Терентий Бочаев, приподняв воротник шинели, сидел на бревне, дымил самокруткой и сосредоточенно слушал комиссара. Комиссар Дубовец после полудня вернулся из Москвы и проводил с бойцами политическую беседу. Он говорил о положении в стране, о высадке в Мурманске английских, французских и американских войск, о провокациях японцев и американцев на Дальнем Востоке.

Когда Дубовец кончил и спросил, какие будут вопросы, Терентий поднялся, поправил линялую фуражку:

— В Москве-то как? У меня там под городом сестра…

Комиссар кашлянул в кулак.

— Туго в Москве, товарищи. — И он рассказал о трудностях, которые переживала Москва, совсем недавно ставшая столицей. Контра плела заговоры, саботировала работу предприятий и учреждений. Плохо было с топливом, в городе не хватало хлеба, крупы, жиров, мяса. Люди голодали.

— Даже Ленин получает паек, — сказал комиссар. — Каша без масла, да и той не вдоволь.

Кто-то сердито выкрикнул:

— Непорядок это! Негоже, чтоб Ленин на пайке сидел.

И зашумели бойцы. Поднялся худощавый красноармеец в залатанной шинели, на плечах еще остались метки от погон:

— Я так мыслю, хлопцы: надо товарищу Ленину посылку отправить. Пускай нам несколько дней меньше харчей будет, а посылку приготовим. Пошлем товарищу Ленину крупы, муки, сахара.

— Верно говорит, — одобрили бойцы.

— Пошлем от нашего имени.

— Нельзя, чтоб Ленин в питании нуждался.

— Братцы, братцы, и махорочки не забудьте. С куревом там, видать, тоже небогато.

— Эх ты, голова и два уха! Некурящий Ленин.

Шумели долго. И наконец решили: на днях помпохоз Охрипенко поедет в Москву за военным грузом для полка. В помощь возьмет бойца. Он-то и передаст посылку Ильичу.

Выбор пал на Терентия Бочаева.

Услышав, какое ему поручается дело, Терентий смутился:

— Да как же я?..

— Тебе сподручно — бывал в Москве.

— Помпохозу поможешь и с сестрой свидишься.

Вскоре Охрипенко и Терентий были готовы к отъезду. В картонную коробку из-под галет сложили несколько фунтов пшена и ячневой крупы. Раздобыли бойцы где-то немного сахару и осьмушку китайского чая. Терентия наставляли:

— Ежели Ленина не удастся повидать, в надежные руки посылку передай. Чтоб обязательно Ильичу отдали.

В Москву приехали вечером. На другой день Терентий понес посылку в Кремль. Прошли в комендатуру. Здесь его принял пожилой человек.

— Бочаев, говоришь? Ну, а меня все тут Семенычем кличут.

У Семеныча лицо худое, морщинистое. Потертая кожаная тужурка перехвачена флотским ремнем, на нем большущий маузер. Семеныч часто отвечал на телефонные звонки, звонил сам, кого-то стыдил, кого-то ругал. Выслушав Терентия, он усмехнулся:

— Вот народ! Каждому Ленина подай. А что у человека отдыха нет — не понимают. — И, смягчив тон, сказал: — Нет Ленина. На завод уехал. А после обеда заседание Совнаркома. Так что, товарищ, в неудачное время ты попал.

— А посылка-то! Как же теперь?..

— Передадим товарищу Ленину, — успокоил Семеныч и на клочке бумаги записал фамилию Терентия, а на коробке жирно поставил карандашом номер полка и отнес ее в угол комнаты.

Только теперь Терентий заметил, что возле стены лежало несколько свертков. Поймав взгляд Бочаева, Семеныч пояснил:

— Это тоже Ильичу. Мужички из деревни привезли.

Терентий повеселел: он уже не сомневался, что посылку передадут Ленину.

Выйдя из Кремля, Терентий решил, что теперь можно навестить сестру, которая жила в пригороде. Нужно было только отпроситься у Охрипенко.

Но остаток этого дня и почти весь следующий ему вместе с помпохозом пришлось бегать по управлениям, чтобы имущество для полка выдали полностью, чтобы дали вагон для его погрузки. Лишь вечером второго дня, когда дела с имуществом были почти закончены, Охрипенко сказал:

— Ладно, Терентий, жми к сестре. А то, когда свидишься — неизвестно. Но завтра же — пулей назад.

В пригород Терентий добрался поздно вечером, когда на тихой улочке, где стоял двухэтажный особняк богача Алехина, почти все спали.

Анна, сестра Терентия, с пятнадцатого года работала прачкой у фабриканта Алехина. Тяжелый то был год: мужа на фронте убили, отец умер. Осталась Анна с братом, но и Терентия вскоре мобилизовали. Потом забрали единственную лошаденку. До осени кое-как перебивалась Анна, а осенью бросила избенку и уехала из деревни. И жила с того времени под Москвой. Терентий был у сестры только однажды, когда в шестнадцатом году полк, в котором он служил, проходил в Москве переформировку. Тогда Терентий всего час пробыл с сестрой и то на улице просидели — в дом хозяин не пустил.

Обо всем этом Терентий вспомнил, поднимаясь по мраморным ступеням особняка. Остановился у дубовой двери и решительно постучал в нее.

Открыла старушка. Она подозрительно окинула взглядом рослого солдата.

— Мне Анну. Анну Бочаеву. Я брат ее.

— Вон там Нюрка. — И старушка кивнула в сторону, где за деревьями стоял флигель. — Ей жилье дали. Вот она и съехала отселя.

В одном из окон флигеля мерцал слабый свет. Терентий прошел по узкой дорожке и постучал в это окно.

Вышла Анна. Увидела брата, вскрикнула и прижалась лицом к его скуластой, небритой щеке.

Терентий и Анна сидели за столом и пили чай. Сахара не было. Пили с черствым хлебом, выпеченным из муки, смешанной с мякиной. На хлеб густо посыпали крупную, как толченое стекло, соль.

Терентий украдкой поглядывал на постаревшее, с веером морщин возле глаз лицо сестры, с грустью думал: «Не получилось у человека счастья. Мужа убили, а другого, видать, не нашла. Так одинокой и осталась». И, придирчиво осмотрев еще раз аккуратно прибранную комнату, Терентий спросил:

— Комната теперь твоя?

— При деле я теперь, — сказала Анна. — В доме четыре комнаты. Те, что побольше, семейным дали, а мне эту.

— Ишь ты! — усмехнулся Терентий, довольный. — Значит, Советская власть и вас, слуг господских, не обошла. Ну, а господа-то где твои?

— Сбежали, — оживилась сестра. — И хоромы бросили. Теперь там ребятишки живут, которые без родных остались.

— Детский приют, значит? Дельно.

— Сказывают, сам Ленин так указал.

— Ежели люди говорят, значит, правда, — заметил Терентий.

— А я при детишках, — продолжала Анна. — Присматриваю за ними, белье ихнее стираю.

— Это святое дело, — одобрил Терентий. — Наш комиссар, а он головастый мужик, так толкует: ребятня — наше будущее.

Время уже перевалило за полночь, когда Анна спохватилась:

— Что ж это мы сидим? Устал небось? Ложись-ка спать. А мне ребятишкам белье надо постирать.

Луна светила в окно. Терентий снял гимнастерку, достал кисет. Спичек не было, и он пошел на кухню.

Низко склонившись над корытом, Анна стирала белье. На полу, точно вата, пушилась мыльная иена. На широкой скамейке, рядом с отжатым бельем, Терентий увидел картонную коробку из-под галет и оторопело остановился.

— Откуда это у тебя? — сердито спросил он.

Анна подняла голову.

— Ты чего, Терентий?

Он провел пальцем по крышке коробки, на которой красовался жирный номер его полка:

— Откуда это у тебя?

— Так я ж говорила — детское белье.

— Не белье, а коробку где взяла?

Анна улыбнулась, поправила выбившуюся прядь русых волос.

— С работы принесла. Сегодня из Москвы ребятам продуктов прислали. Крупа и даже сахар был. Ленин прислал. Он часто ребятам продукты присылает. Сказывают, ему из деревни мужики привозят. Вроде подарков. А он все ребятам отправляет. Такой уж человек. Вот и сегодня прислал. Продукты на кухню сдали, а коробку-то я для белья приспособила.

— Ну и ну!.. — и Терентий, забыв прикурить, вернулся в комнату.

Он долго не мог уснуть и старался припомнить все, что раньше слышал о Ленине от солдат, от комиссара, который много раз видел Ильича и даже разговаривал с ним. Думал об истории с посылкой. И Терентию казалось, что все доброе, все прекрасное, все хорошее, которое может быть в людях, собрано в сердце Ленина.

С Трофимом Ильичом Стрежневым я был знаком давно, но как-то сложилось так, что мне не приходилось быть у него в доме. И когда недавно он пригласил зайти к нему в воскресенье, я охотно принял это предложение.

Он жил на набережной Кутузова в старинном особняке. Дома Стрежнева я застал одного.

— Супругу в госпиталь вызвали, — извиняющимся тоном сказал он. — Такая у нас, врачей, работа беспокойная.

В комнате — просторной и уютной — меня поразило обилие книг. Они занимали два больших шкафа, стояли на длинных полках, прибитых к стене ровными, точно солдаты, рядами.

— Не предполагал, что вы такой книголюб, — искренне удивился я.

Карие, глубокие глаза Стрежнева засветились приветливой улыбкой.

— Люблю… Слабость…

— Дай бог каждому такую слабость, — засмеялся я.

И пока Стрежнев хлопотал возле стола, я рассматривал книги. Они были в добротных, крепких переплетах — красные, голубые, сиреневые, светло- и темно-зеленые… Собрания сочинений Пушкина, Тургенева, Льва Толстого, Чехова, Горького, Маяковского. На корешках книг сверкали тисненой позолотой фамилии писателей. И неожиданно между томов Маяковского я заметил книгу, которая выделялась среди новеньких, богато оформленных томов своим невзрачным видом. Я взял ее и прочитал на обложке: «О Ленине». Она была без переплета, края ободраны.

«Неужели он не мог купить другую? — подумал я. — О Ленине вышло столько книг».

Стараясь не обидеть хозяина, я осторожно сказал ему это.

Стрежнев подошел, глянул через мое плечо.

— Да, сейчас лучше издают, — задумчиво произнес он и, взяв из моих рук книгу, полистал пожелтевшие, замусоленные страницы. — Только для меня эта книга дороже остальных. Не верите? — Он смотрел мне в лицо. В глазах его было что-то жесткое, колючее. — В моей библиотеке — это первая книга. Долго она единственной была. В войну… Я когда-нибудь вам расскажу.

Это «когда-нибудь» произошло в тот же вечер, когда мы сидели за столом, негромко разговаривали и пили из крохотных рюмок багряно-красный кагор.

Они встретились в сорок втором году в самолете, который готовился к отлету за линию фронта. Заметно прихрамывая на левую ногу, он подошел к Стрежневу и протянул руку:

— Долинин. — Ладонь у него была грубая, шершавая.

Стрежнев назвал себя.

— Вы врач?

Трофим Ильич кивнул головой.

— Значит, вместе летим? — Долинин сел рядом в кресло, откинулся. — Партизаны вам обрадуются. У них там туго с медициной.

В самолете было прохладно. Частые дождевые капли звонко шлепали по обшивке. Лимонный электрический свет разливался по фюзеляжу. Стрежнев исподволь наблюдал за соседом. Ему было лет тридцать пять. Лицо худощавое, рыжеватые брови срослись на переносице, и казалось, что у этого человека не две, а одна бровь — длинная, во весь лоб.

Спустя несколько минут свет погас, и шум мотора заполнил машину. Потом самолет вздрогнул и плавно понесся по взлетной дорожке. Подъема они почти не почувствовали, лишь по тому, как покачивало самолет и подрагивал его корпус, они угадывали, что далеко позади осталась Москва, затаившаяся в темноте военной ночи.

Склонив друг к другу головы, они разговорились. И вскоре знали друг о друге все, что положено знать в подобных случаях.

Долинин — бывший райкомовский работник. В армии с первых дней войны. Был политруком роты, комиссаром батальона. Тяжело раненный, он долго лежал в одном из московских госпиталей. Выздоровел, да не совсем: левая нога после перелома стала короче.

— Совсем было меня списали. Отвоевался, говорят. — И Долинин рассказал, как он добивался в Главном политическом управлении, чтобы его отправили на фронт.

— Выходит, добились? — заметил Стрежнев.

Долинин пожал плечами, усмехнулся.

— Как сказать… Назначили во фронтовую газету. Месяц работал. А теперь, как и вы, к партизанам. Приказано выпуск многотиражки у них наладить, подготовить листовки для населения. Вот и оборудование с собой везу. — Он кивнул головой в конец фюзеляжа, где были сложены квадратные ящики.

После спокойного получасового полета летчик передал, что самолет проходит линию фронта. Точно в подтверждение его слов, за иллюминаторами вспыхнули и мгновенно погасли, словно задутые ветром, ярко-красные шары. Стрежнев и Долинин настороженно притихли. Шары редели, потом исчезли. Но не надолго. Спустя минут пять в черной пустоте неба опять заметались разрывы зенитных снарядов.

Случилось это как-то внезапно. Самолет сильно встряхнуло, будто машину, которая наехала колесами на глубокую колдобину. Едкий дым пополз внутри фюзеляжа. Нестерпимо завоняло гарью. Мимо Стрежнева и Долинина, пошатываясь, прошел второй пилот. Он распахнул входную дверцу.

— Прыгайте!.. Быстрее!..

Стрежнев не сразу сообразил, что это команда для них. Что-то кричал Долинин, но шум врывающегося внутрь самолета встречного сырого ветра заглушал его голос. Почти машинально Стрежнев подошел к дверце и нырнул в темную пропасть…

Он приземлился в густой осинник. Освободился от парашюта и выбрался из кустов. Совсем рядом, едва различимые в темноте, теснились высокие деревья, и Трофим Ильич с ужасом подумал, что он мог повиснуть на одном из них. Он нашел толстую палку и закопал парашют в землю, набухшую, как губка, водой. Потом стоял минут десять, раздумывая над случившимся.

Найти летчиков он не надеялся. Но Долинин прыгал следом. Он мог приземлиться где-то рядом. Стрежнев решил искать товарища.

Он долго бродил между кустов и деревьев, менял несколько раз направление, возвращался назад, часто вслушивался в жуткую тишину ночи. Иногда Стрежнева охватывало отчаяние, ему казалось, что он не найдет Долинина и останется в лесу один или попадет в руки гитлеровцев. И лишь когда начало светать, Стрежнев увидел на высокой ели парашют. Он кинулся к дереву. Запутавшись в стропах парашюта, висел Долинин. С большим трудом его удалось снять с дерева.

Широко разметав ноги, Долинин сидел на желтой, как солома, траве, прислонившись спиной к ели, и тяжело дышал. На его лице была кровавая ссадина, на груди, чуть ниже ключицы, куртка разодрана, и на ее лоскутах запеклась кровь.

Стрежнев торопливо снял с себя куртку, нижнюю рубашку, порвал ее на широкие полоски, вытер кровь с лица Долинина, затем осторожно расстегнул на нем куртку. Раненый открыл глаза, пошевелил губами:

— Не повезло… Сбили, гады…

Стрежнев не ответил. В душе он клял всех святых: лекарства, бинты и хирургический инструмент, который он вез к партизанам, — все сгорело вместе с самолетом.

Перевязав товарища лоскутами от рубахи, Стрежнев вновь натянул на него одежду. Закрыв глаза и стиснув от боли зубы, раненый молчал. Его бледное лицо покрыл густой пот. Стрежневу показалось, что он потерял сознание. Но вот раненый открыл глаза, и его взгляд остановился на полевой сумке, которую Стрежнев снял с него во время перевязки.

— Сумка… Цела. Трофим, книжка в сумке. Достань…

Стрежнев поднял сумку, вынул из нее книгу. Это был сборник «О Ленине».

— Почитай, — негромко попросил Долинин.

Стрежнев пожал плечами. У каждого человека, а особенно у раненых, иногда бывают причудливые желания. Это Трофим Ильич наблюдал за свою врачебную практику не однажды. Не иначе как причудой показалась ему и просьба Долинина.

— Что прочитать?

— Горького… Там есть…

Стрежнев еще раз пожал плечами, полистал книжку, остановился на странице, где текст был обведен красным карандашом.

«Меня восхищала ярко выраженная в нем воля к жизни и активная ненависть к мерзости ее, я любовался тем азартом юности, каким он насыщал все, что делал. Меня изумляла его нечеловеческая работоспособность…»

Прочитав страницу, Стрежнев умолк, глянул на товарища. Тот сидел, запрокинув голову, глаза устремлены вверх, точно через густое сплетение веток деревьев он видел небо, по которому плыли ослепительно-белые облака.

— Трофим… помоги встать, — попросил Долинин.

Стрежнев повесил сумку на плечо, положил в нее книгу.

— Тебе нельзя, — сказал он.

— Помоги! — упрямо повторил раненый.

Опираясь здоровой рукой на Стрежнева, он встал, покачнулся и ухватился рукой за дерево.

— Тебе плохо? — с испугом спросил Трофим Ильич. — Сядь. Передохни. Будет лучше… Сейчас тебе нельзя двигаться…

— Ерунда! — Долинин посмотрел на врача с вызовом. — Понимаешь, ерунда!.. Дай мне только палку. И пошли…

— Но куда? Куда, черт возьми? — выкрикнул Стрежнев. — Ты свалишься через два шага. До линии фронта не меньше сотни километров.

— Доктор… — Долинин дышал тяжело. — Трофим… без истерии. Мы в лесу… Должны партизаны быть. Дай палку.

Стрежнев выломал толстую ольшинину, обломал на ней ветки.

Осторожно они шли рядом. Долинин опирался на палку, сильно припадая на левую ногу. Стрежнев поддерживал его рукой. Шли медленно, часто останавливались и передыхали. После каждого привала Стрежнев с опаской посматривал на Долинина и тревожно думал: «Не выдержит. Крепкий человек, но долго не выдержит».

Но Долинин шел. Обливаясь потом, задыхаясь, шел. И когда Стрежнев встречался с его глазами, ему казалось, что в серых, лихорадочно блестящих глазах Долинина было что-то одержимое, упрямое.

В лесу было тихо и мокро. Лишь изредка, заметив бредущих людей, с деревьев испуганно шарахались птицы.

После полудня Стрежнев и Долинин вышли к тропке и вскоре увидели жилье. Это было так вовремя: Долинин чувствовал себя очень плохо и уже не мог без помощи товарища держаться на ногах.

— Я разведаю, кто в доме, — сказал Стрежнев и помог раненому опуститься на сухой валежник.

На подсеке, огороженной невысоким частоколом, стояла изба с небольшой пристройкой, по-видимому сараем. Стрежнев остановился за толстой сосной и несколько минут наблюдал за домом.

Трофим Ильич уже было решил, что дом заброшен, но вдруг на крыльцо вышла девочка. Ей было лет четырнадцать. В ватнике, на голове повязан цветастый платок, в руках она держала таз с бельем. Девочка сошла с крыльца, остановилась недалеко от сосны, за которой притаился Стрежнев, и начала развешивать на веревке белье.

Трофим Ильич вышел из-за дерева. Девочка испуганно вскрикнула и, бросив белье, убежала в дом.

На крыльце показался рослый, бородатый мужик. Он тоже был в ватнике, на ногах высокие болотные сапоги.

Стрежнев опустил руку в карман, подошел к крыльцу.

— Кто в доме?

Мужик подозрительно посмотрел на Стрежнева, под прокуренными усами легла усмешка.

— А кого вам надо?

Идти в открытую Трофим Ильич не решился.

— Немцы или партизаны здесь бывают?

— Немцы иногда заглядывают.

— В доме кто?

— Я с дочкой.

— Вы лесник?

— Вроде.

— Идите со мной, — приказал Стрежнев.

— Это зачем? — Лесник насупился. — Мне и тут неплохо.

— Со мной товарищ. Помогите перенести в дом.

Лесник сошел с крыльца.

— Где ваш товарищ?

Долинина положили в небольшой горнице на широкую скамью. Он лежал, закрыв глаза. На бледном лицо блестели капли горячего пота.

— Согрейте воды, — распорядился Стрежнев. — Бинты у вас есть?

— У меня не аптека, — сухо отозвался лесник. — Любка! Поставь воду. — И неожиданно он сказал Стрежневу: — А вас утром искали немцы.

У Стрежнева дрогнули пальцы. Он повернулся к леснику, но промолчал.

Девочка принесла воду. Трофим Ильич осторожно снял с Долинина куртку, пропитанную кровью рубашку и повязку. Лесник стоял рядом, лицо у него было полное, обветренное, с крупными складками на лбу. Зеленоватые глаза его внимательно следили за быстрыми и расторопными движениями Стрежнева. Лесник молчал и только раз крикнул дочке:

— Любка! Принеси новую простынь. Рубаху тоже. В сундуке, кажись, она. — И когда девочка принесла простынь и рубаху, он подал их Стрежневу. — Простынь рвите. Заместо бинтов. В деле не была. Рубаха тоже.

Трофим Ильин кончил перевязку, надел на Долинина новую рубаху.

— Ловко это у вас выходит, — заметил лесник. — Вы доктор?

— Да, — ответил Стрежнев. Он понял, что таиться нет надобности. — Партизаны далеко?

— Любка, иди на улицу, — сказал лесник и, когда девочка ушла, продолжал: — Сейчас далеко. Позавчера они с карателями на полустанке дрались. Это километров десять отсюда. Карателей много положили. И нашим досталось. Раненых много. А доктора у партизан нет.

— Как нет? — ужаснулся Стрежнев. Он не представлял, как можно воевать и обходиться без врача.

— Нет, — повторил лесник. — У них фельдшер всеми делами заправляет. Наш, местный.

— Вы можете провести к партизанам? — спросил Стрежнев.

— Пеше далековато. — Лесник задумался, потом продолжал: — Есть лошадь. Правда, без телеги. Телегу-то немцы отобрали, а лошадь в лесу была — осталась. Если верхом, завтра к полудню на месте будем.

Сообщение лесника обрадовало Стрежнева. Он посмотрел на Долинина: лицо с подозрительной желтизной, под закрытыми глазами синева.

— Двоим верхом можно?

— А чего ж.

— Вы поедете и захватите его с собой, — Стрежнев кивнул головой на Долинина. — Потом за мной пришлют. А его в первую очередь. Плох он. — И негромко Трофим Ильич добавил: — Боюсь, как бы не было у него заражения крови.

Стрежнев думал, что Долинин не слышит их, но тот повернул голову, открыл глаза, глухо сказал:

— Трофим, ты поезжай… Раненые там… Врач нужен. За мной пришлешь подводу.

— Глупости! — рассердился Стрежней. — Ты тоже ранен.

— Я один, а там много… Много раненых. Я слышал… Не упрямься, Трофим…

Стрежнев пытался возражать, но вмешался лесник.

— Доктор, ваш товарищ верно говорит. Много раненых там. И верхом неловко ему. Как бы хуже не было. А на подводе-то удобнее. Мы мигом, а дочка пока присмотрит.

Долинина перенесли на кровать. Лесник ушел за лошадью и вскоре вернулся.

— Можно ехать.

Но Стрежнев мешкал.

— Вдруг немцы? Вы же говорили — утром были…

— Были и пока не придут, — успокоил лесник. — Я их повадки выучил. Теперь ден пять, а то и больше не появятся.

Долинин поймал руку Стрежнева, слабо пожал ее.

— Поезжай, Трофим… Нужнее ты там… — И уже когда Стрежнев направился к выходу, Долинин окликнул его: — Подожди… Подай сумку.

Трофим Ильич взял с лавки сумку.

— Книгу достань.

Стрежнев знал, о какой книге идет речь. Он достал ее и подал Долинину.

Долинин подержал ее в руке, потом протянул Стрежневу.

— Трофим, давно она со мной… Подарили. Очень хорошая книга… Возьми… На память.

Стрежнев спрятал книгу под борт куртки и отвернулся от Долинина. Он не хотел, чтобы тот увидел на его глазах слезы. Сердце ныло. Ныло так, словно в предчувствии большой беды.

Только на другой день Стрежнев добрался с лесником в отряд. В землянках было действительно много раненых партизан. У некоторых началась гангрена. Фельдшер — маленький, неуклюжий, с желтым от усталости лицом — метался по землянкам. Стрежнев, не передохнув с дороги, приступил к делу.

За Долининым в тот же день отправили подводу и бойцов.

Стрежнев умолк, запустил пальцы левой руки в густые, усыпанные сединой волосы и так сидел несколько минут. Когда он рассказывал, я его не перебивал. Теперь мне показалось его молчание слишком долгим. Я спросил:

— Ну а Долинин?

— Долинин? — Стрежнев побарабанил пальцами по столу. — Умер он… На второй день, как его в отряд привезли. Очень был в тяжелой форме… Медикаментов почти никаких. Не надо было от него уезжать…

— Вы все равно не помогли бы, — заметил я. — Инструмента никакого и лекарства у вас не было. Задержись вы у лесника — умерли бы многие раненые партизаны. Долинин это отлично понимал.

— Да, понимал, — отозвался Стрежнев, размышляя о чем-то своем. Потом сказал: — Вот книга осталась… До конца войны с собой возил. Знаете, она мне силы придавала… А потом, будто болезнь какая — увижу новую книгу и покупаю. Видите, сколько их накопилось. — И он кивнул седой головой в сторону шкафов, заставленных книгами.

Стрежнев достал пачку «Беломора». Мы поднялись из-за стола, подошли к окну и закурили. Из окна открывался вид на Неву. Разрезая тупым носом воду, по реке тащил огромную баржу буксир. Над буксиром, над вздыбленными волнами носились стремительные чайки.

Когда Лешка узнал, что его вызывает командир, у него радостно заблестели глаза.

— Дело, значит, есть?

— Наверное, — неопределенно сказал посыльный, такой же, как и Лешка, четырнадцатилетний подросток.

Они вышли из землянки. Чуть слышно шумел в кронах сосен и елей весенний ветерок. Он срывал с зеленых иголок и сбрасывал вниз остатки лежалого снега. Из-за редких и быстрых облаков выглядывало солнце. Лешка даже зажмурился от неожиданно ярких лучей. Набрав горсть сырого снега, он смял его в руке и швырнул с силой, стараясь угодить в толстый ствол дерева.

— Ты чего это? — удивился посыльный.

— Вспомнил, как, бывало, в снежки играли, — неохотно ответил Лешка.

Он солгал. Ничего Лешка не вспомнил, а просто загадал — была у него такая чудная привычка: «Если попаду в дерево, значит, дядя Тимофей поручит настоящее дело…»

О настоящем деле Лешка мечтал давно. Когда в ноябре 1941 года в деревню, где он жил, пришли каратели и расстреляли почти всех жителей, в том числе и Лешкиных родных, он два дня провалялся в сарае на соломе, плакал и поклялся, что отомстит фашистам. И, уходя к партизанам, Лешка мечтал о том, как он будет подрывать вражеские поезда, взрывать мосты и рядом со взрослыми будет биться с фашистами до тех нор, пока его Родина не станет опять свободной.

Но командир партизанского отряда дядя Тимофей, как казалось Лешке, недооценивал его способности. Лешке поручали работать на кухне, и лишь изредка он отправлялся к шоссейной дороге и, таясь в кустах, подсчитывал, сколько за день проходило немецких танков, орудий, машин, каких и в какую сторону. Когда он приносил подробные сведения о движении немцев по дороге, дядя Тимофей хвалил его за смелость и расторопность, но Лешку это не утешало: поручения он считал пустячными. Однажды в отряде кончилась взрывчатка, и группа подрывников несколько дней бездействовала. Тогда дядя Тимофей вызвал Лешку и еще двух партизан и приказал им раздобыть в соседних деревнях двадцать поперечных пил и столько же топоров. Лешка в тот раз ехидно говорил:

— Дядя Тимофей на лесозаготовки собирается. А мы вроде лесорубов. Занятие!..

Когда принесли пилы и топоры, дядя Тимофей вооружил ими группу в пятьдесят человек и отправил на задание. А утром немцы всполошились: за ночь вдоль железнодорожного полотна на протяжении пяти километров партизаны спилили все телеграфные столбы и перерубили провода. Участникам этой необычной операции дядя Тимофей объявил благодарность. Но Лешка был недоволен: «Подумаешь, столбы спилили!»

В штабной землянке, кроме дяди Тимофея, Лешка увидел незнакомого старика, одетого в засаленную, потертую шубу. Старик рассовывал по карманам перевязанные бечевкой стопки бумаги. Последнюю стопку он, любовно взвесил на ладони и, обращаясь не то к дяде Тимофею, не то к самому себе, сказал:

— Все к месту определим. Нельзя, чтобы такое пропадало.

Лешка догадался, что командир поручил этому человеку куда-то доставить листовки. «Тоже задание! — насмешливо подумал Лешка. — Вот бы поезд под откос пустить…»

Не скрывая недовольства, он уставился на пачки бумаг, лежавшие на столе, за которым сидел дядя Тимофей. Как только старик ушел, командир пригласил Лешку подойти ближе. Поглаживая руками курчавую черную бороду, дядя Тимофей с нарочитой строгостью посмотрел на Лешку:

— Ну, что нос воротишь? Или трусишь?

— Нисколько, — обиделся Лешка. — Только вы дело настоящее дайте. Я докажу…

— А я и думаю поручить тебе важное дело. — Лицо командира стало суровым. На покатом крупном лбу сбежались в гармошку морщины. — Очень, Леша, важное.

Он порвал бечевку на пачке, вытащил листок бумаги.

— Грамотный? Читай.

Лешка долго с удивлением рассматривал листок. Он выглядел необычно. На всю страницу — снимок Ленина, под ним — подпись: «22 апреля 1870 года — 22 апреля 1942 года». Ниже:

Лешка вспомнил, что еще в школе он читал эти стихи Маяковского. Вспомнил он также, что завтра 22 апреля — день рождения Ленина.

Лешка на миг представил: как эти листовки появятся на дверях домов и заборах, а возле них станут толпиться люди, и слово «Ленин» будет передаваться из уст в уста, облетая город, оккупированный гитлеровцами…

Лешка торопливо взял со стола пачку листовок и спрятал ее за борт телогрейки.

— Э, да ты погоди! — улыбнулся дядя Тимофей. — Возьми еще. Часть расклеишь, часть разнесешь по дворам. Но переодеться придется. Город-то хорошо знаешь?

— Знаю, — ответил Лешка. — До войны в школе там учился…

Прорытые в мерзлой земле траншеи нашего батальона тянулись через заснеженное поле, на котором густо были разбросаны грязные пятна воронок и местами топорщился мелкий кустарник, ощипанный пулями и осколками. Далеко впереди сквозь мутноватую дымку виднелись островерхие кирхи немецкого города.

Наше командование готовило новое наступление, и уже больше недели на переднем крае стояло затишье, если не считать редкой стрельбы, которая так же неожиданно возникала, как и обрывалась. В траншеях оставались только дежурные наблюдатели, остальные отдыхали и грелись в землянках.

Затишье царило и в траншеях противника, до которого от нас было не более трехсот метров. Но однажды ночью фашисты всполошились. Над нейтральной полосой повисло несколько осветительных ракет, ошалело забили пулеметы. Мы выскочили из землянок и рассыпались по траншеям, еще не соображая, что произошло. Пули зарывались в снег где-то перед нашими окопами и только изредка проносились над головами бойцов.

Мы не сразу догадались, что гитлеровцы прочесывали нейтральную полосу. Нам было приказано молчать, чтобы не выдавать своих огневых точек. Солдаты, затаившись в окопах, высказывали различные предположения:

— Пронюхал что-то фашист…

— Разведчики, видать, в тылу пошарили…

Лишь на рассвете, когда прекратилась стрельба и уже можно было отчетливо просматривать нейтральную полосу, мы поняли причину ночного переполоха. Наблюдатели обнаружили метрах в двадцати от нашей траншеи человека. Он лежал ничком между двумя воронками и, судя по всему, был мертв.

Командир батальона приказал бойцу Шпалеву доставить человека в траншею. Но едва Шпалев выполз за бруствер, как фашисты опять открыли огонь. И вряд ли солдату удалось бы выполнить приказание комбата, если бы человек, к которому Шпалев полз, лежал несколько дальше от наших траншей.

На плащ-палатке Шпалев притащил убитого в траншею. Он был в форме немецкого унтер офицера. Сухое лицо с горбатым крупным носом, над которым срослись светлые широкие брови. Когда с убитого сняли каску, из-под нее рассыпались густые русые волосы.

Под шинелью унтер-офицера нашли потертую полевую сумку. Из нее командир батальона извлек сложенный в несколько раз широкий лист бумаги. На листе был нанесен план каких-то строений, испещренный красными и синими крестиками. План, видно, был важный, потому что комбат, переговорив по телефону с командиром полка, вызвал офицера связи и приказал:

— Лично доставьте сумку с бумагой в штаб дивизии.

Позже мы узнали, что это был подробный план зданий немецкого города, в подвальных помещениях которых фашисты спрятали большое количество уникальных картин, рукописей и книг, созданных немецкими художниками и писателями разных столетий. Хранилища были заминированы, и схема, найденная в сумке, представляла подробный план всех заминированных участков и подходов к ним.

Других документов в сумке не оказалось. Не нашли мы их и в карманах одежды унтер-офицера. Не нашли ни единого клочка бумаги, который помог бы нам установить фамилию, имя или хотя бы национальность убитого. И лишь только когда на шее унтер-офицера увидели небольшой медальон, кто-то заметил:

— Немец. У нас не принято эту штуку на шее таскать. А у них она вроде талисмана.

Боец был отчасти прав. Действительно, иногда у убитых немецких солдат и офицеров мы находили медальоны, в которых хранились маленькие фотографии жены, матери, детей или невесты.

Комбат снял медальон, и, когда раскрыл его, бойцы, стоявшие рядом с офицером, удивленно переглянулись. Медальон был пуст, но на позолоченном дне его искусно выгравирован крохотный портрет Ленина.

Командир батальона долго рассматривал медальон, потом приказал еще раз проверить одежду унтер-офицера. Но поиски ничего не дали. Для нас так и осталось тайной, кто был этот человек, думавший о спасении сокровищ немецкого народа и поплатившийся за это своей жизнью.

Мы похоронили его недалеко от траншей, в маленьком лесочке, где уже было несколько могил бойцов и офицеров нашей дивизии. Вместо каски со свастикой мы положили на холмик каску со звездой.

На рассвете батальонный комиссар Каплунов получил приказ: с группой бойцов сдерживать продвижение гитлеровцев до тех пор, пока полк не переправится на восточный берег Ниглянки. Фашисты могли выйти к мосту, только минуя городскую площадь. К площади вела не очень широкая улица. Бойцы нагромоздили поперек улицы десятка два разбитых машин и повозок. Подходы к этому завалу группа держала под прицельным огнем, рассредоточившись по этажам прилегающих зданий.

Сам Каплунов с бойцами Гуляевым и Жаловым расположились на церковной колокольне, которая стояла посреди площади. Но вскоре Жалова убили, а Гуляев, отправленный для связи к основной группе, не вернулся, и комиссар остался на колокольне один.

Внизу на улице хлопали редкие выстрелы — верный признак того, что бой на время стихал. Каплунов в расстегнутой гимнастерке, со спутанными на лбу волосами сидел на корточках возле телефона и усталым, охрипшим голосом звал:

— «Сосна»! «Сосна»! Вы меня слышите?.. «Сосна»!

В трубке шипело, потрескивало, будто где-то там, на другом конце провода, горели дрова. Потом Каплунов услышал далекий, приглушенный голос и, боясь, что этот голос пропадет, затеряется в хаосе шума, закричал:

— Начали переправу?! Хорошо… Хорошо, говорю. Доложите двадцать пятому, что фрицы уже трижды атаковали… Туго приходится. Поторопитесь…

Минуту-две комиссар держал в руках смолкшую трубку, задумчиво уставившись на древко флага, что было закреплено в окне колокольни, затем перевел взгляд на другое, похожее на амбразуру окно. Там стоял ручной пулемет.

Каплунов положил трубку на деревянный футляр аппарата, приподнялся, высокий, сутуловатый, и осторожно приблизился к окну. Чуть сдвинул пулемет в сторону.

Из окна было видно, как бушевал пожар в центре города. Еще вчера фашистские бомбардировщики сбросили бомбы. Мутно-грязный дым, извиваясь, поднимался в небо огромными космами. Но не это привлекало внимание Каплунова. С тревогой он всматривался в здания, где находились бойцы. Телефонной связи с ними у него не было. Он мог говорить только с командным пунктом полка, а с бойцами группы у него была такая договоренность: как только полк закончит переправу, комиссар спустит флаг. Пока флаг маячит над колокольней, бойцы должны держаться, держаться до последнего.

Бойцов было тридцать. Теперь их наверняка меньше. Сколько? Комиссар не знал, и это больше всего беспокоило его. Может, в зданиях осталось всего несколько человек? И надолго ли хватит патронов?..

Размышления Каплунова прервал неожиданный шум. Из-за поворота улицы выехал танк. Неуклюжий, с белым крестом на башне, он прогромыхал тяжелыми гусеницами по булыжнику и остановился метрах в двадцати от завала.

«С этим пулеметами не сладишь. Связку бы гранат под него… Черта с два к нему подберешься. На мостовой — как на ладони… — Каплунов впился глазами в танк. — Хотя бы полчаса продержаться. За это время наши успеют…»

Ствол башни полыхнул огнем, и почти разом в одном из окон дома заклубилась рыжая пыль, на тротуар посыпался битый кирпич.

Танк палил из пушки неторопливо, как бы нехотя, словно те, кто сидел за его толстой броней, были уверены в скорой и легкой победе. Улицу затянуло дымом. Но сквозь жидкую сизую поволоку Каплунов заметил, как из-за дома выскочили вражеские солдаты и, низко пригибаясь к мостовой, кинулись к завалу.

Комиссар припал к пулемету. Крохотное помещение наполнилось оглушительным перестуком, на полу, у ног Каплунова, быстро росла дымящаяся куча гильз. Фашисты заметались у завала, потом бросились врассыпную: одни спасаться за танк, другие назад, к повороту улицы. Часть солдат осталась лежать на мостовой — этим уже не суждено было подняться.

Каплунов не заметил, как танк развернул башню. Что-то ослепительное, как удар молнии, ухнуло над головой и отшвырнуло его в сторону. Он упал, в горячке попытался встать, охнув, опять повалился на пол. Но все-таки он пересилил боль, сел и привалился спиной к кирпичной стене. И тут увидел, что правая штанина на нем разодрана выше колена и рваные концы брюк намокли от крови. Пришлось стащить с себя гимнастерку и нижнюю рубаху, потом надеть гимнастерку на голое тело, а рубахой обмотать бедро.

От тщетных попыток приподняться к пулемету он сразу как-то обмяк, голова кружилась, поташнивало. На рубахе расползлось темно-красное пятно. А внизу, на улице, шел бой. Поминутно вытирая с лица липкий пот, комиссар прислушивался к разрывам снарядов, пулеметной стрельбе и ожидающе посматривал на телефон. Телефон молчал. «Только бы не потерять сознание…» Казалось, что там, у реки, непростительно медлят, что за это время, пока он с бойцами удерживает гитлеровцев у площади, можно переправить через реку не только полк, а дивизию.

Он потерял счет времени и не знал, что мост разбомбили вражеские самолеты, а полк переправляется через реку на подручных средствах.

Новый взрыв встряхнул колокольню. Комиссара обдало горячей волной воздуха, все вокруг затянуло дымом и пылью. Когда пыль улеглась, он с опаской глянул на окно и не увидел там древка флага. Невольно Каплунов дернулся корпусом вперед и, стиснув зубы, застонал.

Фашисты сбили флаг. Это знал он. Но бойцы, которые находились в зданиях, этого не знали. Они могли подумать, что полк закончил переправу и комиссар сам снял флаг, приказывая им отходить. Нужно было что-то предпринять, предпринять немедленно.

В смятении Каплунов шарил глазами по помещению. В нескольких шагах от себя увидел винтовку Жалова. Решение пришло мгновенно. В каком-то яростном ожесточении он собрал силы, добрался до винтовки, примкнул штык, взял ее и пополз к окну.

Там он торопливо размотал с ноги окровавленную рубаху и нанизал ее на штык винтовки. От пола до окна было метра полтора. Став на здоровую ногу и опираясь одной рукой о стену, комиссар приподнялся, на какую-то секунду ступил на раненую ногу и штыком вперед сунул в окно винтовку. Тотчас от нестерпимой боли он потерял сознание и рухнул на пол.

Первое, что он увидел перед собой, открыв глаза, была зияющая синевой дыра и рваные, расщепленные балки потолка. Каплунов перевел взгляд на окно. Винтовка была на месте.

Что-то тяжелое сдавливало виски, трудно дышалось, а во рту чувствовался солоноватый, противный привкус. Комиссар слабел с каждой минутой и понимал, что помочь себе не может. Но он думал о другом: видят ли бойцы его необычный флаг? Поняли они его? Может, не заметили и начали уже отходить?

Тишина угнетала Каплунова, пугала своей неопределенностью. И он даже обрадовался, когда на улице опять поднялась стрельба. Стреляли много и ожесточенно. Это значило, что бойцы продолжали сдерживать врага.

Закрыв глаза, он лежал на грязном деревянном полу и слушал доносившийся с улицы грохот. Потом этот грохот слился с чем-то освежающим и приятным.

…Он с пятилетней Наташкой бежит по зеленому полю, спасаясь от дождя. Вот они стоят под густым орешником и прислушиваются, как крупный дождь шлепает по упругой листве.

Наташка, вытянув вперед тонкие ручонки, ловит дождевые капли.

— Пап, а почему он мокрый?

— Кто?

— Дождь.

— Вода, потому и мокрый.

— А почему на небе вода? — снова допытывается Наташка.

Каплунов старается как можно проще ответить дочке на вопрос, а она уставилась на него синими глазами и слушает, приоткрыв пухлый рот.

Потом гроза стихла… Нет, это стих на улице бой. Бойцы опять отогнали фашистов от завала. Перед глазами комиссара плыли желтые круги. В ушах звенело. Он не сразу догадался, что звонят с командного пункта полка.

Задыхаясь от напряжения, подполз к аппарату настолько, чтобы дотянуться до трубки. Далекий-далекий голос звал:

— «Ясень»! «Ясень»!.. Вы меня слышите?.. — Потом, нарушая кодовую таблицу — видимо, теперь это был можно, — голос продолжал: — Товарищ Каплунов, вам приказано отходить. Иван Алексеевич, вы меня слышите?.. Каплунов…

Разжав пересохшие губы, комиссар прошептал:

— Слышу…

Он повернул лицо к окну. Надо было снять со штыка рубаху или хотя бы столкнуть винтовку. Он не был уверен, что у него хватит на это силы, но знал, что должен, обязан, сделать это. Сделать во имя тех, кто еще оставался в зданиях, доверяясь ему, его сигналам и приказу.

Выбрасывая вперед руки, а потом подтягивая к ним непослушное тело, Каплунов пополз к окну. Пол, стены, щербатые от осколков снарядов, приплясывали, уходили то вправо, то влево, а комиссар полз. Полз потому, что так было надо.

Снег в поле заметно осел, стал плотным и тяжелым. На реке из-подо льда выступила вода. Но по ночам еще стояли небольшие морозы, они прихватывали закраины на реке тонкой коркой льда. А сегодня даже выпал снег. Теперь он тысячами крохотных искорок светился под лучами весеннего солнца, и Григорий Кисляков щурил глаза от ослепительного блеска.

Кисляков лежал в неглубоком окопе в нескольких метрах от реки и тревожно посматривал на правый берег. Там было тихо, ни единого шороха, словно все живое вымерло. Но Григорий знал, что скоро эта тишина будет нарушена артиллерийским огнем наших батарей, батальон поднимется из окопов и бросится по льду на другой берег, где в глубоких траншеях затаился враг. Григорию очень надоело лежать на животе, и он повернулся на бок, искоса посмотрел налево, где метрах в четырех от него лежал автоматчик Федор Полдышев. Их взгляды встретились, но Федор быстро отвернулся.

«Сердится на меня. Даже и смотреть не хочет, — подумал Кисляков. — Ну и пускай, на здоровье… Выходит, уступи ему, а сам оставайся с носом… Не выйдет…»

Кисляков второй год находился в батальоне. Его так и звали «ветеран батальона». Он гордился этим и, может быть, поэтому отпустил густые, черные усы, которые сделали его смуглое, с остро обозначенными скулами лицо намного старше его тридцати лет. Полдышев был на фронте тоже с первых дней, но в батальон прибыл месяц тому назад из госпиталя, куда попал после ранения. Кисляков и Полдышев оказались земляками и быстро подружились.

Но вот уже третий день они не разговаривали.

Кисляков узнал, что старшина Неклюдов должен ехать в Ленинград за имуществом и что ему нужен помощник. Кисляков сразу же побежал в блиндаж командира роты.

Командир роты сидел за самодельным, наспех сколоченным столом и просматривал бумаги.

— Слушаю вас, — устало поднял он голову.

— Я по личному вопросу, товарищ капитан, — сказал Кисляков. Он очень волновался. — Слышал, старшина едет в город…

Командир роты кивнул головой:

— Поедет, когда батальон отведут на отдых. Вам хочется поехать со старшиной?

— Так точно, товарищ капитан, — ответил Кисляков, обрадованный догадливостью командира. — Я ведь коренной ленинградец. Второй год под Ленинградом воюю, а домой заглянуть ни разу не удалось. А тут случай такой подвернулся. Дело для батальона можно сделать и дома побывать.

— Кто у вас в Ленинграде?

— Мать и жена. По матери соскучился очень.

— И по жене, конечно, — улыбнулся командир. — Хорошо, товарищ Кисляков, будем иметь вас в виду.

Довольный исходом разговора с командиром роты, Кисляков уже хотел идти, но в это время в блиндаж вошел Полдышев. «Тоже в Ленинград ехать хочет», — догадался Григорий.

— Так. Значит, и вы ленинградец? — выслушав Полдышева и о чем-то думая, рассеянно спросил офицер.

— Родился и вырос в Ленинграде, товарищ капитан, — ответил Полдышев. — У меня там жена с двумя малыми детишками. — Он тяжело вздохнул и задумчиво продолжал: — Эвакуироваться им не удалось. Кое-как перебиваются. Тяжело им… Съездить бы и чего-нибудь отвезти. Хотя и маленькая, а все же помощь. И взглянуть на них уж очень хочется, товарищ капитан. Душа изболелась…

— Понимаю, — ответил офицер. — Вот и товарищ Кисляков в город просится. А двоих послать я не могу. Н-даа…

Григорий и Федор впервые посмотрели друг на друга с досадой.

— Кисляков обратился ко мне первый, — продолжал капитан, едва слышно барабаня пальцами по столу. — Но у вас ребятишки там. Н-даа.

Командир роты потер ладонью лоб, будто хотел разгладить на нем все морщины, посмотрел на Кислякова, затем на Полдышева.

— Вот что. До командировки осталось больше недели. Я поговорю с командиром батальона, возможно, он разрешит послать вас двоих. Ну, а если не разрешит, тогда я сообщу, кто поедет.

Солдаты вышли из блиндажа. Хмурясь, Кисляков сказал:

— Двоих комбат, конечно, не отпустит. И так в батальоне людей мало. Не вовремя ты, Федор, пришел. Командир роты уже согласился меня отпустить, а тут нелегкая тебя принесла.

— Может, двоих отпустят? — сказал Полдышев. — А не отпустят — уступи мне эту поездку.

Кисляков недружелюбно посмотрел на товарища.

— Думаешь, только тебе хочется в город, а мне нет? Странно ты рассуждаешь…

— Не будь у меня в городе детишек, я не стал бы настаивать. Так хочется на них взглянуть… — Полдышев нагнулся, набрал полную горсть снега, стиснул его в руке. Между пальцами показались капли воды. Швырнув комок снега, он продолжал: — Тяжело им там… Голод. Спишь — во сне ребятишек видишь. В окопе сидишь — о них думаешь. А дома побывал бы, может, на сердце легче стало… Подумай, Григорий. Удружи.

И Полдышев несколько минут упрашивал Кислякова уступить ему поездку в город, если командир батальона не отпустит двоих. Кисляков хмурился. Затем, не скрывая раздражения, спросил:

— Кому дома не хочется побывать? — и сам ответил: — К семье каждого тянет…

По тону, каким были сказаны эти слова, Полдышев понял, что разговор с Григорием напрасный.

— Ладно, — с обидой сказал Полдышев. — Если командир батальона не отпустит двоих, командир роты решит, кто из нас поедет. Думаю, пойдет мне навстречу. А у тебя, Григорий, сердца нет. Сухарь ты ржаной…

Кисляков и Полдышев разошлись. Вроде и не ругались, но вот уже третий день не разговаривали друг с другом. Теперь ежедневно часть своего скудного пайка они откладывали в вещевые мешки: каждый надеялся, что командир роты пошлет в город именно его, и оба готовились к поездке.

О том, что батальону приказано захватить плацдарм на правом берегу, стало известно только сегодня. И хотя Кисляков узнал у старшины, что командировка в Ленинград не отменяется, на сердце было тревожно. Предстоящий бой мог сорвать все надежды.

«Еще ухлопают, — думал Кисляков, — вот и прощай Ленинград. — Но тут же старался отогнать эту неприятную мысль: — Ничего, второй год воюю и жив. Обойдется и сегодня. Вышибем немцев из траншей — можно и в город поехать».

Однако тревога не проходила. И чем меньше времени оставалось до начала атаки, тем больше росло беспокойство. Кисляков часто посматривал в сторону Полдышева. Ему очень хотелось знать, о чем тот думает в эти напряженные минуты. «Наверное, тоже о семье, — размышлял Кисляков. — Теперь я для него вроде помехи. Если что случится со мной, он рад будет. Тогда наверняка он поедет…»

Полдышев действительно в эти минуты, последние минуты перед боем, думал о Ленинграде, о семье.

«В Ленинграде сейчас весна. Течет с крыш, сыро. — И Федор мысленно видел большой город с мокрыми улицами, по которым медленно идут усталые, истощенные, но не павшие духом люди. Затем Полдышев мысленно представил старинный дом на Садовой и небольшую комнату, где он жил до ухода в армию. — Как-то сейчас выглядит Танюша? Когда я ушел на фронт, ей было два года. Теперь — четыре… А Саше уже шестой год… — И Полдышев думал о том, как дочурка и сын обрадуются его приезду, как он сразу их обоих возьмет на руки и прижмется шершавыми, обветренными щеками к нежным детским личикам. — А вдруг в город пошлют только Кислякова?..»

Начавшийся артиллерийский налет прервал размышления Полдышева. Воздух наполнился трескучим гулом. Земля задрожала, как от подземных толчков. На правом берегу снаряды рвали и подбрасывали вверх мерзлые, перемешанные со снегом комья. Над немецкими траншеями висела сплошная грязная пелена из дыма и земли.

Так продолжалось минут пятнадцать.

Кисляков не слышал выстрелов ракетницы, но увидел, как высоко в небо взвилась ракета, разбрасывая по сторонам ярко-красные искры и оставляя за собой едва приметный след дыма. Кисляков и Полдышев одновременно вскочили на ноги, разом перепрыгнули через узкую полоску воды у берега и понеслись по льду, прикрытому тонким слоем снега. На льду Федор обогнал Григория и побежал впереди, левее его.

Как только бойцы батальона оказались на льду, противник ожил. Над головами наступающих запели пули. Открыли огонь два миномета, не подавленные артиллерийским налетом. Мины шлепались на льду, поднимая вверх осколки, похожие на измельченное стекло. В груди Кислякова бешено колотилось сердце: скорей-скорей-скорей! Миновать реку, вырваться из-под минометного обстрела… — и Григорий побежал быстрее. Полдышев тоже ускорил шаг.

Кисляков уже был на середине реки, когда вдруг под ним треснул и проломился лед. Подчиняясь инстинкту, он успел раскинуть руки в стороны. Автомат стукнулся об лед, а солдат повис на руках. Из груди его вырвался испуганный крик:

— А-а-а!..

Полдышев обернулся и увидел Кислякова, барахтающегося в воде. Видимо, Григорий угодил в старую воронку, которую ночью затянуло тонким льдом и присыпало снегом. Григорий судорожно хватался руками за кромку льда, пытаясь выбраться из воды, но лед обламывался. Кругом метались мутные всплески рвущихся мин, осколки оставляли на снегу глубокие, расходящиеся лучами бороздки.

Полдышев остановился. Он понимал, что задерживаться на льду рискованно: может накрыть миной. Но лицо Григория, искаженное болью и страхом, заслонило у Полдышева мысли об опасности. Он лег на лед, снял поясной ремень и пополз к Кислякову.

Григорий торопливо ухватился одной рукой за конец ремня и, опираясь второй рукой об лед, вылез из воды. Это неожиданное происшествие, чуть не стоившее Кислякову жизни, парализовало его. Белый как снег, мокрый, он оторопело стоял на льду, пока Полдышев не закричал:

— Что стоишь? Надо уходить из-под огня. Вперед!..

Они сделали несколько шагов, и вдруг сзади грохнуло. Кислякова обдало горячей волной воздуха, а Полдышев со всего маху ткнулся лицом в снег.

Кисляков подбежал к товарищу и наклонился над ним.

— Федя, ты что?

— Бок… Правый… — прохрипел Полдышев и застонал.

Григорий приподнял его, взвалил к себе на спину.

— За шею руками держись. За шею…

Но Полдышев ослаб, его тело обмякло. Тогда Кисляков ухватился руками за кисти рук товарища и, согнувшись под тяжестью, быстро пошел вперед. Намокшее обмундирование затрудняло движения, полы шинели путались в ногах. Полдышев был очень тяжелым. Кисляков чувствовал на своем затылке его горячее дыхание, слышал отрывистый шепот:

— Гриша, брось… Беги один. Миной накроет обоих…

Но Кисляков только крепче сжимал руки Полдышева и, задыхаясь от напряжения, шел и шел вперед.

На берегу он положил Федора на снег. На правом боку его белого маскировочного халата зловеще расползалось темно-красное пятно. Кисляков вытащил из кармана Федора индивидуальный пакет, протянул руку к крючкам шинели, но раненый слабым движением отвел руку товарища.

— Не надо, Гриша… — жадно хватая открытым ртом воздух, Полдышев умолк. Затем Кисляков услышал его слабый шепот: — Дома побывать не удалось. Жаль… Гриша, будешь в городе — к моим зайди… Ты знаешь, где они живут?.. Там у меня… в вещевом мешке… Передай… — Полдышев хотел еще что-то сказать, но силы оставили его. Он резко откинул голову на снег и затих.

— Федя! — закричал Кисляков и встряхнул товарища за плечи. — Федя!.. Ты сам поедешь… Слышишь? Все кончится хорошо. Поедешь…

Но Полдышев молчал. Его продолговатое лицо еще больше вытянулось, крупный нос побелел. Посиневшие губы были приоткрыты, обнажив крепкие зубы.

Только теперь Кисляков почувствовал, что его бьет озноб. Он поднялся во весь рост, сжал ложе автомата. На сердце было такое ощущение, будто по нему провели раскаленным железом.

— А, гады! — закричал он и бросился к вражеским траншеям, где уже мелькали маскхалаты бойцов второго батальона, трещали автоматные очереди и разрывы гранат сотрясали землю.

В роту старшего лейтенанта Таркасова я прибыл вечером. Она занимала траншеи на небольшой высотке. Здесь когда-то был лес, но артиллерийский обстрел уничтожил деревья. Теперь на этом месте обгорелые пни торчали над изрытой землей, как надмогильные памятники. С высотки хорошо просматривалась неглубокая лощина и в полутора километрах от нее — полустанок Митрошкино. Дальше за полустанком — узкая речушка. Возле Митрошкино проходила позиция фашистов. На переднем крае было спокойно, но еще в штабе полка я слышал, что части Ленинградского фронта готовятся к наступлению. Когда оно начнется, точно никто не знал.

Рота Таркасова считалась в полку лучшей, и редактор газеты поручил мне написать очерк об одном из солдат. Это было мое первое задание. Мне очень хотелось выполнить его как можно лучше, и я решил подобрать, как говорили в редакции, материал «броский», подыскать человека с интересной биографией.

Таркасов — рослый, атлетического сложения украинец — встретил меня без особого восторга. По его воспаленным глазам и осунувшемуся, обветренному лицу я понял, что старший лейтенант очень устал. Выслушав меня, он кратко сказал:

— Пишите.

— А вы не подскажете, кто заслуживает, чтобы о нем рассказала газета?

— Они все заслуживают этого, — ответил Таркасов.

Меня такой ответ обескуражил.

— Неужели трудно назвать, кто, на ваш взгляд, наиболее интересен? — с обидой спросил я. — В биографии есть такое…

Таркасов перебил меня резко и бесцеремонно:

— Вы, товарищ младший лейтенант, поживите у нас денька два, а то и недельку. У каждого за плечами минимум семнадцать лет. — Он помолчал и задумчиво заключил: — Семнадцать лет в наше время — это уже биография.

Я понял, что сейчас от Таркасова ничего не добьюсь. Время было позднее. Люди готовились отдыхать. И я уже вторые сутки не спал, поэтому решил заночевать в роте, а утром поговорить с солдатами, с командирами взводов и от них узнать то, чего не мог или не хотел рассказать мне Таркасов.

— Я остаюсь. Где можно заночевать?

Воспаленные глаза старшего лейтенанта подобрели.

— Можете остаться у меня. — Он окинул взглядом маленькую землянку с узкими нарами, с двумя ящиками вместо табуреток. — Места хватит.

У меня почему-то уже не было большой охоты оставаться с Таркасовым, и я попросил:

— Может, где во взводе есть место?

Таркасов подумал, потом сказал:

— Во взводе лейтенанта Додонова должно быть место. Во втором отделении…

Пройдя по грязным после дождя траншеям, я не без труда отыскал землянку взвода Додонова.

То, что я увидел, когда отвернул байковое одеяло, заменявшее дверь, наверное, только по привычке называли землянкой. Это была нора, в которой с трудом можно было разместить не более шести-семи человек. В ней дрожал, будто от холода, крохотный огонек плошки, что стояла на ящике из-под консервов. На другом ящике сидел солдат, накинув на плечи шинель, он чистил трофейный автомат.

Солдат поднялся мне навстречу, ответил на мое приветствие, и, когда я назвал свою фамилию, по-мальчишески отозвался:

— Толя.

Я невольно улыбнулся.

— Старший лейтенант прислал? Располагайтесь. — Толя кивнул круглой, как арбуз, стриженой головой: — Вон места сколько.

Тут только я заметил, что вдоль левой стены на земляном полу были настланы ветки, сверху присыпанные прошлогодней листвой. Я снял шинель, бросил ее на листья и прилег.

— Курить у вас можно?

— А чего ж. Курите.

Я скрутил папироску, предложил кисет моему новому знакомому. Но он отрицательно мотнул головой:

— Спасибо. Еще не научился.

С наслаждением затягиваясь махорочным дымом, я наблюдал за солдатом, который продолжал усердно драить автомат.

— Где же остальные?

— Ушли на задание.

И по тону, каким это было произнесено, я понял, что Толя не скажет мне, на какое именно задание ушли его товарищи.

Он вычистил автомат, поставил его в угол рядом с вещевым мешком. Сняв с плеч шинель, принялся ее штопать, склонив голову и забавно высунув кончик языка. Я наблюдал за Толей, за его еще совсем юным лицом.

— Вы на фронте давно? — спросил я.

Толя поднял голову, посмотрел на меня.

— Давно. Уже месяц. В армии-то еще больше.

Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться: человек был на фронте всего один месяц и считал это давно.

— И в боях участвовали?

— Ну да. Когда вот эту высотку брали.

— Первое крещение? Страшно, наверное, было?

— Очень, — простодушно признался Толя.

— Это первый раз, — заметил я. — Потом человек, говорят, привыкает, и уже не страшно.

— Врут, — авторитетно заявил Толя. Он отложил шинель, повернулся ко мне. Желтоватый свет падал на его лицо с приметным пушком над припухлыми губами. Блестели большие, доверчивые глаза. — Как же привыкнешь? В бою убить могут. Жизни больше не увидишь. И так-то она сложилась… — И в порыве каких-то мыслей и чувств Толя продолжал: — Шесть классов окончил. А тут немцы пришли. При них какая же жизнь? Прогнали их — в армию ушел…

— Вас призвали?

— Да нет. Мой год еще не призывался.

— Если не призывался, так зачем же вы пошли на фронт?

— А как же? — Толины серые глаза смотрели на меня удивленно. — Войну-то надо быстрей кончать. Пока фашистов не прикончим, никакой жизни не будет. Вот в нашей деревне все ребята ушли добровольно. А как же?

Мы помолчали, потом я спросил:

— Ну, а после войны что вы думаете делать?

— Первое — школу закончу, — мечтательно сказал Толя и неожиданно спросил: — Вы из деревни? Правда, здорово в деревне? — И с сердечной непосредственностью Толя продолжал: — Бывало, идешь, а кругом рожь. Высоченная. Я всегда с отцом в поле ходил. Он агроном. — И тоном, не терпящим возражений, Толя заключил: — Самая лучшая профессия — агроном. Я обязательно стану агрономом.

— Конечно, — отозвался я, а сам подумал: «Таркасов говорил, о любом пиши. Что, к примеру, о Толе напишешь? У него одни мечты. Вся биография в три строчки укладывается…»

Толя погасил плошку. Хрустнул примятый сушняк.

— А вы по какому делу до нас?

— Из газеты.

Я почувствовал, как Толя приподнялся.

— Вы о нашем старшем лейтенанте напишите. Вот человек!..

— О солдате буду писать. Такое задание.

Толя посоветовал:

— Тогда о Петровском. Он один три танка подбил. Вот я, наверное, никогда бы не мог… Или нет, лучше об Игнатове. Он немецкий язык знает. Ловкий и смелый… О Семенихине можно. На фронте с первых дней. Раненый три раза. Или…

Толя, видимо, готов был продолжать, но я обрадовался и перебил:

— Они в вашем взводе?

— Все в нашем отделении, — сказал Толя.

Теперь я знал фамилии людей, о которых можно написать, знал уже кое-что о их делах на фронте. «Утром с этими людьми побеседую», — решил я.

Ночью мне грезился сон. Кто-то дергал меня за плечи, и знакомый голос говорил:

— Товарищ младший лейтенант… Товарищ Залобов! Мы уходим.

— Хорошо. Я слышу. Слышу, черт возьми!..

Потом что-то тяжелое навалилось на меня, опрокинуло на землю…

Разбудил меня сильный грохот. В землянке было темно. Я торопливо кинулся, чтобы разбудить Толю, но его уже не было. Быстро надев шинель, я выскочил в траншеи. На улице светало. В траншеях было пусто. Я даже растерялся и лишь когда увидел в стороне, над полустанком Митрошкино, зарево, сообразил, что там идет бой.

Я кинулся с высотки. У меня было единственное желание — догнать роту. Но в лощине я угодил под минометный огонь и целых полчаса пролежал на земле, чуть прихваченной утренним морозцем. Как только стих бой, я побежал к полустанку и наткнулся на наших батарейцев. От них узнал, что полк сняли с позиций ночью и бой идет уже давно, что полустанок в наших руках и фронт ушел по ту сторону реки.

Я вспомнил, как ночью мне грезилась какая-то чушь, и только теперь догадался, что это меня будил Толя.

Лишь спустя два часа мне удалось перебраться на другой берег. На окраине небольшой деревушки — она только что была отбита от гитлеровцев — я остановился возле группы солдат.

На железной бочке сидел пожилой ефрейтор, дымил самокруткой в палец толщиной и что-то рассказывал столпившимся возле него солдатам. Заметив меня, он оглянулся и на мой вопрос, не знает ли, где рота Таркасова, сказал:

— Так это ж мы.

— Сам Таркасов где?

— Вот по дороге идите. — И ефрейтор махнул рукой в сторону другого конца деревни. — Там он где-то. Таркасова-то ранили опять.

— Может, его уже увезли?

Ефрейтор усмехнулся:

— Увезешь его! Пока его ноги носят, он никуда из роты не пойдет. Не первый раз уже… — И вновь повернувшись к солдатам, ефрейтор продолжал: — Поливал он нас из пулемета, зараза, — ни дыхнуть. Думаем, загубит дело…

Я невольно прислушался.

— Ну, а Русланов со мной рядом лежал. — Ефрейтор жадно затянулся. Выпустил дым единым выдохом. — Смотрю, у парня глаза горят, а автомат так стиснул — пальцы побелели. Дядя, говорит, Кузьма, ведь всю роту перебьют… Да и сам я понимаю: еще десять минут — и крышка нам. Нет ходу ни вперед, ни назад. А тут опять слышу Русланова: «Дядя Кузьма, гранаты дайте». Свои-то он, видно, раньше еще в дело пустил. Я и не сразу скумекал, зачем гранаты ему. Дал. А он ползком вперед. Подполз к дзоту — и гранату. Потом на амбразуру, как Матросов… Тут мы и пошли…

Солдаты слушали напряженно, кто-то бросил:

— Парнишка-то — малец совсем. А духом-то… Не он бы — положили нас. И наступления, может, не получилось бы…

Я не сдержался.

— Товарищи, о ком это вы? А? — заволновался я. — Из газеты меня прислали…

Ефрейтор посмотрел на меня, посоветовал:

— Вы, товарищ младший лейтенант, к нашему командиру роты обратитесь. Тут уж дело такое… Как бы не напутать чего. А он точно знает, тоже рядом был.

Таркасова я нашел в конце деревни. Он стоял, привалившись к опаленному стволу березы, и отдавал какие-то распоряжения двум солдатам. У него правая рука была на перевязи, забинтована голова. Увидев меня, Таркасов улыбнулся:

— А, корреспондент. Успехи каковы?

Я смутился. Оставив вопрос Таркасова без ответа, попросил рассказать его о подвиге солдата Русланова. Лишь я назвал эту фамилию, как лицо командира роты посуровело, провалившиеся глаза жестко заблестели.

Таркасов скупо пересказал историю, которую я уже мельком слышал от ефрейтора. Я был буквально ошеломлен, когда узнал, что Русланов — это Толя. Я стоял и оторопело смотрел на Таркасова, точно лишившись дара речи, потом взволнованно выдохнул:

— Совсем неприметный парень. У человека биография только начиналась.

И опять, как при первой встрече, Таркасов холодно сказал:

— Ну, если школа, комсомол, армия… не входят в биографию?..

Таркасов пожал плечами и отвернулся. И тут только я понял, что этот человек очень хорошо знает людей и в его суждениях о них было много такого, чего еще не хватало мне.

Когда я уже отошел от Таркасова, он крикнул мне вслед:

— И не забудьте — ему было только семнадцать лет!..

Ваня Чугуев познакомился с ним в первый же день, когда прибыл в зенитный дивизион, в котором ему предстояло служить и воевать. Чугуева назначили во вторую батарею, и он, прикрыв рыжеватыми ресницами глаза, сидел в землянке управления, прислушивался к разговору телефонистов и ждал, когда за ним придут. Вскоре в землянку вошел солдат. По возрасту он годился Чугуеву в отцы. Худощавое, морщинистое лицо, прямой нос, над толстыми губами топорщились прокуренные усы. У порога солдат старательно вытер ноги, снял шапку, обнажив большую бритую голову. Всем кивнул:

— Вечер добрый!

— Добрый вечер, Харитоныч! — почти хором ответили приветливо телефонисты и засуетились, уступая ему место возле печки.

— Присаживайся.

Довольный оказанным ему вниманием, Харитоныч улыбнулся.

— Рассиживаться недосуг. Я за пополнением к вам.

— Что ж у вас там никого помоложе нет?

— А я, что ли, старик? — Харитоныч молодцевато расправил плечи. — Порядок у нас такой: в чей расчет пополнение, тому и забота. Сержант прихворнул малость, меня и послали. — И, погладив ладонью усы, продолжал: — Все бы не беда, если бы людей побольше присылали. А то расчеты у нас неполные. В нашем и подносчик один, и заряжающего на днях в госпиталь проводили.

Харитоныч окинул Чугуева изучающим взглядом. Вид у того был неказистый: темно-синие обмотки и черные ботинки номера на три больше положенного размера, отчего носки у них, как у лыж, загнулись вверх, шинель висела мешком, шапка-ушанка поминутно сползала на глаза и целиком закрывала уши.

Харитоныч вздохнул:

— Н-да, дела, леший дери, — и, шагнув к Чугуеву, протянул руку: — Давай знакомиться. Огородников моя фамилия. А по батьке — Семен Харытоныч.

Рука у него была сильная, мускулистая.

Скрутив на дорогу по папироске, они вышли из землянки и пошли узкой тропкой: Харитоныч впереди, Чугуев следом. Вокруг них теснились высокие толстые сосны. Пыля снегом, с присвистом шумел в шапках деревьев ветер. Изредка, когда солдаты проходили просеки, ветер налетал с силой, неприятно студил лицо.

Узнав, что Чугуев из деревни, Харитоныч всю дорогу расспрашивал, как там живут, потом задумчиво заключил:

— Значит, туго, говоришь? Ясно: бабы одни да ребятня. Спрос с них не такой, как с мужика, — и пояснил: — Я тоже сельский. Под Омском наш колхоз. До войны-то жизнь налаживаться стала, а война все спутала, леший ее дери. Плохо сейчас живут. Хлеб с мякиной едят и того не вдоволь. Работают с темна до темна. И нельзя иначе. Моя старуха тоже в колхозе работает. На людях-то все не так маятно. А то ведь одна она живет, как былинка.

— Что ж, у вас и детей нет? — спросил Чугуев.

Харитоныч насупился и долго молчал, о чем-то раздумывая. Потом сказал:

— Сын у меня был… Под Курском убили…

Харитоныч опять умолк. Чугуеву стало неловко. Он понял, что задал ненужный вопрос, что тронул больную, никогда не заживающую рану в сердце этого пожилого солдата. Он поспешил переменить тему разговора и стал расспрашивать о второй батарее. Но остаток пути Харитоныч разговаривал неохотно.

Они вышли на дорогу и вдруг раздался окрик:

— Стой! Кто идет?

Чугуев вздрогнул от неожиданности. Его спутник отозвался:

— Харитоныч с пополнением.

Только теперь Чугуев заметил, что стоят они возле шлагбаума, за которым видны горбы землянок и нацеленные в ночное небо стволы орудий. «Как все просто», — подумал Чугуев.

Харитоныч, будто угадав его мысли, сказал:

— Месяц назад у нас тут были дела, леший дери. А как фронт ушел вперед — спокойно стало. Так изредка пошумим. Да скоро авиаторов ближе к фронту перекинут и нас туда же. Прикрываем мы их.

Штурмовые группы бойцов Первого Белорусского фронта медленно продвигались к центру города. Гитлеровцев приходилось выбивать из каждого дома, из каждого этажа. Город горел. Черный густой дым клубился над остроконечными крышами домов, над мрачными кирхами и смрадной пеленой тянулся в чистое небо. В дыму терялись, точно утопая в грязи, ослепительные лучи апрельского солнца.

В полдень бой стих. Бойцы закреплялись на занятых рубежах.

— Подтянут тылы и резервы — начнем опять штурм, — сказал пулеметчик Ващеев своему напарнику Ляпунову, когда они остановились в узком, как коридор, дворе. Ващеев ткнул рукой в грязную стену дома: — Подвал внизу. Из него улица видна как на ладони. Тут нам и приказано позицию занять.

Осторожно переступая через битый кирпич, которым была усеяна каменная лестница, пулеметчики спустились вниз. Это было полуподвальное помещение, разделенное надвое стеной с узкой металлической дверью. Первая половина была завалена дровами и ломаной мебелью. Квадратное окно с разбитыми стеклами выходило во двор. В углу, что был ближе к выходу, на узлах сидела худая, с бледным лицом женщина. Она испуганно уставилась на солдат, прижав к себе двух маленьких белокурых девочек-близнецов. А может, и не были они близнецами, а Ващееву лишь так подумалось, потому что девочки были очень похожи и одеты в одинаковые зеленые пальто. Они, как и их мать, робко смотрели на незнакомых солдат, на пулемет, который Ващеев держал на плече.

Ващеев, глянув на женщину и на детей, вздохнул и прошел к металлической двери. Ляпунов усмехнулся:

— Ишь ты, затаилась! Смотрит, будто мы с того света заявились.

— У каждого свое горе, — отозвался Ващеев.

— Го-о-ре, — протянул Ляпунов. — Небось в сорок первом у них не было горя, а радовалась эта дамочка, что ее супруг по нашей земле топает да ей посылки с нашим добром присылает.

— Может, радовалась, а может, и нет. На лбу не написано.

— То-то и оно, что не написано. А жаль. — И, обращаясь не то к товарищу, не то к немке, Ляпунов заключил: — Н-да, сорок пятый год — это тебе не сорок первый.

Ващеев прошел во вторую половину подвала. Ляпунов — следом и прикрыл за собой дверь.

Вторая половина подвала была так же захламлена. Вперемежку с дровами на полу валялись пустые бочки и ящики, рваный с цветной обшивкой матрац. Неприятно пахло сыростью и давнишней гнилью. Окна были заложены кирпичом, и только в самом низу оставлены узкие щели-амбразуры.

Ващеев остановился возле одной из амбразур, осторожно заглянул в нее. Он увидел широкую, далеко убегающую вперед улицу.

Подошел Ляпунов.

— Ишь ты! Пустота какая на улице, — удивился он. — Фашисты будто все вымерли.

— В домах притаились, — сказал Ващеев. — Выкурим скоро.

Ващеев спокойно, со знанием дела установил в амбразуре пулемет, подтащил бочку и, перевернув ее вверх дном, уселся на нее с правой стороны от пулемета, где и полагалось ему быть, как первому номеру.

Ляпунов устроился на рваном матраце, слева.

Иван Ващеев и Семен Ляпунов воевали вместе третий день. Раньше у Ващеева был другой помощник, но его убили в бою, и Ивану прислали Ляпунова, который прибыл в часть из полевого госпиталя.

Пулеметчики несколько минут молчали, прилаживаясь на новом месте. Ляпунов частенько с беспокойством поглядывал в амбразуру, потом сказал:

— Думается, затевают фашисты что-то. Притихли, а потом, гады, какую-нибудь свинью подкинут, атаковывать начнут.

— До этого дело не дойдет, — сказал Ващеев. — Духу у них мало теперь и силы мало. Конец им скоро.

— Скорей бы! — вздохнул Ляпунов. Он отвалился спиной на матрац, мечтательно уставился глазами в пыльный потолок. — Кончится война — первым делом отосплюсь. Сутки продрыхну, двое, трое — пока не надоест.

— Меня на сон не тянет, — сказал Ващеев. — Вот с косой или за плугом походить охота. А спать, ей-богу, не тянет.

— Кому что. — И, с интересом рассматривая товарища, словно видел его впервые, Ляпунов спросил: — Родом-то ты откуда?

— Из-под Пскова. Островский район. Слышал такой?

— Не приходилось, — признался Ляпунов. — А я из Калинина. Город был ладный, да вот жена пишет, фашисты всю красоту порушили.

— Города наладим, красоту… Жизнь наладим. Все наладим. Вот только мертвых не воскресишь. — И Ващеев тяжко вздохнул, словно под какой-то непосильной ношей.

— Что из дому-то пишут? — полюбопытствовал Ляпунов.

— Не пишут.

— Не пишут? — простодушно переспросил Ляпунов.

— Писать некому.

— Что ж ты без родни, без семьи, что ли?

— Была семья… — Иван повернулся к товарищу, но смотрел мимо него, куда-то в угол подвала. — И дом был… и дочка была. Танюшей звали… Годами, как эти, — Ващеев кивнул в сторону двери, за которой сидели две немецкие девочки с матерью.

— Умерла?

— Жену гестаповцы… А дочку в доме сожгли… Жена моя, Паша, первое время партизанам носки шерстяные вязала, а потом явка в квартире была. Вот и пронюхали об этом гестаповцы. Пришли, взяли жену. На глазах дом с дочкой спалили… Пашу через неделю повесили…

— Эх, сучьи дети! — выругался Ляпунов и нервно заерзал на матраце. — А мы тут нянькайся с ними. Замполит толкует: «Смотрите, товарищи, не обижайте население, особо женщин и детей…» А они с нашим народом поступали как? Вон позавчера, когда мы женский лагерь освободили, так там охрана и надзиратели бабы ихние. Говорят, такие гадюки — почище мужиков. А мы тут с ними любезности разводи! — Ляпунов зло смахнул с матраца волос, выбившийся из-под обшивки.

После непродолжительной паузы Ляпунов кивнул головой в сторону первой половины подвала:

— Вот сидит она с ребятней тут — душа в пятках. А почему? Небось знает, что они-то у нас творили, сколько из-за них слез да крови невинной пролито. Выкинуть бы ее на улицу, под пули. Пусть бы и они узнали, почем фунт лиха.

— Они и так теперь знают.

— Что-то сомнение берет…

— И ребятишки тут ни при чем, — тихо возразил Ващеев. — Малы они… Умишко-то какой у них? А мать что… У матери одна забота — детишек уберечь.

— И у твоей Пелагеи была такая забота, — заметил Ляпунов. — Тоже думала, как дочку вырастить. А вот они не посчитались…

— Не береди душу…

Ващеев нахмурился, отвернулся. Недолго молчали.

Ляпунов полулежал на матраце и дымил сигарой, часто отплевываясь и натужно чмокая губами. При этом его щеки сильно втягивались, образуя глубокие провалы. Ващеев посмотрел на него, усмехнулся:

— Эдак дым из сигары вытягивать, чего доброго, грыжу наживешь.

— Нет, что ни толкуй, а удобная штука, — отозвался Ляпунов. — Главное — крутить ее не надо. Раскрыл коробку, а она готовенькая лежит. Бери прямо в рот…

Разговор пулеметчиков оборвала стрельба. Солдаты встрепенулись, припали к пулемету. Но сколько они ни всматривались, на улице не было видно ни единой души. Стреляли где-то в стороне. Стреляли бойко, с захлебом, точно кому-то надоела тишина, и вот он, обрадованный случаю, спешил как можно больше израсходовать боеприпасов.

— Это на участке седьмой роты, — определил Ващеев. — Там наши ребята с гестаповцами дело имеют.

Еще долго лежали возле пулемета Ващеев и Ляпунов, изредка переговариваясь вполголоса. На улице заметно посерело, когда в подвале раздались гулкие шаги, металлическая дверь приоткрылась, и в нее просунулась голова усатого солдата.

— Давай за горячей пищей, братва! Кухня приехала.

Пулеметчики засуетились. На лице Ляпунова расплылась довольная улыбка, глаза добродушно заблестели. Можно было подумать, что его приглашают не за обычной солдатской пищей, а к праздничному столу.

— Наконец-то тылы наши проявили себя, — весело сказал он. — А то уже третий день всухомятку.

Когда Ващеев взял котелки, Ляпунов напутствовал:

— Ты, Иван, на повара поднажми. Пусть побольше нам положит. Скажи, что работа у нас вредная и помещение нечеловеческое. В мирное время тем, кто в таком помещении работает, даже молоко выдают. Или давай я схожу.

— Ладно, нажму, — пообещал Ващеев и ушел.

Вернулся он не скоро. Это даже рассердило Ляпунова, и он в душе ругал Ивана за медлительность. Но когда тот появился в подвале, злости у Ляпунова как не бывало. Из котелка, который Ващеев держал в руке, волнистой струйкой тянулся белесый пар, разнося по подвалу пряный, щекочущий нос запах кислых щей. Ляпунов, предвкушая удовольствие, даже потер руки, сполз с матраца. Но его радость была короткой: он заметил, что второй котелок, котелок Ващеева, был пустой.

— Почему одну порцию принес? — И, не ожидая ответа, Ляпунов лихо выругался: — Я так и знал, что повар обожмет. Говорил, давай я пойду. Я бы ему показал…

— Я бы, я бы… Ну что ты разошелся? Повар не обижал, — сказал Ващеев и поставил котелок со щами на бочку, пустой — рядом.

— А как же?

— Отдал.

— Что отдал?

— Одну порцию я отдал.

— Кому отдал? — растерянно спросил Ляпунов.

— Женщине… ребятишкам, которые тут, в подвале.

Ляпунов сердито махнул рукой:

— Ну и дурак же! Нашел кому… Что мы пришли сюда баб ихних кормить! Не хватало еще… Сам сутки не жрал, а тут такую любезность развел. Тьфу! Твоих-то они пожалели…

Ващеев хватил кулаком по бочке. Подпрыгнул пустой котелок.

— Ты… ты! — Лицо Ващеева покрылось красными пятнами, глаза недобро заблестели. — Ты… ты мне душу не тревожь. Ты меня с фашистами не равняй, понял? Не равняй! — И, несколько успокоившись, продолжал: — Фашисты — это одно, а мы — другое. Понял? И думы другие и сердце. И сюда мы пришли не за тем, за чем фашисты к нам приходили. Понял?..

Ляпунов отпрянул от Ващеева и испуганно следил за ним.

— Ну успокойся. Успокойся… Ишь ты, какой ершистый! Что я тебе враг?..

Ващеев не ответил, рывком расстегнул ворот телогрейки, устало сел на бочку.

Ляпунов посмотрел на котелок, языком провел по пересохшим губам. Есть очень хотелось. Он тронул Ващеева за плечо:

— Ладно, Ваня, будет. Давай есть. — И, помолчав, Ляпунов тихо продолжал: — Знаешь, за войну такое сердце стало, иной раз и сам не разберешься, что в нем творится… Ну, не злись…

Немного погодя солдаты не спеша ели из одного котелка уже остывшие щи. Они не смотрели друг на друга и не разговаривали. И Ляпунов ничего не сказал, когда Ващеев взял котелки и пошел за вторым, хотя идти была очередь его, Ляпунова. И ничего не сказал, когда вернулся Ващеев. Только увидев, что один котелок опять пустой, Ляпунов невольно крякнул.

После обеда Ляпунов сходил за горячей водой. Они помыли котелки, ложки. Потом Ващеев свернул цигарку, прикурил. Ляпунов достал сигары, повертел пачку в руке и опять спрятал в карман.

— Вань, дай нашенского.

Ващеев протянул кисет, мятый кусок газеты.

В подвале запахло крепкой, отдающей кореньями, русской махоркой.

Небольшая изба Стрельцыных стоит рядом с моей. Я часто сиживал с Петром Стрельцыным на завалинке, и мы подолгу толковали о новостях, о делах нашего колхоза и о многом другом, что волновало нас обоих. Когда гитлеровская Германия нарушила договор, нас призвали в армию. И служили мы в одной части, а потом Петр даже был моим командиром отделения.

С войны я вернулся без соседа. Заметно осунулась, сгорбилась и постарела Мария Захаровна — жена Петра. Тяжело было и мне. Встретишься, бывало, с Марией Захаровной — и как-то неловко на сердце, словно виноват, что ее муж не вернулся с войны.

А время шло, отсчитывая месяцы, годы. Моим частым гостем стал Колька — сын Петра. Черноволосый и загорелый, расторопный и смышленый паренек, он как две капли воды походил на своего отца. Мне было приятно, когда приходил Колька. Сядет он рядом со мной, уставится на меня карими глазами и внимательно слушает. Он очень любил, когда я рассказывал о его отце.

Потом Кольку призвали в армию. Вот уже третий год пошел, как он служит. О Колькиной армейской жизни я осведомлен хорошо, потому что все его письма читаю и на них под диктовку Марии Захаровны пишу ответы. Мужу-то она, бывало, сама писала и читала его письма сама, а вот сына письма читать не может: с глазами стало плохо. Видно, старость и пережитые невзгоды отпечаток наложили.

Матери Колька слал письма небольшие, но получала она их каждую неделю. И вдруг в феврале — от него ни одного письма.

Мария Захаровна, озабоченная, пришла ко мне.

— Случилось что-то, Иваныч. Не может, чтоб он не писал.

Зная Колькину аккуратность и большую любовь к матери, я тоже чувствовал — молчит он неспроста.

— Ты, Захаровна, не волнуйся, — сказал я. — Ведь служит он где-то на Севере. А известно, какие там дороги зимой. Может, и почта не ходит. И потом, дело служивое у Николая. Мало ли какие причины бывают. Уехал на важные учения — и писать нельзя.

Не очень поверила моим доводам соседка, но несколько успокоилась.

Наступил март. По утрам с крыш свисали сосульки. Словно граненые штыки, они поблескивали в утренних лучах солнца и, подтаивая, падали на холодную землю, со звоном рассыпаясь, как стекло. В один из таких дней ко мне опять пришла Мария Захаровна. Она была взволнована необычно.

— Я, Иваныч, письмо получила, — сказала она. — Но вроде не от Коли. Не так он пишет. Уж не случилось ли чего? А?

Письмо было действительно написано незнакомым почерком, и я, нетерпеливо глянув в конец страницы, прочел: «С глубоким уважением. Полковник Фиронов».

Я стал читать письмо вслух:

— «Здравствуйте, дорогая Мария Захаровна!

Командование части радо сообщить, что сын ваш — младший сержант Николай Стрельцын — достойно служит Родине».

Взволнованный этой фразой, я полез в карман за портсигаром, но Мария Захаровна отобрала папироску.

— Не тяни, Иваныч, читай.

— «…Несколько недель назад, — продолжал я, — ваш сын и лейтенант Горбунов выполняли ответственное задание. Когда они возвращались на базу и проходили в горах через ущелье, произошел снежный обвал. Николай успел отскочить в сторону, а офицер поскользнулся на дороге, упал, и его засыпало снежной лавой…»

— Ах, господи, несчастье-то какое! — охнула Мария Захаровна.

Я продолжал читать:

— «Жив ли офицер или нет — этого ваш сын не знал. Одно было ясно: если не принять срочных мер, он задохнется под снегом. Как назло, под руками не было не только лопаты, но даже палки, а до ближайшего селения — не меньше пяти километров. Идти туда и звать на помощь людей — это было очень долго.

Ваш сын два часа при двадцатиградусном морозе разгребал руками снег. Снег набивался в рукавицы, таял. Вскоре рукавицы намокли, а потом обледенели. И когда он вытащил из-под снега офицера, сам почти уже не чувствовал рук. Лейтенант Горбунов был без сознания. Ему нужна была медицинская помощь. Ни о чем не думая, кроме как о спасении своего командира, Николай пять километров по бездорожью нес его на себе.

Ваш сын спас офицера, но сам обморозил обе руки, и нам пришлось немедленно положить его в госпиталь…»

Бледная, неподвижными глазами смотрела на меня Мария Захаровна.

— «Об этом мы хотели сразу же сообщить вам, — продолжал я, — но Николай очень просил, чтобы вас не тревожили. Теперь он почти выздоровел и скоро сам обо всем вам напишет. Мы с большой радостью сообщаем об этом, и от имени всего личного состава полка я приношу сердечную благодарность вам, матери, которая вырастила и воспитала сына мужественным и волевым человеком.

С глубоким уважением. Полковник Фиронов».

Некоторое время мы молчали, обдумывая только что прочитанное письмо. Цветастым передником Мария Захаровна смахнула с морщинистого лица блестящие, как росинки, слезы, задумчиво сказала:

— В отца он у меня. Отцовский характер…

Я на какую-то долю минуты представил Петра. Представил его перед собой таким, каким видел последний раз, когда в октябре 1943 года он, сержант саперного батальона, стоял по горло в стылой воде и своим телом закрывал пробоину в одной из лодок понтонного моста, по которому переправлялись наши танки. Лодку пробил осколок немецкой бомбы, а под руками не было ничего, чтобы быстро заделать пробоину. Тогда была дорога каждая секунда, и Петр, посиневший от холода, судорожно стиснув зубы, стоял в реке, прижавшись животом к лодке. Стоял так до тех пор, пока его не срезала пулеметная очередь «мессершмитта»…

— Иваныч, ответ надо писать, — прервала мои мысли Мария Захаровна.

— Сейчас?

— Малость погожу. Обдумаю все, а тогда уж и напишем.

Она бережно спрятала на груди письмо и пошла домой.

Я смотрел ей вслед, и мне казалось, что сегодня Мария Захаровна меньше горбится и выглядит намного моложе.

В полдень пошел дождь. Он слизал остатки ноздреватого снега, что лежал в ложбинах и междукустье. После дождя асфальт блестел так, будто его натерли соляровым маслом. Встречные машины слышно пошумливали колесами. Дорога ровная, и только изредка попадались мелкие колдобины и выбоины. «ЗИЛ» на них сильно встряхивало, и сержант Владимир Чебыш слышал, как досадно ворчал Генка:

— Черт знает что такое! Бесхозяйственность… Не могут дорогу починить. Машину угробишь…

Исподволь Чебыш посматривал на Генку. Лицо у шофера обветренное, с темным весенним загаром, круглый с яминкой подбородок. Серые, как колчедан, глаза Генки устремлены вперед, и кажется, что, кроме машины и дороги, для него на свете ничего не существует. Но Чебыш-то отлично знал, что это вовсе не так. В Ленинграде, куда они ехали, есть девушка. Звали ее Леной. Любил Генка Лену и ни от кого этого не скрывал. Вот уже второй год он чуть ли не каждый день шлет ей письма.

Лена училась в сельскохозяйственном техникуме, где училась и Наташа — девушка, за которой ухаживал Чебыш. Лена и Наташа были подругами. Это-то сблизило и Генку с Чебышем.

Генка был товарищ неплохой. Он нравился Чебышу, хотя иногда Владимир и подумывал, что Генка Кулазов — парень с чудинкой…

Длинная дорога утомляет, и сержант нетерпеливо глянул на часы — до города оставалось еще минут двадцать езды. Шоссе протянулось змейкой меж молодого березняка. На повороте, где за придорожной канавой поблескивала водой воронка, сохранившаяся еще с войны, Генка остановил машину. На вопросительный взгляд товарища пояснил:

— Водички в радиатор подлить надо.

— Ты же не так давно заливал…

Генка не ответил, полез в кузов, громыхнул оцинкованным ведром и потом зашагал с ним к воронке. Притащив ведро воды, он свинтил крышку с раструба радиатора, крикнул:

— Марля в ящике. Подай-ка!

Чебыш достал из ящика марлю, через окно дверцы протянул ее Генке.

— Марля-то зачем! Руку поранил, что ли?

Шофер посмотрел на сержанта так, словно тот спросил у него не про марлю, а задал вопрос, отвечать на который не было надобности.

Генка аккуратно стал заливать через марлю воду в радиатор. «Вот чудила!» — усмехнулся Чебыш. Раньше он никогда не видел, чтобы шоферы заливали воду в радиатор через марлю). Но сержант знал — с Генкой спорить на эту тему бесполезно. Такой уж он человек.

Вообще о машинах лучше было не заводить с Генкой разговора. Иначе он замучил бы рассказами об автомобилях. Он стал бы уверять, что «ЗИЛ-164» — такую машину Генка сам водит — самый лучший. Генка мог часами с увлечением, с мельчайшими подробностями рассказывать: какие у нас в стране выпускаются марки автомобилей, и, как барабанной дробью, сыпать техническими данными об этих машинах. Видно, не случайно, когда при клубе полка организовали автомобильный кружок, руководителем его назначили Кулазова…

Генка опять громыхнул ведром, но в кабину залез не сразу. Он обошел вокруг машины, постучал кирзовым сапогом по скатам колес, потом протер тряпкой лобовое и боковые стекла кабины.

— Поехали, — нетерпеливо сказал Чебыш. — Мне же в наряд. Отдохнуть не успею.

— Успеешь, — равнодушно ответил Генка и пустился в философию: — И так человек спит одну треть своей жизни. Понимаешь, одну треть! Сколько бы можно было дел сотворить за это время…

— Поехали! — рассердился Чебыш.

Генка отжал марлю, встряхнул ее, точно носовой платок, и только после этого сел в кабину. Его серые глаза опять настороженно были устремлены вперед, обе руки с крупными пальцами, в кожу которых въелись смазка и мазут, покоились на рулевом колесе.

Вот так же он сидел за рулем все три минувших дня, когда возил в песчаный карьер заржавелые мины и снаряды, что в войну фашисты оставили в пригородном поселке. Когда командир полка лично подбирал шофера для перевозки этих боеприпасов, он остановился на Кулазове…

Некоторое время они молчали, каждый занятый своими мыслями. Чебыш думал о Наташе: «Буду в городе, а ее не увижу. И неизвестно, когда опять приедем… Пока все боеприпасы не обезвредим — в город не вернемся. Долго еще ждать…»

Чебыш вздохнул. В душе он завидовал Генке, который завтра получит увольнительную записку.

— К Лене пойдешь? — спросил Чебыш.

— Ясное дело, — ответил Генка, не повернув головы. — Я договорился с ней в воскресенье встретиться.

— Когда же ты это успел? — удивился Чебыш.

— Письмо послал. Как командир взвода предупредил, что поеду за продуктами в город, так и послал. А ты?

— Ты будто с луны свалился! — рассердился Чебыш. — Я в наряд заступаю. В воскресенье вечером сменюсь и с тобой — назад.

— Да, тяжелая житуха у вас, сержантов, — притворно вздохнул Генка. — Маловато вас. В наряд приходится ходить часто. Даже с работы вызывают.

Владимир пропустил это Генкино «соболезнование» мимо ушей и продолжал:

— И Наташу увидишь конечно.

— Наверное.

— У меня просьба к тебе. Выполнишь?

— Ясное дело.

— Я ей письмо напишу, а ты передашь. А то обидится.

Они въехали в город, влились в длинную вереницу машин и несколько минут двигались по шумным, многолюдным улицам. Возле контрольного технического пункта полка Чебыш вылез из кабины и заспешил в казарму: перед заступлением в наряд надо было и подворотничок поменять, и в устав еще раз заглянуть. Генка погнал машину в автомобильный парк, крикнув товарищу:

— Скоро приду.

Но Чебыш, хорошо зная Генкин характер, был уверен, что в парке Кулазов застрянет надолго.

Генка пришел в казарму только после ужина, когда Чебыш уже принял дежурство. Пришел он усталый, но довольный. Весело бросил Владимиру:

— Дежуришь? А я машину вымыл и подготовил. Во теперь ходить будет! — И он вытянул перед самым носом сержанта выпачканную в смазке правую руку с оттопыренным большим пальцем.

В этот вечер разговаривать им друг с другом было некогда. Чебыш занимался делами дежурного по роте. Генка ушел в ленинскую комнату и до вечерней поверки играл с солдатами в шахматы.

Ночью, когда в спальном помещении воцарилась сонная немота, Чебыш написал Наташе письмо.

В выходной день перед увольнением сержант Чебыш построил солдат, чтобы представить их старшине. И тут обнаружилось, что нет рядового Кулазова.

«Вот растяпа! И где он пропадает?» — злился Чебыш, думая не столько о Генке, сколько о своем письме к Наташе.

Пришлось ему доложить старшине, что рядового Кулазова нет в казарме и не известно, куда он исчез.

— Он в автопарк ушел, — сказал старшина. — Я разрешил.

— Вчера он больше четырех часов там возился! — невольно вырвалось у Чебыша.

— Надо, значит, — убежденно сказал старшина. — Работа у парня ответственная. Не картошку он возит… — И старшина распорядился: — Придет из парка — вы его уволите.

Когда Генка пришел в казарму, было часов одиннадцать. Заметив, что Чебыш сердито нахмурился и затем отвернулся от него, он удивился:

— Ты чего?

— «Чего, чего», — передразнил Чебыш. — Все давно в городе, а ты вечно где-то копаешься. Видать, не ждет Лена — вот и не торопишься…

— Не ждет? — Генка помахал перед лицом товарища пальцем. — Брось такие штучки… Отнесу письмо. Расплакался… Надо же было машину подготовить.

— Вчера хвастал — наладил, — напомнил Чебыш.

— Наладил. А сегодня попробовал, как она на ходу.

— Всегда ты… — Владимир не договорил, потому что Генка уже ушел умываться и переодеваться.

Только в первом часу дня чистому, улыбающемуся и довольному Генке Чебыш вручил увольнительную и письмо.

— Ответ не забудь принести, — наставлял он. — Объясни, почему сам не пришел. Не всегда девчата нашу службу понимают.

— Ясное дело. — И, лихо метнув к виску ладонь, Генка выпятил колесом грудь: — Разрешите идти, товарищ сержант?

Мороз так плотно затянул рисунком окна, что, несмотря на полдень, в кабинете командира полка было сумрачно. Командир — седеющий полковник — побеседовал с молодыми солдатами, которые прибыли из школы радистов, и объявил им, кто куда назначается.

— Вы, товарищ Николин, на четвертую батарею пойдете, — сказал полковник круглолицему, с едва приметным пушком на верхней губе солдату. — Батарея в сопках стоит. Не зная дороги, ее трудно отыскать. Поэтому пойдете с почтальоном Тиховым. Сейчас он в библиотеке.

Тихов оказался лобастым солдатом, похожим на цыгана. Когда Николин вошел в библиотеку, он не спеша укладывал в вещевой мешок толстые пачки писем.

— Вы Тихов?

На Николина глянули большие черные глаза.

— Допустим. А что?

— Я Алексей Николин. Радист…

— Знаю, — перебил почтальон. — Командир звонил. Письма сложу и отправимся. Помогите.

Николин присел рядом с почтальоном и начал торопливо бросать письма в мешок, но Тихов сердито отстранил его руку:

— Ну-ну, аккуратней, брат. Это не дрова.

Писем было много, и Алексею даже не верилось, что они для одной батареи. Он сказал об этом почтальону.

— Удивляться нечему, — ответил Тихов. — Сейчас каждый солдат семилетку или десятилетку окончил. Строчат писем столько, сколько время позволяет. Ну и ответов получают соответственно. К примеру, мой дружок Коля Князев получает в день по полтора десятка писем: родные пишут, товарищи, девчата. Чтобы отвечать на них, хоть личного секретаря заводи.

Сложив письма, они вышли из библиотеки. На улице было ветрено и морозно. Под ногами скрипел сухой снег.

— Вы с лыжами в ладах? — спросил Тихов.

Николин утвердительно кивнул головой.

— Добре. Летом-то я на четвертую пешком хожу, прямо через сопки, а зимой не пройдешь. Приходится вкруговую, по заливу на лыжах, — и Тихов распорядился: — Ждите меня здесь, а я за лыжами схожу и в военторг забегу — печенья возьму пару пачек. Дружок у меня на батарее, Коля Князев, страсть как печенье любит. Заказывал, чтобы я купил ему.

Когда почтальон вернулся с двумя парами лыж, солдаты встали на них и вышли из городка, направляясь в сторону залива.

Вскоре они уже шли по ровному полю. Слева от них возвышались плотно придвинутые друг к другу сопки. Они были покрыты снегом, но местами его смело, и на белом фоне отчетливо вырисовывались огромные серые камни. Справа расстилалось белое поле замерзшего залива; за полем виднелась темная, сливающаяся с горизонтом вода. День стоял хмурый. По небу тащились пухлые грязные тучи. Ветер гнал поземку, и казалось, что снег сотнями ручейков течет и течет навстречу солдатам, смывая их лыжный след.

Кому приходилось бывать на Севере, тот знает, как там круто меняется погода. Солдаты шли минут двадцать, и вдруг ветер стал крепчать, поземку погнало сплошным потоком, вершины сопок закурились белесой пылью. Тихов частенько посматривал в сторону сопок и на опустившиеся еще ниже тучи.

— Как бы пурга не прихватила, — услышал Николин тревожный голос почтальона. — Тут, брат, она бывает злая, свирепая.

— Может, назад вернуться? — забеспокоился Николин.

— Назад? — Тихов опять внимательно посмотрел на сопки. — Сейчас мы на полпути. Так что в любую сторону идти одинаково. Возможно, успеем…

Они попытались ускорить ход, но это им не удалось. Ветер крепчал с каждой минутой. Потом он метнулся резким порывом. Столбом всколыхнулся рыхлый снег. Перед глазами солдат заметались рои снежинок. Не стало видно ни неба, ни сопок, ни полоски воды. Спустив шапки-ушанки, солдаты продолжали двигаться вперед. Ветер сердито толкал в грудь, трепал полы шинелей, швырял в лицо мелкую, колючую крупчатку. Она слепила глаза, таяла на лице и ледяными каплями скатывалась за ворот. Николин задыхался от напряжения, едва успевая за Тиховым. Тихов ворчал:

— Проклятая погода! Который раз подводит…

Из этой реплики Николин понял, что почтальон бывал не раз в подобной переделке.

Долго они шли, борясь со стихией. Но вот Тихов остановился. Николин услышал его хриплый голос:

— От берега в море ушли…

И только теперь Николин увидел впереди Тихова темную воду.

— Вот дьявольщина! — возмутился Тихов.

Повернули вправо. Прошли минут десять — опять вода. Пошли назад. Николин проклинал и погоду, и почтальона, который, по его мнению, окончательно потерял верное направление. От усталости у Николина подкашивались ноги. Ему казалось, что вот-вот он упадет…

Наконец Тихов остановился.

— Дальше не пойдем. Будем ждать, пока немного стихнет.

Хотя Николин и валился с ног от усталости, но такое решение товарища его напугало.

— Чего ждать? Пурга, может, сутки продлится или дольше. Надо выходить к сопкам — там тише.

— К сопкам нам не выйти, — сказал Тихов. Он вытер варежкой лицо. — Ветром лед от берега оторвало и унесло. Поэтому и вода кругом.

У Николина похолодело сердце.

— Не может быть! — только он и мог произнести.

— Далеко ли нас утащило — вот вопрос, — размышлял вслух почтальон, не обращая внимания на смятение товарища. — Если от берега недалеко — полбеды. Не унесло бы в море — это хуже.

— В море? — Николин испуганно схватил почтальона за рукав шинели. — Утонем…

— Паника — плохой товарищ, — сердито сказал Тихов. — Нечего загодя себя хоронить.

Медленно потянулось время. Солдаты были в сапогах, поэтому долго стоять на одном месте не могли — зябли. Чтобы согреться, они стали ходить по кругу на лыжах. Иногда останавливались, отдыхали, пока холод не заставлял их вновь двигаться.

Так они ходили час, два, может, больше. Неожиданно пелена снега спала, хотя ветер и неистовствовал с прежней силой. Николин не понял, почему вдруг стало меньше снега, но, когда увидел воду в той стороне, откуда дул ветер, догадался, что поток снега, который несло с сопок и берега, теперь не достигает льдины, а поглощается широким пространством воды.

Ветер стих. Солдаты страшно устали. Вокруг, насколько мог видеть глаз, была вода и вода, над головой поблескивали далекие-далекие звезды. У Николина было большое желание повалиться в снег и уснуть, а там — будь что будет. Но когда эти мысли он высказал вслух, Тихов смерил его сердитым взглядом:

— Солдат. Да не будь ты тряпкой…

Николин не представлял, что они будут делать одни на льдине и можно ли было что делать, когда они оторваны от людей, от мира. Но Тихов оказался человеком находчивым и предложил:

— Давай снежный дом соорудим. Нужно как-то ночь коротать, а утром видно будет, что предпринять дальше.

Толщина снега на льдине оказалась больше метра… Сверху он был рассыпчатый, как сухая мука, а ниже — с твердой коркой. Лыжами солдаты разгребли рыхлый снег. Получилась неглубокая яма. Из твердого снега нарезали больших кирпичей и стали их укладывать по краям ямы. Вместо перекрытия Тихов положил наверх четыре палки и две лыжи. Двумя лыжами они нарезали еще несколько кусков снега и сделали из них крышу.

Внутри необычного дома, который более всего походил на просторную нору, было тихо. Солдаты заложили куском снега вход, надышали, и стало немного теплее, чем снаружи.

Да тут зиму можно жить, — пошутил Тихов. — Мы теперь вроде папанинцев. Шаль, что научной лаборатории нет.

Николин не отозвался. Он не понимал товарища, не понимал, как можно шутить в таком положении, в каком оказались они.

Прижавшись друг к другу, они уснули. Ночью часто просыпались: стыли ноги. А утром, как только начало светать, вылезли из норы с надеждой увидеть берег. Оказалось, что они находятся почти в центре льдины, которая была метров пятьсот длиной и шириной метров триста. Вокруг нее расстилалось море со множеством крупных и небольших льдин, которые издали казались белыми заплатами на черном полотне. Несколько минут солдаты молчали, точно онемев. Наконец Николин голосом, в котором слышались слезы, произнес:

— Пропали…

Тихов сощурил глаза.

— Только без паники, — сказал он строго.

— Что ж делать будем?

— Что делать? — Тихов закурил, затянулся дымом. — Ждать. Ждать будем. Положение, брат, паршивое, но…

— Ждать, когда льдину к берегу прибьет?

— На это надежды мало. Ждать, пока нас не снимут.

— Снимут? Кто?

— Люди.

Николин недоверчиво посмотрел на своего напарника:

— Не фантазируй! Откуда узнают, что мы в море болтаемся? Решат, что утонули или снегом занесло. На этом дело и кончится.

— Эх ты!.. — Тихов отвернулся и долго с Николиным не разговаривал.

Первый день погода стояла тихая, даже изредка из-за облаков выглядывало солнце, словно подбадривало солдат. Но они все же зябли, и, чтобы согреться, Тихов предложил потолкаться. Нацелившись плечами, они, как петухи, бросались друг на друга… Первым от этой затеи отказался Николин. Он чувствовал себя утомленным и очень хотел есть.

— Меньше о еде думай и есть не будешь хотеть, — посоветовал Тихов. — В вещевом мешке есть две пачки печенья, но они для нас — капля. Когда уж невмоготу будет, тогда съедим.

Лучше бы Тихов не говорил об этих пачках. Теперь Николин только и думал о них. И наверное, от этого у него еще больше засосало под ложечкой, а к вечеру он почувствовал легкое головокружение. Тихов замечал состояние товарища, старался отвлечь его от невеселых мыслей, рассказывал о людях батареи, где Николину предстояло служить, о себе.

— Хорошо у нас в деревне, — мечтательно говорил Тихов. — Отслужу положенный срок и обязательно на Алтай в свой колхоз поеду.

— Поедешь на морское дно, если раньше от голода на льдине не подохнешь, — угрюмо напомнил Николин. — Давай хотя по печенине съедим.

— Ну и жидкий ты парень! Сутки не ел, а духом пал. «Повесть о настоящем человеке» читал?

— Читал, — отозвался Николин. — Сравнил тоже.

— Может, и неудачно сравнил, — согласился Тихов. — Маресьеву трудней было. Раненый он. Идти не мог и полз. Полз как!.. Потому что у человека воля и вера были. А ты здоровый парень и раскис.

— Не каждый может.

— Старайся. Человек сам себе хозяин.

— Что стараться-то?

— В руках себя держать. И не паникуй.

— Плясать прикажешь?

— Ну, плясать, может, и нет надобности, — сказал Тихов. — Только и слезу пускать ни к чему.

Николин отвернулся, молчал. И, смотря на его унылое лицо, Тихов не выдержал. Развязав вещевой мешок, протянул товарищу несколько квадратиков печенья.

— На. Я свою порцию позже съем. Перед сном, чтобы крепче спалось.

Отламывая крохотные кусочки, Николин съел печенье…

Прошел день. Льдину все еще носило в море. Теперь солдаты даже не знали, в какой стороне их берег.

— Плаваем, — печальным голосом сказал Николин, когда на ночь они опять залезли в нору. — Никто нас не хватился. И не подумали нас искать в море.

— Замолчи! — обозлился Тихов. — Думаешь, нас так просто найти? Не подумали искать… Мысли-то все у тебя…

И опять, часто просыпаясь от холода, они коротали ночь в снежной норе.

Новый день выдался пасмурный. По-прежнему вокруг льдины, на которой находились солдаты, колыхалось море. Солдаты поочередно дежурили, с надеждой увидеть самолет или пароход. На душе было тревожно и тоскливо. Мучил голод. Николин, как только залезал в нору, невольно посматривал на вещевой мешок и на Тихова, ожидая, когда тот даст ему очередную порцию печенья. Эта счастливая минута наступила только вечером. Тихов протянул Николину две печенины:

— На.

— А ты?

— Я свою долю съел, когда ты на льдине дежурил.

Тихов заметно изменился. Правда, он ни на что не жаловался, но стал задумчивее, реже выходил из норы и меньше разговаривал. Николину он посоветовал:

— Избегай лишних движений: меньше сил расходуется…

Наступил новый день. Он был особенно тяжелым для солдат. Рано утром они проснулись от страшного холода. Вылезли из норы. На льдине было тихо, но мороз обжигал лицо, а воздух был такой холодный, что перехватывало дыхание. Солдаты стучали ногами, пытаясь согреться, но это не помогало: мороз пронизывал до костей. Николин вспомнил про вещевой мешок, и его осенила мысль:

— Ведь можно погреться, костерок развести.

— А дрова где? По щучьему веленью достанешь?

— У тебя целый мешок писем, — сказал Николин. — Если их жечь, можно немного обогреться.

Тихов неодобрительно посмотрел на товарища:

Это плохая шутка.

— Я серьезно. Если по два-три письма жечь, хватит минут на двадцать. Портянки погреем. Ногам теплее будет.

Но Тихов воспротивился:

— Не имею права. Это письма чужие.

— Если солдаты узнают, в каком мы положении были, они не обидятся.

Поймав почтальона за локоть, Николин стал его уговаривать, но Тихов был неумолим, а потом рассердился и отбросил руку Николина:

— Сжечь письма? Нет, брат. Тепла от них на одну минуту, а если солдат получит письмо — оно, может быть, ему на всю жизнь сердце согреет…

Тихов задумчиво посмотрел на товарища, развязал мешок и протянул Николину три печенины:

— На вот, согрейся. Учти — это последние. Я свою порцию уже час назад съел.

Николину показалось странным, что Тихов каждый раз ест свои порции в его отсутствие, но раздумывать долго над этим не стал. Он молча проглотил печенье.

Медленно-медленно тянулось время, четвертая ночь обволакивала льдину. Боясь замерзнуть, солдаты эту ночь не спали. Они надеялись, что, может, день будет потеплее и тогда они поочередно выспятся. Всю ночь Николина терзали тяжкие мысли. Он совсем пал духом и уже окончательно не верил, что их спасут, и от одной этой мысли его одолевало такое отчаяние, что он готов был разрыдаться. Иногда ему приходила мысль вылезти из норы и пойти броситься со льдины в море, чтобы больше не мучиться. Но Тихов его успокаивал и, стараясь отвлечь от мрачных мыслей, рассказывал смешные истории, которые случались с ним, а может, и не случались, и он их просто придумывал ради Николина.

Утром было так же морозно, как и накануне. Но вскоре над горизонтом стал подниматься огненный шар, и снег на льдине засветился серебристой россыпью. Солнце казалось необычно теплым. Солдаты стояли на льдине и грелись на солнце. Неожиданно Тихов схватил Николина за руку:

— Слышишь?

Николин насторожился и уловил едва слышный гул мотора, а вскоре увидели они над морем вертолет. Похожий на большую стрекозу, он кружил над льдинами далеко от солдат. Они стали кричать и махать руками, хотя их, конечно, не видели и не слышали… Вертолет вдруг отвернул в сторону и стал удаляться… Помаячив на горизонте черной точкой, он скрылся из виду.

— Улетел, — упавшим голосом сказал Николин.

— Нас разыскивает. А ты говорил — пропали! — черные глаза Тихова радостно блестели.

— Что ж он тогда улетел? — усомнился Николин.

— Эх ты, Фома неверующий! — стукнул Тихов товарища по плечу. — Вернется. Обязательно вернется.

И действительно, вскоре вертолет появился опять. На этот раз он летел прямым курсом на солдат, и они побежали по льдине навстречу вертолету.

Вертолет снизился над льдиной и неподвижно повис. Тихов сходил в нору за мешком. По веревочной лестнице, которую спустили на льдину, солдаты поднялись в машину.

Их доставили на аэродром. Здесь уже стояла санитарная машина. Все кончилось благополучно, но, когда солдаты стали выходить из вертолета, Тихову неожиданно сделалось плохо. Он пошатнулся и, прежде чем Николин успел его поддержать, упал в снег.

— Вася!.. Вася!.. — испуганно закричал Николин, пытаясь поднять товарища. Но санитары отстранили Алексея и на руках унесли Тихова в машину.

Возле машины столпилось много любопытных. Николина оттеснили в сторону, и машина уехала, оставив его в толпе.

Расспросив у людей, где находится медпункт аэродрома, Николин кинулся за машиной следом. В коридоре медпункта он чуть не сбил с ног человека в белом халате.

— Это вы куда разбежались, товарищ?

— Мой товарищ… Мы на льдине вместе были… — бессвязно сказал Николин.

— Так второй солдат — это вы? — обрадовался врач и, поймав Николина за руку, потащил в комнату. — А я старшему санитару выговор объявил за то, что о вас в суматохе забыли. Вас немедленно нужно обследовать.

Но Николин сейчас не думал о себе.

— Доктор, что с моим товарищем? Очень плох? Да?

— Ничего страшного. Обморок от голода. Ведь четыре дня во рту ни крошки.

— Как ни крошки? — остановился Николин. — У нас печенье было. Мы его ели.

Врач выпустил руку солдата, недоверчиво посмотрел на него:

— Печенье, говорите? Не знаю, не знаю. У вашего товарища, повторяю, во рту не было ни крошки. Вы что-то путаете.

Николин не спорил, только глаза у него заблестели как-то необычно, и он спрятал их от врача.