бессильны в борьбе с конокрадами и другими грабителями. Что же прикажете делать? Не сидеть же сложа руки, когда у вас под носом расхищают ваше добро!

- Я познакомился с образом действий Регуляторов, - сказал пионер. - У нас, в Теннесси, тоже образовалось подобное общество. При помощи веревки и упорного преследования мы скоро избавились от мошеннической шайки, появившейся было у нас. Впрочем, по ту сторону Арканзаса еще не вполне благополучно. Когда мы поднимались вверх по реке на прошлой неделе, убили одного фермера.

- Да, я уже слышал об этом, - сказал Кук. - Что же, нашли убийцу?

- Нет еще! - сердито воскликнул пионер, с такой силой ударив кулаком по столу, что вся посуда заплясала. - Но, клянусь, этому бледнолицему мерзавцу несдобровать, если он попадется под дуло моего карабина!

- Так вы его знаете?

- Нет, хотя и предполагаю, что это именно он. Пока наши повозки ехали по дороге, я со старшим сыном отправился на охоту и вышел на берег озера. Мы стали огибать его и услышали шум. Я с сыном, предполагая, что это какой-нибудь зверь, спрятался за дерево. В это время из-за кустов показались два всадника. Старший был одет обыкновенно, как и все фермеры, а младший носил большую шляпу с широкими полями. Я хотел было окликнуть их, но потом раздумал, и всадники скрылись за поворотом дороги. Вскоре раздался выстрел. В лесу мог стрелять какой-нибудь охотник, вроде меня, я совершенно не обратил на это внимания и спокойно продолжал путь. К вечеру, однако, мы встретили людей, рассказавших нам, что поблизости совершено убийство. Осведомившись у своих, я узнал, что виденные мною утром всадники не перегоняли повозку. Я тотчас же вскочил на лошадь и поскакал на ту ферму, где лежал убитый. Мои подозрения оправдались: убитый оказался не кем иным, как тем старшим всадником. Следовательно, убийцей мог быть его спутник в широкополой шляпе. Я сообщил окрестным жителям точные приметы этого мерзавца, но никто не знал его. Пробыв несколько дней в тех местах, я все посматривал, не встречу ли его сам, но все было напрасно. Говорили, что при убитом было не меньше тысячи долларов, которых, конечно, не оказалось.

- Какое гнусное преступление! - гневно воскликнул Кук. Ну да будем надеяться, что нам удастся положить этому конец. Кстати, вы по какой дороге отправитесь дальше?

- Точно дороги я не знаю, но, наверное, по направлению к реке и затем уже все прямо.

- И по той, и по другой стороне реки есть дороги, но дорога на противоположном берегу удобнее, тем более что переправа повозок в верховьях будет очень затруднительна.

- А как мне легче здесь перебраться? Далеко отсюда ближайшая ферма?

- Ближе всех отсюда ферма Вильсона, а затем - Аткинса. Около первой есть удобный паром, на котором вы спокойно можете переправиться, а затем пойдет хорошая, широкая дорога.

- Паром принадлежит тоже Вильсону?

- Нет, им владеет некий Кернильс.

- Чрезвычайно благодарен вам за сообщение. Если вам когда-нибудь придется быть неподалеку от старика Стефенсона, заезжайте, всегда буду рад вас видеть.

- Благодарю вас! - отозвался Кук. - Пора и в путь. До свидания!

Они дружески пожали руки, Кук вскочил на коня и вскоре скрылся из вида.

Через час скорой езды Кук прибыл на ферму Аткинса, где, к великому своему изумлению, застал Роусона. Тут же, около своей уже оседланной лошади, стоял Браун, дружески беседуя с незнакомцем, прибывшим к Аткинсу накануне. Роусон представил Брауну этого незнакомца как своего хорошего приятеля.

- Ба, Кук! - обрадовался Браун приехавшему. - Вот и прекрасно, поедем теперь вместе!

- А я думал, что вы уже давно уехали! - сказал Кук, здороваясь с ним.

- Это вина не мистера Брауна, а моей жены, страшно долго прокопавшейся с завтраком! - ответил за него Аткинс.

- Я давно уже собирался уехать, но меня удержала мистрис Аткинс.

- Не мог же я отпустить вас без завтрака, - сказал сам хозяин, - а теперь вы еще меньше можете жаловаться на задержку: благодаря ей вы поедете на собрание не один, а с хорошим приятелем!

- Пожалуй, я все-таки не опоздаю, - сказал Браун, пожимая руку Кука. - А вы, мистер Роусон, тоже поедете с нами? Кажется, вы выразили желание побывать на нашем сегодняшнем собрании?

- Да, я предполагал так, но непредвиденные дела несколько изменяют мой план. Накануне свадьбы у всякого человека может быть масса хлопот.

- Да, конечно, - согласился Браун прерывающимся от волнения голосом. - Оказывается, этот джентльмен тоже Регулятор. Отчего же он вчера ничего не сказал об этом?

- Посудите сами, мистер Браун, - добродушно произнес Джонс, - не мог же я откровенничать с совершенно незнакомыми людьми!

- В таком случае понимаю ваше молчание. Скажите, вы, кажется, отправляетесь к пограничным фортам?

- Да, и по дороге я решил, по предварительному соглашению с товарищами, переговорить и, если окажется возможным, связаться со здешними Регуляторами. Таким способом, мы полагаем, лучше можно добиться целей нашей общей работы. Сообща мы многое можем сделать.

- Истинная правда, - согласился Браун, тем не менее подозрительно поглядывая на говорившего. Так вы желаете, чтобы я свел вас к Регуляторам?

- Да, мне бы очень хотелось этого, и я буду вам искренне благодарен…

- Со своей стороны, - поддержал его Роусон, - я присоединяюсь к просьбе моего друга, безусловно ручаясь за правдивость его сообщений. Хозяйство мое еще не устроено, и я позволю себе надеяться, что мистер Аткинс не откажет моему другу в гостеприимстве.

- Об этом, мне кажется, не стоит и беспокоиться, - с иронической улыбкой произнес Браун, - мистер Джонс, так или иначе, проведет у нас несколько дней. Вот понравится ли ему это - не знаю!

- Я человек не требовательный и довольствуюсь малым, - ответил Джонс, - однако, я думаю, нам пора и в путь?

- Отправляйтесь с Богом! - сказал хозяин. - Вон ваша лошадь, мистер Джонс!

Тем временем Кук отвел своего приятеля в сторону и прошептал ему на ухо:

- Послушайте, Браун, не нравится мне физиономия этого господина!

- Потерпите немного. Когда мы приедем к Барилю, я вам сообщу по секрету кое-что!

- У вас зародились какие-то подозрения?

- Молчите пока, когда приедем, тогда и расскажу!

Всадники уже садились на лошадей, когда мулат-слуга вывел из конюшни еще двух, причем одна была под дамским седлом.

- Ого, - сказал Кук, - да у вас, Аткинс, большое сегодня сборище! Даже дамы есть!

- Эта лошадь одной из женщин-соседок, приехавших помочь жене ухаживать за ребенком. Впрочем, на ней сейчас поедет не она, а Эллен, собравшаяся навестить Робертсов.

Действительно, на пороге показалась Эллен, одетая по-дорожному, с каким-то свертком в руках. Несмотря на то что она быстро отвернулась, садясь на лошадь, Браун все-таки заметил заплаканные глаза и обратился к хозяину фермы, спокойно пережевывавшему табак, осведомляясь, что так огорчило девушку. Роусон, тоже заметивший это, сочувственно сказал:

- Бедная мисс Эллен! Отчего она плакала?

- Кто разберет девушек, отчего они плачут! - хладнокровно промолвил Аткинс. - Может быть, ее огорчила разлука с братом, а может быть, ей за что-нибудь попало от моей жены. Она, знаете, женщина, в сущности, добрая, но вспыльчивая, а Эллен иногда спорит с ней. Впрочем, на эту девушку грех пожаловаться, со временем из нее выйдет хорошая жена и хозяйка.

- Да ну, Браун, торопитесь! - нетерпеливо закричал сидевший уже в седле Кук.

Браун сел на лошадь и вместе с Куком и Джонсом тронулся в путь. Вскоре деревья скрыли всадников с глаз оставшихся.

День уже наступил. Яркое солнце нестерпимо палящими лучами обливало дом Робертса. В густых ветвях деревьев и в чашечках цветов, подобно бриллиантам, искрились последние капли росы, испарявшейся под этими жгучими потоками света.

На дворе с громким квохтаньем бродили дикие черные индейки, вылупившиеся из яиц, найденных в лесу. Марион, кормившая их с крыльца маисовым зерном, залюбовалась этими красивыми птицами, веером развернувшими свои радужные хвосты и с нетерпением толпившимися у ее ног в ожидании обычной порции пищи. В густых кустах орешника оживленно копошилась стая мелких пташек, перепархивавших с ветки на ветку, оглашая воздух неумолчными криками и пением. Серебристо-серые белки, с умными остренькими мордочками и на диво пушистыми хвостами, то и дело перелетали с быстротой молнии с ветки на ветку, вспугнутые каким-нибудь подозрительным шумом.

Обе женщины, и дочь, и мать, очень были заняты приготовлениями к близкой свадьбе. С засученными рукавами, подвязав передники, они с раннего утра хлопотали над различными соленьями и вареньями, не желая ударить лицом в грязь перед многочисленными гостями, которые должны были собраться на свадебный пир. Старания их не пропали даром, и домовитая мистрис Робертс с гордостью могла любоваться рядами разных блюд, горшков, тарелок, бутылок и банок со снедью, загромождавших столы. Женщины торопились покончить со своими занятиями, пользуясь полнейшей свободой, так как сам Робертс уехал еще с утра и они оставались вдвоем.

Скромно одетая и причесанная Марион, скрасившая свой будничный наряд только розой, воткнутой в волосы, решила отдохнуть немного и вышла на порог дома подышать свежим воздухом. Марион замечталась о чем-то и грустно поникла головой. Глаза ее были безучастно направлены на дорогу, а думы - далеко-далеко, вовсе не с тем, кому она вручала свою судьбу.

- Что, он все еще не идет? - прервала ее размышления мистрис Робертс, возившаяся с каким-то таинственным блюдом.

- Кто он? О ком вы говорите, мама? - рассеянно спросила девушка.

- Как о ком? Да все о нем же, о Саме, которого я послала с приглашением к мистеру Гарперу. Мне кажется, что ему нечего гордиться, и раз мы удостаиваем его своим приглашением, то он давно должен был бы прийти!

- Кто, матушка? Сам?

- Да не Сам вовсе, а мистер Гарпер! Что за непонятливая девушка!

- Но ведь он болен…

- Ну, так вместо него мог прийти его племянник, новый начальник Регуляторов! Ты тоже была больна, и деликатность требует, чтобы он навестил тебя. Все равно ему нечего делать!

- Что вы! Он ведь должен ухаживать за больным дядей!

- Ну да, я знаю, ты всегда готова его защищать, особенно после того происшествия с пантерой. Но ведь всякий на его месте сделал бы то же самое. Положим, он спас тебе жизнь, я не думаю отрицать этого и очень благодарна ему, однако после этой истории с Гитзкотом…

- Ну так что ж? - с упреком произнесла Марион.

- Я знаю, ты опять готова заступиться за нею! - отвечала мать. - Но скажи, пожалуйста, отчего же, если совесть его чиста, он не кажет сюда глаз?! По крайней мере мистер Роусон в этом отношении одного со мной мнения!

- А между тем он должен был бы защищать его больше всех! - горячо произнесла молодая девушка. - Именно это мне и не нравится в мистере Роусоне!

- Он это делал! Даже очень горячо защищал!

Марион потихоньку смахнула горячую слезу, набежавшую при воспоминании о любимом человеке, обвиняемом в нечестном деле. В это время за деревьями раздались голоса, по которым можно было узнать, что приближаются Баренс, Гарпер и негр, посланный за ними.

- Ах, Боже мой, гости уже пришли, а у меня ничего еще не готово! - засуетилась старушка при их приближении. Тем не менее она вышла навстречу и приветствовала их, как и подобает хорошей хозяйке.

- Простите, мистрис Робертс, - сказал, учтиво раскланиваясь, Баренс, - что я решился прийти без приглашения. Но, узнав о том, что у вас соберутся мои друзья, я осмелился…

- Полно, мистер Баренс, я всегда рада вас видеть. Приглашения же не послала потому, что думала, что вы уедете на собрание Регуляторов. Будьте добры, господа, войдите, пожалуйста, в комнаты! Мой муж скоро приедет и очень обрадуется, увидев вас уже здесь!

Потом у гостей с хозяйкой завязался общий разговор о различных домашних делах. Баренс не упустил случая рассказать несколько необычайных случаев о виденной им колоссальной величины спарже, о гигантских кочанах капусты и вызвался помочь хозяйке справиться с нарезанием салата в огороде. После их ухода Гарпер и Марион остались одни.

Давно уже мечтала девушка по душам поговорить с симпатичным ей стариком - дядей Брауна - об их общем дорогом «друге» и, узнав, что Гарпер придет раньше других, прямо сгорала от нетерпения поскорее увидать его, но теперь, когда он был здесь, когда наступила минута начать желанный мучительно-приятный для нее разговор, волнение охватило ее. Марион чувствовала, что сердце ее сжимается от тревоги, что слова нейдут с ее уст, еще более смущалась и молча стояла перед Гарпером, тоже молчавшим.

Однако, видя необходимость так или иначе заговорить о Брауне и чувствуя, что посторонний разговор о пустяках и невозможен, и неуместен, старик поборол чувство неловкости и в замешательстве начал довольно бессвязно:

- Итак, мисс Марион, вы выходите замуж! Ваши родители выбрали вам хорошего жениха, то есть вы выбрали… нет, я хотел сказать, что мистер Роусон очень почтеннейший господин. Итак, мисс Марион, вы выходите замуж, и я очень рад, что вы выходите замуж. Браун лучше пускай утешится как-нибудь! Эго не беда… он еще очень молод. Ну, да пусть все будет так, как желают ваши родители. У Брауна теперь серьезное дело. Знаете, он поклялся во что бы то ни стало отыскать убийц Алапаги и Гитзкота. Если ему удастся это, мы, да и вся страна, должны будем сказать ему большое спасибо. Нелегко поймать этих мерзавцев!

- Сам мистер Браун не виновен ни в чем, не правда ли? - с тревогой в голосе спросила Марион.

- Он виновен?! - вздрогнув, спросил Гарпер. - Надеюсь, что вы не думаете этого? Да скоро и все убедятся в его правоте. Я мог бы еще допустить, что мой племянник, при своем вспыльчивом характере, пошел на убийство, но раз дело коснулось кражи, то я сразу и бесповоротно решил, что он, мой дорогой Биль, не мог этого сделать. Нет, нет, Браун невиновен в убийстве! Скоро, к счастью, все выяснится!

- Регуляторы теперь для этого и собираются?

- Да, но усилий одних белых оказывается недостаточно. Будь краснокожий здесь, все пошло бы удачнее!

- Недавно мистер Роусон говорил нам, что такое скорое исчезновение индейца наводит на некоторые подозрения.

- Ого, как он добр на подозрения! - недружелюбно произнес старик. - Знаете ли, мисс Мариан, я готов дать голову на отсечение, что краснокожий тут ни при чем!

- А что, мистер Браун не оставил своего намерения отправиться в Техас? - спросила Марион.

- К сожалению, нет! - с печальным вздохом ответил Гарпер. - Несмотря на все мои уговоры, он отвечает упорным отказом, и теперь мне придется в одиночестве коротать остаток моей жизни!

- О, мистер Гарпер! - воскликнула девушка, беря его за руку. - Простите меня, что я послужила невольной причиной этой разлуки!

В голосе Марион слышались слезы, выражение ее лица было так печально, что старик не решился ни в чем упрекнуть ее, эту жертву долга и чужих расчетов. Он привлек ее к себе, нежно поцеловал в лоб и произнес:

- Полно, дитя мое! Никто не думает обвинять вас в этом. Я знаю, как тяжела вам самой эта разлука. Но что делать! Пожалуй, и лучше, что дело приняло такой оборот. Не падайте только духом, дорогое дитя!

Много усилий потребовалось старому Гарперу, много горя, много бедствий видавшему на своем веку, чтобы удержаться от слез при виде печали этой чистой прекрасной девушки.

К счастью, в эту минуту в комнату вошли вернувшиеся с огорода мистрис Робертс и Баренс. Гарпер окончательно справился с собой и встретил их уже совершенно спокойно. Старушка смеялась над рассказами о необычайных приключениях и вещах, которыми так и сыпал Баренс, однако было заметно, что она смеется больше из вежливости, на самом деле находя подобное бесстыдное вранье грехом.

Тем временем под окнами раздался топот двух лошадей, и к дому подъехала Эллен в сопровождении слуги-мулата.

Обе девушки, давно уже подружившиеся, радостно бросились друг другу в объятия. Мистрис Робертс тоже приветливо встретила Эллен, тем более что знала, со слов Роусона, о невозможном обращении с этой милой девушкой.

Баренс был хорошо знаком с вновь прибывшей, а Гарпер даже никогда не видал ее.

Эллен, поздоровавшись с гостями, осведомилась у своей подруги, не опоздала ли она, и попросила извинения.

- Все равно, дорогая моя, - успокоила ее старушка, - часом раньше, часом позже - разница не велика. Спасибо за то, что не забыли нас! Завтра мы вместе отправимся в дом, где будут жить молодые. Там, вероятно, многого не хватает, и нам порядочно придется похлопотать. Да оно иначе и быть не может: бывший хозяин этого дома - холостяк, где же ему было содержать его как следует. Потом мы поедем к судье, где мистер Роусон скажет проповедь, а потом состоится и самый обряд венчания. По окончании церемонии мы все отправимся в дом молодых, где вы, моя милая, надеюсь, проведете недельку-другую, не так ли?

Мистрис Робертс, однако, пока была недовольна только одним: почему так долго не возвращаются мистер Роусон с ее мужем. По ее просьбе наконец Баренс взял рог и трижды протрубил в него. Вскоре в лесу раздался протяжный звук ответа, а затем послышался крик самого Робертса.

Спустя несколько минут показались и оба всадника, галопом скакавшие к дому в сопровождении целой своры радостно визжавших и лаявших собак.

Масса приезжих наполнила дом Баренса, назначенный местом собрания Регуляторов. Их собралось так много, что все не могли поместиться внутри, и часть расположилась на лужайке, под открытым небом. В самом доме царили невообразимый хаос и хлопотня. Две здоровые негритянки-служанки еле успевали справляться, готовя и подавая кушанья проголодавшимся фермерам, с раннего утра собравшимся сюда. Посередине комнаты на толстой палке висел над огнем большой котел с кипевшей водой, а кругом были расставлены бутылки с виски и ромом для приготовления из всего этого любимого местного напитка.

Несмотря на обильные возлияния, на лицах всех была видна серьезная решимость и сознание ответственности за взятые на себя обязанности. Большинство хранило молчание или разговаривало вполголоса. Совещание должно было происходить на лужайке, под громадным вековым дубом, широко раскинувшим свои узловатые ветви.

Вскоре отдельные группы фермеров стали сливаться в одну, общую, обступившую оратора, говорившего очень убедительно и горячо. Оратор, канадец по происхождению, сделал сенсационное сообщение о своих исследованиях, по которым оказалось, что следы лошадей шли по направлению к ферме Бариля и исчезли мили за три до самого дома.

К концу речи прибыл Браун, с Куком и Джонсом. Тут же находился и Гарфильд, с вниманием прислушивавшийся к речи. Джинс, послушав немного, вдруг спросив оратора:

- Скажите, пожалуйста, не было ли между украденными белой лошади с одной черной ногой?

Канадец утвердительно кивнул головой.

- Черт возьми! - закричал Джонс. - Да ведь тогда выходит, что я видел ваших лошадей! Разрази меня гром, если я лгу!

- Где же вы их видели? - заинтересовался канадец.

- Я их видел милях в пятнадцати отсюда, близ того места, где сливаются Мамель и Фурш-ла-Фав. Эго было в прошедшую ночь!

- А по какому направлению их вели? - с беспокойством спросил канадец. - По большой дороге или…

- Их гнали по большой дороге. Они спускались с подъема горы, когда я поднимался на него! - быстро отвечал Джонс.

- Сколько при них было людей? - следовал вопрос за вопросом без перерыва.

- При табуне, насколько позволяла мне различить темнота, был всего один человек. Так по крайней мере мне показалось!

- Чудесно! - воскликнул живо канадец. - Это были мои лошади. Один из пограничных фермеров также видел их, но они были далеко от него, и он не мог разобрать, сколько там было людей! Не можете ли вы указать мне, где я могу найти следы их?

- О, это будет очень трудно! Пожалуй, дождь и ветер уже изгладили их! - нерешительно сказал Джонс. - Во всяком случае, посмотрите на этом берегу реки, около холмов…

- Прекрасно! Благодарю за указания. Немедленно же примусь за розыски. До свидания, друзья мои!

С этими словами канадец быстро подошел к своей лошади и уже занес ногу в стремя, как Браун, потихоньку дернув его за рукав, сказал ему:

- Не торопитесь, мой друг! Мне кажется, что сведения, полученные вами, неточны и сбивчивы. К тому же лошадь ваша выглядит такой истомленной, что все равно быстро не поскачет. Через час я обязуюсь дать вам свою лошадь. Останьтесь, прошу вас!

- Но если за это время воры успеют переправиться через Арканзас?

- Через реку ходят всего два парохода.

Бариль, услыхав, что Браун уговаривает канадца остаться, присоединился к уговорам и предложил канадцу сначала подкрепиться на дорогу завтраком.

Такое предложение более убедило канадца, чем уговоры Брауна, и он, заявив, что с утра ничего не ел, с такой жадностью набросился на завтрак и виски, что негритянки только диву давались.

- Джентльмены! - громко произнес Браун, обращаясь к присутствовавшим. - Позвольте вам представить этого господина, - указал он на Джонса, - рекомендованного мне мистером Роусоном: его друг и тоже Регулятор штата Миссури. Мистер Джонс выразил желание познакомиться с Регуляторами нашего округа и, если окажется возможным, завязать прочные связи между нами и ими для пользы общего дела! Мне кажется, что он уже достаточно зарекомендовал себя с хорошей стороны, сделав важные указания относительно кражи лошадей. Согласны ли вы принять его в свою среду?

- Да, да, согласны! - раздалось со всех сторон.

Браун, воспользовавшись тем, что вокруг нового Регулятора образовалась толпа знакомившихся с ним, отвел Кука в сторону и сказал:

- Хорошенько наблюдайте за этим господином! Это - один из грабителей! Тс! Не подавайте вида, что вы знаете об этом. Передайте только, что слышали от меня, Вильсону. Держите наготове револьвер. Нужно будет постараться удалить отсюда негров: они кажутся мне подозрительными!

- Следовательно, он врал, что видел лошадей?

- Он смотрит сюда! Скоро все выяснится.

Тем временем Регуляторы опять распались на отдельные группы. Джонс беседовал с канадцем об украденных лошадях, сидя под деревом. Вскоре Кук подошел к Брауну и прошептал:

- Негров никак не удается удалить. Ну да я позабочусь, чтобы они ничему не помешали!

- Говорили вы с Вильсоном?

- Да, все исполнено! Вот получится неожиданный эффект!

В это время к Брауну подошел Гарфильд с просьбой начать совещание. Молодой начальник и ему сообщил свои подозрения относительно Джонса.

- Что же вы намерены предпринять? - спросил тот.

- Скоро узнаете.

- Приготовьтесь вязать этого негодяя по сигналу, - сказал Гарфильд, - когда я подойду к вам и сниму шляпу. А теперь, чтобы не возбуждать подозрений, разойдемся!

После этого Браун открыл совещание. Стоя на пне срубленного дерева, он произнес речь, в которой указал главную цель сегодняшнего собрания. В заключение он поставил вопрос о том, безусловно ли решено следовать закону Линча и предавать смертной казни всякого, оказавшегося виновным, по большинству голосов.

Единодушное «да» было ответом.

Между тем Браун заметив, что Бариль, поговорив с двумя молодыми людьми о чем-то, отошел, причем один из них сел на поваленный ствол дерева и взял карабин, как бы рассматривая его курок, а другой схватил под уздцы лошадь, точно собираясь сесть на нее.

Исполняя поручение - отвлечь внимание негров, Регулятор принялся смешить и забавлять их.

Тем временем Браун вошел в середину толпы Регуляторов. Молодой предводитель убеждал своих товарищей не падать духом, говоря, что правое дело всегда найдет себе поддержку у Великого Судьи и что злодеяниям, как бы они ловки и хитры ни были, будет положен конец. Стоит только неустанно, все с той же энергией идти по намеченному пути.

В этот момент к Брауну приблизился Гарфильд и, сняв шляпу, стал вытирать пот со лба. Браун, поняв, что настало время действовать, сказал:

- Так, друзья, благодаря помощи Всевышнего, мне удалось раскрыть важную тайну. Товарищи, настало время сорвать с волка овечью шкуру. Мужайтесь, друзья мои!

- Что, что такое? - раздалось со всех сторон. - Что вы открыли, Браун? Где тот волк?

Джонс, стоявший неподалеку прислонясь к дереву, почувствовал опасность, хотя продолжал еще в душе радоваться удаче его хитрой выдумки. На всякий случай он бросил проницательный взгляд по направлению к дому, подыскивая возможность к бегству, как вдруг встретился глазами с пристальным взглядом Кука. Тот приблизился к нему и прошептал:

- Ну что, как вы находите речь нашего предводителя? Думаю, что вам будет что рассказать своим товарищам в Миссури. Не правда ли?

- Да, речь превосходна! - ответил тот с замешательством. - Только что хочет он этим сказать… на кого намекает мистер Браун… Я хотел бы знать…

В это время он повернулся в другую сторону и увидел стоявшего невдалеке Вильсона. Это окончательно смутило разбойника.

- Так я хотел бы знать… кого имеет в виду мистер

Браун… к сожалению, я плохо знаком со здешними фермерами…

- О, вы очень скоро перезнакомитесь со всеми, - воскликнул Кук. - Но послушаем, что будут говорить дальше!

- Сейчас узнаете, господа, что мне удалось открыть! - говорил тем временем Браун. - Я случайно узнал, что существует одно милое общество, члены которого, даже не будучи знакомы друг с другом, узнают, что они сообщники одного и того же дела…

- Вам что-нибудь угодно? - спросил Кук Джонса, собиравшегося пробраться подальше отсюда к дому.

- Мне просто хочется выпить стакан воды, - пролепетал Джонс. - Я сейчас вернусь сюда!

- Эй! - крикнул Кук так громко, что все присутствующие обернулись в его сторону. - Стакан воды мистеру Джонсу!

Браун также обернулся и заметив, как смертельно побледнел попавшийся разбойник. Тем не менее он хладнокровно продолжал:

- Господа, вот признаки, по которым узнают друг друга эти мерзавцы: «Где находится Фурш-ла-Фав? Хороши ли пастбища? Дайте мне стакан воды»!

Джонс, выпив стакан воды, поданный негритянкой, пролепетал ей на ухо несколько слов, и та, скрывшись на минуту в дом, вышла оттуда с корзинкой маиса. Она подошла к лошади Джонса, закинула ей поводья на шею и стала кормить. Сам Джонс, видя себя окончательно изобличенным, сунул руку за жилет, где у него был спрятан нож, и приготовился к бегству. Кук и Вильсон внимательно наблюдали за ним и за негритянкой.

- Слушайте, - продолжал Браун. - Вчера я провел ночь у Аткинса и убедился, что он принадлежит к этой шайке.

Глухой ропот пронесся в толпе Регуляторов.

- Но это не все! - гремел Браун. - Подлый грабитель, прикрывшийся честным именем Регулятора, проник в наше собрание - вот он!

Регуляторы обернулись в сторону Джонса. Тот выхватил нож и бросился сквозь толпу, размахивая им. Испуганные таким неожиданным оборотом Регуляторы попятились, но Вильсон не дремал. Железной рукой схватил он Джонса за кисть, а другой хватил его кулаком по голове. Мошенник повалился на землю, извиваясь от боли и стараясь вырваться из рук Вильсона, но тот держал его, как в тисках.

- Ловите вон того негра! - закричал Браун, увидев, что белая куртка мелькнула меж кустов. По-видимому, один из негров хотел поскорее улизнуть отсюда и предупредить соучастников о случившемся. Однако это ему не удалось. Один из Регуляторов быстро вскочил на лошадь и поймал его прежде, чем он успел скрыться в лесу. Обе негритянки после этого и не думали сопротивляться. Всех троих немедленно же заперли в хижине и приставили к ней часовых.

Регуляторы, поняв всю серьезность положения, быстро и ловко выполняли приказания начальника. Джонса, с крепко завязанными позади руками, привели в круг и поставили к дереву. Раздавались уже голоса, требовавшие немедленного повешения негодяя, но Браун воспротивился.

- Подождите, - сказал он. - Повесить его мы всегда успеем. Сначала нужно изловить более виновных, например Аткинса!

- Но ведь этот негодяй, значит, лгал, когда говорил, что видел моих лошадей! - закричал рассерженный канадец.

- Напротив, - возразил Браун, - он их видел, подлец сам же их и украл; лошади ваши теперь у Аткинса!

- Так идем сейчас же туда, - сказал Гарфильд, - и накроем этого негодяя с поличным! Быть может, и мои лошади там!

- Сейчас отправляться туда не стоит, - сказал Браун. - За время своего пребывания на ферме Аткинса я узнал, что у него существует какой-то тайник, куда он и прячет на время украденных лошадей, и, поверьте, мы не найдем его!

- Но ведь должно же быть средство открыть этот тайник. Мы найдем его, обыскав все окрестности!

- Ну и что из этого выйдет? Вы найдете лошадей, а доказательств виновности Аткинса не будет! Мало ли куда могут забрести заблудившиеся лошади?! Хозяин фермы, около которой они будут найдены, не виновен, они ведь у него не в конюшне и не во дворе!

- Все равно! Раз мы найдем наших лошадей около фермы Аткинса, это нам послужит явным доказательством его виновности. Тогда вздернем его на первом суку - вот и баста!

- Не забывайте, что Аткинс почти никогда не выходит из дома, следовательно, у него должны быть помощники. Их-то нам уж тогда не поймать!

- Так что же делать? - раздалось несколько голосов.

- Господа, - сказал Гарфильд, - у меня зародилось подозрение еще относительно Джонсона: основание - его появление с неизвестными нам лошадьми во время погони за конокрадами и близкое соседство с Аткинсом. Впрочем, наш начальник, с таким искусством проникший в хитрости мошенника, несомненно, составил уже какой-нибудь план поимки их, пусть он поделится с нами, а мы послушаем. Не так ли, Браун?

- Я готов сообщить вам свой план! - согласился Браун. - Вот как я думаю поступить. Кто-нибудь, совершенно неизвестный Аткинсу, придет к нему и предложит спрятать лошадей. Приобретя доверие Аткинса сообщением пароля, он только приведет к нему лошадей в тайник и подаст нам сигнал. Тут уже дело пойдет просто!

- Но вот беда, откуда мы возьмем человека, которого бы не знал Аткинс? - спросил Вильсон.

- А канадец, например? - предложил Браун.

- Что вы, да я вчера был у него! - ответил тот.

- А зачем вы туда пошли?

- Я справлялся у него, не видел ли он моих лошадей!

- И что же он вам ответил?

- Ответил, что и в глаза не видал!

- Ну, он наверное солгал: лошади у него! Однако это не меняет дела - всем к нему идти нельзя! Кирнер, видал вас когда-нибудь Аткинс?

- Эк спохватились, - ответил тот, - да я с ним знаком чуть не пять лет!

- А вас, Джонкинс?

- Ну, моя физиономия ему больше чем знакома!

- А вас, Вильямс?

- Он меня знает так же хорошо, как и вас, мистер Браун!

- Ну, дело плохо! - огорчился Браун. - Про остальных из нас и говорить не приходится: он всех прекрасно знает. Нужно волей-неволей изменить первоначальный план!

- Погодите-ка! - радостно воскликнул Кук. - Решение найдено! Задержка на два-три дня не принесет старику особенных убытков, а семью мы возьмемся кормить за свой счет!

- О ком вы говорите? - заинтересовались Регуляторы.

- Заметили ли вы, Вильсон, повозку, проезжавшую утром мимо вашей фермы? - спросил Кук.

- Я со вчерашнего вечера не был дома, - ответил тот.

- Видите ли, какая штука, - сказал Кук, - здесь недавно проезжал переселенец из Теннесси, с женой и двумя сыновьями. Он или его старший сын с успехом могут выполнить наше поручение: ни того, ни другого Аткинс никогда не видал. Чего же лучше?

- Вот и прекрасно! - подхватил Вильсон. - Садитесь же на лошадь, Кук, и скачите за переселенцами. Надеюсь, они не откажутся помочь нам!

- Значит, дело слажено! - воскликнул Куртис, потирая руки от радости. - А что делать с неграми? Один уже пытался удрать из хижины. Если ему это удастся, он немедленно же донесет обо всем Аткинсу!

- Конечно, они способны на это! - сказал Браун. - Связать их тотчас же и запереть в дом, а вокруг него и по всем дорогам расставить часовых!

- А негритянок тоже связать?

- Ну, их можно и не связывать, а просто держать под присмотром!

- У меня для негра найдется прекрасная веревка под кроватью, - сказал Бариль. - А хорошо ли стерегут Джонса?

Он отправился к тому дереву, под которым оставили пленника, как вдруг связанный, каким-то способом освободившись от веревок, вскочил и бросился в лес. Пораженный такой неожиданностью Бариль остановился в замешательстве. Однако Вильсон, продолжавший присматривать за разбойником, бросился за ним в погоню и, догнав через несколько секунд, ловким ударом кулака по горлу повалил на землю и, несмотря на то, что Джонс оборонялся и ногтями, и зубами, снова крепко связал его.

Тем временем Кук оседлал свою отдохнувшую лошадь и, распрощавшись, отправился вдогонку за стариком пришельцем. Согласно приказу Брауна, дом и все шедшие от него дороги и тропинки были охраняемы часовыми с зараженными ружьями. Часть Регуляторов прилегла вздремнуть на траве, часть уселась в кружок, беседуя о событиях настоящего дня и ближайшего будущего, а некоторые отправились присматривать за освобожденными негритянками, которых заставили готовить обед оставшимся.

В пустынных лесах и степях Дальнего Запада, где недавно появившиеся белые переселенцы строят свои фермы и хижины нередко на громадных расстояниях друг от друга, выбирая наиболее удобные и легкие для обработки участки, соседская помощь и участие служат единственным почти средством борьбы пионеров с различными невзгодами и бедствиями… Лишенному физической и нравственной поддержки фермеру придется погибать в этой бесплодной пустыне. Поэтому-то все окрестные жители при малейшей надобности стараются оказать посильную помощь своему попавшему в беду соседу, зная наперед, что не сегодня-завтра им самим потребуется такая же помощь и что нравственно обязанный сосед не остановится, в свою очередь, ни перед чем, и поможет.

Этим только и можно объяснить, что переселенцам, живущим от соседей на расстоянии нескольких километров, удавалась обработка под хлеб девственной почвы, очистка ее от лесных великаном и пней, постройка жилищ из гигантских толстых бревен.

Все было сделано руками соседей, собравшихся сюда за десятки верст, и притом совершенно безвозмездно.

По мере того как хозяйства у всех налаживались и переселенцы начинали заводить слуг, надобность в таких размерах помощи все уменьшалась и требовалась разве при охоте да при таких случаях массовых конокрадств и убийств, с которыми одинокому фермеру тоже справиться не удавалось.

Теперь связующим соседей звеном являлись уже женщины. Беспрестанно жены фермеров, сидя верхом на лошадях, проезжали галопом, не хуже мужей и братьев, большие расстояния за какой-нибудь справкой. Был и еще один повод не разобщаться. В этих пустынных местах, где не только докторов, но и коновалов-то нельзя было сыскать ни за какие деньги, врачебная помощь и хоть какие-то познания в медицине ценились на вес золота. Правда, взрослое население Запада редко нуждалось в такой помощи, но дети частенько страдали. В таких-то случаях и собирался целый консилиум соседок, являвшихся к матери больного ребенка каждая с каким-нибудь советом и рецептом.

Такой именно случай произошел в семье Аткинсов. Хотя мистрис Аткинс за свой сварливый нрав и нелюдимость и не пользовалась особыми симпатиями у соседей, однако жены окрестных фермеров, узнав, что ее ребенок тяжко захворал, оставили личные счеты в стороне и явились с различными мазями, солями и порошками.

Было уже около полудня, маленький страдалец заходился страшным криком, а дамский консилиум все совещался, не приходя ни к каким результатам. Кто советовал накладывать компрессы, кто - пустить кровь. Давали ребенку каломель, излюбленное их средство, и еще какие-то сиропы в таком количестве, что и взрослый бы не смог проглотить.

Как раз в это время по дороге от фермы Бариля к Аткинсу ехали три всадника, внимательно изучавшие каждую извилину дороги, каждый холмик, каждую тропинку.

На пригорке показался четвертый верховой и, размахивая шляпой, поскакал к ним навстречу.

- Эх! - закричал Кук, не доезжая до них. - Чего вы тащитесь, словно на похоронах? Я загнал свою лошадь и думал, переменив ее на другую у Бариля, поехать с вами. Переселенец не стал бы ждать меня на оседланной лошади на большой дороге, чтобы по первому знаку скакать за мной!

- Соглашается ли он на ваше предложение?

- Неужели вы думаете, что он мог бы отказаться? - спросил Кук, равняясь со встретившимися товарищами. - Это дало бы повод подумать о нем не совсем-то хорошо!

- Ну что же, он едет за вами, что ли?

- О, господа, - сказал Вильсон, - разве вы сразу не видите по физиономии Кука, что ему удалось выполнить поручение самым блестящим образом?!

- Совершенно верно! - отозвался тот с довольной улыбкой. - Переселенец Стефенсон со своим старшим сыном и тремя лошадьми скоро будет здесь!

- С тремя? Надеюсь, не считая той, на которой сам сидит?

- Конечно! Какой же конокрад поедет на украденной лошади? - изумился Кук. - Да вы, Браун, совершенный новичок в этом деле! Каков ваш план?

- А разве Гарфильд ничего не рассказывал вам?

- Нет, лентяй попросту валялся под деревом и не проронил ни слова!

- Но он сообщил по крайней мере, что Куртис и вы проведете сегодняшнюю ночь у Аткинса?

- Это-то он сказал.

- А где переселенец?

- Он с сыном поехал к Барилю. Сначала старик с восторгом принял наше предложение: ведь он, кстати, оказывается, и сам был Регулятором у себя в Теннесси. Однако нам немало пришлось повоевать с бабами, пока те согласились его отпустить со мной. Раз в стране такая масса грабителей, говорили они, то мужчины должны оставаться дома и стеречь имущество. Порешили на том, что мы оставим им двух младших мальчишек, вооруженных ножами и пистолетами. Затем мы во весь опор поскакали к Барилю. Ну, так каков же ваш план?

- План самый простой, - ответил Браун. - Как вы назвали теннессийца?

- Стефенсон.

- Ну так Стефенсон останется у Бариля до ночи, а вы с Куртисом отправитесь к Аткинсу и под каким-нибудь предлогом останетесь у него до ночи. Я же с Вильсоном только проеду мимо.

- Так за каким чертом вы торопились сюда? Сидели бы себе у Бариля!

- Это мы сделали для отвлечения подозрения у Аткинса. Пусть он думает, что мы, мирно настроенные, возвращаемся домой! - сказал Вильсон. - Увидев же Брауна, возвращающегося домой, он подумает, что собрание кончилось ничем. Мы заедем ко мне, оставим там лошадей и вернемся сюда уже пешком!

- Особенно остерегайтесь шпионов! - наставительно сказал Кук. - Я своим соседям, например, не поверил бы ни на грош. Смотрите, не возбудите подозрений!

- Мы захватим карабины и отправимся к Соленой луже, которая находится недалеко от моего дома!

- Так, так! Ну а что будут делать остальные?

- Вильсон, прекрасно изучивший ферму Аткинсов, кажется, догадался, где находится тайник. Тростниковая заросль, тянущаяся от дома до Фурш-ла-Фава, очевидно, служит прикрытием этого убежища, куда проникнуть прямо-таки невозможно. По крайней мере Геккер, охотившийся в этих местах, по его словам, не мог достать убитую им утку, которая, как он сам видел, упала недалеко. Там нагромождена масса древесных пней. Нас будет восемнадцать человек. Этого вполне достаточно.

- Что же мы скажем Аткинсу, когда он спросит нас о Джонсе?

- Куртис уже придумал ответ. Не смейтесь смотрите! Вы скажете, что Джонс уехал с Гарфильд ом на собрание Регуляторов в Литл-Джен.

- И вы думаете, что он поверит этому?

- Отчего же нет? Он подумает, что Джонс сделал это нарочно, чтобы отвлечь подозрения и отвести подальше Регуляторов нашего округа. Когда вы услышите резкий свист, знайте - это наш сигнал. Тогда вы постарайтесь овладеть всем оружием Аткинса: нужно во что бы то ни стало избегнуть лишнего кровопролития.

- А что нам делать с женщинами, приехавшими к Аткинсу на ферму? Ведь они и теперь там!

- Конечно, они - порядочная помеха. Но не обращайте на них никакого внимания. Они, вероятно, расположились в левой пристройке дома, следовательно, особенно помешать нам не могут!

- Не лучше ли будет свист заменить ружейным выстрелом?

- Выстрел среди ночи! Да вы с ума сошли! Этим мы всех поднимем на ноги!

- А вы не забыли о слуге Аткинса, мулате? Он кажется мне очень подозрительным и наверное посвящен во все предприятия своего хозяина. Если ему удастся уехать и если в окрестностях окажутся члены этой гнусной шайки, то он, очевидно, бросится сзывать их к своему хозяину на помощь!

- О, об этом не беспокойтесь, мы расставим часовых на всех тропинках, - заметил Куртис, - так что ему едва ли удастся удрать!

- Ну а вдруг он побежит лесом? Что вы тогда с ним сделаете?

- Я думаю, едва ли он изберет этот путь, да еще в такую темную ночь, к тому же, раз главный виновник будет у нас в руках, вы сумеете заставить его назвать своих сообщников.

- Итак, за дело! - воскликнув Кук. - Как жаль, что Ассовума теперь нет с нами, он был бы очень полезен. Что за причина, почему он исчез так неожиданно, не сказав никому ни слова?

- Мулине уверял, что видел индейца вчера вечером в лесу, - сказав Куртис. - Однако индеец тотчас же скрылся, и, хотя Мулине во все горло кричал и звал его, он не показался.

- Я так и предполагал, - сказал Браун, - что Ассовум бродит где-нибудь поблизости. Он ведь взял с меня слово, что я не покину этих мест, пока Алапага не будет отомщена.

Всадники пришпорили отдохнувших лошадей и поскакали к ферме Аткинса. Хозяин стоял около забора, видимо поджидая гостей. При приближении их он вышел навстречу и приветливо поздоровался.

- Как здоровье вашего ребенка, Аткинс? - спросил Браун.

- Очень плохо! - печально отвечал он. - Не пришлось бы мне его вовсе лишиться! А что, разве ваше собрание уже окончилось?

- Да. Скажите, соседки все еще у вас?

- Почти все остались! - отвечал с неохотой Аткинс, заинтересованный скорее результатами собрания, чем судьбой ребенка. - Расскажите-ка, к каким выводам пришли вы на собрании? Решили предпринять что-нибудь важное? Однако что я! - спохватился он. - Слезайте же с лошадей, джентльмены, и пожалуйте в дом! Быть может, у вас достаточно времени и вы останетесь у меня ночевать?

- Благодарю вас, мистер Аткинс! - отозвался Браун. - Мой дядя теперь гостит у Робертсов, и мне необходимо взглянуть, что делается у него на ферме, и позаботиться о скоте и лошадях. Простите, я вынужден отказаться от вашего радушного гостеприимства!

- Ну, Браун пусть делает, как хочет, - заметил Куртис, - а я остаюсь здесь ночевать! Дома мне все равно нечего делать!

- В таком случае я составлю вам компанию, - подхватил Кук. - Конечно, в том только случае, если любезный хозяин разрешит мне. У него такая масса гостей…

- У меня хватит места для всех, не беспокойтесь! - любезно произнес хозяин. - Слезайте же с лошадей, джентльмены, я сгораю от нетерпения послушать ваши новости. А куда девался мой вчерашний гость?

- Он с Гарфильдом поехал в Литл-Джен. Ну, да об этом мы после расскажем вам, - заметил Куртис, - теперь самое лучшее, действительно, размять ноги!

С этими словами он расседлал свою лошадь, повесил седло на забор и распрощался с Брауном и Вильсоном, которые тотчас же поскакали дальше.

Войдя по приглашению хозяина в комнату, они застали там у камина какого-то молодого человека, которого хозяин представил как своего двоюродного брата.

- Его зовут Уэстон, - сказал Аткинс. - Этот молодой человек прибыл в Фурш-ла-Фав поселиться здесь, но предварительно думает пожить у меня несколько деньков: хорошенько осмотреться и выбрать подходящее место.

- Если я не ошибаюсь, - заметил Кук, обращаясь к Уэстону, - я уже имел удовольствие встречаться с вами!

- Кажется, - смущенно отозвался тот. - Мы встречались с вами где-то на охоте.

- Да, да, я припоминаю! Мы встретились с вами около хижины у верховьев реки.

- Вы сказали мне, что Джонс поехал в Литл-Джен, - сказал с тревогой в голосе Аткинс. - Вы не знаете, долго он там пробудет?

- Нет, - отвечал Кук, - он просил нас передать вам, если мы заедем сюда, что он приедет во всяком случае не позже послезавтрашнего утра. На завтра там назначено собрание Регуляторов, и Гарфильд уговорил нескольких человек нашего округа отправиться туда вместе с ним.

- Но ведь, насколько мне помнится, вы собирались захватить нескольких подозрительных человек и представить их суду! - сказал Аткинс. - Разве вы изменили свой план?

- Так действительно предполагалось раньше, - заметил Кук, садясь около камина и ставя на его решетку ноги, чтобы обсушить сапоги, - но среди нас возникли по этому поводу несогласия. Одни предлагали это, а другие не согласились. На собрании было решено, что нельзя задерживать кого бы то ни было, не имея достаточно веских улик. Джонсу и Брауну очень не понравилось предложение некоторых членов, настаивающих подвергнуть строгому наказанию подозрительных личностей!

- Как, Браун был против этого? - удивился Аткинс.

- Да. На будущей неделе мы соберемся снова, и тогда уже будут выработаны окончательные решительные меры. Иначе воры будут насмехаться над Регуляторами! - простодушно заметил Кук.

- Уэстон, будьте добры позаботиться о лошадях этих господ, - сказал Аткинс, обращаясь к своему мнимому родственнику. - Да не забудьте снять с забора седло. Зайдите к моей жене, она хотела о чем-то поговорить с вами.

Уэстон молча кивнул и вышел из комнаты. Обошел вокруг дома, но вместо того, чтобы войти в конюшню, где стояли лошади, тихонько перескочил через забор и скрылся в лесу.

- Отчего это Уэстон так долго не идет? Куда он запропал? - нетерпеливо произнес Коттон, большими шагами ходивший по земляному полу хижины Джонсона. - Еще сегодня утром он должен был прийти сюда и рассказать, что решили эти проклятые Регуляторы на своем собрании. Нет сомнения, что оно уже давно кончилось, так чего же он не идет, черт бы его побрал! Право, такая жизнь становится невыносимой. Каждый день, каждый час дрожать за собственную шкуру, быть готовым ежеминутно попасться в ловушку, а затем подвергнуться суду Линча с его приятными последствиями! Нет, с этим нужно покончить!

- Покончить с этим мы всегда успеем, - нехотя отозвался Джонсон, развалившийся на соломе в углу хижины, - но меня сильно прельщает предприятие, предложенное Джонсом. Подумайте, ведь это даст нам не менее семнадцати лошадей! Право, из-за такой знатной добычи стоит рискнуть кое-чем!

- Но как же мы справимся с таким громадным количеством лошадей? - спросил Коттон. - Особенно если к этому времени пригонит своих Уэстон. Нужно, чтобы все окрестные жители ослепли и оглохли, если вы хотите незаметно для них прогнать такую уйму краденых лошадей!

- Мы их поведем, конечно, не лесом! - отозвался Джонсон. - Уэстон уже сговорился с капитаном одного парохода, тот согласен принять к себе на борт лошадей недалеко от форта Джибсона.

- Вот так ловко! - возмутился его собеседник. - Да ведь тем самым мы прямо отдадимся в руки Регуляторов!

- Вы говорите глупости, почтеннейший! - захохотал Джонсон. - Регуляторы не решатся напасть на пароход, а где они возьмут для преследований другой? Если же им и удастся достать какой-нибудь пароходишко, то мы во всяком случае раньше их доберемся до болот Миссисипи, а следовательно, и до острова. А затем поминай как звали!

- Хорошо, если все выйдет так, - неуверенно произнес Коттон. - Но вот Уэстон. Что-то он скажет?

В это время молодой человек перепрыгнул через забор и, войдя в хижину, плотно запер дверь.

- Что случилось, Уэстон? - спросил тревожно Джонсон, приподнимаясь со своего ложа при виде бледного лица авантюриста. - Говорите скорее! Неужели Регуляторы…

- Нет, нет, - откликнулся тот, - их-то пока нам нечего бояться.

- Так в чем же дело? Чего вы так струсили?

- Ассовум вернулся! - произнес Уэстон, в изнеможении опускаясь на стул.

- И больше ничего? - насмешливо произнес Джонсон, снова спокойно укладываясь на солому. - Если у вас нет более важных сообщений, то лучше совсем молчите, чем пугать людей всякими глупостями. Право, можно подумать, что за вами гонится целая партия Регуляторов! Ну, что произошло на собрании? Где Джонс?

- Поехал в Литл-Джен на собрание тамошних Регуляторов. Я узнал, что Регуляторы не приняли никаких решительных мер, так что в этом отношении для нас все идет прекрасно. Что же касается краснокожего, то именно вам-то, Джонсон, и не следует относиться к этому так легкомысленно. Вы прекрасно знаете, что между вами существуют личные счеты и что индеец жадно ищет вас.

- Меня? - с беспокойством спросил Джонсон. - Каким образом он мог найти мои следы, когда Гарфильд, со всеми своими приятелями гнавшийся за мной, не мог ничего обнаружить?

- А вы проходили сегодня по тропинке, которая идет от хижины к ферме Аткинса? - спросил Уэстон.

- Да, и всего с полчаса назад.

- Сейчас я шел по той же тропинке. Огибая какое-то свалившееся дерево, я услыхал подозрительный шум. Сначала я подумал, что это медведь или какое-нибудь другое животное, но, к изумлению своему, увидал впереди себя индейца, нагнувшегося к земле и тщательно рассматривавшего дорогу. Избежать встречи было нельзя. Я пошел вперед, не думая скрываться от него. Тут я заметил, что индеец, находившийся всего шагах в пятнадцати от меня, прикладывал к ясным отпечаткам чьих-то ног рукоятку своего томагавка, очевидно, сверяя с чем-то. Наконец он поднялся с колен, сделал угрожающий жест по направлению к этой хижине и скрылся в лесу. А следы были ваши, - продолжал авантюрист, - по уходе краснокожего я рассмотрел их и убедился, что это точные отпечатки ваших ног!

- Отчего же вы не проследили индейца дальше? - спросил Коттон, а Джонсон, пораженный сообщением товарища, стиснув зубы, в волнении заходил по хижине.

- Да, куда он девался? - спросил он, останавливаясь перед Уэстоном.

- Сначала я подумал, что следить за ним будет опасно! - отвечал тот. - Но все-таки решился, взобравшись на холм, узнать хотя бы направление, по которому он пошел. Вскоре я увидел, что за оврагом блеснул огонек. Очевидно, индеец разложил костер и расположился там на ночлег.

- А где это? - отрывисто спросил Джонсон.

- У подошвы холма, там, где последней бурей вырвано много деревьев и повалено вдоль его ската.

- Значит, там, где мы недавно убили дикую кошку?

- Да, там. Я заметил, что Ассовум расположился под выдающейся вперед скалой, где, очевидно, рассчитывает укрыться от дождя!

- Ну, он не долго будет укрываться там! - злобно прошептал Джонсон. С этими словами он схватил карабин и начал его заряжать. - Раз и навсегда я хочу покончить все счеты с этим проклятым краснокожим! - гневно произнес Джонсон.

- По моему, это будет и неосторожно, и бессмысленно! - возразил Котгон.

- Вы можете думать все, что угодно, но я не буду спокоен до тех пор, пока этот проклятый шпион не очутится на том свете!

- Во всяком случае, - попытался уговорить его Коттон, - не пускайте в дело карабин! Выстрел ночью привлечет всеобщее внимание, а это вам едва ли будет приятно. Возьмите лучше стрелы, которые я обещал вам приготовить. Умеете ли вы стрелять из лука?

- Не хуже любого индейца! - с гордостью отвечал тот.

- Ну-ка попробуйте! - сказал Котгон, взбираясь по лестнице на чердак и вынося прекрасный лук с несколькими стрелами. - Стреляйте вон в ту картофелину, что лежит на очаге!

Джонсон взял лук и отошел в противоположный угол хижины. Прицелившись, он спустил тетиву. Стрела, свистнув в воздухе, пронзила картофелину как раз в середине.

- Браво! - закричали его сообщники. - Постарайтесь так же удачно попасть в сердце краснокожего!

- Я все-таки боюсь, что этим оружием можно только ранить человека, но не убить его! - в раздумье произнес Джонсон.

- Что вы говорите! - обиделся за свое оружие Коттон. - Достаточно одной царапины, чтобы человек, раненный в руку или хотя бы в палец, через пять минут превратился в безжизненный труп!

- Неужели этот яд действительно смертелен?

- Я уверен в этом, как в самом себе!

- Господа, прошу вас, пощадите этого краснокожего! - с жаром воскликнул Уэстон. - Нет, как хотите, но я вам больше не товарищ: пролить кровь человека - для вас все равно, что убить оленя или медведя!

- Что за глупости! - произнес Джонсон, рассматривая стрелы, держа их в руке. - Вы рассуждаете, как баба. Какое вам дело до того, что я намерен делать? Индеец должен умереть и умрет.

- В таком случае это мое последнее свидание с вами! - решительно произнес Уэстон. - Пусть вы одни будете виновны в этом убийстве! Завтра же я возвращаюсь в Миссури. Я сговаривался с вами воровать лошадей, но быть участником таких убийств не хочу. Прощайте!

С этими словами Уэстон встал и хотел выйти из комнаты.

- Стойте! - закричал Джонсон, загораживая ему дорогу. При этом он, как бы нечаянно, повернул концы отравленных стрел прямо ему в грудь. - Вы, кажется, собираетесь нас предать?

- Караул! - в ужасе закричал Уэстон, отступая перед страшным оружием. - Помогите!

- О, черт бы вас подрал! - с досадой воскликнул Коттон, отталкивая в сторону Уэстона и становясь между ними. - Чего вы орете-то? Что вас, режут, что ли?

- Ага, я понимаю, чего он кричит! - догадался Джонсон. - Он испугался отравленных стрел! Полно, Уэстон, зачем вы хотите покинуть нас?

- Во-первых, меня давно уже ждет Аткинс, а во-вто-рых, я не хочу быть свидетелем новых убийств. Но с чего вы взяли, что я хочу вас предать? Я просто прерываю с вами всякие отношения, но не намерен нарушать своей клятвы. В этом отношении вы можете быть совершенно спокойны!

- В таком случае дорога свободна! - произнес Джонсон, отходя от двери. - Но не думайте, что в противном случае вам удастся укрыться от моей мести. Прощайте!

Молодой человек поклонился, быстро вышел из хижины, перескочил через изгородь и скрылся в густых кустах, окружавших дом.

- Нам, пожалуй, не следовало бы его отпускать, - заметил Джонсон, раскаиваясь в своей слабости, - я совсем не доверяю ему. Что будет, если он предаст нас?

- По-моему, нам нечего бояться его, - возразил Котгон, - он слишком честен для наших предприятий!

- Ну да черт с ним, мне пора идти: ночь уже наступает. Как хотите, но я захвачу с собой карабин. Если не подействует яд, я прибегну к свинцу! Если мне удастся застрелить Ассовума из карабина и окрестные жители услышат выстрел, то, пока они соберутся что-либо предпринять, я буду уже далеко.

- Смотрите не промахнитесь!

- Только бы мне подойти к нему поближе! А вы что намерены делать в это время?

- Я пока займусь приготовлением пунша, изрядная порция которого покажется вам довольно приятной после такого опасного предприятия. Справляйтесь скорее с индейцем и немедленно возвращайтесь!

Наступившая ночь была страшно темна. Черное небо, покрытое густыми тучами, производило гнетущее впечатление. Поднявшийся ветер раскачивал вершины деревьев и с минуты на минуту грозил превратиться в настоящую бурю. Где-то в лесу завывали волки; филин, забравшись в густую ель, вторил этому зловещему завыванию. Все живое старалось спрятаться, где могло.

Однако Джонсон, вышедший на свое страшное дело, был очень доволен такой погодой. Чем сильнее завывала буря, чем темнее была ночь, тем больше у него было шансов удачно выполнить задуманное. Сжимая карабин, он внимательно вглядывался в окружающую тьму, не опасаясь, что шум его шагов может привлечь чье-нибудь внимание. Свист ветра, вой волков, шелест деревьев совершенно заглушали его шаги, и он неслышно, точно тень, скользил вперед. Теперь Джонсон не сомневался, что незаметно подберется к Ассовуму.

Вместо того чтобы идти кратчайшим путем, он вздумал спуститься в извилистое ущелье в такую темень даже человек, с детства привыкший к лесу, не рискнул бы пробираться напрямик. Бандит, во избежание пореза отравленной стрелой, обмотал ее куском материи и продвигался вперед с величайшей осторожностью. Наконец он остановился, решив, что уже достиг своей цели.

В этом месте ущелье делало изгиб, а в нескольких шагах возвышалась скала, под уступом которой должен был находиться индеец. Джонсон стал неслышно карабкаться по древесным пням и камням, спрятав карабин в такое место, откуда его легко можно было достать в нужный момент. Приняв все меры предосторожности, негодяй, как змея, полз к скале, под которой находилась его жертва.

Вдруг облегченный вздох вырвался из его груди: прямо перед ним, около костра, лежал на земле Ассовум, не подозревая о грозившей ему опасности. Подперев голову рукой, индеец задумчиво смотрел на костер.

Джонсон судорожно схватился за лук. Между Джонсоном и Ассовумом было не больше десяти шагов. Индеец, завернутый с ног до головы в одеяло от дождя и росы, был защищен им, как броней. Толстая шерстяная ткань покрывала его всего, за исключением лба и части правой руки.

Разбойник решил было стрелять в лоб, и, будь у него в руках карабин, он, не долго думая, пустил бы пулю, но теперь он боялся, что стрела, задев за материю, потеряет силу и яд не попадет в рану. Он колебался. Могучая фигура индейца внушала ему непонятный ужас. Джонсон боялся, что индеец, даже смертельно раненный, пустится за ним в погоню, а тогда несдобровать. Ассовум был так завернут в одеяло, что стоило Джонсону взять шагов шесть вправо, и перед ним была бы открытая грудь ненавистного врага. Тогда, конечно, стрела прекрасно исполнила бы свое назначение.

Как раз в эту минуту сверкнула молния и осветила ущелье. Деревья сильно закачались под напором налетевшего ветра и зашумели вершинами. Вслед за тем снова все смолкло и погрузилось во мрак.

Джонсон осторожно приподнялся и стал переползать вправо. Но в эту минуту из-под его рук вырвался камень и скатился вниз, на дно ущелья. Разбойник замер, припав к земле. Прошло несколько минут. Он осторожно приподнял голову, желая узнать, услышал ли краснокожий.

Падение камня действительно не ускользнуло от чуткого уха Ассовума. Он внимательно прислушивался и, прикрываясь краем одеяла, окинул глазами окрестности, освещенные слабым светом костра. Однако он не заметил Джонсона, скрытого тенью высокого дуба.

Новая молния привела убийцу в ужас, он заметил, что индеец прикрыл глаза рукой. Однако тотчас же краснокожий принял прежнюю позу, и Джонсон объяснил его жест желанием прикрыть глаза от яркого блеска молнии. Подождав еще, бандит отполз немного назад. Прямо перед ним лежал Ассовум, справа возвышалась скала, а кругом была такая масса зелени, травы и кустов, что даже днем его нельзя было бы заметить.

Наконец Джонсон натянул лук и прицелился. Вдруг невольный крик ужаса вырвался из его груди: Ассовума не было перед костром! Прежде чем разбойник успел опомниться от изумления, железная рука сдавила ему плечо.

Джонсон так и присел на месте. Сердце его заныло от страха, он заметил около себя свирепую физиономию врага с занесенным над его головой томагавком, блестящее лезвие которого отражало красноватый отблеск костра и само казалось обагренным кровью.

Как громом пораженный, упал негодяй на землю, не испустив ни малейшего крика.

Спустя некоторое время он очнулся, но горько было его пробуждение! Молнии по-прежнему бороздили небо, удары грома не смолкали, деревья с треском ломались под напором бури, а он беспомощно валялся на земле, связанный по рукам и ногам, с заткнутым платком ртом. Негодяй попался сам в западню, которую расставлял для другого.

Тщетно старался он вытащить руку, со злобой бился в своих оковах: он был связан умело, и все усилия не привели ни к чему. Измучившись, Джонсон перестал биться.

Весь ужас положения стал ему ясен. Брошенный на произвол судьбы в таком безлюдном, глухом месте, да еще лишенный возможности позвать на помощь, он рисковал умереть с голоду или быть растерзанным волками, вой которых становился все ближе и ближе.

Джонсон глухо застонал, и в ответ ему послышался какой-то звук, как будто крик человека. Сначала он принял его за галлюцинацию, но крик повторился.

Кто бы мог кричать в этих местах? Конечно, не Ассовум, бесследно исчезнувший. Так кто же? Быть может, Аткинс или Коттон, не дождавшись его возвращения и обеспокоенные его долгим отсутствием, отправились к нему на помощь и зовут его? Теперь он уже прекрасно различил крик филина их обычный условный сигнал. Да, несомненно, это был кто-нибудь из них. Наконец-то!

Однако радость его сменилась еще более сильным отчаянием. Как же он подаст им ответный сигнал, если он не в состоянии не только крикнуть, но и пошевелиться? Холодный пот выступил у него на лбу. А голоса становились все яснее и яснее. Он мог теперь отчетливо слышать свое имя.

Вскоре на краю ущелья показалась человеческая фигура. Джонсон хорошо различал контуры знакомой физиономии на светлом фоне песчаного грунта. Крик филина повторился еще три или четыре раза. Пленник извивался на месте, как ящерица, не имея возможности освободиться от оков. Шаги приблизились. Тот, кто искал его, перебрался через ущелье и обошел кругом то место, на котором он лежал, но не заметил его. «Филин» крикнул еще раз, и Джонсон видел, как человек наклонился к земле, вслушиваясь в малейший звук, доносившийся из чащи. Джонсон с отчаянием попробовал извиваться по земле или потрясти молоденькое деревцо, все напрасно.

Но вот Коттон прошел очень близко. Джонсон явственно слышал его шаги. Огонь костра на минуту даже осветил его бледное лицо, он шел прямо на Джонсона. Еще двадцать шагов и Коттон наткнулся бы на неподвижное тело своего приятеля. Но Коттон остановился, начал прислушиваться и повторил сигнал. По временам он бросал тревожные взгляды в ущелье, где, по его мнению, должен был скрыться индеец.

Послушав еще с минуту, он скрылся в чаще кустарников.

С Коттоном исчез последний луч надежды. Джонсон перестал обращать внимание на завывание хищных зверей. Он отчаялся, сделался равнодушным к смерти или, лучше сказать, желал ее. Бросив взгляд, полный бессилия и злобы, на звездное теперь небо, он закрыл глаза. Это было последнее прощание Джонсона с жизнью и надеждами.

После обеда гости Робертсов вместе с хозяевами вышли на крыльцо и уселись перед входной дверью.

Роусон, на правах жениха, уселся рядом с Марион, руку которой держал в своей, между тем как Гарпер разговаривал с Эллен, а Баренс - со стариком Робертсом.

Каких бы вопросов ни коснулся этот разговор, он в конце концов сводился к одному и тому же - предстоящей свадьбе. Кто-то спросил у Гарпера, отчего он не женился.

- Видите ли, мне рассказывали в Теннесси одну историю, случившуюся там. Но так как я не могу ручаться за достоверность фактов, то думаю умолчать о ней.

- Отчего же? - воскликнул Баренс. - Здесь всего две девицы и обе готовятся стать женами. Им, пожалуй, будет очень полезно выслушать вашу историю.

- Ну, полагаю, их будущие мужья останутся не особенно довольны этой историей! - скептически сказал Гарпер.

- Вы так заинтересовали меня, мистер Гарпер, что я готова попросить девушек уйти на время, лишь бы услышать вашу историю! - заявила мистрис Робертс.

- Этого не потребуется! Моя история вполне прилична! Главное лицо в ней - рандольфский судья.

- Так, значит, это истинная история, а не выдумка?

- Конечно, нет! Слушайте. Бедный судья заболел. Его начали пичкать разными снадобьями, но он слабел и слабел, и наконец наши врачи или, вернее, наши шарлатаны отчаялись в его спасении. Тогда жена стала его уговаривать исповедаться, но судья отказался да так и умер без покаяния. Жена тотчас же собрала соседей, и на следующее утро было совершено погребение. Дело происходило летом, в страшную жару, поэтому пришлось спешить. Одна из соседок, сжалившись над ее страданиями, стала ее утешать и расспрашивать о последних минутах покойного.

- Ах, дорогая моя, - говорила та со слезами на глазах, - если б вы видели, как он страдал! Он страшно мучился, бился в судорогах на постели и ужасно кричал. Тогда я, сжалившись над ним, осторожно положила левую руку на рот, а правой крепко зажала ноздри. От этого средства он тихо, как настоящий праведник, отошел в вечность. Как я была рада, что доставила ему спокойную смерть, облегчив его ужасные страдания!..

- О Боже! Да ведь она задушила его! - воскликнула мистрис Робертс, в ужасе вскакивая со стула.

- Вовсе нет, - улыбнулся Гарпер, - она только помогла ему умереть!

- Как можете вы передавать подобные ужасные вещи с улыбкой?! - изумилась Марион.

- Что же тут такого? - спросил Гарпер. - Я вижу тут лишь комическую сторону: по-моему, это один из видов супружеской нежности!

Роусон во время этого разговора не проронил ни слова. Он сидел со скучающим видом около Марион и отмахивал от нее высушенным крылом индейки москитов, мириадами вившихся над двором.

- Сегодня, должно быть, будет гроза, - заметил Робертс, снимая куртку, - парит ужасно, пойду посмотрю, сколько градусов, - сказал он, вставая со стула. - Знаете ли, Роусон, что это были за люди, ехавшие мимо нас на телеге, когда мы были у Соленого озера? Это были мои бывшие соседи по Теннесси; я был страшно рад их встретить. Посмотрела бы ты, Марион, как выросли их девочки, просто не узнать!

- Отчего же они не заехали к нам? - спросила мистрис Робертс. - Мы всегда рады повидаться со старыми друзьями. Мистер Роусон, вы не знакомы со Стефенсонами?

- Не помню, хотя мне достаточно раз видеть человека, чтобы потом узнать его через сколько угодно времени.

- Стефенсон находился как раз в том месте Арканзаса, где было совершено убийство, породившее столько толков, - вставил хозяин, возвращаясь из комнаты, - он даже видел самого убийцу. Тридцать пять градусов жары! Вот так погода!

- Не может быть! - неосторожно воскликнул Роусон.

- Посмотрите сами, если не верите! - повторил Робертс, подумавший, что восклицание Роусона относится к числу градусов.

- Я не понимаю только, - произнес, овладевая собой, Роусон, - как это он мог видеть…

- Мог? Что мог? Кто?

- Да Стефенсон! Как он мог видеть убийцу, когда говорят, что старик сам лишил себя жизни? Ведь около него не нашли никаких следов!

- Это ерунда! - возразил Робертс, качая головой. -

Стефенсон спрятался за деревом и видел, как мимо него за пять минут до злодеяния проехали два человека, из которых один оказался убитым. Он мне поклялся, что узнает другого, хотя бы в толпе. Как жаль, что мы не свернули тогда с дороги и не зашли к переселенцам! Старик Стефенсон - славный человек и очень понравился бы вам!

- А ваш приятель долго намерен прожить здесь? - с беспокойством спросил Роусон, делая вид, что спрашивает об этом только из любопытства.

- Ну нет! Он торопится доехать до места своего постоянного жительства. Хотя ему и понравилось у нас, в Фурш-ла-Фаве, но ему наговорили такую массу ужасов про развитое здесь конокрадство, что он как можно скорее торопится уехать отсюда!

- И совершенно напрасно! - воскликнул Баренс. - Слава Богу, мы скоро будем избавлены от этих разбойников!

- О, конечно! - подхватил с улыбкой Роусон. - Хотя в рассказах о похождениях конокрадов много преувеличений.

- Смотрите, как разлаялись собаки! - с живостью воскликнул Робертс. - Что это значит? Поппи чуть не целый час обнюхивает воздух и носится по полю, как паровик!

- А, это он гоняется, вероятно, за дикими индейками, - заметила Марион. - Когда мы с Эллен ходили гулять перед обедом, то видели по ту сторону ручья целый выводок этих птиц!

- Отчего же ты раньше не сказала об этом мне? - спросил Робертс. - Вот уже целая неделя, как я не убил ни одной птицы. Пойдемте-ка, Баренс!

- С удовольствием! - отвечал тот, отыскивая свой карабин. - Собаки, кажется, и в самом деле почуяли птиц.

- Идемте скорее, а не то они, испугавшись собак, разбегутся, и тогда нам не так-то легко будет стрелять по ним!

Оба охотника, пройдя по тропинке, пролегавшей около поля, засеянного маисом, вскоре достигли леса. Разгоряченные собаки метались из стороны в сторону. Однако охотники не могли увидеть птиц: листва была очень густа, а осторожные создания запрятались так далеко на ветвях деревьев что и самый опытный глаз не мог их различить.

- Что за проклятые собаки! - с досадой произнес Баренс. - Оставайтесь здесь, а я взберусь на холмик. Если вам удастся усмирить собак, индейки тотчас же выползут на свет Божий: они никогда долго не сидят на одном месте.

Робертс послушался своего приятеля. Наконец Баренс так умело заклохтал по-индюшечьи, что сейчас же ему в ответ раздался настоящий крик индейки с дерева, под которым сидел Робертс. Собаки порывались вскочить, но хозяин остановил их.

Баренс повторил крик. Собаки опять заволновались, но Робертс оставался неподвижным, дожидаясь, пока его приятель убьет первую индейку. Вдруг со всех сторон раздалось многочисленное клохтанье, и Баренс, схватив карабин, выстрелил.

В ту же минуту крупная индейка высунулась из-за листвы, и раздался второй выстрел. Две крупные птицы грузно упали на землю. Собаки бросились поднимать их.

Гарпер безуспешно пытался заговорить с проповедником, все время молчавшим или отделывавшимся уклончивыми односложными ответами: сегодня Роусон был как-то странно молчалив и задумчив.

Тем временем обе девушки, обнявшись, разгуливали по двору, вспоминая прежних друзей, детские игры, удовольствия, развлечения - дорогое для них прошлое.

- Скажи, Марион, отчего ты так печальна? Ты, кажется, должна бы быть счастлива. Скоро состоится твоя свадьба с любимым человеком, какие же тут могут быть мрачные мысли? Конечно, замужество очень серьезный шаг… но… нет ли у тебя какого-нибудь тайного горя?

- О, нет, нет! - поспешно отвечала девушка, отворачиваясь в сторону. - Конечно, я не должна бы так волноваться… но что за шум? Ведь это два выстрела, не так ли? А-а! Да ведь это отец с Баренсом стреляют! Я и забыла, что они пошли на охоту!

В эту минуту она заметила, что у Эллен на глазах стоят слезы, и в порыве нежности воскликнула:

- Прости, милая Эллен! Я думала только о себе, но ты с некоторых пор становишься все печальнее и печальнее. Скажи, что с тобой?

- Хорошо, - улыбаясь сквозь слезы, произнесла Эллен, - но с условием, что ты в свою очередь будешь со мной также откровенна.

- О, для меня будет большим облегчением раскрыть перед тобой душу! Прости, кажется, матушка зовет меня!

С этими словами Марион убежала в дом, хотя прекрасно знала, что мистрис Робертс и не думала звать ее.

Девушка чувствовала потребность остаться наедине со своим горем, со своей еще не зажившей раной. Она считала грехом думать теперь о том человеке, которого должна была забыть навсегда…

В это время вернулись охотники, обремененные дичью, и женщины должны были заняться приготовлением ужина, после которого все отправились на покой.

На следующее утро стали рассуждать о предстоящей свадьбе и пиршестве. Мистрис Робертс предложила ехать с гостями в дом к зятю, где заранее должен был приготовлен вкусный обед, а затем всем отправиться к судье. Роусон согласился на это и просил только подождать его около часа, ему нужно было отлучиться.

По уходе Уэстона оба гостя Аткинса удобно расположились около камина, наслаждаясь теплом и покоем. Куртис на минуту встал и подошел к двери, рассматривая небо, по которому со страшной быстротой неслись обрывки желтовато-грязных туч, гонимые сильным ветром. Тучи с каждой минутой становились все гуще и чернее.

- Пожалуй, ко всем сегодняшним нашим затруднениям присоединится еще и буря, - сказал он, выглядывая на двор. - Погода окончательно портится, и, того и гляди, поднимется страшный ураган!

- Да, - подтвердил Аткинс, - когда я лет шесть назад был в Уайт-Ривере, страшный ураган, причинивший такую массу бедствий, начинался именно так!

- А вы разве шесть лет назад были в Уайт-Ривере? - спросил Кук.

- Да, я жил там милях в двух от большой дороги!

- Значит, вы жили как раз в то время, когда был повешен отцеубийца Уатлей?

- Нет, я прибыл туда через месяц после совершения казни, - ответил Аткинс.

- Должно быть, Регуляторы Уайт-Ривера шутить не любят! - сказал Куртис. - А как звали того знаменитого конокрада, которого повесили эти господа?

- Не знаю, - отвечал Кук. - Во всяком случае, я не стану порицать их за такие суровые меры. Ни один порядочный человек не может и не должен питать ни капли жалости к гнусным конокрадам. Не так ли, Аткинс?

- Ну, на этот счет я несколько иного мнения! - возразил тот. - Однако соловья баснями не кормят; не хотите ли закусить, джентльмены? Я сейчас пойду и…

- Не беспокойтесь, ради Бога! - удержал его за руку Куртис. - Мы плотно пообедали и можем спокойно подождать ужина. Не церемоньтесь с нами, мистер Аткинс, вам вовсе теперь не до угощений!

- Да, действительно, теперь у меня в доме такая суматоха и возня, что просто можно голову потерять от беспокойства и забот!

- Что же, вашему ребенку не легче?

- Нисколько. Когда у такого маленького больного соберется целых одиннадцать докторов, да еще в юбках, доброго ждать не приходится. Если мой сынишка после такой переделки останется живым, ему всю жизнь больше нечего будет бояться никаких бедствий и болезней. Выйти невредимым из рук таких врачей - это чего-нибудь да стоит. Однако я должен сходить за свечкой, а то скоро здесь наступит совершенная темнота. Ишь, ветер как завывает!

С этими словами Аткинс вышел из комнаты, а Регуляторы остались одни и могли свободно поговорить.

- Право, мне жаль, что Аткинс присоединился к проклятой шайке конокрадов, - заговорил первым Кук.

- Тс! Нас могут услышать, - заметил Куртис, говоря почти шепотом. - Мне самому это досадно. В сущности, Аткинс вовсе не злой человек и, сказать по правде, всегда был мне симпатичен, хотя у него есть дурная привычка смотреть на всех каким-то подозрительным взглядом, исподлобья, что по временам производит крайне неприятное впечатление.

- На чем порешат относительно него Регуляторы? - задумчиво произнес Кук. - Мне не хотелось бы, чтобы его постигла позорная смерть на виселице. Конечно, Аткинс заслуживает примерного наказания и возмездия за свои подлые делишки, но мне не хотелось бы убивать его, хотя бы из жалости к жене и детям!

- Ну, это плохой аргумент защиты! - рассмеялся Куртис. - Тогда всякому негодяю, чтобы избежать наказания, стоит только жениться.

- Он идет обратно! - прошептал Кук.

В комнату действительно вошел ничего не подозревавший Аткинс со свечой в руках, которой он и зажег дрова в камине.

- Ужасная погода! Так и жди, что ветер снесет крышу с дома! - сказал он, поправляя начавшие разгораться дрова. - Если только ветер не разгонит тучи, через несколько минут разразится сильная гроза. Что, много Регуляторов отправилось на собрание в Литл-Джен? - спросил он, усаживаясь в кресло.

- Нет, немного, - спокойно отвечал Кук. - К нам приехал один иностранец, жаловавшийся, что у него украли лошадей!

- Это не канадец ли? - спросил Аткинс. - Он был у меня недавно и расспрашивал о своих лошадях, но что я мог сообщить?

- Вы ведь этих лошадей и в глаза не видали, не так ли? - спросил Куртис, пристально вглядываясь ему в лицо.

- Ну разумеется! Как я мог их видеть, когда уже несколько дней не выхожу из дома! - ответил Аткинс, удивленный вопросом. - Конокрады не имеют к тому же привычки показывать всякому украденных лошадей!

- Само собой разумеется! - улыбнулся Кук. - Отчего это так разлаялись ваши собаки?

- Не пришел ли кто-нибудь из Регуляторов укрыться от грозы? - высказал предположение Куртис.

- Весьма вероятно! - отозвался Аткинс, подходя к дверям. - Цыц, проклятые, марш по конурам! - закричал он и вышел на двор.

- Это, должно быть, Стефенсон! - сказав Кук на ухо своему товарищу. - Плохое же он выбрал время. Тем не менее нам нужно оставаться до того времени, пока пройдет гроза. Каково-то теперь нашим друзьям в такую погоду торчать в камышах!

- Далеко ли отсюда до Фурш-ла-Фава? - раздался в это время голос на дворе.

- Что за дьявол! - прошептал про себя Аткинс. - Неужели второй табун? Странно, ведь Джонс говорил, что его пригонят на будущей неделе!

Тем не менее он вышел на двор, поспешно приблизился к изгороди и увидал какого-то всадника, закутанного в плащ, на белой лошади.

- Фурш-ла-Фав протекает недалеко отсюда! - ответил он. - Как вас зовут, джентльмен? Моя фамилия Аткинс.

- Есть ли около вашего дома хорошие пастбища? - спросил, понизив голос, незнакомец.

- Откуда вы? - спросил шепотом Аткинс. - Что вам надо?

- Я хотел бы выпить стакан воды!

- Черт возьми! Джонс уверял меня, что вы не успеете приехать раньше будущей недели. Отчего вы прибыли так рано?

- Послушайте, - шепотом же произнес незнакомец, перегибаясь через изгородь. - Загоним поскорее лошадей, со мной прибыл еще конюх. Скоро разразится гроза!

- Дождь ничего не сделает вашим лошадям, а у меня сидят два гостя, которых я не могу оставить!

- Так-то так, но если мы позаботимся теперь спрятать лошадей, то дождь окончательно смоет все следы!

- Правда. А сколько с вами лошадей?

- Три!

- Джонс говорил мне, что будет семь.

- Остальные будут пригнаны завтра вечером. Я не повел всех сразу из опасения оставить слишком много следов!

- А можно ли будет отправить лошадей раньше с вашим конюхом?

- Конечно! Он все знает…

- И дорогу к Миссисипи?

- Да, мы только что…

Всадник чуть-чуть не проговорился, но вовремя спохватился и закашлялся.

- Мы только что прибыли с запада, говорю я, но этот молодой человек бывал и на Миссисипи. Однако надо торопиться, дождь начинает уже накрапывать!

- Подождите минутку, я только схожу к гостям и скажу, что вы просите у меня приюта на ночь. Эй, кто там? - закричал Аткинс, увидев какого-то человека, подходившего к изгороди. - А, это вы, Уэстон! Тут прибыли лошади. Понимаете?.. Так отведите их в надежное место, а потом приходите в дом. Я не могу сам идти и заставлять так долго ждать Регуляторов!

- А разве у вас в гостях Регуляторы? - спросил незнакомец.

- Да, они просили разрешить им переночевать у меня на ферме, - успокоил его Аткинс. - Нужно подождать окончания грозы. Хотя бы вашим лошадям пришлось стоять по брюхо в воде, так будет лучше, к тому же тем незаметнее будут следы.

- Да разве вы думаете, что они стоят в реке? - спросил незнакомец. - Я оставил их на окраине поля.

- О, черт бы вас побрал! Отчего же вы не поставили их в обычное место, известное всякому, кто здесь бывает?

- Не забудьте, что я первый раз ехал по этой дороге!

- Ну, делать нечего! - с досадой произнес Аткинс. - Придется загнать их сейчас же, а то следы будут видны около моей изгороди. Уэстон, проведите их к задней калитке. Я только на минутку загляну в дом и сейчас же вернусь!

- Простите меня, что я покинул вас! - произнес Аткинс, входя в комнату и обращаясь к сидевшим у камина Регуляторам. - Сейчас приехал какой-то незнакомец верхом и просит у меня приюта вместе с лошадью. Он сейчас придет сюда. Буря разыгрывается не на шутку. Молнии так и сверкают…

- Да, действительно! - отозвался Куртис, подходя к окну. - Как красиво освещает молния весь пейзаж!

- Джентльмены, пожалуйста сюда, к огоньку! - засуетился с каким-то странным беспокойством Аткинс. - Что вы там стоите? Там сквозняк, здесь гораздо лучше!

- Да, да! - согласился Кук, с удовольствием греясь у огня. - Идите-ка, Куртис, сюда, пусть себе буря воет сколько угодно, нам она не страшна.

- Нам действительно приходится благодарить судьбу за ее доброту. Теперь мы находимся благодаря ей в теплой комнате, вместо того чтобы мокнуть под дождем! - сказал Куртис, отходя от окна и беря со стола бутылку с виски. - Эй, Аткинс, куда вы идете?

- Я уйду только на несколько минут проведать жену. Вы знаете, что женщины обыкновенно страшно боятся грозы. Я скоро вернусь!

Хозяин вышел и запер дверь на задвижку за неимением замка.

Регуляторы сидели молча. Потом Кук быстро вскочил и шепотом сказал приятелю:

- Куртис, какое-то предчувствие не дает мне покоя. Эта ужасная ночь наводит на меня страх. Воображаю, как перемокнут наши приятели в камышах!

- Ничего не поделаешь! - отозвался Куртис, внимательно осматривая комнату. - Посмотрите, над каждой дверью висит по карабину. Какая предусмотрительность! Приняты все меры предосторожности. По-моему, следует сделать эти карабины совершенно безвредными, чтобы ими не воспользовался наш почтенный хозяин против нас же самих.

Говоря это, Куртис влез на стул и снял оба карабина.

- Ого, оба заряжены! Нет ли еще какого-нибудь оружия в комнате?

- Нет, ничего не видно, - ответил Кук. - Разве запрятано где-нибудь?

- Поройтесь-ка в кровати, под подушками!

- Ничего нет. Ага! Вот пара пистолетов, прекрасно!

- Будьте с ними осторожнее. Быть может, курки ослабли, и тогда они могут выстрелить сами, от малейшего сотрясения!

- Не беспокойтесь.

- Пожалуй, ветер действительно сорвет крышу. Меня не на шутку начинает беспокоить эта проклятая погода! - скачал Куртис. - Не лучше ли было отложить наше предприятие до другого раза?

- Черт возьми, мне тоже не по себе! - отозвался, шагая по комнате, Кук. - За этим проклятым ветром легко можно и не расслышать условленного свиста!

- Вы ничего не слышали?

- Нет, а что? В такую бурю трудно что-нибудь расслышать! Мне от души жаль старика Стефенсона и его сына, которым в такую погоду приходится возиться под ливнем с лошадьми! Бедняги долго не забудут нашего Арканзаса!

- А где канадец? Он тоже спрятался вместе с ними в тростниках?

- Нет, он остался с нашими товарищами и исполнит свой долг, когда понадобится, потому что это храбрый молодец. Слышите?

- Ничего не слышу.

- Боже мой! Свист! Внимание, Кук!..

- Скорее, скорее! - прошептал в то же время Аткинс человеку, стоявшему по ту сторону изгороди. - Когда мы устроим дело, то можем быть совершенно спокойны: буря уничтожит все следы…

- Перестаньте, вы досыта наговоритесь, когда мы будем под крышей, - проворчал с сердитым видом старик незнакомец, - теперь не время болтать. Мне поручено вам сдать лошадей; но если бы я предвидел, что меня настигнет такая страшная гроза в дороге, то предоставил бы это дело другому.

- Где же лошади?

- Там, у изгороди, под присмотром моего сына, если только не унес их ливень.

В то же мгновение Стефенсон (он и был старик незнакомец) приложил два пальца к губам и тихо, но резко свистнул.

- Что это вы делаете? - спросил с удивлением Аткинс.

- Что? Зову! Разве вы не слышите? Он мне ответил с той стороны, значит, жив. Где же вход в тайник?

- Немного повыше, мы теперь недалеко от него. В другой раз, когда вас пришлют с лошадьми, поднимитесь шагов на сто вверх и войдите в ручей. Заметьте это место.

- Какого дьявола заметишь тут, когда ни зги не видать! Я и руку-то свою вижу только благодаря свету молнии. А-а! Вот и сын! Иди сюда, Нед!

- В такую погоду немудрено отправиться на тот свет. Я весь окоченел.

- Не велика беда; мы тотчас обогреемся. Ступай за нами. Что, лошади очень бились?

- Нет, только вороной все пугался молнии.

- В такую погоду и человек чувствует себя не особенно спокойно, не то что животное!

- Проходите за мной, господа! - сказал Аткинс.

Резкая молния ярко осветила окрестность. При ее блеске Стефенсон успел разглядеть внутреннюю, вторую изгородь, завязанную связками тростника.

- Осторожнее, здесь навалены деревья! - предупредил хозяин. - Сейчас я отворю калитку, ступайте за лошадьми!.. Что вы делаете!.. Измена!..

Аткинс совершенно растерялся. Стефенсон, не дослушав его последних слов, издал резкий свист, и при свете новой молнии перепуганный конокрад увидел толпу людей, бежавших к нему. Вдруг он почувствовал, что чья-то сильная рука хватает его за ворот. Однако сознание страшной опасности придало разбойнику новые силы. Он сильным движением вырвался из рук Стефенсона и бросился бежать.

Уэстон, сразу поняв, что они попались в ловушку, бросился вслед за Аткинсом по той же тропинке. Надеясь на знание местности, беглецы рассчитывали скрыться благодаря ночной темноте, но при блеске почти непрерывных молний увидели, что все пути впереди отрезаны, все проходы охранялись часовыми. Тогда оба повернули назад и, преследуемые по пятам Регуляторами, помчались к дому, решив проскользнуть между строениями и скрыться в лесу.

Пробегая между пристройками, Уэстон услыхал вправо от себя какие-то крики и возню, а впереди так отчетливо раздавалось эхо криков преследующих, что он принял это за новую засаду и, вне себя от отчаяния, бросился в первую попавшуюся дверь, ведшую в помещение женщин.

При виде внезапно появившегося женщины повскакивали со своих мест, страшно перепугавшись не столько внезапности его появления, сколько ужаса, написанного на лице молодого конокрада.

- Спасите, спрячьте меня куда-нибудь! - пролепетал он, чтобы перевести дух.

- Что случилось, Уэстон? - спросила, вся дрожа, мистрис Аткинс.

Уэстон не успел ответить, как послышались чьи-то быстрые шаги. Разбойник моментально скрылся под кроватью, и как раз вовремя: на пороге показался разгоряченный преследованием канадец.

- Где он? Куда он скрылся? Я видел, что он вбежал сюда!

- Кого вам надо? Чего вы врываетесь ночью в чужой дом, да еще командуете? - спросила негодующим тоном одна из женщин. Не дав ошеломленному внезапным исчезновением беглеца канадцу опомниться, она вытолкнула его за дверь и заперла ее на задвижку.

В комнате поднялась невообразимая суматоха, женщины сразу заговорили, задавали друг другу всевозможные вопросы и строили всякие догадки по повода только что происшедшей сцены.

В это время в дверь раздались сильные удары.

- Простите, сударыня, что я беспокою вас! - раздался за дверью голос, по которому мистрис Аткинс с ужасом узнала Брауна. - Не приходил ли сюда к вам молодой человек?

Тут та же соседка поспешила на помощь хозяйке, почти потерявшей сознание от ужаса. По странной логике, свойственной женщинам, ей почему-то не захотелось сказать правду, и, в то же время не желая лгать, она отделалась уклончивым ответом:

- Удивляюсь, как это вы решаетесь ночью беспокоить дам и больного ребенка!

Браун, удовлетворившись таким ответом, отошел, а мистрис Аткинс, с отчаянием заламывая руки, бегала по комнате. Она прекрасно поняла, что недаром явился в такой неурочный час этот Браун, недаром так перепугался Уэстон. Темные делишки ее супруга выявились, и теперь уже нечего ждать пощады.

Между тем оба Регулятора, сидевшие в комнате, приготовились к появлению хозяина. Аткинс не замедлил появиться, решив захватить свое оружие и не даваться даром в руки ожесточенным Регуляторам. Но, бросившись к двери, Аткинс увидел исчезновение карабинов и в то же время заметил, что оба они находятся в руках его врагов. Тогда он оттолкнул Кука и бросился к постели, где лежали пистолеты. Кук тем временем стал у двери.

В бешенстве Аткинс взвел курок, прицелился и нажал спуск. Увы! Курок щелкнул, но выстрела не последовало. Тогда Куртис и Кук бросились на него и крепко связали веревками.

- Оцепите дом и не выпускайте никого! Второй разбойник может удрать отсюда и предупредить сообщников! - скомандовал Браун товарищам, входя в комнату.

Браун, прошептав несколько слов вошедшему с ним старику Стефенсону, собирался уже выйти из комнаты, как перед ним, точно из-под земли, вырос какой-то человек, с горящими страшным внутренним огнем глазами, до ужаса грозно сверкнувшими в полутьме.

- Ассовум! - в изумлении отступил Браун. - Откуда вы?

- Я привел с собой друга, вон этого! - указал индеец.

- Кого именно?

- Джонсона! Трусливая собака, боясь Ассовума, хотел убить его исподтишка. Вот отравленные стрелы, которыми он намеревался гнусно подстрелить краснокожего во время отдыха!

- Мерзавец будет наказан по заслугам! - ответил Браун. - Но где вы пропадали до сих пор, друг мой?

- Белый брат, конечно, не думает, как другие, что Ассовум бездействовал? Я знаю, кто убил Гитзкота!

- Браво, мой друг! - радостно воскликнул Браун. - Кто же?

- Джонсон и Роусон!

Если б гром разрушил в эту минуту хижину и посреди них упала молния, Регуляторы не были бы так поражены сообщением.

- Не может быть! - воскликнул Браун.

- Краснокожий никогда не лжет! - с достоинством произнес Ассовум. - Его язык скорее отвалится, чем повернется сказать неправду! Кроме того, бледный человек - сообщник конокрадов!

- Уверены ли вы в этом? Отчего же вы раньше не сказали нам, мы помогли бы в ваших розысках!

- Я полагаю, что Роусон причастен и к смерти Алапаги, и хочу окончательно убедиться в этом. Если бы Ассовум сказал раньше белым о преступлении проповедника, они попросту повесили бы его. Ассовум - мужчина и вождь! Он сам хочет отомстить за смерть жены!

В это время в лесу раздался крик совы, повторившийся три раза через определенные промежутки времени.

- Что это? - спросил Браун. - Сигнал чей-нибудь или действительно крик совы?

- Вот этот знает лучше! - ответил Ассовум, указывая на затрепетавшего при сигнале Аткинса, и сам повторил те же звуки. Однако ответа не последовало, и Аткинс повернулся спиной к Брауну.

Вскоре, однако, в лесу раздался пронзительный крик: Вильсон и Бариль схватили вышедшего из дома Уэстона, чтобы скрыться в лесу.

Через несколько минут снова показался Ассовум с двумя Регуляторами, несшими связанного Джонсона.

- Теперь дело за бледнолицым! - сказал Ассовум.

- О ком еще говорит индеец? - поинтересовался Стефенсон.

- Завтра вы увидите его! - ответил Браун. - Надеюсь, вы проведете у нас денек-другой. Нам очень бы хотелось, чтобы вы, один из наиболее полезных участников этого дела, присутствовали и на самом суде арканзасских Регуляторов!

- Благодарю вас! Непременно дождусь этого суда! А когда вы думаете произвести его?

- В понедельник утром.

- Где?

- На лужайке, в лесу, неподалеку от мельницы. Там есть, кстати, и пещеры, куда мы пока посадим этих и будущих наших пленников!

- А разве вы хотите захватить еще кого-нибудь?

- Да, Коттона и Роусона!

- Как?! - вскричали с изумлением все присутствовавшие, не слыхавшие еще сообщений Ассовума. - Методистского проповедника?

- Его самого! - хладнокровно отозвался их начальник.

- Кто же его обвиняет?

- Ассовум! - коротко сказал Браун, указывая на подошедшего индейца.

- Да, рука бледнолицего обагрена кровью.

- И этот негодяй завтра женится на дочери нашего почтенного Робертса! - с ужасом заметил Кук. - Как хотите, но в это трудно поверить.

- Не может быть, чтобы такой праведный человек, - заметил Мулине, - решился на такое гнусное преступление - убивать себе подобных!

- Теперь, господа, не время препираться о том, мог или не мог совершить Роусон преступление! - твердо сказал Браун. - Если он невиновен, ему не трудно будет оправдаться. Теперь же поспешим к дому Джонсона захватить его приятеля, Коттона. Ассовум укажет дорогу. Рано утром мы должны быть у Робертсов, чтобы захватить Роусона и помешать его свадьбе с бедной Марион!

По распоряжению Брауна отряд разделился на три части. Шесть всадников конвоировали пленников, которых повели сначала на ферму Вильсона. Двое остались на всякий случай на ферме Аткинса, а остальные Регуляторы отправились, с Ассовумом во главе, к дому Джонсона.

Наступила полночь. Из двери хижины Джонсона поспешно вышел Коттон с узелком необходимых вещей и оружием. Он понял по исчезновению Джонсона, что дело неладно, и спешил скрыться из опасного места. Запрятав лишние вещи в дупло дерева, конокрад раздул факел, поджег хижину и немедленно удалился, посылая по адресу проклятых Регуляторов поток ругательств.

Стоявший неподалеку от берегов Фурш-ла-Фава, на краю большого болота, дуб с ветвями в виде креста часто служил местом свидания членов шайки конокрадов. Рядом с ним находилась полуобгорелая хижина, сожженная неосторожным охотником.

Не раз Роусон, давно познакомившийся с этим местом, желая поразить суеверных малообразованных слушателей крестообразной формой дерева, читал здесь свои проповеди и устраивал молитвенные собрания.

Коттон, покинув хижину Джонсона, пришел несколько раньше к назначенному месту свидания. Роусон же не приходил. Нетерпение разбойника все возрастало, а вместе с ним росла в душе Коттона и тревога. После подозрительных происшествий прошедшей ночи конокрад все время находился под постоянным страхом, и каждый упавший лист, каждая хрустнувшая где-нибудь веточка заставляли его тревожно оглядываться по сторонам и настораживаться.

Вдруг в лесу раздался сильный треск валежника. Перепугавшийся Коттон припал к земле, пополз, как змея, и скрылся за огромным пнем. Здесь он замер, выжидая, что будет. Вскоре его опасения рассеялись - то шел его долгожданный приятель Роусон. Тогда он вскочил и сердито произнес:

- Давно было пора прийти! Вы заставили меня промучиться здесь целый час, показавшийся мне чуть не вечностью!

- Я не опоздал. Теперь всего половина девятого, а я обещал прийти в девять. Чего же вы горячитесь?

- Ну, значит, я ошибся во времени. Однако к делу, наше свидание будет последним!

- Это почему? - удивился Роусон. - Да что с вами, Коттон? - спросил он, заметив страшную бледность своего собеседника.

- Я сообщу вам ужасные подробности! Кто навел Регуляторов на след, не знаю, только Джонсон, ушедший ночью, не возвращался, и я, желая отыскать его, пошел на разведку и убедился, что все открыто. Регуляторы нахлынули в дом Аткинса и схватили его!

- О, проклятие! - вскричал, бледнея в свою очередь, Роусон. - Неужели Аткинс рассказал им что-нибудь?

- Почем я знаю! Я уверен только, что они захватили Уэстона и Джонсона. Когда я убедился, что Джонсон пропал, то пошел к ферме Аткинса. Приближаясь к ней, я еще издали услыхал какой-то подозрительный шум. Вскоре донесся топот скачущих лошадей. Я дополз до нашего тайника и увидел, что ворота его были отворены настежь. Я осторожно уполз обратно в лес и издал наш условленный сигнал - крик совы. Ответа не последовало. Тогда я повторил его во второй раз, в третий…

- И что же?

- Только через долгий промежуток времени раздался ответный крик, но совсем не столько раз и не с такими промежутками, как у нас было условлено. Мы открыты! В это время при свете молнии я разглядел, что Регуляторы вяжут какого-то человека, и по голосу догадался, что это Уэстон. Медлить было нельзя, я быстро бросился к нашей хижине, забрал все необходимое и спрятал в дупле, а самую хижину поджег. Даже идя сюда, я не был уверен, придете ли вы, не захватили ли Регуляторы и вас!

- Положение чертовски затруднительное! Что теперь делать?.. Как вы думаете, где Джонсон?

- По-моему, он тоже в руках проклятых Регуляторов! Иначе он давно был бы здесь!

- Единственное, что нам теперь остается, это убежать, и как можно скорее.

- А как же мы покинем наших друзей? - спросил Котгон.

- Вот нашли о ком заботиться! Да что, им легче, что ли, будет, если мы будем висеть рядом с ними? Нет, теперь не время думать о других, нужно позаботиться о собственной шкуре… О, проклятие! Я и забыл, что сегодня у меня должны собраться гости, черт бы их побрал!.. Вот что: направляйтесь к моему дому и залезайте пока на чердак, а я поспешу к Робертсам, постараюсь оттянуть их приезд и скоро вернусь к себе!

Методист распрощался с товарищем и быстро поскакал к дому своей невесты, где теперь шли спешные приготовления к брачной церемонии и где его с нетерпением ожидали.

Гарпер и Баренс уже были тут. Хлопотливая мистрис Робертс носилась по всему дому, укладывая и снова разбирая по десять раз уже сложенные сундуки.

- Ты бы шла одеваться, Марион, - сказала она. - Эллен тебе поможет. Надо торопиться; как только приедет мистер Роусон, я уложу вещи на лошадей и отправлюсь вперед.

Девушки отправились к себе в комнату, а мистрис Робертс принялась за свои хлопоты. Наконец она решила, что все сделано, приготовлено, вещи уложены и она может немного отдохнуть. Только она подняла голову от последнего завязанного сундука, как увидала перед собой Ассовума. Лицо его, полускрытое густыми волосами, имело такое страшное выражение, появление его было так неожиданно, что мистрис Робертс вскрикнула от страха и изумления.

- Господи, да это вы, Ассовум! Как вы меня напугали!

- Состоялась ли уже свадьба бледнолицего человека с вашей дочерью? Не опоздал ли Ассовум?

- Что вы говорите? Не случилось ли чего-нибудь с мистером Роусоном? Вы ведь, кажется, его называете бледнолицым человеком?

- О, с ним ничего не случится! О нем теперь позаботятся Регуляторы!

- Какое дело мистеру Роусону до этих Регуляторов? Он ничего общего не имеет с ними и даже не одобряет их действий!

- О, без сомнения, не одобряет! - Улыбка вышла такой ужасной, лицо индейца так исказилось, что мистрис Робертс, слышавшая, что Ассовум, потеряв жену, стал несколько ненормальным, сочла его за окончательно помешавшегося.

Ассовум прекрасно понял, что подумала про него хозяйка дома, и сказал более мягко:

- Ассовум совершенно здоров и пришел спасти вашу дочь.

- Спасти мою дочь? От чего? Что вы говорите?

- Роусона ищут Регуляторы. Он - убийца Гитзкота.

- О, Боже мой! - воскликнула старушка, в совершенном изнеможении опускаясь на ближайший стул. - Нет, этого не может быть! Вы лжете! Кто посмеет обвинять этого святого человека в таком ужасном преступлении?

- Я, - спокойно ответил индеец. - Он, конечно, будет иметь возможность защищаться, но у меня в руках неопровержимые доказательства. Я подозреваю, что он - убийца и моей дорогой Алапаги.

- Да не может же этого быть, говорю вам! - с отчаянием в голосе воскликнула мистрис Робертс. - Я никогда этому не поверю! Это ошибка. Я уверена, что мистер Роусон будет оправдан каким угодно судом!

- Ну, я этого не думаю. Где ваш муж? Где ваша дочь? Где наконец сам бледнолицый человек?

- Мистер Роусон сейчас должен приехать, и тогда сам опровергнет ложное обвинение против него!

- Ложное обвинение? Припомните, мистрис, с каким жаром он ухватился за мысль, что убийца Гитзкота - Браун; припомните, что на другой день после убийства Алапаги он был ранен, а вот томагавк, которым защищалась моя жена; наконец, вот пуговица, найденная мною в зажатом кулаке жены; многие, хорошо знавшие Роусона, утверждают, что она сорвана с его охотничьего сюртука…

Его доказательства были прерваны топотом лошади. Приехал Роусон.

- Да вот он сам! - торжественно произнес краснокожий, поспешно убирая со стола томагавк. - Если этот бледнолицый задрожит, когда старая женщина скажет ему в глаза, что он - убийца, она тогда тоже не поверит?

С этими словами Ассовум быстро скрылся за пологом кровати.

Почти тотчас же приехавший Роусон слез с лошади и вошел в комнату. Не будь он так озабочен собственными размышлениями, ему сразу бы бросилась в глаза неестественная бледность мистрис Робертс. Но он спросил, где его невеста и готова ли она.

Та отвечала, что все уже отправились к нему в дом. Злобное проклятие чуть не сорвалось с его губ. Однако, рассчитывая на быстроту своего коня, Роусон решил, что ему удастся догнать их раньше, а уж там поступать как укажут обстоятельства. Он уже собирался выйти, как мистрис Робертс остановила его.

- Мистер Роусон, мне нужно поговорить с вами. Обещайте быть со мной совершенно откровенным!

- Но разве я был когда-нибудь с вами неоткровенным? - спросил он, опуская глаза под пытливым взором хозяйки негодяй точно чувствовал какую-то беду.

- Мистер Роусон, сегодня мне передали такие слухи относительно вас, что я положительно отказываюсь им верить!

- Относительно меня? - с содроганием произнес Роусон. - Кто же это сделал? Решительно отказываясь понимать вас! - пробормотал Роусон, искоса поглядывая на всякий случай на дверь и опираясь руками на стол, на краю которого лежала оставленная Ассовумом, нарочно или нечаянно, пуговица.

- Бога ради, не дотрагивайтесь до этой пуговицы! - в ужасе воскликнула старушка. - Это…

- Эта пуговица от моего сюртука. Чего вы испугались, мистрис Робертс? Я, вероятно, случайно оторвал ее и…

- Так эта пуговица от вашего сюртука? - перебила его мистрис Робертс.

- Ну да! Что ж тут удивительного или ужасного?

- Эта пуговица найдена в кулаке убитой Алапаги! - произнесла мистрис Робертс, поднимаясь со стула. - Потерять ее мог только убийца!

Роусон быстро схватился за пистолет, спрятанный в кармане. В эту минуту из-за занавески показался Ассовум с наведенным на него карабином и произнес:

- Если ты тронешься с места, я тебя убью!

Мистрис Робертс, думая, что Ассовум на самом деле убьет Роусона, бросилась между ними и отвела рукой карабин.

- Ради Создателя, не убивайте его хоть при мне!

Роусон ловко воспользовался этим моментом - с быстротой молнии бросился к окну, вскочил на лошадь и помчался в лес.

Ассовум, осторожно отстранив обезумевшую от пережитых волнений старушку, выбежал вслед за ним, вырвал у негра, водившего лошадь, приготовленную для мистрис Робертс, повод, сбросил женское седло и поскакал вслед за удиравшим негодяем.

Вот и дом Роусона! - сказал Робертс, указывая на уютный домик, стоявший почти на самом берегу реки.

- Да я не знал, что он находится так близко от моей фермы. Значит, мы теперь будем соседями, мисс Марион!

- Ну что, Марион, нравится тебе твое новое жилище? - спросил отец. - По-моему, здесь немного пустынно.

- Да, здесь как-то пустынно и страшно! - ответила Марион дрожащим голосом. - Я думаю, что здесь жить не особенно весело!

- Да зачем же мистеру Роусону обзаводиться здесь хозяйством, если через несколько дней он переселится на ферму Аткинса? - спросил Гарпер.

- Все равно, - сказал Баренс. - Семейному человеку и дня не прожить без домашней обстановки…

- Что с тобой? - спросила вдруг Марион у Эллен. - Отчего ты вздрогнула?

- Мне показалось, что кто-то смотрел вон в то окно, наверху! Впрочем, я, вероятно, ошиблась!

- Конечно, ошиблись! - засмеялся Робертс. - Если и предположить, что какой-нибудь гость забрался в дом спозаранок, то зачем ему торчать на чердаке, когда в доме несколько удобных комнат?

Гости сошли с лошадей и приблизились к дому.

- Какая крепкая дверь! - сказал Гарпер, входя в сени. - Такую не скоро сломаешь. Право, здесь очень недурно! Как жаль, что мой дом, особенно после смерти Алапаги, не похож на него!

- Гарпер, скоро и у вас заведется, наверное, хозяйство. Брауну давно пора жениться, думаю, он приведет к вам в дом хозяйку, которая живо все устроит как следует!

- Эй, Мариан, иди сюда, принимай гостей: теперь ведь это твой дом! А мы, господа, пойдем пока наберем дров да растопим камин, так что к приезду моей жены все будет готово. Где топор у хозяина?

Мужчины вышли на двор, а девушки остались одни в комнатах.

- Отчего вы все плачете, Марион? - участливо спросила Эллен. - Отчего вы не поделитесь со мной?

- Да, да, я вам все скажу! - зарыдала девушка, горячо обнимая подругу. - Все равно, теперь ничего не вернешь!

- Марион, смотрите, это, кажется, мистер Роусон. Его понесла лошадь.

- Стойте, Роусон, стойте! - кричал тем временем на дворе Баренс. - Что вы скачете, как безумный?

- О дьявол! - воскликнул Гарпер, чуть не сшибленный лошадью, отскакивая в сторону. Что с ним такое?

Роусон даже не взглянул на них. Быстро соскочив с лошади, он вбежал в дом, запер дверь на задвижку и оглянулся вокруг. Видя, что в доме нет никого, кроме молодых девушек, он схватил со стены карабин и, сверкая глазами, громко крикнул:

- Коттон, вы здесь?

- Здесь! - раздался голос сверху. - Я вижу индейца. Он преследует вас, будьте внимательнее!

- Спускайтесь скорее! - продолжал Роусон. - Сколько там наших врагов? Нам придется выдержать довольно неравную борьбу!

Коттон спустился вниз. Эллен, увидя человека, которого боялась больше всего на свете, зашаталась от волнения.

- Мистер Роусон, что все это значит? - спросила Марион. - Пустите меня к моему отцу. Еще раз спрашиваю вас, что это значит?

- Скоро вы все узнаете! - произнес Коттон, берясь за другой карабин, стоявший в углу. - А вас, Роусон, я не поблагодарю! Зачем вы заставили меня целый час сидеть на чердаке? Затем, чтобы я попался в западню? Да будь я в лодке теперь, не дожидаясь вас, уплыл бы себе преспокойно!

- Убирайтесь к черту! - закричал кому-то через дверь Роусон. - Если вы еще сунетесь сюда, я пущу вам пулю в лоб!

Он выстрелил и, бросив карабин на пол, быстро достал из-под матраца кровати еще четыре ружья.

- Ну, теперь проклятый краснокожий не так-то легко отделается от меня!

- А что мы будем делать с этими девчонками? - спросил Коттон.

- Оставим их здесь как залог. Благодаря им мы останемся живы. Только бы продержаться до вечера, а там мы спасены!

- Все равно эти негодяи подожгут дом!

- В том-то и штука, что нет! Девушки предохранят их от излишней торопливости. Но вот подходит старик Робертс без оружия. Должно быть, ему хочется повидаться с дочерью, но я ему этого не позволю.

Когда ошеломленные охотники расступились перед быстро скакавшим Роусоном, тотчас же скрывшимся в доме, из леса показался гнавшийся за ним Ассовум с карабином в руке.

- Ассовум! - закричал ему Баренс. - Зачем вы преследуете Роусона? Что вы хотите с ним делать?

- Я разорву его на части, вырву сердце и выпущу кровь! - яростно проревел краснокожий, соскакивая с лошади и влезая на изгородь.

В этот-то момент и раздался выстрел Роусона. Индеец свалился с забора, но через секунду поднялся и спрятался за большим деревом, откуда мог удобно наблюдать за тем, что делалось в доме, и, следовательно, помешать бегству Роусона.

Баренс и Гарпер поспешили присоединиться к индейцу, а Робертс приблизился к дому, чтобы вырвать из рук Роусона свою дочь. Он еще не знал, что именно совершил Роусон, но уже был уверен, что тот натворил нечто особенное.

- Назад! - закричал ему через дверь Роусон, не под-пуская близко к дому. - Назад, говорю вам, если жизнь дорога!

- Выпустите мою дочь! - крикнул Робертс. - Что вы имеете против нас? Отпустите ее ко мне!

- Назад! - закричал Роусон, прицеливаясь из ружья.

Марион, увидев опасность, грозившую ее отцу, бросилась к жениху и помешала ему выстрелить.

- Котгон! - крикнул взбешенный таким вмешательством методист. - Да уберите от меня эту несчастную девчонку!

- Так давайте свяжем их обеих!

Негодяи набросились на беззащитных пленниц.

- На помощь! - кричали они, вырываясь из рук вязавших.

- Мерзавец, негодяй, разбойник! - гремел за дверью Робертс, налегая на нее плечом, хотя она не поддавалась. Баренс и Гарпер, еще не совсем оправившийся от болезни, бросились на помощь другу, но поздно: девушки были связаны, а оба разбойника, схватив ружья, приготовились к защите.

- Первому, кто приблизится к дому, я пущу пулю в лоб! - громко заявил Роусон, переходя к устроенной им из досок бойнице, откуда он надеялся высмотреть индейца.

Робертс предложил своим приятелям остаться за оградой, а сам один, без всякого оружия, приблизился снова к дому. Но не успел он сказать ни слова, как Роусон заговорил:

- Что вам надо? Возвратить вам дочь? На каких условиях?

- Я согласен на все условия, какие поставите вы. Берите мою лошадь и уезжайте куда хотите! - отвечал, вне себя от горя, несчастный отец. - Возвратите нам мою дочь и Эллен, и никто не подумает преследовать вас!

- Роусон, соглашайтесь скорее! - прошептал Коттон. - В случае, если мне будут предложены такие же условия.

- Поверить болтовне старого черта! Да знаете ли, Ассовум тотчас же уложит нас на месте, как только мы высунем нос! Неужели вы думаете, что он согласится теперь отпустить меня, кого ненавидит больше всех? Подождите до ночи, а тогда и постараемся спастись!

- Отчего бы не попробовать сделать это сейчас? Наши враги немногочисленны и почти безоружны! Но что же мы будем делать, когда прибудут Регуляторы?

- Поджечь дом они все равно не решатся. Если же мы продержимся здесь до ночи…

- Что же тогда?

- Тогда мы спасены: под полом находится подземный ход, вырытый мною с Джонсоном, ведущий к реке, где спрятана лодка!

- Так отчего же мы не воспользуемся этим прекрасным средством спасения сейчас, до прибытия Регуляторов?

- Вы совсем перестали что-нибудь понимать! Ассовум сидит очень недалеко от того места, где запрятана лодка. Если бы даже нам и удалось незаметно от него спустить ее на воду, он по шуму догадается, в чем дело!

- А Регуляторы?

- Пока девушки в наших руках, нам нечего особенно волноваться!

- Что же вы не отвечаете? - раздался у дверей голос Робертса. - Согласны ли вы на мое предложение? Быть может, вы не одни в доме, так мы согласны отпустить и ваших товарищей. Возвращайте девушек и уходите!

- Постарайтесь уговорить индейца подтвердить ваше условие, тогда я согласен. В противном же случае, при первой попытке взять дом штурмом, я убью и Марион, и Эллен!

- О, конечно, Ассовум согласится! - радостно воскликнул Робертс. - Он подтвердит мое обещание!.. Но, Боже мой, уже поздно, приехали Регуляторы!

Робертс сказал правду: это были они. Обрадованный этим Ассовум поспешил к ним навстречу, испустив полный торжества военный клич своего племени.

Теперь Роусон, услыхав его, понял, какой смертельной опасности подвергнется, если попадет в руки своего непримиримого врага и мстителя. Однако ужас не помешал ему воспользоваться неосторожностью Ассовума, покинувшего свое убежище. Разбойник быстро прицелился и выстрелил на этот раз удачнее: кровь оросила землю. К счастью, рана оказалась неопасной.

Возмущенные и взбешенные Регуляторы быстро соскочили с лошадей и бросились к дому, но Робертс предупредил их об опасности, которой они подвергают девушек своим нападением.

- О, неужели Марион во власти этого негодяя? - с ужасом воскликнул Браун. - Что же теперь делать?

- Мы выломаем дверь и ворвемся в дом, - сказал Гарфильд, - а если эти гнусные разбойники попробуют причинить хоть малейший вред девушкам, мы сожжем их живыми. В противном же случае мы готовы повесить их! Вот и веревки!

- Нет, это нам не удастся! - отвечал Браун. - Разбойники, доведенные до крайности, готовы на все. Нужно придумать что-нибудь другое. Где Ассовум?

- Господа! - вмешался Стефенсон. - Пока мы здесь будем совещаться, негодяи могут удрать. Нужно расставить вокруг дома часовых.

- Они уже расставлены, - ответил Браун. - У самого опасного места - у реки, стоит Ассовум, он-то уж не упустит их!

- По-моему, - продолжал Стефенсон, - нужно хорошенько стеречь их - вот и все. К вечеру разложить костры, чтобы негодяи не воспользовались темнотой. Я полагаю, что ночью они непременно попытаются бежать к реке.

Браун поспешил перевязать Ассовума и спросил:

- Отчего вас так боится Роусон?

- Чувствует, я узнал, кто убийца Алапаги. Он сам.

- Как? Убийца Алапаги - Роусон? - воскликнули окружающие.

- Да, Алапага убита им. Его кровь запеклась на рукоятке ее томагавка.

- Вот так святой человек! - ошеломленно произнес Гарфильд.

- Вы не вздумайте нападать на дом, - продолжал Ассовум. - Во всяком случае Роусон умрет, и умрет мужественно, даже с удовольствием. Но он принадлежит одному мне, прекрасно это знает и потому не дастся живым в руки. Подождите, пока стемнеет. Тогда Ассовум берется провести вас к такому месту, где можно будет захватить негодяев живыми!

Подъехал негр, слуга Робертсов, посланный госпожой с поручением узнать, как обстоят дела. Ей решили пока ничего не говорить об опасности, которой подвергается ее дочь.

- Когда мы проезжали мимо их дома, - сказал Кук, - мистрис Робертс кричала нам, чтобы мы спасли ее дочь от негодяя Роусона. Откуда она могла узнать о его преступлении?

- Он сам выдал себя, - ответил Ассовум.

- Смотрите, - сказал Коттон, - Ассовум покинул свой пост. Не воспользоваться ли удобным моментом и ускользнуть на лодке?

- Вы с ума сошли! Если теперь заметят лодку, мы лишимся последней надежды на спасение. Нужно подождать.

- Ну, а если Регуляторы оцепят дом так, что нам не удастся прорваться? Ведь в таком случае мы рискуем умереть с голода!

- Ладно, - усмехнулся Роусон. - Девчонки-то скорее подохнут, чем мы!

- Так-то так, но…

- Постойте, - перебил его методист, - я сообщу вам еще одно соображение, подойдите только поближе, чтобы нас не услыхали наши пленницы. Регуляторы, конечно, предполагают, что мы в темноте попытаемся пробраться к берегу, и не догадаются поставить часового в густых камышах, где оканчивается наш ход.

- А что мы будем делать с обеими девушками? Возьмем с собой?

- Да, возьмем! Они послужат нам прикрытием от пуль.

- А если они станут кричать и откроют нас?

- Мы заткнем им рты. Послушайте, - сказал он, подходя к связанным девушкам, - обещайте, что вы будете молчать по крайней мере час после нашего ухода отсюда! Тогда мы оставим вам здесь!

- С удовольствием, - радостно воскликнула Эллен. - Только будьте добры, развяжите веревки!

- Ну уж нет! - грубо возразил Роусон.

- Но веревки нестерпимо режут мне руки!

- Пожалуй, я ослаблю веревки, - сказал Роусон, подходя к кровати, к которой были привязаны девушки.

- Роусон, смотрите, вон ползет этот проклятый Ассовум! Он так припал к земле, что нет ни малейшей возможности прицелиться в него, он извивается, как змея!

- Вот вам прекрасный случай доказать свое прекрасное умение без промаха стрелять из ружья, которым вы так хвастались! - насмешливо отвечал Роусон. - Попробуйте попасть в краснокожего, и я плачу за удачный выстрел сотню долларов!

Коттон вскинул ружье, прицелился, но принужден был снова опустить его.

- Черт возьми! - пробормотал он. - Сотня долларов за выстрел… стоит постараться! Ну-ка, еще раз!

Разбойник медленно стал целиться и наконец, улучив удачный момент, приготовился спустить курок. Как раз в этот момент краснокожий сделал еще одно ловкое движение и скрылся совершенно.

- О проклятый! - выругался Котгон. - Легче поймать молнию, чем его! Однако смотрите, Роусон, как бы он не добрался до челнока!

Собственно говоря, у Ассовума не было никакого определенного плана. Он даже не подозревал о существовании челнока и хотел только отвлечь внимание осажденных. Он решил во что бы то ни стало убить врага до восхода солнца. Разве его возлюбленная Алапага не была убила тем же Роусоном и так предательски! Ассовум решил лучше рискнуть жизнью Марион и Эллен, но попытаться привести в исполнение обещание отомстить.

Между тем, как ни долги казались и осажденным, и осаждающим часы томительного ожидания, начинало быстро темнеть. Приближалось время, когда нужно было решиться на что-нибудь и действовать энергичнее.

- Лишь только совершенно стемнеет, - сказал Роусон своему товарищу, - я спущусь к реке на разведку и посмотрю, как обстоят дела с челноком. А затем перенесем туда наших пленниц!

- Если они будут сопротивляться, я отколочу их. По крайней мере они тогда очнутся не раньше, чем мы успеем уплыть миль на пять отсюда!

- Говорите тише, а то ваша будущая супруга что-то очень внимательно прислушивается к нашему разговору. Если они узнают о наших планах, то поднимут такой крик, что Регуляторы бросятся на выручку, несмотря на наши угрозы. Будьте внимательнее! - предупредил его Роусон, поднимая половицу, скрывавшую ход в подземелье. - Я сейчас вернусь!

- Марион! - тихо произнесла Эллен. - Не теряйте надежды. Я сумела освободить одну руку. Сейчас развяжу и другую!

- Ради Бога, - взмолилась Марион, - развяжите руки и мне! Я просто умираю от боли!

Освободившись от веревок, Эллен внимательно окинула взглядом всю комнату, отыскивая какое-нибудь оружие. К счастью, как раз у кровати на стуле лежал пистолет, а на стене висело два карабина. Стоило только протянуть руку, чтобы достать и то и другое.

Только Эллен повернулась к Марион, чтобы освободить ее от веревок, как половица приподнялась, и показалась голова Роусона.

- Вы ничего не слышали, Коттон? - прошептал он подошедшему товарищу.

- Нет!

- Мне послышался звук ломаемых досок. Неужели кто-нибудь успел пробраться к дому?

- Не может быть. Вы, должно быть, ослышались! Челнок в порядке?

- Все готово к бегству. Нужно немедленно же воспользоваться тем, что почти все Регуляторы собрались перед фасадом, и наступающая темнота совершенно скроет нас от преследователей.

- А как же быть с пленницами?

- Заставим молчать и потащим с собой!

- Каким образом мы вдвоем потащим оружие, чемодан с провизией да еще этих проклятых девок?

- Берите оружие и отправляйтесь. Через десять минут вы вернетесь уже обратно, я вас подожду здесь. Провизию я уже снес туда.

- Ну прекрасно! Я постараюсь вернуться как можно скорее!

Коттон исчез в подземелье, а Роусон тревожно принялся ходить взад и вперед по комнатам. Все было тихо. Эллен осторожно приподнялась, схватила со стула пистолет и приняла прежнее положение.

Роусону наконец стало надоедать тоскливое ожидание. Он нетерпеливо прошелся еще раз и быстро спустился в подземелье послушать, не вдет ли Коттон.

- Как жаль, что под руками у меня нет ножа, чтобы перерезать ваши веревки! - прошептала Эллен дрожащей от волнения подруге.

- У меня под ногой шевелится доска, - сказала Марион. - Что это значит?

- Неужели? Вам это не кажется? - радостно опросила Эллен. - Ведь это наши спасители.

- О, если бы можно было развязать руки! - простонала Марион.

- Черт побери этого Коттона! - проворчал Роусон, возвращаясь в комнату. - Ничего не видно и не слышно. Уж не вздумал ли он удрать один?

В этот самый момент доска возле Марион приподнялась и в темноте сверкнули грозные глаза краснокожего.

Роусон, схватив ружье, приготовился уже спуститься в подземелье, когда доска, приподнятая Ассовумом, упала в сторону. Методист быстро обернулся на стук и увидел голову своего заклятого врага.

Роусон был страшно поражен, но моментально оправился и готовился напасть на индейца, находившегося в крайне невыгодном для борьбы положении. Подняв ружье прикладом вверх, Роусон хотел уже нанести смертельный удар краснокожему, как Эллен подняла пистолет и выстрелила в методиста. Все это она проделала так быстро, что негодяй не успел ни броситься на нее, ни ударить Ассовума.

Собрание Регуляторов, на котором должны были судить пойманных бандитов, было назначено неподалеку от Фурш-ла-Фава, на площадке высокого холма. В полумиле отсюда находилась заброшенная хижина, где была убита Роусоном Алапага, а несколько дальше, вниз по течению, река пересекала дорогу, на которой сбились с пути преследователи конокрадов благодаря хитрости того же Роусона.

Под густыми сводами деревьев было разложено несколько ярко горевших костров, вокруг которых расположились около двадцати окрестных фермеров и охотников.

Несколько дальше находилась другая группа. Она состояла из Аткинса, Джонсона, Уэстона и Джонса под охраной двух Регуляторов с заряженными ружьями. Еще далее помещалась третья, самая малочисленная: то были Роусон и Ассовум.

Вскоре на холме показались Браун, Робертс и Гарпер с каким-то незнакомым субъектом, которого предводитель Регуляторов представил как адвоката из города и открыл заседание.

Из числа всех Регуляторов выбрали двенадцать человек присяжных, причем каждому из подсудимых предоставлено было право отстранить двух из них и просить о замене их другими. Но никто не воспользовался этим правом.

- Господа! - обратился к присутствующим Браун. - Кто возьмет на себя роль защитника обвиняемых?

- Я, если позволите! - сказал приехавший с ним незнакомец. - Меня зовут Уартон, я - адвокат по профессии.

- Вот и прекрасно! - ответил Браун. - Если вам удастся поспособствовать хоть малейшему смягчению их наказания, это будет большой заслугой и великодушным поступком. Но предупреждаю вас, наше собрание руководствуется только законом Линча и никакие уступки допущены не будут. Решение большинства обязательно во всяком случае, каково бы оно ни было! Итак, все готово. Заседание открыто.

Сначала разбирались обвинения против Аткинса и Уэстона как укрывателей и против Джонсона как пособника в конокрадстве.

Потайная конюшня для ворованных лошадей в доме Аткинса была открыта и исследована, факт преступления не подлежал никакому сомнению. Так же обстояло дело и с Уэстоном, хотя он сначала и запирался, что особенно раздражило Регуляторов, возмущенных его явной ложью.

- Повесить этого негодяя и лжеца сейчас же на первом дереве! - кричали почти все Регуляторы.

Однако Браун умерил их пыл, заявив, что право вынесения приговора принадлежит избранным присяжным, причем преступник во всяком случае имеет право защищаться. Участие Джонса тоже было настолько очевидно, что все единогласно решили считать его уличенным в конокрадстве. Даже адвокат Уартон не нашел никаких мотивов к его оправданию.

Затем перешли к разбирательству дела об убийстве Гитзкота. Тут обвинителями Джонсона и Роусона явились Куртис и Гарфорд. Их обвинения были поддержаны Ассовумом, измерившим следы, и заявлением Брауна, напомнившим о покушении Джонсона на убийство индейца. Уартон хотел что-то сказать, но связанный разбойник выступил вперед и перебил его:

- Не нужно оправданий! Я знаю прекрасно, что эти молодцы решили меня повесить и повесят. Но я не хочу унижаться и оправдываться. Да, я убил начальника Регуляторов и очень жалею, что не могу сделать этого и со всеми остальными!

- На сук его, на сук негодяя! - закричали обозленные слушатели, готовые уже кинуться на связанного преступника.

- Постойте, друзья мои! - вмешался Браун. - Сначала нужно выслушать методиста и тогда уже выносить приговор. Иначе выборные не могут ничего уяснить себе!

- Ну ладно! Приведите сюда Роусона! Пусть этот негодяй даст нам отчет в своих злодеяниях!

Роусон задрожал при раздавшихся по его адресу угроз и проклятий, поняв, что пощады не будет. Он хотел было подняться, но ноги отказывались служить ему. Преступник опустился на землю и впал в бессознательное состояние. Тогда к нему на помощь поспешил Ассовум, привел его в чувство и на руках донес до собрания.

- Роусон! - обратился к нему предводитель. - Вас обвиняют…

- Постойте, - взмолился самым смиренным голосом струсивший негодяй. - Я сам все скажу, я не буду запираться, надеюсь, что вы примете во внимание мое искрен-нее раскаяние в своих проступках и смягчите смертную казнь, совершив ее без всяких мучений. Я хочу…

- О подлец! - вскричал Джонсон. - Как позорно дрожать перед лицом этих мерзавцев!

- Если вы произнесете еще хоть слово, - обратился к нему председатель, - я раздроблю вам череп!

Затем было приступлено к перечислению совершенных Роусоном преступлений и предательств.

- Господа, - заявил вне себя от ужаса перед такими явными уликами Роусон. - Послушайте меня, ради Бога, я готов признаться…

- Я протестую против теперешнего суда над этим субъектом! - вмешался Уартон. - Если он чистосердечно сознается во всех преступлениях, вы должны представить его правительственному суду!

- Я вас предупреждал, - возразив Браун, - что этого не будет и что постановление суда непоколебимо и неотменимо!

- Отпустите меня на свободу! - кричал окончательно потерявшийся Роусон. - Я скажу вам, что делается на Миссисипи. Я открою вам…

- Замолчите, и я спасу вас! - прошептал ему на ухо Уартон.

Роусон с удивлением посмотрел в глаза своему защитнику, но лицо того оставалось бесстрастным и сдержанным.

Вместо того чтобы сделать преступнику какой-нибудь одобрительный знак, тот стал внимательно прислушиваться к начавшимся уже обсуждениям присяжных, отошедших в сторону.

Через несколько минут они вернулись обратно. Первым было произнесено определение относительно Аткинса:

- Единогласно признан виновным!

Услышав роковое решение, несчастный упал на землю и закрыл лицо руками.

- А Уэстон? - спросил Браун.

- Виновен!

- А Джонс?

- Виновен!

- Роусон?

- Виновен!

Таков был единогласный приговор присяжных. Преступники поникли головами и задрожали. Уэстон принялся было плакать и жаловаться, а Джонсон только лишь скрипнул зубами.

Тем временем Роусон, не обращая внимания на происходившее, следил только за Уартоном, обещавшим выручить его. Для преступника это был луч надежды, блеснувший в самый последний, страшный момент.

- Судом Линча вы все признаны виновными и приговариваетесь к повешению! - громко заявил Браун.

- Повесить их немедленно! - крикнуло несколько голосов из толпы. - Нечего с ними церемониться! На веревку их!

- Постойте! - выступил навстречу бросившейся на преступников толпе Браун. - Они все, правда, приговорены к смертной казни, но вина их неодинакова, поэтому и наказание должно быть неодинаковым. Не найдется ли среди вас кого-нибудь, кто сказал бы в их оправдание хоть слово?

- Я! - отозвался Вильсон, выступая вперед. - Ребенок Аткинса сегодня ночью скончался, а жена сильно больна. Кроме того, Аткинс собирался уехать в Техас, не отпустить ли его?

Аткинс с затаенной надеждой обвел глазами собрание. Гробовое молчание было ему ответом.

- Я подаю голос за помилование! - нарушил наконец это молчание Браун.

- Я тоже! - присоединился Гарфильд. - По-моему, нужно помиловать и Уэстона, ввиду его сознания. Нежелание же его выдать сообщников только заслуживает уважения. Он и так, пожалуй, достаточно наказан!

- Да! - согласились выборные. - Пусть только он даст обещание исправиться!

- Пощадите и меня! - завопил Джонс, желая воспользоваться общим добродушным настроением. - Ведь я совершил преступление в первый раз, к тому же принадлежу к другому округу!

- Прекрасно! - сказал Браун. - Вас, как гражданина другого округа, передадут в руки тамошних властей.

- Пускай его пошлют в Литл-Рок, и баста! - постановило собрание большинством голосов.

- Так-то так, - сказал Куртис. - Но ведь он моментально удерет из кутузки местного шерифа, и наказание таким образом сведется к нулю. Лучше всыплем-ка ему на дорогу несколько десятков розог!

Собрание пришло в восторг от такой меры, и Джонса немедленно потащили к дереву.

- А как решим относительно Джонсона и Роусона? - спросил Гарфильд.

- Смертная казнь! - было ответом.

- Послушайте, - пролепетал методист Уартону. - Если вы хотите действительно спасти меня, торопитесь!

- Молчите и ждите! - отозвался тот.

Тем временем Вильсон, подойдя к связанному Аткинсу, перерезал ему веревки. Фермер поднялся, пал на колени, затем, сев на лошадь, быстро помчался прочь.

- Спасите же меня, а то будет поздно! - снова прошептал, дрожа от страха, Роусон. - Вы обещали мне это!

- Ведите осужденных на казнь! - твердо и спокойно произнес Браун.

- Подождите! - вскричал адвокат. - Преступники заслужили смерть, я не спорю, но нужно отдать их в руки правительства, а то ваш приговор является таким же жестоким убийством, как и те, за которые вы их приговорили к смертной казни!

- Исполняйте данное мною приказание! - тем же тоном произнес Браун, не обращая внимания на заявление Уартона. - Осужденные, кажется, ничего больше не скажут в свое оправдание!

- Я хочу открыть вам страшные тайны! Я должен…

- Вы приговорены к смерти и умрете!

- Нет, этот человек принадлежит мне! - вмешался Ассовум.

- Ни за что! - заревел Роусон. - Лучше повесьте меня, но не отдавайте в руки этого дьявола!

Ассовум, не дожидаясь ответа Регуляторов, связал ремнем руки Роусона, взвалил его на плечи и стал спускаться с холма. Несмотря на протесты Уартона, никто не стал ему препятствовать в этом.

Между тем другие Регуляторы подвели Джонсона к дереву, и негр, исполнявший обязанности палача, влез на сук и укрепил веревку. Джонсона поставили на спину лошади и накинули на шею петлю. Лошадь не трогалась, и все молча ждали неизбежного конца.

Наконец Браун решил прекратить эту тягостную сцену, вскочил на лошадь и пустился вскачь с холма. Все остальные Регуляторы последовали за ним.

Через несколько минут на холме не осталось никого, кроме Джонсона, неподвижно стоявшего, со связанными руками и ногами и с веревкой на шее, на своей лошади, готового повиснуть…

По широкой прозрачной реке, осененной густыми деревьями, плыл небольшой челнок. Все было тихо, лишь олень, пришедший к воде напиться, испугавшись человека, бросился обратно в чащу, ломая на пути засохшие ветви.

На носу легкого челнока лежал связанный бесчувственный Роусон.

Вскоре лодка повернулась, пересекла реку поперек и врезалась носом в песок небольшой, усеянной камнями отмели. Методист очнулся и пришел в ужас, увидев место, где он совершил убийство, а перед собой - грозное лицо мужа убитой им жертвы. Он понял теперь, что его ожидает ужасная казнь и спасения больше нет.

Ассовум выпрыгнул на берег и привязал челнок к дереву. Притянув лодку к самому берегу, он осторожно вынул оттуда связанного пленника.

- Что вы хотите со мной сделать? - прохрипел трепещущий Роусон.

Краснокожий не удостоил его даже ответом.

- Да говорите же, что вы намерены делать? - с отчаянием стал настаивать методист.

Ассовум, все так же молча, направился со своей живой ношей в хижину. И без того измученный страхом разбойник не мог без содрогания взглянуть на место своего преступления. Наконец индеец дотащил его до середины хижины и положил на землю. Он все еще не произносил ни слова, а мрачная, зловещая тишина нарушалась лишь прерывистым дыханием методиста.

Роусон, желая скорее убедиться, какая участь ждет его, приподнялся на локтях и окинул хижину взором.

Около него на корточках сидел Ассовум, внимательно следивший за пленником, но, по-видимому, погруженный в глубокое раздумье. В глазах его теперь светилось чувство полной удовлетворенности и даже торжества. Он, точно тигр, сторожил свою добычу.

Наконец он встал, отвязал от пояса ремень и привязал им методиста к стволу орешника. Напрасно Роусон стал сулить ему золотые горы, напрасно обещал открыть какие-то сказочные сокровища и поделиться ужасными тайнами, Ассовум оставался неумолим, не соглашаясь за это даже прекратить его мучения ударом томагавка.

Кончив привязывать, индеец на минуту удалился. Вскоре он вернулся с большой охапкой сухих ветвей, листьев и хвороста.

Теперь Роусон, знакомый с обычаем индейцев Дальнего Запада, понял, какую казнь готовит ему краснокожий. Судорожно забился он, стараясь освободиться от своих оков. Бессильная злоба и ужас вырывали у него из уст страшные крики.

Стоны пленника звучали в ушах Ассовума как самая приятная музыка. Теперь только он наслаждался вполне своим мщением и с каким-то дьявольским наслаждением упивался стонами жертвы.

Затем краснокожий зажег огонь, и через несколько минут яркое пламя большими языками стало лизать стены хижины, окружив ее грозным сверкающим кругом. Вопли ужаса Роусона раздавались все сильнее и сильнее среди лесной чащи, но Ассовум относился к ним по-прежнему и только старательно поддерживал огонь, вскоре окончательно охвативший всю хижину и находившегося в ней Роусона.

Когда жар стал уже нестерпимым, индеец вышел из хижины и, размахивая томагавком, начал петь победную торжествующую песнь, все время держась около входа. Отчаянные вопли Роусона, доносившиеся из хижины, сливались с треском пылавшего строения и песнью дикаря в какой-то ужасный, душу раздирающий концерт.

Густыми клубами поднимался дым среди весело зеленевших ветвей деревьев, но, теряясь в них и не находя выхода вверх, медленно расплывался по лесу.

Крики Роусона стали еще пронзительнее, но победная песнь краснокожего заглушала их и звучала все громче и громче. Обезьяна, притаившаяся в ветвях, почувствовала жар и ужас и стала искать себе более спокойного пристанища.

Наконец страшный треск сокрушил легкую кровлю; искры взлетели снопом, облако дыма закружилось над пламенеющим костром; раздался еще один отчаянный крик и замер в воздухе…

Мщение свершилось.

Солнце исчезло за горизонтом, окрашивая кровавым отблеском отдаленные вершины гор. День сменился ночью, но Ассовум все еще бродил вокруг догоравших остатков хижины. Размахивая своим томагавком, он повторял дикий и однообразный напев, выражавший душевную радость, испытываемую краснокожим при сознании о достойном возмездии за смерть его возлюбленной Алапаги.

Пока происходили описанные события, в доме Робертсов царили мир и тишина. Старушка Робертс, успокоенная наконец спасением своей дочери, хлопотала по хозяйству, угощая прибывших вместе с ее мужем и дочерью Баренса и Гарпера.

Против обыкновения, они не старались перещеголять друг друга рассказыванием различных необыкновенных историй и приключений, а наперебой старались успокоить и утешить взволнованную, еще не оправившуюся от волнений предыдущих дней Марион. Однако счастливый исход всей истории, полная свобода, полученная благодаря стараниям и отваге ее дорогого Брауна, сделали свое дело лучше всяких медицинских средств. Марион чувствовала себя все лучше и лучше, только по временам с нетерпением поглядывала на дорогу, дожидаясь приезда своего милого Брауна.

- Как вы думаете, чем окончится сегодняшнее собрание? - спросил Гарпер. - Пожалуй, Регуляторы вздернут на веревку не одного молодца из этой шайки!

- Конечно! - отозвался Робертс. - Да и поделом! Впрочем, Браун собирался тотчас же после окончания суда приехать ко мне и рассказать все как было, а кстати и навестить наших дам! - прибавил старик, лукаво посмотрев на вспыхнувшую при упоминании о Брауне дочь.

- Да это не он ли скачет? - произнес Гарпер, высовываясь в окошко. - Так и есть - он! Ишь как несется!

Действительно, к ферме подскакал на взмыленной лошади предводитель Регуляторов и, соскочив с лошади, вошел в дом, дружески здороваясь с находившимися там.

- Мистер Робертс, у меня есть к вам очень серьезное дело! - сразу начал Браун. - Раньше я не считал ни нужным, ни возможным говорить об этом, но теперь пользуюсь первой подходящей минутой, чтобы сказать вам то, что считаю необходимым! Мистер Робертс, я давно люблю вашу дочь и прошу у вас ее руки!

- Отчего же вы раньше ничего не говорили, если давно ее любите? - сказал старик Робертс. - Поверьте, я очень рад вашему предложению и думаю, что дочь тоже не опечалится. Я давно замечал вашу взаимную симпатию. Очень рад.

Браун, взволнованный торжественной минутой, с чувством пожал протянутую ему руку.

- К чему повели бы слова? - сказал он. - Я опоздал и не имел права становиться другому поперек дороги.

- А в то время этот прохвост… этот негодяй… чуть было не стал мужем моей чудной Марион!

- Не вспоминайте больше о нем, он понес уже заслуженное наказание, - возразил Браун.

- Да, вот вы теперь спрашиваете моего согласия, а когда сговаривались с Роусоном, у меня никто не потрудился спросить! - с укоризной сказал старик, искоса взглянув на жену.

- Робертс, как тебе не стыдно! - только и могла сказать старушка, чувствовавшая, конечно, свою неправоту.

- Ну ладно, ладно! Нужно теперь узнать, что скажет Марион! - ответил Робертс. - Как ни толкуй, а все-таки это ближе всех касается ее!

- Господи! - воскликнула девушка, обвивая шею отца руками и скрывая у него на плече свое зардевшееся личико.

- А, вот оно что! - весело произнес Робертс. - Здесь, значит, дует благоприятный ветер. Мне на самом деле кажется, что вы не сегодня успели потолковать об этом!

- А что на это скажет мистрис Робертс? - спросил молодой человек, подходя к матери Марион.

- Берите ее, я вам смело вручаю судьбу Марион. Она вас любит, а я уже потеряла право выбирать ей мужа!

- Матушка, ради Бога, не думайте так! - с укоризной воскликнула Марион. - Предлагая мне брак с Роусоном, вы, конечно, были уверены, что я буду счастлива!

- Бог свидетель тому, что я именно так и думала!

- Благодарю вас за все, дорогие мистер и мистрис Робертс. Поверьте, я постараюсь сделать вашу дочь счастливой, и вам никогда не придется раскаиваться в том, что доверили ее мне!

- Послушай, дружище! - вмешался Гарпер. - Кажется, ты должен был бы спросить разрешения у своего дяди! Право, можно подумать, что у тебя вовсе и нет старого родственника!

- Дорогой дядя, я знаю вашу снисходительность и надеюсь на нее! - воскликнул Браун. - Теперь у нас будет приятный и уютный уголок, где вы отдохнете наконец от неудобств холостой, бивачной жизни.

- Да, да, - согласился тот, переходя из объятий племянника в объятия будущей племянницы. - Мне давно пора переменить образ жизни. Такой, какой я вел до сих пор, вести больше невозможно.

- Сюда по аллее скачут верховые! - закричал Баренс, указывая на дорогу.

- Правда! Но кто бы это мог быть?

Через несколько минут на аллее перед фермой остановились Стефенсон, Кук и Куртис. Стефенсон раскланялся с женщинами как со старыми знакомыми и не мог удержаться от улыбки при вопросе, отчего не проехали его жена и дочери.

- Впрочем, мы вскоре соберемся к вам! - сказал Робертс.

- Это, по-моему, будет совершенно лишнее, так как мои женщины и без того скоро надоедят вам!

- Что вы хотите сказать этим? - спросил Робертс с радостным удивлением. - Неужели вы намерены поселиться у нас в округе?

- Совершенно верно! - отвечал теннессиец. - Я купил ферму Аткинса. Бедняга так торопился удрать отсюда, что отдал ее за бесценок.

- Да вы хорошо ли осмотрели местность?

- О, это пустяки! - спокойно отвечал Стефенсон. - Если место мне не понравится, то я всегда найду обратную дорогу. Если же оно так хорошо в действительности, как уверяют Куртис и Кук, то я далеко не в убытке. Здешние фермеры мне нравятся, в особенности с тех пор, как мы избавились от неприятного соседства с шайкой разбойников и конокрадов. Мне начинает казаться, что Фурш-ла-Фав вовсе не такое дурное место, как о нем говорят!

- Прекрасно, прекрасно, мистер Стефенсон! - воскликнул Робертс, пожимая руку своего нового соседа. - Мне сегодня особенно весело, чего уже давно не бывало со мной. Но, господа, а где же Эллен? Эта прекрасная и мужественная девушка должна провести вечерок с нами!

- Она здесь, в доме, - отвечал Браун.

- Так чего же она сидит одна?

- Я полагаю, что она не совсем одна. Ее усиленно теперь занимает мистер Вильсон, и, кажется, не без успеха!

- А! - произнес Робертс. - Стало быть, и здесь затевается свадьба?! Вот и прекрасно!

- Не сделает ли вам губернатор выговор за ваш образ действий? - спросила у Брауна Марион.

- Теперь мы складываем оружие и можем спокойно работать топором и плугом для расчистки лесов и возделывания полей!

В заключение остается сказать несколько слов о дальнейшей судьбе героев нашего повествования.

Вскоре состоялись обе намеченные свадьбы, и молодые люди, забыв перенесенные лишения и невзгоды, наслаждались невозмутимым счастьем.

Розыски Коттона оказались тщетными. Только через несколько дней в реке была найдена лодка, пробитая пулей. Также осталась неизвестной участь мулата - слуги Аткинса.

Ассовум в продолжение десяти дней оставался у могилы жены и только по истечении этого срока, с карабином и небольшой котомкой за плечами, пришел проститься со своими друзьями. Несмотря на все уговоры, он отказался остаться, обещав когда-нибудь снова прийти к ним.

- Ассовум перенес слишком много бедствий и горя в этой стране! - печально сказал краснокожий. - Могила Алапаги, хотя и достойно отомщенной, постоянно будет навевать грусть на вождя. Великий Дух говорит Ассовуму, что он наказал его за разлуку со своими соплеменниками, а Алапагу - за вероотступничество. Легкий воздух дремучих лесов и необозримых полей развеет грусть.

- Но, надеюсь, вы не забудете нас? - спросила с участием Марион. - Я ведь вам обязана своей жизнью и своим счастьем и по мере сил хотела бы отблагодарить вас.

- Вождь исполнил только свою обязанность. Его не нужно благодарить за этот поступок!

- Друг мой! - сказал Браун, дружески пожимая его руку. - Мы вместе мстили нашим врагам, вместе охотились и жили, неужели вы хотите навсегда разлучиться со мной?

- Нет, краснокожий не забывает своих друзей, хотя бы они были и белыми! Я отдохну немного, подышу род-ным воздухом и снова вернусь, хоть короткое время пожить с вами. Теперь мне нужно исполнить еще один долг.

- Что такое?

- Зайти проститься к мисс Эллен.

- Вот и прекрасно! Она давно хотела видеть вас и отблагодарить за освобождение от ненавистного Коттона!

- Напротив, смелости этой отважной девушки Ассовум обязан жизнью. Если бы она не выстрелила в проклятого бледнолицего, Ассовум летал бы теперь с раздробленным черепом.

- Не вспоминайте об этих ужасах! - побледнев, воскликнула Марион. - Не тревожьте печального прошлого. Слава Богу, все кончилось благополучно!

- Ну, теперь я отправлюсь, - сказал Ассовум, окидывая пристальным взглядом окрестность и останавливая его на лицах своих верных друзей. - Прощайте!

- До свидания! До скорого свидания, храбрый и честный человек! - ответив Браун.

Индеец дружески пожал руку приятелю и его молодой жене. Затем он вышел из дома, кивнул еще раз друзьям и перескочил через забор. Через минуту густая листва скрыла его, и Ассовум исчез в лесу, в котором так привольно когда-то дышалось ему.

Весной 18… года на склоне лесистого холма, неподалеку от реки Уабаш, катившей прозрачные воды в Огайо, отдыхали два человека. Младшему из них было не более двадцати четырех лет, и одеждой своей он походил больше на моряка, чем на охотника. На светлых курчавых волосах была надета, довольно кокетливо, низкая шляпа, обхваченная широкою лентой; плечи, которыми мог бы гордиться сам Геркулес, мощно бугрились под синею матросскою курткой; панталоны из белого холста придерживались поясом с торчащим ножом в широких кожаных ножнах. Красная фланелевая рубашка и черный шелковый галстук дополняли этот костюм; одни только шитые высокие сапоги - мокасины - указывали на то, что молодой человек был более знаком с лесной жизнью, нежели с судовой.

Рядом с ним летал убитый медвежонок, на которого поглядывала со злобой превосходная бурая борзая, тяжело переводя дыхание и зализывая раны - победа над зверем досталась ей не даром.

Второму охотнику было лет шестьдесят. Пониже ростом и не так крепко сложен, как его спутник, но в нем не было еще ничего стариковского. Глаза светились еще юношеским блеском, щеки горели здоровым румянцем. Одет он был в охотничью бумажную блузу, но вместо короткого матросского ножа у него висел сбоку длинный и широкий тесак.

- Том, - сказал он товарищу, - запаздывать здесь не годится. Солнце скоро зайдет, а нам еще далеко до реки.

- Всего километр, никак не более, - ответил молодой человек. - Но, Эджворт, как ни старались бы нанятые нами люди, им не довести сюда к вечеру нашей лодки. Они должны будут остановиться, когда начнет смеркаться, чтобы не наткнуться на какой-нибудь подводный камень или затонувший пень. Плыть по Уабашу небезопасно.

- Вы хорошо знакомы со здешнею местностью?

- Еще бы! Я охотился здесь в продолжение двух лет и знаю тут каждый ручеек, каждое дерево. Это было еще до того, как я познакомился с Диксоном и отправился на его шхуне в Бразилию. Бедняга! Не ждал он тогда себе такого конца…

- Вы не рассказывали мне подробно об этом грустном событии, Том.

- Расскажу хоть сегодня, если хотите, но прежде разведем огонь и закусим, чтобы потом выспаться хорошенько до рассвета и тогда уже пойти ждать нашу барку…

- Вы уверены, что они не пройдут мимо?

- Будьте спокойны! Билл знает, где надо пристать.

- Если так, примемся за дело! - сказал Эджворт, разводя костер из валежника, находившегося близ соседнего ручейка.

Скоро пламя охватило сухие сучья, и старик, отрезав несколько ломтей от медвежьей туши, поджаривал их на угольях.

Спутники поджидали плоскодонное судно, перевозившее товар в Новый Орлеан из поместья, принадлежавшего старому Эджворту в Индиане. На этот раз лодка была загружена виски, луком, яблоками, окороками, копченой дичиной, сушеными персиками и кукурузой. Сверх того Эджворт вез с собою порядочную сумму денег для закупки товаров, которые было трудно найти в его краях.

Том был сиротой и приходился дальним родственником Эджворту. Он намеревался тоже обзавестись фермой на берегах Уабаша, но увлекся рассказами Диксона, старого приятеля его покойного отца, и отправился с ним в Новый Орлеан. Сбыв там выгодно свои товары, Диксон и

Том посетили Гавану, а затем Бразилию, но здесь Диксон был вероломно убит. Том воротился домой, но не захотел жить в своей усадьбе и стал просить Эджворта позволить ему плавать с ним по Миссисипи. Старый фермер был недоволен такою просьбою: ему казалось, что молодому человеку следовало бросить бродячий образ жизни, заняться самостоятельно хозяйством и стать наконец степенным, достойным уважения фермером. Но Том уперся на своем и теперь, отдыхая со спутником в лесу, восхвалял прелести вольной жизни.

- Особенно хорошо здесь, - весело говорил он, - когда погода хороша и попадется на зуб такое вкусное кушанье, как эти кусочки медвежьего мяса…

- Но вы обещали рассказать мне о Диксоне, милый Том, - заметил старик.

- Расскажу, но эта история невеселая. Мы вошли в речку Сан-Хозе, надеясь сбыть наши пшеницу, лук, виски и жесть местным плантаторам, но нам пришлось заночевать в пустынном месте, прежде чем мы добрались до какого-нибудь поселка. Причалив наше суденышко, сами мы улеглись спать на берегу, не приняв никаких мер предосторожности. Я заснул, но Диксон скоро разбудил меня, заслышав какой-то шорох. И я тут только сообразил, что на нас могли напасть врасплох краснокожие. Диксон бросился к лодке с криком: «Вставайте все! Грабят!», но споткнулся и упал; едва успев вскочить на палубу судна. Экипаж наш состоял всего из трех матросов и одного юнги. Пока они проснулись и поняли, в чем дело, я мог только схватить попавшуюся мне под руку острогу и ею наносил удары грабителям. Они попадали в воду, а юнга, по счастью, догадался перерубить канат, прикреплявший лодку к берегу. Нас отнесло тотчас же на середину реки. Двое из наших матросов, Мелерс и Гевитс, говорили, что отбили пятерых индейцев, уцепившихся за борт нашей лодки. Так ли было, не знаю, но наш бедный капитан лежал мертвый на палубе: грудь ему пробило насквозь копьем, а голову раздробило палицей…

- Что же вы сделали с грузом?

- Я продал его, накупил другого товара и прибыл месяца через четыре, в Чарльстоун, где жила вдова Диксона. Она поплакала о муже, но, правду сказать, деньги, которые я ей привез, помогли ей скоро утешиться. Всего через два месяца она была уже замужем за соседом-плантатором. Увы, так было в мире всегда…

- Она могла знать, что ее мужа нет более в живых, - задумчиво проговорил старик. - А каково оставаться в неизвестности об участи своих близких - ждать ежедневно их возвращения и приходить наконец к мысли, что любимого существа давно уже нет, что даже прах его развеян…

- Такая неизвестность насчет судьбы близких нам людей дело самое обыкновенное! - сказал Том. - Сколько людей гибнет безвозвратно каждый день…

- Случается, однако, что и возвращаются неожиданно, - возразил Эджворт. - Однако как здесь неловко лежать; должно быть, я разостлал одеяло на кочках.

Он привстал, чтобы перенести свою подстилку на другое место, но Том, помогавший ему, воскликнул:

- Немудрено, что вам было неудобно лежать! Это даже не кочки, а кости оленя!

Эджворт поднес одну из костей ближе к огню.

- Том, - проговорил он, - это кость не оленья!

- Ну, может быть, волчья или медвежья, проворчал молодой человек, уже успевший задремать.

- Мне кажется, что это кость, принадлежавшая человеку, - продолжал Эджворт. - И именно берцовая кость…

- Так не давайте дотрагиваться до нее собаке, - проговорил Том с тревогой, поднимаясь и оглядываясь кругом.

- Что такое? - спросил старик, озадаченный его очевидным волнением. - Кость действительно человечья…

- Если так, - сказал Том, - то я знаю, кому она принадлежала. Когда мы нашли труп, то зарыли его в хворост… Вот почему здесь и такая куча сухих ветвей… Да, это именно то место… Вот и дуб, на котором я вырезал крест…

- Но что это был за человек? Как он умер?.. - спросил Эджворт.

- Я не могу ответить подробно на это; знаю только, что убил этого несчастного один лодочник с целью поживиться несколькими долларами. Этот Билли…

- Кто это, лодочник?

- Нет, убитый. Он служил на нашей шхуне, но нанялся к нам всего дня за четыре перед тем, так что я ничего еще не знал о нем… Кажется, он был из Огайо… Ну, этот Билли имел неосторожность показать тому негодяю свои деньги, и, когда мы сошли на берег и уселись у огня, лодочник стал уговаривать его поиграть в карты, но Билли отказался, а это рассердило мошенника. Он не выдал, однако, своей досады и пригласил Билли ночевать с ним на шхуне. Мы остались на берегу, но утром, воротясь к судну, не нашли людей. Прождав бесполезно до вечера, мы заметили стаю коршунов, летевших по одному направлению. «Чуют труп», - сказал один из наших товарищей, старый охотник. Нет сомнения, что этот злодей убил Колченогого…

- Колченогого! - повторил Эджворт с ужасом. - Отчего вы прозвали так этого Билли?

- Оттого, что у него правая нога была немного покороче левой и он прихрамывал на ходу… Мы пошли отыскивать труп, и я никогда не забуду того зрелища, которое представилось нам… Мы увидели несчастного и коршунов… Но что с вами, Эджворт?.. Вы бледнеете… вы…

- Скажите, у этого Билли, или Колченогого, как вы его называете, был шрам на лбу?

- Да, широкий багровый рубец… Вы знали этого человека?

Вместо ответа старик опрокинулся навзничь с громким воплем.

- Но что с вами, Эджворт? - воскликнул испуганный Том. - Говорите, ради Бога! Вы знавали бедного малого?

- Это был мой сын… - прошептал старик, закрывая лицо руками.

- Да помилует вас Господь!

Наступило молчание. Старик прервал его:

- И вы не зарыли покойного?

- Мы сделали, что могли, - ответив Том, подавляя свое волнение. - С нами не было других орудий, кроме индейских кистеней, а земля была сухая и твердая… Но к чему эти подробности, которые только расстраивают вас?..

- Нет, нет, говорите! - сказал Эджворт умоляющим голосом. - Я хочу все знать.

- Мы навалили на него такую гору валежника, чтоб ее не могли разгрести хищные звери, - продолжал Том, - а затем я вырезал ножом небольшой крест на стволе этого дерева.

Старик просидел еще какое-то время молча, потом осмотрелся печально кругом, произнося дрожащим голосом:

- Так мы отдыхали на твоей могиле, милый мой Уильям!.. Какой конец, Боже мой!.. Но я не хочу, чтобы останки твои остались без погребения. Вы поможете мне зарыть их, Том?

- Охотно, но у нас нет никаких лопат…

- В лодке найдутся ломы и заступы, мои люди помогут… Не оставлю же я сына без погребения!.. Это все, что я могу для него сделать. Боже мой! Я все надеялся обнять его еще раз, а вот пришлось мне только найти его кости среди пустыни!.. Спите, Том, вам необходим отдых после тяжелого дня… Я постараюсь тоже заснуть.

Он прилег, чтобы заставить и молодого человека сделать то же, но не сомкнул глаз в скорби. Едва потянуло утренним ветерком, он встал, подложил хвороста в костер и начал собирать в одну кучку все кости. Проснувшийся Том молча помогал ему, но, подойдя случайно к кусту, у которого лежала собака, остановился с удивлением.

- Что с тобою, Волчок? - сказал он. - Что тебе вздумалось рычать на меня? Не узнал, что ли?

Но собака продолжала ворчать, помахивая в то же время хвостом и как бы желая этим сказать: я знаю, что ты друг, но все же не подпущу к этому месту.

- Что это может значить? - спросил Том, обращаясь к Эджворту.

Старик подошел к собаке и увидал у нее под лапами череп своего сына.

- Неужели ты узнал, что это принадлежит твоему хозяину, Волчок? Помнишь ты его, добрый мой пес? - сказал старик дрогнувшим голосом.

Волчок приник к земле, смотря пристально на Эджворта, и испустил тихий, жалобный вой. Бедный отец не выдержал более: он опустился на траву, обвил шею собаки руками и зарыдал. Волчок лизал ему лицо, стараясь положить лапу на плечо.

- Это удивительно! - сказал Том, тронутый поведением собаки.

- Узнал своего хозяина… вспомнил, - говорил Эджворт, лаская животное. - Мне это отрадно, добрый мой Волчок.

Он поднялся с трудом на ноги, продолжая гладить собаку. В эту минуту с реки раздался выстрел.

- Это наши! - сказал Эджворт. - Окажите мне услугу, Том, позовите их сюда.

Молодой человек пошел к лодке. Старик, оставшись один, опустился на колени перед дубом на могиле его сына. Он молился усердно перед начертанным на дереве крестом, но лишь только заслышал шаги приближавшихся людей, поднялся на ноги и пошел твердою поступью им навстречу, сохраняя спокойный вид.

Том рассказал матросам о том, что случилось, и они принялись безмолвно рыть яму для погребения костей. Покрыв останки землею, они навалили на могилу насыпь и воротились так же молча к лодке, унося с собою медведя, убитого Томом и Эджвортом.

- Эй! Никак свежее жаркое? - крикнул им остававшийся на вахте матрос, человек самой отталкивающей внешности, рябой и с жесткими всклокоченными черными волосами. - Вот за это спасибо капитану! Ну что же, плывем дальше? Медлить нечего, вода спадает.

- Еще дело есть, - ответил один матрос.

- Чего еще?

- Надо отнести туда кирпичей, чтобы сложить хоть какой-нибудь памятник.

- Вот дураки! Хотят разобрать печку! На чем же будем мы себе пищу готовить?

- Найдем других кирпичей в Винсене, - сказал Том. - Помоги нам.

- Вот еще! Я нанялся быть лоцманом, а не кирпичи таскать! - ответил тот грубо и растянулся на палубе. - Придумали тоже! Хоронить кости, хотя они сгнили бы и без вас!

Никто из матросов не ответил на непристойную выходку. Каждый из них взвалил себе на плечи кирпичей сколько мог, и через полчаса над могилой убитого охотника возвысился маленький памятник. Потом люди счистили мох, начавший покрывать крест, вырезанный на стволе дерева, и пошли обратно к реке со своим хозяином; он пожал им всем руки, когда они кончили свою работу, и направился к берегу впереди всех, твердой походкой, вскинув карабин себе на спину.

Громадные весла грузового судна снова задвигались, направляя его на середину реки. Когда оно тронулось плавно вниз по течению, матросы позволили себе отдохнуть; улеглись на палубе, греясь под лучами солнца, золотившего верхушки деревьев. Эджворт, сидя на корме вместе с Волчком, не сводил грустного взгляда с величественной чащи; но скоро в извилине реки крутой утес заслонил горизонт, и характер пейзажа изменился. Река Миссисипи, по которой неслось судно уабашского фермера, катила свои воды уже между каменистыми высокими берегами.

Плена, главный город штата Арканзас, лежащий на берегу Миссисипи, был «театром»: шли выборы и проходил большой съезд; толпились люди из окрестностей, некоторые в замшевых блузах с разноцветными бахромами, как степные пионеры, другие - одетые в более скромные костюмы, но все были возбуждены.

Огромная толпа стояла перед отелем «Союз», лучшим в городе, и хозяин его, очень высокий и сухопарый, с всклокоченными волосами, выдающимися скулами, длинным носом и добродушными голубыми глазами, прислушивался с удовольствием к тому, что говорилось перед его крыльцом. В доме кипела работа: заботливая хозяйка суетилась, исполняя требования многочисленных посетителей, приготовляя комнаты для ночлега жившим слишком далеко от города, и которые не успевали воротиться к себе в тот же вечер домой. Ей помогали слуга негр и несколько женщин. На улице выпившие ораторы приходили во все большее возбуждение, со всех сторон раздавались ругательства и угрозы. Наконец колебания толпы из стороны в сторону доказали трактирщику, что его надежды сбываются и разговоры заменяются дракой.

Прислонясь к косяку двери и засунув руки в карманы, он поглядывал с наслаждением на эту сцену - он ее предвидел и страстно желал.

Первый удар был нанесен одним ирландцем, низким, коренастым малым с рыжими волосами и бородою еще более яркого оттенка. На нем был какой-то смешной нанковый балахон с расстегнутым воротником и засученными рукавами. Но если наружность Патрика О’Тула была карикатурна, то сам он был вовсе не расположен шутить. Ему стоило проглотить несколько капель виски, для того чтобы почувствовать влечение к тому, что он называл «разумным диспутом», то есть попросту к драке. И хотя он был вовсе не сердитого нрава, но тем не менее никогда не уходил с места, если предвиделась хотя бы малейшая возможность пустить в ход кулаки.

В этот раз ему не поздоровилось, лишь только он сбил с ног своего противника, большинство тех, которые не принимали участия в схватке, набросилось на него.

- Прочь, негодяи, волчьи дети! - кричал Патрик, раздавая во все стороны полновесные удары. - Это что же? Драться, так честным манером, как следует порядочным людям. Один на один! Или хотя двое против одного! Или даже хоть трое! Но не накидывайтесь же вдевятером на одного меня!

- Ну ладно! - закричали в толпе, соглашаясь с ним, но человек, сбитый Патриком с ног, поднялся с земли, закрыл левою рукой вспухший глаз, а правою вытащил из кармана нож и кинулся с бешеным криком на ирландца. Тот схватил его за руку вовремя, встряхнув его так, что он снова повалился на землю. Патрик обратился тогда ко всем присутствовавшим, надеясь, что они примут его сторону при таком предательском нападении. Но толпа была страшно возбуждена: - Смерть этой ирландской собаке! Он осмелился тронуть гражданина Североамериканских Штатов! Зачем его принесло сюда?.. Смерть ему, смерть! Бейте!

- В воду его! - крикнул великан с бледным лицом, пересеченным большим шрамом, он тянулся у него от рта и далеко за левое ухо, придавая всей физиономии отвратительное выражение.

- В реку его, в реку! Эти подлецы немцы и ирландцы только хлеб отбивают у нас, честных работников! Пусть послужит на ужин ракам в Миссисипи.

- В реку! В реку! Да свяжите ему руки за спиной! Пусть так и плывет к себе обратно в Ирландию!

Люди более миролюбивые постарались заступиться за несчастного, но были оттиснуты разъяренной толпой, и положение Патрика казалось безнадежным. Он знал: его ненавидят, ему нечего ждать пощады… И вдобавок река была у них под рукою. Однако один человек бросился вперед и ухватил его за руку. Был это не кто иной, как трактирщик, почтенный Ионафан Смарт.

- Будет! - произнес он повелительно, с достоинством и твердостью настоящего судьи.

Но толпа не была расположена слушаться, и кругом раздались грозные голоса:

- Смарт, не суйся! Прочь! Отпусти этого человека!..

Трактирщик стоял, однако, на своем.

- В таком случае, сам напрашиваешься! - произнес один из державших Патрика, вынимая из кармана пистолет и нацеливаясь в Смарта.

По счастью для великодушного янки, оружие дало осечку, он успел выхватить из-за пояса длинный нож и кинулся на нападавшего. Тот успел уклониться от удара, который мог пробить ему череп, и лезвие скользнуло толь-ко по его руке, разорвав рукав сверху донизу. Твердость духа Смарта была так ясна и взгляд его был так выразителен, что державшие Патрика нехотя отпустили. Лишь только Патрик почувствовал себя на свободе, он поднялся тотчас же на ноги, заклохтал, как сердитый петух, и был готов снова кинуться в драку. Но Смарт не дал ему опомниться, схватил его за шиворот, притащил к своему крыльцу, впихнул в дом и запер дверь, прежде чем ошеломленная толпа успела прийти в себя от неожиданного поворота дела.

Человек со шрамом на лице первый нарушил молчание.

- Неужели мы перенесем такую обиду? - крикнул он. - Что это за долговязый янки, который смеет предписывать законы честным гражданам Арканзаса? Подожжем ему дом… Пусть изжарится со своею женою и всей прислугой!

- Отлично! Отлично! - загалдели в толпе. - Огня возьмем с его же собственной кухни.

Толпа всегда расположена к преступлению. Она хлынула к гостинице, как лавина, и предалась бы варварству, если бы перед нею не появилось новое лицо. Этот человек был настроен самым миролюбивым образом и, подняв руки вверх, просил позволения сказать только несколько слов.

Он был высок и строен, у него был высокий лоб, глаза и волосы каштанового цвета, мужественный рот. По тонкости сукна и снежной белизне белья, разумеется, можно понять, что он принадлежит к высшему обществу. Действительно, это был врач и юрист, прибывший год назад из Северных Штатов. Его глубокие познания во врачебной науке и привлекательность быстро доставили ему весьма обширную практику. Сверх того, он был избран в должность городского и областного судьи.

- Джентльмены, - сказал он, обращаясь к толпе, - подумайте хорошенько о том, что вы хотите делать. Мы все подчинены законоположениям Союза, и суды наши так же готовы защищать нас от насилий, как и карать за насилия над слабейшими. Мистер Смарт не оскорблял вас, а, напротив того, удержал от преступления, которое навлекло бы на вас, полагаю, печальные последствия. Он оказал вам услугу, и я надеюсь, что вы могли бы выразить ему вашу признательность… Мистер Смарт человек достойный…

- Достойный!.. И мы обязаны ему!.. - воскликнул тот, который стрелял в Смарта. - Вот так сказано! Он меня чуть пополам не разрезал, как яблоко… Сжечь его харчевню, вот и все!

- Джентльмены, - сказал судья, - если мистер Смарт вас обидел, то, я уверен, он будет готов принести вам извинения… Пойдем к нему, переговорим с ним по-приятельски, и он согласится, я знаю, если мы наложим на него контрибуцию в виде виски. Дело уладится к обоюдному удовольствию. Как вы полагаете?.. Идет?..

- Да, - сказал человек со шрамом, - пусть он нас угостит! Но, попадись он мне только еще раз, я его тоже угощу девятью дюймами стали. Ребята, в харчевню!

Толпа кинулась с диким криком к гостинице, и миролюбивое посредничество судьи могло бы иметь роковой исход, но Смарт знал, с кем имел дело. Поэтому, видя, что толпа ринулась к его дому, он подошел к окну с карабином в руках и клятвенно объявил, что уложит первого, кто переступит порог его дома.

А он был известен как меткий стрелок. Судья выступил снова посредником; он заявил Смарту, что эти люди уже отказались от своих враждебных намерений и поэтому он просит его отложить в сторону карабин.

- Поставьте им четверть или полбочонка виски, - сказал он, - и они выпьют за ваше здоровье. Не лучше ли жить в добром согласии с соседями?

Смарт опустил карабин и ответил:

- Вы очень добры, мистер Дэйтон. Мало кто из ваших собратий принял бы на себя такой труд. Желая доказать этим добрым людям, что я не сержусь на них и хочу жить с ними в мире, я пожертвую им даже целый бочонок, только прикажу вынести его туда, к ним… У меня тут женщины в доме, и я думаю, что самим этим джентльменам будет удобнее распить водку на чистом воздухе, чем стесняться присутствием дам.

- Прах побери! Водка! - проговорил человек со шрамом. - И вы дадите нам в самом деле целый бочонок?.. И согласитесь сказать, что сожалеете о случившемся?

- С удовольствием, - ответил Смарт, хотя на его губах заиграла презрительная усмешка. - Я предоставляю вам бочонок самой лучшей водки из моего погреба. Все ли джентльмены довольны?

- Довольны! Довольны! - закричала толпа. - И вправду подавайте водку сюда! Где женщины, там пьется уже не так свободно. Только не мешкайте, Смарт!

Через несколько минут плечистый негр с курчавыми волосами вынес громадный глиняный кувшин с водкой и несколько жестяных стаканов. Толпа расположилась для выпивки на откосе и шумела там до поздней ночи. Смарт, оставшись с Дэйтоном, благодарил его за оказанную им помощь.

- Я исполнил только свой гражданский долг, - возразил судья. - Одно гневное слово порождает часто большие несчастья, а решительный человек, если только умно возьмется за дело, может всегда руководить толпою.

- Не знаю, так ли это, - сказал Смарт, покачивая головой и глядя на речной откос. - Людьми, подобными этим, трудно управлять, будь то оружие или добрые речи. Это скоты, которым нечего терять, ничем не дорожат, кроме жизни, и ею готовы пожертвовать из-за всякого вздора. Во всяком случае, я рад, что дело так обошлось: не люблю я проливать кровь, да еще ради пустяков! Вы зайдете, доктор, ко мне?

- Нет, Смарт, мне некогда, но я попрошу вас к себе. Приходите, мне надо поговорить кой о чем с вами.

- А если эти люди воротятся?..

- Не думаю. Они грубы, дерзки, скоры на руку, но я не считаю их способными на обдуманное злодейство. Они хотели поджечь ваш дом в минуту гнева, но теперь злоба их улеглась, и они не захотят вредить вам.

- Тем лучше! Но мой негр все же посторожит здесь без меня. Где бы я ни был в городе, я услышу его рожок в случае надобности. Я буду у вас через полчаса.

Мистер Дэйтон ушел, а Смарт воротился домой, где его ожидал неприятный прием. Мистрис Смарт была в самом отвратительном расположении духа. Сцены, происходившие перед гостиницей, а также то, что ей пришлось хлопотать без отдыха целый день, вывели ее из себя. Она была не из числа тех женщин, которые переносят неприятности молча, и чувствовала потребность излить на кого-нибудь свою досаду. Заслышав шаги мужа, она сдвинула на затылок шляпу, защищавшую ее от огня очага, подбоченилась и встретила своего супруга:

- Ну, что хорошего изволили совершить сегодня? Ведь стоит мне только отвернуться, как случается беда! Не может произойти на свете глупости, в которую не постарался бы всунуть своего носа мистер Смарт!

- Мистрис Смарт, - ответил трактирщик, бывший в хорошем настроении, - я спас сегодня жизнь человеку и полагаю…

- Спас жизнь человеку! Это к чему вам спасать-то? О чужих жизнях заботится! Вы подумали бы лучше о жене. Вам дела нет до того, как ощ работает, мучается. Вы выбрасываете за окно бочки прекрасной водки, как будто она так и валяется на улице!

- И я полагаю, - докончил свою фразу Смарт совершенно спокойно и как бы вовсе не слыша гневной речи жены, - я полагаю, что заплатил за нее не слишком дорого.

- А я вам скажу, - вскричала трактирщица, выведенная из себя, - я вам скажу, что вы человек бесчувственный! Вы не жалеете собственной плоти и крови! Наш Филипп уже подрастает, но вам до этого дела нет, вы ведете дела к разорению, и когда бедный мальчик достигнет совершеннолетия, ему некуда будет голову приклонить! Вы изверг, а не отец!

- Изверг, о котором вы говорите, не знал тоже, куда ему голову приклонить, - сказал Смарт, улыбаясь и потирая себе руки. - Но Смарт-отец дал хорошее воспитание Смарту-сыну, и Смарт-сын так воспользовался этим воспитанием, что сумел в несколько лет завести собственный, лучший отель во всей Елене. В настоящее время старый Смарт уже умер; молодой Смарт стал сам старым Смартом; если же, согласно обычному течению жизни, молодой Смарт…

- Ах, довольно всякого вздора о старых и молодых Смартах! Займитесь делом; загляните в конюшню, пошлите ко мне негра; надо, чтобы он нарвал мне бобов в огороде, принес бы сахара из склада. О, мистер Смарт! Ваше легкомыслие сведет меня в гроб!..

- Мой сын послушает советов старого Смарта, как бывший молодой Смарт слушал, во время оно, своего старика, - продолжал янки с тем же невозмутимым спокойствием. - Поэтому можно надеяться, что Смарт-сын сумеет зарабатывать себе хлеб не хуже своего отца и столь же благородно, как отец.

- Пошлите ко мне Сципиона! - почти прорычала мистрис Смарт, вне себя от бешенства, и колотя чумичкою по столу. - Слышите, Ионафан? Пошлите сюда негра и уходите, если не желаете моей смерти. Если же не уйдете, я воспользуюсь кухонным правом… - Произнеся эту угрозу, мистрис Смарт схватила огромную железную ложку и опустила ее в кипяток.

Смарт знал хорошо, что его жена не приводит никогда подобных угроз в исполнение; она слишком ясно понимала характер мужа, для того чтобы осмелиться перейти от угроз к действиям. Однако, прекращая спор, он встал, пошел к двери и, уже на пороге, спросил, не прикажет ли она еще чего, прежде чем он уйдет из дома…

Такое молчаливое признание за нею главного авторитета в хозяйстве тотчас же смягчило ее сердце. Она отошла от кастрюли с кипятком, обтерла себе передником лицо и проворчала:

- Если у вас вечно дела вне дома, то, разумеется, вам не до домашних дел! Я должна, однако, сказать насчет лошадей…

- Им задан корм.

- А бочка с сахаром…

- Ее уже доставили в контору.

- Вот надо бы бобов…

- Сципион набрал их уже с полчаса назад.

- Прекрасно, но те две комнаты, которые нужны только что прибывшему джентльмену?..

- Они готовы, мы прибрали их вдвоем с Сципионом. Угодно вам приказать еще что-нибудь, мистрис Смарт?

Досадуя, что не к чему придраться, мистрис Смарт ворошила с ожесточением угли в очаге так, что лицо ее совсем побагровело. Потом она постаралась приподнять слишком тяжелый котел с водой, но никак не могла сдвинуть его с места. Ионафан подошел к плите, справился с котлом, подвесил его, оборотился с улыбкою к сердитой жене, чмокнул ее громко в обе румяные щеки и вышел, засунув руки в карманы и насвистывая знаменитую национальную мелодию: «Янки Дуцль».

Отели в Соединенных Штатах очень своеобразны, но походят один на другой, как станции железной дороги. На прилавке - все равно, мраморный ли он или окружен простой деревянной решеткой, - красуются неизменно маленькие графинчики с мутными или полынными эссенциями, корзинки с апельсинами и лимонами, вина, настойки, ликеры и бутылки шампанского с горлышками, покрытыми свинцом.

За исключением частных домов, настоящего комфорта нигде в Америке нет: не ищите его ни на постоялых дворах, ни в нарядных отелях, ни в простой харчевне, ни в меблированных комнатах!

По большей части в общей зале стулья находятся лишь возле камина. И забавно, что даже летом, когда в камине нет огня, курильщики все же садятся не иначе как здесь и поплевывают, где должен лежать пепел. Никому не приходит в голову остаться с полчаса за столом, со стаканом вина, чтобы побеседовать с приятелем, или усесться спокойно в сторонке для наблюдения за входящими. Здесь в обычае стоять группами, выпить наскоро стакан вина, пробежать мельком газету и затем поспешить прочь для занятия делами или удовольствиями.

Отель «Союз» не разнился ни в чем с общим типом. В большой зале, прямо против двери, помещалась стойка, посередине стоял квадратный стол с наваленными на него газетами, и все убранство комнаты завершалось дюжиной стульев, настенными часами с гирями и маленьким зеркалом.

Состав посетителей был несколько разнообразнее обыкновенного. Лишь двое из них сидели, и так неподвижно, что их можно было тоже принять за предметы украшения залы: они сидели у камина спиною к публике и положив ноги на каминную доску.

Главная группа состояла из молодого местного адвоката по фамилии Робиас, фермера., какого-то приземистого человека, моряка, несмотря на его черный потертый цилиндр и светло-голубую блузу, и почтальона, развозившего письма и посылки между Еленой и почтовой станцией Стронг на реке Сэнт-Френсис.

Предметом разговора служили только что происшедшие события. Почтальон, маленький, худенький двадцатипятилетний человек, дивился тому, что толпа сильных и смелых людей дала себя провести одному лицу и выпустила из рук свою жертву.

- Джентльмены! - восклицал он, повторяя беспрестанно это, для того чтобы убедить всех в своей принадлежности к джентльменству. - Джентльмены! Вырождается род людской в Арканзасе! Демократический принцип утрачивается, и берут силу монархические идеи! Джентльмены! Я убежден, что в Вашингтоне скоро изберут короля, и королем этим будет… генерал Скотт.

- Скотт! Какой вздор! - перебил фермер. - Но, во всяком случае, если его «там» выберут, пусть и держат его у себя. Перейти Миссисипи мы не допустим. Наши деды, проливавшие кровь за независимость, восстали бы из гробов, чтобы упрекнуть нас за допущение подобного позора! Это все европейские выходцы насаждают здесь свои рабские идеи… Собаками бы их задавить, этих негодяев!

- Зачем? - сказал адвокат. - Нас защитит и сама конституция.

- Конституция? Да она сама не устоит, если мы ее не защитим! От вас, адвокатов, толку немного. Фермер - вот это сила, это настоящая опора государства! Он возделывает землю, дает ход промышленности, потом своим удобряет почву Америки и не жалуется никогда на труд! Конституция! Что в ней проку, если народ слаб и никуда не годится?

- Верно, - подтвердил почтальон, хотя вовсе не понял основной мысли. - И вот почему я дивлюсь, что сотня людей послушалась одного человека. Случись все это при мне, я показал бы им… - (Он оглянулся, чтобы удостовериться в отсутствии трактирщика), - показал бы, как проучить этого янки, вмешивающегося не в свои дела!

- Что касается меня, - возразил хладнокровно фермер, - то я, напротив, очень доволен тем, что народ дал себя образумить. Видно здесь, в городе, все же меньше негодяев, чем говорят, и встречаются люди, способные водворять порядок… Но что еще нового здесь?

- Продали с торгов дом и земли Голька, - ответил человек в голубой блузе.

- Голька? Богача Голька? - воскликнул с изумлением фермер. - Быть не может! Я приезжал сюда на прошлой неделе, и ничего не было слышно…

- С тех пор много чего произошло! Гольк, как вам известно, отправился с товаром в Новый Орлеан. Барка его затонула, весь экипаж погиб, поэтому молодой Гольк воротился один…

- Как! Да разве у старика был сын? Гольк не был женат.

- Был, когда-то прежде. Молодой Гольк очень желал остаться здесь, но у него случались приступы лихорадки, и место ему опротивело, так что, на третий же день по своем приезде, он решил все продать… Сегодня и состоялись торги.

- Малый не любит терять времени! - заметил почтарь. - И задешево пошел дом?

- Нет, - сказал адвокат. - Ведь это было самое красивое здание во всем городе! Охотников купить было много, в том числе я сам и мистер Дэйтон. Но здешний хозяин украл у всех нас кусок: надбавил цену, еще заплатил тотчас же наличными. О, мистер Смарт славно обделывает свои дела!

- Но все это странно, - проговорил фермер. - Гольк говорил мне, что у него нет ни детей, ни родственников в Америке и что он думает продать здесь все и вернуться в Германию.

- Он любил молодиться и потому выдавал себя за холостого, - заметил блузник. - Вы знаете, может быть, молодую вдовушку, что живет рядом с Дэйтонами?

Говоря это, он скривил свой рот в язвительную усмешку.

- Ах, да, жаль эту бедную женщину! - сказал молодой купец, подошедший к группе. - Ведь они были помолвлены, как слышно. Она убита горем теперь, а бедный Гольк вместо брачного ложа покоится на дне Миссисипи!

- Однако что-то очень уж много судов погибает на этой реке, - заметил фермер. - Правительство должно было бы позаботиться об очистке русла от коряг и других препятствий. Сколько тут схоронено человеческих жизней, да и драгоценнейших грузов…

- Сами хозяева судов часто виноваты, - живо возразил блузник. - Сидит себе человек на земле, никогда на воде не бывал, но вдруг построил плоскодонную лодку или купил старую, никуда не годную, нагрузит ее и сам у руля станет. Что же мудреного, если наткнется на что-нибудь? С Миссисипи шутки плохи. Жалеют заплатить сорок или пятьдесят долларов хорошему лоцману, вот в чем вся беда!

- Это не совсем справедливо, - заметил фермер. - Дело в том, что в лоцманы нанимаются люди, вовсе не знакомые с рекой; они клянутся, что изучили ее в тонкости, а в сущности пускаются наудачу… Пронесет Бог, хорошо, и получай большие деньги; не посчастливится - что же, плавать мы, разумеется, можем, до берега доберемся, а остальные там пропадай!

- Всякое бывает, конечно, - произнес блузник с презрительною усмешкой.

- Вы говорите о лоцманах? - вмешался в разговор маленький, сухощавый, седой человечек со странно бегавшими серыми глазками. - Не о том ли именно лоцмане, который был у меня в руках и мог бы служить образцом для врача-специалиста, интересующегося переломами? У него были сломаны четыре ребра, рука пополам, затылок раздроблен… И человек все же был жив! Я старался поддерживать в нем эту жизнь целый час, но он так кричал…

- Было бы человечнее дать ему поскорее умереть, - перебил фермер.

- Этот несчастный пострадал при взрыве котла на пароходе «Генерал Броун», - сказал адвокат. - До пятнадцати человек было убило при катастрофе…

- Да, и были еще презанимательные раненые, - перебил опять маленький человек, - у одного негра голова висела всего на лоскутке кожи; у одной женщины…

- Избавьте от этих подробностей! - прервал его фермер, морщась. - Они отобьют у нас аппетит.

- Извините, но они имеют громадную важность в научном отношении, и я могу вас уверить, что берега Миссисипи драгоценны по части изучения трупов и ран! Так, например, близ Виктории, на слиянии двух рек, можно ежедневно находить трупы. У одного из них на бедре…

- Да замолчите, черт вас возьми! - крикнул с бешенством человек в блузе. - Я часто видел кровь и не неженка какой-нибудь, но терпеть не могу этих хладнокровных рассуждений о страданиях человеческих! Сердце воротит от ваших речей!

- Ладно, ладно! Не стоит и слов терять с подобными вам людьми! - закричал в ответ ему странный человечек, нахлобучивая шляпу и выбегая за дверь. - Понятия ни о чем не имеете.

- Это кто же, доктор? И практикует он? - спросил фермер с любопытством.

- Собственно, он вовсе не врач, - отвечал адвокат. - Но все зовут его доктором потому, что у него страсть говорить о ранах, трупах, хирургических операциях. Обращаться же к нему как к врачу могут разве только изредка эмигранты, по ошибке. Он скоро отправляет их на тот свет и сохраняет их трупы в спирте, составляя таким образом то, что он называет своим музеем. Он ворует даже головы покойников с кладбища с этой целью…

- Можно ли поверить, что человек находит удовольствие в подобном занятии! - воскликнул фермер.

- У него своего рода мания, - продолжал адвокат. -

Живет он одиноко, в лесу, неподалеку от города. Навещают его там разве только волки и коршуны.

- Скажите, кстати, правда ли все, что рассказывают о «линчистах»? - спросил фермер недоверчиво. - В газетах было описание одной их расправы с методистским проповедником, которого они будто бы сожгли живьем. Не верится что-то… Неужели законные власти оставили бы безнаказанными такие поступки?

- О! - воскликнул человек в блузе. - Что ваши суды против людей, которые берут на самих себя исполнение правосудия? Законы хороши для старух и детей, верящих канцелярским писакам, а каждому надо самому стоять за себя в такой стране, где суд - плохая защита! Суд Линча - правильный суд!

- Нет, я другого мнения, - возразил фермер. - Наше законодательство поставило Соединенные Штаты на ту высоту, которую они занимают. Долг каждого гражданина уважать однажды признанную власть. Я не спорю, что совершается много преступлений, избегающих законного возмездия, но всякий американец должен свято чтить законы, потому что они обеспечивают нашу свободу… Однако становится поздно; мне надо поторопиться, чтобы поспеть до ночи в Кильби.

Он простился со своими собеседниками, сел на лошадь, привязав к луке два мешка с деньгами, и поехал рысью из города, направляясь к лесу, расстилавшемуся к северу от Елены.

Веселое общество сидело за чайным столом в гостиной прелестного коттеджа. Дэйтону пришлось позвонить два раза у дверей: громкие голоса, смех и звуки мелодичного вальса заглушили первый звонок хозяина дома.

- Наконец-то! - воскликнула девушка, вскакивая из-за рояля и бросаясь навстречу Дэйтону. - Самый строгий и точный из судей заставил себя ждать сегодня самым непростительным образом!

- Неужели моя шалунья Адель поджидала меня? Неужели она заметила хоть раз мое отсутствие?

- Заметила, как и всегда замечаю, но сегодня была и еще особенная причина для того. Мистер Лэйвли ждет вас уже целый час. И должен сообщить вам что-то очень важ-ное и ужасное, судя по тому, что он не произнес еще ни слова с тех пор, как прибыл сюда. Мистрис Брэдфорд тоже здесь…

- Позвольте мне вставить слово, моя милая! - перебила девушку гостья. - Я знаю, что я разговорчива, и сознаю эту слабость, а как говорит достопочтенный мистер Лоторг: «Сознающий свой грех уже на пути к совершенству». Мой дорогой покойник, ангел кротости и терпения, не хотел признать этого. Поверите ли, мистер Дэйтон, что он все упрекал меня в том, что я много говорю? Друг мой, говорила я, я себя знаю: допустим, что я болтлива, но если сознаю это, то я исправлюсь…

- Не хотите ли еще чашку чая, мистрис Брэдфорд? - предложила мистрис Дэйтон, в надежде остановить этот поток речей, Адель же воспользовалась такой минутой, чтобы снова заиграть вальс, звуки которого насильно остановили автобиографические излияния гостьи.

- Принесли почту, Адель? - спросил Дэйтон у девушки.

- Нет еще, но мистер Лэйвли способен ее заменить, - ответила шалунья, поглядывая искоса на молодого человека, которому было не по себе. Он решительно не знал, как приспособиться. Сначала он закинул правую ногу на левую, потом вытянул обе, чуть не до середины комнаты. Точно так же мешали ему руки, и вообще он напоминал собою рыбу, брошенную на берег. Особенно смущал его насмешливый взгляд Адели. Он решил уже уйти, но шляпу его запрятали.

Между тем Джэмс Лэйвли был вовсе не из робких или дурковатых. Он считался толковым фермером и смелым охотником, но он вырос среди лесов и потому выказывал себя с блеском только там, а в женском обществе совершенно терялся. В этот вечер его окончательно смущали шутливые выходки Адели.

Желая ободрить молодого гостя, Дэйтон стал расспрашивать его о домашних делах, о здоровье его отца и матери, о хозяйстве. Бедный юноша тотчас оживился.

- Благодарю вас, - заговорил он. - У нас все обстоит хорошо, только черная корова вчера захворала; вот почему я и здесь… По крайней мере, это одна из причин моего приезда. Но я хотел бы… - Он заикнулся, покраснел до ушей и бросил взгляд на дам, сидевших в стороне. - Я хотел бы… мне было бы желательно…

- Не стесняйтесь, мистер Лэйвли, - вскричала мистрис Брэдфорд. - Забудьте, что мы здесь! И не думайте, что мы, женщины, не сумеем сохранить вашей тайны: Мы болтаем, но не проболтаемся! Мой покойник говаривал: «Ты слишком сдержанна, Луиза! Ты не выдашь, чего не захочешь, хотя бы тебя пытали десять инквизиторов! Ты…»

Новое шумное аллегро Адели прервало и на этот раз словоизлияния мистрис Брэдфорд, и мистер Дэйтон мог спросить у молодого человека, в чем состояло то дело.

- Никакого дела нет, сэр… - Произнеся это, мистер Лэйвли сунул обе руки в карманы с каким-то отчаянным порывом и выдернул их тотчас же обратно, точно почувствовав под ними горячие уголья. - Никакого, сэр… Но матушка полагала… то есть, отец говорил… что, если вам будет угодно… то есть, если ваши дамы пожелают… приехать к нам… то есть, если это им приятно… и погостить… сколько будет угодно, то есть подолее… Матушка надеется…

Приглашение нисколько не касалось мистрис Брэдфорд, но она сочла за нужное ответить прежде всех.

- Мистрис Лэйвли, право, слишком любезна! - воскликнула она. - Правда, теперь Миссисипи полноводна и вся запружена судами, но все же перебраться можно, и хотя теперь самый разгар торговли, но всегда есть возможность найти недельку-другую, чтобы погостить у добрых соседей. Мой покойник твердил: «Луиза, ты не знаешь, что значит хорошее соседство!» Поблагодарите вашу матушку, мистер Лэйвли… На будущей неделе непременно приеду…

Сказав это, она принялась пить чай, а Джэмс окаменел от ужаса. Мысли его так спутались, что он задавал себе вопрос: не пригласил ли он уже в самом деле эту ужасную женщину, которую не терпели в его семье? - и только ласковые слова мистрис Дэйтон привели его в чувство.

- Мы будем у вас непременно, - говорила она. - Но садитесь ко мне поближе, порасскажите о себе… поправился ли ваш отец?

- Ему гораздо лучше, мы охотились недавно с ним на медведя; вы можете судить уже по этому о его здоровье…

- И он все босиком? - спросила Адель.

- Это у него дурная привычка, - заметил Дэйтон. - Она причина его лихорадок. Скажите вашей матери: она напрасно не заставляет его носить обувь.

- Да что может сделать матушка? - возразил молодой человек. - Разве он послушается? Вы знаете, до чего он упрям.

- Это как мой покойник! - начала мистрис Брэдфорд, но речь ее была прервана таким сильным ударом звонка, что все вздрогнули. Один Дэйтон остался спокойным.

- Я знаю, кто пришел, - сказал он. - Это Смарт, я пригласил его на сегодня.

Ионафан Смарт вошел в комнату со шляпой на голове, но снял ее тотчас же и дружески пожал руки всем, за исключением мистрис Брэдфорд, которой он только кивнул головой.

- Вижу и очень рад, что вы все хорошо поживаете, - сказал он, садясь. - Это мне чай, мисс Адель? Благодарю вас. Сливок мне не надо… а вот капельку рома, если позволите… Но я, кажется, прервал разговор?.. Извините, я знаю, что намного опоздал, но…

- О, вы всегда кстати, почтеннейший мистер Смарт! - воскликнула мистрис Брэдфорд. - Я рассказывала… Позвольте, что я рассказывала?.. Ох, память у меня… Да, именно…

- Но доктор пригласил меня непременно прийти, во всяком случае, - продолжал мистер Смарт, вовсе не замечая слов этой дамы. - И я не мог отказаться, особенно после того, что было.

- Что было? Мы ничего не знаем, - сказала Адель.

- Доктор ничего не рассказывал вам? - спросил Смарт.

- Решительно ничего! - воскликнули разом все три женщины.

- Он оказал мне такую услугу…

- Дорогой мой Смарт, я только выполнил свой долг, - сказал Дэйтон.

- Он спас мне жизнь, рискуя своею собственной…

- Никакого риска не было, вы напрасно восхваляете меня, Смарт. Эти негодяи не посмели бы…

- Как бы не так! Они способны на все. Но вы удержали их, не дали убить меня и сжечь мой дом.

И Смарт рассказал в подробностях все происшествие.

- Вы упустили один эпизод, Смарт, - сказал доктор, - а именно то, что вы-то спасли этого ирландца, рискуя собой уж действительно. Один из этих мерзавцев прицелился в вас…

- Что за ужасы происходят в Елене, однако! - заметила с тревогой хозяйка дома.

- То же, что и прежде бывало, - возразил Смарт, пожимая плечами. - Но, правду сказать, городок наш богат в этом смысле….

- Вот что говорил мой покойник, - начала мистрис Брэдфорд. - Он не переставал меня убеждать: «Когда я умру, не оставайся в Елене, Луиза!.. Ты женщина робкая, трусливая. Куда тебе!» И я утешала его: «Будь спокоен, уеду, лишь только ты глаза закроешь…» Но как мне сдержать слово? Я женщина одинокая, в чужой стороне будет еще более жутко, чем здесь…

- У вас остался кто-нибудь в доме, сударыня, я надеюсь? - перебил ее неожиданно Смарт.

- Зачем вы это спросили? - вскрикнула она, быстро поднимаясь с места. - Никого у меня нет в доме… Я прогнала сегодня же немца, которого наняла для черной работы… Он так грубил… Но что такое, мистер Смарт?

- Не тревожьтесь, - возразил спокойно трактирщик, - может быть, то, что я видел, не имеет никакого значения…

- Да говорите же!

- Ничего особенного, правду сказать… Какая-то женщина стучала в ставень вашей кухни… Ей не отворяли, она обошла кругом, постучалась, и здесь все напрасно, разумеется. Тогда она вынула связку ключей и стала подбирать…

- Подбирать ключ к замку! И вы ее не остановили? Не велели арестовать? - завопила в бешенстве мистрис Брэдфорд, надевая наскоро шляпу и накидывая себе на плечи мантилью. - Вы оставили ее там?! И она вошла в дом?.. Говорите же!.. О, мистер Смарт!

- Я не могу ответить с точностью на ваш последний вопрос, потому что я посмотрел на часы, увидел, что и без того запоздал, и пошел сюда…

- Оставив ее там! Это неслыханно!

- Что вы ищете, мистрис Брэдфорд? - спросила Адель.

- Шляпу мою… шляпу…

- Она у вас на голове, - вежливо произнес Смарт.

- Прощайте, мистрис Дэйтон, Адель, мистер Лэйвли… Доктор, не пойдете ли вы со мной?

Дэйтон поднялся с места, но Смарт сделал незаметно такой комический знак, что он понял, в чем дело, и сказал мистрис Брэдфорд:

- Я пошел бы с вами охотно, дорогая моя соседка, но мне необходимо покончить теперь же кое-какие счеты с мистером Лэйвли. Мой слуга вас проводит и пригласит констебля, если вы найдете нужным, а потом вы можете прислать и за мною.

- Мистер Смарт, - оказала мистрис Дэйтон с некоторой тревогой, когда испуганная гостья удалилась, - отчего, в самом деле, вы не задержали эту женщину?

Смарт громко расхохотался.

- Никакой женщины не было, дорогая мистрис Дэйтон… Дайте-ка мне еще чашечку чая… Просто я рассказал первое, что мне взбрело в голову, и спровадил эту особу… Иначе она занимала бы нас весь вечер воспоминаниями о своем покойнике.

Если бы мистрис Брэдфорд могла услышать тот единодушный взрыв смеха, который последовал за этим признанием Смарта, она очень обиделась бы, но она была далеко. Между тем весь этот эпизод так оживил общество, что даже бедный Лэйвли признался, что намерение этой дамы испугало его до крайности.

- Неприятная особа, - сказала мистрис Дэйтон, - и я не знаю, как от нее отделаться. Я ее не приглашаю, а она все является.

- Она пользуется здесь вообще весьма незавидной славой, - заметил Смарт.

- Я не люблю ее, но думаю, что слухи о ней все же преувеличены, - возразил Дэйтон. - Ее обвиняют в тайном сбыте водки неграм, и я учредил за ней надзор. Но ничего еще пока не открыто. Разумеется, если она окажется виновной, я в качестве судьи не пощажу ее, несмотря на знакомство. Но отказывать ей от дома так, без видимой причины, я не могу. Вы знаете здешнее общественное мнение: все стали бы тотчас кричать, что я зазнался, горжусь… Поэтому лучше уж переносить ее несносную болтовню.

- Письмо мистеру Дэйтону, - сказала служанка, отворяя дверь и держа в руках поднос, на котором летал запечатанный конверт.

- Кто подал, Нанси?

- Почтарь. И он сказал, что спешное.

- Милая моя, - сказал Дэйтон, прочтя письмо и обращаясь к жене, - меня зовут сегодня же к опасно больному.

- Здесь, в городе? - спросила она с беспокойством.

- Нет, к сожалению; это в десяти милях отсюда, так что я ворочусь уже завтра утром. Нанси, велите оседлать мне лошадь.

- Джордж, - сказал мистрис Дэйтон со вздохом, - мне очень лестно, что здесь так ценят твои знания, но, право, я была бы счастливее, если бы ты оставался дома… Эти постоянные ночные поездки расстроят наконец твое здоровье.

- Ничего, - ответил Дэйтон, надевая плотный плащ. - Ты тревожишься совершенно напрасно. Ночная свежесть не вредит мне. Признаюсь, что мне самому было бы приятнее посидеть здесь, с вами, но что же делать? Могу ли я оставить без помощи страдальцев? И когда я знаю, что здесь столько шарлатанов…

- Вы совершенно правы, - сказал Смарт, - но я не желал бы заниматься делом, которое не дает покоя ни днем ни ночью. Кто же тревожит вас на этот раз?

- Это вновь прибывший немец, некто Брандер. Заболел, вероятно, перемежающейся лихорадкой. Но моя лошадь уже у крыльца. Прощайте… Вы тоже собираетесь ехать, Лэйвли?

- Да… но по одной ли мне дороге с вами, мистер Дэйтон?

- Не думаю; я возьму проселком, на Байлей. Тут короче.

- Без сомнения, но надо переехать болото, - сказал Джэмс, - а это опасный путь, даже днем.

- Но мне эта дорога знакома, как здешняя главная улица! - возразил доктор. - До свидания, мои милые! Надеюсь поспеть, наутро, к вашему завтраку. Лэйвли раскланялся почтительно с дамами, не осмеливаясь, однако, взглянуть на Адель, и сказал только: - Могу я сказать матушке, что вы приедете завтра?

- Можете, - отвечала мистрис Дэйтон, протягивая ему руку, которую он удержал в своей, размышляя о том, можно ли и должно ли ему сказать что-нибудь и мисс Адели. Добрая хозяйка, понимая, что происходило в душе молодого человека, спросила его ласково: - Привезти мне с собою нашу молодую гостью?

Джэмс вздрогнул и так сжал ей пальцы, что они чуть не хрустнули.

- О, - проговорив он, краснея, - мисс Адель найдет, может быть, что у нас очень скучно…

- Так не остаться ли мне здесь с мистрис Брэдфорд? - проговорила девушка.

- Мисс Адель, вы осчастливите нас…

- Ждите нас, Джэмс, - сказала мистрис Дэйтон.

Ее муж закричал с улицы:

- Что же вы, Лэйвли? Выходите вы или нет?

Молодой человек бросился опрометью из комнаты и вскочил в седло. Он выехал из города с доктором, но через несколько минут дороги их разделились.

Смарт простился с дамами и вышел, посвистывая, заложив руки в карманы, но направился не домой, а к реке, у берега которой были причалены плоскодонные барки и другие суда грубой конструкции.

Вид Миссисипи был великолепен при свете луны, которая то ярко отражалась в серебристых волнах, то сквозила сквозь облака, гонимые порывистым ветром. На самой реке было тихо, слышался только плеск волн, ударявшихся о бока барок и лодок. В прибрежных кабаках шумно пировали матросы.

Смарт шел медленно по берегу, поглядывая на воду, но внимание его было неожиданно привлечено человеком, в котором он узнал спасенного им ирландца.

- Эй, любезный! - крикнул ему Смарт. - Видно, кожа у тебя очень чешется, или ты любишь холодные ванны? Для чего ты толчешься здесь, в самом соседстве с теми, кто хотел тебя погубить? Мне не удастся спасти тебя во второй раз!

О’Тул, не узнав сразу трактирщика, схватился было за свой нож, но успокоился и отвечал шепотом:

- Эти люди еще хуже, нежели вы воображаете, мистер Смарт! Они состоят членами настоящей индейской шайки.

- Я думаю, это просто лентяи и пьяницы, - возразил Смарт презрительно.

- Нет, нет, у них есть свои сигналы… Заметили вы, что этот негодяй, которого я сбил с ног, свистнул как-то особенно, и тогда только вся эта ватага кинулась на меня… О, у них свои знаки! Но я за ними слежу…

- А я советую вам, Патрик, держаться от них подальше; не то не миновать вам реки. Ну, прощайте!

Одна шлюпка отделилась от берега, направляясь к середине реки, и потом повернула по течению. Рулевым был тот самый человек со шрамом на лице, который набросился на Патрика; из девяти бывших с ним человек четверо гребли; остальные лежали на дне лодки. Все эти люди участвовали в схватке перед отелем Смарта.

- Не взять ли нам ближе к берегу? - спросил один из гребцов.

- Зачем? Сесть на мель или обратить на себя внимание береговых жителей? - возразил рулевой. - И то и другое вовсе ни к чему. Бросьте даже весла теперь… надо плыть как можно тише, пока не минуем домов.

Шлюпка двигалась по течению бесшумно и скоро оставила за собой городские предместья. По знаку рулевого гребцы заработали снова, и легкое суденышко понеслось быстро вдоль берега, в такой близости от него, что они могли различать светляков, копошившихся в кустах и траве.

В одной миле далее лодке пришлось плыть мимо деревни. Чтобы избежать всякого шума, люди окутали весла холстом, но одно из них задело за пень, торчавший из воды, и выпало из рук гребца. Рулевой успел его подхватить, но это не могло обойтись без некоторого шума, и две большие собаки выскочили тотчас с лаем из соседнего домика, а какой-то человек влез на ствол смоковницы, опрокинутой в воду, и размахивал платком, чтобы заставить плывших остановиться.

Спрятаться было нельзя, и рулевой спросил спокойно:

- Что вам надо?

Говоря это, он повернул лодку против течения и громко приказал одному из гребцов ухватиться за сучья лежавшего в воде дерева, чтобы придержаться на месте.

- Берегись, Нил! Что ты делаешь? Лезешь волку в пасть! - прошептал один из гребцов.

- Молчи! Знаю, что делаю. Не надо возбуждать подозрения.

- Вы куда путь держите? - раздался вопрос с берега.

- До мыса Монгомери.

- Можете принять одного пассажира?

- Сама добыча в руки идет! - шепнул сосед рулевому. - Соглашайся, Нил; у этого пассажира, верно, есть поклажа!

- Нет! - крикнул рулевой, не обращая внимания на слова товарища. - Нас здесь уже вдоволь, и если встретимся с пароходом, то, пожалуй, мы подвернемся под него… Отпускай! - приказал он державшемуся за дерево. - Ну, вперед!

- Отчего было не принять этого пассажира? - заворчал говоривший. - Ты лишил нас добычи по свосй прихоти, и атаман наш не похвалит тебя за это.

- Не болтай о том, чего не понимаешь! - возразил Нил. - Забыл, верно, каких хлопот нам стоила недавняя история с дрянным чемоданишкой?.. Не стоит рук марать из-за вздора. Худо только, что нас виаели… Ну, ничего! Работайте дружно… Атаман ждет нас; он решит в эту же ночь насчет нашего ближайшего дела.

Гребцы налегли на весла, и скоро показался остров, покрытый пышной растительностью.

Он был из наносной почвы, как и все острова на реке Миссисипи, и берега его защищались громадными камышовыми порослями, ивняком, исполинскими хлопковыми деревьями. Когда-то здесь была пристань, но в то время, к которому относится наш рассказ, суда старались обходить этот островок, опасаясь окружавших его подводных камней. Он был известен под № 61. Избегавшие его пловцы не знали, что в чаще, притаясь, следили за ними какие-то люди, говорившие злобно и угрюмо:

- Счастье ваше, что вы не пристали сюда! Сон ваш был бы продолжительнее, чем вы думаете!

Остров длиной около трех миль лежал близ левого берега Миссисипи. Он расширялся в одну сторону, покрытый густой чащей, другая заканчивалась мысом, от которого тянулась отмель, позволявшая доходить, при спаде вод, до другого островка, находившегося в полумиле далее. Этот второй островок считался прилегающим к № 61. Справа остров был защищен высокой грядой песчаных холмов, которая тянулась в двухстах метрах от острова и заканчивалась узкой полосой земли, покрытой деревьями.

Скрывавшиеся на острове были в безопасности от внезапного нападения на них.

Фарватер, по которому ходили по Миссисипи суда и пароходы, лежал к западу от острова. Ширина реки от лесистой косы к берегу штата Арканзас равнялась одной миле, а к берегу штата Миссисипи - полумиле. На обоих этих берегах стояли две полуразрушенные постройки.

Остров казался необитаемым, и путешественник, все же вздумавший пристать к нему, нашел бы не скоро тропинку, по которой можно было проникнуть в глубь него. Поваленные громадные деревья заграждали всюду проход, и прорубиться сквозь них было не под силу человеку. Между тем на этом острове был целый поселок из девяти домиков, большой кладовой и пяти конюшен. Все эти постройки были расположены по одному плану с индейскими поселками - наилучший способ для обороны. Склад и один домик помещались в центре общего двора, прочие окружали этот двор, а конюшни, расположенные полукругом на восточной стороне, составляли уже сами по себе отличный блокгауз с бойницами. С западной стороны, наименее подверженной нападению, домики связывались между собою крепкими палисадами, а на крыше склада был установлен фальконет, бивший без промаха.

Между складом и соседним домиком, занимаемым атаманом шайки, была расчищена площадка, над которой раскидывался летом полосатый навес. Женатые люди помещались в отдельных домиках; для холостых был построен один, пообширнее. Он же служил местом общих собраний.

Таково было убежище у «Речных акул», хозяйничавших на широкой Миссисипи. Атаманом их был человек, которому они беспрекословно повиновались. Такое влияние укреплялось его редким умом и беззаветной храбростью. Звался он «капитан Келли», и головорезы, бывшие под его командой, страшно его боялись, но и были преданы ему безгранично.

Тропинок от берегов к поселку было только две, и обе они были искусно замаскированы как бы естественными заграждениями. Человек, не знакомый с ними, должен был неминуемо попасть в болото или в непролазную чащу. Лодки пиратов тоже были запрятаны от постороннего глаза, но главной обороной злоумышленников была та тайна, которой они сумели себя окружить. И для соблюдения тайны была выработана особая система условностей. Участники шайки связывались страшными клятвами, а разветвления ее в населении штатов были так велики, обороты так обширны и скрытны, что желавший выдать своих не знал бы, кому довериться, - адвокат или судья, к которому он вздумал бы обратиться, мог сам быть членом шайки и погубить его.

Остров был надежным убежищем для всех, не ладивших с правосудием. Преступник скрывался на острове, а новые товарищи его искусно распускали слух о том, что он бежал в Техас. Атаман определил награду тому, кто предотвратит предательство, заколов изменника. Такая благоразумная и жестокая мера, сулившая тысячу долларов чистоганом, представляла столько соблазнительного, что каждый ревниво следил за другим, равно как и за самим собою, удерживаясь от малейшей неосторожности.

В первую субботу каждого месяца происходило общее собрание под председательством Келли.

Пираты грабили чаще штат Миссисипи, чем Арканзас. Один из них, приютясь на вершине дерева, как вахтенный на мачте, наблюдал за обоими берегами, подавая сторожевые сигналы. Для спасения атамана от опасности, на юго-западной оконечности острова, за песчаной отмелью, стояла всегда наготове лодка с притаившимися четырьмя гребцами. Тропинка, ведущая к ней, была известна лишь посвященным. Эта лодка была нахально на виду, но окружавшее ее мелководье не допускало к ней большие суда, и они считали ее просто заброшенной.

В «Зале холостяков» царило большое веселье. В большом камине, несмотря на летний день, горел огонь, и двенадцать рослых молодцов лежали возле него с трубками в руках.

Все эти люди были одеты как обыкновенные судовые рабочие, и на них не было видно оружия, но стены залы были увешаны длинными американскими карабинами, французскими охотничьими ружьями, немецкими штуцерами, испанскими стилетами, ножами, топорами, аншпугами и другими боевыми орудиями. Один из присутствующих напевал вполголоса грубые кабацкие песни, другие поджаривали на вертелах ломти личины или куски дроф. Некоторые отбивали ногами такт песенки, ее наигрывал громадный негр довольно верно на плохой скрипке.

Дверь отворилась, и в залу вошел высокий и статный человек в черной пуховой шляпе, надвинутой на глаза, широких матросских шароварах и лоцманской куртке.

Это был сам капитан Ричард Келли, предводитель шайки пиратов.

Несмотря на грубость и дерзость, бывшие в зале тотчас же поднялись. Легким кивком Келли ответил на их глубокие поклоны. Все молчали и только смотрели почтительно на вождя. Он подошел, тоже молча, к камину, посмотрел задумчиво на огонь и потом принялся быстро ходить взад и вперед по зале, заложив руки за спину.

- Воротилась лодка из Елены? - спросил он у человека, появившегося в дверях.

- Нет еще, ваша милость, но, стоя очередным на вахте, я заслышал вдали плеск весел… Прикажете что-нибудь?

- Пусть барка будет наготове, - сказал Келли, опускаясь на стул, поставленный для него у камина. - Лошади должны прибыть из Арканзаса в эту же ночь; Джонс обещал это наверное, их нельзя оставлять здесь. Трое из вас переправят их в Уиксбург. Дальнейшие мои распоряжения узнаете там от констебля Брума.

- Замечательно, как нам сочувствуют административные лица! - воскликнул с хохотом один из пиратов по имени Блэквуд. - Вряд ли найдется город, где у нас не было бы сообщника между констеблями, сторожами, даже адвокатами, судьями или почтмейстерами! Если только засадят в тюрьму кого из наших в Арканзасе или Миссисипи, все равно его оправдают. Поверите ли, капитан, что граждане Пинквиля выбрали на прошлой неделе в прокуроры нашего Тоби Кривого! Будь я проклят, если не постараюсь послушать хотя бы одну из его речей!

Келли усмехнулся, но не ответил ничего и встал, говоря:

- Блэквуд, мне надо сообщить тебе кое-что…

Он вышел, не дожидаясь ответа, и Блэквуд последовал за ним на открытую площадку перед домом, ярко освещенную луной.

- Блэквуд, - сказал Келли своему подручному, - наши дела идут хорошо, но мы в опасности. Наша тайна известна слишком многим, измена грозит страшной опасностью всякому, кто решился бы на нее, но все же ее нельзя считать невозможной.

- Так что же? Допустим, наше убежище будет открыто; какое свиное рыло возьмет нас отсюда живьем?

- Но нам могут грозить беды, которые трудно предвидеть. И если мы будем вынуждены бежать отсюда, где найдем мы подобное?

- А маленький островок, заливаемый водой?.. А хижинки среди болот?.. Мало ли у нас нор!

- Да, но этого еще недостаточно, - проговорил Келли, снимая шляпу и встряхивая волосами, мокрыми от росы.

Он был хорош собою. Лоб окружали волнистые волосы, в темных глазах - разбойная удаль, рот оживлялся самонадеянной улыбкой. Глядя на него, Блэквуд спросил с недоумением:

- Чего вы опасаетесь, капитан? Подозреваете кого-нибудь из наших? Назовите этого подлеца…

- Нет, - сказал Келли. - Была подобная опасность, но она миновала. Тебе известно, что наш пойманный Роусон едва не выдал нас, стараясь спасти себе жизнь. Если он не успел этого сделать, то лишь потому, что Регуляторы сами оплошали и дали нашему индейцу вовремя раздробить ему голову. Но подобный случай может повториться, наше убежище превратят в груду развалин, мы останемся без приюта, и потому нам надо заблаговременно принять меры против подобной беды.

- Но что же мы можем сделать?

- Очень многое, и все это в наших силах. Начиная с завтрашнего дня всю добычу из Нового Орлеана мы будем отправлять уже не сюда, потому что было бы глупостью копить здесь богатства на пользу тех, которые, рано или поздно, разорят наше гнездо. У нас немало сообщников в Техасе, и мы будем переправлять все к ним туда. Не посчастливится нам здесь - что же! Там будут у нас капиталы, и с ними мы можем начать новые операции.

- Совершенно верно, но что же можем мы сделать, скажу я опять. И потом, рассудите: мы держимся здесь уже три года, и ни в штате Миссисипи, ни в Арканзасе никто не подозревает о существовании нашего убежища!

- Именно! В течение последних десяти месяцев общество наше так увеличилось, что тайна становится почти невозможной. Нас могут выдать; это почти неизбежно, и потому нам следует думать только о средствах.

- Какие же еще средства? - спросил Блэквуд с недоумением.

- Нам необходимо завести собственный пароход.

- Пароход! Идея великолепная!.. Мы можем отправиться на нем прямо в Техас. Но как вы полагаете добыть себе этот пароход? Купить? Иным способом? А потом, и это главное, где мы его будем держать, чтобы он был у нас всегда под руками?.. И выходит, что мысль прекрасная, но она… неосуществима.

- Весьма осуществима. Именно ты будешь капитаном парохода, развозящего товарные грузы между Мемфисом и Напомоном. Это послужит нам к взаимовыгоде с нашими сообщниками. Он может стоять здесь подолгу на якоре. Проезжающие суда будут предполагать, что он при-надлежит лицам, которые задумали пробраться восточным рукавом реки, чтобы объехать остров кругом…

- Но покупка будет нам стоить недешево…

- За деньгами дело не станет. Савэдж Билл извещает меня, что ведет сюда с берегов Уабаша барку с богатым грузом и что у владельца ее мы найдем порядочную сумму наличными. Пишут мне также из Питсбурга, Цинциннати, Луисвилля и других мест, что к нам в руки направляется немало роскошной добычи. Надо удвоить сторожевые посты, чтобы не пропустить ни одного груза… Ночи теперь коротки, и надо успевать убирать захваченное до рассвета, иначе всякий проезжий судовщик выдаст нас.

- Кому поручите вы покупку парохода?

- Я отправился бы сам для этого в Северные Штаты, но у меня дела здесь. Что пишет оттуда Симпсон?

- От него нет никаких известий, и это очень странно… Он все еще в Джорджии, и последние донесения о нем говорят в его пользу.

- Он действует слишком самостоятельно и пользуется нашей поддержкой, только покуда это приносит ему личную выгоду. Но его не трудно осадить. Мы напустим на него нашего адвоката, Брума.

- Но Брум уже выехал оттуда… он здесь.

- Что же, отправим его опять туда. Он может взять одну из тех лошадей, которых сюда приведут, и продать ее там. Приготовили настил, чтобы перевести их с парома?

- Все готово, капитан. Но позвольте мне спросить: как прошла эта продажа с аукциона в Елене? Наш самозваный наследник не попался? Признали его права?

- Как же! - ответил Келли, смеясь. - Штука отличная, ее можно повторить при случае. Сумма выручилась порядочная.

- И неужели никакого подозрения? Эти простаки поверили, что Гольк со своим экипажем погиб в Миссисипи? И смерть его приписали гибели лодки у наших подводных камней?.. Забавно! Любопытно мне знать, как продались три последние наши барки в Новом Орлеане… Их перекрасили?

- Нет, но наперед надо это делать. Я распорядился уже привезти сюда краски. Первое судно, которое мы возьмем, будет перекрашено, а уж в новом виде отправлено в Новый Орлеан - разумеется, если груз будет того стоить. Мне доставлен адрес негоцианта, который будет забирать от нас товар… Да, вот еще что, вчера прибыл в Елену один человек, который едет в Литл-Рок для покупки там земель, соседних с нашими в Арканзасе. Выедет он из Елены завтра утром, рано, на серой лошади…

Его провожает почтарь, состоящий при мальпосте, и знает, в чем дело. Он подготовит все; они вместе прибудут к почтовой конторе в деревне Стронг. Этот малый не желает ночевать там, боясь, что с него возьмут дорого, а остановится в доме, отстоящем на три мили от Стронга… Дом на правой стороне дороги; на окне будет свеча. Понимаешь?

- Как не понять! Но что прикажете делать с девушкой, что привели сюда вчера наши люди?.. Она помешана, кажется.

- Как же ты допустил ее сюда, на остров? - крикнул взбешенный Колли. - Я приказал кентуккийцу покончить с нею, но он так упрям…

- Я не очень-то доверяю этому человеку, ваша милость. Негр Боливар указал мне на многое…

- Боливар хитрая голова; поручите ему следить за кентуккийцем… Затопили обе барки, с которых сняли груз?

- Да, ваша милость, в двух милях отсюда, чтоб подальше от нас.

- Прекрасно… Не худо бы тоже бросить одну или две затонувшие лодки на берег, чтобы отбить охоту у всех приставать сюда.

- Как же вы решаете насчет парохода?

- Разумеется, скрывать мы не будем, деньги будут взяты из общей кассы, - ответил Келли после раздумья. - Я заговорю об этом плане на собрании… Но где же эта девушка?

- Я запер ее в № 2, но мистрис Келли сжалилась над бедняжкой и взяла ее к себе.

- Хорошо. Джорджина знает прекрасно, что это мне не понравится. Надо спровадить эту дурочку, и как можно скорее. Пошли ко мне Боливара. Без того здесь слишком много женщин, и уже это одно заставляет меня бояться за нашу безопасность. По нашему уставу, нам можно держать здесь лишь двенадцать женщин, а эта уже восемнадцатая!

Говоря это, капитан ходил взад и вперед в большом волнении, но внимание его было отвлечено прибытием людей из Елены. Они шли гуськом по узкой тропинке и раскланивались с атаманом. Тот даже не ответил на их приветствие и сухо спросил:

- Письма где?

- Одно только, ваша милость, - сказал человек со шрамом на лице, - и почтмейстер передал мне его лишь за несколько минут до нашего отъезда.

Келли взял поспешно письмо и направился к дому, но остановился при входе в него и сказал Блэквуду:

- Пошли же ко мне негра… и если лошади прибудут ночью, дай им отдохнуть несколько часов, но на рассвете выкупайте их и отправьте тотчас в глубь страны… Воротился ли Сандерс?

Вперед выдвинулся молодой человек; он мог бы считаться красавцем благодаря стройному стану, голубым глазам и длинным белокурым волосам, но он был так пьян, что вся его привлекательность исчезла. Он сделал несколько шагов, пошатываясь и бормоча:

- Капитан Келли… имею честь…

- Довольно, Сандерс, ложитесь спать. Я потребую вас к себе завтра утром.

Сказав это, Келли вошел в свой домик и запер дверь на замок. Сандерс поплелся назад, продолжая бормотать:

- Скажите, как бесцеремонно… Потребую вас утром к себе… Спрашивается, зачем? Чтобы свернуть голову еще какой-нибудь несчастной девчонке?.. Разбить… ей… сердце?.. Ну, пусть он меня представит… пусть его… Товарищи мои!.. Порою мне так…

- Ну, ну! - перебил его Блэквуд, хватая его под руку. - Мы все устали, спать хотим… И тебе тоже надо, а то глаза будут красные, перестанешь нравиться женщинам…

- Правда твоя… правда! Идем спать! Слава купидону и всем смазливым рожицам!.. Ты не сердишься на меня?.. Не сердись… Но хотя бы мне миллионы давали… не променяю я… своей физиономии… на твою… или на такую, как у того… со шрамом…

- Ладно, ладно! Где уж нам равняться с тобой! - отвечал тот со смехом. - А все же ложись… на завтра нам много работы.

Он уложил его и не отошел прочь, пока тот не заснул совершенно; иначе Сандерс мог подняться снова и напиться уже так, что никуда не годился бы на другой день.

Маленькая комнатка изящного домика, убранная с баснословной роскошью, была уже до того переполнена всякими вещами - десятой доли которых было достаточно для ее украшения, - что походила более на магазин, чем на будуар.

Три стены этого покоя были затянуты драгоценнейшими шелковыми материями, затканными серебром, но и эта чудная обивка закрывалась зеркалами, картинами, статуэтками из бронзы и слоновой кости, великолепными канделябрами и роскошным оружием. Четвертая стена была разукрашена всевозможными дорогими вещами, сама же представляла собой подобие стенки в корабельной каюте. Такое сходство особенно придавали ей крошечные оконца со ставнями. Простенки между этими окнами были почти закрыты тропическими растениями, вьющимися до потолка, одеждами из индейских тканей и оружием тоже индейского ремесла.

Все это убранство производило впечатление излишества, неумеренного, не смягченного вкусом великолепия и скорее неприятно поражало взор, нежели очаровывало его.

Посредине роскошного помещения стоял диван, на котором лежала, опираясь на мягкие подушки, молодая женщина в белом платье.

Рядом с нею, на низеньком табурете, сидела другая женщина, закрывшая лицо руками в глубоком отчаянии.

- Он не умер, дитя мое! - говорила женщина в белом, ласково поглаживая ее волосы. - Верьте мне, он жив и уже, может быть, ищет вас. Но как ему знать, где вы находитесь?

- Нет! - отвечала та, поворачивая к ней лицо, орошенное слезами. - Он не воротится более, он на дне реки. Разве я не видела, как его поразила пуля, как он упал… Я слышала плеск воды при его падении… и после этого я лишилась чувств.

- Слушайте, Мария, я все же не знаю ничего обстоятельно. Если вы хотите, чтобы я была вам полезна, вы должны рассказать мне все.

- Вы хотите, чтобы я еще больше растравила свои раны?.. Но не сердитесь. Шесть месяцев назад, он, которого я потом полюбила, ступил к нам в дом первый раз. Он был так добр, благороден, благочестив… Родители мои не отвергли его любви ко мне и благословили наш союз…

Я стала женою моего Эдуарда. Но он все восхищался Югом, на котором бывал прежде, и уговорил моего отца переселиться из Арканзаса туда. Отец продал свое здешнее поместье, получил за него хорошие деньги, и мы отправились в Луизиану, нагрузив все наше имущество на плоскодонную барку. Эдуард взялся править ею сам, без лоцмана, он знал отлично наши реки. Действительно, мы прошли благополучно Уабаш, Огайо и вступили в Миссисипи… Но третьего дня, по ошибке Эдуарда, быть может, мы наткнулись на островок… О, я не могу больше, я схожу с ума!

- Что сталось с Эдуардом?.. С вашим отцом, с вашей матерью?..

- Они все погибли…

- А вы?..

- Пожалейте меня! Не спрашивайте более… О Боже!.. Эдуард, мой Эдуард не мог даже защитить своей жены… не мог избавить ее от этих отвратительных воспоминаний!..

Она замолчала, беспомощно опустив свою голову на грудь.

- Вы останетесь со мною, Мария, - произнесла слушавшая ее женщина. - Не вырвут вас от меня… Он не посмеет! - прибавила она, как бы говоря с собою. - Я употреблю все усилия… Но отдохните.

Она встала и отвела несчастную в небольшую комнатку, примыкавшую к той, в которой они находились. Едва успела она затворить дверь, как послышались мужские шаги, и Келли вошел, спрашивая с заметным раздражением:

- Где эта женщина?

- Так-то здоровается теперь Ричард со своею Джорджиной? - проговорила красавица шутливо. - Ему нужно видеть чужую женщину, а не меня!

- Нет, Джорджина, - сказал он ласковее, - ты знаешь, что я вижу только тебя среди всех…

Он нежно обнял ее.

- Мне нужно знать, где она. Ты поступила нехорошо, взяв ее сюда.

- Слушай, Ричард, - сказала Джорджина, обвивая прелестными руками его шею, - я попрошу тебя оставить ее при мне. Ты сам знаешь, до чего грубы, невоспитанны здешние женщины… и они ненавидят меня за то, что я не разделяю их циничных удовольствий… Эта Мария - дочь простого фермера, но такая милая, образованная… Она будет мне подругой, и это утешит ее в ее собственном горе…

- Дорогая моя, ты знаешь наш устав, - возразил Келли, усаживаясь на оттоманку. - Женщины не должны вмешиваться в распоряжения, касающиеся общей безопасности…

- А я тебе скажу, Ричард, что ты никогда не делаешь ничего для меня. Что бы я ни попросила, у тебя найдется всегда причина отказать. Вот ты не взял меня ни разу с собой в Елену…

- Я уже говорил тебе, что и сам не смею туда показываться.

- Так оставь мне хотя бы эту прелестную женщину, единственную, на которую я могу смотреть здесь без отвращения.

- Это очень лестно для меня…

- Ты несносен сегодня, Ричард!

- Будь благоразумна. Оставаясь здесь, эта женщина неизбежно увидит Сандерса…

- Так это он, негодяй…

- Не брани его, он нам очень полезен. Но мне надо поговорить с тобою о деле. Наше положение здесь становится очень опасным; нам необходимо скрыться отсюда, в глубь Техаса. Будь готова на всякий случай.

- А твои товарищи?

- Они выберут себе нового атамана.

- А если они не захотят тебя отпустить?

- В таком случае они последуют за мною, - ответил Келли. - Но, как бы то ни было, эту женщину нельзя здесь оставить… Надо опасаться всего, что может выдать наши намерения.

- Но что станется с нею, если я соглашусь с ней расстаться? - спросила с тревогой Джорджина.

- Боливар отвезет ее в Натшец. Ты довольна?

- Мне приходится всегда только повиноваться тебе, - проговорила она, хмуря брови. - Прошло то время, когда мое желание было законом для тебя!..

- Но рассуди же, пойми, что мы не можем жертвовать нашей безопасностью, нашей жизнью ради какой-то полупомешанной! - сказал Келли, обнимая жену. - Если бы я еще оставался постоянно здесь, мне было бы легче исполнять твои прихоти… Я сам охранял бы тебя…

- Ты опять уезжаешь?..

- Необходимо.

- Слушай, Ричард, - начала она, смотря ему пристально в глаза, - если я только узнала бы, что ты мне не верен, что ты обманываешь меня… тогда как я пожертвовала тебе не только свою жизнь, но и жизнь родителей моих, если бы уверилась в твоей измене… о, клянусь тебе духом тьмы, я отомстила бы тебе так, как не мстила еще никому ни одна женщина!

- Ты ревнива, Джорджина? - сказал он, снова обнимая ее. - Но для кого же я тружусь? Ради кого стал я вне закона, пролил первую кровь?.. Твоя ревность не сердит меня, она говорит о твоей любви, но ты все же несправедлива. Я знаю, что ты не равняешь меня с другими, что ты уважаешь меня, что ты и не полюбила бы меня, если бы я был недалеким малым. Но имей же доверие ко мне…

- Хорошо! - воскликнула она, - я буду доверять тебе во всем, но не запирай же и ты меня совершенно, познакомь со своими друзьями…

- Исполнить такую просьбу труднее, чем ты думаешь…

- Ты отказываешь?

- Кто же говорит это? А ты стала недоверчива, Джорджина. Скажи, кстати, зачем был послан на берег твой метис? Подсматривать за мной?

- Если бы и так?.. Что же из этого?

- Я так и подумал. Ты совершенно перестала доверять мне, бедняжка? Ну, хорошо, посылай своего соглядатая, я не буду его прогонять, пусть следит за мной повсюду и доносит тебе обо всем, что увидит. Довольна ты?

- Но как решишь ты насчет этой несчастной?

- Пусть она останется пока при тебе, потому что я увожу с собой Сандерса. Но когда Блэквуд воротится сюда, ты не будешь уже противиться, я надеюсь, исполнению тех правил, которые установлены для безопасности не только нас, но и для личной твоей?.. Ты все еще сердишься на меня?

- Могу ли я сердиться, когда ты такой добрый? - проговорила она, обнимая его.

- У нас столько внешних опасностей, что не надо создавать себе еще внутренние бури… Будем жить в мире!

Пока Келли говорил со своей женой, Блэквуд и негр тоже беседовали кое о чем.

- Что-то он затевает, - говорил Блэквуд. - Хотелось бы знать его настоящие намерения.

- Он решительно никогда не скажет правды, только я умею угадывать! - отвечал негр. - Если он говорит, что пойдет вверх по реке, это значит, что по течению. Если скажет, что едет в Арканзас, то, поверь, Арканзас последнее место, о котором он думает.

Блэквуд, посмотрев на нефа, принялся расхаживать взад и вперед и потом спросил неожиданно:

- Ты сопровождал его в Елену когда-нибудь?

Негр взглянул на него тоже пристально и только через минуту кивнул утвердительно головой.

- И тебе известно… - продолжал Блэквуд.

- Молчи! - шепнул Боливар, поглядывая с испугом на дом пирата. - Я не стану говорить ни слова о его делах; я поклялся молчать, да и помню хорошо, как он обошелся с тем испанцем: отрезал ему нос, уши, руки… и потом кинул издыхать в болоте… О, белые свирепее черных!

С вершины соседнего дерева раздался свист.

- Вот еще какая-нибудь новая работа привалила! - проворчал негр. - Старых мало… Всех лошадей зараз перевезут?

- Нет, Регуляторы настороже и подметят наши следы. Тех двух коней, которых мы ждем из-за реки, проведут через болото. Это поручено Бойсу, а прочих доставят водой… Но пойдем же скорее на пристань, надо помочь вывести лошадей.

Животные были страшно измучены, они отказывались есть превосходный корм, который им засыпали в ясли, приведя их в конюшню. Джонс Бойс рассказывал, что загнал коней так, потому что за ним самим гнались Регуляторы. Речь его была прервана появлением Келли, который не стал расспрашивать Бойса, а отвел Блэквуда в сторону и сказал:

- Джорджина настаивает на том, чтобы посылать метиса на тот берег… В первый же раз, когда она его пошлет, пусть перевозит его Боливар… но чтобы тот до берега не доехал… Ты меня понимаешь?

- Не доехал… то есть вы разумеете метиса Олио?

Келли кивнул головой и продолжал:

- Приказания Сандерсу изложены в этом конверте. Все остальное тебе известно.

- Когда вы поджидаете Сэвэджа?

- Очень скоро. Согласно его расчету, он должен был прибыть со своими пассажирами в Елену еще вчера. Вы условились насчет сигнала?

- Как же, ваша милость. Он пойдет близехонько от острова, сделает выстрел у подводных камней и потом выбросит судно на берег немного пониже.

- Отлично. Лошадь моя отдохнула?

- Совершенно, ваша милость. А как же насчет этой молодой женщины?

- Ты передашь ее негру, которому я уже сам отдам приказания. Ложись спать… А тебе надо наблюдать за этим молодцом.

- За кем еще? За Джонсом?

- Да! Не выпускай его с острова, пока я не прикажу.

- Он кажется таким преданным…

- Тем лучше для него. Прощай.

Солнце стояло уже часа два над горизонтом, когда на полузатопленной степи, окаймляющей Миссисипи на протяжении нескольких миль, напротив таинственного острова показались два всадника на превосходных конях.

Среди этого громадного болота не было видно ни одной тропинки, не было никакого следа, указывающих на присутствие человеческого жилья. Всюду виднелись лишь камни и стволы подмытых водою деревьев, над которыми носились тучами рои москитов.

Но всадники знали дорогу; они ехали уверенно среди окружавших их грязных луж. Тот, который постарше, был грязен и дик, под стать дикой природе, но младший был изящен и вежлив. Он не походил на местного охотника или пионера, а казался щеголем, выехавшим прогуляться на чистокровнейшем скакуне. На нем был светло-коричневый редингот, сшитый по последней французской моде, белый шелковый жилет и цветные панталоны, и только ноги его были в красных фланелевых гетрах, подобных тем, которые носят западные фермеры. Он был очень красив собой, и если бы на его верхней губе не пробивались усы, то его миловидное лицо с голубыми глазами, выглядывавшими из-под черной шляпы самого изящного фасона, могло заставить всех принимать его за переодетую девушку. Но никогда еще красота не была столь обманчивым признаком душевной чистоты.

Этот юноша явился на остров под именем Эдуарда Сандерса, и его испорченность и способность к лицемерию принесли большие выгоды пиратам. Никому не было известно его прошлое, да он сам о нем не рассказывал: никто и не старался его расспрашивать. Сандерс говорил только, что он из Джорджии, сын плантатора.

Он появлялся очень редко на острове и не сходился близко ни с кем, кроме самого Келли и его жены. Единственный с кем он еще беседовал по временам, был Блэквуд, уверявший, что «грабеж - такое же занятие, как и прочие», и пристрастившийся к этому, как индеец к охоте за бизонами.

Блэквуд был на этот раз в костюме фермера, но с карабином за плечами и ножом за поясом. Он выдавал себя за колониста, снявшего недавно ферму на берегах Миссисипи и желающего поместить деньги в какое-нибудь выгодное предприятие. Оба они направлялись в Елену, куда Сандерсу было дано тайное важное поручение.

- Ну, дорога! - воскликнул Сандерс. - Здесь кости переломаешь и, что еще хуже, выпачкаешься с головы до ног… Хорош я буду по приезде в Елену. Не заблудились ли мы?

- Нет, не бойтесь, прямая дорога. Елена уже в какой-нибудь миле от нас… Вы вправду порядочно выпачканы… Вы же не захотели завернуться в одеяло, как я вам советовал?

- Мне не отчистить потом пуха от моего платья в течение целой недели. Высохшая грязь скорее отстанет… Но расскажи-ка мне, с какою целью покупаем мы пароход?

- Я говорил уже вам, что мы надуем тех, которые выследят нас… Удерем от них с нашими капиталами на паровом судне! Мысль недурна?

- Да… Пароход позволит нам заняться настоящим корсарским делом еще по дороге в Мексику… Нам легко будет перехватывать небольшие шхуны и другие мелкие суда… а почем знать, со временем не наложим ли мы руку и на какой-нибудь пароход дяди Сэма? Это была бы уже заправская добыча!.. Но прежде чем воспользоваться пароходом, надо его купить.

Много у нас денег в кассе? - спросил Сандерс после некоторого размышления. - В последнее время у нас было много добычи.

- Денег? Право, не знаю. В субботу атаман представит расчет. Мне известно только, что он переслал большие суммы в Мексику, для покупки там земель…

- Общество дало ему право на это? - спросил с живостью Сандерс, поворачиваясь к своему спутнику.

- Не думаю, - ответил Блэквуд. - Да к чему ему спрашивать разрешения? Все, что он делает, должно быть хорошо… Нам здесь несдобровать, я уверен в этом: атаман того же мнения. Я полагаю поэтому, что приобретение земель и парохода - дело разумное.

- Да, при условии, чтобы эти покупки совершались как текущий расход, не затрагивая наших частных сумм. Если же мы пожертвуем ими, то останемся совершенно во власти шайки и атамана. У меня нет ни родни, ни друзей, и я не нуждаюсь в пароходе, чтобы перевезти свое имущество. Скажу прямо, что не пожертвую и шести пенсов для этой покупки. А вы там поступайте, как знаете.

- Что же вы намереваетесь делать? Вы не сообщили мне даже, зачем едете теперь в Елену.

- Спросите лучше, зачем меня туда гонят. Я хотел бы отдохнуть несколько дней на острове. Ведь это не шутка - провести барку по Уабашу, Огайо и Миссисипи до нашего острова. Не говоря уже о заключительной комедии!.. И мне не дают даже выспаться, посылают на эти дьявольские дороги…

- Но зачем?

- Чтобы похитить хорошенькую девушку. Тут в перспективе наследство, Блэквуд!

- Наследство! Чье?

- Не спрашивайте. Я сам ничего не понимаю. Как не знаю того, где атаман пропадал это время.

- Я знаю. Он был в Джорджии. Но разве есть связь между этой поездкой и наследством?

- Почему же нет? Ведь Симпсон в Джорджии и постоянно переписывается с Келли.

- Это правда, но атаман ничего не сообщал мне, - сказал Блэквуд. - А вы уже знаете ту особу, к которой едете в Елену?

- Я знавал ее в Индиане… У меня рекомендательное письмо к одному ее родственнику, у которого она гостит, мистеру Дэйтону…

- Дэйтон ее родственник! - воскликнул Блэквуд, в изумлении так натянув поводья лошади, что она поднялась на дыбы.

- Да, письмо к нему, но сама она сельская жительница, развитая, впрочем… Она меня знает, мне не трудно будет сладить дело.

- Но что за цель у атамана?

- Не знаю. Да мне что? Приказ состоит в том, чтобы сманить ее самое позднее в субботу в назначенное место. Действовать я буду кротко, если возможно. Остальное касается Келли. Он выплатит мне за эту проделку тысячу долларов из своего собственного кошелька… Но вы, Блэквуд, зачем вы едете в Елену? Не с амурными ли делами?

- Мне надо тоже посетить одну даму…

- Великолепно! Блэквуд на любовном свидании! Вот потеха!..

- Смешного тут ничего нет. Особа, к которой я отправляюсь, мистрис Луиза Брэдфорд.

- Она! - воскликнул Сандерс. - Так эта ведьма еще жива? И она в Елене? О, если она только меня увидит, то погонится за мною. Правда, что однажды в Циксбурге она помогла мне совершить один фокус. В Циксбурге я жил под чужим именем…

- Не бойтесь ничего, она не станет вспоминать ваше прошлое. Ей требуется схоронить свое… Но в случае, если бы она вздумала вам грозить шантажом, спросите ее, не осталось ли у нее еще больших гвоздей, из тех, которые доставил ей мистер Дайлинг несколько лет назад. Не забудьте эту фамилию: «Дайлинг»… Не забудете?

Сандерс, из предосторожности, записал это имя.

- Дайлинг, - повторил он в раздумье, - Дайлинг… я слыхал уже эту фамилию, как будто… Но какое отношение к этому имеют гвозди?

- Какое вам дело? - возразил Блэквуд. - Ну, вот мы и на большой дороге…

Он пустил свою лошадь в галоп. Сандерс последовал за ним, обчищая ручной щеткой свой костюм и приглаживая карманной гребеночкой свои растрепавшиеся волосы.

Мистрис Дэйтон хотела сдержать слово, данное накануне молодому Лэйвли, и занималась приготовлениями к отъезду. Было решено выехать только к вечеру, сам Дэйтон воротился из своей поездки к больному уже поздно, очень устал, и жена не хотела оставить его одного.

Когда семья, пообедав, еще находилась в столовой, на дворе раздался стук копыт. Адель подбежала к окну и вскрикнула:

- Мистер Гэвс! Вот неожиданность!

- Что это за мистер Гэвс? - спросил шутливо Дэйтон. - У меня в доме такой не бывал, и если он явился теперь, то это, верно, к вам, мисс.

- Весьма вероятно, - сказала Адель, не смущаясь. - Я была так дружна с его женой там, в Индиане… Мария Моррис, дочь богача Морриса. Но зачем Гэвс тут, в Арканзасе? Я думала, что он на своих новых плантациях в Луизиане…

Дверь отворилась, и в комнату вошел молодой человек, которого читатель знает уже под именем Сандерса.

- Здравствуйте, мисс Адель, - сказал он, протягивая руку девушке. - Очень рад, найти вас в добром здоровье… Я имею честь видеть мистера и мистрис Дэйтон? - Муж и жена поклонились, а Дэйтон произнес радушно: - Наша милая мисс уже назвала вас; вы с нею старые знакомые, как кажется.

- В таком случае, рекомендательное письмо, которое дано мне, будет уже бесполезно. Меня снабдил им Порель, он теперь прокурор в Синквиле.

- Порель! Вы виделись с ним на этих днях?.. Уже столько лет мы не встречались друг с другом! - воскликнул Дэйтон.

- Он вспоминает о вас всегда с такой любовью и уважением, - ответил Сандерс. - Должность, на которую он теперь назначен, так почетна и выгодна, что вы порадуетесь за него…

- Но Мария? Говорите же о Марии! Где она теперь? - перебила Адель. - Что ее родители? Я думала, что вы все в Луизиане, на купленных вами плантациях…

- Нет, по счастью, мы узнали вовремя о невыгодности такого приобретения и купили другое поместье здесь, в штате Миссисипи, именно в Синквиле.

- В Синквиле! - воскликнула Адель радостно. - Ах, как это хорошо! Синквиль всего в шести милях отсюда, и я непременно приеду к вам в гости.

- Я и приехал сегодня именно с тем, чтобы передать вам приглашение от Марии, но вы должны распорядиться так, чтоб погостить у нас подолее. Она надеялась, что вы поедете со мной сегодня же… Я и приехал в кабриолете, только оставил его за рекой, а сюда явился верхом, не зная, где именно вы живете, в городе иди на даче…

- Но как же распорядиться тогда с поездкой к Лэйвли? Или вы ее отложите? - спросил Дэйтон.

- О нет, это невозможно, - возразила жена. - Мы дали вчера слово молодому Лэйвли на сегодня, и мать его ожидает нас. Она обидится, если мы ее обманем. Пусть лучше мистер Гэвс поедет теперь с нами, Адель же отправиться в Синквиль завтра с ним, и все уладится.

- Меня задерживают дела, - прибавил Дэйтон, - а вы будете, без сомнения, для моих дам лучшим проводником, чем наш старый Цезарь.

- Я горжусь вашим доверием, но, к сожалению, я не знаю дороги…

- О, я буду вашим вожатым! - воскликнула Адель.

- За таким проводником я пойду куда угодно, хоть на смерть! - любезно заметил гость.

- Мистер Гэвс, - сказал Дэйтон, - выражение, немного странное в устах молодого мужа, и если бы ваша жена слышала.

- Мария и я, обе мы хорошо понимаем, что значат такие слова, - перебила Адель. - Мистер пишет иногда стихи, а поэты склонны к преувеличению. Но наши лошади выказывают нетерпение… едем!

Она быстро вскочила в седло без помощи Сандерса, который успел только вставить ее ножку в бархатное стремя, и маленькая кавалькада выехала из города по дороге к ферме старого Лэйвли.

Почти одновременно по реке спускалась к городу большая плоскодонная барка, на которой кроме гребцов находились два человека, уже знакомые читателям: старый Эджворт и молодой приятель Том Барнвель. Волчок сидел у ног хозяина и смотрел с любопытством на работу матросов. Он был очень сердит. Сэвэдж придумывал разные предлоги, чтобы избежать остановки в Елене, но Эджворт поставил на своем.

- Это безумие, приставать здесь, - ворчал Сэвэдж. - Чтобы выплыть отсюда, нам придется выбиваться из сил; сверх того, и товар продался бы лучше в других местах.

- Что это за местечко? Я и не слыхивал такого имени, хотя спускался по Миссисипи не раз, - сказал Том.

- Может быть, вы и других новых мест не знаете, - возразил Билл Сэвэдж. - Тут в какой-нибудь год страна так изменяется, что и глазам не веришь. Вот, хотя бы и самая Елена. Когда я начал плавать, здесь стояло всего несколько домиков, а теперь это целый город. И везде так. Четыре года назад некто Монгомери построил хижинку на мысу, нынче это ключ ко всей западной окраине. Все спускающиеся по Уайтривер до Арканзаса идут через этот пункт - путь короче. Один купец, поселившийся там недавно, закупил один целую барку с пшеницей, а купец этот еще далеко не из самых богатых в местечке.

- Хорошо, если не продам всего здесь, зайдем и туда, - сказал Эджворт.

Когда барка пристала к берегу, старик, оставив двух людей для охраны, отпустил других погулять, а сам пошел с Томом узнать в городе о ценах на товар. Билл Сэвэдж не пошел с ними; он остался на берегу. Когда же они скрылись из виду, он поспешно пошел к одиноко стоявшему домику и стукнул в дверь два раза.

Мистрис Брэдфорд, выглянув из окна верхнего этажа, тотчас же спустилась вниз.

- О, Билл! - воскликнула она. - Как я рада тебя видеть! Жду уже целых три дня. Мой покойник недаром говаривал: «Луиза…»

- Нельзя ли без ваших дурацких россказней? - перебил Сэвэдж, не церемонясь. - Какие вести с острова? Есть кто-нибудь из наших в Елене?

- Все такой же медведь! Я думала, вы немного пообтесались. Но я не позволю собой всякому помыкать. Мой покойник говорил: «Луиза, ты…»

- «… прекрасная, славная женщина», - договорил Билл, протягивая ей руку, видя, что она прогневалась уже не на шутку. - Пора привыкнуть ко мне! Я невоспитан, но все же не зол. Ну, милая моя, говорите: что новенького здесь? Если случится, что мне потребуется помощь, то найду я здесь кого из наших?

- Целый десяток! - крикнул кто-то с верха лестницы. - Как поживаешь, дружище? Приволок нам чем поживиться?

- Это ты, Блэквуд? - ответил радостно Билл, поднимаясь наверх. - Вот кстати! Нам надо покончить дело со стариком сегодня же вечером. Только знаешь что? Не пуститься ли нам в путь завтра днем? Если поведем барку между островом и левым берегом, то нам ничто не помешает расправиться с ней засветло.

- До свидания, мистрис Брэдфорд! - сказал Блэквуд. - Судно, о котором я вам говорил, будет иметь на корме флаг зеленый с красными. Остальное вы знаете.

Эджворт и Том ходили по городу, наводя справки, но не узнали ничего утешительного. Местные торговцы давали слишком низкие цены, не желая вступать в сделку и уверяя, что могут получать все дешевле через мистрис Брэдфорд. Они дали старику адрес этой особы, говоря, что он может сбыть ей весь свой груз.

- Нет, Том, - говорил Эджворт, - я вижу, что мне ничего не сделать в Елене. Этот рулевой, Сэвэдж, все толкует о Монгомери-Пойнте. Может быть, у него свой расчет… какие-нибудь родственники или знакомые. Не лежит у меня сердце к этому человеку. Не замышляет ли он чего дурного? Я попросил бы тебя взять нашу шлюпку и поехать теперь же вперед; вниз по течению реки много городов, и ты наведешь справки о ценах, а я выеду на своей барке завтра, и ты встретишь меня в Монгомери-Пойнте. Так будет вернее. Возьми одного или двух из наших людей.

- Никого мне не надо, пришлите только Боба, чтобы помочь мне снарядиться в дорогу. Да, кстати: когда прибудете к острову № 67, не доезжая Монгомери-Пойнта, подайте мне какой-нибудь сигнал, чтобы мне не ехать понапрасну далее; выстрелите из карабина или привяжите одну из ваших цветных рубах к шесту так, чтобы я увидел.

- Мне надо отдать починить мой карабин здесь, - сказал Эджворт. - Здесь есть оружейники, успеют исправить завтра.

- Как это могло случиться?

- Не знаю. Пружина испорчена. Странно это.

Том простился со стариком. Эджворт остался на берегу, гладя, как молодой человек отвязывал шлюпку от барки с помощью Боба, а он принес ему на дорогу все необходимое, между прочим, и бочонок виски. Когда все было готово, Том махнул рукой на прощание и принялся энергично за весла.

Эджворт посмотрел ему вслед, потом оборотился и чуть не столкнулся с Сэвэджем.

- Это ваш родственник, мистер Том? - спросил рулевой, указывая на лодку. - Да, не ошибаюсь, это он!

- Он самый, - ответил старик.

- Зачем же он отправился без нас? И шлюпку забрал. А если она нам понадобится?

- Обойдемся без нее, - сказал спокойно Эджворт. - Том отправился вперед, чтобы узнать рыночные цены на разный товар, а мы выступим завтра и его догоним.

Билл Сэвэдж скрыл удовольствие, доставленное ему этим решением, и проговорил:

- А я встретился тут в трактире с одним купцом из Виктории. Он прослышал о вашем грузе и спрашивал меня, где бы с вами повидаться.

- Где же эта Виктория?

- Она немного пониже устья Уайт-ривера, по ту сторону Миссисипи… Из Монгомери-Пойнта ее видать.

- А как зовут этого купца?

- Не спросил я… Скажу только, что наружность у него как будто не купеческая. Да вы сами лучше обсудите, когда с ним увидитесь. Он в отеле «Союз».

Эджворт пошел по указанному адресу, а Билл смотрел ему вслед со злобной усмешкой.

«Иди, старый глупец, - говорил он про себя. - Мы посмотрим, сохранятся ли так хорошо твои кости на дне Миссисипи, как кости твоего сына на берегу Уабаша… Иди, заключай торговую сделку, это уж последняя в твоей жизни».

Ферма, принадлежащая семье Лэйвли, находилась в шести милях от Елены, среди девственного леса, в котором было вырублено лишь пространство, нужное для расположения построек.

На стволе дерева, обструганного в виде скамьи, сидел возле дома совершенно седой, но бодрый, цветущий старик, щеки его горели румянцем, а глаза блестели добродушием и отвагой. Голова была не покрыта, и белые кудри падали волнами на загорелую шею. Одежда его состояла из серого суконного длинного сюртука, таких же панталон, синего жилета и белья ослепительной белизны, но, что было очень странно, ноги у него были совершенно босые. В стороне от него сидел молодой человек, он сдирал шкуру с убитого молодого оленя. Большая ньюфаундлендская собака, облизываясь, внимательно следила за его работой.

Этот молодой человек, зять старика, приехал недавно из западных штатов и поселился на соседнем участке, но домик его так и не был построен, и он жил пока со своей женой и тремя детьми на ферме у своего тестя.

- Славного оленя убил ты, Уильям, - говорил старик Лэйвли. - Окорока из него выйдут отличные. Славное дело охота, занятное… Но настоящее дело наше все же не то. Мы должны возделывать землю. Так и сказано: в поте лица…

Речь его была прервана лаем собаки и радостным восклицанием Джэмса, бросившегося отворять ворота приближавшимся гостям. Адель подняла свою лошадь и заставила ее перескочить на двор через невысокую изгородь. Мистрис Дэйтон и ее спутник въехали степенно через ворота.

Общество уселось под сенью раскидистого орешника, и старая мистрис Лэйвли, несмотря на возраст, не уступила никому чести прислуживать гостям. Она угощала их кофе, разнося чашки.

- Кто это с дамами? - спросил, сидя в стороне, зять Лэйвли, Уильям Кук, указывая на Сандерса. - Я как будто видал его где-то…

- Я его вовсе не знаю, и он здесь не по моему приглашению, - отвечал тихо молодой Лэйвли, взглядывая недружелюбно на приезжего. - Он говорит так фамильярно с мисс Аделью, как будто вырос с нею… Обходится, точно брат…

- Красивые у него волосы, - заметил Уильям.

- Нечего сказать, точно мочала!.. - проворчал Джэмс.

Угадать причину такого критического отношения к красоте гостя было не трудно. Сама Адель замечала недружелюбие своего молодого поклонника. Чтобы утешить его, она обратилась, говоря любезно:

- Мистер Джэмс, вы обещали мне прошлый раз рассказать подробно о вашей схватке с пантерой. Мистер Гэвс говорит, что невозможно одолеть пантеру, не имея при себе ничего, кроме ножа.

Джэмс, находивший неприличным хвастаться перед молодой особой своими охотничьими подвигами, проговорил в замешательстве:

- Да что… мистер Гэвс… я не знаю, право…

- Верно, легче побороть пантеру, чем рассказывать о том? - заметил Сандерс насмешливо. - Насколько известно, все охотники забывают упоминать о собаках, на долю которых и приходится, собственно, вся опасность. Сам охотник стреляет в зверя с изрядного расстояния, а когда животное уже издохло, вонзает в него нож раза два или три, стараясь не попортить шкуру, но в доказательство опасной схватки…

- Если я говорю, что убил сам пантеру ножом, - произнес Джэмс со сдержанным бешенством, - то это значит, что со мною не было собак и я не употреблял карабина. Может быть, вам и приходилось слушать хвастливые и лживые рассказы, но в наших лесах они не в ходу… И в нашей семье лжецов не водится.

- Позвольте, - сказал Сандерс, понимая, что всякая ссора помешает делу, - позвольте, мистер Лэйвли! Я вовсе не хотел сказать, что охотничьи рассказы принято считать за ложь. Охотнику просто позволительно увлекаться. Ему даже прощают…

- Этого я не понимаю. Могу только сказать, что я пользуюсь на охоте ножом только в случае самой последней крайности. Что же до пантеры, то Кук был свидетелем дела; пусть он и рассказывает.

Но старая мистрис Лэйвли перебила разговор, принимавший неприятный оборот.

- Не пора ли вам в комнаты? - сказала она. - Солнце уже зашло, а городские жительницы простужаются легко. Джэмс, помоги мне убрать все со стола.

Общество послушалось хозяйку, и скоро большая и уютная гостиная огласилась веселым говором. Старый Лэйвли рассказывал про былое, жена его хлопотала, стараясь всячески обласкать мистрис Дэйтон и Адель. Она говорила, мол, ни за что не отпустит девушку завтра же от себя. Пусть мистер Гэвс и не думает ее похищать! Он, такой любезный, не захочет огорчать всех!

Слушая речь матери, Джэмс мог только спросить молодую девушку подавленным голосом:

- И вы в самом деле хотите покинуть нас завтра, мисс Адель?

- Да, мистер Лэйвли, - ответила она задорно. - Мистер Гэвс увозит меня к своей жене.

Эта слова поразили бедного юношу.

- Надо припрятать остатки оленя от собак и хищников, - сказал он первое, что пришло ему в голову.

- Верно, верно, иди… А я расскажу презабавное происшествие…

Он принялся за рассказ, а Сандерс слушал с притворным любопытством. Все его внимание было поглощено оживленной беседой между старухой Лэйвли и мистрис Дэйтон. Речь шла о семье, жившей в Джорджии и состоявшей в родстве с мистрис Дэйтон и Аделью.

- Да, мистрис Дэйтон, - говорила старуха, - это достоверно. Моему мужу писали оттуда. Старый Бервик пережил только тремя днями свою жену, и завещание его хотели вскрыть в среду. Вы получите уведомление на этих днях. Но такого рода дела всегда тянутся, наши нотариусы и другие законники никогда не торопятся, если дело идет о выдаче денег.

Адель разговаривала с мистрис Кук, потом пошла помогать ей укладывать спать детей и выказала при этом такую милую заботливость, что молодая фермерша сказала, нежно пожимая ей руку:

- Дорогая моя, как я была бы счастлива, если бы вы вышли замуж за какого-нибудь фермера у нас, по соседству!

- Я люблю сельскую жизнь, - ответила девушка, краснея, - но если бы знать будущее… Вам было хорошо там, где вы жили прежде? Вы не жалеете о тех местах? поспешно спросила Адель.

- И там было очень хорошо, но здесь мои родители и брат Джэмс, а я всех их так люблю! И здесь еще лучше. Может быть, и Джэмс встретит девушку, которую полюбит, женится, и тогда у нас будет тут целая своя колония. Мисс Адель, мне очень хотелось бы, чтобы вы жили поближе к нам.

- Ну, пора и на покой, дети! - провозгласил громко Лэйвли, любивший соблюдать порядки, однажды заведенные в доме.

По недостатку места было решено: дамы будут ночевать в доме самих Лэйвли, а мужчины во флигеле, занимаемом Куком.

Адель, уходя, заметила волнение Джэмса. Она шепнула ему на прощание:

- Вы сердитесь, мистер Лэйвли? Вы думаете, я не ценю приглашение ваших родителей? Но, право, мне хочется навестить подругу, которую я так давно не видала; я скоро вернусь, и тогда, если ваша матушка позволит, я погощу у вас, ваша дикая местность нравится мне более нашего города.

- Вы слишком добры, мисс, - проговорил он. - Разве я могу сердиться на вас?

- Покойной ночи, мисс Адель! - сказал Сандерс, подходя. - Желаю вам выспаться хорошенько, чтобы собраться с силами для завтрашней поездки.

Он взял руку молодой девушки и поднес ее к губам, после чего вышел из комнаты.

Джэмс оставался последним, но видел, что дамы ждут и его ухода. Он простился наскоро со всеми и пошел тоже во флигель, захватив с собой карабин и пороховницу.

Вся долина Миссисипи, в особенности же пространство к западу от реки, состоит из громадной болотистой площади, пересекаемой густыми камышовыми порослями и тощим хлопковым кустарником. Во многих местах равнина завершается озерами или непроходимыми болотами. Почва весьма плодородна, но разлив Миссисипи и ее протоков, усиливаемый еще дождями, позволяет ей высыхать лишь в августе и сентябре под палящими солнечными лучами. Тысячи миль земли остаются восемь или девять месяцев в году под водой, а в течение трех остальных из высыхающих болот и стоячей воды озер поднимаются миазмы, разносящие по окрестности губительную желтую лихорадку. Одно баснословное плодородие высыхающей почвы заставляет колонистов жить в этой зараженной местности. Они строят жилища на сравнительно возвышенных площадях.

Первые пионеры города Елены построили здесь несколько хижин, но мало-помалу городок разросся.

Ферма Лэйвли в шести милях от города была расположена к северу от него, на склоне горы. Маленькая речка опоясывала усадьбу и впадала в Миссисипи. По ту сторону этой речки, прямо напротив дома, возвышался старинный индейский могильный курган, на котором старик Лэйвли собирался устроить беседку. Курган был очищен от кустарника и валежника, и около него были сложены бревна и доски.

Когда в доме все стихло, у реки, среди кустов, послышался шепот. Кто-то ворчал:

- Наконец-то улеглись! А только знаешь, Дэн, мне сдается, что нам здесь несдобровать. Так и кажется, что мы напрасно подвергаем себя большой опасности. Собак здесь много: разом почуют!

- Напрасно трусишь, Коттон! - отвечал другой голос. - Река под боком; прыгнем в нее - и след простыл, особенно при этом ветре. Не бойся же, увидишь, тебе достанется карабин. Вот только страшно мне есть хочется…

- Ты только и думаешь о еде.

- Хорошо тебе говорить! Когда я ел? Украл с голода горсть кукурузы в амбаре и за это получил заряд дроби в икру… И что за жизнь мы ведем? Травят нас, как хищных зверей… Ты задумал ограбить человека, теперь вся полиция против нас на ногах. Тебе еще хорошо, ты белый, можешь всюду зайти, тебя накормят без разговора, а я мулат, у меня тотчас спросят вид… Нет, такая жизнь мне невмоготу, и я вздохну свободно, лишь когда доберусь до благословенной Канады!

- Друг ты мой, до нее далеко, а в Иллинойсе и Миссисипи власти очень строги против беглых рабов. За ними охотятся…

- Знаю, поэтому я и думаю часто: не вернуться ли на остров, с которого мы бежали? Все же там собакам жить лучше, чем теперь нам с тобой.

- Как хочешь, Дэн, но я туда не пойду. Там слишком хорошо награждают доносчиков. Но рано или поздно остров будет открыт, а я давно уже извлек из опыта истину, что платят за музыку всего больше те, которые меньше всех плясали! Нам надо выбираться из штата, и для этого нужны деньги, а для того, чтобы достать их, нужен карабин. Надеюсь, мы добудем его в этом доме.

- Не забудь и пороховницу.

- Разумеется; не дурак же я. Но странно, что собаки вовсе не лают.

- Они собрались все там, у дерева, на котором висит оленина. Слишком хорошо дрессированы, чтобы ее тронуть. Я уверен, они не обратят внимания на меня, когда я проскользну в дом.

- Но если они залают?

- Ну, тогда прыгнем в реку, а потом сойдемся «Под тремя кипарисами».

- О Коттон, если бы ты не зарезал того человека понапрасну, мы были бы уже в Канаде.

- Думай лучше о том, как добыть мне карабин. Я надеюсь, что они все уже в постели.

- Только дай им уснуть хорошенько.

Во флигеле было всего две кровати. Одна из них была предоставлена старому Лэйвли, на другой Уильям Кук поместился вместе с Сандерсом, а Джэмс и старший сын Уильяма, девятилетний мальчик, легли на полу, подостлав под себя медвежью шкуру.

- Запер ли ты дверь? - спросил Уильям сына.

- Нет, - ответил ребенок, - но ведь собаки на дворе.

- Но чего же вы боитесь? - заметил Сандерс, смеясь. - Нас здесь не мало, и мы с оружием.

- Осторожность не мешает, - возразил старый Лэйвли, потягиваясь на кровати. - Воровства много. На днях чуть было не украли карабин у соседа нашего, Бойльса… Ты рассказывал, Джэмс?

- Да, только Бойльс возвратился вовремя, чтобы прогнать грабителей, а они в ту же ночь забрались к старому Госвелю и ранили его тяжело. Унесли, впрочем, только его пистолет и кое-что из одежды.

- И портфель Госвеля, - прибавил Кук. - Денег в нем не было, но зато находились очень важные для Госвеля бумаги: так рассказывает Драпер.

- Где ты видел Драпера? - спросил Джэмс.

- В лесу. Он помог мне взвалить убитого мной оленя на лошадь.

- Кто же эти разбойники? Неизвестно? - спросил Сандерс.

- Подозревают одного белого, по имени Котгон, и мулата, принадлежавшего Аткинсу. - отвечал Уильям. - Коттон зарезал одного человека в графстве Пойнсет. Шериф устроил за ним погоню.

- И напали на след?

- Они пробирались к северу. Убийство совершено между Мемфисом и Бэтсвилем. Но как только местные колонисты и охотники приступили к облаве на них, злодеи должны были повернуть назад. Мы все решили положить конец подвигам этих двуногих акул.

Старик уже спал. Скоро примеру его последовали и другие, и через полчаса в дверь, не запертую по оплошности хозяев, тихо юркнула человеческая фигура.

Мулат, пробравшийся так незаметно во флигель, остановился неподвижно у дверей, чтобы убедиться в собственной безопасности. Но никто не сторожил, спали все. Тишина нарушалась только дыханием спящих и биением сердца самого Дэна. Он стоял, как пригвожденный к месту, и лишь сжимал рукою левую сторону груди.

Но он скоро пришел в себя - ему не угрожала опасность - и протянул руку к дверной притолоке, зная, что охотники вешают всегда ружья на этом месте. К его великой радости, он нащупал здесь карабин, но пороховницы при нем не оказалось, хотя эти предметы вешаются обычно рядом. Где ее искать? Малейшее неловкое движение могло выдать его. Он решил дорого продать свою жизнь и шарил тихонько по стенам и стульям.

Под рукой оказалась дверь, которая вела в чуланчик. Дэн отворил ее и, к своей радости, разглядел впотьмах на столе кувшин с молоком. Он припал к нему с жадностью: горло так пересохло, от голода сводило все внутренности. Молоко освежило и подкрепило его; он не мог оторвать запекшихся губ от краев кувшина.

- Оставьте и мне немножко, - сказал кто-то возле него.

Он так и замер на месте, едва не выронив кувшин из рук, но у него достало присутствия духа не выдать себя ни единым звуком.

- Это вы, мистер Кук? - продолжал тот же голос. - Мне пить захотелось… Вы вставали напиться?

Кук, проснувшись наполовину, ответил:

- Вода за дверью, в ведре… А в чулане молоко, пейте. Это вы, мистер Гэвс?

Мулат стоял, притаившись за открытой дверью чулана, и держал нож наготове.

- Я предпочел бы воды, - отвечал мнимый Гэвс, выбираясь из чулана, - но в этой темноте ничего не найдешь, можно только шею сломать.

- Разгребите пепел в очаге; там спички.

Сандерс отыскивал спички, но скоро объявил, что они куда-то запропастились. Он раздувал тлевшие уголья, но тоже напрасно.

- Да зачем вы трудитесь? - проговорил Уильям. - Выйдите просто за кухонную дверь; ведро стоит там снаружи.

- Хорошо, - сказал Сандерс, направляясь ощупью в кухню. - Ай! Что это?.. Я наткнулся на карабин… Зачем он стоит здесь в углу, а не висит?

- Вам почудилось…

- Как почудилось? Я ударился сильно ногой о курок. Кто же это снял ружье со стены?

- Может быть, мой сынок, - сказал Уильям. - Эй, Билли!

- Не будите его, он спит так сладко, - перебил Сандере, вешая карабин ощупью на прежнее место и пробираясь в кухню к дверям. Он нащел ведро и напился с жадностью.

Уильям встал, чтобы тоже напиться, и подозвал собак.

- Ник!.. Эли!.. Уатис! - крикнул он. - Что вы там все около дерева? По местам!

Собаки, поласкавшись к хозяину, стали врываться в

дом.

- Прочь! - пригрозил Уильям. - Взвизгивают, точно дикую кошку почуяли! Убирайтесь же!

Он отогнал силой собак и захлопнул дверь, но они продолжали визжать и ворчать у порога. Сандерс лег и скоро заснул, но возня собак не давала покоя Уильяму. Он вскочил снова, выбежал за дверь и стал разгонять верных животных, награждая их пинками. Они послушались неохотно, и Кук затворил дверь.

Мулат все еще стоял, притаясь у косяка чулана и держа наготове свой нож. Но скоро все стихло и слышался только храп спавших; тогда он осторожно прокрался к выходу из кухни, не забыв выпить остатки молока. Двигаясь ощупью, он задел за стул, и под руку ему попался какой-то ремень. К его радости, это оказалась перевязь от кисета с порохом и зарядами. Рядом лежал и другой кисет. Какой был полезнее? Дэн надев их оба себе на шею, взял карабин, повешенный Сандерсом снова на стену, и отодвинул тихонько засов у двери из кухни.

«Если собаки еще здесь, я пропал, - думал он. - Такая свора разорвет в клочки».

Но счастье ему благоприятствовало: собаки воротились опять к дереву и не чуяли его. Он добрался благополучно до забора, но наткнулся на лопату, и она упала, громко звякнув.

Красавчик залаял, Уатис поддержал его, и все собаки бросились на поиски. Не выпуская карабина из рук, Дэн побежал во весь дух к реке, успев только крикнуть наугад, не видя товарища:

- В воду! В воду!

Собаки уже нагоняли его, но одна из них, молодая еще и неопытная, напала на след какой-то дичи и взлаяла, те понеслись за ней.

Дэн плыл по течению. «Ошиблись сторожевые псы!» - думал он и спросил вполголоса:

- Коттон! Ты здесь?

- Здесь, - ответив тот тихо, подплывая к нему. - Ну, я думал, тебе конец! Достал карабин?

- Достал… Бери его… Вот и два охотничьих кисета. Но поторопимся!

- Нам надо выбраться в холмы. Но, чтобы сбить со следа собак, проплывем еще немного назад, против течения.

Они продержались на воде еще с полчаса и потом вскарабкались на холмистый берег. Им требовалось во что бы то не стало выйти из Арканзаса. Они пошли к Елене. В этом городе их не знали, им было легче переправиться на другую сторону Миссисипи.

Между тем на ферме все проснулись от лая собак. К общему удивлению, дверь из кухни оказалась открытой.

- Моего карабина нет! - воскликнул Кук.

- Можно было открыть дверь снаружи? - спросил Сандерс.

- Нет, невозможно, - сказал Уильям. - Я сам запер ее на засов. Карабин мог быть украден только бывшим в доме. Я понимаю теперь, почему собаки рвались сюда. А я-то по глупости их отогнал!

Джэмс тем временем отыскал спички и осветил комнату.

- И моего кисета с зарядами нет! - воскликнул Уильям.

- Да и моего тоже, - сказал Джэмс. - Нечего сомневаться, вор был здесь и теперь смеется над нами.

Бешенство усилилось еще больше - оказалось, что кувшин с молоком был совершенно опорожнен.

- Теперь второй час, и трудно будет нагнать воров в темноте, - сказал Уильям, - а оставлять погоню до утра тоже смешно…

- Но собак не слыхать, а что мы сделаем без них? - возразил Джэмс. - Где они? Может быть, напали на настоящий след?

- Не попытаться ли созвать их охотничьим рогом? - сказал Уильям.

Он громко трубил, но долго ни одна собака не откликалась на этот призыв. Наконец появился Красавчик, виляя хвостом и визжа потихоньку.

- Вот и хорошо! - воскликнул Уильям. - Нам довольно его одного. Лишь только рассветет немного, мы найдем следы вора. Не улетел же он!

- Надо полагать, - заметил старик Лэйвли, - что мошенник спасся вплавь, а ветер дует к реке, это и сбило с толку собак.

- Если он бросился действительно к реке, то нашел какую-нибудь лодку и плывет теперь уже по Миссисипи, - сказал Джэмс.

- Никакой лодки в окрестностях не было, за это я ручаюсь, - возразил Кук. - Мы удили с Тенером рыбу в разных местах на реке и ни одной не видали.

- Но она могла быть запрятана в кустах.

- Мы обшарили все кусты - искали устриц - и не заметили ни лодки, ни людских следов.

- В таком случае, вора надо искать среди прибрежных холмов, - сказал Лэйвли, - и не теряя времени…

- Не лучше ли заявить местному судье? - заметил Сандерс, стоявший в каком-то раздумье.

- Для какой пользы? - спросил презрительно старик. - Нет, надо пуститься в погоню тотчас же. Вы с нами, мистер Гэвс?

- Охотно. Я и не особенно себе доверяю, но, может быть, пригожусь вам на что-нибудь.

Прочие собаки тоже воротились в это время, но фермеры решили взять с собой только самую умную из них, Красавчика. Понятливая собака довела их тотчас до реки. Было тоже ясно, что здесь не приставала никакая лодка.

- Нам надо переправиться на ту сторону, - сказал Кук. - Беглец мог оставить там какой-нибудь след. Надо поднять на ноги всех соседей. Войти в чей-нибудь дом и похитить там оружие - это уж слишком большая дерзость, это преступление!

Вся эта суматоха была очень не по сердцу Сандерсу; к тому же его щегольской костюм вовсе не годился для езды по лесам. Но он боялся, что вор был из пиратской шайки и в случае поимки мог выдать разные неприятные вещи. Сандерс надеялся при удобном случае помочь бежать этому человеку.

Охотники разделились: старый Лэйвли и Кук вместе с Красавчиком шли по одному берегу речки, Джэмс и Сандерс - по другому. Собака плелась равнодушно, вяло обнюхивая землю.

- Мало толку от вашего Красавчика! - сказал Сандерс. - Он какой-то сонный.

- Подождите! Едва нападет на след, совершенно преобразится.

- Мудрено здесь подметить что-нибудь вообще, один камень. Целая армия пройдет, не оставив следа.

- Вы полагаете? - сказал Джэмс, усмехнувшись. - Правда, что городские джентльмены совершенно теряются среди лесов.

Он ободрился, указывая спутнику на кучу камней, лежавших на дороге.

- Как вы это поймете? - спросил он.

- Что такое? - сказал тот. - Ничего особенного не вижу.

- А я вам скажу, что здесь пробежал олень с четверть часа назад.

- Почему же вы это знаете?

- А потому, что один камешек сбит с места. Одна сторона его, сырая от прикосновения к земле, теперь обращена вверх. Камешек выбит с места пробегавшим животным. А что это был олень, можно судить по следам его копыт на мхе. Но что это?..

- Идите сюда! - крикнул Джэмс отцу и Уильяму. - Я нашел кое-что!

Старик и его зять переправились вброд, и Джэмс спросил у них:

- Когда шел у нас дождь в последний раз?

- Третьего дня вечером, - ответил Лэйвли.

- Как вы думаете, мог камень оставаться мокрым с того времени? - продолжал Джэмс, указывая на влажную поверхность одного плоского прибрежного камня. - Не должен ли был высушить его ветер?

- Разумеется! - сказал Лэйвли. - Значит, мы напали на след.

- Без сомнения! - воскликнул весело Уильям. - Разбойник вылез здесь из воды, у этого плоского камня. Сюда, Красавчик! Докажи свою удаль!

Собака обнюхала место, скоро выпрямила уши, осмотрелась вправо и влево, взглянула пристально на хозяина, замахала хвостом и завыла.

- Ну, чует волка! - сказал Джэмс.

- Волка или негра, - ответил Уильям.

Он протрубив в рог, и по этому сигналу им подали с фермы лошадей. Лишь только Красавчик увидел, что все готовы к отъезду, он глухо пролаял, помчался прыжками вперед, но тотчас же побежал рысью, не поднимая морды от земли. От внимания охотников ничто не ускользало, и они заметили отпечатки человеческих ног на болотистой почве. Вскоре Красавчик остановился, поджидая хозяина. Подскакав ближе, Уильям увидел явные следы привала: земля была истоптана и покрыта золою и угольями, вперемешку с костями и перьями - кто-то жарил в ел здесь дрофу.

- Ну, - сказал Уильям товарищам, - этот молодец позавтракал лучше нас! Но как мы не слышали выстрела, которым он убил эту птицу?

- Он успел уйти слишком далеко от нас, - отвечал Джэмс, - но зато потерял много времени из-за своей жадности… Но позвольте! Еще новое открытие: негодяев - двое. На земле отпечатки обуви. Башмаки с высокими каблуками… Вперед! Мы скоро нагоним беглецов!

Он поскакал во весь опор, Красавчик несся за ним, наконец Уильям крикнул:

- Видите их? Вон, бегут!.. Вперед же, скорее, надо взять их живыми!

Коттон и Дэн не замечали преследования, но мулат вдруг остановился, говоря испуганно:

- Слышишь, Коттон?

- Что такое? Что еще пригрезилось, трус?

- Топот конский.

- Вздор! - возразил Коттон, побледнев немного. - Где тебе слышится? С какой стороны?

Мулат припал ухом к земле, но поднялся тотчас же, лепеча с ужасом:

- Бежим! Бежим! - И бросился со всех ног вперед.

Коттон теперь уже сам слышал лошадиный топот и

бежал вслед за товарищем, думая в то же время, что единственным средством к спасению была возможность заставить охотников погнаться по двум следам. Он заботился только о том, чтобы уйти самому, предоставляя мулата его собственной участи; с этой мыслью, в ту минуту когда Дэн опередил его на несколько шагов, он прыгнул с крутого обрыва вниз, в густую чашу каштанового кустарника. Может быть, ему и удалось бы спастись таким способом, потому что никакой всадник не мог последовать за ним туда, но Уильям признал мигом свой карабин, а в человеке узнал известного грабителя, Коттона. Молодому фермеру были хорошо известны все окрестные тропинки, и он по-вернул лошадь назад, чтобы спуститься с обрыва и перерезать путь беглецу.

Сандерс, которого интересовал более белый, чем негр, пустился тоже за Уильямом.

Дорога, выбранная Коттоном, была почти недоступна для верховых, но всадник был до того привычен к преодолению препятствий, что не сдерживал своей лошади.

Уильям уже нагонял беглеца, Красавчик почти хватал его за ноги; но Коттон остановился и выстрелил. Он был замечательно метким стрелком и прицелился верно, но крупные капли пота падали со лба на глаза, и это помешало верности пули: она задела слегка висок Уильяма и пробила насквозь шляпу Сандерса.

Решительная минута наступила, но Кук понимал, что стрелять на скаку бесполезно; он решил свалить разбойника ударом приклада по голове и поднял свое ружье за ствол. Но в эту самую минуту лошадь его споткнулась, и Уильям покатился к ногам своего врага. Гибель молодого фермера была неизбежна, несмотря на то, что Красавчик бросился с бешенством на защиту своего хозяина, но Сандерс приближался поспешно к месту схватки, и это изменило положение дела.

Коттон не подозревал, конечно, что Сандерс не имел против него никаких враждебных намерений; поэтому, повинуясь только чувству самосохранения, он швырнул свой разряженный карабин в Красавчика, отскочившего с жалобным воем, подхватил ружье, выпавшее из рук Уильяма, спустился в глубину оврага и побежал по болотистой равнине. К его удивлению, всадник его не преследовал.

Между тем Джэмс продолжал гнаться за мулатом; старик Лэйвли не отставал от него. Видя их уже в двадцати шагах от себя, Дэн остановился, встал за ствол дерева и крикнул, направляя в противников свой пистолет:

- Прочь! Размозжу голову первому, кто подступит!

Но молодой человек и его отец привыкли сражаться с

индейцами и усвоили их тактику. Они тоже спешились и спрятались за деревья. Дэн увидел среди листьев дуло карабина старого Лэйвли, уставившееся прямо в него, и бросился плашмя в траву.

- Джэмс! - крикнул старик сыну. - Он долго пролежит так, притаясь, я не могу попасть в него, мне видно лишь самое дуло его пистолета. Не можешь ли подстрелить его в ногу? Только он бы тебя не задел!

В это время раздался топот лошади. Сандерс скакал в ту сторону, и это погубило мулата. При движении, которое он сделал, чтобы взглянуть на нового противника, Джэмс выстрелил, и пуля пробила ногу мулата. Сандерс ударом приклада раздробил ему руку и добил бы его, если бы его не удержал старик Лэйвли.

- Лежачего не бьют, - сказал он, - притом этот человек наш пленник!

- Но его товарищ убил вашего зятя! - возразил Сандерс.

Известие было неверным, потому что Уильям уже подъезжал к группе, держа в руках дорогой карабин. Он спросил мнимого мистера Гэвса, почему он его покинул или не выстрелил в убегавшего Коттона. Сандерс отвечал, что не мог бы попасть в беглеца… К тому же он считал Уильяма смертельно раненым.

- Поэтому вы и предоставили меня моей участи? - насмешливо спросил молодой человек. Он рассказал обо всем, что случилось, и советовал не преследовать более Коттона, потому что Красавчик не пошел бы на охоту за белым. Притом бедная собака была сильно ушиблена карабином, пущенным в нее беглецом, и теперь ступала с трудом. Было решено поэтому перенести мулата на ферму. Он потерял много крови. Старик Лэйвли сделал ему, как умел, перевязку, но раненый ослабел и лишился чувств. Фермеры устроили носилки из конских попон, и маленький караван отправился к ферме. Но Джэмс объявил своему отцу, что не может оставить Коттона безнаказанным; он просил старика извиниться за него перед дамами; сам он считал необходимым продолжать погоню тотчас же. Он закинул карабин за плечо, вскочил снова на лошадь и помчался по прежней дороге. Его охотничья сметка помогла ему найти след: кое-где на траве виднелись капли крови; ясно было, что Коттон ранен и что он сделал себе перевязку на том камне, далее которого крови уже не было видно. Молодой человек понял, что ему придется употребить всю свою ловкость и догадливость, чтобы наверняка схватить его.

Небольшая шлюпка отчалила от таинственного острова, пересекая реку к берегу штата Арканзас.

В лодке сидело двое: негр Боливар и молодой метис Олио. Негр сильно работал веслами; товарищ его лениво правил рулем. Метис был в нарядной ливрее из серого сукна с красными украшениями по швам; такая же серая фуражка лежала возле него, но он прикрывал голову от солнца широкополой шляпой. Спутники никогда не водили дружбы, они не разговаривали и теперь; Боливар смотрел вниз, усиленно налегая на весла, а Олио насвистывал небрежно какую-то песенку. Жена Келли любила и баловала этого молоденького метиса; он позволял себе обращаться заносчиво даже и с пиратами, принадлежавшими к белой расе. Боливару, единственному негру во всей шайке, приходилось особенно страдать от выходок юнца, и он ненавидел его всей душой. Но в эту минуту он казался очень довольным и бросал на метиса такие взгляды, которые не предвещали тому ничего хорошего.

- Правьте же хорошенько! - проговорил он в сердцах. - Вы неумеха, мне вдвое труднее приходится, а это не особенно приятно при таком зное.

- Ну, ты не загоришь более от солнца, как бы оно ни пекло! Но куда же ты ведешь лодку? - вскричал Олио. - Разве можно лезть под эти нависшие ветви? С них так и стекает на меня вода.

- Подожди, - прошептал негр сквозь зубы, - скоро и не так еще вымокнешь.

Через минуту среди густой, непроницаемой листвы раздался пронзительный крик и плеск воды, как от взмахов хвоста исполинской рыбы. Потом все смолкло, камыши и древесные ветви перестали колыхаться, волнение на воде стихло. Лодка выплыла вновь; в ней сидел один Боливар.

Он перевел дух с трудом и направил лодку к срубленному дереву, лежавшему вершиной в воде. Привязав к сучьям лодку, он надел на себя рубашку и куртку, снятые им прежде, и выронил при этом два письма из кармана. Он не умел читать, но долго рассматривал, однако, адреса на их конвертах. На одном из них было кровавое пятно. Он хотел стереть его мокрым пальцем, но только размазал его более. Тогда он подумал: не бросить ли его в воду? Однако не решился и спрятал письмо в карман.

Фуражка метиса оставалась в лодке. Вот это надо потопить, сказал он себе. Он вынул из другого кармана складной нож с толстой деревянной ручкой, воткнул лезвие в фуражку и бросил ее в реку, говоря:

- Дома найдутся ножи и получше. Так-то вернее…

Сделав все это, он направил лодку к острову.

Накануне пиратам досталась богатая добыча, впереди была другая, еще лучшая; к тому же ни Келли, ни его ближайших подручных не было, поэтому можно было разгуляться на славу. На острове пировали. Один из пиратов, Питер, более воздержанный, чем другие, тщетно старался обуздать своих товарищей. Он старался внушить им, что их крик и пение могли быть услышаны с проходивших судов, что подвергало опасности всю шайку. Но разбойники не хотели ничего слушать; они уверяли, что веселятся так уже не в первый раз и это не приводило к беде никогда.

Когда Боливар появился среди пировавших, его приняли с шумными восклицаниями. Он, большей частью молчаливый и угрюмый, был тоже в возбужденном состоянии на этот раз и охотно согласился петь и плясать по просьбе своих товарищей.

- Браво! Ура! - кричали они, угощая его водкой, но один матрос, Корни из Иллинойса, отнял у него бутылку, говоря: - Нет, пусть заслужит ее сперва. Покажи нам силу своей башки, Боливар. Я только что говорил товарищам, что ты можешь пробить круг сыра своей головой. Они не верят, а я прозакладывал двадцать долларов, что ты способен это сделать. Хочешь помочь мне выиграть спор, беленький цветочек? Мы разделим доллары пополам.

- Не желаю. Что мне ваши двадцать долларов! Я заработал сегодня их целую кучу!.. Двадцать долларов! Нашли чем удивить!

Он отвернулся, но Корни вытащил из кармана великолепный кинжал, говоря:

- А такую вещицу хочешь получить, белая сахарная голова, прелестная белая роза?

Присутствовавшие окружили Корни и негра.

Негр, не обращая внимания ни на чьи слова, смотрел только с жадностью на кинжал. Лезвие было из дамасской стали, рукоятка украшена золотом и серебром. Сам султан не отказался бы от такого оружия.

Если бы Боливар был в полном уме, он догадался бы, что Корни разыгрывает его, обещая подобную драгоценность за пустое пари. Но уже выпитая им водка производила свое действие. Он сдернул старую соломенную шляпу и крикнул:

- Идет! Подавайте круг сыра!

Но прежде чем принесли сыр, он начал плясать с кинжалом в руке, распевая во все горло негритянскую песню. Товарищи вторили ему, и гвалт становился оглушительным. Он стих, лишь когда внесли один из тех сыров, которые изготовляются преимущественно в Огайо и Пенсильвании. Такой круг сыра, диаметром в два фута, при толщине в четыре или пять дюймов, бывает всегда покрыт темно-желтой, упругой и твердой коркой, но черепа негров отличаются гибкостью и твердостью, позволяющей им переносить удары, от которых голова белого человека разлетелась бы вдребезги, как яичная скорлупа. Когда двое негров дерутся, головы служат им таким же оружием, как и кулаки. Боливар пробивал уже не раз круг сыра лбом, но Корни намеревался сыграть с ним злую шутку.

По его распоряжению круг сыра прислонили к бочке с сахаром, и негр, откинув сначала голову назад, разбежался, ударил лбом об сыр и разделил его пополам.

Со всех сторон раздались шумные рукоплескания, а Боливар, швырнув разбитый сыр на пол, крикнул с торжеством:

- Подбирайте свою творожную лепешку!

- Правда, что это не более чем творожная лепешка, - заметил один уроженец Индианы, - а вот попробовал бы кто проделать такую штуку с нашими сырами!

- Что такое особенное в ваших сырах? - закричал Корни. - И вы думаете, что Боливар тут спасует? Эй, подайте сюда круг индианского сыра! Я плачу за него пять долларов. Выберите самый твердый, и я ручаюсь, что выиграю пари! Не так ли, Боливар?

- Так, так! - пробормотал негр, который прикладывался еще несколько раз к бутылке и смотрел на всех посоловевшими глазами. - Где ваш сыр?.. Подавайте его…

- Вот, готово! - сказал индианец, и негр хотел уже повторить свой опыт, но Корни остановил его, говоря:

- Постой, дружище, я заплатил за этот сыр наличными и потому не желаю, чтобы на нем остались клочья той шерсти, что растет у тебя на голове; не больно вкусно, если она попадет мне в рот. Поэтому позволь прикрыть сыр платком.

- Хоть одеялом… Мне все равно, - ответил негр, которого обступили пираты, чтобы отвлечь его внимание, между тем как Корни быстро подменил круг сыра небольшим камнем, прикрытым платком. Потом все расступились, и Боливар, закрыв глаза и откинув назад голову, бросился с разбега вперед…

Удар был так силен, что уложил бы на месте быка. Негр упал навзничь и пролежал несколько минут неподвижно, лишась сознания. Потом он поднялся медленно, посмотрел вокруг бессмысленным взором и сжал себе виски. Голова у него так болела, что он едва не потерял сознание, но хохот товарищей привел его в себя. Он увидел камень, с которого свалился платок, и понял все. Угадал и кто был зачинщиком жестокого обмана, когда Корни подошел к нему и спросил насмешливо, не находит ли он, что сыр слишком уж пересох на солнце.

Прежде чем кто-нибудь подумал его удержать, негр кинулся на врага, ударил его изо всей силы кулаком и вцепился зубами ему в горло. Остальные бросились на помощь товарищу и с трудом оттащили Боливара от жертвы. Он бился так, что потребовались усилия десятка человек, чтобы одолеть его и связать ему руки. Шум поднялся страшный, и Питер кинулся к Джорджине, прося ее восстановить порядок и говоря, что Келли требовал спокойствия именно теперь. Но Джорджина боялась покинуть Марию. Бедная пленница порывалась бежать уже не раз, а в этот день с самого утра сидела безмолвно и неподвижно в углу, как потерявшая рассудок.

- Не бойтесь, она просидит спокойно до вашего возвращения, - сказал Питер, поглядывая гневно на Марию. - Недоставало еще этих хлопот: женщина, да еще помешанная!

Усиливавшийся шум заставил Джорджину решиться: накинув на себя шаль, она пошла за Питером.

Даже наиболее бушевавшие притихли при виде красавицы. Ее стройный, величественный стан, прелестное лицо с чудными черными глазами, обрамленное прядями темных волос, ниспадавших на ее белоснежную шею, произвели впечатление на толпу.

- В чем виновен этот человек? - спросила она, указывая на негра, отбивавшегося от своих преследователей.

Поднялся новый шум, все орали разом. Наконец Питер рассказал наскоро все, что произошло. Когда он объяснил, что Боливар едва не убил Корни, многие закричали:

- Смерть этому скоту! Кидается на людей, как пантера!

- Разве вы люди? - спросила смело Джорджина. - О чем вы думаете? Об удовлетворении своей личной мести, когда недруги окружают нас со всех сторон? Разве вы не сами возбудили ярость этого негра? На что вы жалуетесь? Разве змея не ужалит, когда на нее наступят? Идите все на места! Атаман может воротиться каждую минуту, и вы знаете хорошо, что грозило бы вам, если бы говорил теперь здесь он, а не я. Идите, проспитесь после вашей попойки, успокойтесь… Но знайте, что нарушение наших правил не сойдет вам так дешево в другой раз. Если негр виноват, атаман будет знать, что с ним сделать. Я вовсе не защищаю виновного; атаман разберет дело, но до тех пор ждите спокойно.

Эта твердая речь произвела свое действие. Хоть и ворча, зачинщики ссоры отпустили негра. В эту минуту из дома Келли промелькнула какая-то тень, раздался странный смех, и видение исчезло между пятым и шестым домиком.

Громадная река, постепенно расширяясь, сносит все, что встречает на своем пути, и ее ежегодные разливы грозят плотинам, плантациям, поселкам, мелким и крупным судам. И желтая лихорадка, эта страшная американская чума, довершает дело погибели, начатое великою «Матерью рек».

Том Барнвель, простясь с Эджвортом, плыл по реке, то работая веслами, то предоставляя шлюпку течению. В десяти милях от Елены ему повстречался небольшой зеленый островок, к которому он решив пристать ненадолго. Место казалось необитаемым, но пока он привязывал лодку к дереву, невдалеке раздались звуки скрипки. Неизвестный виртуоз играл что-то очень веселое с замечательным искусством.

Изумленный Том вышел на берег и пробился сквозь чашу кустарника. Он увидел молодого человека лет двадцати пяти с темными густыми волнистыми волосами, спадавшими на загорелую шею. Одет он был в серые штаны и синюю рубашку, большая соломенная шляпа висела на ближайшей ветке. Он стоял спиной к Тому, опершись о дерево, и водил смычком с таким усердием, как будто хотел пленить многочисленных слушателей.

Том невольно расхохотался. Незнакомец повернулся к нему и спросил спокойно, как будто ждал появления именно этого гостя:

- Как поживаете, сэр?

- Браво! - крикнул Том. - Вы играете с таким задором! Но что занесло вас сюда со скрипкой? Кого вы здесь занимаете?

- Самого себя, - отвечал незнакомец. - Я очень люблю наигрывать «Янки Дудль», «Роток лорда Гоу», «Марш Вашингтона» и национальные мелодии.

- И вы живете здесь? - спросил Том. - У вас дом?..

- Да, - отвечал скрипач, смотря пристально на него большими глазами. - Живу здесь, есть у меня и дом… или подобие дома… А кормлюсь я тем, что покупаю с проходящих судов. Милости просим ко мне, если желаете. Кстати, вы откуда явились? Я сначала подумал, что упали с неба.

- Моя лодка тут, на Миссисипи.

- Вы шли этой дорогой. Жилище мое немного в стороне. Пойдемте, я накормлю вас. Не отпускать же вас голодным!..

Он повел своего гостя немного далее в глубь острова, и Том увидел небольшую хижину, сложенную из древесных стволов. Дверь в нее была так низка, что приходилось нагибаться.

Обитатель этого скита был родом из Кентукки и жил тут в сообществе лишь двух больших собак. Он занимался рубкою леса и охотой на пантер и медведей и говорил Тому, что надеется сколотить вскоре порядочный капитал, который позволит ему переселиться в места более цивилизованные.

- Но только, - прибавил он, - все же с условием, чтобы мой ближайший сосед отстоял от меня не менее чем на пять миль.

Обстановка жилища была очень проста: столом служила бочка, опрокинутая вверх дном, стульями - два обрубка дерева.

- Нельзя же, в самом деле, сажать гостей на пол! - говорил чудак.

Вся посуда его состояла из чугунного котелка без ручек и без крышки, такой же сковороды, двух деревянных вилок и одной ложки. Но охотничьи принадлежности хозяина были совершенны: над дверью прицеплен превосходный карабин, в углу висел на гвозде большой охотничий нож.

Кровати не было видно, но на полу у стенки лежало несколько медвежьих шкур с раскинутым над ними пологом. В продовольственных запасах не было недостатка: с потолка спускались подвешенные куски сырого и копченого мяса. Видно было, что хозяин вполне запасся.

- Садитесь и располагайтесь как дома, - сказал кентуккиец, ставя перед Томом деревянное блюдо с очень вкусными на вид ломтями копченой дичины и кусками жареной индейки. - Вот и лепешки из кукурузы, они недурны. Жаль, что не могу ко всему этому подать вам еще стаканчик виски.

- О, если у вас нет водки, - сказал Том, - то позвольте мне услужить вам. Я захватил с собою из Елены целый бочонок, и мне его не выпить дорогой. Он у меня в лодке, и я проберусь за ним сквозь вашу чащу…

- Нет, зачем вам туда лезть. Я лучше сяду в свою лодку и притащу сюда вашу… То-то мне все казалось, что в воздухе пахнет водкой… У меня чудо что за чутье!

Говоря это, он вышел и скоро вернулся с бочонком в хижину. Он принялся тотчас приготовлять грог.

- А теперь, мой дорогой гость, - начал он, - не расскажете ли вы мне, куда это вы едете? Не до Нового Орлеана, надеюсь?

- Нет, только до Монгомери-Пойнта и с целью навести справки о ценах на разные припасы. У нас барка с товаром в Елене, и наш рулевой расхваливает Монгомери как лучший рынок для сбыта.

- Монгомери? Ну, нашел место! Вам выгоднее было бы остановиться выше, в Мемфисе… Вы приставали там?

- Нет, рулевой отговорил. Он уверял, что все тамошние торговцы делают свои закупки в Кентукки. Правду сказать, я подозреваю, что у него есть какой-нибудь приятель в этом Монгомери и он старается сбыть наш груз ему…

- Весьма вероятно. Все судовщики на Миссисипи пользуются очень дурной славой. И еще я скажу вам одно: к моему изумлению, здесь проходит очень много судов по ночам. Если бы они шли вниз, нечему бы дивиться, но все они идут вверх, и именно перед рассветом. Не странно ли, что они не дожидаются утра и идут не на буксире у пароходов, а на веслах?

- Да, странно, - сказал Том. - Но, дорогой хозяин, мне пора. Счастливо оставаться!

- Куда вы торопитесь? Вы успеете еще в Монгомери.

- Но мне нужно потом опять подняться вверх по реке навстречу нашей барке. Вы позволите мне оставить вам мой бочонок с виски?

- О, принимаю с удовольствием. Отлейте сюда, в эту кружку.

- А как вы думаете, когда я прибуду в Монгомери?

- Завтра к утру, если ничего не случится. Отсюда около сорока пяти миль.

- Так я возьму кружку, а вам оставлю весь бочонок. Я могу там вновь запастись, а кружки мне за глаза хватит. Берите без церемонии. Я знаю сам, что значит сидеть вовсе без виски. Прощайте! Кстати, как же вас звать?

- Роберт Брэдшо. А вас?

- Том Барнвель.

Новые друзья расстались, но Том слишком засиделся на острове, и солнце стояло высоко, когда он взялся за весла. Сумерки очень коротки в жарких странах, и Тому надо было работать очень усердно. Течение несло его к острову № 61, который делил Миссисипи на два рукава.

Том не изучил фарватера и направил свою лодку в узкий проход. Она сидела не глубоко, и он не боялся подводных камней. Высоко над ним блистали мириады звезд на темно-синем небе; Том залюбовался красотою южной ночи и тяжело вздохнул. Но он тотчас же спохватился.

- Сумерки навевают меланхолию, - произнес он вполголоса. - На земле какое сверкание! Эти светящиеся червячки прелестны…

Он подъехал ближе к берегу и вдруг услышал звонкий женский смех.

- Это что? - спросил он себя в изумлении, направляясь ближе к острову. С берега продолжал раздаваться смех и послышалась странная речь:

- Рыщут лисицы. Да все напрасно! Не поймать птички, вылетевшей из клетки! Сюда, сюда, лодочник, ночной ветер свеж, и холодно мне…

Изумленный Том был в эту минуту у южной оконечности таинственного острова. Здесь, среди густой поросли, пираты прятали свои лодки, и никому постороннему не пришло бы в голову стараться проникнуть в эту густую, совершенно непроходимую по виду чащу. Том вглядывался в кусты, не видел никого, но вдруг, подняв глаза, окаменел от ужаса. На ветвях смоковницы, вытянувшихся над водой, сидела какая-то женщина в белом. Несмотря на всю опасность своего положения, она нагибалась еще ближе к реке, повторяя:

- Лодочник, ближе, скорее. Не то луна обожжет тебе лицо, и оно покроется веснушками к утру… Скорее… сюда… осторожнее…

И прежде чем Том успел причалить лодку, женщина упала к нему на руки. Лодка колыхнулась и понеслась, подхваченная быстрым течением.

Молодая женщина, придерживаемая Томом, оставалась неподвижной и молчала, глядя на остров, исчезавший в отдалении. Потом она оборотилась, стала пристально вглядываться в молодого человека и проговорила печально:

- Том Барнвель, Том Барнвель, перевези меня на тот берег… волны отнесли уже туда труп моего Эдуарда…

- Мария! - вскрикнул молодой человек. - Мария, вы здесь и в таком положении!

- Том, друг мой!.. Я знаю, что ты любил меня, но я не могла ответить тебе… Но что это на волнах?.. Труп моего отца!.. Мать тоже там.

- Что с вами, Мария? Что случилось? - спрашивал Том, усаживая ее бережно на корму. - Где ваши родители?.. Муж?..

Мария как бы не поняла сначала, потом вздрогнула и заговорила прерывающимся голосом:

- Нет никого! Всем там… в воде!.. Мой Эдуард вынырнул из волн, он был так прекрасен. И он смеялся… О, этот смех!

Она зарыдала, и эти слезы как бы успокоили ее. Том не понимал ничего, и ему казалось, что он погружен в тяжелый, мертвецкий сон. Он любил эту несчастную с самой юности, потерял ее, и теперь она была тут, с ним, одинокая… Боже мой!

Что произошло? Вероятно, она находилась с родителями и мужем на какое-нибудь судне, погибшем близ острова. Все утонули, она случайно спаслась. Но забота о ее участи лежала теперь на одном Томе. Раздумывая, что предпринять, он решил, что разумнее всего было продержаться на реке до прохода какого-нибудь парового судна, идущего вверх к Елене, и прибыть туда с Марией до отъезда Эджворта из этого города. Старик хорошо знал бедняжку и мог лучше придумать, что сделать полезного для нее.

Вдали показался пароход. Это был «Ван-Болен», занимавшийся перевозкой строительных материалов. Шкипер согласился принять пассажиров, и Том, усадив Марию поудобнее на палубе, поплыл к Елене.

Старик Лэйвли и его спутники вернулись с пленником на ферму. Раненый почти не подавал признаков жизни; он лежал неподвижно и только изредка стонал, когда носилки, привязанные к лошадям, дергались сильнее от неровности почвы.

Женщины, оставшиеся на ферме, были в крайней тревоге. Они знали, что люди, которых преследовали фермеры, были вооружены и не могли сдаться без отчаянного сопротивления. Увидев издали всадника, они бросились навстречу.

Это был старый Лэйвли, поехавший вперед, чтобы предупредить женщин и не испугать их сразу видом носилок. Его осыпали расспросами.

- Где Джэмс? - спрашивала мистрис Лэйвли, едва держась на ногах от волнения.

- Где Уильям, муж мой? - воскликнула молодая женщина. - Что произошло? Батюшка, говорите! Боже мой! У вас кровь на руке… на платье… Где Уильям?

Мистрис Дэйтон и Адель расспрашивали старика наперебой. Он так оторопел, что совершенно забыл подготовленный им рассказ о всем происшедшем и пробормотал только:

- Он еще жив… Его несут сюда.

- Несут?.. Кого? - спросили побледневшие женщины.

- Кто ранен?.. Джэмс… Уильям…

- Да нет же, глупые вы! - крикнул старик, рассердясь. - Дайте мне рассказать… Несут мулата, он ранен, а все живы и здоровы, как вы сами!..

- О Боже мой! - простонала старуха Лэйвли. - Зачем же ты нас так перепугал!

- Да, батюшка, не скоро справлюсь я от подобного испуга! - проговорила мистрис Кук.

- Вот и вся ваша благодарность за то, что я скакал сюда сломя голову, чтобы вас успокоить! - воскликнул с досадой старик. - Вспыхивают, точно бочонок с порохом!.. Слушайте лучше, я расскажу все по порядку…

Он принялся за подробное изложение всего дела, не замечая еще одного постороннего слушателя. В столовой, в которую они вошли, сидел в сторонке человек, доедавший завтрак. Это был доктор Монро, или «Мертвецкий доктор», как его звали в окрестности.

- Здравствуйте, мистер Лэйвли! - проговорил он, услышав с большим удовольствием о том, что кого-то ранили.

- Ах, доктор Монро! - сказал старик с явным неудовольствием: о докторе Монро ходили сплетни, что он чует труп, как ворон падаль. - Но вот и наши! Жена, где нам положить раненого?

- Разве его внесут к нам?.. Впрочем, ты прав: хотя это и преступник, но все же наш ближний и Господь его уже наказал. Я думаю, лучше всего поместить его во флигеле, а Уильям и остальные перейдут сюда. О, мистрис Дэйтон, не на веселое зрелище приехали вы к нам!

Доктор Монро говорил без умолку о всяких ранах и повреждениях, повторяя, что его занес сюда самый счастливый случай.

- Надо ему сделать трепанацию, - бормотал он, - потом ампутировать руку и ногу…

- Что это вы! - перебил его старый Лэйвли.

- О, все будет сделано отлично, не беспокойтесь! - возразил доктор, потирая руки. - Ручаюсь за то, что он проживет еще после этого два или три дня. А за свои труды я не возьму с вас ничего, кроме его трупа. Попрошу у вас только лошадь, чтобы довезти его до Елены.

Раненого уложили у огня. Старик Лэйвли и Уильям вышли на время для распоряжений по дому, прося Сандерса побыть пока с доктором у постели мулата. Уильям обещал тотчас же возвратиться и допросить Дэна, лишь только он очнется.

Но Сандерсу хотелось самому выведать многое от мулата, бежавшего от своего хозяина в шайку и теперь покинувшего ее вместе с Коттоном. Из обрывочного разговора старухи Лэйвли и мистрис Дэйтон он узнал о смерти Бенвиков, любивших Адель, как свою дочь. Они, без всякого сомнения, оставили ей богатое наследство. Выяснялся замысел Келли. Не говорил ли Блэквуд, что атаман получил известия из Джорджии, где у него находился доверенный человек?

Келли обещал хорошую сумму за похищение Адели, но Сандерсу было выгоднее заманить девушку для себя. Каким способом - он сам не знал этого, но решил промедлить с приказом атамана, перед которым он мог всегда потом оправдать себя необходимостью оставаться при раненом, чтобы он не наговорил лишнего. Сам Сандерс выведает у него все и потом устранит навсегда, как это водилось в шайке. Сандерс не задумывался над этой мерой, видя в ней не только исполнение клятвы товариществу, но и обеспечение своей личной безопасности, что было для него, безусловно, главнее.

Присутствие доктора очень стесняло его, но выжить этого человека не было возможности. Монро тщательно осматривал раненого, не смущаясь нимало его мучениями. Он вытащил и разложил арсенал хирургических инструментов, продолжая уверять, что пациент ни в коем случае не останется в живых.

Возвратившийся в это время Джэмс сообщил, что, по несомненным данным, Коттон направился к югу. Было необходимо устроить на него облаву: стало известно, что недавнее убийство в Арканзасе было совершено тоже им. От него приходилось ждать новых злодейств, в своем отчаянном положении он мог промышлять лишь грабежом и убийствами. На семейном совете у Лэйвли было решено, что Джэмс отправится оповестить всех фермеров в окрестностях Елены, а отец его поднимет тревогу в округе. Заботу о раненом - уже достаточно наказанным, по мнению этих добродушных людей, - нужно возложить на Уильяма и на доктора.

Мистрис Дэйтон и Адель решили вернуться домой, обещая посетить своих друзей в другое, более благоприятное время. Джэмс был уверен, что Сандерс поедет их провожать. Он мог только смущенно просить Адель позволить ему приехать за нею и мистрис Дэйтон в другой раз и с тем уже, чтобы они погостили на ферме подольше.

Еще до отъезда гостей старый Лэйвли собрался в дорогу, Он хотел было идти пешком, но мистрис Дэйтон вскрикнула с ужасом:

- Вы опять босиком! Мистрис Лэйвли, как вы позволяете? Ведь он простудится так, что сляжет в постель!

Старик расхохотался.

- Невозможно его уговорить! - сказала старуха. - Он никого не слушает и обувается лишь по воскресеньям, когда вдет со мной в церковь.

Старик направился к двери, но Адель взяла его за руку, говоря:

- Мистер Лэйвли, докажите, что ваша жена не права… Вы обуетесь, не так ли? Дождь пойдет, вы замочите ноги…

Лэйвли взглянул с отчаянием на дверь, но Адель и мистрис Дэйтон продолжали его уговаривать, а старуха побежала за его башмаками. Он поколебался с минуту, потом решился и обулся.

- Вы совершили чудо, моя милая! - говорила обрадованная мистрис Лэйвли. - Он очень любит меня, но ни за что не наденет обувь, как бы я его ни упрашивала. Благодарю вас! Теперь я уж постараюсь его приучить не только к башмакам, но и к шерстяным чулкам.

Лэйвли шел в своих башмаках, точно ступая по раскаленным угольям, но, войдя в лес, он остановился, осмотрелся кругом и юркнул в самую чащу кустарника. Приставив там свой карабин к дереву, он расшнуровал башмаки, снял их и повесил на сук. Потом, потирая себе ноги, как будто их свела судорога, он поднялся, схватил карабин и пошел весело вперед.

Мистрис Дэйтон и Адель были уверены в том, что мнимый мистер Гэвс проводит их до Елены; но Сандерсу вовсе не хотелось покидать ферму в такую минуту. Попросив у мистрис Дэйтон позволения поговорить с ней наедине, он сказал ей, что доктор Монро страшный шарлатан и что поэтому он боится оставить его с пациентом. Он, Гэвс, надеялся быть более полезным.

Мистрис Дэйтон вполне согласилась с этим и умоляла его не покидать больного. Они с Аделью знали дорогу в Елену и могли доехать совершенно благополучно. Но она надеялась, что мистер Гэвс посетит их.

Мистер Гэвс рассыпался в уверениях преданности, говоря, что не замедлит побывать у таких любезных людей, как Дэйтоны, и тогда увезет мисс Адель.

- Мистер Гэвс, - начал доктор Монро, поглядывая на возвратившегося поспешно молодого человека, - мистер Гэвс, как вы полагаете, не может ли самый опытный человек совершить самую странную ошибку? Мои пилки, разложенные здесь, напоминают мне… Но вы, кажется, меня не слушаете?

- Слушаю, - ответил Сандерс, погруженный в свои мысли.

- В таком случае, продолжаю. Врачи, живущие в Литл-Рук, - то было в 1830 году, если не ошибаюсь, - вздумали напечатать в газетах таксу за свои консультации. В то время никто не заботился о науке, а лишь как бы денег больше забрать. Под самым носом у врачей хоронили драгоценнейшие трупы! Никто не думал их анатомировать! Даже трупы казненных пропадали задаром, подумайте! Только бы деньги загребать! А брали здорово: сто двадцать пять долларов при каком-нибудь вывихе или переломе! В это время являюсь я в Литл-Рук и начинаю практиковать по гораздо низшим ценам. Другим моим собратьям это пришлось не по вкусу, и они подняли против меня общественное мнение, воспользовавшись одной маленькой ошибкой, и заставили меня покинуть неблагодарный город. Мало того, они отправили на тот свет всех моих пациентов, распуская слух, будто уморили их прописанные мною лекарства!

- А что у вас в этих маленьких пузырьках? - спросил Сандерс.

- Осторожнее с ними, прошу вас! Тут в одном из них мышьяк, в другом - азотная кислота. А в этом, самом маленьком, - синильная кислота. Пожалуйста, не уроните его! Разобьете еще, и я буду в отчаянии. Но послушайте, в чем было дело. Одного купца в Литл-Рук подстрелили в ногу. Пуля приняла самое странное направление: пробив мягкую часть правого бедра, она проскользнула в левую ногу и засела над коленом, откуда я успел, однако, ее вытащить, хотя и не без труда. Видите ли, опасаясь гангрены, я предложил пациенту отпилить ногу; он согласился на все. Я принялся за дело, вдруг мой пациент кричит: «Вы не ту ногу пилите!..» Действительно, я ошибся. Я и говорю ему: «Что вы, пуля в этой, правой ноге. Я знаю, что делаю». Он лишился чувств, а я кончил работу.

- Как! Вы отпилили ему не ту ногу?

- То есть как рассудить… Молодой человек и не узнал бы ничего, но мои коллеги раструбили об этом по городу, говоря, что я ошибся ногой. Одним словом, я бежал из города тайком, оставляя неутешными моих многочисленных пациентов…

- А синильная кислота сильный яд? - спросил Сандерс, не слушавший вовсе его рассказа.

- Точно так: этот яд обусловливает мгновенный паралич всей нервной системы. Да! С ним надо обращаться очень осторожно. Я мог бы вам рассказать… Мне два раза не повезло с синильной кислотой. В первый раз случай этот был с моим лучшим другом. Я его очень оплакивал. Во второй - просто с одним немцем. Но лучше промолчать об иных вещах, а то опять накличешь на себя беду… Ах, прошу вас, не трогайте эту скляночку!.. Профану не следует общаться с такими ядами.

Он встал, пощупал пульс у мулата, положил ему руку на лоб и проговорил:

- Лучше, очевидно лучше. Можно приступить к операции.

- И вы полагаете, что он ее выдержит?

- Полагаю. Разумеется, мне было бы приятнее приобрести целый труп… у меня нет еще трупа этой породы, но, за неимением лучшего, могу удовольствоваться и ногою… Зато обе руки ему сохраню. Это прибавит цену в глазах его будущего хозяина. Вы подумайте: невольник, у которого две руки для работы и только одна нога, для предупреждения его побега. Впрочем, он наверное умрет. Но лубков у меня нет. Что же, я могу устроить их из древесной коры, пойду и нарежу. Вы останетесь при пациенте на несколько минут, мистер Гэвс? Отлично!

Лишь только он повернулся, Сандерс схватил пузырек с ядом и спрятал его в карман.

- Вот и мистер Кук, - говорил доктор уже на пороге, - я попрошу его помочь мне…

Сандерс сорвал бумажку, в которую была завернута склянка. Нельзя было терять ни мгновения, но Дэн простонал жалобно:

- Воды… воды…

- Он говорит! - воскликнул доктор, возвращаясь немедленно в комнату. - Он пришел в память, дыхание свободно, нечего делать - мне достанется только нога. Сейчас приступлю к ампутации.

- Воды! - продолжал стонать мулат. - Во мне все горит! Я все расскажу, все, только дайте напиться!

Доктор приподнял раненого и поднес к его губам кружку с водой.

Сандерс был вне себя от бешенства, а мулат, гладя на Уильяма, прошептал: - Масса Кук, я вас давно знаю… Вы помилуете меня, если я признаюсь во всем?

- Обещаю, Дэн, - сказал Уильям с состраданием. - Говори и не бойся. Ты уже достаточно наказан. Если ты расскажешь все, ты не подвергнешься ничему худому.

- Обещаете мне, масса Кук, - продолжал мулат, - что этот «Мертвецкий доктор» не изрежет меня на куски?

Говоря это, он указывал на Монро, слишком хорошо известного в Арканзасе своею страстью к операциям.

- Он начинает бредить! - закричал злобно доктор. - Он называет меня «Мертвецким доктором»!

- Будь спокоен, Дэн, даю тебе слово, что мистер Монро не дотронется до тебя ни ножом, ни пилой.

- Вы даете самое необдуманное обещание, мистер Кук, - сказал доктор. - Вы не думаете о пользе науки.

- Слушайте, доктор, - сказал Уильям. - Я прошу вас оставить его в покое. Если он очнется без меня, поберегите его и не говорите ему ни слова о трепанациях и ампутациях, а я приведу сюда моих дам. Они сумеют ухаживать за больным.

Лишь только он вышел, Сандерс обратился к доктору, взбешенному распоряжениями Уильяма.

- Нисколько не удивительно, - сказал он, - что человек, ничего не смыслящий в медицине, думает учить вас, почтенный мистер Монро. Но что мешает вам настоять на своем?

- То есть как же это? - спросил озадаченный доктор.

- Мистер Кук запрещает вам тронуть живого… Но мертвого?..

- Я вас не понимаю…

- В вашем распоряжении столько ядов!

- Позвольте! Я не отравляю людей, милостивый государь!

Негодование доктора было искренне. Он радовался всякому случаю, доставлявшему ему трупы или возможность отрезать человеку руки и ноги, но он никогда не решился бы на сознательное убийство и потому смотрел на Сандерса с удивлением и ужасом. Тот понял, что сделал промах, и сказал, чтобы как-нибудь поправить дело:

- Вы меня не так поняли, доктор. Я разумел не что-либо смертельное, но какой-нибудь наркотик, усыпляющий человека на время. Но так, чтобы его сочли мертвым. Мистер Кук подумает, что мулат умер, и отдаст вам его труп. А завтра, отрезав ногу этому субъекту, вы возвратите его к жизни, к славе науки.

- Действительно. Это мысль! Можно ему дать, например…

Но слова Монро были прерваны появлением Кука.

- Дэн, - сказал фермер, подав прохладительное питье, приготовленное старухою Лэйвли, - как ты себя чувствуешь?

- Лучше, масса Кук, - проговорил больной. - О, как вы добры!.. Но велите уйти этим двоим, я хочу сообщить вам многое, вам одному.

Уильям попросил доктора и Сандерса исполнить желание мулата, и Сандерс, несмотря на свое беспокойство, вынужден был выйти вместе с Монро. Кук запер за ними дверь и выслушал страшный рассказ. Мулат знал таинственный остров лишь потому, что перевозил лошадей, угнанных его хозяином, Аткинсом, и не мог определить настоящего положения этого островка; ему было известно лишь то, что разбойничье гнездо находится недалеко от Елены.

Утомленный длинным рассказом, раненый впал в забытье. Уильям позвал жену и тещу, которые сделали перевязку несчастному. Оскорбленный доктор молча смотрел на них, но дело обошлось и без него. Уильям, вполне доверяясь мнимому Гэвсу, передал ему рассказ мулата.

Сандерс убеждал фермера: весь рассказ Дэна мог быть выдуман им с целью заслужить себе прощение. Кук не поддался однако, на такие доводы, и тогда Сандерс сказал:

- Если вы так уверены, что этот глупец говорит правду, то рассудите все же, что эти пираты не сдадутся вам без отчаянного сопротивления. Если вы хотите осаждать остров, то соберите сначала силы для этого. Я помогу вам: отправлюсь тотчас в Елену и заявлю обо всем властям; потом поспешу в Синквилль и подниму там всех соседей, а в воскресенье, после полудня самое позднее, буду опять в Елене, где встречусь с вами.

Уильям нашел план совершенно разумным. Была пятница менее чем за двое суток не было возможности набрать людей для осады. Сандерс прибавил, что не хочет терять ни минуты сел на лошадь и помчался.

Эджворт сидел в гостинице Смарта, болтая со встретившимся приятелем, но Блэквуд торопил его, говоря, что купленный им у старика груз должен быть непременно доставлен на место наутро. Необходимо отплыть тотчас же.

Вошел рулевой Билл. Опорожнив стакан водки у стойки он обратился к Эджворту: если лодка не скоро еще отойдет, то он воспользуется этим временем, чтобы навестить одного человека.

- Нет, любезный, это нельзя, - возразил Блэквуд. - Мы тотчас поедем, иначе я не успею доставить груз в Викторию вовремя, и моя сделка с тамошним купцом расстроится.

- Ну ладно, - проворчал Билл, опоражнивая еще стакан и уходя.

- Что за неприятная личность! - сказал Блэквуд, глядя ему вслед. - Давно он у вас?

- Всего две недели. Дело свое он знает хорошо, но я буду рад, когда расстанусь с ним…

Трактирщик Смарт сидел неподалеку во время всего этого разговора и не сводил глаз с Блэквуда.

- Мистер Смарт, - сказал Эджворт, - а что же мой карабин?

- Он готов и стоит здесь, в углу, - ответил Смарт, глядя на Блэквуда. - Френсис! Подай сюда карабин: пружина была сломана и недоставало одного винта.

- Знаю, - сказал старик, - и очень тому удивляюсь. Я сам вычистил ружье и зарядил, а после не трогал… Теперь все исправлено? Я сделаю пробу, однако.

Он вышел в сад и прицелился в птичку, сидевшую на маковке высокого дерева. Раздался выстрел, и птичка свалилась.

- Ружье в исправности, - сказал Эджворт. - Идите, - продолжал он, обращаясь к Блэквуду, - я расплачусь и снова заряжу мой карабин. Я догоню вас.

Блэквуд кивнул и вышел, прося старика не запаздывать. Лишь только он скрылся из виду, Смарт быстро шепнул Эджворту:

- Вы давно знаете этого человека? Что за торг заключили вы с ним?

- Я встретился с ним в вашем отеле. Рекомендовал мне его мой рулевой, столкнувшийся с ним здесь, в городе, совершенно случайно.

- Не верьте этому, они знакомы давно.

- Почему вы так думаете? Во всяком случае, этот купец дал мне хорошую цену за мой товар и я получил с него половину суммы в задаток.

- Я вам скажу, - возразил Смарт, вставая, - что я подметил подозрительное переглядывание между ними. Поверьте, они лучше знают друг друга, нежели вы думаете. Можете ли вы положиться, по крайней мере, на своих людей?

- Вполне. Вот еще что, мистер Смарт. Одна молодая женщина, вдова, мистрис… мистрис Эверет, да, так, кажется, просит меня довезти ее до Виктории. Эта особа порядочная?

- Весьма порядочная; ее жених погиб недавно здесь на реке, и я купил его земли. Но я не знал, что она переселяется в Викторию. Ну, счастливого вам пути!

Эджворт застал на пристани молодую вдову, но тут произошло нечто неожиданное. Мистрис Брэдфорд, проходившая мимо, увидала вещи пассажирки и набросилась на нее, как разъяренная львица.

- Это она! Она хотела меня обворовать! - закричала она с бешенством.

- Что с вами? Вы с ума сходите! - проговорила испуганная женщина. - Мистер Эджворт, защитите меня!

Старик оттолкнул ведьму, провел быстро мистрис Эверет на барку и велел скорее отчаливать. Взбешенная Луиза осталась на берегу, крича и ругаясь, побежала к судье Дэйтону, чтобы жаловаться на мнимую воровку, но не застала дома никого. Прислуга объявила ей: вся семья уехала за город. Мистрис Брэдфорд решила все же не оставлять дела и бросилась к ближайшему полицейскому посту. Сокращая путь, она бросилась через глухое место, поросшее кустарником. Вдруг из-за дерева выступил какой-то человек. Одежда на нем была в лохмотьях, волосы всклокочены, лицо и руки в поту и в крови.

Мистрис Брэдфорд вскрикнула от испуга, незнакомец окликнул ее:

- Мистрис Дайлинг!

Она так и окаменела на месте. Он продолжал:

- Спрячьте меня. За мной погоня.

- Неужели это вы, Генри Коттон? Вас ищут по всему Арканзасу. Уходите скорее!

- Я не в состоянии больше идти… Я измучен, мне необходим отдых. Я скитаюсь уже две недели.

- Помилуйте! Как я вас приму! Одинокая женщина…

- Ну, вздора не говорите. Если вы не согласитесь и я попадусь, то уже не пеняйте на меня. Я не стану геройствовать, не пойду на виселицу один. Все расскажу на суде, и тогда… Вы сами понимаете, что тогда будет.

- Вы с ума сходите! Хотите погубить всех нас?

- Вовсе нет, но вы меня принуждаете. Вы понимаете, что я не могу войти в город в том виде, в каком я теперь нахожусь. Вы должны принести сюда приличное платье. Я обожду вас в кустах, но смотрите не замешкайтесь: если меня накроют, то вам очень не поздоровится!

- Боже мой, да где добуду я платье?

- Это ваше дело… Помните о Дайлинге… Или еще кое о ком…

- Ужасный вы человек! - проговорила она. - Но спрячьтесь скорее, я слышу чьи-то шаги…

Коттон бросился в кусты, а она побежала домой, отворила дверь, и какой-то человек в деревенском костюме и большой соломенной шляпе, нахлобученной на глаза, шагнул за ней в комнату и запер дверь на замок.

Пароход «Ван-Борен», на который удалось сесть Тому с его спутницей, принадлежал к числу самых быстроходных. Шкипер посадил судно на мель близ острова Роунд-Вилло. Оно врезалось глубоко в песчаный грунт, и капитан решил ждать до утра, в надежде на то, что прибывающая вода поможет увязнувшему пароходу сняться с места. Но наутро случилась новая беда: несмотря на то, что судно было причалено к береговым деревьям, его снесло приливом на новую отмель. Все это заставило «Ван-Борен» прибыть в Елену позже срока.

В продолжение пути Том выдавал Марию за больную сестру, которую он вез к родственникам. Надеясь встретить Эджворта, он тщательно всматривался во все проходившие суда, но ожидания его не сбывались. Однажды ему показалось нечто похожее на ожидаемую барку, но на ней была какая-то женщина. Он ошибся и на этот раз.

Он обманулся: ему сказали, что старик отправился вниз по реке уже за несколько часов перед тем. Что было делать? Прежде всего было необходимо поместить Марию в какое-нибудь безопасное место. Том обратился к Смарту, находя наиболее удобным выдать и тут Марию за сестру, прибывшую из Нового Орлеана.

Мистер Смарт, видя болезненное состояние молодой женщины, объявил Тому прямо, что сам он был не прочь приютить несчастную.

- Но, - сказал он, - ваша сестра в таком положении, что за нею необходим женский уход, а моя жена очень занята и в отвратительном расположении духа.

Том счел за лучшее довериться Смарту и рассказал ему о своей фантастической встрече с Марией.

- Куда пойду я с нею теперь? - прибавил он печально. - Эджворт уже уехал, мне надо его догнать; все мое имущество, все мои деньги при нем. Взять мне эту несчастную с собой нельзя, вы это понимаете, а бросить ее здесь без всякого покровительства тоже невозможно. Умоляю вас, позвольте ей остаться у вас до моего возвращения и верьте, что вы будете щедро вознаграждены за это.

Слова его были прерваны шумом, раздавшимся в соседней комнате. Мистрис Смарт кричала гневным голосом:

- Сестра! Скоро всякие оборванцы наведут сюда своих сестер! Видно, у меня еще мало дела!.. И хотела бы я знать, кто здесь командует? Я или мистер Смарт!

Конца этой речи нельзя было разобрать; разгневанная хозяйка произнесла ее, вероятно, уже в коридоре.

- Я сам пойду к вашей жене, мистер Смарт, - сказал Том, беря шляпу. - Мне удастся умилостивить ее.

- Стойте, вы испортите все дело! - возразил трактирщик. - У моей жены доброе сердце, но я поступил неосторожно, впустив вас сам в тот номер. Превышение власти с моей стороны - и жена мне этого не прощает. Теперь она вас и слушать не станет. Надо иначе поправить ошибку, у меня есть на это свой секрет… Только вы уходите. Вот отсюда, из окна. Покажетесь только вечером.

- Но как я покину Марию?.. Или вы надеетесь уговорить мистрис Смарт?

- Уговорить! Не родился еще тот человек на свете, который сможет уговорить мою жену. Скорее же, она уже близко.

Том едва успел скрыться за окном, как дверь в комнату отворилась и на пороге показалась трактирщица с лицом, багровым от гнева. Смарт, как бы не замечая ее, ходил взад и вперед, закинув руки за спину и в большом раздражении.

- Где эта особа? - начала мистрис Смарт вызывающим тоном, но остановилась в удивлении: муж ее был один. - С кем вы здесь говорили? Я слышала ваш голос.

- Весьма может быть, - ответил он. - У меня есть привычка говорить самому с собой, когда я взволнован. Но я попрошу вас, сударыня, в другой раз предупреждать меня, если вздумаете кого принимать, особенно больных людей!

Мистрис Смарт стояла неподвижно, онемев от изумления.

- Прекрасно быть сострадательной, - продолжал трактирщик, - но я вовсе не желаю таких неприятностей с этими судовщиками. Мало мне хлопот с ними!..

- Скажите на милость! - перебила она. - Вы жалуетесь на хлопоты! Вы, что ли, стряпаете на жильцов? Убираете их комнаты? Скажите лучше, что это за молодая особа? Откуда она?

- Я почем знаю! Привел ее один молодой человек, он сказал, что это его сестра и нет у них здесь никого знакомых. Ему надо ехать далее, и она погибнет тут одна… Да мне-то какое до этого дело? У меня не больница…

- Замолчите! Это стыдно! - крикнула трактирщица. - Сердца у вас нет, у мужчин!.. Потому что эта несчастная бедна и бесприютна, так и вышвырнуть ее вон?

- Он говорит: это вовсе не мое дело, оно касается одной только хозяйки, а доброта ее известна. Еще там всякий вздор. Прекрасно распорядился: бросил ее здесь, сам ушел, а у его сестрицы ни рубашки, ни чулок, во что бы переодеться.

- Мистер Смарт! Я попрошу вас быть поскромнее! Скажите лучше, чем вам мешает эта больная?

- А тем, что мешает! И я прикажу Сципиону…

- Ничего вы не прикажете! Мы не можем выгнать эту несчастную. Вы человек бесчувственный, вы и о своей жене не заботитесь, а чужую женщину вам и подавно не жалко. Но я не позволю вам тешить свое бессердечие: эта бедняжка останется здесь!

Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью изо всей силы, а Смарт, оставшись один, засмеялся и расхаживал по комнате, насвистывая «Янки Дудль».

Дверь отворилась, и показался ирландец О’Тул.

- Это ты, Патрик! - вскричал Смарт. - Где ты пропадал со вчерашнего дня?.. Но что у тебя за физиономия!

- Я не пропадал, я только прятался. Не выйдем ли мы на чистый воздух? Когда я рассказываю интересные вещи, мне все кажется, что меня подслушивают из соседней комнаты.

- Стало быть, тайна?

- Я стану говорить не иначе как на берегу реки.

Смарт был не против и пошел за ирландцем. Придя

на пустырь, О’Тул сказал:

- Помните, на днях мы видели большую лодку, которая переехала реку?

- Помню. А что?

- Мы думали, что она направляется от здешней харчевни к кабаку Уильторпа. А вот нет! Эти люди не приставали у кабака.

- Удивительно! И ты привел меня сюда, чтобы сообщить такую страшную тайну? Они не приставали у кабака! Но будь уверен, что я не нарушу такого секрета, никому не скажу ничего, если даже меня станут пытать!

- Вы шутите, а дело серьезнее, чем вы думаете. Лодка не приставала нигде, по моим справкам, и проскользнула незаметно. Зачем эти люди пересекали реку так, как будто ехали к Уильторпу? О, мистер Смарт, я совершенно убежден, что здесь, среди болот или на каком-нибудь островке, существует игорный дом… или что-нибудь хуже… Моего бедного брата обыграли до нитки в одном из подобных притонов, а потом вытолкали в шею. Кстати еще: я заходил, между прочим, к немцу Брандеру; про него говорили, что он так захворал, что послал за доктором. Оказывается, он был здоровехонек все это время. Но кто-то идет сюда.

Смарт оглянулся и увидел Тома.

- Ну что, мистер Смарт, чем кончилось дело? Уговорили вы вашу супругу? - спросил Барнвель.

- То есть она меня заставала принять вашу сестру. Но об этом нечего говорить, а я попрошу вас повторить моему приятелю, О’Тулу, все, что вы мне рассказали о месте, в котором вы нашли эту бедняжку.

Том описал подробно все обстоятельства, прибавив:

- Но я не знаю решительно ничего о том, как она попала на этот остров. К тому же она так расстроена теперь, что полагаться вполне на ее слова невозможно. Я могу только догадываться, что с ней и ее близкими произошло нечто ужасное…

- Но где вы ее нашли? На каком острове? - спросил Патрик.

- Не могу сказать вам наверное, знаю только, что тут два острова, лежащие рядом. Далее: на маленьком островке я нашел одного чудака по имени Брэдшо…

- Брэдшо! - повторил Патрик. - Я его знаю. Он живет милях в шести ниже…

- Именно так. Он рассказывал мне, что ему кажутся очень подозрительными суда, проходящие мимо него каждую ночь, точно крадучись. Недавно он крикнул, но ему ничего не ответили.

- Смарт, - сказал О’Тул, - я клянусь, что то судно в числе этих весьма подозрительных. Я переговорю с Брэдшо. Сейчас же пускаюсь в дорогу, но мне нужно бы запастись провизией.

- Возьмите у нас, что хотите. Спросите у моей жены…

- О, мистер Смарт, спросить у нее!.. Она всегда добра ко мне и знает, что я ей безгранично предан; но сегодня она в таком расположении духа!

- Вы скажите, что просили у меня и я вам грубо отказал.

- Разве что так… До свидания, джентльмены!

После ухода Патрика Том спросил Смарта:

- Могу я повидать теперь Марию?

- Не советую показываться на глаза жене, время терпит; лодка Эджворта не может прибыть сегодня в Викторию, потому что ночью на Миссисипи был большой туман. Никакой шкипер не решится идти вперед в такую погоду из-за мелей и подводных камней, и Эджворт со своей лодкой должен был заночевать где-нибудь, Отложите же ваше свидание с Марией до завтра.

Том согласился с советом доброго янки. Он дошел почти до самого дома мистера Дэйтона, и перед ним промелькнули две всадницы. Он не успел рассмотреть их лиц под широкими полями соломенных шляп, но, уже въезжая в ворота дома, младшая из наездниц обернулась, и Тому показалось, что он видел ее где-то. Но он был так занят своими мыслями, что не обратил внимания.

Вернувшись домой, Адель прошла в гостиную и села за рояль. Мистрис Дэйтон, сняв амазонку, явилась туда же, села в качалку возле молодой девушки и сбросила:

- Вы что-то не в духе, Адель?

- Я? Не в духе? Напротив, Люси, мне очень весело. Вы, верно, сделали ваше заключение из того, что я играла «Разлуку»? Это мне просто под руку подвернулось… Но, Люси, вот что: заметили вы этого молодого человека, который повстречался нам? Это кто-то нездешний, но я уверена, что уже встречала его.

- Мне он вовсе не знаком, Адель!.. Но как меня беспокоит отсутствие мужа! О, если бы он решился уехать отсюда, как иногда говорит! Я не люблю Арканзаса. Здесь все уважают Джорджа, зовут к себе беспрестанно, так что он мало и дома бывает; но эти разъезды так утомляют его, что он хотел бы переселиться в Нью-Йорк. И климат здесь нездоровый…

- Да, - сказала Адель, - в Елене нехорошо, но зато в лесах там прелестно! Взгляните в окно - этот молодой человек проходит опять… Боже мой, это Том Барнвель!

- Какой Том Барнвель?

- Старый наш знакомый, влюбленный когда-то в Марию Моррис, вышедшую потом за Гэвса. Эта несчастная страсть и заставала его пуститься в разные странствования. Я приглашу его зайти сюда, Люси. Он такой хороший человек… Мария не оценила его, но он вел себя безукоризненно и удалился без всякого ропота, увидев, что ему предпочитают другого.

- Нанси, - сказала мистрис Дэйтон служанке, - бегите скорее и скажите этому молодому человеку, что его просит зайти одна старая знакомая.

Мулатка исполнила приказание, и удивленный Том очутился перед мистрис Дэйтон и Аделью.

- Добро пожаловать! - сказала Адель, приветливо протягивая ему обе руки. - Очень радуюсь тому, что вы снова в Соединенных Штатах!

- Как! Это вы, мисс Адель? - воскликнул Том. - Не во сне ли я вижу? Вы в Елене! Вам неизвестно, что Мария… Но нет, вы не могли еще узнать…

- Что такое?.. Вы так расстроены… Где вы ее видели?

- Она здесь, - проговорил Том со вздохом.

- То есть близко отсюда, в Синквиле?

- Нет, здесь, в Елене…

- Что вы говорите! А ее муж?..

- Мисс Адель, - сказал Том, не отвечая на вопрос, - вы были всегда другом Марии, не оставьте ее и теперь!

- Но что же случилось? - спросила испуганная Адель.

Том рассказал о странной встрече с Марией и просил мистрис Дэйтон и Адель принять несчастную под свое покровительство. Они поспешили уверить, что он не напрасно на них надеется. Мистрис Дэйтон сказала, что ее дом открыт для несчастной.

- Но как сообщим мы такое ужасное известие ее мужу? - сказала Адель. - И что за непонятная вещь! Вы нашли ее вчера вечером на реке, между тем как мистер Гэвс оставил ее вчера утром на своей плантации!

- Как? Он оставил ее там, говорите вы? Но он был вместе с ней на барке. По ее же словам, он погиб на ее глазах, вместе с родителями.

- Что вы! - воскликнула Адель. - Она просто помешана. Гэвс жив и в добром здоровье. Все это непонятно…

- Я могу только сказать, - перебил Том, - что Мария здесь, в Елене, в отеле Смарта. Я сам был бы рад ошибаться, но, к сожалению, это правда.

- Мы поедем тотчас за ней, - сказала мистрис Дэйтон, - и когда Джордж вернется, он окажет ей медицинскую помощь.

- Поспешим же, Люси! Не надо терять ни минуты! - воскликнула Адель, надевая наскоро шляпу и спускаясь быстро по лестнице. Мистрис Дэйтон поручила служанке предупредить доктора, что она вместе с Аделью поехала навестить одну больную.

Мистрис Смарт разгневалась при виде входящих в комнату, в которой находилась Мария: Сципиону было строго запрещено пускать сюда кого бы то ни было, даже самого хозяина. Но, узнав мистрис Дэйтон и Адель, суровая особа тотчас же приняла их очень любезно.

Мария спала, но судорожные движения губ и прерывистое дыхание говорили о том, что страшные видения не оставляли ее и во сне.

- О, бедная моя Мария! - проговорила Адель.

Эти слова, хотя и произнесенные шепотом, разбудили спавшую, она открыта глаза, оглянулась и протянута руку молодой девушке, улыбаясь.

- Адель! Ты пришла ко мне! Какая ты добрая… А! Вот и Том… Бедный Том!

- Мария, - сказала нежно Адель, - объясни мне одно обстоятельство…

- Какое? - отвечала она. - Все, что хочешь!

- Когда ты отправилась из Синквиля?

- Синквиля?.. Это что за место? В Индиане такого нет.

- Разве Эдуард не купил там поместья?

До этой минуты Мария была совершенно спокойна, но лишь только она услышала имя своего мужа, все ужасное воскресло в ее памяти, она вскочила с постели и дика закричала, указывая на окно:

- Вот, вот, смотрите! Его голова смочена волнами, но как он страшно хохочет! Эдуард! Бросайте трупы в реку! Эдуард, защити меня! А он все смеется…

Она вытянулась судорожно и упала в бесчувствии на кровать. Женщины были поражены ужасом; сердце Тома готово было разорваться. Мистрис Смарт не потерялась, однако; она привела в чувство больную, но расспрашивать ее более было бесполезно. Свидание с мужем могло возвратить ей рассудок; быть может, потому было необходимо вызвать мистера Гэвса. Адель решила ему написать, просто приглашая его к себе, потому что было благоразумнее подготовить его понемногу к печальному известию.

Посланный должен был зайти к ней в дом и велеть служанке приготовить комнату к приему больной. Сам доктор был уже у себя в это время и очень удивился такому приказанию.

- Какую это больную ждут сюда, Нанси? - спросил он у горничной.

- Я не знаю, - отвечала она. - Негр говорит только, что ее привез к Смарту какой-то молодой человек на пароходе, прибывшем из Нового Орлеана.

Дэйтон не сказал более ничего, но отправился сам, встревоженный, к гостинице Смарта и вошел в комнату.

- Он! - закричала Мария в ужасе. - Он! Спасите меня!

- Успокойся, моя милая! - сказала Адель с нежностью. - Это мистер Дэйтон, он хороший человек, он поможет тебе, он защитит тебя от всякой беды…

Доктор умел обходиться с больными; взяв Марию за руку, стал ласково уговаривать ее, и она стихла. Мистрис

Дэйтон и Адель усадили ее с собой в экипаж и увезли к себе без всякого сопротивления.

Том, оставшись с доктором, ответил подробно на его расспросы, прибавляя, что только сам Гэвс мог выяснить все, что было непонятного в этом происшествии.

Дэйтон слушал его с большим вниманием.

- По уверениям ирландца, - продолжал Том, - островок, на котором я нашей эту несчастную, должен быть № 61.

- О каком ирландце говорите вы? Это тот, что часто бывает у Смарта?

- Не могу вам сказать. Я только разговаривал с ним и Смартом на берегу, после чего он отправился к этому острову на разведку.

- Как, один?

- Да, один. По его мнению, где-нибудь в окрестностях должны быть игорные притоны, в которых собирается разный сброд. Я сам хочу исследовать тот островок, где я нашел бедную Марию. Лишь только она немного оправится, я поеду в Викторию к Эджворту, и тогда по пути загляну на этот остров.

- Не уезжайте, не простясь со мной. Я дам вам письмо к судье в Синквиле. Он поможет, если вы найдете какие следы… Что касается этой бедняжки, то будьте уверены, она будет окружена здесь безусловным вниманием.

Молодой человек ушел, а Дэйтон, оставшись один, долго еще стоял, задумавшись. Приход мальчика прервал его размышления. Посланный передал ему большой пакет с несколькими печатями. Доктор прочел записку, положил конверт в карман и пошел по Главной улице.

На окраине города, на так называемой Лицевой улице стоял одинокий домик. Соседнее с ним место было раскуплено по участкам, но спекулировавшие на этой покупке ошиблись в расчете: вновь прибывшие колонисты предпочитали селиться не в Елене, а в Наполеонвиле у устья реки Арканзас. Местечко осталось по-прежнему пустырем.

Домик был построен первым покупателем участка, потом перешел в другие руки. Последний хозяин его выхлопотал патент на продажу спиртных напитков с известным ограничением: без права продавать вино индейцам, неграм и солдатам. В городе ходили слухи, что этот погребок служит игорным притоном, но многочисленные обыски не открыли ничего подобного. Притом домик стоял в стороне - многие в городе и не знали о его существовании, толки о нем скоро прекратились.

К вечеру в подозрительном домике собралось много народа с судов, ночевавших в Елене, - был густой туман. Люди распивали водку и разговаривали так шумно, что не заметили появления изящно одетого джентльмена, он быстро прошел мимо них и скрылся за дверью небольшой комнаты, выходившей окнами на берег.

Лишь только он переступил порог, другой человек, сидевший у стола, хотел прошмыгнуть в заднюю дверь. Но вошедший окликнул его, и тот остановился, как пораженный громом, на месте.

- Незачем бежать, Уатерфорд! - произнес неожиданный гость. - Я не стану допрашивать тебя, почему ты покинул пост; об этом мы поговорим после. Ты нужен мне. Тоби уже здесь?

- Нет, ваша милость, - ответил смиренно человек, застигнутый врасплох. Его лицо было с одним глазом, другой был выбит у него крепким кулаком.

- Так пошли Белью тотчас за ним, и пусть он скачет к острову во весь опор. Когда увидите сигнальные ракеты, то будете знать, что делать. Пошли оповестить всех, кого можно, и пусть каждый приготовится к неотложному бегству. Иди!

- Слушаю, капитан!

Уатерфорд исчез, а капитан кликнул хозяина погребка и сказал ему торопливо:

- Мне надо поспешить на остров. Какой бы посланец ни явился, пошлите его вслед за мной. Припрячьте, что может быть подозрительно, и будьте настороже.

На дворе раздался конский топот и голос Сандерса:

- Пошлите скорее нарочного к капитану Келли…

- Капитан здесь, - отвечал хозяин погреба, пропуская прибывшего в заднюю комнату и притворяя за ним дверь.

Измученный Сандерс быстро подошел к капитану и шепнул ему:

- Мы открыты!

Келли не смутился, не сделал никакого замечания, но строго спросил:

- Почему вы не исполнили моего поручения?

Сандерс смешался в первую минуту, и Келли, прекрасно изучивший человеческую душу, угадал тайный умысел подчиненного. Но тот скоро оправился, рассказал о поимке мулата и о своих опасениях насчет признаний этого человека. Капитал слушал его, не выказывая ничем своего мнения.

- Что же наконец? - спросил молодой человек довольно дерзко.

- То, - отвечал Келли, медленно поворачиваясь к нему, - что настал кризис. Можно удивляться, что нас не открыли раньше. Но преследователи наши делают промах и теперь; они дают нам время.

- Но мы должны торопиться, - возразил Сандерс, - и я прошу вас выдать поскорее ту сумму, которая приходится на мою долю и лежит у вас. Должен признаться, что у меня теперь совершенно пусто в кармане, так что нечем заплатить за свой проезд до Нового Орлеана. Вы, кажется, обращаете мало внимания на мои слова? Но уверяю вас, что за нами уже снаряжается погоня! Дайте же мне сколько-нибудь денег вперед! Хоть пятьсот долларов; вы их удержите из моей части при завтрашнем дележе кассы. Мне необходимо одеться с головы до ног; я в чужом платье и похожу на разбойника, а мне надо побывать у мистрис Дэйтон… Я обещал этим дамам…

- Я посоветовал бы вам воздержаться. Они послали за вами нарочного. У них в гостях одна дама, зовут ее мистрис Гэвс из Синквиля.

- Что за шутки! В такие минуты. Вы потешаетесь так странно! Что до меня, то я вовсе не расположен смеяться.

- Я не смеюсь. Мистрис Гэвс в этот самый час у мистрис Дэйтон, которая ухаживает за ней вместе с мисс Аделью. Сегодня же ирландец О’Тул отправился исследовать остров, а через час с той же целью поедет еще один молодой человек. Вот мои сведения; как вы думаете, ловки мои агенты?

- Но каким образом Мария…

- Все это не трудно угадать. Наше положение еще не отчаянное, и я нахожусь здесь для того, чтобы расстроить замыслы наших врагов. Необходима осторожность, я настаиваю, чтобы вы не показывались в городе в течение дня. Когда стемнеет, постарайтесь скрыться. Я же поеду на остров.

- Вы говорите, что какой-то молодой человек отправляется к вам на розыски?

- Да, - сказал Келли, усмехаясь презрительно, - он намеревается это сделать. Но удержать его очень легко. Можно прибегнуть к законной власти…

- К какой законной власти?..

- Это мое дело.

- Но ирландец?..

- Справимся и с ним. Во всяком случае, мы или успеем спастись, или сумеем отбить нападение. Мы гораздо сильнее, чем думают наши противники.

- А как же насчет денег, капитан? - спросил Сандерс.

- Со мной нет такой суммы, - отвечал Келли, направляясь медленно к двери. - Подождите часов до восьми и тогда получите ее. Но советую вам быть как можно осторожнее.

Сандерс угрюмо проводил его глазами и вскочил с места, воткнув с досады нож в стол.

- Так я и поверил! - проговорил он. - Нет пятисот долларов для подачки тому, кто доставил целую груду золота в течение этого месяца! Ждать до восьми часов, и для того, чтобы получить вместо денег опять какое-нибудь скандальное поручение! Так нет же! Вы, любезный капитан, позаботились уже о своей особе; позвольте и мне сделать то же для себя… Надо поприжать старуху Брэдфорд; она довольно загребла благодаря мне… Пусть теперь расплатится!

Он вышел, пренебрегая приказанием Келли, и скрылся среди густого тумана, обволакивавшего весь город.

Том расхаживал нетерпеливо по Лицевой улице. Мистер Дэйтон назначил ему свидание здесь, но все не показывался. Пароход «Ван-Борен», который починили, был готов отплыть, приняв лодку Тома на буксир.

«Я пройду еще раз вдоль улицы, и если доктор и тогда не придет, - решил Том, - то я уеду без его рекомендательного письма».

Он сделал несколько шагов, как вдруг мимо него быстро прошел человек, закрывавший платком лицо, как бы от зубной боли, но, несмотря на это и на туман, Том узнал тотчас этого прохожего: белокурые длинные волнистые волосы выдали мнимого мистера Гэвса.

Том бросился за ним вслед. Этот человек, уже отнявший у него счастье, казался ему теперь весьма подозрительным. Был он здесь случайно или уже знал о положении Марии?.. Зачем он находился в этом квартале, а не там, у нее? Но если он не знал еще ничего, то надо было ему сказать.

Сандерс остановился в переулке у какого-то дома и постучался. Он нетерпеливо нагнулся к замку, крича в замочную скважину:

- Мистрис Брэдфорд, это я, Сандерс, у меня к вам важное дело!

В ту же минуту, услышав за собой шаги, он обернулся и увидел Тома. Эта встреча так испугала его, что он совершенно изменился в лице и бежал бы, но Том, удивленный словами, которые расслышал, был слишком занят мыслью о Марии и приписал волнение злодея совершенно другой причине.

- Не думайте, что я питаю злобу на вас, мистер Гэвс, - сказал он, - не бойтесь ничего… Если я и был враждебно настроен против вас, то теперь не время вспоминать прошлое… Знаете ли вы, что мистрис Гэвс здесь, в Елене?

- Знаю. Как же, знаю и спешу ее увидеть, - ответил Сандерс, редко терявший присутствие духа.

- Спешите к ней, а хотите войти в этот дом?

- Здесь живет мистер Дэйтон, - возразил Сандерс, оправившийся от смущения.

- Мистер Дэйтон? - повторил Том, чувствуя новый наплыв подозрений. - Мне показалось, что вы вызывали какую-то женщину.

- Вам почудилось. Я иду к мистеру Дэйтону… Я звал женщину лишь для того, чтобы пригласить ее в сиделки к жене… Но ее, кажется, нет дома.

- Кажется, так, - сказал Том, решая не покидать этого человека, не выяснив его поведения. - А вы знаете, где живет мистер Дэйтон?

- Разумеется, но если вы, мистер Барнвель, идете в ту сторону, то не сделаете ли одолжение зайти к Дэйтонам и уведомить их, что я тотчас буду.

Он повернулся, чтобы уйти, но Том схватил его за руку.

- Стойте! - произнес он. - Я не отпущу вас, прежде чем вы не объяснитесь. Ваша жена здесь, больная, полупомешанная, а вы расхаживаете по городу, и в такой странной одежде.

- Я мог бы вовсе не отвечать вам, - сказал Сандерс высокомерно, - и на улице не место для объяснений. Что вам за дело, почему я так одет, а не иначе? Но если эти подробности вас занимают, то вы можете узнать их от мистера Джэмса Лэйвли. Сознаю сам, насколько такой костюм, вдобавок изорванный, неприличен для дома мистера Дэйтона, и потому желаю приобрести все новое и тогда уже пойти к Дэйтонам… Я вам очень признателен за ваше попечение о мистрис Гэвс, но я уже здесь и могу взять эти хлопоты на себя, сняв с вас эту обязанность или удовольствие - как вам будет угодно назвать выражение вашего сочувствия…

Несмотря на развязность наглеца, Том не дал себя одурачить и лишь выпустив его руку. Спор, происходивший на улице, начинал уже привлекать внимание соседей. Многие из них выглядывали из окон.

- Вы правы, мистер Гэвс, - проговорил Том, - улица не место для объяснений. Я пойду лучше с вами к мистеру Дэйтону.

- Какое право имеете вы следовать за мной по пятам? - возразил гневно Сандерс. - Я уже сказал вам, что иду переодеться, но я вовсе не желаю, чтобы вы меня сопровождали. Это понятно?

- Очень, - сказал Том. - В вашем поведении есть тайна, но я постараюсь ее открыть. Но вот, кстати, и сам мистер Дэйтон!

Дэйтон закричал еще издали:

- А, мистер Барнвель! Очень рад вас встретить. Я был на берегу у пароходной пристани, надеясь застать вас там, но мне сказали, что вы пошли в эту сторону…

- Да, - сказал Том, - я пошел сюда и имел удовольствие нагнать мистера Гэвса…

- Удовольствие было испытано только вами, никак не мной, - перебил Сандерс.

- Господа, я не понимаю, - начал Дэйтон, но слова его были прерваны криком: - Держите! Вот он! - И двое людей подбежали к группе.

- Он ли это? - спросил констебль.

- Он, мистер Никльтон, он самый! Берите его, арестуйте.

- Именем закона! - произнес констебль, кладя руку на плечо Тома.

Молодой человек не испугался, до того это было нелепо.

- Вы ошибаетесь, констебль! - сказал он.

- Разве вы не отплыли отсюда вчера вниз по течению и не вернулись на пароходе? - спросил полицейский.

- Совершенно верно. Но что же из этого?

- Так и есть…

- Позвольте, констебль, - вмешался Дэйтон, - нет ли тут какого недоразумения?.. Я знаю этого джентльмена, это мистер Том Барнвель. Мои домашние познакомились в ним недавно…

- Прекрасно, судья, - перебил человек, который привел констебля. - Дружба дружбой, но правосудие своим порядком! И разве вы сами не подписали приказа о взятии его под стражу?

- Его? То есть лица, которое обворовало вашу кассу, забравшись к вам в дом?

- Так это он самый и есть! Подлый грабитель, подстерегавший минуту, в которую честные люди на работе. Он и часы мои утащил!

Сцена на улице привлекла множество народа, и Сандерс хотел воспользоваться этим, чтобы уйти незаметно, но Том сказал Дэйтону:

- Я не могу оскорбляться обвинением этого человека. Его, вероятно, обокрали, и он подозревает меня. Но это не должно помешать потребовать объяснений у мистера Гэвса, объяснений крайне необходимых… Пусть эти люди пойдут с нами, они боятся, что я уклонюсь от суда. Но одно ваше присутствие, судья, должно успокоить их насчет того, что я не вздумаю бежать…

- Нет, извините! - крикнул обвинитель Тома. - Я не желаю прогуливаться по городу из-за прихоти всякого арестанта! Констебль, исполняйте ваш долг! И вас, мистер Дэйтон, я прошу как судью оказать мне содействие! Если этот человек теперь убежит, ответственность падет на вас.

- Но можете ли вы доказать с точностью, что это именно тот, кого вы ищете?

- Не угодно ли вам пойти со мной на берег? Там найдется немало людей, готовых заявить под присягой, что это именно он.

Дело начинало принимать серьезный оборот. Том обратился к Дэйтону оставить его на свободе, но тот только пожал плечами: вмешательство его будет неуместно и констебль исполнял только свой долг. Бедный молодой человек покорился силе. Но даже и в эту минуту он не забыл о Марии и попросил Дэйтона потребовать объяснений у Гэвса.

Дэйтон обещал выполнить это и ушел с Сандерсом, а констебль препроводил Тома в местную тюрьму.

Плоскодонные суда на Миссисипи очень тяжелы на ходу, а матросы очень ленивы. Они крайне не любят грести и предпочитают пускать барку просто по течению, прибегая к веслам лишь при обходе подводных камней или втягивании судна в гавань. Люди, нанятые Эджвортом, были раздражены тем, что он их понукал, желая скорее выбраться на простор из скопления судов, загромождавших фарватер у Елены, но Билл стоял за хозяина и покрикивал на лентяев.

- Будет уже! Выбрались! - произнес один из них, бросая весло. Другие тотчас же последовали его примеру.

- Это что? - закричал рулевой. - Боб! Джонсон! Дик! Беритесь снова за весла!

- Хозяин молчит, а этот распоряжается! - возразил дерзко первый матрос. - Мистер Эджворт говорил, что можно будет и перестать, когда выйдем на открытое место. Мы и вышли. Если он хочет, чтобы мы снова гребли, пусть скажет он, а не ты.

Билл бросил руль и кинулся на обидчика с кулаками, но тот ожидал нападения и стал в позу боксера.

- Что же, почистим друг друга! - сказал он. Но Блэквуд поспешил предотвратить драку.

- Стыдитесь! - сказал он. - Разве можно ссориться во время плавания? Беритесь за весла…

- Если мистер Эджворт прикажет, то ладно, - сказал тот же матрос. - Но нам надоело плясать под дудку, этого человека. Пока еще был здесь мистер Барнвель, он не смел так озорничать. И я очень хотел бы рассчитаться с ним до того, как мы распростимся.

Билл смотрел на него с бешенством и был готов кинуться на дерзкого, но Блэквуд посмотрел ему в глаза выразительно, и он вернулся к себе на место, сердито ворча.

Эджворт не вмешивался в ссору, но наблюдал за происходившим, и взгляд Блэквуда не ускользнул от него. Ему припомнились слова Смарта о связи между рулевым и этим покупателем, и он убедился в ней, но отнес ее все же собственно к покупке товара и дал себе слово быть осторожнее и не дать себя обмануть при расплате.

Блэквуд, усевшись подле Билла, указывал ему рукой на берега, притворяясь, что рассказывает о чем-то, и говоря между тем:

- Ты с ума спятил, Билл! Можно ли затевать ссоры в такую минуту? Тебе нужно бы дружить с этими людьми, привлечь их на свою сторону. Среди них и нашелся бы кто-нибудь, согласный быть заодно с нами.

- Как же, ищи! Они все возненавидели меня. Собака, и та ворчит, лишь только я подойду. Давно собираюсь утопить, да она не отходит от старика. Но обойдемся и без этих подлецов. Лишь бы ты успел тебе заклепать его карабин… Вот тебе несколько гвоздиков; вбей один из них в затравку, этого довольно. Зачем рисковать своей шкурой, если можно без того обойтись?

- Хорошо, только мудрено стянуть у него ружье.

- Знаешь что? Предложи ему поменяться. Твой карабин с богатой отделкой, а у него старенький, ненарядный.

- Да, это мысль. Эти люди любят обмен. Я попрошу у него в придачу деньги, разумеется.

- И проси побольше, а то ему покажется подозрительно.

- Не бойся. А какой у нас сигнал сговорен?

- Выстрел, как всегда. Хотя этот способ мне и не нравится.

- А какой же другой придумаешь в таком тумане, который еще сгустится? Только бы не помешал тебе посадить судно на мель в должном месте.

- Не бойся! Недавно еще туман был такой, что хоть ножом его режь, а я свое дело справил.

- Хорошо, но не наделает ли нам после хлопот этот дурак, который отправился вперед? Не дождавшись барки, он поднимет шум.

- Будь спокоен, его окружили так, что он не сможет ничего сделать. Но старик подсматривает за нами… Поди-ка послушай, о чем толкует он с этой пассажиркой.

Мистрис Эверет сидела возле своего багажа, сложенного на носу барки. Волчок свернулся у ее ног, и она, еще взволнованная нападением мистрис Брэдфорд и своим одиночеством среди грубых судовщиков, была рада расположению собаки.

Эджворт подошел тоже, сел на один из ее чемоданов и сказал приветливо:

- Не бойтесь ничего, сударыня. Матросы народ невоспитанный и часто ссорятся; один из них мне особенно не нравится. Но нам недолго быть с ними. Если бы не этот туман, мы прибыли бы в Викторию сегодня же вечером… Когда смеркнется, я устрою вам палатку на палубе, и вы можете проспать спокойно до окончания нашего путешествия.

- И вы не боитесь, что мы сядем на мель при таком тумане?

- Нет, у меня хороший рулевой. Да и тот человек, который купил у меня груз, тоже едет с нами, а ему река знакома хорошо.

- Не в одной реке дело, - проговорила мистрис Эверет, понижая голос.

- Что вы хотите сказать?

- Вы слышали, конечно, мистер Эджворт, тот, с кем я была обручена, погиб здесь?

- Как же, Смарт рассказывал мне. Судно затонуло. Сколько людей находят смерть таким образом.

- Не верьте этому, - прошептала она, - я не верю.

- Не верите? Что вы говорите?

- Я не верю этому… и я еду в Викторию с целью передать мои подозрения брату моему, адвокату.

- Отчего же вы не сообщили их прежде сыну этого Голька, приезжавшему в Елену? Он оказал бы вам всякое содействие.

- У Голька не было сына. Я убеждена: человек, назвавшийся им, был обманщик. Гольк был честен, в высшей степени правдив, а он всегда говорил мне, что у него нет никого; он совершенно одинок. Для чего было бы ему скрывать от меня своего сына? Он был положительно не способен на обман.

- Тише! На нас смотрят, - шепнул ей Эджворт, - мне очень жаль, что Тома нет здесь… Боб Рой! - крикнул он матросу, тому, который только что ссорился с Биллом. - Подойди-ка сюда. Что ты думаешь о тумане? Ты уже не в первый раз ходишь по этой реке.

- Я думаю, - отвечал резко матрос, - что нам надо пристать где-нибудь или стать на якорь. Идти дальше, ничего не видя перед собой, просто безумие. Если на нас натолкнется какой-нибудь пароход, мы погибли. С другой стороны, можем сами сесть на мель.

- Стало быть, следует пристать?

- Если вы спрашиваете моего мнения, я его говорю. Что за удовольствие идти зря, позволяя распоряжаться судном такому молодцу?

Он махнул рукой в сторону Билла, но в эту минуту к Эджворту подошел Блэквуд:

- А туман-то густеет, - сказал он, садясь. - Счастье наше, что у нас такой искусный рулевой. Здесь бывает часто так, что подует ветер и все это покрывало как рукой снимет. Мне думается, что так будет и в этот раз. Во всяком случае, мы можем пройти еще часа два, пока не доберемся до № 62, у которого останавливаются обыкновенно все суда.

- А не лучше ли нам остановиться теперь?

- Что вы! Это будет совершенно напрасно, только время потеряем. Я так же заинтересован сохранением в целости груза, как и вы! Худого не присоветую. Ах, прах побери! Славный у вас карабин… Что это, пенсильванская работа или вы приобрели его в Кентукки?

- Да, - сказал Эджворт, польщенный похвалой, как всякий охотник, и положил карабин себе поперек на колени дулом к воде, - да, ружьецо хорошее; куплено оно в Кентукки и сослужило мне уже не одну службу.

- Если так, то вы вряд ли и захотели бы с ним расстаться?.. Даже если бы вам предложить другое, пороскошнее? - проговорил Блэквуд, подавая ему карабин из дамасской стали с особым механизмом для предохранения курка.

- Славное ружье и это, - произнес старик, рассматривая поданный карабин. - И бьет хорошо?

- Могу предложить пари, что попаду с шестидесяти шагов в двадцатипятицентовую монетку.

- Вот как! Зачем же вы хотите расстаться с таким славным карабином?

- По правде говоря, жаль мне его, но я решил так. Это ружье досталось мне от приятеля, его уже нет, оно будит во мне грустные воспоминания. Воспользуйтесь случаем, если хотите, большой прибавки я от вас не потребую.

- Нет, - сказал Эджворт, - я свой карабин ни за что не отдам. Вам тяжело то, что напоминает умершего, а я, напротив, именно этим и дорожу. Мой карабин принадлежал прежде сыну… Но это постороннее дело; я не расстанусь с этим карабином ни за что.

- Так не хотите? Позвольте мне хоть рассмотреть его… Выгравировано на дуле имя мастера?

- А я, право, и не заметил. Да не все ли равно, кто сделал оружие, лишь бы оно было хорошо.

- Видите ли, я знаю много мастеров в Кентукки, и мне любопытно, не знакомое ли имя.

Он взял карабин, рассматривая ствол, и открыл полку.

- Осторожнее! - сказал Эджворт. - Вы просыплете порох.

- Да он у вас отсырел, я прибавлю нового.

Он держал карабин в левой руке, сжимая в правой один из гвоздиков, данных ему Биллом.

- Какой у вас порох? - спросил Эджворт, следя за его движениями.

- Самый высший сорт! Посмотрите.

Он подал старику щепотку пороха, и тот стал растирать его на ладони; пользуясь этим мгновением, Блэквуд запустил гвоздь и закрыл полку снова. Эджворт, ничего не подозревая, похвалил порох и поставил ружье на место. Мистрис Эверет наблюдала молча за всей этой сценой.

- Как вы побледнели! - заметил старик. - Вам нездоровится?

- Это ничего, пройдет, - сказала она, - я так испугалась перед нашим отъездом, а теперь эта сырость…

- Вам нужен отдых, - перебил Эджворт, - и мы тотчас устроим вам уголок… И не возражайте.

Он спустился на нижнюю палубу, принес большое одеяло и натянул его, с помощью Блэквуда, так, что образовался шалашик, в котором молодая женщина могла расположиться на ночь без помехи. Женщина может странствовать совершенно безопасно по всем Соединенным Штатам и всегда в случае нужды найдет себе покровителя в первом встречном.

Но мистрис Эверет осталась на палубе. Эджворт тоже не ложился, обращаясь по временам к Биллу с вопросом: не лучше ли стать на якорь?

Но тот находил это излишним. Бросать якорь посредине реки было нелепо, говорил он, потому что тут шли и другие суда, а подойти ближе к берегу значило сесть на мель.

- Бросьте лот, сами увидите, как здесь мелко, - сказал он, и Эджворт убедился в истине его слов. Глубина оказалась всего восемь футов. Продвигаться к берегу было опасно. Но положение было незавидным, и старик расхаживал по палубе с большим беспокойством.

- Вы еще не ложитесь? - сказал он, поравнявшись с мистрис Эверет. - Вам не спится, я понимаю… Видите, я сам на вахте дежурю. Того и гляди налетим…

- Я боюсь не реки,- - прошептала она, оглядываясь со страхом. - Нам грозит другое. Где ваш карабин?

- Тут же, у моей койки. Но что такое?

- Осмотрите в нем курок. Не теряйте не минуты! Этот человек держал его в руках. Я долго жила в лесах и сама привыкла обращаться с огнестрельным оружием. Он заклепал чем-то ваше ружье, я в этом уверена, и сделал это в ту минуту, когда вы рассматривали порох…

- Благодарю вас, - сказал старик. - Я тотчас же осмотрю карабин и приведу его в порядок. Но не бойтесь ничего; я жалею, что Тома нет со мною, но надеюсь, что мы избежим опасности и без него. Матросы мои уроженцы Индианы и преданы мне. До свидания!

Туман все густел, и Блэквуд испытывал беспокойство.

- Уверен ли ты, что найдешь остров? - говорил он Биллу. - Ветер крепчает, и нас может отнести.

- Не бойся! - отвечал тот. - Мы заслышим еще издалека плеск волн об устроенное у нас там заграждение. Я легко уговорю этих болванов причалить именно там, где нам нужно. Теперь уже близко.

Блэквуд отошел от него и столкнулся с Эджвортом.

- Вы хотите провести ночь здесь, наверху? - сказал он. - Не лучше ли вам пойти на нижнюю палубу? В ваши лета опасно…

- Не беспокойтесь, - перебил старик, - я привык ко всякой погоде. Но мне нужно и распорядиться. Боб Рой, зови всех на работу! Я хочу остановиться здесь…

- Здесь? - воскликнул Блэквуд. - Но зачем? Билл не находит никакой опасности…

- Может быть, но я неспокоен. Эй, ребята! Гребите к арканзасскому берегу.

- Что вы? - крикнул ему Билл от руля. - Хотите вы наскочить на подводные камни?

- Вовсе нет, - возразил Эджворт, - мы идем возле берега, я могу рассмотреть очертания его сквозь туман…

- Но я вам говорю, что ниже есть прекрасное место для причала! - воскликнул Билл.

- Может быть, - возразил старик хладнокровно, - но осторожность не мешает. Лучше обождать, пока туман не рассеется.

- Однако, мистер Эджворт, - перебил Блэквуд с раздражением, - я полагаю, что мы только потеряем время. Я должен сдать товар завтра утром и хочу прибыть в Викторию на рассвете.

- Вы хотите! - повторил старик. - Мне кажется, что могу хотеть здесь один я. Дело идет не об одном грузе, но о жизни всего экипажа и этой пассажирки. Если же вы боитесь, что груз прибудет в Викторию позднее назначенного часа, то я готов нарушить нашу сделку и возвратить ваш задаток. Я найду другого покупателя на свой товар.

Блэквуд топнул ногой в бешенстве, но Билл исполнял приказания Эджворта, понукая гребцов.

- Что же ты? - шепнул ему Блэквуд, останавливаясь сзади. - Зачем слушаешься старого глупца?.. Если мы простоим здесь, то дело пропало. Туман рассеется к утру.

- Молчи! - проговорил тоже шепотом Билл. - Разве можно нам двоим идти против всех? Надо стараться не возбуждать их подозрений. Старик посматривает на тебя недоверчиво. Когда мы причалим, все пойдут спать, и нам будет легко перерезать канат.

Кругом едва виднелись деревья. Вблизи торчала из воды толстая смоковница.

- Знаешь, - проговорил опять вполголоса Блэквуд, - дело обстоит лучше, чем можно было ожидать. Я узнаю место: наш остров уже недалеко. Правь немного ниже, и мы сядем тогда на мель на западной его стороне.

- Так, - сказал Билл, направляя судно прочь от смоковницы, но Боб Рой, держа уже канат наготове, крикнул ему:

- Лево руля! Лево руля! Хотите, чтобы весь наш труд пропал даром?

- Молчать! - ответил Билл, поворачивая судно в противоположную сторону, но Эджворт оттолкнул его и сам положил руль налево. Боб Рой закричал: «Берегись!», закинул изо всех сил канат за смоковницу и прыгнул сам в воду.

Дело было опасное. Но молодец рассчитал верно: канат обвился вокруг дерева, и Боб привязал его к крепкому суку. Течением дернуло лодку так сильно, что сам отважный матрос исчез под водой. Но он вынырнул, товарищи помогли ему влезть на борт, и все пришло в прежний порядок. Матросы ужинали. Блэквуд старался скрыть раздражение, а Билл шутил, как ни в чем не бывало. Было довольно шумно на палубе благодаря выпитому виски, но потом мало-помалу люди разошлись на ночлег, и все стихло. Билл улегся у руля, а Блэквуд на носу. Мистрис Эверет ушла под свой навес, Эджворт приютился вместе с Волчком среди тюков с товарами. Он не спал, прислушиваясь к малейшему шороху. Не сомневаясь более в том, что Билл и Блэквуд замышляли что-то недоброе, он решил быть настороже всю ночь.

Несколько часов прошло в полной тишине; слышался только плеск волн о бока судна, да лягушки квакали в соседних болотах. Билл тихо подполз к сообщнику и прошептал:

- Не пора ли?

Блэквуд продолжал лежать неподвижно, но Билл расслышал звук от трения ножа о канат. Он пополз обратно к себе и завернулся в одеяло.

Эджворт увидев его движение и приподнялся, но успокоился, когда Билл вернулся на свое место, собираясь заснуть. Сон одолевал и старика; мысли его путались, воспоминания смешивались с настоящим; ему чудилось, что он на берегах Уабаша, близ могилы сына, осененной листвою ив и дубов, поющих над ним свою унылую песню…

Нож Блэквуда пронзил канат, и скоро судно дрогнуло и быстро понеслось по течению, оставляя далеко за собой смоковницу, которая выпрямилась и встряхнулась, радуясь возвращению свободы.

Опавшие не подозревали о грозившей им опасности. Билл разговаривал шепотом с сообщником.

- Мы недалеко уже от нашего острова, - сказал он. - Плеск волн о заграждение становится слышен.

- Но не слишком ли сносит нас вправо? - заметил тихо Блэквуд. - Повернул бы ты руль.

- Нельзя, скрип разбудит людей, по крайней мере старика. Тише! Эта собака ворчит. О, как бы я хотел спустить ее в воду!

- Слушай: надо завалить чем-нибудь выход из нижней палубы, чтобы никто не вышел оттуда. Сдвинем этот тяжелый ящик. Я подам сигнал выстрелом, когда будет надо, а ты расправишься со стариком. Его карабин теперь не опасен… Потом встань у кухонного окна и, если кто из нижних вздумает лезть оттуда, бей его прикладом по голове. Так и справимся со всеми, поодиночке. Попались они, как в мышеловку!

Но Эджворт полудремал. Ворчание собаки и шепот разбойников заставили его взбодриться. Он приподнялся, огляделся, увидал перед собой темную полосу земли.

Он схватил тотчас же свой карабин, вскочил на ноги и увидал, что Билл и Блэквуд заваливают ящиком выход из нижней палубы.

- Что вы делаете! - крикнул он. - Нас уносит!

В то же время он сильно постучал ногой в палубу, давая условный знак Бобу.

- Пора! - шепнул Билл. - Отправляй его на тот свет!

- Что же вы не отвечаете мне, Билл? - продолжал Эджворт.

- Узнаешь сейчас! - проворчал Билл.

Снизу раздавались крики:

- Кто завалил выход?

Заметны были усилия людей сдвинуть эту преграду. Билл видел, что соединенные усилия матросов достигнут цели, и закричал своему товарищу:

- Стреляй! Это и будет сигналом! Нам нужна помощь!

В то же мгновение грянул выстрел, но, к изумлению

Билла, Блэквуд взмахнул руками, выронил карабин и упал навзничь. Пуля Эджворта пронзила ему голову насквозь.

- Стой, старый мошенник! - закричал в бешенстве Билл, видя, как Эджворт бросился, чтобы поднять карабин, выроненный убитым. - Стой! Я уложил твоего сына, спроважу вслед за ним и тебя!

Он вырвал ружье из рук старика. Эти слова произвели на отца такое страшное действие, что он, не помня себя, бросился на злодея, прежде чем тот успел опомниться, и схватил его за горло.

Борьба была слишком неравна. Билл занес уже приклад карабина над головой противника, но неожиданный союзник выручил старика: Волчок налетел с размаху на ненавистного рулевого и сбил его с ног.

Матросы, находившиеся внизу, успели выбраться из своей западни. Они бросились к Биллу и обезоружили его, но не могли оттащить Эджворта, искавшего ощупью нож, чтобы заколоть разбойника. Волчок тоже не выпускал из зубов ворота его рубашки, как будто хотел задушить.

- Тише! Я слышу плеск весел, - проговорил Боб.

- Гей! Лодка! - заревел Билл изо всех сил, стараясь поднести к губам свисток. - Гей! Сюда!

Боб зажал ему рот рукой, говоря шепотом товарищам:

- Молчите все, если хотите остаться живы. Я начинаю смекать, в чем дело. Принесите только чем заткнуть ему глотку.

В ответ на крик Билла раздался свист, похожий на совиный.

- Не шевелитесь! - продолжал Боб тихонько. - Этот негодяй заодно с пиратами, это ясно. Если мы не шелохнемся, то, может быть, и ускользнем в темноте и тумане. Держите крепче этого разбойника за ноги! Мистер Эджворт, ради Бога, не позволяйте вашей собаке залаять, или мы пропали!

- Билл! - кричали с лодки. - Билл! Что не отвечаешь?

Билл сделал отчаянное усилие, но четверо сильных людей держали его.

Судя по плеску весел, лодка пиратов была близко, в каких-нибудь двадцати метрах от судна, и находившиеся на нем испытывали смертельный страх, ожидая нападения каждую минуту. Наконец плеск весел стал ослабевать и скоро замер в отдалении. Один раз еще пронесся совиный крик, и все стихло.

В тот самый вечер, когда Келли отдавал приказания в харчевне «Серый Медведь», жена его, Джорджина, ходила в волнении по роскошному будуару. Глаза ее блестели от гнева, губы судорожно сжимались. Она была крайне раздражена всем, что произошло в последние дни. Келли не было дома двое суток; молодой метис, ее любимец, безгранично преданный ей, не возвращался, Мария бежала неизвестно куда, Питер, посланный разыскивать метиса, не являлся с ответом.

Неизвестность томила ее. Не зная, что думать, она вышла из дома, но тут увидала возвращавшегося с поисков Питера. Она сделала ему знак последовать за ней в комнату, он повиновался, но казался смущенным и молчал. Джорджина схватила его за руку, взглянула пытливо в лицо и спросила:

- Где Олио?

- Не знаю.

- Где он? - повторила она повелительно. - Смотри мне прямо в лицо, Питер, и отвечай.

- Я говорю, не знаю! Во всем лесу нет ни малейшего следа.

- В лесу? Зачем ты искал в лесу? Следы могли быть только по дороге в Елену, а не там.

- Я смотрел везде… не нашел ничего.

- А в воде, Питер? - проговорила она слабым голосом.

- В воде? - повторил он, оглядываясь с ужасом. - Почему вы думаете о воде?..

Джорджина заметила этот взгляд, побледнела и крикнула:

- Да, в воде, в воде!.. Говори, Питер, не мучь!

- Но я, право, не заглядывал в реку… Только Гаррис полагает, что Олио не выходил на тот берег. Гаррис хотел передать ему что-то. Завидя лодку, он стал поджидать его на тропинке - единственной, по которой можно пройти. Но Олио не показывался.

- Может быть, Олио спрятался, не признав его голоса? Не догадался, что его зовет кто-нибудь из наших?

- И Гаррис тоже подумал, - сказал Питер, говоря уже смелее. - Но ему показалось странным; что негр плывет уже обратно один. Стало быть, он высадил Олио; куда же тот девался? Гаррис пошел к маленькому затону, у которого должна была пристать лодка, он обошел его весь, не найдя следов, что она здесь причаливала. Трава тут густая и помялась бы от ног, если бы кто вышел на берег…

- Что же далее? - спросила Джорджина, видя, что он снова замялся.

- На берегу-то никакого следа, - проговорил Питер в смущении, - но в воде…

- В воде? - повторила она.

- Гаррис мог и ошибиться… Ведь это только его пред-положения, - произнес Питер. Он знал привязанность мистрис Келли к молодому метису, подозревал многое и боялся навлечь на себя страшный гнев атамана за вмешательство во всю эту историю.

- В чем же состояло предположение Гарриса? - продолжала Джорджина с прежним притворным спокойствием. - Не бойся, Питер, рассказывай все.

- Если вы хотите все знать, - начал он, теребя шляпу в смущении, - то Гаррис видел кровь на поверхности воды. Но могло и почудиться.

- Он не нашел трупа? - спросила Джорджина так тихо, что Питер не сразу расслышал ее вопрос.

- Трупа? Нет. Ведь он ничего не знает, только предполагает. Может быть, Олио воротится еще сегодня или завтра и вы только напрасно тревожитесь.

- Питер, - сказала Джорджина, держась руками за спинку кресла, - я хочу знать всю правду об Олио.

- Так пусть рассказывает вам сам Боливар! - ответил Питер уже резко. - Я признаюсь, что очень желал бы вовсе не вмешиваться в это дело. Капитан может прогневаться.

- Ты разве предполагаешь?..

- Он не жаловал этого метиса и знал, что он служит у вас шпионом.

- Ты думаешь, ему было бы приятно избавиться от этого мальчика и он мог приказать…

- О, мистрис Джорджина, позвольте! - перебил Питер с испугом. - Я еще не потерял здравого смысла и потому не позволю себе никаких догадок! Все это никак до меня не касается, я не суюсь в чужие дела, желаю быть в стороне!

- Ты совершенно прав, Питер. Но если я попрошу тебя оказать мне услугу, за которую пообещаю тебе заплатить по-царски, ты не откажешь мне?

- Отчего же нет, если только я в силах.

- Дай мне свою правую руку в знак клятвы.

Питер поколебался: это дело принимало слишком серьезный оборот, но в глазах молодой женщины было столько мольбы, что он не выдержал и сжал ее нежные белые пальчики.

- Хорошо. Ты дал мне слово, - сказала она. - Сдержи его! Возьми багры и веревки, обыщи тот маленький залив и найди труп.

Она опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

- Когда найдешь, принеси сюда. Надо похоронить Олио по-христиански. Ты исполнишь все?

- Исполню. Но если капитан вернется в это время? Если он хватится меня?

- Я найду предлог. Иди же, я надеюсь на тебя. Принеси тело сюда, в ту комнату за моей спальней. Остальное уже мое дело. Но где негр?

- Мы его связали и заперли, потому что Корни умер от его укуса. Этот негодяй перекусил ему вену, ее никто не сумел перевязать. Мы ждем капитана, он рассудит дело. Если бы Боливар был не негр, то мы все сказали бы, что и поделом этому Корни.

- Приведите сюда Боливара, - сказала Джорджина.

- Что вы! Разве можно без капитана?

- Приведите его связанного и пришлите сюда двух приятелей этого Корни.

- Если вы хотите выудить у него признание насчет Олио, - сказал Питер, - то это напрасно, я думаю. Он упрям, как мул. Но я исполню ваше приказание и попрошу вас, не упоминайте обо мне капитану.

Оставшись одна, Джорджина залилась слезами, но они не могли утолить ее горя. Страстная и порывистая, не знавшая границ ни в любви, ни в ненависти, она была не способна прощать обид и платила за них только мщением, жестоким и беспощадным. А теперь обидчиком был человек, которому она пожертвовала все, ради которого она порвала все связи со светом, переносила опасности. Он, так безгранично любимый ею, изменял ей! Она была в этом уверена, иначе зачем ему было губить бедного, невинного мальчика? И Боливар был орудием его злобы…

«О, - говорила она себе, - если только открою все, узнаю, что сделалось с Олио, берегитесь тогда, Ричард Келли!»

Несколько человек ввели Боливара. Голова его, ушибленная о камень, была обвязана платком и в крови, один глаз заплыл.

Джорджина вынула пистолет, навела его на негра и проговорила:

- Ты в моей власти, твое преступление мне известно, и ничто не спасет тебя от кары, которую ты заслужил. Ты убил юношу, моего питомца, и бросил его тело в воду. Если хочешь остаться в живых, признавайся во всем. Бедный Олио не сделал тебе ничего; шалости его были простительны. Что же побудило тебя погубить его? По чьему наущению ты это сделал? Говори! Я знаю все, но хочу, чтобы ты подтвердил это своим признанием.

- Не знаю, кто наговорил вам всякого вздора, - отвечал Боливар. - А вот меня так действительно обидели ни за что… Если бы масса Келли был здесь…

- Он заступился бы за тебя, это весьма вероятно. Но не уклоняйся от вопроса, или я прострелю тебе голову. Ты должен знать, я не произношу угроз понапрасну.

- Как не знать! Но что мне в том, что убьете? Моя жизнь здесь хуже собачьей. Стреляйте, не боюсь!

- Освободите его от веревок и привяжите его к дереву! - крикнула с бешенством Джорджина. - Увидим, что он скажет под кнутом. Бейте его, пока не признается! Хотя бы на нем не осталось ни лоскута его отвратительной черной кожи!

- Давно надо было погладить его так, - сказал разбойник по прозвищу Клык. Кличка эта была ему дана из-за зуба, торчавшего из-под верхней губы. - Посмотрим, такая ли у него черная кровь, как и шкура. Ну, приготовься, Боливар! Да не признавайся подольше, чтобы дать нам натешиться!

Страшная казнь началась, но негр молчал. Удары сыпались на него, вся спина покрылась одной кровавой раной, но он смотрел твердо в глаза Джорджине, утратившей женскую мягкость в эту минуту. Она не спускала глаз со своей жертвы, произнося ругательства и проклятия, но Боливар молчал; он слабел, взгляд его становился мутным, колени его подогнулись.

- Не молиться ли вздумал? - крикнул Клык. - Поднимайся! Еще успеешь!

И он замахнулся кнутом с новым остервенением.

- Стойте! - произнес повелительный голос, и толпа расступилась, узнав атамана.

Келли, закутанный в мексиканский плащ и в широкополой шляпе, закрывавшей ему лоб, устремил взгляд на исполнявшего приговор и произнес строго:

- Кто осмеливается наказывать здесь помимо моего приказания?

- Я отдала этот приказ! - воскликнула Джорджина. - Этот злодей убил Олио, которого я воспитала и так любила! И ты не можешь противиться исполнению этого приговора. Не можешь, - прибавила она грозно, - если не хочешь оказаться его же сообщником!

- Уведите этого негра, - сказал Келли, не отвечая ей. - Я разберу дело.

- Неужели у тебя достанет духа оправдать его, взять под свою защиту? - гордо заметила Джорджина.

- Уведите этого человека! - повторил Келли грозным голосом. - А ты, Джорджина, уйди. Тебе не место здесь.

Молодая женщина побледнела, но повиновалась и ушла. Клык не уступил так скоро. Он дерзко взглянул на Келли и крикнул:

- Этот мерзавец набросился на белого и его искусал! Он заслужил виселицу! Подчинение вещь хорошая, но и ей есть границы. Мы все американские свободные граждане, большинство у нас порешило, что негра следует наказать…

Он не успел договорить. При свете факелов в руках Келли сверкнув нож, и Клык, простояв несколько секунд с вытаращенными глазами, рухнул навзничь и испустил дух. Между разбойниками послышался ропот, и они двинулись к Келли. Он произнес спокойно:

- Безумные! Мы окружены изменой, наше убежище открыто, нам грозит опасность, а вы сводите свои личные счеты, повинуетесь ревнивой женщине и восстаете против того, кто один еще может вас спасти. Глупцы! Воротитесь на свои места; знайте, что к нашему острову причалила лодка, и тот, кто на ней, выслеживает нас. Надо не выпускать его отсюда. Я переговорю с вами подробнее тотчас, но прежде всего освободите негра и похороните этого негодяя. Смерть его была еще слишком сладка; он дал в Елене клятву выдать нас, и если не успел сделать это, то потому, что надеялся выторговать себе солидный куш.

Люди молча повиновались, и Келли пошел к Джорджине.

- Где Олио? - воскликнула она. - Где ребенок, которого я воспитала? Единственное существо, бескорыстно преданное мне?.. Он был виновен лишь тем, что так любил меня!

- Что за выходки, - проговорил он спокойно, бросая шляпу на стол. - Почем я знаю, где этот метис? Верно, забаловался в Елене. Скажи лучше, где эта молодая женщина?

- Олио! Ты говоришь, он вернется! Он там, на дне залива! Милый мальчик! Умереть так…

Она закрыла лицо руками и зарыдала. Келли смотрел на нее с недоумением.

- Чем был этот Олио для тебя, Джорджина? - проговорил он наконец. - Метис, на которого ты могла смотреть только как на слугу… Я никогда не расспрашивал тебя о рождении этого мальчика, но теперь желал бы знать.

- В его жилах текла кровь великих вождей из рода семинолов! - произнесла она гордо. - Имя его бессмертно в памяти народа.

- А как звали мать? - иронически спросил Келли.

Она не ответила, и он вышел из комнаты.

Негр все еще оставался под деревом.

- Боливар, - сказал Келли, - тебя мучили так за то, что ты предан мне? Я знаю все, и ты не можешь оставаться здесь. Джорджине известно твое дело, и она не пропустит первого случая тебе отомстить. Слушай: собери все, что можешь захватить с собой. Мы уедем вместе. Спеши: время дорого, а плыть далеко.

- Но я не могу поднять весла, руки у меня исполосованы кнутом.

- Сядешь у руля. Тебе слишком часто приходилось грести за меня; сегодня будешь отдыхать. С этой минуты, Боливар, мы неразлучны. Будешь верен мне? Исполнишь всякое приказание?

- Вы отомстили за мою обиду, - проговорил негр. - Кровь этого злодея брызнула на меня, и каждая ее капля была бальзамом для моих ран. Этого я никогда не забуду.

- Хорошо! - сказал Келли. - Я верю. Пойди, отдохни в лодке.

Он хотел уже уходить, но негр остановил его.

- Масса, вот два письма, которые я нашел в кармане у метиса.

- Благодарю тебя, - сказал Келли, пряча письма и удаляясь через ворота.

Боливар пробирался к своему шалашу. Он собрал пожитки, не говоря ни с кем, и пошел, старясь не сбиться, среди тумана.

Патрик О’Тул добрался благополучно до островка, на котором жил чудак Брэдшо. Брэдшо старался отговорить его от рискованного предприятия, но упрямый ирландец стоял на своем, говоря, что туманная ночь - самое благоприятное условие для задуманного им дела.

Брэдшо простоял долго на берегу, смотря вслед, пока он не скрылся в тумане. О’Тул был совершенно спокоен; правое дело должно неизбежно восторжествовать.

Но если туман мог помочь высадке, то он же мог и помешать ему открыть самый остров. До этого случая смелому ирландцу не приходилось еще плавать по Миссисипи при таком тумане, иначе он не решился бы пуститься в такой путь без компаса. Но через какой-нибудь час после разлуки с Брэдшо отважный пловец сбился с дороги, и благоразумнее было пристать к арканзасскому берегу и обождать, пока не станет светлее.

По правде сказать, он выбился из сил и перестал грести. Его лодка уперлась в дерево. Наконец-то он наткнулся на сушу! Но он решительно не знал, к чему его принесло: к твердой земле или к острову, к штату Миссисипи или Арканзасу?

Во всяком случае, представлялась возможность отдохнуть от трудов; надо было только привязать лодку покрепче. Дело нелегкое, но после долгих усилий ему удалось ввести суденышко в небольшой затон между высокой водяной порослью. О’Тул завернулся в теплое одеяло, которым великодушно снабдил его Брэдшо, и задремал. Но скоро сквозь сон он заслышал чей-то говор, привстал и пополз тихонько к беседовавшим. Голоса смолкли, он двинулся дальше, и вдруг неожиданно перед ним зыбко выросли какие-то две фигуры. Он едва успел спрятаться в кусты.

- Я говорю тебе, Джонс, что тебе нельзя выехать с острова, не принеся клятвы.

- Я и готов ее принести, - отвечал другой с досадой, - но за что меня держать здесь, когда у меня на мази знатное дельце в штате Миссисипи…

- Клятву приносят на общем собрании во избежание всяких недомолвок и обманов. Собрание завтра вечером. Потерпи.

- А если вас всех здесь захватят, то и меня с вами повесят, совершенно невинного? Очень приятно!

- Ты - невинный?

- Я не участвую в здешних ваших делах… Слушай, Бен, одолжи мне лодку, а я принесу клятву тебе. Не все ли равно?

- Нет, вовсе нет. Я не желаю рисковать из-за тебя своей головой… Но что это? Я наткнулся на что-то…

Ирландец лежал так близко от говоривших, что Бен задел его ногою. О’Тул замер от страха. Бежать было опасно; эти люди, знакомые с местностью, нагнали бы его тотчас; сопротивляться им, хорошо вооруженным, было тоже немыслимо. Самое лучшее, подумал он, притвориться спящим. Но слова Бена заставили его понять всю опасность, которой он подвергался.

- Подумай, - сказал разбойник своему товарищу, тронув Патрика за руку, - эти ленивые собаки просто бросили здесь Клыка. Неужто нам тащить его туда, где следует похоронить? Зароем здесь, ему все одно, где лежать.

Он взял лопату и принялся копать землю.

- А пока ты работаешь, - сказал Джонс, - я пойду посмотрю, нет ли где причаленной лодки… Ты знаешь, атаман велел наблюдать за этим.

- Ловко! - возразил Бен. - Я буду работать, а ты найдешь лодку и улизнешь отсюда! Нет, оставайся и рой яму вместе со мной.

О’Тул дрожал. Рядом с ним рыли могилу для него. Он старался не шелохнуться, зная, что малейшее движение его выдаст. Бен продолжал:

- Нас послали зарыть тело, а потом отыскать лодку этого ирландца и поймать его. Так и сделаем.

«Каким образом могла уже дойти сюда весть о моем намерении, - думал Патрик. - Я говорил о нем только близким друзьям, и то перед самым моим отъездом».

Вдали раздался чей-то крик:

- Бен! Ты здесь?

- Здесь! - отвечал тот. - Что случилось?

- Я нашел лодку! Иди сюда. Придется, может быть, зарывать и еще кое-кого вместе с Клыком!

Кровь застыла в жилах у бедного ирландца. Его лодка была найдена, а с нею отнято всякое средство к бегству.

- Где же лодка? - спрашивал Бен.

- Здесь, неподалеку, у старой смоковницы.

- Хорошо; поджидай ирландца там и уложи его на месте, если он явится. Стрелять не велено.

- А что делать, когда Билл Сэвэдж подведет то судно и подаст сигнал?

- То тебя не касается. Мы с тобой обыщем весь остров и поймаем ирландца, не сквозь землю же он провалился!

Сердце Патрика билось так, что готово было разорваться в груди. Разбойники работали усердно, и яма могла быть скоро готова. Нельзя ли ему было отползти до берега, броситься в воду и уплыть? По реке неслось столько пней и деревьев, что не было опасности утонуть.

Он пополз в сторону, задел за сухой сук, и тот переломился с легким треском. Бен вздрогнул и спросил у товарища:

- Ты слышал, Джонс? Что-то хрустнуло?

- Почудилось тебе. Ну, довольно копать! - проговорил Джонс, вылезая из ямы. - Достаточно глубоко. Да и что я за могильщик? Что же, спустим туда эту падаль, и конец! Очень весело рыть могилы ночью, в темень…

- Ну ладно, молчи! Где же труп? Мне казалось, ближе лежал. Бери же, тащи! Черт возьми, какой тяжелый!

- И теплый еще, - проговорил Джонс, вздрогнув. - Что, если мы живого зароем?

- Какой живой? После ножа Келли живым не останешься. А что он теплый, так немудрено… Порешил его атаман всего час назад. Ну, спускай.

Наступала роковая минута.

Бен стал уже засыпать яму… Патрику осталось на выбор: быть убитым при попытке к бегству или погребенным заживо. Но слова Джонса подали ему мысль о спасении: он слабо простонал.

- Что я говорил? - воскликнул Джонс. - Мы хороним живого!

- Положим, оно бы и не беда, - проворчал Бен, - однако что делать?

В эту минуту раздался выстрел, а следом - свист, весьма знакомый разбойникам.

- Это Сэвэдж! - крикнул Бен с радостью. - Я бегу! А ты, Джонс, вытащи Клыка из ямы. Я скоро вернусь…

- Послушай, однако, - начал Джонс.

- Делай, что говорят! - перебил его Бен сердито. - Говорят тебе, я буду здесь через несколько минут.

Он убежал, а Патрик, хватаясь за последнее средство к спасению, проговорил слабым голосом:

- Помогите… задыхаюсь…

Джонс взял его под руки и потащил вверх.

- Ну, тяжеленько же, - проговорил он. - Не можешь упереться ногами хоть немножко? Вот так…

Человек, которого он считал смертельно раненным, вдруг выпрямился, и прежде чем Джонс успел крикнуть, нанес ему в переносицу такой удар кулаком, что у негодяя посыпались искры из глаз, и он упал на землю, лишась чувств.

О’Тул, очутясь на свободе, бросился через чащу к реке, когда Бен возвращался к могиле, крича убегавшему:

- Куда ты, Джонс? Воротись!

Но мнимый Джонс не слушался, и Бен сказал себе: «Не гнаться же за ним! Да и вернется, некуда ему деваться. Все лодки заняты, а он плавать не мастер; поневоле придет».

Он наткнулся на тело своего товарища. Тот лежал неподвижно, не приходя в себя от глубокого обморока.

- Умер Клык. Теперь уже несомненно мертвый. И то сказать, Клык: ты должен быть благодарен атаману: он избавил тебя от виселицы.

Бен спихнул Джонса в яму и засыпал землей своего товарища, живого и оглушенного ударом Патрика.

Барка Эджворта продолжала свой путь. Боб Рой стоял у руля. Связанный Билл не мог подать ни малейшего сигнала сообщникам, но положение плывших было еще не безопасным. Туман не позволял определить места, в котором находилось судно, и экипаж мог ожидать нового нападения.

С некоторых пор Боб Рой заметил нечто как будто прицепившееся к рулю и ждал с нетерпением рассвета, чтобы рассмотреть, что это было. Ему послышался стон. Стало ясно, что судно тащило за собой какого-то человека. Друга или недруга?

- Эй, ты! Как тебя звать? - закричал Боб. - Отвечай, не то стряхну…

- Что такое? - спросил Эджворт, подходя.

- Примите меня… - раздалось снизу.

- Примите! - передразнил Боб. - Как принять? Лодки у нас нет: карабкайся наверх сам. Хочешь, весло тебе опустим?

- Не могу, из сил выбился… Помогите…

- Можно бросить ему веревку, - сказал Эджворт.

- Это не поможет, - возразил Боб. - Он полумертвый. Придется лезть к нему.

- А если это один из пиратов?

- Если даже и так, он не в силах повредить нам.

Боб разделся.

- Держите крепче веревку, - сказал он матросам, - а я спущусь вниз и обвяжу ею этого беднягу.

Он подплыл к едва державшемуся на воде человеку и крикнул:

- Готово! Тяните!

Через минуту погибавший лежал на палубе. Его укутали теплыми одеялами, и первое слово, которое он произнес, обогревшись, было:

- Водки!

Матросы, уважавшие драгоценную влагу, поспешили исполнить его желание.

Читатели узнали в этом спасенном Патрика О’Тула. Оправившись, он рассказал все, что успел узнать на острове, и Эджворт пришел в ужас, думая об опасности и о тех громадных разветвлениях шайки, позволявших членам ее передавать друг другу известия с такой быстротой. Что надо делать теперь? Огласить дело, заявить властям? Но скоро ли можно было устроить облаву на разбойников?

Судно продолжало идти, скоро вахтенный заявил, что справа виднеется огонь. Свет был из топки какого-то парохода, стоявшего на якоре. Эджворт велел матросам налечь дружнее на весла, и скоро тяжелое судно приблизилось к выдавшемуся в реку уступу, пониже того места, у которого стоял пароход.

О’Тул, совершенно оправившийся, выскочил на берег и пошел вместе с Эджвортом к капитану этого судна, которое шло из Порт-Джонсбора в Сен-Луи на Красной реке и звалось «Черный Сокол». На нем находился батальон солдат, переводимый с границы индейской территории в Миссури.

Командир парохода, капитан Кольборн, старый служака, выслушал рассказ О’Тула об острове и решил отправиться туда тотчас же, на рекогносцировку. Если ирландец не ошибался в своих предположениях, то следовало не терять ни минуты и действовать энергично. О’Тул заметил, что не может определить с точностью того острова, но Эджворт был вполне уверен, что его судно остановилось у № 61.

Капитан Кольборн распорядился перевести Билла на пароход, но разбойник угрюмо молчал в ответ на расспросы и угрозы. Не добившись ничего, капитан решил, что отыщет остров и без помощи этого негодяя. Эджворт очень желал продолжать путь для сбыта товара и для доставки пассажирки на место, но Кольборн требовал его присутствия. Матросы хотели тоже участвовать в экспедиции против пиратов. Капитан решил окончательно вопрос тем, что закупил у старика весь запас виски для миссурийского гарнизона, после чего бочка с водкой и весь остальной груз были перенесены на пароход.

Прежде чем сняться с якоря, капитан сделал смотр своим солдатам, раздал оружие и вызвал охотников для схватки с пиратами. Но пришлось кинуть жребий - все изъявили желание быть первыми в деле. Следовало напасть там, где стояла, по предположению О’Тула, флотилия разбойников, и отрезать им всякий путь к бегству.

Том Барнвель, заключенный в тюрьму, предавался невеселым размышлениям. Он ходил взад и вперед по своей узенькой камере, тщетно стараясь уяснить себе все происшедшее. Гэвс был отъявленный мошенник, в этом не было никакого сомнения, но поведение судьи казалось непонятным. Неужели арест Тома был устроен с целью помешать открытию какого-нибудь злодейства? Эта мысль поразила молодого человека. Однако его арестовал настоящий, не переодетый констебль, притом в присутствии самого судьи. Но кто был обвинителем Тома? Все это было загадочно. Тюрьма находилась на одной улице с домиком мистрис Брэдфорд, и молодой человек, глядя в оконце, видел ее крыльцо. В эту минуту там стоял человек, незадолго перед тем стучавшийся у этого входа. На улице было темно, и Том не мог разглядеть его лица, но это был тот же рост, та же осанка, словом, опять мистер Гэвс.

Неужели он покинул больную жену и снова пришел сюда? По какому неотложному делу?

Дверь в домике открылась, пришедший исчез, и на улице стало совершенно безлюдно. Мало-помалу погасли огни в соседних домах, и только у мистрис Брэдфорд продолжало светиться верхнее окошко.

Тому послышался крик, но тотчас же все смолкло опять. Молодой человек постоял в раздумье, лег на жесткую постель и забылся тяжелым сном.

В доме мистрис Брэдфорд происходила весьма оживленная сцена. Том не ошибся, заподозрив в ночном посетителе мнимого Гэвса. Старуха долго не отворяла ему, но он знал ее привычки и потому, постучав напрасно в дверь несколько раз, он нагнулся к замочной скважине и сказал:

- Мистрис Брэдфорд, я знаю, что вы только притворяетесь, что спите и не слышите моего стука, а сами стоите тут же, за дверью. Поэтому я буду стучать до тех пор, пока соседи не прикажут мне перестать, а они начинают уже обращать внимание.

Дверь тотчас отворилась, и Сандерс вошел.

- Что это такое, однако? - начала хозяйка.

- Тише, моя красавица, тише! - перебил он. - Очаровательная Луиза, не бойтесь, ваше целомудрие в полной безопасности…

- Чтоб вам палач шею свернул! - крикнула она в бешенстве. - Что вы ломитесь к беззащитной вдове? Или вы помешаны и хотите погубить и меня и себя?

- Вовсе нет такого намерения, моя прелесть! - отвечал Сандерс, пытаясь обнять ее за талию, но она отстранилась с негодованием. - Я не желаю губить никого, но я должен сказать вам, прекраснейшая из всех здешних лавочниц, что я продрог, взмок, изнемогаю от голода и жажды. Прежде всего подкрепите меня, а потом и поговорим.

- И я должна впускать к себе на ночь всяких бродяг потому только, что им нужно скрываться? Мистер Сандерс, это ни на что не похоже! Мой покойник… Но что вы делаете? Зачем вы стараетесь отворить дверь в эту комнату?

- Затем, - отвечал он со смехом, - что там мне будет покойнее сидеть, чем здесь, в сенях. Вы дадите мне чего-нибудь поужинать?

- Уходите! У меня не постоялый двор! - крикнула она.

- А мне нужен приют на ночь, - возразил он с невозмутимым спокойствием. - Видите, я говорю с вами по-приятельски, дорогая мистрис Брэдфорд, но если мои нежные мольбы не трогают вас…

- Убирайтесь со своими глупостями! - перебила она.

- В таком случае, - продолжал он, внезапно меняя тон, - я прибегну и к другому средству.

- Вы грозите мне?

- Да, но я не желал бы произносить имени, которое может передать вашу шейку в руки палача. Неужели я должен буду упомянуть о гвозде, который может стать гвоздем к вашему собственному гробу?

Мистрис Брэдфорд побледнела и произнесла изменившимся голосом:

- Что за странные речи! Я вас не понимаю, но не хочу спорить более. Ночь такая холодная… притом здесь один человек, с ним мне не особенно приятно оставаться вдвоем…

- А кто этот человек, смею спросить? Вы понимаете, что в моем положении…

Мистрис Брэдфорд оглянулась украдкой и шепнула:

- Это Генри Коттон. Вы видите теперь, что я не могла впустить нового постояльца без всякого опроса.

«Как он сюда попал, и именно сегодня? - подумал Сандерс, следуя за хозяйкой наверх. - Впрочем, может быть, оно и кстати».

Комната, в которую мистрис Брэдфорд ввела посетителя, освещалась ярко пылавшим камином, но окна ее были завешены плотными занавесями, не позволявшими приметить с улицы этот свет. Коттон сидел у огня, вытянувшись в большом мягком кресле перед столиком, на котором стояло вино, и походил скорее на хозяина дома, чем на преступника. Он не испугался Сандерса, уверенный, что мистрис Брэдфорд не сведет его с каким-нибудь опасным человеком. Она отпустила служанку в ожидании Коттона, позволив ей вернуться лишь на следующее утро.

Утренний ветер разогнал туман, и солнце поднялось над городом во всем блеске.

Адель стояла у окна в гостиной мистрис Дэйтон и смотрела на небо.

- Люси, - сказала она, - солнце рассеяло мрак. Я испытываю нечто подобное, когда освобождаюсь от городских условностей. Но что с тобою, Люси? Ты плачешь? Со вчерашнего вечера ты так грустна… Или тебя тревожит Мария?

- Я сама не знаю, что со мною, - отвечала мистрис Дэйтон, - но с самого нашего возвращения с фермы меня что-то томит… Я готова плакать без всякой причины.

- Тебя расстроило несчастье Марии, вот и все. Успокойся, моя милая.

- Нет, Адель, не одно это. Мне становится ненавистным сам этот город. Муж мой никогда не бывает дома. Он так переменился.

- Это правда, он бывал прежде такой веселый, шутил, а теперь стал угрюмый, задумчивый, вздрагивает при всяком движении на улице… Но он ночевал дома сегодня?

- Да, он вернулся около двух часов ночи, и очень измученный. Эти вечные разъезды во всякое время, среди сырости, по болотам, окончательно расстроят его здоровье. И теперь надо пойти его разбудить; он хотел встать в восемь часов, чтобы опять ехать куда-то.

- Что это за новый негр у вас внизу? - спросила Адель. - Совершенный дикарь какой-то.

- Муж сказал мимоходом, что купил его дешево у каких-то проезжих эмигрантов, - ответила Люси. - Он заболел у них дорогой, и Джордж хочет отправить его для поправки на свою плантацию. Но как чувствует себя Мария?

- Ей лучше. Она спит совершенно спокойно. Но где пропадает мистер Гэвс?

Молодой человек, которого Адель увидела из окна, соскочил с седла и бросился в дом, не дав себе времени привязать к крыльцу взмыленную лошадь. Он взбежал по лестнице, спрашивая у прислуги, дома ли мистер Дэйтон.

Люси отворила дверь гостиной, приглашая его войти. Он казался очень взволнованным.

- Простите меня, - сказал он, - но я должен переговорить тотчас же с судьей… Могу я видеть его?

- Он спит еще и не совсем здоров, - ответила мистрис Дэйтон, - но я разбужу его…

- Прошу вас. Мне не хотелось бы его беспокоить, но дело важно. Оно касается тысяч людей… И мистер Гэвс сообщил уже судье все, что нужно?

- Мистер Гэвс? Да он не был здесь, - сказала мистрис Дэйтон.

- Не был? Это очень странно… - проговорил Уильям Кук, задумываясь. - Он не был… но в таком случае мне еще более необходимо видеть мистера Дэйтона…

- Я вызову его, - сказала Люси. - Посидите пока с мисс Адель.

Но Уильям ходил по комнате, скрестив руки на груди и не говоря ни слова.

- Вы не находите поведение мистера Гэвса очень загадочным? - спросила Адель, прерывая молчание.

Он остановился, глядя ей прямо в лицо.

- Да, мисс, оно подозрительно. Мне давно это кажется.

- А поправляется ли мулат? Хорошо ли пользовал его мистер Гэвс?

- Мистер Гэвс? Да разве он врач?

- Он сказал нам, что способен оказывать врачебную помощь и что он останется на ферме ради того, чтобы наблюдать за лечением мулата.

- Вот как! Да он уморил бы его с величайшей радостью! Он готов был это сделать, если бы мы не помешали ему!..

Дверь отворилась. Дэйтон был очень бледен, глаза его впали, волосы падали в беспорядке на белый, как мрамор, лоб, но он поклонился приветливо посетителю и протянул руку, говоря:

- Добро пожаловать в наш город и ко мне в дом. Вы хотите сообщить мне что-то важное, если пожаловали так рано?

- Мистер Дэйтон! - проговорил Кук, смотря на него с изумлением. - Но я имел уже честь вас видеть! Вы не мистер Уартон из Фурш-ла-Фава? Не присутствовали вы на собрании Регуляторов, две недели назад?

- Я? В Фурш-ла-Фаве? - возразил Дэйтон, смеясь. - Между мной, лицом административным, и трибуналом Регуляторов не может быть ничего общего. Что вам вздумалось?..

- Но вы походите как две капли воды на того человека, который был с нами в Фурш-ла-Фаве и назывался Уартоном, - сказал Уильям. - Нельзя представить себе другого подобного сходства.

- Уартон, говорите вы? - задумался Дэйтон. - Позвольте, Уартон… Мне что-то уже говорили по этому поводу… Да, находят сходство. Бывает…

- Но это что-то совсем удивительное, - продолжал Кук. - Лицо этого Уартона слитком врезалось мне в память, чтобы я мог ошибиться.

- Мистер Кук, - сказал Дэйтон, улыбаясь, - имею честь представить вам мистрис Дэйтон. Надеюсь, вы положитесь, по крайней мере, на ее свидетельство. Она скажет вам, что я не Уартон, а Джордж Дэйтон, мировой судья.

Кук поклонился Люси в смущении, но не мог удержаться, чтобы не сказать с прежним недоверием:

- И даже этот небольшой шрам на лбу… слишком странно!

- Чему обязан я вашим посещением? - вежливо спросил Дэйтон.

- Я хотел бы поговорить с вами наедине - отвечал молодой человек. - Дело очень важное.

Дамы вышли, и он остался наедине с хозяином.

^- Мистер Дэйтон, - начал Уильям, - Гэвс уехал с нашей фермы вчера со специальным, очень важным поручением к вам. Между тем, как мне сообщили, он и не был вовсе в Елене!

- Вы ошибаетесь, - перебил Дэйтон. - Он был здесь, и если вы прибыли по тому же поводу, то ваше волнение понятно.

- Был здесь?

- Я встретил его на улице и отправил его тотчас же в Синквиль из-за важности дела. Он сказал мне: вы намереваетесь поднять весь округ для нанесения решительного удара. Так это?

- Да.

- Прекрасно. Но я думаю, надо отложить действия до получения вестей из Синквиля. Мистер Гэвс совершенно прав, настаивая на необходимости держать дело в тайне, чтобы не подать подозрения пиратам. Фермерам не следует показываться в Елене, прежде чем все не будет организовано.

- Нам требуется иметь наготове свои силы, - сказал Уильям. - И мы сосредоточили их неподалеку от города. Я прибыл пока один, только с Джэмсом, однако мы примем некоторые меры.

Гэвс должен был сообщить вам о бегстве Коттона из тюрьмы.

Дэйтон кивнул.

- Меня с Джэмсом не пустили сегодня на рассвете в харчевню «Серый Медведь», когда мы хотели напиться кофе.

- И это кажется вам подозрительным?

- Да, потому что мы слушали там большой разговор, а при нашем появлении все стихло. Далее: с того берега подавали сигналы ракетами. Мы притаились. Из харчевни ответили на сигнал, и тотчас же с той стороны отделилась лодка…

- И она причалила к харчевне?

- Так точно.

Дэйтон задумался, потом спросил:

- Много ли было пущено ракет? Какого цвета?

- Сколько и какого цвета? - повторил молодой фермер с удивлением. - Я не обратил внимания! Или вам известны эти сигналы?

- Лично мне - нет, но я хочу этим сказать, что судовщики переговариваются часто таким способом между собой с одного берега на другой. Наконец, кто-нибудь мог пускать ракеты просто ради забавы…

- Хорошо. Но отчего потушили они в харчевне огни при нашем приходе? Почему не впустили нас?

- Может быть, простая случайность.

Дверь в комнату отворилась, и Адель вошла, чтобы взять шляпу.

- Извините, если я помешала, - сказала она, - но мне надо ехать к мистрис Смарт…

Она взяла шляпу и хотела уйти, но нарочно замешкалась у рабочего столика, услышав, что Кук говорил:

- Джэмс Лэйвли решил присматривать за этой харчевней и дожидается теперь в рощице, неподалеку от нее.

- Прощайте, господа, - сказала девушка, уходя.

- По моему мнению, - продолжал Уильям, не обратив внимания на ее визит, - нам следует тотчас же произвести обыск в этом притоне.

- Любезный мистер Кук, - произнес судья серьезно, - я не могу вторгаться в жилище свободного гражданина на основании одних только подозрений. Если бы были доказательства…

- О, если бы у нас были прямые доказательства, то мы распорядились бы сами! - ответил презрительно молодой человек. - Но именно потому, что имеем только подозрения, мы и прибегаем к помощи властей.

- Послушайте, мистер Кук, мы не в Фурш-Ла-Фаве, не в таких местах, где господствует закон Линча. Вы принадлежите к Союзу Регуляторов?

- Вы не ошибаетесь! - резко ответил Кук.

- Прекрасно, но позвольте вам заметить, что мы здесь в цивилизованном городе и я, хотя вполне сочувствую вам, все же обязан воспрепятствовать всякому проявлению насилия с вашей стороны.

- Так мы не можем на вас рассчитывать?

- Никак, - ответил Дэйтон. - Напротив того, я не допущу ничего незаконного. Я сам считал эту харчевню воровским притоном, но это просто игорный дом, и я его закрою, отняв у хозяина патент на торговлю.

На улице раздался шум, слышались крики.

- Что случилось? - проговорил Уильям. - Кого-то убили. Надо узнать!

Он схватил шляпу и выбежал вон, едва не сбив с ног полицейского, входившего к Дэйтону. В толпе, запрудившей улицу, находилось несколько знакомых, и он спросил:

- Ну что, ребята? Вы пришли расправиться со злодеями?

- Нет еще, Кук, - ответил ему высокий уроженец Виргинии. - Мы решили прийти сначала к судье. Необходимо произвести обыск в городе.

Толпа продолжала шуметь. Слышались возгласы:

- Убили бедную! Добрая была!.. Ну как там добрая! Преехидная!.. Да что же это судья не выходит?..

- Джентльмены! - раздался голос Дэйтона, появившегося на крыльце в сопровождении констебля. - Я узнал, в городе совершено зверское убийство, и приму немедленно должные меры.

- Они приняты уже! - перебил без церемоний виргинец. - Мы оцепили город, так что ни одно судно не может выйти отсюда.

Дэйтон не слушал его, он стоял бледный, не сводя глаз с реки, но вдруг, завидев большую плоскодонную барку, подходившую к берегу, он преобразился. Глаза оживились, и он слегка усмехнулся, как бы приветствуя зеленый с красным флаг, развевавшийся на корме этого судна.

- Присяжные оповещены? - спросил он у констебля.

- Все собрались уже, ваша милость.

- Так идемте, джентльмены, - произнес Дэйтон, направляясь к дому убитой.

Толпа двинулась за ним. В это время кто-то тронул виргинца за рукав. Он повернул голову и увидел какого-то мальчика в фермерской одежде, сшитой не на его рост. Блуза сидела на нем мешковато, рукава были слишком длинны, так что закрывали кисти его рук; старая большая шляпа спускалась на глаза.

- Сэр, - сказал он виргинцу, - этот джентльмен в белой шляпе, который идет впереди всех, это здешний мировой судья?

- Так точно, мой милый.

- А как его зовут?

- Дэйтон. А тот, что рядом с ним, это здешний констебль.

- И он, этот Дэйтон, живет всегда здесь?

- Разумеется, где же больше? Но мы отстали от других. Чего вам еще?

- Не можете ли вы рассказать мне…

- О, теперь мне не до рассказов, извините. Но если вам нужно узнать что-нибудь еще о мистере Дэйтоне, то обратитесь к его жене. Вон она, смотрит из окна.

Мальчик бросился вперед и остановился перед окном, в котором виднелась Люси. Он постоял, колеблясь, решился на отчаянный шаг и бросился в дом, захлопнув за собой входную дверь.

В доме убитой собрался народ, но в той комнате, где лежало тело, находились одни присяжные. Когда прибыл судья, констебль прочел протокол, скрепленный свидетельскими показаниями: два сторожа слышали ночью крик, но успокоились, когда один из них, подойдя, окликнул мистрис Брэдфорд и она сама выглянула из окна. К рассвету же они увидали каких-то двух людей, спешивших из города, но не успели их догнать. Убийство было открыто служанкой; возвратясь, она нашла дом открытым, а хозяйку мертвой на постели и поспешила созвать соседей.

При обыске, произведенном в помещении, на столе, у лампы, были найдены остатки пунша, небольшой бумажник, простой охотничий нож, почти совершенно новый, и два окурка сигар. Было известно, что сама старуха не курила; тут были, по всей вероятности, мужчины. Один из сторожей говорил, что действительно к мистрис Брэдфорд приходили накануне двое людей, но не вместе и она сама их впустила к себе.

Среди толпившихся в комнате находился немец, торговавший разными мелочами. Он взглянул на нож, переходивший из рук в руки, взял его, осмотрел со всех сторон и сказал:

- Я знаю, чей это нож.

Все глаза обратились на него, а констебль хлопнул его по плечу, говоря:

- Вы знаете это, Бамбергер? Так заявите скорее, хотя старуха была убита не ножом, но он будет уликой против убийц.

- Этот самый нож был продан мною в прошлый четверг за один доллар молодому фермеру Джэмсу Лэйвли.

- Лэйвли! - проговорил констебль с изумлением. - Лэйвли не может быть убийцей…

- Джэмс Лэйвли? - подхватил с живостью Дэйтон. - Как странно. Где мистер Кук? Он сам говорил мне, что прибыл сюда с этим Лэйвли перед рассветом… Этот нож… Дело принимает неожиданную окраску.

- Необходимо допросить обоих, Лэйвли и Кука, - сказал один из присяжных. - Где они?

- Я здесь, - сказал Кук, который был все время на улице и узнал от прибежавшего к нему приятеля о возникшем против него подозрении. - Я здесь, и Джэмс Лэйвли тоже недалеко. Кто осмеливается возводить обвинение…

- Тише! - остановил его строго судья. - На подозрение не отвечают громкими фразами. Взгляните лучше на этот нож.

- Ах, проклятие! - воскликнул Кук. - Этот злодей вмешался и здесь? Он украл у нас… Но это уже ему не пройдет! Попадет он нам в руки, и тогда…

- Вы признаете нож? - спросил нетерпеливо Дэйтон.

- Третьего дня, - сказал Уильям, - этот разбойник Коттон украл у нас разные охотничьи принадлежности, и нож в том числе. Но его надо поймать, он здесь, в городе. Идем, ребята!

Он повернулся к двери, но по знаку судьи констебль загородил ему дорогу.

- Когда прибыли вы в Елену? - спросил Дэйтон.

- Я? Для чего вам это нужно звать?

- Отвечайте без рассуждений.

- Хорошо. Сегодня утром.

- В котором часу?

- У меня нет часов, но могу сказать, что это было перед рассветом. Будет с вас?

- Как зовут молодого человека, он прибыл с вами и ему принадлежит этот нож?

- Мистер Дэйтон, я уже говорил вам…

- Отвечайте на вопрос: где Джэмс Лэйвли?

- Да, всякий вопрос требует ответа, - произнес резким голосом какой-то вновь появившийся человек. Увидя его, Дэйтон сказал с довольным видом:

- А! Судья Порель из Синквиля! Вы кстати: поможете нам словом и делом.

- Говорят, здесь совершено убийство? - спросил Порель.

Кук направился к выходу, говоря:

- Нечего терять время на пустые формальности! Друзья, за мной!

- Стойте! - произнес констебль, кладя ему руку на плечо. - Именем закона, я арестую вас!

- К черту ваши законы! - крикнул Кук, отбиваясь от него. - Граждане Виргинии и Елены! Помогите!

Но вновь пришедшие закричали в свою очередь:

- Кто стоит за порядок, помогайте полиции!

- Вы называете это порядком? - кричал Уильям, борясь с теми, кто удерживал его. - Берегитесь вы, Уартон или Дэйтон, или как вы там еще называетесь! Виргинцы, выручайте!

Началась жестокая свалка, кончившаяся, однако, в пользу Дэйтона, который хладнокровно отдал приказ отвести Кука в тюрьму.

- Виргинцы! - крикнул Уильям, находясь уже на пороге. - Окажите мне последнюю услугу!

- Молчать! - перебил его констебль, но он успел закричать, пока его уводили:

- Предупредите Джэмса Лэйвли! Сделай это ты, Мильз!

- Ладно, - ответил высокий виргинец, - но где его найти?

- Он… - начал Уильям, но его увлекли силой, и товарищ не успел расслышать конца его фразы.

«Что же мне делать? - подумал тот. - Предупредить Джэмса, но как? Лучше всего будет обратиться для этого на ферму».

- Эй, Боб! - окликнул он, завидев на улице знакомого человека. - Где я могу найти лошадь? Не знаешь ли?

- У Смарта, - ответил Боб, не останавливаясь для разговоров.

- Что ж, пойду туда, - проговорил Мильз, смотря вслед торопившемуся куда-то приятелю.

Толпа рассеялась, когда Уильям Кук был отведен в тюрьму, и перед домом остались только Дэйтон, Порель и несколько преданных им людей.

- Надо решаться, минуты дороги, - проговорил Порель вполголоса, тронув за руку Дэйтона, стоявшего в раздумье.

- Вы уже знаете все? - сказал тот с удивлением.

- Знаю. Сандерс успел рассказать. Что вы решаете? Мы можем тотчас отплыть отсюда на нашей большой лодке.

- И нас догонят на каком-нибудь пароходе. Нет, у меня другой план. Коттон очень испортил нам дело этим новым убийством; его ищут повсюду, а фермеры и так возбуждены против нас. Вся окрестность поднялась на ноги, и борьба наша с врагом была бы слишком неравна. Вот что я придумал: мы соединимся с ними.

Порель посмотрел на него с недоумением.

- Да, это самое надежное средство, - продолжал Дэйтон, - мы отправимся с ними к острову на пароходе «Соединенные Штаты», который должен прийти сюда через час или два, следуя из Мемфиса к Наполеонвилю. Дело касается общественной пользы, капитан должен будет принять нас всех на борт. В случае его отказа, я могу принудить как судья. Наконец, и фермеры заставят его повиноваться…

Порель слушал его все еще недоверчиво, но Дэйтон продолжал с воодушевлением:

- Мы высадимся на острове; я разделю весь отряд на две части; фермеры бросятся на нашу крепость, встретят отпор от нашего гарнизона, а мы по сигналу ударим в них с тыла. Они очутятся между двух огней. Незнакомые с местностью, не понимая, где друзья, где враги, они погибнут, все, до последнего! Мы перенесем тогда все наши богатства на пароход, которым завладеем, и в ту же ночь, на всех парах, пока здесь будут ждать возвращения победоносного парохода, спустимся по Миссисипи в Мексиканский залив.

- План превосходен, но зачем арестованы тогда Уильям Кук и Том Барнвель?

- Они были опаснее других и могли бы помешать исполнению моего замысла. Необходимо также засадить молодого Лэйвли. Отправьтесь к рощице у харчевни; он прячется в ней, наблюдая за тем, что происходит у наших. Я надеюсь на вас, Порель, предлог к аресту есть: в квартире убитой найден его нож.

- Прекрасно! - сказал Порель, потирая руки. - Я рад, что дело разыгрывается на славу. Надоела эта вечная комедия, боязнь проговориться… Прощайте! Позаботьтесь же, чтобы все наши были на берегу к прибытию парохода.

Расставшись с Порелем, Дэйтон пошел к дому. Мальчик в фермерской одежде, пристававший с вопросами к Мильзу, выскочил из подъезда и пустился бежать.

- Кто это? - спросил Дэйтон у служанки. - Зачем он сюда приходил?

- Не знаю, ваша милость, - отвечала мулатка. - Он вбежал сюда, взглянул на госпожу и бросился вон, сел на последней ступеньке и зарыдал. Мне стало его жаль и я послала к нему того негра, которого вы привели вчера, но бедняжка не захотел и смотреть на него, закрыв лицо руками, стыдясь, что плачет, и поторопился уйти, как только Боливар отошел от него.

Дэйтон не обратил внимания на этот рассказ и вошел в комнату жены. Люси не было, но один вид этих стен, этой обстановки, где все говорило о присутствии нежной, доброй, любящей женщины, подействовал на него тяжело. Это чистое создание, способное сделать счастливым всякого человека, любило его, преступника, обагрявшего свои руки кровью. Покинуть ее, преданную ему беззаветно подругу, было свыше его сил.

- О, Люси, Люси! - проговорил он, закрывая руками искаженное мукой лицо. За дверью раздались легкие шаги и он поборол волнение.

- Джордж! - воскликнула молодая женщина, входя, - ты уже вернулся, я рада! Если бы ты знал, как мне было тяжело после твоего отъезда.

- Глупенькая! Ты создаешь себе напрасные тревоги, - ласково перебил он.

- Я сама хотела бы быть потверже, - сказала она печально, - да не умею, что делать… Но как ты бледен! Что с тобой? Посмотри на себя!

Она хотела подвести его к зеркалу, но кто-то пронесся так быстро на лошади мимо их дома, что оба они посмотрели в окно.

- Адель! - воскликнули они разом.

- И на какой-то бешеной лошади! - прибавила мистрис Дэйтон. - Что за сумасбродная девушка! Но ты бледнеешь еще более, Джордж, скажи, что с тобой?

- Ничего особенного, моя милая, но, признаюсь, меня расстраивают все эти дела. Мне становится не под силу такая жизнь.

- Джордж, - сказала Люси, нежно обнимая его, - сколько раз я просила тебя покинуть эти занятия! Они почетны, доставляют тебе общую любовь и уважение, но губят твое здоровье. Если бы ты хотел бросить все и довольствоваться любовью преданной тебе жены…

Лицо Дэйтона преобразилось, скорбное выражение исчезло, в глазах засветилось что-то отрадное. Ему, закоренелому злодею, представилась картина тихой, идиллической жизни. Там, где-то в лучезарной дали, островок, омываемый волнами океана, осененный пальмами, кругом морская ширь.

- Люси! - проговорил он, страстно обнимая ее. - Ты любишь меня, а я тебя недостоин… Но ты, чистый ангел, можешь возродить меня… Не расспрашивай меня ни о чем, говори только: согласна ли ты бежать тотчас со мной?.. Слышишь пароходный гудок? Это «Ван-Борен»; он отправляется вверх по Миссисипи. Мы еще успеем уехать на нем, но через час будет уже поздно… Говори, Люси, хочешь ты меня спасти? Спасти от меня самого.

- Я не понимаю тебя, Джордж, - проговорила она с трепетом. - Но, если нужно, я готова.

- Да, Люси, мое счастье, вся наша будущность зависит от нашего отъезда.

- Но бросить так Адель, наших друзей…

- Адель получает наследство. Сверх того, она может пользоваться нашим домом и всем, что в нем есть. Я богат и без этого.

- Джордж, это все пугает меня! Объясни мне, что происходит?

- После, - сказал он, отворачивая лицо. - Не спрашивай, знай только, что я должен бежать; мне грозит смертельная опасность. Последуешь ты за мной?

- Всюду, мой Джордж! Я твоя, ты должен знать это.

Он обнял ее, открыл письменный стол, вынул из него

несколько бумаг и пакетов и бросил в огонь.

- Вот, - сказал он жене, передавая портфель, - то, что принадлежит мне законно. Ты можешь взять это без всякого опасения. Собери, что нужно тебе на дорогу; Боливар отнесет эти вещи на пароход. Я приду за тобой, прощай ненадолго! До свидания!

Адель подошла к отелю Смарта в то время, когда он сам стоял на крыльце, провожая Мильза. Мильз садился на вороную лошадь, подведенную Сципионом.

- Мисс Адель, добро пожаловать! - сказал Смарт. - Вы к моей жене? Она свободна, сегодня весь народ на другом конце города, из-за Брэдфорд, она отбивает у меня посетителей.

- Ионафан! - воскликнула мистрис Смарт. - Можно ли говорить так об ужасных вещах?! Я не терпела эту старуху, но такой страшный конец!.. Убили ее во время сна неизвестные люди!

- Известные ей, - заметил Мильз, - судя по тому, что они там угощались. Но мне пора, не то опоздаю. Скажите, Смарт, где самая короткая дорога на ферму Лэйвли?

- Поезжайте той, которая идет в северо-восточном направлении, - отвечал Смарт.

- А зачем вам туда? - спросила Адель; вспоминая слышанный разговор Дэйтона с Куком. - Вы не застанете никого на ферме, я полагаю.

- Досадно, - сказал Мильз. - Я проезжу понапрасну, а должен видеть Джэмса, ему грозит беда.

- Беда? - повторили разом Смарт и Адель.

- Уильям Кук в тюрьме, - начал Мильз.

- В тюрьме? Кук? Быть не может! - воскликнул Смарт, вынимая руки из карманов от изумления… - Уильям Кук? Что вы говорите?

- И Джэмса ожидает то же. В доме убитой нашли его нож, - продолжал Мильз.

- Но разве подозрение может коснуться его? - вскричала Адель. - И судья Дэйтон знает, что они оба прибыли в город только сегодня.

- Дэйтон? Странно, он-то и настаивает на поимке Джэмса. Если бы мне знать, где он…

- Я могу сказать это вам, - живо перебила Адель. - Он в рощице, у харчевни. В одной миле отсюда, за городом, на берегу реки.

- Хорошо! - ответил Мильз, пытаясь вдеть ногу в стремя. Сципион хохотал во все горло. Адель выходила из терпения и спросила наконец:

- Вы не умеете ездить верхом?

- По правде сказать, мисс, я лучше управляюсь с лодкой, чем с лошадью! Что она головой вертит, разглядывая меня? Ну, вот я сел!

Едва он успел выговорить, как лошадь вскинула круп, и всадник очутился на земле.

- Отлично! - воскликнул Смарт.

- Сципион! Подавай скорее седло хозяйки! - приказала Адель.

- Но я никуда не собираюсь, милая мисс! - заметила с удивлением мистрис Смарт.

- Знаю, дорогая моя, вы позволите воспользоваться вашей лошадью? - сказала девушка.

Сципион быстро заменил одно седло другим, и Адель очутилась на лошади, прежде чем мистрис Смарт нашлась что сказать. Мистер Смарт вложил в стремя хорошенькую ножку наездницы, Сципион подал ей хлыст, и она исчезла с глаз.

Джэмс Лэйвли лежал в засаде у харчевни, притаясь среди густой кипарисовой чащи. Он мог наблюдать за рекой и скоро увидел сквозь туман большую лодку, из нее вышли восемь человек. Некоторые из них были в матросских, другие в обыкновенных городских костюмах.

- Ну, Торсби, - сказал один из них содержателю харчевни, выбежавшему навстречу, - как дела? Где Келли? Что слышно от Уатерфорда?

- Ничего не знаю, но все выяснится. В городе у нас уже бурно. С вами Порель?

- Нет, он другой дорогой… А что на острове? Благополучно? Что нам угрожает?

- Войдите в дом, там расскажу.

Джэмс подполз ближе к харчевне, но, хотя до него долетал явственно гул голосов, он не мог ничего расслышать. Он лежал, притаясь, в ожидании Кука, он должен был попросить у судьи людей, чтобы окружить этот воровской притон.

Но какие-то два незнакомца очень быстро поспешили к харчевне; один из них стукнул в дверь четыре раза:

- Это я, Сандерс. Отворяйте скорее.

Джэмс узнал этот голос. Он принадлежал Гэвсу. Что это могло значить? Какие отношения существовали между этими злодеями?

Было слишком темно, чтобы рассмотреть, кто был с Сандерсом. Дверь отворилась, и оба посетителя вошли внутрь. А вслед за ними стали появляться еще какие-то новые люди; они входили на минуту в харчевню, перекидывались несколькими словами с хозяином и следовали дальше. Время проходило, и Джэмс подумывал, не лучше ли ему самому отправиться к Уильяму. Но подошли еще четыре человека, один вел в поводу лошадь, оставленную Джэмсом в стороне, среди густого леса.

«Вот так беда! - подумал фермер. - Они нашли моего коня! Что я буду делать теперь?»

Но в ту же минуту раздался топот лошади, незнакомцы бросились в чащу, а Джэмс, к своему неописуемому удивлению, увидел мчавшуюся во весь опор мисс Адель. Но он изумился еще больше, когда она, остановив взмыленного коня неподалеку от места, где находился молодой человек, проговорила громко и с явным волнением:

- Мистер Лэйвли! Мистер Лэйвли! Вы здесь?

Джэмс бросился бы вниз и с самого высокого утеса.

Он подбежал к девушке, схватил ее лошадь под уздцы.

- Мисс Адель, - начал он, но она перебила его голосом, дрожавшим от тревоги:

- Садитесь на мою лошадь и спасайтесь скорее!

- Мисс Адель, вы здесь? Каким образом?

- Не теряйте ни минуты! Мистер Кук в тюрьме! Вас тоже ищут. Скорее!

Она оглянулась и увидала, что люди, разбежавшиеся при ее появлении, решительно направились к ним. Джэмс тоже заметил и понял, что спешат к нему отнюдь не с дружелюбными намерениями.

Адель стаскивала дамское седло; Джэмс помогал ей.

- Мисс Адель, но я не могу оставить вас одну!

- Обо мне не беспокойтесь! Скорее!

- Но, Адель!

- Если вы меня любите, Джэмс! Умоляю вас!

Эти слова заставили бы молодого человека броситься хоть в огонь. Он вскочил на лошадь.

- Стойте! - крикнул подбежавший Порель. - Куда вы? Мы не враги! Мистер Дэйтон послал меня к вам.

- Не верьте! Спасайтесь! - крикнула Адель. Джэмс пришпорил лошадь.

- Мисс, - сказал Порель, - я не понимаю, зачем вы заставили мистера Лэйвли уехать? Ему не грозила никакая опасность.

- Вы лжете! - возразила Адель. - Вы хотели засадить его в тюрьму.

- Если так, - ответил он с язвительной усмешкой, - то бегство не служит еще доказательством невиновности. Вы сделали, может быть, ему плохую услугу. Но ваше дело. Джон, вскинь-ка это дамское седло на ту лошадь, которую мы нашли. Мисс пожелает, конечно, вернуться в город одна, а не в нашем обществе.

Джон оседлал лошадь и подвел ее к Адели. Она села и помчалась, не оглядываясь, к Елене. Порель погрозил ей вслед и пошел поспешно на пристань.

Люди, бывшие в харчевне, видели все происходившее, но не понимали, в чем дело; один только Сандерс, узнавший наездницу, догадался, что ее появление могло увеличивать опасность, уже нависшую над злодейской шайкой. Вошедший Порель еще больше усилил его тревогу, рассказав обо всем в Елене.

- Но что же думает Келли? - сказал с раздражением Сандерс. - Если его план не удастся, мы все погибли, а ему хорошо, он держится в стороне. Отчего он не с нами?

- Не бойтесь, он знает, что делает, - сказал Порель. - Его план - стать притворно на сторону Регуляторов - очень хорош. Но если каким-нибудь образом они не допустят этого, то мы схватимся с ними здесь.

- Мое положение незавидное, - сказал Савдерс. - Если бы Кука не засадили в тюрьму, мне бы несдобровать! Но с кем это вы там говорили на опушке рощи, Порель? Этот человек ускакал на вороной лошади…

- Вы не узнали его? Эго был Джэмс Лэйвли, он спрятался здесь, высматривая, что происходит у вас в харчевне.

- Он! - воскликнул Сандерс в испуге. - Тогда мы пропали! Хорошо таким администраторам, как вы, Порель; вы всегда выпутаетесь из беды, а мы расплатимся за вас веревкой на шее! Зачем я только связался с этим Келли!

- Ну, не тревожьтесь, Савдерс! Все кончится благополучно. Теперь же всем нам надо идти отсюда небольшими партиями к пристани. Часть людей пусть подъедет на лодке; другие пойдут пешком.

А мистер Смарт, узнав от Мильза все подробности касательно Кука, пошел к Дэйтону, но не мог найти его нигде, констебль же не решался выпустить арестанта без разрешения судьи на поруки. Смарт понимал, что констебль поступил правильно, но Мильз относился к делу иначе: он находил, что уважение к законности не ведет ни к чему, где власть имущие сами попирают ногами закон.

Выломать двери тюрьмы кулаком он не мог и должен был ограничиться одними ругательствами, идя со Смартом назад. Вдруг они услышали оклик:

- Эй, приятели!

Смарту показалось, что это голос Уильяма, но, подняв голосу, он увидал в тюремном окне того самого Тома Барнвеля, который должен был плыть уже давно по реке Миссисипи.

- Это как же, друг? - крикнув он ему. - Или судья только тем и занимается, что сажает за решетку честных людей?

- На меня возвели ложное обвинение, - сказал Том, - но обвинитель мой исчез. Меня здесь забыли. И такие дела совершаются в свободной стране!

- Джентльмены, - заговорил какой-то человек, подходя, - не дозволено разговаривать с арестантами.

- Вам что за дело до этого? - возразил Смарт. - Вы не полицейский.

- Все равно мне поручено наблюдать.

- А я не желаю слушаться всякого встречного, - ответил Смарт флегматично, а Мильз уже засучивал рукава блузы, готовясь подкрепить его слова делом.

Несколько человек начали собираться вокруг споривших. Тюрьма находилась почти против дома мистрис Брэдфорд, и кто-то сказал:

- Тише, джентльмены! Тише! Не стыдно вам поднимать шум тут, у трупа. Уважайте мертвых!

- Ну, - перебил Мильз, - эта дрянь обирала меня столько раз, что я-то ее уважать не могу, а скажу - поделом ей досталось!

Толпа зашумела и приблизилась с явно враждебными намерениями. Но Смарт, выставив вперед громадный кулак, крикнул:

- Ах вы, негодяи! Я не могу назвать джентльменом сволочь, готовую броситься вдесятером на одного человека!

- Ура, Смарт! - загалдела толпа, склонная быстро менять настроение и довольная тем, что всегда невозмутимый Ионафан пришел в раздражение. - Подавайте сюда скамью или стол!.. Янки влезет на него и будет говорить спич! Ура, Смарт! Ура!

- Вас стоит повесить за ноги! - проревел Смарт еще громче, покрыв голосом этим крики. - Ах вы, подлецы, разбойники! Ваши отцы проливали кровь за свободу, а вы что? Вы бесчестите родину…

- Браво, Смарт! Еще! - кричала толпа, нисколько не изменяя намерения вступить в драку.

Только появление констебля водворило порядок. Все так уважали в Смарте прямодушие и кулаки, что ему дали спокойно уйти, и он удалился, заложив руки в карманы, насвистывая любимую песенку и бросив презрительный взгляд на окружающих. Мильз последовал за ним тоже - констебль уверил его, что обоих арестантов согласятся выпустить на поруки.

На другом конце города стояли Келли и Порель.

- Вы теряете драгоценное время, - говорил Порель. - Вы изложили мне свой план, а теперь…

- Я должен отлучиться, - перебил Келли. - Вы можете исполнить его без меня, Порель. Потом, одержав победу над Регуляторами, вы перенесете на пароход все золото, Джорджина вам выдаст, когда вы покажете ей перстень, и сохраните это до моей встречи с вами в Техасе… Если же мне не удастся прибыть туда, вы разделите кассу поровну.

- Келли, - сказал Порель, глядя на него недоверчиво, - вы что-то скрываете. Должен я передать то, что вы мне теперь говорите, другим, или все это только придумано вами так, для отвода глаз? Вы покидаете дом?

Келли посмотрел на него внимательно, протянул руку, говоря:

- Порель, я скажу вам всю правду. Да, вы угадали, я хочу навеки расстаться с этими людьми, хочу начать новую жизнь. Будьте моим преемником здесь, передаю все дело в ваши руки. Тот пароход должен скоро прибыть. Приведите в исполнение мой план, он хорош, а затем распоряжайтесь по своему усмотрению.

- Вы берете с собой жену?

Келли кивнул.

- А Джорджина?

- Прочтите это письмо.

Он подал Порелю записку, взятую Боливаром у метиса. На ней оставался кровавый знак.

- Что же, - сказал Порель, пробежав записку и взглянув на адрес, - это только доказывает, что она была ревнива и потому поручала следить за вами. Но чья это кровь?

- Того, кто переносил такие записки, - ответил Келли глухим голосом. - Я не увижу более никогда этой женщины, но я не хочу, чтобы она нуждалась; передайте ей от меня этот пакет. Я уеду отсюда на «Ван-Борене».

- И вы окончательно решились, Келли?

- Решился, Порель. И когда вы исполните все мои распоряжения и разделите между ними накопленную добычу, возьмите мою часть себе. Она ваша.

- Всю часть? Что вы! Вы же знаете, до чего простираются наши богатства!

- Знаю все, - отвечал Келли, отворачиваясь. - Но берите. Я отдаю мою долю вам. Если наши люди будут спрашивать обо мне, скажите им, что я отправился в Мемфис попытаться спасти трех наших товарищей, попавших в беду. Может быть, я успею еще сделать что-нибудь. Теперь прощайте! Я должен еще зайти домой за женой. Будьте счастливы, Порель! Желаю вам благополучно добраться до Техаса и отделиться Мексиканским заливом от здешнего правосудия!

Адель, возвратясь в отель Смарта, нашла там одного Сципиона. Он сказал, хозяйку позвали к мистрис Дэйтон, Марии стало хуже.

- Боже мой! - воскликнула Адель. - Надо и мне поспешить туда. Ты проводишь меня, Сципион? На улиц; х так неспокойно, я боюсь идти одна.

- К вашим услугам, мисс. Но что это, лошадь-то уже другая, не наша. Как будто я видел ее у мистера Лэйвли? Но идем, мисс. Я готов.

Девушка пошла так быстро, что негр едва поспевал за ней. Они завидели издали Дэйтона в ту минуту, когда он прощался с Порелем. Дэйтон заметил Адель и хотел уклониться от встречи, но должен был остановиться, ему загородил дорогу всадник, загнанная лошадь которого зашаталась и пала. Этот человек вскочил тотчас же на ноги, обменялся торопливым приветствием с подбежавшими к нему людьми и бросился к Дэйтону. Он остановился, как вкопанный.

Перед ним был его подручный Питер, бледный, в изорванной одежде, забрызганной кровью и грязью. Лоб его был пересечен сабельным ударом.

- Капитан, - проговорил он, задыхаясь, - спасайтесь! Остров наш взят.

- В уме ли ты? - произнес Дэйтон вполголоса.

- Да, к сожалению! То, что я вам говорю, не бред… Слушайте. Сегодня утром к острову пристал пароход с вооруженными людьми. Нас разбили! И этот «Черный Сокол» идет сюда, к Елене… Я успел добраться до берега и прискакал сюда. Спасайтесь! Все погибло.

- А Джорджина? Где она?

- Она скрылась с острова еще до рассвета.

- Что с вами, мистер Дэйтон? - сказала Адель, подходя. - На вас лица нот.

- Вам не место здесь, Адель, уходите, - отвечал он, стараясь казаться спокойным. - Сципион отведет вас домой.

Вдали послышался лошадиный топот, постепенно приближавшийся, и скоро густая толпа всадников покрыла всю площадь перед тюрьмой.

- Регуляторы! - послышалось между горожанами, высыпавшими из домов.

Всадники были в охотничьих костюмах, вооружены карабинами и ножами и находились под командой Джэмса, раздававшего приказания, на которые они отвечали своим мощным ревом.

Дэйтон стоял неподвижно, не слыша призывного пароходною гудка и слов Боливара, который говорил ему, что капитан «Ван-Борена» не хочет ждать дольше.

- Мистер Дэйтон! - крикнул Джэмс, соскакивая с лошади и подбегая к нему. - В городе происходит что-то странное, можно опасаться больших беспорядков, и мы все собрались, чтобы помочь властям. Уильям Кук был послан вперед, чтобы вас предупредить, но я узнаю, что он посажен в тюрьму. Что это может значить?

- Просто недоразумение, - отвечал Дэйтон, стараясь говорить спокойно. - Теперь все разъяснилось, и он будет выпущен на свободу.

Он хотел выиграть время и дать подойти тому пароходу, на котором должны были спастись Порель и его товарищи. Но Джэмс перебил его:

- Кук и Том уже освобождены! Мой отец заставил ваших сторожей выпустить их.

Действительно, молодые люди бежали к толпе. Видя, что все потеряно, Дэйтон шепнул Боливару:

- Проведи мою жену на пароход…

Но негр остановился на месте, вскрикнув от ужаса. Молодая женщина в мужском платье без шляпы, с растрепанными волосами и бледным искаженным лицом стояла перед Дэйтоном.

- Джорджина! - воскликнул он.

Адель, не решившаяся отойти далеко от него, проговорила с испугом:

- Мистер Дэйтон, что с вами? Что это за женщина?

Джорджина дико расхохоталась.

- Это тоже, может быть, одна из ваших жен? - сказала она, глядя презрительно.

- Сумасшедшая! - проговорил он, стараясь оттолкнуть ее, но она выдернула руку и крикнула:

- Прочь! Я безумная? Я лишилась рассудка, и вы причиной тому! Регуляторы! Жители Елены! Слушайте: этот человек, которого вы уважаете, который состоит у вас судьей, - это змея, свившая себе гнездо у вас… Это Келли, атаман пиратов!

Волнение заглушило ее голос, и она опустилась без чувств на руки Джэмса. Кругом раздались угрожающие крики:

- Берите этого злодея! Вяжите его!

Толпа ринулась вперед. Келли выхватил пистолет и крикнул:

- Ко мне, пираты! Продадим дорого свою жизнь!

Первый фермер упал, пронзенный пулей. Остальные отшатнулись, увидев Келли, окруженного страшными, неизвестно откуда появившимися людьми. Но через минуту началась отчаянная схватка; засверкали ножи, засвистели пули. Коттон и Сандерс, подплывшие с другими пиратами на лодке, ожидавшей их у харчевни, выскочили на берег и подоспели на помощь к своим.

Капитан «Ван-Борена», опасаясь за свой пароход, отдал приказание снять трап и рубить канаты. Но было поздно: пираты, слыша команду атамана, бросились на пароход и оттолкнули матросов. Келли и Сандерс были уже на палубе.

- Рубите концы! - приказал Келли. Многие из фермеров успели вскочить на пароход, другие карабкались на него, падали в воду и снова взбирались. На самой палубе происходила ожесточенная свалка, и вдруг среди общего шума раздался женский голос:

- Вперед! Отомстим!

Келли увидел перед собой Джорджину; карабин Мильза нацелился на него. Но Боливар успел подтолкнуть руку виргинца. Келли, избавленный от опасности верным служителем, перерубил последний канат, и «Ван-Борен», подхваченный течением, отдалился от берега.

- Но ты не ушел от меня! - воскликнула Джорджина. - Я здесь и отомщу тебе!

В глазах молодой женщины светилась бешеная радость. Не помня себя от ярости, он замахнулся ножом и вонзил его ей в плечо по самую рукоять. Она упала, цепляясь руками за его колени, и эта минута была роковой для него. Он нагнулся, чтобы отшвырнуть ее, и пуля Уильяма пронзила ему голову.

Подошел «Черный Сокол». Матросы приготовились уже причалить, но капитан Кольборн, заслышавший еще издали перестрелку, спросил в рупор:

- Что здесь происходит?

Несколько выстрелов с парохода, объяснили ему лучше всяких слов, в чем было дело. Он крикнул тотчас вниз:

- Пустить машину! Мы должны нагнать этих разбойников!

«Черный Сокол» носил недаром свое название. Кочегары работали, солдаты и матросы подносили им уголь. Но и «Ван-Борен» не уступал врагу в легкости, а пираты подливали масла в огонь, стараясь довести напряжение паров до последней степени. С ними не было никого, чтобы их образумить.

Пароход «Ван-Борен» дрогнул и потонул в облаке пара. Еще секунда, и раздался оглушительный взрыв, в воздухе замелькали обломки дерева, человеческие тела. На берегу раздались радостные клики, к ним примешивались стоны раненых и вопли женщин, искавших мужей и сыновей. В воде барахтались два человека, борясь друг с другом. Один из них был Том Барнвель.

- Прочь! - кричал он тем, которые хотели их разнять. - Это мерзавец, и я заставлю его выйти на берег со мной.

Он вытащил из воды свою жертву и отказался от помощи даже своих друзей.

- Нет, Брэдшо, - сказал он недавнему знакомцу, почти не помня себя, - нет, я хочу один! Я ему обещал! Мария! Я веду его к тебе!

Почти не замечая ничего, не слыша ничьих речей, он приволок Сандерса к дому Дэйтонов и втолкнул его в сени. Там не было никого. Адель, потрясенная всем виденным и испытанным, не потеряла присутствия духа и увела Люси в дальнюю комнату. Бедная женщина, ожидавшая мужа, не знала ничего о постигшей его участи. В комнате Марии находились только мистрис Смарт и Нанси. Мистрис Смарт плакала, а мулатка стояла на коленях перед постелью, на которой лежало бездыханное тело.

Дверь отворилась, раздался радостный возглас:

- Вот он, Мария! Вот он! - Том втащил злодея к ногам жертвы.

Женщины вскрикнули от ужаса. Том остановился, устремив взгляд на лицо покойницы. Лучи солнца, проникавшие сквозь кисейные занавеси, окружали голову умершей тихим сиянием.

Молодой человек вздрогнул, выпустил из рук убийцу, подошел к кровати и упал на колени перед телом той, которую так любил.

Сандерс воспользовался этой минутой и скрылся. С этого дня Том его больше не видел.

Вслед за бурями, потрясающими здесь вековые леса и отгоняющими к югу летний зной, на севере штатов, вместе с перелетом птиц и роскошной осенней окраской деревьев наступает то чудное время года, которое американцы зовут «индейским летом». Над плодоносной землей блестит в течение месяцев лазурное, безоблачное небо. Время, когда сытые, жирные медведи разгуливают среди белых дубов и высоких камедников, влезая на высокие деревья, чтобы полакомиться плодами или высосать мед из улья. Гепарды преследуют оленей, дикие индейки собираются в стада, чтобы вдоволь насытиться падающими желудями и семенами, а белки снуют по ветвям, выбирая себе лучшие орешки, и стаи голубей летят тучами на теплый юг.

Вся природа дышит негой, отдыхая от треволнений в это «индейское лето».

В один из таких прекрасных, тихих и светлых дней два всадника ехали по дороге, ведущей от города Чироки к большой и богатой плантации. Они остановились на минуту у садовых ворот. Дом, стоявший в саду, был одноэтажный, окруженный широкой верандой. К нему вела аллея, окаймленная китайскими тутовыми деревьями, в громадных ветвях которых прыгали голубые зяблики - охотники до тутовых ягод. Густые кусты дикого мирта и апельсиновые деревья с золотистыми плодами закрывали от взгляда ступени, ведущие на веранду.

- Надо признаться, Уильям, что Джэмс выбрал прехорошенькое место для своего дома…

- И употребил все усилия, чтобы перетащить сюда и вас с моей тещей, но вы заупрямились.

- Верно, Кук, но я не могу расстаться с моим гнездом, где можно так славно охотиться. Что здесь? Мы проехали сегодня семь миль, не встретив ни оленьего, ни медвежьего следа. Что ни говори, Уильям, но в Арканзасе нам привольнее, тебе и мне. Ворота не заперты, надеюсь? Эй, кто там есть!

Мулат показался на веранде и подбежал к приезжим.

- Дома твой хозяин, Дэн? - спросил Кук.

- Нет, ваша милость. Ах, да это мистер Лэйвли и мистер Кук! А я и не узнал сразу! Вот будет рада моя госпожа!

И он принялся целовать руки старика и его зятя.

- Ну, будет, будет, Дэн! - сказал Кук. - Говори, все ли у вас благополучно?

- Все, мистер Кук! И моя нога зажила! Пусть «Мертвецкий доктор» ищет другую мулатскую ногу!

- А твой хозяин совершенно поправился?

- Немножко еще не совсем. Нанси, проведи господ, а я лошадей уведу.

- Ай, что я сделал! - вскричал старик, подходя к дому. - Дэн, вернись с лошадью! Дэн!

- Что с вами? - спросил Уильям с удивлением, но старик не успел ему ответить, потому что веселый голос произнес:

- Милости просим! Дорогой папа, братец!

Адель, ставшая мистрис Джэмс Лэйвли, радостно обнимала приезжих.

- Пойдемте в комнаты, - говорила она, - Джэмс недалеко, его сейчас позовут. Вы оставили что-нибудь в вашей дорожной сумке? Нанси вам принесет.

Но старик так переминался с ноги на ногу, что Адель взглянула вниз и засмеялась.

- Вижу, в чем дело - вы опять без башмаков.

- Они там… в чемодане, - проговорил он в смущении.

- А чулки потерялись дорогой, - сказал Кук. - Мы положили их в шапку да и выронили.

Старик погрозил зятю, но Адель обещала замять дело и провела гостей в дом, куда через минуту пришел и Джэмс. У него была на перевязи рука. Он был свеж и бодр, как и прежде. Мистрис Дэйтон, в глубоком трауре, была тут же. Она грустила, миловидное лицо ее оживилось немного с приездом гостей. Они должны были отвечать на все расспросы и рассказывали подробно: о здоровье мистрис Лэйвли, мистрис Кук и детей, а также Красавчика, прочих собак, коровы и ее теленка. Но лишь только разговор касался происшествий в Елене, Адель занимала его каким-нибудь новым вопросом. Когда она вышла из комнаты вместе с Люси, Уильям сказал старику:

- Теперь можете дать волю своему языку.

- Что такое? Я согласен говорить всю жизнь только о чулках и башмаках, если я что-нибудь понимаю!

- Не надо никогда упоминать про Елену при мистрис Дэйтон, - сказал Джэмс.

- Да разве она не знает всего?

- Если бы она знала хотя бы часть, то не вынесла бы такого горя.

- Но неужели она вовсе не подозревает, что Дэйтон был атаманом пиратов и совершил столько ужаснейших злодейств?

- Это должно быть скрыто от нее навсегда, - сказал Джэмс. - Она думает, что муж ее был убит, сражаясь против разбойников. Вы знаете, она тогда опасно заболела и была несколько недель между жизнью и смертью, и можно было утаить многое от нее… Тело ее мужа найдено, набальзамировано доктором Монро, который, кстати сказать, хотел отрезать ему руку, и доставлено сюда. Оно похоронено в нашем саду, и бедная Люси ходит на эту могилу ежедневно, в тот час, когда покойный прощался с ней в последний раз.

- Но что сталось с оставшимися в Елене сообщниками Дэйтона? - спросил Джэмс. - Неужели они подверглись той ужасной расправе?

- Да, Джэмс, она была ужасна, - сказал старик. - Твое счастье, что ты лежал больной и не видел ее. Я не могу пить воду из Миссисипи с того дня. Мне кажется, что это кровь.

- О, батюшка, оставьте, прошу вас! - взмолился Кук. - Мир праху павших. Они дорого заплатили за свои преступления. Поговорим о другом. Что сталось с Барнвелем?

- Не знаю. Старик Эджворт, наведший «Черного Сокола» на разбойничий остров, вернулся к себе, но Том не захотел с ним поехать и отправился, кажется, в Техас. Но как поживает у вас Дэн? Не возвращается к прежним привычкам?

- Нет, он примерный слуга. Адель написала его бывшему хозяину, что мулат у нас.

- А Смарт? Он продал свое заведение, я слышал, и хочет купить землю в Джорджии. Это правда?

- Совершенная правда, и я приторговал уже ему отель; жду его с часу на час для подписания купчей.

- Есть ли кто дома? - проговорил знакомый голос в саду.

- Смарт! Легок на помине! - воскликнул Кук, открывая окно. - Здравствуйте, Смарт. Входите!

После первых приветствий, при которых янки чуть не вывихнул руки всем, он объявил, что очень доволен отелем и переберется в него с женой и всем скарбом недели через три или четыре.

- Но что у вас в карманах, Смарт? - спросил Кук. - Они точно распухли.

- Я засунул туда находку, - отвечал Ионафан, вытаскивая два больших шерстяных чулка.

- Дорогой тесть, принимайте! - закричал Кук. - Это ваше добро, растерянное в дороге.

- Было бы небольшое горе, если бы оно и совсем потерялось, - проворчал старик.

Адель и Люси вернулись, и молодая хозяйка весело проговорила:

- Мистер Смарт, очень рада, вы наш будущий близкий сосед!

- Да, я буду от вас недалеко, как и в Елене. Очень жалею, что уже нет мистрис Брэдфорд…

- А ваша жена скоро приедет? - перебила его Адель, чтобы отклонить разговор об Елене, но янки по своему обыкновению договаривал до конца.

- Что уже нет мистрис Брэдфорд. Мы выпивали бы с ней иногда чашку чая, как бывало. Хотя, мистрис Лэйвли, это была злодейка, и я был прав, когда подозревал, что она принадлежала к шайке.

- О, мистер Смарт, - перебила Адель, - если бы вы сумели уговорить моего свекра и Уильяма перебраться в наши края…

- …К шайке разбойников, - продолжал янки, не смущаясь. - У нее нашли множество товаров и письма, которые разъясняли ее отношения с пиратами. Самое главное, тут были вещи, принадлежавшие Гольку. Этот несчастный вовсе не утонул, а был убит. Сына же у него вовсе не было… А мистрис Брэдфорд звалась прежде мистрис Дай-линг и убила своего первого мужа с помощью второго, вбив ему гвоздь в голову во время сна. Брэдфорд был повешен Регуляторами, и она бежала в Арканзас.

- Мистер Смарт, - сказала Адель, - нельзя ли вам рассказывать что-нибудь повеселее!

- Что же, например? Да вот, решено единогласно отдать мистрис Эверет, в виде вознаграждения, что уцелело из имущества Голька. В Елене все спокойно. Но вы просили меня, мистрис Лэйвли, уговорить ваших родных переехать сюда? Да как же они могут не согласиться? Можно ли сравнить их Арканзас со здешними местами!

- Я не прочь, - начал Кук нерешительно. - И моя жена тоже.

Но старый Лэйвли покачал головой.

- Милые мои, - сказал он, - я и моя старуха, мы очень любим вас. Но что буду я тут делать? У вас нет лесов. Ничего не видишь, кроме негров и плантаций. Самыми дикими животными у вас считаются зайцы, самыми крупными птицами домашние гуси. Я уверен, что и собаки здесь способны выследить медведя. Невозможно отойти в сторону от большой дороги на десять шагов, чтобы не встретить забора. А у нас приволье! Особенно теперь, когда на Миссисипи истребили пиратов!

- Мистер Лэйвли, - сказала Адель, - Дэн принес ваши башмаки.

- Милая моя, - проговорил старик, поглядывая на нее с мольбою. Обещаю тебе, что завтра же надену и чулки, и башмаки. Буду носить их каждый день, пока пробуду у вас. Но сегодня уж поживем так, чтобы всем было отрадно на душе!