… – Однажды мастер Хакуин спустился с горы Тодасё и отправился с чашкой для подаяний в ближайшее селение, где постучался в первую попавшуюся хижину. Старая хозяйка отворила, и мастер быстро выставил ногу, чтобы она не закрыла дверь. Старуха обозвала Хакуина дохлой жабой и отказала в милостыне – самой-де жрать нечего. Но тут Хакуин внезапно задумался над смыслом прихода Дарумы с Запада и как бы застыл. Злая бабка повторила свой отказ. Мастер оставался неподвижен. Так повторилось несколько раз. Наконец рассерженная старуха взяла метлу и что было сил треснула пришельца по голове. Хакуин потерял сознание и упал, но поднялся с земли уже совсем другим человеком. С тех пор мастер то и дело отправлял своих учеников в ту хижину, говоря, что злая старуха одна во всей Японии правильно понимает дзен. Некоторые, впрочем, утверждают, что это произошло с мастером Уммоном, но не один ли хрен, то есть васаби? И кому я всё это говорю? Кто бы откликнулся, если слева одна тайга и справа одна тайга, а впереди и за спиной – просека высоковольтной линии, поросшая иван-чаем и малиной? Ягоде был ещё не срок, а лиловые цветы в обрамлении неряшливого пуха имелись в изобилии.

А в небе над просекой неторопливо плыл навстречу мне очередной Град Небесный о двенадцати вратах…

Кажется, внешний мир остался прежним…

Я сидел на бетонном основании опоры и отдыхал.

Отдыхала и сама опора: не висел над головой непременный гул электронов, силком перегоняемых к потребителю, не слышно было никаких потрескиваний, а один провод вообще бессильно повис, перебитый метким выстрелом. Изоляторы тоже были расстреляны неведомыми охотниками и засыпали землю фарфоровыми осколками.

– Энергия без проводов! А-ба-жаю! До чего дошла наука! – восхитился я – опять-таки вслух.

Чистая и сухая портянка есть высочайшее достижение цивилизации, данное нам в ощущениях. Я снова похвалил себя, что захватил «сменку», – дорогой не раз пришлось брести по снегу, который и не думал таять на северных склонах.

Холодная ночёвка тоже обошлась – в горле не першило, не ломило суставы.

Я сидел, прислонясь к нагретому железу опоры, здоровый и счастливый. Не сбылись прогнозы Панина, не завёл меня в дебри топографический идиотизм. Есть просека – можно выйти к людям. Куда только ближе – вперёд или назад? Разберёмся…

– Кто бы ещё подвёз! – безнадёжно возмечталось мне.

Но ходили здесь разве что вездеходы ремонтников, да и то давненько – опору уже сто лет не красили в алюминиевый цвет.

Итак, я самоутвердился и задремал. Но снилась всякая дрянь, что приходит обыкновенно в короткие дневные забвенья, – экзамены, погони, чувство вины, реформа образования… Снова объявились привязавшиеся давным-давно строчки из единожды услышанной баллады: «Ты обманывал нас, францисканский монах, – вечной жизни теперь не бывает…» О чём была эта баллада, что за францисканский монах, отчего теперь не бывает вечной жизни – я уже запамятовал, но обрывки то и дело всплывали в сознании.

Наконец передо мной открылся чёрный провал в скалах, а из пещеры с рёвом вылезал дракон, окутанный клубами вонючего синего дыма.

Дым валил такой густой и настоящий, что я закашлялся и проснулся.

Дракон был ярко-оранжевый, огромный, он длился и длился, словно имперский звёздный крейсер из давней кинопародии. Вдоль драконьего бока тянулась чёрная готическая надпись: «Герцогиня де Шеврез».

Кто осмелился выкрасить огромный ракетный тягач в неуставной цвет и наречь его именем французской интриганки, которая то ли жила, то ли не жила лет четыреста назад?

Смельчак сидел в широкой водительской кабине и явно радовался чужому человеку. Был это брюнет средних лет, седоватый, с тёмным лицом в причудливых усах. На голове водилы сияла «крабом» форменная щегольская фуражка, из-под кителя с погонами выглядывала тельняшка. Только вот китель был не флотский…

Когда я подошёл поближе, дверь открылась, и странный моряк кивнул подбородком на скобы лестницы.

– Алала, охотничек! Хотя карабин, борода, оставить придётся, – сказал водила. – Я же без ракеты езжу – и ничего!

– Здравствуйте! – неуверенно сказал я – вспомнил, что именно так надо начинать разговор с людьми. Какая такая «алала»? – Карабин зарегистрирован, разрешение имеется, а что «сайга» на «акээм» смахивает, так я не виноват. Хороший карабин, дорогой, с прибамбасами. Начальство мне голову снимет, – добавил я на всякий случай.

– Психи разбираться не будут – «калаш», не «калаш», – сказал водила. – Они тебе голову снимут помимо всякого начальства. Они же дикие. Они же и без карабина расстрелять могут.

– Тогда какой смысл? – сказал я. – А вещь хорошая…

– Смысл такой, что могут и не расстрелять, – пояснил водила. – Хотя вещь и вправду хорошая… Слушай, ты его разбери да положи в рюкзак, у тебя рюкзак подходящий, а я твоё добро в каптёрочку спрячу. У меня там чёрт ногу сломит. Это же казарма на колёсах. Может, и не найдут, а просто так пустят в расход, от нечего делать…

– Да какие психи? Кто им позволил? – воскликнул я.

– Ну, психи, черти то есть… Совет Безопасности ООН – слыхал про такой? Контингент Сил Милосердия. Или ты из староверов? Вон как зарос… Ладно, сховаю я твою пушку, а там уж как получится… Может, и не встретим мы никаких психов…

С этими словами водила вылез из кабины. Помимо кителя на нём были галифе с лампасами, а за голенищем сапога торчала нагайка.

– Моряк в седле… – восхищённо сказал я.

– Совмещаю, – ответил водила. – Я же вольный. Ни к какому банку не приписан. Капитан торгового флота Денница Светозар Богданович к вашим услугам! В Крайск?

Ну да, ну да. Я, конечно, не надеялся, что первый встречный окажется Иваном Ивановичем Ивановым, но Светозар Богданович Денница – это, знаете, зашкаливает…

– Туда, – еле выговорил я. – А я Мерлин Роман Ильич. В настоящее время… без определённых занятий.

– Ну, я тоже на временном отдыхе, – сказал капитан Денница. – Давай рюкзак. Слава богу, есть где спрятать. Без ракеты-то я тут такого нагородил – салон-вагон правительственный!

Он взял рюкзак, снова поднялся на подножку и скрылся в недрах своего салон-вагона. Потом вылез и жестом пригласил меня в кабину.

– Вместе веселее! – объявил он.

Вместе и вправду стало веселее. Я-то боялся, что вовсе отвык в последние месяцы от собеседников, но капитан говорил за двоих и более.

– При немцах лучше было! – воскликнул он, когда двигатель взревел. – У немцев порядок – вот это можно, а это ферботен. Так нет же, нашлись умники, решили, что германские черти в России есть историческая бестактность. Заменили немцев на психов. А психам – им что? Они свою родную Индиру Ганди замочили и не поморщились, что им русский человек! Ничего, наши ребята сейчас небось в какой-нибудь Гонделупе вот так же народишко бекарасят! Силы Милосердия – это, знаешь…

Что он несёт? Может, «трава» крепка, «колёса» наши быстры?

Но покойная Индира Ганди кое-что прояснила в моём бедном сознании.

– Сикхи! – радостно вскричал я. – Сикхи, а не психи!

И тут же снова сник – что делают сикхи в Сибири, пусть даже в такой жаркий день?

Конечно, задумался-то я вслух.

– Нет, борода, ты точно старовер! – воскликнул капитан Денница. – От этих сикхов совсем продыху нет! – он хихикнул. – Они зимой прибыли, в самые морозы, на Крещенье. Помёрзло их – несчитано! Потом догадались, пристроились к одиночкам да разведёнкам, вот и выжили… Теперь лютуют, стреляют во всё, что движется. И не возрази – в Комиссии сказали: если вам сикхи не хороши, вообще чертей-хохлов пришлём, тогда узнаете… Ты, борода, полный мракобес – не стесняйся! Я же знаю, что вы газет не читаете, радио не слушаете, чужими людьми брезгуете…

– Да нет, я не старообрядец, – сказал я и вроде даже устыдился этого. – Я… Я в их деревне жил, песни записывал…

Врать было стыдно, говорить правду – бессмысленно…

– Песни он записывал! – засмеялся капитан. – Солнце всходит и заходит! Ладно, Светозар Денница на тебя стучать не станет. С Дону да с моря выдачи нет. Аусвайс у тебя в порядке?

– В порядке, – поспешно заверил я. – Только паспорт я не менял, может, вы и вправду на биометрию перешли?

Я достал из внутреннего кармана книжицу цвета запёкшейся крови. Денница недовольно глянул и сказал:

– Разве это паспорт? Фуфло это, а не паспорт! Нынче у законопослушного гражданина Земли вместо паспорта чвель!

– Какой чвель? – испуганно спросил я.

– Вот же темнота! – досадливо сказал капитан. – Теперь каждому гражданину выдают после генетической проверки чвель. Он тебе и аусвайс, и брачное свидетельство, и санитарная книжка, и военный билет, и водительские права…

Водила полез в бардачок, вытащил какую-то бирку на шнурке и сунул её мне.

Я полез в карман, вооружился очками и стал рассматривать чвель.

Это была костяная на вид и пластмассовая на ощупь желтоватая пластинка неправильной формы с закруглёнными краями. Пластинка была разрисована продольными и поперечными линиями, концентрическими кругами, примитивными человеческими фигурками и многоногими рогатыми зверями. Более всего чвель походил на варварский амулет вроде чуринги австралийских аборигенов.

Последние слова я, как оказалось, опять произнёс вслух.

– Правильно! – сказал Денница. – Как раз в Австралии сохранились несколько подлинных натуральных чвелей из лопаточной кости арида. Мой-то, конечно, из пластика, как у всех людей. Аридовый чвель простому человеку нипочём не полагается! Разве что чудом…

– И что всё это значит – кружочки, человечки?

– Это – мой жизненный путь, полный приключений и опасностей! – гордо сказал капитан Денница. – А также генетическое свидетельство. Если хочешь знать, я из клана Синего Лена с небольшой примесью этих… как их… лузоргов, что ли… Это и по причёске видно!

Капитан снял фуражку и повернулся, как мог, ко мне затылком. На затылке волосы были поделены на несколько хвостиков, наподобие оленьих. Где-то я видел такие хвостики, только вспомнить не мог… И странное родимое пятно где-то видел…

– В Крайске первым делом к парикмахеру пойду, – сказал Денница. – Надо готовиться, блюсти традиции. А то я тут в тайге с вами совсем одичал…

«Первым делом к психиатру тебе надо», – чуть не ляпнул я, но произнёс только:

– Да, большие у вас перемены, совсем я от жизни оторвался…

Потому что не пешком же идти! Да пора бы уже и привыкнуть к тому, что тихим и безобидным безумцам дозволено жить среди нормальных людей. Но сколько их нынче осталось, нормальных-то?

Неугомонный мой язык всё же повернулся спросить:

– А что, неужели наши должностные лица в этих чвелях разбираются?

– Уес! Ты не поверишь – даже милиция! Они на специальных курсах обучаются. Менты, конечно, в наших чвелях видят только негатив – судимости там, алименты, кредиты невыплаченные… Или что зачат постом…

Я вздрогнул.

– Понятно, чвель при предъявлении лучше в купюру завернуть, тогда и будет он хороший, позитивный…

Видно, до бескорыстных ментов даже шизофреники не додумались ещё…

«Герцогиня де Шеврез» между тем неуклонно продвигалась вперёд, сминая заросли иван-чая.

– Пух этот холерный всё время решётку забивает, – пожаловался капитан. – Надо же было к цвету подгадать…

– Двадцать километров делаем, – сказал я, чтобы отвлечь водилу от навязчивых идей. – Неплохо.

– Можно и все тридцать, но лучше не рисковать.

С этими словами Денница притормозил, достал из того же бардачка трубку и набил её. Я хотел было предложить свою помощь, но трубка каким-то образом задымилась сама, словно в неё был встроен и прикуриватель.

– Сам-то не смолишь? – спросил капитан.

– И не смолил, – сознался я.

– Счастливый, – сказал Денница. – А мне-то в городе каково! Седой, да ещё и задымишь, по привычке, на улице… тут тебе и кранты! Уес! Или антиникотиновый патруль, или сопляки-отморозки… Не отравляй, падла олдёвая, нашу юность! И забьют до смерти… Если потерпевший курил – считается смягчающее обстоятельство…

– Светозар Богданович, а где вы капитанили? – с подчёркнутой вежливостью спросил я – всё с тем же намерением вернуть собеседника к реальности.

– На северных реках в основном…

– А куда ходили?

– Плавали и в Мангазейск, и в Юрлу, и в Черединку… Только недавно в Крайск перебрался.

Слово «плавали» меня несколько напрягло.

– Речной волк, значит?

– Уес! Речной волк, – тряхнул сивой чёлкой Денница и выпустил клуб душистого дыма.

– Это хорошо, – неизвестно почему сказал я. – А как называлось ваше судно?

– Дизель-электроход «Механик Гаврилов» класса «река-море-река», – гордо сказал капитан. – Полста узлов давали!

«Полста узлов» я покорно проглотил и спросил только:

– А кто такой механик Гаврилов?

– Вот же темнота чалдонская! – рассмеялся речной волк. – Механик Гаврилов – это второй или третий муж актрисы Людмилы Гурченко!

– Вопросов нет, – поспешно заверил я, хотя вопросов было навалом, и сыпались они, как из худого мешка: – А отчего же китель не морской? И нагайка?

– Так я же ещё и капитан Алдинского казачьего войска! Корни мои на Дону, вот я к местным и приписался…

– Вы говорите «капитан» – в смысле есаул?

– Ну дак уес… в смысле… Он самый… Да брось ты, борода, выкать! Тут у нас не выкают! Казаки мы самые коренные, шашкой вскормленные, в седле лелеянные, не сомневайся!

– Ну ты, мужик, даёшь! – снова не удержался я от провокации.

Но есаул Денница и на «мужика» не обратил ни малейшего внимания – как и большинство нынешних самозваных станичников. А-ба-жаю! Коренной казак поучил бы оскорбителя нагайкой…

– А что? Мой жизненный путь был сложен и противоречив…

Для меня так слишком сложен, подумал я, а вслух сказал:

– Что-то меня в сон клонит…

– Э! Я тебя для чего – спать сюда посадил? – возмутился водила. – Я тебя посадил, чтобы ты сам мне спать не давал, а то заеду куда-нибудь промежду сосен, тогда узнаешь!

– Да разве этой казарме на колёсах что-нибудь сделается? – сказал я восхищённо.

– Уес, машина – зверь! Чистый Ларошфуко! – согласился Денница. – «МАЗ» семь девять ноль семь, и обошёлся он мне, ты не поверишь, в ящик спирта. Главное – вовремя выставить! Из самого Алдинска перегоняю – на баржу не взяли, представляешь? Ни за какие бабки. Сэкономил… Зато тюнинг влетел в копеечку. Я сперва-то собирался на платформе металлолом возить, вот эти самые опоры, да какая-то сволочь в Крайске для этого дела дирижабли приспособила…

Уж я-то знал, кто эта сволочь. Жива, выходит, «Фортеция»! А Панин – сукин сын. Лишь бы с ним ничего не случилось – башку оторву…

– А теперь?

– А теперь туристов буду по тайге катать. Знаешь, сколько сейчас в Крайске иностранцев?

– А как же ЛЭП? Как электричество передают?

– Борода, я же тебе не электрик! Значит, передают как-то, проводок у них такой тоненький, нанохренический, что ли, без потерь прямо к потребителю. Или под землёй… Как ещё сказать? Ты вроде грамотный. Сколько же ты годков в тайге сидел? Ладно, ладно, это твоё дело. Но неужели нынче на зоне политинформации нет или как она там у вас называется?

Я развёл руками. Вот доставит он меня прямо в ментовку… Денница Светозар Богданович…

– Ну, не в бегах я, не в бегах! Был бы я в бегах, так давно бы тебе заточку в бочару пристроил и сам рулил. Учёный я. Историк…

– На зоне кого только нет, – покосился Денница. – Учёный… Я вот даже патентоведа одного там знал… – и осёкся.

Я хлопнул его по плечу и понимающе расхохотался, перехватив инициативу:

– Не боись, капитан! Прорвёмся! Не такие зароды метали! Но всё-таки зря ты карабин убрал. Раньше здесь, помнится, медведей было полно. Да какие ушлые! Сюда, на ЛЭП, из города по малину ездили. Так медведь подождёт, пока бабы полные вёдра да короба наберут, а потом встанет на дыбки и выйдет. Бабы всё побросают – и бежать. Он же спокойно ягоду из вёдер выгребает лапой и жрёт. А короба грызёт вместе с фанерой – это ему как пирог с малиной…

– Ты, выходит, крайский?

– Выходит, так.

– А чего в тайгу полез?

Сказать я ему не сказал, а вспоминать начал. И вдруг понял, что думаю о себе как о совершенно постороннем человеке… Словно тот мужик из анекдота, что перед исполнением супружеского долга колотится башкой об стену и приговаривает: «Чужая, чужая, чужая…»

…Было бы непросто объяснить капитану, зачем Мерлин полез в тайгу.

Неприятности начались прямо с нового учебного года.

Мерлин стоял возле доски и с помощью указки пытался внушить студентам, что «боярские дети» – вовсе не дети бояр.

Дверь приоткрылась, и в аудиторию просунулось востренькое лицо мадам Бедокур – секретарши проректора.

– Роман Ильич! Заканчивайте! Сейчас тут встреча с владыкой будет! Никому не расходиться!

Мадам Бедокур принадлежала к особому типу секретарш – такая на вид, чтобы ни жена, ни люди и подумать не могли чего худого. Однажды вечером в парке её хотели изнасиловать какие-то хулиганы, но побоялись. Поэтому ей оставалось только совращать самых слабых духом истфакеров.

– Анна Прохоровна! – взвился Мерлин. – У меня ещё целый академический час!

Студенты недовольно загалдели – они были согласны даже на владыку, лишь бы не на Русь пятнадцатого века. Истфакеры в основном были платные, так что Мерлин читал для немногих. Но этими немногими он дорожил.

– Вы будете объясняться с Петром Кузьмичом! – пригрозила мадам Бедокур и пропала.

Но Пётр Кузьмич так и не появился – видно, учёл тяжёлый мерлинский характер и подыскал иную аудиторию.

На другой день строптивого преподавателя вызвал декан Прянников и сказал:

– Ты зачем, Рома, нас подставляешь? Зачем, не побоюсь этого слова, противопоставляешь? Мало того, что на учёном совете вы владыку на докторскую степень опрокинули, так ты ещё демонстративно…

– Тогда бери его в штат и дай часы! – рявкнул Мерлин. – У нас не Сорбонна времён Абеляра, и философия пока что не служанка богословия!

– Какая философия? Ты же историк!

Насколько хорошим и свойским мужиком был Прянников в поле, на раскопках, настолько же мерзкий вышел из него администратор.

– Не Сорбонна… Вот и очень плохо, что не Сорбонна, – сказал декан. – Кстати, поступила рекомендация – вычисли среди своих студентов тех, которые зачаты постом.

– Чем? – не поверил Мерлин.

– Постом, – смутился Прянников. Способность смущаться у него ещё сохранилась, хоть и остаточная. – Возьми в кадрах все даты рождения и отсчитай назад девять месяцев. Потом возьми церковный календарь и сопоставь. Великий пост отметь особо…

– Заче-ем? – простонал Мерлин.

– Кто бы знал? Так надо, и всё.

– Отчислять будем детей греха? Даже платников?

Декан замахал ручками:

– Об отчислении пока речь не идёт. Просто отметь.

– Добро, – сказал Мерлин. – А вычислять по старому стилю или по новому? И как быть с семимесячными? Погрешность-то серьёзная! Неужели – «Недоноски, поднимите руку?»

Прянников глубоко задумался. Таких тонкостей он себе и представить не мог – у них в нижнем палеолите привыкли иметь дело с десятками тысяч лет, а не с жалкими неделями.

– Вечно ты всё усложняешь и, не побоюсь этого слова, опошляешь, – сказал он наконец. – Почём я знаю? Сказано – духовность повышать… И ещё сказали – абортов у нас много. И вообще студенты уже внаглую на занятиях кокс нюхают…

– У меня не нюхают, – высокомерно сказал Мерлин. – И абортов не делают. Во всяком случае – на занятиях…

– Ну, как знаешь, – грозно сказал Прянников. То есть это он думал, что грозно. На самом-то деле – противно пискнул.

Потом выступил Мерлин на учёном совете – именно что «выступил». После этого на него стали коситься успешные коллеги и набожные студенты. А сочувствующие шептали: «Рома, не трожь святое – вонять не будет!»

Дело шло к увольнению.

Но это была ещё не беда, а жалкое предвестие.

Дня через два поздно вечером в одинокое жилище Мерлина приехал Панин Сергей Петрович. Не побрезговал великий Лось, не пощадил драгоценного своего времени.

– Какими судьбами такие люди? – обрадовался Мерлин.

– Засада, Колдунович, – сказал Панин и, не раздеваясь, прошёл в гостиную. Там он с трудом втиснулся в кресло. По пути умудрился своротить какую-то тумбочку – даже в опустевшей после хозяйского развода квартире не хватало ему простора. Зазвенело нечто хрупкое.

– «То были люди-гиганты на конях-исполинах», – грустно процитировал Мерлин.

– Дошутился уже, хорош, – сказал Лось.

– А именно?

– Дело на тебя завели, – сказал Панин. – Мутота полная, но не отстанут. И у меня разрулить не получилось. Кому-то ты, крыса кабинетная, на хвост наступил. Ломехузе какой-то, мать их Софья. Чего тебе не сидится? Вечно я вас из всяких заморочек вытаскиваю… Если бы просто ментовка…

– А в чём дело-то?

– Хищение государственного имущества в особо крупных размерах, совершённое с группой лиц, – значительно сказал Панин, запалил сигару и глазами поискал пепельницу, коих у хозяина сроду не водилось. Поэтому пепел пришлось ему стряхивать в горсточку.

Мерлин растерялся.

– Сохатый, да это вроде не по моему профилю…

– Ну, не знаю. Статейку в «Крайском вестнике» тиснул? Тиснул. Вот и прицепились. Нашли статейку на твою статейку… Не любят тебя, Рома, ой не любят…

– Бред, – сказал Мерлин. – Все мои газетные публикации посвящены героическому прошлому родного края…

– Ты же всегда говоришь, что есть, мол, вечные ценности, – сказал Панин. – Значит, есть и те, кто вечно их расхищает… Боком нам выходит твой золотой пароход…

Роман Ильич застонал.

Действительно, два года назад он написал обширную, на три номера, статью, посвящённую известному эпизоду Гражданской войны в здешних местах.

Дело было в начале лета 1918 года, когда колчаковцы и белочехи тормознули триумфальное шествие Советской власти. Большевикам пришлось сворачивать дела. При этом коммунисты города Крайска были сильно отягощены добром, награбленным у замученных местных буржуев. Отважные экспроприаторы погрузились на пароход «Красный Лоэнгрин» (бывший «Штурман Дальберг») и устремились вверх по реке к Северному Ледовитому океану, дерзко мысля добраться до Петрограда. Молодой генерал Преображенский организовал погоню. Беглецы то ли не управились с командой, то ли у них уголь кончился – только загнали они судно по высокой воде в один из притоков могучей Алды, а сами разбежались. Вылавливали их казаки по всей лесотундре с помощью тунгусов и старообрядцев. Сокровищ при комиссарах не нашли.

Притоков Алды, речек в основном односложных, существует великое множество: Ыть, Кут, Лядь, Семь, Тын, Быр и так далее… Пойманные комиссары были люди не местные, а капитана с командой они, надо полагать, расстреляли в приступе праведного пролетарского гнева. Допрашивать заезжих большевиков было бессмысленно, для них все речки на одно лицо, да вскоре и некого стало допрашивать: по прибытии в Крайск казаки порубили почти всю компанию шашками – вероятно, в приступе гнева неправедного – прямо на причале.

«Красный Лоэнгрин» стал местной легендой наряду с «золотом Колчака» и «сундуками Каппеля». Именами зверски зарубленных комиссаров назвали улицы и школы, а пароход, считалось, в воду канул… Искали, конечно, но начальство менялось, болтливых и любопытных отправляли на Север, добывать иные, полезные ископаемые сокровища, документы терялись, история переписывалась…

Только настырный Мерлин, добравшись до запретных ранее архивов, сопоставил старинные лоции с предсмертной запиской «красной девы» Доры Кривой, мемуарами выжившего черноморского матроса Довгомуда и воспоминаниями штабс-капитана Баумгарта, очутившегося аж в Аргентине, – и, предположительно, вычислил местонахождение злосчастного «Лоэнгрина». Сам он искать сокровища, конечно, не собирался, а Панину и прочим было не до того. Но власти озаботились, послали группу надёжных людей. В те дни халявные деньги всем кружили головы…

Пароход действительно обнаружили в указанном месте. Он лежал на боку, сквозь ржавые рваные дыры прорастал тальник. Котёл был взорван. Нашли и несколько скелетов. Только вот драгоценностей не было – ни цепочки, ни перстенька, не говоря уже о слитках…

– А мы ведь в ту пору как раз приподнялись, – напомнил Панин. – Ну вот по-ихнему и выходит: кто пароход просчитал, тот и товар взял…

– А если бы мы разорились? – спросил Мерлин.

– Ещё хуже – сказали бы, что следы заметаем…

– Бред, – повторил Мерлин. – Любой эксперт…

– Эксперт будет не любой, а какой надо эксперт, – сурово сказал Панин. – Такой, какой докажет, что ты ещё пятьсот миллионов налогу зажилил. Из твоих же коллег экспертов найдут туеву хучу. Ты что, не врубился? Они если вцепятся, то уж не отстанут. У них честь мундира. То ли не знаешь? То ли в первый раз? Дело Охлупина помнишь? Замяли, конечно, потом, а здоровья-то не вернёшь. Тоже поначалу думали – бред…

– Будем переживать неприятности по мере поступления, – сказал Мерлин. – А что Сказка говорит?

Дима Сказка был главным юристом в панинской фирме.

– Сказка говорит – если бы обвинение было обоснованным – он бы повоевал. А если такой абсурд – значит, дело решённое…

– Совсем оборзели… – сказал Мерлин.

– На самом деле они не под тебя копают, потому что с группой лиц, – мрачно сказал Панин. Его бульдожья физиономия налилась кровью. – Они под меня копают, под «Фортецию». Дирижаблями Европа заинтересовалась, так и заводишко мой кому-то понадобился… Разорят они фирму, и пойдёт Сергей Панин по Руси торговать с лотка фаллоимитаторами…

– Тогда каким же образом…

– Очень просто! Прессовать тебя будут по всем пунктам, пока ты на меня не покажешь.

– Да что я могу показать?

– Всё! – рявкнул Панин. – Всё покажешь! Ты, Колдун, не борец и сам это знаешь. Но они любого борца сломают. Ты же там не выживешь, мать их Софья. Ты же у нас тонкая натура, творческая. Ты же после этого жить не сможешь – удавишься! Линять тебе надо, пока не поздно. Уматывай хоть к Ленке под предлогом воссоединения семьи. Визу канадскую я мигом сделаю…

– Нет, разумеется, – сказал Мерлин. Но отметил про себя, что как раз такого ответа Панин и ждал.

– А если… Ну, симулируешь рецидив… Жалко, мы на видео не сняли твои художества. Но ты же и до сих пор считаешь всех спятившими, кроме тебя…

– В психушку по новой не лягу! Сам бы там покантовался!

– Тогда просто уезжай! Я тебе кредитные карточки выдам, у тебя действительно деньги есть за рубежом! И не гляди так! Я же о вас, дураках, забочусь! Вы же как дети! Купишь домик в Ницце и живи тихонько. Там нынче полно таких гавриков…

– Гавриков? – взвился Мерлин. – Ты меня равняешь с этими… с этими… – и задохнулся.

Панин погасил сигару метким плевком и спрятал вместе с пеплом в карман старенькой дублёнки. Не при параде был Панин, да и приехал наверняка на старенькой «девятке». Светиться не желал.

– Ладушки, – сказал Панин. – Тогда так. Есть у меня для тебя непыльная работёнка… Кстати, пока не забыл: как это понимать – зачатые постом?

…Переночевали с большим комфортом – в супертрейлере «Герцогини» места было много. И лежанка нашлась, и душ имелся, и даже биотуалет, который капитан Денница позорно обозвал «сортиром» вместо «гальюна». И поужинали сытно. От спиртного я отказался, чтобы не развезло с отвычки.

– Повезло тебе, что не куришь, – сказал Денница и разжёг неведомым образом свою трубку.

– А что?

– В городе бы мигом отучили… А, да я уже говорил… Видно, Альцгеймер приветики посылает…

Уж не поминал бы Альцгеймера! Беда с этой памятью. Постоянно приходится проверять. Ну да, ну да; допустим, «Семеро против Фив»: Полиник, Тидей, Адраст, Амфиарай, Капаней, Гиппомедонт, Парфенопей… Помню!

Вскоре «Герцогиня» величаво поползла по просеке, поливая окрестности щедрым сизым дымом («Что горело – то и залил!» – развёл руками хозяин).

Наконец пошли места, мне знакомые. На берегу вот этой речушки я, двенадцатилетний болван, оставил после привала мыло, и отец впервые в жизни обматерил любимого сыночка. А выражаться у нас в доме было не принято…

– Когда-то я здесь харьюза ловил, – с удовольствием вспомнил я. – Прямо на себе хлопнешь паута – и на крючок. И рыба непуганая была. Монтажники научили меня её сырой лопать. А потом стройбатовцы запрудили речку бульдозером. Пруд спустили, харьюз весь остался хвостами бить по грязи. Не столько сожрали, сколько сгноили…

– Пацаны же были, вечно голодные, – оправдал давних стройбатовцев капитан. – Значит, знакомые места?

– Бывал, – сказал я.

– И до города сколько осталось?

– А вот до следующей опоры доедем, я номер посмотрю, – сказал я, вовсе не уверенный, что вспомню давнишнюю нумерацию.

Этого и не потребовалось. Не было на опоре не только номера, но и самой опоры не было. Срезали её под корень. Из бетона печально торчали обезглавленные анкерные болты.

– Вот так, значит, они мне всю коммерцию испоганили, – горько сказал капитан Денница. – Дирижабли, видите ли… Ничего, я всё у себя внутри переоборудую – золото, бархат, лепнина, сауна, девки, – пойдёт турист, никуда не денется. Они, пока в лайне ждут, скучают! А деньги им там ни к чему… О! Я им экскурсии по старым лагерям устрою! Уес! Пусть напоследок полюбуются на рашен ГУЛАГ и порадуются, что они иностранцы!

– Да уж, – вздохнул я. – Праздник любования цветущей зоной…

От зоны естественным образом перешли к армейской службе. Я ничего особенного поведать не мог по той причине, что служба была скучная и секретная («Вот там тебе мозги и облучили!» – уверял Панин). Секреты же некоторые следует хранить при всех режимах. Не потому, что я такой уж патриот Союза, а… Потому что. Извините, так воспитан.

Зато капитан Денница, судя по рассказам, служил во всех родах войск и во всех воинских званиях одновременно. Мало того, он ещё оказывал всем желающим посильную интернациональную помощь на пяти пылающих континентах. Наконец Светозар Богданович добрался до щемящего эпизода своей героической гибели вместе со всей ротой в душманской засаде под ангольским городом Окаванго – и надолго замолчал, ища выход из онтологического тупика.

И таки нашёл:

– А всё почему? Потому что в Союзе порядка не было!

И раскрутился обычный разговор о судьбах незадачливой страны – как водится, до хрипа, до крика, до взаимных обвинений и перехода на личности.

… – А чего же ты тогда Сталина на лобовом стекле приклеил? – выставил я очередной аргумент.

– Где же это Сталин? – возмутился Светозар Богданович. – Ты глянь-ка глазами! Вам уже Сталин повсюду мерещится, торговцы отечеством! На воре шапка горит!

Я достал очки и вооружился. Уверен был, что портрет именно сталинский, других водители не признавали – в знак протеста против всего на свете.

Солнце пробивало насквозь небольшой постер, усеянный по краям желтоватыми пятнами клея. Просвечивала же и вправду не усатая физиономия, а обрамлённое бородой узкое лицо (лучше сказать – лик) с громадными скорбными глазами. Так некогда мадам Блаватская изображала Учителей Человечества.

– В католических странах дальнобойщики тоже Христа да святых прилепляют, – сказал я.

– Типун тебе на язык! – обиделся Денница, словно я обвинил его в порнографии. – Борода, не грузи меня своей простотой! Это же Бодаэрмон-Тирза! Ты заметил, что мы ни единого колеса не пропороли? И не пропорем, потому что фотка – заряженная!

– Очередной индийский гуру, – сказал я. – Свами Снами Сатананда. Сколько их было!

– Сам ты гуру! – обиделся речник-есаул. – Что бы мы без него делали? Сидели бы, как мыши под веником, да ждали, когда нас блуждающим астероидом Бриареем накроет!

Я знал, что спорить с неофитами тоталитарных сект – дело последнее, поэтому сказал:

– А-а, Тирза! Тогда конечно. А ты знаешь анекдот, как папа подарил грузинскому мальчику золотой пистолет с брильянтами?

И рассказал этот довольно старый анекдот, и еще десяток вдогонку. Нет, ничего не изменилось в этом мире доверчивых дураков и бесстыжих проходимцев! Сами всё врут и сами всему верят. Крэмы они заряжают… Ты обманывал нас, сумасшедший певец, ниоткуда никто не вернётся…

…Вместо креста или ладанки Серёга «Лось» Панин носил на шее заламинированный для сохранности кусочек клеёнки из роддома. На бирке чернильным карандашом было написано: «Панин мальчик 6700». Тогда никакой книги Гиннесса в России не полагалось, но и без Гиннесса могучий младенец вырос в гиганта.

Гигант познакомился с Мерлиным на природе, когда обоим было лет по восемь, а Панины переехали в Крайск из какого-то дальневосточного гарнизона.

Дело было в пригородном бору, куда весь город выезжал на выходные. Серёжа Панин стоял возле огромного муравейника и увлечённо на него мочился, вызывая панику среди шестиногого населения.

– Мальчик, что вы делаете? – послышался за спиной тонкий, но строгий голосок.

Малолетний детина оглянулся. Позади него стоял явный зачуханец-зубрила (слово «ботаник» употребляли тогда только по прямому назначению) в вельветовых брючках-гольф и смотрел на Панина, как грозный родитель-майор.

Панин смутился и мигом заправил хулиганское своё хозяйство в шаровары.

– Мурашей обоссаю… То есть обоссовываю, – признался он вместо того, чтобы тут же накостылять этой самозваной Мальвине.

– А знаете ли вы, мальчик, что муравьи берегут лес от вредителей? Знаете ли вы, что они гораздо умнее людей? Знаете ли…

В следующие полчаса одуревший Серёжа Панин узнал, сколько видов муравьёв существует на земле, как они размножаются, как воюют, как заботятся о потомстве и культивируют грибы, как выращивают и пасут молочную тлю, как прокатываются огненной волной по джунглям, уничтожая всё живое, какая у них дисциплина и специализация, какие друзья и враги. Особенно потряс его хитрый жучок-ломехуза, что забирается в муравейник, дурманит обитателей особой жидкостью, а потом безнаказанно жрёт муравьиные яйца.

– Вот ведь суки драные, мать их Софья! – осудил он жучка. Образ же ломехузы навсегда вошёл в панинское сознание как символ самой распоследней ссученности.

Да к тому же зубрила умудрился в своём научном сообщении обойтись без единого связующего русского слова!

Панина считали тупым и учителя, и родители, но тут он сообразил, что такое Рома Мерлин и сколько из этого Ромы выйдет пользы.

Поэтому он страшно обрадовался, когда по осени они с зубрилой оказались в одном классе. А родители Мерлина страшно обрадовались, что у сына появился наконец-то друг.

С тех пор Мерлин стал для Серёжи Панина и учебником, и справочником, и арифмометром, и логарифмической линейкой (ни калькуляторов, ни компьютеров ещё не было в ту пору, и как-то обходились), и счастливым билетом, и наперсником, и наставником. А Панин был для Ромы и телохранителем, и крепостным дядькой при барчуке, и консультантом – по жизни и по девушкам.

Тогда Мерлин и получил прозвище Колдун – за безошибочные, по мнению профанов, прогнозы. Про короля Артура и его команду в те годы слышали немногие…

Юность их развела, но не навсегда.

Панин унаследовал от папаши не только «мать их Софью», но и солдатскую закваску, пошёл в военное училище и стал вертолётчиком, потому что, несмотря на габариты, мечтал летать.

Налетался он вволю. Над Гиндукушем, над Хайберским перевалом, над долиной Пяти Львов, над Кавказом…

Мерлин отслужил в хитрой своей части и продолжил образование по гуманитарной линии. Панина ему здорово не хватало. Гонор-то остался, а драться было некому.

Долгой вышла разлука. Многое в неё вместилось – целая эпоха.

С приходом нового времени оказалось, что ни военные вертолётчики, ни мирные историки никому больше и на фиг не нужны.

Встретились друзья случайно, в гнусной парковой забегаловке, окружённые толпой таких же растерявшихся и матерящихся мужиков. Забегаловка была оборудована в том самом пригородном бору, вырубленном нынче практически подчистую.

– Минетжеры на Русь пришли. Правда-правда, я сам в «бегущей строке» объявление видел – «Требуется опытный минетжер». Самое то для них название – присосались к Отечеству… Но я своё дело открою, конкретное, – глядя в никуда, угрожающе сказал Панин.

– А первичный капитал? – безнадёжно спросил Мерлин.

– Есть кое-что, – туманно сказал Панин. – Не зря же я столько лет по свету мотался. Бабок туева хуча. Зацепил в одном ауле два мешка фальшивых долларов.

– Так они такие же доллары, как этот шашлык – баранина!

– Ну и что? Два мешка фуфла – полмешка настоящих!

– У меня тоже есть кое-что в смысле идей, – сказал Мерлин. – Сам-то я, конечно, этим заниматься не буду, натура не та, но…

Мерлин был и остался теоретиком, зато хорошим. Идею свою он растолковал в двух словах.

– Это же нагибалово! – вскричал честный владелец липовых долларов. – Это же «письмо счастья»!

– Верная аналогия, – кивнул Мерлин. – Только надо вовремя соскочить…

Последовала бурная, но, в сущности, скучная и типичная для тех времён история – фирма, крыша, банда Аскара Глистаева, уголовщина, жуткая ловушка в покинутом военном городке Кедровый, придуманная Мерлиным… Вернее, не придуманная, а вычитанная в старой книге и носившая название «Раздразнить обезьяну в Чэньду, чтобы засохла слива в Сяньши». Ловушка была такая жестокая, что у Мерлина в голове что-то с хрустом надломилось…

А вот с Паниным, Костюниным и Лымарём, непосредственно осуществлявшим элиминацию, ничего особенного не произошло. Романа же Ильича, знатока древнекитайских стратагем, пришлось поместить в соответствующее лечебное заведение – правда, Панин предупредил персонал: в случае чего кости переломают не только санитарам, но и профессору Чурилкину.

– И чего ты, Колдунище, распсиховался? – дивился Панин. – Да весь ихний народец одной твоей башки не стоит! Гуманист расплюев!

Панин был непреклонно убеждён, что Колдун – он колдун и есть. Нелепые с виду выводы и решения Мерлина, взятые вроде бы с потолка, давали неизменно добрые результаты. Поскольку люди помнят лишь сбывшиеся предсказания…

Наконец Мерлин покинул психушку и сказал:

– Всё. Выхожу. Семью я потерял, родителей схоронил, жить в вечном напряге нет мочи. Минетжера из меня не получится. Капитализм строить не хочу, потому что это тоже тупик. Почитать некогда! Всё, Серёжа, меня Прянников в родной универ зовёт. И доли мне своей не надо. Дурные деньги.

– Ты сам дурной! – устыдил Панин. – Семья гавкнулась потому, что ты женился без моего разрешения на этой ломехузе…

– Ты же тогда в госпитале загибался!

– Не влияет значения. Мог бы и потерпеть, – укоризненно сказал Панин. – Ровню надо было брать. Вон Хуже Татарина – женился на Розке своей по родительской воле, и живут как люди, Коран соблюдают. А ты – на ложный залёт купился…

Хуже Татарина было прозвищем Рима Тимергазина – из ихней же компании. Рим работал врачом в клинике, принадлежащей Панину. И хороший детский врач из него получился. Панин его даже в Мекку отправлял – для поощрения. Там старину Хуже стали переманивать в Эмираты – новоявленный ходжа не поехал…

На фирме у Панина всё было своё – и врач, и адвокат Дима Сказка (его фамилия исключала всякую кличку), и Гриша «Скелет» Костюнин – для конфиденциальных поручений, и много кто ещё из старых друзей. Нужно было держаться друг за друга. Мерлин придумал и название фирмы – «Фортеция», – и лозунг, переделанный из популярного стихотворения:

Панин успел вовремя выскользнуть из списка богатых вольнодумцев, потому что не пренебрегал советами Мерлина и считался с некоторых пор «национально мыслящим и социально ориентированным предпринимателем». Кстати нарисовался и энтузиаст воздухоплавательного дела – Костя Лейзарович по прозвищу Штурманок.

Панин за бесценок приобрёл завод по производству автоприцепов, и через некоторое время над Крайском проплыл первый дирижабль…

…Просеке не было конца, а я всю дорогу продолжал сокрушаться о человеческой легковерности:

– И почему люди на всякую дрянь ведутся? Почему любой шарлатан способен их выпотрошить, обобрать, лишить здоровья и самой жизни? Где самостоятельные мужики? Где вековечная бабья мудрость? Где, наконец, элементарная жадность? О детях бы подумали!

Но разорялся я с большими обобщениями, стараясь не намекать на личное безумие липового капитана.

– Всё ты верно, борода, толкуешь, – откликнулся Денница. – Только Бодаэрмон-Тирза для того и пришёл, чтобы покончить с этими шарлатанами, чтобы окончательно спасти человечество… Да что я тебе элементарные вещи объясняю? Для того он и мучается, для того и страдает…

– С чего это он страдает?

– Тяжело же ему у нас! Попробуй походи в этом… экзоскелете! Да ещё всякая земная хворь цепляется к нему – иммунитета-то нет! Из реанимации не вылезает!

В сумасшествии капитана была какая-то строгая система.

Но в чём она заключается, я так и не узнал, потому что Денница разразился самыми грязными ругательствами:

– Ай, сгибаться вшам на лысой голове синим конём сто лет! Накаркал! Напросился! Ай, ну что бы нам, звездоплётам тупорезным, отсидеться до ночи! Подумаешь – сутки потеряем! А всё ты – засветло доедем, засветло доедем! Вот и доехали к чертям в зубы!

– В чём дело-то?

– Ночью черти боятся выходить, – объяснил есаул-капитан. – Ну, выскочили бы, дали вслед пару очередей… Не факт, что попадут… Держись, борода! Пан или пропал! Бабки готовь!

Бабки у меня были – разноцветные рубли, зелёные доллары, бледные евро…

Блокпост – строение, окружённое выщербленными бетонными плитами, – появился как-то внезапно. За шлагбаумом, преградившим просеку, бездорожье кончалось, и начиналось обычное асфальтовое шоссе.

«Герцогиня» пошла медленно-медленно.

– А кто сейчас-то мешает на прорыв? – предложил я.

– Днём мы и километра не проедем – по тревоге нас с вертушки ракетами сожгут, – объяснил Денница.

– Так они и ночью… – начал было я.

– Ночью они боятся! А теперь молись своему староверскому богу… Ну кто бы знал, что по просёлку асфальт положат! Что пост здесь поставят ради нас! Кто по этой просеке ходит? Грибники? А всё из-за тебя!

– Как из-за меня? – я так и не привык к странному, но исконному русскому обычаю винить в несчастьях всех, кроме себя.

– Уес, спугнул ты мою морскую фортуну, борода… – безнадёжно сказал Денница и заглушил двигатель.

Из-за плит вышло несколько вооружённых автоматами людей в угольно-чёрных комбинезонах и с огромными головами. Я поспешно напялил очки и понял, что это не головы огромные – просто траурные свои чалмы сикхи намотали вместо весёленьких ооновских касок…

Бред капитана Денницы оказался правдой. Правда вообще любит проявляться в самых неподходящих местах и в неурочное время. Это были настоящие темнолицые бородатые индусы со всеми сикхскими атрибутами – на поясе у каждого короткий меч, под погон заправлен стальной гребень, на левой руке – стальной же браслет.

Сикхи мрачно сверкали антрацитовыми глазами, лопотали что-то по-своему и жестами предлагали нарушителям покинуть такую родную кабину.

– Ничего, я английский знаю, – попытался я оправдать своё никчёмное существование. И прочитал нагрудную нашивку у одного из солдат: «UN Charity Forces». Ага, значит, вот откуда «черти»-то взялись! Черити! Да разве можно с таким словом в русскоязычную среду лезть!

– Ты-то знаешь, – простонал капитан. – Да они-то вряд ли. Их ведь нарочно из самых глухих деревень, говорят, набирают, чтобы коррупции не было…

– Коррупция бессмертна, – я вздохнул.

– Зато мы смертны, – сказал капитан и открыл дверь. – Ну, борода, теперь каждый за себя.

– Ай да казаки нынче пошли, – сказал я, но вылез покорно за владельцем «Герцогини».

– Алала, господа офицеры! – воскликнул Денница, и я во второй раз подивился странному приветствию.

Один сикх, с нашивками вроде бы сержанта, долго изучал чвель, пальцами показывал солдатам какие-то особенности на пластинке, потом жестом предложил Деннице снять фуражку и пересчитал хвостики на затылке, удовлетворённо кивая.

Мой же паспорт привёл сержанта в глубокое замешательство. Прошло короткое коллективное обсуждение странного документа, и, видно, не в пользу экипажа «Герцогини де Шеврез». Нас с капитаном стали пихать прикладами и вести за бетонное ограждение.

– Со штабом будут связываться, – сказал Денница. – Это потому что на мне форменная фуражка и китель. Не то что ты, штафирка патлатая…

И тут же получил по спине – сперва прикладом, а после сержант вытащил у него нагайку из-за голенища, примерился и ловко, от души, перетянул. Силы Милосердия в действии, подумал я.

– Беспредельщики! – вякнул капитан, а я сказал на всякий случай:

– Хинди, руси – бхай-бхай! Гуру Баба Нанак – бхай-бхай!

И неуверенно добавил:

– Алала…

За неуместную, по мнению сикхов, эрудицию я тоже испробовал казачьей нагайки. Имя первого сикхского патриарха не помогло, а может, перечислить остальных девятерых великих гуру? Ангад, Амар Дас, Рам Дас, Арджан, Харгобинд, Харрай, Харкришан, Тегх Бахадур, Гобинд Сингх… Туды их в качель!

Прямо на земле возле двери караулки лежало могучее, почти как Панин, тело родного милицейского лейтенанта в полной форме. Лейтенант лежал без кровиночки в толстом лице и не дышал. И пахло от него нехорошо…

– Суки, – прошептал Денница. – Им на пост местного кадра придали, а он, видно, их обычай оскорбил… Что хотят, то и творят!

Я перешёл на английский:

– Сэр, не могли бы вы объяснить нам, в чём дело, сэр?

Английский у сэра сержанта был ещё хуже моего. Удалось понять только «money» да «deep tomb».

– Хотят, чтобы мы могилку ему вырыли, – сообразил я.

И был прав: нам жестами предложили взять тело и нести туда, куда указывали стволы автоматов.

Несчастный лейтенант был тяжёлый, но я за годы отшельничества окреп, а капитан Денница вообще словно век покойников таскал.

Толку-то от моей крепости! Столько лет прошли зря! Любой уважающий себя герой просто обязан за годы отшельничества освоить целую кучу смертоносных боевых приёмов… Ну почему я не научился хотя бы метать во врага файерболы? Только потому, что никаких файерболов не бывает? Или потому, что не герой?

– Крови нет, – тихо заметил я. – И лицо не синее… Хотя сикхи вроде бы не душат, это туги душат… А, вспомнил: им к мёртвому телу прикасаться нельзя… Или это браминам нельзя?

– У них свои способы, – с тоской сказал капитан. – Эх, зря мы твою «сайгу» в кабину не взяли – она так на «калаша» похожа! А «калаш» не ихние пукалки, страшатся враги русского оружия, оно им хуже Лотреамона…

– А я что говорил?

Увели нас недалеко – до первой полянки среди сосен. Потом вручили каждому по сапёрной лопатке. Капитан Денница жестами стал демонстрировать, что у него, мол, в каптёрочке есть полноценный шанцевый инструмент, но сикхи то ли сочли это трудовым эстетством, то ли решили, что пленник в аллегорической форме показывает им большой член. За эту пантомиму капитан получил прикладом ещё разочек, после чего покорно склонился перед обстоятельствами и начал обмерять лейтенанта.

Могильщик из меня был ещё тот, но контуры будущего места упокоения вскоре обозначились. Сикхи образовали круг, смеялись и показывали пальцами на трусливых и бестолковых белых людей из презренной касты неприкасаемых труповозов. Никогда им не суждено носить гордую львиную приставку к имени – «Сингх»!

– Надо же, как жизнь человека ломает, – приговаривал Денница. – Как личность меняется! Вот сейчас, казалось бы, мента хороню – а никакой тебе радости!

Ему ещё радости надо!

– Денница, – сказал я. – Они нам велели не простую могилу копать, а глубокую…

– Ну и что?

– А то, что туда и мы с тобой ляжем! Зачем им свидетели? Они сами-то сейчас наверняка вне закона! Терять им нечего!

– Да ты что?

Какая-то ты, мать, нелепая, подумал я про смерть. Ну да, ну да. Хотя, с другой стороны, смерть – пустяки, дело житейское… Ты обманывал нас, хорасанский пророк, впереди – не сады, а болото…

– У добрых людей эта должность называется «сторож с проживанием», – сказал Панин. – Ну как, нравится?

И обвёл рукой свои владения.

– Да уж, – только и смог сказать Мерлин. – Дансинг в ставке Гитлера… Ты крут, Сохатый!

– Совсем-то в землю закапываться ни к чему, – милостиво молвил Панин. – Я же не Бен Ладен. Но сверху тут ничего не заметят. Маскировка! Разве что с дельтаплана, но кто же в такую глушь потащит дельтаплан?

Таёжное владение Панина и вправду впечатляло. Прежде всего оно было прекрасно какой-то новой, непривычной лёгкостью, уместно вписанной в тёмную тайгу, сияло светлыми досками, цветным пластиком и в то же время неуловимо походило на деревенскую избу.

Только никаких дорог не вело к этой суперизбе. Или мегазаимке.

– Я назвал это – Дом Лося, – гордо объявил Панин.

– Нет у нас никаких лосей, – сказал шибко умный Мерлин. – Вот в соседней области… А-а, ты в этом смысле! Как Дом Волка у Джека Лондона!

– Допёр, – снисходительно сказал Панин. – Ну вот скажи, смог бы ты сам найти это место?

Они прилетели сюда на панинской обновке – лёгком французском вертолётике «демуазель».

– Конечно, если такими противолодочными зигзагами лететь, – обиделся Мерлин.

– Врёшь, Колдун, ты и безо всяких зигзагов есть полный топографический идиот! Поэтому не вздумай самостоятельно отсюда уйти – где мы тебя потом искать будем? За Полярным кругом? Для таких дел есть у тебя на пульте тревожная кнопка – на крайняк. Приступ там или ногу сломаешь… Вечно ты чего-нибудь ломаешь… Как этот… Как не знаю кто! Что ни сделаешь – всё помимо рук!

Мерлин пожал плечами – упрёк был справедливый.

– Я сперва хотел старичка со старушкой нанять, – продолжал Панин. – Старушка для страховки – чтобы дедушка по пьяному делу не спалил всю аптеку. А потом думаю – для чего мне чужую старость покоить, мать их Софья? Влетела стройка в копеечку! Ой, влетела! Взвыла да пошла из кармана мошна! Проект в Швейцарии заказывал! Вы всё причитали – куда, мол, Лось деньги диёт? А вот куда!

– А зачем тут вообще человек нужен?

– Как же ты не понимаешь, кандидат кислых щей, что без людского присмотра дом разрушается и наполняется нечистью? Я тебе даже и домового привёз в валенке – сейчас принесу… Валенок не трожь, не выбрасывай!

– А домовой, значит, классово близкий, – поморщился Мерлин. – Кстати, а как насчёт работничков? Ты с них подписку о неразглашении взял или как Чингисхан – уничтожил строителей, а потом и палачей?

– Как Цинь Шихуан, – презрительно поправил историка Панин, хотя всю историю и литературу знал исключительно в пересказах Мерлина. – Нет, я умней сделал: я таджиков завёз. А потом вывез в целости и сохранности. Ну-ка поищи, вражина, Дом Лося с таджиками в тайге! До этого никакой кровавый тиран ещё не додумался! Таджики мои теперь богатые по ихним меркам… Так что незваных гостей не жди, хотя и на этот случай варианты имеются. Я тебя навещать буду время от времени. Один или с кем-нибудь. Праздник там какой или деловые переговоры… Чтобы без чужого глазу…

Они прошли через бревенчатый холл в залу. Обставлена она была с большим вкусом – и вряд ли панинским.

– Это что – карельская берёза? – ужаснулся Мерлин.

– Она самая, – сказал Панин. – Садись, не стесняйся.

Он погрузился в бесформенное кожаное кресло и достал сигару. Тотчас в карельской круглой столешнице образовалось стальное блюдце.

– «Смарт хауз»! – похвалил себя и японцев Лось.

– Как же ты материалы завозил? – спросил Мерлин. Кресло было удобным, но он всё ещё чувствовал себя неуютно.

– А цеппелины-то на что? – удивился Панин. – Мачту потом разобрали, стройтехнику вывезли и гидростроителям загнали… Ты, поди, думал, что у нас в Политбюро дураки одни сидят? Ночью полетите! – Лось расхохотался.

– И кабель протянули?

– Ну да, кабель! Ещё чего! Система автономная, там внизу течёт речка – в смысле, под землёй. Турбинка стоит, насос. Лазить туда не вздумай. Система продублирована. Опять же солнечные батареи… Ну, на крайняк есть генератор и соляра. Да, ещё дрова есть – сауну топить… Если такой каприз тебе припадёт… Если совсем не обленишься… В бане жить не надо, хотя и можно! И в домике охраны – не надо! А то знаю я твою нечеловеческую деликатность! Ты тут полный хозяин, только не лезь, Христа ради, никуда! Создай внешнюю видимость, что тут – живут… Есть и тепличка, со временем освоишь от нечего делать. Инструкции изучи, но не особо углубляйся, тебе вредно… Вот батя бы твой, царство небесное, тут во всём бы разобрался, перекроил и улучшил…

Отношения же младшего Мерлина с любой техникой были Панину слишком хорошо известны.

– Далее, – говорил Панин. – Кладовые. Обожрать ты меня не сможешь – брюхо лопнет. Обпить – тем более. Теперь здравоохранение. Есть медсанчасть. Её Хуже Татарина оборудовал и большими буквами всё тебе описал, специально для самых умных. Не закисай! Гуляй! Не заблудись! В тренажёрном зале используй только самые простые устройства – дорожка там, то-сё… Смотри, чтобы тебя штангой не придавило, как в тот раз…

– А японский унитаз с диагностикой?

– Обижаешь, – вздохнул Панин. – Следи хотя бы за давлением. Не мальчики мы уже, о душе задуматься надо. Рома! Ты же и в городе жил как рак-отшельник! Какая тебе хрен разница? Девок будем привозить – так и на тебя захватим… Или тебе резиновую купить?

Оба захохотали, вспомнив молодые годы. Как-то пришлось у Панина в родительской квартире заночевать большой компанией. Спальных мест на всех не хватило. Панин достал старинный пляжный матрац и принялся его надувать. Даже у Лося голова закружилась, так что надувать пришлось по очереди. К тому же в матраце открылись многочисленные дыры, их залепляли скотчем, но дыры всё множились и множились, пока хозяин не объявил:

– Ни в жизнь не стану резиновую бабу покупать! Чтобы вот так мучиться, как с живой?!

Отсмеялись. Панин сказал:

– Ах да. Ты же у нас однолюб.

Сам Лось был очень удачно женат – правда, четырежды. Но все жёны, как ни странно, оставались при нём…

Взгляд Мерлина упал на стену – картина была на ней одна-единственная.

– Это что? Ван Гог?

Панин погрустнел.

– Умеешь ты, Рома, больное место найти. Нет, на «Подсолнухи» у меня в Лондоне свободных денег не хватило. Это, Колдун, картина не настоящая, цифровая. Даже копия стоит знаешь сколько? Надоест – найди в каталоге какую хочешь, там одни шедевры. Или, к примеру, витраж в окне пожелаешь, или голоскульптуру…

– В смысле – ню или в смысле – голографическую?

– Не влияет значения. Под настроение. А если трогать не будешь – репродукции сами меняются время от времени по произвольной программе…

– Я в детстве книжку читал, – сказал Мерлин после длительной паузы.

– Да ну? – поразился Лось. – Не похоже на тебя…

– Называлась она «Веточкины путешествуют в будущее». Зашибись было Веточкиным в будущем. А мне как-то не по себе. Я тут как девица из «Аленького цветка». Спасибо, хозяин мой ласковый, невидимый! Лучше уж в баньке…

– Там, кстати, бильярд и настольный теннис с автоспаррингом, – сказал Панин. – Но ты же не любитель. Ничего, будешь телик смотреть, «Радио-ретро» слушать, фильмы крутить…

– Нет, – решительно сказал Мерлин и встал. – Вот телик ты мне отключи, а равно и радио. Да так, чтобы я включить не мог! И «смарты» всяческие выруби – я ещё не калека!

– Ага, – сказал Панин. – Чтобы ты совсем одичал.

– С вашими новостями скорее одичаешь. Молодая мать задушила ребёнка в соляной кислоте. Отец сожительствовал с двумя дочерьми-близняшками, погибшими от криминального аборта. Жена расчленила мужа топором и скормила гигантским игуанам. Слабоумная террористка взорвала роддом. Рубль упал, потом отжался. И всё в таком роде. Нет, если уж выпал шанс мне отдохнуть от ваших новостей, я им на полную катушку воспользуюсь…

– Ну, я прессу буду тебе привозить, – уверил Панин. – Только заказывай, что. Оппозиционную там, по специальности… Новинки всякие…

– Прессы тем более не надо, – сказал Мерлин. – Вы живите как хотите, а тут у меня будет свой мир. Наконец-то. Ты вмастил мне, Сохатый…

Лось задумался. Когда Лось задумывался, это было хорошо видно, хоть он был одет и не корячился, как известный «Мыслитель», не громоздил правый локоть на левое колено.

– А что? – провозгласил он после сеанса мышления. – В этом что-то есть! Да! Ты сохранишь свежий, непредвзятый взгляд на вещи. Твои рекомендации обретут дополнительный смысл… Я, знаешь, тоже бы так хотел, да не имею права…

– Точно, – сказал Мерлин. – Ты уже и так полдня в биржевые сводки не заглядывал, бедолага.

– Скелет на хозяйстве, – сказал Лось. – Рука на пульсе. Но Интернет-то! Туда-то ходить будешь?

– Разве что по большой и малой нужде. Общаться с каким-нибудь хамлом из Крыжополя на «олбанском»?

– Завидую я тебе, Рома. Эх! Грехи наши! Зря ты, Колдун, неверующий – молился бы тут за нас, за «Фортецию» круглые сутки… Я бы тебе на Пасху куличи привозил, святую воду после Крещенья… Как Иллариону-молчальнику бабы возят.

(Юный молчальник Илларион был городской легендой. В молчальники он подался из ударников популярной в Крайске рок-группы «Атыбисс» и тоже проживал где-то в тайге, но не так уж конспиративно. Например, женщины, страдавшие бесплодием, могли найти его скит довольно просто. И недалеко.)

– Не грешите – и всех делов-то! – устало сказал праведный Мерлин. – Да, Сохатый! Тут у тебя прямо золотая цепь, дорога никуда и прочая гриновина, в которой ты меня обвинял. Воплотил юношескую мечту?

– Воплотил, – скромно сказал Панин.

– Оно и видно – ни одной книжки во всей усадьбе!

– Только электронные, – развёл руками Лось. – Звыняй, бананив нема. Книги – груз тяжёлый и в основном бесполезный. Зато! – он поднял палец. – Двести двадцать тысяч названий на все вкусы! Плюс кулинарная литература – ты же без этого заскучаешь! И устройство там несложное, даже для тебя, и монитор хороший: он, согласно рекламе, зрение улучшает. И два запасных комплекта, если ты на что-нибудь там сдуру усядешься… Читал бы сам, да деньги надо…

– Уж ты бы читал, – махнул Мерлин рукой. – Читало драное. Ладно, это хорошо. Ну ещё фильмы там, записи… Симфонии… Оратории… Мессы…

– Нет, я один голимый шансон слушаю, – ядовито парировал Лось. – Про маму у стен Матросской Тишины… Правильно Ленин вашего брата на один пароход запихал, только днище пробить не догадался… Это как же надо презирать собственный народ! – патетически воскликнул он.

– Ты, что ли, народ?

– А кто ж тебя кормит-поит, мать их Софья? – удивился Панин – и возразить на это было нечего.

…Мы орудовали коротенькими лопатками и не роптали.

– А я в одиночку колодец выкопал, – похвалился я, чтобы не молчать, потому что от молчания становилось ещё тошнее.

– Да я этих колодцев страх сколько нарыл, – отмахнулся капитан. – От Бомбея до Лондона. Ничего, ничего, вот они увидят, что мы друзья, и отвяжутся от нас… Но они же, гады, обкуренные по самую маковку… Ханка не табак, запретной нынче не считается…

Один из друзей присел у кромки ямы и глумливо показал, каким именно образом они, сикхи, осквернят грядущее захоронение.

Мизансцена эта немедленно повергла есаула в тоску.

– Пришёл я в сей жестокий мир без роду, без племени, – почти пропел он, – и уйду вот так же… Как Сент-Экзюпери…

– Знаешь что? – сказал я. – Когда будем труп как бы скидывать, швырнём его прямо на них! Пока у них шок от отвращения пройдёт, мы успеем дёрнуть в лес…

– Нет, – сказал Денница, – тут вся надежда на мою фортуну. Всю жизнь меня кто-то берёг – неужели сейчас бросит? Ну, убежим мы, так в городе нас всё равно прижучат – за разжигание межнациональное… У них на все случаи одна статья – разжигание, только пункты разные… Пробьют на полиграфе – вот и самопризнание… На блокпосту видеопары понатыканы… Рожи наши уже в компьютере… Во всемирном розыске…

– Погоди! Так они же, сикхи, сами военные преступники! – возмутился я.

– Это по-твоему. А по-ихнему ещё неизвестно как обернётся… Нынче что ни сделай – разжигание припишут! А разжигание, брат ты мой… Оптимизация законодательства!

…Глубина могилы устроила, наконец, посланцев дружественного индийского народа. Денница ловко вылез из ямы и помог выбраться мне.

– Ну вот, а ты боялась, – отечески попенял капитан. – Хотели бы они нас положить, так прямо внизу бы и пристрелили…

– Нет, – сказал я и вздохнул. – Сперва мы должны мертвеца туда бросить. Говорю же – им нельзя прикасаться!

– Правда твоя… – побелел Денница. Он бухнулся на колени, протянул руки к суровым воинам и заскулил без слов…

«Ой, стыдно, – подумал я. – А вдруг я сейчас тоже… Нет, нет! Ты обманывал нас, неприкаянный принц, нет на свете Святого Грааля…»

Но сикхи уже не обращали на нас внимания. Они смотрели куда-то вверх.

Посмотрел и я.

В полной синеве над тайгой, бесшумно, как во сне, плыл огромный, камуфляжной раскраски, самолёт. На коротеньких пухлых крыльях горели ярко-красные кружки с чёрной буквой «F», стилизованной под лосиную голову. Это был логотип «Фортеции», придуманный лично мной. Двигался самолёт так медленно, что я сообразил: это же дирижабль! Летела громадина не просто так: на двух еле видимых тросах держалась солидная связка брёвен.

Сейчас бы самое время попытаться удрать…

Вдруг солдаты загалдели, указывая друг дружке на дирижабль – чем-то он им не понравился. Все четверо как по команде (а может, и вправду команда была, кто их разберёт) вскинули стволы и принялись яростно палить в неспешно движущуюся цель. Воздушный корабль к обстрелу остался равнодушен, а вот связка брёвен…

Я схватил Денницу за плечи и полетел вместе с ним обратно в могилу.

Древняя мудрость Индостана тоже сработала: туда же попрыгали и смуглявые наши пленители.

Мы, все шестеро, сидели на корточках, обхватив головы руками. Вот какую большую могилу можно вырыть с перепугу!

– Защити, батя, защити, – приговаривал Денница. Я же не мог двинуть ни одной мышцей, как околдованный. Я даже думать не мог! Девятерых муз не сумел бы сейчас перечислить!

Тут земля и затряслась – словно проскакал над могилой табун беговых слонов. Иные ломились прямо через деревья с пулемётным треском. Вот сейчас нога у одного гиганта провалится в яму – а мы уже все туточки… И всё…

И всё.

Наступила тишина. Только одна несчастная подвернувшаяся некстати живая сосна всё ещё переламывалась-переламывалась – и наконец переломилась.

Капитан Денница выскочил первым, вытянул меня. За нами, помогая друг другу, вылезли Силы чёртова Милосердия.

В спасение верилось с трудом.

Поляна походила сейчас на окрестности лесопилки, даже горелым пахло – падающие баланы чиркали по растущим стволам, снося ветки. Иные брёвна были расколоты вдоль – летели-то вниз комлем. Иные образовали нечто вроде шалашика или кучи китайского домино. Иные прямо и глубоко воткнулись в землю.

Дирижабль равнодушно продолжал полёт, и я представил, какой кинжальный мат стоит сейчас в рубке гондолы. Вряд ли пули могли продырявить углепластик, да и большой потери газа не должно быть… Материал, поди, непростой… Увы, не остановится анимешный самолётик, не прискачет кавалерия…

– Ну, копчёные, сберегла вас моя фортуна! – воскликнул капитан и по-братски приобнял сержанта. – Вы зачем стреляли-то, идиоты нерусские?

Но вместо ответного братского объятия получил прикладом в диафрагму: не трожь, нечисть, святое сикхское тельце!

– За что? – взвыл речной казак.

– Мама ибут! Мама ибит! – рявкнул сержант – поди, всё, что смог чужеземный воин освоить из богатейшего арсенала русской митирогнозии.

Индийский гость указал стволом на тело милицейского. Деревянные бомбы каким-то чудом обошли покойника…

– Живому бы так не повезло, – вслух подумал я.

И вдруг стало мне как-то всё равно. То ли уверовал в личное бессмертие, то ли смирился с неизбежностью, то ли от страха снова поехала крыша… Самое время начертать на рисовой бумаге с узором «взъерошенные воробьи» предсмертный дзисэй самурая: «Дослушаю песню кукушки в мире теней…»

– Опять двадцать пять, – проворчал Денница. – Да скинем мы, скинем вашего мента…

И двинулся к телу.

– Сестрицы мои Марфа и Юдифь! – послышался вдруг звонкий голос. – Не дайте басурманам православных людей погубить! Расточитесь, языци, яко с нами бог!

Палачи и мы невольно обернулись и ужаснулись.

Через завалы брёвен с ворчанием лезли к нам бурые и косматые чудовища.

…Пока догорала тихая в том году осень, Мерлин бродил по панинским владениям, то и дело сверяясь с планами пожарной эвакуации на стенах.

Внутри Дом Лося был гораздо больше, чем снаружи. Обнаружилось много нового, не виданного ранее: например, кальянная с египетскими коврами, кривыми кинжалами и восковыми чучелами одалисок, видеотир и обычный тир в подвале, ночной клуб с лазерным шоу и почти что настоящим диджеем, зал игровых автоматов, даже небольшой бассейн… Широко собирался здесь жить Сохатый. Если дела отпустят. Но это же как на велосипеде ездить – пока крутишь колёса, не падаешь…

На поясе у Мерлина висела связка ключей, словно был он царь Кощей или Плюшкин. К иным дверям никакой ключ не подходил – что ж, значит, не положено. Сожалений Мерлин не испытывал и думал только, какие дуры были жёны у Синей Бороды. Чего им не хватало? Убыло бы с них от мужнего запрета?

Должно быть, в этом и заключается разница между мужчиной и женщиной.

Не исключено, что вели эти неотмыкаемые двери в глубокие подземелья, где хранилось нечто запретное для одинокого сторожа – штабеля золотых слитков, нарколаборатории, арсеналы вплоть до ядерного… Темнила был в детстве Лось, темнилой и остался. В городе-то он не шиковал, не дразнил обывателей и мытарей… Благотворил направо и налево…

Или создал он, Панин, убежище на случай Третьей мировой и глобального потепления, сопровождаемого всеобщим оледенением? Или собирался царить потом над одичавшей планетой, осознав своё всемирно-историческое значение? Хрен бы его знал, всё возможно, если всё доступно.

Хотя вроде бы не было у советского народа эсхатологических настроений даже в то время, когда перепуганные американцы строили индивидуальные бомбоубежища и потели на платных курсах по выживанию. Как-то не до того было в России: великие стройки, судьбоносные решения, выдающиеся свершения… И нету других забот, как правильно заметил певец. И не было…

Вечерами Мерлин выходил на веранду и подолгу сидел в кресле-качалке, слушая дождь. Других звуков не существовало в мире, а если какой и пробивался – будь то птичий крик или треск обломившейся ветки, – даже и они казались посторонними шумовыми эффектами.

А потом дождь онемел – сделался снегом. Снеговая крупа ещё пыталась навести фон, ещё стучала по сосновым иглам, но её вскоре сменили мягкие безмолвные снежинки. Снег в тайге выпадал сразу и надолго, это в городе он капризничал, потому что было перед кем. По снегу кто-то осторожно бегал, оставляя мелкие следы…

Полное отсутствие новостей Мерлин воспринял довольно легко – думалось, будет много хуже. Но вскоре и телеэкран, и позывные многочисленных радиостанций стали восприниматься как что-то ненужное и даже отвратительное. Так, наверное, первохристианские отшельники в Фиваиде вспоминали, передёргиваясь, о годах, когда были они, безгневные ныне богомольцы-добровольцы, развратными юношами, льстивыми царедворцами, немилостивыми мытарями, безжалостными военачальниками, волкохищными разбойниками…

Человеку всё возможно, и деньги тут ни при чём.

Хотя попади Мерлин в такой переплёт молодыми годами, то наверняка бы спятил от одиночества. В лучшем случае надыбал бы в библиотеке одно из бессчётных Единственно Верных Учений и пожизненно в него уверовал, в худшем – превратился в сытого сонного паразита и даже баню не топил бы…

А сейчас я паразит мыслящий, с гордостью думал Роман Ильич, поскольку больше гордиться было нечем.

Потом он нашёл в кладовых пару мешков с кочанами, пустой кедровый бочонок, шинковку, яблоки, морковь – и, сверяясь с фазами Луны, занялся творческим трудом, не всякому доступным.

Квашеную капусту сожрали быстро, потому что под Новый год с неба свалился Сохатый со всей бражкой – тут были и соратники, и жёны, и дети… Кажется, тогда отшельник и услышал загадочную песню про францисканского монаха и прочих обманщиков…

…Действовали медведицы на редкость быстро и разумно.

Для начала они чётко отделили агнцев от козлищ, и мы, агнцы, с ужасом наблюдали, как звери, встав на задние лапы, со страшным рёвом погнали козлищ в чащобу. Сикхи даже не пытались стрелять, хотя промахнуться здесь было невозможно: сибирский мишка покрупней гималайского барибала. Но то ли сикхи перетрусили, то ли вера им не велела… Один так даже автомат бросил.

Убегавшие воины и преследовательницы их производили в лесу не меньше грому, чем давешний бревнопад.

Молодой невысокий светлолицый парень в серой долгополой одежде, с жидкой бородёнкой и в скуфейке ласково улыбался спасённым агнцам.

– Это же Илларион… – с ужасом и восхищением прошептал капитан. – Алала, ваше преподобие!

Я хотел что-то спросить, но вспомнил, что Илларион – известный молчальник…

– Братец мой солнышко! – воскликнул молчальник. – Поведай малым сим, что скороспешно я их обрящел, в урочный час поспел спасения ради. Был Иллариону глас во благовремении, были и знамения великие, и разверзлись очеса его, и узрел он, что… Короче, намекни пацанам, что с них пузырь хорошего вискаря. И подчеркни, что именно хорошего, а не польского бимбера в фирменной посуде… Сестрицы! – молчальник перешёл на командирский глас. – Не увлекайтесь там со стязёй праведных! Не отягощайте участи своей человекоядством! Как бы не пронесло вас с чужестранной-то плоти! Мало ли что у них внутри! Ибо сказано: «Блажен, иже скотов милует…»

– Спасибо, ваше святейшество! – воскликнул капитан Денница. – Вот уж откуда помощи не ждал! Ты смотри, вот как оно бывает…

Молчальник поглядел на Денницу пронзительно, усмехнулся и погрозил пальцем.

– Уес, насквозь видит, падла! – восхищённо сказал капитан. – Всё путём, начальник, – верую и трепещу!

А я не сказал ничего – мир, куда я вернулся из одиночества, предстал уж такой безумной своей гранью, что и вообразить было невозможно, и очень хотелось проснуться…

Но сон продолжался: на разорённую поляну выбрели медведицы – большая спасительница и поменьше. Зверюги обменивались между собой довольным ворчанием, на груди у одной болтался трофейный автомат, за другой волочилось чёрное полотнище бывшей чалмы. Крови на мордах вроде бы не наблюдалось…

– И в хищных скименах правда живёт, – похвалил медведиц Илларион. – Задали страху господнего муринам демоноговейным – и будет с них.

– А… как они вас понимают? – пролепетал я наконец, когда лохматая туша проскользила в опасной близости. Тут от одного запаха звериного в штаны накладёшь…

Молчальник улыбнулся.

– Расскажите, сестрицы мои, Марфа и Юдифь, любознатцу сему, что анахорет старец Илларион, подражая святому Сергию, в пустыни своей вскормил вас из малых сирых медвежаток, и взлелеял, и на волю выпустил, где живёте вы ныне звериным обычаем, как вам и достойно. Попросите этого… Как его, демона… вот, колесничего, чтобы подвёз вас до града, куда влечёт вас любовь материнская…

– Как? Вы их в город повезёте, ваше преосвященство? – ужаснулся капитан.

– Поведайте, сестрицы, отродью сему, – анахорет снова погрозил пальцем Деннице, – что непременно надобно вам в сей новый Вавилон, чтобы деток проведать и на путь наставить… Правда, чадо Юдифи, медведик Проша, в цирковом балагане вашем подвизается, деток добросердечно веселит ездой на мотоцикле. Не то горемычная Марфа. Оле, бедняжка! Оле, зверина злосчастная! Сын её Потапчик связался с цыганами и ныне у них служит наркокурьером. Попробуй его обыщи! Но Марфа ужо там всех построит – и чадо неразумное, и цыган, и стражей, иже отравителей крышуют… Марфа! Марфа! Не замай мента – этот уже не навредит людям!

Медведица стояла над телом и тихонько пробовала его лапой.

– Они же падаль едят! – ахнул я.

– В самом деле, схоронить парня надо, – подхватил Денница. – Зря, что ли, старались?

Покойник вдруг вскочил и заорал, да так истошно, что Марфа отпрянула, поспешно перебросила тяжёлый зад через бревно и спряталась за спину молчальника.

– Ведь лежал же смердел, яко Лазарь четырёхдневный… – разочарованно сказал всё примечавший Илларион. – А теперь со страху пуще смердит – твой, Марфа, грех!

– Засерю не повезу, ваше преподобие! – восстал Денница. – Я ему не мадам Рекамье на бамбуковой скамье! Рожа пьяная, пусть сам до города добирается… Ой! Да ведь он сейчас своих вызовет!

– Не вызовет, – сказал я.

И дело сказал: лейтенант, увидев, что прямая и явная угроза его жизни миновала, совершенно спокойно улёгся среди брёвен и захрапел, словно и не будил его медвежий кошмар.

– А вот если вернутся сикхи – прикончат, – сказал я. – Ствол бы ему оставить…

– Не вернутся, – в тон мне сказал капитан-есаул. – Но чем чёрт не шутит… ой, – он осёкся и поглядел на молчальника. Тот осуждающе помотал головой и погрозил уже не пальцем – кулачком. Потом снял автомат с Юдифи, прошёл к спящему и положил оружие рядом с ним.

Денница повеселел.

– Я бы по блокпосту полазил, ваше высокопреосвященство, – сказал он заискивающе. – Поглядеть охота, много ли они добра награбили у честных христиан…

Анахорет не удостоил его ответом, а только рукой подопечным своим махнул – пошли, мол. Звери на задних лапах покорно последовали за людьми.

– Стой, Марфа! – приказал вдруг молодой старец. – Ты где эту дрянь подцепила?

Он подошёл к медведице и снял зацепившийся за коготь шнурок. Покрутил его, подумал и кинул прямо мне в руки.

Это был чвель, и он несколько отличался от капитанского.

– Янтарный! – радостно закричал Денница и попытался было отобрать у меня странный документ, но не решился – так грозно глянул анахорет.

– Дуракам счастье, – вздохнул водитель. – Янтарный чвель Достигшего. Оттуда. Везде пройдёшь… Ещё извиняться будут, что побеспокоили… Значит, вот кого они замочили – Достигая… Нелюди! Дай-ка хоть глянуть…

Я протянул ему трофейный чвель.

– Уес, – сказал Денница. – Алала тебе, Непокойчицкий Антон Людвигович, клан Берайя, человек Достигший… Счастлив день, когда встречаем Достигшего… Только лучше отдал бы ты мне его от греха!

Я посмотрел на янтарную пластинку, как баран на новые ворота. Да, отстал я от века… Ну где здесь Антон Людвигович? Как он его вычитал? На милицейских курсах научился? А врал-то…

Сосны над головами зашумели.

– Передай мужу сему, братец ветер, – сказал молчальник, – что даже дело диавольских рук сатанинскиих может ко благу послужить…

Спорить я как-то не посмел – должно быть, всё ещё надеялся проснуться у подножия опоры и не торопясь продолжить пеший поход, чтобы вернуться в нормальный, привычный мир. Такой, где сикхи живут в Индии, а медведи не навещают городских родственников.

…Женщины обступили Мерлина, стали охать и вздыхать, что он тут похудел, в чём душа держится, под глазами мешки, и как ты, Рома, такое выдерживаешь? Что ты, Панин, над живыми людьми вытворяешь? Нет, Рома, на кухню ты не пойдёшь, отдохни, а то ты весь чёрный стал…

А вот дети отдыхать не пожелали, сразу освоили пространство, завели громкую музыку, нашли и зал с игровыми автоматами, но на всех не хватило, поднялся рёв…

– Вы что, в городе не наигрались? – Мерлин схватился за голову. – Для того ли вас на природу вывезли?

От внезапного людского шума у него всё поплыло перед глазами. Но Хуже Татарина после недолгого медосмотра заключил, что Мерлин здоров, как последняя скотина. Потом спросил, какое сегодня число и как звали первого космонавта. Ответами Тимергазин остался доволен – тревожных симптомов нет, хотя он же не психиатр какой-нибудь лжеучёный!

Двое привезённых парней в фирменных комбинезонах под руководством Костюнина потащили в дом разнообразные ящики. На Мерлина работяги не обращали внимания, и сам Скелет едва кивнул. Друзьями они никогда не были. Никогда ему не нравился Костюнин, похожий на Урфина Джюса. И он Костюнину не нравился – особенно после сплава по Кызыру. А вот Штурманок-Лейзарович братски обнял и тотчас убежал к детям – унимать.

Наконец Панин закончил дирижировать людскими массами и соизволил обратить внимание на сторожа.

– Тихо всё было? – спросил Панин.

– Тише некуда.

– Спасибо за службу. Ну и как? Тоскливо?

– Не жалуюсь. Может, подбросишь мне пару собачек для компании?

Панин посмурнел.

– Я и эту тему прокачал, – сказал он. – Нет, не получается. Ведь тут какая собака нужна? Правильно. Не болонка. И не овчарка. Чтобы жрала всё подряд и не болела. Лайка тут нужна, а лайка – зверь вольный. Будет носиться по тайге, напорется на охотников. Или загонит белку, а они лай услышат. Зимой ещё и след увидят. Ага, скажут, тут кто-то живёт на нашем путике. И пойдут по собачьему следу. Стрелять ты в них, конечно, не сможешь, хотя необходимо. В тайге живёшь – человека бойся! Заметил – скройся, пусть пройдёт мимо. Мало ли что у него на уме!

– Да что тебе охотники сделали?

– Пока что ничего. Но ведь разграбят всё, сволочи, сожгут, из тебя мишень сделают… Совсем поганый народ пошёл, мать их Софья… Ломехуза на ломехузе… – сказал он тоскливо. – То ли мины кругом прикопать… Растяжки поставить… Но ты же первый подорвёшься, я тебя знаю… Или эвенки… Да! Эвенки, кому надо, про Дом Лося в теме. Есть такой Анатолий Чарчикан. Был художник, а теперь вроде шамана…

– Да знаком я с ним…

– Вот и дальше с ним дружи, можно. Если будет мимо со своими аргишить, дай соли, продуктов, малость патронов для карабина… Медикаментов… Водки – ни в коем случае! Хватит, поугощали мы их, едва на развод осталось…

Мерлин пригорюнился.

– Да и какой из тебя собачник? Ты же надо псом доминировать не сможешь. Вот скажи, Рома, сможешь ты надо псом доминировать? Хрен. Он тут будет вожаком стаи… А если пару лаек взять – они плодиться начнут. А вы, интеллигенция, даже котят топить – и то минетжеров по клинингу вызываете… Оно тебе надо?

Мерлин подумал и с грустью признал, что не надо.

– А как моё дело? Не закрыли?

– Как же! Они тебя в Канаде с Интерполом ищут. Вылетел ты туда. Через Венгрию. Но хата твоя за тобой, то есть за «Фортецией». Когда можно будет, тогда и вернёшься. Тогда я и сам сюда на годик перееду. Москва да Москва! Дома почти не бываю. Заездили, Колдун, как Савраску! Нашли олигарха! Русский граф фон Цеппелин! Еле уберёгся, чуть не миллиард на взятки истратил, чтобы в список «Форбса» не попасть! Такая в мире творится хрень, что ты не поверишь! Появляются банки-однодневки, раздают кучу кредитов первым встречным и бесследно исчезают! Значит, кому-то это надо…

– Не надо, – сказал Мерлин. – Не надо новостей. Хорошо, Лось, без новостей. Приятственно. А-ба-жаю!

– Мне бы так, – вздохнул Панин и вытер бритую голову платком. – А как одному-то? Не тяготит? Ну, в смысле…

– Я ж тебе не солдат-первогодок, – обиделся Мерлин. – И не Дима Сказка…

Женолюбие фирменного адвоката потрясало. Достаточно сказать, что в молодые годы Дима Сказка, посланный с последними деньгами за опохмелкой, мог и не вернуться вовсе, подпав под очередные дамские чары. Другого бы убили за столь чудовищное преступление против человечности, а Диму прощали – ну что поделаешь, натура такая – Эммануэль с яйцами…

– Да, Дима тут точно поймал бы снежную человечицу – есть и у нас, оказывается, такие, Прокопий говорил…

– Что ж ты Диму не привёз?

– Так праздники же – у него самый охотничий сезон! Две недели сплошного восторга! Да и должен ведь кто-то в Давосе меня представлять! Ему даже французы удивляются, хотели дело шить за разжигание низменных страстей, только он сам с них компенсацию за оскорбление выбил… Хотя мадам президентшу он точно оприходовал… И в вертушку его не затащишь – боится, говорит, у самолётов хотя бы крылья есть… Вообще-то прилетела с нами кое-кто… Не нарочно – так получилось…

… – Сестрицы, попросите мужа достойного Романа показать, где вам разместиться, – сказал молчальник Илларион.

– Да вот тут, перед этим… фургоном, что ли. Вот площадочка, – сказал я. – А то ведь внутри им не понравится. Только выхлоп здесь – хоть противогазы надевай…

– Не убоимся и жупела адского, сказали бы Марфа и Юдифь, – отмахнулся Илларион. – Тайга-тайга! Неможно мне с человеками беседовать. Так хоть ты прошуми на прощание неискушённому Роману свет Ильичу, чтобы не верил он лукавому колесничему ни в чём…

– Кто бы ему верил, – сказал я. – Врёт, врёт, как на сдельщине. Аж тягач под ним трещит. Без толку, без пользы… Что за человек?

– А! – воскликнул анахорет. – Знает матушка-тайга, кто он, да не хочется ей пугать Романа… Скажу, обинуясь: вот кабы народился сей лживец в иной стране да в богатой семье, не миновать миру Армагеддона. Господь же милостив: переместил адово отродье на житьё в Россиюшку, она-то силы Геенны и притушила, ровно малый окурочек. Едино брехать и горазд, яко самой Лжи близкий родственник… Только и умеет, что казачков к снохачеству склонять! Чаял Враг Зверя из бездны, а получил балаболку… Истинно сказал пророк: «Как упал ты, Денница!»

– Так вот он, по-вашему, кто… – пискнул я.

Бред продолжался. Ну да, ну да. В испанской армии, например, Пресвятая Дева числится генерал-лейтенантом – без шуток. Ладно. Вспомним календарь Французской революции: жерминаль, флореаль, прериаль… Мессидор, термидор, фрюктидор… Нивоз, вантоз, плювиоз… Забыл!

Тем временем падший Денница вернулся с блокпоста, обвешанный фронтовой добычей. Многие устройства были мне совершенно неведомы.

– Поставлю видеопару, чтобы за порядком в трейлере наблюдать, – гордо сказал он. – Давно мечтал… Ах, вы звериков, стало быть, уже пристроили? – спросил подобострастно. – Им там удобно будет? Вот я камеру сюда определю – лапкой не смахнут?

– Всё-таки тревожит меня наш покойник, – сказал я, так и не покончив с якобинским календарём. – Ох, вернутся сикхи, а он ещё никакой…

– Успокой его, тягач могучий, и вы, колёсики неустанные, – сказал Илларион-молчальник. – Язычники с перепугу отошли, верно, уже в иную область…

– Как? Вы же говорили…

– В соседнюю, Кемеровскую, разумею, – сказал анахорет. – При такой-то скорости… Марфа! Юдифь! – заорал он. – Вам к детям надо или как?

Медведицы с площадки заворчали: что, мол, какой разговор?

Денница полез в кабину, схватив меня за рукав.

– Сядь между нами, – шепнул он. – Только отодвинь этого… от меня подальше. Мутит меня… Даже в детстве мимо церкви спокойно пройти не мог – припадки били…

– Ага! – торжествующе вскричал чуткий анахорет. – Да ведь ты, змий тонконогий, и должен при мне дискомфорт ощущать! Тосковать и томиться! Правильно тебя корёжит! А то вот возьму и оседлаю, как некоторый Афонский монах…

С этими словами отшельник уселся в кабину и захлопнул дверцу.

Речной есаул адских кровей не посмел закурить в присутствии праведника и вывел «Герцогиню» на шоссе.

Тягач взревел и тяжко полетел от всей души – по настоящей-то дороге.

– Ба… отец… господин Илларион! – вымолвил я наконец. – Я ничего не понимаю. Что у вас творится? Что с Россией? Почему сикхи? Кто-нибудь мне объяснит?

Отшельник задумался.

– Зачем мятутся народы? – сказал он наконец. – Объяснил бы тебе спидометр чуткий, да глуп он, ибо прибор суть. Мнилось Роману, что бежал он от мира, ан мир его и поймал! Горе проспавшему перемены! Будет теперь тыкаться наугад, яко слепород… Эх, чего там – сыплются кости наши в челюсти преисподней!

Вскоре новодельное шоссе влилось в федеральную дорогу: побежали навстречу разные экипажи, дивясь «Герцогине», засигналили сзади недовольные, намекая на обгон.

Я пытался по виду автомобилей оценить прошедшие перемены, но в иномарках разбираюсь слабо. Все они для меня – «ренаулты и пеугеоты».

Но разинуть рот всё равно пришлось, когда обошёл «Герцогиню» самый настоящий лондонский даблдеккер. Уж его-то и самый тупой узнает! Двухэтажный автобус мотало в стороны со страшной силой.

– Это как понимать? – спросил я. – Ему же нельзя с такой скоростью… Он же опрокинется на повороте!

– Их в Британии-то уже давно списали, – сказал Денница. – А ребята из здешней мэрии по дешёвке приобрели. Хорошо им тогда прилипло…

Мы миновали бетонные буквы городской границы. На холмах по обе стороны дороги разбросаны были двухэтажные коттеджи разной степени достройки.

– Тут мы, пожалуй, и сойдём, – сказал молчальник. – Конец, Роман Ильич, моему обету…

Я хотел наконец спросить, откуда анахорету ведомо моё имя, но Илларион продолжал:

– Всего я вам объяснить не смогу, помните только, что в мире, который вы столь отважно отвергли, произошли великие изменения. По сравнению с ними и перестройка, и революции всякие – прах. Болтуна лукавого не слушайте – он и сам ничего толком не понимает. Как, впрочем, и подавляющее большинство людей. Сами в конце концов разберётесь и сделаете выбор… Главное – не бойтесь. Совесть подскажет, а разум направит… Меня же во всякий вечер можете обрести в ночном клубе «Софья Власьевна» – уверен, что его вы найдёте наверняка… Подвиг мой закончен, и спасаться мне уже не надо…

– А от чего же вы спасались, батюшка?

– Да никакой я не батюшка, – сказал молодой старец. – И спасался я в скиту, понятное дело, от армии. А теперь, – он посмотрел на часы, – всё. Двадцать восемь как одна копеечка.

– С днем рождения, мсье Илларион, – сказал я.

– Спасибо, – отвечал анахорет и медвежий пастырь. – В миру я известен как Алёша Чумовой, вокал и этническая перкуссия. Главное – не верьте никому, кроме себя. Великое смятение в душах, и всяк свою правду правит…

С этими словами бывший молчальник открыл дверцу и легко спрыгнул на асфальт. Я оглянулся и увидел, как с платформы скатились чадолюбивые медведицы.

– Сейчас напрямки в Желанное почешут, – сказал повеселевший Денница. – Покажут цыганам наркотрафик. Фу, как без поповского-то духу легче!

…Вспомнил: вандемьер, брюмер, фример!

…Нет! Брешет память, как сивый мерин! Укреплять её надобно изо дня в день.

Не в первую зиму это было! Просто в старой компании все новогодние праздники друг на друга похожи, вот Мерлин и перепутал.

Таня прилетела только во вторую зиму. И точно так же, как в первый раз, жёны жалели Мерлина, а дети не жалели никого и орали что-то бессмысленное. В тот приезд они, кажется, вывели из строя почти настоящего диджея, к которому Мерлин и прикоснуться боялся…

– Так получилось, – сказал Панин. – Как назло, никого из обслуги под рукой не оказалось, и вообще – напряг. А Татьяна – она в моём детском доме работает. Музыкальный руководитель. Не врач, не воспитатель, да ещё одинокая. Вот я и попросил не в обиду – присмотреть за нашими спиногрызами, помочь по дому… Ага, только потом про тебя вспомнил! Так что не нарочно, не думай… Я тебе баб поставлять не нанимался!

– А как же твои филиппинки? – спросил Мерлин.

Горничные-близнецы были гордостью Лося. Он переманил их с Рублёвки у популярного певца однополой любви.

– Ищи теперь с собаками тех филиппинок, – вздохнул Панин.

– Обокрали? – радостно вскричал Мерлин.

– Представляешь – даже пианино Маринкино унесли!

Орехового дерева инструмент для не родившейся ещё Маринки Лось с первой супругой припёрли аж из Риги – давным-давно. Мерлин якобы помогал затащить пианино в грузовой лифт: путался под ногами у добрых людей. Весила эта беда центнера четыре…

– А как же охрана?

– Охрану мы… наказали, – сурово молвил Панин.

Среди Розы, Лены, Вики, всех панинских жён и прочих подруг жизни, во гламуре просиявших, Таня казалась довоенной невестой, только что проводившей обречённого жениха на фронт. Какая-то меховая беретка на ней была, а на шее висела муфта – такие Мерлин видел только в кино и на старых маминых фотографиях. И не красота в ней была главной – а тонкая благородная порода, что понимающие люди ценят гораздо выше.

И взгляд у неё был растерянный – пока не наткнулся на Мерлина. Таня словно бы узнала его – когда-то любимого и навеки потерянного, хотя годилась Роману Ильичу если не в дочери, то в сильно младшие сёстры. Так иногда бывает, хоть и редко.

А если бы так было всегда, то человечество просто померло бы всем кагалом от счастья и тем решило свои проблемы.

Они с полуслова поняли друг друга и стали, не сговариваясь, играть пару опереточных слуг – простак и субретка, денщик и горничная, камердинер и гувернантка, принялись обсуждать господские наряды и нравы, в ритме вальса развешивать барские шубы и вытирать носы барским детям. При этом Таня и Роман Ильич ни на секунду не теряли друг друга из виду.

У простака и субретки всё получается гораздо проще, быстрее и успешней, чем у героя с героиней.

Те жёны соратников, которые помоложе, плохо помнили, кто такой Мерлин, и воспринимали всё как должное, только Роза-Рашида понимающе мигнула ему огненным татарским оком.

– А почему Сергей Петрович вас тут держит, в тайге? – шёпотом спросила Таня, едва они остались вдвоём в прихожей.

– Это тайна, – шёпотом же ответил Мерлин.

– Не тайна, так и не спрашивала бы! – фыркнула Таня. – Говорят, вы охраняете сокровища «Фортеции».

– Да, – печально ответил Мерлин. – И когда вы все улетите, я тотчас обращусь в отвратительную гигантскую жабу с окровавленными клыками, хотя и без того не принц. Прямо скажем.

– Ну, это-то фигня, – сказала Таня. – Это простым поцелуем снимается, все дети в курсе. А по правде?

– Ты никому не скажешь?

– Никому! – воскликнула Таня и сделала рукой жест, равноценный, по её мнению, страшной клятве.

– По правде я дожидаюсь новых документов. Я киллер на передержке. Да вот проштрафился: не учёл, что в западных отелях нет тринадцатого этажа, и вместо Васи Плинтуса прикончил великого дирижёра Фальконетти…

– Вот и опять враньё: Фальконетти помер от СПИДа, а на передержке только собак оставляют!

– Кошек и киллеров тоже, – вздохнул Мерлин. – А невостребованных потом усыпляют.

– Но киллера ведь и перевоспитать можно! – сказала Таня.

– Киллер обычно перевоспитывается с помощью Евангелия и раскаявшейся блудницы, – ответил Мерлин. – Так учит нас Достоевский. Но я атеист, а тебе сперва предстоит сильно испортить репутацию…

– Много вы знаете о моей репутации, – сказала Таня.

– Зато я знаю, что Панин строг в кадровых вопросах.

– Нет, а всё-таки – что вы здесь делаете? – не унималась она.

– Сижу, целыми днями глядя на стену и слушая крики муравьёв. Мой завтрак, обед и ужин – чашечка чёрного саке да два-три варёных каштана…

– А вас кто-нибудь навещает?

– Конечно. То и дело. С владыками я беседую о милосердии, с самураями – о смерти, с чиновниками – о простоте жизни, с крестьянами – о карме, со слугами – о преданности…

– Нет, а по правде?

– Я же сказал – жду документов. Но я не киллер, ты права. Я хуже. Я бессмертный. А бессмертному необходимо время от времени менять биографию и все бумаги.

– Ага, вы граф Калиостро!

– Совершенно верно. Во время посещения Санкт-Петербурга был по приказу матушки-императрицы тайно арестован и препровождён в Сибирь на подлинно вечное поселение. Под ответственность самого государственного канцлера Никиты Иваныча Панина. С тех самых пор за мной постоянно присматривает кто-нибудь из рода графов Паниных…

– Ну-ну, – сказала Таня. – То-то у Сергей Петровича такая аристократическая…

– Ряха, – подсказал Мерлин.

– Не надо так про него, – сказала Таня. – Вы бы видели наших ребятишек. Ведь у нас не простой детдом, у нас такие, от которых все отказались… А Сергей Петрович запрягся.

– Сергей Петрович понятно, – сказал Мерлин. – Нам с ним кучу грехов искупать положено. А ты-то зачем?

– Я ничего не искупаю. Я решаю сама, – сказала она. – Но об этом не будем, Роман Ильич, потому что сейчас праздник, надо накрывать на стол, а то наши бестолковые господа сами-то и трём свиньям щей не разольют!

… – Ну, мне через центр нельзя, – сказал Денница. – Довезу я тебя до остановки, тут восемьдесят четвёртый раньше ходил. Наверное, и теперь какой-нибудь ходит. А сам в Затон поеду. Там у меня женщина одна живёт – не баба, а чистый Шатобриан и Тулуз-Лотрек в одном флаконе!

Капитан определённо страдал ещё и галломанией…

– Слушай, – спохватился я, – а деньги-то? Деньги у вас не поменялись ли?

– Нет, конечно – кто сейчас такой ерундой заниматься будет? Ты лучше смотри на патруль не нарвись со своей «сайгой»! Тут медведицы навряд ли выручат! Дай-ка я тебе твой чвель надену. Под рубаху не прячь! Не прячь, говорю, под рубаху!

– Небось не орден, – сказал я. – Ну, тогда прощай, Светозар Богданович! Увидимся ли?

Денница смахнул нежданную слезу рукавом кителя:

– Прощай, брат! Вместе под смертью ходили! Вместе врага одолели! Такое не забывается! Я всем про твой подвиг расскажу! Только чвель-то лучше вытащи… Ты, я гляжу, и вправду без понятия!

– В случае чего, – сказал я, – можно связь держать через Иллариона, Алёшу то есть. Клуб «Софья Власьевна». Ничего, потерпишь праведника…

– Да! – воскликнул есаул из преисподней. – Номерок свой дай! Я всё забываю, что мобильники есть на свете!

– Нету у меня мобильника, – сказал я и остался один.

Покатил дальше Светозар Богданович Денница – наш простой русский Антихрист, один из многих… Только крикнул на прощание:

– Все там будем!

«Герцогиня де Шеврез» величественно свернула с большака и прошествовала в сторону едва видневшейся отсюда реки и осенявших её портовых кранов Затона.

Я остался настолько один, что спину закололо ледяными иголками.

Остановка была стандартная, крытая пыльным прозрачным пластиком, с металлической лавкой – даже не очень загаженной надписями и мусором. На эту остановку обычно приходили пожилые люди из окрестных садоводств. Сейчас бы им самое время завершать трудовой день, но ни души покуда не было видно.

Вверху под козырьком примостилась на кронштейне видеокамера – только глазок её был необратимо покорёжен, а обрезанный провод беспомощно торчал, весь размочаленный на конце, словно его кто-то грыз.

Внизу лежал город Крайск, во все дни покрытый толстым слоем дыма, а сейчас ясный, как пейзаж в стеклянном шаре. Город вроде бы совсем не изменился, если не считать проходивших над ним цеппелинов – значит, «Фортеция» работает вовсю…

Но дело к вечеру, и в контору пока соваться не стоит.

Панин уверял, что квартира по-прежнему принадлежит мне, но ведь Панин точно так же уверял, что прилетит вскорости со всей гоп-компанией…

Я не попытался тормознуть какую-нибудь машину, да и шли в основном крытые грузовики, фуры и рефрижераторы. А то нарвёшься опять на какого-нибудь монстра…

Вообще я ожидал увидеть на шоссе сплошную пробку от Крайска до Москвы. В свете последних тенденций. Значит, преодолели как-то транспортный коллапс, машин даже меньше стало… И заметно меньше…

Оставалось только изучать прилепленные к прозрачному некогда пластику объявления и разноцветные стикеры-постеры.

Первым обращал на себя внимание красочный плакат. Именно плакат, а не постер. Он словно бы вышел из времён моего советского детства. Предельно реалистичный блондин в комбинезоне с российским гербом и с мужественным лицом широким взмахом сильной руки приглашал куда-то согбенного старца, пузатого рахитичного негритёнка и ещё толпу каких-то интернациональных оборванцев. Надпись гласила: «Пропусти старшего. Пропусти бедного. Пропусти больного. Все там будем!»

Куда мужественный должен был пропустить несчастных – неясно. Видимо, это и так было понятно всем, кроме меня.

Другой плакат был поплоше, в одну краску. Прямо на зрителя мчался лимузин, которым управлял какой-то лысый сморчок. Глаза у сморчка были закрытые, а под колёсами страдали очень трогательные кудрявые дети. И, опять же, надпись: «Старый за рулём – преступник! Россия – молодей!»

Вот оно как… Что ж, этого следовало ожидать…

Странными были и самочинные объявления: «Курсы базового химэйского – недорого», «Продам номер в лайне (далее следовали несколько незнакомых знаков) по договорённости. Торг возможен», «Куплю номер в лайне. Ниже пятого порядка не предлагать», «Разъяснение чвелей по методу Илоны Давыдовой. Дорого».

«Движение «Суррогатные матери против гей-православных» проводит митинг на площади Худолеева 1 мая в 10.00.».

«Курсы гидолийской борьбы. На Химэй – во всеоружии! Диплом действителен».

«Учись двигаться в условиях Химэя! Джолли-джампинг для всех возрастов и без травм!»

«Страхование от культурного шока опытным метаюристом на выгодных условиях».

Поверх всех этих и подобных листочков выведена была красной краской из баллончика огромная надпись:

ХИМЭЙ – НАГИБАЛОВО!!!

Я попал в непонятное. Точнее – попал в Непонятное. Не в криминальном смысле, а в онтологическом.

Явно обозначились заморочки с головой, а тут ещё и нога!

…Всё началось в кухне.

Кухня в Доме Лося была огромная, всячески оборудованная, светлая и относительно ухоженная, но всё-таки помещение прозаическое. Не парк под луной, не улочка в старинном городе, не приморская набережная – ноль романтики, пшик интима, а музыка доносилась из пиршественной залы и вовсе нечеловеческая.

Тем не менее Мерлин и Таня уже твёрдо знали, что с ними и между ними произойдёт, но не торопили события, перебрасывались дурашливыми репликами, продолжая давешнюю игру, протирали столовые приборы, перебрасывались тарелками, приговаривали, что добрым людям такое жрать не годится, а олигархам с прихлебателями – в самый раз, по барину и говядина, а вот креветок мы для себя отначим, а картошка хоть с виду молодая, но резиновая, пусть её сами шведы и лопают, а освобождать яблоки от семечек – снобизм, внутри гуся сами дойдут, а зелень – блендером её, блендером, а то порежешься, маленькая, а я ещё один салатик знаю – ум отъешь, и Таня из довоенной барышни превратилась в какую-то панкующую хулиганку, а степенный сторож-консультант – в курортного гусара…

За стол они не сели вместе со всеми – убежали в домик охраны, потому что не телевизор же окаянный смотреть, когда и без того столько времени потрачено зря… И никакая не довоенная девочка она оказалась, а полузмея, нагини из индийской легенды, фея Мелюзина, заморочившая Жана Бесстрашного, первого герцога Бургундского…

Гости, даже дети, всё поняли, только костюнинская подруга, девушка свежая и глупая, возмутилась и сказала, что прислуга нынче совсем обнаглела. За столом повисла тишина, в которой отчётливо послышался звон оплеухи – даром что Скелет сидел на другом конце стола и никаких движений не производил. Оплеуха как бы подразумевалась, но была оттого не менее весомой. Всё это потом рассказал Мерлину вечно весёленький Штурманок.

А они с Таней появились за столом только перед самой полуночью, и от их внезапного и явного счастья, от одной лишь возможности такого счастья все пирующие ожили, развеселились, почувствовали себя совсем молодыми, выключили нарочно привезённый телик, накатили шампанского и заревели нечто безудержно цыганское, отбивая такт вилками по драгоценным бокалам…

Но Мерлин и Таня в застолье не задержались, потому что в мире нашем «ни радость вечна, ни печаль бесконечна».

Ну да, ну да…

…Нога была чёрная, тонкая и босая. К тому же и не целая – примерно половина лодыжки.

Она помещалась в свободном пространстве между бетонным основанием остановки и краем пластикового щита. Рассмотреть ногу целиком, а тем более увидеть её обладателя мне не удалось из-за плаката и примкнувших к нему объявлений.

Ну да, ну да. Нога. Успокойся. Это не самое страшное. Подумаешь. Наверное, городская скульптура – под них, говорят, большие деньги можно отмывать. А вторую ногу отпилили и унесли в скупку металлов. Сейчас, поди, новых памятников в городе понаставили, как на барселонском кладбище…

Я уже собрался обойти остановку, чтобы познать Непознанное, но кто-то похлопал меня по плечу.

Я обернулся.

Сзади стояли двое крупных молодых людей, коротко подстриженных, равно мордастых и в одинаковых красных футболках с лозунгом «Бей олдей – Россия, молодей!». Из-за спин парнишек торчали какие-то палки, словно крылья польских гусар или знамёна самураев.

Лозунг мне не понравился, юноши – ещё меньше.

– Алала! Это твои окурки, старожил? – спросил один.

– Я вообще не курю, – сказал я. – В чём дело?

– Ага, это мы курили, – сказал другой. – Олдя совсем оборзели!

– Точняк, – сказал другой. – Отравляют нашу юность.

– Сели Родине на шею и ножки свесили! – сказал первый.

– Кто Россию любит – до пенсии не живёт! – пояснил второй.

– Молодую поросль не косит! – добавил первый.

– Довели Отчизну до ручки, поколение пораженцев! – сказал второй. – Вот мы окурок твой отдадим на генетическую экспертизу, тогда не отбрешешься…

– Ну-ка прекратите, – сказал я. – Не нарывайтесь.

– Не дожить дяде до Химэя… Чертей поблизости не видно, сильверов тем более… Румын, отоварь его, – сказал первый. – Хуриста туева.

Блин, не карабин же вытаскивать? Как глупо-то и как закономерно… Всю жизнь я этого боялся – что забьёт меня однажды ни за хрен какое-нибудь быдло в тёмном переулочке, снилось мне постоянно это быдло в кошмарах, и отвратительное ощущение беспомощности разливалось по телу, и всё время чувствовал я, что сбудется рано или поздно мой сон, потому что притягивал я это быдло, что ли, раздражал его самим фактом существования… Виктимный интеллигент, доцент при портфеле, шляпе и очках, некстати вышедший погулять в День десантника… Прав Панин, лучше бы мне сидеть в тайге тихонечко…

– Обожди, Пузо, – сказал второй. – Надо сперва его на верность прокачать…

Да и разобрана ведь моя «сайга». Вот я влип-то среди бела дня, то есть уже вечера… Как глупо…

– Не нарывайтесь, – повторил я. – Ни вам, ни мне у ментов светиться не с руки. Может, денег надо?

– Это вы, твари староживущие, всё деньгами мерите, – сказал который Румын. – Вот потому и Россию продали. Думаешь, в Химэе России не будет? Ещё как будет! Биг Тьюб – источник православия!

С этими словами он вытащил из-за спины алый лоскут, намотанный на две палки, и развернул передо мной.

Лоскут оказался небольшим транспарантом:

Ну да, ну да. И графа Рымникского приспособили для правого дела. А я-то надеялся, что за столько-то лет власть, наигравшись в патриотизм, утихомирит эту публику…

– Ну? – сказал Румын.

– Чего – ну? – спросил я, растягивая зачем-то время.

– Что делать надо, дядя? – спросил Пузо.

– Смолить и к стенке становить, – сказал я. – И вообще ты был ничем не примечательным сперматозоидом, когда я убил своего первого португальца…

Такие шикарные фразы я придумывал для Панина в годы юношеских драк – в прежние годы жарких, но не смертельных…

– Неправильный ответ, дядя, – сказал Румын. – Тут думать не надо. Тут прыгать надо. Джамп, сволочь, джамп!

– Куда? – спросил я.

– Не куда, а зачем, – сказал Румын. – Когда увидишь такой плакат, падла старая, прыгай как можно выше!

– Зачем? – спросил я и нашарил рукой лямку рюкзака. Мог бы он у меня быть и потяжелее… Захватил бы я гантели… Одну гантель… В уголок…

– От восторга, что русский, падина жидовская! Пузо, у меня руки заняты…

И Пузо, рыхлый на вид и неуклюжий, молниеносно врезал мне по голове чем-то вроде резиновой дубинки.

…Мерлину показалось, что убыла вся компания на следующий день, хотя Панин объявил, что наотдыхался на три года вперёд и вообще детям пора в школу.

– Думал я тебя для деток Дедом Морозом нарядить, – сказал он Мерлину, – да ты и так себе справил праздничек… Танька – девка хорошая. Можно.

Милостиво так сказал.

Панин в своей фирме вершил всем. В том числе и личной жизнью соратников. Как Король-Солнце, персонально дававший разрешение (или повеление) вступать в брак своим придворным. Как Наполеон, переженивший всех своих маршалов на нужных бабах. Как товарищ Сталин, регулярно проводивший ребрендинг жён у Калинина, Молотова и Ворошилова…

Мерлин сильно подозревал, что Лось, устраивая семьи подчинённых, как бы передоверял мужьям свои королевские прерогативы. То есть даже в постели они должны были представлять хозяина и действовать от его имени. Ведь точно так же и Мерлин отдыхал здесь, в Доме Лося, вместо самого Сохатого. Заместитель по отдыху…

Верно про Панина оговорилась одна столичная тележурналистка: «Страшный вы человек, Сергей Петрович, – в хорошем смысле этого слова…»

Значит, нравится ему Таня. «Драл бы сам, да некогда»…

Это, конечно, подразумевается.

– Сука ты, Панин, – сказал Мерлин.

– Пожалуйста, – не обиделся Лось. – Вот и верь после этого людям. Разврат народа! А ещё оба педагоги! Вот из-за таких горе-наставников и выросло потерянное поколение: дрисня какая-то, а не молодёжь! Рома! Сосут страну минетжеры, досасывают! Добро бы они своевольничали, дерзили! Нет, с начальством они почтительные, службу понимают… Непоротые дворяне, мать их Софья… Холуй на холопе сидит и лакеем погоняет… Поколение пепси…

– Не отвлекайся, Сохатый, – сказал Мерлин. – Посмеяться хочешь – спалю к херувимам твой Монплезир и не отвечу: у меня справка есть. Будешь потом причитать: ах, что же я старичка со старушкой не нанял…

– Рома, да что ты! – испугался Панин то ли за Дом Лося, а то ли и по совести. – Как ты на меня подумать мог такое? Я же всё вижу и понимаю, должность обязывает. Всё у вас будет хорошо. Вот слетает весной Татьяна Павловна со своей капеллой в Ватикан – и я её мигом сюда доставлю. К тому времени разберётесь, так сказать, в чувствах…

– Ага, – сказал Мерлин. – Возьми с полки пирожок…

– А тебе только такой образ жизни и подходит, – сказал Лось. – Вахтовая любовь. Каков ты семьянин, мы уже видели, нагляделись… И вообще я за тебя отвечаю.

– Всё ты, Лось, за меня продумал.

– Колдунский, ну сам посуди. Вот собираю я движок. Я ведь вижу, куда какую деталь определить, чтобы фурычило. Так и тут. И всем хорошо: и блоку, и цилиндру, и болту, и гаечке. И всем вокруг меня должно быть хорошо и удобно…

– Да ты инженер человеческих душ, – зло сказал Мерлин.

– Эффективный минетжер это сейчас называется! – расхохотался Панин. – Но, Роман Ильич, тебе же удобно? Ловко ведь тебе так? Ну и не брыкайся. Мы тебя бережём. Где бы мы без тебя сейчас были? Далеко в Северном Ледовитом вмёрзли бы в лёд наши тела…

Мерлин отвернулся, чтобы Лось не увидел его глаза.

А Таня попрощалась с ним как-то наспех, словно стыдилась законных жён и законных детей.

– Значит, в Ватикан? – спросил Мерлин.

– Я… я ни разу ещё за границей не была, – сказала она. – А детям… Им такое и вообще никогда не светило. И я не могу надолго их оставить… Их же там никто не жалеет! – вдруг закричала она так, что Мерлину стало страшно. – Если бы Сергей Петрович их за карман не держал, всех этих… нянечек, – произнесла она с лютой ненавистью, – там бы вообще никто не выжил… Уж я-то знаю, видела…

– Успокойся, фея Мелюзина, – сказал он. – Всё будет хорошо – и с нами, и с уродиками твоими талантливыми…

До него покуда не дошло, что всё безнадёжно.

Только вместо «Подсолнухов» на стене появилась монотипия Хокусая «Ураган», на которой люди, животные, брёвна, бочки и целые дома, да и вся Япония, завиваясь в спираль, улетали к чёртовой матери.

…Интересный русский язык. А-ба-жаю! Слово «труп» считается неодушевлённым, а «мертвец» – очень даже одушевлённое… Душа болит, следовательно, я не труп. В худшем случае – мертвец. Мыслю, следовательно, соображаю… Голова болит, следовательно, работает… Семеро мудрецов почитались в Элладе: Фалес, Солон, Биант, Питтак, Клеобул, Хилон, Периандр… Ты обманывал нас, Еруслан-богатырь, прямоезжих дорог не бывает…

Я открыл глаз – на всякий случай только левый.

Значит, лежу на лавочке. Правая рука бессильно повисла. Нет, кажется, не сломана… Вздохнул поглубже. Рёбра не болят. Надо подняться…

– Лежи-лежи! – сказал женский голос. – Лежи, божий человек. Я тебе голову править буду…

Я поднял глаза. Надо мной склонилась старушка в беленьком платочке, сморщенная, с выцветшими от возраста глазами. Чисто эпическая сцена. Ах, витязь, то была Наина!

– Вот собаки, – сказала бабушка. – Достигшего бить! Это надо же! Что ж ты чвель-то свой под рубаху прячешь? Ведь забили бы, кабы не африканский товарищ! Ну уж он их упокоил!

– Ка… Какой африканский? – пролепетал я.

– Да вот этот… Выставился – чисто журавель!

Я с трудом повернул голову.

Так вот что за нога была-то!

Он и сейчас стоял на той самой ноге, уперши ступню другой в колено. Классическая поза древнего копьеносца. Всю одежду чернокожего воина составляла накидка – когда-то, видимо, красная, а теперь выгоревшая до цвета дамского белья советской эпохи – да кожаный передничек. Ещё бусы всякие, амулеты… Копьё (ассегай, вспомнил я) было направлено остриём вниз. А там…

Мобильный телефон пришпилило лезвием к руке Румына, а сам Румын только тихонько стонал, и футболка на нём была изрезана в окровавленные клочья. Я поискал глазами другого. Пузо лежал мордой вниз, на нём и штаны были располосованы вдрызг. Он безуспешно пытался приподнять задницу, словно пользовал невидимую партнёршу. Хотя крови из-под моего обидчика не натекло, зато другое натекло…

– Спасибо, доблестный воин масаи, – сказал я. – Вы спасли мне жизнь.

И сообразил, что говорю по-русски.

– Sorry… – начал я.

– Нич-чего, камрад Достигший! – сказал воин. – Киджана давно был студент Удээн. Вива Лумумба! Давно тому назад, когда негров ещё даром полюбили москвички и не арестовали менты…

Акцент у негра был очень приятный, выговор тягучий…

– Столько не живут, – сказал я, и он расхохотался, открыв подпиленные зубы.

– Лежи, не вертись! – приказала старушка. – Как ладно, что я сито прихватила, благо одно у меня сито – и для дома, и для дачи… Чёренький, вели ему не вертеться! И помалкивать!

– Бабучка дело знает, – великодушно кивнул Киджана. Волосы его напоминали купальную шапочку из серебристого каракуля.

– Внучек нашёлся! – сказала старушка и приподняла мне голову.

Я уже видел однажды, как «правят» сотрясение мозгов таким народным способом, и Хуже Татарина объяснял нам, в чём тут фокус, только я всё равно не понял.

По шоссе мимо нас то и дело проскакивали автомобили, но ни один не задержался. Никого не удивляло, что на остановке красуется вооружённый скотовод из далёкой саванны, а у босых ног его (точнее, одной ноги) маются побитые соотечественники.

А голова всё-таки перестала болеть!

Старушка убрала сито в солдатский «сидор» и достала из его недр пластиковую бутылку.

А-ба-жаю! Я-то думал, что вода!

– Маленько-то можно! – сказала старушка, когда я перестал кашлять. – Доктора ничего не понимают, только деньги даром берут…

Она передала бутылку моему спасителю. Киджана присосался основательно…

– Дедушке оставь! – рявкнула старушка и отобрала у масая сосуд. – Я всю бутыль от него на даче прикопала, вожу мелкими порциями, чтобы опять чертить не начал…

– Дедучка – конструктор? – удивился Киджана.

– Мудак у нас дедучка, а не конструктор, – сердито сказала старушка.

– Чертить – значит чертей на себе ловить, – сказал я. – Это в смысле делириум. Фразеологизм, мистер Киджана.

– Сэр Киджана, – поправил меня воин. – Киджана – лайбон.

Я всё-таки поднялся и сел.

– Лайбон – вождь? – спросил я.

– И чиф, и прист, и воинский начальник, – улыбнулся Киджана. – Эхой, зачем им было надобно в Африке филёлог? Стихами Гумилёва львов напугать? До сейчас не могу понять… Врачу нет, инженеру нет… А хотел ведь стать ветеринар!

– Господа, – сказал я. – Всё это хорошо, но стоило бы нам убраться отсюда. Документы у меня не в порядке, обыска мне не надо… А вам, надеюсь, в свидетели тоже не надо…

– Этот гопник, – Киджана потревожил лезвие ассегая в пробитой лапе Румына, отчего тот задёргался, – хотел звонить. Начал звонить. Может быть, успел звонить…

– Это у тебя-то документы не в порядке? – возмутилась старушка. – С твоим-то янтарным чвелём? Ну ты зажрался, Достигший! Да ведь милицейские тебе честь отдадут!

И оказалась права.

Высокий рыжий страж порядка, что вылез из дряхлого «газика» с буквами ПМГ, действительно откозырял, поглядев на мой медальон.

– Алала! Сержант Игнатьев! Добро пожаловать в Крайск, Леонид Потапович Николаев, клан Элори! – сказал он. – Счастлив день, когда встречаем Достигшего… Вы у нас редкие гости…

Вот это да! А как же Непокойчицкий Антон Людвигович, с которого сикхи сняли, надо полагать, янтарное удостоверение? Капитан Денница именно так меня проименовал… Или на этих чвелях каждый читает своё?

Моё удивление подскочило, когда сержант познакомился с бирками моих благодетелей и выслушал их объяснения.

– У органов нет к вам претензий, гражданин Киджана, клан Аяль, и гражданка Звонарёва Арина Геннадьевна, клан Хайда, – сказал он. – Выражаю вам искреннюю благодарность за спасение Достигшего…

– А эти? – спросил я, кивнув на Румына и Пузо.

Сержант Игнатьев метко плюнул Пузу на затылок.

– Отлежатся, – сказал он. – Патриотами рядятся, а от службы наверняка откосили. Дети они! До двадцати одного года всё дети! И чвели свои выбросили – говорят, что это антихристова печать. Типа веруют! В Гитлера они веруют! Будто без чвеля они в Химэй прорвутся! Учат же их, учат – пропусти старшего, пропусти слабого… Дети… От этих детей скоро взрослых не останется…

Ещё одно чудо! Раньше-то милиция этой публике сочувствовала на сто процентов…

– Вот сейчас приедем в отделение, протокольчик составим…

– Не надо протокольчик, – поспешно сказал я.

– Ой, – радостно сказал сержант Игнатьев. – Правда, не надо?

Я поглядел на благодетелей. Лайбон и старушка Геннадьевна согласно кивнули, словно бы доверяя мне объясняться с властью.

– Ну и добро, – сказал сержант. – А то бланки поганить… Пацаны ещё, образумятся… А не образумятся, тогда всё припомним, без протокола… Тьфу ты, как хорошо, что вы на чертей не нарвались… Те ведь не разбирают правого и виноватого! Миссия милосердия!

– Извините, сержант, – сказал я. – Я у вас человек новый…

– Конечно, конечно, – сказал сержант Игнатьев. – Как это… Достигший перерождён и… Забыл, как дальше. А здорово вы держитесь, Леонид Потапович! Тоскуете о потерянном Просторе, а себя не теряете, и употребляете умеренно… И к богатеньким не пристроились. Сильный вы человек, я бы так не смог, честно… Подбирали мы одного такого… Свидетельствовать просили – шиш он нам провещал! Плакал только: «Нет слов, нет слов»!

– Скажите, сержант, – сказал я, – неужели наша милиция наконец-то занялась своим делом?

– А как же иначе? – сказал сержант. – Не прежнее время…

– А может, вы один такой на всю милицию?

Сержант смутился.

– Вообще-то я на третьем курсе юрфака, – сказал он.

– А ректор у вас по-прежнему Золотуев? – спросил я и запоздало прикусил язык. Вот тебе и «новый человек»! Штирлиц забыл отстегнуть парашют, так и шёл по Фридрихштрассе с песней «Белоруссия родная, Украина золотая»!

Но сержант не заметил оплошности. Или сделал вид, что не заметил.

– Золотуева успешно оптимизировали, – с энтузиазмом сообщил он. – Ректор у нас теперь Сказка Дмитрий Евгеньевич!

А, плевать на всё! Хватит мне в потёмках ходить!

– Он же адвокатом столько зарабатывал! – сказал я.

– Так он один из всей панинской команды остался, – сказал сержант. – Что ему одному-то делать?

Я похолодел, хотя сто раз представлял себе этот момент. Ты обманывал нас, ноттингемский шериф, что, мол, Шервудский лес безопасен…

– А где остальные? – спросил я. Не мог не спросить.

И сержант Игнатьев рассказал мне всё, что знал.

…А потом было целое лето счастья.

– Моих сёстры-урсулинки до осени взяли, – сказала Таня. – Я не хотела оставлять, но они меня уговорили. Такие славные девки! Вот я тут сейчас с тобой – а сердце не ноет, как обычно. Там прямо не монастырь, а санаторий. Все процедуры не хуже, чем у нас. Чудес, конечно, не бывает: слепые не прозреют и безногие не начнут ходить, но всё-таки…

Они не остались ни в большом доме, ни в домике охраны, а спустились вниз, к маленькому озерку, и разбили палатку, причём Таня проявила в этом деле удивительную сноровку. Мерлин пытался ловить рыбу и всё удивлялся, что мало мошки.

– Так Панин какой-то генератор привёз, – сказала Таня. – Комфорт любите. Отдыхать подано! Гудят там сейчас, как трансформатор. С ним один совершенно омерзительный мужик – весь полёт оказывал мне знаки внимания… То есть думал, что оказывает…

Дни стояли погожие, и Мерлин с Таней бродили вокруг озера, рассказывали друг другу удивительные истории…

– Ничего ты, Мерлин, не знаешь, – говорила Таня. – Вот эта травка как называется?

– Да подорожник! – уверенно отвечал Мерлин. Растения он знал исключительно по определителю, а в жизни терялся…

– Вот останешься в тайге один – чем лечиться будешь, дурачок?

– Да подорожником! – не сдавался он.

Но Мерлин совсем не собирался оставаться один. Даже когда она поднималась в дом за едой, он начинал тосковать, и сердце его сжималось от дурных предчувствий.

– Жрут водку и закусывают без хлеба, – докладывала Таня после рейда. – Лень им, видите ли, хлебушка испечь! Ладно, я эту японскую машинку спрятала – ещё испортят по пьяни, и ты тут у меня с голоду околеешь… Где Панин таких друзей подыскивает?

– Нужные люди, должно быть, – вздохнул Мерлин.

– Подведут его эти нужные люди под монастырь, – вздохнула Таня. – Вот и у нас: то телевизор домой утащат, то игровую приставку, а то и кровать с массажем… Сотруднички…

– Мать их Софья! – услужливо подсказал Мерлин.

– Он заведующих меняет, а они всё тянут и тянут, – сказала Таня. – Ну почему люди в первую очередь обижают самых слабых и беззащитных?

– Потому и обижают, – сказал Мерлин. – Закон природы, моя Мелюзина…

– И всегда обижали. Вот в старые времена злодеи поджигали сиротские дома… Мерлин, ты всё знаешь – зачем?

– Страховку получить, должно быть…

– Мерлин, а почему нам с тобой так хорошо, когда всем так плохо?

– Заработали, – сказал Роман. – То есть ты заработала, Мелюзина…

– Конечно, – сказала Таня. – А вот это что – весь твой улов?

– Поднялись-то поздно, – оправдался Мерлин. – Вот утренний клёв и кончился…

Подняться на зорьке не получалось. На зорьке Таня не отпускала его от себя…

– Улетели наконец, – сказала она, вернувшись без добычи из очередного похода. – Вставай, тунеядец, кончен бал, слуги начинают уборку осквернённого дворца…

И очень вовремя оставили их одних, потому что зарядили дожди.

…Ну да, ну да. Что-нибудь такое я и предполагал. Спокойно. Я ведь давно уже смирился с тем, что возвращаться будет некуда…

Приведи мозги в порядок. Рим стоит на семи холмах: Палатин, Капитолий, Целий, Авентин, Эсквилин, Квиринал, Виминал… Вообще-то холмов на самом деле восемь, но Яникул на другом берегу Тибра…

Для начала отбросим всё лишнее. Ну не мог Панин задеть провода ЛЭП винтом! Он ас! И взрывчатку не мог везти! Он же не собирался поднять на воздух Дом Лося вместе со мной. И уж тем более не стал бы собирать на вертолёт всю нашу компанию…

– Я понимаю, – продолжал свою речь лейтенант Игнатьев. – Достигший неутешен и всё такое… Держитесь! Видно, не отрешились вы на Просторе от всего земного… Вы что, знали народного олигарха лично?

Стоп! Не знал Леонид Потапович никакого Панина! На всякий случай – не знал!

– Да нет, откуда, – трудно и бессмысленно соврал я. – Не мой уровень…

– Отстань от Достигая, милицейский, – сказала Арина Геннадьевна. – Какая молодёжь пошла бесчувственная!

– Да я что… Я ничего, – смутился Игнатьев и покраснел. – Если хотите, я вас мигом доставлю куда скажете! Хотя техника у нас сами видите какая. Все иномарки отдали чертям, а сами на старье…

А куда сказать? Чувствую, что в родимую хату на улице Доры Кривой торопиться не стоит… Почему – не знаю, но не стоит. Да, жив Дима Сказка – уже хорошо. Но не первым делом. Из него, как из всякого хорошего крючкотвора, информацию придётся вытягивать пассатижами. Первым делом надо отлежаться. Значит – к Тане. Если она, конечно, захочет меня видеть… Уехала – вряд ли. Замуж вышла? Ой, сомневаюсь, не бросит она своих подопечных. Да я ведь и адреса её не знаю! В детдом? А может, и детдом панинский разогнали? У нас же всё на одном человеке держится! Тогда могла и уехать… Хотя дирижабли летают. И логотип «Фортеции» прежний. Кто же там сейчас главный, если и Лось, и Скелет, и Штурман, и Хуже Татарина… Никого не пожалели, сволочи!

Не верю я в несчастный случай.

– Некуда мне торопиться, – сказал я.

– Вы боритесь с депрессией, боритесь! – воскликнул лейтенант. – А то ведь у нас Достигшие – все стукнутые. Некому свидетельствовать! Лыка, извиняюсь, не вяжут! Тоскуют! Или обколются до посинения! Или балаболят по-нерусски! Вон, даже по телевизору… А вы не такой, чувствую, Леонид Потапович… И скажите, – он тряхнул чубом, – всё-таки, как там?

– Где? – тупо спросил я.

– Ну, на Биг Тьюб? Правда ли, что там парить можно?

– Можно, – согласился я. Парить так парить. Отчего бы и нет?

– Значит, имеет смысл это… на джолли-джамперах?

– Имеет, – кивнул я.

– Хотите – я вас в отделение доставлю? – сказал лейтенант. – Будете перед ребятами свидетельствовать, нам другие районы завидовать станут…

Ну конечно! Наверняка в этом райотделе отыщется кто-нибудь побашковитей и в пять минут поймёт моё самозванство…

– Нет-нет, не утруждайтесь, – сказал я. – Вот соберусь с силами…

– В телевизоре про Химэй посмотришь, – сварливо сказала бабушка Звонарёва. – Там всё равно один Химэй… Достигшего ему подавай! Свидетельствуй ему! У вас нынче свидетель – через пять минут подсудимая скамеечка!

– Да кто ж посмеет… – начал лейтенант.

– Простым людям тоже положено! – решительно сказала старуха. – Они тоже интересуются. Тебя как, сынок, – Лёня? Поедем со мной, Лёнечка. Отлежишься, утешишься – а уж потом, как душа велит, будешь свидетельствовать на свежую голову… Вот сейчас автобус подойдёт…

– Вы уж ему много спиртного не давайте, – с горечью сказал конопатый лейтенант. – А то собьёте с пути… И вы, человек Достигший, не поддавайтесь! От водки вашему брату только хуже становится, я читал… Ладно, поеду я. Расскажу ребятам – не поверят! Автограф вот, – и он протянул мне блокнот.

Я чуть было не начертал привычную загогулину, но потом напрягся, представил подпись Николаева – и расписался.

– А как же эти? – спросил я, кивая на безмолвных Румына и Пузо.

– Вот человек! – восхищённо сказал Игнатьев и бережно спрятал блокнот. – Ему они же чуть голову не проломили, а он о них же заботится! Сразу видно – Достигший! Не чета нам! Гулько! Кочемасов! Ко мне! – рявкнул он, и тотчас двое молодцов в иссиня-зелёных комбинезонах и масках-шапочках выскочили из машины. – Убрать этих уродов!

Гулько и Кочемасов сперва полюбовались на мою особу, один даже пальцем потрогал, а потом дружно ухватили моих обидчиков за ноги, вытащили за остановку и по очереди, раскачав, сбросили вниз по склону. Отряхнули руки и побежали назад в «газик».

– Во как у вас! – удивился я.

– Только так, – сказал лейтенант. – А могли бы за покушение на Достигшего пожизненное отхватить и раньше нас в Химэй попасть… Неужели правда, что даже полных отморозков и пидоров там эффективно перевоспитывают и они становятся совсем другими людьми? – снова закинул он удочку.

– Конечно, – заверил я. – Не убивать же их.

– Ну, вам видней, – сказал явно огорчённый лейтенант. – И почему это всякую сволочь добрые люди должны вперёд себя пропускать? Я не вас, товарищ из Африки, имею в виду, – поспешно добавил он.

– Бвана белый полисмен мудрый не до возраста, – кивнул молчавший дотоле Киджана. Питомец московского Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы почему-то начал косить под книжного дикаря. Филолог!

– Ну, мы поехали, – сказал лейтенант и направился к машине. – Только чвель-то под рубашку не прячьте, а то опять найдутся какие-нибудь! Все там будем! – крикнул он на прощание.

– Унесло мента поганого, – с явным удовольствием сказала бабушка, глядя ему вслед.

– Что уж вы так, – укоризненно сказал я. – Он с нами по-божески обошёлся…

– Да я по привычке, – махнула рукой Арина Геннадьевна. – Вот мы милицию ругали-ругали, а как с чертями-то милосердными познакомились, так и милицейские вроде люди…

– Всё познаётся в сравнении, – изрёк я.

– Как вы хорошо сказали-то! – всплеснула руками бабушка. – Сразу видно – Простор ума прибавляет!

– А то! – подбоченился я. Надо было импровизировать, раз уж такая роль досталась! Потом разберёмся, чего это я достиг и о чём должен свидетельствовать…

Киджана заржал.

– И ничего смешного, – бабушка поджала губы. – Вам, чёреньким, легко смеяться, вас в очереди не гнобят, как деток наших… Я бы сама давно в Химэй отправилась, да дед упёрся: хочу в родную землю лечь, среди родных могил! А где та земля? Водохранилище нынче там, Нижне-Нийская ГЭС, рукотворное море…

Я сел на лавочку и схватился за голову.

Один. Адын, савсэм адын. Чужак в чужой стране. В чужом родном городе. И вроде бы привилегированный чужак. Будем, пока можно, импровизировать. Ты обманывал нас, Государь-Под-Холмом, не три дня пробежали – три века…

…Они сдвинули две кровати, и получилось как в хорошей гостинице.

Дождь шумел еле слышно, он падал медленно, как крупный снег.

Вечерами они пили чай из смородиновых листьев на веранде и разговаривали обо всём.

– Ты человек будущего, – как-то раз заявила Таня.

– Ну уж, – смутился Мерлин. – С чего бы?

– Ну как же – огромная башка да тощая ручка – страницы перелистывать… – рассмеялась она.

– Кнопки нажимать, – горько поправил он. – Остальное атрофируется за ненадобностью…

– Ну уж, не всё, – сказала она. – Но исключительно благодаря мне. Мерлин, а почему у тебя фамилия такая? Великобританская?

– Тюркская у меня фамилия. От Тамерлана. Так что мы с Хуже Татарина единоплеменники…

– А кто у тебя родители?

И Мерлин рассказал ей удивительную историю своего появления на свет. По его мнению, она не уступала легенде о происхождении валлийского волшебника.

…В древние советские времена коммунистическая знать сложилась в особый замкнутый клан. Роднились исключительно между собой, подобно феодальным владыкам. Мать Мерлина, Любовь Никитична, была дочерью первого секретаря обкома где-то в средней полосе России – не то Пензенского, не то Рязанского. Очень рано Любочку выдали замуж тоже за первого секретаря – не то Рязанского, не то Пензенского обкома. Муж был чуть ли не вдвое старше её. Скучала, естественно. И однажды на полуподпольном концерте известного московского барда познакомилась с молодым инженером Ильёй Мерлиным – умницей, красавцем, мастером на все руки и знатоком поэзии. И после концерта поехала не в особняк, а в холостяцкую комнату Ильи, в простую заводскую общагу…

Скандал был дичайший, поскольку и дело-то было неслыханное. Конечно, и до того августейшие лица и супруги их гуляли и блядовали, но тайно и опять же в своём кругу. Илью даже арестовали. Рыдающую Любочку доставили домой, в законное гнездо…

В холостяцкой квартире дерзкого инженера очень быстро нашли сочинения вредных авторов и пистолет «вальтер» (хотя он и сам при желании мог бы изготовить оружие не хуже), и пошёл бы молодой Илья по этапу, но слух о чрезвычайном происшествии быстро дошёл до Никиты Сергеевича Хрущёва.

Никита Сергеевич был ещё на самом пике карьеры, одолел страшного Берию и был потому благодушен.

– А не женись на молоденькой! – провозгласил он. – Кончился сталинский произвол! Детишек-то нет? Ах, и быть не может? Тогда тем более пусть разводится! У молодых, как я понял, вполне серьёзно…

Любу развели, отпустили Илью – только отправили в Сибирь, с глаз подальше. Дали молодым хорошую квартиру. Так что Роман Ильич родился благодаря хрущёвскому волюнтаризму, впоследствии сурово осуждённому…

Но подобных казусов в истории КПСС больше не случалось.

– Какой ты старый, Мерлин, – сказала Таня. – Получается, ты ещё при Ромео и Джульетте жил… Но я тебя всё равно люблю, и никакой молодой инженер мне не нужен! Там сплошные минетжеры!

На панинской фирме это слово давно уже стало ругательством.

– А они были счастливы, Мерлин?

– Да, Мелюзина, – сказал Роман. – Очень. И умерли в один день…

В этот день отец и мать сели в новенькую «Волгу» – долго копили, долго ждали очереди за машиной, – «Москвич-402»-то совсем развалился, – и решили для разгону прокатиться на выходные в соседнюю область. Долго уговаривали сына-десятиклассника присоединиться, но для Ромы открылись перспективы устроить на квартире сабантуй с друзьями…

Грузовик (судя по силе удара – «ЗиЛ-130) так и не нашли…

– На пустой дороге! – кричал панинский отец, суровый военком. – Это же явное убийство! Месть партийной мафии! Ничего, мы разберёмся…

Не разобрались. На выпускной вечер пришли все родители, кроме мерлинских…

– Я как отупевший был, – сказал Мерлин. – Не верил. И считаю себя виноватым. Надо было мне поехать… Я долго собираюсь, вот и разминулись бы, глядишь…

– Такие, как ты, вечно считают себя виноватыми, – сказала Таня.

– Такие, как ты, – тоже, – сказал Роман.

О своих родителях она только сказала скупо, что они живут в городе Коврове. Об этом городе Мерлин ничего не знал, кроме того, что там выпускали мотоцикл «Ковровец» с фирменным знаком в виде пары зайцев, глядящих друг на друга…

Автобус был вместительный, корейский – просторно, а сидячих мест мало. И номер маршрута какой-то незнакомый. Впрочем, бабушке виднее. Лайбон Киджана пошёл первым, предварительно зачехлив лезвие ассегая. Я подхватил свой рюкзак и «сидор» Арины Геннадьевны, в котором хранились чудодейственные сито и бутылка.

Народу было десятка три – в основном молодёжь. И, кажется, в основном из одного коллектива. То ли школьники, то ли уже студенты… То ли класс, то ли курс…

Я всматривался в одежды и лица, словно надеялся угадать в них суть произошедших без меня перемен. Странные причёски – не панки, не готы, не эмо, но и привычных стрижек не видно, и щетинистых скинхедов не видно, а вот хвостики на загривках у большинства наблюдались… Да, у парней и девушек были очень похожие куафюры – видимо, вернулся унисекс. Только у одной тощей смуглянки с выбритого до блеска черепа свисал шикарный запорожский вороной оселедец, достигавший поясницы. Незнакомые надписи на футболках, странные разноцветные знаки на щеках, на лбах, на предплечьях – но не традиционная блатная порча, не тату-салонные кельтские узоры, не иероглифы… Скорее, наскальная живопись.

Интересно, что скромный наряд лайбона не вызывал ни у кого ни малейшего удивления. Вполне этот национальный прикид вписывался в окружившую нас среду.

Одно оставалось неизменным – целительнице моей никто не пожелал уступить место. Есть, есть всё-таки вечные ценности у нынешней молодёжи…

Ох, не надо бы мне нарываться, да что поделаешь? Натурально, больной я человек, нельзя меня в общество пускать… Тем более в незнакомое общество.

– Молодые люди, посадите, пожалуйста, бабушку, – тусклым голосом сказал я, обращаясь к двум парням, сидевшим в обнимочку.

– Да не трогай их, Лёнечка, пожалей, – громко сказала бабушка Звонарёва. – Нынче, надо тебе знать, парни из экономии заместо девок друг дружку пежут, вот у их попки и болят…

Ох, Арина Геннадьевна! Да ты ещё тошней меня! Таких бы бабушек перед битвой выпускать – задирать противника…

… – Грех содомский, конечно, зато в подоле никто не принесёт, – продолжала развивать тему Геннадьевна.

– Ну дают олдя, – сказал кто-то не то с восхищением, не то возмущаясь.

– Да выкиньте вы старую манду, – сказала тощая брюнетка, которой, кстати, тоже никто не собирался уступать сиденье. – Эй, Ушков, скажи драйверу – пусть остановит! У меня такая же чуть хату не оттягала, с понтом она домовладелец! Водила!

Шофёр, не оглядываясь, заорал:

– Если опять мне весь салон кровью уделаете – провезу до гаража, отмывать сами будете, да!

Ну вот, снова-здорово… Нет, видно, никогда не приспособиться мне в этом прекрасном новом мире… И сонная кондукторша на своём сиденье не пошевелилась. Она общалась с кем-то по мобильнику:

– Ага… В Новосибирске тоже, говорят, двое мужиков по пьяному делу вот так же поменялись чвелями, и как бы оба померли… Нет, не сразу… Не в один год… Да, мучились… Нет, не палёнку пили, домашнее… И главное дело – на телах ножевые ранения!

– Ну-ка ты, подруга… – начал я.

Несколько парней выдвинулись с задней площадки. Впереди, как водится, самый маленький, коренастый и наглый, в камуфляжной майке.

– Извиняться надо, дядя, – сказал он. – За нашу загубленную юность. Совсем старожилы нюх потеряли, давно вам Ночь святого Валентина не устраивали… Оптимизировать тебя пора…

Внезапно малый остановился, и на плоском его лице нарисовались восторг и ужас в одночасье.

– Алала! Счастлив день, когда встречаем Достигшего! – поспешно воскликнул он, благоговейно протянул руку и робко прикоснулся указательным пальцем к моему чвелю. – Добро пожаловать, э-э-э… Миронов Арсений Исаакович, клан э-э-э… Даир, вот, Даир!

А-ба-жаю! Я же ещё и Исаакович!

– Клан Даи-ир? – восхищённо протянула хамка с оселедцем. – Я торчу! Мой клан! Алала!

Киджана снова заржал. Он уже на всякий случай расчехлил ассегай. А вот вытереть лезвие лайбон так и не потрудился.

Тотчас же нашлись места и для меня, и для спутников моих, а молодые люди, повскакав с сидений, сгрудились вокруг нас.

– Может, вы для нас немножко посвидетельствуете? – спросил юноша в сильных круглых очках и с гитлеровским клочком волос под носом.

– Косячок? – заискивающе спросила брюнетка-запорожец, протягивая мне папиросу.

Я сделал рукой отталкивающее движение.

– Вы что – совсем без прихода свидетельствовать можете? – не поверила смуглянка. – Не вставляясь?

Со всех сторон мне совали стеклянные и металлические фляжки, стаканчики, самокрутки, заправленные шприцы…

Автобус резко затормозил и встал. Со своего места спешил к нам водитель, приговаривая на ходу:

– Я, чо ли, лысый, да? Я лысый ли, чо ли, да?

Хотя был и лысый, и вообще кавказец или таджик.

Вот достали! Я бы и рад свидетельствовать, только о чём?

Оказалось, что я опять мыслю вслух. Опасные привычки, однако, у нас, отшельников…

– О любви при пониженной гравитации! – выкрикнула брюнетка, и остальные девушки в салоне восторженно завизжали.

– На фиг, на фиг воздушное порево! – возразил маленький и коренастый. – Давай махалово! Экшн!

– Про Великое Плавание царевича Сайяпала!

– Битву Первого года!

Ха, у нас, оказывается, у Достигших, и определённый репертуар имеется!

Я беспомощно посмотрел на бабушку и Киджану.

Арина Геннадьевна ободряюще кивала, но советов и подсказок от неё не исходило, зато лайбон склонился к моему уху и по-английски шепнул:

– Немного классики, коллега…

Ладно. Будет вам и классика, будет и свисток. И махалово, и экшн. Зря я, что ли, обогащал свою память суммой знаний, выработанных человечеством?

Я встал, подошёл к кондукторскому возвышению, и тётка со сканером в руке покорно уступила своё место.

Утвердившись, я начал:

– …Пламенный сын Пирифоев, герой Полипет копьеносный,

Дамаса острым копьём поразил сквозь шелом меднощёчный:

Шлемная медь не сдержала удара; насквозь пролетела

Медь изощрённая, кость проломила и, в череп ворвавшись,

С кровью смесила весь мозг и смирила его в нападенье.

Он наконец у Пилона и Ормена души исторгнул.

Отрасль Арея, лапиф Леонтей, Антимахова сына

Там же низверг, Гиппомаха, уметив у запона пикой.

После герой, из влагалища меч свой исторгнувши острый

И сквозь толпу устремившися, первого там Антифата

Изблизи грянул мечом, и об дол он ударился тылом.

Там наконец он Иямена, Менона, воя Ореста,

Всех, одного за другим, положил на кровавую землю.

Они слушали. Невероятно: они даже не слушали – внимали! Сразу повыдёргивали всю аудиотехнику из ушей. На лекциях истфакеры меня сроду так не жаловали!

…Наконец битва за стену кончилась, и деморализованные ахейцы «побежали к чёрным своим кораблям».

Юная публика обалдела. Имам баялды, как говорят турки.

Так, должно быть, галдели тинейджеры тридцатых годов, впервые посмотрев фильм «Чапаев»…

– Крутой класс! Во месиловка! Джет Ли отдыхает!

– Ефим Клочков нервно курит в сторонке!

– Да строительная каска и то прочнее медного шлема! Такой я и сам бы развалил!

– Я слышал, бывают такие ролёвки, что всё по-серьёзному…

– А этот-то – на жопу сел, и ещё троих замочил!

– Только я не врубаюсь – у кого он из влагалища меч-то достал? Там и девки, что ли, махались?

– Тормозишь ты, Дуня, всё на трахало переводишь…

– А Гектор и Приамид – они, типа, братья?

– А что такое «запон»? Ага, всосал – как у чёрного передник!

О боже, эти детишки даже кое-что поняли и запомнили!

Водитель вытер слёзы и, махнув рукой, вернулся на своё место.

Автобус тронулся.

Со всех сторон мне совали уже не косячки и шприцы, а купюры.

Я не хотел грабить студентов, но бабушка досадливо крякнула, встала и начала собирать пожертвования в сито. Видимо нам, Достигшим, положено…

Первое моё свидетельство закончилось благополучно. Только кондукторша, так и не взявши с нас денег, спросила:

– А это вы на каком языке рассказывали?

…Такой успех у меня уже был однажды в жизни.

В нашу хитрую войсковую часть приехала не менее хитрая комиссия из Министерства обороны, и по этому случаю был даден тщательно отрепетированный концерт. И довелось его вести именно мне, как был я беда и выручка родного подразделения. По основному закону подлости в разгар украинской народной песни «Нема мого Тараса» вырубилось электричество, и, судя по всему, вырубилось капитально. Ну, я и начал читать стихи. Часа два читал. Ну, полтора. Вру, час. В полной темноте. Всю ведомую мне милитаристскую поэзию припомнил – Тихонов, Киплинг, Симонова полный цикл «С тобой и без тебя»… И ведь слушали любезные мои хохлы, мордва и дагестанцы! И не только они слушали – когда свет наконец-то дали, глава комиссии – генерал-лейтенант Смыго – слезами плакал! Расклевил я генерала! Видимо, напряг на воспоминалово, как сказали бы нынче…

Много мне из того впоследствии вышло пользы, только денег вот никто не давал. Что ж – всякий труд благослови оплата…

Маршрут пролегал по городским окраинам и промышленным зонам, и никаких существенных изменений здесь не наблюдалось.

Гостеприимная бабушка жила на Павлодарах. Район был мне совершенно незнакомый, заводской, сроду я там не бывал. Как-то так сложилось. И, к стыду своему, не знаю, откуда взялось само название – Павлодары.

По-моему, даже Панин и даже с кодлой не рисковал туда соваться. С чужаками тут разговор был короткий: «Сымай, сучня, аксессуары!» Жители Павлодаров делили своё время между вредными производствами, праздничными бесчинствами и тюремными заключениями, когда сын сменял на зоне отца, а внук – деда. Странный какой-то союз труда и криминала…

Молодая аудитория дружно покинула автобус на платформе «Студенческая», как я и предполагал. На прощание мне желали всяческих благ, уверяли, что «все там будем», а наглая брюнетка-запорожец ошеломительно и нежно поцеловала в губы, и оказался я вполне живой и адекватный в реакциях…

– Хош, – сказал водитель. – Спокойно обошлось, не как в тот раз… Спасибо, Достигай, ты настоящий дивона.

Я вспомнил, что «дивона» – это такой среднеазиатский фрик, дервиш, одержимый.

– А как было в тот раз? – спросил я, потому что нынче годилась мне любая информация.

– Тоже была старая, да, – сказал лысый водитель. – Тоже вот так же нагрубила молодёжи. Ну, её и это… оптимизировали. Девчонки, да! А бабушку на остановке встречали внуки – один с битой, другой с вот таким пчаком… Павлодарские же! Всех положили! Когда черти приехали, осталось им только пластиковые мешки таскать. Меня хозяин на премию наказал, да… А сам оружие не выдаёт на таком гнилом маршруте, шакал!

Я содрогнулся. Неужели правда?

– Помню, – подтвердила Арина Геннадьевна. – Помстили парнишечки за Аникееву Надю! Вот где правильное воспитание! Ровесница мне была, да не дожилось ей до Химэя… Пошли, что ли?

Киджана безмолвно последовал за нами. Я вопросительно глянул на лайбона – мол, не в тягость ли ему меня сопровождать?

Лайбон погрустнел.

– Коллега, – сказал он. – Некуда идти. В здешнем Доме Африки надо мной смеются даже презренные нилоты…

– С чего? – спросил я.

– Я потерял по дороге свой народ, – потупился Киджана. – Забыл номер поезда… Это большая история!

– Расскажешь, – я махнул рукой. – Я вот тоже, можно сказать, потерял свой народ…

Ну да, ну да. Вечно меня кто-нибудь спасает и телохранит. Пропал Панин – появился из сердца чёрной Африки Киджана. Свято место пусто не бывает. Не успела доярка сойти с трибуны, как на неё залез председатель колхоза…

– Идём, идём, – торопила бабушка. – Чтобы Достигшего по дороге соседи не перехватили…

Жило семейство моей благодетельницы в обычной трёхкомнатной хрущёвке на пятом этаже. Видимо, в этом доме держала шишку именно Арина Геннадьевна, коли без колебаний притащила двух здоровых чужих мужиков туда, где и без них-то было не повернуться. И никаким конфликтом поколений здесь не пахло…

– Это доча моя, Пана, – стала бабушка перечислять домочадцев, – это зять мой, Трегубов Борюшка, у него условно-досрочное, а вот и внучата, как-то: Викторушка, Эдик, Анжела, Кристина и младшенький Володенька… Дед! – внезапно взвизгнула она. – Дед Арефа! Выползай – я живого Достигая привела! Может, его хоть послушаешься!

Пана была крупная блондинка, не в мамашу, Борюшка тщедушен и очкаст, дети с привычными мне уже причёсками размещались в диапазоне от пятнадцати до трёх лет. Все Звонарёвы-Трегубовы почему-то были одеты в одинаковые, некогда чёрные футболки с рисунком, на котором Человек-Звезда в противогазе боролся с Человеком-Скунсом из голливудского фильма.

До нашего прихода семейство, видимо, смотрело телевизор – модель новая, мне незнакомая и не по обстановке дорогая: плоский экран занимал чуть не половину стены. На экране явно шли новости, и мне очень хотелось их послушать, но звук был приглушённый. Другую стену украшал древний плюшевый ковёр, сине-бежевый, с оленями у озера. Я таких ковров уже сто лет не видел… На третьей стене свисали с гвоздиков чвели, напоминая жетоны на заводской проходной. Над чвелями печальный взор бросал на нас Бодаэрмон-Тирза, под ним горела крошечная неоновая лампадка…

Звонарёвы-Трегубовы вскочили, словно к ним с ордером нагрянули, и дружно воскликнули: «Алала!»

– Что же вы, мама, не позвонили? – укоризненно сказал зять Борюшка. – Мы бы хоть убрались…

– Ага, чтобы на узле связи подслушали и Достигаюшку перехватили? – спросила старуха.

– Да кому мы нужны – подслушивать? – сказала дочь Пана и стала как-то очень уж пристально рассматривать кожаный передничек Киджаны.

– Кому надо – тому и нужны, – зловеще сказала бабушка. – На узле связи сегодня Лялька Фамусова дежурит из пятьдесят восьмой…

При упоминании Ляльки возмущённо загалдели даже молчавшие дотоле дети. Чаще всего звучало слово «сука». Но чем именно грозило это сучье дежурство, я так и не узнал.

Видимо, Достигшими здесь «угощали» общество – словно в салоне Анны Павловны Шерер: «Э бьен, мон принс…»

– Достигшего Лёня зовут, – объявила бабушка. – А чёренький у его этот… охранник…

Тут детей прорвало. Они бросились ко мне, словно к любимому дядюшке с подарками, чуть не задавили в объятиях, засыпали кучей вопросов на тему таинственного Химэя – как там да что там… Только малолетний Володенька вёл себя как нормальный пацан: принялся отбирать у Киджаны «взаправдашнее копьё».

– Правительство Израиля объявило, что в будущем году снова намерено делегировать свою квоту возврата палестинцам, – неожиданно объявил о себе телевизор. У кого из семейства был в руках пульт, я так и не разглядел. – Премьер-министр Израиля Шломо Поляков заявил, что неоплатный долг…

– Во придурки, – сказал старший мальчик. – А ещё говорят – евреи умные… Они типа Бриарея дожидаются!

– Выключи сейчас же! – воскликнула Арина Геннадьевна. – Тут живой Достигший, а ты со своим теликом…

Мальчик подчинился, но заканючил:

– Ага, сейчас «Дубуны клана Толо» будут…

– Вот тебе дядя Достигай и расскажет про клан Толо, – кивнула на меня бабушка. – Свидетельство – не адаптики московские…

Старшенький принял какую-то странную позу и выкрикнул:

– Толо никому не причиняют зла, но смерть и горе тем, кто помешает нам творить добро!

– Набегаешься ещё по тем дубунам… – печально сказал зять Борюшка. – Мама, вы бы усадили гостей! Я сейчас на стол накрою!

Кажется, день кончался. А ведь это ещё был не самый длинный день в году!

…Дожди кончились только вместе с летом.

Таня и Мерлин стали меньше разговаривать – часами слушали музыку или смотрели старые сентиментальные фильмы вроде «Касабланки» или «Моста Ватерлоо».

Таня всё чаще вспоминала своих подопечных. Вот уж о них она могла рассказывать часами, но Мерлин старался не слушать. Чем больше она говорила, тем более раздражали его несчастные дети.

Таня постоянно норовила показать ему свои итальянские съёмки, но Роман всё время находил отговорки – то ему надо было схему протестировать, то за хлебом в умной машинке присмотреть…

А тут ещё на сменной картине вылез некстати Босх со своими чудовищами…

– Я понимаю, что сначала это неприятно, – говорила Таня. – Но ведь кто-то должен!

«Никому я ничего не должен», – хотелось сказать Мерлину, но он сдерживался.

Не то чтобы он был бесчувственный – просто счастливое детство имеет свои крупные недостатки. Не хочется знать чужой беды. Вот если бы всё как-то само собой рассосалось… Наложением рук…

Панин прилетел за Таней один и страшно торопился.

– Какие пять минут? – орал он. – Вы что, за всё лето не успели друг другу осточертеть? Колдун, я не могу! У меня производство! День год кормит!

А Таня сказала:

– Вот и всё, чародей, вот и всё, отцвели мои губы…

– Это ещё что? – удивился Мерлин. – Почему не знаю?

– Это Аполлинер, – сказала она. – Есть у него такая вещь вроде пьесы. Про Мерлина…

– А кто говорит эти слова? – сказал Роман.

– Змея с человеческим лицом, – печально ответила Таня.

Потом Панин отвёл своего сторожа в сторону и тихо сказал:

– Умер у нас парнишка, тёзка мой, Серёжа Ершов. Их в самолёте шесть часов продержали, бомбу в Шереметьево искали, мать их Софья! Знал бы, идиот, свой бы самолёт послал! Сэкономил, скотина! Как я ей теперь скажу?

– Сама узнает, – вздохнул Мерлин. – Теперь казнить себя будет, что бросила детей…

– Да с неё спроса нет! – отмахнулся Лось. – Она же их только петь учит… Колдун, я и не верил, что такие люди бывают!

– Я тоже, – сказал Мерлин.

…Пробуждение вышло неожиданно радостным и здоровым, хоть и выпить пришлось, и тяжёлой еды наглотаться, и непонятных вопросов наслушаться, и абсурдных ответов надавать. Детям, к счастью, не наливали…

Но хотя бы свидетельствовать не заставили! Всё по-русски: «Ты сперва добра молодца накорми, напои да спать уложи, а уж потом расспрашивай…»

Как я привык к тишине в Доме Лося! Музыка, ясно, не в счёт. Если это музыка. Она тоже одна из форм тишины.

Ночью за окном раздавались то пьяные песни, то даже далёкие выстрелы, то визг потревоженной автомобильной сигнализации. Всё было как раньше. Павлодары оставались островком относительной стабильности в изменившемся мире.

Семья Звонарёвых-Трегубовых тоже была стабильной, хоть и не слишком традиционной – если иметь в виду царящий в ней матриархат. Ибо пресловутый Арефа, всё-таки выползший из кладовки, оказался вовсе не мужем, но дедом Арины Геннадьевны, и было ему лет двести…

Условно-досрочный Борюшка словно бы не видел знаков внимания, которые оказывала Киджане супруга. Он как-то незаметно напился и отвалился. Сёстры Анжела и Кристина (для полного комплекта не хватало ещё Снежаны) интересовались: правда ли, что на Биг Тьюб возвращается утраченная было девственность, и после моего великодушно утвердительного ответа огорчились: это что же получается, по новой целку ломать? Бабушка обозвала их похабницами и кобылищами, которым давно пора спать. Пацанов занимали главным образом тактико-технические данные химэйского оружия, но и ассегай они уважили…

Я безуспешно пытался составить сколько-нибудь связную картину наступившей действительности из всего услышанного от людей и от телевизора. Тот, показалось мне, совершенно самостоятельно и произвольно перескакивал с канала на канал, хотя и без того сосредоточиться было нелегко.

Ведь не спросишь же в лоб у незнакомых людей: что такое этот самый Химэй, он же Простор, он же Большая Труба? Какие могут быть вопросы, если я – Достигший, который там побывал, но пожертвовал собой и вернулся, чтобы свидетельствовать. Вернее, Свидетельствовать. Вот так, с большой буквы.

С одной стороны, я человек безусловно уважаемый и почитаемый. Такому многое прощается, потому что он тоскует и убивается о потерянном. «Восплакался Адамий: раю мий, раю!» – как пели бандуристы времён Тараса Бульбы.

С другой – любые расспросы на предмет Химэя рано или поздно меня разоблачат. Причём неважно – я ли буду расспрашивать, меня ли будут… А потом того… успешно оптимизируют! Хотя пролезла же «Илиада» за милую душу! Но то ведь было невежественное студенчество, и за время моего отсутствия оно, мнится, стало ещё невежественней…

Химэй, понял я, далеко. Где-то там. Рядышком с Истиной. «Так далеко, так далеко, что не доехать…» Бардовская песня про Тегуантепек, стихи Семёна Кирсанова. В оригинале, правда, «трудно доехать», но народ – лучший редактор… Так безнадёжней, по-русски… И все туда стремятся. И существует строгая очерёдность – лайн. Со многими уровнями, разобраться в которых мне пока что не по силам. Лялька Фамусова потому и сука, что опередила честных тружеников Звонарёвых в этой очереди…

А что такое «народопотоки»? Что такое «точка транссёрфинга»? Помнится, было такое шарлатанское учение… Или уже не шарлатанское? И почему племя Киджаны привезено было из саванны в сибирскую даль?

И, наконец, почему стариков ненавидят и бьют?! Это что – государственная политика или живое творчество масс?

Куда я попал?

Мне нужна газета. Нормальная газета, на худой конец – «Известия», лучше подшивка, а уж по текстам я как-нибудь восстановлю и контекст…

Только не выписывают мои любезные хозяева газет, поскольку хватает туалетной бумаги… Не дефицит, слава богу.

Тогда встать хоть умыться, пока никто не поднялся… Ну и рожа! Чистый Чарли Мэнсон, если кто помнит. Ух ты – полотенца гостям выделили особо! Надо же – и портянки мои постирали! Зато унитаз весь обмотан скотчем, чтобы не развалился. То ли тишайший Борюшка до отсидки буянил, то ли Пана резко присела…

Кое-как помывшись под еле тёплым душем, я прошлёпал из совмещённого санузла обратно в комнату, отведённую нам с Киджаной. Уму непостижимо, как хозяева уместились на оставшейся жилплощади! Неудобно стеснять людей, вот посвидетельствую – и… куда?

Телефон. Нужен телефон. Обыкновенный, который не фотографирует, не играет музыку и не оказывает психотерапевтического действия. Ага, вот и он…

Но кому звонить в такую рань? Кто меня ждёт? Кто мне обрадуется?

Нет таких… И записной книжки нет, а немногочисленные номера я забыл за ненадобностью… Это ведь не династия Великих Моголов…

Со стенаниями одевшись (рука ещё побаливала), я снова перешагнул через Киджану, спавшего почему-то прямо на голом полу, и босиком вышел в люди.

Оказалось, что Арина Геннадьевна уже вовсю хлопочет на кухне, а дед её Арефа сидит за кухонным столом, размышляя над стопочкой – вероятно, о смысле прихода Дарумы с Запада…

– Лёнечка! – обрадовалась бабушка Звонарёва. – Растолкуй хоть ты старому пню, что Химэй взаправду!

– Да я уж теперь и сам не знаю, – честно ответил я.

– Вот поправься – и вспомнишь…

От поправки я отказался.

– Хрен он что вспомнит, – угадал дед Арефа. – Обман народа!

– За что терплю! – бабушка всплеснула руками. – Давно бы уже бегали по бережку морскому, кости грели… Добрые люди-то своих стариков с почётом провожают, свободную площадь иностранцам за валюту сдают…

– Каким иностранцам? Сикхам, что ли? – спросил я. Ну да, Денница ведь тоже собирался возить иностранцев на «Герцогине»…

– Никаким сикхам! – обиделась старушка. – В казармах пусть мёрзнут, черти окаянные. Нет, настоящим иностранцам, с деньгами… Или ты из первой партии, что ничего не знаешь?

– Конечно, из первой! – обрадовался я нежданной причине своего неведения. – Откуда мне знать, что здесь у вас творится?

– Так у нас в Крайске ведь крупнейший в мире узел эвакуации! – гордо сказала Арина Геннадьевна. – Эшелонами можно людей отправлять на Простор! Вот когда гидростанции пригодились! Не зря, выходит, тайгу затопляли, народ с места сгоняли… Не зря я костехондроз на бетоне наживала! Всё для людей, всё для людей!

– Обман народа! – повторял дед Арефа. – А электричество твоё китаёзам продают. Без проводов: провода-то потырили и сдали!

– Молчи! Кабы не твоё упрямство, мы бы уже на месте освоились и Пану с Борюшкой поджидали… А потом бы уж и внучки к нам приложились… И вот, Лёнечка, – у нас на Павлодарах таких, как дед, – каждый второй! Не хотят в Химэй! Не надо имя неограниченного срока существования!

Ага! Вот оно что! Посулил ты нам светлую вечную жизнь после этой – короткой и страшной…

– Желаю дома помереть, – сказал дед Арефа и предложил мне стопочку столь молодецким жестом, что я не посмел отказаться. – Чтобы на тот свет через честную могилку…

– Да какой тот свет! – взвилась Арина Геннадьевна. – Вот старый дурак! Да разве на тот свет в очередь становятся? Разве деньги за тот свет платят? Разве люди на тот свет стремятся?

– Ваше здоровье! – поспешно сказал я, чтобы заглушить разногласия деда с внучкой. Самогон был ледяной и прошёл со свистом. Ох, не надо бы, не надо бы…

– Ему ни здоровье не нужно, ни молодость, – презрительно сказала бабушка. – А там ведь подмолаживают! Я сама по телику видела! Артистка Белогвоздикова стала – совсем как при Брежневе была в картине «Судьба земная»!

– Силикон и обман народа! – дед Арефа грохнул кулаком об стол. – Ведь на зоне последний баклан, даже петушила зачушкованный – и те знают: если начальство райские пущи обещает – значит, полный звездец корячится!

– Вот дождёшься, – угрожающе сказала бабушка. – Напишу я на тебя прокурорам заяву, что разжигаешь сомнения про Химэй. Через тюрьму туда же пойдёшь по статейке нигилизма – то на то и выйдет!

– Пиши, дура! И в тюрьме люди живут! – сказал твердокаменный дед. – Там даже порядка больше…

– И правда – кого это я тюрьмой пугаю, – вздохнула Арина Геннадьевна. – Жизнь в лагерях прожил, а ума не нажил…

– А какой сегодня день? – внезапно для себя спросил я.

– Так воскресенье! – оживилась бабушка.

– Обман народа! Вторник! – не сдавался дед Арефа. Вот он-то совершенно правильно понимал дзен.

– Тебе всю дорогу вторник! Молчи уж! Я ведь тебя, Лёнечка, для чего привела: вот народ во дворе встанет, похмелится – и соберутся на площадке тебя послушать… И портяночки, поди, высохли…

От этого известия вторая стопка в меня не пошла. Ты обманывал нас, господин банкомёт, и за всё надлежит расплатиться…

…Там же, за кухонным столом, под огурчики, я незаметно задремал, и слышал сквозь полусон, как уходил непрестанно ворчавший нигилист дед Арефа, как заявились в кухню девочки и стали мыть после вчерашнего посуду, стараясь не греметь тарелками и не звенеть вилками. Одновременно они вполголоса толковали с бабушкой.

Я прислушался. Голоса у сестёр были совершенно одинаковые…

– Баб, вот ты говоришь, что вибратор у тебя всё здоровье отнял, а в школе сексологичка сказала, что он как бы полезный…

– Ты слушай больше в школе! После него руки могут потом всю жизнь трястись, и детей не будет… Как ещё я Панку родила – до сих пор удивляюсь…

– А у вас вибраторы китайские или немецкие были?

– Кого китайские! Завод «Серп и молот»! Вот такущая балда чуть не пуд весом!

– Баб, хрюли ты гонишь? Таких крутых вибриков не делают. И чо?

– А ничо! Мы же молодые были, по две нормы давали!

– А у вас чо – нормы по этому делу были?

– А как же! Бригада коммунистического труда! Господи, вернёшься в общагу – ноженьки гудут, рученьки болят, а мы переоденемся в чистое – и в клуб на танцы! К нам даже Кобзон приезжал!

– Так чо – Кобзон всегда был?

– Тогда ещё и Магомаев был!

– А кто был Магомаев?

– Муслим!

– Баб, я не врубаюсь – а как он у вас влазил-то?

– Кто? Магомаев?

– Да не, вибратор…

– Вот заладила! Вибратор-то где? На плотине! А Магомаев в клубе!

– Баб, ну ты семижильная у нас! И на плотине, и в клубе… А хрюли ж говорят: тогда секса не было…

– Это у вас один секс на уме. А мы коммунизм строили. Чтобы всё бесплатно вам было… К нам специально поэт Евтушенко приезжал – стихи про бетонщицу Нюшку читать. Очень жизненные. Только она на Братской ГЭС горбатилась, а так – всё про меня, всё про меня! Вот так же с мамочкой вашей на руках одна осталась куковать… Тут моя молодость и кончилась…

– Зато покайфовала неслабо…

Я уж не знал, плакать мне или смеяться, поэтому закашлялся и открыл глаза.

– Ну кобылы ногайские! Все в мать! Разбудили всё-таки мне человека! Пошли вон – нечего тут ляжками отсвечивать! А потом жалуетесь – педофилы, педофилы… – осерчала Арина Геннадьевна.

Девки фыркнули и в обиде покинули кухню, запахивая на ходу старые халатики. При этом одна явно подмигнула мне. Ну да, ну да, а потом на нас, педофилов, жалуются…

Лучше бы, конечно, угодить нам с лайбоном в интеллигентную семью – провести тихий вечер при свечах и сухом вине, внимая разумным речам хозяев с учёными степенями. Нет, желательно – одинокой хозяйки. Из неё бы я потихоньку вытащил кое-какие сведения, а потом поискал бы в телепрограмме новости и сопоставил. Хоть что-то прояснить…

Но одинокая интеллигентная дама вряд ли сумела бы поправить мне голову и накормить как следует. И вообще предпочла бы Киджану…

Вот его мне расспрашивать почему-то не хотелось. Кажется, он соображает, что никакой я не Достигший, и ещё неизвестно, зачем он за мной следует.

Бабушка выглянула в окно и махнула кому-то рукой.

– Пошли, Лёнечка, – торжественно сказала она. – Народ собирается…

Слушать моё Свидетельствование двинулись всем семейством, только Пана осталась – сказала, что нельзя оставлять в квартире чужого человека, даже и спящего…

Ах ты, чудо африканское! Коли ты меня охранять взялся, так чего ж ты дрыхнешь, как у себя в саванне среди львов?

Борюшка подхватил на руки младшего Володеньку и поспешил впереди нас. Потом шли остальные детки. Арина Геннадьевна вела меня под руку. Замыкал колонну кое-как ковылявший вечный дед Арефа.

Мы проходили мимо бесконечных рядов автомобилей, безнадёжно ржавеющих на спущенных шинах. Печально взирали на нас раскуроченные камеры наблюдения на козырьках подъездов.

– Борис… э-э-э… Борис, – сказал я. – Что же тачки-то у народа не на ходу?

– Бензин, – исчерпывающе ответил он, не оглянувшись.

Суров мужик проспавшись! Как бы у него нынче настроение совсем не испортилось…

Я тихонько спросил у бабушки:

– А за что же зятя-то? Вроде ведь тихий?

Бабушка вздохнула:

– За хахаля Панкиного. И в кого такая шалава уродилась – сама удивляюсь… А её самоё Борюшка пальчиком не дотронул: любит! Образованный человек! Дипломированный технолог! Всем заводом судью просили!

– Он его как – насмерть? – осторожно сказал я.

– Насмерть не насмерть, а уделал, как охилес черепаху, прямо тут, во дворе, на людях, – с гордостью сказала бабушка. – Мальчишки всё на мобилу сняли, весь мир любовался! И всё бы ничего, да хахаль каким-то арабским эмиром оказался, вот и пришили мужику разжигание – и межнациональное, и это… религиозное…

И всюду страсти роковые, подумал я. Угадал! У Киджаны могут возникнуть проблемы. Отелло рассвирепело и задушило мавра… Да я по сравнению с этим тихим безответным «охилесом» Борюшкой – мокрица, ничтожество, трусливый обыватель! Только вот откуда арабский эмир взялся на Павлодарах?

Но мысли о высоких доблестях народных быстро испарились, когда увидел я свою Голгофу.

То была… Как объясню? Нет слов. То была ровесница ковра с оленями – агитационная площадка. Только в этом забытом всеми властями и всяческими реформами районе и могла сохраниться такая, вопреки неизбежным гаражам и парковкам – в окружении могучих тополей, с рядами вкопанных в землю лавок и небольшой эстрадой, недавно покрашенной в зелёный цвет. Ну да, ну да, когда-то здесь в дни праздников гремели военные оркестры, плясал под баян «Молдовеняску» какой-нибудь детский ансамбль «Василёк», выступали пламенные лекторы общества «Знание» и застенчивые молодые поэты из заводского литературного объединения «Разводной кастальский ключ»… А погожими вечерами приезжал после смены из летнего кинотеатра сосед-киномеханик на грузовичке с установкой и вешал над сценой экран… Боже, как давно это было…

На средневековых картах вместо Павлодаров зияло бы белое пятно с надписью «Здесь могут водиться победители краевого социалистического соревнования»…

Почти все лавки, кроме первого ряда, были уже заняты. Первый ряд, как видно, предназначался кураторам Достигшего…

Я пристроился было рядом с бабушкой, но она властно подняла меня и подвела к ступенькам, ведущим на эшафот.

– Вот так, вот так, Лёнечка, – приговаривала она. – Уважь трудящих, так и они тебя уважут…

Да, это не студенты, что за родительские денежки отбывают номер в аудиториях. Это трудящие…

Это мрачные мужики в майках под пиджаками и в трениках с пузырями на коленях, это их битые спутницы жизни в ярких мохеровых кофтах, это их многочисленные шумные дети и немногочисленные родители, это…

Семь десятков лет им внушали, что они – класс-гегемон и соль земли, что жалкие академики и прочие художники созданы для того, чтобы их, гегемонушек, обслуживать, чтобы старый слесарь-металлург-абразивщик указывал профессору в ермолке, какие присадки использовать, как различать цвета побежалости и притирать кулачки к шарошке, чтобы дармоед-композитор с дармоедом-поэтом слагали песни о них – токарях, инструментальщиках, трубопрокатчиках, волочильщиках, сборщиках и сварщиках, чтобы тунеядцы-актёры в обеденный перерыв ломали перед ними комедию Бомарше в трепетной надежде услышать главную в своей жизни похвалу: «Вот это по-нашему, по рабоче-крестьянскому!»

…А потом взяли и перестали хвалить и навеличивать гегемонами. Вместо ракет и танков велели делать утюги и титановые лопаты. Заодно и платить перестали. Без войны, без катаклизмов, без объяснений. Им же лекторы забыли сказать, что «пролетарий» по-латыни – голодранец. И превратился самый передовой, боевой и сознательный класс в полное… А теперь ещё и чвелей каких-то понавешали!

Это ж надо так презирать собственный народ, укорял меня Панин. Верно сказал, хоть и не всерьёз. Проще надо быть. Мы с тобой в одной… дыре – ты и я… Причём в чьей именно, я так пока и не установил…

О мой бедный, вечно мудрый народ… Слава павшему величию… Короли в изгнании…

Никакого особенного почтения к рангу Достигшего в глазах собрания не наблюдалось – но откровенного хамства и пренебрежения тоже не было. Пиво выпивалось деликатно, без бульканья и хлюпанья. Мелькали, впрочем, и шкалики – выходной же… И дымили трудящие без оглядки, а Денница-то меня пугал…

Так. Знакомый актёр говорил, что нужно выбрать в зале одного Главного Зрителя и обращаться непосредственно к нему.

Ура! Он отыскался. Без хлопот. Среди гранитных пиджаков и свитеров его светлый кремовый костюм нельзя было не заметить, а уж галстук-бабочку, шляпу-стетсон да массивную трость и подавно. А пышные седые усы, а пенсне! Марк Твен какой-то, а не гегемон. Джентльмен-дикси позапрошлого века среди пролетариев…

Ну, прямо скажем, не самый простой человек. Про таких писали в старых романах: «Каждый член его дышал изяществом».

Что же рассказать Марку Твену? По Гомеру ударим или по Данте? Я же помнил пару песен из «Рая» – книги, которой вообще никто, кроме переводчиков, не читал… Надеюсь, что и Марк Твен тоже… Или Гоголя воспомянем, Николая Васильевича?

– Знаете ли вы, что такое Химэй? – громко вопросил я и обвёл зрителей взглядом.

– Нагибалово! – выкрикнул молодой парень и тут же получил пару затрещин от соседей и звание «коматоза контуженого».

– Прости его, Лёнечка! – сказала Арина Григорьевна с места. – Он у нас дурачок потому что. Больно грамотный!

Я сурово глянул на дерзкого. Шалишь, дурачки не такие…

– Нет, вы не знаете, что такое Химэй, – понесло меня по ухабам эрудиции. – Клянусь зарёй и десятью ночами, Химэй – это высокое быстрое небо, это вечный поток благодати, это синева без края и зелень без предела. Там нет ни горбатого, ни пузатого; ни бессильного, ни лунатика; ни злодея, ни лжеца; ни злобного, ни ревнивого; ни гнилозубого, ни прокажённого – никого с печатями Зла…

Так, а теперь от старой доброй «Авесты» перейдём и к великому флорентийскому изгнаннику…

Экс-короли тоже слушали… Экс-короли тоже внимали! Они перестали булькать королевским элем и утишали принцев и принцесс беззвучными подзатыльниками. Что же такое надо было сотворить с людьми? Данте, конечно, крут и велик, но я-то не чтец-декламатор, не Владимир Яхонтов и даже не Михаил Козаков… И не заезжий баптистский проповедник – такого отсюда сразу же попёрли бы в три шеи, пылая православным гневом. Хотя и батюшку-златоуста послушали бы минут пять, а потом снова зашушукались, задымили, забулькали… Неужели вправду пришло времечко, когда мужик не Блюхера и не милорда глупого? Массовый гипноз, позитивная реморализация?

Ладно, пойдём на компромисс: Алигьери велик, но и я не на помойке найден…

– Шуба! Ёжик идёт! Черти с козлогвардейцами! – раздался высокий детский голос.

Смысл возгласа был понятен. Ну да, ну да. Декабристы разбудили Ктулху, тут всё и кончилось…

Даже обидно стало.

Трудящие подорвались с мест, словно и не являлись они гражданами самого правового государства в мире.

– Мужики! Достигая уводите! Чертям закон не писан! – кричала моя бесценная бабуля. – А то Борюшке нельзя светиться, у него УДО и семеро по лавкам!

Я спрыгнул с эстрады, а ко мне уже спешил, раздвигая тростью всполошённый народ, Марк Твен – о принципе Главного Зрителя я, разумеется, позорно забыл.

– Пройдёмте со мной, сударь, – сказал он раскатистым бархатным голосом и крепко ухватил меня за предплечье. – Там вы будете в полной безопасности. В полнейшей. Гарантирую…

Я глянул через плечо. За нами поспешали гаранты – человек шесть из самых пожилых, двое даже с орденами и медалями, а один на костылях. Молодёжь моментально разбежалась, только давешний крикун и остался в конвое, и он тоже взял меня за руку…

Ни чертей, ни милиции покуда не было видно, но кто-то вещал в мегафон:

– Всем оставаться на местах! Проходит плановая идентификация чвелей! Чвели не активировать! Повторяю: всем оставаться на местах!

Вот как! Чвели, оказывается, активируют! Хотя чему удивляться, если милицейские начальники научились выговаривать слово «идентификация»!

Меня подвели к двухэтажному старому дому – в таких когда-то проживало обычно заводское руководство – и почти втолкнули в подъезд. Но повели не к той двери, что вела на лестничную площадку, а к подвальной. Её пересекала толстая накладка, взятая на амбарный замок.

– Куда… – спросил было я, но «дурачок» заткнул мне рот…

…Снега в эту зиму валило много, но Мерлин со звериным старанием каждое утро расчищал вертолётную площадку. Он обещал себе, что в этот раз сам станет расспрашивать Таню про маленьких калек и постарается ничем – ни словом, ни намёком – не обидеть её, разделит с ней и горести, и радости…

В этот раз жён и детей было немного.

– Вообще завязывать надо с этими новогодними пикниками, – сказал Лось. – А то много болтовни стало в городе… Новости не хочешь узнать?

– Ни в коем случае, – сказал Мерлин.

– Только садитесь за стол со всеми, – сказал Панин. – Потому что неловко от людей…

Таня бросилась ему на шею, и стало понятно, что нет между ними ни разногласий, ни обид…

И цифровая картина нынче была не по сезону – «Какой простор!» Ильи Ефимовича Репина. Счастливый студент и счастливая барышня всматриваются в светлое весеннее будущее и не знают, что впереди война и революция…

– А вы-то чего не пьёте? – возмутился Хуже Татарина. – Под наблюдением врача – можно и нужно!

– Им и без водки хорошо! – сказала Роза-Рашида. – А твоя медицина только людей портит посредством халявного спирта! Да и не положено – ты же ходжа!

– Про спирт в Коране не написано, – сказал Тимергазин. – Спирт вообще изобрёл мусульманин, наверняка тоже ходжа…

– Выпивайте и закусывайте, евреи! – воскликнул Штурманок, хотя других евреев не наблюдалось. – Вкалывали мы, Рома, весь год как звери, так не обижай нас!

– Это в одиночку нельзя, – прогудел Костюнин. – Тебе сейчас надо активно общаться с коллективом… Не поверишь, но нам без тебя скучно!

Остальные дружно его поддержали.

Стол в этот раз был выдержан в русском стиле – никаких заморских нарезок и устриц, только сало, пельмени, картошка, фирменная капуста здешнего засола, строганина…

Мерлина быстро развезло, он понёс ерунду. Таня с виноватым видом потащила его в спальню.

– Танька, – сказал Роман. – Оставайся у меня… навсегда! Я не знаю, как выдержал три месяца. Оставайся!

– Не могу, – сказала она. – Самое большее – три дня. Дети сказали, что без меня не то что в Италии – в Африке жить не хотят!

– Дети, – буркнул Мерлин. – Ты им что – навеки? Они вырастут и будут ещё больше мучиться, ты же их не вылечишь…

– Как ты не понимаешь, дурачок, они же у меня поют! А когда поют, то забывают, что они не такие… Они лучше здоровых всё понимают! Я только с ними и чувствую, что не зря живу. Анечка Горлова – та, у которой руки… Она меня спрашивает: «Мама Таня, а у тебя есть личная жизнь?» – представляешь? Они обо мне тоже заботятся…

– Только обо мне никто не заботится, – мрачно сказал Мерлин. – И со мной ты живёшь зря. Чистая физиология… Между прочим, у нас могут быть свои дети! А этих… Усыпить их было надо! Чтобы и сами не страдали, и немым укором человечеству не работали! Если бы не Лось, давно бы поумирали твои певцы по казённым приютам… Патриарх их принимал, папа римский их приветил… Патриархам горшки не выносить!

Что ещё городил Роман Ильич, он уже не знал и не помнил. Только проснулся он утром один и со звенящей головой. Таня уже хозяйничала на кухне и разговаривать с ним не стала.

Мерлин надеялся, что она, как обыкновенная женщина, простит и забудет его пьяный бред, но Татьяна Румянцева не была обыкновенной женщиной.

…Чем это он меня? Тростью, что ли? Вон какой у неё набалдашник был здоровый… Вот тебе и Марк Твен. Меня что, теперь всегда по башке будут бить?

Он и сейчас сидел, опершись подбородком на трость, расставив локти и колени, – но видел я только силуэт. Зато он мою заросшую диким волосом физиономию наблюдал прекрасно, потому что свет фонаря, низко подвешенного под потолком, бил мне в лицо.

– Вы очнулись, милейший? – прозвучал хорошо поставленный голос, лекторский или актёрский.

Я выдохнул что-то непонятное. Вокруг было ознобно, и сыро, и воняло гнилой картошкой. Рот у меня был заклеен липкой лентой, руки и ноги связаны ею же. И сидел я прямо на полу, прислонённый к холодной бетонной стене.

– Вот и прекрасно, – сказал Марк Твен. – Предателей должно казнить в полном сознании, дабы прочувствовали они вину перед своим народом и своей землёй…

– Их, блядей, по жилочкам надо растаскивать, – сказал высокий старческий голос. – Без суда и следствия. Миндальничаете вы с ними, Фауст Иванович. Нам что, сведения от него нужны? Не нужно нам от него никаких сведений…

– К порядку, полковник! – воскликнул бывший Марк Твен. – Реплики потом. Действительно, милейший, нас, по большому счёту, не интересует даже ваше подлинное имя, равно как и позорный путь изменника и провокатора. Наверняка это будет трогательная история спившегося непризнанного поэта, или актёра, или бывшего комсомольского активиста, за химэйскую подачку согласившегося заманивать наивных соплеменников в адское жерло рабства и страданий. Вы думали, что янтарный чвель оградит вас от гнева народного? Надеялись, что всякий русский дом будет наивно распахивать перед вами двери, а в любом ресторане вас совершенно безвозмездно станут кормить и, главное, поить как новоявленного апостола Благой Вести? Полагали, что безмозглая публика будет всегда и везде внимать вашим корявым виршам и полузабытым монологам из арсенала декадентской драматургии?

Я и сам неволей заслушался – говорил Фауст Иванович как по писаному, давно не доводилось мне слышать от людей правильной русской речи – правда, не без риторических штампов, но об этом ли сейчас думать? Я опять попал в сумасшедший дом, и нету Серёжи Панина, чтобы постращать пациентов и санитаров…

– Нет! – страстно выкрикнул Фауст Иванович и выбросил трость в моём направлении. – Не вышло у ваших хозяев!

– Не вышло! – подхватили остальные, скрытые во мраке подвала.

– Не все потеряли голову, – продолжал Фауст Иванович. – Не все поддались соблазну. Есть ещё настоящие люди! Есть те, кто понимает подлинные цели так называемой эвакуации! Не блудные дети мы для ваших хозяев и не младшие братья, а семя бунтарей и ослушников, сбросивших цепи и выбравших свободу! Смерть химэйским извергам!

– Смерть! – подтвердили остальные.

То сикхи, то психи… То Светозар Богданович, то Фауст Иванович… Куда я попал? Они что, всерьёз или на ролевых играх зациклились? Вроде бы не тот возраст…

– Хрюли с ним базарить, начальник? – прохрипел кто-то. – Нас-то за Советскую власть агитировать не надо, а ему по барабану твоя пропаганда… То ли на свежака нам сучару гасить?

– Вы недооцениваете роль ритуала, уважаемый Колбаса, – мягко сказал Фауст Иванович. – Уж вам ли не знать, как важна традиция – будь то обычная правилка на зоне, будь то святая народная расправа. Нет, предатель должен сперва осознать уготованную ему участь, прочувствовать свою вину – тогда он с лёгким сердцем уйдёт, понимая, что другого искупления нет и быть не может… Горик, предоставь изменнику последнее слово!

Из тьмы возник давешний дурачок, контуженый коматоз, он наклонился ко мне и резко сорвал с лица ленту скотча.

Я предполагал, что это больно, но чтобы вместе с губами!

– Разорётся – сами виноваты будете, – пробурчал Горик и отошёл назад в черноту.

– Я всё ещё продолжаю верить в человеческое достоинство, – с грустью сказал благородный предводитель судилища. – Поэты обычно умирают молча или с плохими стихами на устах…

– Вы что, тронулись? – сказал я почти беззвучно. – Я никакой не Достигший. Не мой это чвель. Я вообще сто лет в тайге просидел, ничего не понимаю… Какой Химэй? Откуда он взялся? Нет никакого Химэя…

Дружный смех был мне ответом.

– С понтом он не в теме, – сказал невидимый Колбаса. – Чвель не мой… А елдак у тебя свой? А ухи у тебя свои?

– Безнадёжно. – Фауст Иванович встал. – Или вы надеетесь, что мы сдадим вас правоохранительным органам как нигилиста? Но мы не обслуживаем антинародную власть и не сотрудничаем с нею. Полковник, у вас всё готово?

– Так точно, – доложил полковник. – С шильцем и мыльцем.

– Это зря, – сказал Колбаса. – Пусть бы подольше подёргался…

Ещё один фонарь вспыхнул где-то сбоку, и я увидел на стене тень петли – как на обложке дешёвого детектива.

Сутки не прошли, а меня уж опять подводят под высшую меру! И табуретку притащили… Самое время слагать дзисэй… Хорошо было обречённым самураям – им давали нож вакидзаси и над душой никто не стоял… Кроме друга-кайсяку с острой катаной… Но нет друга – ни с катаной, ни с ассегаем. Сейчас бы мне вакидзаси и свободные руки. Они же совсем старики. Один молодой, и то хилый какой-то, дёрганый… Ага, есть – «Лист кленовый чуть-чуть в темноте покружился – и на воду пал»… Что символизирует краткость человеческой жизни…

Но вместо того чтобы произнести благородный дзисэй, пусть и самопальный, я самым что ни на есть плебейским образом заблажил:

– Караул! Спасите! Хулиганы зрения лишают! Шакалы скрипучие, фофаны кулундинские! Ложкомойники нарьянмарские! Гумозники!

И ещё какую-то матерную хрень я выкрикивал, хоть и понимал, что в этих старых домах (кстати, пленными самураями и построенных) стены толстые, а уж про подвал и говорить нечего. Но ведь опасался же молодой, что я заору. Стоило, значит, опасаться…

Молодой подскочил, наклонился и попытался снова заткнуть мне рот, но я успел боднуть его головой в зубы. Жалко, за плечи схватить не мог…

Тотчас все ветераны на меня накинулись, звеня медалями. Я упал на землю, свернулся эмбрионом и закрыл спутанными руками голову, как Панин учил. Больше всего я боялся, что Марк Твен ещё разок приголубит изменника своим набалдашником. Костыли тоже не подарок…

И тут, в самый, казалось бы, неподходящий момент, я вспомнил, что слышал уже про Фауста Ивановича. Точно! Такое имечко не забудешь! Говорил Дима Сказка, что был у них на юридическом изысканных манер преподаватель римского права, и пошёл он с большим скандалом под суд – то ли за взятку, то ли за растление малолетних… Да! Именно! Растление к джентльмену больше подходит! Всё вспомнил!

– Отцы! – завопил я, извиваясь под несильными и неловкими ударами ветеранских башмаков. – Вы кого слушаете?! Это же петух! Под козлом ходите! Он по шоколадной статье загорал! Конкретный педрила!

Тотчас избиение прекратилось. Меня подняли и снова прислонили к стене. Сработал павлодарский менталитет. Хорошо знать чужие языки!

Оттеснив предводителя, ко мне приблизился лысый одноногий гриб-мухомор на костылях.

– Ты чего, вонь, звякаешь? Кого козлишь, падла?

Это, оказывается, и был Колбаса.

Что ж – say, memory, как выражался старик Набоков, а подробности я и сам накручу…

И накрутил! И год правильно назвал, и подельников припомнил из горкома комсомола – целое голубое гнёздышко у них было…

Фауст Иванович негодовал, махал тростью, но Колбаса властно отстранил его костылём:

– Предъявили тебе, Фауст Иванович! Что скажешь?

– Гнуснейшая клевета! – вскричал джентльмен-дикси. – Я ушёл по собственному желанию в связи с отъездом на зимовку… Станция «Северный полюс»… И вообще…

– Забожись на пидора, что не пидор, – потребовал Колбаса.

– Пидор буду! – совершенно искренне забожился Фауст Иванович и движением большого пальца дал в доказательство зуб.

– Товарищи офицеры, какое это имеет значение? – встрял самый награждённый старичок – тот, что предлагал жилы тянуть.

– Так, – сказал Колбаса. – Помолчи, полковник. Не об том звон. А ты ведь нам не говорил, Фауст Иванович, что учил всяких ментов да прокуроров, как им добрых людей сажать… И про цыганят не рассказывал… Знаю я таких полярников… Нехорошо!

У меня появились кое-какие шансы. Потому что на Павлодарах этот ихний Химэй – понятие абстрактное, вроде коммунизма, а педрила в качестве пахана – очень даже конкретное…

– В конце концов, этой статьи более не существует, значит, и говорить не о чем, – раздражённо сказал джентльмен-дикси. Язык-то у него был хорошо подвешен, а вот мозги…

– Ну-у, не скажи-и… – начал недобрым голосом Колбаса, но тут раздался грохот выстрела и команда:

– Всем к стене! Руки на стену!

Следующий визит Панина был техническим. Снова люди в комбинезонах таскали из огромного вертолёта ящики и мешки, лазили по Дому Лося с инструментами, возились в подвале и на крыше…

В ответ на безмолвный вопрос Мерлина Лось развёл руками:

– А что я могу сделать? Связать и привезти? Сказала, что ты для неё больше не существуешь. Я и сам уговаривал, и Рашиду подсылал… Нет, и всё. Как ты её умудрился обидеть, ломехуза ты недоделанная?

– Да уж умудрился, – сказал Мерлин.

– А я так за тебя радовался, – сказал Лось.

– Я тоже, – сказал Мерлин.

– И она, – продолжал Панин. – Пока с тобой – красавица, модель и кинозвезда, а вернулась домой, сразу как этот… синий сапог…

– Синий чулок, – уточнил Мерлин.

– Синий сапог-чулок, – кивнул Лось. – Погоди, ведь сапоги-чулки вроде бы чёрные были? На платформе? Откуда же такое выражение?

– Что ты глупости городишь, – с тоской сказал Мерлин.

– А ты того… Не смурей! Хрюли смуреть! Баб на свете знаешь сколько? Туева хуча! На наш век хватит! А вот мы у тебя новое оборудование установим, солнечные батареи поменяем… Корейские, правда, но почти вечные! Обходят корейцы самураев по всем статьям! А знаешь, как Корея объединялась – это целый анекдот…

– Не знаю, – буркнул Мерлин. – И знать не хочу. Нет никакой Кореи…

– Колдун, я ведь за тебя отвечаю… За твоё психическое здоровье… Слушай, подскажи, как новую модель дирижабля назвать? Вот погляди…

Мерлин посмотрел на снимок и сразу сказал:

– «Моби Дик». А вообще, Сохатый, с какой радости тебя так на аппараты легче воздуха потянуло?

Панин нахмурился, обозначив все свои бульдожьи складки, и сказал:

– А камнем падать – знаешь, как страшно!

Нарочно бить по голове меня в этот раз не стали, зато громила в маске, который тащил меня на плече, оказался столь неуклюж, что крепко приложил башкой об косяк при выходе из подвала.

Нападавших было, показалось мне, человек десять. Сопротивляться старики не сопротивлялись – их и не тронули, и даже похвалили за то, что «клиента упаковали». Последнее, что я услышал, были зловещие слова блатного инвалида Колбасы:

– Давай, Пидор Иванович, обоснуй честным ворам и коммунякам, почему залётные отморозки нас вычислили и опустили…

Двор был безлюден. Меня принесли к тёмно-зелёному джипу и втолкнули внутрь. Слева и справа села охрана, зажав между коленей автоматы. Машина сразу же тронулась. Окна на заднем сиденье были задёрнуты шторами. Не иначе госбезопасность…

Я счёл за благо помалкивать, да никто меня ни о чём и не спрашивал. Не станут сразу вешать, и то хорошо. Но каковы ветераны!

Ладно, стану думать, если не врубят какой-нибудь русский шансон. Попробую составить картинку, пока везут. До «серого домика» под сенью Дзержинского путь неблизкий…

Сосредоточимся. Давно это было – архей, протерозой, палеозой, мезозой, кайнозой, происхождение семьи, религии и частной собственности… Химэй.

Итак, есть люди, которые вовсе не считают Химэй желанным парадизом. И не внимают, затаив дыханье, речам Достигшего. И даже мылят для него верёвку, народные мстители. Значит, это что же получается? Земля оккупирована пришельцами? Тогда при чём тут сикхи? Пятая колонна? Нет, Силы Милосердия могут состоять из кого угодно (немцы, хохлы, наши ребята «в какой-нибудь Гонделупе»). Под эгидой ООН. Сбылась мечта дураков о всемирном правительстве? Тогда при чём тут Химэй? Почему дорога туда ведёт через Крайск, не самый известный в мире город? Ах да – крупнейший эвакуационный узел, говорила бабушка…

…Всё-таки не сдюжили благословенной тишины мои конвоиры – врубили русский шансон! А-ба-жаю! Застрадал доверительным баритоном очередной Семён Анальный или Паша Долото про сибирские метели и неизбежное возвращение к любимой, от которой требуется верность, верность и ещё раз верность… Потом зарежут Пашу Долото за длинный язык поклонники и начнут собирать по чужим бумажникам средства на памятник угасшему светочу русской культуры да причитать с экрана, как по Моцарту… Есть, есть вечные ценности…

Тогда, может, и не чекисты меня зацепили, хотя не факт. Вкусы нынче нивелировались. Ладно. Документов при мне нет – остались в рюкзаке вместе с деньгами и карабином. Надеюсь, что Киджана сбережёт хотя бы рюкзак, коли недоглядел за мной. Ох, не справиться воину саванны с озверевшим русским мужичком!

Джип остановился, водитель посигналил. Впереди распахнулись ажурные ворота. До центра мы за это время никак не могли доехать, значит, не «серый домик».

Машина проехала ещё несколько метров и остановилась окончательно. Дверь открылась, меня выпихнули наружу и снова понесли на плече.

Как ни странно, это был двор детского сада – стандартное здание, разноцветные беседки, песочницы, огромные надувные игрушки… На дорожке, выложенной рифлёными плитами, валялся среди автоматных гильз красненький совочек.

Детинушка на этот раз ничего моей головой не задел, а сгрузил на лавочку в раздевалке, достал здоровенный нож и разрезал клейкую ленту. Потом поднял меня рывком и твёрдо направил к двери, из-за которой раздавались весёлые крики.

Неужели придётся морочить голову малышам? Их-то за что?

За дверью, как и ожидалось, была игровая. Маленькие человечки бегали, кричали, отнимали друг у друга слонов и медведей, громко жаловались на жизнь и совершенно не обращали внимания ни на лохматого и бородатого дядьку в старой штормовке и камуфляжных штанах, заправленных в сапоги, ни на его замаскированного сопровождающего.

– Пошёл, – прошептал конвоир и показал – куда.

Под стеллажом, заставленным пёстрыми растрёпанными книжками, сидел за маленьким столиком небольшой, под стать обстановке, мужчинка в джинсовом комбинезончике и дорогой полосатой рубашечке. Было ему под сорок – неприметное кругленькое личико, задорный носик, редкие волосики на кругленькой головке. И креслице под ним было небольшенькое… И бутылочка «Чивас ригал» была аккуратненькая, и две стопочки, и сёмужка на блюдечке… Но никак не походил мужчинка на впавшего в детство заведующего.

Слева и справа от столика, у стен, высились, стремясь к потолку, двое охранников в одинаковых полосатых костюмах. Каждый держал обеими руками короткоствольный автомат. На одном автомате, как на турнике, раскачивался сосредоточенный пацанчик, но телохранитель не обращал на это внимания.

– Алала, дорогой мой! Счастлив день, когда встречаем Достигшего, – сказал мужчинка. – Извините, чтению чвелей не обучен. Способностей нету! – он хохотнул и развёл руками. – Сейчас вас… э-э-э… Присаживайтесь!

Тотчас подо мной оказался нормальный, удобный офисный стул – я не заметил, как подставил его сопровождающий.

– Здравствуйте, – сказал я и сел. – Чему обязан?

– Зовите меня Игорем, – сказал он. – Просто Игорь. Нет, вы мне ничем не обязаны… Есть серьёзная тема…

Конкурент Панина? Вот сейчас он будет вытягивать из меня номера банковских счетов и тайны дирижаблестроения, пригрозив пытать детей… Иначе зачем он именно тут расположился? Или это захват заложников?

– Не совсем понимаю… Обстановка… – промямлил я.

– А, это… – он обвёл игровую рукой. – Просто у детей положительное биополе, понимаете?

Был бы у меня «парабеллум», я бы за него схватился – ненавижу эти слова. Биополе, энергетика… Крэмы они заряжают, минетжеры духа…

– Врачи рекомендовали, – продолжал он. – Способствует расширению, выводит бляшки… Профилактирует аденому…

Брешешь, гад, подумал я. Прикрылся детишками от покушений, только и делов. Хотя вряд ли такое сработает… То ли наивный, то ли просто дурак…

А вслух сказал:

– Шумно тут… И вообще…

– Я же всё это оплачиваю, – пожал плечами Игорь, Просто Игорь. – А вы, должно быть, бог знает что подумали! Наверное, из первой партии – совсем отстали от земной жизни… Нет-нет, Беслан не повторится – мы за этим следим!

– Тогда слушаю вас, – ледяным тоном сказал я. Значит, всё-таки из этих. «Мы следим»… А за Новохопёрском вы много уследили?

– Это ведь я вас слушаю! – улыбнулся Игорь. – Извините, что так получилось… Но ведь не мои вас связали! Что со старыми дураками поделаешь? И жалко их, и зла не хватает… В общем, прошла информация, что на Павлодарах объявился вполне адекватный и вменяемый русскоговорящий Достигший. Не замкнувшийся в неизбывной тоске по утраченному, не озлобившийся… А у меня как раз появился хороший номер в лайне. И взяли по-божески, и срок подходит. Но сомнения всё-таки остаются, как и у многих.

– Что, вам тоже послушать Свидетельство приспичило? – усмехнулся я. – Принимаю только групповые заявки, не менее ста человек, иначе сами понимаете…

– Нет-нет, – Просто Игорь замахал ручками. – Рассказывать про царевича Сайяпала и Сражение Семи Рас мне не надо. Мне окончательное подтверждение нужно. Лично мне. Глаза в глаза. На Химэе действительно так хорошо, как нам в кино показывают?

Вместо ответа я мечтательно закатил очи. Вроде и не соврал ни единым словом.

– Понимаю, – сказал Просто Игорь. – И сила тяжести там…

Я изобразил рукой нечто плавное.

– И наши деньги там действительно не нужны, а вместо золота этот… стибриум?

– Ну конечно, – твёрдо сказал я. – От золотого стандарта и без того давно пора было избавиться… Не собирайте сокровищ на земле, где воры крадут и подкапывают…

За моей спиной внезапно взвизгнул женский голос:

– Нечипоренко! Нельзя сикать на дяденьку! Он когда сменится – то в мешок тебя посодит…

Значит, не на меня, подумал я. Бедные бодигарды, что они здесь терпят!

– Вот пострелята! – сладко зажмурился Игорь. – Бутузики мои… Карапузики… А семьи там воссоединяются? Вот у вас же была жена, дети?

– На Химэе нет ни мужей, ни жён, – уверенно сказал я. – Впрочем, если хотите… Но не думаю, что вам самому захочется воссоединяться. Там… Там можно всё переиграть, понимаете?

– Понимаю… Омоложение, новое тело… Жалеете, что избрали участь Достигшего?

Я отрицательно помотал головой:

– Должен же кто-то Свидетельствовать! Если не я – то кто же? Если не сейчас – то когда же? Если не здесь – то где же?

Хм, хорошо излагаю!

– Я всегда преклонялся перед подвигом Достигших, – сказал Просто Игорь. – Променять Вечную Родину на то, чтобы убеждать недоумков и нигилистов… Терпеть этот ад, – он хотел обвести рукой игровую, но сообразил, что ад не рифмуется с бутузиками и карапузиками. – Снова терпеть земное тяготение, земные болезни, риск случайной смерти в какой-нибудь глуши… И проклятый Бриарей, который в любую минуту… И потепление…

– Про птичий грипп не забудьте, – сказал я.

– Потом это… На Просторе действительно перевоспитывают убийц и маньяков? Они теряют личность или вечно каются? И как их встречают родственники жертв?

Мне очень хотелось сказать: «Да, тварь. Таким, как ты, в Химэе суждено страдать и мучиться, и родственники жертв поджидают убийц у входа с битами и длинными ножами и крошат их на кусочки…» Но вслух я произнёс:

– Да нет, в общем-то. От человека зависит. И никто там счёты ни с кем не сводит. Это же Химэй.

Мы помолчали, слушая детские крики. Парень, висевший на автомате охранника, отцепился и с воплем: «Семью восемь – половинку просим!» – ринулся в какую-то разборку.

– Спасибо, – сказал наконец Просто Игорь. – Вы меня… Короче, мне нужен был последний импульс, понимаете? От настоящего человека, а не от обдолбанной размазни. Вы сильней меня. Я никогда бы не смог вернуться. Вы не сломались. Вы настоящий – значит, и Химэй настоящий. Давайте выпьем на прощание…

Вот те на! А я ведь ещё из Шиллера продекламировать ему собирался… Монолог маркиза Позы…

– Пожелайте мне счастливого пути, – он поднял стопку.

– Счастливого пути, – улыбнулся я и пригубил виски.

А сам подумал: дорога лугом. Не знаю, где уж этот ваш парадиз находится, но тебе, мужчинка, там самое место. Лейтенант тоже говорил, что на Биг Тьюб последних отморозков перевоспитывают… Надеюсь, это весьма мучительный процесс. Но лишь бы подальше, подальше от бутузиков и карапузиков с их целительным биополем…

– А это вам за консультацию. Не отказывайтесь – обижусь…

Я и не подумал отказываться от пачки евро. Отдай и не греши.

– Мой водитель доставит вас, куда вы скажете…

– А откуда взял, пусть туда и везёт, – сказал я.

За психическое здоровье своего часового Панин взялся всерьёз. Во время очередного визита его сопровождали не нужные люди и не технари, а ребята в белых халатах. Они долго мучили Мерлина, облепляли тело датчиками, даже фотографировали со всех сторон. Только что голову в томограф не совали, потому что очень уж тяжёл и громоздок этот агрегат.

А зубная врачиха Полина была вообще блеск!

– Это бонус тебе за хорошее поведение, – пояснил Лось. – И не строй из себя мальчонку. Положено! Природа требует! Если надо – я тебе хоть целый стриптиз-клуб привезу! Просто от Полины двойная польза выходит… А госпожа Румянцева про тебя и слышать не желает. Сами виноваты: гордые не по разуму!

И Мерлин подчинился требованиям природы. Тем более что страшная бормашина детства отошла в прошлое… И Полина с ласковыми полными руками ничем не напоминала Таню…

Зато встреча с другим членом консилиума была менее приятной.

– Лучший психоаналитик в крае! – хвастался Лось.

Лучший психоаналитик был молодой, тщедушный, и одно веко у него дёргалось – «врачу, исцелися сам!». У Мерлина создалось впечатление, что учение Фрейда парнишка постигал под одеялом при свете карманного фонарика. Врач стеснялся задавать вопросы и неудержимо краснел, выслушивая ответы. Во фрейдизм Роман Ильич не верил и полагал, что лучшим психоаналитиком на Руси является вагонный попутчик с бутылкой или же умный и добрый поп.

– Всё детство ему пересказал! – жаловался потом Лосю Мерлин. – Будто контрразведчик какой, а не врач! Душу вымотал! И записывал, записывал на свою машинку…

– Ну хочешь, я на обратном пути его выкину из вертолёта? – спросил Панин.

– Шуточки у тебя, Сохатый, – опасливо сказал Мерлин.

– Кстати о детстве, – сказал Лось. – Он рекомендовал тебе писать мемуары. Так ты пиши! Всё равно бездельничаешь! Я лично проверять буду!

– Зачем тебе мои воспоминания, Лось? – спросил Роман Ильич. – «Житие мое» тебе и так известно…

– «Какое житие, пёс смердящий?» – весело подхватил Панин. – Я, к примеру, не знаю вообще, чем ты занимался, пока я кровь проливал и с небес падал – целый кусок жизни! Хочешь, я тебе за мемуары буду дополнительно платить? Хоть заработаешь…

– Сто годов – сто рублёв, богатеем стану, – сказал Мерлин. – Как, не трогают нашу фирму?

– Щиплют, – зло сказал Панин. – Как пираньи. Ты один нам поддержка и опора…

– С какой стати я?

– Громоотвод ты наш! Ванкуверский затворник! Я, Колдун, такую игру затеял, что… Ну да вот закончу – и вернёшься в Крайск на белой лошади…

– Возвращаются на белом коне, – сказал Роман Ильич. – А белая лошадь есть символ кошмара…

– Так кошмар и творится, – сказал Панин. – Хорошо тебе ничего не знать и не ведать.

– А в чём игра-то? – спросил Мерлин.

– Ну-у… – Лось махнул ручищей. – Чтобы ты понял, придётся тебе целую политинформацию прочитать…

– Не надо! – поспешно сказал Роман Ильич. – А за Полину спасибо…

– Оставить? Она из тебя человека сделает…

Мерлин покачал головой:

– Не надо. Она весёлая, добрая… Но не хочу я, Сохатый, ни к чему и ни к кому привязываться. Я женщинам только беду приношу…

– Это так, – согласился Панин.

…Пока джип выезжал из ограды, я успел передумать. Библиотека-то центральная в воскресенье должна работать! Расписание у неё при всех властях не менялось…

– Простите, – обратился я к водителю. – Не могли бы вы меня через центр города провезти?

Он поглядел на меня, оторвал руку от баранки и за макушку стащил с головы шерстяную маску. Лицо у него было молодое, бледное и небритое.

– А хоть куда, – объявил он. – Теперь хоть в Гонолулу.

– Хозяину потом скажете, что пассажир пожелал…

– Хрен я ему чего скажу и хрен туда вернусь, – решительно сказал водитель. – Хрен ему, хрен, хрен, хрен!

– И не боитесь? Вроде бы серьёзный товарищ… – усомнился я.

– Он отвалит не сегодня-завтра, а они делёжку начнут, – сказал водитель. – Нечего мне там делать. Выдернул нас из Москвы, живодёр. Больших дел ему захотелось…

– Он чем в Москве занимался? – закинул я удочку.

– Мусор его тема! – рявкнул водитель. – Ядовитые отходы! Химия, радиация… Но в Мытищах-то не Узел, а так – эвакопункт. Щёлочка. А тут – масштаб! Вот и гонят отходы по железке – всё равно дешевле выходит…

– Куда гонят? – опешил я.

– Да на Химэй, – зло сказал водитель. – На Простор на ваш стёганый…

– И что там с ним делают?

– Это уж вам видней. Говорит, на стибриум меняют. Кто его видел, этот стибриум? Одни разговоры…

Новое дело… И людей, выходит, туда, и мусор туда… Интересное местечко!

– Уговорил ты его – ну и правильно сделал, – продолжал водитель. – Всю душу вынул, гнида… Хоть какая-то с вас польза, с Достигаев…

– А сами-то вы верите в Химэй? – не подумав, спросил я.

– А вот это уж – моё дело! – закричал он и дал по тормозам. – Под нигилизм подводишь, чекистская морда? На мобилу пишешь?

– Да нет, что вы… – сказал я. – Просто… Так у вас всё изменилось!

– Вылезай, – сказал он. – Вот тебе самый центр. Любуйся на свой Химэй, а с меня хватит!

– Да и хрен с тобой, – попрощался я и вылез из джипа.

Он не обманул – я очутился на центральной площади, которая раньше носила имя Ленина, а теперь уж и не знаю кого – то ли Свободы, то ли Равенства, то ли вообще Братства…

– Ну, здорово, что ли, Лукич, – сказал я, обращаясь к памятнику. – Давненько не виделись…

Задрал голову и ахнул.

Вместо привычного серого вождя на высоченном постаменте был укреплён огромный экран. Чтобы рассмотреть его как следует, мне пришлось отступить на несколько шагов.

На экране, заслоняя угольно-чёрное небо, летел среди звёзд, вращаясь, гигантский серо-коричневый булыжник. Двигался он неумолимо, сопровождаемый низкими пульсирующими звуками. В правом углу на табло сменяли друг друга цифры, причём бессистемно: только что число было трёхзначным, но в следующую секунду оно удвоилось, потом сократилось до цифры «пять» – и вот уже сорок миллиардов с копейками…

Потом вспыхнули буквы:

Ага, пресловутый астероид… Ну, я бы понимал, если цифры обозначали или расстояние, или количество дней до предполагаемого столкновения. Но там же какой-то генератор случайных чисел! Или этот ихний Бриарей движется не по рассчитанной орбите, а шарашится по Космосу, как заблагорассудится? Странный какой-то астероид… И странная агитация…

Только сейчас я заметил, что понемногу вращается на своём пьедестале и сам экран. Летящий булыжник выглядел на редкость неприятно. Весь в каких-то лишаях. То ли обойти установку, то ли… Ладно, я не Бриарей, я дождусь… Астероид врезался наконец в земной шар, и побежали навстречу друг другу огненная волна и океанский вал…

…На другой стороне огромной панели чернела всё та же космическая бездна. В ней висел блестящий полый цилиндр, наполненный мягким бледно-жёлтым светом. Когда цилиндр повернулся торцом, стало понятно, что источник этого света находится внутри – сияющий шарик. Цилиндр продолжал поворачиваться, и в светлом тумане начала проясняться его внутренняя поверхность – голубая и зелёная. Зазвучала хрустальная мелодия. Возникли очертания континентов и океанов, бесконечные извивы рек и горных цепей; поверхность приближалась, и уже можно было различить изумрудные пятна лесов и золотые прямоугольники полей. На мгновение во весь экран поднялся целый город, но был он не скопищем кварталов и не сборищем башен – небольшие дома вольготно располагались тут и там, и в этой вольготности чувствовалась некая тонкая гармония. Потом возник другой город, враставший в джунгли, – храмы с ребристыми куполами, лианы, оплетающие колонны, какие-то существа, рыскающие по крышам… Рассмотреть их как следует я не успел – передо мной уже была степь, и по сочной высокой траве невероятно длинными прыжками неслась бесконечная стая тонконогих рогатых животных, и такие же тонкие, высоченные люди преследовали их, но не убивали – ловили за рога и отпускали, чтобы снова состязаться в беге. Степь сменилась сугробами – но чувствовалось, что это не царство смертельного холода, не Белое Безмолвие, а просто заповедник зимы для желающих: такие же высокие люди в лёгких одеждах кружились под наряженной прямо на корню ёлкой и перекидывались снежками…

…По берегу моря бежала пара молодых богов баскетбольного роста. Они держали друг друга за руки и хохотали, как на рекламе зубной пасты. Да ведь это и была реклама, потому что во весь экран загорелась надпись:

В доказательство последнего пункта небеса Эдема снова свернулись в свиток, а из свитка выкатился маленький земной шарик – сначала один, потом другой, и вот уже великое множество глобусов заполнило экран. Действительно, в Большой Трубе места хватит всем… Вариант Сферы Дайсона или Мир-Кольцо… Простенько и наглядно…

Я стряхнул наваждение. А-ба-жаю! Нечего тут меня за Советскую власть агитировать. За антисоветскую тоже. Вот пойду в библиотеку и сам во всём разберусь… Развели космогонию…

Но вот убрать с постамента надпись «Ленин 1970» то ли поленились, то ли не посмели… А то ли решили – пускай вождю лучшим памятником будет невесть откуда взявшийся Химэй.

И корзинки с цветами – и скукожившимися, и свежими – стояли у подножия постамента, как в былые годы, когда пионер Мерлин в белой рубашечке с красным галстуком декламировал тут вирши местного гения:

Оставалось только перейти дорогу и подняться под сенью имперских колонн по мраморным ступеням до дверей, ведущих к неисчерпаемому источнику знаний. Надеюсь, что Достигшему выдадут необходимую литературу и без читательского билета. И в читальный зал пустят. На худой конец, я же всех там помню по имени-отчеству, в том числе и гардеробщиц с вахтёршами – удивительно долголетняя публика… Сколько замечательных часов я провёл тут в юности, когда родительская библиотека оказалась на сто рядов перечитанной, а районная детская и вовсе перестала меня устраивать… Взять подшивки «Известий», но с какого именно года? Откуда есть пошла Химэйская земля? Или проще сперва залезть в тематический каталог?

Но гадать мне пришлось недолго, потому что дверь оказалась заперта. Обычное дело – дверей штук шесть, а открыта только одна. Значит, не угадал… И опять не угадал… И опять… Неужели поменялось расписание?

Но не было на стене никакого расписания. Исчезли даже две симметрично разнесённые таблички, гласящие, что здесь помещается Краевая фундаментальная ордена Трудового Красного Знамени библиотека им. Доры Кривой. Зато на двери имелась красная кнопка, а под ней приклеена была бумажка с корявой надписью «Жать сдесь».

Я и нажал – от отчаяния.

Внутри здания, казалось, заскрипели огромные заржавленные шестерни разводного моста. Потом в одной из массивных дверных створок распахнулось окошечко – сроду его раньше тут не было. В окошечке еле поместилась опухшая физиономия – и даже где-то рыло. Рыло это никак не сопрягалось не только что с фундаментальной библиотекой, но и с отдельно взятым букварём. Фатально не везёт мне нынче на собеседников. Один попался интеллигентный человек, и тот растлитель с удавкой…

– Ну хрюли надо? – просипело Рыло. – О, извиняюсь. Счастлив день и всё такое… Я в курсе, что Достигаям положено, только бармена всё равно нету… Так за углом рюмочная есть, там свежий хаш замутили, я уже проверил – оттянуло…

– Я, собственно, в библиотеку… – зачем-то сказал я, хотя всё уже было понятно.

– Ты что – больной? Библиотека тут ещё при царе была! Книжки все в подвале. Хрюли книжки?

– А что здесь теперь? – полюбопытствовал я.

– А вон что! – Рыло показало глазами куда-то вверх.

Там между колоннами была укреплена капитальная вывеска. Чтобы рассмотреть её, мне снова пришлось отступить назад и вниз.

Трёхмерная вывеска изображала знаменитую кустодиевскую купчиху, держащую чайное блюдце, – только обнажённую по пояс. Остальное заслоняла скатерть. Буквы стилизованного под устав шрифта гласили:

С букв частично свисали немалые груди купчихи. Вокруг сосков искрились звёздочки и вращались кисточки. Ну да, ну да. Всё смешалось в сумасшедшем доме Болконских… Всё, что могло…

Говорил же молчальник Илларион, что я непременно сюда приду!

– Так это у вас Алёша Чумовой работает? – поспешно спросил я.

– Ну, – отвечало Рыло и даже просветлело. – Только он уже проспался после именин и отвалил. Вечером придёшь. Вместо меня на фейсконтроле будет Акжигитов – скажешь, что я велел пропустить, а то чурка не догоняет, что Достигаям положено, как випам…

– Непременно приду, – горячо пообещал я и спустился на тротуар. Фейсконтроль… А-ба-жаю! По дресс-коду встречают, по ай-кью провожают…

Проспект Мира в такой погожий выходной обычно был малолюдным, но сейчас народу на нём толкалось, как на вокзале. Причём международном. Некоторые даже с вещами – рюкзаки, спортивные сумки, чемоданы на колёсиках. Европейцы, азиаты, африканцы – правда, не такие экзоты, как мой Киджана. Зато в пёстрых одеждах. Шли и по тротуарам, и по проезжей части – автомобили здесь не ходили, словно в дни народных гуляний. Хотя почему «словно»? Минетжеры и гости города гуляли вовсю. Орали динамики – каждый своё. Вон там бегают в мешках, там дерутся подушками на бревне, а там гоняют мяч в ластах. Что за праздник нынче, мама? День рождения Чумы…

И ни одного знакомого лица! А когда-то пройти было невозможно! Молодой Лось каждую вторую лапал, с каждым третьим договаривался, у каждого четвёртого просил в долг, каждому пятому долг отдавал, каждого шестого гвоздил по башке кулаком… Весело было!

Весело, впрочем, было и сейчас – но без меня. Я к этому городу уже не имел никакого отношения. Безымянный бродяга с янтарным знаком избранности…

Многие с восхищением глядели на мой чвель, некоторые даже пытались заговорить, но я пресекал эти попытки юродивым мычанием – мы, Достигшие, не обязаны со всяким-яким…

А потом и вовсе заправил наперсный знак под штормовку – вынуть всегда успею… Если, конечно, не сразу получу по голове.

По обе стороны проспекта сменяли друг друга бутики и салоны, салоны и бутики. Переодеться в конце концов придётся, но не отдавать же три цены за то, что можно приобрести у китайцев… Хотя маловато стало китайцев… Или перестал я отличать их от японцев?

На мгновение меня заинтересовала вывеска «Нанотовары для настоящих мужчин», но крошечный магазин был закрыт по техническим причинам, только два бесполых и лысых манекена в витринке пытались рассмотреть что-то невидимое на серебряном подносике. Ну да, ну да. Время Оно – и Время Нано…

У газетного киоска я ненадолго задержался. Ненадолго – потому что ни одной серьёзной газеты там не продавали. Титьки, попки, прочий бодибилдинг. Тем, кто всё ещё умеет читать, предназначались аршинные заголовки: «Внук Ланы Бирюковой живёт со своими няньками?», «Витю Колуна в детстве изнасиловали арабские наёмники?», «Влад Малинкин снимается у Рязанова в роли Стаса Калинкина», «Певица Василий Иванович: нелинейный секс-вокал – моё ремесло!», «Стиви Уандер в Ижевске: я не вижу ваши руки!» и тому подобные. Ничего для меня. Ах да, есть маленько – «Эротический Химэй: паладины звёздного инцеста»… Нет, это уж для махровых интеллектуалов.

Я плюнул и пошагал далее. Внезапно захотелось жрать. Интересно, будут ли меня бесплатно кормить в ресторане? Наверное, будут, но без всякого удовольствия… И я всё ещё не выяснил, какой нынче курс евро: вдруг на эту пачку даже мороженого не купишь?

Перейдя на другую сторону улицы, я с облегчением обнаружил, что Дом книги по-прежнему торгует печатной продукцией, а не стриптизом навынос.

Конечно, здесь всё переменилось – в новое время господа мерчандайзеры тупо и неустанно переставляли книги, группируя их то по тематике, то по сериям, то по формату, то по издательствам, то по цвету обложки – надо же показать свою работу. Вместо милейшей Людмилы Августовны, знавшей наизусть всю французскую поэзию, над продавцами царила деваха в алой турецкой феске и кожаном садо-мазо. Ей стоило бы попробовать себя в борьбе сумо.

– Чем я могу вам помочь? – неласково осведомилась она.

А-ба-жаю наш ненавязчивый сервис! Я, как и любой рождённый в СССР, воспринимаю такое обращение однозначно: «Хрюли тебе надо? Ходют тут всякие…»

– Да нет, милая, – вздохнул я. – Ты мне уже ничем не поможешь. Как и я тебе…

Она хмыкнула и отошла – но наверняка стала за мной приглядывать. Да. Мы, всякие, ходим именно тут, потому что это последнее наше прибежище…

Время в книжных лавках летит незаметно. Только вроде зашёл на минутку – ан, глядишь, уже всюду опоздал.

В этом магазине, когда-то претендовавшем на академичность, книги были расставлены не пойми как – я, во всяком случае, не смог увидеть никакой системы и тупо читал названия, имевшие отношение к Химэю: «Знай и люби обычаи своего клана», «Секс по-химэйски без культурного шока», «Биг Тьюб – тренинг по петтингу», «Химэйское Таро», «Покинувшие Простор», «Что мы оставляем на Земле», «100 ответов извергу-нигилисту»… Самое паршивое, что почти все эти тома и брошюрки были в полиэтиленовой упаковке, лишая нас, «всяких», последней бесплатной радости – подержать, полистать, вдохнуть запах типографской краски… И цены нигде не были указаны…

Ага! Вот! В особой стеклянной витрине – толстенный фолиант «Энциклопедия Химэя». Переплёт, кажется, из натуральной кожи, в него врезан эмалевый медальон со знакомым портретом Бодаэрмон-Тирзы, или как его там…

– Мне вот эту, пожалуйста, – обратился я к садо-мазо-сумоистке – она, ясное дело, бдительно ошивалась поблизости.

Деваха поглядела на меня, как матушка-императрица на еврея:

– Мужчина, вы больной?

– Не жалуюсь, – ответил я дерзко и в то же время игриво, словно бы воспринимая её как женщину – вдруг да станет повежливей?

– Это же муляж! – сказала она. – Страницы пустые.

– Тогда… зачем?

– Для заказов, – сказала она. – Только у вас лично никаких денег не хватит, плюс пересылка, плюс налог на роскошь…

Сперва я хотел извлечь из-за пазухи янтарный оберег, да не решился. Вдруг девушка скажет: «Ну и хрюли?» Поэтому добыл из кармана свой обандероленный гонорар.

Она поглядела на пачку с уважением.

– Ну, как наберём заявок на партию, так и закажем…

– И сколько ждать?

– От месяца до года.

– Это до-олго, – сказал я.

– Ну и хрюли? – всё-таки сказала девушка. – У вас же не завтра лайн подойдёт. Ещё раз спрашиваю, мужчина. Чем. Я. Могу. Вам. Помочь?!!

– Да нет, что вы… – пробормотал я. И никакие деньги не могли придать мне уверенности. – Я ещё поищу… Что-нибудь…

– Ищи… те! – велела она, словно служебной собаке.

Я покорно поплёлся вдоль стеллажей. О! Знакомые имена! «Кровавый кластер фрактала». Что же это вы, Олег Иванович? «Код Лаврентия: сладострастие на кремлёвской брусчатке». Как вам не стыдно, Виталий Павлович? Я-то вас держал за серьёзного историка… «Убийство требует жертв», «Молитвы матушки Приапеи против импотенции», «Голландский vs Моржового»… «Марфа Собакина и Папесса Иоанна – одно и то же лицо?» Живёт школа Фоменко и побеждает… Уже, кажется, победила. Они что – все с ума посходили? Ошибся Брэдбери: чтобы уничтожать книги, никакого керосина не надо…

Пыльные ряды классиков печально смотрели на меня с верхних полок, сочувствовали, но помочь ничем не могли.

Но я ни разу ещё не уходил из книжного магазина с пустыми руками!

…Когда Панин принудил меня обзавестись компьютером, никак не мог я найти руководство по себе, по гуманитарным своим мозгам – ну не вмещал сию премудрость! Сисадмина почитал за чин в малайской армии, а браузер вообще представлялся мне нацистским военным преступником. Даже серия «Для чайников» пониманию не давалась! Потом, наконец, обнаружил среди уценённых изданий тоненький томик «Секреты компьютера для юных леди». Если уж на этот раз не пойму – пора удавиться и не жить. Купил, озираясь и жалко бормоча что-то про день рождения у соседей. И сдвинулся-таки с мёртвой точки! Правда, тормознулся всё же на главе «Почему воспитанные девочки не ходят на порносайты»…

Среди «Кровавых фракталов» и «Спецназов кардинала Ришелье» бросилась мне в глаза красочная обложка. «О царевиче Сайяпале, Великом Плавании и Долгой Разлуке. Книжка про Химэй для самых маленьких».

Ладно. Я не гордый. Я прижал книгу к груди, словно бы отыскал прижизненное издание Геродота.

– Так она же для детей! – удивилась сумоистка.

– Ну и хрюли? – невинно спросил я.

…Иногда Панин прилетал один, и это было хуже всего.

Он отказывался от посещения теплицы, которая, несмотря на дырявые руки сторожа, всё же производила плоды земные, не хотел даже взглянуть на огородик – Мерлин любил молодую картошку, вот и не поленился взбодрить пару соток, – ничего этого Лосю было не надо, потому что прилетал он пить.

Пил он страшно и мрачно, как это умеют делать только сильные, волевые люди. Сидел в кресле под картиной – как на грех, в его такие приезды это была какая-нибудь гениальная чернуха вроде «Демона поверженного» – и молча поглощал благородный «Гленливет» из помятой, армейской ещё кружки.

Потом засыпал, просыпался, просил воды, отказывался от разносолов, как ни уговаривал его Мерлин, гордящийся своими кулинарными изысками. Сам Роман Ильич только пригубливал для приличия – боялся, что понравится, и тогда конец…

Пил Панин строго три дня, двое суток отходил под чутким руководством, потом внезапно прояснялся ликом и снова был готов к труду, обороне и нападению. Мерлин даже обыскивал его, спящего – не таскает ли Лось с собой шприц или что-то подобное. Но, похоже, друг приходил в себя естественным путём – плюс баня…

– Так рассказать тебе, что в мире творится? – весело спрашивал он. – Что уж так тебя от нашей жизни воротит?

– Хочу оставаться самим собой, – неизменно отвечал Мерлин.

– А мы что – не остаёмся?

– Человек не замечает, как меняется. Иногда мне кажется, что я один и замечаю…

– Так ты же ни с кем не общаешься!

– А интуиция-то на что? – сказал Мерлин. – Я же старую музыку слушаю, фильмы прежние смотрю и думаю: нешто нынешние так сумеют?

– Стареешь, Колдун, перестаёшь соответствовать… Возьми хоть приёмничек!

– Засунь свой приёмничек в соответствующую полость…

– Ну как знаешь… Ладно, прости, что редко тебя навещаю – в следующий раз попробую развеселить…

…Евро здесь принимали.

Чтобы не рисковать расстройством желудка, я взял две порции блинов с мёдом и большую кружку кофе – оказался он неожиданно вкусным.

– Можно к вам? – раздалось над головой.

Я поднял глаза.

Человек этот был мне знаком давным-давно, ещё со времён книжного дефицита, – завсегдатай толкучки за стадионом. Собирал, помнится, «Библиотеку поэта». А вот имя – не помню. Может, и не знал я его по имени. Так бывает. Люди здороваются, кланяются, ведут долгие разговоры, а представиться друг другу забывают или даже стесняются – Россия не Англия. Как-то раз я бездумно поменял у него Мандельштама (мамин подарок) на «Дочь тысячи джеддаков», изданную в довоенной буржуазной Латвии… Мама даже не ругалась, не стала объяснять, кто такой Мандельштам и чего стоит Берроуз, а прочла «Стихи о неизвестном солдате»…

Вот он-то вряд ли узнал меня, а присоседиться решил единственно потому, что за другими столиками сосало пивасик наше светлое будущее: «Бей олдей, Россия – молодей!» Понятно.

– Присаживайтесь, – сказал я, постаравшись придать голосу как можно больше тепла. Одет он был почти как я – в засаленную джинсовую куртку явно с чужого плеча, на голове шляпа с маленькими полями, очки с толстыми стёклами – едва ли не те же самые… И чвель у него на груди не болтался.

На подносе перед ним стоял салатик да пластмассовая кружка с кипятком и пакетик чая, так что мне стыдно стало за свои роскошные блины.

– Курить хочется, – виновато сказал он и сел.

Столик наш стоял на открытой веранде, но прямо перед глазами у меня висела табличка: «Территория, свободная от курения».

– Да, – сказал я. – Позавчера были евреи, вчера лица кавказской национальности, сегодня курильщики и старики. Прогресс.

Он беззвучно рассмеялся:

– Как мне не повезло! Я старый горский еврей-курильщик!

В доказательство он даже достал дешёвенькую прямую трубку. Она явно набивалась не «кэпстеном», а миксом из окурков…

– Постараюсь вас защитить, – сказал я. – Хоть и не уверен, что получится. И вообще я себя переоценил: вторую порцию блинов мне не осилить, так что не побрезгуйте…

И придвинул к нему бумажную тарелку.

– Защитить? Смешно, – сказал он, но блины не отверг. – Мы, таты – горские евреи, – слыли племенем лихим и разбойным. И евреи мы по вере, а не по крови… Вот чеченцы во все времена похищали богатых людей за выкуп. А таты снимали сливки – похищали самих чеченцев… Чтобы далеко не ходить, с гор не спускаться…

– Хорошо устроились, – сказал я. – Простите, как…

– Якир Наумович, – сказал он. – Якир Наумович Эльяшев.

– Мерлин Роман Ильич, – поклонился я.

– Ну конечно! – воскликнул он. – Рома! Я же отлично помню! Борода ничего не значит. Дарственная надпись на вашем Мандельштаме! Вы не в обиде?

– Да нет, – сказал я. – Дураков учить надо… Книга-то хоть жива?

Он помрачнел.

– Давно на помойке моя библиотека… Как и я сам. Меня из квартиры вместе с книгами вынесли.

– Почему? – глупо спросил я.

– Оказалось, что я брал в банке какой-то кредит… Как будто я могу доверять их банкам! Доказали в два счёта, что подпись моя…

– Сволочи, – сказал я. – А дети, внуки?

– Они уже разлетелись, – вздохнул он. – Зовут к себе. Но с нынешними ценами… Зачем вводить детей в расходы? Как-нибудь доживу по месту последней ссылки… Не в Химэй же сдаваться!

– Зря не соглашаетесь, – сказал я. – Здесь тоже не жизнь.

– А в Израиле сейчас вообще негде повернуться, – сказал Якир Наумович. – Все, кто мог, собрались. Потому что Израиль отказался от Эвакуации. Ваша Великая Алия такая великая, а Эрец такой маленький!

– Я что-то слышал, – осторожно сказал я. – Квота, палестинцы…

– Вот пусть они и едут на историческую родину человечества, – сказал Эльяшев. – Вместо нас. Во искупление всех аннексий и агрессий. Нет, спасибо, евреев один раз уже переселяли на Мадагаскар, а кончилось сами знаете чем.

– Ну, я тоже не очень-то склонен никому верить… – осторожно сказал я.

– Рома-нигилист, – хмыкнул он. – Между прочим, в этом их дурацком законе тоже, как всегда, виноваты евреи. Ну и сердобольные немцы, конечно – запретили в своё время сомневаться в Холокосте. А теперь точно так же запрещено сомневаться в существовании Химэя, коль скоро прецедент создан… Как будто человеку можно запретить сомневаться!

– Очень даже можно, – сказал я. – В России это всегда прекрасно получалось… Да, а что они сделали с краевой фундаментальной?

– Вы словно из холодильника, – сказал он. – Оптимизация закона об авторских и издательских правах! Кто же станет покупать книгу, если её можно взять на абонементе? Налицо упущенная выгода. Теперь они хотят взяться и за частный книгообмен: книга с чужим экслибрисом – срок…

– А пресса?

– Газета живёт один день, после чего прогрессивная нанобумага разлагается на полезные вещества… Да что я вам объясняю?

– Объясняйте, объясняйте подробнее… – настаивал я. Наконец-то у меня появился собеседник! Лучшего и желать нельзя!

– Что, отцы, блинчики кушаем, молодым аппетит портим?

Юнец в войлочной будённовке для парилки стоял возле нашего столика, распространяя кислый пивной дух.

– А ты воздух портишь, – сказал я. – Пошёл вон.

– Рома, не надо, – сказал Якир Наумович.

Я поднялся, вытащил янтарный чвель и ткнул парню в морду.

– Старо… ой, счастлив день! Счастлив день!

Продолжая повторять «счастлив день», красный дьяволёнок поспешно вернулся к своей компании.

Я повернулся и сел в жажде продолжить беседу. Наконец-то попался нормальный человек!

– Ну, не вся молодежь такая, – утешил меня старик. – Вы слышали про движение «Да, нет!»? Там стоящие ребятки…

– Не слышал, – сказал я, но тут лицо его изменилось.

– Мерзавец, – прошептал Эльяшев. – Кто бы мог подумать – светлый русский мальчик, мечтатель, Грина читал… Небось и стишки ещё сочинял! Продал нас за поганую висюльку!

Опять начинается, подумал я в отчаянии. То я вам посланец небесный, то змея подколодная…

– Это трофей, – сказал я. – Отобрал у сикхов… Ну, не я отобрал, а медведица Марфа…

И заткнулся – настолько нелепо это звучало.

– Так и поросёнок скажет, что он не поросёнок, а только поросячьими духами мажется, – подытожил Якир Наумович и встал. – Жаль, не могу на стол выблевать твои блинчики вонючие…

Попрощавшись таким образом, он сошёл с террасы и двинулся по проспекту – сгорбленный и одинокий.

Я некоторое время сидел в ошеломлении, но подхватился и бросился за ним, чтобы всё-всё объяснить…

Ещё немного, и я догнал бы его, оставалось только перейти на другую сторону, но тут по проспекту понеслась колонна великанов и отрезала меня от желанного собеседника…

Они двигались, соблюдая строй, ритмичными долгими прыжками – люди на джолли-джамперах. Молодые и не очень. Мужчины и женщины. Все в одинаковых красно-жёлтых свитерах. Время от времени все разом совершали сальто в воздухе. И даже обратные сальто. Отработан парад был безупречно. На скаку они ещё умудрялись скандировать:

– На Химэй стартуют все! На Химэй стартуют все! А-ла-ла! А-ла-ла! Здравствуй, новая страна!

– Целый год готовились! – восхищённо сказал кто-то рядом со мной. – Падали, руки-ноги ломали… Зато по прибытии не осрамятся – навык-то при них! Уже умеют там жить!

– Это спортсмены, что ли? – спросил я восхищённого. То был очкастый крепыш средних лет в серебристом плаще и в парике времён Анны Иоанновны.

– Зачем спортсмены? Чиновники муниципальные, а мэр – впереди… Они и ветеранов войны на День Победы изображают, и в бразильских карнавалах участвуют, и в гей-парадах – настоящие-то стесняются, а мероприятие будь любезен обеспечить… А как же! Мы от Москвы не отстаём! О! Счастлив день, когда встречаем Достигшего! Ну, как вы думаете – не опозорят они Крайск на Родине Человечества?

– Нет, – нетерпеливо сказал я. – Эти не опозорят.

– Вот и я говорю! – обрадовался парик. И добавил: – А культурный шок – это действительно тяжело?

– Усраться можно, – злобно сказал я и спрятал проклятый чвель.

Проскакал наконец последний ряд, но догнать Якира Наумовича я уже не надеялся, оправдаться – тем более… И толпа стала гуще, и загудела эта толпа радостно, словно Гагарина запустили.

И одно слово звучало повсюду:

– Возобновили!

– Вы слышали – возобновили!

– Что – правда возобновили?

– Быть не может, чтобы возобновили…

– Я тебе отвечаю – возобновили!

– Да куда они денутся – возобновили!

– Мама, мама! Возобновили!

– Возобновили всё-таки…

– Я же говорил, что возобновят, – и возобновили!

– Ура-а-а! Оле-оле-оле-оле! Возобновили!

То же самое слово звучало и на чужих языках…

Я ухватил за рукав какого-то фитиля с признаками разума на лице:

– Что случилось-то, друг?

– Как что случилось? – воскликнул фитиль. – Да ведь возобновили! Радость-то какая!

И побежал дальше – видимо, делиться радостью.

Отчаявшись понять что-нибудь, я пошёл дальше, держась самых стен домов, чтобы поскорее миновать скопление народа.

На углу проспекта и улицы Мичуринцев стоял роскошный открытый алый экипаж. Может, это и есть «Феррари»? В кабриолете сидел начальственного вида мужчина в нормальном костюме и даже при галстуке. Он с неудовольствием глядел на ликующую толпу.

Потом мужчина вопросительно посмотрел на меня.

– Чего это народ бесится? – строго сказал он, словно я отвечал в этом городе за порядок.

– Да вот… – я робко пожал плечами. – Кажется, возобновили…

– Вот идиоты! – воскликнул мужчина. – Три дня уже как возобновили, а до них только сейчас дошло! И-ди-оты!

Вступиться за честь своего народа я не решился, а задать вопрос означало увеличить в его сознании число идиотов.

А своего старинного знакомца я всё-таки догнал возле поворота на улицу Спартака. Но самую малость не успел…

Отважный старый горец, видимо, тоже не успел достать из-за спины свой двуручный меч и сразиться в последний раз… От Якира Наумовича остались только кровяные потёки на белом пластике газетного киоска, да «розочка» из пивной бутылки, да трубка, закатившаяся на газон… Ты обманывал нас, корсиканский капрал, Старой Гвардии нам не дождаться…

Трубка ещё дымилась.

…В следующий раз веселья не получилось.

– Это что за хрень? – хмуро спросил Панин, указывая на плоды очередного мерлинского творчества во дворе.

– Колодец! – с вызовом сказал Роман Ильич.

– Ко-ло-дец?! Это воронка от полутонной авиабомбы, а не колодец! Что за самодеятельность? Тебе воды не хватает?

– Я на всякий случай, – смущённо сказал Мерлин. – Вдруг вся твоя механика остановится?

– Страшней ломехузы только ломехуза с инициативой, – Панин воздел руки к небесам. – Идиот! Как ты туда сруб думал опускать?

– Какой сруб? – опешил Мерлин.

Ничего не ответил Панин, только сделал вид, что горько плачет. И пошёл в дом, распевая старую песню про пэтэушников, несколько модифицированную:

Но не приступил к чёрному запою – то ли от потрясения, то ли оттого, что картина над креслом нынче была весёлая – Шаляпин в шубе на фоне Масленицы.

– А что теперь делать? – растерянно сказал Мерлин.

– Да хоть сортир устанавливай на двадцать очков! – рявкнул Лось. – Весь ландшафтный дизайн псу под хвост!

– А что, – сказал Роман Ильич, – разве был дизайн?

– Был, – тоскливо сказал Панин. – Бабки же содрали – значит, был… Когда улечу, всё закопай. А я-то ещё высоких гостей думал сюда привезти!

– Каких гостей? А конспирация?

– А, всё равно сорвалось, – сказал Панин. – Может, и к лучшему… Неприятная история получилась, Колдун…

– Таня?! – вскинулся Роман Ильич.

– Нет, с ней всё в порядке. Костя уехал. Лейзарович.

– Куда?

– На историческую родину.

– Он же не собирался…

– Да вот собрался со всем выводком! У меня словно руки отрубили!

– Ну, теперь навсегда не уезжают, – примирительно сказал Мерлин. – Это в советское время…

– А у нас всякое время – советское, – Лось даже скрипнул зубами. – Опять мы с ними рассобачились из-за арабов… Вот объясни, Колдун, откуда у наших вождей такая нежная и безответная любовь к арабам?

– Россия – дама капризная, – сказал Роман Ильич. – Постоянно меняет партнёров…

– Худая корова и телится не вовремя, – проворчал Лось. – А у меня, между прочим, долгосрочные обязательства, заказы… Опомнятся, когда они в наших церквях конюшни будут устраивать для своих тонконогих скакунов…

– А мне по барабану, – сказал Мерлин. – Вот дойду до водоносного слоя – и плевать мне тогда на вас на всех кучу большую.

– Ладно, – сказал Панин. – Принеси-ка лучше пивка из вертолёта, а то мне двигаться лень…

– Сей секунд, барин, – сказал Роман Ильич.

…Не помню, как добирался я до Павлодаров. Кажется, таксисты оспаривали друг у друга честь обслужить меня бесплатно, и победитель всю дорогу меня о чём-то спрашивал, а что уж я ему отвечал – бог весть.

Несмотря на вечернее время, дети продолжали резвиться на продавленных крышах опальных автомобилей. Те, которые постарше, пели на лавочке под гитару. Было уже прохладно, и одна девочка из поющих набросила на плечи знакомый мне кремовый пиджак – весь в бурых пятнах.

Иногда жизнь умеет быть очень тактичным режиссёром, зато не щадит ни правого, ни виноватого…

В гостеприимном жилище Геннадьевны у меня чуть отлегло от сердца – хотя бы тут никакой трагедии не случилось! Напротив, Борюшка и Киджана за столом сильно утверждали нерушимую дружбу народов всего мира. Киджана при этом на примере куриной тушки показывал, как поступают с жёнами-изменницами в суровом племени масаев. Пристыженная и напуганная Пана тихо сидела в уголке и помалкивала.

Вид у меня был аховый – потому что бабушка Звонарёва действительно начала ахать и охать, усадила в старое кресло и жестом приказала Кристине и Анжеле стянуть с меня сапоги.

– А мы уж не чаяли тебя живым увидеть, Лёнечка, – причитала она. – Это же наш старый дурак тебя Колбасе заложил… Не спорь, он, он – больше некому! Я его под домашний арест взяла в кладовке – на хлеб и воду. Подпольщик нашёлся, пламенный революционер типа Дора Кривая!

Я начал было возражать – мол, похищение было тщательно спланированной операцией, включавшей и милицейскую облаву, – но тут с великим смущением обнаружил, что сёстры омывают мне ноги, яко Спасителю нашему… Не хватало, чтобы ещё вытерли своими волосами!

Я вскочил и чуть не опрокинул тазик. «Русский с масайцем – братья навек» восприняли это как сигнал, дружно поднялись и запихали в меня целый стакан – сил сопротивляться не было. Следом пошёл солёный помидор. Я покорно опустился в кресло.

– Сёстры, – сказал я. – Сестрички. Почему вы свои личики так размалевали?

– Зомби-стайл! – похвастались Анжела и Кристина.

– Сёстры, – сказал я. – Сестрички. А почему стариков убивают?

– Так это в городе, – сказала Кристина. – Там вообще звери.

– Там и родные дети своих силой сдают, – подтвердила Анжела. – Как партизан в кинах про войну. Они, говорят, недее… Неспособные! И справки у врачей покупают. Врачам сейчас зашибись…

– А мы бабу Арину не отдадим, – мрачно сказала Кристина. – Когда сама захочет, тогда и пойдёт. Она хорошая.

– Она в школу ходит, училок гоняет, – похвасталась Анжела. – Трындёж, что они общество объедают и тормозят. Только от стариков правду и узнаёшь…

– А как же это? – я кивнул на экран, перед которым зачарованно сидели младшие братцы. – Там что, неправда?

– Коню понятно, – с достоинством сказала Кристина.

– Обман народа, – мрачно поддакнула Анжела.

Видимо, и дед Арефа властвовал над девичьими умами.

– Скорей бы со школы откинуться, – сказала Кристина. – Дя Лёня, а на кого лучше учиться?

Ой как неприятно, когда тебя зовут чужим именем! Бедный Штирлиц!

– На минетжера, конечно, – сказал я. – Эффективного и креативного…

– Не, мы не по приколу спрашиваем!

– Тогда на врача… – неуверенно предположил я.

– Ага, а потом переучиваться! – сказала Кристина. – Там же вся медицина другая…

– Все врачи – сволочи, – уверенно припечатала Анжела. – Захотят, так такую генетическую карту тебе заделают, что в тюрьму не возьмут… Всю жизнь в отказниках проходишь…

– Всё равно профессию надо, – с тоской сказала Кристина. – Будешь всю жизнь копить на близкий лайн, пока по возрасту бесплатно не отправят, а потом за детей и внуков переживай… Хоть специально рожай уродов! Дя Лёня, а омолаживать – это больно?

– Не знаю, – честно сказал я. – Не пробовал.

Смотрел я на сестёр Трегубовых и думал, что вот пройдут полвека – и непременно станут эти разбитные, наглые и модные по мере доходов девочки вот такими добрыми и мудрыми старушками, благо пример у них перед глазами…

Тем временем одна из них вытерла мои ноги (к счастью, полотенцем), а другая принесла новенькие шлёпанцы.

– Всё, всё! – зашумела на внучек Арина Геннадьевна. – За стол, Лёнечка, за стол, покушать надо…

На столе рядом с тарелкой высилась солидная стопка бумажек.

– Это за Свидетельство, – поспешно сказала бабушка. – Я лично все подъезды обошла поквартирно, под роспись…

– Не надо, – сказал я. – Мне сегодня удалось хорошо подкалымить…

– Надо-надо, мы законы знаем. Я, что нам положено, сняла. Будет теперь Борюшка с бензином. Не зря машину берегли. Бомбит у нас Борюшка, – сказала она с такой скорбью, словно зять её лично раздолбал Хиросиму и примеривается теперь к Нагасаки.

– А бабушка у нас продюсер, – хихикнула Кристина.

– Марш отсюда! – велела Арина Геннадьевна. – Поесть человеку не даёте…

А вот есть мне совершенно не хотелось – до сих пор стояли перед глазами трубка и пиджак.

– Догоняй, Достигай! – выпучив глаза, потребовал Киджана и наполнил мой стакан всклень.

– Знаете что, милые люди, – я принял стакан и поднялся. – Нынче мне кусок в рот всё равно не полезет, так я уж не буду портить компанию – посижу посмотрю с ребятами телевизор… Мне обязательно надо…

– Ага, – сказала бабушка. – Ну-ка, алкаши, перебирайтесь на кухню! Достигшему надо телевизор смотреть! И вы – марш спать!

– Что вы, что вы! – я замахал руками. – Не стоит! Пусть смотрят! Я у них консультироваться буду…

Борюшка и лайбон даже и не заметили, как перекочевали на кухню, продолжали там гудеть и вскрикивать, обсуждая текущий момент, а я устроился на диване, потеснив Викторушку и Эдика. Младшенький, видимо, уже почивал.

На экране происходило какое-то действие – высоченные стройные люди в нестерпимо ярких одеждах стояли вокруг стола и спорили – но я ничегошеньки не понимал. Потом приписал свою непонятливость принятому стакану – и, неожиданно для себя, принял второй, что держал. Клин клином.

– Чего это они? – спросил я Викторушку.

– Арола увёл у Набалона Каральту, – пояснил старший мальчик. – А Набалон теперь тему перетирает с эсмархами клана Толо. Кому достанется дубун Аролы…

– Понятно, – сказал я. Довольно глупо было бы спрашивать, что такое «дубун» – ведь мне положено знать это лучше прочих…

Через некоторое время я уже начал различать героев и понял, что «Дубуны клана Толо» – обыкновенная мыльная опера, только химэйская. Проблемы у клана Толо были такие же, как и у любой другой сериальной семьи, имелась даже вредительница Силюна, которая устраивала всякие пакости. Вот некоторых семейных связей я понять не мог: какое отношение к Толо имел, например, Ляки Энолон? Откуда этот прохиндей взялся?

И тут до меня дошло, что герои какие-то… ну, не слишком живые. Не то беда, что они баскетбольного роста и двигаются, как первые люди на Луне, а… Да компьютерные они! Правда, сделано здорово, но отличить от настоящих актёров можно…

– Они компьютерные, да? – спросил я.

– Они восстановленные, – сказал мальчик. – Восстановленный сигнал с Химэя… Прямой дойти не может, потому что долго. Скорость света и всякая мутота. А мгновенный сигнал на Земле приходится восстанавливать. И адаптировать, чтобы у нас культурного шока не было. Вот они и выходят как бы компьютерные… А! Вы-то там настоящие передачи смотрели! Тогда конечно! Ага! Шишку тебе, а не дубун! Арола рулит!

Действительно, плавным движением острой тазиллы доблестный Арола ухайдакал парочку противников – и они, неторопливо кувыркаясь, полетели в зелёную бездну. Герой раскорячился, как тот голый витрувианский мужик на эскизе Леонардо да Винчи, вписанный в круг, и воскликнул:

– Толо никому не причиняют зла, но смерть и горе тому, кто помешает нам творить добро!

И прошёлся колесом под рваные аккорды.

Викторушка вздохнул:

– Теперь целые сутки ждать… Дя Лёня, а вы живого Аролу видели?

– Нет, – вздохнул и я. – А тебе нравится Арола?

– Конечно! – вскричал мальчик. – Без него никогда не удалось бы отыскать нашу Землю… Он же выкопал прощальную грамоту царевича Сайяпала! Ну, это для малышей царевича, – поправился он. – А по-настоящему – нуру-буан Сайяпал…

– Не привелось видеть мне Аролу, – сказал я. – Не мой уровень. А вот новости ты бы мне мог поискать?

– Легко, – сказал Викторушка и провёл пальцем по нижней панели на экране. – Можно вернуть, чтобы с начала выпуска…

Перед моим затуманенным взором выплыла заставка программы «Время». Потом появился ведущий – лицо совершенно незнакомое, да и не рассчитывал я увидеть кого-то из прежних дикторов. Одет он был в нормальный пиджак, под ним – рубашка с неброским галстуком. Только голова его была повязана банданой – из той же ткани, что костюм. А вот выставлять чвель им, видимо, не полагалось…

– Алала, дорогие россияне! – сказал он. – В эфире интерактивный информационный выпуск программы «Время». Вам предлагается краткая сводка новостей…

Я стал весь внимание – правда, малость поддатое.

– Президент России Анатолий Минаков принял в своей сибирской резиденции «Шанина Пуня» представителя движения «Квискейя» Абрахама Ренсфилда и обсудил с ним вопросы ускорения народопотоков в Крайском Узле…

Президент был высокий, почти как герой Арола в сериале, и ещё не старый. Нормальный был президент, вполне симпатичный парень – только причёска у него была, как бы сказать, в горошек – этакие круглые островки волос на блестящем черепе…

– Стоп, – машинально сказал я, и действительно – застыла картинка на экране. – Почему Шанина Пуня? Это же тут, у нас!

– Так спросите, дя Лёня, – сказал Викторушка. – Для того и есть интерактив… Вот так!

С этими словами мальчик прикоснулся пальцем к вопросительному знаку на нижней панели.

Долговязый президент и его собеседник пропали, а на их месте появился давно известный мне (к счастью, заочно) столичный шарлатан-геополитик. Фамилию его я за годы сидения в тайге с удовольствием забыл. Философ-мистик почти не постарел, только борода поседела. Она у мистика была такая долгая и противная, что хотелось поднести к ней зажигалку…

– Только не матерись на него, дя Лёня! – предупредил Викторушка. – А то опять забанят и штрафанут. Вот эта иконка…

Ребёнка мороженым не корми, а дай поучить взрослого! Это-то мне и надо…

Я прикоснулся к указанному значку. Шарлатан ожил.

– Сформулируйте свой вопрос, дорогой россиянин, – предложил он.

– Хм, – с пьяной уверенностью сказал я. – Это вас из Крайска беспокоят…

– Не надо лишнего базара! – прошипел Викторушка. – Бабки-то за время ему идут!

– В общем, так, – сказал я. – С каких щей резиденция главы государства появилась в наших суровых краях?

– Ваша ирония неуместна, – сказал шарлатан. – В процессе Великого Исхода возникла необходимость прямого президентского контроля над крупнейшим в мире эвакуационным узлом, чтобы атлантисты не смогли доминировать в примордиальном сердце Евразии, на что недвусмысленно указывает само название – Шанина Пуня, восходящее к пракриту. Сакральное аполлоническое начало следует рассматривать в свете истинной, ортодоксальной метафизической традиции, которая одна только и способна поставить вещи на отведённые им места в божественном порядке…

– Крестец, – шепнул мальчик. – Понесли кроссовки Митю. Теперь не остановится, хрюли ему – бабки-то идут!

– А как его заткнуть? – шёпотом же спросил я.

– А вот на «инав» кликни!

Я с облегчением вернулся в общество моего президента и его собеседника. Того, о чём они толковали, я понять никак не мог – видимо, за время моего одиночества официальный язык обессмыслился окончательно. Ясно только было, что пожилой чернокожий выступает в качестве просителя. Это слегка меня успокоило – и даже наполнило некоторой гордостью за державу.

– Продолжается военная операция под Урумчи, – обрадовал диктор. – Правительство КНР в очередной раз отказалось о том, чтобы продлить срок пребывания контингента Сил Милосердия ООН в зоне боевых действий. Бомбардировка столицы мятежного Синцзяна привела к многочисленным человеческим жертвам среди мирного населения…

…Господи, ну почему я сижу весь такой неадекватный посередине России?

Сам себе всё испортил, кретин. Теперь лежи гадай, что я в действительности видел на экране, а что померещилось в полусне. Вот же пьяный дурак, вот же налил глаза… После такой долгой отвычки… Сидел и тыкал неверным пальцем в иконки чуть ли не до рассвета…

…Чемпионат мира по танцам на льду – мужские пары…

…Ток-шоу «Звёзды в пруду» – певицы и комики, актёры и политики сигают с вышки в крошечный водоём, причём попадают не все…

…Бесконечные эшелоны движутся по Транссибу – наступает заключительная фаза эвакуации сомалийских беженцев, поскольку Асуанский Узел не в состоянии обеспечить…

…Президент Франции Амели Кювье заявила, что энергетические возможности ещё не дают России права диктовать свои условия всему цивилизованному миру. В ответном выступлении российский премьер-министр недвусмысленно выразил о том, что его страна и впредь будет верна Принципам Милосердия, даже поступаясь своими собственными интересами и чаяниями её граждан, хотя Россия никогда не участвовала ни в создании мировой колониальной системы, ни в её развале, положившем начало нынешней гуманитарной катастрофе в странах Третьего мира…

Помнится, я кликнул по вопросительному знаку. Появившийся комментатор, известный Кирилл Кустиков, объяснил мне, тёмному, что русский человек всегда принимал близко к сердцу чужую беду и всегда был готов развести её голыми руками. И от чистого сердца помогал тому, кто находился в этой беде, пусть даже в ущерб себе. И русский нефтяной магнат всегда уступит свой глоток байкальской воды и своё место в лайне суданскому крестьянину, хотя ничем этому крестьянину не обязан. Но собственные наши старики, наши ветераны – это святое. Они заработали своё право на Возвращение, равно как и те, чьи болезни не излечить средствами земной медицины…

В общем и целом интерактивное общение напоминало попугая, что вытаскивает карточки с предсказаниями. Если получаешь не тот ответ – стало быть, задал не тот вопрос. Что-то не верится мне, чтобы куча обозревателей и специалистов дежурила на всех каналах ради общения с любопытными соотечественниками. Так не бывает. На миллион спрашивающих приходился бы миллион отвечающих…

Видимо, я задавал не те вопросы, потому что чаще всего слышал с экрана:

– Ответ на этот вопрос может вызвать у вас культурный шок. Вы не готовы его воспринять…

Дался им этот культурный шок!

Я решил дерзнуть и задал комментатору Кустикову нестандартный, по моему мнению, вопрос:

– А почему у нас президент под два метра ростом?

Но комментатор не смутился:

– Дальнейшая минимизация властной элиты признана нецелесообразной…

– Маленькие, а жрут как большие! – пояснил мальчик.

Видимо, произошли крупные политические подвижки…

На англоязычных каналах было практически то же самое, и даже от совсем старого Ларри Кинга не добился я ничего толкового. Только русское правительство он не хвалил, а совсем наоборот.

Я махнул непослушной рукой на виртуальных собеседников и стал смотреть всё подряд.

Поют. Пляшут. Готовят экзотические блюда. Всё как всегда… А это добрый старый вестерн «За жменю доларiв». Почему-то на украинском. При других обстоятельствах досмеялся бы до финального выстрела…

Ага! Наконец! «Видеописьма с Химэя» – служба «Момент» специально для жителей посёлка Сосновка, что в Пермской губернии. Ну да, ну да. Сосновка есть практически в любом регионе, равно как Еловка и Берёзовка… Почётная доярка Алдюкова Тамара Егоровна обращается к своей семье и односельчанам…

Появилась совершенно роскошная длинноволосая дива, возлежащая в шезлонге и закутанная в полупрозрачное сари. Обычно такие крали хвастались с экрана шампунем, прокладками, духами и хорошо налаженным пищеварением, но сейчас…

Голос у дивы, как водится, был нежный и страстный, весь на пороге оргазма, но слова…

– Здравствуйте, дорогие мои Зоя, Павел Степанович, Саша, Валера и Кузьма, – с придыханием сказала красавица и полыхнула своими синими очами так, словно мысленно перепихнулась с Зоей, Павлом Степановичем, Сашей, Валерой и даже с Кузьмой. – Здравствуйте, дорогие земляки-односельчане. Пишет к вам ваша мать, бабушка и тёща Тамара Егоровна. Во первых строках своего письма спешу сообщить вам и повиниться, что долго не посылала весточку, потому что записалась на медицинские процедуры и курсы омоложения. Персонал тут уважительный, с понятием. Первым делом мне удалили артрит, и я готова приступить к прежнему труду, но коров здесь не доят, они сами молочко дают до десяти вёдер. На дойку вставать не надо, механику ставить бутылку тоже не надо. Начальства тут тоже никакого нет, земля общая и её много, – она облизнула пухлые, блестящие перламутром губы и продолжила:

– Сами видите, какие хорошие тут врачи, – указала доярка на своё немыслимое тело и помахала в воздухе неимоверно длинными ногами. – Теперь у меня всё как у молодухи, и даже это маленько стыдно в моём преклонном возрасте, да доктор сказал, что это пройдёт, но с интимной сексуально-половой жизнью торопиться не надо, потому что культурный шок.

Тамара Егоровна подпрыгнула в шезлонге, на некоторое время зависла над сиденьем – и мягко опустилась.

– Здесь, на Просторе, всем людям выходит большая лёгость, местные даже смеются, как мы по первости кувыркаемся, но смеются не по злобе и не в обиду. Потому что мы им не в тягость, и всякий старается угодить. Наш клан Таккара большой, дружный, площадь нашего дубуна равняется двум Евразиям. Можно жить и в лесу, и в поле, и на курорте у моря…

Тут у меня самого наступил культурный шок – вернее, не слишком культурный, потому что послал я омоложённую доярку по матери. Текст был явно написанный кем-то другим – примерно таким слогом в нашей краевой газете сочинялись отзывы трудящихся на решения партии и правительства. Всё возвращается… Словно единоличников заманивают в колхоз…

Нехороший какой-то получается Химэй…

…Тайга горела каждый год, но это лето выдалось каким-то уж чересчур огнепальным. И даже солнце сквозь дымку выглядело совсем больным.

Мерлин всерьёз опасался, что пожар доберётся и до его обиталища, и прикидывал, где и как ему спасаться. Он совсем уже собрался нажать тревожную красную кнопку, но Панин его опередил: прилетел со всей командой и устроил на вершине скалы, осенявшей Дом Лося, целый штаб. На Мерлина никто не обращал внимания, и ему пришлось поработать за обслугу и повара. Остальные были заняты делом, сути которого он не понимал. Они что – с дирижаблей воду льют?

Штаб у Панина получился вполне военный: он водил какой-то хитрой указкой по громадному дисплею, орал в микрофон, давал непонятные распоряжения, гонял подчинённых, как опытный брандмейстер…

Война с огнём шла где-то далеко, но казалось, что пламя вот-вот подступит вплотную – такая лихорадочная была обстановка. Панинская команда в дом даже не заходила: Мерлин бегал вверх-вниз, обеспечивал народ водой и едой.

Только на четвёртый день Лось обратил на него внимание.

– Всё, Колдун! – радостно сказал он. – Отстрелялись! Чуть все окрестные речки не высосали! Работает моя система! Теперь и американцы нам в ножки поклонятся, и австралийцы, и французы…

И столь же внезапно вся пожарная команда улетела, оставив сторожа в полном недоумении. Остался и наблюдательный пост на скале – сооружение из прозрачного пластика…

…Проснувшись, я обнаружил, что остался один в квартире. Совсем один. Хотя где-то наверняка существовал наказанный дед Арефа.

Ушёл даже Киджана – посчитал, видимо, что в квартире мне ничто не угрожает.

Бедный лайбон, по его словам, стал филологом-русистом не от хорошей жизни. Дело в том, что его страной правил в те годы президент-поэт социалистической ориентации. И этот чёрный стихотворец пожелал, чтобы творчество его изучали представители всех ведущих мировых культур, а где же их взять? Вот и набрали смышлёных парней и отправили учиться в Сорбонну, Кембридж, Гарвард, Гейдельберг и другие университетские центры, чтобы растолковали они французам, немцам и англичанам, каков есть нестерпимый гений этот президент. Киджане досталась ледяная Москва, о чём он нисколько не сожалел. Советский народ пребывал под впечатлением книги «Хижина дяди Тома» и помнил великий бас Пола Робсона. Чёрных тогда не только что не били – наоборот, поили и ласкали, как родных.

Увы, президента-поэта свергли и даже вроде бы съели. И Киджана с его диссертацией по раннему Маяковскому оказался не у дел. Он вернулся в своё воинственное племя, занял там подобающее место и стал вести скромную жизнь небольшого африканского начальника. Русский язык он почти забыл. Да пришлось вспомнить, когда хлынул на чёрный континент русский турист. Туриста надо было развлекать, и Киджана стал нарасхват. Придумал множество народных обрядов и аттракционов, лично выходил с ассегаем на старого льва, обученного выполнять собачью команду «умри!».

Но пришли засуха, падёж скота, война, голод и Эвакуация. Что такое Химэй, он толком не понимал, но нужно было уходить из родных мест. Организатором лайбон оказался отменным, его люди всегда были обеспечены пайками и транспортом. Рассудив, что ждать своего лайна на маломощном Асуанском Узле не имеет смысла, Киджана решил рвануть в знакомую Россию. Удачно продав павшую скотину, он подмазал кого надо, и вскоре племя его уже погрузилось в серебристые вагоны, переделанные из рефрижераторов. Так велели врачи – чтобы не затащить в Европу экзотические хворобы. Сам лайбон с тремя жёнами ехал в СВ. И, на свою беду, совершенно случайно на перроне Екатеринбурга встретил однокурсника, ставшего большим уральским боссом. Было много радости. От поезда он, разумеется, отстал, и с тех пор безуспешно пытается отыскать своё племя, но никто не знает – то ли они уже отправлены на Химэй, то ли где-то томятся в ожидании…

Жалко, что он меня не разбудил. Я поехал бы с ним в город – может, чем и помог бы. Единственный способ радикально разобраться со своими проблемами – это заняться чужими. Я всю жизнь так делал.

Но нет так нет. Дети, вероятно, в школе, бабушка вполне могла податься на весенне-полевые работы, Борюшка бомбит, Пану тоже куда-то унесло.

Я умылся и через силу позавтракал. Ладно. Будем пытаться постигать действительность. Хотя бы по детской книжке…

Содрать прозрачную упаковку удалось не без труда. На обложке красовалась уже знакомая мне Большая Труба на фоне незнакомых созвездий. Невдалеке от Трубы летел навстречу зрителю маленький кораблик – и не космический, а под парусами…

Я раскрыл книгу и чертыхнулся – это был перевод с английского. Автор – некто Джеймс Р. Яблонски. Перевели А. Сюськина и В. Потравко. Чёрта с два перевели! Взяли компьютерный перевод и кое-как почистили…

«…Вы теперь большой ребёнок и, наверное, задаёте своим родителям большое множество вопросов. Некоторые из них касаются Химэя, и вы хотели бы узнать больше, что это такое. Знать больше – в ваших руках.

Весьма далеко в Космосе давно жили люди. Они жили на планете, которая походила на нашу Землю, и скоро всю её заселили. Человечеству стало тесно, но оно не растерялось и задумало самый грандиозный проект в истории Вселенной.

Так была построена Большая Труба…»

Во как здорово! Так была построена… Как же она была построена? Из чего же она была построена, почтенный мистер Яблонски? Из космической пыли? Из толчёных астероидов? Из обломков спутников связи? Или раскатывали целые планеты в блин? То ли эти сведения были слишком сложны для детского ума, то ли мистер Джеймс Р. и сам в этом не разбирался, но в подробности углубиться не пожелал…

«Труба получилась очень большая. Всю её внутреннюю поверхность покрыли толстым слоем самой плодородной почвы, какую только можно представить. Вся она получала от заключённой внутри Большой Трубы звезды такое количество энергии, что растения и животные процветали. А людям досталось такое количество поверхности, что полностью заселить его они не могли…»

Нет, господа Сюськина и Потравко не прилагали руки к этому переводу. Только машина могла создать его, только машине его и читать…

«…стали возникать новые города, отдалённые друг от друга сотнями и тысячами миль. Каждый город имел своё муниципальное правительство, избранное демократическим путём. Во главе каждого такого города стоял король или царь. Так их называли для самоуважения…»

Вообще американские книги для детей – это нечто. Мне самому привелось как-то пролистать «Всемирную историю», в которой ни слова не было сказано о России…

«…ни войн, ни революций, ни иных противоправных действий. Все проблемы решались с помощью судебных процедур или поединков. Поединки сохранили, чтобы в людях не угасло чувство собственного достоинства, а между кланами существовала здоровая конкуренция…»

Я пролистал несколько страниц, заполненных подобным унылым бредом. Ага!

«…рос непослушным и дурно воспитанным ребёнком. Другие дети мечтали о неосвоенном Просторе внутри Трубы, а юный Сайяпал грезил пространством за её пределами. Вскоре у него появились единомышленники в самых разных кланах. Взрослые не придавали этому большого значения и надеялись, что у царевича это пройдёт естественным образом…»

Любопытно было бы почитать прозу мистера Яблонски для взрослых.

«…Когда-то химэйцы путешествовали в Космосе на специальных кораблях под звёздными парусами, но этот способ передвижения безнадёжно устарел. Да и нужды в нём не было, поскольку места хватало всем, а достижения химэйской науки позволяли…»

Обтекаемо излагал свои нехитрые мысли мистер Яблонски…

«…обнаружил там дряхлеющую космическую бригантину «Аттаз», что значит – «Вперёд». Можно понять подростков, которыми руководил неукротимый дух пионеров, сохранившийся в жителях Земли и поныне…»

Смотреть за детьми надо, господа химэйцы!

«…полагали, что это будет чем-то вроде пикника или похода младшей группы бойскаутов…»

Дальше мне стало неинтересно. Мог бы, гад такой, хотя бы в стихах изложить эту печальную историю. Дальнейшее я уже примерно представлял. Детки улетели в неизвестном направлении, отыскали неизвестную планету и грохнулись на неё…

«Когда вы станете постарше, вы будете иметь возможность узнать о тех страшных испытаниях, которым подверглась команда Сайяпала в совершенно чужом мире, где им и их потомкам предстояло провести многие тысячи лет, потому что время в разных областях Вселенной течёт по-разному… Повышенная гравитация превратила их в мускулистых приземистых карликов, жестокие болезни не раз ставили горстку смельчаков на грань полной гибели. Только неукротимый дух Химэя позволил землянам дожить до того исторического дня, когда в руки Аролы из клана Толо попал документ, позволивший определить местонахождение злосчастных беглецов. Но это уже совсем другая история, которую вы узнаете из моей книги «Миссия Бодаэрмон-Тирзы и Великое Возвращение»…

Спасибо, конечно, подумал я. «Секреты компьютера для юных леди» принесли мне в своё время куда большую пользу. Да кто же доверил написать этот опус такому халтурщику?

Тут моё внимание отвлеклось на какие-то странные звуки, исходившие из «тёщиной комнаты». Именно там заключён был дед Арефа, и, видно, не в первый раз – дверь была капитальная и закрытая на мощную щеколду. Тут, кстати, я разглядел, что на дверь прилеплен листик бумаги с корявой надписью:

«Пожалуста дед пусть сидит замчоный у его там ведро».

Старика опустили на парашу. Что ж – дом чужой, и не мне наводить свои порядки. Но чем он там звякает?

Я прислушался, и в череде металлических звуков, ритмично повторяющихся, мне почудилось что-то давно забытое, а когда-то привычное…

Дед Арефа у себя в кладовке собирал и разбирал оружие! (Я глянул на выключатель.) В полной темноте! На время!

Я бросился в свою комнату и нырнул в рюкзак. Так и есть! Карабин и магазины исчезли! Чтобы старый бандит не заскучал во время отсидки, ему сунули смертоносную цацку!

Воистину нестандартная семейка эти Звонарёвы-Трегубовы…

Что же – так вот сидеть и ждать, когда дед выстрелом снесёт щеколду, а потом и за меня примется? Или провести с ним переговоры? Или просто смотаться из дома, да побыстрее?

Тут весьма кстати прозвучал дверной звонок. Слава богу, вернулся кто-то из домашних!

Я совершенно бездумно бросился ко входу, повернул барашек замка – и полетел на пол от удара дверью.

Снова-здорово!

В прихожую ворвались двое в униформе. Опять маски-шоу. Снизу пришельцы выглядели особенно грозно. Один похлопывал себя по ладони дубинкой, другой держал наготове электрошокер.

Они подождали, пока я поднимусь, потом тот, что с шокером, снова отправил меня на пол…

На этот раз никакой дзисэй не пришёл мне в голову. На этот раз, понял я, всё гораздо серьёзней.

– Служба судебных исполнителей. Долг банку платить думаем? – спросил Дубинка.

– Это ошибка… Я не хозяин квартиры… – пролепетал я.

– Попал ты, мужик, – вздохнул Шокер.

– Надо откупаться, – сказал Дубинка.

Проклятый дед Арефа! Хотя… неужели я в ином случае схватился бы за карабин? Да и не дали бы мне схватиться…

Валяться под ногами у представителей власти для русского человека – дело привычное, хотя и противное. Я ещё раз кое-как поднялся.

– Можете описать имущество, – сказал я. И вдруг понял, что янтарный чвель привычно висит на шее, а у пришельцев – ноль реакции! Плохо дело…

– Не сверли мозги, – сказал Шокер. – Мы знаем, кто ты. А ты знаешь, что нам нужно… Дела давно минувших дней…

Ага! Вот оно что! «Дела давно минувших дней» – такой оригинальный заголовок придумали газетные асы к моей злополучной статейке про «золотой пароход»…

Я снял с шеи медвежий трофей и протянул его Шокеру.

– Издевается, – сказал Дубинка. – Давай, напарничек, делать нечего…

Но что эти гады удумали сотворить со мной, я так и не узнал, потому что сзади ударили два выстрела, и я опять рухнул на пол – просто за компанию с пришельцами.

Но, в отличие от них, без дырки над переносицей. Ты обманывал нас, отставной старшина, и не дура была эта пуля…

Я сел и поглядел назад. В двери «тёщиной комнаты» образовались два симметричных отверстия. Я пополз на карачках, отодвинул щеколду и шарахнулся в сторону – на всякий случай.

Доисторический урка вышел на полусогнутых, переступил через тела приставов и прошествовал в совмещённый санузел. Мне оставалось только тупо пялиться на трупы…

Как он стрелял – на звук, что ли? Сейчас небось набегут соседи, вызовут милицию, и мне очень долго придётся доказывать, что из моего карабина палил совсем другой человек в состоянии старческого маразма…

Но дед Арефа вовсе не пребывал в маразме. Он покинул сортир, подтянул тренировочные штаны и, не глядя на меня, проковылял в свою кладовку. Потом вышел, протягивая мне «сайгу».

– Почистишь, – приказал он.

Я машинально принял оружие, отстегнул магазин, потом вытащил патрон из патронника и вернул к оставшимся собратьям.

– А что с этими? – спросил я.

– Не твоя забота, – сказал дед. – Ты лучше скажи: вчера, когда сюда ехал, – берёгся или дуриком?

– Дуриком, – потупился я. – Вообще не помню, как добрался… Там такое произошло… А эти вроде за долгом приезжали…

– Настоящие приставы на Павлодары давно не суются, – сказал патриарх. – Мы их отучили. Им тоже ни к чему головы терять за чужую копейку. А на кредиты мы кладём: нет банка – нет долга… Ты бы у них ксивы поглядел… Хотя не надо. Не твоё это дело…

С этими словами дед достал из-за пазухи здоровенную финку с наборной рукояткой. Неужели собрался отрезать простреленные головы? Не удивлюсь. Нынче ничему удивляться не приходится…

Вместо этого Арефа подошёл к гармошке батареи и стал выстукивать ручкой ножа по трубе какое-то подобие морзянки. Вскоре послышался ответный стук.

– Вот так, – удовлетворённо сказал дед. Борода у него была побольше моей, и совершенно седая. – Сейчас здесь всё почистят, а то Аришка вернётся, психовать будет…

Я пребывал на диване в полной прострации и сто раз уже пожалел, что вышел из леса. Знал ведь, что придётся мне туго…

Не знаю, сколько прошло времени, но тут в незапертую дверь деликатно постучали.

– Вали! – скомандовал Арефа.

Явилась компания – печально известный мне Колбаса, а с ним человек пять молодых парней. Видимо, я побледнел, потому что одноногий сказал:

– Не менжуйся, фраер. Разобрались мы с тобой. Считай, получил прописку на Павлодарах, так что не дёргайся.

Парни тем временем споро и молча погрузили тела мнимых приставов в пластиковые мешки, поделились на пары и потащили свой груз на выход, подгоняемые Колбасой. Остался только один – тот самый Горик-«коматоз». Губы у него были разбитые – хорошо я его приложил в подвале башкой, неплохо…

Горик улыбнулся мне своими лепёшками и сказал, обращаясь к деду:

– Всё правильно, Арефа Степанович. Приставы фуфловые. Настоящие приезжают либо на фургоне, либо на «воровайке». А тут «Бентли»! Её сейчас ребята разбирают…

– А водила? – встревожился патриарх.

– Водилу первым делом разобрали, – доложил Горик.

Жуткий всё-таки район!

– Учитесь помаленьку, – похвалил дед. – Ну ладно, я на сегодня своё отработал, пойду к себе отдыхать… Заначено у меня… Щеколду закройте, чтобы Аришка…

– А пулевые отверстия? – встревожился я.

– Пусть считает за безобидные старческие чудачества, – махнул рукой Арефа Степанович. – А карабинчик-то почисти, гостенёк! – напомнил он на прощание.

Предпоследняя фраза деда повергла меня в смущение.

– Непрост дедушка Звонарёв, – сказал Горик. – Не удивляйтесь. Он ведь до войны Политехнический в Болонье закончил.

– Сколько же ему лет? – не поверил я.

– Совесть чистая – вот и живёт, – объяснил Горик, замывая скупые следы крови на полу. – Очень странные судьбы встречаются в России. Кстати, меня зовут Гордей Кулешов. Студент. Хотелось бы, как говорят китайцы, узнать ваше драгоценное имя – желательно, настоящее…

Я уже устал от вранья – своего и чвельего.

– Роман Ильич Мерлин, – сказал я. – В прошлом – историк, в настоящем – бомж и самозванец.

Горик закончил уборку, утащил тряпку и тазик, помыл руки, вернулся в комнату и уселся на стул – задом наперёд.

– Значит, ты не государь – ты, батюшка, бомж и самозванец, – задумчиво сказал он. – Не обижайтесь, это цитата… Настоящий Роман Ильич Мерлин управился бы с этими ухарями без всякого деда. Он профессионал.

– Ну, знаете, – сказал я. – Может, документы показать?

– Неплохо бы, – сказал Горик. – Только не чвель.

– Конечно, – сказал я и сходил в свою комнату за паспортом. Горик долго изучал пурпурную книжицу, потом сказал:

– Странно… А в городе про вас ходят легенды…

– Какие легенды? – испугался я.

– А такие – живёт, мол, в тайге мудрец, который всё и всех насквозь видит, погоду предсказывает на десять лет вперёд…

– Вот же трепачам делать нечего, – сказал я.

– Верно, – сказал Горик. – Глядя на вас, и не подумаешь, что вы смертельно опасная личность… Целую банду, говорят, уничтожили в своё время, и так, по мелочи – индивидуальные заказы, похищение сокровищ… Время от времени бываете за границей, выполняя особые задания. Находитесь в международном розыске…

– Клевета, – сказал я. – Никуда я из тайги рыла не казал уже много лет. И вижу, что высунулся совершенно зря. Сидел бы себе тихонечко, книжечки читал… Но уж так получилось… Кстати, если вы такой осведомлённый – кто убил Панина с компанией?

– Ну, это весь город знает, – сказал Горик. – А может, и весь мир. Евтюхович его вертолёт грохнул из ПЗРК. А вот кто ему приказал – это другое дело…

– Кто такой Евтюхович?

– Говорят, бывший офицер ГРУ. Правда, жил он после этого недолго – минут пять. Но вам-то что за забота? Ведь вы же считаетесь главным врагом «Фортеции» – сидит, говорят, в тайге и вредит время от времени… Скорее всего, вы Панина и заказали…

– Сергей Петрович был моим ближайшим другом, – сказал я.

– Нет худших врагов, чем бывшие друзья, – сказал Горик. – Впрочем, это ваши дела. Хотя такой фигуры, как Панин, нам катастрофически не хватает.

– А кто же заправляет «Фортецией»?

– Так вы и заправляете – как серый кардинал. Без панинских дирижаблей не справиться бы Комитету по Эвакуации с растущими народопотоками. А правда, что вы в тайге охраняли плантации конопли и мака?

– Вот вы вроде толковый парень, Гордей, – вздохнул я, – а в голове у вас манная каша пополам с малиновым вареньем. Совмещаете несовместимое…

И вдруг рассказал Гордею Кулешову всё. Мне необходимо было кому-нибудь рассказать всё.

Иначе бы я не выдержал.

Он выслушал меня, не перебивая, – только курил одну сигарету за другой.

Наконец сказал:

– То-то мне в подвале вы не показались ни мудрецом, ни суперменом. Вот хитрецом – да. С Фаустом Ивановичем вы круто разобрались. Профессионально…

– Жить захочешь – и не так раскорячишься, – хмуро буркнул я.

– Кроме того, вы очень ловко прикинулись Достигшим, – сказал Горик. – Как век учились. Обычно они несут сплошной контактёрский бред, местечковое визионерство. А тут – Данте. Кстати, почему вы избрали этот перевод? Чем вам старик Лозинский не угодил? Это, между прочим, Арефа Степанович заметил…

– Когда я в Доме Лося занимался укреплением памяти, – сказал я, – другого перевода у меня под рукой не было.

– Дом Лося, – усмехнулся он. – Мечта. Сказка. Александр Грин.

– Что-то вы слишком грамотный для студента, – сказал я. – Уж я вашего брата видел-перевидел, учил-переучил… С рэпом в башке и с «Клинским» в руке.

– Не все, – сказал Горик. – Вы слышали про молодёжную организацию под названием «Да, нет!»?

– Слышал… недавно, – сказал я. – От Якира Наумовича Эльяшева…

Студент помрачнел.

– Недоглядели мы, – сказал он. – Мало всё-таки нас. А старик был нужный, правильный был старик…

– А те, которые в подвале, – они тоже правильные?

– Нет, это сильверы. Я за ними присматриваю, чтобы хороших ребят не убивали. Они твёрдо верят в Химэй, только объясняют его по-своему…

– Я тут книжечку одну проштудировал, – сказал я. – Про Химэй для самых маленьких…

– Для маленьких сойдёт. А вот дедушки эти Долгую Разлуку совсем по-другому толкуют. По их теории выходит, что мы происходим не от группы озорных подростков, а от партии заключённых, которых сослали с Химэя за восстание. Причём представители белой расы служили исключительно охранниками. Поэтому теперь все приоритеты отданы чёрным и жёлтым. Мол, вертухаи подождут… Ах, Роман Ильич, очень нам не хватает человека, который сложил бы всю картинку и разоблачил эту чудовищную аферу…

– Кто бы мне самому всё растолковал от начала до конца, – сказал я. – Знаете что, студент, – сказал я. – Я вашему брату множество лекций прочитал, так прочитайте хоть одну вы мне самому – откуда взялся этот самый Химэй и почему люди вдруг в него поверили…

– Многие пробовали разобраться, – вздохнул Горик. – И я тоже. Но вот как-то очень кстати подсуетились и с библиотеками, и с прессой, и в Сети ничего толком узнать нельзя. И поглядеть на Вечную Родину Человечества в телескоп тоже не выходит – во всём мире перестали финансировать обсерватории…

– И «Хаббл» накрылся? – спросил я.

– В верхних слоях атмосферы. Сгорел на работе. На смену ему запустили штуку помощнее – «Оорт». Но его по пьяному делу разгрохал очередной космический турист из наших. Мол, за свои деньги имею право порулить… Оправдал, должно быть, дорогу…

– Всемирный заговор? – сказал я.

– Похоже, – он махнул рукой. – Всем сейчас заправляет ооновский Комитет по Эвакуации. А Россия пользуется моментом и опять делает деньги – перебрасывает беженцев. Их сейчас в мире столько… Жрать нечего, пить нечего… Байкалопровод какой-то строят для них… И каждый день пугают обывателя…

– Ну, это-то давно началось, – сказал я.

– Вот именно!

– А что за дурацкий астероид Бриарей?

– Ну, Роман Ильич! Я думал, уж про него-то вы слышали!

– Про такой – не слышал, – сказал я. – Он что – управляемый?

– Утверждают – вроде того. И ещё говорят, что это месть некоей злонамеренной промежзвёздной цивилизации за гибель её представителя, которого на Земле прозвали Алёшей…

– Про Алёшу из Кыштыма слышал, – обрадовался я. – Но ведь это такое уж нагибалово, что дальше некуда… Помню, пьяницы какие-то бормотали по телику…

– Вот по телику всё и осуществляется, – сказал студент. – Телик теперь всем и рулит…

– А учёные? А специальные издания? А здравый смысл?

– Учёным гранты надо получать? Надо. Вот они в большинстве своём и притихли. Но даже если кто и возникнет – что он может? Вот доктор Гебхарт, нобелиат, мировое светило. Сидит он в передаче у Фила Донахью и пытается доказать, что никакая могущественная цивилизация не могла бы построить Биг Тьюб. А если бы могла, то была бы это уже цивилизация совершенно нечеловеческая, такая, которой не было бы никакого дела до нас. Приводит цифры, строит графики… Кто их поймёт? Тот, кто поймёт, – и так не верит. Но сколько их, понимающих? Капля в море. А отправляйтесь-ка, доктор Гебхарт, прямиком туда и разберитесь на месте! И вот через несколько недель на всех экранах появляется омоложённый и оцифрованный гений и вещает: всё верно, не извольте сомневаться, здесь нас ждут, любят и жалуют… Да что нобелиат! Они туда папу римского отправили – он сразу назвал Эвакуацию преступной ересью! А потом якобы читает оттуда по мгновенной связи энциклику Городу и Миру: меа кульпа, ошибочка вышла, недооценил могущества господнего, Химэй есть переходная ступень в Царство Божие и канонам не противоречит… А кардиналы подтверждают: наш, наш папа, как живой, и даже лучше…

– А что же наши попы?

– Ну, они-то с папой сразу не согласились. Нешто к лицу православным Риму поддакивать? Соорудили наспех какую-то свою новую теологию, да кто ж в ней разберётся? Патриарх приезжал наш Узел освящать…

– А что представляет собой этот Узел? – сказал я.

– Да я такой же гуманитарий, как и вы, – сказал Горик. – Видимо, некая энергетическая установка. Электричества жрёт столько, что пришлось остановить всё здешнее алюминиевое хозяйство. За голодных негров больше платят, чем за крылатый металл… Но вдаваться в технические подробности нельзя: чтобы химэйская технология не попала в плохие руки… Засекретили всё, что можно, благо и место нашли подходящее… Наш Заколючинск.

Заколючинск, он же Крайск-18, он же Еловоборск – располагался километрах в семидесяти от краевого центра. Был я там однажды с лекцией. Кучу анкет исписал, кучу времени меня на КПП мурыжили…

– Очень удобно, – продолжал Горик. – Охраняемое шоссе, охраняемая ветка. Всё в проволоке, патрули Сил Милосердия. Узел под землёй, сверху гранит. Чтобы, значит, террористы не захватили, как в Бразилии или в Индии. По телику часто показывают – прощание с ветеранами и смертельно больными, проводы беженцев… Только сам момент Перехода не демонстрируют – говорят, аппаратура выходит из строя. Опять же культурный шок…

– Что-то я часто слышу про этот культурный шок, – вздохнул я. – Как будто химэйцы не наши предки, а монстры со щупальцами…

– А это вариант «топ сикрет», – сказал студент. – Для разнообразия.

– Но ведь люди куда-то исчезают… Перемещаются… – сказал я.

– Вот в этом главная фишка и есть…

Не знаю, какие ещё тайны Простора открыл бы мне Горик, но тут щёлкнул замок – и в комнату ворвались сестрички в сопровождении Киджаны, которого я узнал только по цвету кожи. Анжела и Кристина нагружены были пластиковыми пакетами, и даже у переодевшегося лайбона в руке была битком набитая фирменная сумка. Присутствию Горика обе чрезвычайно обрадовались, освободили деда Арефу и не обратили никакого внимания на простреленную дверь.

Ни в какую школу негодяйки, конечно, не ходили, а устроили себе на заработанные мной деньги великий шопинг.

– Хорош вам, дя Роман, чучелой лохастой ходить, – сказали сёстры. («Лёню» я всё-таки отменил.) – А то над нами во дворе уже смеются – Достигшего прикинуть не можете, так отдайте нам!

Вообще-то кирзачи мне изрядно надоели…

Мерлин иногда поднимался на скалу и, усевшись на складной стул, озирал в мощный бинокль окрестности.

Ни малейших следов человеческой деятельности в обозримом пространстве не наблюдалось, словно и не было никогда на свете ни городов, ни государств, ни войн, ни катаклизмов.

– Когда-нибудь так и повсюду будет, – обещал Мерлин самому себе, поскольку один из врачей настоятельно рекомендовал ему почаще думать вслух, чтобы не атрофировались голосовые связки. – Когда-нибудь исчезнет надоевший самому себе род человеческий. Вряд ли он переселится на дальние звёзды – кишка тонка. Странное, однако, выражение – как будто толстая кишка способна на что-то разумное, доброе и вечное… Мы-то знаем, на что она способна… И загаженный нами мир снова затянет зеленью, занесёт песками и покроет морской гладью… И увидит Господь, что это очень даже хорошо, и безмятежно забудет неудачный эксперимент с образом и подобием своим…

Он даже позволял себе петь – всё подряд, и народные песни, и бардовские баллады, и арии из опер, даже «Интернационал». Потому что некому было упрекнуть его в отсутствии голоса и слуха.

Пока было тепло, он даже ночевал на скале. В темноте фотохромный пластик над головой становился прозрачным, и звёздные силы представали во всём своём многообразии. Изредка нарушали гармонию падающие болиды и расплодившиеся спутники – спутники-шпионы, спутники-картографы, спутники-связисты…

– Когда-нибудь и они упадут, – говорил Мерлин, – и небо снова станет Книгой между книг, без досадных человеческих пометок на полях. Правда, читать её будет уже некому, но ведь книга не виновата, что читатели разбежались… И новых уже не будет, потому что звери не умеют смотреть вверх и не найдут над собой ни Козерога, ни Льва, ни Рыб… Кстати, ни фига не похоже. Знать, у древних воображение было побогаче нашего… И никакой нравственный закон внутри счастливых тварей не проснётся… Много он нам помог, этот нравственный закон?

Роман Ильич как раз начал от избытка чувств изображать известный романс «Благословляю вас, леса», когда за спиной раздалось:

– Вот чего зря воздух сотрясаешь? Записывай свои речи, Колдун, техники в доме хватает! Мемуары продолжай, у тебя получается…

Мерлин обернулся. Панин уже успел поддать – или прилетел уже хороший, сам себе диспетчер.

– Во! Сохатый подвалил! А разве ночью можно… Как ты площадку-то увидел? Там посадочных огней нет!

– А как мы ночью душманские базы громили? – сказал Лось. – С жёнами поругался, Костюнина послал… Тошно мне, Рома!

– Работы много? – сочувственно сказал Мерлин.

– Да нет… Наградили меня! За ликвидацию пожаров! Дали такую же цацку, что у Аллы Пугачёвой, и той же степени! Вот, Колдун, как отчизна меня ценит!

– А что? – сказал Мерлин. – Что ты так на девушку? Она столько лет духовно окормляла Россию…

– Я даже на банкет не остался, – сказал Панин.

– Это зря, – сказал Мерлин. – Ты же у нас национально ориентированный считаешься. И небось демонстративно свалил? Позолоченной дверью хлопнул?

– Да мать их Софья! – страстно вскричал Лось. – Минетжер – он и в чинах минетжер! Видеть не могу! Слушать не желаю! Говорят, говорят – а я ничего не понимаю, Колдун! Как в чужой стране!

– На то и рассчитано, – сказал Роман Ильич. – За пустые слова какой может быть ответ?

– Ладно, не будем о плохом, – сказал Панин. – Хотя и хорошего не густо…

– Как там Пётр Никитич?

– Скрипит ещё батя, – доложил Лось. – А я уж боялся, что он вслед за мамой… Уговорил он старшего в наше военное училище! Хрен наследничку, а не Вест-Пойнт! Оттуда одни латиноамериканские диктаторы выходят! Взяли моду, ломехузы…

– Родина оценит, – заметил Мерлин. Потом внезапно для себя сказал: – Таня…

– На юге она со своим выводком. Я у незалежных «Артек» купил… Всё-таки климат, фрукты… Привёз тебе, кстати, специалистку, пусть хоть подстрижёт тебя по-человечески, а то ты сам на голове такой страх навёл… Ух ты, красота какая!

Но даже неслыханная заря над тайгой не привела Панина в равновесие, и они пошли в Дом Лося. Картина над хозяйским креслом была на этот раз военная: «Генерал Клюгге фон Клюгенау оговаривает с Шамилём условия сдачи его князю Барятинскому».

Встречу с адвокатом я всячески оттягивал, а с Таней – тем более. То ли боялся, то ли… Да конечно, боялся. Когда при мне живых людей убивают – это ничего, а тут, видишь ли, чувствительность откуда-то берётся…

Этому и обстановка способствовала. Ближе к вечеру вернулась с огородных работ Арина Геннадьевна. Освобождённый Прометей Арефа нахально утверждал, что дырки в двери он проковырял указательным пальцем, неимоверно закалившимся на зоне. Бабушка немедленно потащила меня в местную жилконтору – но не для оформления документов, как я сперва испугался, а для очередного Свидетельствования. Там было что-то вроде красного уголка, куда собрались те, кто не смог присутствовать на агитплощадке. На этот раз я не стращал народ битвами и ангелами, а читал Николая Клюева, и картины мужицкого рая всех устроили аж до слёз. Может, хватит врать людям?

Но я же не врал…

Пока мы с бабулей занимались просвещением, сестрички придумали дерзкий план.

– Дя Роман, хотите у себя дома жить? – спросила Анжела. Сегодня макияж на сёстрах был разный.

– Конечно, – сказал я. – Довольно вас объедать. Только там может быть засада…

– Там и есть засада! – радостно сказала Кристина. – Менты от скуки скоро друг друга трахать начнут. Или не менты. Но мы уже договорились.

– Постойте, – сказал я. – С кем договорились?

– Да с операми этими…

– Вы что – были там? – ужаснулся я. – А где адрес взяли?

– В паспорте, – не смутилась Анжела.

Я закрыл глаза.

– Когда вы всё это успели? – простонал я.

– Так пока вы с бабой гастролировали, батя нас свозил. На Дору Кривую. Классная хата! И Горик одобряет, – поспешно заверила Кристина. – Говорит, под свечкой темно… По правде, он это и придумал, – смущённо сказала она. – Ну мы туда и завалили – с понтом хату ищем…

– Никак парня не поделят! – выдала девичье заветное бабуля.

…В моей квартире действительно была засада. Не знаю, сколько уж там она сидела. Менялись, конечно, сотрудники… В тридцатые годы, говорят, какого-то крупного инженера в московской квартире года три ждали, пока он из Штатов вернётся… Традиция!

Пили они там по-чёрному, баб водили, рассказывали сестрицы. И бесились оттого, что свободная жилплощадь налицо, а ни присвоить, ни продать её нельзя. И в аренду её всякому не сдашь, а то неприятностей не оберёшься. А меня там, естественно, дождаться не надеялись и «дивились звериному усердию» начальства. Так что сестрицы, проканавшие под малолетних шлюшек, и Киджана, проканавший в своём ярко-розовом костюме под настоящего гарлемского сутенёра, прошли на ура. Хату сдать было надо – но таким жильцам, которые сами от закона шарахаются…

– А я-то под каким видом там поселюсь? – жалобно сказал я.

– А как таджик! – сказала Анжела. – Типа сперва евроремонт надо сделать, потому что клиенты будут серьёзные. А Киджана будет смотреть, чтобы таджик чего не спёр… Так что пока не переодевайтесь, вот сумки ваши…

И мы покатили на Борюшкином мини-вэне к родимому моему пепелищу. Старый «сталинский» дом, третий этаж… Сердце замерло.

Засада встретила нас радостно. Было их двое. Ни имени, ни званий они назвать не пожелали. И в моём таджикском происхождении не усомнились – патлы и борода их убедили, а чвель я спрятал.

– Вот, смотри, урюк, – сказал усатый крепыш в спортивном костюме и показал мне мою же фотографию – такую же, как в паспорте. – Если вот этот тип появится – тут же звони майору Кырову!

Глаза у майора были, как положено, усталые – поди, трое суток не просыхал…

– Кого звонить, аким? – спросил я.

– У тебя что – мобильника нет? – удивился он.

– Экономный, – проворчал его напарник, совершенно безликий.

Усатый досадливо крякнул, вытащил из кармана чёрную катушку, отмотал кусок ленты, оторвал и протянул мне.

Я воззрился с удивлением. Передо мной действительно был мобильный телефон – только плоский и гибкий.

– Звонить можно всего один раз, – сказал усатый майор Кыров. – Не балуйся! Мой номер я туда загнал, нажмёшь вот здесь, где трубочка. При нём, – он тряхнул фотокарточкой, – не звони: эта зверюга порвёт тебя, как бройлера копчёного. Пусть он в квартиру войдёт, а ты как-нибудь незаметно… Говорить не надо, только сигнал…

– Да не придёт он, – сказал напарник. – Уже весь город знает, что его тут ждут…

– Бережёного бог бережёт, – наставительно сказал усатый. – Но смотри, урюк, подведёшь – пеняй на себя! Понимать должен, как бывший советский гражданин…

– Кого пинать, аким? – удивился я. – Умар никого не пинай. Умар бели, крась, Умар плитка клади…

– Черти вы нерусские, – вздохнул майор, но вдаваться в тонкости родного языка не стал – видно, и вправду не ждал возвращения страшного Мерлина. А на Киджану-то они и вовсе не надеялись – нельзя же такое дело доверить полному иностранцу. С ним оборотни в штатском обсуждали исключительно финансовые вопросы.

Башлял им лайбон щедро. Пальцы его, унизанные дешёвыми перстнями, ловко отсчитывали купюры.

(Когда я спросил у сестёр, зачем вождя вырядили таким попугаем, они резонно заметили:

– Дя Роман, так ведь рядом с ним на вас-то вообще никто внимания не обратит!)

Когда питомцы органов наконец отбыли, в квартиру поднялся хитроумный Горик. Мы уселись на прожжённый в нескольких местах диван, Киджана упал в старое отцовское кресло.

– Авантюра это всё, – сказал я. – Какая-то невероятная наглость!

– Только так, – сказал юноша. – У силовиков сейчас такой бардак – левая рука не знает, во что вступила правая нога… Располагайтесь!

– А как же ремонт? – спросил я.

– Завтра подвезу пару вёдер и прочее, – сказал он. – Застелете пол старыми газетами – и живите сколько надо. Евроремонт может длиться практически вечно… Пока отдыхайте, а завтра и приступайте.

– К ремонту?

Он засмеялся.

– Нет, Роман Ильич, от вас другое требуется…

– И что именно?

– Вы же у Панина ведущим аналитиком были, – сказал студент.

– Ну уж аналитиком, – сказал я. – Так, консультации, то, сё…

– Видите ли, Роман Ильич, – начал Горик. – Дело в том, что мало осталось людей, способных составить полную картину происходящего. Сильно нам мозги повредили…

– Что, массовое облучение? – в ужасе воскликнул я и вспомнил армию.

– В каком-то смысле, – грустно сказал он. – Не облучили нам мозги, а… Ну, сами понимаете. Вот вы сказали, что у меня в голове каша, и это так, а ведь я, как говорил Атос, ещё из лучших…

– Понятно, – сказал я. – Шутили-шутили про клиповое мышление – и дошутились… А я думал, вас каким-нибудь галлюциногеном обработали…

– В каком-то смысле, – мрачно повторил юноша. – Теперь в головах полный плюрализм, он же каша. Истец прав, ответчик прав, и ты, жена, права… Два и два сложить не можем! Не в математическом смысле, конечно, а… так.

– Я понял, – сказал я. – Впрочем, это давно началось – с Междуречья…

– Ладно, – студент поднялся. – Отдыхайте. А с утра я всё, что надо, подвезу…

– Вёдра и кисти? – уточнил я.

– В том числе, – сказал он, раскланялся и ушёл.

Мы с лайбоном остались одни. Дом, милый дом!

Засадные сидельцы не смогли слишком его загадить – к нашему приходу даже бутылки вынесли. Только табачищем провоняли навеки. Я сразу же распахнул окно. Потом прошёл в свой кабинет и беглым взглядом прошёлся по полкам. Книги были на месте, хотя я и не сомневался, что каждую тщательно осмотрели и вытряхнули. Чёрт, они ведь тут и «жучков» напихать могли, как же Горик об этом не подумал? А я не специалист по контршпионажу, я на «жучке» сидеть буду и не догадаюсь… Они же и видеокамеру могли наладить!

Ладно, утро вечера интеллектуальнее.

Лайбону я постелил на диване.

– Отгадай загадку, – сказал он.

– С некоторых пор только этим и занимаюсь, – сказал я.

– На что похожи мои воины, когда стоят на одной ноге? – спросил он и, опершись на копьё, явил собой иллюстрацию.

– На стаю цапель, – ответил я, не мудрствуя.

– Ты сам стая цапля! – расхохотался Киджана. – Они похожи на дерево попонги!

Возразить было нечего.

… – Если долго меня не будет – не паникуй, – сказал Панин. – Нам надо притихнуть. Обстановка такая. Ну да ты, я смотрю, не пропадёшь. Робинзона нужда человеком на острове сделала, а тебя скука формирует…

Мерлин и в самом деле стал осваиваться по-настоящему, словно бы готовился к совершенно автономному существованию. Он старался зря не расходовать энергию, хоть Панин и уверял, что всё оборудование Дома самое крутое и постоянно его людьми курируется и обновляется. Мерлин решил играть в Последнего Человека На Земле, а не быть жильцом гостиницы, где «всё включено».

Опыт книжного Робинзона тут не годился, опыт колонистов «Таинственного острова» тоже, поскольку он словно бы жил в цинковом ящике, подброшенном капитаном Немо и набитом дарами цивилизации. Главное было не одичать, не распуститься, не поплыть по течению…

О существовании Тани Роман Ильич иногда счастливо забывал, но неизбежно то тут, то там слышал её голос: «Вот и всё, чародей, вот и всё, отцвели мои губы…»

Подъём, зарядка, прогулка, завтрак, проверка всех систем, чтение, прогулка, теплица, огород, тир в подвале… Стрелять по живым мишеням Мерлин не собирался, хотя таёжные обитатели давно воспринимали Дом Лося как часть природы. Но и приваживать птиц да белок к Дому было нельзя. Хозяин не рекомендовал.

– А то зверьё тебе живо на шею сядет, как доктору Айболиту, – говорил Панин.

За датами Роман Ильич давно перестал следить – ему достаточно было смены времён года…

Студент Горик, как и обещал, приехал с утра и привёз всё необходимое – и вёдра, и малярную щётку, и мочальный квач. Он споро замесил в ведре известь, провёл щёткой пару раз по потолку и щедро обрызгал расстеленные на полу прихожей газеты. Я сложил из старого «Труда» шляпу-лодочку и тоже оросил её белоснежной жидкостью – равно как и стремянку, добытую на балконе. Ремонт стал в разгаре. Теперь ни у кого из пришедших случайно не возникло бы желания пройти в глубину квартиры – ещё закрасишься!

Лайбон позавтракал, облачился в свой костюм а-ля Великий Гэтсби, наточил ассегай и отправился вершить таинственные дела.

Мы с Гориком прошли в кабинет, где он достал из сумки ноутбук и футляр с дискетами.

– В Инет не полезу! – сразу предупредил я.

– И не надо – засекут, – сказал Гордей Кулешов. – Нынче в Сети только дети да геймеры ходят. Девяносто девять процентов чистейшего мусора. Сеть сейчас не источник информации, а… её даже с компостом не сравнить.

– К этому шло, – сказал я.

– Вот всё, что ребята достали, – Горик похлопал по футляру. – С бору по сосенке. И про «Фортецию», как вы просили. Но ЦК очень на вас надеется. Панин говорил, что вы исключительно талантливый аналитик…

– Аналитик из меня как из члена вожжа, – честно сказал я. – Так, удавалось иногда сложить мозаику. В пределах весьма среднего здравого смысла. Так что пусть ваш ЦК не обольщается…

– Нам выбирать не приходится, – сурово сказал студент. – В общем, работайте, Роман Ильич.

Я запоздало прижал палец к губам и обвёл комнату рукой.

– Нет, – замотал головой Горик. – Если что и было, майор давно на сторону загнал. У нас с этим строго. Даже на улицах средний срок жизни видеокамеры – меньше суток. Дети балуются, птицы гадят…

– Суровость законов компенсируется коррупцией и саботажем, – кивнул я.

– Именно. Так что приступайте, – скомандовал студент.

– Зубки-то не шатаются? – осведомился я.

Горик смутился.

– Ну, Роман Ильич… Просто я в активной группе привык… У нас по-военному!

– А у меня по-гражданскому, – сказал я. – Гуляй, студент. Сессию-то не завалишь?

– Досрочно сдал, – достойно молвил Гордей Кулешов, поклонился и вышел.

Некоторое время я ощущал себя последним мудрецом на Земле, и ощущение было приятное, как и положено при спасении человечества. Но недолго оно длилось. Мудрецы, конечно, есть. Их не может не быть. Только никогда им не объединиться: шибко умные. Заговор дураков более чем реален, заговор мудрецов выдуман дураками…

Ну да, ну да. Ты обманывал нас, обречённый Тезей, и оборвана нить Ариадны…

«Сайгу» я действительно почистил, собрал и повесил на стену – на тот самый гвоздь, где висела «Композиция № 5» Родченко. Саму картину бывшая супруга забрала – не знаю, как уж она провезла её через таможню. Хотя именно я нашёл этот конструктивистский шедевр буквально на помойке ещё в студенческие годы…

Придётся мне стрелять или нет, но бить себя по голове больше никому не позволю. Она нынче людям нужна.

Я сделал несколько глубоких вздохов и приступил.

Для начала надо было разобраться с политической обстановкой в стране и мире. Никаких качественных изменений на первый взгляд не наблюдалось – только персональные. В моей стране по-прежнему была двухпартийная система: у власти стояла команда, прозванная в народе «Россия загребущая», а оппонировала ей «Россия завидущая». Всё как и раньше. Новые фамилии, свежие физиономии, облагороженные «фотошопом». Здравствуй, племя младое, но до блевотины знакомое…

Ладно, это не горит. И не тонет. Главное – Эвакуация.

Всё началось, как я понимаю, с появления человека (?) по имени Бодаэрмон-Тирза. И тут я встал в тупик: по одним источникам, спасительный посланец объявился на Гавайях – его ярко-бирюзовый скафандр-экзоскелет вынесло на берег прибоем во время Всемирных соревнований по сёрфингу. По другим – вышел он к людям из недр адронного коллайдера в Церне. Звёздный парусник, доставивший Тирзу на Землю, с одной стороны, затонул в океане, с другой – был разрушен в кольце коллайдера потоком бозонов Хиггса. Самое странное, что никто из официальных лиц не видел тут ни малейшего противоречия. Сразу вспомнилась мне «Логика мифа» Голосовкера, где античный бог мог быть одновременно конём, бабочкой, прекрасным юношей и горным потоком. Греков это нисколечко не смущало…

Многочисленные фотографии пришельца были мне уже знакомы. Рост его подходил под три метра, передвигаться без экзоскелета бедняга не мог и сразу был окружён врачами. Видно, в большой спешке Тирза собирался в свой полёт, коли не удосужился сделать соответствующие прививки – вот и захворал всеми болезнями сразу… Основное внимание уделялось жертвенности его миссии.

Историческое совещание Совета Безопасности ООН, на котором было оглашено так называемое Слово Спасения, прошло вокруг постели звёздного страдальца в швейцарской клинике (вот откуда коллайдер-то взялся!), и доставили его… Ну да, с Гавайских островов. А хрюли нам здравый смысл! Миф куётся не отходя от кассы!

Особенно поразила меня запись речи Бодаэрмона-Тирзы – простая, как мычание. Собственно, это и было мычание. Но ведущий лингвист мира сэр Дуглас Макдермотт (сроду про такого не слышал) после обработки мычания на суперкомпьютере без труда его расшифровал. Поскольку химэйский был тем самым праязыком, от которого произошли все земные наречия. Тут кстати вспомнили и нашего академика Марра с его четырьмя корнями – «сал», «бер», «йон» и «рош», – пригодился старик, даром что его товарищ Сталин посмертно расчихвостил. Языковеды развели вокруг химэйского языка такую пропасть статей и исследований, что заглянуть в оную я даже не пытался, да и смысла не было. Поскольку – явное и бесстыжее нагибалово.

Нет, сэра Дугласа опровергали, и блестяще, представители старой школы, в особенности структуралисты. Они утверждали, что так называемый химэйский – просто набор слов, заимствованных из самых разных экзотических языков, для которого не потрудились даже выдумать убедительную грамматику. В ответ строптивцы слышали, что они – закостеневшие ретрограды, готовые ради своего научного благополучия обречь население планеты на неминуемую гибель…

То же самое слышали и физики, рискнувшие сказать: что-то у вас, господа, со временем не так, а скорость света вообще никто не отменял… Эйнштейн ошибался, возражали им, давно пора было до него добраться… Фуфло ваш Эйнштейн! Да и хромосомная теория, если честно сказать… А уж Дарвин вообще натуральный бандит!

Какой-то негодяй-журналист даже узнал в мычащем Бодаэрмоне слабоумного пакистанского великана Абдуллу Барзая из «Книги Гиннесса», но его убедительно опровергла фотография могилы упомянутого Абдуллы. Журналюга стал что-то вякать про клонирование, но ему тоже сделали предложение самому отправиться на Химэй…

Официальная наука была официально объявлена фуфлом. Оживились экстрасенсы, контактёры и прочая уфологическая и мистическая публика. Они-то знали, они-то чувствовали: что-то на Земле не так! Будь она проклята, искорёжившая и согнувшая наши высокие стройные тела! Тесна нам наша улица, не на той мы улице родились, не для того, чтобы прах земной месить, а призваны мы порхать и парить на Просторе – якобы так переводилось название «Химэй». Мы – звёздные Робинзоны, за которыми пришёл спасительный корабль…

Это всё равно как объявить мальчику-побирушке, что он есть природный герцог и внук миллиардера… Да и жить будет практически вечно – пока не надоест… И никакие стихии ему теперь не страшны…

Ведь гибель грозила человечеству отовсюду, и астероид Бриарей был ещё не самой страшной угрозой, а просто самой наглядной…

Тут до меня дошло, что эта промежзвёздная мистерия, при всей её топорности, началась уже давно. На неё работали и озонные дыры, и птичий грипп, и глобальное потепление, и новый ледниковый период, и предсказания Нострадамуса, и календарь древних майя.

Передо мной, маленьким, затравленным и безнадёжно отставшим от жизни человечком, стояла Великая Ложь. Обойти её было невозможно, опровергнуть – очень легко, но никто бы не понял, что она опровергнута. Не сумел или не захотел понять.

Есть сведения, что некий римский легион в своё время добрался аж до Китая. И вот, представьте, из такого похода лет через сорок возвращается в Вечный город единственный уцелевший – седой десятник-декурион. То, что его никто не помнит и не ждёт, ещё полбеды. Беда в том, что Рим стал другим. Всем заправляет некая иудейская секта, считавшаяся в дни его молодости запрещённой. Изображения старых добрых богов, в том числе и домашних, уничтожены. Поклоняется город какому-то провинциальному пророку, позорно казнённому на кресте. Все твердят о любви и терпимости, раздают имущество нищим и одновременно режут друг друга из-за теологических разногласий. А варвары грозят вторжением. Много ли шансов у декуриона, пусть даже мудрого и всё-то повидавшего, вразумить спятивших соотечественников? Да его в первой же таверне зарежут как богохульника, если не успеет убежать в деревню и купить себе виллу за выручку от продажи трофейного китайского шёлка…

Вот примерно в таком положении я и нахожусь.

Правда, в царевича Сайяпала верят далеко не все. Многие убеждены, что Земля – никакой не остров Робинзона, а химэйская каторга. И что над её узниками проводились бесчеловечные эксперименты – их гнобили повышенной гравитацией, на них испытывали всяческое бактериологическое и климатическое оружие, но потом плюнули и забыли на несколько тысяч лет. А теперь химэйцам стало стыдно, вот они и стараются ублажить несчастных родственников, и скрывают страшную правду. И потерпевшим следует предъявить жителям Простора нехилую компенсацию и вообще с ними, мучителями, разобраться.

Но эта теория тоже работает на Великую Ложь. Чтобы люди сомневались в официальной версии, но не сомневались в главном – Биг Тьюб существует, и туда надо возвращаться.

Есть и международное движение Отказников – они хранят верность Старой Земле и считают, что на Химэе им делать нечего; правда, никто не утверждает, что никакого Химэя нет вообще. Странно, что среди них много состоятельных и авторитетных людей. Хотя и не странно – кем они станут на Вечной Родине? Рядовыми гражданами Эдема? Отступники тоже нужны, без них Истина не Истина…

Количество Узлов Эвакуации я так и не смог определить точно – то ли двенадцать, то ли пятнадцать. Оборудованы они по последнему слову химэйской техники. К слову сказать, жители Биг Тьюб щедро поделились с обездоленными землянами своими технологиями – правда, все они засекречены от простых смертных. Это ни у кого не вызывает возражений: мы люди тёмные, пусть лошадь думает, у неё голова большая. Эксперт сказал – значит, так оно и есть…

Вообще всё это походит на гремучую смесь «Тайной доктрины» мадам Блаватской с «Новой хронологией» академика Фоменко. Но ведь действует!

Ещё я установил, что в каждом регионе имеются свои варианты Великой Лжи – с учётом национальных и конфессиональных особенностей. В Штатах, например, всем стали верховодить мормоны – так как в их «Книге ангела Морони» всё давно прописано.

Да оно и везде прописано: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие небесное».

Поразил меня и небывалый альтруизм, проявленный сильными мира сего. Главы крупнейших государств поклялись, что покинут Землю в последнюю очередь, как и подобает капитанам гибнущих кораблей. Действительно, в привилегированном положении оказались страны и народы, находящиеся у черты гуманитарной катастрофы или уже в ней пребывающие. В Африке дела совсем худые, как и рассказывал Киджана. И всего два средненьких Узла: один в Асуане, другой в ЮАР. Вот беженцев и везут к нам да ещё в пару Узлов помощней. И оплачивает эту благотворительность Международный валютный фонд.

Очень мало материалов по Китаю. Там вообще непонятка. Узел в Трёх Ущельях по мощности не уступает крайскому, но кого они отправляют в Парадиз и в каких количествах – большая тайна. Как и то, что за этот Узел идёт не признаваемая Пекином гражданская война.

Рассуждения прервал звонок в дверь. Звонок у нас был довольно противный и резкий. Я решил открыть – чёрт с ними, какой спрос с таджика? Какое-то время колебался – не прихватить ли карабин, но потом понял, что со званием гастарбайтера оружие несовместимо…

Господи, я тут всего-то несколько дней, а уже отупел от цыганской нейролингвистики и ничего не соображаю! Как же люди-то живут?

Я заложил дверь в кабинет малярной щёткой и пошёл в прихожую. У меня-то глазок был, и в нём покачивались два лица – мужское и женское. Наличие женщины меня почему-то успокоило, и я отворил.

– Алала! Божьи люди пришли потолковать с вами о душе! Она подвергается серьёзнейшей опасности! – затараторила женщина. Облачена она была в серую сутану, а спутник её – в светлый летний костюм. Оба примерно моих лет.

– Пожалуйте! – сказал я, забыв, что имя моё Умар. Совершаю глупость за глупостью… Хотя, может быть, узнаю от этих проповедников что-нибудь полезное?

Полезное? От проповедников?

Для начала они спели пару куплетов на каком-то незнакомом языке – я даже группу определить не смог…

– Брат академик Палагушкин неопровержимо доказал, – роскошным баритоном поведал мужчина, – что все книги ошибались…

Его спутница в доказательство тут же выхватила из сумки довольно толстую брошюрку и растерзала – хорошо хоть в прихожей, где мусора уже хватало.

– Так уж и все? – не поверил я.

– Все до одной, – не смутился проповедник. – Даже Евангелия недоговаривают…

– Даже Евангелия? – поразился я.

Проповедница тем временем бесшумно проскользнула мимо меня в зал. И стало ясно, что именно они проповедуют! Ищи-ищи, моя бывшая Елена Олеговна всё ценное ещё когда забрала!

А мужчина не сдавался:

– Христос не открыл людям последнюю, самую главную тайну!

– Неплохо бы узнать, – сказал я. – И в чём она заключается?

– А в том, – торжественно сказал проповедник, – что Пришествие Его к нам и было Сошествием во Ад!

И пламенно пропел ещё один безумный псалом.

– Вот ведь как бывает, – посочувствовал я. – Выходит, Земля и есть Преисподняя?

– Конечно! – обрадовался мужчина. – А разве вы раньше этого не замечали?

– Конечно, есть отдельные недостатки, – потупился я. – Но в целом…

– Спаситель утешил людей тем, что существует и Тьма Внешняя, – сказал проповедник. – Где муки ещё сильней и горше, нежели в земной юдоли…

– Верно, – кивнул я. – Как узнаешь, что кто-то живёт ещё хреновее, так на душе и полегче станет. Да он неплохой психотерапевт, этот ваш Христос!

Мужчина выкатил глаза:

– Вы нигилист, что ли? Сестра, сестра Лакримоза, прочь отсюда! Здесь рассадник нигилизма!

Прибежала сестра Лакримоза. Сумка её раздувалась.

– Клади вещи взад, падла, – сказал я и взял одно из вёдер. – Тут у меня известь негашёная, плесну в шары – а поводырь у тебя уже есть!

– Да и подавись своими тряпками, – отвечала сестра Лакримоза. – Для беженцев пожалел! Позор!

Казалось бы – нечего тут ей брать, ан нет: помимо моих обновок не побрезговала сестра и старыми джинсами, и кирзачами, и хламидой Киджаны…

– Всё, всё выгребай, – неумолимо сказал я. – Сейчас милицию вызову!

– В Химэй не унесёшь богатства земные, – укоризненно прокурлыкал проповедник. – А кому-то они, возможно, помогут дожить до Перехода в Простор… Мы не станем докладывать о ваших настроениях, если вы пожертвуете…

– Ты сейчас у меня квач проглотишь, – пообещал я.

Я проверил сумку и выпихал божьих людей за дверь. Больше никому открывать не буду!

Выбили, паразиты, из колеи! Что-то важное приходило ведь в голову, но не дождалось хозяина и ушло…

Я подошёл к окну.

День помалу клонился к закату, а двор моего детства перестал существовать. Там, где были когда-то могучие старые тополя, детские песочницы, доминошный стол и лавочки, высилась теперь кирпичная «свечка» повышенной комфортности, словно донжон в средневековом замке. Башню окружала высокая чугунная ограда. За оградой толпились иномарки – отнюдь не ржавые и не растасканные на запчасти.

Наш дом, как и весь квартал, когда-то считался господским, но в этом наверняка поселились сами боги… Правда, мы теперь могли из своих окон любоваться их красивой жизнью совершенно свободно, а с биноклем так и вообще. Вот возьму сейчас карабин да разожгу в себе классовое негодование!

Не сидели у подъездов старушки, не катались дети на велосипедах. Даже попрыгать на джолли-джамперах было им негде. Я всё надеялся увидеть кого-нибудь из знакомых – непонятно зачем. Я таджик Умар, а не преступник Мерлин. Но я же ещё и Достигший!

Вздохнул я и вернулся к работе с документами. И так увлёкся, что не заметил и не услышал, как вернулся лайбон и как возился на кухне. Он позвал меня поужинать, и только тут я вспомнил, что ничего не ел с самого утра.

После чебуреков меня обуяла дикая лень и отвращение к печатной продукции, хоть и на экране.

– Спать буду! – объявил я.

Киджана вздохнул. Видно, не увенчались успехом его поиски. Осунулся седой воин, запечалился…

– Отгадай загадку! – снова предложил он и, не дожидаясь ответа, спросил: – Кто там в хижине у стенки прячется?

– А крыса, – мгновенно сказал я.

– Ты сам крыса! Это вдова, которой не дали напиться бычьей крови!

Ну да, ну да. Как же я не догадался! А ещё пытаюсь разобраться в нынешней картине мира!

…После долгого одиночества, когда сошли снега, Панин прилетел на дирижабле с большой компанией. Многих Мерлин не знал и в глаза не видел. Эти люди явно не собирались ничего разгружать, монтировать и налаживать, поскольку некоторые привезли даже вечерние платья.

Лось отмечал свой юбилей.

Вообще человек отмечает юбилей однажды в жизни, редко – дважды. Поскольку юбилей бывает раз в пятьдесят лет, а всё остальное от лукавого и неграмотного. Древние евреи перевёрстывали свои земельные наделы через полстолетия – оттуда и пошло. Мерлин в бытность свою преподавателем постоянно доказывал это студентам.

Были среди приглашённых и какие-то чиновники, и пара генералов, и звёзды кино и эстрады – их имён Роман Ильич не знал и запоминать не собирался. Он махнул рукой, взял палатку и ушёл на озеро, и Панин не возражал.

– А как же конспирация твоя? – спросил Мерлин.

– Да они перепьются у меня все и ничего помнить не будут! – уверенно заявил Лось. – Останется у них в мозгах только красивая сказка…

– Твоё счастье, – сказал Мерлин, – что память у людей становится всё короче и короче. А скоро её совсем не станет. За ненадобностью.

– Твоя правда, – вздохнул Панин. – Вот ты сокрушался, что дети нынешние Чкалова не знают. Что Чкалов! Они и Гагарина знать не хотят и не будут!

– Вот потому-то меня к людям и не тянет, – сказал Мерлин. – О чём я буду с ними говорить? Так вы уж не трогайте этого небожителя, как сказал товарищ Сталин… Ты, главное, смотри, чтобы кто-нибудь в бассейне не утоп!

Но мало показалось гостям бассейна: среди ночи какая-то парочка обнаружила тропинку, спустилась и затеяла плескаться под луной, а потом они полезли в палатку. Разбуженный Мерлин сделался страшен и погнал парочку прочь, размахивая дубиной. Голый татуированный рэпер и его спутник перепугались косматого бородача и бросились в тайгу. Роман Ильич искренне надеялся, что там их разорвут звери, поскольку не любил гомиков за то, что они дискредитируют само понятие мужской дружбы.

К счастью, Лось не затянул торжество: непроспавшихся гостей подняли в гондолу и даже, кажется, не пересчитывали, так что надежда на растерзание содомитов осталась.

– Я больше не буду, – смущённо говорил Панин, хотя Роман Ильич ни в чём его не винил. – Захотелось старому дураку светской жизни… Не повторится! Ты уж убери там, прошу как друга…

– За дополнительную плату, – сказал Мерлин. – А если они мне грядки потоптали…

– Да сдались тебе твои грядки!

– Серёга, – сказал Мерлин. – Должен же у меня в жизни быть хоть какой-то смысл?

Лось нахмурился.

– У тебя, Колдун, очень большой смысл в жизни. Ты об этом впоследствии узнаешь…

– И когда мне ждать очередного визита?

– А какое сегодня число?

День рождения друга Роман Ильич всё-таки помнил…

…Когда бог-творец Энгаи сошёл на землю, там уже жили трое: доробо, слониха и змея.

Доробо похожи на людей, но они не настоящие люди, а так, не в счёт.

Слониха и змея были очень дружны между собой, потому что у них разная пища и не надо делить добычу.

Доробо позавидовал их дружбе и, пока слониха пила воду из озера Макирере, взял палку и убил змею. Слониха очень горевала, и от огорчения произвела на свет слонёнка Такунду.

Тогда злобный доробо вырыл яму на тропе, ведущей к озеру Макирере. На дне ямы он вкопал острый кол и забросал травой ловушку. Слониха провалилась в яму и умерла. Слонёнок Такунда остался один и горько заплакал:

Пришёл доробо и убил мою маму!

Пришёл доробо и убил мою маму!

Эй, эй, теперь Такунда один на свете!

Бог Энгаи пожалел слонёнка и решил, что ему нужен защитник. Поэтому он и создал доброго воина масаи. Воин масаи первым делом убил злого доробо, и с тех пор все доробо считаются врагами масаев и их рабами. За этот подвиг творец наградил масаев стадом скота, и отныне весь скот на земле принадлежит масаям, хотя об этом то и дело приходится напоминать. Так, когда в Англии началась эпидемия коровьего бешенства, Киджана отправил королеве Елизавете Второй ругательное письмо и разбранил старуху за то, что она плохо обихаживает доверенную ей скотину.

Первый воин-скотовод и слонёнок Такунда жили в мире и довольствии, пока зловредный Хамелеон не привёл на землю Смерть. Слонёнок почувствовал, что настал его час, и опустился на траву. Воин заплакал, но Такунда утешил его:

– Не плачь, храбрый друг! Когда настанет твой час, я буду встречать тебя во владениях бога Энгаи – и мы снова будем жить в мире и довольствии!

С тех пор масаи не боятся Смерти: они знают, что в другом мире у них есть надёжный друг и проводник…

Всю эту историю лайбон поведал мне поутру – должно быть, вместо зарядки, поскольку рассказ сопровождался пением и бурным танцем с привлечением кухонной утвари. Даже соседи снизу застучали… Интересно, там всё так же живут Доновановы?

Ладно, масайская мифология. Обычное дело. Но, похоже, всему миру скормили подобную сказочку…

Самым запутанным в деле Эвакуации показался мне лайн, он же Очередь. Очередь существовала на нескольких уровнях – тут были и обязательный ооновский народопоток, и региональные квоты, и возрастные, и медицинские, и криминальные… Для одних пребывание в Очереди было бесплатным, другим приходилось делать регулярные взносы за обслуживание своего номера… Я плюнул на схемы и графики, не надеясь что-либо понять. Всё равно мне в этом лайне не стоять и в перекличках, если таковые есть, не участвовать.

Я, похоже, вне закона. Но ведь я же и Достигший, причём всякий норовит обозвать меня по-своему. Займёмся Достигшими.

По некоторым источникам, в первой партии на Эвакуацию были добровольцы – самые разные. Экстремалы, смертники, несостоявшиеся самоубийцы, просто романтики и прочая подобная публика.

Некоторых из них химэйцы через какое-то время вернули, хотя для возвращения требуется немыслимое количество энергии. Почему так? Да вот так. В доказательство приводились чудовищные многоэтажные формулы, доступные не всякому (а подозреваю, что никому вообще). Причины возврата назывались разные – редкий набор генов, делающий жизнь на Просторе невозможной, тяжёлый культурный шок (куда без него), наконец, добровольное согласие с целью убедить соплеменников в подлинности Биг Тьюб. Вот это был со стороны организаторов неслабый ход.

Всемирная пропаганда – это одно, а народное мнение – совсем другое. Вот я вчера видел мужика – прямо оттуда, и он сказал, что всё точняком… Да? Познакомь меня с ним! Да мы для такого человека…

Получилось как у Некрасова:

Не только не гнушалися

Крестьяне божьим странником,

А спорили о том,

Кто первый приютит его?

Хотя никакого официального статуса Достигшие не имели. Они безбедно существовали среди простых людей – богодулы, юродивые, калики перехожие… Но ведь во времена Некрасова любой полицейский чин мог утащить божьего странника в каталажку за бродяжничество? Мог, но не тащил – ему тоже было любопытно послушать.

Но сейчас XXI век. А у Достигшего к тому же – янтарный чвель.

Вот он – мой чвель. Что мы на нём имеем?

Знак монады. Знак волны. Знак Марса, он же Стрелец, он же Мужчина. Руна «эйваз». Греческая «дельта». Китайский иероглиф неизвестного значения. С бору по сосенке. Грубо, на дурачка. Как и всё остальное…

Снова заквакал звонок. Раз, другой, третий, четвёртый… Неужели Киджане лень подняться? Вынесут ведь мою хлипкую дверь… Сколько раз мне Панин велел поставить фирменную…

Я встал, разминая чресла.

Лайбона, оказывается, опять черти унесли. А в глазок виднелось что-то пёстрое и щебечущее. Сестрички, должно быть…

Не успел я и глазом моргнуть, как в прихожую вломилась толпа девушек, оголённых до крайности. Чуть мою стремянку не своротили! Щебетали они все одновременно, и нескоро я понял, что красавицы не простые, а ночные, хоть и в дневное время. Их интересовал вопрос трудоустройства. А-ба-жаю! Откуда узнали-то? Или моё жилище уже пользуется такой дурной славой? Или их майор Кыров направил, куратор наш? Охти мне, пора элитный бордель открывать, а у меня ещё конь не валялся!

Для разгона красавиц мне пришлось прикинуться не только что таджиком, а снежным человеком с Памира! Я рычал, скулил, прыгал и размахивал квачом до тех пор, пока бабочки не сообразили, что со мной каши не сваришь. Так что вовремя розовый сутенёр Киджана слинял, а то бы их сроду не выгнать…

Я ласково хлопнул последнюю посетительницу по попке, хрястнул дверью и вздохнул. Сбили, окаянные, с какой-то важной мысли, спугнули мне умозаключение!

Ну да, ну да. Всё потеряно, кроме памяти. Ко мне, мои маршалы! Журдан, Массена, Ланн, Бертье, Ожеро, Брюн, Мюрат, Бесьер, Монсей, Мортье, Сульт, Даву, Бернадот… Беднягу Нея чуть не забыл!

Только что от вас толку? Со Святой Елены не убежишь…

Я вернулся к монитору и некоторое время тупо разглядывал фотографию, на которой был изображён стоящий в тупике вагон-рефрижератор. Над вагоном тучей ходили мухи… Значит, туда и мёртвых везут – на Узел? Что за дела? Или это не повезло нелегальным иммигрантам? И кто нынче считается нелегальным?

А ядовитые отходы? В Заколючинске действительно есть такое хранилище, но оно вроде давно законсервировано. Так нам, во всяком случае, говорили… Ах, на Химэе наш вредный мусор перерабатывают, да ещё платят за него?

Нет, господа эвакуаторы, ничего у вас не срастается. Если вы есть творцы космического масштаба, вы бы давно и успешно вывезли всё человечество. Вместе с планетой. Что вам стоит?

Так нет – и этому нашли объяснение. На Химэе нет верховной власти, и спасение землян – инициатива небольшой группы кланов, кровно заинтересованных в воссоединении с малорослыми и больными родственниками. То есть частное мероприятие. И возможности этих кланов хоть и велики, но не безграничны…

На всякое-то сомнение у них есть ответ – пусть глупый и нелепый, но есть.

История Химэя очень напоминает земные легенды? А что вы хотите, они оттуда и произошли. Бродячие сюжеты, параллельные сюжеты… Плох тот филолог, который не узнает в Карлсоне лермонтовского Демона…

Хотя сомневаться не рекомендуется в принципе…

И тут мне снова стало не по себе.

Потому что кто-то возился с замком входной двери.

Но я твёрдо решил – больше меня никто не похитит, не ударит по голове и не будет допрашивать.

Я встал, снял с гвоздя карабин, закрыл дверь кабинета, развернул кресло аккурат напротив неё, уселся поудобнее и стал ждать.

Тот, кто лезет в квартиру, уверен, что она пуста. Хорошо, если это просто воришки. Я их шугану – и всех делов. Милицию вызывать не буду. А если кто посерьёзнее – вот ему аргумент. Обезоруживающий, можно сказать… Меня так просто не взять! Не на того напали! Не лыком шит, не пальцем делан, не на помойке найден… Как там ещё?

Шаги в зале были уверенные. Кажется, один человек. Заходи, гость, не съем, авось…

Надо ли говорить, что я, идиот, не удосужился передёрнуть затвор и двинуть предохранитель?

Дверь кабинета распахнулась.

На пороге стоял человек среднего роста, в длинном плаще защитного цвета и в малиновом берете. Лет он тоже был средних, явно моложе меня. Чисто выбритый. Лицо решительное, слегка вытянутое, голубые глаза немного навыкате. Наверняка рыжий или очень светловолосый. Никак не минетжер. Но, пожалуй, и не спецназовец…

Дверь незнакомец отворил ногой, поскольку обе руки у него были заняты – держали чёрный футляр, вроде как от саксофона.

Ага. Можно я у вас немножко поиграю? Тут стены толстые, а у меня дома соседи ругаются…

Он выглядел не то чтобы растерянным, а, как бы сказать, по ошибке хватившим стопку доброй царской водки вместо минералки. Было видно, как он мучительно подыскивает необходимые слова…

– Алала! – подсказал я. – Здороваться надо.

– Д-да, – с облегчением сказал он. – Вот именно – алала! Это недоразумение…

– Да ну? – изумился я. – Ошиблись этажом? Извольте медленно, очень медленно поставить ваш чемоданчик на пол… Вот так… И, не выпрямляясь, завести руки за голову… Теперь можете разогнуться…

Он без разговоров выполнил все указания.

– А сейчас отойдите к стене зала и не пытайтесь прыгать… Не успеете… Ноги шире! Вот так. Что у вас в чемоданчике?

– Классика – «манлихер-каркано», – доложил он с некоторой гордостью.

Свою коллекцию оружия Панин перевёз на всякий случай в Дом Лося, поэтому я волей-неволей стал малость разбираться.

– Неужели та самая, из Далласа? – спросил я.

Незнакомец кое-как улыбнулся.

– Что вы. Но тоже дорогая. Простите, мне сказали, что тут может быть только таджик…

– А я и есть таджик, – сказал я. – Умарулло Усманов к вашим услугам, да не станут они ритуальными…

– Как вы по-русски хорошо говорите, – заискивающе сказал он. – А я Климов Олег Платонович. Проектировщик. Был.

– Очень приятно, – сказал я. – Проектировщики – народ мирный, но ручки-то держите на затылке. Пальчики сцепите. Что же вы здесь проектировать собрались, дорогой Олег, как вы выразились, Платонович?

Какая всё-таки наглая скотина человек с ружьём!

– Я хотел немножко поработать, – смущённо сказал он. – Наводчик сказал, что здесь может быть только таджик, которого… Нет-нет! – поспешно сказал он. – Только обезвредить! Они же… Вы же… Не любите связываться с властями…

– Лучшие друзья девушек – азербайджанцы, а лучшие друзья киллеров – таджики, – наставительно сказал я. – Но вот кто лучшие друзья проектировщиков, ещё предстоит выяснить…

– Карабин у вас хороший, – сказал он. – Можно я, это… Посвободней встану?

– Не-а, – сказал я. – Мы, таджики, славимся звериной жестокостью к поверженному противнику. Итак, вас направил сюда майор Кыров?

– Не совсем, – сказал киллер Климов. – Майор или не майор, он только точку обеспечил. А послал-то меня банк.

– Какой банк?

– «Фторбромбанк» – я у них подвис.

– В каком смысле? – спросил я, хоть и догадывался: капитан Денница хвастался, что не зависит от банков, дед Арефа тоже на этот случай высказывался…

– В смысле кредит не могу отдать, – досадливо сказал Климов. – Они теперь со мной… Меня… Куда угодно. Хотели на Севера загнать, на рудники, да кто-то вычитал в анкете, что я камээс по стрельбе когда-то был. Вот и предложили: один выстрел – долга нет…

– Кучеряво живут банкиры, – сказал я. – А попадёшься?

– Всё равно спишут, – убеждённо сказал киллер. – И ещё премия будет семье.

– М-да… Горный Старец – щенок, – сказал я. – Только наркоту и девок даром переводил. Э, Олег Платонович! Что же ты свой ствол-то не продал – он же дорогущий!

– «Манлихер» не мой, – грустно сказал Климов. – Взял под расписку в том же банке. Своих-то красавиц я давно загнал по дешёвке Панину Сергей Петровичу покойному… Край подошёл…

Значит, висят, бедолага, винтари твои на стенке в подземной галерее Дома Лося…

– Ладно, – сказал я. – Как же мы с тобой расходиться будем, дорогой ты мой человек?

Снизу, со двора, раздался мужской вопль:

– Тетеря! Долго ты там вошкаться будешь? Футбол скоро!

– Надо полагать, ваш напарник? – съязвил я, чувствуя себя жестоким профессионалом – это без патрона-то в патроннике.

Киллер Климов обиделся.

– Вам легко, – сказал он. – А у меня семья, старшую дочку в институт надо отдавать… Платные курсы химэйского…

Я погрузился в раздумья и прикрыл глаза – ещё один признак высокого профессионализма. Счастье моё, что киллер Климов умеет, как и я, только одно – метко стрелять…

– Значит, так, – сказал я. – Вернёшься и доложишь, что на точке уже работает специалист. Клиент будет обслужен. Переводим все стрелки на майора Кырова. Ласковый телёнок двух маток сосёт! Он меня тут оставил на смерть, тебя послал на смерть – нам ли его жалеть?

– А хорошая точка была, – вздохнул Климов. – Окно в окно.

– Зато греха на душу не взял, – сказал я. – Да, просто так я не могу тебя отпустить…

– «Манлихер» не отдам, – решительно сказал киллер. – Лучше стреляй.

– Твои работодатели не поверят, – сказал я. – Что там у тебя ещё, в чемоданчике?

– Ну, конверт с данными объекта, а больше ничего…

– Распечатки, поди, – сказал я. – Могли бы ноутбук дать, жлобьё. Не зря мы этих банкиров в семнадцатом… Давай хоть конверт, пусть думают – для шантажу… Им это понятно будет…

Чемодан я ему всё-таки не доверил, сам подкатился на кресле, одной рукой открыл замки…

– Старенький ствол, – сказал я и достал конверт. Потом закрыл футляр и ногой послал его владельцу.

– Не торопись! Медленно-медленно вытащи руки из-за головы… Наклонись… Не торопись… Бери обеими руками, как в тот раз…

Я встал из кресла и проводил банковского киллера до двери. Может, я и неправильно делал, но по-другому не мог.

– Кстати, Олег Платонович, – сказал я на прощание. – Ты на одном майоре не зацикливайся, а обдумай ты такую мысль. Мне её один старичок подкинул – тоже стрелок неплохой. Он сказал: «Нет банка – нет долга».

Мятежная мысль деда Арефы настолько оплодотворила Климова, что он стал двигаться как сомнамбула и, спускаясь по лестнице, повторял:

– Нет банка – нет долга… Нет банка – нет долга…

А я вернулся за стол, взял декоративный нож и вскрыл конверт. Заказали-то наверняка значительного человека. Вот и возможность появилась свести полезное знакомство. А в благодарность за спасение я попрошу…

С фотографии смотрел на меня адвокат Дима Сказка.

…Однажды Мерлин обнаружил в обширном гардеробе Дома Лося чёрный шёлковый халат с драконами, облачился в него и решил, что лучшим мировоззрением для него будет философия дзен. Эти ребята-отшельники жили в горных хижинах, возделывали маленькие огородики, принимали приношения окрестных земледельцев и баловались рисовым вином – самое то.

Все они были китайцы – это уж потом жители Страны восходящего солнца, сохранившие их наследие, дали мудрецам эпохи Тан свои имена: Уммон, Хакуин, Сэппо, Якусан и так далее. От этих расхитителей пустоты Мерлин взял ценную мысль: если долго носить под мышкой книгу, можно что-нибудь узнать…

И стихи они слагали чисто японские:

Или:

Мерлин понял, что симулировать восточную мудрость нетрудно: ничего не делай да хмыкай в ответ на любой вопрос. Неплохо также закатать собеседнику башмаком в лоб – тогда у него непременно наступит просветление.

Пожарный штаб на скале Роман Ильич нарёк хижиной «Великое в Малом» и частенько сидел там в позе лотоса, устремив невооружённый взгляд в таёжные дали и пытаясь постичь утончённую бессмыслицу мира.

Там и застал его Лось, прилетевший уже под осень.

– А! – радостно сказал он. – Сидишь! Не холодно тебе?

Мерлин, не повернув головы, ответил:

– Когда курице холодно, она взлетает на дерево; когда утке холодно, она ныряет в воду.

– Не понял, – сказал Панин. – Пейзажем любуешься?

И снова Мерлин не обернулся:

– Голубые горы сами по себе голубые горы, – сказал он. – Белые облака сами по себе белые облака.

– Рома, – ласково сказал Панин. – Давай-ка я тебе встать помогу, да пойдём домой, да пусть Хуже Татарина тебя посмотрит…

Но Роман Ильич был неумолим:

– Когда встретишь мастера меча, дай ему меч; если он не поэт, не читай ему стихов… А если ты Сохатый, не ломай человеку медитацию! Много вас тут таких ходит!

– Как ты ноги-то складывать научился? – облегчённо спросил Панин.

– А у меня в последние годы много свободного времени, – пояснил Мерлин. – Так ты не один прилетел?

– Только свои! – страстно сказал Лось. – Чисто охота. Тут дикие козы должны пробегать… Сезон такой… Костюнин знает…

– Он тоже здесь? – поморщился Панин, переступая затёкшими ногами.

– Здесь… Он знаешь как теперь тебя уважает!

– За что?

– Да уж есть за что. Напугал ты меня, Колдун. Больше так не делай, не шути! Слушай, я тут тебе карабин купил. Пойдём с нами!

– Не-а, – сказал Роман Ильич. – Вы улетите, а мне с этими козами жить…

– А-а, так ты уже с козами живёшь! – радостно закричал Панин. – Ну да я тебе блондинку привёз из конструкторского бюро… Она мясо умеет солить…

– А вот это дело, – сказал Мерлин. – Тогда, пожалуй, и пострелять можно. В лесу магазинов нет! Вы будете охотиться от нечего делать, а я ради пропитания… Таня ещё в Крыму?

– Пока не гонят, – сказал Панин. – Но вообще стало неспокойно…

…Он был по-прежнему поджарый и стройный, только посередине туловища образовалось этакое закругление, словно Дмитрий Евгеньевич заглотил целиком глобус или арбуз. Те же неотразимые коровьи очи, та же скобка усов вокруг пунцовых губ…

– Т-ты… Ты как сюда? У нас же режимный дом… – только и смог выговорить адвокат.

– На белом коне, церемониальным маршем, побатальонно, с моей любимой песней, – сказал я.

Потому что я был уже не таджик, а вполне прилично одетый человек – правда, несколько обросший, но на то и художественная натура. И мой янтарный чвель произвёл на консьержа, явно бывшего офицера, такое неизгладимое впечатление, что он сам проводил меня до дверей квартиры, поминутно кланяясь: да, Дмитрий Евгеньевич может себе позволить персональное Свидетельствование…

Дмитрий Евгеньевич мог себе много чего позволить. Его квартира обставлена была по авторскому дизайну – помещение богатое, но какое-то нежилое. И, как ни странно, женского присутствия в ней не чувствовалось. Даже присутствия горничной.

– Это не дом, это… э-э-э… гарсоньерка, – сказал Дима, не дожидаясь вопроса. – Я здесь отдыхаю… Студентки, знаешь, то-сё…

Долгим мог стать твой отдых, впору бы сказать мне, но вместо этого я подытожил:

– Не ждали…

Сказка изменился в лице:

– Ты ничего не понимаешь! Так нужно было!

А-ба-жаю! Я ещё слова ему в упрёк не сказал, а он уж оправдывается! Интересно, в чём?

Я рухнул в глубокое кожаное кресло, не дожидаясь приглашения.

– Да бог с тобой, Дима, я же ничего тебе не предъявляю. Ты меня с таким же успехом можешь спросить, почему я живой, тогда как вся наша братия на кладбище? Кстати, можешь сесть. И даже можешь сообразить нам кофе…

В «гарсоньерке» была целая барная стойка с кофейной машиной.

– Кофе? – растерянно пробормотал Сказка. – Да, конечно…

Он с некоторым даже облегчением побежал к стойке и принялся там возиться и булькать. И это Дима Сказка, гроза прокуроров и последняя надежда душегубов! Ай-ай, много ли все мы стоим без коллектива единомышленников?

Я-то полагал, что в прихожей мы будем долго обниматься, целоваться и рыдать, двое уцелевших бойцов, но адвокат шарахнулся от меня, как от ожившего покойника. Интересно…

Наконец явилось кофе, и Дима упокоился в кресле напротив меня.

– Ну что ты его жалеешь? – сказал наконец Сказка. – Во что он всех нас превратил? В обслугу? В шестёрок? Ты хоть понял, зачем он тебя в тайге держал безвылазно? Что он на тебя списывал? Кто ты теперь перед обществом и законом? Твоим именем детей пугают, и я бы тебя защищать попросту не взялся!

Да, меня бы он защищать не взялся. Сейчас адвокат Сказка защищал изо всех сил подсудимого Сказку, а я всё ещё не знал за ним вины. Хоть и чувствовал.

Дима говорил о том, что всем компаниям рано или поздно приходит конец, что «Фортеция» пережила саму себя, что наступили новые времена и новые обстоятельства, что Панин – не Лось, а динозавр, и даже не динозавр, а трилобит какой-то эпохи первоначального накопления, что он всех утащил бы за собой…

– Так он и утащил, – сказал я.

Сказка осёкся.

– Кто же знал, что они так круто, – сказал он после долгого молчания.

– Кто – они?

– А то ты не понимаешь! Впрочем, ты… Да… Комиссариат ООН! Миссия Милосердия! Панин всем поперёк горла встал! Это же его лозунг «Химэй – нагибалово!». Сколько они могли это терпеть?

– И нашли слабое звено, – сказал я.

– Его всё равно бы нашли! – заорал Сказка. – Тебе хорошо, ты сидел себе в лесу и не представлял, что здесь творилось…

– Да, – сказал я. – Мне хорошо.

– Но мы же не могли идти против… да, всего мира! Все на нас ополчились. Чрезвычайные законы, по сути – всемирная диктатура Комитета по Эвакуации, общественное мнение…

– Бог с тобой, Дима, – сказал я. – Неужели ты сам-то не видишь, что вокруг сплошное нагибалово?

– Это система, Рома! Это система! Коммунизм – тоже нагибалово, а как в струнку-то тянулись! Все всё понимали, но делали вид, что… Да что тебе объяснять!

– Верно, не надо мне ничего объяснять, – сказал я. – Только что всё-таки с вертолётом случилось?

– Что-что… В общем, когда семьи отправили за кордон, Лось решил всех вывезти на свою секретную заимку. Всю головку «Фортеции». А я, ты же знаешь, на вертолёте не могу…

– Знаю, – сказал я. – Ни разу меня своим обществом не удостоил.

– Ну и вот. Короче, мне сделали предложение…

– От которого ты не смог…

– А ты бы смог?! – снова закричал Дима. – Тебе хорошо, ты ни за что не отвечал. А как они могут предлагать, ты представляешь…

– Да, – сказал я. – Но ректор провинциального университета – не бог весть какая должность…

– Да при чём тут это, – досадливо сказал адвокат. – Ректор – это так, надо же чем-то заниматься… Моя профессия потеряла смысл, юриспруденция превратилась в фарс… Ты был прав, от слова всё зависит. Ввели, например, в официальный язык поэтическое понятие «разжигание», а потом и поехало… Ну вот как в Третьем рейхе считалась юридическим понятием любовь к фюреру или отсутствие таковой в качестве преступления… Ты пробовал защищать человека от обвинения в энергетическом вампиризме?

– Ближе к тексту, – сказал я. – Панин. Вертолёт. Ребята. Как ты их сдал?

Чашка с кофе пролетела над моей головой и глухо ударилась о стену.

– Что вы все пристали? Танька твоя, психопатка, закатила мне дикий скандал на людях, и все остальные… Не сдавал я их, – буркнул Сказка. – Я просто позвонил. Так мол и так, Лось, не хочу оставаться один, полечу с вами. Дайте мне по башке, как тому негру с аэрофобией из сериала, и грузите. Ладно, отвечает Панин, будь послезавтра в пять ноль-ноль на двадцатом километре воронинского тракта… Я-то думал, Лося просто арестуют по какому-нибудь ерундовому поводу, это пустяки, я бы его в тот же день отмазал и вытащил, не впервой… А этот козёл с крыши блокпоста…

– Так ты сам всё это видел?

Он кивнул.

– Этого козла даже расстреляли при мне, – сказал Дима. – За самоуправство. А людей-то не вернёшь…

– Надо полагать, козёл очень удивился, – сказал я. – Вряд ли он рассчитывал на такой расклад. Но и ты вряд ли веришь в самоуправство. Не тот случай…

– Панин тебе документы какие-то вёз, – сказал Дмитрий Евгеньевич. – Мне за эти документы потом всю душу вынули: не оставил ли он их у меня, нет ли у меня копии…

– А действительно – нет ли у тебя копии? – спросил я. – Интересно, что за документы. Мне Лось говорил во время последнего визита, что вот появятся у него кое-какие бумаги, тогда и моё время придёт…

– Не знаю, – сказал Дима. – Знаю, что отдал Панин за них крупную сумму. Туеву хучу бабок, как он выражался… Только вряд ли это бумаги. В наше время бумагам не доверяют…

Смотрел я на него и не знал, что с ним делать. Зла на него у меня не было. На таких зла не держат. Да и сам я не герой героич, зарекаться в своей непоколебимой верности не могу. Вот она, амбивалентность-то наша: ни добра, ни зла, ни эллина, ни иудея – чего ни хватись, ничего у нас нет… Приехали.

И Сказка почувствовал, понял, что никто его не собирается убивать, даже за грудки трясти не будет – в худшем случае обдадут презрением, так не впервой…

– А когда это ты Достигшим-то заделался? – спросил Дима, кивая на янтарный чвель.

– По случаю, – сказал я. – Всё-таки занятие… Чёрт, как вы эти чвели читаете? Ничего понять не могу…

– Это довольно просто, – отвечал Сказка. – Я тебя за вечер научу…

– Научи, – сказал я. – Хотя бы в благодарность за спасение жизни.

– В смысле? – вытаращился он.

– Шлёпнуть тебя хотели, – сказал я. – Из моей хаты. Ты не заметил, что живёшь аккурат против моих окон?

– В самом деле, – сказал Дима. – Никогда, ни разу не вспомнил. А ведь на твоей хате столько… Столько с ней связано!

Он встал, подошёл к окну и отодвинул штору. Потом резко обернулся, с ужасом поглядел на меня и рухнул.

Я бросился к Диме. Неужели… Нет, быть не может!

Не думая, выглянул в окно на свою хату. Тамошнее окно было растворено, хотя перед уходом я его закрыл на шпингалет и даже задёрнул занавески.

И ещё мне показалось, что в окне кто-то мелькнул.

… – Что-то ты мне, Сохатый, недоговариваешь, – сказал Мерлин.

Панин прилетел на Новый год – один. Он сидел в любимом кресле, а над ним – «Разбитое окно» Шагала.

– А зачем тебе наши беды, – вздохнул он. – Мне нынче отсидеться надо… Пока очередная кампания кончится… Помнишь деда Харитонова? Он рассказывал, что в тридцать седьмом возглавлял район на Алтае. И приходит к нему ночью кореш, что заведовал местным НКВД. Чекист, но не ломехуза. Так и так, говорит, Пантелеич, я тебя завтра арестовывать буду… Харитонов берёт семью, документы, деньги, в сани – и на станцию. Сели в первый проходящий поезд. И колесили по всей стране, пока деньги не кончились. Месяца три. Потом вернулись, деваться-то некуда. И, представляешь, дед Харитонов снова к прежним обязанностям приступил! У энкавэдэшников кадровая чистка прошла, мать их Софья! Никому Харитонов не нужен! Выходит, и при Сталине никакого порядка не было, – вздохнул он, словно сожалея об этом.

– А чекист? – спросил Роман Ильич.

– А что чекист? Застрелился чекист…

– Значит, можно оставаться человеком и в нечеловеческие времена, – сказал Мерлин.

– Можно, – согласился Панин. – Только недолго…

Заводить прежние разговоры о судьбах России Роману Ильичу не хотелось.

– Ну, по крайней мере, дёргаться не будешь, на часы посматривать, – сказал он. – Отдохнёшь. Ты для чего Дом Лося возводил? Вот и отдыхай. Не думай ни о чём, я тебя научу…

– Теперь, выходит, ты о моём психическом здоровье заботишься, – сказал Панин.

– Долг платежом, – развёл руками Мерлин. – Убери бутылку-то! Пойдём на лыжах побегаем!

– Экий ты спортсмен заделался! – воскликнул Панин.

Домой они вернулись, когда стало уже совсем темно. Они так и сидели в темноте, вспоминая все новогодние праздники, проведённые вместе.

– …А Болдырев каждый раз засыпал лицом в салате, – сказал Мерлин. – Почему он редко прилетает?

– Потому что на Болдырева сейчас вся моя надежда, – невпопад сказал Лось. – Но этих тонкостей тебе лучше не знать… Как ты хорошо всё помнишь, Колдун! Я эту Лялю Богатко вообще думать забыл!

– Память тренирую, – сказал Роман Ильич. – Стихи учу наизусть – самые сложные и бесполезные. И тебе советую! Ведь почему говорят «старый дурак»? Потому что ничего человек не знал, да ещё и забыл. Это раньше мудрые старцы встречались, а нынче сплошь старые дураки. И я не хочу в их ряды…

– Ну, я до такого не доживу, – весело сказал Панин.

– Почему? Вон батюшка твой…

– Не дадут дожить, – уточнил Панин. – Хоть и вращаюсь я во всяких там кругах, и все вроде друзья, все минетжеры, а всё-таки всегда я для них буду чужой. Из-за тебя, между прочим!

– Ага, – сказал Мерлин. – Смутил жидомасон чистую русскую душу книжной премудростью…

– Да, что-то в этом роде, – согласился Лось. – Уж на что я тёмный солдафон, но среди них человеком себя понимаю. А этого не любят. А за мной – дело, люди, семья…

– И не одна, – напомнил Мерлин. – Раньше бы тебе аморалку такую пришили…

– Надо уметь выбирать женщин, – гордо сказал Панин. – Не то, что некоторые… Которые… Стишки наизусть…

– А ты заметил, – сказал Роман Ильич, – что само понятие «память» исчезло из общественного сознания? Переместилось из мозгов в компьютеры?

– Я заметил, что ты вообще враг прогресса, – сказал Панин. – Компьютер – что лопата: инструмент, и не более…

– Да и ты враг прогресса, – сказал Мерлин. – Повернул назад к дирижаблям авиастроение…

– Вперёд к дирижаблям, – со значением сказал Панин. – А не прозевали ли мы Новый год с этими разговорами?

– Не знаю, – улыбнулся в темноте Мерлин. – Все часы я унёс в самую дальнюю кладовую…

…Проснулся я неожиданно счастливым – должно быть, сон был хороший, светлый. И сразу стал перебирать в уме вчерашние события.

Диму Сказку увезла неотложка.

– Инфаркт, – сказал молодой врач. – Видимо, ваше Свидетельство так на него подействовало… Кстати, не хотите у нас на станции немножко поработать? Спирт, морфий… Вот с наличкой туго.

– Извините, – сказал я. – Все дни расписаны.

– Понимаю, – сказал врач. – Повезло вашему клиенту.

– Ну уж повезло, – сказал я.

– Конечно, – сказал врач. – У него химэйская страховка.

И показал на стену. Там в рамочке висела какая-то красивая бумага с печатями. Я думал – почётная грамота…

– Что значит – химэйская?

– А то и значит, что вашего Дмитрия Евгеньевича отправят сегодня же на Простор для излечения. Вне очереди. Могут же люди себе позволить подобную роскошь… Конечно, если флэт такой шикарный!

Что за дьявол? Неужели Дима поддался всеобщему безумию?

– И вы верите, что ему там помогут? – спросил я.

– А вы не верите? – спросил врач и подмигнул.

– Идите, идите, – напомнил о себе консьерж – к нему, деловому, я бросился в первую очередь. – Мне квартиру опечатывать надо…

И вытолкал нас с доктором из гарсоньерки.

Уже на крыльце врач сказал:

– Ну, помереть я ему не дал, а остальное… – он махнул рукой. – Я же не Мерлин.

Вот это да! Я и впрямь популярен!

– А Мерлин – это кто? – осторожно спросил я.

– Вот те на! Вы же не здешний! Мерлин – это такой наш народный целитель, в тайге проживает… Кажется, и сейчас жив. Глубокий старец. К нему сам Панин пациентов возил – из Штатов, из Японии… Сам-то я, конечно, в этих старичков не верю, но ведь некоторым помогает… Ладно, ехать пора, как бы мой клиент не загнулся по дороге…

– Спасибо! – крикнул я на прощание и, согнувшись под ношей прожитых лет, поплёлся в свой подъезд.

Дома меня ждал весьма неприятный сюрприз.

Во-первых, дверь была открыта.

Во-вторых, под тем самым окном, на которое претендовал киллер Климов, лежал мой спальный мешок, а на нём – моя «сайга», каковую я перед уходом разобрал и тщательно спрятал в кладовке. Мало того, к карабину привинчен был и оптический прицел – его-то я вообще не доставал из рюкзака. Хотя никакой нужды стрелку в оптике не было – до адвокатского окна не расстояние.

Меня подставляли – нагло, открыто, глупо.

Неужели вернулся проектировщик? Наколол дурачка, рассказал жалостную историю, а сам…

Тогда почему он не стрелял? Мне бы в таком случае совсем не отвертеться… А Дима, наверное, только увидел ствол – и брыкнулся… Сейчас сюда ворвётся, допустим, давешний майор с нарядом…

Ну да, ну да. Семеро царей правили в Риме: Ромул, Нума Помпилий, Тулл Гостилий, Анк Марций, Тарквиний Древний, Сервилий Туллий, Тарквиний Гордый… Боком ему вышла гордость…

Я не гордый. Я снова разобрал карабин и снова спрятал его в кладовке. Спальник положил на диван, освоенный Киджаной. Кстати, пора бы лайбону вернуться, темнеет уже… Ох! Ноутбук-то!

Ноутбук так и лежал в ящике стола, но доставать его я не стал. Не до аналитики. Всё равно я ни хрена не понимаю.

В том же ящике лежала у меня полоска одноразового мобильника. Вот как вызову майора Кырова да как сдамся ему… Надоело. Всё равно придётся как-то устраивать жизнь в ужасном новом мире, легализоваться… Ну да, ну да. А майор возьмёт и пристрелит бестолкового таджика…

Но не успел я позвонить, поскольку в прихожей снова заговорил звонок. Чёрт с ним, кто бы ни пришёл. Больше так нельзя.

В глазок я увидел что-то неопределённое – не то стена, не то баррикада…

То была упаковка облицовочной плитки в деревянном каркасе. Из-под упаковки виднелись ноги в розовых штанах.

За лайбоном следовала другая упаковка – её тащил студент Гордей Кулешов.

– Вы, ребята, слишком близко к сердцу приняли идею евроремонта, – облегчённо сказал я. – Может, вы ещё и джакузи приобрели?

– Уф, – сказал Горик. – Роман Ильич, это майор Кыров вам послал. Из конфиската. Не пропадать же добру!

– Он ещё жив? – спросил я.

– Был живой, – сказал Киджана. На шикарном его костюме не осталось ни пятнышка.

– А как вы всё это допёрли?

– Борис подвёз, – сказал студент. – Борюшка. Только пришлось объезжать. В центре всё оцеплено – сикхи, милиция, спецназ Минфина. В банке на Урицкого была большая стрельба – психанул какой-то должник. Допрыгались мироеды. Полнится чаша народного гнева…

– Поймали его? – спросил я.

– Так вот и ловят, – сказал Горик. – Говорят, профессиональный снайпер…

– Не очень-то он профессиональный, – сказал я. И поведал единственным моим друзьям о том, что здесь происходило.

Горик задумался.

– Придётся наш патруль выставить, – сказал он наконец. – С завтрашнего утра и назначим.

– Передайте Борису, – сказал я, – что с завтрашнего утра я нанимаю его в качестве личного водителя. Хватит мне тут торчать целыми днями. Надоело мне читать всякую брехню и её опровержения. Надоело и выдавать себя чёрт знает за кого. Арестуют – значит, так тому и быть.

– Роман Ильич, – укоризненно сказал Гордей. – Нельзя вам сдаваться – дурной пример для молодёжи… Я же вам объяснял – у силовиков полный бардак, они друг у дружки все базы данных попортили и перепутали, а наши хакеры помогли… Ладно, надеюсь, что ночью ничего не случится, а утречком мы все приедем…

– Плитку класть? – поинтересовался я.

– В том числе и плитку, – сказал Горик. – А сейчас мне пора.

Студент вышел, тихонько щёлкнув замком.

– Киджана, – сказал я. – А вот ты теперь отгадай мою загадку: какой гнусный доробо мимо магазина шёл, а бутылку взять не догадался?

Лайбон заржал:

– Это ты сам! Потому что Киджана – взял два!

…Но проснулся я, повторяю, легко и светло.

– Киджана, – сказал я. – Форма одежды – боевая. Не время пускать пыль в глаза легкомысленным девицам. Нас ждут великие… Что-то ведь нас ждёт!

Ветровое стекло Борюшкиного мини-вэна украшали многочисленные пёстрые бумажки.

– Дочки пропусков натырили на всякий случай, – пояснил счастливый отец.

Ушлые дочки во главе с бабушкой сидели тут же – в рабочей одежде, без макияжа, волосы под косынками.

– Пусть поработают, нечего по городу шастать, – пояснила Арина Геннадьевна.

– Да плюньте вы на этот ремонт, – безнадёжно сказал я. – Не надо мне никакого ремонта.

– Надо-надо, – сказала бабушка. – Им Горик сказал, а они его только и слушаются. Вот и выйдет им трудовое воспитание!

Малая бригада коммунистического труда покинула салон, а их места заняли мы с Киджаной и ассегаем.

– Борис Васильевич, – сказал я. – Едемте в университет. Попробую трудоустроиться…

– Роман Ильич, – сказал Борюшка, выезжая из двора. – Когда всё это гадство кончится?

– В смысле? – сказал я.

– В смысле Химэй, – сказал Трегубов. – Ну, избавятся они от пенсионеров и голожопых, а дальше-то что? Люди ведь всё равно будут и стариться, и нищать…

– Борис, это вы меня спрашиваете? – воскликнул я. – А где же мощь трудового коллектива? Ваши заводские, помнится, и дороги перекрывали, и кризисного минетжера на тачке вывозили…

– Коллектив… – скривился он. – И слово-то такое забыли. Начальство выбрало момент, когда народ совсем дурак стал, и подсунуло этот проклятый Биг Тьюб… А ваша интеллигенция поддержала!

– Борис, – сказал я. – Да какая уж нынче интеллигенция – одни слёзы. Кто её теперь слушает?

– Конечно, интеллигенция, – сказал он. – Кто песенки сочиняет, сериалы клепает, лекции читает? Работяги, что ли?

Возразить было нечего. Действительно, идеологическое обеспечение эвакуации, пусть и корявое, власть имущим явно не по силам и не по мозгам…

– Вот вы классный инженер, – сказал я. – Золотые руки, светлая голова, теперь таких мало. Вы же понимаете, что не может быть такого устройства, которое переносит материальные объекты в иное измерение или в небытие… Так докажите это!

– В том-то и беда, что переносит, – хмуро сказал он. – А в этом клятом Заколючинске люди обслуживают установку и помалкивают. Деньги им платят хорошие, а они привыкли кучеряво жить, пока бомбы клепали, и нынче обрадовались. Остальные-то люди для них – мусор! Так и при коммунистах было, так и сейчас есть…

– Так ведь даже американцев убедили, – сказал я. – Уж на что прагматичный народ…

– У Штатов своя линия, – сказал Трегубов. – Их террором и нищетой пугают. Чёрные и цветные – вперёд!

Как-то не брал я в расчёт Борюшку, думал – простец, пролетарий, хоть и с убогим высшим образованием, что с него взять… Нельзя презирать собственный народ. Ни при каких обстоятельствах!

– Всё равно жить в Африке больше некуда, – подал голос Киджана. – Земля нас проклянула… Проклянила…

– Прокляла, – подсказал я.

– Ну вот и ваш университет, – сказал Борис. – Может, мы тоже пойдём – подстрахуем?

– Нет, – сказал я. – Сидите и ждите. Если меня оттуда выведут под конвоем – тихонечко поезжайте домой и не рыпайтесь, пристрелят.

Они неубедительно пообещали. Господи, ну что я им, кто я им?

В знакомом вестибюле на доске объявлений красовалась фотография Димы Сказки – правда, без траурной каймы. В подписи сообщалось, что господин ректор срочно отбыл на Простор по состоянию здоровья, но его вклад в дело высшего образования никогда не будет забыт…

– Алала! Счастлив день, когда встречаем Достигшего! – вскричал вахтёр Иван Казимирович. По возрасту ему вроде бы давно полагался Химэй вне очереди, а вот поди ж ты…

– Кто замещает ректора? – строго спросил я.

– Так Прянников же, – ответил вахтёр. – Прянников и замещает…

Мог бы я и не спрашивать. Кто же больше?

– Он у себя? – спросил я ещё строже.

– У них посетитель, – сказал вахтёр. – Вам бы подождать…

– Бриарей не ждёт! – значительно сказал я и пошагал вдоль по коридору.

Мадам Бедокур тоже была вечной, как вахтёр, – и от проректорского кабинета доросла до ректорского.

– Алала, – сказала она. – Счастлив день… Нельзя к Павел Игнатьичу! У него посетитель!

– Мне – можно, – гордо сказал я. Ах, Паша, Паша, не ты ли Диму заказал? С тебя станется…

И открыл дверь с позолоченной табличкой – её ещё не успели сменить.

Прянников Павел Игнатьевич сидел за огромным столом, заставленным мониторами, а гость его скромно притулился на одном из боковых стульев – но всё равно было видно, кто здесь хозяин. Гость был облачён в некое подобие военной формы с причудливыми знаками различия. Глаза его были скрыты за тёмными очками, а лицо украшала крошечная молодёжная бородка в три волоса.

– Дисциплинка у вас… – недовольно начал гость, но увидев мой чвель, поспешно произнёс приветственную формулировку.

Прянников был растерян.

– Алала… Счастлив день… Вон отсюда… Простите, счастлив день…

– Я вам не помешал? – нагло спросил я.

– Достигший всегда приходит вовремя, – торжественно сказал гость и внимательно рассмотрел мою бирку, но именовать меня не стал. – Павел Игнатьевич, вы, в общем, всё поняли. Думаю, что недоразумений между нами больше не будет… Ваша работа по неандертальцам Комиссию чрезвычайно заинтересовала. А с вами, уважаемый Достигший, мы непременно встретимся… Все там будем!

С этими словами высокий гость покинул кабинет.

– Здорово, Паша, – сказал я. – Узнаёшь?

Лицо Прянникова из бледного стало багровым.

– Как тебя не узнать, Рома… Где ты – там и неприятности…

– Ну так звони куда следует, – сказал я. – Или почту пошли.

– Прямых распоряжений не было, – ответил он. – С тобой вообще всё непонятно. Характеристику на тебя, например, совсем недавно запрашивали… Ты что – действительно Достигший?

– Как видишь, – сказал я. – Янтарный чвель кому попало не нацепят.

– Я имею в виду… ты настоящий Достигший?

– Паша, Паша, – сказал я. – Ты же образованный человек. Ну какой же может быть настоящий Достигший? Я просто один из тех бездельников и бродяг, что пудрят мозги добрым людям рассказами о прелестях Простора…

Прянников покачал круглой головой:

– А говорят про тебя совсем другое…

– Кто говорит?

– Ну… вообще. Власть, Комиссия… Ты хоть знаешь, кто у меня сейчас был?

– Да козёл какой-то, – пожал я плечами. – Мундир, правда, незнакомый… Может, сейчас так пожарных одевают от Юдашкина?

– От Юдашкина… – повторил Павел Игнатьевич. – Если бы от Юдашкина! Мамышев это! Верховный Комиссар ООН по Российскому региону!

– Ничего мне это не говорит, – сказал я. – Мне что – следовало перед ним в струнку тянуться?

– Припечёт – так и вытянешься, – сказал Паша. – Не такие вытягиваются. Вон даже президент…

– Совсем я от жизни отстал, Паша, – сказал я. – Ну кто такой чиновник ООН? Свадебный генерал в лучшем случае…

– Свадебный? Да ему стоит, не побоюсь этого слова, пальцем пошевелить…

– А ты и так всю жизнь всего боялся, – сказал я. – В поле, правда, ты человек был, а в кабинете…

Прянников снова побледнел. Воистину, я приношу неприятности. Как бы и этого кондратий не хватил!

– Рома, скажи честно – где тебя носило все эти годы? – спросил Паша почти задушевно.

– Был я, Павел Игнатьевич, в долгосрочной и совершенно секретной загранкомандировке, – столь же задушевно ответил я.

– Ну вот! Я же знал, что это правда! – воскликнул Прянников.

– Что правда? – удивился я.

– Что ты – настоящий!

– Да я вообще настоящий, – сказал я. – Даже когда родился, уже был настоящим…

– Я имею в виду – настоящий Достигший! Ты же оттуда?

– Снова-здорово, – сказал я. – Паша, ты же учёный археолог считаешься. Ты же половину края перекопал. Ты любого питекантропа по имени-отчеству знаешь. И понимаешь, что не было никакого царевича Сайяпала, нет ему места в мировой истории… Вас всех лечить надо, Павел Игнатьич, да только некому…

– Я одно знаю, – сказал Прянников. – Знаю, что друг твой Панин построил где-то в тайге собственный Узел и отправил тебя… туда. А потом вернул. И край из-за этого три дня без электричества сидел… И все, кому положено, это знают…

Ну да, ну да. Ты обманывал нас, обезумевший Фриц, – Бог не умер, он просто так пахнет…

– Ты это говоришь, – ответил я по Писанию. – Лучше объясни, почему у меня в квартире ментовская засада сидит… Сидела, – последнее слово я подчеркнул, предоставив Прянникову гадать об участи засады.

– Да какая засада! – и.о. ректора всплеснул руками. – Обыкновенное дежурство! И наши там дежурили, и физики по графику… Ты же всем нужен теперь!

– А по-моему – только правоохранительным органам, – сказал я. – Я уж такого про себя наслышался – даже в тюрьму не возьмут…

– Это операция прикрытия, мне объяснили, – торопливо сказал Паша. – Потому что информация совершенно секретная, а ты же у нас непредсказуемый… Понесёшь в народ несогласованную правду-матку…

– Ладно, Паша, – сказал я. – Правда-матка тебе лично противопоказана. Не твой уровень. Меньше знаешь – шире рожа.

– Как хочешь, – обиженно сказал он.

– Значит, на работу ты меня не возьмёшь? – спросил я.

Прянников изумился:

– Зачем тебе это? Ты же теперь на всём готовом…

– Во-первых, я по натуре не бродяга, – сказал я. – И не халявщик. А есть-пить надо.

– Так тебя же в Москву должны забрать, – сказал Паша. – Ну, то есть не в Москву, Москва теперь, не побоюсь этого слова, вся у нас… В Комиссию, должно быть, введут… Мамышев, по-моему, всё понял…

– Понял – если ты ему знак подал, – сказал я. – Знакомы мы с ним в той жизни не были. Да и в городе меня никто не узнаёт – вот только ты почему-то узнал…

– Я все эти годы помнил о тебе, – грустно сказал Прянников. – Я виноват перед тобой, Рома. Все мы виноваты…

– Эдмон Дантес зарыдал и всех простил, – сказал я. – Да и не страдал я там, честно говоря… Во всяком случае, не из-за вас. Ладно, проехали.

– А работы полно, – сказал Павел Игнатьевич. – Хочешь возглавить кафедру химэйской истории?

– А что – уже есть и такая? – изумился я.

– Так ты и напишешь, напряжёшь коллектив, разработаете курс, нам грант обещали неслыханный… Теперь в каждом университете свой курс разрабатывают, не всё МГУ жировать…

Вот так номер! Эти всемирные аферисты не потрудились даже базовые основы своей брехни придумать! Сами себя обслуживайте, уважаемые граждане! Сами творите тесто для лапши, сами декорируйте уши…

Великий циник Борхес со своей «Энциклопедией Тлёна» был лучшего мнения о человечестве…

– Павел Игнатьевич, – сказал я. – Врать-то нехорошо. Дурно врать-то. Лучше промолчать. А русскую историю что – отменили?

– Российскую, – поправил он. – Нет, конечно. Просто рекомендовали пересмотреть и привести в соответствие… Происхождение славян от Чемелы и Гугальва, например…

– Это ещё кто такие?

– Ой, Рома, не притворяйся. Ты же всё понимаешь… – и Прянников сделал этакую заговорщицкую рожу. – Это же не для всех!

О подмигивающий в темноте, кто тебя увидит?

– Ладно, – сказал я. – Буду думать. До нового учебного года. А скажи, Павел Игнатьевич, кто нынче заправляет в «Фортеции»? Ты же у нас всё знаешь, всегда в курсе местной жизни…

Прянников задумался.

– Из Москвы прислали новую вдову Панина, – объявил он наконец. – Некая Криворучко Алиса Панкратьевна. Завещание на её имя… Сказка пытался доказать подлог – и где теперь Сказка?

– Вот оно что, – сказал я. – А я уж на тебя грешил… С Димой-то.

Всё окончательно перепуталось в бедной моей голове. Как они живут в этом информационном хаосе? Реки быстры – перевозов нет, леса часты – караулов нет, ночь темна и немесячна…

…Просидеть в своей резиденции Лосю пришлось действительно почти три месяца.

Он тяготился бездействием, не хотел ни читать, ни музыку слушать, ни фильмы смотреть – тестировал оборудование, менял какие-то детали, пытался и Мерлина приобщить к своим занятиям и кое-что все-таки внушил. Каждый день ходил к своему вертолёту, следил, чтобы машина в любой момент была готова вывезти его на Большую Землю…

– Похудел ты, Сохатый, – весело сообщил Мерлин во время очередной лыжной пробежки.

– С таким поваром… – проворчал Панин. – Тех же мюслей да пожиже влей…

– Так вот и живи, – сказал Роман Ильич. – Иначе зачем деньги вкладывал? Там и без тебя обойдутся… Бери пример с меня – я вон даже маслом навострился писать… На случай, если твоя цифровая галерея крякнет…

– Ничего ты, Колдунбаев, не понимаешь, – вздохнул Панин. – Без меня всё угробят…

Лось действительно похудел, осунулся, сделался молчалив. Даже не пытался разъяснить Мерлину картину современного мира. Мог, в конце концов, и захворать с тоски несокрушимый Панин, если бы не испустил однажды его крошечный мобильник мелодию «Егерского марша».

– Победа, Колдунидзе! – вскричал Лось, выслушав сообщение. – Наша взяла! Скидавай штаны – власть переменилась! Все дела закрыты, все ломехузы зарыты! Теперь развернёмся! Везде свои люди! Нынче и тебе работа найдётся! Мы формируем будущее…

– У меня уже есть работа, – сказал Роман Ильич и обвёл рукою свою зону ответственности. – А будущее… Да, будущее наступает, и башмаки его подкованы стальными гвоздями…

Ему уже и вправду не хотелось никуда возвращаться.

– Тогда готовься, – сказал Панин. – Лето у меня будет напряжённое, не взыщи, поскучай…

– Не знает скуки праздный ум, – сказал Мерлин. – У меня ещё младогегельянцы не проштудированы…

– Тогда я полетел! – с восторгом сказал Лось.

– Вышел какой-то хмырь, сел в чёрную «Ауди» и укатил, – доложил Борис. – Зато почти сразу же приехал вон тот «Хаммер». Кажется, он нас пасёт…

До чего же безобразная машина! Словно на «газик» уронили бетонную плиту…

– Так уж и пасёт? – усомнился я.

– А вот посмотришь, – пообещал Трегубов. – Внутри черти, водила вроде тоже из них, а один в штатском. Ну да я город знаю, не первый год бомблю. Есть один проездик, где ему нипочём не протиснуться… Куда едем?

– Панинский детдом в Желанном знаешь?

…Детский дом, учреждённый Паниным, строился по специальному проекту и являлся таким же чудом архитектуры, как и Дом Лося, – только побольше. Здесь и парк был, и открытый бассейн, и скульптуры сказочные, и карусели. Я-то помню только стройку – Лось курировал её лично. Сплошные горы земли и котлованы…

А теперь здесь было всё. Кроме детей.

– Перепрофилировали, – сказала вахтёрша. – Ой, счастлив день… Простите…

– Ничего, – сказал я. – Как перепрофилировали?

– А зачем? – спросила смутно знакомая женщина. Вроде из общественниц, которых при «Фортеции» крутилось немало. – Деток ведь на Химэй отправили. Наших, конечно, в первую очередь, как неизлечимых…

– Вот как… – растерянно сказал я. – А персонал?

– Персонал остался, – сказала она. – Курсы прошли… Здесь теперь центр «Противошок». Всем нашлась работа…

– Мне… Меня интересует Румянцева Татьяна Павловна, – сказал я. – Она тоже здесь?

Вахтёрша брезгливо сморщилась.

– А почему именно она вас интересует?

Я даже поперхнулся.

– Да… вот… Знакомая она моя…

– Так что же вы с ней там, на Просторе, не встретились, выходит?

– На Просторе?

– Ну да. Она же на своих калеках в Химэй без очереди попала. Весь город возмущался. В газетах писали, по телевизору срамили… Наглая, как танк! Подговорила детей, а они и заголосили: «Без мамы Тани не пойдём!» Истерики закатывали! Ума-то нет, вот она и воспользовалась… Вот какие у вас знакомые! Вы уж не говорите никому, не позорьтесь, всё-таки Достигший… Это надо же до такой степени совесть потерять! Как будто без неё на Химэе с инвалидами детства не разберутся! Сколько достойных людей ожидают в лайне, не дёргаются, лайн есть лайн, твой номер придёт… Но такие везде пролезут без мыла! Папы богатого нет, любовников сроду не было – значит, на больных детках поедем! Песенки будем петь! Тварь бесстыжая! Был бы жив Сергей Петрович, он бы с ней быстро разобрался, такой бы ей Химэй прописал, что долго бы не наладилась… А она вам кто, если вы Достигший?

– Н-никто… – пробормотал я и действительно стал никто. Потом опомнился и сказал: – Это моя женщина…

Что кричала вахтёрша вслед – я уже не слышал.

… – Куда теперь, Роман Ильич? – спросил Борюшка бодрым голосом, но, увидев моё лицо, добавил: – Может, вам отдохнуть надо?

– Нет, – сказал я. – Какой нынче отдых? Поедем тихонько по городу. Некуда больше торопиться…

Ни на что я не надеялся. Поэтому и откладывал встречу. До сих пор все химэйские дела меня лично не касались. Ну да, ну да. Таня и не могла поступить иначе. И прекрасно понимала она, куда и на что идёт. И детям, наверное, что-нибудь сочинила про грядущее увлекательное путешествие. И знала, что уходит не в бессмертие, не в легенды и песни, а будет опозорена обманутыми дураками и не понята теми, кто всё понимает…

История варшавского доктора повторилась – только стала ещё страшнее и безнадёжнее.

И даже будь я с ней, и будь у нас всё хорошо – никогда не сумел бы её удержать.

И ничего нельзя сделать – ни для неё, ни для памяти о ней.

Вот и всё, чародей, вот и всё, отцвели мои губы…

Теперь я настоящий Достигший – вечно мне тосковать о невозвратимой потере…

– Наступают последние времена, – прогудел Киджана. – Всё хорошее станет плохим, всё плохое будет ещё хуже…

Дальнейшее как-то выпало из памяти, точнее – сохранилось кусками. Кажется, Борюшка возил меня по окрестностям города. Кажется, лайбон таскал меня по ресторанам – он хорошо знал, что требуется русскому человеку в тяжёлый час. Надеюсь, он хотя бы платил.

Потом мы почему-то очутились в городском зоопарке, и тут я окончательно пришёл в себя – настолько нелепой показалась мне эта ситуация. Хотя почему нелепой?

Зоопарк «Филаретов ключ» располагался за городом и основан был, разумеется, Паниным ещё на заре «Фортеции». И директором там был Саня Мигунов – человек, который даже в сравнении со мной считался безнадёжным «ботаником». К нашей команде он прибился случайно, но Лось безошибочно угадал в нём уникальный талант. Талант сработал, и дело пошло невиданными темпами.

Всякая простая или самая экзотическая тварь, попавшая в «Филаретов ключ», начинала со страшной силой плодиться и размножаться. Кто говорил, что дело в воде – недаром источник, давший имя зоопарку, считался чудодейственным, – кто утверждал, что особым даром обладает сам Мигунов, а по-моему, дело в том, что директор не воровал. Вскорости наш Саня начал торговать и обмениваться животными едва ли не со всеми зоопарками мира. За пару коал – самку тапира, за белых медвежат – тигрёнка, за стайку колобусов – небольшую анаконду… К удивлению Панина, заведение начало окупаться, и Лось предусмотрительно вывел его из состава фирмы…

Мигунов отделился от нашей компании естественным порядком – он дневал и ночевал в своём оазисе. Семью и друзей ему заменяли всяческие сурикаты и енотовидные собаки. И в штат себе сумел набрать таких же сумасшедших…

Если здесь всё хорошо – значит, Александр Семёнович на месте. Как же я о нём не вспомнил?

Мигунов действительно был на месте – в домике дирекции. Это бунгало стало, повторяю, постоянным его жилищем.

Моему появлению Саня нисколько не удивился.

– Я договорился с китайцами! – радостно сообщил он мне вместо «алала!» или традиционного человеческого приветствия. Словно мы с ним виделись в последний раз только вчера. – Дают нам парочку панд в аренду, а приплод-то наш! Я уже бамбуковую рощу в теплице развёл…

Он торжествующе потёр руки. Зарос директор ещё чище моего. Вместо галстука или платка его шею обвивал небольшой коралловый аспид, что смутило даже Киджану.

– Ты же нынче в Ванкувере? – спросил Саня. – Мерривезера знаешь?

Я ошеломлённо помотал головой.

Мигунов сразу же потерял ко мне всякий интерес и обратился по-английски к лайбону:

– Сэр, как вы лечите чесотку у львов?

Киджана даже побледнел:

– Масаи не лечат симбу. Симба – наш враг, наш брат…

– Всё равно вам нужно посмотреть! – решил Мигунов.

Он приглашающе махнул рукой, и мы пошли полюбоваться на львиную чесотку. По дороге директор неумолчно представлял нам своих подопечных, сообщал их клички и давал характеристики.

Деньжищ в его хозяйство было вложено ох сколько.

Львиный прайд грелся на солнышке вокруг большого камня, на котором возлежал Главный Лев.

Саня чиркнул карточкой по замку и вошёл в вольер. Киджана, не задумываясь, шагнул за ним. С ассегаем, разумеется.

Последовал туда и я, потому что мне было уже всё равно. Только Борюшка остался за оградой в окружении служителей.

– У меня ведь УДО, – виновато объяснил он.

Главный Лев при виде Мигунова сделал недовольную морду и плавно соскользнул со своего пьедестала.

Саня занял его место и похлопал по камню ладонью, приглашая нас с лайбоном. Но Киджана принял свою коронную позу цапли.

Так и пребывали мы в окружении хищников. Никаких особенных чувств я при этом не испытывал. Значит, так надо…

– А где львята? – почему-то спросил я.

– На площадке молодняка, где же ещё? – удивился Мигунов. – Тут ведь надо ухо востро держать, чтобы папа родной деток не слопал. Вот когда они подрастут, сами его драть начнут… Вон у той львицы на боку – видите, сэр?

И они с лайбоном принялись обсуждать кожные заболевания у гигантских кошек. Как видно, Киджана кое-что всё же понимал в ветеринарии.

– Мигунов, а Мигунов, – дёрнул я его за рубаху, когда мне надоели учёные разговоры. – Ты Таню Румянцеву знал?

– Конечно! – воскликнул он и лёгким движением руки отогнал чересчур любопытного зверя. – Она со своими часто у нас бывала, каждое лето… Иногда они даже концерты давали… Только нынче их, кажется, перевели куда-то. Наверное, в другой детдом…

– В Химэй их перевели, – сказал я. – На Простор отправили.

– Вот как? – рассеянно сказал Саня. – Интересно…

– Мигунов, – сказал я. – Ты хоть слышал про Химэй-то?

– Слышал, конечно, – сказал он. – А вот как в Серенгети их заставляют эту травку жрать? – обратился он к лайбону. И они увлечённо занялись вопросами принудительного лечения хищников.

– И что ты об этом обо всём думаешь? – не отставал я.

– Думаю, что вы вечно какой-нибудь хренью занимаетесь, – ответил он, не повернув головы. Директор зоопарка явно имел в виду всё прогрессивное человечество. – А вот у меня скоро начнётся окот жирафов – это да…

Счастливые люди – профессионалы! Среди всеобщего безумия им легче сохранять своё, чаще всего полезное…

… – Нет больше заповедника Серенгети, – ответил Мигунову лайбон. – Люди съели всех…

…Дел у Мерлина было теперь много, потому что он никуда не торопился и растягивал, как мог, любое занятие. И время уходило незаметно, по-английски…

Лето (какое по счёту?) не то чтобы пролетело, а даже обрушилось мгновенно. Пришла сырая резкая осень, а над креслом воцарилась мрачная бабища Меланхолия с гравюры Дюрера.

Роману Ильичу всё чаще казалось, что остальной мир провалился, ушёл под воду, был захвачен марсианами…

Наплевать. Всё равно до Дома Лося им не добраться…

…Давешний охранник в «Софье Власьевне» сразу меня узнал. Он даже вышел и лично провёл нас с Киджаной и Борисом сквозь толпу молодёжи, стремящейся попасть в ночной клуб. «Суки староживущие! – послышалось вслед. – Везде без очереди лезут!»

– У вас ещё вся мляцкая жизнь впереди! – пообещал недовольным охранник.

Отшельник Илларион, он же Алёша Чумовой, пребывал в отдельном кабинете. Наряд на нём был немыслимый – леопардовая шкура вокруг пояса, высокие сапоги на толстенной платформе и старинный лётчицкий шлем с очками.

На диване за столиком, украшенном пустыми бутылками, сидел и капитан Денница. Морскую фуражку на голове сменила казачья папаха.

– Я же говорил, что встретимся! – восторженно воскликнул он. – Уес! И беженца с собой прихватил!

– Здравствуйте, Роман Ильич, – сказал бывший анахорет. – Ну как, разобрались маленько в нашей жизни?

– Уж так разобрался, – сказал я. – Врагу не пожелаешь…

– А вы уже поняли, кто враг?

– А разве не он? – кивнул я на Светозара Богдановича.

– Клевета! – выкрикнул Денница. – Это не наших рук дело! Это вы сами придумали! Нашего не отдадим, но и к чужому не прикоснёмся! Своего дерьма хватает…

– Я посплю немного, – сказал Борюшка. – Весь день за рулём…

И пошёл в угол, где стояло кресло.

– Конечно, конечно, – сказал Илларион. Так я его и звал по старой памяти – псевдоним Чумовой мне активно не нравился.

Киджана молча и в одиночку выпил и принялся уничтожать скудную закуску на столе.

– Вижу, что появились у вас друзья, – задумчиво сказал отшельник. – Это хорошо. Негоже человеку быть одному… Но ведь что-то случилось?

– Случилось, – сказал я. – Эта райская воронка втянула мою последнюю надежду…

– Ваша надежда сделала свой выбор, – сказал Илларион. – И это был не худший выбор. Да вы садитесь, и давайте за встречу…

Из-за двери доносилась музыка – вернее, часто-часто бухал барабан.

– И что я теперь должен делать? – спросил я. – Связаться с антихимэйским подпольем? Развернуть агитацию? Пристрелить какого-нибудь мерзавца?

– А это уж ваш выбор, Роман Ильич. Люди сами себя загнали в ловушку. Так им казалось удобнее…

– А кто это всё устроил?! – закричал я. – Кто придумал эту страшную машину? Кто её обслуживает? Кто оплачивает?

– Имя вам легион, – сказал анахорет.

Капитан вскинул голову:

– Вы на что намекаете, ваше преосвященство?! Мы к этому имеем такое же отношение, как шевалье де Мезон-Руж к «Водоканалу»! Во всех свиней вселяться никаких ресурсов не хватит! «Земля пуста и безвидна» – это не наш метод! Уес! С кем тогда прикажете работать?

– Работничек нашёлся, – сказал Илларион. – Проморгал Судный день, пропил, проблядовал, на колеснице гордо проездил…

– Да кто бы ты без меня был? – обиделся Денница.

– Ну давай ещё при честном народе счёты сводить, – сказал анахорет. – Позориться до конца…

Киджана оторвался от выпивки и закуски. Он встал, схватился за ассегай и направил его на капитана.

– Узнал! – воскликнул лайбон. – Тебя узнал! Ты доробо! Ты убил маму моему слонёнку!

Я повис на одной руке вождя, отшельник на другой, вооружённой. Илларион что-то прошептал на ухо Киджане – тот обмяк, покорно отдал копьё и сел.

– Вот же де ла Тремуй придурочный! Натуральный Теофиль Готье! – проворчал Светозар Богданович и выполз из-под дивана.

– Держишь форму, – похвалил отшельник.

Я в ужасе сидел между ними и крутил в пальцах пустую рюмку. За правым плечом, за левым плечом… Эпилог на небесах…

Барабан за дверью стал бухать ещё чаще.

Лайбон снова встал, гремя ожерельями.

– Надо делать пляску дождя. Пора, – сказал он и устремился в зал.

– Только без этих ваших жертвоприношений, – сказал вслед Илларион.

– А вы-то куда смотрели? – укорил я отшельника.

– Мы? – удивился он.

– Ну да, – сказал я. – Ведь вы же с капитаном это… Антагонисты по идее…

Анахорет рассмеялся.

– А-а, вы в этом смысле… Но я ведь, понимаете, Роман Ильич… Я не то и не другое. Я, скорей, судьба… Так будет точнее.

– Чмо ты шестикрылое, – злобно буркнул Денница. – Не горяч ты и не холоден…

Отшельник показал ему кукиш.

– Не наглей! Я ведь и твоя судьба! – напомнил он.

– А как же… Отчего вы с ним водку пьёте? – спросил я.

– Жара и холод, серп и молот не так различны меж собой, – задумчиво сказал Илларион. – Оба обрусели…

– И что же вы в качестве судьбы можете мне посоветовать?

– Помилуйте, Роман Ильич! – воскликнул отшельник. – Да когда же это судьба кому чего советовала? Она свершается, и всё.

– И так, борода, мы для тебя расстарались! – сказал Денница. – Ты думаешь, красавица моя «Герцогиня» случайно возле той опоры оказалась? Случайно пролетел лесовоз? Случайно его высокопреосвященство с медведицами на нас вышло? Могло бы, кстати, и поторопиться, а то прикончили бы нас эти чумазые…

– Занозу у Марфы из лапы вынимал, – развёл руками Илларион. – Но поспели ведь!

– Поспели! А нервы-то у меня не казённые! Театральные эффекты любим, «Комеди Франсез» устраиваем? Уес?

– А, тебе не угодишь…

– Кстати, как там звери? – зачем-то спросил я.

– Патрулируют Желанное, – сказал отшельник. – Наркоманов совсем отвадили от посёлка…

– Цыгане даже пикет устроили возле мэрии, – добавил капитан.

– Господа мои, – сказал я, – а мне-то что делать? Тоже пикеты устраивать?

– Нет смысла, – вздохнул Илларион. – Хоть каждый день. Тех, кто протестует против Химэя, нынче даже в обезьянник не бросают. Возмущённый народ сам, своими руками расправляется с нигилистами. Всякие там «Молодёжь России – за Простор» и так далее. Хотя молодёжи-то как раз Биг Тьюб и не светит…

– Так существует Химэй или нет? – заорал я.

– Ну, Роман Ильич… Вы же серьёзный человек… Вы взрослый человек, в конце концов… Да вы хоть прочитали то, что вам Панин оставил?

– Ничего он мне не оставлял, – сказал я. – Обещал только…

– Как же не оставлял, – сказал отшельник. – Вот же она…

Он протянул татуированную руку и снял мой чвель. Потом сделал какое-то движение, и бирка распалась на две половинки. На срезе одной половинки что-то торчало…

– Флешка! – сообразил я.

– Вы ленивы и нелюбопытны, – сказал Илларион и снова собрал чвель. – Нажмёте вот здесь – и знакомьтесь. Презабавное чтение…

– Ничего забавного я в нынешней ситуации не вижу, – сказал я. – Каким образом эта флешка попала к сикхам?

– Да кто вам сказал, что она попала к сикхам? – спросил отшельник.

– Кто же индийским чертям такую дорогую вещь доверит? – поддакнул Денница. – Сергей Петрович за неё… О!

– А как же Марфа… Ведь она…

– Марфа у меня дама хозяйственная, – сказал Илларион. – Она её, видно, с ветки сняла… Ведь вертолёт как раз над этими местами взорвался…

Я вспомнил адвоката: «с крыши блокпоста»…

– Выходит, она почти год на ветке провисела? – сказал я. – Таких совпадений не бывает!

– Судьба-а! – хором пропели отшельник и капитан.

– Господи, – сказал я. – Не может этого быть. Да и вас не может быть, я скорее в Химэй поверю, чем в то, что вы… Вы что – за душу мою сражаетесь? Тоже нашли ценность…

– Да Роман Ильич, – сказал анахорет, – какую душу? Что вы себе вообразили? Просто в клубе накурено, как в солдатском сортире, вот вы травкой и надышались, вот у вас глюки и полезли без привычки…

Тут в кабинете погасла люстра. Музыка смолкла, а в зале раздались возмущённые вопли и женский визг.

– Что-то непорядок, – сказал отшельник. – Пойдём поглядим, хоть и не видно ничего… Стол не свороти, Денница безрогая…

Я пошёл, как запомнил, в угол и растолкал Борюшку:

– Пойдём, пойдём, кончилась гулянка…

Мы вышли в зал. Танцоры продолжали что-то орать, а сверху летели холодные острые струйки.

– Наколдовал-таки дождь кореш твой бесштанный, – сказал капитан.

Мы вдоль стенки пошли к выходу, держась друг за друга. В тамбуре горела аварийная лампа, и мокрый охранник сипло кричал:

– Какая падла противопожарную систему включила?

Роман Ильич как раз принимал душ, когда внизу раздался звонок.

Да, на дверях, ведущих в Дом Лося, был установлен обыкновенный квартирный звонок, хотя общий стиль требовал, чтобы привинтили к толстой доске классическое кольцо дверного молотка с головой барочной химеры.

И всегда этот звонок помалкивал, потому что шум вертолёта Мерлин угадывал загодя и встречал гостей во дворе.

Он набросил халат, сбежал по лестнице и выскочил на веранду.

По двору бродили олени и люди, а в центре стоял чум.

– Здорово, Чарчикан! – заорал Мерлин. – Долго же ты ко мне собирался! Проходи, заводи своих, я сейчас на стол соберу…

– Здорово, Рома, – сказал шаман и степенно переступил порог. – А моим в доме делать нечего… Пусть не расслабляются…

– Я и баньку наладить могу… – растерянно сказал Роман Ильич.

Чарчикан был маленький, приземистый, с тёмным безволосым лицом и еле заметными глазками. Мерлин помнил его классическим художником-авангардистом – длинноволосым, с бородёнкой, вечно пьяным и во хмелю буйным. Теперь перед ним был крупный деятель, важный племенной вождь – судья, полководец и первосвященник.

– Баньку вашу – не надо, – строго сказал Чарчикан. – Вредно.

– Счастье боишься смыть? – спросил Мерлин. От шамана исходил специфический запах.

– Дурак ты, Рома, и расист, – сказал Чарчикан. – У нас своя баня, всегда с людьми… И экология у нас своя… А от ваших даров цивилизации мы и так чуть не вымерли.

– А всё-таки садись за стол, Анатолий Никифорович, – сказал Мерлин, припомнив отчество художника.

Чарчикан безошибочно выбрал кресло Панина, снял меховую одёжку с капюшоном, бросил её в угол и с достоинством уселся.

– Ну, капусты с ягодкой отведай, – настаивал Мерлин. – Сам собирал, сам квасил… Ёлки-палки, сам капусту вырастил подобно древнему военачальнику Цинциннату на покое…

– Значит, соль есть, – похвалил шаман. – Это хорошо… Соль нам надо… Аптечку надо… Кое-чего всё-таки маленько надо! Резко рвать нельзя! Это как с пьянкой!

– Тогда я бы мог с детьми позаниматься, – предложил Роман Ильич. – Или даже учебники распечатать, пока принтер не заржавел…

– Учебники тоже не надо, – сказал Чарчикан. – Поди помнишь, как помогал мне сказку про Колобка на эвенкийский переводить? «Лепёска катиса-катиса, ей насраку вольк!» – передразнил он кого-то – наверное, из своих ребятишек. – Им, в общем, и русский-то знать ни к чему. Старшего своего я и сам обучаю, а остальные перетопчутся. Вы же всё равно совсем уйдёте с Севера… Уже почти ушли… Только кто же это грузы бросает с парашютом?

– Какие грузы? – опешил Мерлин.

– Такие: тюк, а в нём пластиковые бутыли со спиртом… Бонусы халявные…

– Это не мы! – воскликнул Мерлин. – То есть не Панин…

– Так на Панина никто и не думает, – сказал шаман. – Панин – человек, а не чангит поганый… Он понимает, что нам надо отдельно жить. Потом, когда-нибудь… Если будет «потом»…

– А что – может не быть?

Шаман достал короткую трубку, набил её какой-то невероятной смесью из шитого бисером кисета и закурил.

– Похоже, на материке весь народ в Нижний Мир собрался, – сказал он наконец. – Хотя думают, что в Верхний…

– Ну, это у нас завсегда, – сказал Роман Ильич.

– Вообще-то я не буду вам объяснять корни германского нацизма, господа, – сказал я. – Вы, как уверил меня товарищ Гордей, люди образованные – по нынешним меркам. То есть знаете, что сперва была гибель динозавров, а уж потом отмена крепостного права, но никак не наоборот…

Активисты подпольной организации «Да, нет!» недовольно зашумели. Ничего, потерпите, злее будете.

Мы расположились в подвале – правда, не в том, где со мной собирались расправиться зловещие старцы. Судя по нарам и двухъярусным лежанкам вдоль стен, здесь было бомбоубежище. Народ подобрался в основном молодой, но встречались и люди моего возраста. Минетжеров не наблюдалось, да и стариков не было, их вообще в городе осталось немного…

От чужих глаз нас прикрывал танцевальный зал наверху – не дорогой клуб вроде «Софьи Власьевны», а обычная дискотека или как там она нынче называется. Словом, «грязные танцы». Кстати, это расхожее заморское выражение вовсе не означает танцев с грязными намерениями: просто молодые американцы приходили на такие танцульки сразу после работы, не переодеваясь…

Это была уже третья моя лекция о «Меморандуме Крашке» – именно так именовался документ, завещанный мне Паниным.

– Жил в довоенной Германии молодой физик и музыкант Эрвин Альгримм… – начал я.

(Когда я приступил к изучению меморандума, то сперва обрадовался, что Клаус Крашке немец – думал, уж немец-то мне всё аккуратно разложит по полочкам. Куда там! У этого бременского архивиста в голове тоже была слегка упорядоченная каша, так что хлебнул я с ним лиха.)

…Юный тевтон был дьявольски талантлив, только никак не мог определиться между физикой и музыкой. Физику он изучал не где-нибудь, а в Гёттингенском университете, а игре на фортепьяно его обучал родной гроссфатер – известный в Саксонии исполнитель.

В сущности его установки, названной впоследствии «контуром Альгримма», я даже не пытался разобраться, как и бедный гуманитарий Крашке. У архивиста тоже был полный разнобой: то ли студент ладил по вечерам в лаборатории принципиально новый электродвигатель, то ли он собирался создать электронный рояль. Словом, во время его эксперимента внезапно погас свет – выбило пробки во всём здании. Пока меняли пробки, незадачливый творец выслушал немало тяжеловесных немецких ругательств от своих камрадов и служителей. Энергию надо было экономить: в будущем Рейхе всё должно служить грядущей победе.

И всё бы ничего, но с рабочего стола (по другим воспоминаниям – с крышки рояля) пропала бутылка доброго вина «Либфраумильх» – Альгримм собирался отметить успех своего предприятия. Скорее всего, сосуд умыкнул в темноте кто-то из камрадов…

Напуганный изобретатель решился повторить свой опыт только через месяц, когда в здании никого не было – все ушли, чтобы принять участие в факельном шествии студенческого союза. На этот раз свет вырубило в целом квартале, а со стола исчез вольтметр.

Назавтра Эрвина вызвали к декану и строго предупредили, что его изыскания вполне можно квалифицировать как вредительство и саботаж и никакие хорошие оценки и блестящие успехи ему не помогут…

На счастье (или несчастье) Альгримма, Альберт Эйнштейн ещё не успел покинуть Германию, хотя всё шло к этому. Эйнштейн выслушал юного учёного, заинтересовался странными исчезновениями и даже набросал основы математического аппарата. «Это перспективное направление, мой юный друг!» – сказал гений и, вероятно, напрочь забыл: не до того ему было.

К неудовольствию родственников и соседей, Альгримм перенёс свои опыты в крошечный семейный домик на Розенштрассе. Там тоже начались проблемы с электричеством, но район был на отшибе и не успел ещё войти в моду, так что до поры обходилось.

Ученик Эйнштейна твёрдо убедился: любой предмет, помещённый в «контур Альгримма», после воздействия электрическим током исчезает неведомо куда…

Все попытки продемонстрировать открытый эффект друзьям и коллегам неизменно заканчивались здоровым смехом: «Да тебе, старина, в кабаре надо выступать! В темноте у публики много чего может исчезнуть под твою музыку!»

Дело в том, что опыт должен был сопровождаться игрой на фортепьяно. Иначе ничего не получалось. Да и тут не всякая музыкальная пьеса годилась: после многочисленных экспериментов Альгримм убедился, что подходят только две: бетховенская «Ода к радости» и, извините, «Майн либер Августин» (по другим источникам, это были «Песни странствующего подмастерья» Малера и «Лили Марлен»).

В общем, у Крашке получалось, что молодой Эрвин должен был одновременно и замыкать контур, и бить по клавишам… Ох уж этот сумрачный германский гений!

Тем временем Эйнштейн удалился в эмиграцию, и на тех, кого он благословил на занятия физикой, стали косо поглядывать. Напрасно Альгримм с чисто тевтонским упорством продолжал посылать свои разработки по многочисленным инстанциям – они неизменно возвращались с самыми жестокими резолюциями.

Кроме того, он со своей наукой напрочь забыл о необходимости политического роста – не вступил в национал-социалистическую партию, не участвовал в сожжении книг, проникнутых антигерманским духом, не сообщал куда следует о порочных настроениях среди коллег, даже не женился – словом, корчил из себя рассеянного учёного вроде Паганеля или Кейвора. Внешние события и убегающее время перестали для него существовать.

В общем, когда его вызвал арбайтгемайншафтсляйтер, сиречь руководитель университетского студенческого союза, крыть Альгримму было нечем. Напрасно он лепетал, что Бетховен и «Августин» есть высшее проявление арийского духа.

– Вздор! – сказал носитель непроизносимого звания. – Это типичная еврейская физика! Вместо того чтобы преумножать богатства Рейха, ваша установка отправляет материальные ценности неизвестно куда. Возможно, даже к русским или англичанам. Это ещё предстоит выяснить… А в оплоте арийской науки вам делать нечего!

Описывать дальнейшие злоключения юного (хотя уже не юного) Эрвина можно долго. Он обращался и к промышленникам, и к военным, сунулся даже в «Аненэрбе» – но репутация его была безнадёжно подорвана.

Тем временем началась Вторая мировая. В армию Альгримма не взяли по причине слабого здоровья. Он подрабатывал где мог, то электриком, то тапёром, но его неизменно увольняли по причине неблагонадёжности.

Выручил его покойный отец. Фридриха Альгримма случайно застрелили во время мюнхенского Пивного путча – что не помешало доктору Геббельсу причислить погибшего ветерана к числу жертв и мучеников Движения. До кучи. Рейхсминистр пропаганды увидел знакомую фамилию в тексте очередного научно-технического доноса. Он не только распорядился оставить молодого физика в покое – он устроил его электриком в концлагере Заксенхаузен (по другим сведениям – Маутхаузен) после отеческого вразумления.

– Поймите, Эрвин, – говорил «доктор Мышка», – физика должна помогать фронту. А ваш пресловутый «контур» что-то не похож на оружие возмездия. Вот когда произойдёт наша полная и окончательная победа, тогда государство и позволит себе роскошь изучения всяких забавных феноменов. Пока же я не вижу в вашем открытии ни толка, ни смысла. Может быть потом, в будущем…

Неглуп был доктор, только будущего у него не было…

Электриком Альгримм оказался надёжным: вовремя менялись лампы в прожекторах на вышках, постоянно поддерживалось соответствующее напряжение в колючей проволоке, исправно транслировались речи фюрера «Телефункен» в кабинете коменданта. Шло неплохое, по военным временам, жалованье плюс талоны. Вечный девственник даже посетил пару раз солдатский бордель, где успешно исполнял на пианино «Полёт валькирий» и «Свадебный марш Лоэнгрина».

Казалось бы – чего ещё желать честному немцу? Так нет же: в самый неподходящий момент аполитичному дотоле Эрвину заблажило помочь родному Рейху в тяжкий час испытаний. Он обратился к начальству:

– Герр комендант, мне кажется, что наши заключённые тратят слишком много времени и сил на похороны своих преступных товарищей. Выходит из оборота и земля, которую можно засеять картофелем и горохом. Кроме того, вид трупов деморализующе действует на солдат охраны. Прикажите – и я навсегда избавлю наше заведение от этой работы. Более того, на мерзавцев не придётся тратить ни патроны, ни верёвку…

Комендант посомневался и согласился – в виде опыта. Удалось же этому чудаку Альгримму наладить великолепную тревожную сигнализацию, так отчего не попробовать?

В качестве подопытного решили использовать старенького пастора, который у себя в кирхе что-то много вякал насчёт гуманизма. Заключённых загнали в бараки, за бараками выгородили соответствующую площадку, осветили её прожекторами, притащили из борделя фортепьяно, подключили кабели, из карцера привели пастора, который ничего уже не соображал…

Под звуки «Августина» прожектора дружно вспыхнули и погасли, так что исчезновения пастора никто не зафиксировал. Комендант орал как резаный. Альгримм винился, что не успел смонтировать стабилизатор, зато в следующий раз…

Следующего раза не было.

Музыкальный физик не успел и глазом моргнуть, как оказался обвинённым в преступном саботаже и пособничестве врагам Рейха. Его облачили в полосатую робу с политическим красным винкелем на груди и красно-белой мишенью на спине – знаком склонности к побегу. К тому же его перевели в Дахау, поскольку он слишком хорошо знал систему охраны в родном лагере. А исчезнувший пастор стал персонажем многочисленных слухов и легенд…

В Дахау уже давно и прочно отбывал заключение Курт Варнике – второе действующее лицо грядущей всемирной трагедии.

Варнике был постарше Альгримма – он успел хлебнуть и окопов на Марне, и несостоявшейся красной революции, сменил несколько профессий, покуда не стал писателем-фантастом.

Был он, естественно, графоманом. Но графоманом правильным, полезным и стопроцентно арийским. В его сочинениях на помощь униженному Фатерланду приходили древние германские боги Вотан и Тор, которые пресекали происки злокозненного иудея Локи, гениальные учёные открывали лучи смерти, отважные археологи находили в горах Испании Святой Грааль, а в бретонском колодце – Меч Зигфрида. Поднимались и проблемы экологии с демографией – в Третьем рейхе это было модно. Например, кто-то подсчитал, что Европа может без вреда для природы прокормить не более трёхсот миллионов, остальные – лишние…

Идеи у Курта Варнике были самые примитивные, зато порхали высоко.

И даже слишком высоко. Варнике решил ввести в немецкую литературу направление, известное сейчас как альтернативная фантастика. Его новый роман назывался «Красное знамя над Рейхстагом» и повествовал о том, как в 1933 году к власти в Германии пришли коммунисты во главе с Эрнстом Тельманом. Судьба одураченного большевиками немецкого народа была незавидной: властолюбивый Тельман умудрился поссориться со своим русским патроном Сталиным, и несчастный Фатерланд оказался в состоянии войны со всем миром. Коммунисты не смогли как следует наладить производство и укрепить армию, и вскоре орды российских монголов и англо-американских плутократов уже попирали священную землю Вагнера и Гёте. Но тут из альпийского подземелья вышел профессор Шиммельскопф с лучемётом наперевес…

Многое, ох многое предугадал злосчастный сочинитель: например, знамя на Рейхстаг у него пытались водрузить русские жидокомиссары Сидоров и Барамия, пока не смёл их с купола смертоносный луч профессора…

Но издатель, вместо того чтобы восхититься романом, потащил рукопись в гестапо.

Потому что начинался роман сценой героической гибели ефрейтора Шикльгрубера. Таким образом автор намеревался подчеркнуть значение личности фюрера в истории.

Арестованный Варнике умолял следователя дочитать роман до конца: оказывается, падение коммунистической Германии было всего лишь видением отважного ефрейтора, который не погиб, а был тяжело контужен. Хватило и того, что наглец-автор посмел допустить саму возможность смерти вождя германского народа…

Узники-мечтатели оказались соседями по нарам и вскоре подружились. Варнике сразу же поверил в открытие Альгримма и увидел его блистательные перспективы.

«Массовое уничтожение – не проблема. Уборка трупов – вот проблема», – сказал, кажется, Гиммлер.

«Контур Альгримма» легко снимал все проблемы.

Руководители Рейха смогли бы избежать многих нюрнбергских неприятностей, если бы рапорту заключённого Варнике был дан ход. Но фантаста обвинили в пораженческих настроениях и на месяц бросили в карцер: ещё не пришло время заметать следы…

А когда пришло, было уже поздно.

Варнике и Альгримм вышли из-за колючей проволоки жертвами режима и образцовыми антифашистами. К тому времени в голове Альгримма схема установки уже доведена была до тонкостей, а в голове Варнике сложился роман о Большой Трубе и царевиче Сайяпале…

Проект, который они замыслили, был поистине грандиозным: фюрер во второй раз застрелился бы – от зависти…

…Тут я заметил, что мои молодые слушатели-подпольщики в футболках с буквами YN на груди уже дремлют и зевают.

– Господа, – строго сказал я. – Мне что – устраивать для вас сеанс стриптиза, чтобы встряхнуть? Уверяю вас, это поучительное, но душераздирающее зрелище. Вы и на занятиях так же сонырите? Допускаю, что многие уже не могут понимать печатный текст, к этому давно шла цивилизация. Но устное-то сообщение! Не в частушки же его перекладывать? Кто вообще вам сказал, что учиться легко? Помните, что в течение тысячелетий учение было тесно сопряжено с телесными наказаниями. Юных шумеров пороли, юных египтян, юных греков… Даже в передовой Великобритании ещё в прошлом веке…

– Да битлов не пороли! – возмущённо воскликнул кто-то умный с лавки.

– Верно, – согласился я. – А вот если бы пороли, они до сих пор бы не распались… Хотя подозреваю, что «серебряный молоточек Максвелла» хаживал по их черепушкам… Ладно, постараюсь короче…

…Короче, друзья-антифашисты решили не задерживаться в поверженном отечестве, а махнули за океан, где след их затерялся на просторах Соединённых Штатов.

Составитель «меморандума» искал их по косвенным признакам: время от времени то тут, то там возникали фирмы по захоронению вредных промышленных отходов. Возникали и пропадали, сорвав хороший куш. То тут, то там случались необъяснимые аварии в электрических сетях – в том числе и Великое Нью-Йоркское Затемнение…

– Какое затемнение?

Пришлось объяснять. А ведь среди них наверняка есть будущие инженеры!

…Получается так, что мечтатели в конце концов нашли себе могущественных покровителей в одной из транснациональных корпораций. Вряд ли Альгримм и Варнике дожили до наших дней, но дело их не умерло. Оставалось только ждать, когда цивилизованное человечество созреет до Великой Эвакуации. Или когда гиря дойдёт до полу… Часы с кукушкой видели? Вот то самое…

Цивилизованное человечество созрело. Гиря дошла до полу. Теперь оставалось уговорить человечество нецивилизованное.

Отныне на идею Исхода работало всё: экономические коллапсы, техногенные катастрофы, изменение климата, возникновение новых болезней, гражданские войны… Дипломированные учёные и записные шарлатаны хором доказывали, что жить на Земле более невозможно и надо потихоньку убираться… Куда?

Вот тут-то людям и подсунули Бодаэрмон-Тирзу со спасительной вестью.

– Чем чудовищней ложь, тем больше ей верят, – сказал я. – Это формулировка Геббельса. Кто он такой, я уже вам рассказал. Правда, Авраам Линкольн утверждал, что можно некоторое время обманывать всех и всё время обманывать некоторых, но нельзя всё время обманывать всех. Честный чудак! Просто он не пробовал. Да и обманывают не всех, а только тех, кто согласен обманываться… Астероид Бриарей – это же курам на смех! А уж научно-техническое обоснование…

– Откуда же все новые чудеса берутся? – робко спросила девочка с двумя зелёными пучками на макушке.

– Ну, это просто. Всемирное правительство – будем называть вещи своими именами – заставило промышленников достать изо всех тайников и загашников отложенные до поры открытия и изобретения вроде «вечной лампочки» Эдисона. Плюс невоплощённые задумки Дэвида Копперфилда и его коллег-фокусников. А вот пресловутый «чвель» был когда-то обыкновенной электронной коровьей биркой…

… – Ну вы в ударе сегодня были, Роман Ильич, – сказал Горик, когда юные и не очень конспираторы по одному и парами стали покидать подвал. – Сколько ребят вы вооружили передовыми…

– Стоп, – сказал я. – Не уверен, что передовыми, и не уверен, что вооружил. Вот вернутся они по домам, включат телевизор…

– Эти – не включат, – уверенно сказал Гордей.

– Простите, – раздался чей-то голос.

Мы обернулись. Это был парнишка, несмотря на тёплый вечер облачённый в толстый серый свитер.

– Тебе чего, Тима?

– У меня к господину Мерлину вопрос… Личный, – покраснел парнишка.

– Личный? – удивился я.

– Ага. Я всё понял, только не понял, почему мы должны чурок и бомжатину вперёд себя пропускать?

Я расхохотался и показал Гордею язык.

…Мерлин всё-таки уговорил шамана попить чаю и всучил ему пачку шоколадок для детей.

– Помалу можно, – милостиво кивнул Чарчикан. – Только в тайге дантистов нет…

Потом они спустились в подвал, где Анатолий Никифорович долго и со знанием дела осматривал хозяйскую коллекцию оружия. Хоть Панин и велел ни в чём эвенку не отказывать, Мерлин не знал, вправе ли он отдать гостю какой-нибудь «меркель» или «зауэр». На худой конец, можно пожертвовать собственной «сайгой»…

– У меня есть такая, – сказал шаман. – А эти… – он небрежно махнул рукой на дорогие штучные карамультуки. – Не перед кем мне хвастаться. Возьму, пожалуй, вот что…

И снял со стены бразильский нож мачете – массового производства.

– Привяжу к древку – получится пальма, – пояснил он. – Настоящую просил в музее у Вальки – не даёт…

Потом Чарчикан устремился в кладовые, набрал дратвы, ниток, иголок, ремешков каких-то, инструментов…

– Вот ты объясни, – сказал он. – Почему рыбий клей держится при любом морозе, а эпоксидная смола того?

Нашёл у кого спрашивать!

Вечером шаман заявил:

– Ещё одна просьба есть. К тебе лично.

– Да пожалуйста, – сказал Мерлин. – Если я в силах…

Чарчикан оглядел его критически.

– В силах, – постановил он. – Сегодня у нас ночевать будешь.

– Это ещё зачем? – охренел Мерлин.

– Со Светкой ляжешь, – просто сказал шаман (на самом деле он выразился ещё проще). – Ей уже пора. Не с братьями же ей спать?

– Вот ничего себе, – сказал Роман Ильич.

– Свежая кровь! – Чарчикан поднял толстый палец. – Генофонд по-вашему… Блуд – это в городе, с жиру, а здесь – закон природы…

…На прощание шаман подарил Мерлину свою трубку. Она изображала голову хитрого сморщенного старичка в капюшоне.

– Я знаю, что не куришь, – опередил Мерлина Чарчикан. – Это у нас будет вроде как пароль. На всякий случай. А себе я новую вырежу…

Роман Ильич стоял на крыльце и долго смотрел вслед аргишу, пока последние нарты не скрылись среди деревьев. К вечеру пойдёт снег и скроет все следы…

А Светку по-настоящему звали Алтынэй.

…Евроремонт в моём жилище резко продвинулся: бригада бабушки Звонарёвой тщательно облицевала нежно-салатной плиткой ванную, так что стало действительно впору подумать о джакузи – наша старая ванна выглядела теперь совершенно плебейской.

Даже строгий Борюшка остался доволен работой дочек:

– Не пропадут с голоду! Поехали, мама, поздно уже…

Трудолюбивое семейство отбыло. Остались мы с Гориком и Киджаной. Лайбон был сумрачен, Гордей Кулешов озабочен.

– Роман Ильич, – сказал он. – Как же эти… им даже имени нету… сумели так развести людей?

– А потихоньку, – сказал я. – Вот ты ещё молодой был, когда объявили борьбу с международным терроризмом. В аэропортах ужесточили досмотр. Стоишь перед ментами босой, в пластиковых мешочках на ногах, и штаны руками поддерживаешь, потому что ремень тоже досматривают. Как старый еврейский профессор перед эсэсовцами. И ничего, никто не ворчит: это же не в падлу, а для нашей безопасности!

– А при чём здесь досмотр?

– Да дело не в досмотре, – сказал я. – Дело в людях. На какое ещё унижение они согласны? Ага, это съели. Нельзя ли ещё чего-нибудь попробовать, чтобы жизнь мёдом не казалась? Так, и это схавали безропотно… Вот постепенно и дошли до нынешнего абсурда: то ли ты пассажир, то ли заключённый…

– Вообще-то вы не знаете, – сказал студент. – Сейчас летают мало – все борты и керосин служат делу Эвакуации. Даже в соседний город съездить – проблема. Железная дорога перегружена. Нужны очень веские причины…

– Вот видишь, – сказал я. – Получается средневековая деревня. В ней можно прожить всю жизнь и не узнать, что есть на свете другие селения и города. Всю информацию черпаешь из телевизора, а там что надо, то и покажут… Так что не надейтесь на контрпропаганду… Миром правят авгуры и перемигиваются между собой… Ты знаешь, кто такие авгуры?

– Уж как-нибудь, – обиделся Горик.

– Вот и молодец. И потом, наверняка кто-нибудь в мире пробовал протестовать, бороться…

– Так я вам уже объяснял про учёных-нигилистов. А с теми, кто за оружие хватается, разговор короткий: принуждение к миру…

– Замечательная формулировка, – сказал я. – Универсальная, можно сказать, всеобъемлющая… Тебе, впрочем, Химэй не грозит: новому миру нужны молодые, здоровые, образованные… Белые, в конце концов… И президент нынешний сказал, что Россия вошла в «золотой миллиард» как равная…

– Выходит, что Гитлер победил?

– Выходит, – вздохнул я. – Только не так, как он замыслил. Эти ребята стараются не перегнуть палку насчёт расизма. Они гениально придумали: бедные, старые, больные – вне очереди! А это, по большей части, люди другого цвета кожи… Хотя чёрным миллионерам тоже не о чем беспокоиться… А евреи попросту отошли в сторону и не мешают этим играм…

– Вот у вас, Роман Ильич, всё выходит ясно и понятно. Панин ценил вас за дело… А когда пробуешь сам…

– Так ведь всё сделано для того, чтобы ты не думал. Не видел абсурда, не чувствовал противоречий… Кажется, для этого и язык специальный изобрели: я, например, в официальных сообщениях ничего не понимаю. Вот стихосложение по-латыни – версификация. А что такое диверсификация?

Гордей пожевал губами.

– Хрень получается, – объявил он.

– Что и требуется от термина. Можно сказать «уничтожение», а можно – «оптимизация». Поди гадай, что имеется в виду: человек, деревня, библиотека! Когда-то расстрел назывался «десять лет без права переписки», для благозвучия. А у нынешних властей намерения поначалу были самые благие – образованность свою показать…

– Ну и утешили вы меня, господин Мерлин, – сказал Горик. – Удавиться легче…

– Кто бы меня утешил, – сказал я. – Вот просидел я в своей любимой тайге, в комфортном Доме Лося. А без меня сотворилось такое… Такое…

– Вы-то тут при чём? – удивился Кулешов.

– А при том, что будет мне теперь до смерти казаться, что мог я всё это притормозить, и это не мания величия: попадёт винтик между шестерёнок, и машина остановится… Вдруг я как раз был этот винтик? Так нет же. Корчил из себя небожителя. Знать ничего не хотел о презренной жизни, а тут она меня и прихлопнула… Всё отняла…

– Ну, сейчас, наверное, многие так думают, – сказал Горик. – Но у вас хотя бы крыша есть над головой. А наш лайбон? Вот уж кто всё потерял!

Киджана сидел в своём кресле, похожий на статую из чёрного дерева.

– Чиф, – сказал я. – Не смурей, хрюли теперь смуреть! Выговорись хотя бы, как я, – легче будет…

Лайбон неожиданно подскочил, встал и запрыгал вокруг кресла. При этом он непрерывно говорил на своём языке шари-нильской группы нило-сахарской семьи, изредка вставляя нехорошие русские слова. То становился на четвереньки, то метался в стороны, то целился из воображаемого ружья…

Не сразу до меня дошло: лайбон показывал, как люди убивали зверей.

Потом он сложился, рухнул в кресло и уткнул морщинистое лицо в громадные ладони.

– Пойду искать своих людей, – сказал он через некоторое время. – Там набирают трэш-группу. Как это… недоколки… Недобитки! Напополам с собачьими бродягами…

– Неслабое наследство мы вам оставляем, – сказал я Горику. – Зато будете по новой плодиться, размножаться и заселять землю…

– Спасибо, – сказал Гордей. – А потом снова разведутся лишние люди… Но вот сейчас-то что можно сделать? Я даже маме не могу доказать, что всё это мистификация…

– Не казнись, – сказал я. – Вон в белой эмиграции многие – в том числе самые умные и верные – в конце концов решили примириться с большевиками, изобрели евразийство – такая же туфта…

– Значит, не самые умные и не очень-то верные, – сказал Горик.

– Будешь кидать бомбу в губернатора? – поинтересовался я.

– Не проблема, – ответил студент. – Только потом окажется, что это была голограмма…

Я видел, что парень на пределе. Я и сам был на пределе. Господь, говорят, не посылает испытание выше сил…

Я поднялся, прошёл в свой кабинет, порылся в рюкзаке – так и не удосужился его разобрать.

– Вот что, – сказал я, вернувшись в залу. – Уходи-ка ты, студент, из города. А то и впрямь начнёшь взрывать голограммы…

– Уйти в скит, как Илларион? – усмехнулся Гордей.

– Как я, – сказал я. – Для начала пойдёшь один…

– Куда?

– В Дом Лося. У тебя эвенки знакомые есть?

– Человека два… – растерянно сказал он.

– Хорошо. Спросишь у них, как найти шамана Толю Чарчикана. Может, он и сам в город наведается за припасами. Отдашь ему это, – я протянул шаманский подарок. – Скажешь, что Мерлин просил отвести тебя в Дом Лося. Хорошо запомни дорогу! Наберёшь на замке этот накорябанный шифр, а то останешься куковать на крыльце. Освойся там. Если лето будет долгим, вернёшься в город. Отбери надёжных парней и девок. Кристину с Анжелой не забудь! – подмигнул я. – Может, и сам Борис пойдёт, семью прихватит… Хотя путь неблизкий…

– Ага, – хмыкнул он. – Город Солнца. Утопический социализм.

– Всё, что могу, – сказал я очень серьёзно, как киношный генерал, раздававший ордена уцелевшим артиллеристам. – Деньги вот возьми – я-то уж себе заработаю…

– А как же… организация наша? Нет, я не имею права, – он протянул было трубку мне, но я решительно остановил его руку.

– Плюнь на это. Представляю, сколько у вас там провокаторов! Штатных и добровольных! Ведь иначе не бывает… Никому не говори, куда идёшь! А то есть здесь придурки – считают, что Панин где-то не то хранил атомную бомбу, не то прятал компромат. Хотя я не представляю, чем человека нынче можно скомпрометировать… Чем ты грязней, тем начальству любезней…

– А как же вы? – спросил Горик, и у меня отлегло от сердца – пойдёт, найдёт, всё сделает как надо.

– Да у меня ещё дела тут, – сказал я, хотя и не представлял, что это за дела. Ах да, я же ещё из «сайги» не палил, хотя явно идёт уже третий акт. Мерлин снимает со стены карабин и громко стреляет, а доктор говорит, что это наверху лопнула склянка с эфиром…

– Завтра и займусь, – пообещал Гордей Кулешов. – Может, мне у вас переночевать?

– Нет, – сказал я. – Иди. И часовых своих отпусти. Нечего людей подставлять. Чувствую, что не оставят меня в покое…

– Почему?

– Да потому что не знают, чего от меня ожидать. Хоть я ничего и не могу…

– Да бросьте, Роман Ильич! «Меморандум» мы в Сеть закинули, неужели…

– Боюсь, что нет. Ступай. И вот что: никогда не обижай любимых женщин. Тем более Анжелу и Кристину.

– А откуда вы…

– Живу давно, – сказал я. – Сам обижал много…

– А как же мне… с двумя?

– Патриархам можно, – великодушно разрешил я, вспомнив Чарчикана и малое племя его.

– Ну как ты? – спросил Панин. – Не одичал?

– Повторяешься, Сохатый, – сказал Мерлин. – Некогда мне дичать. Хозяйство на мне. Сельское. День год кормит!

– Это хорошо, – сказал Панин. – Потому что еды понадобится туева хуча. Пойдём-ка, пособишь с грузом…

Роман Ильич с неудовольствием согласился, только спросил:

– А чего ж тогда один прилетел?

– А того, что официально я сейчас на Лазурном Берегу, – сказал он. – Так же, как ты в Канаде, – Лось хихикнул, потом поскучнел: – Прав ты был, Колдунян. Ну почему ты всегда прав? Тебе не стыдно всегда быть правым? Как напророчишь дрянь – дрянь и случится…

– Опять в государеву опалу угодил?

– Вроде того… Считал, что они наконец-то люди… Придумали себе новую игрушку, ломехузы… Пошли, мне быстренько обернуться надо!

Они долго носили мешки, ящики и коробки – хорошо ещё, что Лось догадался наконец-то захватить тележку.

– Ты что, Сохатый, – партизанить собрался?

– Может, и придётся, – сказал Панин. – В общем, завтра-послезавтра, в крайнем случае – через неделю жди нас всем колхозом. Правда, без обоза – обоз отправлен в тыл. Будем думать, как жить дальше…

– А что случилось?

– Да уж случилось, – сказал Панин. – Вот возьми, изучи…

Он похлопал себя по груди, потом выругался.

– Забыл… В сейфе забыл! Хрен с ним! Привезу непременно, полюбопытствуешь…

Но Панин не прилетел – ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю.

…Когда я проснулся, уже светало. Я поднялся, оделся, прошлёпал в зал и увидел, что лайбона нет. Мало того, свой замечательный розовый костюм, растерзанный на ленточки, Киджана запихал в помойное ведро. Неужели всё-таки ушёл сдаваться эвакуаторам? Или пошёл выручать копьё, которое мы забыли в ночном клубе?

В туалете, помимо плитки, обновили и сантехнику. Не унитаз, а скульптура Генри Мура. Неужели майор Кыров подбросил для грядущего борделя? Девчонки и бабуся ничего мне не сказали – или сочли в порядке вещей? И как вообще я буду разбираться с этим майором? Он ведь не отстанет. И плоский его телефон-ленточку я так и таскаю в кармашке рубахи…

Я вытащил телефон и положил его на хлипкий журнальный столик. Пусть лежит. На всякий случай. Вдруг действительно злодей Мерлин заявится в свою квартиру?

Хорошо, если бы никто сегодня не пришёл. Никого мне не хотелось видеть – ни хороших людей, ни плохих. Нечего мне здесь делать. Всё уже решено за меня. И студента я зря смутил – надо самому возвращаться в таёжное убежище.

Что я могу здесь и сейчас? К пресловутому Узлу мне подойти не дадут. А если и дадут – что мне там делать? Уговаривать людей отказаться от выстраданного парадиза? Рассказывать историю про двух немцев? Разумнее заняться ремонтом…

Ну почему все нормальные люди просыпаются, исполненные сил и энергии, готовые к свершениям, а мне с утра кажется никчёмным и безнадёжным буквально всё?

Недоспал я, что ли? Так это недолго исправить…

Я решительно подошёл к дивану и растянулся, скрипя костями. Ничего. Обычная депрессия. Пройдёт она – и снова можно будет вернуться к бессмысленной деятельности…

Снилось мне огромное здание вроде вокзала или аэропорта, только буквы над входом складывались в слово «Химэй». И я понимал, что это сон, и надеялся, что в этом сне будут мне даны какие-то советы и намёки, что подсознанию виднее, что покажут мне нечто важное (во сне всё кажется важным и всемирно-историческим), и что поднимусь я натуральным борцом и героем. Ну да, ну да – уложи камушком, подними пёрышком…

Из высоких стеклянных дверей вышла мне навстречу долговязая фигура в обтягивающем трико или, скорее, гидрокостюме. И физиономия у фигуры была тоже длинная, бритая, в мотоциклетных очках. И сопровождали её четверо карликов в чёрном и в чёрных же чалмах… Никак не могу забыть сикхов, даже во сне…

– Алала! Где проклятый Тольдо Алихель? – спросила фигура. Голос был нечеловеческий – так говорят с помощью специального прибора люди с повреждёнными голосовыми связками…

– Не знаю… – улыбнулся я.

А вот по морде во сне так не бьют!

Настоящим был долговязый гидромотоциклист, настоящими предстали и чёрные карлики, только были они не карлики, а нормального среднего роста ребята из «Черити форс» – просто главарь у них очень уж высокий…

Не те ли самые они, с блокпоста?

– Сдурели вы?! Как вы сюда вошли? Ордер! – заорал я и попытался подняться, но длинный толкнул меня в грудь.

– Где проклятый Тольдо Алихель? – повторил он.

Может, он Киджану имеет в виду? Ищи ветра в поле!

– Он ушёл, когда я ещё спал, – сказал я, стараясь сохранить спокойствие. Удар был скорее обидным – пощёчина это была, а не зуботычина…

– Плохой ответ, – покачал головой длинный. – Проклятый Тольдо Алихель не мог быть в этом дубуне. Хотелось бы знать, где скрывается проклятый Тольдо Алихель на вашей проклятой Непелле…

А-ба-жаю! Только сумасшедшего мне не хватало! А ведь наверняка развелось полно психов на почве Химэя! Непеллой на Биг Тьюб якобы называют нашу Землю… В «Дубунах клана Толо» какая-то нарисованная компьютером дура причитала: «Набалон, твой маленький сын страдает сейчас от повышенной гравитации на далёкой Непелле…»

Насмотрелся сериалов, придурок, и спятил… Но почему сикхи ему подчиняются?

Ничего, опыт общения с этой публикой у меня есть, хоть и не люблю я вспоминать клинику на улице Бочкина…

– В Швейцарии ваш Тольдо, – буркнул я. – Где же ещё?

Снова затрещина.

– Плохой ответ. В Швейцарии подыхает проклятый Бодаэрмон-Тирза. Где проклятый исполненный сил Тольдо Алихель?

Может, это меня так психокодируют? Пытаются внушить, что Химэй существует на самом деле? Стоит чуть поддаться… Вдруг эти аферисты какой-нибудь внушометр придумали? Но что им от меня надо?

– Простите, – позорно сказал я. – Мне надо подумать. Можно я сяду?

– Сев, ты назовёшь мне местопребывание проклятого Тольдо Алихеля? – спросил долговязый. – Или мои люди прибегнут к физическому воздействию…

– Постараюсь, – сказал я. И сел. Ну да, ну да. Чингиз, Угедей, Гуюк, Менгу, Хубилай…

– Попробую найти… Может, даже схемку нарисую…

С этими словами я склонился над столиком, взял ручку и лист бумаги. Лист положил поверх майорского хитрого телефона. Потом надавил ручкой на то место, где была заветная цифра…

– В Гель-Гью ваш Тольдо, – сказал я наконец. – Он скрывается на маяке… Смотритель маяка – его сообщник.

– Проклятый Тольдо, – уточнил длинный. Остальные черти с автоматами грамотно перекрывали все пути моего возможного бегства. Правда, чесались то и дело. Насекомых, что ли, подхватили, милосердные мои?

– Проклятый, не без этого, – согласился я. – Редкая сволочь.

Вот так, наверное, и становятся коллаборационистами…

И перестарался, заработав очередную оплеуху.

– Проклятый Тольдо Алихель – эсмарх, – строго сказал незнакомец. – Эсмарха может оскорблять только равный. Где проклятый Гель-Гью?

Я задумался и начертил на бумаге, как мог, контуры Средиземного моря.

– Маяк вот здесь, на мысе, где корабли проходят пролив Кассет. А город лежит в востоку от забытого Кадата и к западу от Ирема Многоколонного… Только не вздумайте идти через Руританию!

Всё-таки передо мной был настоящий безумец. Но почему же сикхи ему подчиняются? Считают его за своего нового великого гуру?

Длинный довольно долго изучал мою потешную карту. Потом сказал:

– Хорошо. Сейчас мы наведаемся туда и проверим. Горе тебе, коли ты солгал!

И чётко произнёс на незнакомом языке:

– Туба! Хунду мар!

Я бы вряд ли удивился, если бы вся пятёрка вдруг исчезла и чудесным образом перенеслась в Гель-Гью. Я уже не знал, чему в этом мире можно верить…

Но они никуда не исчезли – просто застыли. Даже чесаться перестали – торчали, устремив в никуда стеклянные глаза. И предводитель застыл, вскинув руки…

Их сознание явно переместилось в Гель-Гью.

Я осторожно встал. Никто из пришельцев не среагировал.

Нормальный человек тихонько выскользнул бы из квартиры и встретил майора Кырова – предупредить, что враг вооружён, хоть и обездвижен.

Но плевать мне было на майора Кырова. Никто не смеет устраивать в моём фамильном дубуне бордель.

Меня понесло в кабинет за карабином. Того солдата, что стоял у двери, ведущей туда, я даже слегка толкнул. Он не отреагировал. О том, что враги могут внезапно «отмереть», я даже и не думал. Видимо, безумие действительно заразно. Вот они мне за всё и ответят. За друзей, за Таню, за всю мою нелепую жизнь…

Ружьё должно выстрелить в третьем акте. И неважно, что мишени неподвижны. Нет больше благородства на Земле.

Длинный, стоявший лицом ко мне, дрогнул и устремил на меня палец.

– Ты солгал! – удивлённо сказал он.

Не знаю, успел ли я нажать на спусковой крючок.

Зазвенело стекло, а дальше я ничего не помню.

Кажется, накрылся мой евроремонт…

Последняя зима была ещё тяжелей первой. Потому что к одиночеству присоединился неопределённый страх. Только сейчас Мерлин почувствовал, как близки и дороги были ему и Панин, и Тимергазин, и Сучков Саша, и Дима-адвокат, и даже Костюнин – вся старая компания, где все держались друг за друга и никого не удалось купить врагам. И Таня… Только бы с ней ничего не случилось…

Он мог уйти сразу после того, как убедился, что даже нажатие красной тревожной кнопки ничего не дало. Может, сигнал и принять-то было некому…

И Дом Лося не хотел расставаться со своим единственным жильцом.

Но дожди в эту проклятую осень случились затяжные и обильные, да и в снег они перешли поразительно быстро, так что отправляться в путь он попросту побоялся. К тому же накатила какая-то хитрая простуда: начиналась с утра и проходила к вечеру…

Снег валил и валил, Мерлин не успевал сгребать с крыльца сугробы, а уж до вертолётной площадки можно было добраться, только утопая по грудь.

Чего он только не передумал, каких бредовых мыслей не перебрал! Репрессии, ядерная война, эпидемия, потоп… Ни работа, ни чтение, ни музыка не давали ему ни на минуту забыть о том, что случилась беда. И сны приходили яркие, чёткие, сюжетные, и запоминал он эти сны прекрасно, и каждый сон рождал новые страхи.

Мерлин населил все комнаты дорогими ему людьми, заходил к каждому и подолгу беседовал – это помогало. Он вытащил из кладовки опальные часы и повесил их на место снятой цифровой галереи. Отыскал даже календарь за какой-то прошедший год и стал считать дни – весьма приблизительно…

Ему и раньше приходилось подолгу ждать гостей, но тогда он знал, что о нём помнят и даже иногда думают, а теперь понимал он себя забытым и потерянным. Может, и вовсе некому о нём вспоминать…

«А если у них всё хорошо, но просто не до меня было, и прилетит Лось с извинениями – пристрелю!» – думал Мерлин, как тот джинн, заточённый в кувшине. Он спускался в тир и стрелял по ростовым мишеням, пока не начинало болеть плечо. Мишени покорно принимали всю вину на себя.

Как и когда пришла весна, он не заметил, занятый своими переживаниями. Просто сошёл с крыльца и почувствовал, что снег совсем сырой…

Собирался Мерлин в дорогу основательно. Достал старые распечатки панинских инструкций – Сохатый всё предусмотрел, даже консервацию своего жилища…

Он снова, как в первые дни, обходил все помещения потайного дворца – не горит ли где светильник, не осталась ли включённой стиральная машина, хотя всё хозяйство могло быть усыплено одним-единственным движением рубильника. Ничего, Дом Лося поймёт, что о нём заботятся, и отпустит…

Ручей выведет к речушке, речушка – к реке, убеждал себя Роман Ильич.

Наконец, когда просохла земля и пробилась новая зелень, он вышел с рюкзаком, закрыл дверь и набрал на скрытом замке шифр, назначенный в инструкции.

С каждым шагом он твердил себе, что ещё не поздно вернуться, что ещё не поздно, что даже сейчас ещё не поздно, – пока, наконец, не стало поздно и не пришла пора разводить костёр и доставать спальник.

… – Я же говорил, что мы непременно встретимся, Роман Ильич, – сказал кто-то надо мной.

Я с трудом разлепил глаза.

– Это не ваша кровь, Роман Ильич, – продолжал тот же голос. – Как удачно всё получилось!

Ага! Вот это кто! Тот тип из кабинета Прянникова! Комиссар Мамышев, кажется… По-моему, так ничего удачного…

Но мне стало на удивление легко.

Когда-то в детстве я наблюдал, как милиционеры вяжут одуревшего пьяного скандалиста. Он вырывался и отчаянно вопил: «Я в руках закона!»

Я сейчас тоже в руках закона. Больше не надо думать, сомневаться, принимать решения…

Я полулежал в огромном кожаном кресле. Не связанный, не скованный – уже неплохо.

Судя по громадному окну, в котором виднелось только небо с проплывавшим цеппелином, мы находились в каком-то высотном здании. Этакий деловой пентхаус. Над столом висел большой поясной портрет совершенно незнакомой мне личности в белом саване – не Дзержинский, не президент, не… Может быть, это и есть Эрвин Альгримм?

Мамышев перехватил мой взгляд, улыбнулся и пощипал свою жалкую бородку.

– Не гадайте. В своё время человечество узнает его имя и благословит это имя…

– То, что останется от человечества, – уточнил я.

– То, что МЫ сочтём нужным оставить, – сказал комиссар ООН.

– Представляю, – сказал я.

– Не представляете, – сказал Мамышев. – Хотя до оптимума ещё далеко…

– «Золотой миллиард»? – спросил я.

Он усмехнулся.

– Возможно, и меньше. Гораздо меньше. Вы и представить себе не можете, сколько двуногого балласта наплодила наша бедная планета в ущерб людям деятельным, творческим, здоровым душевно и телесно…

– Особенно душевно, – сказал я. – Ваша затея так и пышет психическим здоровьем. В лечебнице профессора Чурилкина было навалом таких мироустроителей. Один, например, таскал целый бумажный мешок, набитый общими тетрадями. И каждая тетрадь содержала новый законопроект. Когда мешок переполнялся, его относили в котельную, но появлялся новый…

– Здоровая ирония, – кивнул он. – Здоровый скептицизм. Но вы не представляете себе, сколько подобных вам скептиков в конце концов соглашались с нашими доводами и становились в ряды избранных. Среди них были могучие умы и великие таланты, властители дум рафинированной публики и кумиры невежественной толпы. Певцы свободы и апологеты индивидуализма. У вас глаза на лоб полезут, когда я стану называть имена…

– Ну да, ну да, – сказал я. – Лени Рифеншталь, Вернер фон Браун, Эрнст Юнг, Карл Ясперс, Герберт фон Караян… Но тех, кто предпочёл покинуть Рейх, было гораздо больше, и в конечном счёте…

– А сейчас эмигрировать-то некуда, – сказал Мамышев. – Можете, конечно, назвать это всемирной диктатурой, а можете…

– Заговором дураков, – сказал я. – Вас же больше.

– Отнюдь, – сказал комиссар. Он отошёл от меня, обогнул стол и устроился в таком же кресле. – Вы ошибаетесь. Все дураки блюдут свой номер в лайне и уходят в Химэй с улыбкой на устах. Но на Простор тоже отправят не всех… Никто не будет разбрасываться ценным человеческим материалом. Если, конечно, этот материал не будет кочевряжиться – вот как вы…

– Налей-ка мне, любезный, водички, – сказал я. – От восторга горло пересохло…

Он нисколько не оскорбился и действительно встал, подошёл к кулеру, нацедил воды в пластиковый стаканчик и подал мне.

– Благодарствую, – сказал я и выпил. – А преступники – они тоже уходят с улыбкой на устах?

– Представьте – да! – воскликнул Мамышев. – С одной стороны – пожизненное заключение, с другой… Ну да вы понимаете. Это было гениально придумано: и кара, и поощрение – один и тот же процесс…

– А я, по-вашему, тоже пойду с улыбкой?

– Никуда вы не пойдёте, Роман Ильич, – строго сказал комиссар. – Глупости какие! Вы нам нужны.

– В качестве Достигшего? – поинтересовался я.

– И в этом качестве тоже, – сказал он. – У вас неплохо получается, мне докладывали… Только аудитория у вас будет более продвинутая. А потом, ближе к финалу, вольётесь в группу историков, которые станут разрабатывать структуру будущего мироустройства планеты…

– Какой-нибудь фашистский феодализм, – предположил я.

– Что за манера ко всему приклеивать знакомые ярлыки, – поморщился мой собеседник. – Если хотите, фашизм – естественное состояние человеческого общества… В нём немало правильного и полезного… Но вы только представьте себе планету, населённую творцами и мыслителями! Мир Полудня, «Туманность Андромеды», Касталия, которую обслуживают сонмы японских роботов! Ни войн, ни болезней, ни преступлений! Власть над материей, штурм звёзд! Да ведь ваше поколение только об этом и мечтало, а мы воплощаем эту мечту!

– Точно, мы только и грезили, как бы сбагрить родителей в богадельню – за компанию с нищими и калеками, – сказал я.

– Многие, кстати, и грезили, – сказал он. – Не стоит так уж идеализировать человечество. Из-за квартиры, бывает, папу с мамой заказывают… А бомжей норовят сплавить с глаз долой, всё равно куда… Так вот, не будет нищих и бродяг! И стариков. К сожалению, прокормить такое количество пенсионеров Европа не в состоянии… Но вот это уж временное и вынужденное явление. На освежённой Земле места хватит всем!

– Жаль только, жить в эту пору прекрасную нам с вами уж точно не придётся, – сказал я. – Вы вон с Китаем никак разобраться не можете, с исламскими фанатиками…

– А вот тут вы крупно ошибаетесь, – сказал он. – Вы не представляете, чего достигла современная медицина и генетика. Земная элита прекрасно выглядит – и не только благодаря пластической хирургии. Так что времени у нас хватит. У вас, кстати, тоже – когда вы встанете в наши ряды…

– Вона как! Отмогильное зелье придумали! – вскричал я.

– Называйте так, если хотите, – сказал комиссар. – Собственно, из-за этого всё и затеяли. Представляете, что началось бы, когда люди узнали, что умрут не все! От такой взятки ни один глава государства не откажется, ни один певец свободы… На коленях будет стоять и ручонки тянуть!

– Провести целую вечность в компании вам подобным, – поморщился я. – Бр-р… Скучная публика – все эти нынешние президенты, диктаторы да председатели. Серая. Ни тебе Черчилля пузатого, ни тебе Ельцина поддатого, ни тебе Сталина усатого или Фиделя бородатого…

– Вы правы, – кивнул он. – В перспективе серые нам не нужны. Их и не будет – со временем. Мы их терпим до поры…

– А-ба-жаю! – воскликнул я. – Можете не продолжать. После великой чистки – если этот номер у вас вообще пролезет – вы начнёте жрать друг друга. Группировки, интриги, разоблачения… Приметесь обвинять сообщников в нигилизме и отправлять на Биг Тьюб… Иначе ведь не бывает. И останется какая-нибудь бессмертная «золотая сотня». Или даже десятка…

– Вы ошибаетесь, – он помотал головой. – Уверяю вас, Мерлин. Небожителям нет нужды ссориться…

– А как же восстание Люцифера? – напомнил я.

– Ну, это поповские сказки, – сказал комиссар.

– Как же сказки, – сказал я, – когда я лично знаком с товарищем Денницей?

– Вы-то хоть будьте трезвым человеком, – укоризненно сказал Мамышев. – Так называемый Капитан Денница – это типичный городской фольклор… И молчальник Илларион, кстати, – тоже выдумка истеричных бездетных дамочек…

Я вспомнил прощальные слова Светозара Богдановича, но оглашать их не стал: будет сверхчеловекам сюрприз… Ты один не солгал нам, Князь Мира Сего: ад себе мы построили сами…

– Народ зря не скажет, – всё же заметил я. – Всё кончится очень плохо… для вас. Кстати, что за странная группа с утра пораньше нагрянула ко мне?

– А… эти, – он махнул рукой. – Это был диверсант из одной недружественной страны. Он загипнотизировал группу дезертиров из «Черити форс»…

– А теперь вы сказки рассказываете! – воскликнул я.

– Но вы действовали блестяще! – продолжал комиссар, словно не слыша. – Жаль только, что в ходе операции смертельно ранили майора Кырова – это был ценнейший кадр… Да, жертвы неизбежны! И всегда гибнут лучшие! Знаете, трогательная деталь: перед смертью он что-то говорил про моющиеся обои, про тёплые полы, про мебель… Собирался жить!

Я уж не стал объяснять комиссару, зачем покойному майору нужны были моющиеся обои. Прощай, элитный бордель!

– Панин, наверное, тоже собирался жить, – сказал я. – И все остальные мои друзья. И дети из его приюта… И…

– Панин – такой же упёртый идеалист, как и вы, – сердито сказал Мамышев. – Но у него были деньги, власть, влияние. Он мог натворить много глупостей. Если бы «меморандум Крашке» попал в Сеть раньше, тогда могли бы возникнуть некоторые… А теперь – это лишь одна версия из тысячи других. Мы тоже не сидели сложа руки!

– Значит, это всё правда, – кивнул я.

– Ну, всё, не всё… Реальность гораздо сложнее, – сказал он.

Врёт, подумал я. Панин и сам мог пустить документ в Сеть.

– Врёте вы всё, – сказал я. – Системы не вижу.

– Какая система, помилуйте, – Мамышев потерзал свои три волоска на подбородке. – У нас всё основано как раз на хаосе. Нужно только уметь плавать в этом море… Главное – смутить умы, а уж со смущённым умом мы как-нибудь управимся. Намёки, детали, проговорки – это страшная сила… Ба! Да вы не о мести ли мечтаете?

– Где уж мне, – вздохнул я. – Только терять-то мне всё равно нечего. Но вы-то… Как же вы жить-то потом думаете? Что детям скажете? Как объясните этот новый Холокост?

– А как сейчас живёт человечество? – комиссар задрал подбородок. – Кто-нибудь задумывается о судьбе, например, неандертальцев? Ведь люди наверняка их истребили. Это уж в наши дни учёные лепечут что-то об их неприспособленности и перемене климата. Прекрасно были приспособлены наши конкуренты. Но не повезло им… Только не надо о совести! Нет у природы ни чести, ни совести, ни жалости! То, что происходит, – естественный процесс! Мы – всего лишь инструмент! По-вашему, лучше бы люди умирали мучительно – от голода, жажды, болезней, насилия и техногенных катастроф на перенаселённой планете?..

Он говорил что-то ещё, приводил неотразимые аргументы, а я вспоминал слова старого сибирского писателя. Писатель побывал в Монголии, встретил в степи какой-то необыкновенный закат и сказал примерно следующее: вся эта красота предназначалась вовсе не для человека, а для иного существа – доброго, тонкого, нежного, гармоничного… А человек взял и убил этого ангела, да ещё и сожрал! Чтобы не мучился…

– Нет, – сказал я. – Память об этом преступлении сохранилась, и довольно крепко. Просто мало кто об этом задумывается…

– И как же она сохранилась? – осведомился комиссар.

– В Библии, – сказал я. – Очень просто. Открытым текстом. История Каина и Авеля. Потом стали толковать, что это метафора конфликта между кочевыми и оседлыми племенами… Вот где был первородный грех. И с тех пор человечество продолжает оправдываться перед собой… Я не вас имею в виду, а настоящих людей…

– Ну-ну, – сказал Мамышев. – А ваши «настоящие люди» – не каинова племени?

– Вы правы, – сказал я. – Зря я перед вами морализаторствую. Но вот есть у Салтыкова-Щедрина такая сказочка. Там один помещик пожелал, чтобы в его владениях не было вонючего мужицкого духа. И стало так. И что? Оголодал помещик, одичал, оброс волосом, встал на четвереньки… Так и вам суждено одичать… В конце концов вы поверите сами в свою брехню и устремитесь в Химэй, расталкивая всех локтями…

– Ну, это вздор, – сказал он. – Но вот вы – разумный человек. Разве вас не раздражали все эти вечные орды страдальцев в странах Третьего мира? Разве не орали вы, что хватит тратить народные деньги на помощь всяким басурманским голодранцам? Разве вам не хотелось, чтобы они куда-нибудь исчезли? Вот они и исчезают. А вы снова недовольны. Обыватели вас раздражали, дураки и консерваторы вас раздражали… Да и калеки, и уроды – что уж скрывать! Вот мы от них и избавляемся. Но ни одного стоящего человека туда не пропустим! А то ведь многие стремятся попасть на стартовую площадку из чистого любопытства…

– Странное любопытство, – сказал я. – Идти на верную смерть…

– Отнюдь, – сказал Мамышев. – В том-то и дело, что не на верную. Возможную – да. Но вдруг там и вправду открывается новый мир? В конце концов мы найдём способ с ним связаться…

Он заискивающе посмотрел на портрет, словно ища у него поддержки. Одухотворённый аскет в белой тоге безмолвствовал. Ну да, ну да. Ещё один Великий Учитель из бывших преподавателей лечебной физкультуры…

– В конце концов кто-нибудь вас остановит, – сказал я.

– Не дай бог, – сказал комиссар. – Не дай бог сбыться вашим словам. Машина запущена, отлажена и действует исправно. Мировая экономика перестроена в соответствии с потребностями Эвакуации. И в случае краха сей машины неизбежен скорый конец всему. Многие горячие головы поняли это и смирились. Просто мы не представляли, что прогресс пойдёт вот таким путём. А он взял и пошёл…

– Сам прогресс никуда не ходит, – вздохнул я. – Его ведут те, кто бежит впереди прогресса, – всадники, скачущие впереди лошади…

– Бесполезно с вами спорить, Роман Ильич, – вздохнул и мой собеседник. – Но я не причиню вам вреда и не отправлю на Узел. Пусть это сделает кто-нибудь другой. Ступайте. Рано или поздно вы со мной согласитесь – только не было бы слишком поздно…

– Я и так уже везде опоздал, – сказал я. – Всё проморгал и прохлопал…

– Только помните, – и комиссар погрозил пальцем, – что каждый ваш шаг отслеживается. Вы только вышли за порог своего особняка в Ванкувере – а мы уж об этом знали. И регистрация под чужим именем вам не помогла – наши люди вели вас от самого Шереметьева…

Вот как! А я-то боялся, что он заговорит о Доме Лося! Значит, Панин уже тогда затеял какую-то хитрую игру, в которой я – всего лишь деталь? Теперь и не узнать, в чём эта игра заключается…

– У меня дел много, – сказал я, стараясь сохранять невозмутимость. – На кладбище я, например, так и не сходил…

– Сходите, – усмехнулся он. – И принесите на могилах друзей священную клятву мести на пару с вашим папуасом…

Тут на его столе затрезвонил единственный телефон. Не крошечный мобильник в ухе, а старомодный аппарат из чёрной пластмассы – с проводом и наборным диском.

– Чего? – заорал комиссар Мамышев в трубку. – На подстанции? Какой ракетный тягач? Какой пропуск? С ума вы все там посходили? Какие медведи на мотоциклах? Не выпускать сикхов из казарм!

– Осложнения? – невинно спросил я. Браво, молчальник! Браво, капитан-самозванец! Уж не знаю, что вы там устроили для господина всемирного комиссара… Ты обманывал нас, только пробил твой час – больше ты никого не обманешь…

– Вы ещё здесь, Мерлин? – рявкнул комиссар. – Вон! И так на вас потрачено столько времени, а вы – никто, ничто и звать никак!

Я не обиделся. Только сказал на прощание:

– Значит – все там будем?

…Мерлин двигался в толпе таких же, как он и Киджана, – растерянных, испуганных, обрадованных, ошеломлённых… Разная реакция была у попавших в Простор.

Странного вообще было много. Лайбон, например, красовался в своём кислотном костюме, хотя Роман Ильич прекрасно помнил, что вождь покромсал вызывающую одёжку в приступе меланхолии. Ведро с тряпками Мерлин выносил самолично, когда оставлял родную квартиру навсегда. И копьё было при воине масаи – хотя Роман Ильич сам видел, что солдаты отобрали ассегай ещё на первом КПП.

Странности на этом не кончались. Да, их в конце концов «черти» схватили и повязали, но Мерлин знал, что произошло это в городе Казани, а лайбон утверждал, что в Монтевидео…

– Сербы это были, – говорил Мерлин.

– Болгары! – спорил Киджана. – Я болгаров ещё как поминаю!

Толпа двигалась медленно, и Роман Ильич то и дело различал в ней знакомые лица и фигуры. Даже майор Кыров был здесь, и Дима Сказка был здесь, и где-то впереди маячила стриженая круглая башка Панина, только к нему было не протолкаться.

Наверное, где-то была и Таня со своими маленькими изуродованными певцами…

– Если бы ты не кашлем прозвучал, то бы ничей глаз не услышал! – ругался Киджана.

– Ну да, ну да. Просто я тебя бросить не мог – еле тёплого! – возражал Мерлин.

За спором они и не сразу заметили того, что открылось впереди.

– Видишь? – Мерлин схватил лайбона за руку.

– Чего тебе видишь?

– Город!

– Какой тебе город?

– А такой! Он расположен четвероугольником, и длина его такая же, как и широта… Стена его построена из ясписа, а сам город чистое золото, подобен чистому стеклу. Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями: основание первое яспис, второе сапфир, третье халцедон, четвёртое смарагд, пятое сардоникс, шестое сердолик, седьмое хризолит, восьмое вирилл, девятое топаз, десятое хризопрас, одиннадцатое гиацинт, двенадцатое аметист. И двенадцать ворот как двенадцать жемчужин. Видишь, в главных воротах стоит ключарь Пётр и приветствует нас?

– Сам ты Пётр! – ответил Киджана. – У изгороди стоит слонёнок Такунда и машет хоботом!

…Дэн Майский сидел на краю крыши завода железобетонных изделий, болтал ногами и бросал вниз камешки – словом, вёл себя в высшей степени безответственно. Да и то сказать: сверху Зона, да ещё в редкий ясный день, да ещё в тихом месте, на окраине, кажется не такой уж страшной. Обычная заброшенная земля, вот только человеческий фактор её испортил.

– Вы бы ещё, панычок, оттудова посикать изволили, – ехидно присоветовал сталкер по прозвищу Мыло, злокачественный ветеран.

– Ибо сказано: лучше нет красоты! – поддержал его другой сталкер, Матадор, седой и тощий.

Дэн Майский среагировал не сразу, он неспешно повернулся на заднице, поднялся, не опираясь на руки, и вопросительно посмотрел на своих спутников.

– А если бы мы вас столкнули? – спросил Матадор.

– А зачем? – сказал Майский.

– А из-за снаряги, – сказал Мыло.

Славная снаряга у столичного гостя Дэна Майского! Отличнейшая! Не затрёпанный комбез вольного бродяги, в грязи и заплатах, но натуральный композит под старую кожу камуфлирующей расцветки. Да он ещё, поди, и цвет меняет по необходимости! Да он ещё, поди, и армирован весь внутри, чтобы пули не брали! Да в нём, поди, и силовые контуры установлены – не экзоскелет, конечно, но силушки прибавляет изрядно! Разве что стразов по швам не хватает, да и то единственно потому, что вышли стразы из моды. А разгрузка! Мать моя Зона, сколько ж добра понапихано в ту разгрузку! А рюкзак! В нём наверняка и аптечка от всех ран и болезней, и боеприпасы для затяжного боя, и сухпай на неделю, и чего ещё там не припасено для дальнего и опасного рейда! А примочки! А прибамбасы! А гаджеты! Свет не видывал ещё таких гаджетов!

Шлем на голове Майского подобен головному убору победоносного римского легионера, только вместо гребня у него лазерный фонарь – ослепит он и кровососа, и псевдогиганта, разве что здешних собак не ослепит, поскольку они и так слепые. А потом Дэн Майский запинает дерзкую тварь чудесными башмаками-самоходами…

Кажется, сними с себя Дэн Майский всю эту неслыханную роскошь – и пойдёт снаряга сама по себе хоть на Янтарь, хоть к Радару, да хоть и в страшную деревню Павшино. И будут мутанты расступаться в страхе и трепете перед уважаемой снарягой. Знать, куплена она не у жмота Сидоровича в подозрительной лавочке на последние гроши, но приобретена в элитном магазине «VIP-сталкер» по кредитной карточке на главнейшей улице Москвы, а то и самого Киева.

И весь из себя Дэн Майский словно пришелец из светлого будущего.

А вот телохранителей его смело можно назвать реликтами прошлого.

И у Мыла, и у Матадора комбезы старенькие, чинёные, вместо шлемов банданы выцветшие, рюкзаки похожи больше на солдатские мешки-«сидоры», а телохранят ветераны своего клиента при помощи обычных автоматов, и кажется, что автоматы те будут постарше самого конструктора Калашникова.

Ветераны, насытившись, сонно откинулись, прислонившись к ящикам, а Дэн Майский с помощью бинокля уныло и безнадёжно осматривал окрестности. Всё было тихо, и не просто тихо, а ТИХО. Как перед большой бедой. Вокруг здания раскинулся пустырь, кое-как оживляемый развалинами и остатками строительной техники. Вдали чернел лес, а солнце палило немилосердно.

– Господа, – сказал журналист, не оборачиваясь, – а что это там такое – лес вроде бы как-то вспухает или холмится?

Матадор и Мыло ответили – только не словами, а каким-то невнятным рёвом или мычанием.

Майский обернулся – и чуть не сиганул с крыши, но вовремя успел сообразить, что шутники просто-напросто натянули противогазы, да ещё и головы покрыли. Матадор напялил на голову натовский шлем, обтянутый маскировочной сеткой, а Мыло – натуральную каску пожарного, старинную, с двуглавым орлом, зато начищенную до блеска.

– Вашу мать! – воскликнул журналист и поспешно опустил забрало. В шлем его чудесный тотчас же начал поступать воздух из баллончика, что при такой жаре было даже приятно.

Почтенные клоуны переглянулись, сняли головные уборы, стянули противогазы.

– Отбой, – сказал Матадор. – Реакция у тебя неплохая – для Материка. А в Зоне, случись что, ты бы уже посинел и не жил…

– А я-то думал, что вы брови выщипали, – сказал Дэн Майский, вспомнив анекдот о невнимательном муже.

– Вирно батька Ленин казав: вчиться, вчиться и ще раз вчиться, – молвил Мыло, подняв палец.

– Что позволяет нам сделать далекоидущий вывод: не в Шушенском Ильич ссылку отбывал! – сказал Матадор.

– Так тогда же никакой Зоны и близко не было, – обиженно сказал Майский.

– Откуда мы знаем? – вздохнул Матадор. – Где же ещё вождь мирового пролетариата мог в себе такую чуйку развить?

– Ну хватит, – взмолился журналист. – Сколько можно? Я же там вправду что-то увидел: была ровная полоска – да вдруг пошла синусоидой… Что это было?

– Земля, как и вода, содержит газы, и это были пузыри земли! – провозгласил Матадор. – Шекспир, «Макбет». Да ты садись. Если слишком долго вглядываться в Зону, Зона начнёт вглядываться в тебя, а это последнее дело…

– Що то за голова, що то за розум! – похвалил напарника Мыло. – То мат-перемат, а то як соловийко спивае… Що бы мы без жидив робилы?

– А без хохлив? – подхватил Матадор.

Тут Дэну Майскому стало тревожно – такому бессмысленному словоблудию старые солдаты обыкновенно предаются перед атакой или бомбёжкой…

– Может, вы мне всё-таки объясните – чего мы тут высиживаем? – сказал он. – Что будет, что ожидается?

– Господь милостив – то ничогиньки нэ будэ, – сказал Мыло. – Если повезёт.

– А что это вообще за операция? – спросил Майский. – Теодор… то есть Большой мне ничего не объяснил…

– Секретная операция, – сказал Матадор. – Конспирация с целью пресечения утечки информации и диффамации…

Тут над их головами пронесся совершенно нестерпимый вой – и где-то совсем рядом рвануло. По крыше забарабанили камешки.

Матадор включил связь и заорал:

– Вы что там, с ума сдурели, падлы, сэр? А-а… Вот в чём дело… А мы-то думали… Да быть не может! Да понял, понял, что не телефонный разговор… Да мы и так в полной боевой, сэр… Нормальный парень, только немножечко герой… До связи!

Потом он взял у Майского бинокль, поднялся и стал смотреть в ту сторону, откуда прилетела мина, но, видно, ничего не высмотрел.

– Маскироваться они умеют, – сказал сталкер. – Вот если бы ещё стрелять научились…

– И всё-таки – что происходит? Как же я-то учиться буду, если ничего не понимаю?

– Мы под Колпином скопом стоим, артиллерия бьёт по своим, – сказал Матадор. – Процент дураков среди вольных сталкеров, Дэн, такой же, как среди прочих сообществ, страт и коллективов. И вот три таких дурака, а именно вольные сталкеры Умная Маша, Халдей и Коммунист, вскладчину купили у белорусов ротный миномёт с ящиком боеприпасов, заначенные ещё с партизанских времён. И ещё у оружейников заказали. И стали наши связчики осваивать навесную стрельбу путём прискорбных проб и трагических ошибок…

– Маме их трясця, – заметил Мыло, и его даже передёрнуло – видимо, сталкивался с такими ошибками.

– Это же получается – горилла с гранатой в пороховом погребе, – сказал Майский.

– Совершенно верно, коллега, – сказал Матадор и продолжал: – Мы бы, конечно, эти упражнения пресекли и миномёт конфисковали, но, на дурацкое счастье, одна такая мина угодила в нужное место. А там банда Форина, полные отморозки, добивала «долговский» квад в развалинах «Сельхозтехники» и почти добила. А тут неожиданная помощь с небес. С тех пор «Долг» за эту троицу горой, и сам Петренко горой, а с Петренкой даже Большой считается… Но они больше не будут. Во всяком случае, в нашу сторону. Слава богу, а то я уж подумал, что это военкеры берут здание в вилку на всякий случай…

– Военкеры? – спросил Дэн.

– Ну, военсталкеры, – пояснил Матадор. – Хоть мы сегодня все и заодно, но пока начальники согласуют, пока притрутся…

– А вы, значит, волькеры? – сказал Майский.

Матадор задумался.

– Хм, почему бы и нет, – сказал он. – Если этому сокращению суждено прижиться, так оно и приживётся. Волькеры… Странно, что до этого ещё никто не додумался… Вот что значит гиена пера! У народа, у языкотворца, умер звонкий забулдыга-подмастерье… Ох, прости, Дэн, не подумал, дурман ядовитый…

– Да нет, ничего, – сказал Майский, но поёжился. – Как же они это хозяйство таскают? Там одна опорная плита…

Мыло захихикал, а Матадор пояснил:

– Опорная плита по жребию досталась Умной Маше. И Маша, подтверждая свой ном де гер, то бишь военный псевдоним, наменял у народа кучу «волчьих слёз», и «слёзки» эти он прилепил по окружности плиты на жвачку, а жвачка, естественно, по дороге высохла…

– Надо было на эпоксидку сажать, – сказал Майский. – А про «слёзки» я читал, что они ношу облегчают… Но всё-таки, что за операция? Какая причина сплотила вольных сталкеров, военкеров и прочий народ в Зоне?

Матадор пожевал губами и нехотя сказал:

– Белый пропал.

Хуже нет для журналиста вытягивать информацию при полном неведении! Бегаешь один, как дурак, среди занятых людей, а они посылают тебя друг к другу и ещё дальше…

– Кто такой Белый?

– То довга справа, – сказал Мыло. – Бо Билый то е Билый. Чужому не понять.

– Видишь ли, Дэн, – сказал Матадор. – Белый – это такой человек, которого в Зоне никто не смеет тронуть – не вольный, не военный, не миротворец, не последний мародёр, который за «вечерний звон» родную маму на поругание бюрерам отдаст. Своего рода неприкасаемый… Мыло! – внезапно заорал он. – Ты лестницу прикрыл?

– Та я там растяжку поставив, – беспечно сказал Мыло и даже зевнул.

– С ума сошёл, – сказал Матадор. – Как же мы слезать будем, если её кто-то посторонний сдуру тронет? Послал же мне господь связчика…

– Та я тую гранату поставив… кустическу… – оправдался Мыло.

– А-а… кустическу – это ничего, – сказал Матадор, но вдруг снова рявкнул: – Я же тебя лестницу «жгучим пухом» оплести просил! Мы же в секрете сидим! Тише травы ниже воды! А ты – кустическу! Вот обнаружат нас – тогда узнаешь!

– Вы что – не боитесь эту пакость? – спросил Дэн и поморщился при мерзком воспоминании.

– У нас не настоящий пух, – сказал Матадор. – У нас имитация. Берём обыкновенную ёлочную гирлянду, обрабатываем её соответствующим образом… Мастер, конечно, распознает, а средний бандит нипочём… Ты, Мыло, ведь забыл гирлянду? Признайся – забыл? Бить не буду…

– Я её не забув, а ты мени не забыв! – Мыло тоже решил блеснуть языкотворчеством.

– Мужики, мужики, – напомнил Дэн. – Я всё про Белого. Что он у вас делает? В чём его функция?

– Нияка Билый не хвунция, – сказал Мыло. – Вин людэй рятуе. И кого не трэба рятуваты – тэж рятуе…

– Если повезёт, – сказал Матадор.

– Он что у вас – вроде МЧС?

– Нет, – сказал Матадор. – У нас один Белый. Конечно, друг дружку и мы стараемся выручить при случае, а он только этим и занимается. Занимался… Ну-ка, что-то я давно на связь не выходил…

Он долго возился с крошечной рацией (это устройство никак не вписывалось в допотопную экипировку парочки), звал Большого, но не преуспел…

– Ни фига в эфире, – сказал он. – Ни звука, ни шороха. То ли радиомолчание Большой объявил, то ли Зона заткнула…

– А она может? – спросил Майский.

– Она всё может, – сказал Матадор. – Капризная дама. Как и всякая родина…

– А она вам родина? – сказал журналист.

– Отечество нам Царское Село, – ответил Матадор. – Не знаю, Дэн. Но вот что целый мир ваш нам чужбина – это точно…

Понял журналист, что прямыми вопросами ничего не добьётся и что остаётся ему одно – копить крохи в надежде склеить целую картину.

– Странный у вас секрет, господа, – сказал он. – Говорим в полный голос, встаём в полный рост, акустическую гранату вот приспособили… Сидел я у погранцов в секрете на границе с Северной Кореей, знаю, там за кашель пришибить могут…

– Какой-нибудь глянцевый журнал для настоящих мачо? – поинтересовался Матадор.

– Да нет, я типичный фрилансер…

– Так я тебе скажу, как фристалкер фрилансеру: вы болван, Штюбинг, пока не доказали обратного. И я был таким же болваном, и Мыло… Правда, Мыло и завис на этой стадии… Короче, Дэн, не задавай лишних вопросов и делай что велят. Да, пост наш чисто номинальный, на всякий случай. Пекинес тут на прорыв ни за что не пойдёт, хотя квадрат относительно безопасный, хоть на ПДА посмотри, да и до Периметра недалеко… Но там на Периметре такой укрепрайон, что любая точка пристреляна. И военкеров полно, и миротворцев… Их задача – банду не выпустить. А все действия в Зоне они нам предоставили и ещё кланам…

– Гляжу я, – сказал журналист, – что главный монстр на Зоне всё-таки человек.

– А як же, – сказал Мыло.

– Так что проскучаем тут до темноты – и баиньки, – сказал Матадор. – Если, конечно, связь восстановится. А ты думал, Большой тебя пошлёт «Агропром» прочёсывать? Нет, хорошего помаленьку. Псевдогиганта ты уже видел, «карусель» я тебе показал, из «жадинки» выдернул… На первый раз достаточно. Ты же для нас не отмычка, а дорогой гость. Спасать и сохранять. Вот подожди, придётся тут заночевать, тогда узнаешь, какова Зона… Тишине никогда не верь, даже если я тебе говорю, что всё в порядке…

И точно – совсем неподалёку что-то звякнуло, словно гвоздь упал на бетон или железнодорожный костыль.

Ветераны молниеносно залегли и выставили стволы в сторону звука.

Дэн Майский тоже залёг – но далеко не так ловко. И тоже выставил свою маленькую «беретту» – оружие для вашего уик-энда, как говорит реклама. И только тогда увидел, что в парапет крыши вцепилась маленькая трёхлапая «кошка».

– Винница, мужики! – раздался высокий голосок.

– Винторез! – откликнулся Матадор. – Всё равно не торопись, башку покажи…

Показалась и башка в армейском шлеме, а потом и весь человек (вернее, человечек) перевалился через парапет и поднялся. Поднялись и сталкеры, поставив автоматы на предохранитель. Майский тоже принял вертикальное положение, как старшие.

– Здорово, Киндер! – сказал Матадор. – Как это ты подкрался так ловко?

– Тем и живём, – с достоинством сказал пришелец.

– Витэр з моря, гости з… ну ты понял, – сказал Мыло.

– Как ты жесток, дядя, – сказал прибывший. Ростом он был по плечо даже Мылу, а снаряга на нём была честь по чести – только всё какое-то маленькое, миниатюрное, даже помповик казался детским. Так примерно мог бы выглядеть сын полка, которому армейские умельцы спроворили и гимнастёрочку, и галифешечки, и сапожки стачали, и укороченным кавалерийским карабином снабдили. Натуральный эльф, и даже ушки острые показались, когда снял мальчонка шлем. Но нет, не мальчонка – лицо мужчины средних лет, и шрам безобразный на щеке…

– Знакомься, – сказал Матадор. – Это личный гость Большого, знаменитый журналист Дэн Майский… Дэн, это наш знаменитый Киндер…

– Очень рад, – сказал Киндер всё тем же девичьим голоском. – Если не ошибаюсь, вы автор книги «Битва кремлёвских карликов»?

– Было дело, – вздохнул журналист.

– А шо – бюреры вже до Кремля докопалысь? – обрадовался Мыло.

– Нет, это просто творческий экстремизм, – сказал Майский. – За что и поплатился…

– А, так вы – эмигрант? – догадался Киндер.

– Вроде того…

– Гаси базар, – сказал Матадор. – С чем пришёл?

– Да Большой меня поднял, прямо с Галки снял, – пожаловался Киндер.

– Ох, ты доиграешься со своей Галкой, – сказал Мыло. – Колысь прыспыть вона тэбэ, як маты малятко… Цицькой задавыть…

– Помолчи, Мыло, – сморщился Киндер. – И назначил меня Большой вроде как вестовым, поскольку связи не доверяет…

– Её, кстати, и нет, связи, – сказал Матадор.

– Давай-ка отойдём, пошепчемся, – сказал Киндер.

– Хрюли шептаться, – сказал Матадор. – Заодно расскажешь всё по порядку, а то господину Майскому не терпится войти в курс дела…

Киндер задрал головёнку и поглядел на журналиста с большим сомнением.

– Давай-давай, – поторопил Матадор. – Ты же у нас теперь штабной, всю картину видишь. Вот и рассказывай как бы ему…

– А вы про меня в своей книжке напишете? – спросил Киндер.

– Непременно, – сказал Майский. – Если живой останусь.

– Вот это правильная формулировка, – сказал Матадор. – Значит, понемногу втягиваешься…

– Значит, так, – сказал Киндер. – Большой с генералами Твердолаптевым, Гомолякой и Уэббоком плюс Воронин и нынешний глава «Свободы» – ну не могу я их запомнить, чехарда какая-то, – решили устроить очередной карачун всем бандитам и мародёрам и на этой почве объединить усилия… Тем более что, по данным разведки, в Зону прибыл Пекинес – то ли на сходняк, то ли что-то ценное надыбали. Назначили начальнички время «Ч». И тут пропадает Белый. Никто три дня его не видит. Ну ладно, мало ли что. Но! Ночью в «Хардчо» вваливается Раммштайн – один, без Лунохода. Весь в кровище, еле живой. Два огнестрела на нём. Но в баре был как раз Пилюлькин, а набраться ещё не успел. Обиходил, перевязал, уколол, своих дежурных из больнички вызвал. Раммштайн, прежде чем отрубиться, рассказал, что ходили они с Луноходом на окраину Припяти, зачем – не уточнял…

– Та я знаю зачем, – сказал Мыло, но Матадор пихнул его в бок.

– И вот лежат они на развалинах стадиона, никого не трогают, изучают обстановку. Видят – идёт Белый, торопится, кого-то выручать наладился. И тут из-за кустов выскакивает этот новенький, Топтыгин. Человек-гора. Мы-то думали, что он уже давно псами растерзан, а он в бандюки подался! Вот тебе и дитя природы! Бьёт, гадёныш. Белого по башке, взваливает на плечо и тащит! Ну, Луноход, конечно, не стерпел, прицелился в ноги и выстрелил. Он хорошо стрелял-то, Луноход, а тут оплошал. Но! Топтыгин не один был, их там ещё человек пять! И стали они Лунохода с Раммштайном поливать огнём из пяти стволов. Лунохода сразу завалили, а Раммштайна подранили, он мёртвым прикинулся. Подходят. Обыскали, стволы забрали, ПДА растоптали, хабар, какой был, утащили. Один хотел Раме контрольный выстрел сделать, но главный сказал, что вон, мол, тушканчики скачут, пусть помучается, сучара вольная, будет знать, как на деловых залупаться да облавы устраивать. А Раммштайн-то про облаву ни сном, ни духом!

– У военных протекло, – горько сказал Матадор. – Ну и?

– Раммштайн сильно разозлился, – сказал Киндер. – Ладно, думает, кранты. И пишет на рюкзаке кровью, что Белого блатные схватили. И готовится принять плохую смерть. Но тушканчики его окружили, постояли, да и поскакали по своим делам!

– Брэхня, – уверенно сказал Мыло. – Химера, кажуть, ще можэ ранену людыну нэ чапнуть, але тушканчики… Воны ж як те пасюки!

– Не скажи, Мыло, вокруг Белого иногда такие вещи случаются… Ну, Раммштайн и поднялся. Кое-как перетянул грудь тельником и пошёл, благо ноги целы. И на одной злобе до бара дотянул. Большой сам примчался, взбесился. Да и весь народ взбесился: смерть блатным и чёрным! На святое посягнули!

Тут вызывает Большого сам Пекинес и говорит: Белый у нас, обеспечьте свободный проход, рефрижератор с мороженым по случаю жары, пару автобусов до польской границы и много ещё чего, а выкуп назвал такой, что Большой побледнел… Стал он время тянуть…

– Простите, – вмешался Майский. – Я в заложниках трижды был – два раза добровольно, а про третий я уже господам сталкерам рассказывал. Это ваш Пекинес время тянет. Зачем-то ему этот Белый нужен. Точно.

– Вот и Большой так же решил, – сказал Киндер. – Ну, где они сидят, мы быстро узнали – в подвалах «Агропрома».

– Ну так они сами себя в ловушку загнали, – сказал Матадор.

– Если бы, – сказал Киндер. – Тут в углу бара просыпается Гуран, входит в курс дела и говорит: плохо дело, ребята, у Пекинеса есть такой человек по кличке Зоофил, вроде бандитского шамана. И этот Зоофил вроде бы может с бюрерами договариваться. Он целое их кубло на мороженое подсадил. И они якобы могут для него ходы копать, куда попросит…

– А откуда Гуран знает? – сказал Матадор.

– Так он же сам из бандитов. Может, связи остались… А меня к вам Большой прислал вот почему. Среди военных крыса завелась…

– Тоже новость, – сказал Матадор. – Их там полно. А мы-то при чём?

– Большой думает, что Пекинес будет выходить именно тут, – сказал Киндер. – В здании.

– Чего ж Большой тогда одного тебя сюда прислал, а не всех?

– Да потому что Пекинес как-то странно себя ведёт. Большинство своих людей разбросал по разным точкам, чтобы наши тоже рассредоточились… Так что теперь их собрать по-быстрому не получится, не на Материке всё-таки воюем, прямых дорог нет. Собак всех переполошили, зомбаки под ногами путаются, на Свалке вообще чёрт знает что…

– А Белый точно жив? – сказал Матадор.

– На что он им убитый-то?

– Извините, – вмешался Майский. – Я что-то не пойму. Сначала вас, то есть нас, посылают прикрывать заведомо безопасный сектор. А потом внезапно оказывается, что тут-то и есть самый Сталинград. Так дела не делаются. Ещё раз извините…

– Это правильно, Дэн, что извинился, – сказал Матадор. – Только в Зоне с логикой плоховато, и не только с логикой. Вот в лагерях есть поговорка: «Не веришь – прими за сказку». А у нас по-другому: «Не веришь – прими как данность».

– Я же вам и говорю, – сказал Киндер. – Где Белый замешан, всегда жди сюрпризов…

– Так, может, ваш Белый ещё и причинно-следственную связь нарушает? – предположил журналист.

– Белый всё что можно нарушает, – сказал Матадор. – Как беззаконная комета в кругу расчисленных светил… Только никак я в толк не возьму, почему Белый позволил салаге себя скрасть? И почему эта отмычка семипудовая, Топтыгин, подался к бандюкам? Им же вроде старая вера не велит…

– Брэхня, – обозначился Мыло. – Не можуть бюреры так швыдко копаты…

– Да там вояки ещё когда ходов понаделали, – сказал Киндер. – И агрегат свой землеройный наверняка бросили. А бюрерам один хрен – что бетонными блоками жонглировать, что фрезу вращать.

– В гостях у сказки, – развёл Майский руками. Он вообще-то привык, что журналистов будущие герои всегда норовят наколоть, а потом читают статейку да животы надрывают…

– Всё, КВН закончен, – объявил Матадор. – Будем надеяться на лучшее и готовиться к худшему. Мыло, спустись вниз и намотай на перекладины наш липовый пух. Киндер, тебя учить не надо, прикинь, как нам лучше распределиться. Дэн, покажи свою марсианскую ружбайку…

Через четверть часа крыша, обширная, как палуба авианосца, превратилась в маленькую крепость – правда, с огневой мощью было плоховато, а с боеприпасами и того хуже.

– Связи нет, – объявил Матадор. – Переходим ко второму пункту. Если бюреры сделают им выход прямо под нами, в здании, что маловероятно, то… там у нас тоже кое-что имеется. Вряд ли, конечно, они полезут на крышу, что им здесь делать, но лючок, который под нами, мы всё-таки обезопасим… Отойди-ка, фрилансер…

Майский с удивлением обнаружил, что действительно стоит на крышке, окованной жестью. Замка, правда, не было, и в петли Мыло загнал ржавую арматурину.

– Хлипковатая, – заметил Киндер. – Да они ведь мину могут поставить да рвануть…

– Не полезут они на крышу, – сказал Матадор. – Они ночи дождутся и будут просачиваться через Периметр…

– Ты же сказал – там полный непроходняк, – заметил Дэн.

– Там военкеры, – сказал Матадор. – Они все продажные. А миротворцы всего боятся. Где и когда эти писмейкеры героизм проявляли?

– Бывало, бывало, – сказал Майский. – Не надо их всех дерьмом-то мазать.

– Да хоть Юкку-Пекку взять, – поддержал его Киндер.

– Исключение подтверждает правило, – сказал Матадор. – Он потому и дезертировал, что не вписывался…

– К нам бы его сюда, – мечтательно сказал Киндер. – Никогда головы не теряет, чухна белоглазая! Но далеко сейчас Юкка-Пекка – если жив, конечно.

Солнце между тем помаленьку начало сваливаться на запад.

– И чего это сегодня так печёт? – сказал Киндер. – Не припомню я в Зоне таких ясных дней…

– А это Земля наша, матушка, с Зоной борется, – сказал Матадор. – Земля ведь живое существо, а Зона – болячка. Вот и решила планета болячку прижечь. Кстати, в такие редкие дни у мутантов падает активность…

– Вот бы всё лето такое стояло! – воскликнул Киндер. – Болота эти гадские высушило…

– Хлопцы, – сказал Мыло. – А чому ж той Пекинес не скрал Болотного Доктора?

– Потому что Доктора сама Зона бережёт, – наставительно сказал Киндер.

– Так вона ж и Билого тэж…

– Да вот не уберегла, – вздохнул Матадор. – Хотя и странно…

Всё это время Дэн Майский слушать слушал, а в бинокль-то посматривал.

– Собаки бегут, – объявил он. – Штук десять.

– Де? – вскинулся Мыло.

– Далеко, – сказал Дэн. – Примерно там, где лес заплясал…

– То и нехай бегуть… А в нас завжды тихо…

– А может, вот сейчас, под нами, какие-нибудь твари возятся, – предположил Майский, продолжая обозревать окрестности.

– Нет там никого, – устало сказал Матадор. – Я бы почуял. Да и случайные люди сюда не сунутся. Все знают, что там химера живёт…

Майский чуть не подпрыгнул, но сумел сдержаться.

– Ложная тревога, – сказал Матадор. – Слух насчёт химеры пустили мы сами. Химеры так близко к людям не селятся, не любят они этого…

– А у Белого, говорят, ручная химера есть, – сказал Киндер.

– Брехня, – сказал Мыло. – Скажи ещё, шо он её ще кутёночком взяв и выгодував…

– Я уже ничему не удивляюсь. Ей-богу, вот выручим мы Белого, так я с него с живого не слезу – пусть перестанет темнить.

– А всё-таки мы трое – его крестники, – сказал Киндер. – И мне по барабану, как он меня из подвала вытащил. Главное, что вытащил. Так что не старайся, Матадорушка, всё равно он тебе ничего не скажет. А если скажет, так враз свою силу потеряет…

– Киндер, Киндер, – укоризненно сказал Матадор. – Дитё ты и есть дитё. У тебя за спиной всё-таки высшее образование, хоть и физкультурное…

– Билому сама Зона ворожить, – сказал Мыло.

– А почему тебя Матадором зовут? – спросил Майский – он всё-таки не забывал, что ему заказан сценарий, и спешил нахвататься деталей сталкерского быта.

Мыло в очередной раз противно захихикал. Седого сталкера это не смутило.

– Потому что я обожаю корриду, – сказал он. – Денег я не коплю, в могилу их не заберёшь, зато каждый год езжу в Испанию, оставляя Мыло без присмотра. И в День святого Фермина, седьмого июля, принимаю участие в беге с быками.

– В белых штанах? – уточнил Майский.

– И в белой рубашке, – сказал Матадор. – И в красном берете. И в красном пионерском галстуке. И так мне хорошо…

– Неужели в Зоне риска не хватает? – сказал журналист. – Я так в Испании вёл чисто растительную жизнь с устрицами и тинто бланко.

– Там, парень, риск человеческий, естественный. Там и адреналин настоящий. А здесь всё такое… нелюдское…

Тут вмешались Мыло с Киндером и стали пенять Матадору, что он деньги на ветер пускает ради своей блажи, а вот побегал бы он наперегонки с кровососами, как все добрые люди, или хотя бы с припятскими кабанами, которые могут выпустить кишки не хуже мелких испанских бычков.

Мыло же на вопрос, почему он Мыло, ответил кратко:

– Гыгыена…

…Майский глядел в бинокль, медленно поворачиваясь по кругу, и думал, что его фильм так и начнётся – с бега быков в Памплоне, благо студия им. Довженко теперь богатая…

– Внимание! – воскликнул он. – Со стороны Периметра к нам едут гости…

Теодор Аблязизович Пак было имя ненастоящее. Вроде как Рустам Святославович Кац, если кто понимает. А как по-настоящему Большого звали, никто не знает или не помнит. Начинал он простым вольным сталкером и кликуху «Большой» получил не по причине богатырского телосложения, а потому что в запале крикнул своему старшему после очередной затрещины: «Я уже большой!» Так и повелось, так и прошёл он славный боевой путь от отмычки до гранд-мастера. Жил как все, в рейды ходил как все, денежки спускал в барах как все…

Только проснулся он однажды в своей комнатёнке задрипанной, потянулся и объявил: «Больше так жить нельзя!» Потом этот слоган во всех барах вывешивали…

Ну, не он первый так думал и не первый провозглашал по тяжёлой утрянке, только встал Большой, посмотрел на остатние финансы, тяжелёхонько вздохнул, собрал все вещи и пошёл прочь из Зоны, даже не поправив здоровья.

И целый год не давал о себе знать.

Потом в Предзонье стали появляться какие-то новые люди. И были эти люди страховыми агентами.

До этого в Зону кто только не совался – и с российской, и с украинской стороны – в надежде срубить лёгкую деньгу или же просто скрыться и переждать до лучших времён. И такие чудаки находились. Проще бы им было в жерле действующего вулкана отсиживаться.

Были среди них и отставники, и бандиты, и безработные, и погоревшая на экзаменах абитура, и, конечно, шпионы всех мастей и разведок, а вот страховых агентов не бывало. Во всяком случае, в профессиональном качестве, а биографий здесь не спрашивали.

Обыкновенно такой агент подходил к вольному сталкеру и заводил с ним разговор о том о сём, о семье, о здоровье; можно было за такую настырность и в пятачину заработать, но страховщики только утирались и свою линию гнули: ну вот станешь ты калекой, инвалидом, а у тебя ведь родители есть, а то и детки, ты же не волк-одиночка, как Байконур с Идолом, ты о перспективах думать должен…

Некоторые начали задумываться. Потому что разве это жизнь: похмелье, рейд, парочка артефактов, барная стойка, драка, похмелье, рейд, внезапная «утренняя звезда», найденная по редкой удаче, эйфория – а потом или кровосос из кустов, или незамеченная «жарка», или бандитская пуля и кирдык. Кирдыка никому не хотелось.

А вот если уважаемый вольный сталкер Вирус согласен не дотла пропиваться, а какую-то сумму вносить в качестве страхового взноса в «Сталкербанк»… а в случае увечья… а в случае гибели… а если ни увечья, ни гибели, так запросто можно открыть когда-нибудь Своё Дело…

Что это за диво такое – «Сталкербанк»? Что общего может быть между сталкером и банком? С банками даже последние жмоты и скопидомы (а таких в Зоне тоже хватало) старались не связываться: сегодня он банк, а завтра его с собаками ищут…

Осторожный народ был в Зоне. Недоверчивый и подозрительный – такова жизнь. Жмоты и скопидомы, однако, потихоньку стали выспрашивать: что за банк, кто его учредил, откуда взялся…

Так ведь это сам Т. А. Пак! – радостно говорили агенты. – Вы же его знаете! Вы же сами его Большим нарекли, так вот – истинно большой человек вышел из ваших забубённых рядов!

Вскоре Большой и собственной персоной нарисовался. Верхом на «бентли». И даже в костюме-тройке, и сидел этот костюмчик на Большом так, словно сами синьоры Дольче энд Габбана его подгоняли на заказчике, ласково оглаживая по интимным частям. И нос у Большого теперь не сломанный кулачищем покойного Трактора, а благородный такой носик римско-греческого типа.

Собрать вольных сталкеров трудно, их и убедить-то собраться невозможно.

Но была у Большого хорошая такая убеждалка. Или убедиловка. В твёрдой валюте.

В Предзонье, за гостиницей «Тарасова хатка», воздвиг знатный гость целый павильон для собрания, вроде Летнего театра в Юрмале. Да ведь летом и было дело. В конце форума обещана была жрачка и выпивка от пуза а-ля фуршет. А многим и просто поглядеть хотелось на перерожденца, сменявшего сталкерскую волю на буржуазную роскошь.

И вот вышел Большой к трибунке (а трибунка-то старая, с гербом СССР, в каком-то сельском клубе нашли), и воскликнул Большой:

– Мужики!

– Мужики все на покосе, – отозвался кто-то из зрителей, говорили, что Грибок.

Большой смутился и поправился:

– Товарищи!

– Товарищи все в Пхеньяне! – не унимался Грибок.

– Коллеги! – Большой пошёл на хитрость.

– А коллеги все на Янтаре, в белых халатах! – сказал неумолимый Грибок, доказав тем самым свою сущность.

Соратниками Большой не стал людей навеличивать, поскольку Грибок наверняка заметил бы, что соратники все в погонах.

– Короче, я к вам с делом пришёл, – сказал наконец Большой, и Грибку нечего было возразить. – Больше так жить нельзя. Мы не америкосы-хищники на Клондайке и не варнаки с Ленских приисков. Идёт двадцать первый век, и этот век бросает нам вызов…

И пошёл, и пошёл.

Всякий Клондайк рано или поздно прекращается, сказал он. Или золото кончится, или монополии протянут туда свои хищные лапы и начнут промышленную добычу. А вот если бы на том же долбаном Клондайке регулярно происходили землетрясения, после которых открывались бы всё новые россыпи и жилы, то до сих пор так бы и ковырялись отважные одиночки, потому что драгу там не поставишь и шахту не пробьёшь, если то и дело меняется рельеф местности. Вот в таком положении вольные сталкеры и находятся.

Эту аллегорию грамотный растолковал неграмотному, и все согласились, что Выброс – то же землетрясение, если не хуже.

Вольные сталкеры, продолжал Большой, будут всегда, сколько их ни ставь вне закона. Да хоть раком ставь! И артефактов много не бывает. Ведь большинство из них к тому же на Материке быстро теряют свои спасительные (или губительные, или ещё какие) свойства. Поэтому сталкеры без работы не останутся. А, значит, нужны, просто-таки необходимы им и охрана труда, и техника безопасности, да и колдоговор, в конце концов, необходим…

Тут, говорят, сталкер по прозвищу Коммунист провозгласил:

– Верно! Даёшь социалистический способ производства! Вставай, проклятый заклеймённый!

Большой сказал, что Коммунист отчасти прав, но лишь отчасти, потому что социализм в Зоне организовать, конечно, можно, только вот хабара больше не будет и много людей придётся вывести в расход во имя. Значит, нужны материальная заинтересованность и частная собственность – и здесь, и на Материке. На первых порах пусть будет страховка, а потом, на базе страхового фонда, можно и развернуться…

При слове «фонд» народ нехорошо насторожился, поскольку в нашем коллективном бессознательном это понятие тесно сопряжено с безудержным воровством и приобретением прогулочных яхт размером с «Титаник».

Нет, сказал Большой, у нас другой будет фонд, правильный. Под вашим контролем. Скидываемся же мы, если у кого несчастье? Не волки же мы позорные? Разве мы не славяне? Каждый из нас заслужил после рейда, пусть и неудачного, и медосмотр, и баньку, и чистые простыни, и сытный ужин, и выпивку не до усрачки, и немного женской ласки, не связанной с венерическими заболеваниями. Да и законную свою нужно утешить: маленько денег послать! Щоб нэ журылася та нэ турбовалася… И не обогащать перекупщиков и тех, кто за ними стоит…

Тут поднялся Матадор, который тогда об Испании только трепался и мечтал, и сказал в таком смысле: мол, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и военные утопят в крови нашу сталкерскую Утопию, извините за невольный каламбур.

А что военные, возразил Большой. У них что – жалованье высокое? Или здоровье казённое? Или пенсия большая? Можно и с военными договориться, когда убеждалка будет…

Фуршет ни у кого возражений не вызвал. Все гадали: откуда у Большого такие средства завелись – может, у него заначка неслабая была? Может, банк ограбил или инкассаторскую машину?

Но в приличном обществе спрашивать о происхождении первого миллиона считается неэтичным.

А сталкеры считали себя приличным обществом. Во всяком случае, им так хотелось.

Конечно, никакого голосования не было, но все решили: мешать Большому не станем, а станем ему помаленьку отщипывать из добычи – вдруг что да получится? Хуже не будет.

Небезызвестный Сидорович сказал тогда: нет, никуда я из Зоны не уйду, охота посмотреть, как Большой башку себе свернёт.

И обломилось Сидоровичу такое зрелище.

Уже к осени в Предзонье появилась вполне справная больничка с нехилым оборудованием. Сталкер Пилюлькин вспомнил о своём тяжёлом медицинском прошлом и первым предложил Большому свои услуги, хоть и слегка дисквалифицированные. Над входом весёлый Пилюлькин повесил транспарант:

«Хватит жить – пора лечиться!»

Конечно, при Зоне и раньше существовала какая-то инфраструктура: нечто вроде гостиниц с барами и помещениями для ночлега, мастерские оружейников, лавочки перекупщиков и прочее, но только «Сталкербанк» привёл всю эту вольницу в систему. Посёлок городского типа Молодёжный стал базовым. С местным начальством договориться удалось быстро, поскольку был посёлок явно неперспективным и медленно умирающим.

Большой провёл на Материке оргнабор – этим прочно позабытым словом именовалась вербовка нужных людей. Безработные оружейные мастера из Ижевска и Тулы потянулись на Украину (звыняйте, громадяне, в Украину), чтобы поставить дело на широкую ногу, медики из малых городов, кулинары, таксисты, люди без профессии, готовые выполнять любую работу… Ловко играя на малейших противоречиях между славянскими державами, находя в законах многочисленные щели, Т. А. Пак явно выстраивал государство в государстве.

С военными дело обстояло похуже. Сперва предстояло растлить генералов двух армий и нейтрализовать миротворцев – вот уж кто ошивался вокруг Зоны без всякого смысла. Генералы к растлению были готовы, как гимназистки Серебряного века, только аппетиты у них были побольше. Генералов ловили на взятках, меняли, и каждый последующий становился всё сговорчивее. А офицеры и рядовые тоже потихоньку начали страховаться: они что, лысые, что ли?

Вольным же сталкерам действительно стало полегче. Появилась возможность брать в кредит снаряжение и продукты. В каждом баре стоял банкомат, и владелец точки (по совместительству скупщик) сразу же перечислял на счёт клиента стоимость хабара. Тут же висел дисплей, показывавший текущие расценки на артефакты, так что получалась маленькая биржа, поскольку появились и акции.

И наличку больше не приходилось таскать с собой, заначивать, отдавать на хранение посторонним, хоть и проверенным, – появились карточки «Сталкербанка». В Зону их носить было нельзя – её электромагнитный фон непредсказуем, сотрёт к чёртовой матери всё, нажитое непосильным трудом, или исказит до неузнаваемости… Содержались карточки в специальных ячейках под шифром.

Так помаленьку вольные сталкеры сделались не такими уж вольными. Каждый оказался приписанным к какому-нибудь конкретному бару, каждый мог влезть в неподъёмные долги, которые надо было выплачивать – если не хабаром, то какими-то особыми услугами: пойти туда-то, принести то-то…

Но каждый, в перспективе, мог и разбогатеть.

Скептики во главе с Сидоровичем ещё каркали, что Большого ждёт неминуемый крах и он замучается выплачивать страховые суммы. Но Т. А. Пак с цифрами в руках доказал, что процент умертвий и увечий в Зоне гораздо ниже, чем показывают в фильмах Хохливуда, и его можно реально снизить до минимума. Тем более что отмычкам никакой страховки не полагалось, потому что у капитализма звериное лицо, мало чем отличающееся от морды кровососа.

Хочешь не хочешь, теперь приходилось делать заявку на рейд, и самые безумные вылазки демонстративно не приветствовались. Конечно, хозяин – барин, но, если твоя заявка не зарегистрирована, не надейся сдать добытые артефакты по хорошей цене, ищи нелегального перекупщика, а у того уж и бандиты прикормлены, чтобы на обратном пути проверить бедолагу. Но война с мародёрами велась уже на иных основах и стала более беспощадной…

Даже тотализатор в Зоне появился! Всегда можно было помазать – где, когда и при каких обстоятельствах погибнет Семецкий, ибо данная тема была воистину неисчерпаемой. Это называлось «Семецкого страховать», и перешло в фольклор: «Что ты мне тут Семецкого страхуешь!», «Не страхуй Семецкого» и т. п.

Глава клана «Долг» Воронин пришёл к Большому сам и сказал:

– Давай ставь моих ребят на страховку! Только у нас будет отдельный фонд, я всё распределяю сам!

– Да и хрен с тобой, золотая рыбка, – ответил Т. А. Пак. – Может, меньше будете на рожон лезть. Я ваши перестрелки со «Свободой» оплачивать не собираюсь, в Зоне и так дерьма хватает без вашей дурацкой вендетты…

В общем, «Братва, не стреляйте друг в друга».

Ну, «Монолит» по-любому в систему Большого не вписывался, поэтому смерть от «монолитовской» пули приравнивалась к несчастному случаю на производстве. «Монолит», таким образом, стал считаться смертельной аномалией. Да этот отмороженный клан ею и был.

Конечно, не стала Зона после цивилизаторских реформ Большого мирным заповедником симпатичных гоблинов, но всё-таки жить там стало получше, повеселее.

Военкеры прекратили расстреливать вольных сталкеров на месте, а попросту задерживали за попытку выноса артефактов и требовали от «Сталкербанка» выкуп.

Тогдашний генерал Российской армии Скрыгин и украинский его коллега генерал Перетятько встретились с Т. А. Паком и высказали ему свои многочисленные пожелания.

– Хрен с вами, шары цвета хаки, – сказал Большой. – «Сталкербанк» своих всегда выручит. Только я вот хотел ввести вас в Совет директоров, а теперь что-то расхотел. Светили вам бонусы по итогам года и «золотой парашют» по выходе в отставку, да при таком раскладе перестали светить…

– Да мы что? Та мы ничого… – в трогательном единении заговорили генералы. – Та мы завжды… Консенсус возможен…

И консенсус был достигнут. Вольные сталкеры перестали залегать в кусты и канавы при виде армейских бэтээров. И с генералами Большой не прогадал – их так часто меняли на хлебном посту, что до бонусов и парашютов практически никто не дослуживал…

А с миротворческим начальством договариваться и вовсе не пришлось – Большой сразу вышел на главных людей, каптенармусов.

Дольше всех кочевряжились научники на Янтаре. Академик Носов прямо так и заявил, что его сотрудники давно работают по заданным направлениям, что отрабатывают они конкретные гранты и что наука делается чистыми руками…

– Хрен с вами, девять дней одного года, – сказал Большой. – Но если возьмёте несколько моих заказов на исследования, то ваши ботаники от своих грантов прикуривать будут…

Сдалась и наука.

На широкую ногу поставил Т. А. Пак и туристский бизнес, учредив компанию «Зомбилэнд». Богатенькие бездельники, и до того перевшие в Зону, ища острых ощущений, стали посещать её организованно, группами, под присмотром самых проверенных и опытных кадров вроде Матадора и Мыла.

В настоящую Зону их, конечно, не водили, хоть и лупили с бездельников лютую страховку, а водили их в специально оборудованный и вполне безопасный район Предзонья, ставший собственностью «Сталкербанка».

Хотя аттракцион получился на славу: тут тебе и грубые патрули, и ночное проникновение за Периметр с перерезанием спирали Бруно и томительным ожиданием в грязной канаве, и зашкаливающие счётчики Гейгера, и страшные аномалии (правда, голографические: «карусель» разрывает псевдогиганта, «трамплин» подбрасывает чучело сталкера), и до жути правдоподобные муляжи местных чудовищ, по дешёвке приобретённые на студии им. А. Довженко – Хохливуд уже давно перешёл на компьютерную графику; и костёр в упоительной украинской ночи, и песня штатного барда Серёжи Воркуты:

…С хабаром вернулся – чудо,

Живой вернулся – удача,

Патрульная пуля – везенье,

А всё остальное – судьба…

Туристы (часто весьма высокопоставленные) даже получали удостоверение сталкера с присвоением соответствующей кликухи. Так некогда великий Потёмкин, посетив Запорожскую Сечь, заработал имя казака Грицька Нечёсы. Но вольную Сечь Потёмкин тут же прекратил, а туристы, хоть и высокопоставленные, ничего с Зоной поделать не могли и только поражали знакомых страшными рассказами.

Специально для туристов в крупных городах открылись магазины «VIP-сталкер» – как раз в таком отоваривался Дэн Майский.

А также аптеки «Сталкерфарма», в которых продавались артефакты, способствующие внезапному омоложению и немедленному бессмертию…

Конечно, всем хотелось узнать, где это Большой так разбогател.

Старые друзья старались хоть в застолье, под хмельную лавочку, разговорить Теодора Аблязизовича. Но он только отшучивался:

– Говорят, богатей не может отчитаться только за первый миллион. Так вот я могу честно и открыто сказать всем, где взял свой первый миллиард. Всё равно никто не поверит…

– И где же?

– На дороге! Работал я тогда дальнобойщиком…

– Да ладно, не хочешь – не говори, мы всё понимаем…

– Ложись! – скомандовал Матадор. – Мало ли кого там черти несут…

Залегли, хотя с такого расстояния их вряд ли кто-нибудь мог увидеть. Да и ПДА оглохли и ослепли.

– Голубой «лендровер» под флагом, – докладывал Майский, который продолжал наблюдение – Матадор указал ему соответствующую, давно оборудованную точку, приговаривая: «Глазки молодые, не то что у некоторых…»

– Только вот флаг у них почему-то перевёрнутый… – сказал Дэн. – О, да у них и машина свежепокрашенная! Или перекрашенная… Так, остановились. Ближе не подъезжают. Офицер и с ним пятеро. Ага, так его! Как хотите, господа, но не миротворцы они… Пытаются, видимо, выйти на связь… Офицер лезет в пачку радисту… Не ведут так себя миротворцы, хоть убей… Пинками солдат не подгоняют…

– У Зони усякий становится звер, – сказал Мыло.

– Я миротворцев знаю, – сказал Майский. – Все военные журналистов не любят, но миротворцы хотя бы не сразу бьют прикладом по рёбрам. Всегда предпочитал с ними дело иметь… Так, направляются к зданию…

– Это хорошо, – рассеянно сказал Матадор. – Этот случай у нас предусмотрен… Дэн, не пугайся…

Он извлёк из нагрудного кармана какой-то пульт, и…

Жуткий вой поднялся из глубин бывшего цеха железобетонных изделий. Он то уходил в инфразвук, то поднимался до неслышимых высот, вынимал душу, доставал до печёнок, сжимал желудок и заставлял трепетать мочевой пузырь. Это был и вопль голодного хищника, и призыв самца во время гона, и стенание самки, потерявшей детёныша, и торжествующий рёв победителя…

– Батарея, слава богу, не села, – сказал Матадор, когда стало можно говорить. – Как там гости?

– Бегут к «лендроверу»… Заняли оборону, пулемёт достали, судя по коробке, крупнокалиберный… Что это было, Холмс?

– Так, по моему скромному мнению, должна выть химера, – сказал Матадор. – Надо же чем-то подкреплять слухи… Завыло бы и без меня – Мыло там такую хитрушку приладил…

– А что – химера орёт именно так?

– Вообще-то химера скорее всего никак не орёт, – сказал Матадор. – Может, у неё и глотка не так устроена, чтобы орать. Не вскрывали ведь. Только кто же теперь проверять-то наше уютное змеиное гнёздышко полезет? Жаль, что она у нас одноразовая, батарею придётся менять…

– А что за устройство? – полюбопытствовал Дэн.

– Сирену новую везли в своё время на ЧАЭС, – сказал Матадор. – Но опоздали, не довезли, так на станции и бросили. А мы нашли. В рабочем состоянии – при Советской власти многие вещи делали на совесть. Мыло сирену усовершенствовал, обертонов добавил по вдохновению… Пару артефактов задействовал…

– Офицер достаёт какую-то хрень, – доложил Майский.

Хрень оказалась мегафоном.

– Сталкеры Мило унд Матадор! – раздался хриплый голос. – Мы есть зольдатен миротворческих войск ООН. Мы прийтить вас на заменить. Здесь бывать пост «зет-форс»… Это есть приказ. Винница!

– От суки, – восхищённо сказал Мыло. – Усё знають…

– Не всё, – сказал Матадор. – Прав журналист, никакие это не миротворцы. Это какие-то оккупанты из кинофильма «Подпольный обком действует»…

– Откликаться не будем? – спросил Киндер. – Может, пронесёт?

– Может, – сказал Матадор. – А может, вытащат они миномёт и накроют нас за компанию с химерой навесным огнём… Хотя нет, зачем-то им нужно наше здание…

– Сталкеры Матадор унд Мило! – повторил мегафон. – С вами говорить официр Объединённых Наций. Покиньте пост. Вас доставлять в безопасное место… Винница!

– Всё ясно. Бандиты это, – сказал Матадор.

– Да сроду бы не поехали писмейкеры на простом внедорожнике в Зону, – добавил Киндер. – Бэтээр бы взяли, а ещё лучше – танк… И с перепугу бы садили сейчас в здание, пока мы внутрь не обрушимся…

– Нужна им эта точка, – ещё раз сказал Матадор. – Железная чуйка у Большого, только поздновато сработала. Блатота это поганая, пришлая, но есть при них кто-то из местных, кто про химеру слышал…

– Операция закончен есть, – не унимался мегафон. – Выходить по одному, мы вам ничего не делать… Винница!

– Вот же кретины, – сказал Киндер. – «Винница»! Задница…

– Импровизирует народ по мере возможности, – сказал Матадор. – Хотя возможности и невелики.

– А не перестрелять ли нам их? – сказал Киндер. – На всякий случай? Из жалости?

– Лежи, – сказал Матадор. – Нету нас на белом свете. Химера нас слопала, а ими закусить собралась…

– Совещаются, – сообщил Майский. – Офицер одного посылает к торцу – где лестница…

– Нехай сходыть, – разрешил Мыло.

– Ох, нехорошо это, – сказал Матадор. – Наверняка эти бандюки – люди новые. И не знают, как выглядит «жгучий пух». А проводника старший держит при себе…

– Снова садятся в машину… разворачиваются… Дорога лугом… Нет, блин, крюка дают, чтобы с торца заехать… Жалко, там видеокамеры нет… – сказал Майский.

– Их нигде нет, – сказал Матадор. – Ещё не придумали такую камеру, чтобы выдержала Выброс. Они сейчас за своим смертником наблюдают – у бандюков тоже отмычки есть… Сейчас грохнет наша «кустическа»…

Не грохнуло.

– Мыло, где твоя растяжка? – прошипел Матадор.

– Та я ж её тамочко поставил, на саменьком верху, – виновато сказал Мыло. – Марик, ты ж знаешь, я высоты лякаюсь…

– Убью, – посулил Матадор. – Все развернулись в ту сторону. Дэн, и ты тоже – нечего теперь наблюдать…

И тут грохнуло и сверкнуло так, что все на минуту ослепли и оглохли…

Когда осаждённые пришли в себя, Киндер сказал:

– Нет худа без добра. Наверняка он расшибся, а нового дурака они вряд ли найдут…

– Убивая врагов императора, вы уменьшаете его горести… Зато теперь они знают, что мы здесь, – сказал Матадор. – На пустой точке и граната была бы боевая, а не шоковая… И химера, дура, молчать будет…

– Я же сказал – расстрелять их надо было возле машины, – проворчал Киндер. – Вечно интеллигенция детский сад разводит…

– В случае чего отступим вниз, – сказал Матадор. – Там у нас тоже лестничка есть, сразу её и не увидишь. И бункер внизу, мы там Выбросы пережидаем. Там и патроны есть – правда, немного, воевать-то мы не собирались…

– Воевать-то мы вообще разучились, – зло сказал Киндер. – А эти ребята внизу небось откуда-нибудь с Кавказа или Синцзяна. Зоны не знают… Но! К бою готовы на уровне инстинкта. Вот закидают они нас гранатами…

– Гранатами мы их и сами можем закидать, сверху даже удобнее… Мыло, сколько у нас гранат?

Мыло только развёл руками:

– Та я с вечера усё думав, усё гадав: гранаты чи сало? Сало чи гранаты? И выйшла перемога сала… Чому ж ты мени про бойовы гранаты на казав?

– Убил бы я тебя, да сам виноват, – сказал Матадор. – Киндер, а у тебя как с гранатами?

– Как у Мыла, – буркнул Киндер. – Я же вестовой. Я налегке и пошёл…

– Вестовой… Сразу надо было уходить! – воскликнул Матадор, стукнул себя по лбу и чуть успокоился. – Они нас не видят и не слышат, зато и мы их…

– Послушать с моим шлемом можно, – сказал Дэн Майский. – Недаром я столько денег спустил на снарягу… Звук голосов можно усилить, лишние шумы отфильтровать, разговоры записать…

– А так, чтобы я слышал, – можно? – сказал Матадор.

– Да запросто, – сказал Майский.

– То и послухаем, – сказал Мыло.

Майский с удовольствием снял шлем, поставил его на бетон, и осаждённые сгрудились вокруг, как болельщики у приёмника.

Липовые миротворцы внизу неистово ругались на нескольких языках, но, к счастью, русский преобладал:

– Не пойду я внутрь, там это… Не пойду!

– Тогда марш наверх!

– Ага! Один уже слазил…

– Нет там никого! Если бы там химера была, она нас уже порвала бы на мелкие фрагменты… А суки эти точно на крыше, мне Клинтон говорил, у них там схрон… Два старика, не хрен делать, ребёнок управится…

– Вот сам туда и лезь, проводник хренов… Ни хрена не знаешь, а нанялся… «Партизанен, сдавайсь!» Додумался!

– У меня что – время было подготовиться?

– Настоящего миротворца надо было подставить!

– Так ты же сам, козлина, водилу замочил!

– Тахимбалда ачигин бабара! Утым бабара! Ычк, ычк!

– Сам ачигин!

– Заткнитесь, псы! Здание нам не надо. Нам крыша надо! Нам надо, чтоб на крыша никого!

– Не подойду я к этой лестнице! Мы так не договаривались! Мы договаривались, что они сами слезут!

– Поднимись, сколько сможешь, граната брось!

– А хренушки! Поехали назад. Доложим, что всё чисто. А тех, что на крыше, пусть с «вертушки» рассобачивают. Им даже проще будет. А мы и так уже Тахира потеряли! Пусть думают, что старики туда залезли, когда мы уехали. А до того на крыше никого не было!

– Куда, псы неверные?

Тут раздался звук выстрела, после чего залегла тягостная пауза…

– Келете торчак, усум егерен…

– Идиот, а что мы скажем про Тахира и этого… Волной смыло?

– Ты Зону знаешь, ты и выдумывай… Скажем, что их эти… зомби загрызли… Связи-то нет! Дополнительных инструкций нет! И нас нет!

Матадор утёр пот со лба:

– Везёт нам сегодня. Команда у Пекинеса под стать нам попалась…

– Настоящие-то бойцы все в Зоне орудуют, – сказал Киндер. – А тут явно набрали первых попавшихся. Иностранцы они, миротворцы они… Самодеятельность какая-то.

Матадор поднялся и поглядел вдоль крыши.

– Уезжают, – сказал он. – Два трупа нам оставляют, вот это нехорошо: жарко, собаки почуют, прибегут, а сегодня я даже с собаками воевать не желаю, добренький я…

– Собаки не проблема, – сказал Киндер. – Вертолёт проблема. Вот он нас облетит да шарахнет ракетой…

– Не шарахнет, – сказал Матадор. – Ему тут садиться, ему тут, вероятно, людей ждать… На нас же не написано, кто мы такие. Если ждём на крыше – значит это мы и есть…

– Не пролезет, – сказал Майский. – У них наверняка есть какой-то сигнал. Не три костра, конечно, но маячок какой-нибудь красненький… аварийный знак… Когда брали заложников в отеле «Рэдиссон-Дели», тоже на крыше вертолёт ждали, и знак был, фальшфайер…

– Не понимаю, – сказал Киндер. – Неужели у бандюков армейский вертолёт?

– Я, конечно, не эксперт, – сказал Майский, – но кое-какой опыт имеется. И литературу читал. Маленький будет вертолёт, не «демуазель» одноместная, конечно, а что-то вроде «ниссан-чоппер».

– Никогда не слышал, – сказал Матадор. – Тут военные-то летать побаиваются, а если ПДА не работают, то и вообще дураков нет вслепую лететь…

– Бесшумных «вертушек» ещё не придумали, – сказал Киндер. – Услышим – уйдём вниз. Если Большой такой умный, то сам их пусть и встречает. Подставил нас, как пацанов… Только где же они меняться-то будут, где выкуп передадут, где Белого отпустят?

– Видпустять воны, – вздохнул Мыло. – Може, вбилы вже катюги нашого андела…

– А вы ещё не поняли? – сказал Дэн Майский. – Не нужен им никакой выкуп. И вывозить бандюганов никто не будет. Автобусы до Польши – это же курам на смех! Поляки нынче всех выдают за милую душу, а таких с особым удовольствием… А нужен им…

Журналист замолчал; а может, и продолжал говорить Дэн Майский, только никто его уже не услышал, потому что повис в воздухе низкий рёв, заглушающий и поглощающий все прочие звуки. Ревело отовсюду – сверху, снизу, со всех сторон света. Жалким писком по сравнению с ним казалась теперь хитрая сирена для самых пугливых. Сталкеры повскакивали, забыв об осторожности, заткнули уши руками, начали раскачиваться, потому что содержался в этом чудовищном ревуне какой-то ритм, оглупляющий, обездвиживающий, завораживающий, лишающий воли и даже инстинкта самосохранения… Одного лишь хотелось, чтобы кончился этот звук, а там будь что будет – стрельбы, плен, пытки, смерть, – наплевать, это мелочи, только бы не слышать никогда ничего подобного и не вспоминать об этом…

Казалось, ревела сама Зона, внезапно осознавшая свою противоестественную сущность, свою искалеченность, ущербность, монструозность, мерзость, ублюдочность, изгойство, выключенность из нормальной жизни планеты, многолетнюю тоску, мрак, одиночество, обречённость и безнадежность…

Тысячу лет, не меньше, это продолжалось – и вдруг разом оборвалось…

Сталкеры начали понемногу приходить в себя.

– Тушканчик народывся, – сказал наконец Мыло, и все вымученно улыбнулись.

– На Выброс не похоже, – сказал бледный Матадор. – При Выбросе мы бы уже все того…

– Радар, – сказал Киндер. – Точно Радар. И звук этот нам только померещился…

– Вздор, – сказал Матадор. – Был бы Радар такой мощный, он уже бы нам выжег все мозги…

– Мне, кажется, точно выжег, – простонал Майский. – Потому что я что-то такое теперь слышу… Только понять не могу… Словно батальоны идут по брусчатке…

– Смотрите! – воскликнул Киндер и побежал к торцевой стороне крыши – не к той, где была пожарная лестница, а к противоположной, глядевшей в глубину Зоны.

Там, где недавно чернела полоска леса, стояла мутно-белая стена тумана, а из тумана двигались ровные цепи каких-то созданий.

– Грр, – враз хрипели тысячи глоток. – Грр. Грр.

Это и в самом деле походило на маршевую поступь.

– Собаки… – еле слышно сказал Мыло. – Псиной смердить…

Слепые собаки бежали, держа строй, и враз, как по команде, рычали:

– Грр. Грр. Грр.

– Так не бывает, – сказал Матадор. – Хоть в Зоне всё бывает, но именно так – никогда.

Строй – его никак нельзя было назвать стаей – неумолимо приближался к зданию.

В колонне шли тысячи собак – бельмастых, лишаястых, облезлых, голодных…

Сталкеры стояли вдоль торца крыши и передавали друг другу единственный бинокль.

– Не может быть в Зоне столько собак, – уговаривал себя Матадор. – Зона не прокормит. И строем они не ходят, они не такие умные, как военкеры… Хорошо, что мы на крыше, а вниз меня что-то не тянет… Как бы они сами к нам не полезли…

Ширина собачьего строя была метров сто, не меньше. Грр. Грр. Грр. Жррать. Жррать. Смеррть. Смеррть.

– То не собаки, – внезапно сказал Мыло. – То тильки одна собака, але её багато. То мара. Ось, побачь!

И протянул бинокль своему связчику.

Матадор взял бинокль и всмотрелся.

– Молодец, Мыло, – сказал он. – Это обман. Это кинотрюк. Психическая атака это, а не…

И точно – умноженные собаки не обегали здание, а шли сквозь него, как сквозь воду. Вернее, они и были водой. И всё прибывали, прибывали…

– А вон другие какие-то идут, – сказал Майский. – Совсем другие…

– Это псевдоплоти, – сказал Киндер.

– Точнее, одна псевдоплоть, – сказал Матадор. – Но теперь мы знаем, что всё это иллюзия, пугает нас Зона, хотя раньше никогда так не пугала…

Бывшие свиньи тоже двигались колонной, но не рычали, а скандировали хором:

– Каль-мар-су-ка! Каль-мар-су-ка!

– Кальмара критикують, – заметил Мыло. – Тильки вин двое роци як загинув у Припьяти, тий клятый сержант, ще довжен мени остався, сука… Ото ж ему памьятник, ото ж пирамыдка с червоной зиркой…

Матадор протянул бинокль владельцу:

– Любуйся, фрилансер божий, а мы насмотрелись на них вблизи, аж из ушей лезет…

– Сами пользуйтесь. Я снимаю на всякий случай, – сказал Майский. – У меня же и видеокамера в шлеме, и зум мощный…

– Снимай, может, что и получится, – сказал Киндер. – Если Зона позволит, не сотрёт…

– Зато хрен теперь «вертушка» прилетит, – сказал Матадор. – Там сейчас на Периметре такая паника поднимется! Пока разберутся, пока что… Помнишь, Мыло, как Зона штурмовала Янтарь? Только там всё было по-настоящему…

– Не уверен, что вертолёт прилетит с той стороны, – сказал Майский. – Играет кто-то с нами… О, новые показались!

За преображёнными хрюшками двигалась колонна псевдогигантов. Незримый фокусник, видимо, учёл замечание зрителей и внёс некоторое разнообразие: пустил мутантов-переростков нескольких типов – и цыплята ростом со страуса, и двуногие полумыши-полуящерицы, и человекоподобные младенцы, и великанские эмбрионы…

– А таких я ещё не видел, – признался Матадор.

– А в Касьянивке? – спросил Мыло. – В Касьянивке тильки такие и живуть, замисть колгоспникив… А! Ты ж тоды напывся в дрова, один я там був солдат…

– Вот и не потребовалось глубоко в Зону ходить, – сказал Матадор журналисту. – Она сама нынче перед людьми фауной хвастается… Прямо иллюстрация из учебника биологии: от амёбы до венца творения, только в обратном порядке…

Псевдогиганты ничего не скандировали и не рычали, а издавали однотонный бормочущий звук, довольно жалобный…

– А это, наверное, зомби, – сказал Майский. – Я видел хронику – всё по Джорджу Ромеро: «Мозги, мозги!»

Зомби двигались молчком, зато, как бывшие военные, красиво держали строй, одинаково подволакивая левую ногу. Если закрыть глаза, казалось, что множество дворников поутру метут асфальт под окнами…

Следом, словно огромные блохи, прыгали на четвереньках снорки. Противогазы на их головах только усиливали сходство.

– Мимо трибуны проходит колонна славных боевых кровососов имени трижды героя Трансильвании господаря Влада Дракулы! – объявил Матадор голосом то ли Левитана, то ли диктора Кириллова. – Надёжно хранят они священную землю Зоны от человеческих захватчиков, смело осваивают наши упыри передовую технологию «стеллз», не дают спуску вражеским проискам! Фора героям Зоны!

– И как в старое время доброе принимает парад уродов, – не оглядываясь сказал Майский.

– Шутники образованные, – недовольно буркнул Киндер. – Расхрабрились не в тему…

Вслед за кровососами двигались вроде бы люди – мужички в долгополых пыльниках и председательских кепках, только свои двухметровые правые клешни они вздымали в нацистском приветствии.

– А это маршируют бесстрашные изломы – бывшие люди, нашедшие в себе мужество перейти на сторону правого дела! – не унимался Матадор. – Это наши коммандос, способные незаметно подкрасться к вражескому лагерю и уничтожить его! Плоть оккупантов служит им наградой! Так будет с каждым!

– Ты бы унялся, отец, – сказал Киндер. – Зона всё-таки, не майдан Незалежности…

– На площадь выходят бойцы невидимого фронта, члены группы народного контроля! – объявил седой сталкер. – Это Генеральный Штаб Зоны! По их безмолвному приказанию отряды храбрецов устремляются в бой…

И заткнулся.

Потому что за контролёрами двигалось ТАКОЕ, что новичок Майский сразу же грохнулся в обморок, а опытные сталкеры сомлели чуть позже…

Кончилось кино, началась жизнь. Или смерть.

…Кинематографисты Украины, как и северные их соседи, все годы после развала Союза перманентно пребывали в глубокой… Нет, лучше сказать, депрессии. То снимали время от времени какую-нибудь псевдоисторическую бодягу, клеймившую проклятых москалей, то экранизировали свою не слишком обширную классику, то, наоборот, кидались в другую крайность, вспоминали о вечной дружбе советских народов и несокрушимом братерстве – в зависимости от политической конъюнктуры.

И при старом-то режиме студия имени Александра Довженко была у зрителей притчей во языцех – однако и из её недр то и дело выходили шедевры мирового класса, гремевшие по Каннам и Венециям.

Но общий уровень, как говорится, оставлял желать.

Впрочем, к Зоне всё это не имело никакого отношения, пока не появился в красивом городе Киеве Захар Паращук, изгнанный из сталкеров за мелкие кражи. И хорошо ещё, что не пристрелили!

Паращук устроился на студию ассистентом осветителя, таскал старые кабели да менял в прожекторах лампочки за скудные гривны. А девушкам врал, что он на самом деле прославленный сталкер Вирус, находящийся на Материке по случаю психологической реабилитации после боя с тремя псевдогигантами.

– Как ты красиво рассказываешь, Захарочку! – восхищались девушки. – Брэшешь, як спиваешь! Тебе бы книжки писать или кины снимать…

А почему бы и не снимать, вдруг подумал Паращук. Нынче кто попало снимает кины – и завхозы, и бандюганы, и детки ихние, и даже тёщи. В композиторы приглашают братишку, умеющего шарить на баяне, в художники – дедушку-маляра, в сценаристы – одноклассника, который лучше всех писал сочинения, и чтобы ни одна гривна не ушла сторонним людям…

Где-то он и деньги нашёл – пообещал, что после освоения всякий краденый доллар сделается чистеньким и гарнесеньким. Быстро научились в те годы умывать чумазого Бена Франклина. Вот фильмов, правда, никто не видел, не доходили они до экрана…

Но народ остро нуждался в своём, не голливудском, киногерое. И народ его получил. И может теперь хлебать его большой ложкой.

И вот вылетела из гнезда довженкова первая ласточка – блокбастер «Вероника – принцесса бюреров»…

Ежели и есть у бюреров какие принцессы, то лучше не смотреть на них за столом во время еды. Эти карлики, владеющие телекинезом, на вид и на запах настолько отвратительны, что ими брезгуют даже самые кровожадные хищники Зоны. Хоть и живут бюреры племенами, и даже есть у них какая-то пародия на цивилизацию. Но кто их видел, тех карликов, кроме сталкеров и учёных? Парочка, с великими трудами и за большие деньги доставленная в Киевский зоопарк, быстро сдохла, заразив при этом многих невинных зверей. Слоны вообще скончались от омерзения…

Поэтому роль принцессы Вероники предложили поючей поп-звезде по сценическому имени Власта, в миру – Софийка Вакулинчук. Софийка, кстати, ростом была под метр восемьдесят, но всё было при ней, только размер ноги очень большой.

Подданных принцессы Вероники изображали дети младшего школьного возраста, обряжённые в экзотическое тряпьё, а вокзальные беспризорники вообще снимались в своём повседневном. И становилось понятно, почему героиня носила высокое звание принцессы этого народца: она ведь любого подданного могла затоптать своими ножищами.

А на роль главного героя пригласили британского актёра Джеффа Беркли, хорошо известного среди кинокритиков. Он снимался в артхаусных лентах, потому что был гей. Или наоборот – он был гей, потому что снимался в артхаусных лентах…

Софийка Вакулинчук, возмечтавшая было о замужестве с отъездом в Лондон, очень быстро обнаружила, что под маской утончённого гея скрывается самый заурядный пидор. Поэтому во время съёмок она то и дело, чуть объектив отвернётся, норовила пнуть партнёра по заднице, приговаривая при этом: «Кобылячча ты срака!» – именно так её предки характеризовали турецкого султана в открытом коллективном письме трудящихся Запорожья. Теми же пинками бедной девушке в перерывах приходилось отгонять заграничную звезду от детей…

Джеффу Беркли, игравшему вольного сталкера по прозвищу Опрышек, это пришлось в кайф, поскольку он был ещё и мазохист, да и в любом случае деньги шли хорошие.

Не было затруднений и с сюжетом – Захар Паращук с неописуемым простодушием распотрошил несколько классических вестернов и смастрячил своё чудовище Франкенштейна.

Ковбои у него обрядились в камуфляжные комбезы и обвешались «калашами» и «валами», индейские племена превратились в бюреров, зомби и кровососов, вместо буйволов по экрану бегали стада псевдогигантов, а кавалерию, которая всегда приходит на помощь в последнюю минуту, успешно заменяли военные и миротворцы на бэтээрах.

Киносталкеры сидели в барах, метко стреляли в клавишников и учиняли классическую Великую Американскую Драку В Салуне.

Главный лиходей по кличке Чёрный Москаль, на роль которого Паращук мудро пригласил актёра из России (тогда как раз шла очередная русско-украинская битва за газ), погибал, вляпавшись спиной в «электру» – чтобы главному герою не пришлось пачкать руки. И корчился лиходей в страшных судорогах…

В финале фильма принцесса бюреров поднимала взглядом бетонную плиту, под которой смертно маялся сталкер Опрышек, возвращала его к жизни с помощью соответствующего артефакта, обнимала и говорила: «Любимый! Нам не суждено быть вместе – мы живём в разных мирах!»

И сталкер Опрышек, горестно сгорбившись, уходил в туман в сопровождении капеллы бандуристов, успешно освоивших стиль и манеру Эннио Морриконе.

Женщины в кинозалах рыдали: «Всё про меня! Всё про меня!»

И кинозалы были полные! И в первый же уик-энд окупилось творение молодого талантливого режиссёра и сценариста Захара Паращука! И кровавой слезой зависти умылись всякие там тарантины с камеронами, ибо шагнула Вероника, долбаная принцесса долбаных вонючих бюреров, за границы и Украины, и России, и много ещё каких стран, причём далеко не все из них были слаборазвитыми.

Даже артхаусные критики признали: свершилось!

«Юный украинский гений отнюдь не пытается скрыть условность созданного им мира, недаром нарочито грубые муляжи чудовищ отсылают нас к голливудской кинофантастике 50-х годов. Изящная пластика божественного Джеффа Беркли в сочетании с показной грубостью и дикой энергией украинской дивы Власты производят незабываемый эффект. В старые приёмы Паращук вдохнул новые, невиданные доселе парадигмы…» – писал французский журнал «Кайе дю синема».

Дальше, понятно, Канны, Шманны, «Оскар» в перспективе.

Но не зря у нас, в простом народе, говорят: «Брэнды порождают тренды, а тренды формируют локусы».

Захар Паращук сразу же, не переводя дыхания, принялся креативить дальше. Самому ему уже не приходилось вымучивать сценарий и проводить кастинг актёров. Желающие повалили валом.

И вот уже выходят на экраны новые фильмы стиля «зоун муви» – «Рейд будет опасным», «За контейнер артефактов», «Сокровища Агропрома», «Кот и Дрозд спешат на помощь», «Роковой Выброс», «Однажды в Зоне», «Дважды в Зоне», «Дважды в Зоне-2», «Завжды в Зоне»…

Не забыли и литературную классику, экранизировав перебежчика Гоголя. В фильме «Страшная месть Казака» хорошего сталкера Казака с ребёнком плохой сталкер Кацап бросил на верную смерть в логове кровососов, но они мутировали в таких крутых зомбаков, что всей Зоне туго пришлось. За каким бесом Казак потащил в Зону младенца, никто не задумывался. Наверное, детские ясли были на карантине…

Запустили практически бесконечный жестокий телесериал «Гибель Юрка Семенчука» – Сами Знаете про Кого. В каждой серии сильно украинизированного героя играл другой актёр.

Завидущие северные соседи не зря ещё в советское время обозвали студию им. А. Довженко «Хохливудом».

А кабы воскрес великий романтик с детской душой Сашко Довженко, да посмотрел на дела преемников своих, так тут же вернулся бы назад в небытие – слишком слабое и нежное сердце было у мастера…

Главный Русский Кинорежиссёр, содрогаясь от негодования, заявил, что «Оскар», присуждённый «Веронике», есть пощёчина России. Что не помешало ему годика через два пригласить Паращука на Московский кинофестиваль и обниматься с ним в присутствии высочайших особ…

Джефф Беркли устроился на студии визажистом.

Софийка Вакулинчук вышла замуж за рэпера Эминема.

Вокзальные беспризорники из массовки поголовно стали продюсерами.

Там, где замешана Зона, и не такое бывает…

…Когда Дэн Майский пришёл в себя, то понял – не тех чудовищ, что шагали из-за горизонта, завершая торжественный парад Зоны, нужно было ему бояться, а тех, с которыми он совсем недавно выпивал и по душам беседовал…

Потому что обстановка на крыше капитально изменилась: кучер стал крысой, карета – тыквой, красавица – бомжихой…

Вертолёт, как и предполагал журналист, оказался вполне гражданский, хотя экипаж его и был очень даже хорошо вооружён. И экипаж этот совершенно мирно беседовал с Мылом, Матадором и Киндером.

Главным, как понял Майский, был дяденька в тренировочном костюме, невысокий, смуглый, усы скобкой. Дяденьку охраняли двое типичных братков в новеньком камуфляже. Они, правда, помалкивали, но было видно, что ребята опытные и к любым неожиданностям готовые, не то что Дэн.

Были и ещё двое незнакомцев – огромный детинище с детским лицом и с ним второй, среднего роста, а физиономия у него прикрыта была снизу чёрным платком. Комбезы у этой парочки выглядели так, словно их владельцы провели недавно женскую борьбу в грязи на потеху невзыскательной публике.

– Да, не вас я тут ожидал, – сказал усатый. – Теперь и не знаю, что думать…

– Да ведь и мы тебя не ждали, Горох, – сказал Матадор. – Я слышал, что повесили Гороха где-то на Материке в стенном шкафу за хорошие дела…

– Это, наверное, шаман Мазафака тебе сказал! – рассмеялся Горох.

– Может, и Мазафака, – ответил Матадор. – Случается и ему иногда правду молвить…

– Так ведь теперь и вас повесят, – сказал Горох. – Только не в шкафу, а на перекладине перед баром, как предателей славного сталкерского дела… А нет – так ребята Пекинеса до вас доберутся.

– Ты о нас не беспокойся, – сказал Киндер. – Ты о себе беспокойся. С тебя же за товар спросят, а не за тех, кто тебе его передал. Вот он, товар-то…

И только сейчас заметил журналист, что под ногами у детинища лежит человек в белом когда-то комбезе, ныне покрытом грязью и кровавыми пятнами.

– Вы его что – пристрелили? – сказал Горох. – За мёртвого вообще ничего не получите…

– Как можно! – возмутился Матадор. – Нет, Белый из своего собственного пистолетика заряд словил, а пистолетик у него, ты помнишь, гуманный…

– Ничего я не помню, – сказал Горох. – Я не то что вы, я Белому вашему по жизни не должен.

Дэн Майский попробовал пошевелиться и понял, что руки и ноги у него связаны.

– Гады, – просипел он. – Я всё Большому расскажу…

– А это ещё кто у вас? – удивился Горох.

– Так, человечек, – сказал Киндер. – Знаешь ведь, как это бывает – в ненужное время в ненужном месте…

– А почему тогда он у вас ещё живой? – сказал Горох. – Я бы от такой снаряги не отказался…

– Снарягу не чапай, – сказал Мыло. – Снаряга наша. А хлопец живой, так його яки-то арабы шукають, а в тих арабив грошив, як у дурня махорки…

– Это уже наш частный бизнес, – сказал Матадор. – Он нам тоже живой нужен, иначе бы давно его небольно пристрелили, ободрали и с крыши сбросили. Мы же не палачи. Знаешь ведь, какая у Белого любимая присказка: «Вы не мучайте друг друга, мы и так живём в аду». А теперь, видно, придётся ему помучиться, поскольку арабы той присказки сроду не слыхали, и легко его не отпустят. Сам виноват: выпил стопочку – и вся душа наружу…

– Ага, – сказал Горох. – Значит, хорошая прибавка к пенсии?

– Значит, – сказал Киндер. – Не твоё дело.

– Так я и не претендую, – сказал Горох. – А это что за два друга кислых – хер да уксус?

– Это, – сказал Матадор, – всё, что осталось от бригады Пекинеса. Топтыгин, дитя тайги, да Урод…

– Не помню таких, – сказал Горох. – Эй, пацаны, обзовитесь!

– Не обзовутся, – сказал Матадор. – Топтыгин молчит, пока старший не велит говорить. У него хорошее воспитание, древлеотеческое. Я же сказал – дитя тайги! А Урод – что Урод, у него полморды излом оттяпал. Пекинес их поэтому и приставил к Белому, что за неполноценных держал. Однако хватило у них ума понять, что никакой Пекинес им теперь не нужен… Вот потому он там, в цехе, и остался – Пекинес. Это его, а не Белого кровь…

– А вы-то им зачем нужны? – сказал Горох. – Они бы и без вас мне Белого сдали…

– Не скажи. – Матадор погрозил пальцем. – Ребята понимают, что дело тонкое, что одни могут и не справиться. Пекинес же им всего не рассказывал, держал в полном неведении. Они про твой вертолёт не знали! Потому мы их и взяли в долю… Или они нас…

– На взаимовыгодной основе, – сказал Киндер.

– О! – сказал Матадор. – Блестящая формулировка, даром что факультет физвоспитания…

– Я сам за себя могу заплатить, – сказал вдруг Дэн Майский. – Большой заплатит…

– Помолчи, – скривился Матадор. – Живой пока – ну и живи…

– Ага, – сказал Горох. – Понимаю. Значит, это всё Большой и организовал. Ну, голова! Но всё равно от вас-то уж я такого не ожидал! Ветераны! Бродячая совесть! Традиции!

– Яки ж могуть быть традиции у Зони у таки смутны часы! – сказал Мыло и сплюнул.

Дэн Майский счёл за благо молчать и ждать, что эти негодяи предпримут дальше. А он-то ещё считал себя знатоком людской натуры, инженером человеческих душ… Иудушка Матадор совершенно спокоен, иудушка Мыло, как обычно, хихикает в кулак, а иудушка Киндер… Где же иудушка Киндер?

– Он прав, – сказал Матадор. – Конечно, мы с ним крестники Белого. Но не век же платить по этим счетам! Я не собираюсь под забором подыхать, а хочу тихо скончаться на вилле под Марбельей. Мыло грезит о ридной полтавской хатыночке на четыреста этак квадратов. Киндеру тоже надоело служить на побегушках у Большого, ему в российской сборной по стрельбе самое место. Топтыгину нужно матушку лечить, верно, Топтыгин?

– Ну, – буркнул Топтыгин, словно булыжник упал на бетон. – Вас слушать, дак с души подымат. Всякий выпучиватся, выжуравливатся… Сколько будем в прохлад-то сидеть? До потух зари? Я уж от безделья в пень пришёл…

– Видишь, Горох, какой молодой кадр! – гордо сказал Матадор. – Говорит как при царе Алексее Михайловиче! Век бы слушал, жаль, я не филолог. А Уроду нашему нужна пластическая операция, и тогда он выскажет этому миру всё, что о нём думает. Боюсь, это будут не самые приличные слова…

Горох склонился над неподвижным телом и приподнял голову:

– А зачем вы его изувечили-то?

– Верно, зачем, Топтыгин? – сказал Матадор. – Это излишняя жестокость.

– Дак я говорил ему: не уроси, на гнев напятишься, чибышок отрежу! Раз говорил. Два говорил. А он уросит и уросит!

– Чибышок – это нос? – в ужасе спросил бандит Горох.

– Не, – добродушно сказал Топтыгин и расплылся в детской улыбке. – Не весь нос, а самый чибышок… Лучше бы чайку-да заварить!

Тут только Майский заметил, что к сбруе Топтыгина сбоку приторочен старинный медный чайник. Вдруг дитя тайги добавило что-то уж совсем непонятное:

– А палемка-то у меня бриткая!

– Ну вы, отцы, даёте, – сказал Горох. – Мало того что продали благодетеля своего, так ещё поиздевались! Большой не похвалит…

– Сколько я тебе толковал – Большой тут ни при чём, – сказал Матадор и посмотрел на часы. – Может, и нет уже сейчас никакого Большого… Так что будем рассчитываться или будем болты болтать?

– Сперва стволы положите, – сказал Горох. – А то дадите очередь по винтам нам вслед. На всякий случай. Чтобы не было стыдно перед Белым…

– Деньги вперёд, – сказал Матадор. – Говорили же коммунисты на великих стройках: «Время – вперёд!» А время это те же деньги, как говорят капиталисты. Так на так и выходит. Кстати, пока ты чибышок рассматривал, а остолопы твои нас бдительно пасли, Киндер уже вашему пилоту ножичек к горлу приставил. Поворотись-ка, сынку!

Сынку поворотился и увидел, что всё именно так и есть. Охранники Гороха недоумённо и смущённо глядели друг на друга.

– Как это? – просипел Горох. – Как он…

– За то и ценим, – сказал Матадор. – Так что положить стволы придётся вам. А без пилота вам крышка. Вам и без Белого крышка, но мы отдадим обоих, потому что устраивать здесь перестрелку бесполезно. Взаимоуничтожение гарантировано.

– А вдруг… – начал Горох.

– А сие уже зависит от нашей доброй воли, – сказал Матадор. – Придётся поверить, вариантов нет…

– Скоро вы там? – крикнул Киндер. – Замучился я этого парня душить и чемоданчик держать…

– Ты и до чемоданчика добрался? – сказал Матадор. – Ну-ка, Мыло, прими у него кейс да проверь – мина там чи гроши…

– Як що – то Мыло, – проворчал злокачественный сталкер. – А як що, то куркуль полтавський…

– Ладно-ладно, – сказал Матадор.

И Мыло уверенно прошёл к вертолёту, и принял от Киндера чемоданчик, и раскрыл его, и…

– Гроши! – весело воскликнул он.

– Суки и твари, – сказал Дэн Майский. – Шакалы позорные. Все. Одна слава напрасная про Зону идёт, что там настоящие мужики. Всю жизнь вам разбавленное пиво пить, перекрашенных официанток трахать и футбол третьего дивизиона низшей лиги смотреть. Тоже мне, доктор наук, коллега! Всех продал, подожди – и тебя скоро кто-то продаст. Перегрызёте вы глотки друг дружке из-за этого кейса, а бабки фальшивые окажутся…

– Так и будет, – неожиданно поддержал его бандит Горох. – Все понятия нарушили! Вот что значит жиды! Это всё Матадор придумал. Белого, спасителя своего, и то сдал…

– Эй! – крикнул Киндер. – Я начинаю!

Горох жалеюще поглядел на Майского, пожал плечами – дескать, извини, парень, не мы тут командуем, а то бы я тебя обязательно выручил – и положил свой автомат на бетон. Телохранители его поступили так же.

– Так, задрали штанины, показали щиколотки, – приказал Матадор. – Отстегнули пукалки… Урод, проконтролируй… Молодцы… Теперь очень медленно идите к машине… Киндер, там пулемёта нет?

– Нет, – сказал Киндер. – Там вообще всё поснимали, он же двухместный… Как бы среди них лишних не оказалось!

– Встретимся ещё, – сказал Горох. – Эй, как тебя – Урод? В штаны-то не лезь, ничего там у меня не заначено, мы к друзьям летели… А Зоне вашей мы кранты скоро приделаем!

– Подбирайте товар, – сказал Матадор. – Живой он, живой, мы честно играем, артерию потрогай… Сотрясение мозга у него есть наверняка, а так здоровый. Интересно, кому это Белый на Материке понадобился?

– Кому надо, мне не докладывают, – проворчал Горох и, демонстративно подняв руки, направился к вертолёту.

Двое подручных подхватили тело в белом комбезе и легко потащили туда же.

А вот устраивались они в вертолётике долго, кряхтя и переругиваясь по причине тесноты.

– Здоровый кабан попался, – пожаловался Киндер. – Я-то думал, все пилоты миниатюрные, вроде меня… Пусть бы Топтыгин его держал, ему легко…

– Топтыгин бы его сразу задавил, по неосторожности, – сказал Матадор. – А я никогда не лишаю людей последней надежды…

– Победители, мать вашу в пять, – сказал Майский. – Банка с пауками. Вы что, вправду меня собрались арабам сдать?

– Ещё один урок Зоны, – сказал Матадор. – Не болтай лишнего с ближним своим…

– А я-то вас за людей… – начал журналист, но голос его потонул в шуме винтов.

– Всё ж таки краше бы було йому дистанционку мою за пазуху сунуть, – сказал Мыло. – А то вспорхнули, блин, як вольны пташиночки! И усё. А де Горох? А никогиньки нема…

– Сталкерское слово – кремень, – важно сказал Киндер.

– Вы, надеюсь, журналиста не покалечили? – спросил тот, кого называли Уродом.

Он уже опустил платок, и оказалось, что никто ему полморды не откусывал. Нормальное лицо, каких тысячи. – Это хорошо, что нет. А ещё мне весьма любопытно было бы узнать, кто на Материке моей особой так интересуется, что готов пожертвовать кучу бандитов. Кстати, вы гостя-то развяжите, что ему мучиться, мы и так в аду…

– Это мы с дорогой душой, – сказал Мыло и ужасной своей финкой, перекованной из танкового плунжера, разрезал путы Майского – сперва на ногах (ловко увернувшись от немедленного пинка), потом на руках…

– Знакомься, Белый, – сказал Матадор. – Это журналист Печкин, пришёл написать заметку про нашего мальчика… Про нашего мальчика, с которым ничего не случится…

…Так и прилипла с той поры к Майскому кликуха – Печкин.

Марк Давидович Штерн по прозвищу Матадор, 52 года

…Вот ты, Печкин, спрашиваешь, кто такие крестники. Отвечаю: крестники – это те, кого спас Белый. Нечто вроде ордена. И число их растёт, потому что это Зона, и всё время приходится кого-то спасать…

О том, как Белый появился в Зоне, я тебе как-нибудь потом расскажу. А вот как он меня-то вытащил – это целый роман.

Когда власть принялась вытирать о науку ноги, я понял, что в родном НИИ делать мне больше нечего. За бугор уезжать показалось мне делом недостойным, да и возраст уже был не тот, чтобы всё с нуля начинать. Вот сынок мой, тот укатил в Штаты, торгует сейчас недвижимостью. Романтика! Всю жизнь мечтал!

А я, стало быть, так и остался советским человеком. В лучшем, заметь, смысле этого слова. Между «совком» и «советским человеком» такая же разница, как между «жидом» и «евреем». Потому что «советский человек», как ни крути, звучит гордо.

Да отсохнет моя правая рука, если забуду тебя, Империя.

Решил я продать свою хатку на Охте и переехать куда-нибудь на юг, в тот же Крым. Но там такая история вышла… Короче, остался я и без денег, и без крова, и ещё слава богу, что не убили меня эти чёрные риэлторы. Бомжевал натурально и, вероятно, сдох бы под забором, если бы не встретил одного знакомца. Он-то и подсказал мне завербоваться на Янтарь.

На Янтаре учёных и без меня хватало, так что взяли без пяти минут доктора наук простым лаборантом с испытательным сроком.

Но не задержался я на Янтаре, хотя с Зоной познакомился основательно. Там, в научном центре, всё как положено: интриги, доносы, подсиживания, охота за грантами. Даром что вокруг Зона с её ужасными чудесами. А ты думал, что в мире науки понедельник по-прежнему начинается в субботу? Хрен-то.

В одном рейде проводником у нас был Мыло. Когда мы с ним единственные в живых остались, он и говорит – да не возвращайся ты туда, нечего тебе там делать. Совпали мы характерами, понимаешь. Противоположности сошлись. Казалось бы – что общего у физика с колхозником? А много чего нашлось. Та же Империя…

Тут как раз и Большой появился со своими реформами. Жить стало немного полегче.

О своём боевом пути много распространяться не буду, в другой раз поведаю. Короче, после встречи с одним пугливым солдатиком на Периметре остался мой связчик без ног. Он один ходил в Предзонье, без меня. А тот солдатик его и подстрелил. Но нашёлся хороший человек, не прошёл мимо…

Мыло лежит в больничке, а сталкер Пилюлькин говорит, что надо его в Германию отправлять, чтобы спасти конечности. Денег надо. У Мыла сбережения хорошие есть, у меня кое-что. Но всё равно не хватает. Куда сталкеру податься?

Подался я, естественно, к Большому. Так и так, выручай, отец родной… Бар «Хардчо» тогда ещё не фунциклировал, один голый модуль стоял внутри развалин. Вот там мы и толковали, сидя на ящиках с оборудованием.

– Лады, – говорит Большой. – Только и ты меня, Марк Давидыч, выручи.

– Чем могу, – говорю. А сам уже чувствую, что назревает какая-то неприятность…

Так и есть!

– Своди в Зону троих клиентов, – говорит Большой.

А мне проводником ходить – азохен вэй! Не люблю! Не могу смотреть, как из людей в трудную минуту всё дерьмо лезет. Не хочу за других отвечать. За себя бы ответить!

Так ему и сказал.

– Понимаешь, – говорит Большой, – это очень нужные клиенты.

– Ну так проводники-то у нас имеются, не мне чета – Узел, Комарик, Джамайка…

– Ты английский знаешь, – говорит Большой. – Говорить с людьми умеешь. Ты в самый раз будешь…

– Нет, – говорю. – Лучше я с Мастдаем и Паганелем пойду на хутор Глиничи – им учёные заказали добыть живого снорка. Кстати, Юкка-Пекка английский знает, а молодёжь наша так вообще поголовно…

– Давидыч, – говорит Большой. – Я не всем доверять могу, а тебе с дорогой душой. Велика Зона, а отступать некуда. На тебя вся надежда. Видишь ли, возникли у меня определённые финансовые трудности…

– Это у тебя-то? – говорю. – Ага. Кризис на обеденном столе олигарха: икринка за икринкой гоняется с дубинкой…

– А вот влетел… – вздыхает Большой. – Попался, как пацан. Развели меня на всю катушку.

– Знакомое дело, – говорю. – И?

– А этот Макомбер может меня выручить…

А я вижу, что Большой только что не плачет. И понимаю, что дело вполне серьёзное.

– Чего ему надо, твоему Макомберу?

– К Монолиту ему надо, – отвечает Большой как-то смущённо. И глаза свои восточные отводит.

И тут я заржал.

Потому что к Монолиту ходить – что Семецкого страховать.

К Монолиту многие хотят выйти, даже умные люди среди них попадаются. Легенда об Исполнителе Желаний весьма популярна на Материке. Вот люди в Зону и лезут. Но редкая птица долетит до середины пути к Монолиту. Практически никакая.

Поэтому сталкеры, вызвавшиеся провести клиента в указанное место, ведут его, куда хотят, лишь бы напугался работодатель покрепче – так, чтобы о цели своей забыл и мечтал лишь об одном: поскорее ноги унести из Зоны. Обычно такая тактика себя оправдывает, а возвращать аванс у нас не принято.

– Ладно, – говорю. – Повожу я их вокруг Свалки, пока в штаны не накладут…

Большой снова вздыхает:

– Не проханже. Очень уж хорошо клиент подготовился. На шармачка не выйдет, кино ему не прогонишь. Карта у него добрая – сразу поймёт, что кидают его…

– Так что, – говорю, – мне взаправду его к Монолиту вести? Туда, куда я и сам-то сроду не пойду?

– Выходит, что так, – говорит Большой. И даже как-то сникает. Или сдувается.

– Аблязизыч, – говорю (а Большой очень не любит, когда его так навеличивают), – это же заведомо проигранное дело. Сложат там твои клиенты дурные головы и меня, любимого, прихватят… Ты уж сам их туда веди.

– Если я до Монолита смогу дойти, – возражает Большой, – то зачем мне клиенты?

– Верно, – говорю. – Встанешь на колени, и – дай миллион, дай миллион!

– Если бы один миллион, – говорит Большой. – Без помощи этого Макомбера вся наша лавочка накроется. Снова в Зоне начнётся жизнь по Дарвину: кто смел, тот и съел… Не себя жалко – дело жалею…

– Ну так пошли вместе, – говорю. – Не дойдём, так хоть пыль с ушей стряхнёшь…

Большой совсем скукожился.

– Отвык я от Зоны. Чуйка не та уже, да и форма…

– Ты же моложе меня! – говорю.

– Офисная крыса я теперь, а не сталкер, – говорит Большой с великой скорбью в голосе. – Но маршрут для вас мы разработали с ребятами. Заметь, все своими хитрушками поделились – и Мегабайт, и Китаец, и Бомбила…

– Как трогательно, – говорю. – Только всё это зря. И мы накроемся, и денег ты не получишь – платить-то будут за результат!

Тут Большой впервые ухмыльнулся:

– Ну, не совсем. Торговаться я умею, научился. Как только доберётесь до Припяти – пойдёт и транш. Авансом.

– В смысле – до реки? – уточняю.

– Не гони дуру! В смысле до города. А там уже – по обстоятельствам… Марк Давидыч! Сверху гонорара – снаряга новая! Стволы новые! От бандюганов по пути прикроем!

– Твой Макомбер, – говорю, – мог бы и армию подключить, если он такой богатый. На танке бы поехал!

– Ну, что Зона с танком может сделать, ты видел, – говорит Большой. – А так – риска не больше, чем в обычном рейде. Ты же не раз проходил через город…

– Проходил, – говорю. – Но не сохранил добрых воспоминаний. Ну, доведу я твоих клиентов. Ну, пойдёт твой транш. А дальше-то что? Бросить их там, пусть зомбаки потешатся?

– Нет, – говорит Большой. – Не бросишь ты их. Я тебя знаю.

Я тоже его знаю. И я понимаю, что уже списал меня Теодор свет Аблязизович в сердце своём вместе с клиентами. По закону джунглей.

И понимание это ясно написано на морде лица моего.

– Выручай, Марк Давидыч, – ещё раз взмолился Большой. – Не за себя прошу – за всех вольных сталкеров. За братьев наших меньших…

Льстит, собака, ставит меня вровень с собой. Все вожди так делают, когда край подойдёт: «Братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья мои!»

И запел я дурным голосом на чистом суржике:

Давлюсь я икрою

Тай думку гадаю:

Чому это я

За народ так страдаю?

Большой рассмеяться даже изволил – Ну вот видишь – согласился! Да разве бы я мог тебя послать на верную смерть? Я же не царь Давид какой-нибудь сраный – своих людей подставлять! У этого клиента у самого прикрытие – о-го-го! Не хуже танка!

– Ладно, – говорю. – Надо так надо. А то я тебя знаю, ты живо сговоришь какого-нибудь англоговорящего мальчонку из наших вундеркиндов…

И по лицу его читаю, что всё идёт в соответствии с планом. На это Большой и рассчитывал.

Достал гражданин начальник электронный планшет, стали мы уточнять маршрут, ПДА он мне выдал новенький, очень толковый, но это уже чисто технические детали. Хотя известно, что первым в рейде гибнет намеченный маршрут…

– Когда выходим? – спрашиваю.

– На рассвете, – говорит Большой. – Так что сегодня можешь расслабиться. Клиент подъедет прямо сюда.

– На своих колёсах? Да кто его пропустит? – удивляюсь.

– Скорее скажи – кто его задержит? – вздыхает Большой. – Там такие документы…

– А всё-таки странно, – говорю, – что он с военсталкерами не связался.

– Не странно, – отвечает. – Все знают, что военкер вольному в подмётки не годится.

Ещё разок польстил.

Ну я и расслабился тут же, в модуле, с мужиками, которые монтировали барное оборудование. Выбил их, должно быть, из рабочего графика – вот уж, поди, Большой матерился! Но я же не пью в одиночку, пора бы знать!

На зорьке встаю, естественно, злой. Проклинаю сам себя, что согласился на такую авантюру. И ведь трезвый был!

Печкин, никогда не ходи в Зону с бодуна и детям своим закажи, ежели будут ещё у тебя дети.

Уснул в одежде, на матраце каком-то, кости болят, во рту словно депутаты переночевали…

Слышу снаружи автомобильный гудок. Выхожу. Стоит армейский кунг. Из кабины выходит Большой, открывает дверь фургона, вытаскивает доски. По этим по доскам выкатывается…

Выкатывается оттуда, Печкин, инвалидное кресло!

В кресле сидит молодой ещё мужик мощного телосложения в комбезе невиданного мной типа, в шлеме – всё как положено. Только сам ходить не может…

Лицо у бедняги как с плаката в военкомате – светлое, мужественное, как тысяча чертей, глаза голубые, только что не улыбается. Не до улыбок ему.

Кресло, конечно, не простое – массивное, с кучей каких-то приспособлений и даже сверху прикрытое. Похоже, что самоходное – колёса клиент руками не вертит.

Хотел я на Большого заорать, да с утра не вышло, поэтому прохрипел жалостно:

– Мы так не договаривались…

Большой руками разводит:

– Так ведь ему поэтому и надо к Монолиту: ноги попросить…

…Был в Голливуде такой актёр – Кристофер Рив, который Супермена играл. И угораздило его упасть с коня, да так неудачно, что сломал позвоночник. И крепко сломал, никакие врачи не помогли. И сидел молодой здоровый мужик сиднем вот в таком же кресле и даже в кино снимался в роли проницательных инвалидов, но никакие калики перехожие ему, как Илье Муромцу, не светили. И отключил Кристофер однажды искусственную вентиляцию лёгких… Очень я этого парня жалел.

Да потом вспомнил ещё, что и связчик мой Мыло вот так же, в кресле, остаток дней проведёт, если не отправить его к немецким чудодеям… Нет, у Мыла кресло будет попроще… Тележка на подшипниках у него будет…

В общем, уже согласился я в сердце своём, хотя и продолжал бубнить какие-то возражения. Если суждено этому заморскому бедолаге в Зоне сгинуть, то хотя бы при мечте и надежде… Чудо о Расслабленном…

– Это мистер Элмер Джаспер Макомбер, – говорит Большой на своём кое-каком английском. – А это мистер Матадор, наш лучший проводник.

Отчего же не Френсис Макомбер, думаю. А то был бы у нас сплошной Хемингуэй – богач на сафари, бедный охотник, подлая сучка – супруга богача… Ах, читал Хемингуэя? Да ты у нас грамотей, Печкин!

Накаркал, надумал! Потому что Большой сказал:

– А это миссис Элмер Макомбер… Так мы тоже не договаривались!

– Зовите меня просто леди Рита, – говорит мадам хриплым голосом.

Леди будет постарше муженька, а может, и меня самого. Глянул я на неё и понял – у кого деньги и кто здесь главный. Купила леди крупного красивого мальчика, а он не уберёгся. Вот она и привезла любимую игрушку в починку…

Губы у леди вот уж воистину нарисованы помадой, потому что у неё не рот, а узкая скаредная щёлочка. Волосы – фиолетовая щётка. На лице следы тщетных усилий пластической хирургии. В общем, страшнее пленного румына, как выражался мой армейский старшина Кутько.

Одета леди тоже в хороший комбез, кобура на поясе, помповик за спиной. Грамотно одета.

– Шалом! Добро пожаловать в ад, мэм, – кланяюсь я с реверансом.

– Любезный, – говорит леди Рита сквозь зубы, – попрошу без шуток. Мой Элмер – майор ВВС, герой Ирана. Он уже прошёл сквозь ад. Так что не советую вводить нас в заблуждение. От вас требуется одно – вывести нас к Монолиту без всяких остроумных еврейских комментариев…

Сходу начинает меня строить. Белая протестантка англосаксонского происхождения! Ничего. Включаю дурака.

– Мэм, – говорю я проникновенно. – От души надеюсь, что наше сафари закончится удачно. Всякий еврей знает, что материнская любовь поистине творит чудеса…

Схавала, только зыркнула на меня так, что, верь я в дурной глаз, тут же её и пристрелил бы. Взаимоотношения складываются на основе глубокой личной неприязни.

Тут раздаётся глухой удар, словно из фургона вытолкнули целый трансформатор.

Оглядываюсь.

Стоит человек, закованный в чёрные латы. Лица не видно, потому что стекло в шлеме зеркальное. За спиной рюкзак чудовищных размеров. На груди неведомое мне оружие с толстым стволом. И ещё обвешан какими-то прибамбасами – то ли они стреляют, то ли взрываются. Арсенал Чужих.

– Это наш телохранитель Снупи, – говорит леди Рита. – Он пойдёт с нами. Подчиняется только мне.

– А почему Снупи? – спрашиваю. – Ведь вполне симпатичный пёсик… А тут – Железный Дровосек какой-то… Пёс-рыцарь…

– Потому что его разработали в НАСА! – шипит леди. – А Снупи – их символ…

Символ так символ. Видимо, отстал я в Зоне от чудес большой науки. Робот-телохранитель! Надо же! Чтобы человек доверил свою первую и последнюю жизнь какой-то жестянке…

Смотрел я в детстве фильм «Планета бурь». Там вот такой же робот сопровождал двух американцев на Венере и чуть не угробил, да вовремя подоспели советские космонавты…

– Тяжеловат он у вас, мэм, – говорю. – Если придётся ползти через болото, сразу пойдёт ко дну.

– Эта модель предназначена для освоения Марса. А болото мы обойдём, – говорит дамочка. – Или здесь, или вот тут…

И тычет пальцем в планшет. Ага. Действительно, леди готовилась основательно. Правда, теоретически.

– Через центральную усадьбу колгоспа «Перемога» пусть враги мои ходят, – начал я, но тут из кунга выпрыгивает ещё один человек, и это девушка. Причём такая девушка, что моё бедное, десять раз разбитое сердце начинает рваться из груди и трепетать.

Да, да, именно так мы и договаривались! С ней я не только до Монолита готов идти, но и на приём к дантисту пойду не дрогнув…

– Это мой секретарь, мисс Элис Берковиц, – говорит леди Рита. – Она останется здесь на связи. И как только мы доберёмся до города…

Ну конечно. Всё хорошее – Большому. Пока Матадор будет мучиться с империалистической сукой, калекой и железякой, его превосходительство возьмёт под покровительство очередную хорошенькую девицу… То ли я Большого не знаю?

– Мисс Элис, – говорю, обращаясь к этому чуду, – как жаль, что знакомство наше столь скоротечно… Если бы нам встретиться при иных обстоятельствах… Но судьба неумолима…

– Не отвлекайтесь! – рявкает леди Рита. – К делу! Какие у вас будут замечания по нашей экипировке?

Надо бы переадресовать её к Большому, но тот стоит молчком и только смотрит умоляюще – мол, не прогневи, не спугни…

– Кресло у вас самоходное, – говорю. – Надолго ли хватит аккумулятора? Опять же телохранитель энергии требует…

– Снупи подзарядит от местных ресурсов и подзарядится сам, – говорит леди. – Мы всё предусмотрели.

Всё предусмотреть в Зоне даже господь не в силах, потому что создал Зону явно не он. Она что, полагает, что там розетки на каждом дереве?

– Ну-ну, – говорю. – В случае выхода техники из строя снимаю с себя всякую ответственность и веду группу назад. Только так. И ещё хочу предупредить вас, мэм, что на маршруте следует слушаться только проводника и выполнять его требования безоговорочно. Таковы здешние законы. А вы, я вижу, не из тех людей, которые подчиняются безоговорочно…

И тут леди улыбается – то есть щель копилки становится шире.

– В разумных пределах, – говорит. – Не более того.

Ага. Она надеется, что рявкнет на стаю слепых собак: «Мы граждане Соединённых Штатов!» – и они хвосты подожмут…

А калека молчит – то ли у него и голосовые связки не работают, то ли не вмешивается в дела супруги. Нет, руки вроде бы шевелятся…

– И ещё, – говорю. – Мне необходимо знать, как выключается ваш телохранитель. Потому что Зона прямо-таки нашпигована электромагнитными излучениями, и ещё неизвестно, как они повлияют на вашу машинку…

– Это не машинка, – злобно говорит леди. – Это Снупи. И ещё неизвестно, кто из вас лучше выполняет свою работу… Снупи не выключается. Его можно только разрушить…

Антропоморфизирует технику – понятно. Я вот тоже, бывает, со своим АКМ душевно беседую во время чистки оружия… Кстати!

– А как у вас насчёт огневой мощи? – спрашиваю. – Без стрельбы такая вылазка явно не обойдётся!

– Снупи прикрывает от всех видов угрозы, – говорит леди Рита. – А у меня и у Элмера – старый добрый «дезерт игл». Мы оба отлично стреляем. Прошли специальную подготовку.

– Тяжеловата эта пушка для вас, мэм, – говорю. – Вот помповик – в самый раз. Но коли уж вы так уверены… А что нам может предложить мистер Снупи?

– О, мистер Снупи вооружён для любого вида боя, – говорит дамочка. – При соответствующей команде он может даже сбить самолёт.

– Уверяю вас, это не понадобится, – говорю. – Разве что Третья мировая начнётся.

Проверял снаряжение я ещё часок – к моему удовольствию, в компании мисс Элис Берковиц. Леди Рита и Большой этот час провели в непрерывной полемике – не знаю, до чего уж они там договорились. Нет, я вернусь назад, чего бы это мне ни стоило…

Наконец позавтракали, подбили бабки, присели перед дорогой и тронулись в путь. Увечный майор ВВС очень ловко управлял своей самобеглой коляской, бравшей даже весьма крутые подъёмы. Снупи шёл замыкающим, и двигался он как человек – правда, тяжеловато. Ну так чай ему тут не Марс-планета!

Наблюдал я как-то выступление японского танцевального ансамбля роботов. Здорово, конечно, но всё равно видно, что не люди! А тут – идёт нормальный сталкер крупного калибра вроде покойного Трактора…

– Мэм, – говорю. – Предупредите своего бодигарда, чтобы не палил по всему, что движется! А то нарвёмся на крупные неприятности!

Леди чапает, уткнувшись в планшет с картой.

– Снупи знает своё дело, – отвечает. – Не беспокойтесь. В случае чего…

И накаркала, долбаная ворона.

Свалка – это ещё не Зона, но и Предзоньем её не назовёшь. Площадь у неё обширная, и водится тут всякое. И всякие. Мародёры, например, для которых небольшая группа – лакомый кусок. Тем более при такой навороченной экипировке.

Тут слышу слева от меня одиночный выстрел. То ли чужая разборка, то ли люди Большого и взаправду нас прикрывают.

Мистер Снупи молниеносно разворачивает ствол диковинной своей пушки в сторону выстрела.

– Не стрелять! – ору я. – Это не к нам! Не нас!

А идём мы по той самой тропочке, где обыкновенно устраиваются засады на новичков.

И тут из-за перевёрнутого ржавого «Икаруса» выскакивает человек – явно его преследуют.

Но не успел он перебежать нам дорожку. Глухо рявкнула ружбайка Железного Дровосека – и в воздухе осталась только кровавая пыль. Слышал я о таких зарядах, набитых крошечными бритвами…

– Прекратить! – ору я.

Мадам беспрекословно дублирует команду.

– Стоять!

Остановились. Из-за автобуса никто не высовывается и огня по нам не открывает.

– Не двигаться, – говорю. – Сам разберусь.

Подхожу к скорбным останкам. Ну, голова-то у несчастного уцелела… Зато контейнер вдребезги! Остался сталкер Матадор без трофеев!

– Бедный Касатик! – говорю. – Я знал его, мэм. Редкостная была сволочь. Из мародёров. Убегал от кого-то – возможно, от тех, кто нас сейчас выцеливает. Или, наоборот, прикрывает. В любом случае мистеру Снупи не стоило открывать огонь. Во-первых, я бы и сам справился. Во-вторых, напрасно истрачен более чем ценный боеприпас. Именно его нам может не хватить в трудную минуту. Тут вполне достаточно и обычной пули… В-третьих, это мог быть друг. Так что первое предупреждение вам, мэм…

– Снупи реагирует на враждебные намерения, – говорит леди Рита. – Тот человек не был нам другом. Но Снупи быстро самообучается…

Ага. Робот-телепат. Был такой в рассказе Айзека Азимова. Только телепатов нам не хватало. Прочтёт ещё, чего доброго, мои мысли об американской парочке…

Постояли в ожидании дальнейших враждебных намерений. Не дождались и дальше пошли. Пару раз ещё останавливались – мадам обихаживала своего благоверного. То ли кормила, то ли памперсы ему меняла. Не присматривался.

Леди Рита действительно вела себя в Зоне вполне грамотно – возможно, у них в Штатах уже создали специальный тренажёр. Или вообще завели полигон в масштабе один к одному. Предупреждала об аномалиях раньше, чем они появлялись на моём ПДА: видимо, её планшет классом выше. Все мои гаечки-ленточки остались в неприкосновенности, равно как и пулечки.

Даже собака ни одна не гавкнула, и это особенно хорошо, потому что мистер Снупи снова палил бы из пушки по воробьям – пока-то он самообучится нужной тактике! Железный Дровосек из сказки, помнится, рубил волков топором… Надо будет предложить нашему маленькому другу такую рацуху…

Везло нам – век бы так ходил! Поэтому мелкие подробности опускаю, а ничего серьёзного не произошло.

Но дело идёт к закату, надо думать о ночлеге. Тем более что начал накрапывать дождь, а коли в Зоне затеялся дождь, то это надолго. Как бы у Снупи внутри не перемыкнуло контакты!

Да и майора Макомбера жалко – может, он и не понимает, кто и куда его везёт… Только тогда почему у него «дезерт игл» всегда под рукой? Почему леди не боится, что муж просто-напросто выстрелит себе в рот, чтобы не мучиться?

Но это всё их дела, а вот ночлег – моё.

Традиционный сталкерский костерок меня как-то не привлекает. Это в кино костёр выглядит весьма романтично, да и гитары при мне нету. Значит, остаётся одно…

– Мэм, – говорю. – Есть поблизости хорошенький домик, но неизвестно, кто там сейчас квартирует. Не знаю, можно ли доверить Снупи произвести проверку…

– Он для этого и предназначен, – отвечает. И даёт Железному Дровосеку соответствующие распоряжения.

Домик этот когда-то был дачей при садово-огородном участке. В отличие от соседних кирпичный и даже с печью, оттого и сохранился. Пару раз я в нём ночевал, а того чаще обходил, потому что кровососы обожают прятаться в таких местах… В печном устье, например… Ещё и заслонку изнутри будет держать… Было такое, как установили впоследствии друзья покойного военсталкера Дзиги…

Но как объяснить мистеру Снупи, что такое «печное устье»?

…Как только телохранитель открыл дверь, оттуда вырвалось что-то большое и лохматое, с воем устремившееся прочь. Рассмотреть получше не удалось, так как темна украинская ночь.

Что-то не встречал я в здешнем бестиарии таких тварей. Кабан не воет, псевдогигант не двигается так быстро, а химера вообще ни от кого не бегает… Или это она просто не сталкивалась ещё с мистером Снупи?

Тут мистер Снупи выходит на крыльцо и машет рукой – жест вполне человеческий: всё в порядке, заходите.

В домике две комнаты – одна жилая, другая подсобка. Стол покрыт клеёнкой, и пыли на ней нет. В углах не нагажено – значит военные тут давно не ночевали. Это у них коронный номер перед уходом. Но любим мы их не за это.

Ужинали не вскладчину, как принято у сталкеров, – каждый, то есть я, ел своё. Леди Рита одной рукой кормила супруга, вливая в него разогревшийся бульон из термобанки, другой вкладывала внутрь мистера Снупи какие-то кубики. Подойти поближе и увидеть физиономию бодигарда как-то не хотелось. Может, и нету там никакой физиономии, а есть просто воронка, так что я лучше посижу себе тут, у тыхому куточку, как выражается Мыло…

Вот уж Мыло не оставил бы в покое мистера Снупи – уговорил бы того саморазобраться, покритиковал дурней-конструкторов и собрал бы снова, но уже в улучшенном виде…

– Первая вахта моя, – говорю.

– В этом нет необходимости, – говорит леди Рита. – Снупи практически не нуждается в сне, так что отдыхайте спокойно, завтра будет трудный день…

Словно это она сама меня по Зоне водит! Везде эти пиндосы себя хозяевами чувствуют!

Но если представляется такая редкая возможность, сталкер засыпает мгновенно, хотя сон его чуток… Иногда слишком чуток.

Проснулся я от посторонних звуков. Звуки были знакомые, но давно забытые со студенческих времён, когда сосед по комнате под покровом ночи приводил девушку из общежития трамвайщиц – это был наш контингент. Связываться с однокурсницами считалось дурным тоном… Недвусмысленные были звуки.

Леди Рита с кем-то состояла в глубоко интимных отношениях.

Видимо, у мистера Макомбера не угасла главная мужская функция. Что ж, мужик он молодой, хоть одна радость осталась…

Я неслышно приподнялся, включил светодиодный фонарик На самую малую мощность – от спички света меньше.

Нет, мистер Макомбер сидел в своём кресле. Глаза его были открыты, и глаза эти…

Майор ВВС, герой Ирана, плакал!

Ну, тут, Печкин, у меня ум зашёл за разум и стал боязливо оттуда выглядывать.

Вряд ли леди Рита назначила свидание своему бойфренду в таком экзотическом месте для усиления чувств.

Значит, это бодигард. Значит, внедрили в него такую опцию. Модель «Железный дровосекс».

Или это вообще не машина, а человек в стальной оболочке. Причём оболочка снимается…

Проверять гипотезу мне не хотелось. Вот где пригодилась бы наша общежитская комендантша Зоя Васильевна! Она всякий разврат чуяла за версту и врывалась в оскверняемую блудом комнату, вопия: «Бордель закрывается, проституция изгоняется!»

Не моё это дело. Просто моё мнение о человеческой природе слегка ухудшилось.

А может, в подсобку пробрался кровосос и, при полном попустительстве Снупи, причмокивая, досасывает миссис Элмер Макомбер. И я слышу звуки пиршества монстра. Вот насытится он и побредёт восвояси вразвалочку…

Такой финал меня бы вполне устроил.

Думаю, что мистера Макомбера тоже.

С этой счастливой мыслью я и уснул, положив под бок свой верный АКМ. И держась за рукоятку ножа. Потому что человека нужно опасаться куда больше, чем робота.

Встали на рассвете, как и собирались.

Леди сходила до ветру на улицу, как я её ни предостерегал. Обошлось, везёт ей. Потом покормила своего благоверного и прочее, на что я смотреть не стал, тоже вышел наружу.

Эх, был бы это нормальный садовый участок в нормальном садовом товариществе! Сел бы я на крылечко, полюбовался на ровненькие зелёные грядки, а потом встал бы, лучку нащипал, редиски надёргал, соседа позвал, достал бутыль прошлогоднего вина из облепихи… Было ведь, всё было!

А теперь вокруг – пейзаж после битвы. Огород зарос всякой дурниной, плетень давно сгнил, на горизонте, в стороне города Припяти – чёрный вертикальный столб дыма, от прошлой жизни осталось только пугало, пережившее всех хозяев и постояльцев…

Или это не пугало? А если пугало, то почему на нём выгоревший камуфляж и пробитая сфера? Или это кто-то из наших так пошутковал?

Усомниться толком я не успел, потому что тяжко заскрипели доски крыльца. Я не оглядываюсь, и так всё понятно.

– Не стой тут, – говорю я Железному Робосеку. Или Дровокопу. – Проломишь крыльцо, доставай тебя потом…

Ничего не сказал Снупи, неустанный любовник, дорогой товарищ вибратор. Дождался, пока выкатится коляска, бережно опустил её на землю. Приделал, значит, господину стальные рога, а теперь заботливость проявляет…

– Значит, так, – говорю. – Выходим на рубеж города. Видите дым? Там сейчас идёт какая-то заварушка. Встревать в неё нам нет никакого резону, поэтому обойдём город вдоль окраины…

– Идти через город безопасней, – говорит леди Рита. – Наши специалисты всё просчитали. Маршрут корректируется со спутника…

– Знаете, мэм, – говорю. – Выбирайте – или я вам нужен, или я вам не нужен, коли со спутника. Сильно сомневаюсь, что спутник нам поможет в случае чего лучом лазера… Да и рентген больше нахватаемся. Нормальные герои всегда идут в обход…

Да, похоже, эти парни в Америке слишком хорошо осведомлены о наших делах…

– И ещё нам нужна «электра», – говорит леди.

– Не могу обещать, – отвечаю. – Мне лично она не нужна, и чем меньше их встретится…

– Нужна «электра», – настаивает леди.

– Тогда вперёд, – говорю.

Ещё оглянулся напоследок, а не надо бы. Потому что не торчало больше в огороде пугало камуфляжное. Не было его вовсе…

Тут меня и продрало по всей спине… Впервые за наш поход… Такие вещи спроста не случаются.

Двинулись мы обычным порядком. Я впереди, Снупи замыкающим, между нами супруги Макомбер.

Будет тебе «электра». Только ты, тётушка, мне нужна живая, пока не передашь сигнал…

Кончились огороды. Никакой живности вокруг, и это тоже нехорошо. Потому что в Зоне всё нехорошо и всякая примета – к несчастью. Или к дождю, вот как сейчас. Когда великолепный украинский чернозём превращается в гнусно чавкающую массу. Железный Дровосек словно в унты обулся – столько земли налипло ему на нижние конечности.

Хорошо бы выйти на дорогу, иначе Снупи застрянет.

Хотя чего это я о нём забочусь, о долбаном киборге?

В Зоне я и вправду сильно отстал от мировой науки с её достижениями – ежегодников не читал, специальной литературы тем паче, разве что пролистывал «Популярную механику», отобранную у кого-нибудь из нашей любознательной молодёжи.

Неужели америкосы на самом деле всадили в железку человеческие мозги?

Да и не только мозги, судя по прошедшей ночи…

Ну вот наконец и дорога – бывший асфальт, раздробленный техникой до состояния щебёнки.

По шоссе здесь передвигаться не принято, и не столько из-за монстров и аномалий, сколько из-за лихих людей. Но ладно, понадеемся на чудо-киборга, геронтофила Снупи. Потому что у него круговой обзор…

– Наконец-то «электра», – говорит миссис Макомбер, словно она сама её там и установила.

Смотри-ка – раньше меня углядела! Хотя аномалия слабенькая, молодая, новичок бы мог и не заметить…

– Обойдём, – говорю и направляюсь к обочине.

– Я же сказала – нам нужна «электра»! – орёт леди.

Никому не нужна, а им нужна!

– Снупи, действуй! – командует ведьма.

И тут Снупи, которого я уже считал почти человеком, делает финт руками, для человека невозможный.

Стальные лапы его гнутся в локтевом суставе в другую сторону. То есть очень удобно ему спину чесать, не то что нам.

Лапы эти извлекают из рюкзака кабельную катушку. Потом возвращаются к груди. Потом Железный Дровосек разматывает кабель и бросает его конец прямо в «электру»!

– Стой! – ору я. – Отставить!

– Замолчите, глупец! – говорит леди Рита. – Всё продумано!

И вижу я, что катушку с остатком кабеля Снупи присоединяет к самобеглой коляске майора Макомбера.

Я подумал, что инвалидное кресло станет электрическим стулом для бедняги, но ничего подобного.

Вот это да! Что значит американский прагматизм! Зачем таскать запасные аккумуляторы, когда в Зоне полно источников даровой энергии!

Да, за Зоной лучше следить со стороны, холодным взглядом наблюдателя. Почему-то наши умники на Янтаре ищут способы защиты от аномалий, причём теоретически, без риска для собственной жизни. Это когда-то в озёрном лагере были настоящие исследователи, но всех их стёрла с лица земли знаменитая атака монстров… Богатыри, не мы.

Никто из нынешних яйцеголовых не додумался даже попробовать элементарно заземлить «электру». Хотя такое могло придти в голову любому монтёру-высоковольтнику… Сделать что-то вроде дюбельного пистолета, стреляющего стальными костылями…

Но это я сейчас такой умный. А тогда…

Покончив с аккумулятором кресла, Снупи засунул свой конец кабеля в свою железную задницу, подождал, вытащил и смотал волшебный кабель на катушку, после чего вернул её прежним манером в рюкзак.

Виду меня был, несомненно, прибалделый.

– Я же сказала – мои люди всё продумали, – говорит миссис Макомбер. – Теперь ведите нас дальше.

«Электра» обиженно померкла – не на пользу пошёл ей этот энергетический вампиризм.

А кто теперь кого ведёт – непонятно.

– Мэм, – говорю. – Зачем нам идти через город? Там смерть из любого окна таращится. Там столько зомби, что никаких патронов не хватит даже у Снупи. Там встречаются монстры и покруче.

– Мои люди утверждают, что это оптимальный маршрут, – говорит ведьма. – А они не ошибаются. Я постоянно на связи с ними…

Вот те на. А мужики-то не знают…

– Мэм, – говорю. – Мы практически дошли. И если вы хотите, чтобы я сопровождал вас до самой цели, извольте выполнить обещание, данное моему… э-э-э… боссу, немедленно. Потом у вас, уверяю, не будет времени… Надеюсь, с ним вы тоже на связи?

– Конечно. Так что вы получите от своего начальства по полной…

– А вот угрожать не надо, – говорю. – Это дурной тон.

Сколько-то ещё она поломалась, покочевряжилась. Но старый сталкер много чего страшного может порассказать про Зону – со всеми омерзительными подробностями умертвий и того, что похуже смерти.

Вижу – подействовало. Но как они там, за океаном, про наши-то скорбные дела осведомлены!

Если сменится власть в незалэжной державе – так они, чего доброго, и дивизией к нам нагрянут! Пробьются к Монолиту и давай желать на всю катушку!

Может быть, увечный майор – только предлог, а на самом деле это ходовые испытания мистера Снупи?

Но финансовая сторона вопроса вроде бы улажена, если верить ведьме. Тут бы мне и раскланяться вежливенько с честной компанией, развернуться и ручкой помахать. Но, во-первых, порядочные люди так не поступают даже в Зоне (стараются по крайней мере), а во-вторых…

Наверняка я всю дорогу на прицеле у долбучего Робокопа. Вон из него сколько стволов торчит. И наверняка он не даст мне уйти. Ведь это может повредить хозяйке!

Да и майора мне всё-таки жалко, хоть и не так, как Степана Олексовича, связчика моего. Майор может до старости в своём кресле просидеть при богатой жене, а Мылу хана. Побираться ему гордость не позволит…

Но были ведь случаи исцеления у Монолита, хотя самолично я такого не наблюдал. И даже официально зафиксированные…

А что же мне самому-то пожелать, если, паче чаяния, выйдем к заветной цели? Бочку варенья и корзину печенья?

Впрочем, сначала нужно дойти. Просквозить через город безвредно, раз уж дама так настаивает.

Но повёл я их всё-таки не через центр, а проспектом Строителей. Раза два я там ходил, тьфу-тьфу-тьфу. Там есть одно нехорошее место на перекрёстке с улицей Героев Сталинграда. Магазинчики там разные, аптека… Зомби любят копаться в таких местах, надеются что-нибудь откопать. Даже в очередь становятся – вот что значит советские люди!

Когда я ещё на Янтаре подвизался, возникла у меня одна идея. Ежели Зону изолировать по-настоящему хотя бы на год – может, вся эта псевдобиота сама и перемрёт? Ведь не выстраивается она в пищевую цепочку, как ни крути. И человек в ней существо случайное…

Ладно, фрилансер, опять я отвлёкся. Изолировать Зону не позволили бы сильные мира сего: слишком большие деньги она приносит…

Только вышли мы на проспект – мчится на нас стая слепых собак. И не такая, от которой мы с тобой давеча отбивались. Серьёзная стая.

Ну, тут мистер Снупи и предстал во всей красе.

Искрошили его бритвочки чуть не половину этих бывших друзей человека, остальные убежали, и даже чернобыльский пёс не смог их удержать. Его киборг персонально положил чем-то вроде разрывной пули. Неплохой защитник, что и говорить. Как бы его стравить с химерой и посмотреть, что получится… Нет. Думаю, лучше не надо. Без химеры как-то спокойнее.

Хорошо идём, душа поёт, сердце радуется. И мне даже слегка обидно, что я, в сущности, такой весь ненужный. Вот сейчас бы самое время нырнуть в какой-нибудь переулочек и самым подлым образом слинять. Только вот в переулочке можно нарваться…

И нарвались.

Выходят на дорогу трое – все в комбезах «зет-форс» и в улучшенных шлемах.

– Это мои люди, – говорит леди Рита. – Так что не дёргайтесь, мистер Матадор. Эй, ребята, рада вас видеть!

Но я-то знаю, что миротворцев в опустевшие города не затащишь и на аркане, да и не входит в их обязанности патрулировать Зону вне пределов Периметра. Значит, это действительно её люди, другого объяснения не нахожу. Только как их сюда занесло? Что-то темнит богатая тётка, что-то скрывает от меня очень важное…

Тройка вполне интернациональная – азиат, ариец, негр. А такого не может быть, потому что и корейцев, и кенийцев сменили ещё год назад англичане и поляки. Ряженые это, стало быть… Могли бы и поаккуратнее работать…

И глаза у них такие – то ли обкурились, то ли обдолбались. А ты заметил, Печкин, что вольные сталкеры никогда наркотой не балуются?

Только хотел я высказать свои претензии ведьме – вижу, что миротворцы эти липовые поднимают стволы…

Всегда надевай броник, Печкин, это дело тут окупается. Да и не так тяжелы кевларовые броники. Своя ноша не тянет.

Меня бросило на асфальт, а чету Макомберов закрыл своим широким телом Железный Дровосеке. Мне даже помстилось, что слышно, как от него пули отскакивают.

А от мнимых миротворцев пули мистера Скуби не отскочили – вошли куда надо.

Кое-как встаю, беру леди за плечико.

– Ни хрена себе – ваши люди, – говорю. – Ничего не скажешь, крепко прикрывают…

– Это недоразумение, – говорит ведьма, и физиономия у неё делается белой и растерянной.

Тут начинает у меня болеть голова, хоть я вроде бы ею не прикладывался. И отчего-то хочется мне прямо вот сейчас взять и пристрелить чету Макомберов. Очень хочется, еле сдерживаюсь.

– Контракт расторгнут, – говорю. – В империалистических разборках не участвую. Вы не предупреждали, что у вас могут здесь оказаться конкуренты…

Миссис Макомбер меня не слушает, но личико у неё все белеет и белеет, а глаза лезут на лоб.

Потому что майор Макомбер поднимается в инвалидном кресле во весь свой немалый рост и делает шаг вперёд.

– Сука, – говорит майор. – Старая сука. С каким наслаждением я сейчас прикончу тебя…

– Элмер, – говорит она дрожащим голосом. – Элмер, ты исцелился, как я и обещала… Господь наградил меня за мои старания…

Я ничего не могу понять. До Монолита ещё як до Киева рачки. А желание молодого калеки уже исполнилось, но мне всё сильнее хочется его пристрелить.

Я даже рожок отстегнул, чтобы не поддаться этому желанию.

Конечно, Монолит здесь ни при чём.

Это работа контролёра.

Сперва контролёр вёл этих самозваных миротворцев, а когда мистер Снупи их повалил, переключился на нас.

Но то ли контролёр не очень продвинутый, то ли слишком много сил он потратил, чтобы поднять парализованного Макомбера, поскольку я всё ещё сопротивляюсь воле монстра.

Кстати, где он?

– Гадина, – говорит герой Ирана. – Ты переломала всю мою жизнь. Лучше бы я умер тогда, под Тебризом. Но нет, твои коновалы вытащили меня с того света, чтобы ты наслаждалась моей беспомощностью. Ты и на ноги меня подняла единственно из-за того, чтобы…

Вряд ли контролёр заставляет парня всё это говорить. Просто он намолчался. И намерения у них совпали. Бедняга. Но вот когда тварь доберётся до мозгов мистера Снупи, если у него действительно человеческие мозги… Где же этот мерзавец…

– Снупи! – ору я. – Слева! Второй этаж, седьмое окно от угла! Ментальный монстр!

Снупи посылает гранату в указанное окно.

Мистер Макомбер разносит голову леди Рите.

Безголовая леди поворачивается ко мне и дважды стреляет из своего «дезерта».

Я пристёгиваю рожок и стреляю в майора – не знаю, по своей ли воле.

Впрочем, всё могло происходить и в обратном порядке, один хрен ничего не помню, «дезерт игл» дура серьёзная. Но как-то вот так.

А когда я открыл глаза, то увидел незнакомое лицо – это был доктор Крачковский, впоследствии Пилюлькин.

Потом слышу голос Большого:

– Бога будешь молить за этого салагу, сталкер!

– Какого салагу? – спрашиваю.

– Да того, который с Додоном пришёл… Юношу… Он-то тебя из города и вынес на закорках…

– Сильно меня повредило? – говорю.

– Кевлар пробило, – говорит доктор. – Но далеко пуля не вошла, пинцетом вытащил. А вот ты с двумя пальчиками на правой руке попрощайся…

– А где сейчас этот салага? – говорю.

– Ушёл, спешил куда-то, – говорит Большой. – Должно быть, снова кого-то спасает…

Вот так я перестал играть на гитаре и обменял два своих пальца на две ноги Мыла. И так я стал крестником Белого.

Мыло тоже стал считать себя его крестником.

А куда делся мистер Снупи, для всех загадка. Мисс Элис всё кричала, что это чрезвычайно ценный экземпляр и она сама пойдёт за ним в Зону, но я, раненый воин, убедил её поехать со мной в Испанию на корриду.

Как раз июль начался.

Кстати, мистера Снупи до сих пор ищут – и сталкеры, и вояки, и ребята из НАСА. Даже в болото лазили – правда, не все оттуда вернулись.

Потому что люди верят мне. И ты, фрилансер, верь – всё именно так и было…

Бар в Зоне – всё равно что поэт в России. То есть он больше, чем бар.

Это и гостиница, и филиал банка, и медпункт, и фактория для сбора артефактов, и клуб по интересам.

Интересы же у вольных сталкеров чрезвычайно разнообразны. Существует, например, ретро-бар «Золотая нога». Среди сталкеров имеются футбольные фанаты, но особого рода. Им дела нет до современности, они собираются для того, чтобы смотреть записи матчей прошлого, точнее, чемпионатов мира и Европы начиная с 1966 года. Причём болеют каждый за свою команду, спорят, ругаются и дерутся. И даже тотализатор у них работает, хотя результаты ристалищ уже давно и прочно вошли в историю.

Но всяк сходит с ума по-своему.

Есть свои бары у «Долга», у «Свободы», у военных, у научников… Чужому там лучше не появляться.

И есть такие точки, где могут встречаться все и со всеми на нейтральной территории. Естественно, там господствуют вольные сталкеры, точнее – Большой. Его фотопортрет неизменно освящает красные углы подобных заведений: азиатские глазки, кавказский носяра, арийский подбородок…

Самый главный из этих баров носит название «Хардчо» – тем самым подчёркивается родство его с такими прославленными гадюшниками, как «Боржч» и «Шти». Пуленепробиваемая вывеска над входом гласит:

HURDЧО INN

Прежде всего бар славен тем, что в нём не переводится коньяк. Правда, каждый раз благородный напиток именуется по-иному: сегодня «Двин», завтра «Камю», потом «Наполеон». «Ахтамар», «Хеннесси», «Кизлярский», «Арарат», «Плиска», «Арманьяк» и Зона ещё знает как. Хотя на вкус и послевкусие они совершенно идентичны. Так ведь это и на Материке сплошь и рядом бывает.

Ветераны толкуют, что под «Хардчо» закопаны в землю несколько железнодорожных цистерн с коньячным спиртом. Якобы их бросили на станции ещё в достопамятном 1986-м, а Большой обнаружил, перетащил и собственноручно зарыл. Большому вообще приписываются нечеловеческие подвиги. Тем не менее коньяк в «Хардчо» действительно не переводился даже в самые блокадные времена, когда Зону пытались изолировать по-настоящему.

Многие посещают бар только из-за этого напитка.

Конкуренты из «Сталкера» и «100 рентген» распустили слух, что в одной из цистерн в своё время утонул бюрер, чтобы стало людям тошно и противно. Но слуху этому никто не поверил, тем более что и цена была божеская. А то некоторые взяли моду впаривать бродягам стеклоочиститель за джин «Капитан Сильвер» по полсотни евро за лилипутскую порцию!

Ещё «Хардчо» славен тем, что расположен не в Предзонье, а в самой Зоне, так что вольные сталкеры могут сдавать хабар прямо там, не рискуя нарваться на патрули и бандитов. И отдохнуть там можно, и в баньку сходить, и раны перевязать, и стриптизом утешиться, и девочку снять, и помахаться в специально отведённом для этого помещении.

К сожалению, вольные сталкеры уж такой дикий народ, что до бой-зала обычно не доходят, крушат мебель и посуду на месте, и уж с этим никакому Большому не совладать. Просто счёт увеличивается.

А ещё бродячий народ обожает «Хардчо» за то, что в нём можно запросто пережить любой Выброс. Когда Выброс, в бар может зайти практически всякий, кроме «монолитчика», не рискуя немедленно получить в пятачину. Другое дело, когда Выброс кончается…

С умом, с толком возведен бар на базе административного корпуса пионерского лагеря «Светлячок», крепки его толстые кирпичные стены, обшиты они листами противорадиационной защиты, и весь он как островок безопасности в море диких стихий.

Всю жизнь можно прожить в баре «Хардчо», не выходя наружу, – если денег хватит.

Но денег всегда не хватает, и всегда покидают вольные сталкеры свой оплот в поисках артефактов, да только не всегда возвращаются.

Поэтому первый тост – «За тех, кто в Зоне», второй – «За удачу в Зоне», а третий – «За тех, кто остался в Зоне». Верно поёт местный бард Серёга Воркута:

Когда ты придёшь оттуда.

На всё поглядишь иначе,

И горьким станет веселье,

И неуместной гульба.

С хабаром вернулся – чудо,

Живой вернулся – удача.

Патрульная пуля – везенье,

А всё остальное – судьба…

…Зайдут, бывало, в бар «Хардчо» несколько ветеранов – Зоной крещённые, Зоной битые, Зоной просвеченные. Зоной повязанные, – и слышны приветствия со всех сторон:

– А, это ты, Бабай!

– Здравствуй, Козолуп!

– Откуда тебя чёрт несёт, Дисбат?

– Ты как сюда зашёл, Долото?

– Здорово, Дракула!

– Здорово, Ирокез!

– Думал ли я видеть тебя, Симпсон?

И бродяги, собравшиеся со всей Зоны, целовались взаимно, и понеслись вопросы:

– А что Кощей?

– А что Даун?

– Что Бородавка?

– Что Короед?

– Что Намбер Ван?

И слышали только в ответ ветераны, что Кощея подловил контролёр у Пристани, что с Дауна живьём сняли кожу «монолитчики», что Бородавку одолели кровососы на Чёрном хуторе, что голову у Короеда откусила химера, а оплошавшего Намбер Вана повязали менты в Предзонье и увезли в самый Киев на неправедный материковский суд.

И понурили головы ветераны, и раздумчиво говорили:

– Добрые были сталкеры!

…Жалко, что не дожил Николай наш общий Гоголь до появления Зоны – уж он бы такое написал!

Взять хотя бы бармена Арчибальда. В Зоне ведь бармен тоже больше чем бармен – он и скупщик, он и брокер, он и посредник, он и третейский судья, он и банковский клерк.

Месье Арчибальд работал барменом в «Хардчо» с первого дня – его, должно быть, Большой завёз вместе с импортным оборудованием. Возможно, что Арчибальд даже являлся частью этого оборудования, поскольку был он совсем уж не простой бармен. Не как Володя и даже не как Шашико.

Во-первых, барная стойка его была глухая – ни он выйти из-за неё в зал не может, ни к нему нельзя зайти.

Во-вторых, передвигался месье Арчибальд за стойкой как-то удивительно плавно, словно не было у него нижней половины туловища, а верхняя как бы скользила на колесиках по невидимым направляющим.

В-третьих, никто никогда не видел, чтобы бармен покидал свой пост ни на секунду – то ли памперсы носил, то ли действительно жил без нижней половины.

В-четвёртых, голова его повязана была алым платком, а борода черна как смоль.

Сталкеры Мастдай и Паганель как-то помазали за стаканом коньяка: есть у бармена ноги или он где пострадал? Для проверки спорщики инсценировали обычную драку, в ходе которой Мастдай врезал Паганелю так, что великий путаник перелетел через стойку и разгрохал все бутылки. К сожалению, Мастдай, как всегда, перестарался, и Паганель ушёл в отключку ещё не долетев до желанного места; так и не открылась ему тайна бармена Арчибальда.

Официантки Кобра и Синильга на все вопросы о своём шефе загадочно улыбались и говорили одно и то же: – А как ты сам-то думаешь?

Другой достопримечательностью бара «Хардчо» была статуя Семецкого перед входом – так некогда гипсовый или бронзовый Ильич охранял райкомы и обкомы покойной КПСС. Толстосумы Предзонья дивились расточительности Большого, потому что выписал он московского скульптора, хотя и на месте хватало умельцев – тот же Мастдай. Но статую босс заказал не простую. Уж не из гипса, не из мрамора – а вообще из ничего.

Пьедестал был настоящим, гранитным, а вот сама статуя – голографическим изображением.

Смотреть на это диво лучше было вечером, без лишнего света.

Легендарный сталкер, как живой, в домашнем халате и в тапочках покоился в совершенно мещанском кресле и держал на коленях кошку.

Иногда изображение исчезало, чтобы так же внезапно возникнуть ровно через две с половиной минуты. Таким образом художник хотел подчеркнуть дуалистическую природу Семецкого: вот он есть, а вот его уже нет.

А кошка на коленях служила намёком для самых неграмотных, потому что всякому неучу понятно, что это – знаменитая кошка Шрёдингера, которая то ли живая, а то ли наоборот. Фифти-фифти.

И никакой это был не аттракцион, а напоминание всем сталкерам о том, сколько разнообразнейших смертей поджидает их во время вылазок…

…Уж месяц миновал, а сталкеры в разных уголках Зоны всё продолжали толковать о том, как Белый получил сам за себя выкуп и сколько при этом наварили Матадор, Мыло и Киндер.

Должно быть, немало, потому что с тех пор означенную троицу можно было чуть не каждый вечер застать в баре «Хардчо», где они широко гуляли и частенько выставляли пиво всем собравшимся. И всегда сопровождал их этот новичок, Печкин, столичный пижон.

Сегодня народа в баре было маловато – да это и понятно. Небывалая жара высушила болота, озеро Янтарь обмелело, сгинули питавшие реку Припять речушки и ручейки, открылись новые, ранее недоступные области поиска…

Конечно, ходить в такую погоду нелегко, а снаряга тяжела, и воды приходится брать больше обычного, но зато и риску меньше, потому что солнышко мутантам пришлось влом, иные еле ползают, и даже слепые собаки не гоняют одиноких бродяг, а сидят, вывесив страшные свои языки, да тяжко дышат – так, что вчуже их жалко. Может, и правы учёные люди – это сама природа решила прижечь свою Зону-болячку…

Посетителей в баре было всего-то двое: Огонёк и Техас.

Когда-то Техас и Огонёк были обычными вольными сталкерами, но с приходом Большого решили специализироваться на очистке закрытых помещений, наземных и подземных, и много в том преуспели. Их часто нанимали то одни, то другие группы – в схроне поселились зомбаки, из подвала надо выкурить бюреров…

Огонёк орудовал армейским огнемётом, а Техас, естественно, шведской бензопилой «Husqvarna». Очень хороша бензопила супротив кровососа, очень способствует! Заказчики тоже были неподалёку, прикрывали огнём на всякий случай. Весьма хлебным оказался бизнес Огонька и Техаса.

А сейчас они сидели без дела, потому что все сталкеры ходили нынче по верхам, в норы и развалины не лазили, торопились собирать относительно лёгкий урожай, пока стоит такое вёдро. – И почему в Зоне леса не горят? – сказал Техас. – Россия горит, Украина горит. Зона не хочет. Ни лес, ни трава. Камыши на болотах и то не горят… А ведь там «жарка» на «жарке»…

– А ты вообще хоть один пожар в Зоне видел? – сказал уже хороший Огонёк.

Техас напрягся и отрицательно помотал головой.

– И я не видел. Раньше потому что всё сырое было, а сейчас не знаю почему.

– Ты дерево струёй поджечь пробовал?

– Я что – идиот? Мало ли как оно отреагирует. Мало ли кто с него спрыгнет…

– А хорошо бы, – сказал Техас. – Чтобы вся мутня побежала, весь личный состав… Под пулемёты на Периметре…

– Разве раньше мутня не бегала под пулемёты перед Выбросом? Ещё как бегала. Пулемётчики с ума сходили…

– Тебе их, что ли, жалко? – сказал Техас.

– Нет, – сказал Огонёк. – Хрюли их жалеть, вояк да миротворцев. На то Белый есть, главный жалельщик… Да Болотный Доктор…

– Не говори так, – сказал Техас. – Белый хоть мутантов не спасает. А вот прижмёт нас где-нибудь в подземелье, так и Белого вспомнишь. Если повезёт, придёт за нами Белый и скажет – только одного могу вытащить. Тут я ему и сообщу, какие слова ты про него говорил…

– А Белому по барабану, – сказал Огонёк. – Он таких отморозков, бывает, выручал… А я что? Я честный сталкер-огнемётчик. Да и ходит нынче Белый с этим… С Топтыгиным. А вместе они хоть троих поднимут.

– Слушай, – сказал Техас. – А обязательно Белому человека усыплять шприцами этими стреляющими?

– Сто раз я тебе объяснял, – сказал Огонёк. – И сто раз ты понять не можешь. Вот когда утопающего спасают, а он дёргается, за руки хватается – что спасатель делает?

– По кумполу и за волосы, чтобы не мешал, – сказал Техас.

– Вот, – сказал Огонёк. – Тот самый случай. – Ну ты сравнил! – возмутился Техас. – То утопающий лох с Материка, а то опытный сталкер. Чего это я дёргаться буду, когда меня спасают?

– У тебя на лбу не написано, дёргаешься ты или смирненько лежишь. У Белого для всех закон один. Хочешь жить – сам отключишься…

– А всё-таки нехорошо, – сказал Техас. – Будто не человек я, а собака бешеная…

– Все мы тут бешеные псы, – философски сказал Огонёк. – А бешеных, между прочим, не усыпляют. Бешеных, между прочим, просто стреляют на месте. Вот удивительно мне, что Белый этого Топтыгина взял в связчики…

– А что тут удивительного? Вон какой лоб здоровенный!

– Здоровенных тут хватает, – сказал Огонёк. – Месье Арчибальд, нам бы ещё…

– Кредит здоровью вредит, – хрипло отозвался бармен. – Будешь со счёта снимать?

– Буду со счёта снимать, – радостно согласился Огонёк.

– Смотри, – сказал Арчибальд. – Моё дело предупредить. А то от безделья всё просадите, меня Большой оставит без премии…

– Заботники наши! – воскликнул Техас. – Мамас энд папас! Что бы мы без вас делали!

Подошла Кобра с подносом – бутылка «Гвардейского» и тарелки. В «Хардчо» выпивку без закуски не подавали.

– Мальчики, вы сегодня Ниндзю не видели? – сказала она.

– Мы сегодня вообще практически никого не видели, – сказал Техас. – И ещё век бы не видели. В кои-то веки сидим как люди – тихо, без драки…

– Вам, конечно, в кайф, – сказала Кобра. – А заведению в убыток. Убить мало вашего Ниндзю…

– Странно, – сказал Техас. – Парадокс века: спит с ним она, а Ниндзя почему-то наш…

– Интересно, – тихо-тихо прошептал Огонёк, – как месье Арчибальд премию потратит?

– А как надо! – воскликнул Арчибальд. – Цены на Материке знаете какие?

– Вот же чёрт нерусский, – сказал Огонёк. – При нём и слова не скажи…

– Попрошу без националистических намёков, – сказал Арчибальд. – А то пургена в коньяк насыплю…

– Нет нынче никакого пургена, – сказал Огонёк. – Сейчас все лекарства переназвали по-другому. Чтобы цены поднять. Я належался в больничке, знаю… Ну, давай отдельно за Белого!

Выпили за Белого; закусили салом.

– Я вот думаю, – сказал Техас, – если псевдоплоть произошла от свиньи, то почему из неё не делают псевдосало?

Огонёк подавился и долго кашлял.

– Дурак думкою богатеет, – просипел он наконец. – Вечно ты скажешь – как «ведьмин студень» размажешь…

– Мне про этого Топтыгина рассказывал Мегабайт, – сказал Техас. – Он его сразу к себе в группу припахал, не отмычкой, а в качестве тягловой силы. Отбил у наших миномётчиков, чтоб им… Ну, пошли. Мегабайт надеялся, что Топтыгин таёжник, опасно будет ходить и хищника чуять за версту, а он прёт прямо на «электру» – в упор её не видит! Представляешь – «карусель», конечно, не всякий новичок может заметить, но «электру»-то! Нет, говорит, там ничего, зато я лосёнка вижу… Представляешь – лосёнка он видит! Когда-то в Зоне лоси водились, то правда, но сейчас-то… Хватал-хватал Мегабайт своего грузчика за штаны, да и надоело ему. Иди, говорит, куда хошь. Хошь к своему лосёнку. Ну и подался паренёк к Пекинесу в бандиты…

– Зато он кабана валит пачками, – подал голос бармен. – Мясо мне таскает. Я теперь мороженое аргентинское барахло не беру, всегда со свежатиной… Сами ведь лопаете! Это вам не крыса на прутике!

– С кабанами – да, – согласился Техас. – Это ему в плюс. Только всё равно тёмный он тип. С ним только Белый и может в связке работать…

– Гости идут, – объявил по громкой связи незримый вышибала Колчак. Колчак сидел в бронированном предбаннике и фильтровал посетителей. – Юкка-Пекка и Батюшка.

– Весело будет, – скривился Огонёк. – Два весёлых молчуна. Вот же сычи!

Конопатый Юкка-Пекка вошёл первым с большим рюкзаком, а Батюшка, как обычно, незаметно проскользнул за свой столик в самом углу, вытащил старинную книгу в переплёте с застёжками и углубился в неё, обхватив лохматую голову руками. Батюшка действительно был когда-то священником, но его оттуда попросили.

– Эй, вы чего не здороваетесь? – сказал Техас. – Вроде бы тут люди сидят!

Юкка-Пекка поставил на стол новенький рюкзак, снял куртку, повесил на спинку стула и только тогда сказал:

– Траттуте!

– Ну вот, не убыло от тебя, – сказал Техас. – А ты, особа духовного звания?

Батюшка бородёнку вскинул:

– Асмодеям здравия не желаю!

– Не в духе сегодня, – сказал Техас. – Опять надерёшься и обличать будешь?

– А вы не участвуйте в бесплодных делах тьмы, – сказал Батюшка. – И пью я на свои…

– Ты лучше зомбаков своих воспитывай, – сказал Огонёк. – Мы тебе помещение очистили, а ты там что развёл? Зомбариум? А говорил – храм восстанавливаешь…

– Зомбаков-то легче обратить, чем вас, – сказал Батюшка. – Зомбаки – они те же дети…

– А, что с тобой толковать, – сказал Огонёк. – Юкка, что это я тебя давно не видел?

Блудный сын Суоми не спеша раскурил трубочку, выпустил клуб дыма и произнёс:

– Париж естил.

– Ну и как там Париж? – оживился бармен Арчибальд – что-то связывало загадочного бармена с Францией, не зря к нему обращались – «месье»…

Дезертир-миротворец ещё раз затянулся и выдохнул:

– Что нато – не купил. Что НЕ нато – купил.

– Как ты красочно излагаешь! – всплеснул ручками бармен. – Я словно на Елисейских Полях побывал! Деньги-то все ухнул на девочек?

Юкка-Пекка повернул круглую стриженую голову и важно произнёс:

– Сколько нато – не истраттил. Сколько НЕ нато – истраттил.

Тут к финну подбежали Кобра и Синильга, защебетали, принялись потрошить рюкзак, доставать оттуда всякие бюстгальтеры и прочие полуграции. Юкка-Пекка смотрел на них и улыбался краешками губ, словно строгий, но добрый отец.

– Дерьма-то, – сказал Техас. – Стоило в Париж ездить. На любом китайском рынке…

– Дурак ты, Техас, – бросила Синильга. Была она метиской, в Якутии говорят – сахаляркой. Редкой красоты девушки рождаются там от смешанных браков, черноглазые, со снежно-белой кожей… Только быстро линяет в Зоне любая красота…

А Кобра – она и есть Кобра, прикинула к себе розовую комбинацию, зашипела:

– От вас вообще хрен чего дождёшься, даже китайского… Юкка не в «Самаритэн» для бедных отоваривался, он не поленился в «Галери де Лафайет» сходить… Потому что – мужчина!

И в доказательство сунула Техасу в нос яркую этикетку.

Но не пришлось официанткам примерить обновки, так как вышибала Колчак объявил:

– Ахтунг, ахтунг! Матадор с компанией! Уже хорошие!

– Это плохо, – сказал Арчибальд. – Очень плохо. Очень я не люблю, когда надираются на стороне. У нас что – коньяк прокис? Или отбивные несвежие? Я объявление повешу: «Приносить внутри себя спиртные напитки запрещается».

Но загремела тяжёлая дверь, и вломились в «Хардчо» четверо героев давешней игры «Освободите Белого».

– Месье Арчибальд! – вскричал Матадор. – Всем шампанского!

– Что за праздник? – поинтересовался бармен.

– Та в його тепер кожный день – свято, – объяснил Мыло. – Решил прогулять свою Испанию…

– Не праздник у меня, – пригорюнился Матадор. – Несчастье у меня. В Каталонии запретили корриду. Скоро и во всей стране запретят…

– Ничего, – сказал Огонёк. – С кровососами оттянешься, как все нормальные люди…

– Ты живой ещё? – изумился Матадор. – Ну так мы это дело быстро исправим…

– Солидный вроде бы человек, – сказал Арчибальд. – Сказано же – драки только в вечернее время!

Матадор посмотрел на часы:

– Так уже скоро! Чего тянуть?

Но Киндер и Дэн Майский, ныне Печкин, ухватили седого гусара за руки и силой усадили за стол подальше от чистильщиков.

– Мыло, – с упрёком сказал Арчибальд. – Это где вы так захорошели?

– Та мы трошечки, – сказал Мыло. – Нехай дивки ковбасу тащат, та вареникив, та вустриц…

– Устрицы у меня сегодня особенные, – подбоченился бармен. – Тасманийские. Называются crassostrea gigas. Знатоки ценят их за солоноватый вкус…

Электровениками забегали с подносами Кобра и Синильга, причём Кобра спрашивала у каждого, не встречал ли он Ниндзю.

Ниндзю никто не видел, только Мыло вдруг запел: «Ниндзя рыбка, Ниндзя птычка, Ниндзя гарна молодычка!»

– Хорошо в Зоне питаются, – сказал Печкин-Майский. – Разнообразно. Вчера жареная крыса, сегодня – тасманийские устрицы…

– Но! – воскликнул Киндер. – Завтра-то опять будет крыса!

– Увы! – запечалился пьяненький журналист.

Он уже немножко обвык в Зоне, сходил туда несколько раз с новыми друзьями в связке, благо погода позволяла, и совсем было начал считать себя сталкером, но жестокий Матадор каждый день указывал ему на ошибки и объяснял, каким образом столичный гусь мог погибнуть вон за тем пригорочком и вон на той тропочке…

– Выброс ночью будет, – вдруг объявил из угла Батюшка, не отрываясь от своего увлекательного чтения. Одной рукой он перелистывал страницы, другой подливал себе в стакан.

– А наука что говорит? – спросил внезапно протрезвевший Матадор.

– Это вам наука говорит, – сказал Батюшка, опрокинул стакан, выдохнул и продолжил: – А меня Господь путеводит в правде своей…

Но было до ночи ещё далеко, и думать о Выбросе никому не хотелось.

Вышибала Колчак то и дело объявлял о новых посетителях, и скоро обширный зал наполнился до отказа.

Настроение у всех было приподнятое – Зона, притихшая под палящими лучами, лютовала не сильно, артефакты снимали как с куста – не самые редкие, зато много, так что Арчибальд не успевал оценивать хабар и раскладывать его по контейнерам. А главное – все возвращались живыми… Даже Семецкий сегодня ни разу не погиб, не сообщали об этом сталкерские наладонники…

Только безутешная Кобра всё расспрашивала гостей про своего Ниндзю.

Ниндзю никто не видел.

Тут и там поднимали тосты – и первый, и второй, и третий, и четвёртый – за Белого.

Потом появился местный бард Серёга Воркута – несмотря на жару, в свитере, с гитарой, и запел в притихшем зале на мотив «Баксанской»:

Мы с тобой всегда ходили в паре.

Нам с тобою дьявольски везло.

Третий вечер коротаем в баре,

Здесь всегда уютно и тепло.

Мы всегда найдём, за что нам выпить.

Поводов немало и причин.

За Периметр и за город Припять,

И за тех, кто в звании мужчин.

Вспомни, товарищ, всё, что было встарь.

Как мы от мутантов чистили Янтарь,

Как загрохотал твой верный пулемёт,

Как мы шаг за шагом двигались вперёд…

– Слова примитивные, а душу бередят, – сказал Матадор. – Хотя о многом и вспоминать не хочется…

– Субкультура! – сказал Печкин.

…Первая у нас уже разлита.

Приступаем тут же ко второй.

Если кто дойдёт до Монолита –

Это будем точно мы с тобой.

Пожелаем, чтобы после чарки

Нам не снились страшные часы..

Ближе, чем конвойные овчарки,

Стали нам чернобыльские псы.

Вспомни, товарищ – тьма со всех сторон,

Небывалый Выброс, ненадёжный схрон,

Смерть за стеною, смерть над головой,

И собак незрячих леденящий вой…

– Недоскональна писня, – заметил Мыло. – Колы Выбрис, так уси собаки мовчать…

– Ну, за Белого, – сказал Киндер. – Хотя, честно говоря, ни хрена мы его не спасли. Но! Помогли ведь завершить операцию? Помогли…

– Кто бы мог подумать, что он такой ушлый, – сказал Матадор. – Он ведь по жизни дитё совершенное…

…В те незабываемые годы

Попадали в клещи мы не раз:

На пригорке – снайперы «Свободы»,

А в низинке – натовский спецназ.

Из любой ловушки уходили,

Выживали непонятно как,

Но всегда по-честному делили

Мы хабар, патроны и табак…

– И це брэхня, – послал критику Мыло.

– Точно, – сказал Матадор и нахмурился, сжав кулаки. – Уж мы делили-делили… делили-делили…

И лицо его в седой щетине на миг сделалось страшным, как у гада.

– Так ведь автор текста, – заступился за неведомого коллегу журналист, – хотел нарисовать образ, так сказать, идеального сталкера…

…Помнишь, как в тумане сгинули враги,

Как на Радаре чуть не выжгло нам мозги,

Как в ночи химера двигалась, скользя?

Помнить неохота, да забыть нельзя…

– А что – Белый в этот бар не ходит? – сказал Печкин.

– Белый как раз именно сюда и ходит, – сказал Матадор. – Только он сейчас, должно быть, кого-то вытаскивает, раз не пришёл. В Зоне ведь и без вольных сталкеров народу хватает!

– Тем более военкеры опять нагнали салажни, – сказал Киндер. – А будут говорить, что контрактники! Но! Разговорился я давеча с одним на Милитари – точно, салага.

– Для генералов как были люди мусором, так и остались, – сказал Матадор. – Давайте за генералов – чтобы побыстрее разжаловали без пенсии!

– То им гирше, ниж смерть, будэ! – поднял стакан Мыло.

…Если же от пули не удастся

Мне уйти, так ты уж не взыщи –

Не оставь мой труп в грязи валяться,

До ближайшей «жарки» дотащи.

Проследи, чтобы сгорел я толком,

Стал золою, малым угольком –

Лишь бы не воскрес поганым снорком,

Не поднялся жалким зомбаком…

Нет, не хочу я помнить ничего.

Рядом шёл товарищ – нет теперь его.

У жизни и у смерти равные права.

Вот и пью один я, а стакана два…

Этот куплет неизменно всех повергал в уныние.

– И шо я тут з вамы сиджу? – сказал Мыло. – Сиять пора…

– Кого «сиять», чудо полтавское? – сказал Матадор. – Июнь месяц на носу! Вспомнила бабка свой девичник!

– Вот бы всё лето такое простояло, – сказал Киндер. – Но! Так не бывает, чтобы всё хорошо…

– Да, – сказал Печкин. – Так не бывает…

И глубоко задумался над свой нелегкой судьбой журналиста, которая занесла его, прямо скажем, не в Калифорнию. Но покидать Зону ему отчего-то не хотелось.

– Расслабились мы, господа, разбаловались, – сказал Матадор. Он уже достиг той стадии, при которой от каждой очередной стопки только трезвеют. – Вот, помнится, в моём родном маленьком городе гаишники затеяли кампанию – чтобы водилы пропускали пешеходов на переходах. Да так настойчиво стали проводить её в жизнь, что и вправду человек, ступивший на «зебру», чувствовал себя в безопасности. И что в результате? А то в результате, что начали наши в других городах гибнуть пачками! В Москве-то никто и не подумает пропустить пешего, снесёт прямо на «зебре»! Хотели как лучше, а вышли, естественно, к Херсону…

– Ахтунг, ахтунг! – возгласил незримый вышибала. – Какой-то неизвестный перец идет – то ли гастарбайтер… Что-то он мне не нравится, не хочу я его пускать…

– Дисплей включи! – крикнул кто-то. – Может, свой…

Окон в здании «HURDЧО INN», конечно, не было, их заменяли экраны, а видеокамеры стояли на козырьке над входом. Во время Выброса они втягивались в специальные блоки и там пережидали стихию.

Снаружи уже стало темнеть.

Возле монумента Семецкого стоял бледный худой человек в восточной одежде – в полосатом халате и плоской шапке-афганке. Борода у бледного была как у бармена Арчибальда, только длиннее.

Незнакомец внимательно осмотрел пустой каменный цоколь (голограмма как раз ушла в паузу), потрогал бронзовые буквы на граните, прищурился, пытаясь прочитать…

Тут прозвучал праздничный аккорд – и возникли на пьедестале вечно живые Семецкий с кошкой!

Незнакомец отскочил на шаг и жалобно воскликнул:

– Шайтан, шайтан!

– А, это из «Свободы», – сказал сталкер по прозвищу Умная Маша. – Есть там у них такой электронщик – Шайтан. Только у него морда другая, без бороды…

Лицо незнакомца исказилось, он распахнул полы халата, и все собравшиеся в баре «Хардчо» с ужасом увидели, что тощее тело его обвешано трубочками да коробочками…

– Аллах акбар! – завизжал худой и зажмурился.

Страшный удар потряс здание, погасли дисплеи, сталкеры запоздало попадали на пол, причём Серёга Воркута бережно накрыл телом гитару…

Так в Зоне появился и тут же сгинул первый шахид.

…Русский человек не может всерьёз относиться к злодею, которого зовут шейх Насрулла. Украинец да белорус тоже. Да и поляка таким именем не напугаешь. Засмеются славяне – надо же как родители удружили сыночку!

А вот шейх Абу Зибак – это серьёзнее.

Шейх Абу Зибак и был человек серьёзный. И очень учёный. Он весь Коран знал наизусть.

Но он не только Коран читал. Он был прославленный улем – то есть богослов. И вот этот богослов очень заинтересовался Зоной.

Во-от такую кучу материалов проштудировал Абу Зибак и пришёл к выводу, что Большой Шайтан – это не гнилые Соединённые Штаты разложившейся Америки. Какая там Америка – ткни в неё самолётиком, она и развалится. Ну, двумя самолётиками. Ну, тремя. Десятка-то наверняка хватит!

Настоящий же Большой Шайтан обитает на территории бывшего Советского Союза, в так называемой Зоне, которую неверные собаки нарочно устроили, чтобы смущать умы правоверных.

И зовут этого шайтана – Монолит. И создан сей Монолит нечестивыми гяурами как соперник Чёрного Камня Каабы. И пока гнездится в сердце Зоны это богомерзкое образование, не удастся правоверным учредить Мировой Халифат.

Значит, долг правоверного – уничтожить Монолит, пока не распространил он своё вредоносное влияние на весь белый свет. Потому что ни зомби, ни кровососов явно не удастся обратить в истинную веру. А псевдоплоть так и вообще по происхождению свинья. Сплошной харам.

Но шейх Абу Зибак – это вам не дворник-татарин.

Очень скоро собрались вокруг него верные и преданные ученики, и воодушевились они задачей, возвещённой им Учителем, – проникнуть в Зону, дойти до Монолита, да и отдать свою молодую жизнь в процессе священного джихада. Потом зато гурий будет от пуза.

Нелёгок путь к Монолиту, стерегут его не только слабые люди, но и джинны с ифритами, пусть и зовут их по-другому. Этих тоже надо уничтожать, чтобы расчистить другим шахидам путь к заветной цели…

Как звали того, первого, который оптимизировал монумент возле бара «Хардчо», никто уже не узнает. Как проникали шахиды за Периметр – тоже загадка. Неужели взятки давали неподкупным воинам Украины и России? Быть того не может…

Потом-то к шахидам в Зоне привыкли и даже стали использовать в качестве идеальных отмычек. Вреда от них было не больше, чем от Умной Маши с партизанским миномётом. А польза выходила немалая. Потому что для мученика веры на первом месте стоит Монолит, на втором – ифриты с джиннами, а людишки только на третьем. Можно людишек до поры и потерпеть, не тратить на них взрывчатку.

Джиннами шахиды считали мутантов, ифритами – аномалии, а если неверные ещё и указывают героям, где их искать, – то и большой салам за это неверным.

– Пойдём-ка со мной, Абдулла, – говорил, допустим, сталкер Вирус. – Видишь – между деревьями искорки? Это ифрит, падла. Не пускает тебя к Монолиту. Грохни его, а награда за Аллахом не заржавеет…

Бабах!

После такого взрыва любая «электра» не скоро опомнится, и можно даже большой группой пройти безвредно…

– Мухаммад, а, Мухаммад! – говорил сталкер Грибок, – знаю, где Монолит. Мне сам Большой карту нарисовал. Он в том вон домике хранится. Точняком, зуб даю! Только там джинов как грязи, но ты же всё равно в рай намылился…

Бабах!

И пойдёт сталкер Грибок по своим делам, не оставляя в тылу кучу кровососов…

И так шейх Зибак своё воинство вышколил, что ни один контролёр не смог подчинить ни одного шахида!

– Ахмед, – говорил сталкер Бацилла, почувствовав контролёрское наваждение. – На дальнем пригорочке дядька прячется. Но это не дядька, а жидяра противный. И нам они житья не дают! Даже в Зоне от них не скроешься!

Бабах!

И нет больше подлой твари, и все мутанты, ею подчинённые, разбегаются в ужасе…

Жалко даже становилось этих обманутых ребят, да пусть хоть погибнут с пользой!

…Но всё это было потом, а пока очумевшие сталкеры поднимались с пола, ощупывали себя – всё ли на месте? За компанию ощупывали и Синильгу с Коброй…

Дверь, ведущая из тамбура в бар, выдержала. Она была здорово похожа на люк в подводной лодке. А вот уличную сорвало и вбило внутрь.

– Бедный Колчак, – вздохнул кто-то.

В тамбуре было сплошное крошево из дерева и стекла.

Сталкеры, ругаясь, принялись искать своё оружие, сданное, как положено, бедному Колчаку под запись. Иные жаловались на гнутие ствола…

Крошево под ногами зашевелилось.

– Хрюли бедный, – подал голос вышибала. – Я сразу под стол залёг. Эх, вот бронестекло-то жалко. Как меня не посекло? А вообще тамбур надёжный, такие в банках ставят, я знаю…

– И Семецкого жалко, – сказал Матадор. – От террористов он ещё не погибал…

– Большой восстановит, – уверенно сказал Киндер.

– Только чтобы он больше не мигал! – Колчак вылез из мусора. – А то хрюли он людей пугает! Чур, я тут сегодня сидеть не буду – передавали по связи, что Выброса надо ждать…

– Вот, уже передавали, правду сказал Батюшка…

– Запритесь получше, – скомандовал из-за стойки Арчибальд. – Требую продолжения банкета. Всё равно ведь придётся тут ночь коротать. Кто не жадный, в номера пойдёт, а прочие могут прямо здесь спальники разложить… Только мы ведь теперь глухие и слепые, как в подбитом танке. Что там, снаружи, кто там… Колчак, проследи, чтобы не дрались, нынче драка уже перебор…

И понеслось – поскольку беда только что прошла мимо, а как за это не выпить. Галдели неимоверно, сдвигали столы, и Серёга Воркута запел уже не сталкерские, а материковские песни, и Батюшка, не отрываясь от своего увлекательного чтения, голосил псалмы царя Давида, и никто уже никого не слышал, как вдруг снова грянуло – хоть и послабее, чем в прошлый раз.

Это дезертир Юкка-Пекка приподнял стол и грохнул им об пол.

Мигом пала тишина.

– Тотто тферь тутитт! – объявил Юкка-Пекка.

Не зря об его охотничьей чуткости ходили легенды. Тут и все услышали, что воистину кто-то колотит в тяжёлую дверь чем-то не менее тяжёлым.

Притихшие сталкеры – зрелище редкое и жалкое. Все взоры обратились к бармену Арчибальду.

– Ну что, открывать будем? – сказал сталкер Мастдай.

– Это бюреры, – уверенно сказал сталкер Огонёк. – Отцепили нож у бульдозера и лупят… А у меня в баллоне пусто!

Тут все не по-хорошему зыркнули на Батюшку – известного заступника грязных карликов.

– Отнюдь, – сказал Батюшка. – Бюреры подчас разумнее человеков, они перед Выбросом не шляются. Там кто-то из наших. Грех на нас будет, если не откроем…

– Это Ниндзя, я знаю! – воскликнула Кобра.

– А если там химера, то она дверь на раз вынесет, – сказал сталкер Коломбо.

– Не стучат химеры, – сказал сталкер Паганель. – Они политесу не обучены…

Грохот тем временем продолжался – настойчиво, ритмично. Арчибальд в раздумье перекатывался с одного конца стойки На другой, словно мишень «бегущий кабан».

– Колчак, – сказал он наконец. – Отвори.

– Хрюли Колчак, месье, – завыл Колчак.

– Ты у меня вышибала или где?

Не нагибаясь, бармен извлёк из-под крышки стойки дробовик.

Ну, тут уж все неповреждённые стволы как по команде нацелились на дверь. Если бы вошёл кровосос, его бы разнесло на мелкие фрагменты.

В полной тишине вышибала на негнущихся ногах подошёл к сотрясаемой двери, прислонился спиной к стене и одной рукой начал крутить кремальеру.

– Осторожно, там Ниндзя, – уговаривала сталкеров бедная Кобра.

Именно она и бросилась первой в проём, когда дверь приоткрылась.

Бросилась – и разочарованно отпрянула.

Никакой там стоял не Ниндзя и даже вообще не сталкер, а неизвестный дурак в противогазе и в бледно-зелёном резиновом армейском костюме противохимической защиты. От таких здесь даже в 1986-м отказались, потому что от радиации они не спасали.

Ростом противохимический дурак был невелик, ненамного обогнал он того же Киндера, зато плечищи его туго растянули резину. Про таких говорят: «легче перепрыгнуть, чем обойти».

– Это не снорк, – предупредил журналиста Печкина Матадор. – Снорки на четвереньках… Ещё шмальнешь сдуру…

А остальные и без того видели, что не снорк.

Тем более что пришелец первым делом стянул капюшон и противогазную маску. Правда, большой разницы не было: глаза круглые, нос поломан и унылый он, как у слоника. А вот взгляд у дурака был совсем не дурацкий – видел, казалось, всё насквозь.

– Почему. Не открыли. Сразу?! – рявкнул он. Именно так – каждое слово отдельно. И точно что рявкнул. Как робот в детском фильме про юных звездопроходцев.

– Ты откуда, член с бугра? – Это Колчак вспомнил, что он всё-таки вышибала в элитном клубе – дресс-код, фэйс-контроль, хрен-перец…

– Сам. Сказал. С бугра. Хрюли. Спрашивать, – продолжал незнакомец всё в том же духе. – Каргин. Всеволод Петрович. Майор милиции в отставке. Преследую. Опасного преступника. Прошу вашего. Содействия. Местного населения.

Хоть и пишется Зона с большой буквы, но и в ней неразумно с порога афишировать свою (хотя бы и прошлую) принадлежность к органам внутренних дел. Аккуратнее надо быть.

Поэтому далеко не все стволы у местного населения опустились.

Отставной майор не обратил внимания, шагами Командора проследовал сквозь невольно раздавшихся сталкеров и остановился только у стойки. Месье Арчибальд не нашёлся, что сказать, беспомощно указывал пальцем на лицензию в рамочке. Майор повернулся спиной к бармену и обвёл присутствующих тяжёлым взглядом.

– Кто. Здесь старший, – сказал он.

– Старших здесь нет, – сказал Матадор неожиданно севшим голосом. – Мы вольные сталкеры…

– Тогда. Неформальный лидер, – не унимался майор.

Сталкеры удивлённо переглянулись, ища в своей среде неформального лидера. А пуще они удивлялись тому, что ещё не выкинули этого типа за дверь, под Выброс.

– Матадор, спроси его, хрюли ему надо. Ты у нас самый грамотный, по испаниям ездиишь, – сказал Техас.

– Кабальеро, хрюли тебе надо? – спросил грамотный Матадор.

– Повторяю для дураков. Преследую. Особо опасного преступника. Он ушел сюда. В запретную зону. Вооружён. Снайпер. Киллер международного класса.

– Ты бы лучше шахида словил, дядя, – сказал Матадор. – А то он нам тамбур попортил, Семецкого опять же убил…

Но смутить майора было невозможно:

– Террорист. Просочился на охраняемую территорию. По вине. Патруля миротворческого контингента. Виновные. Будут наказаны. Заявление. О теракте. И. О гибели названного вами гражданина. Могу передать. В местную прокуратуру. По возвращении.

При слове «прокуратура» заскучали все.

– Кончай его, Мастдай, – сказал кто-то в толпе – все знали, что за Мастдаем хорошее дело не станет.

– Только не режь, а задави, – уточнила официантка Кобра. – А то мы потом полы не отшоркаем до утра…

Это, конечно, была чисто психическая атака – вольные сталкеры не бандюганы, но надо же как-то поставить этого майора Каргина на место!

– Вы. Не бандюганы, – сказал майор. – Скопом. Не броситесь. Предлагаю любому. Один на один. На руках.

Он выбрал стол, за которым до того пировали Техас и Огонёк, аккуратно переставил тарелки и прочее к соседям и сел, приглашающе выставив согнутую в локте правую руку. Очень среднюю, ничего особенного.

Все взоры снова обратились к Мастдаю.

Мастдай, бывший грузчик с кишинёвского винзавода, обладатель роскошных чёрных кудрей, демонстративно вытащил фирменные метательные ножи и передал своему связчику Паганелю.

– Пальчики ему не сломай, а то визгу будет, – сказал сердобольный Паганель и услужливо подставил Мастдаю стул.

Стул крякнул.

Крякнул и сам Мастдай – когда лапа его тут же влипла в кетчуп, который пролил на столешницу неряха Огонёк.

– Несчитово! – сказал Мастдай. – Я не сгруппировался. Так всегда говорят армрестлеры-дилетанты.

– Вторая попытка, – сказал беспредельный майор.

И вторая, и третья попытка закончились в том же кетчупе.

– Достаточно? – спросил страшный Каргин.

Сталкеры гордо смолчали. Потому что теперь им оставалось только действительно убить майора в отставке.

– Хочу употребить. Спиртные напитки, – потребовал пришелец. – Оплата по карточке. «Сталкербанка».

– А, так ты от Большого, так бы и сказал… – разочаровался Мастдай.

– Я не обращался. К гражданину Пак. Теодору. Аблязизовичу, – сказал майор. – Не было. Необходимости. Ага. Вот. Здоровье. Присутствующих.

Кобра, чувствующая себя виноватой, уже принесла ему на подносе бутылку коньяка, стакан и блюдце с лимоном.

Майор вопреки своему протокольному стилю общения отодвинул стакан, взял бутылку и выполнил известное гимнастическое упражнение «горнист». Потом посмотрел, сколько в бутылке осталось, досадливо хмыкнул и повторил упражнение. На лимон даже и не глянул.

Потом он поставил бутылку на стол и замер. Лицо отставного стало преображаться таким удивительным образом, что многие подумали – мутант припёрся!

Но нет, наоборот – физиономия пришельца стала приобретать вполне человеческие черты – загорелись глаза, унылый нос принял более задорное положение, на губах показалась улыбка.

– Хорошо, – сказал он. – Мне у вас понравилось.

И все облегчённо вздохнули – человек! Всего только одна бутылка и понадобилась для преображения!

– Господин майор, – сказал Матадор. – Для чего вы напялили на себя этот зелёный гондон? Право, я шокирован.

– А как бы я иначе. За Периметр прошёл, – сказал Каргин. – Миротворцы. Они увидели. Химзащиту и обмочились. Решили, что Зона их. Травит газом. И попрятались. Я прошёл. Теперь можно снять. Где у вас. Свободное место.

Колчак прикинул и показал на столик Батюшки:

– Вон туда садись. Поп у нас тоже отставной.

Майор всё той же твёрдой походкой проследовал на указанное место и даже спросил у Батюшки:

– Не занято?

Батюшка с сожалением оторвался от текста и сказал:

– Коньяк ты пьёшь. А в бога веруешь?

– Верую в Иисуса Христа. В четырёх евангелистов. И в двенадцать апостолов! Теперь нам можно. И даже нужно. Было распоряжение.

– Тогда садись.

Майор сначала развязал ленты на резиновых чулках, стащил их, потом выпростался из комбинезона. Трико на майоре было мокрёшенько и разило потом. Но сегодня ото всех им разило, так что ничего.

Потом у столика с Батюшкой стал собираться народ, желающий глубже познать майорскую сущность.

– Кого же ты ловишь, майор? – сказал сталкер Паганель. – Уж не меня ли?

Каргин пробуровил Паганеля взглядом.

– Знакомая рожа, – сказал он. – Нет. Не тебя, Кулачков. Тебя пусть ловит. Капитан Буревой. Ты за ним. Числишься. Двенадцать угонов. А я в отставке.

– Тогда кого? – настаивал разоблачённый Паганель.

– Я уже. Доложил что. На вашу территорию ушёл. Киллер. Он должен исполнить. Кого-то из ваших.

– А тебе-то какое до него дело? – сказал Матадор. – Мы с такими сами разбираемся.

– Ничего служебного. Чисто личное, – сказал майор. – Дайте ещё коньяку. Давно не употреблял. Хороший коньяк. Утром пойду. За ним. В Зону.

Кобра принесла коньяк и бутерброд с копчёным кабаньим салом. На этот раз майор Каргин причащаться из горла не стал, а поднял стакан и сказал:

– Не хочу. Пить один. Девушка. Обслужите всех. Вот моя кредитка.

Сталкеры сегодня были при деньгах, но волю майора одобрили, только Паганель пробурчал:

– В доверие втирается мусорок…

– А хоть бы и в доверие, – сказал Огонёк. – Вот у тебя с Мастдаем даже на похмел души не допросишься.

Постепенно сталкеры подобрели, обступили стол, чокались с пришельцем, поднимали положенные тосты.

Наконец Матадор сказал:

– Майор, ты, как я понял, впервые в Зоне?

– Так точно, – сказал Картин.

– А киллер твой – тоже впервые?

– Так точно, – сказал Картин.

– Ну так и не ходи никуда, – сказал Матадор. – Скоро будет Выброс и снайпера этого поджарит. Да и не было бы Выброса, всё равно он не жилец. Наверное, нет уже твоего снайпера. Кто-нибудь его съел.

– Он опытный, – сказал майор. – Спецназ. Школа выживания.

Сталкеры захохотали.

– Не понял, – сказал Каргин.

– Это Зона, – сказал Матадор, и все остальные повторили чуть ли не хором:

– Это Зо-она!

– Хрюли ли ему Зона, – сказал майор. – Если он боится, только меня.

Сталкеры на этот раз не рассмеялись, а только вежливенько похихикали.

– Я его дважды. Ловил. Приказывали отпустить. С понтом он внедрённый. А теперь не прикажут. Некому. Исполнил он. Своё начальство.

– А сам-то ты как думаешь выжить? – сказал Матадор. – Наймёшь проводника?

– Никак нет, – сказал майор. – Только он и я. Дело чести.

– Тогда ты точно покойник, – сказал Мастдай. – Давай я пойду тебя прикрывать!

– Не могу. Подставлять посторонних, – сказал Каргин. – Нужно упредить.

– Чем он тебе так насолил? – сказал Матадор. – Ну, киллер. Ну, снайпер. Киллеры только по шишкам стреляют, которые профессионалы. Шлёпнет он генерала – людям праздник… Зачем ему простой сталкер?

– Профессионал, – сказал майор. – Но с приветом. Он в перерывах. Между заказами стреляет. В посторонних людей. Чтобы не терять форму. Особенно любит. Кто утром бегает трусцой. Просто так. Спорт. Хобби.

– Я слышал о таком, – сказал Печкин. – В Москве. Он убил художника Левенталя, крепкий был старик, ещё в бульдозерной выставке участвовал…

– Он в детей стрелял, – сказал майор. – Он двух моих лейтенантов положил. При задержании. Тоже почти дети. Ему не надо жить…

– Чудак, да он уже давно не живёт! Только сам дурную голову сложишь! – сказал Паганель. – Жалко, хоть ты и мусорок.

Майор Каргин не оскорбился и наполнил стакан.

– Товарищи сталкеры, – сказал он. – Выпьем. За то, чтобы завтра. Его поганая башка. Вот тут лежала!

И хлопнул по столу ладонью так, что Батюшка, который вовсе не прислушивался к разговорам, от неожиданности закрыл лицо своей книгой.

Это был роман «Жюстина» маркиза де Сада.

Радионуклидов вымыли в эту ночь столько, что хватило бы на небольшой ядерный заряд ранцевого типа. Выброс благополучно все проспали, разве что месье Арчибальд оставался на своём посту, да кто ж его проверял?

Ночью журналист Печкин всё-таки нашел в себе силы подняться в номер, а вот раздеться – не нашёл. Поэтому всё тело затекло, и по мозгам тоже бегали мурашки.

– Никуда сегодня не пойду, – сказал он вслух. – Актированный день. С бодуна в жару – верный кондрат.

В глазах всё туманилось и плыло.

– Не умеешь ты, сынок, время ценить, – неожиданно бодрым был голос у Матадора, лежавшего на другой кровати. – После Выброса непременно надо идти в рейд, чтобы другие не опередили. Артефакты после Выброса – они как грибы после дождя… Эх!

Матадор вскочил с постели, как молодой, и пронёс костлявое своё тело в санузел, добавив:

– Потерпишь, фрилансер!

– Вот Фрилансером бы и прозвали! – крикнул вслед журналист. – А то Печкин, Печкин…

Он сел в кресло, обхватил голову руками и начал страдать, вспоминая, как закончилось вчерашнее веселье. Страдал он до тех пор, пока не вышел в комнату Матадор, крякая и растирая лечи полотенцем.

– Ты вчера решил снять Синильгу, – весело сказал он. – Хотя месье Арчибальд предупредил тебя, что у него не бордель, а если и бордель, то по пятницам, когда девочки приезжают. И ты даже просил меня пойти погулять. Я говорю – ну конечно, для сердечного друга и под Выбросом прогуляешься! Только Синильга с тобой не пошла, а достала баллончик с перцем…

– Ну и? – умоляюще сказал Печкин.

– Баллончик ты у неё отобрал, – сказал Матадор. – Но тут нарисовался наш доблестный майор…

– А-а! – вскричал Печкин. – Значит, это он меня по голове…

– Нет, – сказал Матадор. – Если бы это он тебя по голове, сейчас толковал бы ты с апостолом Петром, в лучшем случае – Пилюлькиным, он как раз дежурил на больничке, ибо в бар медикус не явился. Но не тронул тебя майор, а взял Синильгу под локоток и очень так деликатно повёл наверх…

– Какой позор, – простонал журналист. – Я ей, наверное, фотосессию в «Космополитэн» обещал…

– Не без этого, – кивнул Матадор. – Но Синильга – девушка гордая, салажнёй брезгует… Почему ты ещё сидишь? Умываться, жрать – и в дорогу! Сталкер должен покорять Зону в любом состоянии!

– Сам же говорил – не ходи в Зону с бодуна…

Печкин застонал, встал и пошёл умываться…

…Когда они с Матадором спустились вниз, оказалось, что в зале вовсю ещё спят на полу человек десять, Батюшка продолжает чтение, а месье Арчибальд собственноручно протирает стопки. Да ещё из тамбура доносились удары и звяканье – должно быть, Колчак пытался как-то облагородить своё рабочее место, а технарь Марконя налаживал связь.

– Мы что – первые? – сказал Матадор.

– Нет, – сказал бармен. – Майор уже давно ушёл по своим делам. И как-то без него мне спокойнее, хоть он и платит…

– Как – ушёл? Без снаряги, без ПДА и прочего? – воскликнул Матадор.

– А он всё равно не умеет с ними обращаться, – сказал Арчибальд. – Он и резину свою оставил, аккуратно так упаковал и оставил… А из оружия, наверное, один «макар» – именной, за безупречную службу…

– Что же ты его не остановил? – сказал Печкин, хоть и стал ему Каргин удачливым соперником.

– Да мы со святым отцом ему говорили… Батюшка оторвался от «Жюстины» и молвил:

– Что приборы! Тлен! Я его исповедовал, причастил, благословил на ратный подвиг. Вот ещё иконку дал ему – Никола скоровспомогательный…

– Правильно тебя из попов выгнали! – рявкнул Матадор. – Иконку… Садист проклятый!

Сталкеры начали вылезать из спальников, прислушались…

– Ну, майор зажёг! – сказал Мастдай. – Где будем теперь кости его искать?

– Он же ничего тут не знает, – сказал Паганель.

– Может, он вчера кому что сказал? – спросил Матадор.

– Не знает он тут ничего, – повторил Паганель.

– Синильга! – осенило Техаса.

– Ага, – сказал Матадор. – В минуту полной откровенности…

Техаса и послали за официанткой в служебный номер.

Она появилась в новом французском халатике, и сопровождал девушку сияющий Киндер.

В ответ на расспросы Синильга сказала:

– Не откровенничал ваш майор со мной.

– Правильно, – сказал Огонёк. – К чему слова, когда так страстны взоры?

– Дурак, – сказала Синильга. – Он только про моральный облик говорил. Как честный мент. Насрамил, довёл до служебки – и всё…

Печкин старался не смотреть на красавицу, да и на Киндера – вот же хоббит недорезанный! Без фотосессии обошёлся!

Довольно быстро в зале собрались все вчерашние участники гульбы, кроме Серёги Воркуты – он человек ночной, творческий, ему в Зону не надо. Сталкеры жарко спорили об отчаянном майоре Каргине, о том, где его искать да как выручить, если ещё живой, покуда не охладил их Огонёк:

– А чего это вы паритесь? Он нам кто? Он нам мент…

И сталкеры устыдились – люди всегда почему-то стыдятся тех редких минут, когда бывают людьми по-настоящему…

– Он Нам Мент, – повторил Матадор. – Хорошее вьетнамское имя… Может, хоть Белый на него набредёт? Так, от фонаря, случайно, в порядке бреда…

– Ага, – сказала Синильга. – Каждый за себя, один Белый за всех…

И вдруг заплакала.

Тут зашумела дверь, и выглянул бдительный Колчак:

– Белый идёт со своим грузовиком. Оба пустые.

Со времён своего первого выхода Печкин больше не сталкивался с Белым и даже лица его не запомнил.

…На спасателе был такой же белый грязный комбез в кровавых пятнах, как тот, в который упаковал он бесчувственного Пекинеса в незабываемый день журналистского дебюта.

Да, пожалуй, и не мог Печкин запомнить его лицо – какое-то оно было… никакое. Лицо и лицо. Такие только тайным агентам носить.

А вот Топтыгина не узнать было невозможно, хоть и стало дитя тайги отпускать бороду, несмотря на жару.

– Всем привет, – сказал Белый. – Алла Мефодьевна, скажите, пожалуйста, Евдокии Викторовне, что Анатолий Петрович жив, хотя и ранен…

Синильга всплеснула руками и побежала наверх – обрадовать Кобру. Или огорчить. Но скорее обрадовать, потому что дело-то было в Зоне, где ранение приравнивается к везению!

Все вопросительно воззрились на Белого.

– В присутствии дамы неприлично пользоваться кличками, – сказал Белый.

И голос-то у него был бесцветный…

– Да мы не к тому, – сказал Техас. – Что там с Ниндзей?

– Мы с господином Топтыгиным нашли Ниндзю и ещё двоих, судя по всему, мародёров, на тропе, ведущей к Михалёвке, – сказал Белый. – Все трое подранены, именно подранены, все попадания – в ноги. По моему мнению, развлекался снайпер. Выяснять подробности было некогда – они и так потеряли много крови. Пришлось нести их до армейского госпиталя, он всё-таки поближе. Там дежурил какой-то незнакомый врач. Поначалу он не хотел принимать пострадавших, но я заявил, что не вынесу больше ни одного военсталкера, хоть и покривил при этом душой… Ногу Ниндзе спасут, двум другим не обещали…

– Правильно, – сказал Мастдай. – Пусть попрыгают мародёры. Хрюли вы этих козлов вытаскивали…

– Этот вопрос я вообще не хотел бы обсуждать, – сказал Белый. – Даже господин Топтыгин больше не спрашивает меня об этом.

– Так вояки их, поди, уже расстреляли, – мечтательно сказал Мастдай. Когда-то его, зелёного совсем, обчистили на Свалке и отобрали редкостную находку – «дедушкин ключик». Новичкам счастье, но недолго оно длилось…

– А этот вопрос и подавно вне моей компетенции, – сказал Белый.

Тут с лестницы ураганом скатилась Кобра, расцеловала на ходу Белого, легко, словно калитку, распахнула тяжеленную дверь и выскочила наружу – ловить какой-нибудь армейский транспорт до госпиталя. После Выброса движение в Зоне обычно оживлялось.

– Любовь, – презрительно сказал Огонёк. – До первого гроба…

– Помолчи, а? – сказал Техас. – Налегке девчонка помчалась, не пострадала бы…

– Силикон от радиации хорошо защищает, – сказал Огонёк.

– А у вас, я вижу, была вечеринка? – спросил Белый.

– Я тебя умоляю, – сказал Матадор. – Не произноси это гнусное слово. Есть хорошее русское понятие – пьянка. Она же гулянка.

– Господин Матадор прав, – сказал Печкин. – Омерзительное слово. В нём столько скрытого ханжества. И английское «пати» тоже не лучше…

Белый посмотрел на него с интересом:

– Неприязнь к английскому языку в московском журналисте весьма странна, господин Печкин…

– Так я и к гондонам неприязненно отношусь, – сказал Печкин. – А пользоваться приходится…

– Это должно быть смешно, – сказал Белый. – Но всё-таки – что у вас произошло? Привратник пытался мне что-то объяснить…

Тут все наперебой стали докладывать Белому про чудного майора, и все мешали друг другу.

Тем временем Топтыгин приблизился к Арчибальду и с грохотом водрузил на стойку свою медную посудину.

– Отец! – воскликнул он. – Дивья чайку-да скипятить!

И достал из-за пазухи пучок сухой травы.

– Убери эту гадость! – закричал месье Арчибальд. – В Зоне любая травинка – яд!

– Это не в Зоне, – добродушно сказал великан. – Это маманя насбирала на Усть-Курумке, ещё летось, пока закомолденька бывала…

– Всё-таки надо было тебя повесить за связь с бандитами! – сказал бармен, но заварку принял.

– Дорогой месье Арчибальд, – сказал Белый. – Кто старое помянет…

– Кстати, – сказал бармен. – В полдень обещал прийти Болотный Доктор за своими лекарствами… Вот бы и повидались!

– Не получится, – сказал Белый. – Сегодня опять не получится. Знаете, мы с ним как два поезда, которые вышли навстречу друг другу из пунктов А и Б, но не встретились. А почему? Потому что не судьба… Но куда же мог пойти ваш майор? Месье Арчибальд, вы точно не дали ему ПДА и наладонник? Или опять – «кредит здоровью вредит»?

– Как можно, – сказал бармен. – Кредитка у него в порядке. Только он сам отказался. Сказал, старого пса новым трюкам не научишь…

– Где же его теперь искать? – сказал Белый.

– Так он сам ищет своего снайпера, – сказал Мастдай. – А нашёл наверняка парочку кровососов. Или больше. Потому что любого зомбака он на куски разорвёт… А пожалуй, и псевдогиганта…

Крепко зауважал молдавский грузчик своего соперника.

– Думайте, господа сталкеры, думайте, – сказал Белый. – Нельзя вот так просто отдавать человека Зоне. И не надо мне напоминать, что у нас тут не институт благородных девиц. Время от времени необходимо становиться людьми… Убедительно прошу всех достать эти чёртовы коробочки и попробовать связаться со своими знакомцами – может, кто-нибудь что-нибудь видел…

И загудело, загомонило в зале пчелиным роем. Сталкеры неуклюжими пальцами набивали на клавиатурах свои вопросы.

– Стоп! – сказал вдруг Паганель. При других обстоятельствах никто бы к нему, вечному неудачнику, не прислушался, но сейчас был особый случай. – Джамайка сообщает. У Михалёвки подстрелили Гудвина. Тоже в ногу. Гудвин орёт, а через овраг подойти нельзя, там аномалий полно… И со стороны деревни нельзя, сразу у гада на прицеле окажешься…

– Известная тактика, – сказал Печкин. – Одного подранил – и отщёлкивай сердобольных товарищей… Видел я на Кавказе такие штучки…

– Братцы, братцы, – сказал Матадор. – Как же этот киллер Выброс пережил?

– Значит, не такой уж он новичок, – сказал Мастдай. – Есть одно надёжное местечко в окрестностях Михалёвки. И говорит мне чуйка, что это кто-то из на… то есть из здешних. Явно не новичок. Мало ли что майор сказал…

Все сразу стали предлагать возможные кандидатуры на роль окаянного снайпера. Дискуссию прекратил Матадор.

– Время, – сказал он. – Вот оптимизируем гада – и узнаем.

– Понятно, – сказал Белый. – Вот, значит, почему… Хорошо, что Ниндзя и остальные догадались отползти… Господин Топтыгин! Вы поняли?

– Ну, – сказал Топтыгин. – Не вьём ему там было нас стрелить…

Он уже бросил траву в кипяток и теперь тихонько тряс медный свой сосуд – видно, надеялся, что так быстрее заварится.

– Тогда вперёд, – скомандовал Белый. – Никому за нами не ходить. Если не вернёмся… Вернёмся! Старик Станиславский никогда ещё не подводил… Ждите!

– Белый, ты у нас один, – напомнил Матадор.

– Вот именно, – сказал Белый.

Топтыгин со вздохом распрощался с мечтой о чае, только пригрозил бармену:

– Мотри! Не закасти мне посудину-да – чибышок отрежу!

И даже показал маленький ножик с полукруглым лезвием – вот она какая, оказывается, бриткая палемка!

И через миг не было уже в баре «Хардчо» ни Белого, ни его Путника.

Месье Арчибальд остался в недоумении, а на чайник поглядел с ужасом – действительно, не закастить бы его!

– Они что – всегда так у вас ходят? – вымолвил Печкин.

– Как – так? – сказал Матадор. – Без оружия, без припасов?

– Иногда и без связи, – сказал Матадор. – Белый говорит: я сам найду, кого надо…

– На то Билый, – сказал Мыло. – Вин и осилка свойого приучив… Каже: груз-триста и так важкий! Воны и без приладив хустко по Зони мандрують…

Сталкеры разбрелись по столам – поправляться. Как-то не хотелось расходиться по своим намеченным на сегодня маршрутам, душа не лежала…

Хотя и веселья никакого не было.

– Билый казав – чекаты, то и будэмо чекаты! – подвёл итог всему Мыло. – Бо есть ричи поважнее цих клятых артефактив…

Но коньяк в горло не лез, а кусок – и подавно.

– Мне хватит, – сказал Печкин. – Скажи, Матадор, а Белый – это действительно так важно?

– Пока сам не узнаешь, не поймёшь, – сказал седой сталкер. – Это… Это как надежда на бессмертие души. Это, может быть, самая главная загадка Зоны… До него всё было так, знаешь…

Он попытался найти слова, но только рукой махнул.

– Болотный Доктор спасает наши тела, а Белый – души! – важно сказал Киндер.

– А чего ты тогда к Синильге лезешь, спасённая душа? – сказал Матадор.

Маленький сталкер смутился.

– Так Белый же с ней всё равно не спит, – сказал он и густо покраснел.

– Да, Киндер, – сказал Матадор. – Тебе ещё расти да расти. Это про тебя сказано: худое дерево в сучок идёт…

Киндер тут же, не поднимаясь, коротко ударил Матадора в подбородок.

И понеслось.

Сталкерам в такие томительные минуты непременно требуется разрядка. Мигом припомнились старые обиды…

Юкка-Пекка схватился с Мегабайтом и тут же получил в ухо от Огонька; Техасу не полюбился Мыло; Дисбат колотил Мюллера головой о столешницу, пока его не пнул сзади Идол, волк-одиночка; Дуче защищался стулом от Маугли и Коломбо; Умную Машу, Халдея и Коммуниста били все – должно быть, за меткость; дошла очередь и до Печкина…

Да, порой и хохливудским лентам случалось правду сказать…

– А мы-то с тобой чего сидим? – спросил журналиста Мастдай и вытащил беднягу из-за стола. – Люди-то все добрые делом заняты!

И отправил Печкина в полёт – сокрушать стол одинокого Батюшки. Батюшка не стал поднимать слетевшие очки, но очень сильно толкнул столичного гуся обратно к Мастдаю.

Потом поп-расстрига спас очки из-под печкинского берца, поднял свою нечестивую инкунабулу.

– Варвары, – сказал Батюшка. – Прижизненное издание! С автографом и маргиналиями маркиза! Иллюстрации Гюстава Доре!

Врёт, собака, не может такого быть, подумал Печкин и, ловко уйдя от мастдаевской плюхи, тырцнул обидчика в солнечное сплетение…

Месье Арчибальд наблюдал побоище с привычным ужасом. Вышибала Колчак недвижно стоял у двери, сложив руки на груди, словно демон какой, – ведь все финки да кинжалы бойцов лежали у него в особом ящике под замком.

Синильга убежала на лестницу – оттуда было лучше видно.

Наконец бармену надоело.

Грянул выстрел. На такой случай у месье Арчибальда имелись холостые заряды.

Драка стихла, только Матадор всё никак не мог решить, в какой угол бросить Киндера.

– Расслабились – и хватит! – прозвучал одинокий голос бармена. – Матадор, оставь ребёнка!

– Не нато трраттьтя, – сказал Юкка-Пекка. – Отни турраки терруттьтя…

– Об чём колотились-то? – спросил Колчак.

– Да так… Каждый о своём… – отвечали сталкеры. – Для аппетита!

Аппетит действительно проснулся у всех, даже у тех, кто лишился зуба-другого.

– Спасибо. – Мастдай улыбнулся Печкину.

– Это ещё за что? – сказал журналист.

– За то, что по яйцам не пнул, – сказал Мастдай. – А то я как раз открылся…

– Лышенько мени, – сообщил Мыло. – Голова як та чугуняка… Колысь попадётся мне Техас у поли без пилы…

– В следующий раз следи за базаром, – сказал Киндер Матадору.

– Да, реакция у меня уже не та, – грустно сознался Матадор. – А Синильгу ты всё-таки оставь!

– Да я же с Галкой, – оправдался Киндер. – А Синильга… Скучно ей тут… Извини, отец, не рассчитал. Но! Мировую пить будем?

– Будем! – пылко сказал Матадор.

Печкину уже приходилось здесь участвовать в драках, но только один на один. Пока ему везло…

– Ахтунг! – заорал Колчак. – Мазафаку черти несут!

– Не пускай! – крикнул Огонёк. – Мазафаку встретить – к несчастью!

Мазафака относился к особой категории обитателей Зоны – шаманам. Шаманами называли тех, кто шлялся по запустошённой чернобыльской земле без каких-то серьёзных намерений. Шаманы не участвовали в перестрелках, чуяли аномалии без всяких приборов, как-то ладили с монстрами, иногда могли дать сталкеру добрый совет. Или недобрый, по настроению. Или вылечить. Или завести в ловушку. Но людей они, в общем, чурались. Так, толкнут иногда артефакт-другой для поддержания скромных своих запросов…

Мазафака был не простой шаман. Юродивый, можно сказать. Потому что он-то с людьми общался довольно активно – разносил местные слухи и сплетни, щедро дополняя их собственными бредовыми придумками, и отсеять зёрна от плевел было довольно затруднительно…

– Пусти, – властно сказал Матадор. – Нынче нам нужна информация.

– Ребята, – растерянно сказала прекрасная Синильга. – А у нас в подсобке дезодорант как раз кончился…

– Мазафака, стой где стоишь! – дружно замахали руками сталкеры, а Колчак даже покинул свой пост.

Торс шамана был облечён в драную-передраную косуху, которую юродивый в прошлом году снял с простреленного тела дурака-байкера, на спор прорывавшегося в Зону. А с кого он снял штаны, лучше и не представлять. Сроду Мазафака не мылся и даже не умывался; а если и умывался, то какой-нибудь росой из серной кислоты. Или, пожалуй, плавиковой, потому что очень уж походил на зомби.

– Идут, идут! – заголосил шаман высоким детским голоском. – Их много! Их ровно два миллиона семьсот тысяч сто девяносто пять!

Безумцы питают страсть к большим числам.

– Мы слушаем тебя, о мудрейший! – сказал Матадор. – Кто идёт, перечисли поимённо!

И сам испугался неуместной шутки: вдруг юрод и вправду начнёт перечислять до конца недели? Но обошлось.

– Китайцы, – сообщил Мазафака. – Ровно два миллиона…

– Пропусти, – сказал Матадор. – Где идут? Ты сам видел?

– Сам, – закивал шаман. – На блокпосту в Чапаевке.

– Много их?

– Пока всего один, – сознался Мазафака. – Только где один китаец, там и два миллиона семьсот…

– Не надо! – закричал Матадор. – Зачем он пришёл?

– Строить, – сказал Мазафака.

– Что строить? Он гастарбайтер?

– Он да, он работать пришёл… Ходит, меряет всё, в трубку глядит… Мазафака ему теодолит носил! – похвастался шаман.

– И что же он будет строить? – сказал Матадор. Остальные в разговор не лезли, потому что Матадору шаман доверял – наверное, из-за возраста. – Стену будет строить, – гордо сказал юрод. – По Периметру. Великую Чернобыльскую Стену. Высокую – до неба! И широкую – чтобы двум танкам разъехаться!

– Стену? – сказал Матадор. – Это круто. Молодец, шаман, что предупредил нас. А Белого с Топтыгиным ты по дороге не видел?

– Белый ищет, – сказал Мазафака. – А когда найдёт – тут-то всё и кончится…

– Что же он ищет?

– «Сердце ангела», – сказал Мазафака.

Сталкеры загудели. Артефакта с таким названием никто из них не видел, зато каждый знал: найди его – и больше не будет тебе нужды топтать Зону…

– «Сердце ангела» любой ищет, – сказал седой сталкер. – Хоть и не занесено оно в «Энциклопедию артефактов». Но ты же знаешь, что Белый хабаром не интересуется. Он его в руки не берёт и даже глядеть не хочет…

– И правильно делает, – добавил Батюшка.

– Не встревай, религия, – сказал Матадор. – Так что неправдычка твоя, шаман, обманываешь ты народ!

Мазафака не смутился.

– Он сам пока не знает, чего ищет. Но «сердце» и само его ищет. И когда они встретятся…

– Что будет?

– А то и будет, что ничего больше не будет, – сказал шаман. – Дяденька Арчибальд! Я гостинец тебе принёс; дай же и ты мне гостинец!

И сделал шаг вперёд.

Бесстрашные бродяги Зоны раздались по сторонам, отворачиваясь и стараясь дышать ртом.

А когда Мазафака достал откуда-то из глубины страшных своих штанов «гостинец», закричали:

– Осторожно! Бережно неси!

Потому что оказался шаманский дар «сучьей погремушкой». С виду она похожа на примятую банку из-под тушёнки, профан и не взглянет. Но если её слегка ударить…

Вот когда в квартире через стенку слышатся стук молотка, визг «болгарки» и трели электродрели, каждый скажет, что соседи затеяли евроремонт. Поворчит и будет ждать, когда звуки стихнут. Потому что завтра, может, самому придётся докучать окружающим.

При действии «погремушки» кажется, что евроремонт затеяли все соседи сразу. И шум не прекратится после 23 часов, как велит закон. Не уймётся сучий артефакт и завтра, и послезавтра – смотря какой величины.

Такого, как у шамана, может и на месяц хватить.

«Погремушки» пользовались на Материке повышенным спросом. Хотите отомстить своему врагу? Сходите к нему в гости и спрячьте перед уходом ложную банку, скажем, в ящик с инструментом. Да ещё гвоздей туда насыпьте, чтобы вражина не догадался. Правда, при этом пострадает весь дом, и чем больше здание, тем сильнее звуки. Но вам-то какое дело!

Через месяц ад закончится, но враг уже полностью деморализован, а может, и вовсе помер. Потому что никакие экстрасенсы не помогут. Не заглядывают они в «Энциклопедию артефактов».

Ну, у риэлтеров и военных свои резоны – парализовать работу неприятельского штаба, разогнать родной парламент, выкурить упрямых жильцов из старого дома ради точечной застройки…

К счастью, «погремушка» встречается редко и мало кому по карману…

…Мазафака торжественно протянул свой дар бармену. Месье Арчибальд сначала надел нитяные перчатки, потом достал специальный контейнер, наполнил его стекловатой и щипцами принял опасную псевдобанку. Контейнер он закрыл на цифровой замок и опустил куда-то под стойку.

Все с облегчением вздохнули.

Синильга вынесла из кухни коробку из-под торта – уж наверное, было в ней много вкусных вещей. Официантка подходить к Шаману не стала, а сунула коробку в руки Киндеру и кивнула – Передай, мол.

Киндер, страдая и фыркая, передал, а злоязычный Матадор заметил:

– Вот Белого она так не гоняет!

– Мир этому бару, пойдём в другую хибару! – сказал шаман, развернулся, подняв духовитую волну, и проследовал мимо Колчака на выход.

– Много ты у него узнал? – вызверился Огонёк на Матадора. – Люди сидели, кушали, никого не трогали…

Люди сидели, кушали и никого не трогали еще час, два, три…

Наскоро обсудили принесённую кем-то печальную новость с Материка. Уважаемый всеми сталкер Должок, будучи в столице по делам, решил прогуляться вдоль Старого Арбата. У какого-то кафе стоял, на горе себе, мужичок, наряженный не то цыплёнком, не то уткой по-пекински. А Должок спьяну вообразил, что это детёныш псевдогиганта и монстры уже добрались до Москвы. Хорошо ещё, что у Должка не было ствола при себе – увезли сталкера в психушку с белой горячкой…

Посмеялись, хотя ничего смешного не было.

Наконец Техас сказал:

– Всё, бродяги, жданки съедены.

Печкин обрадовался, потому что сидеть и ждать было ему совестно, а голос у него пока был совещательный…

– Господа сталкеры, – сказал он. – Да как же вы не поняли, что снайпер как раз Белого и стережёт? Кто в Зоне первый приходит на помощь, вы же сами мне говорили – Белый… Кто белый комбез носит?

– Ну, в белом-то комбезе и Пекинесу щеголять пришлось, – сказал Матадор. – А ты, пожалуй, прав, коллега…

– Так ведь Билый вже там був, – сказал Мыло.

– Неужели они через балку прошли? – сказал Мастдай. – Я там сидел-сидел на краешке, когда меня патрули гоняли, а спуститься не посмел, пусть лучше бы сразу пристрелили…

– И как? – сказал Огонёк. – Пристрелили?

– Нет, – совершенно серьёзно ответил грузчик. – Они к балке даже близко не подошли.

– Тогда в путь, – сказал Матадор. – Сбор через десять минут. Мы не такие продвинутые, чтобы налегке выходить…

Те, кто ночевал в номерах, побежали за снаряжением наверх, прочие скатывали спальники, проверяли оружие…

Даже Батюшка отложил книжку, засобирался, приговаривая при этом:

– Иисусе, одежда веселия, одей мя, тленного! Иисусе, покрове радости, покрой мя, недостойного! Иисусе, источник разума, напой мя, жаждущего…

Никто над ним не подтрунивал.

…Пройдёт много лет, и журналист Дэн Майский-Печкин вспомнит тот день, когда он стоял у выщербленной пулями кирпичной стены в ожидании неминуемой смерти.

…Обстановка за стенами бара изменилась. Солнце скрылось за привычными тучами, тучи нависали сверху и опускались всё ниже, словно кто-то заворачивал над головами людей невидимый пресс. Дождя, правда, ещё не было.

– Вот и кончилось короткое зональное лето, – сказал Коломбо. – Добро пожаловать в Вечную Осень!

– Недолго музыка играла, – вздохнул Паганель.

Последним выходил Батюшка, решивший, видно, приободрить товарищей:

– Утро ныне мудро: птицам на разлёт, добрым молодцам на расход…

И осёкся, увидев окаянную тяжёлую хмарь.

– А как бы добрым молодцам не в расход, – сказал Матадор. – Вы уж будьте поосторожнее. Говорил же – не стоит расслабляться…

Седой гусар подходил к каждому, объяснял, куда идти и что делать, сверял карты и часы. Потому что в Зоне строем не ходят даже военные сталкеры.

– Снайпер может залечь или тут, или тут, или на водонапорной башне, что вряд ли. Наверняка там кто-то нехороший уже обитает. Так, разобрались по группам. Одиночки, ищите временного связчика, не тот случай, чтобы по одному шляться…

– На хрен мне связчик? – взвился Идол, паренёк весьма истеричный и конфликтный. Удивительно, что в Зоне он ходил уже довольно долго.

– Всё-таки я иногда жалею, что мы не военкеры, – сказал Матадор. – Там не уговаривают. Пойдёшь с Коломбо – он такой же отлюдник, зато стреляет хорошо… Печкин, с кем свяжешься – с Киндером или с Мастдаем? Паганель пойдёт с нами, есть для него дело…

– Да я с тобой привык и с Мылом, – сказал Печкин.

– Отвыкай! – сказал Матадор. – Ты уже большой… Кстати о Большом: Киндер, что слышно от твоего шефа?

– Ничего не слышно, – сказал Киндер. – Нету его нигде – ни в офисе, ни в Москве. Секретарша говорит, он где-то с генералами перетирает. Твердолаптева-то сняли, а новая метла собралась чисто мести…

– Плохо, – сказал Матадор. – Как бы опять нам с сапогами не схлестнуться… Вот же не вовремя!

– Я лучше с Мастдаем пойду, – сказал Печкин. – Он вон какой здоровый!

– Ладно, – сказал Матадор. – Значит, Киндер безработный снова с нами… Слушайся Мастдая, как меня, и даже лучше, потому что у него плюха тяжелее…

– Да уж знаю, – сказал Печкин.

– По уму, нам бы лучше отсидеться, – сказал Матадор. – Но это будет не по совести. Нарушил этот гадский снайпер всё наше хрупкое равновесие – кто стрелял? Чей стрелок? Ах, не ваш? Не выдумывайте про какого-то майора… Дуче, «долговцы» в курсе?

– В курсе-то в курсе, – сказал мордастый Дуче. – Но все равно грешат на «Свободу»… Да ещё какая-то комиссия из «Гринписа» примчалась на базу миротворцев. Расследовать, кто бедных мутантов газами травит…

– Удружил майор, – сказал Матадор. – Незаметно просочился через Периметр… Видите, бродяги, как всё смешалось в доме Облонских?

– Это которые Облонские? – встрепенулся миномётчик Умная Маша. – Это которые на хуторе Хвойная Поляна каннибализмом занимаются? Я бы им всё в доме перемешал… Дал бы бог прицелиться…

– Э, нет! – вскричал Матадор. – Партизанщину свою не берите! Хватит с нас вашего дружественного огня…

– Ладно, – сказал Умная Маша. – А я-то думал: забомбим балочку и проскочим… Была бы честь предложена…

– Ну, голова он у вас, – сказал Печкин, когда вожак миномётчиков поволок опорную плиту Колчаку на сохранение. – Как он с такой головой по Зоне ходит?

– Не у вас, а у нас, – сказал Матадор. – Привыкай. А ходит он в Зоне получше меня. Он любую «воронку» или «карусель» обойдёт без всяких гаечек. Как бы в компенсацию за умственное калечество…

Наконец разобрались, Батюшка перекрестил каждого персонально – и разошлись группы по разным намеченным маршрутам к одной Михалёвке. В Зоне прямых путей не бывает.

Печкин пошёл с Мастдаем не потому, что всерьёз обиделся на Киндера. Просто захотел усложнить себе жизнь. Надо с любым человеком уметь наладить отношения.

– До насыпи дойдём свободно, – учил Мастдай по дороге. – Не пялься на тех из наших, кто в зоне видимости. Перед насыпью остановимся…

Насыпь была свежая, как будто Его Величество Выброс взял и смял равнину громадными ручищами… Как будто игрок воспользовался редактором карт и поменял рельеф местности.

– Вот, смотри на ПДА, – сказал Мастдай. – Да не в этом режиме! Вы что, с Матадором и хохлом только водку жрали? На насыпи вроде ничего нет, зато за ней схарчит нас «вороночка»… Что значит не видно? Я сказал – есть, значит – есть. Поэтому Пройдём влево метров пятьдесят…

– С большим походом будет, – сказал Печкин, желая продемонстрировать, что он не только водку жрал со своими наставниками. – Двадцати бы хватило…

– Поход костей не ломит, – сказал Мастдай. – Топай.

За насыпью местность была открытая и пустая, только лежал полузакопанный грейдер.

– Ну вот, а ты говорил, – сказал Мастдай. – Техники всегда бойся! Там сидит штука посильнее «вороночки», и мы бы в неё прямёхонько скатились…

– Неуютно здесь как-то, – сказал Печкин. – Один как на ладони, все пули в одного…

– В Зоне уютно не бывает, – сказал Мастдай. – Но такие места я особенно не перевариваю. Поэтому постараемся проскочить как можно скорее… Не бегом!

– Вообще-то у меня ПДА прямо в шлеме, картинка перед глазами, – сказал Печкин.

Его дорогостоящая снаряга пообтрепалась, но служила исправно. Только вместо капризной швейцарской ружбайки Матадор вручил ему удобный «абакан», добавив при этом:

– Не выёживайтесь с вашим Шнитке, Иван Петрович, слушайте русскую народную песню «Валенки»!

– Так а хрюли ты молчишь? – сказал Мастдай.

– Так а хрюли выёживаться? – сказал Печкин. – Если я полный дуб по Зоне…

Шлем журналиста был предметом зависти всех вольных сталкеров. Подобные есть у военных, но только у старших офицеров, которые в Зону не ходят. Но для страховки Матадор всё же велел Печкину взять и стандартный ПДА – им-де хоть гвозди заколачивай, вещь проверенная. А со шлемом мало ли что может случиться…

– Там ещё куча опций, – сказал Печкин. – Потом Марконя мне их поотключал почти все. Там и голосовое предупреждение было – «эномэли райт», «эномэли лефт»… Но Матадор сказал-что так я ничему не научусь, а вляпаться могу… А вот SOS в случае чего передаётся автоматом…

– Хорошая штука, – сказал Мастдай. – Но я её ни за какие коврижки не напялю. Уж если куда вляпаешься, так сам виноват, а не японец, который контакт не допаял…

– Японцы уж давно ничего не паяют, – сказал Печкин. – Лазер ещё там хороший – и осветить, и ослепить…

– Хорошо, – сказал Мастдай. – А в деле-то его испытывали? Отзывы какие?

– Это опытная модель, – сознался Печкин. – Боюсь, что как раз я её и испытываю… Подарок Большого!

– Нельзя в Зоне надеяться на электронику, – сказал молдавский грузчик. – Вон она Радар-то как переделала! Может, это она, Зона, тебя и ведёт…

– Отключено всё, – сказал Печкин. – А композит шлема очень прочный…

Над пожухлой травой выставился одинокий тушканчик – тварь забавная, но зубастая, как Стич из мультфильма.

– Патроны береги, – сказал Мастдай. – Зашевелились, твари, почуяли… Эх, простояла бы ясная погода подольше – может, и передохла бы вся мутня…

– Зона родила бы новых, – сказал Печкин. – Наделала из нашей же протоплазмы…

– Так, – сказал Мастдай. – Стоп. Вон лежит опора… Что тебе картинка говорит?

– Вроде чисто, – сказал Печкин.

– Такого быть не может, – сказал Мастдай. – Опоры безнаказанно не валяются. «Электры» их любят. Видишь слева – там другая опора, стоячая, хоть и перекосилась. Значит, между ними могут оставаться провода. Их могли и мародёры оприходовать ещё в советское время, а могли они и остаться…

– И что тогда?

– А тогда они до сих пор под напряжением, – сказал Мастдай. – «Электры» по ним как бы растекаются, вот прибор и не видит… Только напруга там помощней…

Всё, что служило человеку, Зона постаралась переделать ему во вред, думал Печкин. Это надо будет подчеркнуть в сценарии. Или в романе. Нынче ведь романы так и пишут – эпизодами, экспликациями, ретроспективами да флэшбэками… Хоть и дико звучат такие слова в Зоне…

Проржавевший комбайн, почуяв человека, может начать двигаться, давить и резать. Высохшая вчистую бензозаправка может выбросить внезапный протуберанец. Из силосной ямы на центральной усадьбе колгоспа «Червоный незаможник» может подняться псевдогигант. На сельском кладбище в Лубениках могут выбраться из склепа Ходкевичей вполне активные носители славной гетманской фамилии…

– А живого от зомби твой шлем отличает? – сказал Мастдай.

– Не знаю, – сказал Печкин. – Я кое-кого повидал и даже пострелял, а с зомбаками пока не сталкивался… Ты это к чему?

– А к тому, что идёт за нами кто-то, – сказал Мастдай. – Далеко, но кажется, что по следу…

Печкин оглянулся.

По далёкой насыпи двигалось нечто, вздымало пыль…

– Давай-ка живей, – сказал Мастдай. – Не хочу я сегодня встречаться с кем попало. Допустим, что проводов нет, а я тебя пугал. Но нет моих сил дожидаться. Бегом! Вон к тем развалинам! Хоть в Зоне и не бегают…

Проводов, на счастье, не оказалось, но…

– Аномалия! – крикнул Печкин. – Прямо передо мной!

– Молодец, – сказал Мастдай и ловко разбросал несколько гаек с ленточками, обозначив границы «плеши». – Теперь пошли…

Строение, судя по кирпичам, было очень старое, без крыши, с узкими окнами.

– Батюшка говорил, тут часовня была, – сказал Мастдай. – Капличка по-здешнему. Ну-ка, глянь в свою оптику – кто там по нашу душу? А я здесь осмотрюсь…

Печкин вытащил бинокль. Никто живой за ними не шёл просто пылевой вихрь мотался туда-сюда по насыпи, словно решая – стоит с неё сходить или ну его? – Это ветер, – сказал Печкин. – Ветер поднимается перед грозой…

– Ну и у меня чисто, – сказал Мастдай. – А мог бы и кровосос притыриться… Иди сюда.

– Печкин! – рявкнуло в ушах. – Вы что там, спите? Где вы?

– Прости, Матадор, – сказал Печкин. – Я про связь-то забыл…

– Где вы?

– Мы у этой… У каплички кукуем…

– Знаю, – сказал Матадор. – Подежурьте там пока, я скажу… Мастдай меня слышит?

– Теперь слышит, – сказал Печкин. – Белого нашли?

– Нашли, – сказал Матадор. – Только не Белого и не майора. Снайпера мы нашли, судя по винтовке. Как я и предполагал, в районе водокачки. Там, собственно, одна винтовка и осталась от киллера – она собакам ни к чему…

– Вот и ладно, – сказал Мастдай. – Вот только непонятно мне, почему же винтарь-то бросили…

– Так снайпера, наверное, псы порвали ещё до того, как до него майор добрался, – сказал Матадор. – Или никуда наш служака не добрался… Так что на всякий случай посидите, место тихое, если без ума не шарахаться… До связи!

– До связи, – сказал Печкин. И спросил: – Мастдай, а как же они так быстро дошли? Ну, сколько мы там двигались – полчаса от силы…

– Это Зона, – сказал Мастдай. – Тут бывает.

И рассказал о том, как сталкер Софрон, вознамерившись переночевать на хуторе Барсуки, целую неделю перебирался через город, заросший бурьяном. Он шёл и шёл, останавливался для отдыха и сна, а к дому всё никак не мог подойти.

Кончился у Софрона провиант, кончилась вода, радиофаг кончился, и двигался Софрон уже ползком, а перед глазами торчали всё те же высохшие будылья, и не было им краю. Хотя хата была уже совсем близко, и на подоконнике стоял старый патефон с раструбом, и бесконечно лился оттуда гнусавый лирический голос:

Я понапрасну ждал

Тебя в тот вечер, дорогая,

Ещё не знал я, что чужая

Ты для меня.

Мне бесконечно жаль

Твоих несбывшихся мечтаний,

И только боль воспоминаний

Гнетёт меня…

Хотелось счастье мне

С тобой найти,

Но, к сожаленью, нам

Не по пути…

И на связь не мог выйти злосчастный сталкер, потому что враз разрядились все батареи в ПДА. Он и в воздух палил в надежде привлечь хоть чьё-нибудь внимание, а потом отключился. И привели его в сознание не иные кто, как Мастдай и Дуче, ещё не рассорившиеся. И спросили, в кого же он все рожки разрядил…

– А назад он не мог повернуть? – сказал Печкин.

– Тогда ещё хуже было бы, – сказал Мастдай, но почему, уточнять не стал. – Уж такое там место. А песенка эта все мозги ему выжгла не хуже Радара…

Печкин свернул за угол по малой нужде и воскликнул:

– Ура! Здесь и покемарить можно!

Мастдай встал за его спиной, схватил за плечи:

– Назад, дебил! Оружие к бою!

Перед ними высилась куча свежих опилок. Мастдай дал по опилкам очередь.

– В башку бей!

Кого в башку, хотел спросить Печкин, но тут опилки взлетели в воздух, и метнулась к сталкерам здоровенная тварь…

«Абаканы» стреляли и стреляли, пока тварь не затихла.

Печкин ничего не соображал, а Мастдай ничего не объяснял. Он пнул облепленную опилками тушу и сказал наконец:

– Оба мы дураки. Я – потому что здание не обошёл. Ты – потому что не подумал: откуда в Зоне свежим опилкам взяться? А кровосос третий с нами дурак, хоть и говорят, что кровососы умные. Он невидимым стал, а опилки-то его обрисовали! Хорошо бы ты покемарил!

И добавил:

– Кровососа всегда бей в башку! Хрен с ними, со щупальцами! Пусть их учёные сами добывают!

Печкин был спокоен, но знал, что страх придёт позже.

– Как-то уж больно быстро мы с ним управились, – сказал он. – В кино-то поединки вон какими долгими бывают… Регенерация, говорят, и прочее…

– Мы не в кино, – сказал Мастдай. – И не в книге. Бей в башку – и вся регенерация…

– Всё равно придётся расписывать схватку на три страницы, – сказал Печкин. – А то скажут – неубедительно…

– Те, которые пишут да снимают, – сказал Мастдай, – к Зоне и близко не подходили, развлекались в Зомбилэнде по профсоюзной путёвке. Конечно, в чучело можно до посинения стрелять, а оно всё ещё рыпаться будет…

– Зато можно теперь поваляться на опилках, – сказал Печкин, но быстро спохватился: – Откуда же опилки взялись? Привезли овощеводы полный кузов из ближайшего леспромхоза – рядки мульчировать?

– Вот об этом, – сказал Мастдай, – ты и напишешь в своей книге. Что-нибудь придумаешь. Что Батюшка решил восстановить капличку, нанял Техаса с пилой…

– А где он свежий лес взял?

– Тоже придумаешь. Ты же писатель. В принципе можно с белорусской стороны пригнать хоть лесовоз. Но кому оно надо?

– Будем считать, что опилки самозародились, – сказал Печкин – Или какие-то особые древоточцы завелись…

– От шашеля опилок не бывает, – сказал Мастдай. – Одна труха. Хреновая у тебя фантазия, писатель. Вот показывал тебе Матадор новенький грузовик на автобазе в Пирожках? Все остальные ржавчина съела, а он как с конвейера.

– Показывал, – согласился Печкин. – У него ещё вроде двигатель работает до сих пор…

– Вот видишь, а ты говоришь, – сказал Мастдай. – Если мог сохраниться со времён Союза грузовик на ходу, так куча опилок и подавно…

– Вот уж нет, – сказал Печкин. – Вот уж часовню восстанавливать при советской власти никто бы не стал. Небось не памятник архитектуры…

– Давай-ка кровососа обратно в опилки запихаем, – сказал Мастдай. – Чтобы собаки не сразу учуяли, а то набегут…

– И всё-таки кровососы умные, – сказал Печкин, когда закончилась грязная работа. – Он всё правильно рассчитал. Непременно нормальный человек свежими опилками в Зоне заинтересуется, подойдёт… Идеальная ловушка!

– Нет, – сказал Мастдай. – В Зоне нормальный человек сначала очередью шарахнет, а уж только потом заинтересуется. И то не всякий…

Они присели у кирпичной стены на дождевике, который расстелил Мастдай, набили автоматные рожки, положили оружие рядом. Печкин закурил…

– А вот это ты зря делаешь, – сказал Мастдай. – Нет, ты кури, кури, но в Зоне лучше бросить табачок…

– Почему? Чтобы дым никто не почуял?

– Не-а, – сказал Мастдай. – Чтобы самому чутья не терять. Я когда бросил, так на меня столько запахов обрушилось! Двадцать лет курил и не знал, что мир на самом деле такой вонючий! Теперь ко мне никакой зомби не подкрадётся – издалека услышу…

– Так многие же тут курят, – сказал Печкин. – Практически все.

– Курят – значит меньше моего жить хотят, – сказал Мастдай.

И только тут Печкина начало колотить.

– Выпей. – Мастдай протянул ему флягу. – Это домашний коньяк.

Печкин хлебнул, выдохнул:

– Да-а…

– Вот видишь, а ты говоришь… Присылают мне из дома…

Некоторое время они сидели молча, потом Печкин спросил:

– А почему ты в Зону подался?

Вообще-то такие вопросы здесь считаются неприличными – так же, как про заработки, интимную жизнь или вероисповедание. А все журналисты почему-то задают именно такие! Но Мастдай не возмутился и сказал:

– Неохота мне было становиться румыном. Какой из меня румын?

Тут только Печкин расслышал, что говорит известный головорез с приятным таким акцентом, как цыган Будулай в сериале.

– Кто тебе коньяк присылает? Жена?

Мастдай махнул рукой.

– Дед присылает. А жена – она в румынки подалась: Штефан чел маре, Романиа маре… И дочка вся в неё… А сын – в меня… У нас ведь тоже писатели есть, вот они-то и сбили народ с толку… Потомки даков и римлян… А я считаю, что румыны – это те же итальянцы, только made in China…

Печкин рассмеялся. Мастдай всё больше ему нравился. Вот он как раз подходит для киногероя – простой, да не очень-то простой парень, семейная драма, хрен-перец…

– Ой, – спохватился он. – Я же Матадору не докладывал…

Но так и не доложил он Матадору ничего…

– Так гроза же будет, – сказал Мастдай. – Потому и трещит…

– Тогда сидим, скучаем, – сказал Печкин.

– В Зоне не соскучишься, – сказал Мастдай.

И оказался, к сожалению, прав.

Всю округу потряс такой громовый раскат, что, мерещилось, застукали друг об дружку кирпичи часовенки, намертво скреплённые хитрым раствором давно похороненных каменщиков.

– Это, кажется, не гроза, – сказал Мастдай. – Это, кажется…

– Выброс? – спросил Печкин одними губами.

– Не знаю, – сказал Мастдай. – Только капличка нас не спасёт…

– Он идёт к нам… – сказал журналист.

– Кто?

– Тот, который на насыпи…

– Мама-мама, – сказал Мастдай и добавил несколько слов по-своему. И речь его действительно походила на итальянскую.

То, что взметало вдали пыль, приближалось…

– Таких больших «воронок» не бывает, – сказал Мастдай. – И «каруселей» не бывает… Разве что специально для нас…

– Обыкновенный смерч, – сказал Печкин. – Хотя тоже ничего хорошего… Придётся укрыться за стенами. Ладно, что ему на пути ничего серьёзного не попалось… Я видел торнадо в Канзасе – коровы летают, комбайны, брёвна… Коттеджи их картонные…

Огромная воронка без кавычек поднимала в воздух только выдранную траву, мелкие камешки да тельца неудачливых тушканчиков.

– За стенами не надо, – сказал Мастдай.

– Почему?

– Нехорошо там… И мы уже не в Канзасе, Тотошка…

И Печкин снова удивился ему.

– Прёт прямо на «плешь», – сказал Мастдай. – Она его и прикончит… Схлопнет…

– А так бывает? – сказал Печкин.

– «Плешь» и «вертушку» с неба сдёрнет, если низко летела, – сказал Мастдай. – Ах ты ж… Падай!!!

Печкин выполнил команду автоматически: упал ничком, обхватив шлем руками, что было уже совсем глупо – японское чудо способно защитить голову куда надёжнее.

Но оказалось, что смерч, захваченный «комариной плешью» весит много больше, чем подхваченная им мелочь. С такой силой грохнуться о землю мог разве что знаменитый Сихотэ-Алиньский метеорит, хоть никто при этом событии и не присутствовал…

Даже несколько кирпичей не выдержали – вылетели и попадали вниз. К счастью, мимо лежащих сталкеров… Прошло секунд примерно десять.

– Крандец котёнку, – с облегчением сказал Мастдай. – Поднимайся, писатель…

Печкин попробовал встать – и не смог.

– Брюхо прилипло, – сказал он. – Ноги не отрываются…

– «Жадинка» образовалась, – сказал Мастдай. – Не вздумай руками оттолкнуться!

– Да я уже, – виновато сказал Печкин. – Но с руками всё в порядке.

– Твоё счастье, – сказал Мастдай. – Хотя, по идее, должно и руки приковать…

– Липучка оказалась быстросохнущая, – сказал журналист. – Передние лапки у мухи свободны, да хрюли толку… А ты тоже?

– За компанию, – сказал Мастдай. – Что Илья – то и я… Плохо, что не видно мне ничего, только земля… Лучше бы я руки под голову положил, да кто ж знал… Спасибо каске, что хоть мордой не впечатался… Словила нас матушка Зона.

– Тогда и руки бы приковало, – сказал Печкин.

– Толку теперь от рук, – сказал молдавский грузчик. – Вот набегут тушканчики и начнут нас объедать с филейных частей… Связь! Связь у тебя работает?

– Связь у меня постоянно работает, – сказал Печкин. – Только в эфире всё тот же шум… Но Матадор ведь знает, где мы…

– Если живой ещё Матадор, – сказал Мастдай. – Если ему Зона тоже какой хитрый бенц не устроила… Накопила зла за солнечные деньки…

– А если…

– Помолчи, – сказал Мастдай. – Поздняк метаться. И не вздумай мне тут истерики устраивать…

– Да я и не собираюсь, – обиженно сказал журналист.

Как глупо, думал он. Какой позорный конец. Не в схватке до последнего патрона, не в «электре», убивающей мгновенно. Как мотыльки в паутине. Я в детстве пробовал освобождать мотыльков. Ничего хорошего не выходило. А теперь сам вот так. Пытка бездействием. Пытка беспомощностью. Пытка ожиданием…

Смерть ведь не знает, что официально меня уже нет. Она бюрократизмом не страдает. Она живого от мёртвого всяко отличит. Вот как позорно кончается мой сценарий. Или роман. Конечно, если сценарий, то непременно после фильма надо издавать роман. А также выпускать футболки, бейсболки, значки, авторучки и флэшки с соответственной символикой. И рекламный слоган: «Он шёл в Зону за вдохновением, а нашёл смерть». Муха шла, шла, шла – и копеечку нашла… Пошлость какая… Постер с красивым героем, автомат наперевес… И косые чёрные буквы: «Остальное – судьба». Тоже претенциозное название…

– Печкин, – подал голос Мастдай. – Ты голову повернуть можешь?

– Голову могу, – сказал Печкин. – Шлем не могу. Не отрывается.

– Хреново, – сказал Мастдай. – Грош цена теперь твоему шлему. У меня-то простая маска, её не жалко. Самая дешёвая.

– Нет, – сказал Печкин. – Грош укрепляет позиции на международных валютных биржах. У меня тут наконечник есть особый, сенсорный, как у Стивена Хокинга. Управлять можно языком и зубами. Так что обзор у меня, считай, круговой. Словно экран перед глазами. Хороший гаджет. А то бы я тоже только в землю пялился. Пока всё справа чисто и даже ветер стих… А слева – стена, там смотреть не на что. Разве что на тебя. А это не способствует оптимизму…

– Если тихо – значит сейчас хлынет, – сказал Мастдай. – Это даже хорошо, когда хлынет как следует, меньше живности будет шастать, попрячется мутня… Кроме зомбаков – тем погода по барабану. Ты верующий?

Журналист подумал.

– Теперь, наверное, да, – сказал он.

Теперь такие вопросы задавать друг другу можно, сказал он себе. Момент истины. Тоже затаскали выражение до полной пошлости. Уно, уно, уно моменто… Думаем готовыми блоками, чужими словами…

А надо мыслить позитивно. Как лягушка в притче. Шалишь, лягушачья смерть!

Он ещё раз попробовал приподняться на руках и только сейчас сообразил, что…

– Мастдай! – крикнул журналист.

– Чего? – тревожно сказал сталкер.

– У нас же только комбезы прикованы! И берцы! Это не «жадинка», это что-то другое, вроде клея «Момент». Надо как-то освободиться…

– Точно, – сказал Мастдай. – Ты от природы умный или в институте хорошо учился?

– Да уж за экзамены не платил, – сказал Печкин.

Мастдай повозился, покряхтел и сказал:

– Хорошая была мысль. Только у меня все ножи на груди, не подлезешь… И комбез на правой руке прикован… Э-э-эх!

Послышался треск. Такого желанного звука Печкин давно не слышал…

– Остальное хрен оторвёшь, – сказал Мастдай. – А я-то ещё Сидоровича ругал, что старьё подсовывает! Если бы старьё!

– Мне и думать не стоит, чтобы отлепиться, – сказал Печкин. – Столько бабок впалил в снарягу! Броня крепка! Зато руки свободны, и я ножичек как-нибудь добуду…

Именно что как-нибудь – кармашек-то был на левой руке. Только бы нож не улетел далеко…

Но сумел журналист сделать всё правильно и зажал в правом кулаке кривой клиночек модели «десперадо». Очень подходит к случаю такое название…

– Ты бросишь его мне очень точно, – сказал Мастдай. – Потому что я ничего не вижу. Брось так, чтобы он коснулся моей руки, но не отскочил. Не торопись. Рассчитай всё.

Печкина пробил пот. Он никогда в жизни ни к чему не прилипал, разве что к девушкам. У него не было такого опыта. Журналист представил, что он калека. Как упомянутый Стивен Хокинг. Но этот замечательный человек держит в голове всю Вселенную. А ему нужно держать только ножичек. Тогда всё и получится…

Тогда всё и получилось.

А в фильме герой непременно бы промахнулся, думал Печкин. И тянулся бы за лезвием тщетно и долго, для пущего драматизма…

– Хорошая заточка, – сказал Мастдай. – Только за обстановкой не забывай наблюдать, чего на меня пялиться… Начнём с подбородного ремешка…

После чего затеял живую беседу с собственным комбезом, причём изъяснялся исключительно матом. Наконец дело дошло до берцев и шнурков… Потом Мастдаева глотка издала торжествующий рёв…

Печкин не выдержал, перевёл обзор вправо, повернул картинку на девяносто градусов…

Грузчик винзавода выглядел как чудом уцелевший пассажир после авиакатастрофы. Босой. В изрезанном солдатском белье, с которого свисали остатки камуфляжного комбинезона, закреплённые на плечах. Бронежилет был нараспашку, потому что сгоряча Мастдай перерезал и застёжки-липучки. На непокрытой голове сверкала залысина – пришлось отхватить и часть собственных волос. Мастдай гордился своими чёрными цыганскими кудрями и упорно не стригся под нулёвку, как прочие, хоть оно и причиняло неудобства…

– Балдеешь, падла? – сказал он. – Посмотрим, как ты-то сам предстанешь…

И прошлёпал по земле к связчику.

– Нет, – сказал он. – Не берёт твоя сталь такую кожу. Ну-ка я своим поковыряю… Тоже не берёт. Тут «ниточка» в сборке нужна, да не по карману она нашему брату. Но ты не печалься. Я тебя не брошу. Покуда край обоим не наступит… Обещаю пристрелить из твоего дамского пистолетика раньше, чем… Ну ты понял.

– Ты с детства такой гуманный или хорошо учился? – сказал Печкин. – Не возьмёт моя «беретта» этот композит, даже бронестекло у шлема не пробьёт… Девичья игрушка… Не вьём ей, как сказал бы Топтыгин…

– Тогда у нас проблема, – сказал Мастдай. – Потому что стволы тоже прикованные. Но с зачехлёнными стволами в Зоне не ходят… А гуманизму… Гуманизму меня Белый научил.

– Я идиот, – торжественно сказал Печкин. – Мне же надо просто отключить защиту. Она автоматически активизируется, когда мне опасно становится. Когда датчики сработают – ну, адреналин там и всё такое… Вот теперь попробуй…

Мастдай попробовал – совсем другое дело.

– Молодцы японцы, – сказал он.

– Умная материя, – сказал Печкин. – Сперва как сталь, потом как лёд, потом как воск, потом как мёд… Правда, это про женщину поётся, но к нашему случаю как раз в тему… Да ты не режь по живому!

– Берцы жалко, – вздохнул Мастдай. – Наверное, тоже умные?

– Увы, – вздохнул журналист.

– А эту хрень зачем таскаешь? От хулиганов защищаться?

– Это Синильга от меня хотела защититься, – сказал Печкин. – Надо ей вернуть с глубочайшими извинениями…

Потом Мастдай ухватил его за бока и вытащил, как личинку из кокона.

– Орёл и сокол, – сказал он. – Король Зоны.

– Поглядел бы ты, товарищ, на себя со стороны, – сказал Печкин. И расхохотался потому что на груди у Мастдая красовалась татуировка:

«Ars longa – vita bre…»

Ай да Мастдай!

Хотя было не до веселья. Без комбеза человек в Зоне просто голый. Без обуви – вообще покойник. Или пройдёт по радиоактивной земле, или наступит на кого-нибудь ядовитого. Воистину – «vita bre…».

Берцы пришлось долго пилить ножами. Получились странные обутки, из которых торчали пальцы.

– Как перчатки у велосипедистов, – сказал Мастдай. – Хорошо, что я с собой ношу инструмент и держу во внутренних карманах… А вот упасть бы нам на плащ, так и проблем бы не было…

Он быстро выкроил из обрезков кожи, оставшихся на Печкине, что-то вроде мысков или союзок на сапогах-бурках.

– Вот, запихай, потом пальцами прижмёт, – сказал Мастдай. – В Зоне любому ремеслу научишься, если выживешь…

Оружия у них считай что не было, ножи и «беретта» разве только против людей годились, да и то на Материке.

– Может, повезёт нам и до «Хардчо» доберемся? – сказал Печкин. – Проскочим?

– Нет, – сказал Мастдай. – Уже не проскочим. К нам собаки бегут.

В стае было десятка два, и при наличии автоматов большой беды стая не представляла бы…

– Может, всё-таки уйдём в часовню? – сказал Печкин.

– Там ещё хуже, – вздохнул Мастдай. – Там кровососиха рожает…

– Дядя, ты меня шутишь… А чего ты сразу не сказал?

– Не хотел расстраивать. Пока мы не войдём внутрь, она для нас безопасна. Супруг хотел её подкормить за наш счёт, но не вышло. Теперь она и разродиться не может, и двигается медленно, но когда мы войдём без оружия… Уж лучше собаки!

– Ага, – сказал Печкин. – А мы с голыми пузами, метательными ножами и пистолетиком для уик-энда…

– Ты хорошо стреляешь? – сказал Мастдай. – Ребята хвалили, – сказал журналист.

– Тогда постарайся завалить одну сразу и наверняка, – сказал Мастдай. – Остальные на неё бросятся, а я ножики стану метать в кучу малу… Может, испугаются, если с ними чернобыльского пса нет…

Совершенно безумная мысль пришла в голову Печкина. А почему бы и нет?

В конце концов, собака – это собака. А собака палки боится… Она боится её уже десять тысяч лет, и за годы мутаций не мог инстинкт не сохраниться… Увидит, что человек нагибается за камнем…

Нет. Ничего она не увидит. Она слепая. Она движется на запах. У неё идеальное чутьё. Обычная дворовая шавка чует много лучше человека. Слепая собака Зоны – много лучше дворовой шавки и даже натасканной на взрывчатку и наркотики профессионалки в аэропорту. Значит…

Стая приближалась. Вот она разделилась надвое и аккуратно обежала «плешь» – то ли чуяли они опасность, то ли гравиконцентрат действительно сдох. Тогда зачем его обегать… Боже, о чём я думаю… Какие они мерзкие… Мало их академик Павлов терзал. Обнаглели тут, распустились…

И всё-таки их жалко. Когда-то они служили человеку верно, за косточку и будочку. А человек их предал, забыл, в панике убегая от незримой беды много лет назад. Им было страшно, больно и одиноко. Они подыхали и они выживали. В них перемешались все породы – овчарки и доги, таксы и двортерьеры… Нет, не было среди них такс, мелких разорвали в первую очередь…

И они не лают. Им нет нужды предупреждать жертву. Проплешины на тощих боках, белая муть в глазах, белая слюна стекает из пасти… Они не лают, они только воют по ночам, тревожа чуткий сталкерский сон у костра…

В журналистской своей молодости Дэну Майскому случалось брать интервью у разных звёзд. Как правило, звёзды селились в особняках. Как правило, особняки, помимо бодигардов, охранялись собаками бойцовых пород – питбули, амстаффы, бультерьеры, фило бразильеро, мастино наполетано… Эти вообще с телёнка. Пару раз дерзкого журналюгу покусали, вот он и стал носить в кармане баллончик с перцовым аэрозолем. Очень даже помогало, только потом прибегали бодигарды…

Как раз такой баллончик он и отобрал вчера у Синильги.

– Стреляй! – кричал Мастдай. – Стреляй, падла!

И совсем очумел молдавский грузчик, когда увидел, что собаки вдруг остановились, завыли жалобно, некоторые завертелись на месте – и вдруг побежали назад не разбирая дороги, иные прямо через «комариную плешь» – она, оказывается, ещё действовала…

– Ты чего не стрелял-то? – по инерции спросил Мастдай.

– Не смеют они меня тронуть, – сказал Печкин. – Мы, журналисты, уж такой поганый и беспринципный народ, что благородные создания нами брезгуют… Заодно и тебя прикрыл!

– Ты шаман, – сказал Мастдай. – Точно шаман. Такого я ещё на видел…

– А ты говорил – хрень, – сказал Печкин и продемонстрировал связчику причину бегства смертоносной стаи. – Скажем спасибо Синильге… Хотя – не начал бы я к ней клинья бить, не достала бы она перец… Да здравствуют мои порочные поползновения!

Связчик всё ещё не мог прийти в себя.

– Так никто не делает, – сказал он наконец. – В Зоне так не бывает… Чтобы так просто…

– А вы пробовали? – сказал Печкин. – Вот таким же макаром в древние годы один мужик изобрёл колесо… Если у них чутьё много сильней, чем у обычной собаки, так и перец подействует в сто раз крепче…

– Подумать только, – сказал Мастдай. – Патронов на них извели – террикон из гильз можно насыпать… Народу они погрызли… А ты пришёл – и на тебе! Вот с ними, оказывается, как можно…

– Это нам повезло, – сказал Печкин. – А вот начался бы ливень или ветер поднялся в нашу сторону… В Зоне же обычно всё время дождик, воздух сырой… Так что это одноразовый случай, как чудо. Воспроизводству не подлежит…

– Тут главное – идея, – сказал Мастдай. – Теперь наши оружейники что-нибудь придумают…

– Можно, например, пейнтбольные шарики взвесью заполнять, – сразу же, не дожидаясь оружейников, предложил Печкин.

– Хотя бы, – согласился Мастдай. – Теперь тебя во всех барах будут угощать… Кроме тех, которые на Милитари, – поспешно добавил он. – Военным мы ничего не скажем: хрен им!

– Запатентую «ноу хау», тогда и без угощений обойдусь, – сказал журналист. – Сам буду всех поить… Слушай, может, на кровососихе перец попробовать? Что-то неуютно мне жить полуобнажённому в чистом поле…

– Не стоит пробовать, – сказал Мастдай. – Кровосос не чутьём берёт… Не буди лихо, пока спит тихо. И автоматы наши… И связь… Как теперь её проверишь. Мой ПДА прилип вниз дисплеем. Его, считай, совсем нет…

– То же самое, – сказал Печкин. – И шлем не оторвать…

Не без опаски прилёг он на обрывки своего бесценного комбеза и засунул голову в шлем. И сразу же услышал:

– …вы там, сучьи дети? Или сдохли?

– Живы, Матадор, – сказал Печкин. – Заберите нас отсюда, дяденьки. Мы голы, босы и безоружны, нас всякий может обидеть…

– Вам там есть где укрыться?

– Нет, – сказал Печкин. – Там занято. Там кровососиха рожает.

– Врёшь! Знаешь, сколько щенок кровососа стоит?

– Я к ним в акушеры не нанимался, – сказал Печкин. – А что Белый с бугаём?

– Не встретили мы Белого, – сказал Матадор, и тут снова затрещало всё и загулькало…

Печкин выждал ещё некоторое время, выпростал голову из шлема, поднялся и весело сказал Мастдаю:

– Хорошие новости! Цены на щенков кровососа повысились!

Связчик не отвечал, и Печкин вдруг с ужасом увидел, почему он не отвечает.

Там, где стоял Мастдай, улыбалась окровавленной пастью химера.

Сталкеры описывают химеру по-разному, а некоторые даже считают, что химера полагается каждому своя, персональная.

В одном они сходятся: она большая, неодолимая и не похожа ни на одно животное – как на Материке, так и в Зоне. Она слишком красива даже для зверя. Она воплощает собой расхожее выражение «Красота – страшная сила».

Вряд ли это существо было мутантом, хотя многие считали, что ухватки у химеры кошачьи. Она любит играть со своими жертвами.

Действительно, на первый взгляд можно найти в ней известное сходство с пантерой – не с настоящей, а со стилизованной скульптором-анималистом – такие чёрные литые пластмассовые фигурки украшали серванты в шестидесятые годы прошлого века. Она казалась отлитой из одного куска. И вообще – химера-пантера-Багира… По ассоциации…

И не была она чисто чёрной – по её бликующему телу непрерывно скользили радужные волны – такие цвета бегут по чешуе тайменя, выведенного на берег удачливым рыбаком. У древних римлян тоже была какая-то подобная рыба, кажется, дорада – патриции на пирах балдели, как она подыхает. У патрициев не было другой цветомузыки.

Но сама химера, видимо, балдела от того, как подыхают люди. И не столько физически подыхают, сколько морально. Как будто для неё человеческий ужас был куда привлекательней, чем людская плоть.

Иногда, насладившись лакомой пищей, она отпускала человека – без видимых причин. А то откуда было бы взяться рассказчикам.

Печкин много слышал и читал о том, что в последнюю предсмертную секунду проносится перед человеком вся-то его жизнь от первого сознательного впечатления до…

А если не проносится, думал журналист, значит – всё-таки не последняя? Потому что сейчас он не мог припомнить почти ничего из своей достаточно бурной биографии.

Химера глядела на него прекрасными золотыми немигающими очами, словно хотела что-то сказать – или, наоборот, услышать что-то от него. Один сталкер даже утверждал, что химера вошла с ним в телепатический контакт и они договорились…

Господи, думал он, пусть она уйдёт. Пусть появится Белый и прогонит её – говорят, он это умеет. Пусть то, что говорят, окажется правдой. Или пусть окажутся правдой слухи о её внезапном великодушии. Отойди от меня, сатана. Ты добилась своего – мне страшно. Мне так страшно, что я даже не могу обгадиться, потому что все мышцы мои стали каменными.

Господи, думал он, пусть она уйдёт. Ты ведь только что совершил маленькое чудо с собаками. Ты внушил мне мысль пристать к официантке, Ты приказан ей вытащить баллончик с перцем. Так почему бы не продолжить в том же духе? Ведь Ты зачем-то оставил меня в живых – неужели для того, чтобы это создание, явно не Твоей работы и не Твоей фантазии, меня прикончило? Или Ты потому и не можешь приказать ей, потому что – не Твоей работы?

Господи, думал он, пусть она уйдёт. Пусть я останусь жить дальше, сознавая своё полное ничтожество. Нет во мне больше гордыни, ни грамма не осталось. И достоинства не осталось. Да, я хотел бы, чтобы Мастдай остался в живых, но я же не виноват, что она начала с него. Ведь это у него наколка. Надо же. «Искусство вечно – жизнь коро…». И всё. Даже на последнее слово не хватило жизни. Может быть, никакой он не грузчик был, а режиссёр или художник.

Господи, думал он, я не знаю молитв. Так, обрывки. По верхам. И в церковь я не хожу. Но в Зоне не бывает атеистов, я уже убедился. Я всё понял. С первого раза. Только пришли мне своего Белого…

Господи, думал он, я могу только давать зароки и обеты. Я напишу книгу о Зоне и о промысле Твоём в ней. Это будет честная книга. Без стрельбы на любой странице по малейшему поводу. Без мутантов и аномалий на каждом шагу. То есть будут и стрельба, и мутанты – но не чаще, чем на самом деле. Я не стану изображать людей хуже, чем они есть. Я не буду каждую минуту погружать своих героев в беду – никакой человек такого не выдержит. Я не буду живописать пытки и мучения, чтобы избыть собственные комплексы. Я не буду то и дело рекламировать разные виды оружия – ведь я им не торгую, пусть себе зацикливаются на тактико-технических данных смертоносных стволов только не служившие мажоры да подростки, да ещё те, у которых нелады по мужской части…

Прости всех нас, думал он. Правых и не правых. Пусть сумасшедшие выпрашивают милость у Монолита – нет, у монолита, много этой каменюке чести, чтобы писать её с заглавной буквы. Ну как, удачно я перед Тобой прогнулся? Или это и есть тот самый камень, который Ты можешь сотворить, да не можешь поднять?

Всё равно Ты должен нас простить. Мы все пришли сюда не от хорошей жизни. На Материке исчерпано всё. Или почти всё. Ведь зачем-то создал Ты Зону? Или мы и без неё не живём в аду?

Хорошо, внезапно подумал он. Пусть тварь откусит мне голову, и тогда я смогу лично высказать всё это Тебе…

Ему стало так спокойно, что он открыл глаза.

Перед ним стоял Белый и целился в него из своего шприцемёта.

– Что было, тем и зарядил, – сказал Пилюлькин. – Ветеринары не жалуются…

Пилюлькин тоже подался в сталкеры не от добра. Врач он был неплохой, просто попал под кампанию по борьбе с врачебными ошибками. Тогда в любом умертвии подозревали врачебную ошибку. Судью не смутило даже то, что усопшему пациенту доктора Крачковского было девяносто четыре года. Просто родственникам покойного, которым не обломилось ничего из наследства, нужно было на ком-то отыграться. Хоть какую-то справедливость поиметь. Судья даже изволил пошутить при этом – мол, если бы ты блатного авторитета не спас, то было бы ещё хуже…

Печкин открыл глаза и увидел над собой потолочные балки бара «Хардчо», искусственно закопчённые. Поэтому он не задал традиционного вопроса «Где я?», а сказал:

– Мастдая нашли?

– Нашли, – ответил Пилюлькин. У весёлого доктора была чеховская бородка и даже пенсне – купил за дикие деньги в антикварном магазине. – Мой болотный коллега забрал его к себе. Говорит, что интересный случай. А по мне так неинтересный. Не заинтересован я в проценте умертвий. Вот пусть он Мастдая и выхаживает…

Печкин приподнялся и оглядел зал. Все было так же, как утром, разве что народу поменьше. На хлипком высоком табурете у стойки сидел Топтыгин и шумно втягивал с блюдечка желанный чай. Только блюдечко было какое-то большое: не иначе дитя тайги приспособило фаянсовую пепельницу…

– Вот он тебя и приволок, – сказал Матадор и подошёл к сдвинутым столам, на которых лежал Печкин. – Ну-ка марш отсюда! Люди на них едят, а ты…

– А… химера? – сказал журналист. – А Белый?

– Я никакой химеры не видел, – сказал Матадор. – Вот кровососиху вашу прикончили, двух щенков взяли. А Белый пошёл за майором. Мы-то его так и не нашли. Топтыгин же ни слова, куда ходили да как – так ему начальник велел… Только чаёк сёрбает, по его выражению…

Печкин соскочил на пол, подрыгался – вроде всё в порядке.

Его уже кто-то переодел в некое подобие больничной пижамы.

– Снаряга пропала, – сказал Печкин. – Туда ей и дорога. Шлем только жалко…

– Шлем выломал Мыло, – сказал Матадор. – Он же не допустит такого расточительства. Только бронестекло придётся поставить другое… Погоди, он тебе его ещё за новый продаст…

– То клевета, – подал голос Мыло. – Тильки за ремонт…

Печкин ещё раз оглядел зал. Батюшка сидел на своём привычном месте. Юкка-Пекка играл в шашки с Дуче, а шашками им служили стопочки с коньяком и, судя по цвету, самогоном. Техас выговаривал Огоньку за какую-то провинность…

– Никто не… того? – сказал журналист.

– Гудвина повели в госпиталь Идол и Коломбо, – сказал Матадор. – Коломбо ведь с военными вась-вась, не то что мы. Но чувствуется какая-то напряжённость. Только что вертолёт над нами пролетел… Мы ещё хлебнём с этим генералом Чипизубовым…

– А Большой? – сказал Печкин. – Что слышно?

– Может, вот Киндер знает…

– Всё по-прежнему, – сказал Киндер. Маленький сталкер сидел за столом с Синильгой, и при этом казалось, что они одного роста. – Секретарша в истерике. Какие-то типы крутятся в офисе. Но! Истерику она имитирует, а Зойка баба хитрая. Теперь им до информации не добраться. От Большого – ничего. Или она по телефону сказать не может – наверняка прослушивают. Я, наверное, съезжу туда и всё выясню…

– Сиди, – сказал Матадор. – Тебя там просто арестуют. Допрашивать начнут…

– Я ничего не знаю, – сказал Киндер, – но! Под пыткой могу выдать всё и всех…

– Теперь не пытают, – сказал Пилюлькин. – У них нынче есть штучки покруче пентотала… А к нам нынче машина с медикаментами не пришла. Водила звонил – не пропускают. И жаловаться некому…

– То ли в России правительство поменялось, то ли у нынешнего настроение поменялось, – сказал Матадор. – Три года жили спокойно, неужели опять воевать будем?

– Вряд ли, – сказал Пилюлькин. – Просто будут нам нервы мотать да бабки качать. Так что за машину мне из больничного фонда придётся платить…

– И ни одного артефакта сегодня не принесли! – обиженно сказал месье Арчибальд, подливая дорогому гостю Топтыгину из чайника в сомнительное блюдечко. – Только и умеете, что кулаками махать. В следующий раз будем драчунам чибышки отрезать!

– Во как спелись старый да малый! – восхитился Матадор. – Колчак, у тебя конкурент обрисовался!

– Погодите, – сказал бармен. – Вот возьмут Зону опять в блокаду, так он один нас кормить будет…

– Я так мыслю, – вдруг сказал Топтыгин. – Набольшего у вас не стало, и пошла разнобоярщина…

– Устами младенца да мёд пить! – воскликнул Матадор. – Топтыгин, ты ведь ещё ни разу с людьми не выпил! Сидите с Белым где-то в схроне…

– У нас не схрон, – важно сказал Топтыгин. – У нас заимка. Добрая, тёплая, мы в Зоне-да не дикуем… Нам русская хмель не надо. Кто пьёт – с сатаной беседу ведёт. Кто курит – бога из себя турит…

– Вот и у Батюшки конкурент, – сказал Матадор.

– Ахтунг, ахтунг! – сказал Колчак из динамика. – Идол и Коломбо! Мокрые! Вы же не знаете, что дождь идёт…

– Плащи в тамбуре снимайте! – крикнула Синильга. – Не разводите лужи на полу…

Идол с порога потребовал коньяку; Коломбо ёжился, била его дрожь какая-то…

– Определили? – сказал Матадор.

– Всё нормально с Гудвином, – сказал Коломбо. – Но потерял много крови. Мы с Идолом сдавали, вот и задержались…

– Понятно, – сказал Матадор. – А я-то думаю – что это тебя так корёжит?

– Да не потому, – сказал Коломбо. Своё прозвище он получил не из-за дедуктивных способностей, а из-за некоторого сходства с актёром Питером Фальком. Конкретно – из-за косоглазия. – Просто у вояк как-то стало неуютно. Нет, не хамили, не задирали. Обращались исключительно вежливо. Только глядели на нас, как на покойников…

– Одно к одному, – вздохнул Матадор.

Раздался грохот – это Идол не усидел на высоком барном табурете.

– Вот псы, – сказал Пилюлькин. – Сколько они из него выкачали? Тысячу кубиков? Нельзя же после этого пить… И я как-то мимо ушей пропустил… Топтыгин! Неси его ко мне, капельницу будешь держать!

Топтыгин, о чудо, повиновался.

– Много они из нас нацедили, – сказал Коломбо. – Честно говоря, еле добрались…

– Вот пакостники, – сказал Матадор. – Стрелять не стреляют, а мелкими гадостями всё же занимаются. Прямо как страны Балтии. И не накормили, и шоколадку не дали?

– Спасибо, что свинцом не накормили, – сказал Коломбо. – Был бы с нами Белый…

– Ешь, Олег, – сказала Синильга. – Арчибальд велел тебе ещё клубники принести… Она не фонит, проверяли…

– Считай, двух бойцов вывели из строя, – сказал Матадор. – Да у них ведь ещё и Ниндзя с Гудвином! И Кобра, наверное! Это всё на войну похоже…

– Не посмеют, – сказал месье Арчибальд. – Кто им артефакты будет носить? Крупная буржуазия привыкла ко всяким штучкам вроде «ягодок». Их «чернобыльской виагрой» там называют… Вся нынешняя фармакология для богатых держится на хабаре нашем…

– Они всё могут сделать, – сказал Матадор. – Введут нам продразвёрстку, нормативы установят…

– Та мы разбежимось видсилля, – сказал Мыло. – Шукай тады нас по усий земли…

– Счета наши заморозят, – продолжат седой сталкер. – Большого отправят верхонки шить…

– Ахтунг! Машина! – крикнул Колчак и открыл дверь тамбура.

Сталкеры, трезвые и не очень, мигом порасхватали автоматы или что уж у кого было.

Но оказалось, что это миротворцы привезли Кобру, после чего немедля отъехали.

– Ну, одной бедой меньше, – сказал Матадор. Кобра сбросила чужую офицерскую плащ-палатку и разрыдалась. К ней подбежала Синильга, начала уговаривать, чтобы выпила немножко…

Кобра поведала сквозь слёзы, что ей бы точно не уйти с российской военной базы, если бы не голубые каски. Майор Дюпре оказался настолько любезен, что его самого чуть было не арестовали, но за ним был французский взвод сопровождения, а устраивать войну ещё и с миротворцами было опасно…

– Рауль может, – сказал месье Арчибальд. – Он не дипломат, он в Уганде реально воевал, выводил европейцев…

– Ну да, – сказал Матадор. – Теперь он будет считаться самым отважным офицером «зет-форс», если осмелился так углубиться в Зону…

– А Толик там остался, – сказала Кобра. – Правда, Рауль обещал приглядеть, да я ещё Толиковым родителям в Москву позвонила. У него очень крутые предки. Я уж врала-врала его мамаше, ведь не скажешь же ей, что я простая официантка…

– Так и она не из графьёв, – утешил её Матадор. – И ты, Дуся, не простая официантка. Ты не гастролёрша, ты одна из нас. Мы все это помним. А кто забудет – напомним…

И выразительно посмотрел на Огонька.

Тем временем мастер Марконя наладил своё хозяйство, и включились окна-дисплеи, только смотреть было уже не на что – за пределами бара стояла обычная дождливая ночь.

Печкин, которого сморил не коньяк, а сегодняшний жуткий день, уже уронил голову на стол, но его разбудил восторженный рёв сталкеров:

– Белый! Белый! Белый!

Журналист поднял голову и увидел, что майор Каргин жив, здоров и ничего не соображает, а Белый тяжело дышит и вытирает капли с лица.

– Заберите у него… это, – сказал наконец Белый. – Я не смог. Вцепился как клещ…

Майор крепко держал в кулаке горловину чёрного пластикового пакета с эмблемой какого-то рок-фестиваля.

Подошёл вразвалочку Топтыгин, попытался разжать пальцы, потом попросту рванул пакет так, что пластик лопнул, и какой-то круглый предмет вылетел – и упал на стол, за которым сидел Батюшка в компании распутного маркиза.

Расстрига вскочил и шарахнулся в сторону.

Это была отрезанная человеческая голова.

– Горох, – сказал поражённый Матадор. – Вот и встретились…

– Пацан сказал – пацан сделал. – У Техаса был такой вид, словно он и сам причастен к этому деянию.

– Соттона перкеле, – сказал Юкка-Пекка и поднял с пола свою трубочку – оказывается, и его можно было удивить.

– Добрый сталкер будэ, – сказал Мыло. – Наш хлопец. Майору даже кличку придумывать не пришлось.

Павел Бару по прозвищу Мастдай, 35 лет

Спасибо что навестил, Печкин. Видишь – не залежался я у Болотного Доктора, в нормальную больничку перевели. А у айболита болотного в палате страх один. Потому что на соседнем топчане лежит псевдогигант и стонет, жалуется, что ему брюхо нафаршировали картечью. А я лежу и боюсь – вдруг Доктору вздумается перелить мне кровь от монстра? Для интереса? И в ассистентах у него зомби ходит. Там не выздоровеешь – помрёшь от жалости к себе.

Нет, на Болотного Доктора я не в обиде. Спас он меня, сделал самое главное. А уж Пилюлькин как-нибудь выходит.

Значит, Белый тебя интересует… Он всех интересует. А к журналистам я привык с детства. Про деда в газетах писали. Про отца писали. И даже про меня писали, когда я школьником ещё занял первое место на конкурсе молодых талантов.

Дед мой был известный виноградарь, отец – известный винодел, а я – неизвестный грузчик с Кишинёвского винзавода.

Такова новейшая история Молдавии.

А вообще-то я скульптор по образованию. Строгановка. И уже получил я первый заказ – композицию «Материнская слава» сваять, и хорошие деньги маячили, только тут стало нашей державе не до статуэток. А я уже семейный человек, заметь, у нас рано женятся.

Ничего, думаю. Обойдусь пока кладбищенскими памятниками над могилами бандитов. Бандитов много объявилось. Воюют между собой. Говорят, что в Москве наш брат скульптор – нарасхват. Хоронят авторитетов каждый день да через день…

Только вот беда: в свободной суверенной Молдавии даже бандюганы бедные. На роскошные памятники не тратятся. Не дождался я заказов.

Ничего, думаю. Потаскаю бутылки, не надорвусь. Фамилия наша знаменитая, знакомых на винзаводе полно. Но все непыльные места уже распределены по нужным людям. Таскаю ящики, потому что силой не обижен, в нашей профессии без крепкой мышцы нельзя.

Сын родился, дочь вдогонку. Денег не хватает, хотя дед и помогает, надёжный у меня дед. Каждый день с бабой ругаюсь. Потому что она женщина эмансипированная и помешалась на идее Великой Румынии. Надо было на крестьянке жениться, а мне интеллектуальный уровень подавай: как же, сам Неизвестный мои работы хвалил!

И я теперь тоже скульптор неизвестный – только с маленькой буквы.

А тут ещё Россия перестала наши вина покупать из политических соображений…

И подался я в Москву. Место, можно сказать, родное и знакомое, не пропаду. Но чуть не пропал – всех друзей как корова языком слизнула. Кто уехал, а кто забурел. Один, правда, в архитектурном управлении нашёлся, но и он смог мне предложить разве что место в бригаде каменщиков.

Ну, как живут гастарбайтеры в белокаменной, ты знаешь. Труд от зари до зари, корейская лапша, облава, высылка. Если скинхеды раньше не подсуетятся.

В бригаде моей одни узбеки и таджики, русского, считай, не знают, только один Умар говорит почти свободно, да и то потому что он в прошлом преподаватель русского языка и литературы. Я среди этой братии выглядел как свой, потому что чёрный. Ну, меня и замели в очередной облаве за компанию. Трудно доказать московскому менту, что Молдавия не в Средней Азии. И паспорт мой объявляют недействительным, потому что в чёрном молдавском паспорте нет графы «отчество». Ну нет её, что я могу поделать?

Сидим и скучаем в каком-то бараке в районе Капотни. Жрать нечего. Высылка откладывается, потому что нету денег. А денег нету потому, что турок-субподрядчик куда-то исчез. Обычная история.

И не заплатили нам, естественно, ни хрена. Рабским трудом строится новая Москва…

Да если бы и заплатили, так возле каждого отделения «Инкомбанка» дежурят менты, и если придёт работничек туда, чтобы перевести деньги голодной родне, то его тут же и облегчат. Иди жалуйся, если хочешь!

Вдруг объявляется мужичок. Как уж он с московским начальством договорился – не знаю, только вербует он нас всей бригадой на какую-то денежную шабашку. Документов, заметь, не спрашивает. Ну да и я не говорю, что я белый человек. Проканал успешно за узбека, по-русски в упор не понимаю. И Умар, вижу, тоже не бравирует знанием русского.

Сажают нас в автобус, десять голов, и везут на Киевский вокзал. Суют в какой-то товарный вагон и велят сидеть тихо. Сидим. Поезд тронулся. Едем на Украину. Или в Украину. Ладно, думаю, хоть к дому поближе и бесплатно.

Хотя и странно – шабашить в Украине, когда люди сами оттуда уезжают в Россию на заработки.

Дед всегда говорит, когда меня ругает: «Капа маре – минти наре». Это значит – башка большая, а мозгов нету. Правильно говорит. Иначе сбежал бы я на первом же полустанке.

Я тогда, Печкин, про Зону знал очень мало. Не потому что тёмный, а так – была она вне круга моих интересов. Для меня что сталкеры, что геологи, что полярники были один хрен. И уж тем более не предполагал, что там найдётся работа для гастарбайтеров.

А мужичок-то этот был от Жареного, как впоследствии оказалось.

Из вагона перегрузили нас в старенький «пазик» с затонированными стёклами, хотя и так уже ночь стояла. Везли долго, с поворотами и ухабами. Потом остановились прямо в чистом поле.

Встречают нас трое парней в камуфляже и при оружии. За спиной рюкзаки, словно это диверсионная группа в тылу врага.

– Это для охраны вашей, – сказал вербовщик. – Здесь много диких кабанов.

Хорошо что не диких обезьян, думаю.

И погнали нас гуртом в сторону леска. Заметь, Печкин, что под проволоку мы не лезли – значит КПП где-то проехали без проверки. У Жареного везде были свои люди.

Остановились примерно через час возле каких-то живописных руин. Тут нас ждали полевая кухня и армейская палатка. Основательно подготовились!

Накормили хорошо, от пуза, и спать уложили на новенькие нары – даже с матрацами. Впервые за много дней дали отоспаться как следует.

А мне не спится. Что это за работа, думаю, такая секретная? Уж не на органы ли нас собираются пустить? И почему нас заставляли идти по лесу след в след? И что за огоньки мерцали в этом лесу? И чего наши охранники опасались всю дорогу?

Но всё-таки заснул.

И разбудили нас не в самую рань. Хотя в Зоне насчёт времени суток трудно определиться. Посмотрел на часы – а на дисплее каша какая-то. Тогда я не знал, что кварцевые часы здесь не носят.

Умыться было негде – ну да узбеки и не претендовали, и я от коллектива не оторвался. Пахать можно и неумытому. Бери больше, кидай дальше…

Построили нас в одну шеренгу. Вот-вот определят фронт работ и выдадут инструмент…

Однако вербовщик сказал:

– Сейчас двинемся дальше к месту работы. Из строя выходить можно только по моей команде. Останавливаться по моей команде. Оправляться по моей команде…

Ну и матом – чтобы без перевода было понятно.

Переоделся наш вербовщик, тоже в камуфляже и при «калаше», на голове каска, на боку противогазная сумка, воевать собрался…

А с ним ещё один человек – тоже камуфлированный, но без оружия, а в руках у него видеокамера, но не маленькая, как у туристов, а солидная, профессиональная. Маленькая же камера закреплена на шлеме, я видел такие штучки. Кино про нас собрался снимать, что ли? Ну да, и физиономия самая творческая – из-под шлема торчат длинные патлы, бородка мушкетёрская… Молодой оператор, словом.

– Его слушаться как меня, – сказал вербовщик и показал на оператора.

Я тебе, Печкин, хочу передать то, что тогда понимал и чувствовал. Теперь-то я знаю, где мы находились, а тогда…

Шли через лесок, и всё я удивлялся, что листьев нет и хвоя пожухлая. Ясно – большая химия постаралась. Так такое повсеместно бывает…

Никакого Чернобыля тогда у меня и в мыслях не было. Ну не мог я предположить такой подляны. Я-то думал, что нормальные люди от этих мест шарахаются…

Посмотрел на Умара, Умар на меня. Учитель покачал головой и показал на пальцах, что надо бы отсюда мотать, и в темпе. И ясно нам, что не от кабанов нас защищают, да и не защищают вовсе, а стерегут, чтобы не разбежались…

Шли, шли – остановились у какой-то деревни. Нас посадили на землю, раздали какие-то таблетки. Вербовщик сказал, что от поноса. Думаю теперь, что и вправду от поноса – кто бы на нас ценный радиофаг тратил!

Ну подумаешь – брошенная деревня! Мало ли таких нынче! Все уехали в Москву на заработки, вплоть до стариков и младенцев…

Поднял вербовщик одного немолодого узбека, взял за руку и повёл в сторону деревни. Оператор и один из автоматчиков за ними пошли.

Ты, конечно, спросишь, почему мы сидели, как покорные бараны? И ты бы сидел как миленький. Ах, побывал в заложниках? И не сидел, как баран? Ну, значит, ты герой, а мы люди маленькие. И не предполагали мы себя в заложниках, потому что ни с нас, ни с родни нашей ничего не возьмёшь, а люди мы тут чужие…

Только там я понял, как это один немецкий солдат мог целый батальон пленных красноармейцев конвоировать.

Вот так и мог.

Стая много глупее любого её представителя.

Один из камуфляжников достал из рюкзака бумбокс и включил на полную мощность хэви метал. Старый – «Джудас прист». А фриц играл бы на губной гармошке «Фор дер казерне фор дер гроссен тор»…

Потом вернулись трое, без узбека. Оператор довольный, смеётся, вербовщика похлопывает по плечу, у конвоира же морда переменная… Он даже бумбокс пинком заглушил от огорчения…

Узбеки спросили, где, мол, Абдулло-устод? Он у них вроде мастера был.

– В деревне, – сказал вербовщик. – Объясняет местным, как правильно плов готовить, мы обедать туда пойдём…

Выходит, не пустая деревня. Так зачем же туда с охранником идти? И оператор – он что, приготовление плова снимал?

– Не увидим мы больше деда, – еле-еле слышно сказал я Умару.

– Похоже на то, – шепнул учитель. – Что делать будем?

– У них четыре ствола, – сказал я.

В рабство деда, что ли, продали? Так это не Кавказ, да и не слышал я, чтобы в Украине такое происходило…

У них четыре ствола, а у нас только ножи – не сочли нужным даже обыскать нас. Ножи хорошие, восточные, настоящие пчаки… Но что ножи против автоматов?

Вербовщик между тем выбрал ещё одного парня, на этот раз самого молодого, Фарика. А Фарик происходил из какого-то горного кишлака, который даже по восточным понятиям считался Тмутараканью, и русского он вообще не понимал.

– Пусть сушняка заготовит, – сказал вербовщик. – Мы проводим его до места…

За сушняком с видеокамерой? Интересно. Что же эти ребята с людьми делают? Куда уводят?

Да ещё под двойным конвоем, потому что давешний «десантник» наотрез отказался идти в одиночку, припахали второго. С нами только один остался…

Прошло минут десять, и услышали мы сперва очередь, а потом долгий такой, высокий, нечеловеческий крик.

Мы повскакивали на ноги, схватились за ножи…

– Сесть на корточки! Руки за голову! – заорал конвоир и дал очередь поверх голов.

Ну, мы и присели, как заключённые на этапе, откуда что и взялось. Фильмов насмотрелись, что ли?

Но всё равно было видно, что парень растерялся – произошло что-то непредвиденное…

Первым вернулся вербовшик, увидел, что происходит, и сказал:

– Вы чего всполошились? Ну, кабан выскочил. Ну, пристрелили его. Не бойтесь, свининой не накормим… Сейчас ребята его разделают, не пропадать же добру…

Наконец выбежали двое конвоиров – белее белого. И кричат на бегу:

– На него не действует! На него не действует!

Что на кого не действует? Чего они так испугались?

Потом вышел из леска оператор, и не по-хорошему вышел – его сзади держал за шкирку человек в белом комбинезоне – такие носят во всяких стерильных лабораториях. И шлем со стеклянным щитком.

И крикнул человек:

– Негодяи! Что вы с людьми вытворяете? Стволы на землю, а то я вашего Феллини к праотцам отправлю!

Высоким штилем изъяснялся Белый… А оператор орал только:

– Вы за это ответите! Вы за это ответите! Он меня убьёт! Вас накажут! Делайте как он говорит!

Они же, гады, не знали, что Белый ходит без оружия. Он, должно быть, палец приставил к спине оператора, а тот и поверил…

Тут вербовщик сделал знак рукой – и охранники подскочили нам, каждый выбрал узбека и приставил к его голове ствол. Один ствол из трёх молдаванину достался.

– Всех положу, – сказал вербовщик. – Отпусти человека по-хорошему…

– И это – человек?! – закричал Белый. – Перепуганного мальчишку бросили на гравиконцентрат, а этот снимал, как его там корёжит!

Я ничего, разумеется, не понял. И про гравиконцентрат услышал впервые. Я понял только, что этот парень в белом вышел один против четверых вооружённых людей, и ради кого? Ради нас, чурок черножопых?

Автоматы наши охранники носили на шее, как эсэсовцы в кино. Так что не сталкеры это были, как ты понял. И мой личный гад, чтобы приставить ствол к моему кудрявому черепу, слегка наклонился…

Выстрелить он не успел – полетел через мою голову, когда я перехватил ствол и дёрнул. Неопытный был парнишка, зря он подписался на это дело. Ну и получил пулю от своего же, а меня прикрыл…

Как я решился на такое – не знаю. Минти наре, конечно, зато силушкой бог не обидел…

Узбеки вскочили как по команде (а может, Умар им чего и крикнул, не знаю), бросились на оставшихся двоих автоматчиков. Подробностей не помню. Троих гастарбайтеров успели положить бандиты, прежде чем узбеки их пошинковали. Вербовщика оставили в живых – пока. Оператора тоже.

Белый не дал их прикончить. Если бы мог, он бы и конвоиров отмазал, добрая душа, но искрошили уже конвоиров на кебаб. А этих двоих потом, конечно, повесили, но уже после сталкерского суда и под наблюдением врача.

Вот так и получилось, что Белый меня спас. Точнее, человека во мне спас. Теперь, выходит, я дважды его крестник.

Потом был большой шум, и вся Зона узнала, что Жареный принял заказ на съёмку от одной московской фирмы. Очень заказчикам хотелось посмотреть, что аномалия с живым человеком может сделать, – то ли в научных целях, то ли так, для развлечения пресыщенной публики. Абдулло-устода в «жарке» сожгли, Фарика по земле размазало…

Тут Большой Жареного и прихлопнул. Не сам, конечно, – свои же прикончили.

Сталкеры скинулись на обратную дорогу уцелевшим узбекам, а мы с Умаром остались. Он ещё потом меня учил ножи метать. Только был учитель-словесник уже не Умар, а Басмач – ты о нём наверняка слышал. Сейчас он на родине, очередную дочку выдаёт замуж. Но вернётся обязательно, потому что дочка не последняя.

И я тебя с ним непременно познакомлю. Будете про великую русскую литературу тереть.

…Потом последовали печально известные события, которые Дэн Майский описал в своём нон-фикшн сочинении «Три недели в августе и ещё один день». Книга была отпечатана большим тиражом, но весь тираж был тут же арестован и разошёлся исключительно из-под полы по десятикратной цене. Так что арест скорее всего был свинской и жульнической рекламной кампанией.

Разумеется, степень документализма в этом опусе была ограниченной – там не указывались подлинные имена вольных сталкеров и даже прозвища обозначались только первой буквой: так, Матадор там был М-1, Мыло – М-2, Киндер – К-1 и так далее. Но читающие сталкеры узнавали себя и других без труда, только Мыло возмущался своим вторым номером – он же пришёл в Зону пораньше Матадора! Но на всех не угодишь.

Зато имена, звания и должности военных и политиков указывались полностью, потому что они лица официальные и должны нести ответственность. Чтобы всем людям доброй воли стало понятно, на какой тонкой ниточке висел тогда мир и что для человечества значит Зона.

Конечно, там не велись полноценные боевые действия, прежде всего потому, что в Зоне нельзя ничего планировать – ни оборону, ни наступление, ни окружение, ни прорыв. Чем многочисленнее было подразделение, тем уязвимее оказывалось перед Зоной.

Генерал Чипизубов как человек новый понял это не сразу. Зона представлялась ему обычным театром военных действий по наведению конституционного порядка. Какая конституция при этом подразумевалась – российская, украинская или белорусская, – так и оставалось непонятным.

Но нет на Земле места, более не подходящего для войны, чем Зона. Потому что там всегда присутствует третья сторона, которая по определению не может быть союзником или партнёром для переговоров. Хотя иногда может…

Украинский генерал Омелько на всякий случай взял на себя ответственность за охрану особо важных объектов и распределил свою технику и хлопцев только в Предзонье – возле складов, почт, банков, готелей и торговых точек до табачного киоска включительно. Генерал Омелько оказался таким умным потому, что у него был младший брат, известный как вольный сталкер Мегабайт. Мегабайт с помощью водки «Хортыця» сумел объяснить своему старшому, что такое Зона и трэба ли с ней жартуваты. У генерала Чипизубова братьев и сестёр не было.

Генерал «зет-форс» Диего Кинтанилья, по обычаю своих предшественников, сам ни во что не вмешивался и подчинённым не велел, а только дивился тому, как много его люди сжирают провианта, почему они тратят столько боеприпасов, отчего так быстро выходит у них оружие из строя, куда безвозвратно уезжают транспортные средства и чему смеётся генерал Омелько в пьяной компании ооновских интендантов.

По окончании боевых действий в Совете Безопасности Организации Объединённых Наций был большой скандал.

Храбрый же генерал Чипизубов никак не мот отнестись к Зоне с надлежащим уважением. «Эдак дичал-да, что матушку Зону осердил!» – мог бы сказать о нём сталкер Топтыгин. Но не сказал, потому что был Топтыгин необычный сталкер…

Много погибло в те дни солдат, да и офицеров – хотя среди них и было немало настоящих сталкеров в погонах. И пропадали люди чаше всего не от вольной пули, а от монстров и аномалий, потому что слишком верил генерал Чипизубов в силу боевого приказа и здравого (по армейским меркам) смысла. Каковой смысл не желал мириться ни с изменениями рельефа, ни с особенностями артефактов и аномалий пространственно-временного действия («бумеранг», «петля Мёбиуса» и т. д.). «Вы мне тут сказки Венского леса не рассказывайте!» – любил приговаривать он, распекая подчинённых.

Вольные сталкеры своих военных коллег и ненавидели, и жалели. Они-то вели партизанскую войну и всегда могли в случае Выброса укрыться в хорошо укреплённых зданиях баров, в схронах, в знакомых и очищенных от мутантов подземных сооружениях. При всех условиях военкеры всё-таки хуже знали Зону и правила поведения в ней – срочники и контрактники всё время менялись, да и офицеры старались не задерживаться. Обжёгся «жгучим пухом» – и ступай в отпуск для лечения, а то и в отставку. Никто не докажет, что ты туда нарочно вляпался; а шрамы и рубцы воина только украшают…

Редели и ряды вольных сталкеров. «Долг» до последнего старался сохранять нейтралитет, но генерал Чипизубов приказом объявил всех членов группировки дезертирами, и поступать с ними стали соответственно – а ведь это была, по сути, военная организация, и «долговский» квад стоил взвода контрактников. Их базу попросту стёрли с корявого лица Зоны ракетным обстрелом…

Отомстить за группировку «Долг» сочли святой обязанностью даже те бродяги, у которых имелись к ней кровные счёты, даже извечные враги из клана «Свобода». Формула «враг моего врага» тут не проканала.

Это была война на склоне действующего вулкана, среди языков раскалённой лавы, в клубах смертельного пара и под падающими с неба огромными булыжниками.

Она продолжалась двадцать два дня.

О ней мало кто знал на Материке – до поры. Но много ли знает средний обыватель, например, о событиях в бывшей Югославии? Да ни хрена он не знает. И не надо ему знать.

Кое в чём война даже была на пользу – к примеру. Зону спешно покинули бандиты с мародёрами и перекупщики-одиночки – один Сидорович остался, чтобы посмотреть, чем это всё кончится. Да ещё истребитель, пилоту которого выжгло мозги, врезался прямо в Радар. Одной бякой меньше. Ну и мутантов немало перемолола война, как уж они ни прятались. Всё-таки человек – царь природы и её окрестностей.

Потом, как и предвидел месье Арчибальд, на Материке заметили нехватку артефактов. Некогда было сталкерам их собирать. Особенно возмущало сильных мира сего отсутствие ставших уже необходимыми «ягодок» и «очков моей бабушки», от которых, как пелось в сталкерской частушке, «член стоит, как Монолит, но усиленно фонит». Жить полноценной жизнью хотелось даже старенькому Джорджу Соросу. Этот Мафусаил финансового мира и стал инициатором саммита в верхах.

Саммит устроили в Киеве, чтобы продемонстрировать, какие отважные у нас, человечества, руководители и вожди, как близко они могут подойти к страшной Зоне и ни капельки не убояться. Не учли только, что майдан Незалежности очень большой и может вместить столько антиглобалистов, сколько их сроду не собиралось нигде в мире. Украинские власти были уже учёные, они знали, сколько понадобится полевых кухонь и биотуалетов для такой орды.

Анархисты разных народов моментально освоили выкрик «Ганьба!», и звучал этот выкрик двадцать четыре часа в сутки. Крикуны сменяли друг друга строго по графику, получали гривны и лечили охрипшие глотки горилкой.

Работать стало невозможно, и президентов со всеми бодигардами и бебехами тихонько вывезли в Зомбилэнд, где был уже приготовлен ангар для конференций. Экзотика заставила мириться с неудобствами, хотя под проволоку вожди и не лазили.

Итальянский премьер так до конца жизни и думал, что побывал в настоящей Зоне.

В перерывах между заседаниями президенты фотографировались с «гауссовкой» в руках и поставив ногу на латексный труп кровососа, в обнимку с псевдогигантом из чёрной резины, в окружении живых бюреров, предоставленных Киевской киностудией. Бюреры при этом благоухали дешёвым дезодорантом. «Гринпис» очень возмущался.

Горилку в псевдосталкерском псевдобаре «Миллион миллибэр» закусывали салом в шоколаде – в меню это блюдо именовалось «печень химеры».

Даже на традиционном общем снимке, когда гостей переодели в свитки, папахи и алые шаровары шириной с Чёрное море, в ногах властелинов мира сидит с гитарой главный бард Зоны Серёга Воркута – так полюбились высокопоставленным иноземцам песни вольных сталкеров. Серёге с его тремя аккордами тут же предложили мировое турне.

Под шумок вытащили из-за швейной машинки в пермской колонии наскоро помилованного Т. А. Пака. От помилования Большой отказался, хоть грехи за собой и знал – но не те, за которые был осуждён. Пришлось его вчистую реабилитировать, поскольку он был единственным системообразующим элементом Зоны.

Военные действия было решено немедленно прекратить, Зону официально переименовать в Свободный анклав Чернобыль (но никакого статуса этому анклаву не давать!), генерала Чипизубова подвергнуть благодетельному воздействию международного трибунала в Гааге.

Российское руководство охотно согласилось – понимало, что никакие гаагские следователи в Зону не сунутся, а до поры направило злосчастного генерала на Дальний Восток, с глаз подальше.

Но есть справедливость на земле.

Адъютант зашел в генеральский кабинет, чтобы деликатно прервать послеобеденный сон начальства вызовом из округа. Молодой лейтенант с удивлением отметил, что никакого начальства нет, а ковры чем-то загажены. Он возмущённо кликнул дневальных, но тут же с ужасом понял, что ходит непосредственно по генералу Чипизубову, раскатанному в блин! Действительно, блин! Видно, Зона настигла храброго вояку на другом конце Евразии, потому что ничем, кроме как действием гравиконцентрата, это явление объяснить нельзя – никакие мстители не смогут запятить на четвёртый этаж ни асфальтовый каток, ни прокатный стан. Вероятно, не тот артефакт подсунули подчинённые Чипизубову на прощание в качестве сувенира…

Можно, конечно, усомниться в документальной точности книги Дэна Майского. Но лучше не сомневаться.

Про Зону что ни сочини – всё окажется святой правдой.

…Осень в послевоенной Зоне установилась привычная, вечная, разве что зимой должно было стать похолодней, и после внезапного почти тропического лета пришёл черёд полумрака, дождя и раскисшей земли.

Но оказалось, что наша упрямая планета, не сумев уничтожить свою опухоль Зону ультрафиолетом, решила прижечь её жидким азотом – как выводят безобразные бородавки.

Уже в ноябре большими хлопьями пошёл снег – и не растаял, как обычно, а покрыл собою всё внутри Периметра: и покинутые города, и деревни, и развалины, и останки техники, и могилы безымянных сталкеров…

Обычно при таком снеге холодно не бывает, а тут ударил лютейший сибирский морозище, каких Украина не знала со времён Богдана-Зиновия Хмеля, которого снова было велено числить не предателем, а вполне себе героем.

Река Припять покрылась толстым льдом, хоть на танке катайся. Озеро Янтарь промёрзло до дна.

Свободной от снега оставалась только АЭС, там продолжали идти неведомые процессы, зато окружившая её проталина по краям тоже превратилась в ледяную корку – в дополнение к прочим трудностям передвижения.

Многие мутанты не сумели или не успели приспособиться к таким жёстким условиям. Сотни собак замёрзли, псевдоплоти сбивались в кучу и грели друг друга. Псевдогиганты пропали – залегли в берлоги. Кровососы попрятались – возможно, тоже лежали в пустых домах и подвалах кучами для сохранения тепла. Одни зомбаки бродили по сугробам без всякой цели и смысла…

Впрочем, изучали все перемены, произошедшие с фауной Зоны, только специалисты с Янтаря. Теперь можно было притащить в лабораторию закоченевшего кровососа, поместить его в холодильник и по кусочкам исследовать в своё удовольствие.

Вольные и военные сталкеры никакого удовольствия в этом не находили. Если попадались замёрзшие мутанты – их старались тут же расколотить в мелкие дребезги, чтобы не восстали весной. В том, что так и будет, никто не сомневался. Это миллиардер, завещавший заморозить своё тело в надежде на медицину и жизнь будущего века, никогда не воскреснет, а поганый снорк по весне обязательно запрыгает!

Вроде бы создавались все условия для охоты за хабаром – на снегу видно все следы, все аномалии. Теперь они обозначивались дырами и проталинами там, где были «плеши» и «жарки». «Трамплины» непрерывно подбрасывали падающие хлопья, так что неподалёку возникала снежная гора, постепенно погребающая под собой гравитационную аномалию.

Зато и артефакты все лежали теперь под снегом!

Ничего, это до первого Выброса, говорили оптимисты. Но оказалось, что мороз энергию Выброса сильно снижает, так что снег, успевший растаять, тут же застывал, а наледь снова покрывалась снегом, и ходить было совершенно невозможно. И артефакты, которые вновь образовывались, были вморожены в лёд и присыпаны новыми сугробами.

Да и не больно-то погуляешь по Зоне в такой холод! Термо-бельё есть не у всех, тулуп сковывает движения, а бронетулуп и вообще немыслимое явление. Вот и оказались сталкеры как немцы под Москвой или наполеоновская Великая Армия при отступлении. Валенками не запаслись, а заказывать снегоходы было накладно, и привезут ведь их как раз тогда, когда надобность отпадёт…

Катать пимы умел только Топтыгин. Смастерил он себе и широкие деревянные лыжи, а подбить их было нечем: плешивая собачья шерсть не заменит оленьего камуса. Но всё-таки удавалось ему подстрелить и кабана – тем был мороз не страшен, и убивал их не холод, а голод.

И что интересно: за пределами Периметра, уже в Предзонье, зима была нормальная, умеренная, и Днипро вольно и плавно мчал сквозь леса и горы полные воды свои именно туда, куда велел ему писатель Гоголь.

Жизнь и деятельность в Зоне потеряли смысл.

Большой думал-думал – и обратился из своего московского офиса к вольным сталкерам с речью, которую транслировали во всех барах, вытащив из кладовых телевизоры.

– Господа сталкеры, – сказал он. – Сами видите, что получается. Надо разбегаться до весны, как делали викинги. У кого есть семьи – по домам извольте, а то дети растут как сорная трава. Если встретите на Материке кого из наших – объясните, что до весны возвращаться не надо. Кому некуда идти – я купил пансионат под Киевом, называется «Пролисок». Там ништяк, только мебель не ломайте. Снять всё со счетов вам не удастся, но по кредитке будете каждый месяц получать свой вэлфер. С голоду не помрёте. Потому что каждый зимний день приносит нам большой убыток, а банк и так потрепали. Но мы выстоим. Не такие зароды метали. У кого заначены артефакты, прошу сдать. И даже настаиваю. Они сейчас в хорошей цене и послужат нам всем большим подспорьем. Я вас, падлы, построил, цивилизовал, и я вам, козлам, не дам превратиться в прежний сброд. Я вас не пугаю, а предупреждаю: вход – рупь, выход – два! С оружейниками и другими технарями будет особый разговор в Предзонье, приеду лично…

Вот так и получилось, что в этот декабрьский вечер сидели в баре «Хардчо» только Матадор, Мыло, Киндер и Печкин, да ещё Батюшка.

Поп-расстрига переместился из-за своего стола поближе к конному дисплею и с тоской вглядывался в хлопья снега, вырывавшиеся из тьмы под луч прожектора на крыше.

– Сказано: аз есмь Мгла, – торжественно произнёс он. – Мгла егда на землю падёт и покроет ю, тогда вси звери от ловцов целы бывают, никто тех зверев ловити возможе… Мы и суть те звери. И таковых нас зверев постигают различные ловцы. Но дерзаем – имеем бо Мглу, покрывающую нас…

Он даже книгу свою настольную поменял. Теперь это было советское душеспасительное сочинение для юношества «Васёк Трубачёв и его товарищи»…

– Прибыль мне принесла война, как оружейному барону, – сказал Печкин. – Нажился на чужих смертях… Ехать мне в Москву, не ехать – так и не решил…

– Что так? – сказал Матадор.

– Меня издатель вызывает на презентацию, – сказал Печкин. – По случаю английского перевода. Но кто же презентацию устраивает перед Новым годом? А потом вообще две недели мертвые… Нет, опять возьмут меня за шкварник. Не доверяю я им. Там опасней, чем в Зоне… Улыбаться будут, когда меня поведут под белы руки: «Старик, ты же всё понимаешь, ничего личного, это государственное дело…»

– Колы державна рич – то гаплык, – сказал Мыло.

Скучно ему было, он сидел, уставившись на стойку, где кружилась, звеня, маленькая ёлочка.

Матадор тоже посмотрел туда и сказал:

– Ах да. Сегодня же сочельник. Месье Арчибальд, так ты у нас католик?

Месье Арчибальд откликнулся:

– Конечно. Франция – любимая дщерь католической церкви…

– Ну да, – сказал Матадор. – А Польша – Христос народов.

Мыло встал и прошёл на кухню – поваров теперь не было, все в отпуску.

– Всю горилку в борщ не лей! – наказал вслед ему бармен.

– А он-то что не едет? – сказал Печкин.

– Не пускают его в хату, – сказал Киндер.

– Кто?

– Жинка молодая да сын родной, – сказал маленький сталкер.

– Там такое дело, что царь Эдип отдыхает, – сказал Матадор. – Вот какие страсти кипят в простом народе! Это вам не гнилая интеллигенция…

– Я ему предлагал, – сказал Киндер. – Пройду вперёд, да и поучу сыночка, как положено уважать батьку. Но! Он же ради своего Богдасика…

– Более доброго и сердечного человека, чем Степан Олексович, – сказал Матадор, – я и на Материке не встречал. Потому и хожу с ним в связке столько лет… И руки тоже золотые…

– Вот на таких добрых воду и возят, – сказал Киндер. – Он и деньги им переводит, и всё прочее…

– Я тоже перевожу, – сказал Печкин. – Теперь вот племяннник пожелал в Британии учиться. У меня-то не было богатого дядюшки!

– Что семьи, – сказал Матадор. – Весь мировой хай-тек держится на Зоне. И в один злосчастный день изобретут они такое, что мы им больше не понадобимся. Наделают армию мистеров Снупи. И тогда сама Зона не сможет нас защитить.

– Да она и не будет, – сказал Печкин. – Хороший сюжет: возвращается сталкер домой, а там…

– Есть такая книжка! «Одиссея» называется, – сказал Матадор. – Гомер – всем рапсодам пример!

– Нет, – сказал журналист. – «Одиссея» будет следующей. Под названием «В поисках Белого Сталкера». Поэтому им и занимаюсь. Как, например, объяснить читателю, почему Белый всюду поспевает? Почему он спасаемого непременно вырубает? Только не надо мне про утопленника рассказывать… Да, и почему Топтыгина выбрал в связчики?

– Лет пять назад, – сказал Киндер, – покойный Паганель залез к Белому в рюкзак…

– Вот же козёл, – сказал Печкин. – Ворюга и есть ворюга. Сколь волка ни корми. Повесить его надо было…

– Паганель думал, что у него какой-то особый артефакт имеется, – продолжал седой сталкер. – А там только продукты, хорошая аптечка и старый офицерский планшет со старыми же картами. Все здешние места. Карты отличные, даже двухвёрстки есть. И из атласа автомобильных дорог страницы выдранные…

– Ну и вывод? – сказал Печкин.

– Вот ты и делай вывод, – сказал Матадор. – Ты же на физика учился. А Паганель, хоть и ворюга, сложил голову за общее дело. Его надо помянуть.

Вернулся Мыло. За ним шла Синильга с подносом, на котором благоухала кастрюля с борщом. Мыло принял кастрюлю, водрузил её на стол и разлил содержимое по тарелкам.

– Нема цыбули – нема смаку, – виновато сказал он.

– Зато чеснока не пожалел, – сказал Киндер. – Печкин, а вдруг с чесноком у тебя получится так же хорошо, как с собаками? Вдруг он кровососов отпугивает? Они же вампиры…

– Сам пробуй, – сказал Печкин. – Дневной свет им нипочем, осинового кола никто не применял… И девиц истеричных кровососы не обольщают… – Он закашлялся. – Мыло, ты что, вправду туда горилки набуровил?

– То козацький мудрый борщ, – сказал Мыло.

– Коньяк пьём, – сказал журналист, – горячей горилкой закусываем… Запорожское сакэ!

– Здоровее будем, – сказал Матадор. – Ну, за тех, кто остался в Зоне по людской злой воле, а не по её ужасным чудесам…

Умилительное зрелище, если глянуть со стороны: утонул в сугробах хорошенький домик, яркий свет льётся из фонаря, установленного на крыше рядом с расчехлённым «эрликоном», свет манит усталого и замёрзшего путника туда, где приготовлены для него и добрая чарка, и лучший кусок, и протопленная банька, и чистая постель. Ласково потрескивают дрова в камине – завозные дрова, здешними топить нельзя, рентгенов много. Но – в такой вечер можно себе позволить…

Словно и не затаилась под снегами чужая враждебная жизнь, словно и не было её никогда, словно почудилась она путнику в кошмарном сне на привале…

– Ахтунг, ахтунг! – сказал из динамика Колчак. Ему полагалось блюсти бар весь мёртвый сезон. – Майор и… точно, шахид! Вон как замёрз, бедолага! Впустить?

– В такую погоду, – сказал месье Арчибальд, – и в такой день – это долг каждого доброго христианина. Майору же лучше вообще не препятствовать…

– Будем считать, что у шахидов тоже бывают актированные дни, – сказал Матадор. – Только пусть снимет пояс. Он на такие морозы не рассчитан, мало ли что…

– Ага, – сказал Колчак. – Вы будете там сидеть спокойненько, а пояс у меня отогреется и рванёт… Дай-ка я сам сниму, нерусь теплолюбивая, а то у тебя руки как палки…

На шахиде было дорогое длинное кашемировое пальто, на голове – несерьёзная кепка с наушниками, хорошо хоть обуться он догадался в «луноходы». Майора же защищали от холода необъятная камуфляжная куртка миссии «Deep Impact», пушистая шапка, ватные штаны и унты.

– Водки ему, – скомандовал Майор. – Аллах простит. Или не заметит.

Синильга принесла горилку, и Майор самолично залил её в глотку мученика веры, несмотря на его сопротивление. Сопротивление, впрочем, было пассивное, так как руки и ноги не слушались беднягу, он только пытался выплюнуть обжигающую влагу и крутил головой.

– Где ты его взял? – сказал Матадор.

– По дороге нашёл, – сказал Майор. – Смотрю. Идёт. То есть он думает. Что идёт. Внутри сугроба. Его на блокпосту. Пропустили для смеха. Шутники. Оставь мне. Присосался!

– Билого не бачив? – сказал Мыло.

– Ну. Ты спросил, – сказал Майор. – Кто же Белого. Увидит на белом.

Он усадил шахида в кресло у стены, а сам принялся раздеваться, приговаривая:

– Унты. Два раза хороши бывают. Когда обуваешь. И когда снимаешь.

Шахид угрелся и вдруг начал горячо говорить.

Месье Арчибальд послушал и сказал:

– Он алжирец. Зовут Кемаль. Ох ты, он ещё и бакалавр!

– Так и объясни бакалавру, что сегодня канун Рождества пророка Исы, – сказал Матадор. – И что положено его отмечать в кругу родных и друзей, а не на задании…

Бармен объяснил, а бакалавр Кемаль только кивал головой.

– Синильга, – сказал бармен. – Поищи на кухне консервы с арабскими буквами. А то вдруг ему других блюд не полагается…

– А Синильга-то почему осталась? – спросил Печкин, сразу утратив всякий интерес к шахиду.

– Из-за Белого, – сказал Матадор. – Не из-за Киндера же.

– Я же сто раз говорил, – возмутился Киндер. – Ничего не было! Я что – не понимаю разве?

– Не было, – сказал Матадор. – Потому что я ситуацию держу под контролем.

Официантка подошла к столу, словно догадавшись, что говорят о ней.

– На зимовку устроилась? – сказал Матадор. – За двойной оклад?

– А кто Белого кормить будет? – вызывающе сказала она. – Кто обстирает? Он же как ребёнок…

– Ты книжку мою прочитала про Настасью Филипповну? – строго, как учитель, сказал Матадор. – Тогда бы всё про него поняла…

– Больно толстая книжка, – сказала Синильга. – И всё про неправду грузит. А меня не надо грузить. Я бы деньги в печку не кинула. Сто тысяч рублей – тоже сумма.

– Тогда рубли были намного дороже, – сказал Матадор.

– Тем более, – сказала Синильга и ушла.

Со стуком выпали из рук сомлевшего смертника банка с дозволенной Кораном пищей и ложка.

– Кохання, – сказал Мыло. – Це тоби не смишки…

– Никак не пойму их отношений, – сказал Печкин. – Чайльд Гарольд и девушка из таверны. «Мне было довольно того, что твой плащ висел на гвозде».

– Правильно подметил, – сказал Матадор. – Шарахается Белый от неё. Ему Гюрзы хватило…

– Первый раз слышу, – сказал Печкин.

– До Синильги тут работала, – сказал Матадор. – Ещё все смеялись – кормят нас Гюрза та Кобра, це дуже нэдобро…

– И она ему изменила, – догадался Печкин.

– Хуже, – сказал Матадор. – Она у него кредитку забрала и с голландцем из «зет-форс» слиняла. Пока Белый болел. Он в тот раз много рентген схватил. Это я к тому, что он якобы неуязвимый. Всё равно беречься надо! Вот тогда он и разуверился в женщинах. Я же говорю – ребёнок…

– Ну, я в романе любовную линию почётче проведу, – сказал Печкин. – Читатель не поймёт, если герой кому-нибудь не впиндюрит… Хоть и не заточен русский язык под крутую эротику! Тут и Бунин не справился!

– Значит, про Белого будет твоя книжка? – сказал Киндер с некоторой завистью.

– Значит, про Белого, – сказал Печкин. – Только я, к сожалению, слишком мало его знаю. Буду рассказывать только о том, что видел сам и услышал от людей. А его внутреннего мира даже не рискну касаться. Я Топтыгина-то расколоть не могу! Его и подпоить невозможно! Личарда верный!

– Обязательно напиши, – с какой-то тоской сказал Матадор. – Может, хоть что-то от нас останется…

– Это в каком смысле? – сказал Киндер.

– А в таком, что всё-таки будет в Зоне конец всему, – сказал Матадор. – Вирус какой-нибудь образуется… Тут нас и прихлопнут ядерным зарядом, чтобы не разошлась зараза по всей планете.

– Наконец-то, – сказал Колчак у себя в тамбуре. – А то уже мне гости весь предбанник выморозили…

Вошли Белый и Топтыгин, оживленные, дыша холодом – даже, кажется, Новым годом повеяло, ёлкой, пирогами и мандаринами детства.

– Ну, всё, – сказал Матадор. – Все в сборе. Все, кому некуда и незачем идти…

– Я вижу спящего незнакомца, одетого не по сезону, – сказал Белый.

– А, это к нам шахид приблудился, – сказал Киндер. – Бакалавр из Алжира…

– Из Марселя, – поправил месье Арчибальд. – Неужели и сегодня вы кого-то спасали?

– Из казармы сбежал молодой солдат, – сказал Белый. – Хотел застрелиться… Едва не замёрз…

– А вы его обратно в казарму, на расправу, – сказал Печкин. – Представляю…

– Я попросил господина Топтыгина провести беседу с другими военнослужащими, – сказал Белый. – Рассказать им об аморальности неуставных отношений…

Раздался такой громовой хохот, что вздрогнул даже спящий шахид, а месье Арчибальд задёргался у себя за стойкой.

– Перебаял я с имя, – сказал Топтыгин. – Схожая братья, а не войско. Сперва на горло пошли, базлают лихоматом. А мне даром. Напечатлел имя синявиц под очи, чтоб заглумок не давали… Теперь далеко думать станут! Вольно диким туловам поползят тиранить…

И выставил свой медный чайник.

– Нет, – сказал бармен и хохотнул по инерции. – Это уж ты точно местных травок насушил…

– Верь чести – то максимов корень! Я не мармазон какой…

С лестницы сошёл Майор – рожа красная.

– Хороший пар, – сказал он. – А веника нету.

– Здешними вениками париться нет резона, – сказал Матадор. – Себе дороже.

– Белый, – подала голос Синильга. – Пойдём наверх, у меня есть веник. Настоящий, берёзовый, с Материка…

Белый смутился.

– Иди-иди, – сказал Матадор. – Все свои.

Торжествующая Синильга взяла Белого под руку и повела к лестнице.

– Если у кого возникла остроумная шутка юмора насчёт веника, – сказал Матадор, – обращайтесь к Топтыгину. Он вам живо напечатлит синявиц…

– Да я молчу, – обиделся Киндер.

Печкин завистливо вздохнул, но враз вылетела у него всякая Синильга из головы – Мыло, покончив с борщом, разложил на столе перед собой пояс шахида и увлечённо в нём ковырялся…

– Прекрати сейчас же! Колчак, куда ты смотришь? – Матадор тоже вскочил из-за стола, а Киндер вообще оказался за креслом, в котором спал шахид – видимо, думал, что за спиной хозяина взрывного устройства будет безопаснее.

Мыло, не поднимая головы, сказал:

– У дану мить прилада беспечна. Ох и погано ж зроблено! Пидведёть вона хлопця… Кия бы в гирло тому майстру, хто ей смайстрував…

Матадор не без опаски сел.

– Ты бы хоть предупредил… Колчак, почему снова закон нарушаешь?

– Так Мыло же свой, – оправдался Колчак. – А у меня ему тесно…

– Господа сталкеры, – сказал Печкин. – Всё-таки сегодня Сочельник, хоть и католический. Семейный праздник…

Батюшка, всё ещё глядяший в «окно», сказал:

– Неправильный праздник. Игралище Антихристово. А вон и он сам…

На снегу под прожектором стоял человек в чёрном комбезе, чёрном пилотском шлеме и, кажется, без оружия.

– «Монолитчик»… – растерянно сказал Колчак.

Найти психически нормального сталкера невозможно. Любой с хорошими прибабахами, иначе его тут бы не было. Но клан (вернее, секта) «Монолит» состоял из каких-то совсем уж немыслимых изуверов. И вольные, и военные сталкеры при встречах с ними всегда стреляли первыми, если успевали… Живыми «монолитчики» не сдавались, да никто особенно и не старался брать их живыми…

– Я сейчас поднимусь на крышу и полью его из пулемёта, – сказал Киндер.

– А если во «владе» хвалёная твоя криосмазка замёрзла? – сказал Матадор. – Не верю я рекламе… Не знают они наших морозов…

– Тогда гранатой, – не растерялся Киндер.

– Послушайте, – сказал Печкин. – А зачем вообще его убивать?

– А зачем баб трахают? – сказал Матадор. – Естественный процесс…

– Кто-нибудь с ними контактировал?

– Того нэ трэба, – сказал Мыло. – Нэ трэба розмовляты з цим байстручиною. Бо воны морок наводють…

– Мало они тебя в Дроньках гоняли? – сказал Матадор Печкину. – Если бы не Маугли, ты бы попал к ним в плен. И принесли бы тебя в жертву Монолиту по всем правилам: восемь часов непрерывной агонии…

– А чем мы рискуем? – сказал Печкин. – Нас много. И не шахид же он, в конце концов…

– Профессиональное любопытство, – сказал Матадор. – Интервью с религиозным фанатиком…

– Надо попросить Топтыгина выйти и отрезать гаду чибышок, – сказал бармен Арчибальд. – Вместе с головой…

– Мне даром, – сказал Топтыгин. – Палемка бриткая…

– Хрен вам, – сказал Батюшка и перекрестился, вспомнив голову бандита Гороха на своём столе. – Благословляю на сокрушение зла традиционным путём обычного отстрела!

Пришелец тем временем спокойно стоял у входной двери – не стучался, не кричал, только вздел руки вверх. То ли сдавался, то ли взывал к милосердию…

– Пусть стоит, пока не замёрзнет, – сказал Матадор. – Как думаешь, милиция?

Майор оторвался от мудрого борща и сказал:

– Под оставление. В опасности. Подпадаем. Совершённое группой лиц. С заранее обдуманными. С особой жестокостью. Предлагаю впустить. Произведу лично. Задержание и арест. Потом передам военным. Всё по закону.

– Да мы ведь сами живём не по закону, – сказал Матадор. – Мёрзни, мёрзни, волчий хвост…

– Не даст он нам ни поесть спокойно, ни выпить, – сказал Печкин. – Маячить будет живым укором…

– Ты прав, – нехотя согласился Матадор. – А ведь как без него хорошо было! Даже шахид, и то славный попался – никакой с ним заботушки. Вон как хорошо спит, пузыри пускает… Колчак! Отворяй гаду, чего там… Только ствол в руке держи!

– Сам и отворяй, – сказал Колчак, появившись из-за внутренней двери. – Может, за ним ещё десяток убийц вломятся… И стрелять в тамбуре – сам понимаешь…

– Тогда я мачете из твоего сейфа возьму, – сказал Матадор и поднялся. – Мачете хоть наточен?

– Маугли сам точил, – сказал Колчак.

– Я подстрахую, – сказал Киндер.

– Семецкого страхуй, спортсмен…

С этими словами седой сталкер прошел к двери, а Колчак закрыл её. Минуты две стояла напряжённая тишина.

– Он без оружия, – раздался голос Матадора. – Не агрессивен. В случае чего выпушу ему кишки…

Вышибала открутил кремальеру. Дверь отворилась. «Монолитчик» вошёл в зал.

– Ноль вам, – сказал он совершенно бесцветным голосом – настолько бесцветным, что не мог принадлежать он ни мужчине, ни женщине, ни старику, ни ребёнку.

Это был голос вообще. Голос как понятие.

И Печкин сразу сообразил, что именно так разговаривает Белый. Да пришелец и лицом походил на Белого – насколько могут быть похожими лица, лишённые индивидуальности.

И вдруг стало Печкину так тревожно, словно открыл он консервную банку, а там изготовился к удару скорпион в томате.

– Что значит – ноль? – сказал он.

– Ноль значит, что нет мира, но нет и войны, – сказал «монолитчик».

Матадор вышел из-за его спины, сходил за креслом, поставил его на середину зала и жестом предложил пришельцу сесть. Всё это время чёрная фигура находилась под прицелом бармена, Киндера и Майора.

– Зачем пришёл? – сказал Матадор.

Пришелец снял шлем. Казалось, он нисколько не замёрз, даже румянец не затронул щёк, да и невозможно было на этом лице представить румянец. Как «пацифик», нарисованный на стене Министерства обороны.

– Я пришёл не к вам, – сказал «монолитчик». – Ни к кому из вас. Мне нужен мой другой.

– Ну так ты опоздал, – сказал Матадор. – Другие все в разъездах. Мёртвый сезон.

– Нельзя шутить такими словами, – сказал пришелец.

– Ах да, ты же из «Монолита», – сказал Матадор. – И какие настроения сейчас в «Монолите»? Что велел сказать Верховный жрец или как там он у вас называется?

– Я не принёс вам вести, – сказал пришелец. – И я не из «Монолита».

– Ну да, – сказал Матадор. – Ты не из «Монолита», ты только форму напялил…

– Одежду я взял там, – сказал пришелец. – Снаружи. Владелец долго не хотел её отдавать. Я дал хорошую цену, и он согласился.

– И запрыгал по снегу нагишом, – сказал Матадор. – Допустим, мы поверили. Дальше что?

– Дальше ждать, – сказал пришелец. – Ждать, когда будет мой другой.

– Да ты прямо Чингачгук какой-то, – сказал Печкин. – Так не пойдёт. Скажи хоть, как к тебе обращаться.

– Вам не нужно ко мне обращаться, – сказал незнакомец. Голова у него была выбрита наголо. – Ко мне обратится мой другой. Я подожду.

И закрыл глаза. На кресле в другом конце зала точно так же спал алжирский бакалавр-самоубийца.

– Жрать хочешь? – сказал Матадор.

Ответа не было. Незнакомец уснул.

– Понты гнал, – сказал Киндер и спрятал наган. – Типа мороз ему не страшен… Вон как его сморило.

– Нет, – сказал Матадор. – На нём снега не было. Ни снежиночки. Видите – даже с обуви не натекло. А ведь простоял он там…

– Отак сама Зона жартуе, – сказал Мыло. Он уже закончил ремонтировать пояс шахида и прикидывал его на себя. – То не людына. Його вбыты трэба поскорийше…

– Посла не душат, посредника не убивают, – сказал пришелец, не открывая глаз.

– Вот, Печкин, и таинственный незнакомец тебе в роман, – сказал Матадор. – В финале окажется, что он – побочный сын Большого, в детстве украденный цыганами…

– У Большого не стыришь, – сказал Киндер. – Он сам у любого цыгана коня уведёт…

– Я же не «мыльную оперу» пишу, – обиделся Печкин. Но творческая мысль его уже помчалась стремительным домкратом: братья-антагонисты, разлучённые во младенчестве, борьба противоположностей; но, с другой стороны, зачем им враждовать, если они друг друга не знали? Нестыковочка получается…

Бармену надоела гнетущая тишина, он включил музыкальный центр, и запел Серёга Воркута, лично отсутствующий по причине записи альбома в знаменитой лондонской студии «Эбби роуд».

…Звенит на столах посуда.

Бармен, не надо сдачи!

Всеобщее восхищенье,

Всеобщая похвальба…

Осталась надежда – чудо,

Осталась вода – удача,

Остались патроны – везенье,

А всё остальное – судьба…

А кому нужна моя книга, подумал Печкин. Нет, раскрутить-то её раскрутят, но прибавится ли от неё в мире добра? Наверное, я слишком старомоден, раз думаю об этом. И даже смешон. Но ведь с появлением Белого в Зоне что-то изменилось. Конечно, бросить связчика и раньше считалось западло; но ведь нынче, случается, и чужих спасают! И даже гордятся: я Белого опередил! И собачатся между собой меньше! Это все ветераны отмечают. А Большой только уловил тенденцию и творчески развил… Превращает, так сказать, культуру отношений в цивилизацию…

…Нетронутых писем груда.

Нехитрый уют бродячий,

Предельное напряженье:

Выдержит ли резьба?

Выжил под Выбросом – чудо.

Вышел в Предзонье – удача,

Дожил до рассвета – везенье,

А всё остальное – судьба…

Опус мой забудут на следующий день. Против лома нет приёма: в одно ухо влетает, в другое вылетает. Но я всё-таки буду писать об этом, об этих простых вещах. Снова и снова. О чести, о совести, о милосердии. «А я всё твержу им, как дурачок: да не надо, люди, бояться!» Белого тоже дурачком считали, а он вытаскивал, кого возможно, из лап Зоны и не обращал внимания. Белый же смог. Значит, и я смогу. И любой нормальный человек сможет, если перестанет стесняться своей человечности перед жлобами и выродками…

– С лёгким паром! – сказал Киндер.

Печкин оторвался от возвышенных своих мыслей и поднял голову.

По лестнице спускались Белый и Синильга. Они смущённо улыбались, как нашкодившие дети. Сахалярочка куталась в махровый парижский халатище, спасатель был в белоснежном тренировочном костюме – только надписи «СССР» на груди не хватало…

Вдруг его счастливое лицо окаменело.

Пришелец открыл глаза и посмотрел на Белого.

Белый жестом отослал Синильгу наверх, и она подчинилась.

Белый развёл руки, показывая, что лучше бы всем присутствующим разойтись к стеночкам, – и сталкеры подчинились. Только Топтыгин возле стойки хотел что-то сказать, но Белый прижал палец к губам…

Пришелец встал и скрестил руки над головой.

Белый повторил его движение – или приветствие?

Никто из них не принял боевую стойку, но всем стало понятно, что сейчас начнется поединок. Без единого слова. Без угрозы. Без ритуала.

Печкин почувствовал, что не выйдет у него не только встать – вообще пошевелиться. Как тогда, перед химерой. Надо будет спросить у Белого, как вышло с химерой, почему она сгинула. Боже, о чём я думаю… Мыло прав – этот лжесектант не человек. Человек не может так быстро… Значит, и Белый – тоже?

Противники раскинули руки и пошли по кругу, как в греческом танце сиртаки – только двое из полагающегося хоровода, другие участники как бы подразумевались. Танцоры двигались всё быстрее и быстрее, пока не образовалась чёрно-белая лента, как в стробоскопе. По этой ленте ползли какие-то изображения. Змея, проглотившая собственный хвост? Монада Лейбница? Спираль ДНК? Партитура музыки Прокофьева к «Гамлету»? Именно эти железные аккорды звучали сейчас в голове журналиста. Интересно, все остальные тоже их слышат? Или каждому своё?

Страшный хоровод из двух танцоров стал сужаться к центру. Сейчас бойкие поселянки сойдутся – и с весёлым визгом отхлынут назад, отбивая свои дроботушки… Нет, при такой скорости стёрлись бы не только каблуки… Кто побеждает в этом вихре? И что считается победой? Мелькание чёрных и белых полос не позволяло отвести взгляд. Закольцованный штрих-код. В итоге кольцо должно стать серым… Примерно через вечность-другую…

Подняться Печкин не мог, но его страшно тянуло включиться в безумную круговерть, так ребёнку хочется сунуть пальчик в лопасти вентилятора – остановится или нет? Думалось журналисту, что именно там откроются ему все тайны и загадки Зоны, Именно там станет он самим собой…

И вдруг разом всё кончилось – и хоровод, и аккорды, и поединок.

Участники его лежали замертво на тех же местах, с которых начали движение. Только возле головы пришельца валялся медный чайник, и лицо незнакомца в чёрном было багровым – ошпарило его топтыгинским чайком-да…

А у Белого и лицо стало белым…

– Ништо, – сказал таёжник. – Они живут. Имя только паморки отшибло…

– Синильга, нашатырь и скотч, – скомандовал Матадор. – Не рыдай, всё в порядке. Киндер, когда ленту принесут – упакуй этого затейника… Мыло, взрыватель на поясе нажимной или дистанционный?

– Ще й таймер е, – сказал Мыло. – Три смерти у единому флакони… Ты шо – у хати його будэшь?

– Нет, конечно, – сказал седой сталкер. – Теперь отсоедини взрыватель и засунь ему в штаны. Надеюсь, взрывателя дяденьке хватит…

– Эй, – сказал месье Арчибальд. – Вы мне всё заведение разнесёте… Кишками уделаете…

Синильга тем временем хлопотала над Белым, совала вату. Печкин помог ей усадить Белого в кресло.

Усадили в кресло и ошпаренного незнакомца – примотали руки-ноги-талию.

– Месье Арчибальд, – сказал Матадор. – А лучше будет, если он во что-нибудь превратится? Помнишь ведь перевоплощение Душмана? Тогда вообще весь интерьер менять пришлось…

– Белый в себя приходит, – сказал Печкин.

– Эх, – сказал Киндер. – Сейчас начнётся: не мучайте его, мы и так в аду… Ты бы ему объяснил, Батюшка, что с антихристами не церемонятся…

– Так антихрист и смерти не боится, – сказал Батюшка.

– А ладно бы его с полотенцем спросить, – сказал Топтыгин. – Тогда и не нагрезим в избе…

– Как – с полотенцем? – сказал Матадор.

– А так, – сказал Топтыгин. – Палка да полотенце округ башки. И заворачивать, пока истоку не узнаем… Кара ему падёт нестерпимая, он и ответит про всё…

– Ага! – понял Матадор. – «Не сдавливай мне голову при помощи палки и верёвочной петли, о великий Ходжа Насреддин!» Гуманисты у нас в тайге живут, однако…

– Всё правильно сказал, – заметил бармен. – Нечего грязь разводить…

– Может, его в тамбуре закрыть… – сказал Матадор. – Чтобы не рисковать…

– Не-ет! – заревел из тамбура Колчак. – Мы и так с Марконей еле восстановили всё! И опять! Выкиньте его на мороз – сам назад запросится! Мы и то околели!

– Вы с ума сошли! Освободите его!

Все переглянулись и с облегчением поняли, что это говорит Белый.

Тут и пленник заговорил так, что все притихли. Из ошпаренных уст таинственного посланца Тьмы пошёл косяком отборнейший мат, уж никак не приличествующий его прежнему статусу:

– …вы что… вашу… честного человека… на свои… бутылку обещали… фашисты… за моё доверие… волки позорные… не имеете такого права…

На каждое слово с информацией приходился десяток слов с интонацией, как и положено при хорошем разговоре.

– Вот видите, – сказал Белый. – Отпустите…

– Он машкарат, – сказал Топтыгин. – Подменный… То карацкие слова говорил, по-тамошни баял, а то экое некраснословье развёл! Срам слушать, как сатану тешил! Двоедушный он…

Плача и захлебываясь, незнакомец поведал сорванным голосом, что зовут его Паша Черентай, что от хозяина он год как откинулся, потому и лежал себе спокойно в скверике при железнодорожной станции и спал, и тут приступил к нему человек и пообещал бутылку, он и пошёл, и ничего больше не помнит… Зачем вы мне башку побрили? Зачем в морду кипятком плеснули? За что связали? Что я натворил? Я трезвый был, только с бодунища…

– Развяжите, – напомнил Белый.

– Белый, – сказал Матадор. – Он же в любую минуту снова может перекинуться в этого… Не знаю кого… Опять танец нам устроите… Данс макабр…

– Ничего не понимаю, – сказал Белый. – Какой танец?

– Какой танец? – спросил и Паша Черентай.

У него и лицо изменилось, словно кипяток смыл толстый слой грима. Вместо зловещего аскета с незапоминаюшимися чертами физиономии (мечта разведчика) перед ними сидел средних лет бомжик, испитой, небритый, морщинистый…

– Погодите. – К пленнику подошёл Майор. Он не давал о себе знать с той самой поры, когда незнакомца впустили, – сидел за своим столом да хлебал борщ, ни во что не встревая. – Надо выяснить. Личность. Это моя компетенция.

– Да освободите же его поскорей! – сказал Белый.

– Ты что, правда не помнишь, как вы тут скакали? – сказал Печкин.

– Помню, как сошёл с лестницы… Или я упал с лестницы? – сказал Белый.

– Вы не упали, – сказал Майор. – Вы производили. Совместно с этим. Определённые действия невыясненного назначения. Но я прошу. Провести дознание. Я сделаю это лучше. Чем вы. Потом можно будет расконвоировать. По результату. Учесть сотрудничество со следствием…

– Во-во, – обрадовался Паша Черентай. – Давай, начальник. Эти психи мне морду кипятком ошпарили… Без профилактической беседы…

– Не уроси, – сказал Топтыгин. – Кипятком… Еле тёпленький уже был чаёк-да! А вот посудину ты мне погнул своей башкой! Ответишь!

– Имя. Фамилия. Отчество, – сказал Майор.

– Черентаев Паша… То есть Павел Эмильевич, – сказал бывший незнакомец.

– Ка-ак? – не поверил своим ушам Матадор.

Майор поглядел на сталкера укоризненно: не мешай!

– Эмильевич, – повторил Черентай. – А вам что – тоже смешно? Ничего смешного…

– Год и место рождения, – сказал Майор.

– Одна тысяча девятьсот… семьдесят… нет, восемьдесят… Восемьдесят второй, вот! Город Челябинск!

– Постоянное место жительства?

– А вот этого не имею, – огорчился Черентай. – Я сезонник.

– Семейное положение?

– Я же говорю – сезонник… Одно время подженился в Ростове – но не срослось…

– Имя, фамилия сожительницы?

– Татьяна… Не, Люба. Татьяна в Перми осталась. Не поехала на калым. А Танька меня кавказонам и продала. Нет, Любка. Я у их в рабстве был…

– Не похоже, – сказал Майор. – Руки. Грязные, да. Но не рабочие. По карманам щипал. Углы на бану вертел. Лохотронил.

– Да уж где уж, – вздохнул бомжик. – Так, по мелочи.

Все обитатели бара «Хардчо» с интересом наблюдали, как на их глазах в тяжких муках рождается истина. Только Белый сказал:

– При чём всё это? Не мучайте человека, мы и так…

– Прошу не оказывать, – сказал Майор. – Давления. На следствие. Последнее место. Жительства.

– Так Ростов же! Нет, Стерлитамак…

– Документы. Какие-нибудь. Справка.

– Может, и были документы, гражданин следователь, только этот демон их у меня и забрал.

Печкин навострил уши. Вот уже и демоны объявились в романе… Мистика нарисовалась…

– Имя, фамилия демона.

– Кто же у демонов фамилии спрашивает? – удивился Черентай. – И не в том я был положении, чтобы спрашивать…

– В каком. Положении. Вы были.

– Так в горизонтальном же! – обрадовался бомжик. – Я же говорю – в скверике лежал. Около вокзала. А меня этот демон и поднял – пнул по рёбрам. Я думал – это мент, то есть, извиняюсь, сотрудник ко мне вежливо обращается, а это, оказывается, он…

– Почему. Вы подумали. Что это демон, – сказал Майор.

Черентай смутился.

– Ну, демон не в смысле демон, – сказал он наконец. – А демон в смысле неизвестно кто.

– Значит. Неизвестный человек, – сказал Майор. – Особые приметы. Неизвестного.

– Костюм серый, хороший… Галстук серый, хороший… Шляпа серая, хорошая… Ботинки коричневые, но тоже хорошие…

– Врёт он всё вам, – подал голос Батюшка. – Которые демонов видели, так они по-другому поют…

– Прошу не оказывать, – бесстрастно сказал Майор. – О чём. Он с вами говорил.

– Работу предложил, – сказал Паша Черентай. – Непыльную, сказал. Типа сторож…

– Дальше.

– А дальше я ничего не помню, – развёл руками бомжик. – А потом вы мне в морду кипятком и плеснули и голову чуть не проломили…

– Одежду где взял, – сказал Майор. – Берцы где взял.

– Не моё! – страстно воскликнул Черентай. – Без суда не имеете права в тюремное одевать!

– Чего ж ты. Павиан бесхвостый. Ваньку перед нами валял?! – рявкнул наконец-то Майор.

Паша Черентай сжался в кресле – насколько путы позволили.

– Ничего я не валял, – пробормотал он. – Я даже не знаю, что вы за люди…

– А кто. Здесь цирк устроил. На пару с потерпевшим.

– Да я не потерпевший, – виновато сказал Белый. – Я тоже ничего не помню. Отпустите его…

– Вот! – обрадовался бомж. – И товарищ тоже…

Печкин не выдержал.

– Так не годится, – сказал он. – Только что мы столкнулись со сверхъестественным явлением. И вдруг оказывается, что его виновник – обыкновенный бичара. Так не бывает. Человек не может так резко измениться. То он был прямо Посланец Чёрного Властелина, а то вдруг Паша Черентай. Читатель не поверит… То есть… Я имею в виду…

– Вы закончили, – не спросил, а констатировал Майор. – Продолжаю. Вы сознаёте. Где находитесь.

– Где, где… В Кзыл-Орде! Да в том же городе поганом, которая станция…

– Название станции.

– Так я же там спал! Я на название не смотрел! Меня с поезда выкинули… То есть с электрички…

Майор выразительно посмотрел на Топтыгина.

– Полотенце, – сказал он. – Жалко. Что не знал такого способа. Теперь знаю. Это лучше. Чем «слоник». Никаких следов.

– Нет! – закричал Паша Черентай. – Я вспомнил! Станция Кошкин! Город Кошкин! Там я спал! На лавочке!

– Ну да, – сказал молчавший дотоле Матадор. – В ночь перед Рождеством он спал на лавочке. Девочка со спичками. Это не показания у нас получаются, а святочный рассказ…

– Какое Рождество? – сказал Паша. – Тепло было – июнь же месяц на дворе… В декабре я бы точно себе подвальчик надыбал…

– Июнь, – сказал Майор. – Какого года?

Черентай ответил.

– Хотя бы год. Совпадает, – сказал Майор. – Ну и где же. Ты мотался. Столько лет. Прежде чем. Пришёл сюда. Цирк нам устраивать.

– К-какие столько лет? Я что – в полной отключке был?

– Получается да, – сказал Майор. – По-твоему. Месье Арчибальд. Чистое длинное полотенце.

– Постойте! – закричал Белый. – Всё совпадает! Город Кошкин! Так и должно быть. Он не лжёт. Именно этот город.

– Никогда не слышал, – сказал Матадор.

– Это город, – сказал Белый, – в котором я появился на свет семь лет назад.

Когда майора Каргина с треском уволили из внутренних органов за грубость и бестактность (уложил при облаве в ночном клубе мордой в паркет известного визажиста), он решил стать частным детективом.

В напарники к Каргину пойти никто из коллег не пожелал – «Хороший ты мужик, Сева, в деле, но характер у тебя по жизни тяжёлый». Из-за этого характера он и семью потерял.

Первый же клиент, начальственного вида мужчина, пожаловался:

– Видите ли, я подозреваю, что супруга моя, Ланочка, не верна мне…

Майор посмотрел исподлобья и сказал:

– Хрюли там. Подозревать. Ты на себя. В зеркало. Глянь. Тебе рога. Не прилепить. Это женщине. Себя не уважать. Моя ставка. Пять кусков в день. Плюс текущие.

Клиент вылетел из офисной клетушки с возмущённым визгом, а Каргин вздохнул:

– Ну не умею я. С такими людьми.

Вообще-то он ни с какими людьми не умел, кроме бандитов. Зато уж с этими он умел хорошо.

Вот и не вышло из него ни Пуаро, ни даже Майка Хаммера, а ведь на что грубый был мужчина Майк Хаммер с быстрым револьвером.

Вот и устроился Каргин обычным охранником в районном филиале московского «Сталкербанка» – сутки через трое. Потом вырос до старшего инкассатора. Несмотря на профиль банка, не интересовался ни Зоной, ни тамошними делами. Стражник в офисе «Лукойла» тоже, поди, не буровой мастер…

А про киллера Гороха позвонил Картину бывший сослуживец:

– Объявился твой снайпер. Из Киева сообщили. Только они сказали, что ловить не будут, потому что он ушёл в Зону…

Майор скоропалительно уволился и поехал в Киев…

…Когда Белый в тот вечер перед Рождеством предложил ему и Печкину особого рода расследование, Майор сразу согласился. Не то чтобы Зона ему надоела – просто там он постоянно чувствовал, что занимается не своим делом. Да и слишком легко там: увидел врага – стреляй, а не беги к прокурору за ордером. И объяснений писать не нужно. Как-то несерьёзно…

И Печкин согласился – в конце концов, ему пришлось бы придумывать герою какую-никакую биографию. А тут появился шанс установить подлинную…

Хоть и невелик был этот шанс.

Ничего о себе не знал Белый. Даже имени своего не знал.

Вагон электрички был старый, дребезжащий всеми составными частями. Даже двери в тамбуре были не на пневматике – можно сесть на приступочек и ножки свесить, наблюдая за проплывающим пейзажем. Электричка с такими вагонами в народе называлась почему-то «передача».

Но сейчас сидеть, свесив ножки, ни у кого желания не было. За стенами вагона стояла зима – не такая лютая, как в Зоне, но всё-таки. Нормальная среднерусская зима…

– Ты почему такой вагон выбрал? – донимал Майора Печкин. – Щель на щели. Другие люди едут как люди, а мы…

– А вдруг, – сказал Майор. – Он опять начнёт. Перевоплощаться. В этого. Как ты сказал. Чёрного Посланца. Тогда мы его. Выкинем из вагона. Без проблем. А потом. Сам понимаешь.

– Так ведь я могу… – сказал Печкин.

– Не можешь, – сказал Майор. – Побереги до последней крайности.

Черентай сидел напротив Печкина с Майором, дрожал от холода и шевельнуться лишний раз боялся: на нём был пояс шахида, а пульт с кнопкой – у Майора. На всякий случай. Бомба для бомбы. Правда, искусник Мыло замаскировал всё смертоносное хозяйство так, что выглядела сбруйка словно обыкновенный ортопедический бандаж из собачьей шерсти – для тепла.

А вот как раз тепла Паше Черентаю явно не хватало, хоть и подогревал его Майор время от времени из фляжечки. Держать этого типа в трезвости он опасался. Паша завистливо поглядывал на роскошную шапку журналиста.

– Не понимаю я твой план, – сказал Печкин. – Ну, приедем мы. Ну, выйдем. Что дальше? Снова положим Пашу в скверике и будем ждать «демона»? До весны?

– Может быть, – сказал майор. – Не исключаю. Главное – засветить его. Да и себя.

– А не засветим?

– Тогда план Бэ. Ведём клиента в ту самую дурку. Пытаемся сдать. Заявление от родственников есть. Накорябал.

– Не прохонже, – жалобно сказал Паша. – Там не простая дурка. Туда на зиму хорошо бы! Только платить, как в пятизвёздочном отеле…

– Главное – в дурку попасть, – сказал Майор. – Дальше по обстоятельствам.

– Авантюра, – сказал Печкин. – Без легенды, без подготовки, без… Без концепции, наконец!

– Не в книжке, – сказал Майор. – Это жизнь. Импровизировать надо. Писатель. Вот и придумывай. У тебя на то. Калган заточен.

Неважно заточен, подумал Печкин. Не складывается у меня легенда. Кто там чего помнит? Сколько лет прошло, а память нынче у людей оперативная. Долговременная мало у кого есть. А документы посмотреть нам никто не даст по-хорошему. Придётся по-плохому…

Тут хлопнула тамбурная дверь, и сквозь вагон промчалась стая трудных подростков – человек пять.

– Проверка, – сказал Майор. – Черентай. Помалкивай. Иначе сам знаешь. Нам терять. Нечего.

И действительно, вскоре в холодный вагон проследовали трое – контролёр (обычный, обычный!) и двое милицейских во главе с сержантом. Сержант был уже немолод – такому туфту не впаришь…

Ну, билеты-то у них были, и контролёр трижды щёлкнул своими щипчиками. Сержант жестом отослал его дальше и критически оглядел всех троих. Одеты хорошо; пьяны в меру; чего же это они в таком дискомфорте путешествуют?

Потом всмотрелся в Черентая…

– Все странствуешь? Опять за старое взялся? – сказал сержант. – Вы, граждане, проверьте-ка у себя деньги и документы. Заодно и мне покажите… В смысле документы…

Документы у них тоже были. И очень серьёзные – для сержантского уровня. А к солидным людям, при аппаратуре соответствующей, с такой фуфловой ксивотой лучше было не соваться…

А сержант откозырял, и напарник его то же самое.

– Сержант Милюков, рядовой Баумгарт… Ступай, рядовой, продолжай проверку, а я с товарищами из Москвы посоветуюсь…

– Слушаю вас, – сказал Майор, когда рядовой Баумгарт удалился.

– Товарищ полковник, я этого типа знаю. Его вся железнодорожная милиция знает. Он по вагонам работает, только засыпается всякий раз по пьяни. Жалкая личность. Перекати-поле…

– Ну и, – сказал Майор.

– Ну и вот… Докладываю… – неуверенно сказал сержант. – Чтобы вы… В курсе…

– Органы в курсе, – сказал Майор.

– У вас, я извиняюсь, что – следственный эксперимент?

– Если я, – сказал Майор. – Тебе скажу. Тогда мне придётся. Тебя убить. А потом напарник. Убьёт меня. А потом себя. Уровень секретности. Понял.

– Понял, – сказал сержант Милюков. – А Черентая?

Мысль о том, что презренный Черентай один останется наслаждаться своей никчёмной жизнью, глубоко потрясла сержанта Милюкова.

– Шучу, – милостиво сказал Майор. – Давно ты видел. Черентаева Павла Эмильевича. В последний раз.

– Так тем самым летом, – сказал Милюков. – Его не забудешь. Как раз на этой ветке. Я его в Кошкине высадил. По-хорошему его надо было в район доставить, но тогда в вагоне поздние дембеля дрались, не до него…

Майор понимающе кивнул, потому что поздние, прямо с гауптвахты, дембеля – это серьёзно.

– А то убили бы его дембеля-то, – добавил сержант. – По ним даже пришлось оружие правомерно применить…

– Вот видишь, урка с мыльного завода, – сказал Печкин, обращаясь к Паше, – а ты ментов парафинишь всю дорогу. Он тебя, урода, спас…

Сержант благодарно кивнул журналисту, явно подозревая в нём сотрудника госбезопасности.

– А вы с ним… в Кошкин? – сказал он.

– Туда, – сказал Печкин. – Для выяснения.

– Так это из-за него было столько шуму? – сказал сержант.

– В смысле, – сказал Майор с полковничьим удостоверением.

– Ну, тогда… Тем летом… Стрельба эта вся… Даже нас поснимали с дороги – и в оцепление. Это его на самом деле ловили?

– Его-его, – сказал Печкин и выразительно глянул на Майора: видишь, импровизирую, легенду творю…

– Подробнее, – сказал Майор. Его манера говорить сильно впечатлила сержанта: большой человек, матёрый опер!

И Милюков рассказал, что семь лет назад в Кошкине, судя по ориентировке, схлестнулись две какие-то банды. И как-то связано было это побоище с местным санаторием для психов. И с какой-то шикарной иномаркой, брошенной на дороге. И были пострадавшие. Но толком простым ментам так ничего и не объяснили – кто, кого, чего, зачем…

– А ты сам кошкинский? – сказал Печкин.

Сержант Милюков оторопел, словно спросили сержанта, не участвовал ли он в мюнхенском гей-параде ещё при Гитлере.

– Н-нет, слава богу, – выдохнул он.

– А приятели там есть? – сказал журналист. – Ну, родня, знакомые… Баба, наконец…

– Тьфу на вас, – сказал сержант, но тут же убоялся своей дерзости: – В смысле да что вы! Кошкинские все с призвездью. Они ведь при санатории работают – кто в обслуге, кто в охране, кто где. Там личного состава больше, чем больных! А кто с психами работает, тот сам психом становится. Потому что шизофрения передаётся вирусным путём. Британские учёные сказали.

– А менты там что – тоже психи?

– Ещё какие! – со страстью сказал Милюков. – Городишко маленький, депрессивный… Все друг друга знают. Скучно им. От такой службы без всякого вируса спятишь… Мне и вашего подследственного пришлось там высадить, а на сердце тревога, но делать-то нечего было! Хорошо он живой остался!

– Молодец, – сказал Печкин. – Хвалю. Про наш разговор никому ни слова. Вот, выпей с друзьями за успех нашего безнадёжного дела…

И протянул сержанту крупную купюру.

Милюков откозырял, развернулся – и пошёл по вагону в ту же сторону, откуда пришёл.

– Зачем, – сказал сталкер Майор.

– Чтобы засветиться, – сказал сталкер Печкин.

Марк Давидович Штерн по прозвищу Матадор, 52 года

Белого я впервые увидел, когда мы с Мылом ходили на хутор Журавли – есть там одно перспективное местечко. Сразу скажу, что не мы одни про это местечко знали. Поэтому без стрельбы не обошлось. Но повезло нам – бандюки много патронов извели на собак. Так среди собачьих тел мы их и положили. Извините, в благородство не играли, право первого выстрела врагу не уступили. Не французы, чай, в битве при Мальплаке.

Обыскали бандюков – и дальше движемся. А надо вам знать, что кратчайший путь к хутору Журавли лежит через Костяное поле. В Зоне вообще кости везде валяются, но такое уж это было проклятое место. Нет, аномалий там не водилось, но что-то жуткое присутствовало. Проверять, что именно, никому не хотелось. Там все вперемешку лежат – и люди, и монстры. Поэтому обходили мы это поле за три версты, тоже рискуя изрядно – там в лесочке снорков полно. И до сих пор обходим. Но всё это ненужные подробности.

Прежде чем крюка давать через лесочек, мы сделали привал. Сыро, костра не разведёшь, да и не надо бы там сидеть, но Мыло настоял. Голодное брюхо – не наш метод.

Вдруг видим – через это Костяное поле кто-то тащится. Ну, стволы наизготовку, ждём-с. Мы его хорошо видим, а он нас вряд ли – опытный сталкер выбирать место для отдыха умеет.

Это зомбак, говорит Мыло. Вон как его култыхает. Да он один к тому же. Нечего на него отвлекаться.

А я смотрю – нет, не зомби. Зомби с рюкзаками не ходят, да ещё с такими здоровенными, что руками придерживать приходится.

Это человек, говорю я. И он другого человека несёт. Так что сразу стрелять не будем. И почему-то нас нисколько не удивляет, что так смело шагает этот тип со своей ношей по такому опасному месту. Вот, думаю, сейчас этого альтруиста и накроет. Заодно и мы узнаем, что за беда там таится, на Костяном поле…

Ближе, ближе – вот уже рассмотреть можно. Тот, который несёт, в простой гражданской одежде, зато несомый – в камуфляжном комбезе, и рожа его поганая мне хорошо знакома…

– Стой, – говорю. – Клади его на землю.

Он остановился – и бережно так тело на землю опустил. Потом головой замотал – ищет, кто его окликнул.

– Нам нужна помощь, – говорит альтруист. – Где можно найти врача?

– А ты кто такой? – говорю.

– Не знаю, – говорит альтруист. – Только господину Сильверу срочно нужна помощь. Он потерял много крови.

Ну, тут я не выдержал, встал, Мылу показал – прикрой если что – и подхожу поближе. Смотрю – совсем мальчишка, глаза ввалились, дышит тяжело, поскольку ноша ещё та…

Кличка у этого типа была Додон. Это парнишке он Сильвером представился – не иначе для романтики. Расклад ясен – осмелился вернуться в Зону старый мерзавец, отмычку притащил… Значит, где-то у Додона схрон имеется, и важные вещи там хранятся, если не побоялся вернуться.

– В санатории меня все звали – Юноша, – говорит альтруист.

Ага! Вот, значит, где Додон отсиживался! То-то его ребята на Материке замучились искать. А у них и средства были, и финансы… Крутой, видать, санаторий! И догадываюсь, от чего там больных пользовали!

– Отойди-ка, Юноша, – говорю. Вытаскиваю ствол, наворачиваю глушитель – зачем лишний раз привлекать ненужное внимание?

Юноша бросается ко мне.

– Не смейте! – кричит. – Он ранен! Это подло!

М-да. Давно я в Зоне таких слов не слышал и не употреблял. Точнее – никогда. Я всю романтику ещё на Материке оставил.

Так вот Додон. Какой только мрази в Зоне я не встречал, а с Додоном никто не сравнится. Он и у вольных, и у кланов, и у военных, и даже у бандюков с мародёрами имел такой же статус, как «монолитчики», – клади его сразу, и все тебе спасибо скажут.

Для сталкера главное – заработок, что бы ни говорили вам про романтику и про желание испытать себя. А уж когда речь идёт о наличке, и подавно. Потому что артефакты дело ненадёжное и опасное. Артефакт сперва надо найти. Потом положить в контейнер. Это если штучка тебя сходу не прикончит – такое бывает. Потом уберечь от посягательств. Потом найти перекупщика и загнать за бесценок. Потом пропить этот бесценок. Порочный круг.

Вот поэтому сталкеры и нанимаются проводниками, как на сафари. К богатым бездельникам, к учёным, к агентам многочисленных спецслужб, к психопатам, вообразившим, что они с помощью волшебных предметов могут излечиться сами или спасти своих родных и любимых. Последним даже сочувствуют и стараются сберечь – если впереди маячит основная часть награды.

Впрочем, об этом я уже рассказывал, как проводником-то ходил…

Додон тоже был проводником. Только мы не сразу сообразили, кого он водит в Зону и для чего.

Смерть в Зоне – обычное дело. Сгорел, перекрутило, сплющило, заколбасило, разорвали, высосали, откусили голову, пристрелили, зарезали… Прейскурант обширный.

А тут стали замечать мы, что процент умертвим от огнестрельных ран заметно повысился. И все погибают внезапно – не в перестрелке, не в поединке. В одиночку гибнут и парами. Если группа идёт – всё нормально. Не трогают группу… Хотя был случай, когда положили «долговский» квад на привале. А это надо сильно постараться. Или взять обманом, на что указывали обстоятельства.

Военных, однако, не трогают. И учёных – потому что военкеры их охраняют.

Но не такое у нас ремесло, чтобы рассекать в Зоне повзводно и поротно. Вольные сталкеры по определению индивидуалисты. К тому же было всё это до того, как Большой развернул свою деятельность.

Так что приходим мы в состояние тихой паники. Хотя все друг перед другом храбрятся.

Теперь понятно, почему все дружно поднялись, когда Майор известие про своего киллера принёс? Вот потому.

Ну, про то, как мы с этим разобрались, как юный совсем Киндер подсадной уткой работал в коротких штанишках – это отдельная песня, и петь её надо в подробностях, со всеми куплетами и припевом. Короче, накрыли мы группу этих экстремалов. Люди богатые, знатные, даже сенатор от штата Оклахома был.

А охотились они на людей. И самой доступной добычей определили вольных сталкеров. Приедут, пройдут Периметр без проблем, пощёлкают нашего брата – и по домам, вершить судьбы. Такое скоротечное сафари. Почувствуй себя мужчиной.

Вот Додон их и водил.

Даже в бандюках патриотизм проснулся: как это пиндосы наших, родных славян безнаказанно отстреливают? Да хотя бы и чурок.

Пиндосов мы торжественно передали бюрерам на поругание, хоть бандюки и ворчали, что надо бы выкуп взять. Бандюки не умеют масштабно мыслить. Дикий вой подняла бы мировая закулиса! Какой уж там выкуп!

В общем, наказали мы втихушку пиндосов, а Додон ушёл. Точнее, ускакал на одной ноге. Вторую ему Кит отстрелил, светлая ему память. Слишком хорошо знал Додон Зону. Может быть, лучше всех.

Долго его на Материке искали. Подняли даже тех сталкеров, которые благополучно ушли на покой, а среди них и влиятельные люди были. Никаких следов. Кто бы мог подумать, что он в психлечебнице спрятался!

Всё это в двух словах я объяснил тогда странному Юноше. Вижу, что ничего он не понимает, да и не больно-то мне верит.

Ладно, говорю, поломаем мы себе маршрут, отволокём твоего протеже к людям. Там ему и первую помощь окажут, и всё, что полагается.

Даже Мыло со мной согласился, потому что очень уж нам этот парень пришёлся по душе. Давно таких не встречали. Да и вообще про Степана Олексовича я тебе всё сказал.

Пока я Юношу просвещал, пришёл в себя Додон. Протез у него в щепки, от второй ноги осталась одна кость. Перепугался, когда нас узнал. И понёс такое, что у нас с Мылом уши прогнулись под тяжестью горячей лапши. Что он, Додон, ни в чём не виноват, что его заставили, что Юноша этот не простой, что Юноша может сквозь «жарку» пройти и не заметить, что он. Додон, открыл этот выдающийся феномен для всенародного блага.

Чего только человек не придумает, когда впереди маячит виселица!

Ну, про виселицу Юноше мы тогда не сказали, поберегли его повреждённую психику. Он-то всерьёз был болен.

Большинство сталкерских маршрутов проходит мимо Свалки. Такое бойкое место.

Там и стояла виселица. Про неё тоже можно отдельную книгу написать.

Стали посылать народу сообщения: Додона поймали. Ради такого случая вольные стали туда подтягиваться. Очень большой счёт у многих был к Додону.

Додон всю дорогу повторял то же самое, что нам впаривал, а потом заорал, что один болтаться не собирается, что Юношу тоже повесить мало: он двух санитаров зарезал в психушке и одну библиотекаршу, божьего одуванчика…

Нет, говорим, божий одуванчик – это на Материке, это тамошние дела и нас не касаются. Сами мы парня в ментовку не повезём, пусть органы за ним приезжают, если осмелятся. А вот ты, Додон, грешил в Зоне; хоть и трудно в Зоне согрешить, а ты всё-таки умудрился…

Повесили, конечно, Додона всем в науку, хоть Юноша то кричал про бессудную расправу, то требовал действительно повесить его рядом. Псих, что с него взять… Убежал он тогда со Свалки в направлении Припяти, и все вздохнули: если парень действительно виноват, так сам себе кару и выбрал… Если повезёт, шаманом станет…

Но не стал он шаманом. И спас он меня, хоть я ничего тогда и не помнил. Да я рассказывал.

А второй раз я увидел его, когда он, уже в белом комбезе, притащил пораненного кровососом Мегабайта…

Но Мегабайт тоже ничего не помнил и рассказать ничего не мог.

…Если и была кошкинская милиция поражена безумием, то было это безумие особого рода, в чём Печкин с Майором очень скоро и убедились.

Конечно, ждать на привокзальной лавочке они никого не стали, а пошли искать оплот здешних органов правопорядка.

Долго колотились они в закрытую дверь отдела внутренних дел. Располагался он в старинных торговых рядах – не добрались до города Кошкина ни иностранные инвесторы, ни столичные застройщики. Одни китайцы добрались со своими товарами, одинаковыми от Берлина до Мадагаскара. Китайцы и указали на искомое, а вывеска подтвердила.

Хорошо устроились кошкинские менты, не приходилось им далеко ходить за данью.

Наконец лязгнул засов, и на пороге нарисовался совершенно заспанный лейтенант. Видимо, дежурный.

– Хрюли надо? – зевнул он. – До поезда ещё… Долго ещё до поезда…

И то ли завыл, то ли зевнул. Майор сунул ему в нос удостоверение.

Никакого потрясения лейтенант не выказал, не представился, жестом пригласил войти внутрь и удалился за перегородку. Там он уселся за стол, украшенный искусственной ёлочкой, подложил под голову маленькую подушку-думку и обхватил голову руками, отгораживая её от внешнего мира с его бурями и треволнениями.

– Ничего себе, – сказал Печкин. – Хоть бы нахамил, что ли… А то как-то невежливо получается…

– Встать, – сказал Майор очень громко, изо всех сил сказал. Но не закричал, заметьте.

Лейтенант убрал одну руку, глянул на пришельцев мутным, но сардоническим глазом. Потом, видимо, узрел Черентая.

– Сам и оформляй, полкан, – сказал дежурный. – Не наш клиент. На железке своя ментовка.

– Начальник отдела, – сказал Майор. – Тоже спит.

– Нет, – сказал дежурный и оторвал голову от думки. – Он на поминках. Все на поминках гуляют. У Андроповны. Может, уже спят. Хрюли дёргаться? Все там будем…

– А кто умер? – сказал Печкин.

– Так Андроповна, – сказал лейтенант и закрыл глаза. Поражённый Майор даже не попытался тряхнуть дежурного за грудки. Он сказал только:

– Адрес Андроповны.

Дежурный посмотрел на посетителя с изумлением: как это можно, дослужившись аж до полковника, не знать таких элементарных вещей?

– Сразу за Домкультуры, – сказал он. – Там увидите.

– Ну пошли тогда, – сказал Печкин. – От этого толку не добиться. Видимо, он уже отсидел своё на поминках…

– А не пахнет, – сказал Майор и повернул Черентая к выходу.

Дверь за собой они не затворили сознательно и даже некоторое время постояли на крыльце в ожидании – поднимется ли дежурный, чтобы запереть, или уснёт не замкнувшись.

Но так и не дождались.

Печкину приходилось в своей журналистской практике попадать в самые разные места. Например, в деревеньки, где по случаю престольного праздника были пьяны все поголовно – от начальства до младенцев, где недоенные коровы обречённо мычали, но не могли заглушить звуки вечного застольного гимна – песни «Виновата ли я». Но Кошкин всё-таки числился городом…

С большим трудом удалось выяснить у китайцев, где находится Дом здешней культуры.

Здание сильно обветшало, и даже колонны у входа стояли сикось-накось, зато на полусгнившей доске объявлений красовался новенький постер фильма Ларса фон Триера «Босиком в голове».

– Надо сходить, – сказал Печкин. – А то я в Москве его так и не поймал…

– Не надо, – сказал Майор. – Ты мне на поминках. Нужен. Там вся ментура. В сборе. Вот и будем. Тактично расспрашивать.

В городе Кошкине запросто можно было бы снимать фильмы о бедной послевоенной жизни. Потому что за Домом культуры стоял самый обыкновенный барак. Из полуоткрытых, несмотря на зиму, окон доносилось довольно унылое пение. Правда, песня была другая – «Напилася я пьяна, не дойти мне до дому».

– Новый год совершенно естественным образом перешёл в поминки, – сказал Печкин.

– На поминки ходят без приглашения, – напомнил Паша Черентай и очень оживился.

Воистину, никто не удивился их приходу – просто потеснились на разложенных вдоль длинного стола досках, налили без разговора. Несколько человек действительно были в милицейской форме. Определить принадлежность остальных было трудновато: кто в хорошем костюме, кто в ватнике, кто в пушистой шапке, кто в сером полушалье…

Майор высмотрел человека с капитанскими звёздочками. Тот как раз говорил тост:

– Андроповна была… и осталась… единственным нормальным человеком… Царство ей небесное по самое не могу! Андроповна! Ты всегда с нами!

Все выпили и закусили квашеной капустой из тазиков, расставленных по столу. А вот ложками при этом пользовались не все…

– Товарищ капитан, – сказал Майор, когда тостующий вытер пальцы об мундир. – Можно вас. На два слова.

И показал удостоверение.

Капитан, как и давешний дежурный, почтения не выразил, но всё же неохотно вылез из-за стола. Печкин прошёл с ним и с Майором в уголок, а Черентай остался поминать чужую Андроповну – не вытаскивать же его со скандалом!

– Ну чего ещё, – сказал капитан. – Всё ездите и ездите, никак не наездитесь…

– Предписание Генеральной прокуратуры, – сказал Майор. – Я человек маленький.

– А я ещё меньше, – сказал капитан. – Вы по поводу той платформы с вагонкой?

– Нет, – сказал Печкин. – Мы по поводу событий, произошедших несколько лет назад. Когда здесь задержали неизвестного в состоянии амнезии…

– Это ещё до меня было, – поспешно сказал капитан, вытер усы рукавом и даже попытался застегнуть мундир. – То есть не я был начальник, а майор Щербатых. Товарищ полковник, и вы, товарищ, – он покосился на Печкина, – вы бы лучше уехали. Нам неприятностей не надо. Начнут вас отстреливать – могут и в нас ненароком попасть…

– Кто. Будет нас. Отстреливать, – сказал Майор.

– Эти… Диверсанты. Как тем летом.

– Какие. Диверсанты.

– Нам не доводили, – сказал капитан. – Ими ваши занимались, московские. А у нас преступность нулевая. Практически. Некому беспорядки нарушать. А что пьём – так это потому что депрессивный район…

– Завтра. Поговорим. По-другому, – сказал Майор. – Погоны сниму.

– А хоть сейчас, – сказал капитан и даже сам попытался оторвать один погон, только пальцы не слушались.

– Он тебе и завтра то же самое скажет, – вздохнул Печкин. – Заговор молчания. Пошли. Пусть проспятся.

– Боюсь, – сказал Майор. – Это надолго. Вытаскивай этого. Нечего ему. Пошли ночлег искать.

Печкин вытащил из-за стола упиравшегося Черентая – но никто не обратил на это внимания. Только песню сменили – «Стою на полустаночке».

Они вытащили воришку на крыльцо. Было уже совсем темно – единственный фонарь торчал у барака, да светился огонёк на станции.

Последнее, что они услышали, был голос капитана:

– Андроповна! Наливай – ты здесь хозяйка!

Неужели Семецкий не один такой в этом мире?

Но возвращаться в барак для проверки что-то не хотелось…

Кто бы знал, кто бы ведал, как тоскливо командированному вот в таком маленьком городке зимой, без друга и приюта, когда оказывается, что никто тебя тут не ждёт и приехал ты сюда по ошибке, и некуда тебе пойти, автобус только завтра вечером, и в Доме колхозника всего одна комната на десять коек, и делить её тебе придётся с командой, приехавшей на межрайонные соревнования по домино, и команда продолжает тренировки, отчаянно желая хоть напоследок повысить класс…

И никакие перемены в стране не могут этого изменить. Разве что изметелят приезжего не зареченские, а чечены. А может, и те, и другие…

Но сначала следовало найти Дом колхозника. Да и компания у Печкина всё-таки имелась.

– Какая-то власть. Должна быть, – сказал Майор.

– Только не в это время, – сказал Печкин. – Паша, есть тут гостиница?

– Есть, – сказал Черентай. – Но нам туда нельзя. Я там пасечника одного обнёс. Только у меня банка в руках раскололась, вот они меня и вычислили…

– Ах ты мой сладкий, – сказал Печкин. – Нам туда можно. За истечением срока давности. Так что веди.

Двухэтажную гостиницу нельзя было спутать ни с каким другим заведением, потому что над входом висела большая вывеска: «Гостиница».

А чего выдумывать, если она одна?

Внизу сидела не то дежурная, не то администраторша, а то и портье – пожилая недовольная женщина в мохнатой кофте: было холодновато. Она с порога спросила:

– Баб водить не будете?

– Ни в коем случае, – сказал Печкин.

– Голубые, что ли? – нахмурилась женщина-портье.

– Двухместный люкс. С диваном, – сказал Майор.

– Дивана нет – есть раскладушка, – сказала портье. – Будете?

– Будем, – сказал Печкин. – А перекусить тут можно?

– Повариха всё унесла, – сказала женщина. – Даже посуду унесла.

– На поминки к Андроповне? – догадался Печкин.

– Ну. А вы откуда знаете?

– Нам по должности положено всё знать, – сказал Печкин. – Зря, значит, мы там не подкормились…

– Вот пельмени у меня есть, – сказала портье. – Только они холодные и в тазике.

Видно, только такую посуду и признавали в городе Кошкине.

– Сойдёт, – вылез Черентай и тут же поплатился.

– Вы кого это с собой приташили? А я-то думала – приличные люди…

– Мы над ним следственный эксперимент проводим, – сказал Печкин. – Можно заполнять анкеты?

– Да какие там анкеты, – сказала портье. – Идите уж, завтра оформлю. Документы только оставьте.

– Видать, немного у вас гостей, – сказал Печкин.

– Ну, – согласилась хозяйка. – Откуда много-то? У нас не Золотое Кольцо…

Тащить тазик с пельменями доверили Черентаю.

– Может, хоть плитка есть? – сказал Печкин.

– Есть, – сказала хозяйка. – Только она у меня в ногах стоит, а то артрит. Прохладно у нас, так что не сильно раздевайтесь…

– Уголок Дурова, – сказал Майор.

– У нас летом хорошо, – сказала портье. – Или если шары залить. Тоже ничего. Да, с прошедшим вас!

– И вас также, – откликнулся журналист.

Люкс оказался таким аскетическим, что полулюкс трудно было себе даже представить. Единственным его украшением была висевшая на стене литография. Она изображала бескрайнюю тундру и аборигена в парке, ведущего под уздцы оленя. Мелкое холодное солнце стояло у самого горизонта – не иначе наступала полярная ночь, не иначе прощался абориген со светилом на полгодика…

И окна затянул мороз…

Печкин поставил сумку прямо на стол и сказал:

– Почему-то картинка эта преследует меня во всех гостиницах мира. Даже на Кубе, представляете? Но при гаванской жаре она была даже очень уместна, а здесь усугубляет…

– Хорошо бы утром, – сказал Майор. – Проснуться. И узнать. Что никакой Зоны нет. И не было. Чтобы диктор. По телевизору. Так и объявил. От имени партии и правительства.

Он даже включил телевизор – не последует ли такое заявление? Но телевизор был то ли чёрно-белый, то ли неисправный, и показывал экран какую-то порнографию.

– «Пять немок в Афганистане», – определил Печкин. – Выключи, а то дополнительно платить придётся, это же явно кабельное вещание…

Две другие программы тоже не порадовали – на одной актёры готовили пищу, на второй уныло врал какой-то чиновник.

– А одному-то здесь вообще впору застрелиться, – сказал журналист.

– Пельмени съедобные, – констатировал Майор. – По стакану. Закусить. И спать. Оружие проверить. Под подушку. Черентай. Без фокусов. Не вздумай. Снять пояс. Самостоятельно.

Так и сделали. Пельмени и вправду оказались вкусные, домашние, хоть и холодные. А говорить ни о чём не хотелось.

Печкин лежал и думал, что вот живёт в России город Кошкин, и никому в этом городе нет дела, что где-то существует Зона и что в этой Зоне существуют большие проблемы… Нет, значит, всё-таки есть кому-то дело, если отстреливают любопытных…

Чем же всё это закончится, думал он. Чем же всё это должно закончиться у меня в сценарии? Ведь в жизни не бывает ярких, Ударных, эффектных финалов. Если победа – так она достигнута с такими потерями и разрушениями, которые обесценивают результаты. А если нет потерь – так в основе победы лежит какая-нибудь подляна, и это не хитрый ход всезнающего героя, а подкуп, предательство или уж такое преимущество в средствах, что опять-таки грош цена такой победе… А чаще всего коллизия никак не разрешается, она попросту сходит на нет со смертью кого-нибудь из участников… Или просто за давностью лет…

Может, вообще стоило бы выстраивать собственную жизнь как роман. И постоянно себя контролировать. Если данный эпизод будет неинтересен читателю – значит и тебе самому он не очень-то полезен по жизни, надо проскочить, проговорить, прописать его как можно скорее. Этак впору целую философию создать или даже религию…

Что мы рассчитываем найти? Историю болезни? Может быть, вещи, изъятые у пациента? Но если бы можно было идентифицировать его личность по вещам, это давно бы сделали… Или нет? Или Белого кто-то спрятал в этом санатории? Зачем? Нежелательный свидетель? Наследник несметных богатств? Вряд ли. Тогда бы его попросту оптимизировали, как сейчас принято выражаться. И не только выражаться. Заказал же кто-то Белого этому снайперу… Нет, сначала его хотели похитить… А когда не вышло…

Зачем мы ввязались в эту авантюру? Трах, бах – поехали! Поехали ни по что, вернемся ни с чем… Семь лет в наше время долгий срок, почти вечность. Все усилия отважных разведчиков могут захлебнуться в провинциальном хмельном киселе. Уже, считай, захлебнулись…

И зачем мы бомжа этого с собой потащили? Он-то при чём? Ну, загипнотизировал его кто-то… Хотя кой чёрт загипнотизировал? А этот безумный стробоскоп в баре? И неизвестно, чем бы ещё кончилось сумасшедшее кружение, если бы не Топтыгин с медным чайником… А не будь чайник медным? Может, на Посланца Чёрного Властелина только медь действует? Или кипяток? Или оба элемента в сочетании? Какой вздор лезет в голову. Точно, Зона сводит с ума, и стоило бы мне полежать в санатории «Глубокий сон», полечиться… Вот получу гонорар и лягу…

Нет, для чего-то он здесь нужен, Паша Эмильевич.

И пояс на него напялили – зачем? Принёс же чёрт не вовремя этого шахида-бакалавра! Шахид должен появляться только в самый ответственный момент, как ружьё в третьем акте…

Пояс нужно снять с бомжа. В конце концов, Посланца я сам себе придумал. Кто мы такие, чтобы распоряжаться чужими жизнями? Здесь не Зона, и нечего тащить с собой тамошние порядки… Мы ведь, по сути дела, похитили человека, и давешние менты с поминок вправе нас арестовать. Сталкеров недоделанных.

А Майору тоже надо бы полечиться. Когда я спросил его, зачем он Гороху голову отпилил. Майор сказал, что киллера уже дважды хоронили – на Кипре и в Ванкувере, и без головы никто бы ему не поверил… А так ушла посылочка в самые высокие московские кабинеты, покатилась голова убийцы по ковровым дорожкам, как при Иване свет Васильевиче… Вот оно, новое средневековье во всей красе… И мы сами его укрепляем делишками своими скорбными… Вместо того чтобы опомниться и спросить себя: зачем? Потому что в очередной раз вышла перемена вечным ценностям?

Печкин решительно поднялся и зажёг лампу.

На раскладушке Паши Черентая снова лежал Посланец Чёрного Властелина – гладкое, стёртое, нечеловеческое лицо, сомкнутые веки с какими-то иероглифами…

– Видишь, – прошептал Майор.

В одной руке его был пистолет, в другой – пульт взрывателя.

– У него бывает. Когда спит, – сказал Майор. – Я это ещё там. Заметил. Прорезается. Иначе давно бы уже. Денег дал. Ксиву. И пинка. Чтобы летел до Владивостока.

– Чего не спишь? – только и сумел сказать Печкин. – Если бы он хотел, он сам бы уж давно… Ещё в поезде или даже раньше…

– Я долго могу. Не спать, – сказал Майор. – Теперь ты. Постереги. Пистолет сними. С предохранителя. А то вы вечно.

Печкин выключил лампу, проследовал к постели, залез под одеяло и свернулся калачиком, чтобы согреться. Потом вспомнил, извлёк из-под подушки «беретту», но снимать с предохранителя всё-таки не стал – он был штатским человеком, ещё отстрелишь себе чего-нибудь…

В такие зимние ночи кажется, что рассвет не наступит никогда. В теле просыпаются всякие скрытые болезни, начинает саднить горло, ноют суставы и бурчит в животе. И сама жизнь представляется лишённой всякого смысла… Тем более что так оно и есть…

Час Быка. Свирепая тоска перед рассветом.

Вдруг журналист понял, что мешало ему заснуть.

Тишина. Большой город никогда не смолкает. Зона никогда не смолкает. А тут так тихо, что слышен даже ход наручных часов.

Тишина.

Не даёт уснуть.

Тишина.

Не спать.

Да и нельзя ведь спать…

Кончилась их авантюра просто, буднично и безнадёжно. Майор поднялся раньше всех и растолкал часового Печкина:

– Вставай. Страж неусыпный. Одевайся.

Печкин поднялся и не знал, куда глаза девать от стыда. Паша Черентай сидел за столом и питался оставшимися пельменями – прежний бомжик-воришка.

Майор тоже был одет и смотрел на журналиста с жалостью.

– Если бы в Зоне. Нас бы уже давно. Расстрелять бы тебя. На воротах. Из поганого ружья.

– Да я как-то неожиданно, – сказал Печкин.

– Нет, – сказал Майор. – Так всегда бывает. С некоторыми. Теперь бы кофе. Крепкого. Мужского рода.

И тут же раздался стук в дверь:

– Артур Иванович! Игорь Моисеевич! Завтракать будете?

– Смотри-ка – имена запомнила! – сказал Печкин. – А я всё никак не привыкну… За что ты меня Моисеичем оформил?

– За дело, – сказал Майор. – Открывай.

Печкин натянул штаны, прошлёпал по ледяным половицам К двери, повернул ключ – и впечатался в стену затылком.

Через две секунды всё было кончено.

Как положено – каски-маски-«абаканы», наручники, шестеро омоновцев и один в гражданском чёрном пальто – самый главный.

Печкин покосился на Майора – дескать, что же ты? Или ты только с бандитами храбрый да умелый? А на своего брата-мента не стоит?

Майор пожал плечами. А на Пашу Эмильевича и смотреть было незачем. Он тут никто. На него и омоновцы не смотрели – заковали и усадили на стул, охранник сзади, как у всех.

Пистолеты лежали на столе. Там же расстелился пояс шахида – сплошная ортопедия на вид, молодец, Мыло. Пластид от поролона на ощупь не отличишь. И его, пояс медицинский, хоть об пол бей. Если они сразу не сообразили про пояс – значит, не профессионалы…

И смертоносный мобильник был тут же…

– Теперь к делу, – сказал главный. Пожилой, с белыми бровями, в старомодной пыжиковой шапке, какие носили раньше все начальники. – Выяснять ваши настоящие имена я не собираюсь. Где деньги?

– Какие. Деньги, – сказал Майор. – Мы не за деньгами.

Белобровый рассмеялся.

– Ну выдержка у вас, мужики! Я бы так не смог! Семь лет терпели, сидели по своим гнёздышкам! А мы-то на здешних ментов грешили, сколько народу пострадало из-за вас… Профессор из дурки, хороший, говорят, был врач…

– Простите, – сказал Печкин. – Это недоразумение. Я известный журналист Дэн Майский, а это ваш коллега… Мы пытались выяснить обстоятельства одного происшествия… Действительно семилетней давности…

– Чего там выяснять, – сказал белобровый. – У психа были деньги. Много денег. Багажник и задняя часть салона. Миллиард или больше. Здешние не брали. Мы за ними следили – может, кто-то на Багамы поедет или маме розовый кадиллак купит… Обязательно кто-нибудь да прокололся бы в городе Кошкине! Оставили мы тут своего человечка…

Печкин догадался, кто этот человечек. Дама-портье, кто же ещё. Самая та работа, все приезжие на учёте… То-то она не пошла на поминки!

– Вот со психа. И спрашивайте, – сказал Майор.

– Ну да, – сказал белобровый. – Психа вы устранили. С понтом он сбежал.

– Простите, – сказал Печкин. – А чьи деньги-то были?

– Главное, что они были, – сказал белобровый. – А теперь их нет. Трюк с машиной был, конечно, ловкий, ничего не скажешь. Ни номеров на двигателе, ни километра на спидометре… То есть ни мили… Не жалко было машину бросать?

– Не жалко, – сказал Печкин. – Потому что мы её и в глаза не видели.

– Я тут не при делах, – пожаловался Черентай. – Просто сосед по номеру… В командировке я… Экспедитор…

– Дойдёт и до тебя, – посулил белобровый. – Всему своё время. С тобой всё понятно, экспедитор. Ну да. Экспедиторы под конвоем не ходят…

– Это ошибка, – сказал Майор. – Слово чести. Я офицер.

– Хрен ты моржовый, а не офицер, – ласково сказал белобровый. – Когда речь идёт о такой сумме, не бывает офицеров и рядовых, все равны.

– Вы не знаете, – сказал Майор. – С кем связались. За эти деньги. Вас на краю. Света найдут. Это не ваши деньги. И не ваш уровень.

– Ага, значит, всё-таки в курсе… Ладно. Сейчас эту гостиничную бабу мои ребята будут резать на куски. А вы услышите, как она орёт. Может, тогда возьмётесь за ум.

– Да хоть и на куски, – сказал Печкин. – Всегда ненавидел эту шпионскую породу, всю жизнь по гостиницам мотаюсь… «Что это у вас, мужчина, пьяная дама после одиннадцати часов делает?» Вот она за всех и ответит…

Что-то дрогнуло в лице белобрысого, и понял журналист Печкин – угадал…

– Они вот тоже меня мучили, – наябедничал Паша Эмильевич. – А чего хотели – непонятно…

– Или с этого шибздика начнём, – сказал белобровый. – Может, он тут и есть ключевая фигура…

– Вы проницательны, – сказал Печкин. – Потому что он и есть тот самый сбежавший псих. Только ему память стёрли капитально. Никакие специалисты не помогли. Вот мы его сюда и привезли – может, в знакомой обстановке чего и вспомнит…

– Если бы мы, – сказал Майор. – Приехали. Чисто за деньгами. То было бы нас. Побольше. И вы бы сюда. Не сунулись. Мы без машины. В сумку. Миллиард не упихаешь. Так что думай.

Белобровый действительно задумался.

– В долю проситесь? Надо прикинуть…

– Нет, – сказал Майор. – С вами. Договориться можно. С хозяином денег. Исключено. Он тогда и вас. И нас. Без различий. С ним. Лучше по-хорошему.

– Значит, это с вашими мы тогда схлестнулись? – сказал белобровый.

– Не обязательно, – сказал Печкин. – Тут много кто этими деньгами интересуется, как бы промежду шестерёнок не угодить…

– А ты ему. Позвони, – сказал Майор. – Вон мобила. Там всего один номер. На крайняк. А я так понимаю. Сейчас крайняк.

– Очень правильно понимаешь, – сказал белобровый бандит взял телефон.

Ну вот и всё, подумал сталкер Печкин. Если бы Майор на то не решился, я бы и сам… Ноги окоченели, не подхватить бы простуду… Нашёл о чём беспокоиться! Потому что живыми нам всё равно отсюда не уйти, так хоть в дурном обществе… Интересно, Господь сочтёт это самоубийством или за мучеников проканаем? Правильно всё, Всеволод Петрович Каргин, настоящий русский офицер. Бомжа только жалко. Хотя я всё ещё могу предупредить…

И Белый не придёт. И ещё мучиться будет из-за того, что послал нас сюда…

Но белобровый гад и сам-то явно колебался – мало ли на кого нарвёшься? Может, там такая крыша, что только с группой армий?

– Спроси Рубика Евгеньевича, – подсказал Печкин. – Это пароль. А то тебя просто пошлют…

И закрыл глаза. И сразу вспомнил чьи-то старые стихи: «Трус притворился храбрым на войне, поскольку спуску трусам не давали. Он бледный в бой катился на броне и вяло балагурил на привале…»

Обычно это помогало в трудную минуту. А кто автор, так теперь и не узнаю…

Но вместо взрыва запрыгал, забрякал по полу тазик из-под холодных пельменей…

Печкин с трудом открыл глаза – тело не слушалось.

По номеру-люкс бесшумно метался чёрный вихрь – клацали затворы, падали тела…

Работал Посланец Чёрного Властелина.

Сейчас он и за нас возьмётся, думал журналист. Правильно его Майор опасался. Значит, вот он когда просыпается… Когда припечёт…

Всё было кончено. Шестеро фальшивых омоновцев валялись по разным углам, белобровый лежал лицом вниз на сплющенной раскладушке…

– Ну вы крутые демоны… – восхищённо сказал Павел Эмильевич Черентаев, антиобщественный элемент. И никакой он уже был не Посланец… И на порванную цепочку наручников смотрел с изумлением…

– Ключ поищи, – скомандовал ему Майор. – Где. Сам знаешь. Опытный.

Черентай нашёл ключ, расстегнул наручники сначала Майору, потом Печкину.

– Менты-то живые, – сообщил он. – Дышат. Их бы того…

– Ну что, Печкин, – сказал Майор. – Будешь их. Кончать.

– Нет, – сказал журналист. – Не могу так…

– А ты. Через не могу. Они бы тебя. Не задумываясь. – В том-то и беда моя, что задумываюсь, – сказал Печкин. – Трагедия всей жизни. Ты уж сам…

– За гада держишь, – сказал Майор. – Нехорошо. Ладно. Сколько-то минут. У нас есть. Потому что. Без стрельбы. И не надо её. На улице их. Неизвестно сколько. Поэтому так.

– Допросить бы атамана, – сказал Печкин.

– Некогда, – сказал Майор. – И незачем. Если уж он. За столько лет. Ничего не надыбал. Это хорошо. Что не закоченели. Раздевай их. Главного я сам. Прошманаю.

Майор собрал документы, сунул Печкину «беретту», стал снимать с одного из бандитов куртку.

– Переодевайся, – сказал он. – Пашу не надо. Мы его выведем. Как бы. Быстрее. Наверняка. У них связь. С теми на улице.

– Нет у них связи, – сказал Печкин. – Они же липовые. То есть мобила-то у главного есть, и не одна…

– Захвати, – сказал Майор. – Деньги тоже.

– Я уже лопатник добыл, – смущённо сказал Паша.

– Ай молодца! – сказал Печкин. – Только руки держи вместе, как ты есть конвоируемый…

Майор, уже переодетый и в маске, вытащил из всех автоматов рожки, прибавил к ним запасные и уложил в печкинскую сумку, благо была почти пустая. Два «абакана» он оставил, остальные свалил в шкаф. Потом подумал и отправил туда же смертоносный пояс. Потом задумчиво поглядел на свой смертоносный мобильник…

Они спустились вниз. Дама-портье вопросительно взглянула.

– Свободна, – просипел журналист не своим голосом. – Вали отсюда побыстрее…

– Гуманист хренов, – тихонько сказал Майор.

Они вышли на крыльцо и увидели, что на другой стороне улицы стоит чёрный «хаммер», а в нём скучает водитель и ещё кто-то.

Майор сделал знак рукой – дескать, бегите наверх, там без вас не управятся. Дисциплина у белобрового была на высоте, никто слова не сказал, и почти уже дошли конвоиры Паши до машины, как вдруг вылетело со звоном стекло и завизжал женский голос:

– Пацаны! Это подстава! Валите их!

– Сама виновата, – сказал Майор. – Падай!

Так единственная кошкинская гостиница «Гостиница» перестала существовать.

Виталий Павлович Климов по прозвищу Киндер, 27 лет

Когда мы с ним познакомились. Белый ещё не был Белым. Его кликали Юношей да Вечной Отмычкой. Но! Уже тогда он себя проявлял.

Везуха у него была – мама дорогая. Именно везуха, а не чуйка. Некогда ему было чуйку выработать. А везуха в Зоне вешь необходимая. Думаешь, почему сталкеры в азартные игры не играют? Потому что власть с картами и рулеткой борется? Как бы не так. Чтобы везуху попусту не тратить, вот почему. Шахматы, шашки – другое дело.

Мы ходили тогда под Намбер Ваном, который сейчас на другой зоне кантуется, с маленькой буквы. Дяденька был сволочной, жадный. Но! Не жестокий. Если что, сразу стрелял, без фокусов. Может, поэтому Белый к нему и потянулся…

Как-то надо было вынести из Зоны хороший хабар. Хороший, редкий, и, главное, срочно его ждали в Предзонье. Не хотелось бы, чтобы военные его себе поимели. Но! Человек предполагает, а боженька не фраер.

Намбер думал, что он великий хитрец. Вот он нас и выбрал – совсем ещё зелёных, а я вообще выглядел как трудный подросток.

Ну а Белый уж таким лохом смотрелся, что даже бандиты на наше добро не позарились. Да и страховали нас до самого Периметра. Мы же без оружия шли, так задумано.

Я нёс пустой новенький контейнер. То есть не совсем пустой, а с мелочью – «фенечки», «кашка», пара «узелков», словом, сувениры, а не артефакты. Зато у Белого контейнер старый, крышка на соплях – явно кто-то выкинул, а салажонок подобрал. Но! Серьёзные в нём вещи хранились – флакон «вселенской смази», две «ракушки» и «сучья погремушка», да ещё какая-то неизвестная мне вещь – самая ценная.

Периметр мы прошли спокойно – не то прикрывали нас хорошо, не то везуха Белого работала. А только выходим мы в Предзонье, садимся в автобус и едем в город Чернигов. Я себя чувствую на седьмом небе, как дембельнутый, а Белому, конечно, этого не понять. Он улицу-то путём перейти не мог, такой был дикий – хуже Топтыгина.

И вот приходим мы в гостиницу «Градецкая». Многоэтажный гадючник, хуже общаги. Тараканы лютуют и мебель разваливается. Но это нам по барабану, потому что нужен нам портье. Ему надо сдать хабар.

Кто этот портье – мы не знаем и не надо нам знать. Нам надо знать одно – на стойке должна стоять табличка: «Дежурный администратор». И от руки должно быть подписано ФИО – «Джобуа Бесик Автандилович». А кто за стойкой сидит, не важно – хоть баба, хоть негр преклонных годов. А если таблички нет, то действовать по другому варианту, но! Речь не об этом.

Табличка на месте, имя тоже. Но не сразу должны мы бросаться к Бесику Автандиловичу, а сперва дождаться, пока настанет полдень. Вроде как мы экономим, не хотим оплачивать лишние сутки.

Сидим в креслах, ждём. Белый читает стихи, чтобы не было скучно. А мне и так не скучно – плейер крутит Тома Уэйтса. Вроде как я Белому несознательный младший братик, такое гоним кино. Хотя я в Зону пришёл пораньше.

Кончились стихи, отхрипел Уэйтс, настал полдень, метнулись мы к стойке. Только метнулись не одни. Но! Это не страшно, потому что не одни же мы хотим поселиться. Есть ещё желающие, так как готель недорогой. Но протягивают эти желающие не паспорта, а удостоверения. И не Бесику Автандиловичу, а нам. А господин Джобуа виновато этак улыбается: ничего, пацаны, всякое бывает, какие ваши годы…

Заводят нас в кабинет – что у вас, ребята, в рюкзаках? А в рюкзаках контейнеры. Ну, за свой я спокоен – такую мелочевку на любой барахолке можно купить у калеки, который сидит с табличкой «Пострадал от Зоны» – по-русски, по-английски и на мове. К тому же по документам я несовершеннолетний. А с Белым хуже. Мы ведь на подробный досмотр не рассчитывали.

Тут же понятые стоят. Капитан Кулиш переписывает каждую песчинку из моих великих сокровищ. Но! Капитан Кулиш меня не знает, а я о нём в курсе. Капитан Кулиш нарочно приехал из Киева, чтобы нас тут перехватить. Значит, шли мы прямо к нему в зубы. Мы шли прямо, а Намбер косвенно – нас же допросят с химией. С химией героев-молодогвардейцев не бывает. Спасибо, Бесик Автандилович.

Мелочь моя на солидное дело явно не тянет. Но! Вот когда они до второго контейнера доберутся… Никакая лоховская внешность не поможет. И святая душа не сработает. Будут нам долго втирать, что плохие дяди втянули нас в грязную авантюру, а сами сидят и посмеиваются в Зоне. Такая у капитана Кулиша служба.

Доходит очередь до Белого. Он спокойно так стоит, потому что плохо представляет, что впереди корячится. И свою позорную коробочку вынимает тоже спокойно. Переворачивает контейнер и высыпает содержимое на стол, на зелёное сукно.

Капитан Кулиш сразу шарахнулся – он-то знает, что может скрываться в контейнере, вынесенном из Зоны. И что бывает при неосторожном обращении с мощными артефактами.

Я тоже знаю, только шарахаться мне некуда, сзади стоят понятые, глазами лупают – не представляют, сколько рентген можно схватить ни за хрен собачий. И не только рентген. В хабаре и «казуист» может заваляться, тогда на готеле «Градецкая» можно поставить жирный крест…

Но! На столе только какие-то камешки, веточки и стекляшки, да ещё консервная банка из-под тушёнки.

– Издеваетесь, сопляки?! – орёт капитан. – Да я вас… да я вам!.

А хрюли нас? Нет такого закона, чтобы в контейнере нельзя было носить камешки, веточки и стекляшки. А тем более банку из-под тушёнки.

Перед понятыми извинился капитан, проводил их до двери, и начали они с помощником нас метелить. Аккуратно так, без синяков. Больно, конечно. Но! Ментов ведь тоже можно понять! Больше-то ничего с нами нельзя сделать! А делать что-то надо! Ихняя служба и опасна, и трудна!

Плейер мой себе оставили, на добрую память.

В итоге вынесли нас из готеля на пинках. Почесали мы рёбра и пошли, солнцем палимы. Белый удивляется, за что это нас так жестоко мудохали. Ведь мы же ничего запретного и опасного не выносили…

Вот именно за это, говорю.

Поели мы вареников с вишней в кафешке и потянулись домой – то есть в Зону. Плача и рыдая.

Намбер нас встречает на условленном месте – за блокпостом в Чапаевке. И по рожам нашим определяет весь расклад…

Нет, о том, что мы сами толкнули хабар на сторону, и речи не шло. Меня за крысу не держали, а Белый вообще считался блаженным по причине противоестественной честности. Он даже весь свой мусор обратно приволок. Но! Куда же правильный-то хабар делся, на двести тысяч долларов? Клиент не поймёт…

Я этой цифры, конечно, не знал, а и знал бы – скрысятничать не решился. Нашли бы меня и в Китае.

Но! Понимаю я, что всё равно тут, на железнодорожном разъезде, и прекратятся наши молодые жизни. Потому что надо же то-то делать! И хорошо, если просто пристрелят!

А Белый, вижу, этого не понимает. Ему страшно неудобно, что он людей подвёл. Но почему? Контейнер же опечатанный был!

Но, на счастье наше, пришёл Намбер Ван не только со своими подручными. Там и другие люди были.

Батюшка первым начал на него крошить батон – зачем отроков послал к халдеям в огненную печку? Разве это по-божески? И почему доверился тому, кого прямо так и зовут – Бесик?

Сразу нас повалить поп не дал, решили созвать совет из заинтересованных солидных людей.

Толковали долго, и старый сталкер Бабай сказал – да, встречаются люди, которые портят хабар. Не намеренно, а просто так получается. Да хоть Призрака взять – у него «волчьи слёзы» долго не живут, садятся мигом, как китайские батарейки. Ни у кого не садятся, а у него садятся!

Но эта тема как-то развития не получила.

А потом вышел Жареный и сказал:

– Ты, Намбер, сам виноват. И ты за пацанов бога молить должен, что так всё обошлось. Иначе стали бы их крутить по полной, и тогда вылез бы наружу второй вариант. А стали бы они разматывать клубочек по второму варианту, так очень бы ментура далеко зашла, сам соображать должен. Поэтому ты лично туда пойдёшь и лично с Бесика спросишь. С молодых спроса нет, а весь долг на тебе… Да уж не сам ли ты те камешки пацану насыпал?

Долго ждал Жареный случая прищучить Намбера. Дождался.

И пошёл тогда уже Намбер Ван солнцем палимый. Но не дошёл до города Чернигова, по дороге попался.

А я сделал вывод – верно говорят в аэропортах, не принимайте от посторонних людей никаких посылок.

Белый тоже сделал вывод – и с тех пор держится подальше от любых артефактов…

– Черентай, – сказал Майор. – Тут есть. Какой-нибудь овраг. Или котлован. Или карьер.

– Откуда ж мне знать? – сказал Паша. – Я только вдоль железки ориентируюсь.

По городу они проехали спокойно – взрыв в гостинице не только не привлёк никого, наоборот, все даже вроде бы попрятались – видать, крепко их напугал покойный белобровый пахан.

И возле ёлки на площади никого не наблюдалось…

Город Кошкин вообще был такой провинциальный, что до него даже реклама как следует не добралась. Если не считать жуткого баннера с логотипом «Русское мясо» на выезде.

– Давайте хоть сколько-нибудь проедем до санатория, – сказал Печкин. – А потом уж и «хаммера» свалим с трассы… Слушай, разве праворульные «хаммеры» бывают?

– Не нравится мне, – сказал Майор. – Твой план. Но попробуем. Тем более. Попуток не видно.

Да и встречных машин не попадалось, словно объявлена была воздушная тревога, и весь транспорт из города уже укатил куда-то, битком набитый…

Разгонять машину Майор не стал – сам внимательно смотрел по сторонам и журналиста заставил.

Некоторое время они ехали молча, потом Майор сказал:

– За нами. Менты. Приготовься.

– Будем отстреливаться? – сказал Печкин.

– По обстоятельствам, – сказал Майор.

– Чёрный «хаммер», прижаться к обочине и остановиться! – раздался голос из динамика. – Чёрный «хаммер»…

Майор прибавил газу.

– Догоняют, – сказал Печкин.

– Фигня, – сказал Майор. – Оторвёмся.

– Нет, – сказал Печкин. – Не уйдём. О, блин… Да они что – с ума сдурели? Милицейский «вольво» резко поравнялся с их машиной, но шёл не параллельно, а…

– Врубай «обратку»!!! – заорал Майор.

Санаторий «Глубокий сон» был окружён высокой кирпичной стеной – можно было бы предположить, что раньше это здание было тюрьмой, но нет – не древняя кладка была, и кирпич какой-то затейливый, с вытисненным узором.

Ворота в стене тоже выглядели современно, в стиле «техно» – с какими-то датчиками, со множественными глазками камер.

– Ментовскую сбрую снимем? – сказал Печкин. – В гражданке пойдём?

Майор поколебался.

– Снимем, – решился он. – Тут серьёзно. Тут и запрос могут. Особенно после. Такого визита.

– Хотел бы я знать, о чём Сергей Сергеич её спрашивал, – сказал Печкин. – Была бы у меня сенсация…

– Перетопчешься, – сказал Майор.

– А вот шапочку-маску я оставлю, – сказал Печкин. – Жарко мне в топтыгинском подарке. Не сперли бы это лохматое чудо!

Майор вышел из машины, подошёл к воротам и нажал единственную кнопку.

– Ваш номер, – прозвучал безжизненный дамский голос.

– Седьмой, – сказал Майор, потому что сказать «первый» было бы неубедительно.

– Вы академик Брыксин?

– Да, – сказал Майор. – Хрен ли там. Академик.

– Вставьте в драйвер вашу личную карточку.

– Какую. Карточку.

– Карточку посетителя. Когда вы записывались на приём, вы получили карточку посетителя. Вставьте её.

– Вставь себе, – сказал Майор. – Монгольский вибратор. Четырёхлопастной. С изменяющейся геометрией.

– Не хулиганьте.

Печкин понял, что Майор может всё испортить, если не уже. Он подошёл поближе, наклонился к дырочкам микрофона и сказал:

– Простите его. Он волнуется. Мы привезли больного.

– У нас нет больных. У нас отдыхающие. Это санаторий.

– Пусть будет так, – сказал Печкин. – Мы привезли отдыхающего. Он в критическом состоянии. Мы заплатим.

– К сожалению, мы никого не принимаем в приёмные дни, – сказала дама с некоторым даже сочувствием.

– Так они же приёмные, – сказал Печкин, чувствуя себя персонажем не то Кафки, не то Ионеско.

– Я имею в виду дни, когда принимает Домнушка, – пояснила невидимая дама. – Если вы к ней, то у нас предварительная запись.

– Ладно, – сказал Печкин. – Запишите нас предварительно.

– Предварительная запись производится в дни предварительной записи. Послезавтра будет как раз такой день. Тогда вы приедете и запишитесь. Вам назначат дату приёма.

– И сколько ждать?

– Около года, – сказала дама. – К Домнушке все хотят.

– Интересно, – сказал Печкин Майору, – в машине у бандюков есть палатка? Ведь гостиницу мы оптимизировали…

– Захлопнись. Папанин, – сказал Майор. – Гражданочка. Мы из милиции. Наш задержанный нуждается. В срочной помощи.

– Он истекает, – добавил на всякий случай Печкин.

– Да я ещё тогда отлил, когда с ментами, – обиделся конвоируемый Паша.

Майор задумчиво постучал костяшками пальцев по металлу, прислушался к звуку и поглядел на «хаммер» – видимо, прикидывал, можно ли на нём протаранить ворота…

– Не хулиганьте, – сказала дама. – Вы можете разбудить отдыхающих.

– Послушайте, – сказал Печкин. – Нам действительно срочно надо попасть к вашему начальству. Вы мешаете следствию…

– Начальства сегодня нет, – сказала дама. – Сегодня принимает Домнушка. А вы не записаны.

– Мы заплатим, – сказал Майор. – Сколько потребуется.

– Много потребуется, – сказала дама. – Вы столько не зарабатываете.

– А вы попробуйте, – сказал Печкин. – Кому деньги передать?

– Перечислите на банковский счёт санатория, – сказала дама.

– А кэшем?

– Гражданин начальник, – сказала дама. – Вы откуда такой? Кто же нынче с наличкой связывается?

Печкин в растерянности отошёл и отозвал Майора.

– Зря ты про милицию ляпнул, – сказал журналист. – Теперь она нас ни за что не пустит. И никакого ордера у нас нет…

– Отведите машину на парковку, – потребовала дама. – Вон люди приехали…

Про парковку она сказала вовремя, еле успели, потому что к санаторию один за другим стали подъезжать автомобили – по большей части дорогие иномарки с московскими номерами.

Из машин стали выходить своевременно записавшиеся счастливцы.

– Ничего себе, – сказал Печкин. – Какие люди! Гламур на гламуре! Белла Блэк! Адвокат Схимник! Банкир Мальчуков! А вот и академик Брыксин!

Он называл всё новые и новые громкие имена, но в большинстве своём они ничего не говорили Майору. Он никогда не вращался в высших сферах.

– «Зуда», – сказал Майор. – У нас есть «зуда».

– «Зуда» в помещении хороша, – вздохнул Печкин. – А нас туда не пустят. Да и пустили бы – что толку? Выбегут все из санатория в дикой панике, включая психов.

– Ну, – сказал Майор. – А мы пройдём. Тихонько. Подсунем кому-нибудь. Паша и подсунет. В карман. Или в сумочку. Она пока разгонится…

– Сева, – сказал журналист. – Нам люди нужны. А они разбегутся. И когда-то ещё в себя придут! К тому же там и настоящие больные лежат. Негуманно!

– Резон, – сказал Майор. – Тогда не знаю. «Ниточки» у нас нет. Дырку в воротах. Не вырежем.

– Размечтался, – сказал Печкин. – Вот же не везёт! Какой репортаж можно было бы забацать! А я не при исполнении…

– Попробуй, – сказал Майор. – Купить место. В очереди. Они жадные. Все.

– Я тоже жадный, – сказал Печкин. – Не для того Белый копил бабки.

– А откуда, – сказал Майор. – У него столько.

– Ты что, не знаешь? – удивился журналист. – Ему же принято отстёгивать за спасение, хоть он сам никогда не попросит. Сдаёшь Арчибальду хабар – пять процентов Белому, как закон… Вот и накопилось. Очень он хочет свою личность выяснить.

– Не знал, – сказал Майор. – Почему не сказали.

– Потому что это все должны знать, – сказал Печкин, и тут в голову ему пришла кое-какая мысль.

Лавируя среди автомобилей, он подошёл к академику Брыксину. Академик был настоящий, из советского времени. Борода клинышком, шаляпинская шуба распахнута, вокруг ассистенты…

– Игорь Кузьмич, здравствуйте, – поклонился Печкин.

Академик взглянул на него с явным неудовольствием:

– Не имею чести знать…

– Ещё как имеете, – сказал Печкин. – Года три назад я делал статью для «Русского натуралиста» про вашу комиссию по лженауке. И встретить вас в очереди на приём к гадалке ну никак не ожидал… Вы, помнится, так негодовали тогда, так шарлатанов обличали, покруче покойного Гинзбурга!

– А-а, это вы, – сказал Брыксин с ещё большим неудовольствием. – Ну, Домнушка не совсем гадалка, она, скорее, феномен, достойный изучения…

– Это вы своим коллегам доказывать будете, – сказал Печкин. – Они вас живьём съедят…

– Зубы обломают, – высокомерно сказал академик. – Оказывается, вы дешёвый шантажист, а мне тогда показались вполне здравомыслящей и образованной личностью… И статья получилась довольно грамотной и толковой, без ляпсусов…

– Игорь Кузьмич, – сказал Печкин. – Понимаете, нам очень надо туда пройти. Не для сенсации, а по делу. Очень важному делу.

– Если вам деньги нужны, так не дам я вам денег, – сказал академик. – Хрен вам, молодой человек. Во-от такенный!

И даже показал, какой именно.

– Денег мне не нужно, – сказал Печкин. – Мне туда нужно. За ворота. А вот у меня есть кое-что, что могло бы вас заинтересовать.

– И что именно? – ухмыльнулся учёный.

– Артефакт, – сказал журналист.

– Эти артефакты, – сказал академик, – в мою лабораторию тащат ящиками. Настоящий – один из ста. Учтите, я год проработал на Янтаре…

– У меня настоящий, – сказал Печкин.

– И что же это?

– «Обратка», – сказал журналист. – Настоящая «обратка». Он вытащил из-за пазухи коробочку и открыл её.

Глаза Игоря Кузьмича загорелись тревожным пламенем. Он схватил коробочку и впился взглядом в её содержимое.

– Траченная? – сказал он.

– Только дважды, – сказал Печкин. – Поневоле пришлось…

– Давно вынесена из Зоны?

– Два дня, – сказал Печкин. – Видите – ещё искрит. И вибрация чувствуется… На стенд её надо, пока не сдохла.

– Сколько хотите? – сказал академик дрожащим голосом.

– Мы родной науке не вороги, – сказал Печкин. – Гусары денег не берут-с. Я же сказал – нам нужно туда пройти. Поэтому давайте осуществим трансфер – вы отдаёте мне своё место, я вам артефакт… Это здесь возможно – продать очередь?

– Ещё как возможно, – торжествующе сказал академик. – Тут есть ребята, которые только этим и кормятся, как барыги возле театра на Таганке – впрочем, вы вряд ли можете это помнить. И даже мы, бедные студенты, этим порой промышляли… Где вы её взяли?

– Знакомый сталкер подарил, – честно сказал Печкин.

– Царский подарок, – сказал академик. – Что значит разоблачение какой-то Домнушки по сравнению с Нобелевкой?

В приёмной предсказательницы посетителей встречал огромный портрет крошечной скрюченной старушки, закутанной в пёструю индийскую шаль и сидящей в инвалидной каталке. За спиной старушки были изображены самые яркие представители российской элиты, перечислять которых уже с души воротило – потому что они и так мельтешат везде, тогда как мы с вами практически нигде.

Элитные рыла сияли: видимо, бабуля только что всем им предсказала долгую счастливую жизнь – то есть ещё дольше и счастливее, чем они уже имели. Новые назначения, новые месторождения, новые ангажементы, новые гранты, новые откаты…

Вдоль нижнего края полотна шли буквы:

РУССКАЯ ВАНГА ВИДИТ ТЕБЯ!

И помельче:

«Фотографировать запрещается».

Очеса у старушки были не нарисованные – в полотно художник-новатор смело вставил стеклянные глазные протезы, отчего зрителю становилось страшновато.

Печкин отметил про себя, что для последнего визитёра на картине нет места. Интересно, кого-нибудь придётся замазать? И кого именно?

Ковёр под ногами – повышенной ворсистости, по нему даже ступать было неловко. С потолка свисала роскошная хрустальная люстра из семи ярусов. Пройти под люстрой мог бы разве что Киндер, и то пригнувшись, поэтому её обходили.

Зато вдоль стен тянулись ряды простых деревянных откидных кресел – как в старых кинотеатрах. Оттого вновь приехавшие випы вынуждены были сидеть плечом к плечу – даже те, кто в жизни бы не присел с вынужденным соседом на одном гектаре. Русская Ванга стремилась уравнять всех. Посетителю должно быть неудобно, как сказал один литературный персонаж, иначе какое от него удовольствие?

Кое-кого из бомонда журналист знал лично и даже хотел подойти, но Майор показал ему кулак.

Они скромно присели на последних местах, зажав между собой Черентая. Черентай вертел головой, словно подросток, обманом пробравшийся в берлинский музее порнографии на станции Цоо.

Из колонок лилась музыка для релакса, и женский голос то и дело наставлял:

– Соблюдайте тишину. Не повышайте голоса. Не курите. Не лузгайте семечки. Отключите мобильную связь. Прекратите жевать. Не бросайте на пол жевательную резинку. Не прилепляйте её к поручням кресел и сиденьям. Не разваливайтесь. Не закидывайте ногу на ногу. Сосредоточьтесь на вашем вопросе. Верная формулировка – залог адекватного ответа…

Первая посетительница всё не выходила. Остальные мало-помалу стали переговариваться полушёпотом. До Печкина, сидевшего на отшибе, доносились обрывки фраз:

– …может прервать беременность по фотографии биологического отца ребёнка…

– …заговорила его от положительного результата пробы на допинг…

– …предсказала отставку мэра Москвы, когда он был ещё простым прорабом…

– …дала ему оберег от угорания с любовницей в гараже и от триппера заодно…

– …и его мочой, говорит, побрызгай вокруг особняка – тогда туда даже с ордером никто не сунется…

– …и если через эти очки на людей глядеть, то головы у всей семёрки покажутся собачьи…

– …нет, говорит Домнушка, знак твой теперь не Козерог, а Вилы. И точно – застрелили его через три месяца…

– …ясен пень – бабка в теме…

– …нужно в полнолуние, в самую полночь, взять из дубового ящика много денег и принести председателю суда в узелке из некрашеного индийского льна…

– …только пули, сказала, возьми не простые, а со смещённым центром тяжести – тогда крепко присохнет к тебе суженый…

– …белому петуху на Ивана Купалу отруби голову на еловом пне – и в три дня разорится твой Фицуотер…

Широк, видно, был диапазон у русской Ванги!

Наконец вышла первая посетительница, прижимая к носу мокрый платок. На все негромкие вопросы она только отмахивалась. Кто-то сказал ей вслед:

– Если на каждые «поющие трусы» столько времени тратить, то нам тут неделю сидеть!

– В следующий раз вас выведут, гражданка, – сказали колонки. – Настоятельно рекомендую всем воздерживаться от комментариев. В туалет выходить только по одному в сопровождении служителя…

– Строго у неё тут, – сказал Печкин и замахал рукой служителю – наверняка тот был здешний санитар.

Майор кивком одобрил его затею. В конце концов, они не к бабке пришли.

Туалет, как и всё прочее, был шикарный – сияющая его чистота как-то не вязалась с низменным предназначением…

– Покурим? – сказал Печкин санитару. – Настоящий «Кент», не Молдавия…

– Тут датчики кругом, – сказал санитар, и Печкин потащил пачку обратно в карман.

– Только мы их, конечно, отключили, – успокоил санитар и взял сигарету.

Они уселись в массажные кресла чёрной кожи. Под спиной журналиста задвигались валики. Почему в туалете такая роскошь, а важных людей держат в чёрном теле?

– Давно служишь? – сказал Печкин.

– Как с армии пришёл, – сказал служитель.

Судя по лицу, из армии он пришёл еще тогда, когда она была действительно армией.

– Слышал я, – сказал Печкин, – что была у вас лет семь назад какая-то заварушка. Зарезали кого-то… Это правда?

– Брехня, – сказал санитар. – Никого у нас не резали. Главврач пропал – это да, это было. Пациенты сбегали – было. А резать никого не резали… Угрожали, правда, нервы портили…

– Вот и славно, – сказал Печкин. – Собственно, меня пока библиотека интересует…

– Библиотека сегодня не работает, – сказал санитар. – Потому что работает Домнушка. Не до чтения.

– Много работы? – сочувственно сказал Печкин.

– Сегодня – да, – сказал санитар. – Такие заполошные в очереди попадаются – куда нашим буйным. Одного депутата даже зафиксировать пришлось… Ну ты понял кого.

– Однозначно, – согласился Печкин.

Он хотел спросить про библиотекаршу, но голос незримой надзирательницы достал их и в этом укромном месте:

– Спецперсоналу собраться в холле!

– Ещё один психопат, мать его дивизию! – сказал санитар и спешно заплевал окурок. – Не-ет, с нашим контингентом спокойнее…

И устремился к выходу.

Печкин тоже встал и пошёл – всё-таки он журналист, должен быть в гуще событий…

В холле орали, причём все.

Два санитара пытались удержать невысокого мужичка в дорогом сером костюме и в очках в золотой оправе на одутловатом лице. Двое других амбалов пытались помешать служителям санатория.

Печкин узнал дебошира и саркастически улыбнулся.

– Аферистка! – кричал мужичок. – Старая дура! Провокаторша! Небось с немцами сотрудничала! Я всю вашу лавочку выведу на чистую воду! Арестовать её! Истремистка! Это моральный теракт против нашего директората!

Тут встал Майор и молча ткнул крикуну в лицо свое липовое удостоверение – до сих пор помогало.

– Напишите заявление, – сказал он. – При мне. Будут приняты соответствующие. Разберёмся. Без паники. Ваши документы.

Дебошир посмотрел на дерзкого и заорал ещё громче:

– Этого тоже арестовать! Погонами ответишь за пособничество! Деньги назад! Это не предсказание, а разжигание!

Амбалы-телохранители вельможного крикуна достали пистолеты, но Майор стремительно и ловко подскочил сзади и ударил их лбами друг о друга. Для этого ему даже пришлось подпрыгнуть.

Оставшись без охраны, мужичок сник и заткнулся. Кто-то достал фотоаппарат, и холл озарила вспышка. Скандалист закрыл лицо руками.

Остальное довершили санитары, выбросившие всех троих из приёмной.

– Не бейте его, мы и так живём в аду. Но ему запрещено впредь появляться здесь, – запоздало провозгласили колонки.

Печкин вздрогнул.

Оставшиеся посетители вздохнули и почувствовали даже некую солидарность: уж мы-то не станем себя так безобразно вести, уж мы-то с великим уважением отнесёмся к словам русской Ванги, без базара…

И действительно – очередь пошла быстрее, и хотя не все выходили из кабинета с весёлыми лицами, но вели себя вполне прилично.

– Пойдём, – сказал Печкин, когда подошла их очередь. – Неужели тебе не интересно?

– Нет, – сказал Майор. – Но пойдём.

– Вы что – все трое? – сказал знакомый санитар.

– Мы, брат, конвой, – сказал Печкин. – Хорошо бы Домнушка помогла нам этого злодея раскусить…

Он кивнул на Пашу и с ужасом увидел, что бомжик беспечно играется с жемчужным колье. На минуту нельзя было оставить Пашу Черентая!

– Домнушка раскусит, – сказал санитар. – Не таких разоблачала. Значит, вы не для себя, а для дела… Уважаю!

Он отодвинул рукой бархатную портьеру и пропустил троицу в помещение, где принимала Домнушка.

Здесь было не так роскошно, как в предбаннике, – журнальный столик со свежим номером «Эсквайра», простые венские стулья, иконы в красном углу…

Домнушка оказалась в точности такой, как на картине, – только за инвалидным креслом не випы стояли, а одна молодая женщина в белом халате.

– Послушаю вас, – сказала Домнушка. – Небось бандиты? От пули заговорить? Так это не по моей части…

– Мы, – сказал Майор. – Наоборот.

– А какая разница? – сказала Домнушка. Голос у неё был низкий и не соответствовал маленькому телу. – Аура у вас одинаковая, карма аналогичная, цвет радужки схожий, напряжение биополя сопоставимое…

– Матушка, – проникновенно сказал Печкин. – Едино Фемиде служим слепошарой, без гнева и пристрастия. Не сочти за труд, идентифицируй нам этого злодея…

И указал на Черентая, съёжившегося перед пронзительным взором русской Ванги.

Домнушка сняла круглые очки, протёрла их шалью и снова воззрилась на воришку.

– Вижу… – грозно сказала она. – Вижу, что… Что вы с ним сделали, негодяи? Мальчик мой, что они с тобой сделали?

Она вскочила, и оказалось, что тщедушное тельце было всего лишь манекеном, а ростом Домнушка была повыше Печкина.

– Это не он, – сказал журналист. – А тот, кого вы имеете в виду, шлёт вам поклон, Кира Петровна…

Кира Петровна Мошкова, она же Домнушка, 77 лет

Юноша всё верно вам сказал, точнее – как он знал. Как ему позволили знать.

Своих детей у меня никогда не было. Двоих мужей я потеряла. Одного убило государство, другого – просто бандиты, без полномочий. Когда этот мальчик появился в «Глубоком сне», я вдруг сразу поняла – не выйдет он отсюда.

У меня в библиотеке персонал устроил что-то вроде чайного клуба – от начальства скрывались, приходили просто поболтать, так что тайн для меня не существовало. Я весьма органично вписалась в этот элитный дурдом.

Только не вздумайте произнести это слово при ком-нибудь из больных! Санаторий у нас, санаторий. Когда-то здесь была усадьба графа Редкозубова. Не смейтесь, дворянские фамилии частенько звучат весьма забавно в сочетании с титулом. До сих пор сохранилось несколько лип от господской усадьбы. Конечно, прежней красоты не вернуть, но уж сделали, что смогли.

И в библиотеке есть несколько графских книг, не всё успели извести на самокрутки. Даже прижизненное издание «Путешествия» Радищева тут было! Эту книгу предки мои в руках держали и матушку императрицу поминали русским словом!

А надобно вам знать, что предок мой – декабрист Пётр Илларионович Мошков. Не самый известный, не самый громкий. Если считать, что Движение 14 декабря – это всего лишь «сто прапорщиков», то он был где-то девяносто девятым. Тем не менее в нашем роду в его честь одного из мужчин непременно называли Петром. И все Петры выживали! Вы, нынешние, не представляете, какой была тогда детская смертность. Это сейчас мамочки сходят с ума, выхаживая самых безнадёжных, а в те времена было просто: схоронила, повыла, забыла, нового понесла. Хоть крестьянка, хоть княгиня…

Вы меня как-то останавливайте, что ли, если я отвлекусь. Нечасто бывают у меня достойные собеседники. А обсуждать с санитарками новости города Кошкина мне смертная тоска.

Так вот. Юноша. Так у нас и повелось – Юноша и Юноша. Очень уж молодо он тогда выглядел. Я как вашего Павла Эмильевича увидела, так сердце и обмерло. Пропал мой мальчик. Спился, истаскался, опустился… Так и странствовал все эти годы – без имени, без родных, с искалеченной памятью…

Слава Богу, что это не так. Но всё-таки сходство поразительное. Словно кто-то взял близнецов, дал им разные судьбы и решил посмотреть, что из этого получится.

Наверное, я воспитывала Юношу неправильно. В нынешнем веке нет места таким чистым сердцам, да и в двадцатом веке тоже не было. «Но если он скажет: «солги» – солги. Но если он скажет: «убей» – убей, это не для человека». А ведь поэт написал, и не из последних!

Я-то надеялась, что через несколько лет Юноша всё же как-то приспособится, сумеет самостоятельно выжить в таком маленьком захолустном городке. Да хотя бы сменит меня в библиотеке – чем для него не работа!

Павел Эмильевич, извольте вынуть из кармана бронзового дракончика! Да-да, я видела! Нет, это не мой мальчик. Тому бы в голову не пришло взять чужую вещь…

Ну, господин Каргин, это уж слишком! Поздно его затрещинами воспитывать! Лёгкие телесные наказания уместны в более раннем возрасте, а теперь они способны только озлобить вашего подопечного…

Так вот, отпускала я Юношу в мир не с лёгким сердцем и до срока. Да ещё с таким спутником! Но альтернатива была вовсе уж неприемлемой. Обязательно приспособила бы его эта организация к какому-нибудь грязному делу, использовала его чистоту и наивность для умножения зла…

Но зло всё равно свершилось. Бедный мальчик поверил Сильверу и все эти годы терзался чувством вины. Поэтому и стал выполнять свою благородную миссию в вашей проклятой Зоне… Надеялся искупить…

Постарайтесь сообщить ему как можно скорее, что я жива и санитары все налицо, кроме уволившихся и померших естественной смертью от алкоголизма. Пьют у нас тут. И в санатории, и в городе. Ах, уже познакомились? Поздравляю.

А по поводу обстоятельств появления Юноши не могу вам сказать ничего определённого. В моём чайном клубе собирались все городские слухи и сплетни, но были они столь нелепы и противоречивы, что выстроить из них ясную и разумную картину я так и не смогла. Сами посудите – брошенный в леске у въезда в город «роллс-ройс», битком набитый долларами! Таинственное исчезновение этих долларов! Перестрелка милиции с большой бандой! Похищение профессора Сметанича!

Я считаю, что денег никаких не было, а перестрелка произошла между самими милиционерами из-за автомобиля.

Погиб тогдашний начальник милиции майор Щербатых. По официальной версии – от бандитской пули. А по-моему, продали наши церберы «роллс-ройс» в областном центре, загуляли и устроили «русскую рулетку». Тоже мне – гусары в маренго!

Правда, какие-то типы время от времени появляются в городке, всё чего-то выискивают, расспрашивают… Подпольных миллионеров ищут – это у нас-то!

И с профессором Сметаничем мне всё ясно. Никто его не похищал и не пытал. Наверняка он выведал под пентоталом у кого-то из скорбных головой олигархов номер банковского счёта и сбежал с медсестрой Капустиной. Та ещё была штучка. Недаром они у меня в читальном зале все глянцевые журналы замусолили. Должно быть, подыскивали себе подходящее бунгало в тропиках.

Да, старушка я злоязычная, этого не отнимешь. А ведь профессор Сметанич меня сюда и пристроил… Ох, грехи наши тяжкие…

Но вернёмся к нашему ягнёнку. Юноша оказался довольно начитанным, но где, когда и при каких обстоятельствах прочитал, к примеру, «Капитанскую дочку» – припомнить никак не мог. Да, ещё он Стивенсона особенно любил. Не «Остров сокровищ», а «Доктор Джекил и мистер Хайд».

И речь его была лишена каких-либо характерных особенностей. Я, конечно, не профессор Хиггинс из «Пигмалиона», но вологодский говорок от воронежского уж как-нибудь отличу. И так его пыталась подловить, и этак. То вдруг задам ему вопрос по-французски или по-английски, словно он иностранный агент. Английский, впрочем, он знал прилично, но уж не как родной.

Ах, его речь похожа на мою? Неудивительно. С ним в основном я и общалась.

И по ассоциациям я его гоняла, и видеофильмы с видами разных городов показывала – и никакого отклика. Чёрный ящик, «китайская комната». Вещь в себе. Никакого просвета…

Вы скажете – ну, нашла себе старая вешалка заделье! Психиатром себя вообразила! А образование у меня библиотечное, хоть и училась в Москве.

Нет, не психиатром я себя вообразила, а строгой, но справедливой маменькой. Не лги, не выражайся, локти на стол не складывай. Люби отечество. Будь верен данному слову. Не бросай друга в беде… А что такое друг? Это, мальчик мой, ты непременно узнаешь…

К сожалению, он вскоре появился, этот… друг.

Повесили его, говорите? Ну и правильно – прости, Господи, душу грешную за такие слова! Смею надеяться, за дело?

А что касается этого маскарада с Домнушкой… Понимаете, когда произошёл дефолт, многие наши высокопоставленные пациенты не только скоропостижно выздоровели, но и взносы свои забрали. Ринулись срочно спасать капиталы. И присело наше заведение на голодный паёк. Зарплату полгода не платили. Забастовку не объявишь, другой работы не найдёшь. Ещё немного – и купит наш санаторий за бесценок какой-нибудь купец Лопахин, и дачи понастроит. Место тут дивное, жаль, вы его летом не видели.

Вот тогда-то я и придумала Домнушку. Персонал меня дружно поддержал, новый главный врач одобрил, даже дал несколько дельных советов. Он с настоящей Вангой был знаком, знал причины её успешных предсказаний.

И начали наши дамы потихоньку распускать слух про вещую бабушку… И пошли потихоньку посетители. Образовалась очередь. Пока гостю подойдёт назначенный срок, я всё, что можно, узнаю о нём из Интернета и других источников. У нас на этот счёт организована целая служба! Такую развели бюрократию, что сразу видно – солидная фирма. Иначе не поверят…

Личной моей выгоды тут нет. Все деньги идут на счёт санатория как благотворительные взносы, не придерёшься.

И шарлатанкой я себя не считаю. Не бедные люди сюда приходят. За глупость и невежество надо платить, и платить щедро.

О чём меня спрашивал Сергей Сергеич? Ну, господин Майский, у меня своя профессиональная этика. Даже неудобно за вас, право.

Понемногу дела наши наладились, но персонал меня не отпускает – говорят, кризис грядёт, терпи, кошёлка старая, коли запряглась. Некогда помирать Домнушке, хотя Кире Петровне Мошковой, последней в роду декабриста, пора бы и честь знать. Скоро пойду на девятый десяток.

Только ведь потом обязательно на могилке моей чудесные исцеления происходить будут!

Это провал, думал Печкин. Разведгруппа вернулась без «языка». Как побитые собаки. Пошумели, повзрывали – и скрылись под уютное крылышко Зоны. Кто бы мог подумать, что здесь сейчас для нас – самое безопасное место… Хорошо ещё, что Белому принесли добрую весть: никакой он не маньяк, а дурачок легковерный. Ну так это ему сама Кира Петровна по телефону сказала…

Не срастается сценарий. И Черентай своими преображениями больше не занимается. Разве что подвести к нему 380 вольт – тогда, может, и… Но Белый не разрешает. Да и кто мы такие, чтобы эксперименты над живыми людьми производить?

А то, что Паша – фактически двойник Белого, только запутывает дело. Два брата-акробата. Двое из ларца, одинаковых с лица. Хотя не очень-то одинаковых. Воришка хлебнул на своём веку… Хрюли толку, что Майор пробил по ментовским базам его биографию с тремя судимостями? Много мы узнали? Что воровать и водяру жрать с мамашей ещё в младших классах стал? Бросит Белый в огонь эту папочку и будет прав… Мы её по дороге изучили на десять рядов.

Не помнит, где он семь лет кантовался! Да сидел, где же ещё. Сидел, как миленький, в колонии на станции Решёты. Далековато, аж за Красноярском. Ну уж туда мы не поехали. Не помнит он… Двое беспамятных на один сюжет – это уже перебор. И опять лакунарная амнезия. До этого года помню, а потом не помню… Вот опять шары залил без закуски и дрыхнет в кресле, загадка века…

И всё-таки кажется мне – упустил я что-то. И вот теперь сижу и смотрю в огонь…

– Чего пригорюнился? – Матадор хлопнул журналиста по плечу.

– Послепраздничная депрессия, – буркнул Печкин. – Мировая скорбь…

– Та нэ журысь, – подошёл с другой стороны Мыло. – Ну, зо Старым Новым роким!

И подсунул стопочку.

Печкин машинально чокнулся с ним и выпил, не почувствовав вкуса.

– Ты прямо как Синильга, – сказал Матадор. – Ей бы радоваться, а она убивается, как будто Белому на фронт ехать. Да у нас тут каждый день фронт! Могла бы и привыкнуть…

– Новая аномалия объявилась, – сказал Киндер. – Называется «снеговик». Наступил – и ледяная статуя! Заметить невозможно, если ПДА не перестроишь… Но! Прежде чем перестроить, кто-то туда вляпаться был должен…

– Кто-то из наших? – сказал Печкин.

– Нет, с Янтаря. Колосков Дима, мэнээс, светлая ему память. Наши-то все по домам сидят, в ресторанах гужуются…

– А ты-то чего не поехал? – сказал Печкин. – Хотя бы к Галке своей под тёплый бочок…

– Галка – пройденный этап, – важно сказал маленький сталкер. – С Галкой у нас жизненные разногласия. Её мировоззрение перестало совпадать с моим…

– Ух ты, – сказал Матадор. – Где же ты в Зоне умудрился мировоззрение подхватить? Уж не от бюрерши ли хорошенькой?

– Сам ты бюрерша, – сказал Киндер. – И Большой просил меня постоянно быть на связи…

– Адъютант его превосходительства, – сказал журналист. – А где само-то превосходительство?

– В Давосе, на совещании, – сказал Киндер. – И вызывать его не велел, там мобилы положено отключать. А то бы я давно ему доложил о ваших успехах… Говорил я тебе, Матадор, нам надо было туда ехать, а не отмычкам этим недоделанным!

– Киндер, – откликнулся Майор. – Выбирай. А то последует.

– Та Киндер бы тамочко сам сказывся, у тый санатории, – сказал Мыло. – Бо вин и так скаженный…

– Упорный народ эти международные паханы, – сказал Печкин. – Я с той зимы не то что на Давос, я на родимые-то снега спокойно глядеть не могу, всё слышу, как снайперки щёлкают и льдинки мне голую спину полосуют… Но всё-таки любопытно было бы узнать – восстановили они здание в прежнем виде или какой архитектурный шедевр забабахали?

– Мегабайт как-то заявил, – сказал Матадор, – что день, когда вольные сталкеры начнут пялиться в телевизор, станет для них последним днём. И он прав. Пират, забудь о стороне родной, когда сигнал к атаке донесётся…

– А смотри, как Мегабайт во время войнушки-то пригодился, – сказал Печкин. – Как он ловко гайдамаков нейтрализовал, как братишку запугал!

– Вообще вольные сталкеры усиленно социализируются, – сказал Матадор. – Каждый солдат должен знать свой маневр. Только не превратиться бы нам в какое-то подобие «Долга»!

– Мыло! – позвал бармен Арчибальд. – Помоги Колчаку на кухне – он опять чуть палец себе не отрезал… Чемпион Зоны по схваткам на ножах называется! Кулинария – это ему не людей резать! То ли дело Топтыгин! Достанет свою ногтечистку – и чук-чук-чук! Всё умеет, хотя Колчаку в сыновья годится…

– Где они нынче с Белым бродят? – сказал Печкин. – Что им там делать? Замёрзшие патрули спасают? Не знаю, как я ему в глаза посмотрю. Что скажу? Что он мне скажет?

– Ничего, – сказал Майор. – Но это ещё хуже.

– Активизируется Зона в последнюю неделю, – сказал Матадор. – Она не дура, так просто заморозить себя не даст. Каждый Выброс помаленьку стравливает снег – значит, весной Зона не превратится в сплошное озеро. Это была бы катастрофа европейского масштаба. Воистину, Звезда Полынь пала бы на воды, и треть вод сделалась бы горькой! А так, может, и обойдётся… Разве что яйцеголовых на Янтаре малость подтопит…

– Не любите вы коллег, коллега! – сказал Печкин. – Завидуете подлинным учёным, этим застрельщикам инноваций! Кстати, что-то не вижу я Батюшки. Не случилось ли чего?

– Он на Материк пошёл – восстанавливаться в сане, – сказал Матадор. – Уж не знаю, положено ли такое по церковному уставу. Если положено – будем к обедне ходить, всенощную стоять… Посты держать…

– Тебе-то что, – сказал Киндер. – Тебе в синагогу надо.

– Надо, – не смутился Матадор. – Только ни одного ребе в Зону и волоком не затащишь. Потому что на столе одна кабанятина. А то бы мы с ним тебя обрезали и устроили потом бар-мицву на весь крещёный мир… С кошерной водкой «Кеглевич» под чудо-юдо-рыбу-фиш… Тебя давно обрезать пора, Да покороче…

Вот всю дорогу, подумал Печкин, друг друга поддевают, даже морды взаимно бьют, а случись что – глотку перегрызут за связчика…

– В Берлине, – сказал он, – я видел вывеску: «Кошерная мойка автомобилей». Гад буду – правда. Каково это читать недобитым альтпартайгеноссен? О, а где же наш морозостойкий бакалавр?

– Пошёл с Батюшкой, – сказал месье Арчибальд.

– За новым поясом шахида?

– Нет. Креститься. Батюшка его распропагандировал. Обещал вернуться, поваром хочет у меня работать. Он, оказывается, по кулинарии бакалавр. Я не против. Будет буйабез варить, луковый суп, марсельская кухня – это что-то…

Со стороны тамбура послышались глухие удары.

– Киндер, отвори, – сказал бармен. – Это Белый – больше некому…

Печкин внутренне сжался. Папка с личным делом безмятежно храпящего Павла Эмильевича жгла ему руки. Вошли Белый и Топтыгин.

– К нам на ёлочку пришли герои сказок Зоны – Дед-Кровосос и Химерочка! – объявил Матадор. – Ёлочка, зажгись холодным радиоактивным огнём…

– Чухню божью молотишь, дядюшка, – строго сказал Топтыгин. Он хорошо обвык в Зоне и уже не слишком уважал старших. – Сивый, а столь глумно баешь, людей поддедюливашь. От дикости так делашь-да. Родитель не похвалит! Арчибан Жанович, дорога душа, чайку-да спроворил бы – замолаживат на дворе, куржаком Зону подёрнуло…

А Белый молчал – ждал, что ему скажут. Он аккуратно снял белый романовский полушубок, свернул его и положил на стул.

Печкин нашёл было покаянные слова, но тут выскочила из кухни растрепанная Синильга, бросилась Белому на шею:

– Наконец-то! Какой ты холодный! Где тебя носило? Пойдём, я тебя переодену, потом кормить буду…

Белый растерянно оглянулся, пожал плечами и пошёл за Синильгой.

– Соскучала тумтаречка за ним, – сказал Топтыгин. – Жалеет она его, аж обмират…

– Счастливый, – сказал Матадор. – А вот меня жалеть некому – ни здесь, ни на Материке.

Ну что мне стоило Белому липовую биографию придумать, сокрушался журналист. Я же профессионал. Такое мог бы жизнеописание нарисовать – граф Монте-Кристо обрыдается. Гарри Поттер волшебную палочку сломает! Сочинил бы про злодеев, которые лишили его и семьи, и памяти, да ещё и бросили на дороге в город Кошкин из-за машины с деньгами. И про деньги что-нибудь убедительное наврал. Его же до сих пор легко обмануть! Тем более что мёртвые злодеи налицо, чуть не десяток. Да он же всё равно не будет проверять. Но Майор встал насмерть – облажались так облажались, нечего теперь горбатого лепить… Правдолюбец хренов… А Белый ведь ждал, что я его по имени назову…

– Опять несёт кого-то, – объявил Киндер, скучавший у оконного дисплея. – Не могу только разобрать, кто. Кто-то незнакомый. Но! Всё равно он мне не нравится…

– Значит, не баба идёт, – догадался Матадор.

– Участковый, – сказал Печкин.

– Участковый у нас уже есть, – сказал Киндер. – Двух Майоров никакая Зона не выдержит.

– Тогда налоговый инспектор, – сказал Печкин. – Узнал, что сталкеры спят неспокойно, вот и пришёл с гуманной целью…

– Знатный на нём тулуп, – сказал Киндер. – До пят. А вот шапочка так себе. И узнать я его не могу, чужой это… Но! Оружия не видно. Хотя под таким зипуном…

– Впусти, – сказал месье Арчибальд. – Поработай за швейцара, а то Колчак ещё и яичной скорлупой порезался, мастер клинка…

– Хрюли Колчак! – послышался с кухни возмущённый голос вышибалы. – Если яйца нечеловеческие! Это мутанта какого-то яйца! Псевдокуриные! Сам бы попробовал такое кокнуть!

– Чем это они нас кормить собрались? – с ужасом сказал Матадор.

Завизжали могучие дверные петли, и Киндер впустил незнакомца. Тулуп на том и в самом деле был знатный, лохматый, вроде бы волчий, а шапочка несерьёзная, вязаная, с помпончиком. Личико сморщенное, смуглое…

– Тю, – сказал Мыло, вытирая руки полотенцем. – Дывысь, громадяны! То ж сам шановный пан Мазафака до нас колядуваты прышкандыбав!

В нормальной пьесе или сценарии, думал Печкин, ближе к финалу приходит королевский посланник. Или божество. Или парторг, если пьеса советская. На худой конец, пропавший сын объявляется. И тогда всё становится на свои места. А тут припёрся безумный юрод, который может только всё запутать… И завонять… Шаман, который пришёл с холода…

Но не пахло нынче ничем особенным от безумного Мазафаки, даже небольшое его личико не обметала обычная грязная короста – радиоактивным снегом он, что ли, умывался?

– Мир этому бару – чтобы ни холоду, ни угару! – объявил шаман своим пронзительным голоском.

– Здорово, – сказал Матадор. – С чем пожаловал?

– Так, с вами посидеть, – сказал Мазафака. – Праздничек отпраздновать…

– Обувь обмети, – сказал бармен. – Натащишь грязного снегу…

Под тулупом послышался костяной стук – шаман бил ногой об ногу. Потому что он был босиком. Что и выяснилось, когда Мазафака распахнул тулуп. Кроме того, на шамане ничего не было, кроме новеньких шортиков с весёленьким узором из трахающихся скелетиков.

– Прямо тибетский монах, – сказал Матадор. – Стой, а что это у тебя на груди висит? Батюшки, да ведь это самый что ни на есть настоящий ritterkreuz mit eichenlaub und schwerten!

– Чего? – сказал Киндер.

– Эх ты, – сказал Матадор. – Киндером звать, а немецкий так и не выучил. Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами! Где взял, Мазафака, и что за него просишь?

– Это подарок, – потупился шаман. – Подарки не продаются.

– И кто же его тебе подарил?

– Зомби, – сказал шаман. – Очень старый зомби. Очень-очень.

– Ничего себе, – сказал Печкин. – Оккупанты уже из земли полезли. Скоро, видать, поднимутся псы-атаманы и польские паны, а там, глядишь, и Вещий Олег со своей гадючкой…

Мазафака, не спросив ни у кого разрешения, прошёл к свободному креслу и уселся в него, поджав ноги. При этом спинку кресла он пропустил под полы тулупа и стал походить на средневекового Короля Дураков на троне.

Паша Эмильевич спал как раз напротив Мазафаки и даже заворочался под пристальным взглядом шамана.

– Друга нашёл? – сказал Матадор.

– Нашёл друга, – сказал юродивый. – Мазафака немножко друга нашёл.

– Покормить бедолагу надо, – сказал Печкин. – Вонь-то из него вроде как выморозило… Босой на снегу, бр-р…

– Билого почекать трэба, – сказал Мыло. – Га, ось и вин!

Безымянный сталкер в белом тренировочном костюме плавно спускался с лестницы. Он сел за первый же на пути стол и оглядел собравшихся.

– Спасибо вам, Дэн, и вам, Всеволод Петрович, – сказал он. – Вы сделали для меня очень много.

– Да уж сделали, – сказал Печкин. – Это не тот случай, когда отрицательный результат – тоже результат. – Нет, – сказал Белый, – лучше быть честным человеком без имени, чем… Это знак, что не нужно мне продолжать поиски. А нужно просто жить и делать своё дело…

Какой пошлый финал, подумал Печкин. Делать своё дело. Возделывать свой сад. Ждать и надеяться. Нет, нет! А как же тайна? Куда тайну дели, изверги? Ведь была же, как сейчас помню…

– Белому прощаться надо, – сказал шаман.

– Почему? – сказал Белый.

– Потому что Белый нашёл «сердце ангела», – сказал шаман. – А «сердце ангела» нашло Белого.

– Где? – сказал Белый.

– Здесь, – сказал шаман. – Только вы его не видите.

– Я у всех спрашивал о нём, – сказал Белый. – Никто не мог сказать мне ничего определённого, кроме того, что «сердце ангела» может поменять судьбу…

Ах да, подумал журналист, ещё и «сердце ангела». Тоже невыстрелившее ружьё… Фильм такой был, помнится… Хороший фильм, с Микки Рурком и Робертом де Ниро в роли дьявола… Постер старый даже помню…

Стоп.

Я его вижу. Я его нашёл.

Печкин поспешно раскрыл папку.

Паша Эмильевич на фотографиях изображён был в профиль и анфас, но присутствовал и ещё один снимок.

Голый торс воришки украшала татуировка на левой стороне груди.

Это было традиционное сердечко, только с крылышками по сторонам. И надпись полукругом внизу: «Angel Heart».

– Я знаю! – закричал Печкин и сорвался с места. Подбежал к спящему Черентаю и начал стаскивать с него свитер через голову. Черентай сквозь сон слабо сопротивлялся…

– Панычок, чи ты з глузду съихав? – поинтересовался Мыло.

– Вот! – торжествующе крикнул Печкин. – Вот оно!

– Какой же это артефакт? – сказал Матадор.

Подошёл Майор, повертел носом:

– Сто раз видел. Фотографию. Подумаешь, порчушка. Без значения. А оказывается. Имеет. Даю справку. Наколото в молодости. По дури. Не на зоне. Там таких не делают.

– Теперь надо прощаться, – сказал шаман.

Белый подошёл к Паше Эмильевичу и долго вглядывался в безыскусное изображение. Все подавленно молчали.

Матадор вытащил сигарету и всё не решался закурить. Мыло что-то неслышно бормотал – то ли молился, то ли ругался.

Киндер держал пустой стакан и время от времени порывался из него выпить.

Топтыгин оставил чаепитие и подошёл поближе, чтобы в случае чего защитить своего связчика.

Неслышно подплыла Синильга и встала, сжимая кулачки.

Даже бармен месье Арчибальд оказался среди своих клиентов, хотя никто не видел и не слышал, как он покинул вечный пост за стойкой: лихо перемахнул её или другим каким способом. Были ноги у бармена, были – просто непропорционально короткие. Другие на таких всю жизнь ходят и не стесняются.

Но даже на это исключительное событие никто не обратил внимания. Все понимали – происходит что-то важное, настолько важное, что может отменить всю прошедшую жизнь.

– Белый вам расскажет, – сказал шаман.

– Да, – кивнул Белый. – Теперь расскажу. Теперь я всё вспомнил. Садитесь, друзья мои. Не будите моего… Не будите это. Пусть спит и ничего не знает…

Печкин вдруг подумал, что все они вот сейчас расселись, как школьники за партами, а учитель расхаживает в проходе, давая свой последний урок: то ли для них, выпускников, то ли для себя, уходящего на покой.

– Был в Зоне один вольный сталкер, – начал Белый. – Ни чем особенным он не выделялся среди прочих бродяг. Двое из вас даже были с ним немного знакомы. Но прозвища его я всё равно не назову.

Как все, он ходил в Зону – в связке, в группе, в одиночку. Как все, добывал хабар. Как большинство из вас, не отыскал ни одного из легендарных артефактов. Был ранен, как многие, обожжён, как многие, неудачлив, как многие. Умел обходить аномалии, бить зомбаков в голову, отстреливаться от бандитов. Думаю, что особенными преступлениями он себя не запятнал, но не блистал и добродетелями – сталкер есть сталкер.

Как все, он мечтал выйти к Монолиту. Но не у всех это было манией. У него было.

И ему повезло. Он вышел к Монолиту.

Какой ценой это было достигнуто – другой вопрос. Скольких спутников он оставил на этой дороге? Скольких бросил умирать в «карусели», заживо гнить в «жадинке», рассыпаться пеплом в «электре»? Наверное, многих. Всю группу. А может, даже одного связчика, который рассчитывал на друга. Обычное дело. Зона жестока, и никто бы его не осудил.

Он вышел к Монолиту – полумёртвый, почти ослепший, без воды и патронов. Хотя стрелять было уже не в кого. Возле Монолита не стреляют.

Монолит услышал его и выполнил все его желания.

Потому что желания никогда не ходят в одиночку. Желания человеческие переплетены в один бесформенный клубок. Тем более у человека, находящегося в предсмертном бреду. А Монолит не различает главных и второстепенных желаний. А уж подсознательных и подавно. Они могут противоречить друг другу, отменять друг друга и в сочетании друг с другом производить совершенно неожиданный результат.

Монолит действительно выполнил ВСЕ желания сталкера.

Он хотел стать молодым – и стал.

Он хотел стать здоровым – и освободился от всех ран и болезней.

Он хотел забыть своё прошлое – и забыл даже своё имя.

Он хотел, чтобы его никто не узнал, – и стало так.

Он хотел богатства – и получил дурацкую машину ручной сборки и кучу денег; но он уже не знал, что это его машина и его деньги. Их судьба его уже не интересовала.

Ещё он хотел стать хорошим, лучше и чище всех людей на земле. Вероятно, это была детская мечта, но сбылась и она. Всё дурное, что было в сталкере, отделилось и воплотилось вот в этом несчастном существе, что забылось в кресле пьяным сном. Сталкер не был значительной личностью, потому и пороки его были мелкими и убогими. Вместо мрачного демона появилась вороватая шантрапа, унаследовавшая глупую татуировку, сделанную ещё в школе.

Теперь эта татуировка послужила ключевым знаком, чтобы вспомнить всё.

Чёрного двойника надо было бы уничтожить, но сталкер уже сделался добрым, он позволил ему жить самостоятельно.

Сталкер хотел стать всемогущим, но эти свойства могли нанести вред другим – и поэтому вся сила досталась его Дурной половине. К счастью, она была глупа и ленива. И проявиться могла только в минуты крайней опасности. Но минуты эти были нечастыми, поскольку трусость не позволяла Дурному лезть на рожон.

Вот чего сталкер не хотел, так это повстречаться когда-нибудь со своей половиной. Но Зона (а может, и вся Вселенная) устроена так, что противоположности непременно должны когда-нибудь сойтись, и никакой Монолит не в силах этому воспрепятствовать.

Много было желаний у того полудохлого сталкера.

Он ненавидел Зону и презирал её. Он считал её невозможной и противоестественной. Он не хотел видеть ни монстров, ни аномалий, ни прочих чудес мёртвой земли. Он бежал от Зоны и тянулся к ней.

И получилось так, что Зона достала его даже в санатории для богатых психов и приволокла к себе, да ещё с чудовищным комплексом вины, который умело навязал ему старый бандит, хотевший вернуться туда за своим кладом. Мерзавцу была нужна отмычка…

Белый замолчал и задумался. Потом сказал:

– Ну вот как-то так… Наверное… Инструкции ведь не прилагались… Излагаю как умею…

– Хорошо, – сказал Матадор. – Значит, Зону ты того… игнорируешь? Так, что ли?

– Не совсем, – сказал Белый. – Просто я могу видеть другую Зону. Ту, которая была до Второй катастрофы. Пустой город Припять, кладбища техники, автобусы с туристами… С радиацией, конечно, со стаями одичавших, но обычных собак, с охотниками за цветными металлами… С самовольными поселенцами… Когда нужно, опасность просто перестаёт для меня существовать, потому что я в неё не верю. По системе Станиславского. Не верю – и всё тут. Хотя могу и ногу сломать, и рентген нахвататься…

– Подожди, – сказал Матадор. – Ну вот ты видишь, что напал на меня кровосос…

– Нет, – сказал Белый. – Я вижу, что ты стреляешь в белый свет как в копеечку, а потом начинаешь пантомиму борьбы и режешь воздух ножом. Но раны у тебя возникают реальные. Как стигматы у фанатиков. А как только я к тебе прикоснусь – никаких монстров…

– Для чего же тебе ветеринарный пистолет со снотворным? – сказал Печкин.

– Да чтобы спасаемый с ума не сошёл, – сказал Белый. – Насмотрелся я на безумную братию, никому подобной участи не желаю…

– Значит, мутанты и «Электры» существуют только в нашем воображении? – сказал Матадор. – А Зона – сплошное психосоматическое поле?

– Да нет, – сказал Белый. – Просто это для меня они нереальны. Ну, это как будто вы под водой захлёбываетесь, а я в акваланге…

– Неточная аналогия, – сказал Печкин. – Или ты живёшь в воображаемом мире, или мы – все остальные. Вот я нос к носу с химерой стоял. Была она или нет?

– Ну, Дэн, – сказал Белый. – Возьми словарь да посмотри все значения слова «химера». И всё поймёшь.

– Ага, – сказал Матадор. – Мы все сумасшедшие, а ты один у нас санитар – следишь, чтобы мы по дури не нанесли себе увечий, чтобы пальцы в розетку не совали, уксус не глотали…

– Нет, – сказал Белый с некоторым даже раздражением. – Всё сложнее. Повторяю, инструкций по эксплуатации Монолита нету. Если я могу использовать какие-то свои способности для всеобщего блага, то я их и использую. Могу спасти человека – спасаю. Могу добраться до раненого бегом и напрямик – добираюсь. А потом у меня и мотоцикл есть, «Урал» с коляской… Мыло, например, ездил в этой коляске с простреленными ногами, только он не помнит ничего…

– Эге ж, – сказал Мыло. – А я-то ще гадав – чому бензином смердить? Тильки де ж ты ций «Урал» ховаешь?

– Да в любом сарае или гараже, которых в этой Зоне уже давно не существует, – сказал Белый. – Таких полно.

– Да заимочка наша, – сказал вдруг Топтыгин. – Я с дива пропадаю, как вы её скрозом проходите… Потому не вьём вам её видеть…

– Погоди, – сказал Матадор. – А кержак-то наш – он что, тоже до Монолита добрался? Он-то почему ходит с тобой наравне?

– Так Иннокентий и для меня загадка, – сказал Белый. – Потому что он от природы такой. Он считает Зону ересью и выдумкой никонианской, и вера его крепка…

– Прямую правду творишь, дядя Белый, – сказал Топтыгин. – Кто в себе треисподнюю таскат – тот в ей и обитат. По грехом своим великим…

– Вот и до религиозного мистицизма договорились, – сказал Матадор. – До солипсизма. Мир как воля и представление. Нет, не поеду я летом ни в какую Памплону, а поеду я прямо сейчас в санаторий «Глубокий сон», пусть меня полечат…

– Белый, – сказал Майор. – А тебя застрелить. Можно. Или нет.

– Можно, – сказал Белый. – Вот сейчас, внезапно или в спину. А если я успею среагировать, то никак. Потому что в моей Зоне никакого бара «Хардчо» нет, а есть полуразрушенный пионерский лагерь. И пока я в этих развалинах стою… А почему вас это так интересует? Это профессиональное?

– Нет, – сказал Майор. – Это на случай. Если кто захочет. Тебя припахать. По артефактам. Он тебе может. Угрожать.

– Дон Педро Зурита тоже собирался припахать Ихтиандра по жемчугу, – сказал Белый. – И ничего у него не вышло. А со мной ещё хуже. Я если и найду артефакт, так тут же его и выведу из строя одним прикосновением… Так что в этом отношении я, скорее, бесполезен и даже вреден…

– Я же вам рассказывал, – возмутился Киндер.

– То ты, – сказал Майор. – А то Белый. Ему веры больше.

– Зря вы мудрите, – сказал Киндер. – Я вот кладу в кармашек рюкзака пару «волчьих слёз», чтобы грыжа не выпала от натуги. Но! Я же не знаю, как именно они работают! Да мне и не важно, лишь бы работали. Так и тут. Белый нам нужен? Да. И Топтыгин нужен. Так вот пусть и продолжают своё дело. Что вы человеку допрос устроили? Один вред от ваших вопросов и головная боль. Это же Зона. Она что хочет, то с людьми и делает.

– Надо Белому прощаться, – напомнил шаман. – Он не будет продолжать здесь. В другом месте будет…

– Мазафака, – сказал Печкин. – А ты-то тут каким боком?

– Нужно так потому что, – сказал Мазафака.

А Белый добавил:

– Он прав. Пусть я и не знаю, кто он такой и зачем. Я многого до сих пор не знаю. Хотя ясно, что такой же человек, как все мы. В отличие, скажем, от Болотного Доктора. Я ведь был в его доме. Никого и ничего я там не увидел – тоска и запустение… Видимо, нам с Доктором встречаться не положено… Извините, я должен проститься с Евдокией…

Он подошёл к Синильге, обнял её и стал что-то шептать ей на ухо. Синильга вздрагивала всем телом, но не рыдала, не голосила…

– Нельзя тебе со мной, милая, – сказал Белый.

– Куда же ты сам-то собрался? – сказал Печкин, и так ему стало муторно, словно подбиралась к дому какая-то чёрная сила.

– Не знаю, – сказал Белый. – Знаю только, что сейчас должна измениться моя судьба. Или ваша. И будет всё по-другому. Не лучше, не хуже – иначе.

Он подошёл к спящему Паше и положил свою ладонь ему на грудь.

Спящий встал, не размыкая глаз. Теперь это снова был двойник Белого.

– Иннокентий, – сказал Белый Сталкер, не оборачиваясь, – прошу вас на этот раз не вмешиваться. Вы остаётесь за меня…

– Сердце не радеет, – сказал Топтыгин. – Но покорюсь. Прощай, дорога душа. Храни тебя Господь.

– Надо разойтись, – сказал Печкин и жестом показал, что надо убрать мебель. В полном молчании растащили столы и стулья, освобождая место для того, что должно было произойти.

Может быть, сейчас и я что-нибудь узнаю, думал журналист. Вот начнётся эта круговерть… Что-то же я видел, что-то мне приоткрывалось…

Повторился давешний безумный танец, только темп его резко ускорился, мерцающий цилиндр возник посередине бара, и по нему снова пробегали тени и знаки, и музыка зазвенела, и кровь прихлынула к лицу, и жарко, до невозможности жарко сделалось…

– Жарко-то как, – сказал кто-то над ухом. – Не надо спать, потом голова будет болеть…

…Дэн Майский открыл глаза.

– А-а, Витя, – сказал он. – Ну как, починили автобус?

– Нет, – сказал невысокий парень в олимпийке. – Накрылся наш ужин в столовой. Но! Марк Давидович предлагает устроить пикник прямо здесь…

– Знаю, как они вторую машину найдут, – сказал высокий седой мужчина в старомодном берете. – До вечера прокукуем. И зачем я только с этой экскурсией связался? Думал – раз уж занесло в Киев, так посмотрю, чего тут мои коллеги наколбасили… Хорошо молодёжи – они пивом затарились…

– А гид наш сбежал, убоявшись ответственности? – сказал журналист.

– Он улетел, но обещал вернуться, – сказал седой. – А шофёр и не обещал: остановил грузовик и умчался. И поп словил попутку, и девчонки… Одни мы, горемычные… Ну что, народ? Не сядем же мы с юностью весёлой под гитару петь? Пошли наружу, устроимся… Да вон! Катушка от кабеля! Лучше не придумаешь!

Автобус был высокий – «мерседес», и даже непонятно было, что в нём могло сломаться столь основательно. Вплоть до кондиционера. Нет, прочь, прочь отсюда…

– А тут не опасно, Марк Давидович? – спросил маленький Витя, когда все экскурсанты постарше расположились вокруг импровизированной столешницы. – В смысле – радиация, нуклиды…

– Так мы их тут же вымоем, – пообещал седой. – У кого что есть?

– Я всегда с собой имею, – сказал Дэн Майский. – Только насчёт закуси – извините. Шоколад «Гвардейский».

– А я привык варёными яйцами закусывать, – сказал Марк Давидович. – Вот дед у нас, возможно, более запасливый…

– 3 мэнэ такий же дид, як с тэбэ, – сказал сухонький мужичок и захихикал. – Не дид, а Степан Олексович…

– Так ты здешний, – сказал седой. – Зачем тебе эта экскурсия?

– Та уси болбочуть – Чорнобыль, Чорнобыль, а я так нэ бачив…

С этими словами Степан Олексович стал доставать из сумки шмат сала, явно домашний хлеб, головки лука, огурцы в полиэтиленовом пакете, и ещё что-то там булькало…

– А ты, сибирака, чому до хлопцев нэ пийшов? С дидамы цыкавее?

Здоровенный парень с пухом на добродушной физиономии сказал:

– Стрикулисты дикошарые. И напевы у них дикие. И девки бесстыжие. Вот у меня тут медвежатина, сохатина, шаньги мамины… Только русская хмель нам не надо, молочко есть…

– Стаканы, – спохватился седой. – Вообще тара…

– Одноразовые у меня, – сказал Дэн Майский. – Зато виски ирландский.

– Лучше с «Хортицы» начнём, – сказал Марк Давидович. – А вискарём заполируем.

Степан Олексович вытащил страшного вида клинок и принялся пластать розовое сало.

– С танкового плунжера перековав, – сказал он. – Ото ж добра сталь!

Разлили. Седой поднял стаканчик:

– Ну, давайте выпьем за эту загубленную землю, – сказал он. – За то, чтобы скорее она забыла свою беду, чтобы никогда больше такое не повторилось – ни здесь, ни где-либо.

Первая прошла как надо.

– Хорошо, что меня тренер не видит, – сказал маленький Витя. – Хоть и закончились соревнования…

– А ты по какому виду спорта? – спросил Майский.

– Жокей, – хохотнул Марк Давидович. – Судя по комплекции.

– Стрелковый спорт, – обиделся Витя. – Я, между прочим, со вчерашнего дня – чемпион Европы по стендовой стрельбе!

– Вот за это стоит выпить, – сказал Майский. – А что же ты со своими не празднуешь, сюда потащился?

– Бабы, – отмахнулся Витя. – Достали они меня…

– Правильно, – сказал седой. – Надо мужикам вот так время от времени, без повода, ради хорошей компании…

– Добре, – сказал Степан Олексович. – Тильки жарко. А ще травень!

Когда всех, кроме сибирского трезвенника, основательно разморило, седой сказал:

– Жуткое зрелище всё-таки – город без людей! Мерещится всякое…

– Не мерещится, – сказал Майский. – Я тоже этого видел, в белом… Аттракцион местный! И гид этот, язык без костей… Вам посчастливилось увидеть Белого Сталкера! Ну да! Штатного, на твёрдом окладе! В Кунгурской пещере – Чёрный Спелеолог, в Чернобыле – Белый Сталкер…

– Я тэж його бачив, – сказал Степан Олексович. – Тильки вин не настоящий. То мара.

– Так мы ж ещё не пили, – сказал Майский. – Но всё равно, когда он в окне показался – впечатляет. Драматургия эпизода.

– А я его двумя персты окстил – он и пропал, – сказал сибиряк.

– А может, сумасшедший какой-нибудь, – сказал стрелок Витя.

– Скаженна земля, – вздохнул Степан Олексович, – и люды скаженны…

– Земля ни при чём, – сказал Марк Давидович. – Это уж мы сами постарались… Как странно мне, что все мы здесь сегодня собрались!

– Каэспэшник бывший? – сказал Дэн.

– Угадал. Бывший, – сказал седой и помахал трёхпалой рукой. – Но зачем-то ведь мы тут совпали! Знать бы, зачем?

– Представляю, – сказал Майский. – Один… Среди пустоты и разрухи… Бегает по крышам, выглядывает в окна… Неплохой символ, надо бы его в дело употребить… Но ты смотри – не отказалась молодёжь от простой гитары! И поют неплохо!

Они поглядели туда, где расположились на яркой апрельской траве парни и девушки в одинаковых чёрных футболках с надписью «s.t.a.l.k.e.r.» на груди, и доносилась песня: