8 октября 1773 года в Санкт-Петербург въезжала карета. Серая пелена затянула небо, шел не то дождь, не то снег, отчего улицы покрылись мокрой грязью. Карета принадлежала камергеру двора ее императорского величества Екатерины II Семену Нарышкину. Рядом с хозяином сидел шестидесятилетний человек с огромным лбом, узким пронзительным лицом и орлиным носом. Он выглядел измученным и больным. Закрыв глаза, съежившись, сидел спутник вельможи в углу кареты.

«Мой бог, — думал он, — какая невыносимая боль! Эти беспрерывные толчки! Эта унылая погода! Когда же мы приедем, наконец? И останусь ли я жив? Нет сил терпеть подобные мучения!»

Карету снова тряхнуло, старик застонал. У него было ощущение, что ему всадили нож в живот и режут кишку.

— Сударь, — обратился к нему Нарышкин, — мы уже у цели. Взгляните, вот она, Северная Пальмира.

Его спутник открыл глаза и нехотя выглянул в окно. Боль немного отпустила его. Как некстати эта болезнь! Сколько времени он собирался сюда, в Россию, к русской императрице!

Никогда еще не покидал он родной Франции, впервые в жизни решился на несколько месяцев расстаться с привычным домом, обожаемой дочерью, любимыми книгами.

Позже он будет уверять, будто никогда не раскаивался в том, что совершил это путешествие. Но сейчас ему худо. Поскорее бы добраться до дома, где живет его старинный друг Фальконе. Несколько лет назад русская императрица решила поставить памятник Петру I и искала скульптора. Вот тогда-то наш путешественник и посоветовал ей пригласить Фальконе. Царица в восторге от французского маэстро, и Фальконе, конечно, не подозревает, что вскоре Екатерина II совершенно охладеет к нему, и, оскорбленный ее равнодушием, скульптор поспешит вернуться на родину, даже не подождав, пока на гранитном камне появится его прекрасное творение — Медный всадник. Впрочем, это произойдет через одиннадцать лет, а пока Фальконе осыпан милостями, и этим он обязан своему парижскому другу, который с нетерпением ждет, когда он сможет расположиться в отведенной ему комнате и отдохнуть от изнурительной дороги.

Больше двух месяцев длилось путешествие. Ехали не спеша, скорость невелика — несколько верст в час, да еще бесконечные остановки. Нарышкину не хотелось утомлять спутника долгими перегонами, старик с трудом переносил тряску.

Пока ехали по Европе, дороги были вполне сносными, а уж как въехали в пределы матушки-России, да еще в осеннюю распутицу, тут французский гость совсем занемог. Иногда лошади застревали посреди дороги, приходилось идти за подмогой.

— Эх раз, взяли, эх два, взяли, — налегая на карету, весело кричали мужики. Француз слушал непонятные возгласы, косился на Нарышкина и снова начинал разговор, глубоко волновавший его.

— Нет, сударь, ничем это оправдать невозможно, да и не должно, — он выкрикнул последнее слово. — Петр ваш великий император, вырвал страну из варварства. Слышал ли мир ранее о Руси? Почти что нет. А теперь? Только и разговоров повсюду, что о вашей стране. В одной лишь Франции за последние годы сколько книг появилось о российской истории. Даже Вольтер не удержался от соблазна и сочинил историю Петровского времени. Да что толковать! В Париже на каждом шагу кафе, магазины с названием «Россия». Воистину русская нация нынче в моде. И заслуженно: кто победил шведов, кто разбил пруссаков? Великая держава появилась на земле. Но как совместить прогресс с рабством?

— Избавь вас бог, — предостерегающе заметил Нарышкин, — при нашей всемилостивейшей государыне оное слово употребить. Очень она гневаться изволит, когда слышит о рабах.

Собеседник не успевает ответить, как Нарышкин объявляет:

— Вот и обитель нашего уважаемого маэстро. А лучше, право, поехали бы ко мне, я вам целый этаж отведу.

— Что мне делать с целым этажом, — усмехнулся старик, — всю жизнь прожил с семьей в нескольких комнатах, в коих повернуться негде от книг.

С большим усилием вылез он из кареты, отвергнув помощь подскочившего лакея. В доме уже заметили прибывших, двери подъезда распахнулись, и сам хозяин бросился на шею гостю. Нарышкин не спешил отъехать, наблюдая встречу.

— Ах, мой друг, — захлебываясь, тараторил Фальконе, — что за радость, как счастлив я видеть вас здесь.

Однако на лице его было заметно некоторое замешательство.

— Государыня ждет вас не дождется. Где же вы провели столько времени? Мы ждали вас в августе, в сентябре, а нынче уж октябрь!

— Потом, потом поговорим, — отмахивается старик. — Устал, нет сил. Простите, что столь неучтиво прерываю вас, но измучен сверх меры, должен немедленно лечь. Куда прикажете следовать?

— Ах, мой друг, — начал Фальконе, — я в отчаянии. Видите ли, неожиданно нагрянул мой сын, а особняк чересчур мал…

Он не договорил. Гость, на лице которого сначала появилось изумление, потом ярость, повернувшись к дверям, заметил все еще стоявшую у подъезда карету. Не сказав Фальконе ни слова, старик быстро пошел к карете.

— Вы мой спаситель, — с жаром обратился он к Нарышкину, — какое счастье для меня, что вы замешкались!

И они едут во дворец вельможи, в центр города…

На следующий день колокольный звон и пушечная пальба подняли его с постели. Француз подошел к окну. Перед ним расстилалась огромная площадь. Мимо нарышкинского дворца тянулась блестящая процессия. Засмотревшись на золотую карету, вокруг которой скакали красавцы гвардейцы, и догадавшись, что это карета царицы, гость не сразу расслышал голос хозяина.

— Вы позволите, мой друг?

Нарышкин тоже подошел к окну, сказал:

— Государыня изволит ехать из дворца в собор на венчание его высочества Павла Петровича.

— Кто же невеста?

— Вы не знаете? — изумляется Нарышкин. — Дармштадтская принцесса Вильгельмина, а отныне, после православного крещения, Наталья Алексеевна.

— Вот как, — протяжно произносит гость и живо спрашивает: — Скажите, это верно, что наследник очень способный юноша?

Вельможа не спешит с ответом. Да и как ответить? Императрица не жалует единственного сына, держит его на расстоянии. Что сказать иностранцу? Впрочем, он, кажется, и сам понял что-то, усмехнулся.

— В Европе говорят, что императрица близко не подпускает сына к государственным делам. Умно ли это? Ведь ему править такой огромной и трудной страной, надо бы приучать, а так он может предаться жизни праздной, в чем вижу немалую опасность! Екатерина женщина гениальная, а с сыном ведет себя простодушно.

Нарышкин снова промолчал: слишком вольно отзывается француз о русской государыне, как о своей соседке или родственнице.

На разные голоса поют колокола. Забыв о российских делах, слушает гость печальные, величественные, торжественные звуки, и на лице его проступает чуть растерянная улыбка.

«Зачем я здесь? — подумал он. — Странная, чужая страна. И как ужасно пахнет дымом в этом роскошном дворце. Какие прекрасные картины: о боже, но на них копоть!» — Он проводит пальцем по раме, подносит палец к глазам, качает головой: ну конечно, копоть!

Нарышкин заметил его движение, подошел к картине, тоже провел пальцем и, побагровев, закричал:

— Тишка, сукин сын, запорю мерзавца!

Быстро вышел из комнаты. Гость, не поняв ни слова, недоуменно проводил его взглядом.

Однако ему некогда было размышлять о нелепостях русской жизни: появился слуга с сообщением, что завтра ее величество желает видеть приезжего своим гостем…

Две недели длятся празднества по поводу бракосочетания великого князя. Балы сменяются маскарадами, каждый вечер в Зимнем дворце спектакль, а на улицах шумят народные гуляния: фейерверки, карусели, пляски.

Среди блеска и суеты государыня не забывает о приезжем. Одетый в черное, он странно выделяется на блистающем серебром и золотом фоне придворных туалетов и мундиров.

Нарышкин, увидев его в первый раз перед отъездом во дворец, ужасается:

— Вы едете в черном сюртуке?

Старик равнодушно пожимает плечами:

— Я всегда хожу в черном. Стоит ли утруждать себя такой безделицей, как размышления о цвете платья!

«Это уж слишком неучтиво, — думает вельможа, — во дворец к русской государыне нельзя явиться в том же костюме, в котором ходят в чулан».

Однако вслух он ничего не произносит.

Впрочем, через несколько дней Екатерина прислала в подарок одежду, дорогую шубу, муфту. Теплые вещи пришлись кстати: зима начиналась вяло, без снега, но все время дули холодные, пронизывающие ветры, у гостя постоянно стыли руки и ноги, болело горло. Снова и снова возвращалась мысль, что зря затеял он путешествие, как хорошо было бы сидеть за своим столом, беседовать с друзьями. Но он был весьма обязан русской императрице, она многое для него сделала.

Для знаменитейшего литератора, публициста и ученого Дени Дидро, чья фамилия — тогда и позже — часто переиначивалась на русский лад в Дениса Дидерота.

Для людей пушкинской и декабристской эпохи Дидро, вместе с Вольтером, Руссо, был одним из тех гигантов, с которых начались великие мировые бури конца XVIII — начала XIX веков: Французская революция, Наполеон… Одна из строф замечательного неоконченного пушкинского стихотворения, посвященного Французской революции, начиналась словами:

Один из главных книжников — Денис Дидерот.

Впрочем, до тех лет — революционного 1789-го, военного 1812-го — еще далеко. Пока мы говорим о 1773-м, когда господина Дидро — демократа, безбожника, свободолюбца — дружески приглашает к себе самодержавная царица, чья власть над миллионами рабов освящена всею тяжестью церковного авторитета.

Но Екатерина впервые услыхала о своем госте еще за много лет до того, когда еще и не мечтала о российском троне и когда ее гость был моложе и веселее…

Знаменитый поэт-партизан Денис Давыдов начинал автобиографию со следующих строк: «Денис Васильевич Давыдов родился в Москве 1784 года июля 16-го дня, в год смерти Дениса Дидерота. Обстоятельство сие тем примечательно, что оба сии Денисы обратили на себя внимание земляков своих…»

Год смерти Дидро 1784-й. Прожил он семьдесят один год. Родился в 1713 году, 5 октября, в небольшом городке Лангре, в провинции Шампань, прославившейся своим искристым вином и веселым остроумием жителей.

Отец Дидро, метр Дидье, изготовлял хирургические инструменты, это дало ему впоследствии повод говорить Дени, что оба они производят слишком много шума в мире. А сын многие годы спустя заметит: «Способствовать операциям — это у нас фамильное». Дидье Дидро был прекрасным мастером, весьма преуспевающим, ему удалось разбогатеть, он стал владельцем трех домов, земель, виноградников. Деньги были, и хотелось, чтобы дети вышли в люди. Однако без титула, связей существовала единственная возможность пробиться в жизни: духовная карьера. К ней предназначали старшего сына Дени, младшему же определили продолжать профессию отца.

Обучение Дени начинается в местном иезуитском колледже. Здоровый, энергичный, ясноглазый мальчик растет живым, любознательным и… драчливым. Накануне одного из экзаменов он учиняет столь шумную драку, что ему запрещают в течение нескольких дней появляться в колледже. В другое время свобода восхитила бы его, но сейчас предстоят экзамены, будет раздача наград, и одному из лучших учеников ни за что не хочется пропустить праздник. Сторож с алебардой в руке преграждает путь, Дени силой прорывается, алебарда задевает руку, идет кровь; наскоро перевязав рану при помощи перепуганного сторожа носовым платком, он устремляется в актовый зал и отвечает столь блестяще, что экзаменаторы устраивают ему овацию. Счастливый, с тремя наградами под мышкой, бежит Дени домой, забыв об окровавленной повязке, и только когда мать, побледнев, всплеснет руками, он вспомнит о своей ране…

Затем Дидро продолжает учебу в Париже. Юноша с жаром занимается древними языками, естественными науками, математикой. Святые отцы восхищаются его способностями, усердием, но вынуждены часто наказывать, ибо послушание не входит в число добродетелей юного Дидро. Кроме того, именно в эти годы, старательно изучая богословие, он впервые задумается и подвергнет сомнению вопрос о существовании бога. Пока он прячет эти сомнения не только от других, но и от самого себя, однако вера подорвана, и недалек тот день, когда он твердо заявит: «Я говорю вам, что никакого бога нет, что сотворение мира — пустая фантазия…»

Но это позже, а сейчас, в неполные девятнадцать лет, Дени получает в Сорбонне звание магистра искусств. Отец счастлив: сын завершил образование и теперь наконец займется делом. Тут, однако, выясняется, к величайшему изумлению метра Дидье, что его первенец вовсе не помышляет ни о какой карьере — ни о духовной, ни о светской. Оказывается, он хочет заниматься науками, изучать языки. Этого старик Дидро постигнуть не в состоянии: что значит заниматься науками, чему еще можно учиться, зачем могут понадобиться английский и итальянский языки? Что за блажь! Да малый просто бездельник, не желает получать профессию и зарабатывать деньги. Негодник рассчитывает, конечно, на отцовские денежки! Ну уж нет, хватит и того, что ушло в пыль за время учебы. Метр Дидье не позволит сыну бить баклуши: он изберет профессию — врача или юриста, пусть сам решает, отец неволить не станет, — но пока не займется серьезным делом, не получит из родительского дома ни единого су. Старик спокоен: ученый сынок поголодает и смирится. Что бы ни случилось с Дени, Дидро-старший не уступит!

Старик не учел одного: сын унаследовал его нрав, он так же тверд и упрям. Дени будет заниматься науками. Десять лет невероятной нужды, лишений, полуголодного существования. И ни минуты сомнения в правильности выбора! Просыпаясь по утрам в убогой каморке, он никогда не знал, удастся ли сегодня что-нибудь поесть. Нередко не удавалось, случались голодные обмороки. Дидро, по собственному признанию, ходил в ту пору «в сером плисовом сюртуке, ободранном с одного бока, с оборванной манжетой, да еще в черных шерстяных чулках, заштопанных сзади белыми нитками». Он берется за любую работу: дает уроки, в том числе музыки и математики, делает переводы, даже сочиняет проповеди, тем более что это оплачивается лучше всего остального.

Но главное — учится. Читает Тацита, Фому Аквинского, Ньютона, Декарта.

В уютном кафе «Парнас» встречается Дидро со своими друзьями — Руссо, Вольтером. Долгие часы проводят они за чашкой кофе, наслаждаясь беседой. Иногда дружеский разговор кончается ожесточенным спором, но в основном они едины: их возмущает трагическое положение народа, доведенного непосильными поборами до крайней нищеты, они презирают бездумную роскошь королевского двора, где король Людовик XV делает своей фаворитке маркизе де Помпадур подарки, самый дешевый из которых мог бы прокормить целую деревню в течение многих лет… Двора, где уже произнесено: «После нас хоть потоп», — и где им там, сверху, заметить, что в дешевом кафе уже собрались те, кто этот потоп призовет на их голову…

Но пожалуй, Дидро и его замечательные собеседники не так много толкуют о роскоши двора, сколько о ханжестве церкви.

Именно церковь с ее алчными, корыстолюбивыми, заносчивыми служителями, с ее запутанным, туманным богословием послужила основной мишенью первых литературно-философских произведений Дени Дидро.

В 1746 году в Гааге анонимно выходят «Философские мысли», в 1748-м сожженные на парижской площади как богохульное произведение, подрывающее религиозные устои.

Автору не могут простить метких, остроумных выпадов в адрес «служителей господних», точных и хлестких, как удары кнута. «Да, я утверждаю, — пишет философ, — что суеверие более оскорбительно для бога, чем атеизм! Я предпочел бы, говорит Плутарх, чтобы думали, что бога вовсе не было на земле, чем чтобы считали его несправедливым, гневным, непостоянным, ревнивым, мстительным…» И дальше автор развивает эту мысль, говоря, что церковники слишком много разглагольствуют на тему о божьей каре, о суровой мести бога: «Мысль, что бога нет, не испугала еще никого, но скольких ужасала мысль, что существует такой бог, какого мне изображают». Писатель убежден: «Отнимите у христианина страх перед адом, и вы отнимете у него веру». Но страх верующих велик, ибо «бог христиан — это отец, который чрезвычайно дорожит своими яблоками и очень мало своими детьми».

В 1747 году Дидро пишет философское произведение «Прогулки скептика, или Аллеи», где пробует укрыться за вымышленным именем некоего Клеобула; однако легко угадать «по когтям льва»: язвительная ирония, колоссальная эрудиция выдают автора. Эта книга не была нигде издана при жизни писателя; к счастью, он роздал друзьям несколько копий, благодаря чему сочинение дошло до нас… Как раз в те дни 1747 года на Дидро поступил донос начальнику парижской полиции, где говорилось: «Этот молодой человек — вольнодумец и этим гордится. Он написал несколько философских сочинений, в которых нападает на религию. Говорит он в том же тоне, в котором пишет. Теперь он занят новым, очень опасным сочинением».

На квартире Дидро появляется полиция и торжествующе забирает рукопись «Аллей».

Однако мыслитель не унимается и в 1749 году выпускает следующее философское произведение, тоже без имени автора — «Письма о слепых в назидание зрячим», написанное в свойственном Дидро изящном, остроумном стиле. Здесь уже перед нами не просто скептик, а истинный материалист, приводящий убийственный довод против религии: «Сама идея развития мира глубоко чужда религиозному сознанию».

Чарлз Дарвин появится на свет еще только через шестьдесят лёт, но Дидро, многое угадывая и многое находя в науке своего времени, развертывает материалистическую картину происхождения и развития жизни на земле, ту картину, что не нуждается ни в боге, ни в таинственных вечных идеях для объяснения мира.

Рассказывая о слепом английском математике Саундерсоне, великолепном преподавателе, прекрасно объясняющем своим ученикам природу света и цвета, хотя ни того, ни другого он не видел, писатель восхищается мужеством и упорством этого человека, сумевшего совершить подлинное чудо без всякого божественного содействия!

Более того, в своих «Письмах» философ издевается над теми зрячими, которые воистину слепы, подразумевая под ними идеалистов. Через полтора века после Дидро вождь русской революции назовет французского философа «великим материалистом» и вместе с ним посмеется над теми, кто, «признавая известным только свое существование и существование ощущений, сменяющихся внутри нас, не допускают ничего другого». В. И. Ленин с некоторыми оговорками принимает сравнение Дидро (из одной его более поздней работы), что человек подобен фортепиано: «Предположите, что фортепиано обладает способностью ощущения и памятью, и скажите, разве бы оно не стало тогда само повторять тех арий, которые вы исполняли бы на его клавишах? Мы — инструменты, одаренные способностью ощущать и памятью. Наши чувства — клавиши, по которым ударяет окружающая нас природа и которые часто сами по себе ударяют; вот, по моему мнению, все, что происходит в фортепиано, организованном подобно вам и мне».

Итак, для Дидро бытие человека определяет его сознание — является первопричиной «мелодии», то есть наших мыслей и чувств, — а не наоборот, как у философов-идеалистов: для них Дидро находит следующее сравнение: «Был момент сумасшествия, когда существующее фортепиано вообразило, что оно есть единственное существующее на свете фортепиано и что вся гармония вселенной происходит в нем».

Человек, писавший и выступавший в подобном духе, не мог рассчитывать на благоволение королевской власти и ее церкви.

За свои опасные «Письма» Дидро 24 июля 1749 года арестован и заключен в Венсенский замок.

На этом заканчивается определенный период его жизни.

Ему тридцать шесть лет, он автор многих богопротивных сочинений, у него скверная репутация среди власть имущих. «Это очень опасный человек, он презрительно отзывается о святых таинствах нашей церкви», — доносит о нем сыщик.

У него только что умер малолетний сын: горе Дидро безмерно, но он пересиливает себя. Его ждет любимая работа, главное дело, дело всей жизни, которое Вольтер назовет «самым великим и самым прекрасным памятником французской литературы».

Понятно, что речь идет о самом знаменитом детище Дидро и его друзей: книге всех книг, полное название которой «Энциклопедия. Толковый словарь наук, искусств и ремесел. Составители и редакторы — Дидро, и в части математической — Д’Аламбер».

Кто же не знает этого прославленного труда, от названия которого пошло слово «энциклопедист»?

Вольтер писал: «Это предприятие будет славой для Франции и позором для ее хулителей. Дидро и Д’Аламбер воздвигают бессмертное здание…»

Еще в глубокой древности люди делали попытки составить свод всех существующих знаний. Автором первой такой книги был Аристотель. В средние века уже появилось слово «энциклопедия», восходящее к греческим словам «кюиклос» (циклос) — круг и «пейдейя» — просвещение.

Среди множества энциклопедических изданий XVIII века большим успехом пользовался «Энциклопедический словарь» англичанина Чамберса, за восемнадцать лет выдержавший шесть изданий. Этот словарь заинтересовал парижского издателя Лебретона, пожелавшего выпустить его в переводе на французский язык.

Случайность ли это или историческая предопределенность, но именно в те дни к Лебретону зашел в поисках работы вечно нуждавшийся Дидро. Они не были знакомы, но имя писателя уже приобрело известность, и Лебретон тут же предложил Дидро сделать перевод английского словаря. Философ, однако, заявил, что та книга уже устарела, и предложил составить новую, французскую энциклопедию. По обыкновению, он говорил живо, убедительно, напористо, приводил остроумные доводы в пользу своего предположения, и издатель, мысленно прикинувший возможные доходы, неожиданно согласился. Тем более что на вопрос об авторском гонораре Дидро назвал столь смехотворную сумму, что Лебретон с трудом скрыл свое изумление.

Впрочем, Дени и не думал о деньгах, при чем тут заработки? Его захватила величественная идея смелого замысла. Новая Энциклопедия должна включать в себя все науки: математику, физику, химию, медицину, языки, а также очерк нравов, обычаев. И конечно же, философию.

Хватит ли человеческой жизни на столь титанический труд — об этом Дидро тоже не думает. Он уже прикидывает, кого можно привлечь к работе, кто готов, довольствуясь мизерным вознаграждением, движимый одной только любовью к человечеству, к знаниям, к прогрессу, отдать свои силы, ум, энергию на создание небывалого в истории произведения.

Он находит таких людей. Авторов-энциклопедистов великое множество, фамилии их скрыты под буквами: например, Руссо — «R», Д’Аламбер — «О» и т. д. Среди авторов — имена знаменитых ученых: Бюффон, Гельвеций, Тюрго, Монтескьё. Не все остались в истории, некоторые фамилии нам почти ничего не говорят. Не все статьи равной силы и таланта, иногда написанное подвергалось основательной переработке редактора, имени которого среди авторов нет, — то есть Дидро.

Все эти люди, как прославившиеся навеки, так и ныне забытые, составляли в те годы великое братство энциклопедистов, или, как сами себя гордо именовали, «литературную энциклопедическую республику»; и само название уже предвосхищает «потоп», бурю, свержение монархии и рождение республики — уже не литературной, а революционной…

Энциклопедия — это мина, тысячи мин, сокрушительное оружие в борьбе с деспотизмом и тиранией, фанатизмом и религиозными предрассудками во имя светлого всепобеждающего «царства разума»!

Век спустя Фридрих Энгельс скажет об энциклопедистах: «Великие люди, которые во Франции просвещали головы для приближавшейся революции, сами выступали крайне революционно. Никаких внешних авторитетов какого бы то ни было рода они не признавали. Религия, понимание природы, общество, государственный порядок — все было подвергнуто самой беспощадной критике; все должно было предстать пред судом разума и либо оправдать свое существование, либо отказаться от него».

Со старинных портретов, в париках, иногда, впрочем, без них, смотрят на нас умнейшие люди позапрошлого века, друзья и коллеги нашего героя.

Жан Батист Лерон Д'Аламбер. Математик, астроном, философ. Незаконнорожденный сын мадемуазель Тансен, сочинительницы исторических романов, пользовавшихся успехом. Обладая талантом писательницы, мадемуазель не имела ни грана материнского таланта. Чужая женщина с любовью растила Д’Аламбера и всю жизнь пользовалась его сыновней привязанностью, на которую вовсе не претендовала собственная мать. В двадцать четыре года Жан Батист становится выдающимся математиком. Его именем назван открытый им закон движения, без которого трудно представить сегодня современную науку. Однако Д’Аламбер занимался не только точными науками. Известны его произведения «Элементы философии», «Начала музыки». Он выпустил также два тома «Смеси литературы, истории, философии».

Несколько десятилетий переписывался Д’Аламбер с Вольтером, и последний высоко ценил его как писателя и философа, восхищаясь светлым, глубоким, основательным умом ученого и писателя.

Для Энциклопедии Д’Аламбер написал первые две части «Предварительных рассуждений», где блестяще изложил историю всех человеческих знаний, философских и литературных течений.

Поль Анри Тири Гольбах, барон де Шесс. Заслужил прозвище «личного врага бога». Несмотря на титул и богатство, барон далеко опережает своих современников в развитии материализма и разоблачении религии. Знаменитым произведением Гольбаха (написанным в соавторстве с другими учеными) является «Система природы», воинствующий атеизм которой напугал даже Вольтера. Книга появилась в 1770 году, тут же была сожжена и внесена в составленный церковниками «Индекс запрещенных книг».

В Энциклопедии Гольбах ведет отдел естественных наук.

О произведениях Гольбаха, Дидро и их единомышленников В. И. Ленин писал: «Бойкая, живая, талантливая, остроумно и открыто нападающая на господствующую поповщину публицистика старых мастеров XVIII века».

Клод Анри Гельвеций. Знаменитый философ, резко защищавший главное положение своего учения: природное равенство людей, то есть то, что легло в основу буржуазной идеологии — против феодального, сословного неравенства.

Его трактаты — «Об уме», «О человеке» — опровергали устои старого мира. «Цель общества, — утверждает Гельвеций, — наибольшее благо наибольшего количества людей».

Из нескольких десятков имен мы назвали всего три. Но как бы огромны ни были усилия славной «энциклопедической республики», как бы блестяще образованны, остроумны, глубоки ни были эти писатели-ученые, тем не менее ничего бы не удалось без Дидро: без его самоотверженной, подвижнической деятельности, когда он выполнял любую необходимую работу, не думая о собственных интересах, не жалея времени и сил, — писал статьи на те темы, за которые никто не хотел браться, исправлял или доделывал чужие материалы, правил корректуру («Я энциклопедирую, как каторжник», — признался он однажды) — и все это за ничтожно малое жалованье. Короче, без Дидро, без его воли, таланта, энергии, Энциклопедия вряд ли появилась бы на свет или зачахла бы, едва родившись, ибо все время находилась под угрозой запрета, и сколько же усилий стоил выпуск каждого тома!

Первая книга вышла в 1751 году, следующая в 1752-м, и до 1757-го было издано семь томов — в год по тому! Появление каждой являлось огромным событием. Число подписчиков бурно росло, к выходу седьмого тома оно достигло небывалой для того времени цифры: четырех тысяч человек!

Каждый фолиант, обходясь без бога и «божественных причин», толкует о «науках, искусствах, ремеслах» и постепенно расшатывает один из главных устоев старого мира — невежество!

Главная идея издания, очень понятная ее читателям, — это культ разума, дух просвещения и науки, отрицание того, что не может быть доказано иначе, как ссылкой на «авторитет неба». Великая разрушительница старого, Энциклопедия с первых же томов приобретает мощных ненавистников. Против нее знать, двор, военные, священники, даже писатели, которых не пригласили сотрудничать. Слово «энциклопедист» означало в те времена опасного человека, врага религии, заслуживающего виселицы!

Противники стараются вовсю, на Дидро сыплются доносы, его забрасывают пасквилями.

Едва появился второй том, как он был запрещен вместе с первым: Людовик XV счел, что Энциклопедия призывает уничтожить королевскую власть, ведет к неверию. Однако у издания появились и могущественные друзья. К их числу принадлежала уже упомянутая королевская возлюбленная маркиза Помпадур, желавшая выглядеть защитницей прогресса.

С ее помощью удалось получить разрешение на продолжение работы.

И все-таки после выхода седьмого тома, в 1759 году, грянула буря. Был издан декрет, запрещающий издание следующих книг и требующий уничтожения уже появившихся. Ближайший помощник Дидро, его соредактор Д’Аламбер отказался продолжать работу и признавался, что «измучен оскорблениями и придирками всякого рода».

Дидро тоже устал. Ему уже за сорок, он по-прежнему бедствует, перебивается уроками, переводами. Ему хочется отдыха и покоя. Тем не менее когда Вольтер, сочувствуя и жалея, уговаривает его прекратить издание, Дидро отвечает: «Оставить Энциклопедию — это значило бы покинуть поле битвы и поступить так, как желают преследующие нас негодяи… Что же остается нам делать? То, что прилично мужественным людям, — презирать наших врагов, бороться с ними и пользоваться, как мы пользовались ею прежде, глупостью наших цензоров…»

Проходит немного времени, и вдруг с далекого севера, из России императрица Екатерина II, которая всего девять дней как захватила власть и вступила на престол, предлагает издавать Энциклопедию в своей стране.

Что это — близорукость или чрезмерная дальновидность?

Пройдут годы, и Екатерина скажет про Энциклопедию, что видит в ней всего две цели: первую — уничтожить христианскую религию, вторую — уничтожить королевскую власть. Но это позже, а сейчас она неоднократно повторяет предложение перенести издание знаменитого труда в Ригу или иной город Российской империи, обещая полную свободу, деньги, славу. Вольтер в восторге от великодушия русской царицы. Он находит у нее сильный мужской ум и подчеркивает это полушутливым обращением «Екатерина Великий». «Вас домогается героиня», — сообщает Вольтер Дидро. Однако тот отвечает: «Нет, дорогой и знаменитый брат, мы не поедем заканчивать Энциклопедию ни в Берлин, ни в Петербург по той простой причине, что сейчас, когда я вам пишу, ее печатают здесь и предо мной лежат гранки… Наш девиз таков: никакой пощады глупцам, преступникам и тиранам, и надеюсь, вы во многих отношениях с этим девизом согласны».

Энциклопедию все же продолжают издавать во Франции: слишком большие доходы приносит она издателям, чтобы они от этого отказались, и поэтому они пускают в ход все связи, аристократические и придворные. Сам Дидро по-прежнему, конечно, довольствуется до смешного малым вознаграждением, но он счастлив тем, что издание будет завершено и дойдет до подписчиков.

Ну, а Екатерина, в чем же все-таки смысл ее предложения? Разумеется, эффектный жест на всю Европу, о котором заговорят при всех дворах, — жест просвещенной государыни. Разумеется — стремление обмануть, приручить могучих отрицателей. Но не только это и не так просто!

О смысле просвещенного абсолютизма русской императрицы немало спорят в науке. Не вдаваясь в подробности, заметим все же, что Екатерине II, правящему дворянскому слою в России были необходимы многие достижения культуры, цивилизации. Без новых мануфактур и школ, без кораблей, мостов, пушек, без занимательных книг и шедевров искусства было уже немыслимо сильное, блестящее дворянское государство. Екатерина II мечтала срывать плоды просвещения, но плоды «съедобные», безопасные для обитателей дворца.

Ей казалось, что, ввиду отставания России от Франции и других европейских стран, еще не скоро появятся такие опасные «спутники просвещения», как стремление к свободе, к свержению авторитетов. Поэтому, хорошо зная, что Вольтер и Дидро враги своего короля, своей церкви, что они уже отсидели во французских тюрьмах, Екатерина тем не менее надеялась, что в России они не скоро найдут столь дерзких последователей, зато пока что их ум и влияние, их «прирученные идеи» могут быть использованы для укрепления просвещенного самодержавия.

Таким образом, некоторым просветителям, Вольтеру, может быть, и Дидро, на некоторое время представилась просвещенная «идеальная» самодержица.

Итак, не боясь пока вольной мысли, русская царица весьма дорожит репутацией просвещенной монархини, переписывается не только с Вольтером — со многими знаменитыми философами, оказывает им покровительство, постоянно приглашает к себе. «Двор Екатерины II, — заметит Энгельс, — был превращен в штаб-квартиру просвещенных людей того времени, особенно французов; императрица и ее двор исповедовали самые просвещенные принципы, и ей настолько удалось ввести в заблуждение Вольтера и других, что они воспевали „Северную Семирамиду“…»

Между тем в России Энциклопедия сразу завоевала немало поклонников. «Санктпетербургские ведомости», издававшиеся Академией наук, подробно информируют о выходящих томах, о всех перипетиях, происходивших с изданием. Уже в 1767 году появляются первые русские переводы. В течение последующих одиннадцати лет было переведено и издано около 480 больших и мелких статей, причем сборники выходили немалыми для того времени тиражами — в 600 и 1200 экземпляров!

В Энциклопедии содержалось множество статей, непосредственно относящихся к России: Башкирия, Камчатка, Татары, Царь, Кабак и т. д. Казалось бы, мирная география, статистика — то, что полезно для всех и для России. Но рядом статьи, касавшиеся самых острых политических и философских вопросов, которые знакомили с духом Энциклопедии широкий круг мыслящих русских людей. И скоро откроется, что Екатерина II переоценила покорность и наивность своих подданных. Статьи Дидро и его друзей будили «горячие мысли» и в российских снегах: да могло ли быть иначе, если в статье «Деспотическое правление» русский читатель обнаруживал такие строки: «В таком правлении жребий людей с участью скотов не имеет никакого различия», а в статье «Тиран» говорилось, что тиран «взирает на своих подданных, яко на подлых рабов, яко на создания иного и худшего вида, определенных только для угождения его страстям, помышляя притом, что во вред им все чинить ему дозволяется».

Поэтому в России рядом с восторженными поклонниками сразу же объявятся противники энциклопедистов, и в первую очередь враги Дидерота, «ненавистника тронов и развратителя умов».

Один мемуарист, ненавидевший революцию и революционеров, напишет позже, что ему не раз приходилось видеть и слышать, как «полупросвещенные повесы проповедовали безбожие и клялись Вольтерами и Дидеротами».

Один из современников, князь Лопухин, озаглавит свой труд «Рассуждение о злоупотреблении разума некоторыми новыми писателями и опровержение их вредных правил». «О, бесчеловечные писатели, — восклицает он, — в какое несчастье повергся бы человеческий род, если б удовлетворилось ваше пагубное желание и если б могли подействовать змеиным жалом начертанные книги ваши!»

Затем тот же Лопухин заявит: «Я думаю, что сочинения Вольтеров, Дидеротов, Гельвециев и всех антихристианских вольнодумцев много способствовали к нынешнему юродствованию Франции. Да и возможно ли, чтобы те, которые не чтут самого царя царей, могли любить царей земных и охотно им повиноваться».

Однако мы слишком опередили события: возмущенные восклицания зазвучат уж после смерти Дидро, когда разразится Великая буржуазная революция. Но до того еще двадцать лет…

А пока издатели уладили конфликт с королевской властью и получили разрешение на выход следующих томов. Во избежание новых козней со стороны властей решено было оставшиеся десять томов издать одновременно. Дидро просмотрел корректуру, пометил каждый лист словом «печатать», скрепил своей подписью и отдал Лебретону. Все десять книг вышли в свет. И тут, просматривая одну из статей, Дидро обнаруживает, что она намного сокращена. Тогда он начал читать другие статьи, самые трудные и важные материалы и увидел, что все они изуродованы: Лебретон, опасаясь властей, но не желая терять барыши, решил сам быть цензором и выбросил все места и даже отдельные слова, которые, по его мнению, могли вызвать гнев духовенства, короля или его министров.

Трудно описать то отчаяние, которое овладело ученым. Сначала он зарыдал, потом впал в бешенство.

— Вы пронзили мое сердце, — обращался он к Лебретону, — кинжал не мог бы проникнуть глубже. Вот эта груда набросков, эта многотомная макулатура — это, по-вашему, должно заменить труд двадцати хороших людей, посвятивших свои способности, свое время любви к истине! Вас будут преследовать крики проклятий за бесстыдство, которому еще не было подобного!

Дидро еще не знал, что подлый издатель уничтожил и листы корректуры, чтобы уже ничего нельзя было восстановить.

В течение нескольких дней Дидро не только не мог спать, но и ничего не ел. Сначала он решил было отказаться от Энциклопедии, однако пришел в себя и понял, что и в таком истерзанном виде — пусть выйдет в свет и сделает свое дело…

Энциклопедия готова. Посвятив двадцать пять лучших лет жизни гигантскому труду, Дидро остается таким же нищим, как и был. При всем своем бескорыстии, он не удерживается от горького замечания: «Мы помогли издателям составить состояние, а они предоставили нам жевать листья от лавровых венков».

Сам философ весьма неприхотлив, но обожаемая дочь выходит замуж, нужно готовить приданое, а денег нет. И Дени Дидро решается на величайшую жертву: собирается продать единственную ценность в доме — свою замечательную, десятилетиями собиравшуюся библиотеку.

Не найдя среди своих соотечественников никого, кто захотел бы купить книги, ученый обращается к Екатерине II. И тут русская императрица делает широкий, воистину царский жест: она не только покупает библиотеку за пятнадцать тысяч ливров, что являлось тогда очень большой суммой, но оставляет пока что книги в пользовании бывшего хозяина, назначая одновременно Дидро своим библиотекарем с ежегодным жалованьем в тысячу ливров. Более того, императрица приказывает выплатить жалованье за полвека вперед, а так как Дидро в это время уже за пятьдесят, то ясно, что это был тоже очень эффектный подарок…

Игра в великодушие принесла желанные плоды: просвещенный мир в восторге от Екатерины II. Вольтер пишет ей: «Все писатели Европы должны пасть к стопам ее величества». Д’Аламбер растроган поступком русской самодержицы: «Вся литературная Европа рукоплещет, государыня, отличному выражению уважения и милости, оказанными вашим величеством Дидро».

В уме и тонкости «Северной Семирамиде» нельзя отказать. На все восхваления она отвечает деланным удивлением: «Никогда бы я не подумала, что покупка библиотеки Дидро сможет навлечь на меня столько похвал; но согласитесь, это было бы и жестоко и несправедливо разлучить ученого с его книгами».

Сам Дидро, разумеется, полон самой живой благодарности и начинает планировать поездку в далекую Россию — благо его туда уже не раз приглашали. Теперь он свободен от денежных забот, мечтает заново издать Энциклопедию, свободную от цензуры и с исправленным текстом. Помня давнишнее предложение Екатерины, он надеется осуществить новое издание под покровительством русской царицы в ее стране. Пока же Дидро хочет как-то отплатить за добро.

Он знакомится с русскими, находящимися в Париже, и направляет в Россию людей, которые могут служить Екатерине II. Среди них уезжает скульптор Фальконе… Затем ученый энергично помогает Екатерине купить ряд шедевров из одной знаменитой французской коллекции — сто пятьдесят картин, в том числе полотна Рафаэля, Веронезе, Тициана, Мурильо, Рембрандта; он собственноручно занимается отправкой этих сокровищ в Россию, что оказывается совсем непростым и нелегким делом. Семнадцать ящиков в течение трех месяцев лежат на берегу Сены и, наконец, морем отправляются в Петербург, причем Дидро очень волнуется, так как незадолго перед тем во время кораблекрушения погибли произведения знаменитых мастеров, купленные князем Голицыным. Однако на этот раз коллекция благополучно прибыла в русскую столицу, а Дидро вскоре получит благодарность императрицы и соболий мех на шубу.

«Ах, друг мой, как мы изменились! — заметит в письме к Фальконе писатель. — Среди полного мира мы продаем наши картины и статуи, а Екатерина скупает их в разгар войны[3]. Науки, искусства, вкус, мудрость восходят к северу, а варварство со своими спутниками нисходит на юг».

Дидро оказывает русской императрице важную услугу еще в одном весьма щекотливом деле. Бывший секретарь французского посольства в Петербурге Клод де Рюльер написал книгу под названием «Анекдоты из времен русской революции, 1762 года», имея в виду переворот, свергший Петра III и отдавший престол Екатерине. В этом сочинении российская самодержица представлена в очень невыгодном свете. Дидро, узнав о существовании рукописи, приложил весьма много труда и усилий, чтобы удержать автора от немедленной публикации. Ситуация осложнялась тем, что де Рюльер был состоятельным человеком и купить его оказалось невозможным, на что Екатерина очень надеялась. И только Дидро с его уже всемирной славой удалось убедить де Рюльера отложить публикацию своего произведения до смерти его «героини».

Итак, дружба царицы и философа продолжается, отношения самые идиллические.

Среди новых знакомых Дидро — незаурядная русская женщина Екатерина Романовна Дашкова, некогда ближайшая подруга Екатерины II, немало способствовавшая возведению ее на трон. Однако вскоре после победы заговорщиков Дашкова утратила дружбу молодой императрицы. Она, правда, осыпала Дашкову различными милостями, но предпочла держать бывшую подругу в отдалении. Лишь много лет спустя, в 1783 году, Екатерина назначит Дашкову президентом Петербургской Академии наук и Российской академии, и Екатерина Романовна вполне оправдает высокий титул «главы двух академий», проявив талант организатора и способствуя развитию русской науки и словесности. Однако и в ту пору, как прежде, «Екатерина Великая» будет опасаться прямоты, откровенности, неукротимости бывшей подруги, «Екатерины Малой»: царица слишком любит лесть и подчинение; Дашкова же никак не может скрыть свою сильную, яркую, страстную натуру… И вот в 1770 году, в Париже, княгиня знакомится с Дидро: она совершенно очарована блестящим, парадоксальным умом философа и в свою очередь производит на него сильное впечатление. Оба оставили записи о своих встречах.

Дашкова: «Все семнадцать дней моего пребывания в Париже были для меня крайне приятными, так как я посвятила их осмотру достопримечательностей, а последние десять — двадцать дней провела всецело в обществе Дидро».

Дидро: «Провел с ней в это время четыре вечера, от пяти часов до полночи, имея честь обедать и ужинать, и был почти единственным французом, которого она принимала… Несмотря на погоду ноябрьскую, Дашкова каждое утро выезжала около девяти часов и никогда не возвращалась домой раньше вечера, к обеду. Все это время она отдавала осмотру замечательных вещей, картин, статуй, зданий и мануфактур. Вечером я приезжал к ней толковать о предметах, которых глаз ее не мог понять и с которыми она могла вполне ознакомиться только с помощью долгого опыта, — с законами, обычаями, правлением, финансами, политикой, образом жизни, искусствами, науками, литературой; все это я объяснял ей, насколько сам знал».

Мы, вслед за Пушкиным, как будто видим Дидро, с воодушевлением ораторствующего перед княгиней:

Иногда кажется, будто беседуют единомышленники: ведь написал же Дидро о Дашковой, и, конечно, совершенно искренне, что она «ненавидит деспотизм и все проявления тирании». Тут бы впору восхититься Екатериной Романовной, если не вспомнить, что, будучи одной из богатейших помещиц в России, она ловко управляет своими тысячами крепостных!

Но и Дидро о том не забывает. Его серьезно волнует величайшая российская проблема — бесправие огромного количества людей, и он заводит с княгиней разговор о рабстве в России. Но Дашкова ловко уводит этот вопрос в сторону, утверждая, что «свобода без просвещения породила бы только анархию и беспорядок». Более того, она переходит в наступление, сравнивая крепостных со слепыми, живущими на вершине крутой скалы: пока они не подозревают о грозящей им опасности — живут вполне счастливо; но вдруг— прозрели, обнаружили пропасть, и беспечной жизни конец!

Вот как ловко вывернулась Дашкова из опасного положения! Однако Дидро продолжает спор в письме от 3 апреля 1771 года: «У каждого века есть свой отличительный дух. Дух нашего времени — дух свободы. Первый поход против суеверия был жестокий и запальчивый. Когда же люди осмелились один раз пойти против религиозного рожна, самого ужасного и самого почтенного, остановить их невозможно. Если один раз они гордо взглянули в лицо небесного величества, вероятно, скоро встанут и против земного».

Вряд ли княгине могло доставить удовольствие предположение, что недалек тот день, когда ее крепостные восстанут. Между тем до пугачевского взрыва остается всего два года. И наверное, Дашковой вспомнятся пророческие слова философа, когда запылают помещичьи имения… Дидро окажется в Петербурге как раз в разгар пугачевского восстания, но с Дашковой не встретится, не доспорит. Они увидятся несколько лет спустя в Париже, незадолго до смерти великого свободолюбца. На его кончину Екатерина Романовна отзовется трогательными и, по-видимому, искренними словами: «Я очень любила в Дидероте даже и запальчивость его, которая была в нем плодом смелого воззрения и чувства; откровенность его, искренняя любовь, которою любил он друзей своих, гений его, проницательный и глубокомысленный, участие и уважение, всегда им мне оказанные, привязали меня к нему на всю жизнь».

Поверим этим словам. Тем более что Дашкова была воистину женщиной незаурядной, блестяще образованной — как же ей было не восхищаться одним из умнейших людей того времени! Однако в непритворном преклонении Дашковой перед учением Дидро усомнился не кто иной, как Александр Сергеевич Пушкин. Читая «Записки» Дашковой, Пушкин обратил внимание на один эпизод: княгиня описывает посещение ею Лионского театра, где она купила ложу на спектакль, но, войдя туда, вдруг обнаружила там каких-то женщин, ни за что не пожелавших выйти. Дашкова называет их «наглыми», а поэт подчеркивает слово и на полях язвительно замечает: «Дидро, учитель и апостол равенства, которым автор восхищается, так бы не выразился». Дашкова благоговейно относится к Дидро, но из ложи тут же удаляется, не желая находиться рядом с «наглыми женщинами». Княгиня с почтением внимает речам философа о беззаконии деспотизма, о праве каждого человека на свободу, однако тут же прерывает беседу, как только речь заходит о крепостном праве, о ее личных рабах.

Так же ведет себя и Екатерина II. С одной стороны, бесконечные восторги по поводу вольнодумных сочинений, с другой — полное пренебрежение к советам…

Но в начале 1770-х годов царица еще изо всех сил старается обольстить ученого, ей нужно его имя, его помощь; и как будто затея удается.

На Неве начинается как бы второй тур сближения разных величин — революционного философа и просвещенной самодержицы.

Собираясь в Россию по приглашению Екатерины, Дидро полагает, что будет несколько раз принят императрицей и получит возможность побеседовать с нею. Однако действительность превзошла самые смелые ожидания. Все дни, пока ученый гостит в «Северной Пальмире», двери кабинета Екатерины для него открыты. Беседы происходят с глазу на глаз. Императрица принимает Дидро с той простотой, которой она столь искусно владеет, когда хочет подчеркнуть свой демократизм: требует, чтобы не вставали при ее появлении, чтобы обращались к ней без титула. Дидро восхищен Екатериной и с восторгом заявляет, что у нее «душа Брута соединилась с обликом Клеопатры, потому что ее любовь к истине не имеет пределов, а в делах своего государства она разбирается как в своем хозяйстве».

И философ хочет разобраться в этой удивительной стране. С этой целью он задает царице восемьдесят восемь вопросов на самые разнообразные темы. Ответы императрицы чаще всего односложные — да, нет, иногда шутливые и обычно неискренние, лживые.

Дидро: Не влияет ли рабство земледельца на культуру земли?

Екатерина: Нет.

Дидро: Не ведет ли к дурным последствиям отсутствие собственности у крестьян?

Екатерина: Нет.

Дидро: Каковы условия между господином и рабом относительно возделывания земли?

Екатерина: Не существует никаких условий между землевладельцами и их крепостными, но всякий здравомыслящий хозяин, не требуя слишком многого, бережет корову, чтобы доить ее по своему желанию, не изнуряя ее.

Удалось ли Екатерине обмануть ученого? Вряд ли. Его острый, беспощадный ум помог многое разглядеть, понять в чужой стране.

Во время пребывания в Петербурге Дидро ведет для государыни Записки, по-видимому являющиеся изложением их устных бесед.

Одно только перечисление главных сюжетов свидетельствует о широком разнообразии тем, затронутых Дидро в беседах с самодержицей:

— о важности конкурса даже на первые должности империи;

— о театральных пьесах;

— о сыне императорского величества, великом князе;

— о школе для молодых девиц;

— о роскоши;

— о морали королей и так далее и так далее.

В Записках немало комплиментов в адрес Екатерины, но в то же время Дидро не собирается скрывать своих убеждений, как и не думает переодеваться в парадный придворный костюм. «Всякое произвольное правление дурно, — вынуждена слышать императрица. — Я не делаю из этого исключения и для правления властителя хорошего, твердого, справедливого, просвещенного». И в другой заметке: «Деспот, будь он даже лучшим из людей, управляя по своему усмотрению, поступает преступно».

Мы находим здесь самые разнообразные советы: от требования установить всеобщее равенство до предложения перенести столицу из Петербурга в Москву, ибо «столица, находящаяся на краю империи, подобна такому живому существу, у которого сердце было бы на кончике пальца».

У Дидро масса мыслей, как добиться развития техники, подъема сельского хозяйства, как организовать школы, как воспитывать наследника русского престола…

Он резко критикует религиозный фанатизм и защищает свободу совести.

«Вы можете убеждать себя, — обращается он к Екатерине, — будто есть на небе какой-то образец, существо, глаза которого открыты на ваши поступки».

И затем следует блистательное рассуждение на тему о том, к чему ведет религиозный фанатизм: «Повсюду я вижу ненависть: ненависть магометанина к христианину, ненависть католика к протестанту; я знаю, что нет такого уголка в мире, где бы различие в религиозных воззрениях не орошало землю кровью…»

Может быть, Екатерина и посмеивалась про себя, читая эти строки. Ей, в сущности, религия довольно безразлична: когда девочкой уезжала из родной страны, отец-лютеранин взял с нее клятву не отступаться от своей веры, не менять лютеранство на православие; она легко поклялась и так же легко нарушила клятву, полагая, что российская корона того стоит. Вступив на престол, она в первые же годы произвела отделение земель от церкви, лишив тем самым русское духовенство громадных богатств. Но церковь ей необходима: как иначе держать в повиновении огромную нищую страну?

Беседы с Дидро продолжаются всю осень и зиму. Придворные поражены той ролью, теми правами, которыми пользуется этот француз, не имеющий даже дворянства; перед Дидро заискивают, ему льстят… Меж тем Екатерина уже несколько устала от непонятливого гостя. Что ему надо? Он осыпан благодеяниями и тем не менее беспрерывно уверяет императрицу, что она в сущности тиран, что в ее стране нет подлинной свободы; он даже поучает царицу, как положить конец тирании!

Царица вроде бы шутит в письме к парижской корреспондентке: «Ваш Дидро — человек необыкновенный, после каждой беседы с ним у меня бока помяты и в синяках. Я была вынуждена поставить между ним и собою стол, чтобы защитить себя от его жестикуляции».

Дидро в самом деле во время беседы горячится и начинает сильно размахивать руками. Один из находящихся при дворе с ужасом описывал поведение философа в кабинете русской императрицы: «Дидро берет руку императрицы, трясет ее, бьет кулаком по столу; он обходится с ней совершенно так же, как с нами».

Можно понять, что Екатерина вынуждена поставить между собой и неистовым ученым стол. А может быть, она имеет в виду нечто большее? Не пора ли дать ему почувствовать, что всему есть пределы? Да и вообще, что он может понять в ее империи? Впрочем, позже она будет уверять Вольтера, что готова была всю жизнь беседовать с Дидро. «Я нахожу у Дидро неистощимое воображение и отношу его к разряду самых необыкновенных людей, какие когда-либо существовали».

Конечно, Екатерина и здесь лицемерит. Как может она восхищаться человеком, который разглядел главное в ее империи, который заявил: «В империи, разделенной на два класса — господ и рабов, как сблизить столь противоположные интересы? Никогда тираны не согласятся добровольно упразднить рабство, для этого требуется их разорить или уничтожить…»

Кажется, обе стороны уже слегка разочаровались друг в друге, но отношения еще сохраняются, иллюзии еще существуют: надежды царицы — использовать философа, надежды философа — образумить царицу. По желанию Екатерины Академия наук избирает Дидро действительным членом, Академия художеств — почетным членом.

В марте 1774 года Дидро покидает Петербург, где он провел полгода. Царица предлагает ему навсегда остаться в ее государстве, философ вежливо отказывается, и Екатерина, конечно, испытывает известное облегчение; впрочем, она щедро оплачивает дорожные расходы и готова предложить новые щедрые дары, но Дидро решительно возражает.

Главное, зачем он предпринял столь далекое и нелегкое для его возраста путешествие — издание в России Энциклопедии, — никак не решилось, все осталось на стадии благодушных разговоров и полуобещаний.

Дидро увозит с собою копию «Наказа» Екатерины депутатам комиссии, которая должна была выработать «Уложение», свод русских законов. Ученый не может или не хочет совсем отказаться от своей веры в просвещенного монарха и поэтому обещает императрице изучить ее «Наказ» и высказать свое мнение. Дидро с жаром принимается за работу, но проекты Екатерины глубоко разочаровывают его: в них нет ни малейшего намека на ограничение абсолютизма, на отмену крепостного права. Философ резко критикует «Наказ», заявляя, что при таком положении вещей императрица остается деспотом, а между тем «истинным законодателем может быть лишь народ». Дидро высказывается и против самой сути феодально-абсолютистского государства Екатерины, утверждая, что главная задача государственной власти — обеспечить счастье граждан. Ученый недоволен «Наказом», он не видит в нем «ни одного постановления, которое было бы направлено на освобождение массы народа». Почти за сто лет до освобождения крестьян в России Дидро прямо говорит о необходимости отменить крепостное право. Без этого, он уверен, невозможен настоящий подъем страны, невозможно процветание России.

Императрица же прочитала замечания Дидро на свой труд уже после смерти ученого и весьма разгневалась: «Это сущий лепет, в котором нет ни знания вещей, ни благоразумия, ни предусмотрительности; если бы мой Наказ был составлен во вкусе Дидро, то он мог бы перевернуть все вверх ногами».

Но Дидро так и не узнал, как расценила Екатерина его замечания. Не услышал он и тех признаний самодержицы, где она объясняла, что беседовала с ним только ради любопытства. «Если бы я ему доверилась, — улыбаясь, признавалась Екатерина, — мне пришлось бы все перевернуть в моей империи: законодательство, администрацию, политику, финансы; я должна была бы все уничтожить, чтобы заменить это непрактичными теориями».

Вот как в действительности относилась царица к тем планам, проектам, которые с таким пылом, с таким стремительным красноречием развертывал перед ней великий философ.

Дидро не услышит этих откровений императрицы, не узнает и о печальной судьбе любимой библиотеки.

Сегодня в Эрмитаже в Зимнем дворце находится огромная библиотека русских царей. Над ее изучением работают сотрудники, она хранит в себе многие исторические и политические загадки.

Первый слой этой библиотеки был создан именно Екатериной. Императрица скупала блестящие книжные собрания, она приобрела изумительное собрание географических карт, великолепную коллекцию книг князя М. М. Щербатова.

К своей книжной империи она пожелала, однако, присоединить две вольные республики — библиотеку Вольтера и библиотеку Дидро.

Книги Вольтера были проданы уже после его смерти: секретарь покойного аккуратно и благоговейно запаковал, пронумеровал, описал книги великого мыслителя, составил великолепный каталог, и в том же порядке, в специально заказанных для них шкафах, книги дожили до наших дней и ныне находятся в особом помещении Государственной Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

Библиотека же Дидро была куплена, как уже говорилось, при его жизни. После смерти ученого книги переехали в Россию.

Итак, вольная библиотека оказалась во дворце самодержавной государыни.

Никакого каталога не было. Единственное описание, дошедшее до нас, сообщает: «Библиотека Дидерота, купленная в 1785 году, составлена из 2904 томов на французском, английском, итальянском языках, относящихся к философии, и имеет много старых изданий классических писателей с греческими и латинскими текстами».

Проходит двадцать пять лет после встречи в Петербурге; проходит пять лет после смерти Дидро — и французы выполняют заветы Руссо, Вольтера, энциклопедистов: они восстают во имя свободы, равенства, братства. 14 июля взята Бастилия…

Екатерина, в общем равнодушная к музыке, просит исполнить для нее «Марсельезу». Дослушав до середины, меняется в лице и молча уходит… При известии о казни Людовика XVI заболевает.

Прах Вольтера и Дидро революционные парижане торжественно переносят в Пантеон. Екатерина же посылает их в посмертную опалу. Бюст Вольтера работы Гудона она приказывает вынести из своего кабинета. С Дидро поступает еще более жестоко.

После смерти редактора Энциклопедии Екатерина обращается к Гримму, известному писателю и ученому, с которым императрица постоянно переписывалась: «Добудьте для меня все произведения Дидро. Вы заплатите за них, что потребуют. Конечно, они не выйдут из моих рук и никому не повредят».

Вот важное для нас признание — «не выйдут из моих рук». И не только сочинения самого крамольного философа, но все книги, им собранные.

У библиотеки оказалась воистину жестокая судьба.

Она незаметно исчезла, потерялась, растворилась.

Отгремели бури революции, наполеоновских войн.

Но с десятилетиями опала на вольных французов не проходит. После 14 декабря 1825 года Николай I, внук Екатерины, много и подробно интересуется связью русских революционных идей с французской «заразой»; а связи были самые непосредственные. Особенно ненавидел Николай Вольтера: прекрасный бюст работы Гудона, некогда стоявший в кабинете Екатерины, теперь был отправлен в самый глухой подвал дворца, а библиотеку Вольтера никому не разрешалось посещать (и только в 1830-х годах Пушкин получил высочайшее соизволение воспользоваться для работы этим книжным собранием).

Библиотеку же Дидро просто уничтожили как целое. Постепенно и незаметно ее начали рассредоточивать: сначала избавились от дублетов, часть книг передали в другие библиотеки, и в конце концов собрание пропадает, бесследно растворившись в книжном океане. Тем самым науке нанесен двойной урон: во-первых, все труднее представить, какими книгами был окружен замечательный, оригинальнейший ум XVIII столетия; во-вторых, у Дидро была привычка делать карандашные пометы на полях. Теперь же они казались безнадежно утраченными…

Пройдет XIX век, наступит XX: революция, войны, блокада Ленинграда. Все дальше и дальше от тех лет; кажется, все меньше возможностей воссоздать рассеянную библиотеку великого философа.

Время, однако, не уменьшает интереса к этой теме. Появляются книги в России, во Франции, посвященные Дидро и его отношениям с русской императрицей, ученые ищут в архивах; однажды наступил час, когда исследовательская мысль XIX века «зацепила» трудные, казалось бы, недоступные сюжеты столетней давности: беседы ученого с царицей. Содержание этих бесед никому не было известно, они велись с глазу на глаз и долгие годы служили поводом к самым различным предположениям. Единственным свидетельством о тех беседах являлись уже приведенные слова Екатерины, сказанные французскому посланнику Сегюру, о том, что она говорила с Дидро «более ради любопытства, чем с пользою» и что ей пришлось бы все «перевернуть», если последовать советам француза.

Но оказалось, что, вернувшись домой, Дидро записал основное содержание бесед в виде памятки для Екатерины — это те самые Записки, о которых шла речь выше. Дидро не знал и не догадывался об истинном отношении императрицы к его рассуждениям и надеялся, что его Записки послужат Екатерине подспорьем для раздумий над дальнейшей судьбой ее страны. Копии ученый не сделал, а Екатерина никому ни единым словом не обмолвилась о рукописи Дидро. После смерти царицы сановники поспешили спрятать от нового царя, Павла I, ряд бумаг. Вероятно, среди них оказалась работа Дидро. Позже она каким-то образом попала в руки известного коллекционера редких книг и рукописей А. С. Норова, а тот, по-видимому, счел свое приобретение незаконным и вернул его в библиотеку царствовавшего тогда Александра II. Так и появилась из небытия небольшая тетрадь с императорским гербом, переплетенная в красный сафьян и находящаяся в красном сафьяновом ящичке. Прошло еще время, и в 1899 году, то есть более чем через сто лет после смерти Дидро, издатель его сочинений Морис Турне получил «высочайшее разрешение» скопировать эти Записки и опубликовал их в Париже в книге «Дидро и Екатерина II»…

После чего подлинник «тетради в сафьяне» из царской библиотеки таинственно исчезает и до сих пор не обнаружен ни в одном собрании.

Столь же бесследно пропала и рукопись Замечаний Дидро на екатерининский Наказ. Турне предполагал, что царица просто бросила эту рукопись в огонь, так как критические замечания Дидро грозили подорвать репутацию «философа на троне».

И вдруг в 1921 году в Париже доцент Сорбонны Поль Ледье публикует Наказ Екатерины вместе с Замечаниями Дидро, правда, не с подлинника, а с очень авторитетного списка. Ледье не пожелал объяснить, откуда он взял рукопись, и ограничился лишь намеком на «счастливый случай, позволивший обнаружить ее». Вероятно, этот список переходил из рук в руки, как и сафьяновая тетрадь, а после Октябрьской революции кто-то из эмигрантов продал его издательству с условием не открывать имени.

Как бы то ни было, а серьезная, важная работа Дени Дидро почти через полтора столетия вышла из заточения!

Все эти находки поддерживали энтузиазм ученых, продолжавших поиски пропавших книг философа. Годами исследователи в Публичной библиотеке тщательно просматривали все книги, входившие некогда в собрание Екатерины II; и наконец, им удалось выделить несколько книг, безусловно принадлежавших великому энциклопедисту.

В 1960 году советский специалист по французской истории и литературе В. С. Люблинский сумел разобрать ряд карандашных помет, сделанных Дидро на трактате Гельвеция «Об уме».

Это сочинение увидело свет в июле 1758 года, и уже через две недели на него буквально набросились все власти во главе с римским папой; цензор был лишен звания и службы. Нападки обрушились на всех энциклопедистов, и прежде всего на Дидро, которого обвинили в соавторстве.

И вот двести два года спустя удалось разобрать те замечания, которые делал один философ при чтении замечательного произведения своего товарища по труду и мыслям. Работа Люблинского была просто героической: карандашные строки за два столетия настолько стерлись, что исследователь шел от намека к намеку. Некоторые места подвергли фотоанализу, но он эффективен только в тех случаях, когда запись замыта или зачеркнута, а здесь буквы просто выпали с поверхности, восстановить же их было нельзя, и приходилось полагаться на догадки и интуицию ученых.

Из того, что удалось прочесть, часть помет имеет чисто редакторский характер; иногда Дидро не соглашается с автором и пишет на полях «невозможно», но изредка на страницах старой книги, в еле заметных линиях карандаша, ощущается горячий, живой, непримиримый Дидерот, тот, кто не уступал ни царям, ни богам и всегда заступался за униженных и обманутых. В том месте, где Гельвеций утверждает, что в Европу не доставляется ни единого бочонка сахару, который не был бы смочен человеческой кровью, Дидро замечает: «Эти две строчки отравили весь сахар, который мне придется есть до конца жизни…»

Более двух столетий прошло с тех пор, как в молодой столице России спорил, горячился, проповедовал Дидро. По-прежнему ученых не оставляет мысль воссоздать его библиотеку. Труды Люблинского и других самоотверженных исследователей тоже помогают Денису Дидероту «вернуться в Россию»…

Но, по правде говоря, он ее и не покидал: Екатерина напрасно вздыхала с облегчением весенним днем 1774 года. Неведомо, но верно его слово и мысль растекались по российским пределам, и тот, кто ни о чем не думал или мыслил по старинке, этого не замечал; но вот вздрогнул над строками французского тома Радищев, засмеялся, как будто встретил друга, Пушкин, мысленно отправили в прошлый век благодарственные слова Герцен, Белинский… Не Дидерот создал их мысли, а сама российская действительность, российские печали, ужасы и надежды «ударили по клавишам» тонких человеческих чувств. Но когда лучшие люди страны услышали музыку свободы, неверия, революции — тогда они обрели множество друзей и помощников в разных веках и странах. И помянули добром того больного старика, кто два месяца трясся в карете по дороге из Парижа в Петербург осенью 1773 года…

Последние десятилетия XVIII века перевернули мир, может быть, сильнее, чем несколько предшествующих столетий. В одной из самых развитых европейских стран гигантский революционный взрыв разрушил тысячелетний феодальный мир. Падение Бастилии, казнь Людовика XVI, героическая диктатура якобинцев — обо всем этом много думали и толковали от Миссисипи до Байкала, от северных льдов до южных колоний…

Когда в XVII веке подобная революция произошла в Англии и английский король Карл I лишился головы, всемирный отклик был значительно слабее. Причина заключается в том, что уровень развития просвещения многих стран был еще недостаточно высок, чтобы принять английские события «на свой счет», чтобы опасаться «пагубного влияния» грозного заморского эха на сердца «верноподданных» в России, Пруссии и других странах.

Однако теперь, полтора века спустя, многое переменилось. Екатерина II сражается с «французской заразой», бросает в тюрьму Радищева и Новикова именно оттого, что «своя рубашка ближе к телу», что русскому самодержцу и крепостнику уже настала пора бояться собственных якобинцев, собственной буржуазной революции.

«Свобода, — писал Пушкин, — неминуемое следствие просвещения».

На закате XVIII столетия власть и церковь имели все основания бояться «чрезмерного просвещения». Это чувствовалось в столицах, это ощущалось даже на далеких окраинах империи.

1800 год. Из далекого Иркутска почтовые лошади везут больше месяца в Петербург секретное послание одного важного духовного лица к другому: епископ иркутский Вениамин обращается к санктпетербургскому архиепископу Амвросию с сомнениями: «дельно ли или не дельно» он отважился на такое обращение в связи с просьбой родственников покойного мореплавателя и купца Шелихова установить в Знаменском монастыре памятник. «На сих днях, — сообщает епископ, — явясь ко мне г. Шелиховой зять г. Булдаков объявил, что они намерены поставить монумент Шелихову, и требовал от меня на оное (поставление монумента) дозволение с некоторым родом неприязненного усилия.

Но как монумент сей чрезвычаен как по величине своей, так и по украшениям, ибо, по словам Булдакова, он пять аршин по вышине, а по объявлению игуменьи — выше алтаря, украшенья его представляют г. Шелихова покорителем народов… из-за всего этого рассудил я отсрочить на постановление оного монумента моим согласием до получения от Вашего высокопреосвященства предписания и наставления».

Сцена вырисовывается достаточно рельефно: энергичный зять госпожи Шелиховой беседует с епископом весьма вольно — «с некоторым родом неприязненного усилия». Вениамин не решается самостоятельно распорядиться и, между прочим, жалуется, что просил у Шелиховых рисунка с памятника, чтобы приложить к своему запросу, «однако не рассудили дать мне оный».

Что-то скрывается за этой странной жалобой, за этим выговором умершему мореплавателю.

Епископ намекает, что заслуги Шелихова преувеличены, что памятник «выше алтаря» и, стало быть, оскорбителен для церкви, а назвать купца «покорителем народов» не значит ли оскорбить высочайшую особу — ибо кто же покоряет, кроме самого царя?

Впрочем, расскажем все по порядку, а для того — временно окажемся в наших, 1970-х годах.

Иркутск — город неожиданный. Вдвое меньший по числу жителей и занимаемому пространству, нежели соседние гиганты — Омск, Новосибирск, Красноярск, но зато сохранивший куда больше овеществленного времени, спокойно, красиво, величественно представляющий три века сибирской, российской истории и культуры.

На центральных улицах — современные постройки, витрины, рядом с солидными купеческими особняками. Свернешь в боковую улицу — остановишься, пораженный встречей со старосибирским бытом: уютные деревянные домики, наличники окон, затейливо вырезанные, — подлинное произведение искусства, искусства грустного, потому что хотя оно тут охраняется (старинный центр города заповедный), но вообще уходит, исчезает. Мы молча стоим, смотрим, как закрывают тяжелые ставни, накладывают засов и даже запирают ставни на замок.

Потом отправляемся к Ангаре и, выйдя на набережную, нарядную, изящную, пытаемся представить эту реку без белого камня, с берегами, заросшими тайгой.

Еще в 1762 году на прибрежном холме поднялся Знаменский монастырь, ныне одно из старейших зданий Иркутска.

Вокруг тишина. Входим в ограду, кладем цветы к могилам декабристов. Их здесь немало.

Чуть подальше, за скромными декабристскими надгробиями возвышается памятник, величественный и необыкновенный:

ГРИГОРИЙ ИВАНОВИЧ ШЕЛИХОВ

Рыльский имянинной гражданин

родился года 1748

вступил в супружество года 1775

начал торговлю свою во окраинах Сибири в 1773 году,

морские путешествия свершил в 1783, 1784 и 1785 голах,

скончался 1795 июля 20 дня.

Позже, разыскав в старинной иркутской летописи рассказ об этом памятнике, узнаем, что стихи о русском Колумбе нанесены на «полуденную» (то есть южную) сторону: летописец ориентирует памятник по странам света, будто речь идет о скале или острове, открытом, Григорием Шелиховым, первопроходцем, мореплавателем Заметим: сам Гаврила Романович Державин, к тому времени уже знаменитый, отзывается на смерть Шелихова стихами: 53-летний поэт напечатал их в феврале 1796 года в альманахе «Муза».

Остается загадкой: написал ли он эти строки по собственному побуждению или по заказу. В пользу последнего предположения говорит слово «здесь» («Коломб здесь росский погребен…»), то есть с самого начала предполагается начертание стихов на надгробии.

Тема захватила поэта, он был воодушевлен ею, тем более что обращался к личности Шелихова не впервые.

Для образованного русского читателя конца XVIII столетия не составляло труда догадаться, к какому поэтическому предшественнику апеллировал Державин в первой строке своей эпитафии.

Ломоносов в знаменитой оде пророчески предвидел:

Строки эти были сочинены в год рождения Шелихова, а Державин позднее, в своем экземпляре сочинений Ломоносова, исправил стихи таким образом:

В 1752 году Ломоносов опять возвращается к понравившемуся образу:

И снова рукою Гаврилы Романовича против этих строк примечание: «Пророчество, которое и сбылось чрез Шелихова».

Российский Колумб…

Сам Державин находил, что поэзией воздвиг себе памятник «металла тверже» и «выше пирамид». Епископ недоволен шелиховским монументом, что вознесся «выше алтаря».

Духовенству нелегко определить свое отношение к видным поэтам, ученым, просветителям, путешественникам. Прежде, 150–200 лет назад, еще могли осудить Бруно, Галилея, но теперь, на закате XVIII века, уже приходится считаться с успехами просвещения.

Колумб, Магеллан отправлялись в путь как будто бы только для того, чтобы подчинить новые земли своему королю и своей церкви; Григорий Шелихов, казалось бы, только приумножает власть и богатство российской императрицы и православных митрополитов, епископов…

Так-то оно так, но вдруг выясняется, что славные путешественники, кроме злата, пряностей, мехов, привозят домой один товар, который совсем не по сердцу ревнителям веры: этот товар называется знанием — знание о земле и народах, о животных и растениях, о движении светил, — то знание, которого не умели дать самые мудрые духовные наставники. И конечно же, не случайно, что эпоха Великих открытий совпадает с началом Великого вольнодумства; и разве «еретики», осужденные за новые астрономические идеи, рождены не тою же историческою почвою, что и открыватели Америки, Индии? И поэтому так настороженно принимают епископы и настоятели, казалось бы, радостные для них известия о новых племенах, обращенных в христианство, о пожертвовании заморского злата на божьи храмы. Ведь все громче звучат дерзкие речи, что для овладения морскими пространствами, кроме всегда рекомендованных молебствий, неплохо помогают такие плоды просвещения, как новые карты, усовершенствованные паруса, приборы. «Знание — сила», — признает еще за два века до Шелихова известный английский мыслитель Фрэнсис Бэкон, а победитель стихий чувствует себя все более сильным, все более зависящим от собственной головы и рук, нежели от божьего промысла.

Теперь, близ 1800 года, и Россия уже вот-вот будет подхвачена той исторической волной, которая (в силу разных условий) еще раньше захлестнула и увлекла развитые страны Европы.

Имя этой волне — капитализм.

Новая эпоха, новые хозяева, как мы теперь знаем, не отбросят религии и бога, но потребуют от церковников перемениться, приспособиться к новым обстоятельствам: отказаться, в частности, от того колоссального влияния, которое они имели в старинных феодальных монархиях.

Предчувствие перемен, боязнь нового — вот одна из причин, отчего так неприязненно толкует о славе «росского Коломба» иркутский епископ. Ведь, восхищаясь памятником, местные иркутские летописцы (продолжавшие рукописное повествование о городских событиях до начала XIX века!) отметили изображенные на нем «атрибуты» покойного, которые, «заключаясь в шпаге, картах, якорях с канатами, тюках с товарами, компасе и прочем, знаменуют его великие подвиги в мореплавании». Крест, Священное писание представлены слабо. Сама биография путешественника была как бы дерзким вызовом тому тихому, полусонному, застойному миру, в котором всегда был растворен «страх божий».

Из записей очевидца и некоторых сохранившихся семейных документов мы узнаем, что Григорий Иванович «произведен в свет от родителей, крайне умеренный достаток имевших», что, имея склонность к «коммерции», начал с малого: «сперва был приказчиком, а потом, приобретя капитал, сделался сам хозяином»…

В середине XVIII века в сухопутном захолустном Рыльске большинство жителей, наверное, и не слыхивало про Охотск, Камчатку, Тихий океан, а про Иркутск смутно знали, что это даль невообразимая.

Юный купец, вместо надежных и привычных орловских, курских, московских торгов, вдруг решается на необыкновенный риск, где выигрыш представляется редкой удачей, а потеря всего состояния делом естественным… Что подтолкнуло его? Случайно попавшаяся книжка о великих мореплавателях? Рассказ какого-нибудь возвращающегося из забайкальской каторги бродяги? Или, что наиболее вероятно, собственный неуемный, «рисковый» темперамент? Так или иначе, но 25-летний хозяин, возможно и моря никогда не видавший, подался на Восток, и дата — 1773, выделенная на полуденной стороне памятника, — это второе, сибирское, его рождение.

Нарушая хронологическую последовательность, та же надпись сообщает и о другом событии, которое, по замыслу заказчика, должно сразу бросаться в глаза: «Вступил в супружество года 1775».

В том году 27-летний Григорий Шелихов венчается в Иркутске с Натальей Резановой, красивой вдовой из видного сибирского рода, приносящей мужу и приличный капитал, и немалые связи.

Логика памятной надписи ясна — удачное супружество и, очевидно, как следствие его, успехи в коммерции, хотя даты напоминают, что начал свои дела Григорий Иванович еще холостым: он отправился далеко на Восток, соединясь с курскими купцами, братьями Голиковыми. Впрочем, в Иркутске у него оказалось много конкурентов, неразборчивых в средствах, а родство с Резановыми, конечно, помогло и в борьбе, и в объединении… Летописец явно сочувствует «истинному сыну отечества» Григорию Ивановичу Шелихову, который стремился объединить несколько враждующих капиталов, для чего и организует знаменитую Российско-Американскую (иногда писали «северо-восточную») торговую компанию.

Иркутск 1780-х годов — край света, куда только на второй месяц доходят известия о начале войны, заключении мира, переменах на троне. Город, через который идут на восток и возвращаются (а иногда не возвращаются) все участники великих географических открытий в восточных водах. Через Иркутск проводят в Нерчинские рудники партии особо опасных «государственных преступников». Столица Восточной Сибири, окруженная тысячами верст тайги… Но Григорий Шелихов рвется еще дальше, в края, откуда даже Иркутск представляется далеким, недостижимым центром — «Европой».

В Охотском порту он строит три корабля, вкладывая все свои средства. Один из мемуаристов позже вспоминал: «Григорий Шелихов — человек во всех отношениях необыкновенный. Не столько богатства, сколько славы жаждала его огненная душа, и препятствия в жизни как будто не существовали для него: он все преодолевал своею непреклонною железною волею, отчего окружающие называли его „пламя плящее“ (так по-старинному звучало слово „палящее“, и от пропуска гласной образ становился еще горячее, еще стремительнее, будто „плящее“— от какой-то огненной пляски). Пламя знания, интереса, предприимчивости, дух нового времени…»

Предоставим, однако, слово самому Шелихову:

«Построив при Охотском порту в 1783 году три галиота, отправился в Восточный океан 1783 года августа 16 дня с 192 человеками работных людей; и, будучи сам на первом галиоте с женой моей, которая везде за мной следовала и все трудности терпеть не отреклась, назначил сборным местом остров Берингов».

Это строки книги с неторопливым, как полагалось, названием: «Российского купца Григория Шелихова странствования из Охотска по Восточному океану к американским берегам».

О многом не пишет — не хочет или не может писать славный первооткрыватель: о кознях хитрых врагов, невежественных хулителей, наконец, о двуличном поведении собственной супруги (о чем сохранилось немало рассказов современников и что, по-видимому, Шелихов желает скрыть и благородно вносит в книгу образ верной жены, которая «все трудности терпеть не отреклась»)…

Перелистывая страницы старинной книги, мы попадаем в мир храбрых, сильных людей, раздвигающих границы знания, просвещения, разума, меняющих место человека на земле (независимо от того, задумывались или нет отчаянные мореплаватели на столь абстрактные, философские темы).

Осень 1783 года. Один за другим шелиховский флагман «Три святителя» посещает, наносит на карту почти неведомые мировой науке острова — Алеутский архипелаг. Там живут коняги, алеуты — племена, еще ни разу не видавшие европейцев.

Судя по записям неукротимого рыльского купца, обе стороны, познакомившись, удивляются друг другу.

Шелихов стремится продемонстрировать конягам действие пороха: выбирает огромный камень, пробуравливает в нем дыру, куда закладывает порох, и ставит замок от ружья, а затем все взрывает в присутствии ошалевших островитян.

Коняги приезжают в гости к Шелихову, когда начинается солнечное затмение, длящееся полтора часа; оно производит на них «величайшее удивление». Вечером русские зажигают фонарь, и потрясенные туземцы думают, что это и есть солнце, украденное могущественными гостями: ведь не случайно же как раз в эти часы небо было пасмурное, бессолнечное!

Чем дальше, тем больше Шелихов и его спутники представляются местным жителям существами сверхъестественными. Однажды члены экспедиции, находившиеся на другом конце острова, отправили с одним туземцем чернослив для своего начальника. Половину продукта посланец съел по дороге и был ошеломлен, что Шелихов тотчас это узнал. Григорий Иванович объяснил ему, что догадался обо всем из приложенной к черносливу записки, на что коняга ответил: «Это подлинно, что сия бумажка востро на меня глядела, когда я их ел, но впредь я знаю, как от сего избавиться». И нашел выход: в следующий раз, когда ел, зарывал бумажку в песок.

Мирные бесхитростные коняги вызывают у Шелихова симпатию и сочувствие. Он не только купец, но и географ, ученый, не разучившийся удивляться, то есть не утративший первого качества подлинного исследователя.

Русский путешественник изучает жителей острова с тем же любопытством, с каким они его, и тщательно заносит в свои записи все, что находит интересным.

«Имена детям дают по первой с кем встрече, хотя бы зверя, птицы…»

«Люди сложения весьма крепкого и живут до 100 лет».

«Соль им неизвестна».

«Курильцы о боге никакого понятия не имеют, а объявляют, что в старину кто-то в тумане сходил с неба на землю. Мертвых зарывают в землю и верят, что они живут под землею».

«Ежели младенец раскричится, то мать, вынесши его на морской берег, окунывает в воду, летом или зимой, и держит его в оной до тех пор, пока он кричать не перестанет. Но сие не причиняет детям ни малейшего вреда, напротив того, укрепляет и подготавливает их к стуже, почему они во всю зиму ходят босые».

Разумеется, Шелихов — человек своего времени: он ищет и коммерческой выгоды, поражен неслыханными пушными богатствами. Каждый вложенный рубль, по его собственному признанию, приносит 50 копеек прибыли, а дотошный летописец точно фиксирует, сколько всего доходу получил Шелихов от одного путешествия: 133 450 рублей.

Однако большая заслуга Шелихова в том, что в число «коммерческих выгод» он включал и добрые, мирные отношения с местным населением. Не пошел по пути испанских конкистадоров и других колонизаторов, цель которых, не задумываясь о завтрашнем дне, побыстрее ограбить завоеванные земли, поскорее выжать из них любой, пусть самой кровавой, ценой максимум прибылей. Шелихов, натура широкая, миролюбивая, стремится наладить прочные контакты с местными жителями: ведь он собирается обосноваться на этих островах, а раз так — нужны добрососедские отношения; нужно здесь, на месте искать матросов, мастеровых. Разумеется, он призывает туземцев принять православную веру и после поставит это себе в заслугу, но мы не находим в его поступках той рьяности, того фанатизма, который не раз вел к истреблению «иноземцев-язычников» и других непокорных дикарей. Куда больше, чем о церковных делах, Шелихов рассказывает, как, например, он сам начал обучать алеутских мальчиков русскому языку, замечая по этому поводу: «Дети их весьма скоро понимали свои уроки, а некоторые до отъезда моего столько выучились по-российски говорить, что их можно было разуметь». Позже он постоянно наставляет своих помощников: «Грамоте петь и арифметике учить более мальчиков старайтесь, чтобы были из них мореходы и добрые матросы; также мастерствам разным учить их надобно, особливо плотничеству…»

Доходы, выгоды от американского плавания огромны, но даются не просто… Достаточно прочитать описание одного только возвращения из Охотска в Иркутск, длившегося почти месяц, с 12 марта по 6 апреля 1787 года, когда ехали на собаках и оленях, подвергая жизнь постоянной опасности из-за бесконечной пурги: «Спасались лежанием в снегу по два, три, пять дней, не сходя с места, без воды и не варя пищи. Для утоления жажды употребляли снег, а вместо пищи сухари или юколу грызли».

Заканчивая рассказ об этих тяжких днях, Шелихов благодарит своих попутчиков, называя их поименно и подчеркивая, что «они сохранили жизнь» его.

Наконец — победное возвращение в Иркутск.

На восточной стороне памятника, что стоит в ограде Знаменского монастыря, имеется надпись:

«Здесь в ожидании пришествия Христова погребено тело по прозванию Шелихова, по деяниям бесценного, по промыслу гражданина, по замыслам почтенного разума обширного и твердого, ибо в царствование Екатерины Вторыя императрицы и самодержицы всероссийской, государыни славной и великой, расширявшей свою империю победами врагов ее на западе и на полудне, он отважными своими морскими путешествиями на востоке нашел, покорил и присовокупил державе ее не только острова: Кыктак, Афогнак и многие другие, но и самую матерую часть Америки, простираясь к северо-востоку, завел в них домостроительство, кораблестроение и хлебопашество и, испрося архимандрита с братией и клиросом, провозгласил в грубом народе, неслыханным невежеством попранном, неведомое там имя божие и во имя святое живоначальныя троицы насадил православную христианскую веру в лето 1794 года».

Благочестие соблюдено, но представлено даже на памятнике как некое «приложение», или эпилог, к таким серьезным делам, как дома, корабли, хлеб…

С 1787 по 1795 год Шелихов настойчиво посылает на Восток новые корабли, пишет указания подчиненным о борьбе с пьянством, об организации школ на островах, где, по его выражению, «заводит помаленьку Русь».

Постепенно возникает «Русская Америка», то, что еще несколькими десятилетиями раньше показалось бы легендой, басней… Разведывание новых земель — дело верное и неверное. Один неуспех, один потерянный корабль — и все может кончиться. Чем больше удач, тем крупнее долги. Шелихов — человек энергичный, любящий и умеющий рисковать. Без поддержки правительства, однако, не обойтись: надо обеспечить себя, пятерых детей от игры случая.

В Москве, в Центральном государственном архиве древних актов СССР, хранится небольшое, но весьма любопытное дело. Складывалось оно из различных прошений, приходивших от Шелихова и его семьи в Петербург, «на высокоматерное высочайшее имя» императрицы Екатерины II. Прошения получал, прочитывал и готовил к ответу известный секретарь императрицы, будущий министр Дмитрий Прокофьевич Трощинский — человек серьезный, разумный (позже близкий к прогрессивным, околодекабристским кругам); он сам в молодости выдвинулся на высокие должности из казацких низов и мог лучше других вельмож понять нужды такого представителя «третьего сословия», как Григорий Шелихов, «северо-восточной Американской компании рыльский именитый гражданин» (таким титулом подписывает путешественник свои письма). Шелихов просит разрешения «завести своим иждивением» в самых далеких землях российской короны корабельную верфь, а в приличных местах матерой американской земли и на Курильских островах хлебопашество, для чего ему нужны несколько человек, «знающих мастерство», и десяток семей хлебопашцев; намекает, что взять их можно из числа ссыльнопоселенцев.

Царица идет навстречу, то ли действительно поняв значение шелиховских трудов, то ли обольстившись ловким и хитрым ходом — известием, что Прибылов, один из штурманов Шелихова, открыл в Беринговом море неизвестные острова с невиданными котиковыми лежбищами. Шелихов, желая угодить императрице, дает островам имя Платона Зубова — фаворита Екатерины (однако позже мореходы и географы не приняли этого названия, и сегодня на карте эти острова значатся как острова Прибылова).

Невелика лесть, а все-таки приносит Шелихову удачу. И другой поэт Иван Иванович Дмитриев, не столь знаменитый, как Державин, но уже имеющий литературное имя, тоже пишет стихи о завоеваниях Екатерины, упоминая и Григория Ивановича.

Именно эти строки мы читаем на западной стороне памятника:

Поэтическая мысль столь резко оттеняет здесь мирный характер шелиховских завоеваний, что «наносит ущерб» Екатерине, присоединявшей другие земли и с войсками, и с громоносными силами… Однако царица этого не заметила, или, точнее, не успела заметить, так как ее царствование идет к концу.

Зато епископ иркутский заметит и вскоре обратит внимание Петербурга на обидную для короны шелиховскую славу «покорителя народов»…

Снова повторим, что преосвященный Вениамин должен был бы вроде радоваться новым российским приобретениям; к тому же Шелихов обращал туземцев в христианскую веру — разве это не «богоугодное дело»?

Но уж больно волен и горд «рыльский именной гражданин»: захочет — пожалует монахов, а не пожелает — со двора прогонит.

«Препятствия в жизни как будто не существовали для него…», и немало конкурентов, других знатных купеческих фамилий искали (и легко находили), на чем поддеть, ошельмовать Григория Шелихова… А ведь пожертвования его врагов в церковную казну, взятые вместе, конечно, перевешивали шелиховские взносы…

Так распространяется опасный для мореплавателя слух, что он венчался со своей женой по старому обряду, осуждаемому православной церковью… А иные толкуют, что купец вообще не слишком благочестив. И как же иначе, если он так привержен к новым наукам — географии, навигации, к тому зловредному духу просвещения, что идет из Парижа…

А во Франции именно в ту пору восстал народ, взял Бастилию, обезглавил короля, и уж из Петербурга прислали «бунтовщика хуже Пугачева» — Александра Радищева, который в Иркутске задержался до отправки в куда более глухое место — Илимский острог. Однако Григорий Шелихов тем временем принимает Радищева у себя в доме, рассказывает о последних плаваниях, о своем дневнике путешествия, недавно напечатанном в Москве, и уже государственный преступник пишет одному знатному лицу в Петербург, очевидно с целью помочь Шелихову, — о том, как вместе с полковником Бентамом купец построил и оснастил корабль для торговли с Америкой — «и этот корабль недавно затонул, и Шелихов платит из собственных средств жалованье капитану-англичанину».

Радищева увозят, дела же Григория Ивановича еще более ухудшаются: гибнет его корабль-галиот «Три святителя», появляются большие долги; бывшие компаньоны подают в суд, обвиняя его в мошенничестве.

Мы с трудом угадываем те страсти, которые кипят на берегах Ангары весной 1795 года. Против враждебных купцов Шелихова поддерживает родня — Резановы, но и здесь не все ладно: многое остается неясным.

Так или иначе, но летом 1795 года секретарь Трощинский снова открывает в Петербурге шелиховскую папку.

В посланном из Иркутска 30 апреля прошении еще и еще раз Шелихов благодарит за «прошлые благодеяния»: верфь, мастера, хлебопашцы… скоро надеется на «добрые успехи», но… И далее из дипломатически составленного документа (слишком сильно жаловаться нельзя: в Петербурге решат, что Шелихов — «плохой хозяин», но нельзя и умолчать) видно, что на Крайнем Востоке адская нехватка людей: «штат пришел в упадок», ибо «многие либо умерли, либо по неизвестным мне причинам развратились в образе жизни, либо болезненны». Шелихов сообщает, что надеется на нескольких смышленых алеутских мальчиков, обучающихся морскому и сухопутному мастерству, но когда еще выучатся!

Шелихов еще убеждает высшее начальство, чтобы дали его компании некоторое число людей, числящихся на государевой службе, «а особливо для отправления дальних вояжей для коммерции, ежели ожидание мною от всемилостивейшей государыни дозволение последует отправлять суда в Кантон, Малайю и в Филиппинские острова».

Вот о чем мечтает 47-летний «искатель странствий».

Рыльскому почетному гражданину не терпится, а время его уже на исходе.

Слишком много противников — и среди начальства в мундире и рясе, и среди купцов-конкурентов, и в собственном доме…

Что-то неладное происходило в Иркутске летом 1795 года. Сохранились рассказы о том, что Григория Ивановича терзали боли в животе и он, «пытаясь хоть бы на мгновение уменьшить их, по целым тарелкам глотает лед». Один из современников, близких к его семье, утверждал, что он умер «по своему деланию», иными словами, отравился.

Но отчего бы травиться?

Было дело, были долги, затруднения, но были и надежды: ведь письмо-прошение о новой поддержке в эти дни только пришло в Петербург! Да ведь, убивая себя и, конечно, сохраняя сам факт такого нарушения церковных заповедей в тайне, было бы естественно составить завещание, а мы точно знаем, что славный путешественник не успел этого сделать. Странные дела!

Замечательный памятник скоро уж два века стоит у Знаменского монастыря в Иркутске, а тайна, им покрытая, едва вырисовывается.

Пока только гипотеза…

Шелихов в остром конфликте с женой, возможно, и с родней ее. Завещание либо составлено не так, как хочется близким, — и тогда его скрывают. Либо и того хуже: это они, родичи, помогают умереть полному сил и энергии путешественнику.

Не зная подробностей всех интриг, понимаем, что Наталья Шелихова своего добилась: капитал мужа (или значительная его часть) остался при ней, — и вот тут-то начинаются мощные действия по сооружению памятника, своим размахом удивительные для современников. Что за этим скрывалось на самом деле? Естественное желание вдовы увековечить память мужа, освятив тем самым Российско-Американскую компанию, окончательно утвержденную новым императором Павлом I через четыре года после смерти ее инициатора? И не призван ли особенный монумент искупить и некие темные деяния вдовы перед столь рано угасшим супругом?

Невиданный памятник легко опровергал любой неблагоприятный слух…

А слухи ходили. Декабрист Владимир Иванович Штейнгель, вернувшись в родные края по делам службы через семь лет после кончины Шелихова, запишет позже: «Внезапная смерть Шелихова была многими приписана искусству жены его…»

Работы по изготовлению памятника длятся пять лет. Монумент попадает даже в иркутскую летопись:

«В 1800 г. наследниками воздвигнут великолепный памятник, обложенный мрамором, в виде пирамидального обелиска на трехступенном подножии, вышиною 7 аршин с бронзовым барельефом его портрета. Этот мавзолей работай в Екатеринбурге».

С Урала в Иркутск, за три с лишним тысячи верст, везут многотонный мавзолей. Выбивают стихи Державина, стихи Дмитриева, а на северной, «полунощной», стороне красуется гордая, истинно купеческая надпись:

«Поставила сие надгробие в память почтенного и добродетельного супруга горестная вдова с пролитием горячих слез и сокрушенным воздыханием по господу.

Стоит все на все 11 760 рублей». Сумма и в самом деле для купеческого надгробия неслыханная, недаром и летописец указывает ее в своей хронике.

Многое, очень многое, даже назойливо подчеркиваемая надписями скорбная роль вдовы, — все это вызывает ощущение, что монумент маскирует темное деяние.

О том, что мавзолей Шелихова действительно символизировал многое и был элементом ожесточенной борьбы, свидетельствует жалоба епископа Вениамина (с которой мы начали этот рассказ) и другие документы, сохранившиеся в Отделе рукописей Публичной библиотеки в Ленинграде и относящиеся к первому году существования славного монумента — 1800-му.

Немало, очевидно, знающий про потаенную историю мавзолея, но робеющий перед богатейшими и влиятельными прихожанами, епископ заверяет столичное, более высокое духовное лицо, что «совершенно удален от того, чтоб желал чрез сие причинить какое-либо г. Шелиховой неудовольствие».

Митрополит Амвросий, получив запрос, тоже ни на что не решился. В ту пору решал один человек: император Павел. К тому же этот царь не раз откровенно называл именно себя «главою церкви»; случалось даже, руководил богослужением в особом священном одеянии: давно уже российская православная церковь была полностью подчинена всесильному владыке, который изредка, в хорошие минуты говаривал, что дела в России делают только двое — он сам да его первый помощник генерал-прокурор.

Именно поэтому к могущественному генерал-прокурору Петру Обольянинову и обращается Амвросий 19 июля 1800 года.

Обольянинов, по должности, быстро сориентировался и обнаружил близкого родственника Шелиховых в одном городе с собою: Николай Петрович Резанов, правитель дел только что утвержденной Российско-Американской компании, человек, весьма интересный генерал-прокурору и другим персонам своим богатством, влиянием, щедростью (в будущем первый посол Российского государства в Японии).

Обольянинов попросил у Резанова рисунок монумента, сибиряк же отвечал довольно нервно, а если представить, каковы были политические нравы в павловском Петербурге и как страшен и могуч был в ту пору Петр Хрисанфович Обольянинов, тогда догадаемся и о силе господина Резанова:

«Милостивый государь Петр Хрисанфович!

Из почтеннейшего отношения Вашего Высокопревосходительства, в коим изволите требовать рисунки монументу Шелиховскому, вижу я, что зависть иркутских купцов и недоброхотов к нам (и) в дружбе с ними пребывающего тамошнего епископа Вениамина представили сей родственный подвиг совсем в другом правительству виде. Первое, что это не монумент, а мавзолей, каковых здесь в Невском монастыре множество, а в Иркутске, конечно, это первый.

Второе, что ставится не на площади и не в городе…

Третье, что оно делает украшение и монастырю и будет в потомстве памятником российской предприимчивости».

Подробно описав памятник и не забыв упомянуть об огромной его стоимости, Резанов заключает:

«Издержка сия есть жертва нашей благодарности. Впрочем, когда в иностранных государствах ставят великим мужам, как то писателям, музыкантам и художникам публичные монументы, то неужели сей росс, приведший в подданство многие народы, не заслуживает никакого на могиле своей надгробия?»

Резанов просит Обольянинова, «разреша недоумие злобствующих невежд, осчастливить наше семейство. Впрочем, и самый монастырь, в котором погребен тесть мой, получил от нас знатную ссуду, кроме поправок, сделанных нами, как-то каменной ограды и т. п.».

Через день, 23 июля 1800 года, Обольянинов уже докладывал императору.

Вероятно, он представил дело аккуратно и осторожно: если бы Павел нашел (а это легко могло случиться), что рыльскому купцу приписываются чуть ли не царские доблести, если бы Павел вник, что в надписях на памятнике неоднократно восхваляются деяния ненавистной ему матушки Екатерины, мог бы разразиться высочайший гнев, и — не быть памятнику!

Однако обошлось.

Обольянинов — Вениамину иркутскому:

«Я имел счастие докладывать государю императору и получил высочайшее его императорского величества повеление надгробие то поставить».

Так, благодаря удачному стечению обстоятельств, сохранился прекрасный обелиск, «выше алтаря».

Постепенно затухали, стирались, исчезали страсти, расчеты, вызвавшие его появление. Через десять лет, в 1810 году, окончила свои дни Наталья Алексеевна Шелихова в другой части света — в Москве. (Как видно, ей невозможно было оставаться в Иркутске.)

Пройдут еще десятилетия, и за оградой монастыря появятся скромные, незатейливые могилы декабристов и декабристок.

Невдалеке от них — памятник Шелихову, необыкновенный и своей историей, и формой. Памятник глядевшему через десятилетия и века, размышлявшему (как и Герцен через 60–70 лет) о Тихом океане как «Средиземном море будущего». Нелегко было человеку, обгонявшему свой век: слишком далеки расстояния, слишком неповоротлива самодержавная машина, крепостное право тормозило торговые и промышленные начинания, церковь ревниво следила за «чрезмерными» успехами просвещения. Победило, осталось главное: славное дело, могучий дух Шелихова преодолели в веках дрязги купеческие, семейные, наветы церковные…

Живет память об удивительном человеке. Его именем назван молодой город неподалеку от Иркутска; залив Шелихова — в Охотском море; пролив Шелихова — в северо-восточной части Тихого океана.

В горделивом иркутском монументе сошлись география и поэзия, история и разнообразные человеческие страсти — «пламя плящее»…

«Коломб здесь росский погребен…»

Летом и осенью 1903 года на страницах нескольких русских журналов и газет разгорелись страстные споры, закончившиеся довольно резкими выпадами.

Молодой, но уже набиравший силу поэт Валерий Брюсов напечатал в журнале «Русский архив» статью об одной загадочной поэме Пушкина. В ответ на него обрушились сразу несколько противников.

Журналист, скрывавшийся под псевдонимом «Стародум», воскликнул: «Некто Валерий Брюсов избрал себе специальность чернить память Пушкина!»

Другой автор одернул Стародума: «Этот псевдоним избрал себе, по-видимому, Митрофанушка…»

Третий высказывался более вежливо, но притом находил «неопровержимые доказательства» тому, что Брюсов заблуждается, что поэма Пушкину не принадлежит…

Поэма «Гавриилиада».

Мы присутствуем при давней дискуссии, разыгравшейся примерно на «одинаковом расстоянии» между временами пушкинскими и нашими, сегодняшними.

Тогда, в 1903-м, казалось, загадки «Гавриилиады» не скоро будут разгаданы. С тех пор многое, очень многое раскрыто. Но все ли?

Ленинград 1970-х годов. Набережная адмирала Макарова, дом 4. Некогда здесь помещалась таможня. Желтое здание с белыми колоннами, с башенкой наверху было построено архитектором Лукини в 1829–1832 годах. Значит, Пушкин не раз проходил мимо него, он ведь любил гулять по набережным Невы. Сегодня здесь расположился Институт русского языка и литературы Академии наук СССР, гордо и кратко именуемый Пушкинским домом. В этом здании, в особом помещении, хранятся все рукописи Александра Сергеевича. Выдают их редко, по особому разрешению…

Передо мною на столе лежит большая переплетенная книга-тетрадь, пушкинисты назвали ее 1-й кишиневской тетрадью. Незаметно глажу ее по переплету. Странное чувство нереальности. Сто пятьдесят лет назад юный Пушкин заполнял эти листы красивым, быстрым, стремительным почерком. Правда, давно известно, что писал он нелегко. И здесь на каждой странице десятки тому доказательств — зачеркнуто, надписано сверху, опять зачеркнуто, подписано сбоку, иногда строки густо вымараны.

И масса рисунков. Портреты лиц, знакомых и незнакомых, и всякая «чертовщина»: под скрипку маленького бесенка с хвостиком танцуют четыре чертенка. Рядом две виселицы: под одной из них с повешенным человеком сидит мужчина в круглой шляпе, под другой виселицей — колесо и орудия пытки. Внизу скелет, перед ним фигура на коленях. Переворачиваем страницу — опять бес, сидит за решеткой и греет ноги у огня. Еще один черт, распростертый на решетке, под которой виден огонь, раздуваемый чертенком. Сверху парит крылатая женщина. Кривляющийся карлик, отвратительно хохочущие рты — «адской серией» назвали ученые эти рисунки, преследующие поэта на протяжении многих страниц тетради.

Как известно, рисунками поэт обычно сопровождал замысел, который рождался или осуществлялся. Но здесь ни до, ни после, ни посредине почти ничего не написано, если не считать нескольких строк, которые текстологам удалось разобрать среди зачеркнутого:

И больше ничего нет. Однако, приглядываясь к корешку тетради, специалисты давно заметили следы вырванных листов. А ведь Пушкин крайне бережно относился к своим черновикам, десятилетиями хранил даже маленькие исписанные обрывки, листочки. И вдруг так безжалостно уничтожил несколько страниц. Почему?

Напомним название тетради: 1-я кишиневская…

Кишинев оказался неплохим завершением дела, грозившим окончиться Сибирью или заточением в Соловецкий монастырь.

Призрак монастыря возник не случайно — в поступившем доносе 20-летний поэт причислялся к вождям «поганой армии вольнодумцев»: на языке того времени вольнодумец — это прежде всего «безбожник» и «непокорный подданный»…

Друзьям — Карамзину, Чаадаеву и другим — удалось смягчить кару за распространившиеся по стране крамольные стихи: Пушкина переводят на службу из столицы в далекий Кишинев и он вынужден дать слово, что «два года не будет писать против правительства»…

Итак, шумный, разноязыкий, пыльный Кишинев 20-х годов прошлого века, полуазиатский город, где царят простые, первобытные нравы. «Город велик, но выстроен нехорошо. Улицы тесны, переулков тьма, домов каменных очень мало, деревянных также, всё мазанки по причине недостатку леса. Дома очень малы и тесны». Такое описание города оставил современник Пушкина.

Губернатор, добрый и мягкий Инзов, с участием отнесся к ссыльному поэту, он даже предоставил ему квартиру в собственном доме. Дом этот стоял на холме, получившем у жителей название Инзовой горы. Пушкин занимал две небольшие комнаты с окнами, выходящими в сад. Из окон открывался прекрасный вид на живописную долину реки Бык и на горы с беленькими домиками молдаван.

В комнате, где жил Александр Сергеевич, у окна стоял стол, диван, несколько стульев, повсюду в беспорядке лежали бумаги, книги, какие-то обрывки бумаг, на которых поэт любил записывать стихи. Голубые стены были покрыты восковыми пулями: Пушкин ежедневно упражнялся в стрельбе из пистолета. Вторую комнату занимал верный слуга Никита.

Зимой, когда выпадал снег, путь из дома Инзова вниз, в город, становился нелегким.

В 1821 году дом Инзова был поврежден во время землетрясения: треснул верхний этаж, и пришлось Инзову переехать на другую квартиру, но Пушкин, комнаты которого находились на первом этаже, переменить квартиру отказался. Возможно, ему нравилось жить в такой обстановке, будоражащей воображение, — «под развалинами».

Поэту двадцать лет, он смел и дерзок. Карты, танцы, озорные похождения, игра в биллиард и романы, романы…

«Пушкин в Бессарабии и творит там то, что творил всегда: прелестные стихи, и глупости, и непростительные безумства», — пишет директор Лицея Е. А. Энгельгардт.

«Глупостей» в самом деле предостаточно. Пушкин как будто задался целью бесить местное общество. Его беспощадное остроумие каждый день приносит новых врагов. К Инзову без конца поступают жалобы на поэта. Иногда генерал вынужден сажать его под домашний арест или отправлять в недолгую командировку, пока не утихнут страсти, чтобы избежать нелепой дуэли, ибо Пушкин беспрестанно выходит к барьеру…

И одновременно он лихорадочно работает. Осенью 1821 года, кончив поэму «Кавказский пленник», он обдумывает новые стихи, которые начинает, бросает, уничтожает. «Вадим» остался незавершенным, «Братьев-разбойников» Пушкин сжег (сохранились отрывки). Впрочем, завершен «Бахчисарайский фонтан» и помимо этого — множество стихов, набросков, планов, в основном теснящихся в большой конторской тетради, которую поэт исписал вдоль и поперек, — в «первой кишиневской тетради».

23 мая 1821 года Дельвигу отправляется некий намек: «Кончил я новую поэму — Кавказский пленник…

Еще скажу, что у меня в голове бродят еще поэмы — но что теперь ничего не пишу».

«В голове бродят», как мы угадываем, разные идеи, истории, весьма веселые и весьма опасные…

Перелистывая тетрадь, исследователи по соседним отрывкам легко вычисляют, когда в ней появились «бесы» и вырванные листы: весна 1821 года. И как только называем дату, сразу угадываем многое, что в эту пору окружает, занимает поэта: свежие вести о греческом восстании, знакомство и беседы с Пестелем и другими будущими декабристами, стихотворные послания к друзьям, Катенину, Чаадаеву и «К моей чернильнице»; опасные пародии на религиозные темы — «Христос воскрес», «Девятая заповедь»…

Он пообещал «два года не писать против правительства», и вот уж первый год на исходе, и сил нет, как хочется кое-кого ударить строкой, выстрелить эпиграммой, — может быть, не в главу правительства (не хочется нарушать слова!), но хотя бы в его помощников «по духовной части», которые все наглее и свирепее охотятся буквально за каждым вздохом свободомыслия.

Даже в юности Пушкин не проявлял особой религиозности.

Еще в Лицее подшучивал над таинствами потусторонней жизни:

Его уже тогда занимает совсем иное бессмертие:

Директор Лицея Егор Антонович Энгельгардт ужасался легкомыслию своего воспитанника; даже в мыслях не дерзая употребить слово «безбожие», он дал ему такую характеристику. «Его сердце холодно и пусто: в нем нет ни любви, ни религии, может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце».

Близкий приятель, Александр Тургенев, сетует, что Пушкин получает (и охотно читает) присланные одним приятелем-дипломатом «безбожные стихи из благочестивой Англии».

Конечно, чистым атеистом поэт не был, с детства сохранял по традиции, как и большинство современников, некоторые «религиозные привычки», но ненавидел фанатичных духовных пастырей, не слишком, впрочем, доверяя их истовой религиозности.

В ту пору даже таких чисто и искренне верующих людей, как, например, Жуковского, оскорбляло и унижало явно «нехристианское», деспотическое наступление церкви, которое стало очень заметно в начале 1820-х годов.

Что же говорить о живом, свободном, склонном к насмешке пушкинском уме…

Здесь, в «проклятом городе Кишиневе», он вынужден, подобно всем прочим чиновникам, выполнять установленные церковные обряды: ходить к обедне, поститься, простаивать утомительные службы. Друзьям он признается:

Упоминание имени Вольтера здесь не случайно: Пушкин увлекается его поэмой «Орлеанская девственница», его привлекают ирония, скептицизм великого насмешника.

Кстати, государь вовсе не «простил» ему стихов, поэтому он здесь, а не в Петербурге. Видно, и в божеское милосердие Пушкин не особенно верит. Да и не слишком старается его испытывать.

Ведь он уже успел в столице приобрести невеселый опыт гонений, преследований; и не случайно то, что рождается меж адовой серией, через некоторое время будет вырвано, сожжено, чтоб никакой сыщик, жандарм не смог докопаться…

В письме к старому другу Александру Ивановичу Тургеневу (тому, кто привозил мальчика в Лицей и будет провожать гроб убитого поэта) он вскоре пожалуется: «Мочи нет, почтенный Александр Иванович, как мне хочется недели две побывать в этом пакостном Петербурге: без Карамзина, без вас двух да еще без некоторых избранных соскучишься и не в Кишиневе, а вдали камина княгини Голицыной замерзнешь и под небом Италии. В руце твои предаюся, отче! Вы, который сближены с жителями Каменного острова, не можете ли вы меня вытребовать на несколько дней (однако ж не более) с моего острова Пафмоса? Я привезу вам за то сочинение во вкусе Апокалипсиса и посвящу вам, христолюбивому пастырю поэтического нашего стада…»

«Пакостный Петербург», где хозяйничают архипастыри-доносчики, все же манит, там друзья, старинная подруга Голицына. Тургенев — один из деятелей религиозно-просветительского «библейского общества», отсюда насмешливые обороты «христолюбивый пастырь», «в руце твои, отче» и т. п. Между тем это общество уже вызвало свирепый гнев религиозных затемнителей, и вскоре Тургенев попадет в отставку и опалу. Но пока он еще придворный и вхож к «жителям Каменного острова» (то есть каменноостровского царского дворца) — и вдруг да удастся ему выхлопотать на несколько дней Пушкина, а тот грозится порадовать каким-то новым сочинением «во вкусе Апокалипсиса». Самый строгий читатель чужих писем не найдет тут, к чему придраться: наоборот, Пушкин взялся писать на душеспасительные темы.

Однако Александр I не склонен был, даже на неделю, смягчить свой гнев против кишиневского чиновника 10-го класса Александра Пушкина.

Меж тем религиозно-мистические сюжеты вполне в духе времени. Только что отшумели наполеоновские войны. Бонапарт, поднятый судьбой на самую вершину власти и вдруг низвергнутый, влачащий на заброшенном острове бессмысленные дни, долгие десятилетия будет еще тревожить умы. И Пушкин напишет:

«Священным союзом» назвали свое сообщество реакционные правители, подавлявшие свободу. Наступает, по словам современника, «царство мглы, произвола, молчаливого замирания, гибели без вести, мучений с платком во рту». Церковь входит в особую силу. Светлая философия Дидро, Французской революции, воспевающая разум, под запретом. Министерство народного просвещения строжайше предписывает преподавать все предметы в соответствии с верой, устранить всякие мысли, противоречащие Священному писанию. Цензура вымарывает из сочинений такие выражения, как «небесная улыбка», «ангельский взгляд», считая, что они оскорбляют религиозное чувство.

Царь Александр I, с юности подверженный припадкам меланхолии, целиком во власти фанатиков, кликуш. Во дворце вызывают духи умерших, от бесед с ними зачастую зависит судьба страны. Возможно, думая об Александре, Пушкин позже напишет о Годунове:

И в этой обстановке Пушкин сам как будто что-то написал на религиозный сюжет. Впрочем, все не шлет и не шлет друзьям новое сочинение… Только через шестнадцать месяцев после письма к Тургеневу, в начале осени 1822 года, один из приятелей отправляется в столицу, и с ним передается послание старинному другу П. А. Вяземскому. Молодой, по общему мнению, легкомысленный Пушкин призывает старшего семью годами собрата не увлекаться повседневной суетой: «Предприними постоянный труд, пиши в тишине самовластья… А там что бог даст. Люди, которые умеют читать и писать, скоро будут нужны в России. Покамест обнимаю тебя от души. Посылаю тебе поэму в мистическом роде — я стал придворным».

Если первые строки очевидно намекают на будущие перемены, когда «тишина самовластья» отступит перед вольным словом, то в последних — ядовитая шутка: при дворе царит фанатизм, религиозный мистицизм, ханжество; ну, что ж, поэт избирает вполне «придворную тему», в мистическом стиле…

От Вяземского, Тургенева — еще нескольким друзьям; по другим каналам — еще. Вот уже десяток-другой списков осторожно, невидимо странствует по России: в петербургском салоне, московском старом особняке, глухих провинциальных имениях, на офицерских сходках про себя, полушепотом читают изумительные, дерзостно-опасные стихи озорной пародии на библейский сюжет.

Пушкин не впервые рискованно шутит со Священным писанием… Однажды он рисует на ломберном столе одну знакомую даму в виде мадонны, а на руках у нее — младенцем — генерала Шульмана с огромной головой, в больших очках, с нелепо поднятыми руками.

Теперь же — религиозная сатира в стихах.

Вкратце содержание поэмы изложено самим поэтом в его набросках: «Святой дух, призвав Гавриила, открывает ему свою любовь и производит в сводники. Гавриил влюблен. Сатана и Мария».

В «Гавриилиаде» Пушкин пародирует известное евангельское сказание о деве Марии, чудесным образом родившей Христа.

Лукавый сатана, архангел Гавриил и господь бог вступают в поэме в яростное соперничество, чтобы завоевать любовь прекрасной Марии. Даже по самым смелым понятиям того времени тут было неслыханное богохульство.

Прелесть и одновременно опасность стихов усиливаются тем, что Пушкин легко переходит с небес на землю. Описывая любовные похождения евангельских героев, тут же говорит о себе самом и явно намекает на собственных друзей и подруг:

В одном из списков поэмы, принадлежавшем, видимо, южным приятелям поэта, против слов: «так иногда супругу генерала затянутый прельщает адъютант» — значилось — «Алексеев».

Николай Алексеев, задушевный кишиневский друг Пушкина (вместе жили на одной квартире после того, как сгорел дом Инзова), действительно ухаживал за одной чиновной дамой, которую, кстати, и звали Марией. Пушкин некоторое время был его «лукавым соперником», так что для друзей битва сатаны, бога и архангела за прекрасную богородицу была еще и пародией на их собственные похождения. Сохранились некоторые противоречивые сведения о том, что даря Алексееву поэму, Пушкин, вероятно, добавил нечто вроде посвящения:

Конечно, здесь те же шутки, что и в письме к Тургеневу.

Архив Алексеева, к сожалению, почти полностью исчез, а вместе с ним множество запретных пушкинских строк, и, вероятно, самый полный текст «апокалиптической поэмы».

Рассылая ее даже самым близким друзьям, Александр Сергеевич тщательно убирает малейшие признаки, способные выдать автора.

Однако много лет спустя выходят «наружу» и распространяются несколько строк, отсутствовавших во всех остальных копиях.

В том месте, где бес и архангел вступают в рукопашную схватку, Пушкин в своей легкой, непринужденной манере переводит рассказ на себя и своих друзей:

В списке, находившемся у Алексеева, было еще более откровенно, и упоминались имена:

Но кто же не угадает автора, чьими одноклассниками были лицеисты Броглио, Комовский?

Эти саморазоблачения, однако, упрятываются, сжигаются.

«Шалость», — покачают головой Вяземский и Тургенев, прочтя поэму (Вяземский добавит к слову «шалость» эпитет «прелестная»).

«Он все тот же», — заметит о Пушкине один из его приятелей.

И даже смелый, твердый, не склонный к религиозности декабрист Иван Якушкин вздохнет: «Недавно я читал его новую поэму „Гавриилиада“, мне кажется, она самое порядочное произведение из всех его эпических творений, и очень жаль, что в святотатственно-похабном роде».

Сам Пушкин позже пожалеет о чрезмерной откровенности своих шуток — его цель вовсе не в том, чтоб задевать чувства искренне верующих. Адрес «шалости» иной: она адресована тем, о ком он некоторое время спустя скажет:

Друзья не давали поэму кому попало, исполняя просьбу автора, высказанную в посвящении Алексееву:

Заветная печать была крепка, но пройдет немного времени, и «широко-медные», даже не успев прочитать «Гавриилиаду», нанесут следующий удар Пушкину.

Весной 1824 года из Одессы уходит письмо поэта (до сих пор не разгадано, кому оно адресовано), в котором были следующие строки:

«…читая Шекспира и Библию, святой дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гете и Шекспира. — Ты хочешь знать, что я делаю — пишу пестрые строфы романтической поэмы и беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я еще встретил. Он… мимоходом уничтожил слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная».

Письмо перехвачено. Строки сродни той поэме, что пока прячется «под заветною печатью».

Несколько мест — слишком опасных: автора письма компрометируют и «уроки чистого афеизма», и англичанин, который уничтожает «слабые доказательства бессмертия души» (а Пушкин, как видно из его слов, соглашается, что эта система «более всего правдоподобная»).

О новой «вине» поэта доложено царю. Следует новая, более основательная ссылка — в глухую родительскую деревню, Михайловское, близ Пскова:

Здесь поэт попадет в клещи полицейского и духовного надзора: стоит Ивану Пущину появиться в его доме, как не замедлит прибыть архимандрит Святогорского монастыря Иона, и Пушкин спешно выложит на стол Жития святых, чтобы подчеркнуть свое благочестие, и монах удалится, получив порцию чаю с ромом и разузнав о приезжем все, что можно…

Время шло, грянуло 14 декабря 1825 года. Несколько десятков декабристов повели за собою на Сенатскую площадь тысячи солдат, повели, чтобы переменить жизнь и историю своей страны.

Пушкин находился от них в 300 верстах, но около памятника Петру Великому в тот морозный день появляется немало его друзей, в том числе два лицеиста-одноклассника — Иван Пущин и Вильгельм Кюхельбекер.

Новый царь Николай I растерян, он пытается уговорить бунтовщиков, но для этого власть должна иметь моральный авторитет.

Меж тем толпы народа явно сочувствуют декабристам и бросают поленья в полки, что держат сторону Николая.

Генерал Милорадович, петербургский генерал-губернатор, подъезжает к мятежникам и пробует их уговорить. Солдаты не шелохнулись. Генерал смертельно ранен пистолетным выстрелом Каховского. Подъезжает другой генерал, затем пробует воздействовать на противника брат царя, великий князь Михаил: все тщетно!

Остается последнее моральное средство — церковь. Сейчас будет произведен экзамен, чей дух крепче: у тех ли, кто читает «Гавриилиаду», или у тех, кто ее запрещает.

Одного из генерал-адъютантов срочно посылают за митрополитами. Генерал буквально врывается в придворную церковь, где петербургский митрополит Серафим и киевский митрополит Евгений готовятся начать благодарственное молебствие в честь благополучного воцарения нового императора. Серафим уже надел облачение зеленого, узорчатого бархата, Евгений в бархате пунцовом; приготовлены и необходимые для торжества бриллиантовый крест, украшенная бриллиантами митра…

«Поскорее, — кричит генерал, — время не ждет!»

Озадаченных стариков сажают в карету, генерал вскакивает за запятки — и через несколько минут они прибывают на Сенатскую площадь. Митрополиты вышли и оторопели при виде войск, от грохота стрельбы… Настолько оторопели, что вернулись в карету и попытались скрыться, однако царь Николай I был начеку и тут же пресек эту попытку, послав наперерез одного из главных своих приближенных, генерал-адъютанта Васильчикова. Со слезами отчаяния он буквально заклинал митрополитов выполнить приказ царя.

— С чем же я пойду? — растерянно спросил Серафим.

— С богом! — отвечал находчивый генерал.

И два митрополита, сопровождаемые двумя дьяконами, высоко, как белый флаг, поднимают кресты над головою и движутся к мятежникам. Их роскошные облачения, сверкающие драгоценности, казалось бы, должны поразить воображение мятежников…

Но вот важные духовные лица подходят к восставшим и начинают их уговаривать, чтобы покаялись, разошлись…

В ответ раздается: «Это дело не ваше, мы знаем, что делаем…»

Серафим протягивает крест декабристу Каховскому: «Поверь хоть ему!» — и просит не проливать братской крови. Каховский целует крест и твердо отвечает, что восставшие сами страшатся кровопролития, но могут быть к нему вынуждены; поэтому митрополитам предлагается уговорить царя и его слуг, чтобы они не нападали, а мятежники крови не хотят и желают только предъявить свои требования о переменах в России.

Серафим, главное духовное лицо в столице, пытается еще что-то сказать, но (как вспоминал позже один из декабристов) «солдаты не пошатнулись пред митрополитом». В это время на помощь восставшим подошел лейб-гренадерский полк, площадь становилась все шумнее и грознее. И четыре парламентера должны были спешно убраться за ограду строящегося собора; там они наняли городского извозчика и вернулись к тем, кто посылал.

Царь и его окружение забрасывают митрополитов вопросами: «Чем нас утешите? Что там делается?»

Серафим отвечает: «Обругали и прочь отослали».

Разумеется, митрополит и не заикнулся о предложении декабристов, чтобы царь не пролил крови.

Так проявилось бессилие господствующей церкви, так было отвечено, кто сильнее.

Царь не мог уговорить восставших, он смог их только расстрелять…

Каждый пушечный залп был проявлением грубой силы и в то же время полного бессилия власти.

Декабристы разбиты, затем отправлены на виселицу, в Сибирь, на Кавказ, но моральную их победу чувствовал даже царь: всю жизнь их боялся. В этом одна из причин, что именно в дни казни и расправы Николай I решает «простить» Пушкина, находя более выгодным для себя привлечь, приручить столь крупное литературное дарование и хоть отчасти замаскировать свое бесславное воцарение.

Возвращенный, помилованный, поэт находится, однако, под крепким тайным надзором.

Хотя декабристы сосланы, но по всей стране разъезжают агенты власти, выискивая еще не вырванные корни, докапываясь до скрытого даже «под заветною печатью».

Жандармский полковник Иван Бибиков, кажется, первым обратил правительственное внимание на «секретную поэму» Пушкина: он докладывает в 1826 году своему шефу Бенкендорфу о молодых людях, «которые разносят пламя восстания во все состояния и нападают с опасным и вероломным оружием насмешки на святость религии, этой узды, необходимой для всех народов, особенно — для русских (см. „Гавриилиада“, сочинение А. Пушкина)».

Опасное см. — «смотри» — это предложение шефу жандармов ознакомиться с богопротивным сочинением. Однако Пушкин пока что помилован; может быть, там, наверху, уже прочитали поэму и, скорее всего, пока не обратили внимания — дело прошлое…

И все-таки не минуло и двух лет, как раздается взрыв.

В 1828 году дворовый человек штабс-капитана Митькова обратился с жалобой на своего хозяина, что тот читает своим людям богомерзкое произведение, издевающееся над православием: «развращает их в понятиях православной, ими исповедуемой, христианской веры, прочитывая им из книги его рукописи некое развратное сочинение, под заглавием „Гавриилиады“…»

Жалоба вручена митрополиту Серафиму. Тому самому, кто 14 декабря без успеха уговаривал восставших разойтись. Тогда святой отец боялся, ему предлагали идти только «с богом», теперь же иное дело… Теперь он — власть, и с ним не только бог, но и жандармы.

Итак, Серафим пишет статс-секретарю Муравьеву: «Я долгом своим почел прочить сию поэму, но не мог ее всю кончить. Ибо она наполнена ужасного нечестия и богохульства… Поистине, сам сатана диктовал Пушкину поэму сию! И сия-то мерзостнейшая поэма переходит из рук в руки молодых, благородных юношей».

Делу дан ход. Наказание поэту грозит весьма серьезное. Тем более что только что, летом 1827 года, разыгралось дело о его стихах «Андрей Шенье».

Пушкин еще не забыл месяцы, «высиженные глаз на глаз со старой няней, в Михайловском».

Николай I в это время находится в армии (идет война с Турцией), и всеми государственными делами занимается Верховная комиссия, созданная на время отсутствия государя в столице. Туда и вызывают Пушкина. Он должен ответить на следующие вопросы:

1) Им ли написана поэма?

2) В каком году?

3) Есть ли у него экземпляр?

Поэт решительно отказывается от авторства.

— Да, со стихами знаком, видел еще в Лицее, в году 15-м или 16-м, рукопись ходила среди офицеров гусарского полка, с которыми я был близок. Я их читал, даже, кажется, переписал, вот только не помню, у кого достал и куда дел переписанное. Вероятно, сжег в 1820 году.

Потребовали письменного объяснения.

«… ни в одном из моих сочинений, даже в тех, в коих я особенно раскаиваюсь, нет следов безверия или кощунства над религией, — пишет Пушкин. — Тем прискорбнее для меня мнение, приписывающее мне произведение, столь жалкое и постыдное».

Одновременно Пушкин отправляет письмо Вяземскому, уверенный, что его переписку внимательно читают полицейские чиновники:

«Мне навязалась на шею преглупая шутка. До правительства дошла наконец „Гавриилиада“, приписывают мне; донесли на меня, и я, вероятно, отвечу за чужие проказы, если кн. Дм. Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность».

Наверное, Пушкин выбрал не самого удачного автора блистательным стихам, ибо Дмитрий Горчаков писал весьма посредственные вирши; но зато он обладал неоспоримым достоинством: он умер и, следовательно, недосягаем для царского суда.

Тем не менее поэта снова вызывают на допрос. На сей раз председатель комиссии граф Петр Толстой обращается к нему от имени Николая I.

«Зная лично Пушкина, я его слову верю», — передает Толстой слова царя.

Николаю нельзя отказать ни в уме, ни в проницательности: он понимает, как следует разговаривать с Пушкиным, так высоко ценившим свою честь и доброе имя.

Поэт просит разрешения лично писать государю. Получив согласие, он тут же, в присутствии Толстого, пишет короткое письмо и передает его для пересылки в действующую армию. Это происходит 2 октября. Вскоре в Верховную комиссию поступает высочайшая резолюция: «Мне это дело подробно известно и совершенно кончено. 31 декабря 1828 г.».

Стало быть, объяснение Пушкина настолько удовлетворило Николая, что он «закрыл» дело.

Но что же было в том письме? Увы, ни письма Пушкина, ни ответа царя обнаружить не удавалось. Только одна строчка рукою поэта доказывала, что обмен письмами был. Правда, ходили слухи, будто в своем послании поэт признавался в авторстве. Однако мало кто верил в достоверность такого предположения.

Сам поэт и его друзья постарались максимально замаскировать автора — вот каким образом возникло подозрение, будто поэма и в самом деле не им написана.

Вот где начало тех жестоких споров 1903 года (и более поздних), о которых шла речь. Тогда, в начале нашего века, между прочим, выяснилось, что большинство участников обсуждения, в том числе видные литературные деятели, не имеют достаточно полного, точного текста «Гавриилиады».

Это и не удивительно, ибо основным источником, по которому можно было ознакомиться со стихами, долгие годы служил запретный сборник, изданный Герценом и Огаревым в Лондоне в 1861 году, «Русская потаенная литература». Книгу открывали стихи Пушкина, а на странице 40-й начиналась «Гавриилиада», о которой Огарев в предисловии сказал: «Язык и форма безукоризненно изящны, и вместе с тем содержание проникнуто религиозным и политическим вольномыслием».

Лондонский сборник расходится по Европе, Азии, Америке. И в России действительный тайный советник Модест Корф — некогда одноклассник поэта по Лицею, а теперь человек министерского ранга и к тому же директор Публичной императорской библиотеки — вздыхает, сердится на умершего поэта, жалуется узкому кругу осведомленных лиц, но собирает, сохраняет многое из запретных произведений Александра Сергеевича. Сборник «Русской потаенной литературы» также ставится на полку библиотеки.

Ленинград. Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. На антресолях в трех стеллажах все прижизненные издания Пушкина. Меня интересуют издания «Гавриилиады», а, как мы знаем, при жизни поэта их не было и быть не могло. Получаю несколько первых изданий поэмы, вышедших у нас и за границей. Маленького формата, некоторые (1918 года) на очень плохой бумаге.

На одном корешке — «Санкт-Петербург 1906» — через восемьдесят пять лет после появления на свет и через сорок пять лет после лондонского издания еще одно пушкинское сочинение выходит на родине. Это годы первой революции, годы отлучения Льва Толстого, годы жестокой битвы: револьверы, камни баррикад, ноты свободных песен, страницы стихов…

Рядом — «Гавриилиада» 1918 года: в первом году победившей революции. Валерий Брюсов публикует поэму в Москве крайне малым тиражом: всего 555 нумерованных экземпляров, разошедшихся за три дня и ставших уникальной книжной редкостью.

А вот первое научное издание. 1922 год. Только что окончилась гражданская война, только что миновало столетие пушкинской поэмы; молодой в ту пору ученый, будущий известнейший пушкинист Борис Викторович Томашевский окончательно и неопровержимо доказывает авторство Пушкина, сопоставляя разные копии «Гавриилиады», сохранившиеся у друзей и знакомых поэта.

Увы! Подлинника, рукою самого Пушкина, не обнаруживается нигде. В последние годы жизни Пушкин сердился, когда кто-нибудь напоминал ему о «Гавриилиаде». Исследователи очень надеялись найти в хорошо сохранившемся, огромном архиве Вяземского автограф поэмы: ведь известно, что этот друг Пушкина никогда не выпускал из своего собрания ничего, туда попавшего. Однако среди книг Вяземского на экземпляре «Стихотворений» Пушкина нашли следующую надпись, сделанную рукой владельца: «У меня должен быть в старых бумагах полный собственноручный Пушкина список „Гавриилиады“, им мне присланный. Должно сжечь его, что и завещаю сделать сыну моему».

Сын Вяземского, очевидно, выполнил просьбу отца…

Еще была, по всей видимости, рукопись Пушкина у другого задушевного друга, страстного собирателя редких книг и документов, Сергея Соболевского. Волею судеб его замечательное собрание, после смерти владельца, разбрелось по свету. В Британском музее, где хранится сегодня часть библиотеки Соболевского, обнаружен и список «Гавриилиады», переписанный рукою пушкинского друга. Повинуясь просьбе Пушкина, Соболевский тоже, скорее всего, сжег подлинную рукопись. Более того, пушкинистам доподлинно известно: Александр Сергеевич взял честное слово с Соболевского, что тот всегда будет уничтожать все встречающиеся ему экземпляры этой поэмы; человек крайне щепетильный и точный в вопросах чести, Соболевский, конечно, сдержал данное слово — но все же сохранил одну копию для себя.

Чем же объяснить ту «анафему», которой сам Пушкин подверг свою поэму? Иногда склонны в этом «раскаянии» поэта видеть усиление его религиозных настроений, вернее, перемену во взглядах на религию. На самом деле все сложнее. Пушкин стал осторожнее в своих антиправительственных и антирелигиозных высказываниях. В одном из писем от 1826 года он написал: «Каков бы ни был мой образ мыслей политический и религиозный, я храню его про самого себя и не намерен противоречить общественному порядку и необходимости…»

Не намерен… Значит, мог бы, может быть, и хотел бы, но… не намерен. Каков бы ни был его образ мыслей. Но если бы образ мыслей в какой-то степени отвечал общепринятым в официальных кругах, с какой стати хранить его про себя?

Вообще о вере или неверии поэта в последние годы его жизни много спорили и спорят. Одни специалисты, подобрав острые, атеистические строки в сочинениях и письмах Пушкина, доказывают, что он был убежденный материалист-атеист; другие указывают на иные примеры… Между прочим, не раз говорилось и о такой особенности пушкинского мышления, как его вера в приметы, различные талисманы и прочее.

В самом деле, вот несколько строк из письма к жене: «Только выехал я на большую дорогу, заяц перебежал мне ее. Черт его побери, дорого бы дал я, чтобы его затравить».

Через пару дней ей же: «Въехав в границы болдинские, встретил я попов, и так же озлился на них, как на симбирского зайца. Недаром все эти встречи…»

И белого человека боялся, от руки которого должен был погибнуть, как нагадала ему в юности гадалка.

Перед смертью принял священника, и в этом особенно видят признак примирения поэта с церковью и официальной религией, забывая слова Николая I: «Пушкина мы насильно заставили умереть как христианина». Действительно, на просьбу умирающего Пушкина к царю позаботиться о семье Николай ответил условием, чтобы поэт выполнил все установленные обряды.

В то же время, за несколько месяцев до гибели, Александр Сергеевич пишет стихотворение, в котором издевается по поводу того, что возле одной иконы поставлен часовой, и мы слышим раскаты «гавриилиадского» гнева:

Среди неосуществленных замыслов 1835 года есть наброски фантастической драмы о папессе Иоанне, женщине, занявшей папский престол. Возможно, если бы Пушкин претворил свои планы, то мы имели бы произведение, не уступающее «Гавриилиаде» по дерзкому кощунству, правда не в адрес православной церкви.

Еще и еще раз скажем, что было бы неосмотрительно и легкомысленно, взяв один-два примера из жизни поэта, сделать вывод: «Пушкин — христианин» или «Пушкин — атеист». При таком стремлении обязательно определить позицию поэта с большой точностью может пропасть очень важная и необходимая спутница всякого исследования; имя этой спутнице — история. Без исторического подхода мы, чего доброго, начнем мерить Пушкина (или другого деятеля прошлого) привычной, современной меркой, забыв, что сто пятьдесят лет назад было много фактов, обстоятельств, идей, нам сегодня уж совсем чуждых, далеких…

Заметим только, что Пушкин немало думал о вопросах веры, искал, сомневался, и за это одно отцы церкви уже готовы были покарать! Своею же поэзией он поднимал человека, открывал его красоту, расширял границы знания, свободы, то есть опять же сокрушал привычные, старинные идеи смирения и страха, столь важные для церкви.

Если уж искать главное пушкинское божество, то имя ему — поэзия!

Она была сильнее церкви, сильнее даже самого поэта.

Уйдя перед смертью от богоборческих кишиневских забав 1821 года, Пушкин, например, не властен истребить «Гавриилиаду» — собственный труд, успевший зажить своею жизнью — нелегкой, опасной, необратимой… В сложных странствиях, в подполье, в изгнании поэма жила, и если уж сам автор не смог ее «утопить в реке забвения», то духовным, жандармским властям это и вовсе было не по силам.

На этом собственно рассказ должен заканчиваться. Однако закончиться он может только новыми загадками.

Присутствуя однажды на научном заседании в Пушкинском доме, я услышала сенсационные для себя факты, споры.

Привожу их без изменений.

В 1951 году в Архиве города Москвы студенты-практиканты Московского историко-архивного института разбирали громадный архив дворянского рода Бахметевых. Работами руководил ныне покойный В. П. Гурьянов.

Среди разных бумаг вдруг находят листок со следующим текстом, без всякого обращения:

«Будучи вопрошаем Правительством, я не почитал себя обязанным признаться в шалости, столь же постыдной, как и преступной. Но теперь, вопрошаемый прямо от лица моего Государя, объявляю, что „Гаврилиада“ сочинена мною в 1817 году.

Повергая себя милосердию и великодушию царскому, есмь Вашего императорского величества верноподанный Александр Пушкин.

2 октября 1828.

С.-Петербург».

Практиканты пришли в необыкновенное возбуждение, они решили, что это пушкинский автограф. Действительно, почерк очень похожий. Экспертиза подтвердила, что бумага и чернила пушкинского времени. Могло и в самом деле показаться, что это автограф знаменитого, утерянного «письма к царю». Однако пушкинисты, казалось бы, развеяли все иллюзии. Их приговор гласил: «умелая подделка». Один из ученых язвительно заметил: «Это мы с вами можем написать „Гавриилиада“ через одно „и“, а уж Пушкин-то знал, как называется его поэма».

Кроме того, как уже отмечалось, в письме отсутствовало обращение, а письма к царю, конечно, начинались какими-то словами: «Ваше императорское величество», «Государь» или по-французски «Sir».

После того в Пушкинском доме положили документ в папку подделок и показывали студентам как образец ловкой мистификации. Правда, с самого начала некоторые специалисты задумались, зачем и кому понадобилось потратить столько сил и труда, чтобы изготовить эту фальшивку. Прежде всего надо было достать бумагу пушкинского времени: но это еще возможно, хоть и трудно. Куда хлопотнее и практически почти неосуществимо в наши дни изготовить тогдашние чернила. К тому же текст явно написан гусиным пером.

Работа могла быть произведена только в наше время, ибо в пушкинские времена просто не существовало таких данных, которые дали бы материал к написанию этого письма: так как только в 1906 году, после первой русской революции, открылись некоторые секретные бумаги III Отделения и было опубликовано дело о «Гавриилиаде», когда стала известна запись Пушкина от 2 октября 1828 года: «Письмо к Ц(арю)». И лишь в 1921 году последовало объяснение ученых, что эта строчка относится именно к допросам поэта по поводу его поэмы.

Абсурдность поступка человека, якобы сфабриковавшего этот документ, продолжала беспокоить пушкинистов, и вокруг найденного письма все время шла кропотливая, упорная работа. Истина восстанавливалась медленно и собиралась новыми крошечными находками. После долгих розысков удалось установить автора письма: им оказался некто А. Н. Бахметев, попечитель Московского университета и гофмейстер. Выяснилось, что он жил в одно время с Пушкиным: родился в 1798 году, а умер в 1861-м и был почитателем поэта. Важной подробностью его биографии была женитьба в 1829 году на дочери П. А. Толстого, то есть того самого сановника, который возглавлял расследование о «Гавриилиаде». Тут стали видны пути, позволившие Бахметеву снять копию с подлинника. Очевидно, царь вернул письмо Пушкина в комиссию, а Толстой, зная об интересе своего зятя к поэту, показал ему письмо…

Итак, круг замкнулся. Значит, в 1828 году Пушкин действительно признался Николаю в авторстве. Правда, признался не до конца: годом написания поэмы назвал 1817-й, ибо, во-первых, был тогда помоложе, а во-вторых, после этого уже был наказан за «афеизм»: не станут же его дважды наказывать за одно и то же.

Вот какое сообщение выслушала я на научном заседании. Оно вызвало волнение среди собравшихся. Позже была принесена папка с подделками и «письмо к царю» было переложено в другую с надписью «Dubia», что по-латыни значит «сомнение»: ведь нет полной гарантии, что Бахметев списал весь текст и без ошибок — пропустил одно «и» в заглавии, мог и еще ошибиться.

Рассказ закончен. Впрочем, нет. Вот нашли же копию письма к царю, и ученые задумались над происхождением сюжета пушкинской «прелестной шалости». А вот другой специалист решил отыскать следы кишиневского друга поэта Николая Алексеева, владевшего самой полной рукописью, и кто-то предлагает даже простукать стены старинного особняка, где, ему кажется, могут найтись спрятанные листы.

И кто знает, вдруг однажды, совершенно неожиданно, на стол ляжет листок с изящным почерком, и среди веселых адских бесов проступят строки:

Августовским днем 1826 года на улицах Москвы сотни тысяч людей: идет бесплатная раздача вина и яств; гремит пушечный салют; на огромном пространстве в Кремле и вокруг него — гвардия, двор, министры. Колокольный звон, всеобщий молебен.

Хотя столица давно в Петербурге, но коронация каждого императора обязательно происходит в Москве. Для нового же царя Николая I это не просто коронация: царь вступил на престол восемь месяцев назад — под гром других пушек, на Сенатской площади, а всего за несколько дней до приезда его в Москву в Петербурге были повешены пятеро декабристов. Поэтому многие понимают, что власть празднует не только начало своего царствования, но и нечто другое. «Никогда виселицы не имели такого торжества, — запишет позже один из очевидцев. — Николай понял важность победы».

Тот, кто написал много лет спустя только что приведенные строки, находился в толпе. Среди бессмысленно орущих пьяных обывателей, среди снующих солдат, монахов, шпионов юноша молчал и только разглядывал окружающих. В первый раз он видит теперь молодого царя и позже создаст его словесный портрет: «Николай красив той красотой, которая обдает холодом; убегающий назад лоб, челюсть, сильно выдвинутая вперед, выдавали человека с непреклонной волей и слабой мыслью, жестокого и чувственного… Но главное — глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза».

Таким разглядел молодой человек молодого царя. Видел он и другую важнейшую персону на этом зловещем празднике: как москвич, видел не в первый раз, но никогда прежде не смотрел на этого известного человека с таким презрением: «Середь Кремля митрополит Филарет благодарил бога за убийства… Мальчиком четырнадцати лет, потерянным в толпе, я был на этом молебствии, и тут, перед алтарем, оскверненным кровавой молитвой, я клялся отомстить казненных и обрекал себя на борьбу с этим троном, с этим алтарем, с этими пушками».

Так впервые стали друг против друга юный Александр Герцен и старший его тридцатью годами митрополит Московский и Коломенский Филарет. В эти часы, на этой площади начался их поединок, который продлится почти полвека; поединок, в котором, конечно, участвовали не только они: на стороне одного — небольшой круг честнейших и смелых людей, на стороне другого — гвардия, трон, алтарь, пушки. На стороне молодого — его Россия, на стороне старшего — его бог и его царь. Силы как будто совершенно неравны; к тому же митрополит — человек способностей выдающихся и ума немалого.

Пути, которыми шли до того мальчик и преосвященный муж, были настолько не похожи, что, казалось, никак не могли пересечься, столкнуться — но вот свершилось! Когда пятимесячный Александр Герцен бессмысленно улыбался и махал ручкой на зарево гигантского московского пожара 1812 года и когда его отца допрашивал сам Наполеон, именно в этом году карьера тридцатилетнего Филарета резко пошла вверх.

Сыну дьякона из городка Коломны, Василию Дроздову нелегко было пробиться, и он, находясь уже на самых высоких должностях, не раз намекал, что сам, своими силами поднялся наверх: не то что какой-нибудь дворянский, аристократический отпрыск, за которым и его предки, и имения, и крепостные, и придворные связи — ничего этого у Василия Дроздова не было. Зато юный коломчанин с неслыханной энергией налегал на учение в семинарии, благодаря изумительной памяти помнил наизусть сотни священных текстов, легко и быстро овладевал новыми и древними языками, в скором времени прославился как искусный ритор, проповедник, философ. Прибавим к этому еще мощное честолюбие, и мы увидим, каков был молодой священник за несколько лет до того, как население Москвы пополнится Александром Ивановичем Герценом.

При таком даровании, однако, карьеру может сделать лишь тот, кто пострижется в монахи, откажется от спокойной должности попа, откажется от семьи, которую разрешено иметь «белому духовенству», но не дозволяется черному: только монах может рассчитывать на движение вверх по лестнице духовных рангов вплоть до митрополита.

И 26-летний Василий Дроздов расстается со своим старым именем, становится монахом Филаретом (тезкой другого честолюбца, за двести лет до того насильственно постриженного). Тут карьера пошла: вскоре молодой человек уже профессор философии, а в 1812-м, военном, году попадает на очень важный перспективный пост — ректора Санктпетербургской духовной академии…

Проходят годы. Дитя, затем юноша Александр Герцен открывает первые книжки, в его руках — сочинения молодого Пушкина, в «затертых тетрадках» прочтены запретные стихи Рылеева. Вместе с шиллеровскими героями он мечтает о свободе, о победе возвышенных чувств. Но этих чувств как будто не чужд и ректор Санктпетербургской духовной академии: вместе с Державиным он присутствует на том знаменитом лицейском экзамене, где 15-летний Пушкин читает свои «Воспоминания в Царском Селе». Филарет немало говорит о просвещении народа, и хотя, конечно, главным проводником этого просвещения видит церковь, но все же старается увеличить число знающих, толковых священников, которые имели бы влияние на свою паству. Поскольку же священные книги печатаются на малопонятном старославянском языке, Филарет охотно включается в дело их перевода на русский; в общем старается как-то обновить, усовершенствовать духовные ведомства. Задача вполне как будто бы «благопристойная», ничего противоправительственного здесь нет, но даже это вызывает подозрения Аракчеева и ему подобных. Любое просвещение народа кажется опасным. Некоторые, наиболее мрачные и реакционные из придворных деятелей поговаривают, что уж слишком умен духовный наставник и «мудрствует» там, где надо слепо подчиняться.

Тупая власть бьет по своим, и даже честолюбивый Филарет, уже давно принадлежавший к верхам, переживает известные «горести от ума», некоторые его духовные сочинения осуждены и запрещены…

Вскоре, однако, выясняется, что самодержавная власть уже не может обойтись без такого опытного, умного духовного соучастника. Поэтому наступает день, и он становится митрополитом Московским. Со времени Петра I, когда был упразднен сан патриарха, главными фигурами российской церкви стали несколько митрополитов, но — рядом с Петербургским и Киевским — Московскому по старинке всегда отдавались особые почести, он как бы считался «первым среди равных».

Сбылась мечта сына коломенского дьячка: в сорок с небольшим лет, полный сил и энергии, Филарет фактически главное лицо в русской церкви и, как видно, не сразу привыкает к этому. Ум, хитрость, дар слова — все это иногда (как прежде!) еще толкает к несколько необычным, порою довольно рискованным словам и поступкам. Например, случается, говорит в проповедях, что человек не может быть законно орудием другого человека, что между людьми может быть только обмен услуг («и это, — заметит Герцен, — говорил он в государстве, где половина населения — рабы!»).

Однако власть, неуемная жажда власти, огромные, можно сказать министерские, права, возможность многих карать или миловать — все это быстро охлаждает своенравные порывы и постепенно приближает святителя к манере и повадкам своего хозяина, Николая I. Митрополит, правда, редко упускает случай подчеркнуть глупость и ничтожество большинства своих подчиненных и делает это с обычным ядовитым остроумием, — но притом кому же, как не ему, командовать молебствием во время коронации и «благодарить бога за убийства»! И если бы он мог заметить в толпе тот взгляд, которым смотрит на него один из юных представителей его московской паствы, Александр Герцен! Но Филарету не до таких мелочей — ведь рядом с ним двор и царская фамилия.

И еще пройдут годы. Александр Герцен и его новый друг Николай Огарев поклянутся на Воробьевых горах, и хорошо, что митрополит Московский и Коломенский не слышит этой клятвы! Юноши поступят в Московский университет, закончат его и поведут себя вольно, весело, — а царская тень все шире ложится на их пути, и вот-вот грянет гром! Все крепче и свирепее николаевские заморозки, и даже прославленный митрополит не сразу к ним привыкает.

Две истории разыгрываются у многих на глазах, о них везде говорят, и даже молодым дерзким юнцам, уже почти не верящим, не имеющим склонности ни к Филарету, ни к знаменитым Филаретовым проповедям (собирающим сотни, тысячи людей), даже им приходятся по сердцу некоторые словечки и выходки главного духовного лица Москвы.

Одна история связана с известным доктором Федором Петровичем Гаазом, который был защитником многих убогих и несчастных, но особенно старался помочь тем, кого отправляли по «Владимирке» в сибирскую каторгу и ссылку. Все свои средства он отдавал нуждавшимся, требовал облегчения цепей и однажды, как рассказывали, прошел сам вместе с осужденными целый этап в кандалах, после чего для ссыльных были сделаны некоторые облегчения. Беседуя с приговоренными, добрый Гааз часто убеждался в их невиновности и тогда «беспокоил начальство». Почти полторы сотни просьб о прощении или облегчении участи простых людей подал Гааз в Московский тюремный комитет, председателем которого был митрополит. В конце концов Филарету все это порядком надоело, и он ответил Гаазу: «Вы все говорите, Федор Петрович, о невинно осужденных… Таких нет! Если человек подвергнут каре — значит, есть за ним вина».

Мысль митрополита — обычная для всех правителей: кто виноват перед властью, тот виноват перед богом.

Однако Гааз ответил: «Да Вы о Христе забыли, владыка».

Действительно, Иисус Христос был осужден «законной властью» и распят.

«Все смутились и замерли на месте, — вспоминает очевидец, — таких вещей Филарету никогда еще и никто не дерзал говорить». Митрополит, однако, нашел достойный для себя выход из неприятного положения (тем более что все происходило при свидетелях!). Он помолчал и поблагодарил доктора:

— Нет, Федор Петрович, когда я произносил мои поспешные слова, не я о Христе позабыл — Христос меня позабыл!

Уж не поэтому ли в одной из своих проповедей, обращенной к колодникам в пересыльной тюрьме, Филарет говорил, что они, наказанные, уже покончили со своим прошлым и им предстоит новая жизнь, а между другими есть еще большие преступники, — и уж в Петербург шел донос, что глава московской церкви оскорбил начальство…

Вторая «щекотливая история» разворачивается на глазах у Герцена и Огарева. В Москве началась холера: «Все трепетало страшной заразы»; многие испугались, призвали на помощь студентов. Во второй столице образовалось нечто вроде самоуправления, и надо отдать должное Филарету, что в обстановке панического страха он своим спокойствием пытался успокоить народ: устроил общее молебствие, во время которого напуганные жители выходили из домов, бросались на колени, прося отпущения грехов. «Даже священники, — вспомнит Герцен, — привыкшие обращаться с богом запанибрата, были тронуты. В Кремле митрополит стоял на коленях и молился — да мимо идет чаша сия».

Герцен соглашается, что Филарет не струсил, как многие другие, хотя «молебствие так же мало помогло от заразы, как хлористая известь». Впрочем, даже эта молитва вскоре навлекает на Филарета царский гнев: он взял текстом своей молитвы эпизод из Священного писания, как ангел предложил царю Давиду избрать из трех зол — войны, голода или чумы — одно, и Давид избрал чуму. Николай I разозлился, увидев в этом намек на свои грехи, грозился даже сослать Филарета митрополитом в Грузию, и тогда виноватый разослал по всем церквам пояснение к своей проповеди, где сообщал, что Давид — это не царь, а мы сами, погрязшие в грехах. Тут уж двусмысленный текст был замечен и теми, кто сначала не уяснил скрытого намека… По этому поводу много шептались и даже смеялись, несмотря на смертельную опасность, растворенную в воздухе… Герцен же с грустью отметит, что Филарет проводил свой молебен на том самом месте, где шесть лет назад он благодарил бога за победу Николая над декабристами.

«Так играл в оппозицию Московский митрополит», — заканчивает Герцен рассказ об историях с Филаретом.

Юные же студенты Московского университета, Герцен и Огарев, не играли, они поклялись и выполняли клятву…

Еще десять — пятнадцать лет проходит. Мужают, а иногда преждевременно стареют те молодые; Герцена на много лет отправляют в ссылку — сначала в Вятку, потом во Владимир, затем он возвращается, пишет первые сочинения и статьи, становится знаменитым литератором, вместе с Белинским, Огаревым и Грановским пытается хоть немного осветить «николаевскую ночь». В Вятке же сосланного из Москвы молодого человека прежде всего расспрашивают о знаменитом московском ораторе-златоусте: каков Филарет-святитель?

С горечью, ужасом Герцен видит, как несколько попов, лучших учеников Филарета по семинарии, едут насильственно обращать в православие язычников — из северных племен и народов. Когда им это не удается, они обращаются к уряднику, и тот со своей командой быстро приводит к «истинной вере» всех неправедных.

Много лет Герцен получал сведения о своем духовном противнике издалека, непосредственно с ним не встречаясь.

И вот после долгих мытарств и странствий повзрослевший, женатый Александр Герцен снова в Москве, и вскоре выясняется, что старые отношения развиваются, прямое столкновение неизбежно: если раньше мальчик с ненавистью следил за молебном против декабристов, но отдавал должное «игре в оппозицию» умного митрополита, то теперь постаревший Филарет делается все суровее, бдительнее; да и бывшие студенты окрепли. Уже на российском небе звезды первой величины: Пушкин, Белинский, Гоголь, Лермонтов, молодой Достоевский, молодой Герцен.

Герцен напишет, что «главная история России шла в нескольких чахлых студентах, в нескольких профессорах, в нескольких книгах. Николай и Филарет искали прямой крамолы и не находили, а на их глазах происходило духовное обновление России. Земля уходила из-под ног высшей власти, и они точно это чувствовали…

У нас появление „Мертвых душ“ было важнее назначения двух Паскевичей фельдмаршалами и двух Филаретов митрополитами».

Далеко не все из новых людей были революционерами: например, Гоголь; и у Герцена был период интереса к вере; однако даже те, кто не отказался от религии, хотели верить по-своему, не по-филаретовски.

«Я не хочу хвалить то, что не могу ругать», — заметил Белинский.

Филарет смутно, неопределенно, но все же чувствует опасность и собирается прибрать к рукам непокорных вольнодумцев. Сначала он принялся за Пушкина, стал вмешиваться в мелочи; так, в VII главе «Евгения Онегина» духовному пастырю не понравилась строчка «И стая галок на крестах»: он усмотрел здесь оскорбление церкви.

В трудные минуты жизни Пушкин написал прекрасные стихи:

Филарет справедливо усмотрел в этом стихотворении отсутствие бога — ведь все благочестивые россияне должны понять, что жизнь — «дар божественный», а не «напрасный, случайный»! Поэтому митрополит взялся отвечать поэту стихами — складными, но посредственными (правда, без подписи), которые начинались словами «Не напрасно, не случайно…».

Москва и Петербург следят за этим удивительным поединком, и Герцен запишет, что «Пушкин был задран стихотворением его преосвященства».

Как быть? Отвечать Филарету опасно, но промолчать нельзя — и Пушкин находит выход: он пишет «в ответ на ответ» стихи, столь прославляющие Филарета, что это для читающей публики могло показаться насмешкою:

Меж тем его преосвященство наступает не на одного Пушкина: учитель закона божьего и духовник наследника протоиерей Павский был, понятно, человеком верующим, но имел несчастие несколько раз поспорить с Московским митрополитом, к тому же Филарет ревнует к тем лицам из своего же сословия, кто может повлиять на царя и царское семейство…. И вот Пушкин заносит в свой дневник острую запись, где, кроме Филарета, достается и другому митрополиту — Серафиму, Санкпетербургскому и Новгородскому, а также президенту Российской Академии наук, благочестивому адмиралу Шишкову (известному своими изысканиями по истории языка и грамматики):

«Филарет сделал донос на Павского, будто бы он лютеранин, — Павский отставлен от великого князя. Митрополит и синод подтвердили мнение Филарета. Государь сказал, что в делах духовных он не судия; но ласково простился с Павским. Жаль умного, ученого и доброго священника! Павского не любят. Шишков, который набил Академию попами, никак не хотел принять Павского в число членов за то, что он, зная еврейский язык, доказал какую-то нелепость в корнях президента. Митрополит на место Павского предлагал попа Кочетова, плута и сплетника. Государь не захотел и выбрал другого человека, говорят, очень порядочного. Этот приезжал к митрополиту, а старый лукавец сказал: „Я вас рекомендовал государю“. Кого же здесь обманывают?»

Филаретовы залпы все ближе к Герцену и его друзьям. Однажды «святитель» вызывает к себе профессоров богословия и велит им опровергнуть Гегеля, на что один из приглашенных отвечает, что с Гегелем «не совладать».

И уже Герцена по-дружески предостерегают, что Филарет заметил в его работах материализм. В ту пору мыслящая Россия зачитывается статьями молодого «Искандера»: «Письмами об изучении природы», «О дилетантизме в науке», где толкуется о мире, его развитии и законах без всякого упоминания бога, с учетом главных достижений мировой науки. Именно эти статьи Герцена имел в виду В. И. Ленин, когда в 1912 году написал, что «в крепостной России 40-х годов XIX столетия он сумел подняться на такую высоту, что стал в уровень с величайшими мыслителями своего времени».

Схватка неминуема, она все ближе, Филарет уверен, будто все козыри в его руках, и он может сделать с Герценом, что ему заблагорассудится. В России же постепенно, но непреложно распространяется иной дух. В «Былом и думах» много лет спустя Герцен расскажет, как он мешал Филарету: пока тот грозил крестом, Александр Иванович обращал по-своему в свою веру.

Однажды он познакомился с семинаристом, который собирался стать священником. Герцен несколько раз разговаривал с ним и узнал, что тот весьма сочувственно относится к его работам. Тогда Герцен решительно начал отговаривать молодого человека от его решения.

— Сможете ли вы каждый день лгать, изменять истине, жить раздвоенной жизнью, ежечасно проповедуя то, во что сами не верите, — убеждал старший младшего. — А отпускать грехи, утешать раем, проклинать раскольников?

На молодого человека слова Герцена произвели огромное впечатление, и после тяжких раздумий он отказался от своей мысли стать священником. Александр Иванович, рассказывая об этом эпизоде, заканчивал его словами: «Вот и я на свой пай спас душу живу, по крайней мере способствовал к ее спасению».

И одного из самых близких друзей Герцена Филарет не сумеет одолеть: к митрополиту попадает один из списков знаменитейшего письма Белинского к Гоголю — и там «святитель» находит такое, за что готов тотчас наградить отлучением, крепостью, каторгой. И, еще не зная об этом письме, начальник III Отделения генерал Дубельт шутит при встречах с Белинским, что приготовил для него «теплый, чистый каземат в Петропавловской крепости».

Не успели… Чахотка убивает великого, неистового критика вернее и раньше, чем Филарет с Дубельтом…

Герцен же еще отплатит им за своего.

Под таким страшным названием летом 1853 года вышла тоненькая брошюра на русском языке в Лондоне, и вскоре понеслись приказы, циркуляры царя, министров, митрополитов «захватить и изъять».

Автор брошюры назвал себя «Искандер», то есть «по-восточному» Александр, и все читатели знали, что под этим псевдонимом скрывается Александр Иванович Герцен. Уже шесть лет прошло с тех пор, как он покинул Россию, сначала не собираясь навсегда расстаться с нею, но потом, вовлеченный в водоворот европейских революционных событий, вызвал гнев Николая I, который приказывает вернуться, но Герцен отказывается, делается изгнанником и вскоре заводит в Лондоне Вольную русскую типографию.

«Крещеная собственность» — в самом названии глубокий смысл. Крещеные люди — крестьяне, и они же товар, который можно продать. Вызов брошен помещикам-душевладельцам, царю, который их представляет, и церкви, которая мирится с принципом, противным духу христианства: человек крещен, а его продают!

Итак, Вольная русская типография обозначила свою главную тему — освобождение крестьян. Потом появится журнал «Полярная звезда», затем газета «Колокол» — и Герцен (вместе с приехавшим к нему Огаревым) бросит вызов всей старой России: самодержцу, помещику, чиновнику, церковнику. Верные друзья из России присылают сведения о гонениях на раскольников, католиков, о всех нежелающих обращаться в государственную веру — и Герцен расправляется, громит, разоблачает, причем подчеркивает, что он вовсе не разделяет истовой веры раскольников и вовсе не собирается обратиться в католическую веру: он за них постольку, поскольку их гонят и не разрешают им верить, как они желают…

В эту пору петербургский митрополит Григорий пишет секретные доносы: один против «распространения лжеучения Дарвина», другой по поводу не нравящихся ему новых мод, но неведомый доброжелатель пересылает Герцену полные копии этих циркуляров, и Герцен вытаскивает митрополита на всеобщее обозрение.

Некие благочестивые читатели пишут ему за границу и просят, чтобы он не трогал религию, церковь, но Александр Иванович отвечает, и не раз, что он не против чистой веры, но, к сожалению, министры, квартальные надзиратели и святители действуют заодно, донося, усмиряя и угнетая: «Мы только тем оправданы пред всеми и пред своей совестью, мы только тем и сильны, что, сделавшись обличителями за целую родину, мы никогда, ни в чем не делали различия между министрами и квартальными… Что для нас Адлерберги, Сечинские, Орловы[4] так же равны, как Филареты, Макридии, Акрупирии, Московские, Коломенские, Эчмиадзинские и не знаю какие святители.

Странное понятие о свободе книгопечатания. Ухо русское было железом завешено, ему больно слышать свободную речь; что делать, пусть воспитается к ней!»

За чтение вольных изданий Герцена — тюрьма, каторга. Но все грамотные читают и находят между прочим такие истории: митрополит Литовский донес еще Николаю I на «строптивых» священников и требовал решительной борьбы с «западной ересью». Филарет, испугавшись, что Александр II, только что вступивший на престол, ничего не знает об этом доносе (так как Николай получил его перед самой смертью), повторяет донос еще раз, а тайный друг Герцена (вероятно, тот же чиновник святейшего синода, который сообщил ему о доносах петербургского митрополита) благополучно пересылает всю эту секретную переписку «Искандеру».

«Вот что значило, — напишет Герцен о Филарете, — тридцать лет святительства при Николае. В царствование Александра I Филарет писал кудрявые, масонско-мистические проповеди, был каким-то якобинцем в богословии, так как его катехизис был запрещен синодом, а через тридцать лет николаевского царствования он восхотел суетно совместить белый клобук с жандармским аксельбантом и стал писать уже не толкование на Книгу бытия, которую никак не растолкуешь, а доносы…»

В другой раз, получив еще документ о сотрудничестве Филарета с полицией, Герцен напечатает: «Не все ли равно: в России Филарет пойдет скоро в шефы жандармов, а шеф жандармов в иеродиаконы».

Но главное, на чем Герцен их поддевал, чем вызывал особенную ярость, — он доказывал, что деятельность Филарета и ему подобных противоречит их же христианскому принципу: помогать сирым, убогим, не строчить доносы власти!

«Ничего, любому мерзавцу Филарет даст неба, которое нужно для души; государь даст ему земли, которая нужна для крестьян».

Почитав год-два такие строки и статьи, православная церковь преисполнилась лютой ненавистью к насмешнику и «еретику». И как его взять? Будь Герцен в России, тут бы Филарет знал, как поступить. Но в России — только его вольные, дерзкие, блестящие сочинения!

А Герцен вызывает на бой: а ну-ка, святейшие, выходите, давайте померяемся словом! Знаменитому златоусту Филарету брошен вызов. Чем возразить?

Первая идея: отлучить от церкви.

В июне 1859 года в английской газете неожиданно появляется объявление: «Нам передавали из России, что несколько недель тому назад Петербургский митрополит на собрании святейшего синода Российской империи внес предложение об отлучении от церкви Александра Герцена, широко известного изгнанника, живущего теперь в Лондоне. Все епископы, за исключением Московского митрополита, одобрили это предложение, направленное против талантливого человека, отважного основателя революционного движения в области политической литературы в России, однако император отказался утвердить это решение…»

И Герцен ответил на это — в очередном номере «Колокола», и одновременно по почте послал его «старым, добрым друзьям» — митрополиту Григорию, Филарету, шефу жандармов, самому царю. И они прочитали, так же как тысячи студентов, военных, литераторов, духовных лиц…

«Раз в жизни, — шутливо заметит по этому поводу Герцен, — предоставился мне случай благословить Григория, митрополита Петербургского, и тут злые люди помешали. Его высокопреосвященство предложил синоду предать меня анафеме. Само собою разумеется, что, следуя евангельскому правилу, я тотчас бы по телеграфу послал клянущему благословение. Нам пишут, что тульский архиерей помешал Григорию возвести меня в чин Дмитрия Самозванца, Стеньки Разина, Мазепы, Емельки Пугачева и… Наполеона».

Герцен откуда-то знает, что его «пожалел» тульский архиерей. Однако англичане настаивали, что умнее других был Филарет, что это он понял, сколь непопулярна будет «анафема» Герцену, как это привлечет к нему многих, как уронит авторитет церкви…

Анафема невозможна. Но как же взяться за Герцена? Как ответить на его нападки? Трудно. Прежде всего потому, что Герцен «государственный преступник», чье имя вообще запрещено упоминать. Значит, надо ему отвечать, не называя имени. Как же это сделать? Обер-прокурор синода Александр Толстой пишет секретнейшую записку «О противодействии сочинениям Искандера» — это подлинный вопль о помощи! Но страх, как бы вездесущий Герцен не раздобыл и данный документ, вызвал такие меры секретности, что записку вряд ли прочитало больше двух-трех самых важных персон: прочитал царь, прочитали Филарет, Григорий — после чего рукопись «исчезла». Только в наше время ее обнаружил в одном из архивов историк-писатель Н. Я. Эйдельман.

Не очень грамотным языком, насыщенным обычным церковным суесловием, обер-прокурор пугает правительство, что если и дальше не остановить Искандера, тогда церковь совсем потеряет авторитет — и самому правительству будет хуже. Но при этом приходится признать колоссальный успех сочинений и вольных изданий врага. «В этих сочинениях, — пишет А. Толстой, — в виде доказательства, со всевозможною тщательностью, цветистым и увлекательным слогом описываются часто пристрастно и преувеличенно: вкравшиеся злоупотребления в управлении, недостаток гражданских учреждений и указания на грязную сторону чиновного и крестьянского быта, с унижением духовенства, дабы лишить правительство с этой сильной стороны нравственной и религиозной поддержки. С сею же целию Искандер преимущественно старается помрачить справедливо заслуженное доверие московского митрополита Филарета, а в оскорблении лица его унизить и самую веру».

А. Толстой пытается объяснить причины бурного успеха вольных изданий. Он пишет: «Главная причина видимого успеха и столь быстрого распространения вышеозначенных сочинений заключается в том, что нет на оные критики, а по религиозным и нравственным статьям духовенство не имеет возможности указать истину, потому что их не читает. Подобное молчание доставляет огромное преимущество к успешному распространению ложных толкований, для подкрепления избранной цели, чем, надо сознаться, Искандер энергически пользуется».

Пожалуй, здесь чувствуется направляющая рука самого Филарета. Забеспокоился властный митрополит — и, видимо, под его диктовку обер-прокурор жалуется. Чего же хотят Филарет, Толстой, Григорий?

Им кажется, что они придумали гениальный план, как «невинность соблюсти и капитал приобрести». Если нельзя называть Герцена в самой России, то надо напечатать против него духовное сочинение за границей…

Высочайшее разрешение было вскоре дано — и тут обнаружилось, что отвечать-то некому. Все лучшие «перья» России были в ту пору либо на стороне Герцена, либо, по крайней мере, не на стороне Филарета… С большим трудом нашелся «охотник», и тогда-то в Лейпциге на средства Филарета была напечатана книга цензора Елагина «Искандер Герцен» — очень наивная, чрезвычайно плохо написанная, где грубые ругательства перемежаются цитатами из Священного писания. Герцен и Огарев сообщили друзьям, что автор той книги едва не достиг своей цели — уничтожить Вольную типографию: они так смеялись, читая сочинение Елагина, что чуть не испустили дух…

«Первый блин комом», но Филарет не угомонился. В ход опять пущены тайные записки, вдохновителем которых был все тот же Московский митрополит. Они снова обращены к царю, к «верхам» — правителей страны умоляют не увлекаться, «не обольщаться» «остроумием» и «смелостью суждений» Герцена: как видно, даже во дворце яркие, проникновенные строки Искандера заставили кое-кого вздрогнуть, смутиться, задуматься над тем, что творится в России… Разумеется, это смущение было кратким, но любопытно — Филарет вместе с «коллегами» этого испугался!

Герцен же, конечно, не предполагает, что самодержавное правительство разделит его мысли, но отлично понимает, что чем сильнее удар его «Колокола», чем крепче нажим, обличения, тем скорее там уступят, отступят… И они — отступают!

19 февраля 1861 года после долгой бюрократической подготовки крестьян грабительски освободили. Манифест об их освобождении написан тяжелым церковным языком, специально для того, чтобы народ не смог ни в чем разобраться, — а написал тот манифест Филарет, которому уже около восьмидесяти лет. Отныне митрополит будет изображать дело так, будто чуть ли не он и ему подобные мужиков освобождали. В одной из своих речей он подобострастно сострил: «Одни властители покоряют народы пленением, а Александр — освобождением».

Церковь бьет во все колокола. Главная мысль, главное политическое задание в том, чтобы крестьяне, не дай бог, не сочли освобождение недостаточным. Вот что написала одна крупнейшая официальная газета в эти дни: «Русские люди, русские люди, на колени! Молитесь богу, благодарите бога за это высокое, несравненное счастье…»

Речь идет, разумеется, об отмене крепостного права. Дальше высказывается мнение, как должны встретить это известие крестьяне: «… в назначенный час нарядятся в свои кафтаны, пригладят волосы квасом, пойдут с женами и детьми в праздничном платье молиться богу. Из церкви крестьяне потянутся длинной вереницей к своим помещикам, поднесут им хлеб-соль и, низко кланяясь, скажут: спасибо вашей чести на том добре, что мы, наши отцы и наши деды от вас пользовались; не оставьте нас и напредки вашей милостью, а мы навсегда ваши слуги и работники».

Филарет трудится без устали. Все силы его ведомства брошены на обработку народного сознания. Меж тем летом и осенью 1861 года в Казанской, Пензенской губерниях и в других местах России загремели залпы против крестьян, которые осмелились требовать больше того, что им давалось. Но одновременно в Воронежской губернии с большим шумом открываются мощи еще одного святого. По всей стране поднят трезвон, явно с целью отвлечь внимание народа.

Герцен внимательно следит за событиями и тут же отзывается знаменитой страстной статьей «Ископаемый епископ, допотопное правительство и обманутый народ». Он там напишет: «Чудесам поверит своей детской душой крестьянин, бедный, обобранный дворянством, обворованный чиновничеством, обманутый освобождением, усталый от безвыходной работы, от безвыходной нищеты, — он поверит. Он слишком задавлен, слишком несчастен, чтоб не быть суеверным».

Герцен даже обращается к русскому крестьянину: «Ты ненавидишь помещика, ненавидишь подьячего, боишься их — и совершенно прав; но веришь еще в царя и в архиерея… не верь им».

Он клеймит и клеймит церковь, каменно равнодушную к народному делу, возмутительно, преступно бездушную к злодействам помещиков, к насилиям, убийствам. «Где заступничество народа перед остервенелым дворянством, — вопрошает Герцен, — где совет царю? Ничего подобного — молчание, семга, купеческие кулебяки да вино. Что общего у вас с народом, с людьми вообще? — гневно бросает Искандер в лицо Филарету и ему подобным. — С народом разве борода, которой вы его обманываете!»

В России статья произвела большое впечатление. Написанная по поводу открытия мощей, она выходила далеко за рамки разоблачения «чудес» — и название «обманутый народ» означало обман реформой.

В. И. Ленин в статье «Памяти Герцена» приводит большую выдержку из этой работы Александра Ивановича как доказательство того, что Искандер «боролся за победу народа над царизмом, а не за сделку либеральной буржуазии с помещичьим царем. Он поднял знамя революции».

Далеко-далеко разошлись, как смертельные враги, Герцен, который неустанно бьет в свой «Колокол», и престарелый Филарет, который однажды поражает московских прихожан странной политической проповедью против революции: «Молимся богу нашему! Отврати гнев, на нас движимый!»

Один молится богу против Герцена и ему подобных, а Герцен доказывает, что такие люди, как Филарет, обманывают своих прихожан и приговорены не только судом истории, но даже Священным писанием, которое толкуется всегда в духе самодержавной власти.

Кое-кто из священников замечает это двоедушие и осуждает величественное равнодушие своих митрополитов по отношению к страдающему народу; архимандрит Феодор (до пострижения Александр Матвеевич Бухарев), писатель и ученый, преподававший в духовных академиях, посмел написать небольшую книгу «Об отношении православия к современности», где рискнул рассуждать иначе, свободнее, нежели ему было предписано, — решился упрекнуть духовенство за равнодушие, невнимание к насущным вопросам русской жизни… Последовал донос — и Феодора заключают в монастырскую тюрьму, но он не желает смириться…

Наконец, кто-то сообщает в «Колокол» Герцену о преследованиях этого человека, а Искандер печатает заметку под названием «Духовное тиранство»: «Архимандрит Феодор… два раза подавал в синод прошение об увольнении его из духовного звания в крестьяне. Синод отказывает…»

Может быть, только под влиянием вольной печати Филарет и другие столпы церкви, выдержав «провинившегося» два года в заключении, позволили ему сложить с себя монашество и навсегда покинуть «их ряды»…

Так продолжается «заочный поединок»… За несколько тысяч верст от Москвы Герцен продолжает быть свободным оком России, которое все видит и проникает во все намерения. Однажды случилась такая история: в Брюсселе служил почтенный русский посол Николай Александрович Орлов, раненный в Крымской войне, сын шефа жандармов (и племянник декабриста Михаила Орлова). С юности его очень волновал вопрос о необходимости отменить телесные наказания, как унижающие человеческое достоинство. Однажды он посылает записку о том на царское имя. Документ был передан Александром II на рассмотрение Филарету, все, конечно, держалось в глубоком секрете… И вот архипастырь приготовил ответ Орлову: «Записку о телесных наказаниях с христианской точки зрения», где было одиннадцать возражений против отмены розог в России; среди доводов митрополита были, например, такие: «Раньше, когда были очень тяжелые наказания за преступления, то многие, пройдя через эти наказания, очищались и становились лучше, а если отменить эти наказания, то как же преступник будет очищаться?»

Другой довод — еще более иезуитский: если не бить, надо расширять тюрьмы, а тюрьмы лягут тяжким бременем на народ. Значит, телесные наказания выгодны народу, так как меньше стоят!

Как ни была секретна эта переписка, прошло всего несколько месяцев, и — о, ужас! — все это было напечатано на страницах «Колокола», да еще как: в виде примечаний была опубликована вполне серьезная статья против Филарета, которую написал престарелый декабрист Николай Тургенев; он ловил Филарета на противоречиях, если чем сильнее наказание, тем больше очищение, то почему бы не пытать по-старинному: не рвать ноздри! Затем Тургенев доказал, как выгодно Филарету, чтобы народ был под розгой: ведь это унижает в нем человеческое достоинство — и тем легче подчинить его вере, церкви…

Написал от себя про эту историю и сам Герцен, он оценил это «архипастырское розгословие» и сказал, что митрополит «идет рука в руку с палачом, истязателем и грабителем».

Герцен и Николай Тургенев, конечно, не убедили Филарета, как и Филарет Герцена, но десяткам тысяч людей было предложено выбрать, кто прав?

Герцен и Филарет умирают почти в одно время: Филарет на 85-м году жизни в Москве, родном, любимом герценовском городе; Герцен окончил дни на чужбине, очень далеко от Москвы, от той улицы, которую через полвека назовут его именем, прожив неполных 58 лет.

Те слова, которые митрополит десятки лет произносил о любви к ближнему, произносил со всем умом и умением, служили «особенному богу», трудно отличаемому от Николая I и Александра II.

Слова о любви к людям не уставал повторять и Герцен. Любовь к ближнему, свобода, создание «царства божьего» на земле… Но кто же из них двоих сделал больше — церковный деятель или материалист, революционер, едва избежавший анафемы?

Филарет выделялся из многих ему подобных: человек способный, яркий, чей талант время от времени прорывался и даже мешал жить, пока не был подавлен железной волей, честолюбием, привычкой к неправому делу. Александр Герцен развил, необыкновенно обогатил свое изумительное дарование, чтобы однажды, незадолго до конца сказать: «Мы сделали все, что могли… Наша религия — освобождение человека…»

Начало XX века, 1901 год. Начинается эпоха небывалого расцвета всех наук, невиданного подъема промышленности, эпоха всемирного прогресса.

Россия входит в новый век страной нищей, отсталой, где большая часть населения бесправна и безграмотна. Россия входит в новый век страной бурной, мятежной, непокоренной, народом Ленина, Чехова, Менделеева, Толстого…

В 55-й день нового столетия, 24 февраля 1901 года, «Церковные ведомости при святейшем синоде» публикуют «определение» об отлучении Льва Николаевича Толстого от церкви. В тот же день эта весть по телеграфу разносится по всему миру. В. Г. Короленко заметит: «Отлучение от церкви, передаваемое по телеграфной проволоке, парадокс, изготовленный историей к началу XX века».

Однако это не был парадокс истории, это была давно задуманная провокация, направленная на разжигание злобных инстинктов темной, черносотенной толпы; стремление запугать, очернить великого писателя, а при случае — довести дело и до физической расправы…

В своем «определении» синод провозгласил:

«Известный всему миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на господа и на Христа его и на святое его достояние, явно пред всеми отрекся от церкви православной и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой…»

На календаре истории, однако, был не XVI век, а двадцатый. Прежде, в средних веках, всякую смелую, яркую, «соблазнительную» мысль, бьющую против церкви, назвали бы даром «от дьявола» и — на костер… Нынче же руки коротки, да приходится считаться и с духом времени; поэтому даже синод вынужден произнести — «данный ему от бога талант». Но вынужденную сдержанность в словах церковники компенсируют чисто инквизиторской ненавистью…

В тот же день, 24 февраля 1901 года, в Хамовнический переулок, где в это время жил Толстой, пошли сотни писем и телеграмм, явились толпы людей с цветами, стремясь выразить возмущение поступком синода и желая оказать поддержку Льву Николаевичу. Поток писем и людей не иссякал в течение многих месяцев. И если церковь надеялась своим отлучением вызвать озлобление против Толстого, то уже в первые же дни ей пришлось разочароваться в своих ожиданиях. А они ведь ждали, какова будет реакция: вдруг Россия отзовется слабо — и тогда бы в синоде приступили, конечно, к новым действиям…

Жена писателя Софья Андреевна записала в дневнике 6 марта:

«Бумага эта вызвала негодование в обществе, недоумение и недовольство среди народа. Льву Николаевичу три дня подряд делали овации, приносили корзины с живыми цветами, посылали телеграммы, письма, адреса. До сих пор продолжаются эти изъявления сочувствия Льву Николаевичу и негодование на синод и митрополитов. Я написала в тот же день и разослала свое письмо Победоносцеву и митрополитам…»

В этом письме графиня Толстая пишет:

«Горестному негодованию моему нет предела. И не с точки зрения того, что от этой бумаги погибнет духовно муж мой… Но с точки зрения той церкви, которая громко должна провозглашать закон любви, всепрощения, любовь к врагам, к ненавидящим нас…»

Кончается письмо так:

«И виновны в грешных отступлениях от церкви — не заблудшиеся люди, а те, которые гордо признали себя во главе ее и, вместо любви, смирения и всепрощения, стали духовными палачами тех, кого вернее простит бог за их смиренную, полную отречения от земных благ, любви и помощи людям жизнь, хотя и вне церкви, чем носящих бриллиантовые митры и звезды, но карающих и отлучающих от церкви — пастырей ее».

Любопытное время было на Руси: прежде многих неверующих, откровенных материалистов (Чернышевского, например) церковь «догадывалась» не предавать анафеме и просто приветствовала изъятие их полицией. Воздержались (хоть и с трудом) от публичных проклятий Герцену. Но вот полвека спустя, там, наверху, уже не могут остановиться — отлучают. И кого же? Революционера? Но все знали, что Толстой выступал против всякого насилия. Неверующего? Но Лев Николаевич едва ли не в каждой статье говорил о своей вере в бога, а ответ его жены — сильный, достойный, но тоже не в атеистическом духе написанный.

Нельзя не привести выдержек из еще одного яркого документа, направленного единомышленником Льва Николаевича И. К. Дитерихсом обер-прокурору синода Победоносцеву.

«Этим декретом о Толстом Вы лишний раз обнаружили присущие Вам и Вашему синклиту грубое, кощунственное отношение к идее христианства, ханжество и величайшее лицемерие, ибо ни для кого не тайна, что этим путем Вы хотели подорвать доверие народных масс к авторитетному слову Льва Толстого».

И наконец, ответил сам Толстой.

Говоря о постановлении синода об отлучении, Лев Николаевич пишет:

«Оно незаконно или умышленно двусмысленно; оно произвольно, неправдиво и, кроме того, содержит в себе клевету и подстрекательство к дурным чувствам и поступкам».

Затем писатель говорит, что сначала он посвятил несколько лет теоретическому и практическому исследованию церкви, перечитав все, что мог, об учении церкви, посещая все церковные службы. «И я убедился, — продолжает Толстой, — что учение церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же собрание самых грубых суеверий и колдовства». Далее Лев Николаевич разоблачает в своем письме церковные догматы, «отвергая непонятную троицу, басню о падении первого человека, кощунственную историю о боге, родившемся от девы», и завершает свое письмо признанием, что весь смысл жизни для него заключается в исполнении воли бога, «воля же его в том, чтобы люди любили друг друга».

Еще раз мы видим, что Толстой не был безбожником в нашем понимании, он создал взамен официальной свою веру, своего Христа, проповедовал доброту, душевную чистоту, умение прощать врагам. И это вызывает особенный гнев официальной церкви: только там, в Петербурге, в здании синода, выходящем на трагическую Сенатскую площадь, только оттуда должны исходить точные указания российским жителям — как им верить, как молиться, как православие блюсти…

И вдруг из Ясной Поляны доносится новое толкование Священного писания.

Писатель, не имеющий никакого духовного чина, осмелился в рамках христианства создать свою религию!

Незадолго до того Ф. Энгельс тонко заметил, как всякий выискивает в Библии то, что ему нужно. Так поступали вожди народных восстаний в прежние века.

Так поступил Лев Толстой: многие тексты из Ветхого и Нового заветов он толкует совсем не так, как принято отцами церкви; искренне, горячо привносит в христианство многое из того, чего в нем нет, — свою толстовскую любовь к людям, к истине и справедливости, свою горечь за угнетенных, униженных…

В своем первом автобиографическом произведении «Детство» писатель рисует чистую, незамутненную веру ребенка, не забывающего каждый вечер горячо молиться за любимых людей. Однако в следующей книге — «Отрочество» — мы уже находим первые сомнения. Герой дерзко спрашивает бога: «Я, кажется, не забывал молиться утром и вечером, так за что же я страдаю?» И Лев Николаевич продолжает: «Первый шаг к религиозным сомнениям, тревожившим меня во время отрочества, был сделан мною теперь не потому, чтобы несчастие побудило меня к ропоту и неверию, но потому, что мысль о несправедливости Провидения, пришедшая мне в голову в эту пору совершенного душевного расстройства и суточного уединения, как дурное зерно после дождя, упавшее на рыхлую землю, с быстротой стало разрастаться и пускать корни».

Наиболее близкий Толстому герой, Пьер Безухов, всю жизнь проводит в поисках веры, смысла жизни. Его метания — то занятия хозяйством, то масонство, то увлечение философией Каратаева — это постоянные взлеты и падения: кажется, вот наконец обретена истина, как это случилось после принятия Пьера в масоны, когда он уверовал в задачу человеческой жизни «противоборствовать злу, царствующему в мире», и с жаром принялся за осуществление этой задачи; но вскоре — глубочайшая депрессия и тоска, когда Безухов задает себе вопросы:

«Кто прав, кто виноват? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить и что такое я? И не было ответа ни на один из этих вопросов…»

В романе «Война и мир» есть истово верующие герои — княжна Марья, Наташа, — люди, глубоко симпатичные автору и читателю. Здесь нет темы ни религиозной, ни антирелигиозной, есть тема поиска. Пользуясь словами В. И. Ленина, скажем, что Россия «мучительно выстрадала» путь к истине.

Новые книги создает великий мастер, но и новые герои постоянно мечутся в исканиях, страдая, отчаиваясь, мучая себя и других. Стремление к подлинной вере и неудовлетворенность ею — и в одном из поздних произведений писателя «Отце Сергии». Герой повести, блестящий офицер, уходит в монахи, пытается найти выход в неистовой, исступленной вере, однако его попытки обречены на неудачу, ибо в основе его фанатичной приверженности богу лежит суетное, мелкое тщеславие, которое в светской жизни заставляло его стремиться всюду быть первым— будь то игра в шахматы, или знание французского языка, или военная служба; даже удалившись в скит, он жаждет «стать выше тех, которые хотели показать ему, что они стоят выше его». Отец Сергий молится, бьет поклоны, но ловит себя на том, что души в этом нет, он как бы действует по чужой воле. В конце концов, желая спастись от соблазнов, он впадает во все больший грех и бежит из скита к Пашеньке — простой хорошей женщине, которая и в церковь-то ходит редко, потому что «оборванной совестно перед дочерью, внуками, а новенького нет», да иногда просто ленится. Пашенька — человек удивительной души, трогательная и чистая, отдавшая жизнь другим, забыв о себе.

«Да, одно доброе дело, чашка воды, поданная без мысли о награде, дороже облагодетельствованных мною для людей, — думает отец Сергий, поговорив с Пашенькой. — Нет бога для того, кто жил, как я, для славы людской».

В этой повести, как и во многих других сочинениях, Толстой доказывает, что существуют моральные категории, вырабатываемые вне церкви и вопреки ей. «Бог внутри нас» — это древнее евангельское изречение, символ толстовской веры в нравственные ценности, существующие в душе человека: доброта, сострадание, готовность помочь ближнему. Идея самоусовершенствования, близкая лучшим героям писателя, не оставляет, как известно, и самого Льва Николаевича до последних его дней, когда он бежит из дома, спасается бегством, защищая свои нравственные идеалы, — и умирает, потому что нет выхода для великого правдоискателя; он не может больше жить сытой, благополучной, графской жизнью, но слишком поздно, чтобы ее переменить…

Истина, справедливость, добро — это и есть «бог внутри нас», и в этом смысле Толстой — человек, верующий отчаянно и самозабвенно. Но при такой вере ему не нужна церковь, ее сложные лживые обряды, церковь, во всем послушная царю. Толстой хорошо знает, и синод не забывает, кому церковь подчиняется, кто ее глава, более важный и страшный, чем господь на небесах.

Когда к Петру Великому явилось духовенство, спрашивая, кем заменить умершего патриарха, по одной из версий, царь стукнул себя в грудь и воскликнул: «Вот вам патриарх!»

Когда Павел I распоряжался чисто церковными делами, он объяснял приближенным: «Русский государь — глава церкви».

А вот он, Лев Николаевич, уже много лет перед всем народом, перед всем миром фактически предает анафеме самодержавие со всеми его институтами, ничего не прощая, ни о чем не умалчивая, неутомимо, бесстрашно.

«Толстой с огромной силой, — указывает В. И. Ленин, — и искренностью бичевал господствующие классы, с великой наглядностью разоблачал внутреннюю ложь всех тех учреждений, при помощи которых держится современное общество: церковь, суд, милитаризм, „законный“ брак, буржуазную науку».

В 1881-м, после убийства народовольцами царя Александра II, писатель публично предлагает новому царю, Александру III, совершить «истинно христианский» поступок: помиловать убийц. О том же просил молодой талантливый ученый Владимир Соловьев — и его тут же лишили кафедры. Но кафедрой Толстого был его рабочий стол. Как же унять, запугать «бесстрашного Льва»?

Меж тем в 90-х годах он пишет статьи о борьбе с голодом, показывая, что основным виновником его является правительство. По поводу этих сочинений реакционные «Московские ведомости» отзывались так: «Письма графа Толстого являются открытой пропагандой к ниспровержению всего существующего во всем мире социального и экономического строя. Пропаганда графа есть пропаганда самого крайнего, самого разнузданного социализма, перед которым бледнеет даже наша подпольная пропаганда».

Еще раньше появился ряд сочинений Льва Николаевича, где он выступал уже прямо против правящей церкви: «Исповедь», «В чем моя вера?» и другие. Особую его ненависть заслужила церковная верхушка, занятая тем, «чтобы под видом свершения каких-то таинств обманывать и обирать народ».

На фоне этих «очень самоуверенных, заблудших и малообразованных, в шелку и бархате» архиереев и митрополитов выделяется в ту пору фигура любимого учителя и наставника императора Александра III Константина Победоносцева — того, кто представляет в синоде «царствующий дом», — первейшего реакционера и мракобеса. Позже, когда грянет первая русская революция, этот «столп православия» будет разъезжать по столице вместе с маленькими детьми, как бы демонстрируя свою к ним любовь, а на самом деле опасаясь революционеров и справедливо полагая, что они в карету с детьми стрелять не будут.

Об этой личности Толстой пишет царю: «Из всех этих преступных дел самые гадкие и возмущающие душу всякого честного человека — это дела, творимые отвратительным, бессердечным, бессовестным советчиком Вашим по религиозным делам, злодеем, имя которого, как образцового злодея, перейдет в историю — Победоносцевым».

Обер-прокурора писатель вывел в прогремевшем на весь мир романе «Воскресение», опубликованном в 1899 году. Несмотря на многочисленные купюры, которым его подвергла цензура, роман явился ярким воплощением того «горячего, страстного, — по словам В. И. Ленина, — нередко беспощадно-резкого протеста против государства и полицейско-казенной церкви», которым пронизано все творчество Толстого начиная с 80-х годов.

Пожалуй, ни в одном произведении Лев Николаевич так ядовито и безжалостно не расправлялся с церковниками, как в «Воскресении». Чего стоит одна только сцена тюремного богослужения.

Нарочито спокойным тоном писатель объясняет, в чем состоит сущность описываемого действа, — но сколько сарказма, издевки в этом внешне бесстрастном повествовании:

«…предполагалось, что вырезанные священником кусочки хлеба и положенные в вино, при известных манипуляциях и молитвах, превращаются в тело и кровь бога. Манипуляции эти состояли в том, что священник равномерно, несмотря на то, что этому мешал надетый на него парчовый мешок, поднимал обе руки кверху и держал их так, потом опускался на колени и целовал стол и то, что было на нем. Самое же главное действие было то, когда священник, взяв обеими руками салфетку, равномерно и плавно махал ею над блюдцем и золотой чашей. Предполагалось, что в это самое время из хлеба и вина делается тело и кровь, и потому это место богослужения было обставлено особенной торжественностью…»

Дальше автор оставляет описательный тон рассказа и уже открыто и безжалостно разоблачает духовных пастырей:

«Священник с спокойной совестью делал все то, что он делал, потому что с детства был воспитан на том, что это единственная истинная вера, в которую верили все прежде жившие святые люди и теперь верит духовное и светское начальство. Он верил не в то, что из хлеба сделалось тело, что полезно для души произносить много слов или что он съел действительно кусочек бога, — в это нельзя верить, — а верил в то, что надо верить в эту веру. Главное же, утверждало его в этой вере то, что за исполнение треб этой веры он 18 лет уже получал доходы, на которые содержал свою семью, сына в гимназии, дочь в духовном училище. Так же верил и дьячок, и еще тверже, чем священник, потому что совсем забыл сущность догматов этой веры, а знал только, что за теплоту, за поминание, за часы, за молебен простой и за молебен с акафистом, за все есть определенная цена, которую настоящие христиане охотно платят, и потому выкрикивал свои: „помялось, помялось“, и пел, и читал, что положено, с такой же спокойной уверенностью в необходимости этого, с какой люди продают дрова, муку, картофель».

Наконец, перед нами возникает Топоров, в образе которого виден ненавистный писателю Победоносцев.

«Должность, которую занимал Топоров, по назначению своему составляла внутреннее противоречие, не видеть которое мог только человек тупой и лишенный нравственного чувства. Топоров обладал обоими этими отрицательными свойствами… Топоров, как и все люди, лишенные основного религиозного чувства, сознания равенства и братства людей, был вполне уверен, что народ состоит из существ совершенно других, чем он сам, и что для народа необходимо нужно то, без чего он очень хорошо может обходиться. Сам он в глубине души ни во что не верил и находил такое состояние очень удобным и приятным, но боялся, как бы народ не пришел в такое же состояние, и считал, как он говорил, священной своей обязанностью спасать от этого народ.

Так же, как в одной поваренной книге говорится, что раки любят, чтоб их варили живыми, он вполне был убежден, и не в переносном смысле, как это выражение понималось в поваренной книге, а в прямом, — думал и говорил, что народ любит быть суеверным».

Разумеется, эти страницы были изъяты из книги, но появились в переводных изданиях за границей. И опять-таки не это было самым страшным «преступлением» Льва Николаевича. Если бы он нападал только на попов, пожалуй, в этом случае и не вызвал бы такой гнев власть имущих. Но он замахнулся на всю систему, он. поднял голос против верховной власти!

Он отлучил их значительно реальнее, чем они его: отлучил от народа, от правды.

Казалось, мы многое знаем об отношениях Толстого с правительством. Однако с годами открываются все новые факты, которые позволяют более глубоко проникнуть в причину обоюдной ненависти писателя и самодержавной власти — верховного «хозяина» российской церкви.

Переписка Льва Николаевича со знаменитым критиком и одним из руководителей императорской Публичной библиотеки Владимиром Васильевичем Стасовым сохранилась почти полностью. Там мы находим между прочим: