Когда Первый стал начальником "японского" отдела, мать была еще жива, он заехал к ней, выпил коньяк, оставшийся от его же прежнего визита. Поговорили. "Умер Улыбающийся Принц", — нейтрально сказала она. "Я повесила фотографию, вон — над пианино, ты не заметил, рад назначению — я понимаю… Но это важно!" У матери появилась привычка развешивать вокруг портрета и нескольких рисунков Второго фотографии ушедших, словно она собирала его другу на том свете достойную компанию. Был ноябрь.

Наутро на работе он прочел: "Япония в трауре. В возрасте 47 лет скоропостижно скончался принц Такамадо — двоюродный брат императора Акихито. Он играл в сквош с канадским послом на территории диппредставительства в Токио. Внезапно у принца остановилось сердце. По дороге в больницу врачам удалось его реанимировать, но ненадолго. Помещенный в палату интенсивной терапии, Такамадо вскоре скончался".

Мать всегда вмешивалась в его дела, она была миссис Марпл, и ее следовало слушать внимательно. Первый считал, что он вырос из того возраста, когда с матерями спорят. Он подшил этот факт про принца-виолончелиста к электронной японской папке, которую не вынимал из головы никогда, словно ждал момента, пока она заполнит весь предоставленный мозгу объем. И вот тогда… Марина смеялась и говорила: "Да он всегда о них думает!" И все понимали — это про женщин. А они с Маринкой знали, что это — про японцев.

"Принцесса Хисако и три дочери принца в возрасте от 12 до 16 лет сегодня получили соболезнования от императора Акихито и императрицы Митико, а также от премьер-министра Японии Дзюинтиро Коидзуми. Премьер отметил, что Такамадо хорошо знал иностранные языки и часто выполнял международные миссии доброй воли".

Да, Первый встречался с этим японцем, который не был похож на других. Как и вся эта узкоглазая братия, Такамадо был шпионом, но шпионом такой высокой пробы, что язык не поворачивался увернуться от его вопросов."Принц Такамадо играл роль императорского" министра иностранных дел", неся посреднические функции между двором и внешним миром. Он охотно принимал иностранных послов. В числе пришедших выразить соболезнования семье покойного был и посол России в Японии Алексей Панков". Первого передернуло. Он знал нескольких российских послов. Они не были шпионами. Они были никем… В Министерстве Иностранных Дел про Первого говорили, что ценят: его официально принимали, но не любили. Там не любили никого. Там была особая статья и особый лабиринт коммуникаций. Там пролегала граница между интересами, и шла она ровнехонько по индивидуальной совести людей. Но интересы оказывались государственными, а личное вкатывалось в них медленно и подспудно, — еще же, как водится, искушала местничковая власть. На поверхности лежал тот факт, что от посла ничего не зависело, он был только служакой от государства. Первый с детства усвоил диалектический анекдот-притчу: "Я не продамся! Я не продамся! Никогда и ни за какие!" — "А Вас покупали?" Потихоньку на каждого посла находился алтын. С послом для равновесия всегда посылали вице-консула по культуре или еще какого консула в уездный город. Заместитель, второе лицо государства, как правило, не щадя живота своего, по советской еще привычке болел за интересы родной державы. Так соблюдалось равновесие. Первый был охранкой. Ему не доверяли ни первые лица — проходимцы от политики, ни вторые — романтики от нее. Он был "третьей силой" и считал эту силу управляющей. "Самые слабые должны управлять, — улыбаясь, говорил он Маринке, — если нет экономического чулка и политической харизмы, нужно стать в позицию несгибаемого масона и олицетворять "мировой заговор", иначе схарчат… ну, или эти двое перебьют друг друга, то есть не дадут работать вообще. Так, если сильны в стране научники и олигархи, то, не появись между ними особистов или менеджеров каких стремных, страна выкатится в "темные века" с огромной скоростью". "Я уважаю ученых, — ругалась Маринка, — а ты служишь какому-то Шиве шестирукому". Потом он ее обнимал. Так кончались споры.

Первый чувствовал, что, когда Друг умер, он, Первый, сознательно и направленно защитился Системой, и в щекотливых ситуациях выкатывал вперед свой воинский долг. Пока это спасало от своих и от чужих. Сколько еще можно будет на этом продержаться, Первый не знал.

"Теперь у них в прессе это называется "посреднические функции", — размышлял Первый. — О великий русский язык, ты оправдаешь все что угодно. Если бы у нас в стране хотя бы кто-нибудь умел так выполнять роли Посредников, как узкоглазые, то мы навязались бы к ним в союзники и поделили бы конверсию от новой азиатско-тихоокеанской общности Азиатско-Тихоокеанского региона. И в гости к нам съехались бы не только все флаги и все деньги, но и все цивилизационные приоритеты непобедимого Края шириною в полмира". Плавающая в океане смыслов нового Средиземья молодая геокультурная плита АТР набирала свои названия. Никто не отслеживал малышку, бормочет себе отрок: "Динары, пиастррры, цунами, диктаторы, электронные демократии, ну и прочие игрушки. Желтые сборки…". Первый в детстве мечтал быть физиком, он хорошо знал про сборки топливные, тепловыделяющие… Что крылось в невинном термине "желтая сборка?" Правильно! Намек на то, что "всеобщая желтая сборка" не за горами, и девочка по имени АТР растет. У нее несколько матерей: Япония, Индонезия, Малайзия и папаша-спринтер в бегах — Китай с его чокнутой подружкой Россией, которые родили сыночка втихаря, и он тоже претендует… Зовут сынка Дальний Восток. На что в семье территорий может претендовать сын с именем Дальний? То-то же.

Поэтом из них двоих был Второй. Первый иногда просто рифмовал за него, вот и сейчас у него получались метафоры для бедных: вдруг кто-то еще в Системе видит территории как лица… Если посмотреть из Космоса на Землю, то среди старых человеческих плит, черепахами этносов лежащих на земле, можно, наверное, предсказать битву молодых гигантов и инкубатор новых детей. Но перед этим необходимо написать "группу крови на рукаве" и выступить в поход, а не стратегировать на бумаге. А как прекрасно сидеть на попе ровно и стратегировать на бумаге. Еще неплохо раскланяться с официальными лицами и с чувством наполовину выполненной миссии вернуться на родину к семье. Героем. А вторую половину засунуть сами знаете куда. Обратить в сарказм и обвинить систему, если задали неудобный вопрос на брифинге уважаемых людей. Почему-то не грело то, что все так делают. Во-первых, Первый не знал, делал ли так отец, и предполагал, что нет. Во-вторых, Первый чувствовал враждебный японский дух на расстоянии, и если у всех остальных чем-то забиты ноздри, то это не его вина.

Японцы далеко, и смешно быть начеку за десять часов лету. Нет сейчас такой "чеки" и таких "чеков". Будущее всегда право, и это право оно получает вне зависимости от нашей воли и сознания. Это-то и раздражает его Шефа. Он хотел держать руку на пульсе и не заметил, как ему подсунули труп с моторчиком…

Смерть Друга сыграла для Первого очень важную роль: он перестал бояться. Вообще. Даже за своих. Это отсутствие страха должно было создать у маленького Мальчика "ядерный щит", которого ни у кого во дворе и в садике не было. На всякий случай. Дворы теперь закрывались на решетчатые ворота с ключами. Кастовость начиналась с дворов. Сделать новую социологию у Первого с его отделом еще как-то не дошли руки. Поэтому делили по старинке на "бедных" и "богатых", отдельно фиксируя интеллигентов, чиновников и предпринимателей. Получалось шесть слоев населения: бедные интеллигенты — маргиналы, богатые интеллигенты — эксперты, бедные чиновники — служащие, богатые чиновники — ЛПРы, бедные предприниматели — бандиты, богатые предприниматели — олигархи. Между группами шла миграция вверх — вниз и редко — горизонтально… В историях о перестройке экономики страны бывало всякое: и бандиты становились олигархами, и маргиналы — экспертами, и ЛПРы сливались с олигархами, что называлось сращивание бизнеса с властью — по Марксу олигархия и есть. Обывателей, то есть само рабочее тело "игры в Россию", Первый не рассматривал. Сам он считал себя выездным экспертом, неплотно сидевшим над отделом маргиналов. Служба пока терпела их, значит, горизонтальные связи не переродились еще в России. Шел 2002 год. Новости о Японии всегда писал кто-то из причастных к событиям. Первый много поездил, прежде чем понял, что начальников посольств и консульств цивилизационные приоритеты страны Россия не интересуют напрочь. Это были местно-княжеские отношения при границах и таможнях. Интересы государства там отошли куда-то на периферию и не спешили оттуда возвращаться, процветала челночная дипломатия: "ты — мне, я — тебе, а государства сами разберутся со своими благами и границами".

Времена русских Ямамото, играющих в стратегию с огнем, канули в вечность… Его друг Второй виртуально погиб при Мидуэе, а потом он еще некоторое время тянулся за жизнью, но так и не сдюжил… до посадочных огней. Книга была издана, споры о ней умолкли, в трех японских консульствах она валялась в библиотеках, пугая русскоязычных японцев мелким шрифтом и обилием технических характеристик самолетов и кораблей. Понимание этих характеристик не входило в компетенции работников культуры. Да и зачем? Японский издатель, возомнивший было познакомить с этим творением японского читателя, вдруг умер, днем ранее получив от дружественных русских макет текста с картинками, таблицами и картами. Сотрудники и новое начальство сочли это дурным знаком и отложили издание навсегда.

"На этом погиб стратег, невольник чести, — подумал Первый уже в дороге на работу, — а на его место на фоне Восходящего Солнца вылезла кудлатая голова сумасшедшего Шляпника". Японского фашизма Первый опасался куда сильнее немецкого, хотя бы и потому, что один был в прошлом, а другой ухмылялся из Будущего.

К статье он вернулся только к вечеру после утреннего вливания по поводу приезда очередного андалузского бизнесмена: "Интересно, на кой черт это японскому аналитическому отделу или мы теперь по совместительству парадные части, регулярно встречающие…".

"Не одолели бы нас жаббервоги", — ухмыльнулся подполковник и вышел на балкон у себя в кабинете. Захотелось курить. Демократизация коснулась и офисных зданий питерской охранки, они открылись миру, и мир равнодушно махнул им — давайте… Нева булькала, серые волны гонялись друг за другом под мостом. Японская папка опять начинала пухнуть в голове. Как здорово подражать Стругацким "даже в том, добром будущем вашем…". Пока в головах у российских феэсбешников лежат синие тетради минувших надежд, Россия отобьется. "Хотелось бы только знать, у скольких они остались… надежды-то… твои", — говорил Шеф, если был в подпитии. Нетрезвый, он был добрый вояка и хороший человек. Немного слабый. Этого хватало на то, чтобы раскатывать его самого, но не докатывать до сотрудников. Ему было далеко за пятьдесят, и он недавно потерял жену. Философские настроения с тех пор разбавлял коньяком и аналитическими байками прошлых времен. Название СВР не любил. Говорил: "мы — грушники старые — не чета вам".

"По словам дипломата, — читал Первый, вернувшись с холодного ветра, — принц был частым гостем в российском посольстве. Он очень любил устраиваемые там камерные музыкальные вечера. Также он являлся поклонником японского вокального квартета "Royal Nights", который известен исполнением русских и советских песен".

"Музыкальные вечера — отличная ширма для переговоров, мы обладаем тонким слухом не только для того, чтобы воспринимать музыку, но и чтоб слушать комментарии нашего собеседника, которые так музыкально вплетаются в исполняемое произведение, что никто, кроме вас, этого не слышит. Игра. Японцы давно уже играют, а мы все тужимся…", — говорил Шеф. Первому тоже очень не понравилась эта игра в сердечный приступ, и еще не нравился ему премьер Коидзуми, который, словно "Джек из Тени", выбирался на свет лишь тогда, когда позволяла традиция, и ни на йоту раньше. При этом сам премьер устойчиво носил неяпонскую шевелюру и собирал шляпы, балансируя на грани любимца публики и почтительного слуги императора. И ему чем-то мешал Такамадо… Интернет сообщал, что "Принц сам охотно играл в футбол, а также катался на горных лыжах". "И тут кто-то возьми, да и разбей ему сердце…"

Придется унять паранойю и попросить мать собрать очередное досье на японского Гитлера. Она вечно вычитает на французских сайтах что-нибудь совершенно левое дня французов, но весьма уместное для Первого. Мать была сделана в СССР. Там была другая история и другой способ ее анализировать. Первый владел им лишь отчасти.

"За пятьдесят лет изменилось немногое" — словно в отместку своим мыслям прочитал Первый в директории "Экселенц" под ссылкой со звоночком и усмехнулся: "Почему же немногое? Я родился и выжил, родил сына и нарастил брюшко. А чокнутый Ямамото умер и утащил с собой Второго, романтика, оставив мне его книги и женщин, чтоб я тут на Земле не скучал. И с этого времени прошло меньше пяти лет".

Статья как статья. Зачем Машка ее отметила как обязательную и всенепременную? Ну что ж, понадеемся на ее интуицию. Вечер, время читать про разное. Раздумчивая статья, будто у нас впереди сто лет полеживания и почитывания, а за спиной миллионы годков технического прогресса. Автор явно не торопился донести до Первого короткие и исчерпывающие выводы. Он просто перечислял события, как желязновский Доннерджек. Уверенно и бесстрастно. Как говорят в кабинетах — с пониманием. Есть такие люди, которые из своего кресла за письменным столом предвидят рождение кораблей и королей, но, Боже упаси, если вам приходится встречать таких пророков на вокзале. Они не знают, как сделать что-то совсем обыкновенное, зато придумывают сто предложений, почему этого делать не надо.

Если бы Гурия была в бешенстве, она бы что-нибудь разбила, дорогое и ценное, потом поплакала бы и успокоилась. Но она была в каком-то другом состоянии, напоминающем, скорее, оледенение. Она не помнила, как пришла и открыла дверь, как сняла куртку и шапку. Ее лицо в зеркале убило бы кого хочешь наповал: старое, страшное, ледяное, напоминало труп. Она глянула на него мельком и сжалась еще больше. Гурия была дома одна. Это питерская квартира досталась ей от бабки, девушка приезжала сюда нечасто и не удосужилась последний раз убраться в комнате. Окурки на ковре раньше ее бесили. Она всегда после вечеринок приглашала тетю Альберту с третьего этажа, и та убиралась тщательно и с удовольствием. Все это раньше. Холод только прибывал к лицу и уже затормозил все ее мысли. Девушка стояла у окна, двор поднимался ей навстречу темным колодцем заледенелых луж, или это она опустила голову. "Yes! — она пошевелилась. — Столбняк метаться!" — пронеслось у нее в голове что-то похожее на привычный сленг и — счастье, что-то теплое метнулось по коже, она криво улыбнулась, угловато раскинула руки и поплелась в ванную. Внутри тихо пело: хуже не будет! Не будет! Будет! Не будет! Не будет. Будет! Только под душем она позволила себе как- то восстановить историю этого дурацкого визита в Питер.

Ася привыкла называть себя Гурией и слышать, как ее так называют. "Ася" казалось ей беззащитным, тихим именем, а она была нетихая, она не хотела быть тихой никогда, потому что иначе в этом мире сожрут и не подавятся, и тургеневских барышень не держим-с, а на муракамских кавалеров — не зарабатываем-с. Вот-с. С зеркала на потолке смотрело вполне человеческое лицо двадцати лет от роду, обрамленное темными прядями разной длины, мокрыми и пахнущими корицей. Жизнь продолжалась. Только не было клавиши перемотки назад, чтоб всего этого суточного кошмара вообще не переживать.

Ася не стала пить пиво, нашла апельсины и вкусно съела их три штуки, один за другим. В теплом халате с мокрыми волосами она забралась на пустой раскинутый диван. "Чем не проводы любви!" — подумала Ася, и сила соображать вернулась к ней окончательно.

Секс был ее главной игрушкой в последние два года. Гурия не отбивала кавалеров у подруг, потому что они ей доставались первыми. Всегда. Потом подруги иногда получали что-то в виде оливок без косточек: изнасилованных молодых мужчин с полным пренебрежением к занятиям сексом.

— Ты что, пьешь из них кровь? — спрашивала Белка с широко раскрытыми глазами. Белка была биографом, подушкой, жилеткой и встречалась с простым мальчиком из питерского Военмеха. Белка за человека не считалась. Гурия любила ее как кошку или морскую свинку, хотела — гладила, хотела — мучила. Белка была ее старше на два года. У нее был ключ от питерской Аськиной хаты и безграничный кредит. Это она оставила в холодильнике апельсины. Молодец.

До этого случая Гурия считала, что отказаться от нее — пусть и на час всего-то будет счастья — может только дурак или закомплексованный лох, не внявший своему шансу. Этих она в расчет не брала. Но чтоб нормальные парни, из общества, с машинами, папами и тараканами золотого слоя, очевидно, не гомики, поехали с ней на выходные в Питер и так странно с ней обошлись?! Это было что-то! В школе Гурия хорошо училась, задирала нос, но ненавидела умников пуще дураков. Под умниками она понимала тех, кто парится мозгами ни о чем конкретном. Еще она ненавидела жанр альтернативной истории в литературе, считая полным кретинизмом описывать события, которые не случились, а могли бы. "А вы бы все могли умереть в младенчестве и не пудрить мне мозги, однако живы!" — крикнула как-то Гурия такому сборищу, и весь класс поднял романтиков от познания на смех.

"Миром движет любовь и воля", — считала Гурия. Под любовью она понимала игру. Апельсины воли прибавили, а любви — нет. Настроение не поднималось. Это чертовы ублюдки ухитрились ее обидеть все трое, и даже не заметили, как она ушла. Хорошенькое кино! Решают там "тайны мадридского двора", а она сидит и обтекает. Белка в Египте со своим кавалером, за которого втихую внесла полцены за путевку. "Любите своих, девушки!" — всегда говорила Гурия. Свои были из своего круга. Белка была не от мира сего, несмотря на очень приличных родителей. Стоп. Отставить Белку. Начнем сначала. Плевать бы Гурии на этих пижонов было, если бы не череда пугающих совпадений и не этот маниакальный субъект у крыльца, нависший над ней, но попросивший только сигарету. Гурии сразу захотелось выстрелить, но она вспомнила, что оставила пистолет в бардачке машины в Москве. Она ответила, что не курит. "Э, девушка, да ты и не живешь вовсе", — вдруг сказал он насмешливо, потянул ее за подбородок и сильно дунул в нос. "Ладно бы, поцеловать хотел, ну это еще туда-сюда. А то как кошке в нос дунул — скотина!"

Но там, у крыльца, это ее так удивило и даже остановило сразу дать в пах и посмотреть как корчится. "Почему я так растерялась?" Гурия не знала. Вместо этого она спросила: "А тебе-то что?" Он ей ответил участливо так: "Мне — ничего, а тебе — думать".

Больше всего она ненавидела думать. Это бессмысленный процесс тормозил в богатеющем государстве процесс дальнейшего обогащения. Это Гурия знала точно. Если ей нужны были деньги, она вела эту дурацкую передачу для тех, кто не умеет жить и зарабатывала сколько надо. Или писала в журналы, или брала у турфирм заказ на пиар их услуг в высших сферах. В этих сферах слов на ветер не бросали и за вброшенное ею словцо платили кругленькую сумму. Все стоило вполне определенно, и к тому, кто этого не понимал, она не обращалась. Она снимала ренту, а кто жить не умел — свободен, следующий! Кто-то сам захотел родиться у матери-одиночки с комплексами. Как мальчик с очками у несчастной Белки.

Нет, в этот раз парни были ее круга, но проигнорировали ее класс и классность отнюдь не из классовых различий. Она всем им понравилась. Это ж было видно. Они поехали веселиться втроем, как она понимала, и одного из них, счастливчика, она потом выберет остаться. Но что-то отвлекло ее, пошло не так, поехали не туда, а потом пришел чей-то брат и принес листик с картинками, и это вышибло их настолько, что один, самый приличный, Игорь из МГИМО, 5-й курс, плоско и нелепо взял ее за плечи, навернул на них куртку, сунул в руку сапоги и шапку, буквально вынес ее со всем эти добром на лестницу и сказал: "Вызвать такси или сама доберешься?" И это только за то, что она высказалась про альтернативных уток? Придурки!!!

— Сама доберусь, — машинально ответила Гурия, зачем- то задавила поднимающуюся волну ненависти и кротко кивнула, как она делала только в случае опасности, причем чрезвычайной.

За дверью она надела сапожки, куртку и шапку, спустилась во двор, тихо толкнула калитку, притворенную для своих обманным рычажком и вышла на улицу, где ей стало нечем дышать.

Куда она дела кошелек — непонятно, возвратиться в квартиру — немыслимо, а везти за так, а не за любовь, никто не хотел, и девушка подмерзла. Наконец, великорукий бесформенный юнец подобрал ее, никакую и дрожащую, пригласил в приличный автомобиль, причем своими большими руками держал только баранку, а когда она стала что-то ему говорить кокетливо-вызывающее, включил музыку, при этом катал ее по всему городу, и когда она спросила, куда мы едем, ответил ухмыляясь: "Хороший вопрос, ты не сказала куда везти…" — "Рылеева семь!" — проговорила она четко. Около пяти утра они были, наконец, в центре… Такое впечатление, что сначала он возил ее в Парголово. Потом нарисовался этот хмырь у арки с рекомендациями… И это в пять утра… Потом не отвечал страховочный телефон отца, банка для мелочи у дверей сияла пустотой, окурки на ковре, казалось, валялись здесь с прошлого века. Сколько она простояла у окна, часа два, наверное. "Ну дела!" Гурия прописала себе сауну, солярий, бассейн и глубокий сон. Все было близко, пешком и оплачено на год.

Итак, наваждений подобного рода у нее не случалось с тех пор, как они с Белкой выкурили что-то покрепче марихуаны и до утра ползали по полу в поисках выхода на кухню. Настроение, мелко дрожа, потянулось вверх. Она вдруг поняла, что мужикам можно мешать в чем угодно, даже вмешаться в секс, но нельзя запретить им спасать или гробить цивилизацию. "Ну, я устрою вам, мальчики, Святой Грааль! Только объявитесь". Звонок мобильника, мелодичный, как японский блюз, заставил ее вздрогнуть.

Игорь был сторонником Орденов. Партии новых и старых типов, пиаровские игры во влияние его занимали мало. Слово "консалтинг" вызывало у него оскомину, а Семен Домбровский ходил у него в друзьях. Игоря интересовали катализаторы в процессах власти, потому что он не был Игроком, но хотел им стать в ближайшее время. В это же ближайшее время он и собирался проесть ржавчину в системе управления и взять на себя некий узел. Диплом должен был завершить служение. До него оставалось полгода. Это было маятно. Заграницу он в своем ощущении жизни не выделял, и здесь в России себя дома особо не чувствовал. Кому-то выпало в империи родиться, так вот ему — нет. Наверное, придется жениться на этой Гурии и приблизить себя к Семье. Он собирался позвонить ей сегодня, послушать ее вопли и подъехать, — кажется, у нее здесь приличная квартира.

"Основание" с места не двигалось. Контекст тащил за собой все новые подробности и пока не прояснял ситуацию. Расследование обрело характер некой лавины и съедало больше времени, чем поиск важных катализаторов. Узнали они чертову кучу фактов, которые не складывались в пазл никакой аналитикой. Был ли Игорь внятным лидером компании — вряд ли, но сам чувствовал, что получит от горькой истины вокруг горстки американцев больше пользы, чем все члены этого шутовского Ордена. Швамбрания, да и только. Прошлый век неправильных отцов.

Игорь понимал, что копание в прошлом — паразитное занятие. Тем паче в чужом, тем паче — в чужих смертях. Но в будущее залезать себя способным не чувствовал и предпочитал найти старый клад и там решать, как употребить оный. В школе у него была кличка Алхимик, он завел ее сам и осторожно внедрил в класс. Португалец Куэльо посильно помог нему утвердить свой статус "просветленного юноши".

Мастеровые не знают ритуалов, поэтому с девчонкой так все и вышло. Пришел этот братец-оборванец и понеслось, он даже пытался поначалу включить ее в игру, куда там! Эта — слушает только шевеление своего маленького мизинчика. Кто ее пригласил-то? Агнец, что-ли? Может, он на нее запал? То-то даже не вспомнил вчера. "К двадцати пяти тебе надоест пить, обкуривать девчонок и пробиваться к властному пирогу, у тебя будет полно сил и все они сгорят, потому что ты не знаешь куда ползешь", — говорил ему отчим Петя. Из-за отчима мать уехала в Самару, из-за отчима он перестал с ней общаться, из-за отчима у него, Игоря, осталась прекрасная квартира в Москве и поэтому он согласился на это последнее напутствие. И вот ведь, черт, помнил его, как сейчас. Двадцать пять ему исполнялось ровно через полгода. Ребята еще спали. Игорь курил. Питер напоминал ему многие города Европы, но только из окна. Учеба в зарубежье примирила его с матерью, но вырезала два года из обучения в МГИМО. Теперь он был старшим в компании. Титула отца хватало не на все, и чем дальше отступал день его гибели, тем меньше вспоминали его соратники по кабинету. Нужно было жениться. Никаких других простых ходов не предвиделось. Хотелось сделать это с удовольствием. Игорь не был монахом, даже и отнюдь. Он был Игроком и метил в Проектанты. Вместо актов и антрактов он отмечал акторов и аттракторы, и одно из ответвлений последних хотел сделать своим, потом надуть его и "выйти в шведы". Игорь улыбался, на шведа он походил внешне. Мать его была на четверть немка, а в отце водились российские региональные черти всех мастей. Сын вышел высоким, русоволосым и многолобым. Иностранцы держали его за своего и удивлялись, что русский. "Нужно свозить ее в Париж!" — подумал Игорь, погулять, к тому же там у него были дела в Архиве, и неплохо бы заглянуть к Клер. Клер — единственная француженка, чье знание английского устраивало Игоря совершенно. Потом, их отношения были непостижимы, странны и остры, как покалывания кварца на мокрую кожу. Они не были любовниками. У них была разница в возрасте, цвете кожи и всех привычках. Игорь пережил Сорбонну только два месяца, но это время было отдано Клер. "В нашем поколении таких женщин нет", — подумал Игорь, но только она может ему помочь с этими дедами, которые по очереди нажали для себя смертельные кнопки и, похоже, знали, что делают, а вот он, Игорь, не знал. И это цепляло больше, чем остальное.

"Сегодня праздник у ребят // Ликует пионерия // Сегодня в гости к нам пришел // Лаврентий Палыч Берия", — насвистывал юноша, стоя у широкого окна с видом на просыпающийся Московский проспект. В просторных спальнях, посапывая на разные лады, спали еще двое заговорщиков. Программист ушел. Он был чужой, и дальнее родство со Шредингером его не извиняло. Он работал на них, иногда слишком уж въедливо. Если бы Игорь был разведчиком, он не выносил бы на дух креативных дворецких, которые считают, что театр начинается с вешалки.

Игорь вспомнил последнее театральное убийство — просунутый под прилавок гардероба длинный стилет в момент, когда клиент забирал свое пальто и шубу дамы. В газетах писали кроваво и плаксиво. Все просто как грабли. Где были охранники? Ах… тут же. Куда смотрели? Убийца исчез. Любитель инновационных стратегий и шеф петербуржского крыла "оранжистов" умер в больнице. Вдова в трауре. Театр оцепили через 15 минут. Рекордный срок. Убийцу никто не видел. Белая мышь, гардеробщица только хлопала глазами и блеяла про то, что "если кто старушке поможет, так не станет же она ей-богу в лицо ему заглядывать, когда на номерки смотреть надо. А кто ж его знает?" Эта смерть не имела никакого отношения к Третьей мировой войне, бывшему смешному и грозному СССРу и их коллективному хобби. Оно было убийство из подлости, конкурентности и желания "не пущать" или "заткнуть". Из всех неумолимых угроз Игорь более всего боялся именно этих, маленьких партизанствующих групп, стреляющих "из принципа", или "в отместку", или "чтоб неповадно". Маховое колесо Капитала на них не действовало. Что-то их роднило с этими американскими дедами. Им тоже Капитал был впадлу. Они все были Сталкеры, таскали каштаны из огня и маскировали их под продукты потребления или рассыпали в тексты, хотели приблизить будущее. Как этот хмырь от программирования сказал вчера: "вот вам от погибшей Америки на сто миллионов чек". Цитировал. Нужно запомнить.

Кирилл шел по улице Торонто, и не все ли равно, какая это была улица? Некоторые приезжие говорили, что канадская природа напоминает русскую. Кирилл вырос в русском Норильске, и ничего ему здесь стеклянные сумерки северных богов не напоминало. Он не был на родине уже пять лет, потому что отец с матерью развелся, и она укатила "на материк". Как будто Норильск — это остров! Кирилл уехал в Москву учиться и поступил в МГИМО, нелегко, не сразу, через год со взятками, так же, как когда-то вязко боролся за первое место в городском пробеге на 50 км. И все- таки победил. Читая для практики в английском Керуака, Кирилл усмехался в пушистые светлые усики, ему было легко пройти дистанцию 50 км на лыжах и построить с пацанами ледовую стену от метели, и горы его тоже не пугали. Одиночество он переносил легко и за границей выпадал из зоны коммуникации совсем. Больше всего его бесили соотечественники, они сначала лезли с объятиями, а потом тут же прятались за стенки своего зоосада. В таком темпе привязанностей и отвязанностей мы, мол, все тут за себя, но увидели тебя — и родину внезапно вспомнили… Кирилл среди этих существовать не хотел. Его английский был уже в меру канадским и он легко не признавался незнакомым русским в родстве. В консульстве Кирилл Трошев прослыл работником что надо. Его даже побаивались. Даже Федор Михайлович, консул, глава, наставник, в общем, местный воротила от политики страны за рубежом, как-то не слишком рьяно вменял ему в обязанности присутствовать на вечерних шоу для посольских и пришлых. "Жить-то надо!" — загадочно вещал он, скрепляя коллектив клейким клекотом и своими искусственными мыслеконструкциями: дык, а як же ж, ох ты, матка боска и прочим нелепым набором языковых упрощений из разных эпох и слоев. Как-то Кирилл сразу отговорился от Великого и Ужасного, и был один со своим Интернетом и звонками Елочки, сестренки, по пятницам на хитрый, незарегистрированный мобильник.

Кирилл гулял и думал. "Игорь, конечно, перебарщивает. Он скинул в кучу домыслы своих телок, казусы Второй мировой и детектив по-американски. Нужно разводить любовь и войну на разных островах". Гном Кириллу понравился. Он любил компетентность и живость ума. Гном был старше их всех и не подходил в их светскую тусовку. Но он был нужен. Держал тему. Рубил фишку — так сказал бы Федор.

Прошло двенадцать дней после этой чудовищной встречи. Первой в списке. Пристрелочной. Потом он съездил к Елочке в общагу, очаровал девиц, принес стиральную машину и пылесос. Оплатил ей все что можно на год вперед и уехал в Торонто. Отец и мать были к сестре несправедливы. Квартиру в Питере ей могли бы купить, ну студию, в конце концов. Эта уж точно не посрамит семью. Разве язык? Язык, да!!! Управлять государством Она не будет. Она будет технологом по булкам. Смех, да и только. "Хлеб всему голова", — заявила она матери; конечно, ту охватила паника за свой только что разрисованный в генеалогическое древо род. Елка была упряма как три Кирилла. И умна как один.

Отпуск кончился. Кирилл доучивался дистантно и работал в консульстве на всех должностях сразу, Потому что здесь никто не хотел работать вообще, а фасад грозил рассыпаться. Не то чтобы жалко было фасаду, но он в своем Норильске привык, что если долго не идет обещанная метель — жди беды и готовься на совесть.

Тимоти Лири умер 31 мая 1996 года от рака простаты в своем доме в Беверли Хиллз, в штате Калифорния. Незадолго до смерти он опубликовал книгу по искусству умирать. Открытые архивы ФБР показали, что условием возвращения Тимоти Лири в США и прекращение его преследований было его сотрудничество с Федеральным бюро расследований. Предполагалось, что его показания потребуются для борьбы с "новыми левыми", но на практике они оказались бесполезными. Еще там была дюжина книг и статей с названиями про будущее. Кирилл оставил их на изучение здесь, в Канаде. Трое других претендентов на исследование волновали его еще меньше.

Новым левым Кирилл считал себя. Про Тимоти Лири что-то слышал. Наркоман и психолог. Итак, его показания дня борьбы с ним, с Кириллом, оказались бесполезны. То- то он еще жив, а Лири — умер.

Однако Игорь не будет дергать друзей напрасно. А он вцепился в этих померших акторов прошлого мертвой хваткой. Словно они держали информационное поле земли, а теперь отпустили — и аут: жить осталось недолго… Все всегда начиналось с узкого круга. Их набралось трое — модераторов отдельной Реальности, и еще брательник со своей войной и девчонка, которая всех хотела, но не вовремя. Кирилл улыбнулся. Девчонка жужжала тогда весь вечер. Верный знак, что приклеится и будет все портить. Впрочем, "сопротивление полезно". Пусть побудет и девчонка… Как голос крови или той, что зовется интуицией и всегда подводит, но… вывез его, обмороженного, к жилищу старого шамана, так и теперь Кирилл слушался только этого слабого шуршания под сердцем, остальное делал без эмоций, легко, без перерывов, не оценивая результатов и удивляясь одобрению других.

Как тот бессмертный философ, нарисовавший на себе схему нового мышления, которая позволяла человеку взлететь над убеждениями ума прямо в трансцендентный колодец вертикального лифта к всевышнему, так и эти четверо американцев и, предположительно, еще один русский нарисовали своими смертями что-то важное, не успев облечь все это в стихи или формулы, но в последней конфигурации выдавшие послание следующему миру.

Заняться все равно было нечем, приходилось становиться археологом, чтобы потом кисточкой и пинцетом выиграть Четвертую мировую войну, хотя бы и за себя. Или жениться. Например, на Катрин. Красивая свадьба. Прохладная жизнь. Елка на свадьбе в костюме бэтмана. Церемонные родители. Прохладная кожа. Дозированная страсть навстречу и капризный ротик. Безукоризненный вкус и патологическое нежелание сварить что-то, кроме кофе. В Канаде было полным-полно француженок. Кирилл выучил все их сюжеты наизусть. Они хотели устроить свою жизнь и снисходили до романчиков, только чтобы снять немного денег и снова охладеть телом в шелковых тканях и железных правилах о том, что флирт без подарков — это все равно что июнь без цветов.

Хозяйка бара приветливо помахала ему рукой. Она была бельгийка и не знала правил. Только она и напоминала ему здесь Россию.

"Нас мало", — понимал Кирилл. В баре было сумеречно и кисловато, но спокойно, как в осенней стратосфере. Хозяйка, подперев полной рукой подбородок, смотрела на Молодого дипломата с тихой нежностью. Он улыбался ей. Улыбка не мешала думать. А херес тихо тек в желудок, путая ферменты. "Если совсем остаться без ритуалов — не выжить, факт", — думал Кирилл. Ритуалы, служба и прочие "ошибочные действия, принятые в обществе", коммуникация и пустая болтовня о разном занимали ровно столько времени в процентах, сколько мозгов не задействовал человек во время своей эволюции. А что приборы? 90! Эти "девяносто" куда-то девались у автора "Горного дневника", но, правда, автор сам быстро делся, как только основал безумную организацию АУМ, которую теперь они и взялись отслеживать. Новые левые. Кому-то на север, а нам-то налево. Почему не говорят олллефт? "Правый" и "правильный" звучит похоже и смысл имеет один: выполнение правил чьей-то традиционной правой власти, которая всегда права, и все там правши, как и положено. Кирилл был левшой, но где-то в далеком детстве, где все удается, стоит только скрепить сознание с желанием, он научился работать, писать и держать бокал правой не хуже, чем главной, и сильно потом преуспел в вождении машин всех типов рулей. К левым тяготели фашисты и коммунисты. Кирилл их не жаловал. Горский прислал аналитику плана Маршалла и кое-что о казусах "холодной войны". Там была одна мысль. Черчилля. О том, что "никто не знает… и каковы те пределы, если они вообще есть, в которых будет развертываться их экспансия". Коммунисты, в смысле Советский Союз, был уникальным государством, они подсадили Европу и Америку на миф о том, что никто не знает пределов, и держались 70 лет. Кирилл уважал. Но у отцов нельзя отнять больше молодости, чем они уже нам отдали. Вторичное использование "красных директоров" невозможно. "А нынешние как-то проскочили" — пел их трибун, бодро, но часто не про то и непонятно. Огромная сказка про СССР напоминала Кириллу оранжево-лимонный Сингапур бывших обломков империи. Его дед умер в один день с писателем Азимовым. Азимов красовался в списке Горского, вместе с наркоманом и дельфинщиком. Кличка у него была "Основатель". Деду и всем этим странникам во времена 50-х было по 40 лет. Расцвет и влияние. Дед до упора, почти до смерти нырял с аквалангом и вообще непонятно почему умер, он был самым неуемным адмиралом в отставке. Все прикрывали его погружения. Он мало бывал дома и больше общался с внуком, чем с высокооплачиваемым отцом Кирилла. "Все во мне от деда".

В общий зал ворвался шум голосов, Кирилл заткнул колыхнувшее было волнение, у него так бывало, еще в школе. Что случится? Что случится? Выберемся, вот что! — говорил его друг Тахир и начинал рубить лед, как будто заводил внутренний мотор, или спокойно открывал книжку на нужной странице. Тахир умер в больнице от рака. Елка не успела влюбиться в него. Бельгийка порывисто вышла в общий зал, тут же была внесена обратно нехилой толпой. Кирилл привстал. На лице женщины читался испуг. Кирилл сгруппировался и громко сказал: "Отпустите женщину и выйдите вон!" Голос у него был громкий, но он не остановил даже двух худых теток из компании бродяг. Позиция у него была неважная. Первый раунд он выиграл, легко вскочив на скамейку, когда крупный детина, грязно выругавшись, пытался задвинуть его столом. До окна было далековато. Со стола допрыгнуть туда и убежать, плевать, скандалы не нужны, вызвать полицию? Вот дурной детектив! Кирилл был в хорошем костюме, просто в лучшем, а один из этих уже лез на стол. Хозяйка уже, конечно, звала полицию, но из второго зала и вслух, кто там ее услышат, бар пустой, бежала бы к телефону, дурочка! Пришлось столкнуть ногой, грубо и отвратительно, того, кто лез, в живот ногой, вниз на пол. Ну, хотя бы оружия не видно. Провокация. Кирилл прыгнул прямо в толпу. Они не дремали. Двое расступились, он чуть не упал, девица скользнула ему в висок чем-то твердым, но мазнула, увернулся. В проеме толпились трое, а верзила окопался за спиной. Кирилл обернулся к верзиле и, чувствуя как ненависть поднимается в нем до горла, выхватил из кармана мобильник и зажатым кулаком стукнул по ближайшей голове, а потом в нокаут под дых уронил крупного. Кто-то пребольно заехал по спине так, что затрещало. Но драться не умели. Раскидав хулиганье в проеме, он вырвался в главный зал… По лестнице вниз, навстречу легко сбежал длинноногий констебль. Он мгновенно, так что Кирилл даже вздохнуть не успел, продел ему руки в наручники и вытащил из нагрудного кармана консульский пропуск. "О! Русский дипломат!" — с акцентом, но вполне уверенно произнес он. Часть тусовки куда-то рассосалась. Хозяйка жестикулировала. Попытки Кирилла потребовать телефон и адвоката возымели такое сильное действие, что он теперь полулежал в углу с разбитой скулой и молчал.

Глаз уверенно заплывал. Второй его гневный вопрос кончился, видимо, сломанным ребром, потому что дышалось теперь со свистом. Может, ребер сломалось сразу несколько. Ребра он дважды ломал в детстве. "Вот вам от погибшей Америки на сто миллионов чек" — Кирилл с усилием встал, пододвинул ногой табурет и сел, облокотившись о стену. Маньяк-полицай, куда-то звонивший, резко обернулся, но репрессий более не последовало. Дверь страж порядка запер изнутри. Выход через кухню, конечно, был, но бежать по улицам со сломанными ребрами и скрестись затем в консульство с наручниками, а Вадимыч не пустит без пропуска, хоть его режь… Хозяйка ретировалась. Уходившая последней девица плюнула Кириллу под ноги и злорадно ухмыльнулась.

Первый недавно съездил в Нижний, их тайную вотчину, кадровый резерв, альма-матер, и понял, что что-то исчезло из душ и голов: тела и мысли остались, а души затронула бетризация, и ни одного Второго такая структура уже не родит, не создаст и не вырастит. И тогда не с кем будет им победить Ямамото, который умер, и теперь попивает кофе на небесах, обучая Второго игре в ГО или в ГЕО. Хуже, если в ГЕО… Молодые сотрудники всячески привешивают звукоряды к этим трем левиафанам мира. Например, гео-ээээээээ, ну вот и все, друг мой, Россия, ээээээээ, это почти беееееее, словно барашек в стойле держав. Или геоппппп…ппп. Что вы сказали, господин Иванов? Пппппп… Пппп-опробуем. И на его могиле написали — он попробовал. Ну, а с геокультурой вышло совсем смешно. Гео-ку? Ку! Ку-ку, мы тута!! О-о-о, а вы где, мы вас найти не можем? Нашли? Что, легче стало? В конце балагана предполагалось изобразить настоящее "Ку" — это уже с поклоном, причем с японским поклоном, хотя бы и из российского фильма "Кин-дза-дза".

Когда Второму было плохо, он смотрел "Кин-дза-дзу" со всеми гостями или один. Ему дарили новую кассету, потому что прежняя стиралась. Теперь Первому не хватало "гравицапы", которую Второй черпал из фильма. А кассеты неуклонно вытеснялись дивидюшками.

Неделю назад, между совещаниями, пробежав японский документ о целях в XXI веке по диагонали, Первый сначала пожал плечами про очередной социализм очередной обожравшейся системы. "Индивидуальный" подход к населению не был ему близок. Он был твердо уверен, что идея — заморочить всех людей сразу — приводит к лучшим результатам. Разве все бродящие по улицам оптом просят индивидуального подхода? Нет, они просили при социализме колбасы с пивом. А сейчас бесплатного Интернета с тем же пивом. И во все времена хотелось бы не работать… Это была вечная и непроходимая мечта.

Но Первого смутили американе, они как-то возбудились в своих службах, пооткрывали башенки "умных танков", стали ими вертеть, брызгать слюною вокруг, в общем, стали дергаться, как собаки Павлова. Стало быть, японцы что-то такое разглядели через брешь этого окаянного барьера и теперь знают Волю Божью. Отчеты РЭНД-Корпорейшн давно уже стали рефлексивным зеркалом его отдела. Их сначала читала Машенька, на плечиках которой погоны не умещались, и она ходила в штатском, точнее — в детском. В ее маленькой головке рождались самые невероятные шутки про Пентагон, Рэндов и про "Японскую мать", она же Аматерасу — Первая. Маринка ревновала его к секретарше, потому что по скорости мозгов эта маленькая муха превосходила трех Маринок, и весь его аналитический отдел из трех подчиненных ему лиц и Кадета-посыльного. "Нашла в детстве клад с гравицапой", — думал Первый про Машку. До них она работала в таможне, говорила, что работать можно, но скучно, и что рост ее не внушал контрагентам уважения. Однажды он слышал, как Маша кричала, и понял, что уважения она добивалась децибелами. В ее маленьком теле жил звонкий пронизывающий вопль с таким количеством металла, что лучше было без дела не спорить. У нее было майорское звание, муж, сын и таблицы характеристик всех вооружений мира в глазах.

Документ самураев про Будущее был написан радостно и публицистично. От него веяло спокойной уверенностью составителей о том, что после короткой и конструктивной дискуссии все согласятся с их единственно верным мнением. Японцы ставили мир перед фактом: "Мы будем делать нечто, а когда вы нам понадобитесь, мы позовем вас и наймем в наш проект на наших условиях".

"Этой модели — "догнать и перегнать" — следовали не только в послевоенный период, но все время с эпохи Мейдзи. Сейчас Япония должна найти более качественную модель. Но мир больше не предлагает готовых моделей. Время, когда ответы могли быть взяты извне, прошло. Большинство обществ оказывается перед тем же самым вызовом. Глобализация, которая, как ожидают, охватит мир в двадцать первом столетии, принесет большие выгоды, но, вместе с тем, и большие проблемы, бросая этот вызов каждой стране… Без сомнения, страны отреагируют разнообразными способами. То же самое может быть сказано относительно старения общества. Япония столкнется с этим вызовом раньше любой другой страны мира. Весь мир наблюдает, как Япония собирается справиться с этим", — читал Первый. Мир действительно не предлагал готовых моделей перелезания через барьер, а вот япошки, кажется, хотят взять геотрансцедентную ренту за то, что станут мировыми сталкерами-проводниками за линию смерти. Неплохая мировая миссия, но сильно напоминает "добро над головой", с помощью которого другие культуры можно л в землю вогнать… Увести всех взрослых за барьер, а детки всех культур пусть дерутся за право жрать радиационные отходы на взорванной земле. Первый, не мог представить, что его сын окажется по эту сторону, а он, Первый, уйдет по ту. И зачем тогда жить? К ароморфозу социума Первый был не готов, значит, осталось быть на страже и погибнуть на последнем берегу по-самурайски, чтоб не стыдно. Первый всегда чувствовал, что застрял между поколениями, как Винни-Пух в- норе у Кролика. Отпуска не ожидалось. Он запланировал сделать восемь докладов "наверху", а для этого собрать восемь планерок "внизу", и уже отдал Маше распоряжение превратить слова в картинки, таблицы и тезисы, чтобы слушатели поймали один из трех якорей: "опасно", "выгодно" или "уникально". Больше аудиторию не на чем было ловить. Отцы летали в космос на якоре "интересно", и этот якорь был прибит гвоздями к высокому небу. Из серого и обездоленного деньгами Питера ни гвоздей, ни якоря в 2003-м году было не видно.

"Есть еще одна проблема, о которой нам необходимо задуматься", — гласил документ. "Слушаю, Мазуров. Так точно, буду".

"Везет узкоглазым!" — подумал Первый. "А у нас еще двадцать шесть проблем и все срочные и думать некогда — нужно стрелять…" За границей дня сегодняшнего Маша прилежно выдергивала цитаты и снабжала их образами и диаграммами. — "В мире двадцать первого века индивидуальность будет обладать несравненно большей силой, чем когда- либо. Интернет дает обычным людям легкий доступ к ресурсам всего мира. Кроме того, некоммерческие организации и деятельность добровольцев расширили масштаб деятельности людей. Разнообразные сети увеличивают индивидуальные способности. Все более распространенным явлением становится "увеличение полномочий" личности. Максимальное развитие этой способности очень важно. В то же время эти способности могут быть использованы для оживления правительства и общества. Важно, чтобы синергия сетей не только расширяла частную сферу, но и укрепляла общественную. Проблема в том, что в современной Японии реализации талантов мешает большое количество разнообразных предписаний, преград и социальных соглашений. Много скрытого потенциала остается неиспользованным. Мы должны исследовать эту обширную область. Короче говоря, предел достижений Японии теперь находится внутри самой Японии".

"Вот это-то и опасно", — подумал Первый. Нужно было бежать, прыгнуть в машину и сказать Кадету — по совместительству водителю и на все руки сподвижнику — привычный адрес. Первый считал, что как только человек говорит, будто решает внутренние проблемы, мол, отстаньте от него, то сразу дня всех окружающих вокруг образуется геморрой в квадрате. Живем — на одной планете. Все мы — социальные существа.

Кадет с удовольствием нажал на газ. Первому была близка модель возникновения социума со всеми атрибутами зараз как системы в целом, с Кадетами и умными танками в зародыше, он считал, что иначе Господь бы не справился с жесткой математикой последовательности непрямых действий. Увеличение полномочий личности раньше всегда приводило к диктатурам разного толка, вот и теперь вполне может установиться диктатура вооруженных подростков, сошедших с экрана "Королевских битв" за индивидуальные права убивать взрослых. А уж правительство оживится, и общество всколыхнется, просто любо-дорого взглянуть, но лучше бы смотреть на это из-за границы. Пока Первый опасливо посещал все открывающиеся и возникающие на месте китайских японские "точки" и с радостью отслеживал те, которыми руководили русские бандиты. Первый был своеобразным националистом, он мог представить гибель от руки местного грабителя, но его передергивало от мысли стать жертвой юного самурая. В документе про самураев не было, но что-то веяло от него плохим. Серой, в общем, пахло.

Ты сначала читай, а потом зайди к нам, — получил Кирилл письмо от Гурии, он только к ночи открыл файл с каким-то текстом и удивился, давненько, уже месяца два, от ребят не было ни слуху, ни духу. Забылись в личной жизни. Бывает.

"Роджер, вообще-то, хотел сначала осмотреться, но, по. существу говоря, никакой он уже был не Роджер. Путешествие сквозь смерть прошло волнительно в первые секунды и слишком уж традиционно дальше. Он успел оттранслировать этому своему двойнику, шалому Лири, чокнутому профессору, чтоб постарался там, на Земле, за остатний ему год облечь это все в слова. Экскурсия по новому способу существования затянулась на земные месяца три и, когда он насытился спонтанностью своих передвижений и сочетаний энергиями с другими сущностями, он вдруг обнаружил себя болтающимся все это время только на одном из уровней, а многослойка была, как это, по-земному сказать, несчетна. Первые сорок дней после смерти Роджер посетил всех нужных людей и привел в порядок их сны. Потом мироздание перетянуло в полеты и более на землю не хотелось. Если бы Роджер мог умиляться, он бы умилился от обычая хранить верность памяти о себе сорок дней и ни днем больше. В Раю Роджер болтался недолго, это был лепрозорий для поддержки мифа о Вечном блаженстве, и работать там приходилось нехило, короче — после трудов нелеталось совсем и не тянуло в беспределье. Азимова он там не нашел. Монстры, подобные Лукасовским космическим персонажам, через Вселенную не шастали, но на потоках он ездить не научился и хоронился на Големах, которые росли отовсюду, как сталагмиты, и медленно дрейфовали, нося на своем мертвом рыхлом теле путешественников, обычно новеньких, то есть, конечно, стареньких, но еще помнивших свою земную жизнь и потому не рискующих стартовать через дыры. Дыры стирали память и производили обновление. На Земле Роджер был бы сторонником эдакого прикола, а тут почему-то боязно было, и он уныло квасил энергетический квасок из сочащейся ранки старого Голема, который веков пять назад был Эгрегором и мог воспроизводить, а не функционировать, и сущности летели к нему, как к Богу. Да и люди, к слову сказать, летели, ежели он где оказывался поближе к земле, они стремились подать прошение о жизни и отдавали ее по капле, как он, Роджер, сейчас. А может, она? Роджер засмеялся и оторвался от туши. Это был первичный структуризатор. По земному — государство или оргструктура, она же система с линейной логикой.

Положительно, Роджер не мог вести себя нормально в этом небе, где плавают дрова, свистят ветры, воют дыры, а людей нет как нет. Может, обновление? Кто это ему послал CMC прямо в Ядро? Кто-то из своих… Хорошо бы? Чем он, интересно, понимает и думает? Зеркал в космосе не было.

Непонятно. Искать тут своих — целое дело. Вообще, было бы логично как-то встречать пришедших, ну, экскурсоводом побыть… Ну, вместе посидеть на облаке, ножки, эдак, свесить. Ни-че-го. Прямо, как нелюди. В Аду тоже все было призрачно и тихо: сваренный в информационном котле миф исправно подогревался и плотным облаком спускался на Землю безликими сущностями с черными ядрами. Ну хорошо, а на Юпитере что? Этим Юпитерианцам Рай и Ад не нужен. Было мною вопросов. Ответы протягивали щупальца и звали перестать мыследействовать. Российский философ В. Налимов грозил цивилизации встроенными "распаковщиками смыслов". Здесь это было как-то не принято. Можно, конечно, болтаться в пределах Рая, пока не разберешься, что к чему, но, видимо, канон был другой, и в Рай не тянуло. Воспоминания с каждым днем гасли. Противоречие шредингерского кота здесь имело троичную конфигурацию Жив — Мертв — Свободен. Сейчас он был мертв, а как попасть в "свободен", не знал. Поэтому, наверное, многие души так помыкаются и — обратно на землю, чтоб не думалось… Свободы хотелось. Ее мифа никакой Рай или Ад не транслировали, поэтому люди так четко понимают про Вельзевула и про Бога, а вот про свободу — никак. Нужно этим заняться! Вектор, прошивший ядро и заставивший перестроиться эфирную оболочку, словно бы взорвал его изнутри направлением, и через миллисекунды он уже летел, повинуясь неведомой силе, со скоростью, превышающей системность ядра и оболочки, и Лукас бы умер от восторга этих трансформаций, но теперь Роджер понял, что он окончательно мертв, потому что в таких скоростях не живут, и перекур кончился… и все пропало, если что-то, конечно, было.

Такая векторная алгебра мотала его до 2003-го и выбросила в точку близости к Земле сущность, претендующую на структурных сателлитов, изрядно пощипанную, но не побежденную. Доннерджек отдыхал на электронных страницах и компоновал влияние по образу и подобию своего небесного отца. Круг замкнулся. Скотина Азимов так ни разу и не появился. Никакой ответственности за свои Сюжеты! В информационном пространстве люди только учились "вышивать крестиком": они вышивали сети и ловили ими себе подобных. Чисто — роботы в Раю.

Однажды Желязны зазевался и опустился к Националям. Что-то внутри ему подсказывало, что так низко падать нельзя, можно "век свободы не увидать". Национали напоминали клуб картежников, которые спелись на захудалой станции, где "анизотропное шоссе" вдруг оборвалось, и им осталось играть и тихо ненавидеть друг друга за глупость. Структуры напоминали одна другую эпициклами внутри и полуоторванными щупальцами энергетических канальцев по ободу рыхлого поля. "Не умеешь летать, придурок, не суйся к низшим", — сказал кто-то близко, да так громко, что на момент "веселый Роджер" выдал в пространство сноп искр, чего до сего момента не умел. Электричества было вокруг хоть отбавляй. Грузная энергетическая бабища с лычкой — русская национальная идея — без талии и направления движения, эдакая кукла-неваляшка, шепталась с японской компактной дыркой, вогнутой вовнутрь, словно спрятавшей поверхности от присосок незадачливых свободных частиц, которые, как известно, агитируют за всеобщую структуризацию Космоса, а поймаешь их — чешется ужасно. В своем диверсифицированном сознании Роджер повесил на это место знак "Свалка" и рванулся вглубь, изничтожая по дороге в Никуда память о Земле — планете обезьян и их "придуманных Богах"…

Первый в августе похоронил мать и в сентябре отдал сына в подготовительную группу. Неожиданно для себя он превратил неудобную и далекую от центра квартирку матери в свой рабочий кабинет, отдушину, вотчину, чил-аут. Все близкие и понимающие уходили и оставляли его, Первого, с этим жить. Японцы плодили свое культурное влияние на город, страну, людей. Они устроили экспансию. Первый ненавидел японцев, но без Второго он, как пить дать, проиграет навязанную ему войну. Марина не смогла бы этого понять, она расстраивалась и за русских, и за японцев, он любил ее и многое не рассказывал. Сын болел и слушал его воспоминания о битвах, в которых папа словно бы участвовал и погиб, осталась тень. Мальчик болел и, повзрослев рано, как все болезненные дети не знал, куда ему в этой жизни идти, если папа ушел в далекую битву и там ему больно и плохо. А бабушка просто взяла и умерла. А Мальчику так нравилось приезжать к ней и рассматривать портреты и диковинные вещички на стеллаже, как в музее. В этом мире все было так зыбко, только у мамы глаза оставались в пол-лица, как в его детстве, но в них уже нет веселых искр, а только забота. Вот море — это да. Море было больше, чем все вместе: мама, папа и учительница английского, и бабушка, и город. Группа подготовишек в пять с половиной лет Мальчику не понравилась. Узел галстука мешал и воротничок натер шею. Девочка, с которой он был посажен за один столик, который почему-то назвали партой, сказала ему снисходительно: "Подружимся, тихоня!" Он не был тихоней и не хотел дружить. "Посмотрим!" — сказал он как взрослый. Девчонка надулась. "Ты очень волнуешься за японцев, папа, — сказал как-то Первому его засыпающий Мальчик, — это неправильно, ты совсем не волнуешься за мою ногу".

Сходив к психоаналитику, Первый согласился с тем, что в нем бесповоротно поселились двое: настоящий безумец, который был всегда и боялся умереть от самурайской каши в душе, и Второй, друг, который хотел жить и, вот на тебе — умер. И уже довольно давно. Наследство Второго не кончалось. Марина безропотно сносила странные визиты этих невероятно красивых женщин его Друга, которые приходили ни за чем и оставляли устойчивое чувство, что радость, любовь, семья и работа ничего не стоят.

Это чувство ушло только на те полгода, когда они с Маринкой бросили все и вместе с мамой умотали на пять летних месяцев в Алушту, и Денискиной ноге стало легче, а Первый с легкостью прожил на частной квартирке окнами в сад, и работалось там как никогда. Он ездил в Москву всего пять раз, а в Питер — два. Немногие деньги зарабатывались сами собой. Марина устроилась в санаторий, а мама — в библиотеку. Это был сюр, последний подарок от "Русского мира", который неминуемо съедало заходящее солнце умирающего СНГ. Восходящее Солнце иного неба, вползая с добрыми намерениями и оставаясь во всех клеточках тела безысходностью движения в будущее, не позволило счастью продлиться долго. Чертова Япония! Они вернулись в Питер. И он стал работать много и уже не бывал более в отпусках.

Первый не отследил, когда в доме появился Владлен. Сначала Первый в ужасе осознал, что это Марина его приглашает, потому что он, Первый, не уделяет ей внимания. Владлен появлялся и исчезал. Он был такой противоположностью Второго, что просто жуть брала. И все же похож. За это Первый его терпел. Этот щеголеватый юноша с крупным лицом, томными глазами, рассеянным взглядом наглых глаз и учтивыми манерами оказался богатым и приносил Марине мелочи, от которых она розовела, "вот дурочка". Но приходил Владлен к нему. Первый чувствовал это, потом даже привык редко пить коньяк с молодым человеком из элиты. Однажды они встретились в кабинете — бывшей квартире матери. Гость поглазел на автопортрет Второго и ничего не спросил. Понемногу Первый начал рассказывать о Японии и обнаружил у собеседника недюжинный информационный багаж по международной политике. Поговорив так вечер, Первый сурою произнес: "В структуре, где я служу, такие посиделки не поощряются. Переходите ко мне в отдел. Я побеспокоюсь".

— Спасибо, Сергей Николаевич! Но я заканчиваю аспирантуру только через год. И погоны мне не дадут за неблагонадежность. Я хотел вас спросить про Ямамото, Сергей Николаевич! Он был одним из тех, кто "затерялся" в толпе умерших… Так он до сих пор ставит нам музыку или нет?

— Нет! Тот, кто ставит музыку, — это не ключевая фигура. Ключевые, — кто ее пишет. Пишут группы. У вас есть группа, Владлен?

— Да, Сергей Николаевич. И в меру музыкальная. Мы искали тех, "кто музыкой богат", и нам объявили войну. Один полежал — в психушке, другая — в больнице. Третий попал на международный скандал и плачет по потерянной карьере. Четвертый — я, ищу крышу… Прячу лист в лесу, так сказать.

— Ты словоохотлив, лесник… У меня умер Друг. Этого нельзя понять. Только пережить. Береги друзей. Я похлопочу за твою крышу. Как у тебя с японским?

— Это неродной язык, — широко улыбнулся Владлен.

Сергей засмеялся, впервые после острова Матуа он хохотал долго и освобожденно, как молодой.

— Неродной, говоришь? — сквозь смех произнес он.

Мальчик попрощался в дверях. Первый ходил по комнате и туповато улыбался старому зеркалу. Он наконец-то отпустил эту войну, вину и хну Лидочкиных волос. Еще оставались силы, нужно было стратегировать следующий мир. Что-то он давно не писал настоящих докладных записок на основании настоящей полевой работы. Так что, к делу, "господа юнкера!" Потому что пока мы рулез, японцы уже мар- ширен, а это не порядок-с.

Гном читал получившийся материал и улыбался.

"Современные СМИ настолько озабочены сенсационными формами "подачи" новостных материалов, что сенсационное содержание раз за разом оказывается вне сферы их внимания. Так, о сооружении в Сен-Назере крупнейшего в мире круизного лайнера "Куин Мэри II" мы, похоже, узнали только потому, что на стоящем у стенки завода корабле произошла шумная (то есть маленькая, но с человеческими жертвами) авария. Не было ни одного информационного канала, который не уделил бы десяти строк или даже половины страницы, живописуя подробности падения трапа и гибели пятнадцати не то заводских рабочих, не то преждевременных экскурсантов".

Когда в его жизни появился Редактор, он наконец-то увидел оправу своим размышлениям, которые до этого жили, так сказать, в застиранных джинсах и жилетках с бесконечными карманами, в общем, на дискете с выломанными защитами от записи, потому что тогда шел 2000 год и было только начало очередной электронной эры уменьшения носителей. Редактор не напоминал Веллеровского Гуру, но все равно было приятно быть кому-то жизненно необходимым, числиться неким угольщиком, без которого никак.

Гном с удовольствием грузил информационный уголь. Даже книжки — отдельная вотчина его жизни — стали писаться легче и быстрее из-за потогонной работы на этого бойкого человечка, знавшего Свет и Цвет, но почему-то предпочитающего работать с угольщиками. "Россия — страна умных наемников", — говорил он.

"Нет худа без добра, — продолжалась статья, — поскольку трагедия произошла недавно и была еще не совсем забыта ньюсмейкерами, о выходе лайнера из Сент-Назера в Суатгемптон сообщили вполне оперативно, не забыв, конечно, дать отсылки сначала к истории с обрушением трапа на самой "Королеве… "", а затем и к гибели "Титаника" — этого тоже Гном не писал, он просто язвительно отметил в разговоре про "Титаник" и конспирологические перепевы оного на TV (колдуют же, шаманы!).

"8 января состоится торжественная церемония освящения судна, в которой примет участие королева Елизавета II, а уже 12 января лайнер отправится в свой первый круиз к берегам Флориды. Самый дешевый билет на двухнедельный круиз обойдется в 3 тысячи "евро", дорогие каюты стоят десятки тысяч "евро"". А Гном бы не пожалел евриков, но загранпаспорта у него не было и прописка, подвешенная в Московской области, грозила прекратить свое существование. "Это тоже качество русских умных наемников, — говорил Редактор, — они не дружат с государством настолько, что их легко было купить за предоставление хотя бы и аномальной крыши в учреждении, но вид устного договора и аванса, на который они тут же снимут нехилую квартиру в центре Москвы, уверит их, что жизнь налаживается".

"Пока почти все "в пределах правил". Настораживает лишь строительство британского судна, принадлежащего старейшей трансатлантической компании "Кунардлайн", на французской верфи. Однако верфи Сен-Назера, на которых собирали "Нормандию" и великолепный "Франс", достойны всяческого доверия, а принципы разделения труда в рамках ЕС являются довольно путанными, но действенными" — это уже Гном писал сам, правда, без детективных вставок для читателя. Он всей душой любил корабли, а больше них — только самолеты. И погладить броню или корпус было бы для него не худшим подарком судьбы. Еще более он любил прослеживать судьбы этих птиц, будь она летящая по морю или по небу. Гном также понимал, что случайных больших кораблей в мире не строят, и вслед за Титаниковской серией многие новые птицы моря определят судьбу мира исподволь, как делают это в природе то угрюмые кукушки, то стремительные альбатросы, то сладкоголосые соловьи. А пока мир еще стоял, а не плыл, он, Гном, осторожно украшал своими измышлениями передовицу оплачиваемого издания.

"Недоумение возникает при элементарном анализе тактико-технических характеристик новой "кунардовской королевы". Лайнера, который, похоже, известен кораблестроителям и профессиональным любителям морской истории с начала 1960-х годов. Тогда его позиционировали как QIII.QI— "Куин Мэри", знаменитый трансатлантик "эпохи расцвета", обладатель Голубой ленты, вступила в строй в 1936 г. QII— "Куин Элизабет", усовершенствованная версия "Куин Мэри " и ее лайнер-партнер, была построена перед Второй Мировой войной и реально вышла на трансатлантические коммерческие трассы только в 1946 г. В начале 1950-х годов американцы ввели в строй суперлайнер "Юнайтед Стейс", который стал последним признанным обладателем Голубой ленты, установив рекорд среднерейсовой скорости, превышающий 35 узлов. Компания "Кунард" спроектировала третью "Королеву" — QII1, имея в виду борьбу с "Юнайтед Стейс" на традиционных атлантических трассах, но отказалась от этого проекта в связи с резким изменением конъюнктуры (всепогодный "Боинг-707"завоевал небо над Атлантикой). Вместо нее был построен круиз- ный лайнер "Куин Элизабет II" — QIV, вступивший в строй в 1969 г. На вопросы, что произошло бы, если вместо QIV была бы построена QIII, председатель совета директоров компании отвечал однозначно: крах".

"Внимательно рассмотрим заявленные характеристики новой "Куин Мэри"", — Гном улыбался. Когда он это писал, он хотел строить корабли…

"Водоизмещение — 150.000 тонн. Конечно, для танкера это вполне умеренные размеры (трехсоттысячники строились серийно, есть танкеры и по 500.000 тонн, некоторые проекты приближаются к 1.000.000 тонн), но среди лайнеров подобных гигантов нет. Второе место с большим отрывом занимает "Куин Элизабет I" — 83.673 т. Далее — французская "Нормандия" — 83.400 т, "Куин Мэри I" — 81.235 т, "Франс" — 66.800 т (это судно длиной 315 метров до последних дней считалось самым длинным лайнером мира), "Куин Элизабет II" — 65.000 т.

Главные измерения: длина 345 метров, ширина 41 метр, 74 метра "от киля до клотика", или 17 палуб. Пассажировместимость — 2.600 Человек (это примерно "соответствует стандарту").

Заявленная скорость соответствует трем построенным до сих пор "королевам " и составляет 29,5 узлов при мощности главных механизмов 154.000 л.с. ("Юнайтед Стейс" — 235.000 л.с. при 53.000 т. водоизмещения, "Франс", "Нормандия", первые "королевы"- 160.000 л.с., QIV- Ш.ООО л.с. при 65.000 т. водоизмещения). И здесь, пожалуй, лежит разгадка первой тайны нового лайнера: почему от построен не на традиционной для фирмы "Кунард" верфи "Джон Браун" в Клайдбенке, а во французском Сен-Назере. Форма подводной части корпуса крупного лайнера представляет собой проблему более сложную, нежели профиль крыла широкофюзеляжного самолета. Слишком много процессов протекает на границе трех сред: воды, воздуха и корпуса корабля, чтобы их можно было описать аналитически или просчитать с помощью ЭВМ. По сей день форму корпуса (особенно же — кормовой оконечности) выбирают в значительной мере интуитивно, основываясь на результатах испытания моделей в специальном бассейне и предыдущем опыте".

"Новые русские — идиоты!" — считал Гном. Вместо того, чтобы покупать отпрыску летающие и садящиеся на воду механические чудеса, нужно нанять двух инженеров, которым сейчас под 60, и они будут до вечера играть ребенком в обтекаемость корпусов и в четырнадцать лет воспитают отцу корабела, которому не будет равных. А они нанимают французского учителя и психоаналитика-извращенца, или отдают в элитную школу, где детей учат военному коммунизму под маской дипломатических приличий, потому что ничему другому научить не могут.

"Верфь Сен-Назера проспавшись умением "выжимать" за счет оптимальной формы корпуса не десятые доли узла, а целые узлы. "Франс " конкурировал по скорости с "Юнайтед Стейтс", имея на треть меньше лошадиных сил на валах! Что касается "Нормандии", то создатель этого корабля русский корабельный инженер В. Юркевич говорил: объявленная в прессе мощность турбин была завышена; если бы у нас действительно было 160.000 л.с., "Нормандия" давала бы 34 узла, а не 31,5, как "Куин Мэри". Похоже, тайна минимизации волнового сопротивления корпусов крупных кораблей была решена на российском Балтийском заводе накануне Первой Мировой Войны. Русские линейные крейсеры типа "Измаил " отличались тем, что их заявленная скорость на два узла превосходила скорость, рассчитанную по отношению мощности главных механизмов к водоизмещению корабля. Но "Измаилы" не были достроены, а основные разработчики проекта эмигрировали во Францию.

Иными словами, французы отказались предоставить англичанам методику снижения потерь на волновое сопротивление, но приняли престижный и выгодный заказ на строительство корабля".

А потом зазвонил телефон… Это был не Редактор, звавший выпить, а Владлен из Стаи со страстным голосом… и тоже про корабли.

Он говорил вроде бы спокойно, растягивая слова, но с нажимом, в чем страстность и состояла, впрочем, спросил про дела, спросил про водоизмещение, промямлил, что согласен с выводами "слишком большой", не "проходит каналами" и нам неплохо бы взять на вооружение… и замолчал.

— Ты что у нас по совместительству военный министр, а, студент? — рассердился Гном. Из всей этой троицы элитных мальчиков, интересующихся странным, плюс неизбежная Гурия, Владлен по кличке Агнец был ему непонятен, но интересен до чрезвычайности.

— Нет-т, вы меня не поняли, — отозвался Владлен, — статья прекрасная, но выводы — удручающи. Мы не успеваем-…Даже за Европой, не то что за Японией и Штатами. Так хочется жить в Самой Главной стране.

— Ты парень или обкурился, или хочешь диктатуры! — произнес Гном.

— Нет, что вы, просто я был сегодня на коллегии и виделся с вашим другом, и мне хотелось бы встретиться с вами, поговорить. Меня весьма внимательно слушали, уверяю, вас. Юродивых… у нас уважают. А вашу статью они дочитают до первой большой цифры и все… Дочитали… уже.

Гном, назначив встречу Владлену, аж вспотел. Владлен знает Редактора, был на коллегии, что он там делал, бумажки разносил? Не похоже. Происхождение? Отцы? У Гнома не было происхождения, и его никуда не звали выступать, да и не был он сильно складен в речах. И все-таки он бы сказал им однажды…

Владлен пришел раньше и пил морковный сок, Гном, чертыхнувшись про себя, заказал пиво. После их знакомства со странной встречи в Питере прошло почти три года. Гном тогда решил: забавные ребятишки, думающие, вошел в Стаю гостем и остался.

Они вместе с Владленом насчитали четыре пассажирских порта для подобных корабликов: Шербур, Суатгемптон, Нью-Йорк, Иокогама.

— Разумеется, грузовых причалов, рассчитанных на водоизмещение судов свыше 100.000 тонн, — рассказывал Гном, — довольно много, но их оборудование не оптимизировано для обслуживания пассажирских лайнеров. Чуешь?

— Так что остается вопрос "зачем?", — обрадовался Владлен.

Гном с высоты своих тридцати восьми уже знал, что это — один из тех вопросов, при ответе на которые радость не наступает никогда, а удовлетворение — редко.

— До сих пор "Кунард" предпочитал круизные лайнеры умеренного водоизмещения — 15–20 тысяч тонн, нормально "вписывающиеся" в ограниченные акватории большинства европейских портов, — согласился Гном, избегая быстрых ответов.

— А высокая проектная скорость "Куин Мэри II"? Круизные лайнеры ведь никуда не спешат.

— Да, юноша, — Гном выпрямился, потому что пиво вдруг кончилось, — перед нами техническая загадка: огромный высокоскоростной лайнер, характеристики которого совершенно не отвечают заявленным целям. Кого? Владельца!

А значит, владелец — что? Имеет внутренние цели или же ему их имеют.

— Но как же? Заказчиком и владельцем корабля является старейшая на Атлантике фирма, известная и прославленная… своей осторожностью и умением тонко предугадывать динамику рынка? — загорячился этот новомодный ставленник элит.

"Похоже, за этим ты и пришел, шпион английский".

— Но заметь! — отозвался Гном. — Я не спрашиваю твоих внутренних целей. Ты просто знаком с Редактором.

— С кем? — удивился Владлен.

— С тем, кто редактирует цели, — рассердился Гном, — слушай, ты — дурак или прикидываешься?

— Прикидываюсь, — спокойно сказал юноша, и в его улыбке промелькнуло что-то от английских королей.

Гном не знал, что мелькает у них в улыбках. На портретах они были серьезны, но он точно чуял родство Агнца с тем, чего у него, Гнома, не было.

"Иногда неплохо проснуться Черчиллем, — подумал он. — И никогда более не быть наемником".

— Ну, за Англию, — сурово предложил" он и поднял наполненную официантом кружку.

В его жилах, может быть, и текла кровь короля Артура, но у Владлена это проявлялось внешне, а Гном был "варягом из под коряги", и все это видели…

— Есть два решения, — проговорил Гном, почесывая рыжую бороду, — оба они сложны и неочевидны. — Он прищелкнул языком, потому что любил словечко "неочевидно".

— Ну-у, — аккуратно произнес Владлен, он говорил, словно подбирал предложения по высоте звука, — мы ведь можем помыслить неаналитически, правда?

Гном поперхнулся, "это он, Гном, может помыслить неаналитически, а вот остальные в компании, похоже, за то его, Гнома, и держат… Вот щенок на мою голову".

— Можем! — брякнул Гном. — Ее родимую и будем мыслить.

Далее они вполне сошлись с Владленом на том, что проект Q-III может быть оплачен военным министерством Великобритании, поскольку способен этак за неделю перебросить одну полностью оснащенную дивизию или личный состав двух дивизий на Фолклендские острова или в Персидский залив.

— Претензия ЕС на самостоятельную геополитическую роль? — отозвался Агнец, уже не заикаясь.

— Ну да, как часть "асимметричного ответа" Великобритании и Франции на геоэкономическую стратегию Дж. Буша-младшего…

— И что, Европа на это может пойти?

— Нет, — отрезал Гном, — в том-то и дело, что мы ищем в нации лучшее, а они показывают нам старую козу. Мы хотим честно играть и победить их уникальным искусством, а с нами играют втемную и берут страхом, нашим же.

— И все же новая "королева" оказывается важнейшим элементом инфраструктуры европейских "сил быстрого реагирования", — настаивал Агнец. "Говорит, как пишет, точнее, как я пишу. Как будто они тут в кабаке на Литовском решали судьбу страны! Интересно, он остановился в Астории?"

— Да, — ответил Владлен.

Гном даже не удивился.

— А сколько стоит номер? — спросил он машинально.

— Какой номер? — вытаращился собеседник, словно первый раз Гному удалось сбить его с толку.

— Проехали, — почти злобно произнес Гном, он сегодня уже дважды перепутал Реальности, сначала записал Владлена в олухи. Теперь с этой гостиницей… Поток сознания неслучившейся жизни нужно прекращать, тем более, когда речь идет о судьбах Европы…

"Возможно, военное ведомство интересуется не столько самим лайнером, сколько перспективами его использования в экспериментальных целях. Если Великобритания или Франция предполагают строить военные корабли (например, авианосцы), сравнимые по размерам с Q-III, имеет смысл сначала провести весь цикл корпусных испытаний на пассажирском судне, и в этом отношении "Куин Мэри II" представляет собой уникальный полигон, — об этом я хотел написать впрямую, но Редактор смягчил текст".

— Знаешь, Агнец, — задумчиво сказал Гном, — я годков в 60 устроюсь учить сыночков "нового русского" военно-морской стратегии, а дружка своего найму корабелом, ну мы флот-то в бассейне и отработаем, маневры, корпуса — и детишки будут довольны… И министерства, которые они потом возглавят…

— Я подумаю над этим, — серьезно отозвался Владлен, когда у меня родится сын.

"Нужно, чтоб до этого нас не убили японцы или не наняли к своим самурайчикам", — подумал Гном, но вслух ничего не сказал.

— Ладно, друг, а теперь про борьбу за Атлантический театр, слухай сюда: технические загадки разрешаются, "ели принять как факт, что "Куин Мэри II" — не круизный лайнер, а обычный линейный трансатлантик. А такие — тем рентабельнее, чем больше по размерам и чем выше его экс- плутационная скорость. Тут, конечно, есть возражение, я об этом и писал, что линейные суперлайнеры "представительского класса" не строились уже много лет. В 60-х компания "Кунард" распродала с аукциона весь свой пассажирский флот как неконкурентоспособный. В 1969 г. "Юнайтед Стейс" встал на вечный прикол. Итальянские корабли "Рафаэлло" и "Микельанджело" выведены из эксплуатации в 1974 г., великолепные корабли, кстати сказать. Мечтаю собрать макеты, да все не найти. Ну, а "Леонардо да Винчи" сгорел в 1978 г. и был отправлен на слом.

Чувствовалось, что Агнец в кораблях подкован не был, он никогда не играл в игры, не командовал флотами на склеенной карте, не терял своих авианосцев в бою за Мидуэй…, "и с такими вот нам приходится работать…", — захмелевший Гном был наверху счастья, его слушали, раскрыв рот, он был Вел- леровским Гуру и над ним вместо разрисованного в стильные кирпичи потолка было утреннее небо Перл-Харбора.

— Проблема заключена в том, мой друг, что современный морской лайнер рентабелен, если его средняя загрузка составляет 75 %. Летом корабли и самолеты загружены полностью, билетов через Атлантику не хватает. Но зимой очень трудно найти добровольцев, готовых провести несколько дней на качающейся палубе судна, вместо того, чтобы за несколько часов пересечь океан на самолете. В результате среднегодовая загрузка кораблей не превышает 50 %, чего недостаточно. Таким образом, либо фирма "Кунард" рассчитывает на резкое понижение "границы рентабельности" трансатлантического лайнера — процентов до сорока от полной загрузки, либо же кунардовские аналитики предсказывают значимое сокращение воздушного сообщения между Европой и США, — заключил Гном торжественно.

— А нефть? — спросил Агнец. — Снижение рентабельности может быть достигнуто в случае резкого снижения цен на нефть до 12–15 долларов за баррель, что маловероятно, но ведь корабли можно перевести и на атомную энергетику, пиарить, правда, трудно.

— Да можно просто цены на билеты поднять!!! Компания может на это пойти, национальные рынки упали в единую общеевропейскую систему, спрос возрос, а конкуренция перестала влиять на цены. Нет конкуренции, есть рента богатых стран или богатый пиар отдела Холдинга. Россия так и не успела пожить в капитализме.

— Интересно другое, — заявил Гном так, что за соседним столиком затихли и он понизил голос, — ты представь, что англичане разработали "за террористов", например за "Аль Каэду" или хуссейновских партизан, нормальную тактику борьбы с мировой пассажирской авиацией?

— Ясно одно, Англия не хочет, чтобы ее списали со счетов и строит свой суперавианосец в три приема., но нам вчера отказали даже в ледокольном флоте… Я бы не хотел воевать за Англию.

Потом Агнец долго благодарил за встречу.

"Я всегда воюю за Англию", — подумал Гном.

Дома Гном повесил на стенку фотографию корабля, заплатив за нее уйму денег компьютерным алхимикам из ателье. Потому что они, придурки, все уговаривали его на вид в профиль, а он желал анфас, чтобы корабль шел со стены прямо на него.

"Япония задумалась о войне. Все 47 префектур с сегодняшнего дня начинают составлять планы эвакуации и спасения мирного населения в случае вооруженного нападения на страну. Государственный министр по предотвращению стихийных бедствий и чрезвычайных ситуаций Иоситака Мурата предложил властям каждой префектуры подойти к задаче "творчески". Это означает, что особенности каждого региона должны быть использованы с учетом всех деталей", — прочла Гурия вчера, ей понравилось про "творчески".

Сегодня заметки в Интернете уже не было, а Гном звонил Игорю… "Чуют они все нутром, что ли?" Гурия читала спасенный в директории "Япония-2005", но исчезнувший из мировой сети текст:

"Приказ уже начал выполняться: власти префектур Фукуи и Тоттори озаботились обеспечением безопасности своих территорий. Для Фукуи это особенно важно, ведь там расположены 15 ядерных реакторов. Предполагается, что власти префектуры получат право отдавать распоряжения об остановке реактора в случае внешней угрозы. Это легче, чем сделать пляжи Фукуи недоступными для иностранных шпионов. Известно, что северокорейские спецслужбы похищают японских граждан: половина из них была вывезена именно из прибрежных районов Фукуи".

Прочитав абзац, она от души посмеялась…

Гном как-то комментировал что-то из истории финской войны: "Даже самое внезапное нападение финнов не застанет нас врасплох — мосты они взорвать не успеют!" Во узкоглазые, туда же… Написать, что ли, статью для обывателей и "чайников", пока мальчики в разъездах, — очередной раз удивить отца неженским делом. С появлением внука и в ожидании второго Генерал словно с цепи сорвался — охраняет ее от себя самой.

Еще совсем недавно, между событиями на Украине, Польшей и Нижним, в случайный счастливый выходной, Первый сидел в кресле на веранде, там пахло дымком… Непревзойденная редкость бытия. Тихо и комары. Он читал текст, подсунутый Машкой. Сама она ушла в комнаты второго этажа и затихла где-то с Маринкой в делах и детях. Ее муж, огромный немой мужик, вызывал у Первого чувство судьбы. Он возился с огнем и шашлыками во дворике. Похоже, в мужской работе всех видов он не знал себе равных. Он выбрал себе самую крошечную женщину-майора из всех знакомых Первому майоров и, похоже, совершенно доволен этим. Начальство более чем приветствовало этот союз бывшей таможенницы с известным разведчиком. Разведчик был на пенсии с 37-ми лет, и не было видно, что тяготился этим. Он был похож на тургеневского Герасима, идеальный вариант для уникальных операций, которых на его счету было три, и все успешные. Первый не знал даже того, в какой стране Герасим проявил свой немой талант.

Текст, лежащий перед ним, был странным, как, впрочем, и то начало, которое Маша показывала ему полгода назад. У Первого было такое впечатление, что он читает и в это время уже — все кончено — он не успел предвосхитить, а остальные еще что-то празднуют. Дурацкое чувство непризнанного Мага.

"Роджер был в восхищении. Он был готов возложить лавры, но не видел здесь никакого оным аналога. Он еще не забыл своего Доннерджека, потому что не знал, что по правилам здешнего миропорядка должен был забыть земную жизнь через сорок дней после того, как покинул тело. Честное слово, если бы здесь был какой-то "управляющий орган", все новички выполняли бы правила. Но управляющих он не встретил, монстров и незнакомых структур было сколько угодно. Своих — никого. Способы передвижения он плоховато, но освоил. И тут такое? Музыка сфер, завернутая в адекватную упаковку и посылаемая на землю, словно DVD какое, или какой и у них там сейчас новый стандарт? А он-то, дурак, на земле решил воплотиться в текст. Вот лох-то бездумный! И как он этими текстами с небес разговаривать будет, ждать, пока Мухаммед отыщется? Так это эпох пять прохлаждаться в стратосфере нужно. И не докричаться можно. А этот япошка, надо же. Залег в музыку и созывает своих фавнов прямо на Земле. Те пляшут, вот тебе и роль личности в истории, не чета нашим.

Процедуру знакомства и встречи Роджер еще не отработал, то есть были попытки задружить с монстрами, но искрило, жгло и отпущенная ему вечность, что-то вроде земной жизни, стремительно растрачивалась. Хотелось, прежде чем распасться, поиметь какой-то иной контакт, ну хоть взаимообмен произвести, что-ли.

Сквозь ядро потек в него джаз, бодрый, как Америка 60-х. Это был добрый знак коммуникации, если бы Роджер мог, он бы прослезился. Желязны подобрался поближе и ответил парой блюзовых композиций, решив, что такой способ общения ему приятен, и уже можно спросить музыканта "кто ты?" не таясь, потому что едва ли будет делать из этого тайну существо, не чуждое земной музыки, но уже покинувшее землю и, возможно, давно. Предчувствуя легкую беседу со смехом и искорками воспоминаний, он подлетел совсем близко к объекту: прозрачному, плотному, перевитому кольцу с хвостом, словно завязанной на манер скрипичного ключа нотной записи. "Что ж! Эстетично", — подумал Желязны и вспомнил, что о своем образе за этот земной год он так и не позаботился и торчал во все стороны сгустками волокон вокруг слабо прикрытого от воздействий ядра.

— Янки! — уловил Роджер что-то вроде речи, — Русвельта! Капута! — словно в детском дурном стишке услышалось ему, стало тревожно, оболочка вокруг ядра неплотно с зазорами, но села в оборону, обнаружив даже некоторую связность, прикрывая запасы бесконечности, включив локацию, в общем, приняв тот немудреный набор мер, которому молодой небесный объект учится рефлекторно, обнаружив вокруг плотное движение и разносортное существование, небесных тел разной тяжести, плотности и амбиций.

— Поздно! Защита сработала поздно. Нырять через время он еще не умел. Во все небо распласталось перед ним изжелта туманное облако, жуткое, как раздутый под микроскопом кишечник больного дисбактериозом. Если этот музыкальный придурок носит с собой эгрегор уровня 17, то я, похоже, сейчас умру дважды. Его приняли за Рузвельта? Вот это новость. Интересно, за какого? Масса обволакивала. его, и он вспоминал машинально, обрывками, хотя ему казалось, что он снова в теле человеческого существа. Группа Лэнгли… Вот те и Лэнгли. "Вот идет веселый Дигель… вдоль по рейнским берегам". Желязны не отреагировал на то, что отсос бесконечности включился, и отростки, ставшие его временной и полюбившейся плотью, пусть и немного электрической, мягко отрывались и уползали в область громадины вселенского желудка. Правильно! Если кровь выпускать в ванную и медленно, это совсем не больно, как уснешь. Вот гады! Неужели они оставят мне сознание и память! Сволочи! Кто ж это, черт вас возьми, и разнеси в прах эту мерзятину! Азии — и — мо-о-о-в, где ты, старый пердун, ты что нам обещал Второе, мать твою, основание и-и-и…

Эгрегор, который объект "Адмирал" 1943-го года издания, призвал на деструктуризацию зазнавшегося янки, в сущности, представлял собой японскую национальную идею, обросшую за годы пребывания в стратосфере моллюскообразным панцирем из бесконечностей случайных лохов, которые, балансируя на обрывках воспоминаний о своих жизнях на земле, стремились всю свою бесконечность утилизировать на пользу какого-нибудь знакового ряда, который вдруг да и проявится озарением на грешной планете Земля. Эгрегор собирал души без особого разбора. Национальный признак интересовал структуру в последнюю очередь. Воспоминания об американском, российском и германском прошлом падали вниз и сгорали в атмосфере, создавая в головах людей, на земле живущих, чувство обреченности за тот или иной народец. Эгрегор был коллекционером. Особливо японский. В стратосфере ему мало кто мешал. Российский брат по структуре и задачам таскался где- то по высшим сферам, возрождался и трансгрессировал сквозь черные дыры, связь с русскими душами не поддерживал и только вываливал иногда на головы несчастных "прихожан" мусорные сказки о Марсе, судьбе-индейке, миссии махатмов у Ленина и величии русского Духа.

Ямамото, став текстом музыки, давно понял, что русские победили их, японцев, и улетели полвека назад, а оставшиеся души — пусть поделят по-братски более приземленные властители. С американским нацпроектом они играли в небесный биллиард и выигрывали случайно перехваченных душ другу друга.

Азимов перестал беспокоить его. Этот четко был ориентирован на индивидуальную стратегию. А Ямамото предпочитал союзников. Он расплатился бесконечностью и стал звукорядом за то, чтобы еще раз сыграть на мировой шахматной доске этой цивилизации за Японию, и его не интересовал результат; победы и поражения казались одинаковыми выбросами энергии, а вот игра и ее ход, структура и эстетика завораживала, оставляла нечто срединное между жизнью и смертью себя и целых народов и не могло не вдохновлять, как вдохновляет развитие во имя чистоты эксперимента. Жителей нет, но законы вашего мира неукоснительно соблюдаются". Ямамото не боялся слиться в общий котел, стать половинкой чужого пазла, забыть, реструктуризироваться, он пока избегал всего этого и готовил свой план, отчетливо сознавая себя мальчишкой, сидящим в песочнице с деревянными солдатиками. В небесной песочнице. Девочка-медиум вполне сносно транслировала его музыку в управление войсками. За последние 5 лет, очень короткий для небес срок, он внедрил свою музыку в каждую из земных стай. Коллективный разум земных существ при жизни ему был чужд, но он забыл об этом. И композитная психика его вооруженных группировок воспринималась им как обычное явление. Мелочь. Должны же они достигать чего-то сами. Вот — придумали игрушку.

Азимов явился. Ямамото прятался за плотным ковром со- телодвиж'ений японского эгрегора и наблюдал, как тот осторожно пытается отщипнуть у Монстра то, что осталось от товарища".

В его "умном танке" не хватало нескольких позиций. А без них танк, вестимо, не поедет. Не было также и осмысленных команд относительно направления движения. А время разбрасывать заколдованные камни в чужие вотчины стремительно проходило. А собирать нужно было сразу несколько разных аналитических групп с их же "рабочими лошадками", то есть терра-группами. "Лошадки" должны были пастись до времени: учиться, работать, расшифровывать тексты и считать балансы, рисовать графики и лепить политические бюсты, а потом вдруг повернуться всем вместе — и в галоп, куда велят аналитики. При этом бесшумно и тайно.

Группа Горского фактически работала на него. Там только Гном гнул свою линию, и на него не было авторитета возраста или служебного положения. Не хватало пророков и менеджеров по пророчествам. Не хватало банальных адъютантов всем аналитикам, желательно "преданных без лести". Не хватало времени на латание общего информационного поля и подтягивание нижегородских, которые все время отставали. Не хватало транспортного мобильного ресурса и денег. Все время. Не хватало культуры привлечения разовых "спецов" и механизма их отправки обратно на их рабочие места без стресса: "никуда не уйду, глоток воздуха дали, сволочи, и выгоняете!" Не хватало глотков воздуха и дыхания "рот в рот" с другими группами. Не хватало других групп с другими ответственными за их жизнь и спокойствие. Не хватало спокойствия. Не хватало Машки на все города и все командировки. То есть не хватало клонирования. Не хватало узлов должностной решетки, пропускающей "свои потоки".

Была музыка. Самодействие. Игра. Юмор. Доверие и огромное количество совершенно ядерных мозговых извилин. Были книги, связи, нити, тризовские способы преобразования информации в приказы, несколько приличных должностей и статусов и несколько по-настоящему живых отцов.

С начала года Гном все еще сильно маялся без Редактора. Все, кто пришел после, так же и уходили, оставив его безучастным к полученным деньгам или брошенным проектам. Анечка вышла замуж и уехала в Венгрию. Он перестал обрабатывать в Интернете Мировые войны, несмотря на изобилие читателей и почитателей. Он остался волком- одиночкой и появлялся у ребяток только затем, чтоб видеть Гурию. Она стала респектабельной молодой мамашей, ждала второго и, конечно, сына. Ничуть не располнела, ела суперполезные продукты и поила его невероятным джином. Однажды даже горько плакала у него на руках, потому что "все они сволочи". Вот с этим Гном был абсолютно согласен. Сознавая, что встречи "про трупаков", а потом и "про японцев" являются его единственным волнительным выходом в мир, Гном ходил перед визитами в парикмахерскую, вычищал ногти от машинной грязи и надевал выстиранные джинсы.

Последний раз они виделись перед летом, и вчера Гном ужасно обрадовался приглашению "на обочину". Мальчики возмужали. Устаканились в должностях. Нашли себе кумиров и частично женились, кроме Владлена. Агнец надел погоны, но в них ни разу не являлся. Когда-то именно он свел Гнома с мужиком, своим Шефом, на "поговорить", и Гном ощутил смутное беспокойство, какое случается у героев Агаты Кристи, когда они въезжают в незнакомый дом, а там, оказывается, много лет назад… Это тоже было вначале лета. Гном закончил очередную книгу и сменил очередную машину. Этот форд бутылочного цвета, старенькая, плохая, в сущности, машинка, понравился Гному невзрачностью окраски.

За это лето случилось все-таки несколько полезных встреч. Сейчас, после Владленова шефа, Гном понимал, что все визиты выстраивались в причудливую цепочку нужных кому-то трансакций. Внутренний Черчилль стремительно указывал на Восток. Молодая японка с профилем Багиры, шеф с японской книжкой про романтику старых боев, погибший Редактор, вечное суши на всех столах, старушечка Гиппенрейтер, сказанувшая ему про их методологического лидера и его смерть, и немедленное всплытие потом этой деятельной философии в Японии, тут же воткнутой в производство Будущего и военной техники. Вроде как за одно. Все они за одно, а вот он Гном — за другое.

У Гнома сложилось такое впечатление, что "наши узкоглазые сушиеды" тянут из европейской цивилизации все что ни поподя, и уже собрали свой пасьянс мирового господства, чтоб Америка только и сумела развести руками "Здесь нечисто играют!". А Россия грустно погибла с мыслью: дык, мы это все сами знаем, эх-ма! Россию было жалко. А наблюдать заокеанского островного монстра — противно. У Гнома была своя эстетика, и японской он не хотел. "Идею с Великим Щедровицким можно бы и ребяткам подсунуть, вдруг он еще задаст нашим "трупакам" там на небесах? Интересно, что там делает Черчилль? Разобьют нас японцы, — пообщаемся", — подумал Гном. Назавтра у него была назначена парикмахерская, баня и поход в магазин "Джинсы". Ночью ему приснился неистовый Щедровицкий, который вполне конструктивно возражал Азимову на его "Второе Основание". А днем можно сходить в Шереметьевский послушать японских фиф на молодежной встрече антианимашников.

На этой встрече Гном был ранен, депрессию как ветром сдуло, но здоровье подорвалось конкретно.

У Игоря должен был родиться сын, уже вот-вот. Счет шел на дни. В прошлом году он понял, что научился по-настоящему ненавидеть Будущее, которое сделал сам, построил мир для сына. Приложил усилия и удержал рычаг. Он остался в стороне от публики, и его не убьют подонки, которые охотятся за настоящим и присаживают оное везде, хотя оно уже сдохло и корешки отвалились. ФСБ оказалось способной к выживанию структурой. Они сейчас шагнут в будущее при оружии и осмотрительности. Но было тошно. Программе "государственные дети" исполнилось в этом году два года. Вполне способна, чтобы почистить грядущему ботинки.

"Детский век" внедрялся в мир с опозданием. Впереди маячили японцы со своим познанием смерти. Гурия стала капризной и просиживала у постели раненого Гнома все дни напролет. Тот был счастлив, а вот Игорь — нет. Не пристало беременной женщине таскаться в больницу к олуху, которого не возьмет ни одна система за неорганизованность и несвоевременность интересов. Еще и преступника. Конечно, японцы подыграли им. Иначе все пошло бы прахом. Затаскали бы всех и, причем, свои. Старинное братство русских евреев-обналичников спасло их с помощью старой занавески и собственной старости. Еще Игорю не нравилось, что Гурия посещала эти собрания прогосударственников. "Декабристка, блин! С цепи просто сорвалась! Уроды!" Стало модно посылать выпуски дипломатических корпусов на практику по уходу за младенцами. Страны умилялась фотографиям бравых лейтенантов с трехмесячными чадами. Красный Крест пел им гимны на всех языках. Телевидение возмущало умы не тем-де, качеством бетона. Но пока падали только аквапарки. Ни один кондоминиум не рухнул. А города-миллионники построили свои муравейники без разрешения в рамках местных бюджетов и тем решили проблемы гастарбайтеров. Заодно и прихватив на обслуживание ремитанс. Это — после кризиса недвижимости и реформы ЖКХ. Как раз тогда Игорь и пробил этот региональный проект, несмотря на угрозы "этиков", "антимашек" и "антипетек", гуманитариев, либеральных интеллигентов и просто старую сволочь. Но было поздно. Государственники уже сделали все сами и, притом, типичное НЕ ТО. И стоило ли терять безвозвратно кормушки и кадровые перспективы?

Демократы обсиживали их со всех сторон про незаконность и фашизм. Дети переписывались СМСками с такими скоростями, что Игорь стал бояться не успеть к пункту собственного Призыва; похоже, Гурия освоила этот флеш-метод и теперь дразнила его по вечерам играми в СМС-ассоциации. Мир ускорялся. Умер Петя. Мать переехала в Москву, но у них бывала редко и с Гурией не сошлась. Елка уехала в Стокгольм и писала Гурии, а не ему. Значительное время занимали дела денежные. Почему-то они, кроме него, вообще никого из семьи не интересовали. Он подустал быть справедливым и креативным, ласковым и предприимчивым одновременно. Владлен стал его раздражать. Игорь подумывал об отъезде в Европу: житие рядом с Этной казалось ему вполне приемлемым делом. Старушка Европа звала на последний пир, и почему не принять участие в Крестовом Походе в последнюю очередь? У него все хорошо с совестью, он все сделал для своей страны дураков и сталинских соколов, они вырастут и выстоят против самураев, но он бы не хотел при этом присутствовать, он лучше прогуляется с сыном на Этну, и древние боги покажут ему теплое небо земли. Гурия говорила, что вулкан — это рот. Да, только от его огненного поцелуя умирают. Группу нужно было распускать. У Игоря назрел кризис. Тем более, что Сергей Николаевич, фактически, определил им харизму, которая до этого формировалась коллективным мнением.

Тот год был проще и понятнее нынешнего, до Украины оставалось несколько больших размашистых месяцев. Однажды Первый сидел в конференц-зале и слушал знакомый голос, но не узнавал лица, кто-то из своих был, солидный, но он не мог вспомнить кто.

"Итак, в полном согласии с законом демографической деградации индустриальной фазы развития в Японии резко сократилась рождаемость, исторически довольно высокая. В перспективе это приведет страну к тяжелому промышленному кризису, поставив перед тяжелым выбором между поэтапным демонтажом экономики и привлечении в страну значимых количеств китайских иммигрантов", — вещал докладчик.

Первый тогда даже заскучал. И не узнал. Или не хотел, боялся узнать. Его отдел категорически не волновали тогда эти "куклы для взрослых", изобретенные япошками, чтобы переключить свои доходы на взрослого покупателя, раз намечается "дырка" в поколениях. Зачем начальство собирает их на эти публичные форумы с публицистами от сохи? Докладчик ему не нравился уже тем, что проходил по ведомству иностранных дел, а теперь вдруг подался в независимые "лекторы под заказ". Годом раньше Первый был в Японии и видел это коммерческое чудо, машинку мечты японского шестидесятника. "Да и про китайцев все не так однозначно".

Все аргументы докладчика Первый тогда угадал и, наконец, вспомнил, где его видел. Этот тип носил ту самую кличку Редактор, и в свое время долго бомбардировал прессу "распадом ЕС", причем массированно и остервенело, печатая во всех источниках материалы для всех электоратов, словно разыгрывая гигантскую избирательную компанию, но не "за", а "против". Причем никакой Березовский, Павловский, Островский и какой там еще псковский за ним и близко не стояли. Это был опасный чудак, снятый с дипломатической работы за неявные обстоятельства, выживший при этом, оставивший себе связи за границей и неоднократно выезжающий туда частным лицом. "Наш департамент не ловит мышей, а ловит лохов, — говорил Шеф. — Скоро у нас в системе будут преподавать отсидевшие срок бандиты". Демократизация процесса его угнетала. Гуманизация органов уже не веселила. Шефу, видимо, хотелось в Бусидо. В Кодекс. А Первому — на море. Он не узнал Афанасьева и не сложил дважды два. Он не ловил мышей. Он поддался системе, которая отвергает…

А лектор разливался ироничным соловьем:

"Взросление человека обычно сопровождается развитием его эмоционально-волевой сферы. Это, в свою очередь, формирует социальные убеждения, картину мира и выстраивает схему взаимодействия сознания с бессознательными психическими процессами. "Упаковывая" свое бессознательное в приемлемую для общества форму, человек социализируется.

Другими словами, взрослея, индивид повторяет историю формирующей его культуры — от глубочайшей древности до индустриальной современности. Само собой, этот процесс идет не очень гладко, и подобно тому, как в замкнутых горных долинах, находящихся в стороне от торговых путей, на века могут застыть реликтовые формы экономической жизни, где- то в мышлении "застревают " реликтовые формы психической жизни. Обычно, такие "островки " изолированны и не оказывают заметного влияния на поведение человека. Они даже выполняют социально полезную роль, помогая ему поддерживать контакт со своими детьми".

"Ну, не дурак, конечно!" — подумал тогда Первый, сбросил невежество системы и вспомнил сына. На миг ему показалось, что если бы Второй был жив, Мальчик привязался бы к нему и ходил бы за ним как привязанный. Второй связывал людей с собой, а потом взял и ушел, предатель! Он ревновал Мальчика к ушедшему Второму. Чудно. Опять пора к психиатру.

"Собственно, "фабриканты" игрушек всегда ориентируются на контакт не столько с самим маленьким ребенком (который неплатежеспособен), сколько с теми детьми, которыми когда-то были его родители. Однако до сих пор такие обращения к абсолютному прошлому в психике человека носили сбалансированный характер и не влияли на структуру личности. В конце концов, отец лишь испытывал мгновенную радость от покупки, а играл в машинки (паровозики и т. п.) его ребенок".

"Хорошо говорит, собака!" Да и сотрудники кивали головами в знак согласия с простым стилем изложения, усталые сотрудники от путаных докладных записок и голословной аналитики, — и Первый понемногу отключился от теплого дыхания воспоминаний о сыне, от холодного дыхания воспоминаний о Втором и вернулся в тему. Воспоминания ложились на электронный текст голосовыми файлами, словно Афанасьев говорил все это вчера.

"… направлена непосредственно на изменение психического баланса потребителя, на принудительное пробуждение во взрослом маленького ребенка", — тут он, кажется, перебил лектора, но запись не отразила….

"Это опасно с точки зрения личностного роста, поскольку обращение к реликтовым формам психической жизни приведет, скорее, к возрождению детской деструктивности (асоциальности), нежели детской креативности", — что-то такое сформулировал Первый вслух.

Лектор не удивился реплике с места и поддакнул: "Да- да… Маньяк — это человек с "взрослыми" возможностями и "детской" эмоционально-волевой сферой".

Лекция длилась еще 15 минут, потом они поговорили с Редактором в курилке, тот был доволен, протянул визитку с инициалами, без департамента и профессии, зато на трех языках. И там Первый все понял. И узнал… И склонился в воображаемом поклоне, хотя нынешнее начальство, похоже, не жаловало бывшего. Тот недолго и прожил… Остался легендой. И теперь какой-то Гном подсовывает ему статейки. А Первый и рад ворошить "японский детектив".

Миса спускалась с гор медленно, не потому что устала, а потому что хотела растянуть этот час свободы. Ветерок дул ей в лицо, и волосы развивались, падая на глаза. Она не закалывала их, она просто шла навстречу городу, вот он уже виден, подступает своими бензоколонками и домиками на шоссе. В машине придется переодеться в форму, которая очень идет ей, но ненавистна, потому что требует ежесекундного выбора и действия, пока не упадешь и не заснешь на недолгие шесть часов, а так хочется пожить бездумно, как ветер.

Русские такие странные. Они совсем не умеют работать и выбирать из лишнего нужное, как она, но проколы в небе даются им легко, как вдох, и они тащат оттуда все подряд, заставляя ее, Мису, кропотливо сверять их фантазии со своими выверенными сеансами связи. Она хотела быть историком, а не военной. Она хотела. Когда нога вступила на асфальт, "хотела" кончилась, Миса села в машину, переоделась за минуту десять — невероятно медленно — и рванула к офису на краю Осаки: невзрачному, как их жизнь, заросшему кустами подъезду с глазом и грифельной дверью, где нужно было оставить отпечаток, чтобы войти, а иначе просто перемажешься об закрытую, обшарпанную, заплесневевшую местами дверь. Глупость. Все вокруг знали, что сюда ходят военные. Они же в форме. В комнате она повесила френч, села за стол и стала быстро писать. Когда ей приходилось сдавать диктофонные отчеты, она смущалась. Письменная речь была ей близка со школы. Она не ошибалась в словах, не путалась в метафорах и обладала таким холодным и одновременно ярким стилем изложения, что учителя прочили ей литературную карьеру, но ее саму недолюбливали, как обычные люди не любят то, чего не бывает. Она не ошибалась. Не болела и не пропускала уроков. Раз в неделю она помогала матери в саду. Отец приходил в день рождения, мялся, дарил невзрачный подарок, сидел ссутулившись за столом, потом оставлял матери на столе конверт и исчезал на год. У Мисы не было подруг. С десяти лет гуляла она с парнем — инвалидом. Возила его на коляске, помогала с заданиями и целовала в лоб на прощание. Он любил ее. Поговаривали, что когда она уехала из Осаки учиться в Токио, он придумал себе жуткую гимнастику и стал понемногу ходить, устроился работать в бар и в свободное время искал ее повсюду. Она писала ему письма один раз в год, без обратного адреса. Ровные, подробные и спокойные, как поцелуй в лоб. Единственное, чего она опасалась, когда появлялась в Осакских горах, встретить его на бензоколонке, где оставляла машину. Такие истории любил сочинять писатель Мураками: он работал на их департамент и считался независимым экспертом, то есть важной шишкой.

Миса не раз встречала монахов, настоящих мудрецов, они попадались ей в разные периоды жизни, и она воспринимала эти встречи как знаки дороги, вешки, показывающие, что она идет правильно. Некоторые говорили с ней. Один посмотрел недолго и ушел в скалу, как сгинул. Кто-то в четырнадцать лет сказал ей, что нет высшей радости, чем общаться с Богом. Она поверила, и вот теперь общалась с погибшим на войне Адмиралом, который шлет ей музыкальные послания с небес — одно другого чуднее. Военные ценили ее опыт и дисциплинированность. Некоторые пытались ухаживать за ней. Она спала иногда с Ата из Нагато. ТА-группы встречались, обменивались новостями, иногда устраивались вечеринки. Ата был ее старше, и ни о чем не спрашивал. Ей нравился секс, Ата и ежемесячные долгие прогулки по горам в поисках "сигнала Ямамото". Так называлась ее индивидуальная программа выхода на орбиту мирового сознания. Писатель Мураками объяснял на весь мир про два разных отражения реальности "до" и "после смерти". Миса попадала в несколько таких отражений и, по правде сказать, не слишком задумывалась, жива она теперь или нет. Мураками работал на подразделение АУТ. Он никогда не приходил на встречи, а спокойно делал свое дело дома, бегал и плавал в свое удовольствие. В него никто ни разу не выстрелил. Просто наваждение, а не эксперт. Благодаря ему аутлюди знали Японию так, как нужно было знать. Самыми болтливыми и беспечными в системе АГРКК были аут-мультяшки, хотя работа у них была адская — они переписывали на аут-языки символы японского Будущего и дозированно впускали во внешний мир Америки, Европы и России. В последней анимэ смотрели особенно охотно, но эта была плохая для трансляции страна, в ней образы перерождались и путались с местными архетипами и вылезало нечто совсем не похожее на творения 5-го отдела, Аут-пиара. Специалистов по России в АГРКК было много. Они ссорились. Это было развлечением для сотрудников всех остальных отделов. Словно русские заразили их пустыми разборками, пока японские спецы занимались русскими душами. Миса два раза была в западной России, в Москве и Санкт-Петербурге, и бесчисленно — на Сахалине и на островах. "Адмирал" ничего не говорил про русских, казалось, его интересуют только общие линии Пути, а вовсе не то, чтобы японский культурный феномен вежливо и аккуратно почти без всяких ракет утвердился в этом варварском мире. Америка пыхтела в своей новой доктрине нового Монро. Они сильно откатились назад и теперь укрепляли рубежи. "Не глупо, кстати", — думала Миса. В Европе бушевал кризис управления, она сползала в новый феодализм, и никто иной, как Япония, должна будет управлять всем этим беспорядком. У США все же еще есть свое Будущее и теперь с ними будет честный бой с привлечением всех сил земных и небесных. Но сначала нужно- взять под контроль этот европейский базар, эстетика которого оставляла желать лучшего. Неизвестно, сколько таких адмиралов за облаками поддерживают Россию. "Интересно, когда я уйду, узнает ли меня старый адмирал?" Мысль была лишняя и крамольная. Аналитику — ни к чему. Она растревожена. Ата не будет две недели, он в Париже, пасется в Лувре, а она здесь потеряла покой и вспоминает прошлое. Миса закрыла компьютер, переоделась и вышла в сад. В бассейне плавало несколько сухих листиков. Миса нырнула и завертелась от стенки к стенке, умножая скорость. Вода была холодная, как в осеннем море. Когда Миса вылезла, бодрая и собранная, она почувствовала на себе взгляд из-за деревьев, и в ту же минуту на нее скатилось что-то невысокое, свалило ее с борта в воду и, упав сверху, начало топить. Миса напружинила шею и, вывернувшись из цепких рук, всплыла, хватив воздуха. Сверху на нее глядели два глаза, фигурка была завернута в темное. "Дети!" Миса никогда не хотела детей. "Их двое", — поняла Миса, она нырнула и выплеснулась за бортик слева, в дальнем углу. Детишки стормозили, сверкнувший в воздухе металл не мог быть пулей. Самураи хреновы! Ата культивировал этих ниндзей уже два года. Вот, допрыгался. Девчонку она, кажется, убила: по крайней мере, та не всплыла, вторая фигурка метнулась к забору и на странном приспособлении взлетела вверх. Солдаты потом осмотрели его, напоминало смесь лодки — байдарки и металлических качелей, но эффект катапульты был. Охранники сами виноваты. Девчонка могла бы остаться живой. По виду лет двенадцать. Миса посмотрела на труп мельком. Сержант поклонилась ей и подала полотенце. Это было не ее, Мисы, дело, кто у них дежурил и кто виноват. Она ушла к себе. Дети представляли угрозу. У них в Японии было даже хуже, чем в Америке. Там дети выбирали себе более обеспеченных родителей и преследовали настоящих за их любовь. Называлось дурацким словом "харрисмент". Там просто набедокурил Фрейд, и теперь все это выплыло, а чистку огромного американского организма Randиpyющим элитам изнутри было сделать "слабо". Тут нужен Геракл. У японцев их первый трактат о Будущем, обязательный для ознакомления аутов, назывался "Frontier within", то есть первоочередные задачи — внутренние. Ну, боги с ними, с гегемонами. Сидят за своим геополитическим забором, который устаревает на глазах. Вот совсем как эта ограда, и защитное поле, и прочая электроника. Миса не позволила мысли о том, что девчушка — чья- то дочь, подойти на расстояние выстрела. Выстрел был внутренней жесткой перезагрузкой, она оставляла ее на час перед сеансом. Нечего разбазаривать себя. Сгущение событий превысило вчерашнюю норму, но Миса знала, что в день сеанса бывают брызги. "Она была чья-то дочь", — сказал старик у дороги. "Черт, начиналось"… и опять помимо ее воли. Хотелось симфонической музыки, записанного с небес транса богов или джаза — этой чудовищной американской обманки, на которую ихний жирный Левиафан купил весь мир, назвав его свободным. Джакузи привела ее в чувство, потом она сделала мимическую гимнастику и вернулась к компьютеру. Русский писатель Достоевский никогда не родился бы в современной Японии. Когда она прочла Достоевского, она поняла, что русские проиграют. Это было хорошо для грядущей войны. Страшно оказалось другое — никто в отделе не знал, как они сумеют утилизировать поражение. Ее начальник был этим озабочен, Миса вежливо делала вид, что не читает его мыслей. Он вежливо позволял ей молчать. Система подчинения в их подразделении была срисована с русского домена, безвременно погибшего в сибирском городе Красноярске в начале 2000-х. С тех самых лет японские аналитики изучали не изобретения русских умельцев, а российские кучки, группки, фирмачки и кружки по интересам. Это было экономно. Можно посмотреть, как развивается: нужно взять, остальное отвергнуть, — понять базовый процесс и вставить в разведгруппу именно его, а не сопли вокруг коммуникации. Из исследований по культуре тоже падала приличная добавка к методам по развитию у себя уникальных способностей. Несколько русских учились с ней в Токио. Потом один сильно просился работать на Японию, интересно, как он это себе представлял? Тыкался в официальную прессу. Его быстро убили. Он был самый дурной из группы. Две женщины не выдержали японской безупречности и умотали в Европу. Миса была тогда слишком занята, чтобы прослеживать их судьбу. В Санкт-Петербург она попала по делу о "мировом кризисе". Петербург был щедр на галлюцинации, но их никто не ловил, люди отталкивались от стен потемневших дворов-колодцев и жили в культуре, расписывая старыми мыслями обветшалые стены. Но Они имели Души. Все до одного русского, которых Миса встречала, даже отбросы общества. Но они совсем не растили в себе Духа. Воинственность их заканчивалась как пшик разбитыми челюстями и слезами за случайно убитую чеченскую куколку с гранатовым поясом. "Не воспользовалась, эх-ма, все там будем!" Вице-консулом по культуре в этом городе Миса не стала, что-то случилось в управлении, и ее отозвали. Правильно. Она тогда читала по- русски довольно медленно. Положив на свой написанный текст семантический ключ, Миса подсчитала результаты, ввела их и открыла синтезатор: минимализм, размешанный с визгами рвущейся стали, — вот вам и все послание. Впрочем, ключи к расшифровке сигналов она всегда подбирала во сне. Миса приняла препарат и выключила аппаратуру. Ее день неудержимо кончался, завтра коллективным медиумполем они завершат еще один штрих своего плана. Ей приснился мужчина с рыжей бородой и густыми косматыми волосами, он ее бил. Лицо превратилось в кашу. Управление сном рухнуло, и горбатая реальность 2008 года врезалась в ее тело, как насильник.

Кто-то сканировал ее мозги. Кто? Сон затягивало голубым шлейфом, он тянулся от дымовой шашки. Итальянский мачо стоял на краю степи и ржал, как конь. Было душно. Когда Миса проснулась, здание горело. Это было благо по сравнению с картинками из сна. Она схватила оружие и выпрыгнула в окно. Никто не суетился. В бассейне плавали горящие пятна, с периметра стреляли вовнутрь. Чертовы дети! Выиграть у русских было легко, трудно унять своих, и совсем невозможно — утилизировать. Можно открыть им дверь и выпихнуть вперед, но тогда они будут возвращаться и устраивать нам "чистки" в качестве Хеллоуина. Так считал начальник. Своего младшего сына он пристрелил в прошлом году. Старший ушел в их систему и был успешным агентом.

Через несколько минут все было кончено. Она села в машину, нащупала флешку в кармане пиджака и помчалась в другой офис, потому что еще нужно было работать. Утилизаторы спасут ее форму и ноут, а флешки дружили между собой уже два года, и это изобретение Миса находила очень полезным. Форма держалась Меньше. Уже пять комплектов за этот год были испорчены в различных приключениях. Завтра нужно заказать еще один, съездить к короткорукой Юю, и пусть она своими толстенькими пальчиками обмерит ее, обтрогает и запишет заказ. Средневековая система, почему нельзя сшить ей десяток форм сразу? Дурацкий ритуал. Что-то от Жизни, которой становится все меньше. В машине заиграл торжественный Бах. Раньше боги посылали на землю приличную музыку созидания, а теперь какофонию спонтанных переходов. Было бы хорошо научиться летать и писать историческую летопись разбившихся крыльев и опаленных солнцем героев, а не воевать каждую минуту со своими детьми, чтобы потом слить, наконец, их пыл в войну с Россией, которая, по иронии судьбы, летать умеет, но забывает признаться в этом на саммитах большой десятки.

Однажды Первый взял двухдневный отпуск и просидел в квартире матери. Думал. Двое суток — огромный срок. Наврал Маринке, что уезжает. Она не поверила, но все поняла. Она — лучшая из всех. Отключил мобильник. В среду, на второй день, его нашел Владлен. Величайший Хам. Проговорили до ночи. Прояснилась ситуация с японскими туристами, японскими театрами, японскими сушами и японскими методологами. Последние виделись изрядно заимствованными из России. Плохо лежало, стало быть. Вот и технологизировано на чужбине. Все складывалось, как направленная экспансия, бескровная "революция культур" и отстрел тех, кто против. РЭНДовцы величественно спят, как всегда. Документ, который узкоглазые называли "Фронтир внутри", потихоньку выворачивался наружу, втягивая в себя мировой ресурс развития. Первый тупо и в одиночку планировал войну. Бесполезно пугать Шефа и начальство угрозами. Они — пуганые. А вот план действий — это всем любо. Придется сверстать его и отдать даром. Вроде — за Родину, как в матушкины времена. Он твердо выучил, что коды противника нужно знать в лицо, и еще не помешает родить в застенках бывшего КГБ "хомяка, который все пожрет".

Первый считал экономику, потому что привык ее считать. План придется строить на ней, родимой. А потом придется позвать Терпандра и начать операцию. На роль Терпандра в правительстве страны у него намечалось две подходящие кандидатуры. А коды ему подскажут эти богатенькие сынки. Им тоже намазана эта Япония на волнительное место? Или чувство опасности его с ними роднит? Теперь уже неважно. Нужно успеть закрыть этот вопрос в АТР, пока сын не вырос. И прекратить эти "детские дела", эти "цветы для Элджерона", рассаженные для всего мира, чтобы запутавшиеся подростки, нанюхавшись их, начали убивать отцов. Благодарю покорно за такое будущее… Нет у меня для сына "другого глобуса", "и я употреблю свою свободу, чтоб…"

Владлен был согласен. У него удивительно четкая позиция для юноши. Хотя юноше под тридцать. А ему, Первому, тридцать шесть. Это его год. Придется на неделю превратиться в Генеральный штаб бывшей Империи, хотя у него нет Генды, и шесть авианосцев все еще не стоят во Владивостокском порту.

Что-то случилось там, в России, с этим русским рыжим. Сейчас Миса нарушит субординацию чувств и поднимет по кодам события последней недели в Санкт-Петербурге.

У русских был принципиально иной подход к информации. Они — старьевщики, собирают все подряд. И нужное, и лишнее. Тащат наугад и развивают до небес. Теряют время, создают невероятное в тусовках во имя Ничего. Это злило, потому что Миса не умела "во имя Ничего", а шеф просил именно этого. Программисты, усмехаясь, умели, а она была боевиком-аналитиком, прямым, как палка с разовыми розовыми озарениями, такими же неудобными, как месячные. Она чувствовала себя подкормкой для мертвой рыбины, висящей в глубине небес без лица, но при мундире. "Я видел озеро, стоящее отвесно с разрезанною рыбой в колесе", — писал русский поэт, безумец. Не испросить ли отпуска, махнуть в Россию, посмотреть Питерские музеи и замусоренную зелень пригородов старых русских резиденций? Нужно ехать. Шеф поощрял такие отпуска — для работы они были часто полезнее, чем оперативки с погружением.

Куда опять полез этот ненормальный Рыжий? Или они его плохо напугали? Неужели он не понимает, что оставлен маячком, поплавком, показывающим, куда плывет стайка рыбок? А плывет она прямиком в небо, и это Мисе не нравилось. Нужно ехать в Россию. Успеть между сеансами. Или закрыть к черту этот "горный дневник" и остаться… Стоп! Такой крамолы с ней еще не случалось. Миса стремительно поднялась в офис наверх, кивнула охране и нажала вызов Доктора.

— Трусиха, — сказал он. — Кого ты больше боишься, детей или русских? У тебя кожа превращается в броню, ты скоро пахнуть начнешь от страха. Почему-то я не встречал среди наших маленьких убийц никаких "боюсь" и "сомневаюсь". Творчество, девочка, не дружит с опасностями. Саморегуляция у тебя сломалась. А твой астральный друг приносит нам меньше пользы, чем тебе вреда. Ищи третье, пока я тебя расслабил. Между "польза" и "вред" лежит нечто иное. Отвыкли думать, вот телом и расплачиваетесь. Солдаты хреновы. Ни один медитировать не умеет, даже горы утилизировали для сеансов связи с демонами. Поубивают вас детишки, и правильно сделают, — добродушно ворчал Доктор. Ему было все можно. Он пережил свободу, одиночество, прожевал бессмысленность существования и выплюнул смерть. Его тело излучало постоянное тепло, а руки вылепляли из твоего тела всемогущее божество, и оно так себя ощущало мгновением, перед тем как снова запихнуть в себя личность ограниченную и вместе с ней — сирую и трепетную душу, которой так надоело сидеть в тюрьме. Миса блаженно улыбалась. Все любили Доктора.

— Совещание в десять. Успеешь отдохнуть, — Доктор выплыл из комнаты, в два раза меньшей, чем в первом офисе Осаки, но все же достаточной, чтобы создать ощущение пространства, заполненного ее привычками. Время тянулось, как перед Началом.

Потом было совещание и назавтра она вылетала в Россию. Приходил Ата, рассеянно ласкал ее, у него, похоже, случились неприятности, Миса посоветовала Доктора. Ата улыбнулся, обнял ее и уснул. Самолет улетал в 11.00 из Токио.

Выслушав о ее полномочиях, Юка, вице-консул по культуре, прикрыла рот рукой и произнесла тихо, что-то вроде европейского: "Да, мэм!"

В первый день у Мисы и Юки была встреча с молодежью в Фонтанном доме. Собрались переводчики, знатоки и любители анимэ, какой-то обрусевший японец в военной форме на английском языке бойко трактовал "Токийскую инсталляцию", которая шла по ТВ последнюю неделю.

— Они что, смотрят наши передачи? Нет, офицер, они крадут наши передачи и тем самым пропагандируют нашу культуру. Мы смотрим на это сквозь пальцы, — улыбаясь тому, какая она умная и толерантная, произнесла Юка заученную фразу, — это записано в наших внутренних целях, офицер.

Миса отвернулась, — воистину, чем дальше от Японии, тем глупее.

В зал набилось достаточно совсем молодых русских, подростков, они шумели, мешали вести лекцию, подмигивали статусным японкам и поднимали плакаты, смысла которых Миса не понимала, хотя знала письменный русский. Это были какие-то местные намеки на местные впечатления, чего достаточно в русских текстах, поэтому их нельзя понять без обширных комментариев. Докладчик закончил и осклабился. Вопросы они задавали глупые: про смерть, жизнь, инопланетян и сказки. "Какая им разница, откуда берут свои сюжеты специалисты отдела Аут?" Миса отвечала четко и односложно. Юка, с удовольствием коверкая русские слова, составляла длинные фразы из цитат русских мастеров XIX века. Гуманитарий. Вызубрила.

Вокруг в беспорядке были развешаны картинки: выставка какая-то. Им пришлось приколоть свои плакаты и папирусы-раскладушки с иероглифами поверх изображений самоваров всех сортов и мастей. Смотрелось это внедрение Японии в русский самоварный быт чрезвычайно дико, точно так же, как сидящая тетенька у стены на высоком стуле — с седой головой, орлиным профилем и поджатыми губами — никак не соответствовала разодетой в стиле "манго" молодежи. Конечно, были вопросы про школы, учителей, дубинки, выстрелы. Миса почувствовала неприязнь к этим питерским молодым, которые, скорее, найдут понимание в Японии, чем она, истовая японка, говорившая с Адмиралом Восходящего когда-то солнца на языке Богов. Чувство опасности зашевелилось где-то у горла. К микрофону шел, пробираясь через сидящих на полу, невысокий обросший мужчина в потертых джинсах и бейсболке. Он спросил, знает ли она о флеш-движении "Антимир", ну или, как у нас тут говорят, "молодые взрослые", и удостоверившись, что не знает, сообщил ей на ломаном английском, что это — японский терроризм средствами культуры, и не только. Встряла Юка. Миса, вопреки правилам, потому что опасность закипала в горле и просила выхода — любого, только не стоять! — перебила ее и заявила мужчине: Ви белете то, что могете всяти, Ми белеми то, что мосеми взяти, Ми даеми то, что хотими отдати. Ви могите вибилати…

Он повернулся к ней, как в замедленном кино, протянул руки к ее горлу и начал всерьез душить, Миса напрягла шею, подобралась и юлой попыталась скользнуть вниз, ударив в солнечное сплетение, сильно, навылет, хотя из такой позы никогда не била. Он молниеносно уронил вниз ее руки, и она получила удар локтем в горло такой силы, что стала медленно оседать на стол сзади. Юка, визжа, пыталась повиснуть на мужчине сзади. Дети сгрудились вокруг, кто-то кинулся бежать, тетенька из угла стремительно пробивалась в круг. Образовалось завихрение потоков, часть людей устремилась к двери, желая мгновенно покинуть зал, кто-то разбил окно и с воплями, порезавшись, выпрыгнул с низкого первого этажа и понесся по улице. Падая на стол, Миса машинально выхватила маленький пистолет и выстрелила. Мужчина согнулся. Дальше Миса не слышала звуков, она видела лица нескольких подростков, озадаченно склонившихся над ней, и спину Юки, которая, наверное, набирала на мобильнике. Потом над ней нависла седая дама и тут же пропала из поля видимости. Люди стали рассасываться. Миса вдруг вспомнила, что, согнувшись, мужчина проревел: "Вы убили его, будьте прокляты! Мультяшки!" Она позволила взять себя на руки сотрудникам консульства и перенести в автомобиль. Они заплатят за это. Представители движения "Антимир" в черных широких плащах с закрытыми лицами, несмотря на жару, провожали санитарную машину и черный консульский кортеж. Журналисты прибыли вместе с милицией. Седая женщина в состоянии полушока, работник зала, скуповато, потирая рот уголком платка, рассказала им про то, что только что из зала вынесли двух драчунов русской и японской национальности, и что директор уже вызван, и она хочет скорее пойти домой и принять лекарство, но если нужно, она останется.

Однажды утром на службе весь его отдел, ожидая его с совещания, улыбался: анимационная рожица, прилепленная Владленом на доску, выражала истинно японскую растерянность.

— За десять лет до войны всем смешно! — отозвался на рожицу Первый. — Вы, капитан, уволившись от меня, будете зарабатывать шпионом той страны. В следующий раз рисуйте уж "утро стрелецкой казни". Мне как-то ближе русская традиция.

Владлен включил ему на столе очередной американский опус, наши журналисты, конечно же, откомментировали его в духе Кандолизы Райз. Но все равно было смешно. Статья называлась "Правительству Японии рекомендуют улучшить отношения с Россией".

— А кто рекомендует? Америкосы, что-ли? — машинально отозвался Первый. — Эти могут. Давеча и у нас была "страна советов", да вся вышла.

— Ну, уж читаю как есть: "Существование Японии как государства может быть поставлено под угрозу, если она не разработает стратегический подход к своей энергетической безопасности, пишет в пятницу лондонская газета "Файнэншл таймс". Господа, аналитическая разведка — это не сбор материалов по теме. Американцы делятся по господину Ефремову на Джи и Кжи. Меня "короткоживущие" не интересуют, они заворачивают гамбургеры и пишут статейки про то, что Америка крута, а остальные… известно где. Они, как раз, всем рекомендуют… И ихние Джи, некая условная "постиндустриальная тысяча", обывателям не мешают: пусть те играют в гегемонов американского образа жизни.

Вот читаем: "Стратегическая важность энергетики имеет большее значение, чем принято считать в Японии", — цитирует издание доклад японского форума по международным отношениям. "События в мире, — полагают его авторы, — особенно рост спроса на энергоносители в Индии и Китае, нестабильность в регионах их добычи и сокращение запасов нефти и газа в развитых странах, приводят к тому, что Япония больше не может рассматривать это сырье как обычный товар, который покупается на международных рынках. Такое изменение привело к тому, что национальные интересы разных стран начали сталкиваться на международных энергетических рынках, — говорится в докладе. — Поэтому такой бедной ресурсами стране, как Япония, "следует иметь целостную энергетическую стратегию".

— Что они прочитали в докладе? — обернулся Первый к Маше. — Да ничего, кроме своей крутости: мол, не видят япошки стратегии и загнутся скоро на своих рынках АТР. А мы что читаем? То, что японцы хотят, чтобы мы читали… А мы с вами — русские люди, воспитанные на вранье, в лучшем случае на метафоризации всего и вся, мы здесь читаем "пропала собака…", потому что япошки понимают, что энергетика во всей своей красе — принципиально новый и единственный для новой фазы товар, формирующий ее и, в конце концов, определяющий, наступила это будущая фаза развития в стране или нет. Всегда учил своих студентов "говорите от своего имени" и добавлял — "пекитесь о своих делах". А американе, знай, сетуют, что, мол, целостности у узкоглазых нет. Да есть она, это и пугает.

— И клей у этой целостности — не чета нашим, — вступил Владлен, — некий японский премьер, — и Владлен подмигнул портрету Дзюинтиро Коидзуми, стоявшему в ажурной рамке у Маши на столе.

— Не делай мне больно! — улыбнулся Первый. Вчера начальство расстаралось и выделило подкрепление отделу. Двое новеньких во все уши слушали этот утренний диалог и, ничего не понимая, ждали распоряжений. "Интересно, скоро ли у них пройдет?" Первый уповал на то, что Маша и Владлен и приходящий Гном их как-то образуют, иначе ему придется выносить часть процесса в группу Горского и признать свое поражение в области создания "фабрик мысли" из подручного материала Управления.

— Прокомментируйте, Эткин, что происходит в Японии. Вот авторы документа сформулировали несколько предложений для японского правительства: в первую очередь, "выстраивание стабильных и долгосрочных отношений с Россией в энергетической области", что снизит зависимость Японии от ближневосточных поставок. Во-вторых, обеспечение доставки газа в страну для гарантий долгосрочного снабжения этим сырьем. Дерегулирование рынка ограничивает возможности государства диктовать политику в этой области, что подорвало надежды на доставку природного газа в Японию по газопроводам. В-третьих, необходимо развивать региональную стратегию сотрудничества, "чтобы Китай не стал дестабилизирующим фактором на международном энергетическом рынке". Наконец, в-четвертых, авторы доклада призывают увеличить долю АЭС в энергетической структуре Японии.

Молодой человек заметно моложе Владлена встал из-за стола и несколько школярски, но вполне четко отозвался.

— Я, товарищ полковник, вижу три возможности ответа на ваш вопрос: первая — отшутиться, потому что ответ вами уже был дан, вторая — дать подробный анализ японского энергетического рынка на двадцать минут, и третья — остановиться на теме вероятной дестабилизации Китая с полуторачасовым докладом, так как это, как раз, тема моей диссертации.

— Садитесь, Эткин! С вами — ясно. Если не завоюемся с японцами, поедете через пять лет во Владик или в Южный контролировать китайскую угрозу и утилизировать японскую.

"Итак, схема поставки кадров согласно несуществующим компетенциям сработала уже в третий раз. Жаль, нельзя комплектовать так, с кандачка, кабинет министров и прочие масонские ложи".

Сама идея играть в СахГУ Первому не понравилась изначально. Университеты, особливо окраинные, стремительно изживали себя. Рабочее тело войны в виде молодежи имелось везде, а японцы здесь были ближе, и это не нравилось, сбивало, вызывало подозрения и мешало остальному действу. Первый отогнал эти мысли и постановил "играть там, где высвободили площадку". Информационная голограмма с его точки зрения, должна создаваться не перед границей, а глубоко в тылу. И вообще, он предпочитал альма- матер в Нижнем, где народ научился сначала много работать, а потом немного спать и снова много работать. Но человек предполагает, а система располагает. Как еще эти студенты сыграются с молодыми военными? Армия, даже самая продвинутая, предполагает некую дисциплину, как и сталинская "шарашка", впрочем. Студенты, каким бы Будущим их не пугать, — пофигисты по своей сути, да и не учил их никто: дальние земли, далекие от компетенций специалисты… Преподаватели-энтузиасты края — парочка харизматических лидеров из любви к земле или к предмету своему. Шестидесятые годы. Слезы одни, а не Учителя. Закон аккреции, понятно, переманивал всех подвижных во Владик и дальше — туда, где кипело, рождало пенки, выплескивалось в мир.

Еще препона — не согласился играть Щедровицкий. Он не жаловал военных. Генеральские погоны Первого были пока за горами… он и так не знал, каких богов благодарить за то, что Система разрешила ему эксперимент накануне выборов, когда вся страна замерла в ожидании сюрпризов и антреприз. У Первого было почти пять суток, Маша с собой и команда Горского как альтернатива всему неожиданному. Последних оказалось нелегко сорвать с работы, но интересы военного ведомства тут как раз-таки подправили дело. Сотня "рабочих тел", через четверо суток Игры, сдав отчеты, написанные в полном бреду, рассосались из пространства Игры, и вся эта "потешная война" обернулась для Первого мелькнувшим осознанием, что у него теперь есть небольшая армия. Еще Первый понял, что начал рано. Слишком. Их, его солдат, защитников, всех съест аккреция. Он был готов управлять запусками ракет, но запусками отрицательных антропотоков управлять не умел. Переписал всех игроков, на пожарный случай, и загнал себе в архив. Вдруг пригодятся на службе. Сегодня никто не брезговал резервом. Люди редели по сути и по количеству. Сегодня Второму не дали бы умереть… Грустно. На молодость его друга выпал ненужный период, он тогда вписался в Японию, и она выписала ему белый билет от службы до самой смерти.

Особенно удачно в игре проявился Гном. Ему бы командовать… Молодежь его поначалу возненавидела, а потом втайне восхищалась. Он был азартен, куда более чем они. И его выживание было его личным делом. Местную тетеньку-психолога он довел до истерики в первый день Игры, и она слилась, на этом наблюдатели от гражданского сахалинского общества кончились, а Игра приобрела характер неуправляемого термоядерного синтеза решений.

Приезжал Курильский Заводчик. Было чуть-чуть не до него, обиделся. Тогда Первый в последние сутки командировки слетал на Курилы и сам, таким образом, вышел из Игры и войны. Завод работал как часы. Техники прибавилось, а также морщинок на лице у олигарха. Его костюм был по-прежнему прост. Он не хотел власти атрибутов, потому что имел ее голыми руками.

— Все играешь? — спросил он нейтрально, как у мальца в песочнице.

Первый рассмеялся. Олигарх был старше его на десять лет.

— Хочу выиграть…

— Оставь мне материалы — я подумаю, что тут можно разместить на местности.

— Они секретные, — юродствовал Первый, попивая коньяк немеренной выдержки.

— Что, думаешь, узкоглазым покажу?

— Нет… Пришлю… А показать и не вредно. Мероприятие у нас открытое. Интеллектуальная собственность Игры по легенде вообще принадлежит СахГУ. Нужна же им хотя бы какая-то интеллектуальная собственность. На одних стоянках древнего человека и японском языке, каким бы правдоподобным он у восточников ваших не был, защиту острова не построишь ни в реальном, ни в онтологическом пространстве.

— Ты, конечно, друг мой, живешь в своем московском мире… Тут онтологии отродясь не было и свою не заведешь, тут нужно деятельность инспирировать, причем всеми своими жилами, что твой Щедровицкий, кстати, и делает. Уважаю. Грузить студентов нужно, почем зря, организованностями новых природ: может, что и вырастет от напряжения, а то они все, блин, экологи… Природа — вещь хорошая, но Бог сказал нам ею владеть…Я вот что думаю: прошло столетие с первой Русско-японской войны…Я бы ее вторую уже в 2004-м начал из любезности к Истории. Но вам виднее, и я, опять же, подготовиться успею.

— Ну да, — машинально, как в установочном докладе, произнес Первый. — Столетием ранее именно Япония и Россия явили собой пример вооруженного конфликта совершенно нового или, как говорят теперь, иного типа. Война твоя 1904–1905 гг. стала неким прологом к глобальному мировому кризису, хоть он и наступил десятилетие спустя. Причем, ее можно считать прологом и к эпохе непрерывных войн — и "горячих", и разных холодных. Они ознаменовали наличие твоего завода на краю Ойкумены и наступление так называемой высшей точки индустриальной фазы. И тут им и тебе стало нечего хотеть, потому что кончилось все, что еще со вкусом можно потребить. Ну, и прочая ерунда случилась, капитализация упала, например… Народ стал проситься в средневековье, не выдерживая темпа жизни, еще и коммунистические идеи рухнули. А демократия проституткой оказалась. Ну, сам знаешь все. Здесь Сахалин — просто учебник кризиса. В центре все либо смазано, либо подкрашено…

— Ну, сноб ты, Сергей Николаевич! Ты тут своими играми никого не покоришь и армию себе не наберешь, пока делом реальным не займешься. Никто не увидел, что ты здесь за стратегию построил. Администрацию ты полномочиями запугал. Они тут настрочат донесений тебе в Управление, будь спокоен. Пришел, увидел, победил. Студенты, конечно, твои, но откат будет, как после реформ Петра. Точно говорю. Я ж их, властителей, знаю как облупленных. То-то на острове и сижу. А ты, смотри, какой прыткий! Всех твоих игроков с работы завтра турнут по неведомым причинам. А студент у нас без работы вымирает, особенно старшекурсник. Я тебе тут, конечно, поправлю, что смогу, но на Сахалине у меня авторитет сомнительный, особливо среди чиновников. Опасаются. Иной я, но еще я — иной, чем ты. Всех твоих изгоев в Гидрострой мне не взять. Так что, если козыри в рукаве — доставай не бойся.

— Ты мне хочешь сказать, что привези я денег на развитие Края, со мной бы в захват Хоккайдо играл весь ваш сраный истеблишмент?

— Ну да — ты понятливый. Сколько лет тебе твержу: нельзя людям ничего объяснить, кроме как вложить средства в их территорию или построить завод, на худой конец, чтоб им было где работать на Хозяина и чтоб немного у государства украсть для собственного блага или так, из интересу.

— Материалист ты, Григорич.

— Романтик ты, Николаевич. Нашел кого японской войной пугать! Я отстреляюсь. Останусь в тылу, буду партизанить на катерах… Вложусь в твою игру, раз так настаиваешь, что узкоглазые попрут. У меня с ними счеты человеческие. От стратегии это далеко, зато к телу — близко. Пойдем, постоим у моря, да и лететь тебе скоро. Оружие я себе тут заведу. Уговорил. Хотелось бы, чтоб федералы помогли, но ладно — сами справимся. Сторожевик прикормим. Что косишься? Здесь тебе Восток, а не Москва. Вечно приходится приплачивать этому государству за него же самого. Что скажешь, служивый, нечем крыть? Выводи меня, разведка, на торговлю высокоточным оружием. Что думаешь, святой я? И ты не святой, раз в войны играешь, вместо того, чтобы нас всех тихо японцам сдать из экономической выгоды. Патриотизм замучил? А я, вот, Москву родиной не чувствую. А здесь… Здесь я дома. Питер и без меня выстоит. Его морские чудеса кончились три века назад. Пограничников вооружить мне придется, и население мое ускользающее рыбное тоже молчать не будет. Понял я тебя и игры твои. На Бога надейся, а "стингеры" на катера ставь, как миленький. Прислал бы мне каталог какой, что ли. А то у японцев покупать мне не с руки как-то, сюрреализм получается. Войну миров помножить на сделку двух купцов…

Вертолет доставил его обратно в Южный, и уже в самолете на Москву Первый читал электронные записки Владлена. Игра собрала отчет, который мог бы стать романом века, если бы были силы упаковать его в фантастику или какую беллетристику для любителей стратегических сюжетов. Нужно поговорить с Гномом. Он сможет.

Первый ничего не чувствовал, кроме легкого шелеста внутри. Он не был усталым… Он просто не был… Он летел и как бы листал страницы игры, отгоняя от себя лишнее, субъективное, непригодное для официального доклада. Владлен писал кратко. Они все улетели сразу после банкета, потому что время не ждало, а он вот завернул на Курилы. Растянув время, которого не было.

"Русско-японско-корейско-тайваньско-китайская война 2017 года, насколько можно судить, в компактифицированном виде заключает в себе десятилетия "барьерных" войн и постиндустриальной катастрофы", — писал Владлен. "Прямо диссертацию пишет, да еще словами его, Первого".

С политической точки зрения война 2017 года интересна, прежде всего, тем, что это был первый открытый конфликт держав, вовлеченных в постиндустриальное проектирование, причем в той или иной степени он затронул все четыре Мировых Проекта.

— Ишь ты, заигрался. Смотрит на войну года эдак из 2020-го. Статью для энциклопедии пишет. Из Будущего. Девки Южно-Сахалинские на него во все глаза смотрели. В форме военной разведчик со взором горящим. Пижон. Даже Машка вздыхает. Машка проявилась отлично. Как всегда. И Гном. Зря Первый его как-то топил немного. Особенности личности, конечно, не очень, но командующий блестящий. В структуру его не сунешь, ладно — останется штатским. Там года через три-четыре, глядишь, такие "дырки" в кадрах будут, что и система сдастся. Японцы приглашают писателей к себе в будущее, мол, японский метафорический уровень по всему миру поддержите… А мы, братья вы наши узкоглазые, игромастеров командовать войной поставим, чтоб ваш метафорический уровень — да и бомбами с лица земли! А были бы в стране в достатке кадровые военные, так пролетели бы ролевики. Да где ж их, кадровых, взять… Демография круто разворачивала время вспять. Некому периметр удерживать…

Девчонка-пятикурсница вывела эскадру из Петропавловска с погашенными огнями. Это был ход. Гном ей, что ли, подсказал? Она не смогла развить свой маневр, но внесла конкретную панику в штабы наступающих. С тех пор каждую ночь Первый тихо выводил эскадру с потушенными огнями, предотвращая некоего Японского Гнома. Врешь, Григорьевич! Конверсия с Игры есть — и деятельная, аж жуть. Первый уже решил, что штаб войны будет в Хабаровске, а эскадру он выведет, если понадобиться, своими средствами. Он понял, что сейчас с удовольствием вывел бы все материалы в зону секретности, а с игроков взял бы подписку о неразглашении. Демократия портила ему все карты. Он отогнал паранойю. Горский утверждал, что японцы вообще не воспримут эти университетские шутки. Они в своем снобизме постиндустриальности отметят событие как нечто среднее между туристским слетом и дискуссией молодежи с элитами перед выборами. Начальство Первого также вовсю открещивалось от мероприятия, что, конечно, дымовую завесу создавало. "Он у нас на крючке! — последние слова Китобоя", — некстати вспомнил Первый. — Больше играть нельзя, повторяемость появится, можно легко засечь. Никто не доказал, что у узкоглазых нет мерила активного мыследеятельного поля, а вдруг они еще умеют его калибровать: слет тут или война с японцами?" Горский успокаивал Первого, что мы изобретем это сначала, а потом они уже украдут, как обычно. Так по Горскому проявлялась лояльность традициям международных отношений — история поступательна — Первый считал, что история с недавнего времени начинает скакать…

А война вышла, конечно, странная. Какое тут фазовое доминирование по Владлену, тут вообще откат назад по полной схеме. Депрессия, конечно, потреплет их. Сахалин-то сдали. Молодцы! На бумаге, но сдали Сахалин… А в реальности, что ж, и Владик сдадут? "И Ригу сдадим, и Вильно, и Ревель уйдет чухне…", — что за старые стихи лезут в голову. Одно утешает, что, стало быть, жив еще. Владивостокские играть не приехали. Просили прислать результаты, нахалы, а там кое-какие силы были, и Первый ждал их. Хабаровск, наоборот, прислал команду, и явились какие-то кучные, тихие штабисты, а не студенты вовсе. Окопались, но сделали самый мощный анализ игры и быстро все — за последнюю ночь, вот вам и купеческий город, тормозной и раздумчивый. Нерефлективный как бревно. Сколько людей, столько и мнений. Пока сам не проверишь — выбирать нельзя. Первый утвердился в том, что штаб Будущей АТРовской войны будет в Хабаровске. Там появились субъектики, которые озвучивали позицию "мы".

В Северной и Южной Корее, в Китае, Тайване оказались такие армии, которые как-то по игре вообще не участвовали в войне… Она проходила мимо — и помимо них все такты. Однажды вдруг война пришла к ним сама, и тогда их самые талантливые полководцы почему-то не смогли ничего противопоставить внезапному решительному нападению и потеряли боеспособность до конца боевых действий. Первый остановил корейскую авантюру Гнома, потому что в детской игре она была незачем. Хотя мысль интересная. Вдруг да узкоглазые вспомнят свои колониальные амбиции! Да и память корейцев слишком уж консервативна, а на дворе быстрый исторический период, а в этом случае — чего боишься сегодня, то и случится завтра. Но играющие не тянули уровень двухходовок, и Первый остановил стратегические изыски Гнома как невозможные. Причем средненько играли все страны и, значит, все Проекты. Безликие Штаты все время запаздывали. А от этой страны в мире реальном Первый как раз опозданий не ждал. И хотя игроки единодушно списывали свои поражения на уникальный талант Гнома, воюющего за японцев, Первый понимал, что картинка в действительности будет именно такой: "нас не догонят, нас не догонят, ой-ой, уже поймали". Первый завершил войну на четвертый день, то есть на четвертую неделю с неопределенным результатом для "стран проектантов", но вышло, что она все равно была полностью и безоговорочно проиграна "непроектными странами". Тайванем командовала девчонка, которая оправится не скоро. Тайвань был захвачен, и никто политически против этого не возражал. Ее ноты и обращения к правительствам не подействовали. На третий день она ревела по погибшей тайской независимости. Включение в Игру прошло. Такая может и университет бросить. Вышло "на войне, как на войне". Дама из общественной палаты, социолог или психолог, сбежала в первый день, с ней как-то затерялись и преподаватели: мол, дачи, огороды, выходные, поэтому никто не орал, что вы не имеете права играть здесь в войну. Конечно, он не имеет. Но будет. Точка. Он и так дал им детский вариант без оргдеятельностных форм, требующих от играющего ведения "своей игры" в каждый момент времени вне зависимости от давления со стороны авторитет имеющих и Сюжета… Игорь сказал, что у них здесь вышли "ролевые игры плюс стратегический принцип обреченности". Местное телевидение прокомментировало игру как попытку московских особистов поиздеваться над Будущим Сахалина. "Мы стали полигоном для маньяков", — вещала передача голосом обличителя. Первый смеялся до слез. "Дорогая передача, во субботу чуть не плача", — вспоминался Высоцкий. Первый ощущал себя особистом питерским, несмотря на некое обобщенное чувство ко всей России. В центре это меняло расклад, а здесь нет. Сахалинская администрация приняла его в суровой академической обстановке. Все доложились ему по экономике, культуре и перспективах — будто он, по меньшей мере, посланник папы Римского — и не задали ни одного вопроса про цели и Игру. В центре фантазируют — только тешатся, а мы тут о людях думаем… Зато народу посмотреть на него набежало на целый конференц-зал. Все это напомнило ему доклады чиновников гоголевскому ревизору. Их лихорадило перед выборами. Их можно было понять. Первый отчетливо понял, во-первых, что они сдадут Сахалин… А во-вторых, что опереться здесь не на кого… Здесь был другой век. Предыдущий. Нигде так ясно не ощущалось этого, как на Сахалине. Время здесь медленно ползло назад. Строились новые дороги вовне, но собственно город внутренними дорогами хирел. Словно столица осыпалась изнутри. Местный историк ему как-то сказал: "Так не столица и была!" Плодородные земли долины Александрова-Сахалинского зарастали. Долина с микроклиматом, столь удобная для столицы, была оставлена на запустение, а административный центр переехал в пыльный котлован, куда с сопок спускался во все времена года холодный туман. В Долинске помидоры росли, как в детстве, но они дорожали по дороге и превосходили по ценам московские. Парадоксов Сахалинской экономики Первый так до конца и не понял. Это была какая-то странная неинфраструктурная хозяйственность, сглазили их, что ли? — в сердцах думал он.

Больше всех игроков вырубило отсутствие формального объявления войны. Это им было страшно. Они прочувствовали опасность и неопределенность в коктейле, когда Первый спокойным голосом объявлял события и тут же сказал про то, что идет торговля и дипломатические отношения не прерваны. Это было предательство. Это-было неслыханно. Студенты не хотели так, они были готовы даже умереть за Родину на виртуальной войне, но не хотели действовать вне опоры и вне предыдущих убеждений о том, как ведутся войны.

Владлен писал в своих заметках:

"Внезапное, без какой-либо подготовки начало войны, использование технологии "управляемого хаоса" и флеш-сигналов при развертывании боевых действий, возможно, приведет в условном 2017 году и к внезапному, без какой-либо подготовки, прекращению войны месяц спустя, как это и произошло в игре ХХ1-АТР в г. Южно-Сахалинске весной 2008 года. В игре обозначено появление резервных систем связи, в том числе — общедоступных и коммерческих. Необходимо отдельное исследование по этому вопросу, не исключено, что эту войну сократит по времени как раз новая связь".

"В рефлексии игры проявились следующие значимые ростки некой альтернативной психологии, — писал Владлен и далее с пометкой "это важно". — Во-первых, возможно, в игре впервые появились небольшие очаги единой онтологии АТР, которые вывели игровую Россию и игровую Японию на иной уровень-взаимопонимания после войны. Во-вторых, игроки рассматривали войну как часть жизни и ее развития, а не как трагедию, наказание за грехи или восстановление абстрактной справедливости территорий. В-третьих, играющие разделились в отношении три к одному: две трети "прошил" сценарий, и они уедут отсюда из-за страха. Одна треть останется и "построится в полки", как говорит СН. И может быть, возникнет милое его сердцу самодействие. В-четвертых, когда "предельное мастерство сталкивается с запредельным", как сказанул однажды модный Лукьяненко, есть шанс спонтанно перейти в неаналитичность. Это было в игре дважды. "С потушенными огнями" и "с обороной Моста"". Ну, и Итуруп туда же. Там у СН свои. Они уже готовятся.

"Ну, свои не свои, — подумал Первый, — а война обещает быть вполне коррумпированной лавочкой. Жаль, не было в моей жизни японских однокашников, хотя что-то там от Первого в Японии, по-прежнему, осталось, и бродит по Токио наблюдательный призрак и ищет ответов, а семипалый самурай кидает в него с небес шашечками от го и посвистывает в смягченное японское эсссь: мол, здесьь, мы здессьь, моя прелесть… Тьфу, глюки уже начинаются", — подумал Первый и проснулся. Полненькая, накрашенная мамашка из противоположного ряда тихонько читала аккуратненькому сынку книгу "Хоббит. Туда и обратно". Что это она делает в бизнес-классе, когда билетов полно в экономический? Странно.

Восток тяжело болел остаточными явлениями Советского Союза в жутковатой китайско-сербской редакции. Они сначала не верили в войну, потом боялись ее, потом зарылись в песок и ждали в сумерках своих душ чего-то неотвратимого. Ждали уже семь лет назад: уезжали, почти бежали и продолжали ждать в своих Великих Луках и на Псковщине, не успокаивались, исходили желчью по брошенным территориям, ставя в тупик местных монахов и психологов. Казалось бы, уже все, кто хотел, уехали, забыли, унесли какие-то средства и наладили какие-то бизнесы. Оставшиеся на Сахалине, словно латвийские граждане России, принудительно умытые Европой, продолжали ловить рыбу, глядеть на запад в тоске, а на юг в страхе. Однако жили. Учили детей. Ставили в театре все, что угодно, и неплохо, но — какое-то традиционно ностальгическое по Чехову и никогда — Мисиму. Японских ресторанчиков с 2005-го не прибавилось, поездки в Японию проходили организованно и бессмысленно. Молодежь экологично изучала айнскую культуру и каталась на зимних трассах, построенных "в расчете и на японцев тоже. Но они что-то не очень ехали кататься. Пик увлечения сахалинским туризмом прошел, и каталась Южная Корея с европейскими мальчиками и девочками, искательницами новых трасс. Вертолет для Сахалина так и не был построен, несмотря на объявленный Центром Сахалинский проект и включение оного в федеральные расходы. Первому регион напоминал древнюю книжку С. Льюиса "У нас это невозможно". Не хотелось летать на дряхлом Ми-8, не хотелось встречаться даже со своими по структуре, потому что народ это был не свой. Мост построили, но местные дороги тянули к нему еще год, потому что администрация затаилась и ждала: вдруг федералы проплатят и это. Президент пару раз выезжал туда с инспекцией и дружбой, с обороной, харизмой и подарками, но потом как-то все больше бывал во Владике, обходя стороной этот Южный: по-прежнему пыльный город с зелеными "американскими деревнями" вокруг, как в насмешку выпиленными в Сахалинской земле, но процветающими и качающими нефть, газ и людей в равных пропорциях, согласно заокеанским планам. Причем, американе там оставили весьма скромные позиции, а европейцы как раз-таки что-то мутили с японцами и купировали обострение отношений.

"Я бы захватил Сахалин просто так, — думал Первый, — из баловства". Владивосток вырос, подпрыгнул в фазе развития до эры пофигизма и догнал Питер. Там начало структурироваться нечто. Повисшие мосты к Русскому острову сняли частично транспортную "засаду", продиктованную ландшафтом. Во Владике кончилась истерика по поводу несоответствия статуса Морских Ворот нового Средиземья, и этот статус начал потихоньку играть на тех, кто вложился в бренд АТР. Россия не рискнула перевести столицу во Владивосток. Но осколки кривого зеркала этой идеи причудливо воплотились в конгломерате функций, и город воспрял как несуществующая столица нового нарождающегося мира. Корейский элемент добавил остроты в бизнес и легких машин в воздух. Китайцы, как ни странно, проиграли корейцам геополитику в городе и остались кормовым элементом. Город стал хитровато улыбаться, заведя себе в истеблишмент "евреев юго-восточной Азии", и пока гонения не пришли — в богатстве процветал их новый Баден-Баден.

Японцы ненавидели Владивосток. Здесь японцев не ждали, изучали, выпутывались из корейских сетей, натаскивали китайцев, а что не успевали — так это в России всегда было. Здесь лепили флот и бесились, что сахалинцы просрали вертолет, потому что купить у корейцев им было легче. И теперь расходов жаль, и такой бренд и тренд потерян. Те крылатые машинки, которые полегче, но и поменьше, уже летали над городом — и ничего, упал один за три года — не много. Да и на воду упал, пилота с девицей его спасли. Владик не единожды провел средненькие сухопутные учения. Сахалинцы не приехали. У них не подошел сторожевик, не выделили пограничников, а также был "лососевый фестиваль": геокультурная рыбная "рамка", обильным пивом примеряющая ежегодно туристов и рыбников. Тихоокеанский Флот, правда, усердно выходил в море на маневры. Какой-то лихач вне программы учений попытался высадиться на Итурупе, его пугнули гидростроевцы и он улепетывал аж до Японии. Его препроводили со скандалом в русские воды. За сим Первый написал в докладе, что Сахалин и Курилы — это не одно и то же. Курилы великий Чехов сглазить не успел. Они торчали каменистыми скалами посреди смешения времен, но не желали никаких японцев и не верили в "Северные территории". Лидеры этих земель тускло шли на выборы и не рвались к губернаторским креслам и сахалинским нефтям, зато у себя рыли землю и вспенивали море. Приезжая на Курилы в 2006-м, Первый сидел в кабинете начальника и мог излагать там простыми словами про издержки социального Капитала, японскую угрозу и новую онтологию. Из симпатии к Главному заводчику он почти пробил им в Москве прогрессивный налог, но потом в структуре экономического развития России что-то рухнуло опять, и он получил письмо за подписью своего земляка, когда-то уехавшего на Курилы и оставшегося там за их честь воевать и строить. Местный олигарх писал: "Ты дал нам отдохнуть два года, что само по себе явилось чудом нашей советской, в корне своем, системы. Мы успели построить кое-что для врачей и по социалке прогулялись в мелочах. Появился даже некий антропоток, и внуки у моего поколения родились на Итурупе, аж трое. Ты, друг, проявил себя Ельциным, который уже так однажды пошутил с нашей землей, и мы отшутились подпрыгнувшим уровнем жизни и социальных надежд. Курильчане, как ты видел, особый народ: все признательны за передышку, у нас понимают, кто что сделал, и имя твое дает тебе право прилететь ко мне в отпуск или по службе в любое курортное время. Но сегодня налог опять пошел дикий и одинаковый для всех регионов. Осталось несколько соцпроектов и немного средств. Нас обратно сравняли с депрессивными землями, то есть с бездельниками или пустынниками, ну, пока прорвемся на "памяти былых времен". А далее расползется все обратно. Ты ж понимаешь простой мой бизнес: я, ежели все покрывать Гидростроем буду, то я уже сам себе — государство, а тогда зачем мне оно в Москве, скажи на милость? Пока все строюсь. Твоя война, как я понял, будет сидеть у меня в печенках до ее начала, а потом сразу переместится ко мне в тыл. Нас твои узкоглазые не возьмут, но и средневековую крепость изображать я тоже долго, друг мой, не смогу. Даже ради твоих военных изысков, умерших стратегов, друзей и всей России, которая велика, отступать мне некуда. Погранцов ты прислал на удивление компетентных. Рад, что в Питере люди остались. Служат службу. Аж диву народ дается. Они развели нашу кашу на Средних Курилах, и теперь там поубавилось силовиков-чиновников, но стареют рыбаки, а новых не предвидится. Посылаю тебе икру со своим замом, что-то зачастил он в Питер, присматривает место, гад. Я его не осуждаю — сумеешь, помоги. Так что давай, здоров будь, сыну, жене и дочке кланяйся, да помни, что войну нужно сделать короткой: не тот сейчас век, чтобы мировые войны разводить, сгинет человечество — вот те крест, не простит Господь нам встряхивание мира по пустому поводу. Я старше тебя, разведчик, и лучше понимаю в истории. У меня в Питере внук родился. А деды — они сильны задним умом… Сколько уж раз устраивал Господь нам "золотые века", а мы все не замечаем. Про трупаков твоих знаменитых думаю так: просто с кондачка без следов люди не умирают, у нас над морем носится что-то в воздухе, может быть, души их, а может и мысли. Я не сторонник слушать голоса над морем, особливо японские, воспитан материалистом и строителем, опять же, но что-то есть неисчезающее… у некоторых людей, конечно. Я вот все еще нашего погибшего Губера вспоминаю, а он был земной и не шибко стратег, но любил землю нашу. Вот от любви что-то и остается. Наверное, душа прилетает на место, которое любила. А что вертолет наши не сделали, так то ж очевидно было с самого начала. Завод, друг мой, — чтобы поставить его — нужно, чтоб он кому-то снился. Каждый день. Или в отместку многое можно сделать. Хоть своим мсти, хоть японцам, хоть себе. Человек так устроен. Без куража никак. На Сахалине некому его одухотворить, завод-то твой вертолетный — вот, и оставили меня без всепогодника с винтом, но кораблики пошли, да ты и катался, впрочем. Лежит твой рений, дурашка, пока без движения, надевай погоны повыше, может, что и слепим "за полчаса до войны".

Тайвань что-то темнит со своим ураном, боюсь, что нет там его вовсе. Ты проверяй! Я давно заметил, что когда что-то оказывается неожиданно найдено в "горячей точке", то наверняка, найти это кому-то позарез хочется, а хотение за тектонику плит не отвечает.

Приезжали тут студенты. Насмешили, говорят, мол, общность у нас новая тут или нация на Сахалине рождается. А я их спрашиваю, во имя чего она рождается? Засмущались… Думали, что земля свои плиты сдвигает, так это просто потягивается, а в потягушечках, мол, нации и рождаются. Ну, меня в школе хорошо учили всяким наукам, прочел я им лекцию про системность познания мира. Расстроились. Раньше доброго царя хотели, теперь новую нацию. А что изменилось-то? Эх, не увижу я, брат, твоего Будущего, которое вы там, в Питере, рисуете: тут такие "волны прошлого", что не выплыть нам. А японского Будущего мне не надо, прости уж, — пойду в русское средневековье детишек учить физике с бухгалтерией. Здесь хорошо пока: завод, небо, море. Не смей только позволить им ядерными бомбами кидаться. У нас вся рыба передохнет, и нечего будет тебе послать. И бункеров мы не роем, надеясь на твою лояльность. Так что вот посылаю тебе с нарочным, "на деревню разведчику, Сергею Николаевичу"…"

Еще в 2006-м Первый разбирал японские инициативы по атому. "Все как при Гитлере, — думал он. — Те тоже рвались дружить". Японцы были обеспечены своим атомом, они единственные как-то своевременно отстроили свои АЭС, но тяготели к Углегорскому углю и тянули свои коротенькие ручки к нашей инфраструктуре, грамотно и цепко. Мост был построен в 2010-м уже с их участием, тоннель заканчивал первую очередь, "кольцо", которое пока собиралось возить геокультурную "рамку" цивилизации, было каким угодно, только не обручальным.

Зал был огромный. С колоннами и сценой. Изобиловал люстрами. Играющих было меньше, чем стекляшечек на люстрах. "Прямо филармония областная", — подумал Первый.

Первый бой прошел из рук вон. Просто нелепость в воздухе. "Просто нечего нам больше терять". "Просто" — паразитное слово, которое заменяет нужное и важное. Страна Россия, собранная в углу под колоннами, дрожала в шоке, когда он обнародовал результаты на 17.00 первого дня войны. И мир, растекшийся по всему залу второстепенными странами, ей вторил, затаясь. Нелепые американские ноты впопыхах произнесли играющие за Штаты. Кому ноты? Вестимо, нам. Американе делали вид, что не разобрались в том, кто на кого напал. Ну, это они всегда. И по игре, и по жизни. Еще одно слово "всегда" — мимо смыслов. Бравым Американцам из Москвы казалось, что подготовленная и спланированная в американском котле операция стала чужой, и когда она свершилась к выгоде американ, гегемоняне растерялись и спрятались у себя на материке. У них новый "качественный" президент. Умный, аж жуть. Он готов воевать чужими руками, но вот Америка — только ему. Быстро же мы перерождаемся во врагов. У офицера — президента США железобетонная речь и полное отсутствие рефлексии. Он убедительно, как кувалда, доказывает за день до войны, что "детские войны" до умирающего Титана не дошли. Американе, мол, всех инициаторов выслали без объяснения причин, лишив Гражданства, Собственности и Уверенности в Демократии. А потом Президент, мол, отшутился тяжелым положением страны. Гном ему верит и ставит Америку в указанную позицию.

Перл-Харбор случился в Тайбее на третий день Игры. Нострадамусы всех цветов кожи вопили про Апокалипсис. Японцы вырезали пол-Сахалина, а тех, кто сдался, убили за компанию, было жарко, так написали газеты. Хотелось вырезать из газет… За газеты играла отдельная команда из Нижнего. Плотные ребята. Такие не пропустят шансов ни за своих, ни за чужих.

И почему-то эти самые бравые японцы, которые за кофе очень даже дружили с американами, застряли на середине полуострова? Мост стоял. Стояло утро четвертого дня. Первый не спал уже третьи сутки, хотя Игра шла сама, по-военному, скуповато. Во Владике в первый день где-то сидели японцы, но недолго. Первый готовился к Игре, но прилетел в Хабаровск за двое суток до начала игровых событий. И увидел этот жуткий зал. Не хватало торжественного исполнения Шостаковича. Посредничество Первого было выстроено, и информационное обеспечение за счет вездесущего Гнома было даже избыточным. Но он знал правила: в Игре — как в жизни. Еще таких же правил придерживался Гном. По-деловому работали штабы. Маша прилетела с ними, он словно впервые увидел ее в форме. Она была в такой форме, что ей могли позавидовать все играющие оптом. Маленькая Муха, желающая отстоять Россию. По игре Первый фактически подчинялся ей. Забавная коллизия.

Сводки после начальных проколов уже не вгоняли играющих в аут, а призывали действовать. Генералы командовали отступление, хотя сахалинцев им было жаль. Вот тормоза, прости, Господи: то уехать всем, то сражаться до последней капли за землю, что стала родной. Прямо как в жизни. Общественное мнение отыгрывали самые несчастненькие. "Психологи они, что ли?" — в сердцах думал Первый. Игроки подбили фанерный лайнер с американцами из Охи. Вот заокеанские и орут. Газетчики при деле: "Погибли на войне, стало быть, ваши граждане…" Военное положение, братцы американцы. Что ж вы к нам в Хабаровск-то своих везли…? Мы понимаем, что в Токио — как-то стремно было, а до Америки, вестимо, на фанерке не дотянешь. Вы были в аэропорту города Оха? Видели там самолеты? Так вот, американе сдуру и переполненные оттуда вылетали. Японцы туда не пойдут, — писала пресса, то ли поднимая боевой дух, то ли путая карты. Впрочем, на то и пресса. Вот отдел сводок работал безукоризненно. Там сидело три программиста и десять математиков. Считали вероятности. Без комментариев. Где военные их взяли — Первый не знал. Итуруп грозил взорвать реактор и стоял один среди оккупированных земель. Там мало народу, зато рядом почти авианосец. А япошки этого по игре не знают, ну, цирк разведки…Таких чудес на войне не бывает. Но карма, помноженная на безхозяйственность, в квадратном хаосе дает неожиданный результат. Сегодня этот результат их догонит. Есть ли у них Ямамото на каждого нашего старшего прапорщика? По стране, конечно, вой и сопли. Их разносят газеты, как и в Реальности, что им, входить в роль? Вот японцам тяжелее. Их могут просто физически покалечить. Они живут в отдельном корпусе. Японская команда вся из военных. Хорошо, что Гном играет за Россию, он и эскадру выведет, и "маятник" сможет, ежели чего. С ума все посходили. В таком плотном поле эмоций играть нельзя. Словно, и не военные. Военных больше. Штатских меньше. Много молодых. Это вам не первая сахалинская Игра. Включение полное. Море трагедии в воздухе. Как будто все имеют родственников на Сахалине. А то ведь была никому не нужная земля! Обыватель, он еще хуже "зеленого". За него мы и умрем. Как быстро у нас кончились эскадрильи. Ну, перевернутое к небу "Коралловое море", да и только. Дениска сказал ему, прощаясь: "Берегись Аматерасу, папа!"

Лодка Первого ожидает утра. Все ожидают выстрела ракеты. Это провокация. Ядрену бомбу кинули не к нам и не в Тайбей, как планировал Первый. А вовсе даже к корейцам в Пхеньян, и не то, чтобы заряд большой. Но скверно и, возможно, так и будет. Для острастки страны подошло как нельзя лучше. Юмора у китайской цивилизации нет и не было, или он длинный, как у англичан, или мы не понимаем. Американские соглядатаи, словно бы, и столпились вокруг наших штабных: не сметь развязывать ядерную войну! Всплыл-таки призрак. В Игре, вообще, не поймешь, кто чей тебе шпион. Может быть, позвать японцев и сыграть с ними виртуальную войну, и оттранслировать на весь мир новый способ решения территориальных претензий. В виртуале Первый всегда наносил превентивный удар, а про Реальность он знал, что полномочий ему не хватит. Значит, по сему быть… Адмирал Флота, сравнительно молодой офицер, в легкой панике от японских солдат. Это же дети 12–14 лет. На вертолетах. Молодая гвардия из фильма "Королевская битва" мочит всех желающих почем зря. Молодежи легко изображать фанатеющих подростков. У прессы заготовка про эти сражения — короткометражный фильм. Всем показали его в канун принятия ролей. Хорошее это дело, пропаганда. Люди зашугались. У них, японских самурайчиков, даже по нашенскому фильму, в головах — победы в "звездных войнах" и полное пренебрежение к смерти. Они играют. А мы еще только учимся… "Эх, ловко они нас, Жучка, с тобой обдурили", — в сердцах произносит молодой адмирал. Кирилл звонил, собака: что, мол, темпа вам не хватило для удержания Сахалина… Стратег… Как хватит, так и не поднимешься. Вся страна в Интернете отслеживает их действия. То есть та часть страны, которая интересуется Будущим. Акция не распиарена, и риск показать япошкам что-то лишнее есть. Но небольшой.

И Первый за него ответит. Опять. "Как потом я буду им всем объяснять, что развертывание прошло успешно, а что взято, то отобьем… Да и япошки — не идиоты, им же не земли нужны, а небеса. Вот за небо драка и идет уже второй век. Первая мировая индустриальная плавно сменилась Первой мировой постиндустриальной. А мы так хотели XXI век ядерного транса. То есть ядерной трансценденции. А теперь сиди тут и учитывай трение Клаузевица. И понимай, что за погибших на Сахалине — не рассчитаешься никогда.

— Ну жизнь, блин! Ну эпоха! Что-то сильно пафосно я мыслю! — вопит влетевший в штабную комнату Гном.

— И это еще только Игра, — говорит ему местный майор милиции. Он играет за Корею и следит за порядком. Трудновато ему.

— Выходить из Игры нельзя. Рефлексия — после.

— Да что мы, не люди, что ли? И не спать, и не поболтать с чинами. Ну уж нет. — Майор наливает ему.

На третьи сутки войны Первый послал донесение в виртуальный штаб и настаивал на том, чтобы вернуться в Москву. Здесь было уже все сделано. Молодцы. Хабаровск — купеческий город, туда бомбы не кидают. Это оплот старого мира. Японцы тут строго придерживаются… Вот Владик — это да. Столица, не прошедшая по референдуму. Город — окно в АТР. Арка Главного Штаба. Отстреливалась до последнего. Там сидели наши самурайчики, все больше с корейским разрезом и звериным оскалом. Снайперы. Так что, не вся страна не успела. Только взрослые подкачали. Ну, на ворах и шапка… Владик по игре даже не горел особо, он превратился в Сталинград, только следующей войны. Убивали мало. Рушили и обманывали много. Шла тайная война. Между детьми и детьми. На ходу игроки моделировали детскую психологию. До начала войны свои диссертации по будущему они защитить не успеют. Наши пока проигрывали. Вот вам и темповая игра. Впрочем, взрослых гибло больше. За детскую и взрослую "сборную России" играли разные команды. Игроки не брали в толк, были из морпехов. Но какой морпех — воин в постиндустриальной войне? Оказалось, что на Арке по игре сидело 10 орков из местного толкиенского клуба. Во научил англичанин на их японские головы.

— Эх, превентивный бы удар, — сетовали русские. Первый оставался в Хабаровске еще три дня этой странной войны, когда все уже было ясно. Корейцы получили свою Цусиму… Мы проверили недостатки кораблей и оценили русское "авось" в управлении. С радиобомбами на третьи сутки японцы не справились и вышли из игры при поддержке проснувшихся американ. Первый собрал аналитический "реактор" из четырех штабных, и они переиграли япошек в острова, но хиловато. Сил не хватало. Дети сбивали игрушечные самолетики, которые потопили кучу наших кораблей, потому что на кораблях сидели взрослые. У нас почти не было самолетов, и мы стреляли в небо с кораблей. Орки хотели в небо со "стингером" наперевес. Стингеры на вертолетах не прижились. Но перевес был за узкоглазыми. Японское правительство, кто-то умный за него играл, не объявляло войну ни нам, ни Китаю. Скушно звучали истошные вопли газетчиков о том, что творит немытая Россия. По ночам орки и гоблины во Владике хоронили своих солдат. На похоронах они не разрешали плакать: война, люди, слезы ослабят нас. Это говорили игроки. Не пришлось бы им прикреплять по военному психиатру по окончании. "Вставай, Второй, пойдем домой", — подумал Первый и в виртуале вылетел в Москву. Там, по осколкам этой же Игры, начиналась Германская война, и нужно было пособить нелепому расползшемуся государству, даже если что-то в нем определенно не шло как следует. Любовь к Родине вечно просыпается за полчаса до войны. Первый был счастливым человеком, до его войны оставалось еще целых два или три года. И какие-то корабли у него были.

У Первого не было "второй связи", но он знал, что по русской интуиции в канун войны Камчатка может выстрелить без приказа адмирала, потому что это решено на уровне высшем, чем страна: там — по-простому, без чинов. Там эволюция масонской ложи и вселенской лажи неожиданно дошла до своего логического завершения, и сформировался некий клуб по интересам страны. И поэтому Петренко выстрелит, несмотря на вопли американцев и Европу, погибающую от мысли "а мы — то думали, что нам угрожает Россия". Это была надежда, не перерастающая в уверенность.

Что такое японская "вторая связь", Первый поймет на этой войне…. И его радиооружие сработает не до конца. Агнец еще три века, то есть три года назад говорил про переход войны информационной к войне энергетической. Ну что ж, "любовь Смерти не помеха". Хотя технологическая борьба корабликов тоже будет. Равно как и бомбовые удары не перестают впечатлять на фоне конкурса красоты когнитивных Проектов новых Империй. Адмирал приехал под конец игры, его не слишком приветствовали. Он не обиделся. Его познакомили с ходом боев, и он сказал что-то нейтрально-военное по окончании.

— Я бы предпочел оставаться Империей Зла, господин адмирал Тихоокеанского Флота. Оно как-то честнее…

— В этой войне опасны не удары, а рикошеты, друг мой. Ты как маленький, Сергей Николаевич: гордишься, что "бессильные мира сего написали мы, то есть наши…" Хотя и в противоречие к твоему базовому сценарию. Твои ребята, кроме Кирилла Андреевича, не смогут командовать эскадрой, так что до воинов-поэтов дело пока не дошло еще…

— Видите ли, адмирал, японцы пишут сценарии. А мы только учимся на сценаристов… Они уже играю со смертью, а мы все еще опасаемся ее.

— Не соглашусь с вами… Мы умеем угадывать сценарии… Ты умеешь… А построить свой? Так это еще шажок. Сделай его — не журысь, как говорила моя бабка.

— От моего угадывания, товарищ адмирал, пока только горе. Так хотя бы оправдание есть — ну не предсказали. А так — досада — не успеваем.

— Ох, уж эти мне методологи и теоретики! Ну факт, никто в армии не был, тем паче во Флоте. А докладную мы твою изучали всем флотом, и игры твои учтем. Знаешь, в армии велика силы привычки: Корея — бедная страна, а Япония имеет мобилизационную армию, а Америка — гегемон. Обыватели мы: учились давно — нам бы офицеров поселить и солдат накормить, получить бы технику, освоить ее и призыв подкорректировать…Теперь я вижу, не слепой, что Корея — промышленный гигант, хотя бы и на тонкой ножке, Япония вооружается под войну, то есть лепит ударные соединения, а американе латают изношенное сердце экономики. Все — правда, полезны твои Игры, полковник. А что ты пострадал за них, так скажи спасибо, что выжил. Нечего всем подряд наступать на мозоли!

— А что, товарищ адмирал, неуютно жить в предчувствии темных веков?

— А что, полковник, чувствовал Аэций, который остановил Атиллу на Каталаунских полях? Или не знал, по твоему, полководец, ЧТО ГРЯДЕТ… и что не остановить машинку времени?

— Ну, Аристарх Степанович, я вот и хочу еще на несколько лет оставить эту цивилизацию. Как она есть оставить — с техникой и экономикой, с мозгами техническими, вот и стою на Барьере, а волна из тех же самых Стругацких приближается потихоньку, и природы ее я не знаю. И вы со мной стоите, товарищ, Адмирал.

— А Ямамото по второй своей связи строит нам козни за то, что японская мать что-то с нашей не поделила. Короче, все из-за женщин… Шучу, полковник, у тебя красавица жена, а я — разведен давно. Нечем гордиться, но легче "ловить волну". Да и близко это морскому волку, не чета вам, сухопутным. А связь — это беспроводной телеграф мыслей между структурами или людьми. И требует он критической массы людей, у которых сопротивление смерти занижено. Как у моряков, — подмигнул он полковнику.

— Я, товарищ адмирал, если выплывем, напишу вместе с товарищем по оружию книгу про "кофе по-венски", завернув туда Марну и Галицию, а то, загордившись победой, мы образ Европы, как континента, потеряем в своей военной доктрине, а немцы и жахнут…Один вот просился к нам на игру. Альфред. Но не Шлиффен, к счастью… Не пустили наши. Я был не против.

— Немцы твои так и так жахнут! Не в одном поле — так в другом. Континентик-то Европа — маленький, да включает весь мир…Ты ж не хочешь, чтобы у тебя половину мозга вынули и продали задешево инопланетянам? Вот и они не хотят расстаться с диктатурой Разума. Не денег, друг мой, а Разума. А этот разум — еще тот сноб. Моряки сильно умных за борт раньше кидали, потому что они своими виршами "сглазят погоду" — и пропал моряк. Чувство меры у моря есть. Но правда и то, что "чего не выпросишь у неба — едва ли выпросишь у моря".

— Концепцию Океана, не моря — создали греки. Они со своим Одиссеем были первыми сюжетчиками. Не хватило им темпа. Времени упадка, сиречь обжорства, никто не переживает. Воистину, наш Главный Проектант — большой аскет.

— Ты, Сергей, Бога нашего не трожь. А образ реки, обтекающей мир, — это верно, греки. Как просто было открыть Америку, друг мой. Было море, и можно было плыть в никуда, а теперь воздух, и вместо того, чтобы по нему плавать — мы в него стреляем. Я, кстати, самолеты уважаю, но не люблю до смерти. А молодой твой помощник уж толкал нам в Тихоокеанском флоте идею о том, что Европа — это музей Земного шара и про столкновение цивилизаций… Чай, не тупые, просто дел по горло и людей маловато. Я от себя скажу, что европейцы даже более того трясутся за вопрос: живые они или нет? Я себя точно живым ощущаю, а мертвым совсем ощущать не хочу, а ты, Сергей Николаевич, все ищешь связи с несбывшимся… Нет тайн в твоей геополитике. Сражаются два старых света и два новых. Ни Америка, ни Россия не претендуют на то, что включают все. У нас в России мешанина из-за ига и прочих исторических несообразностей, а в Америке и вовсе всякий сброд собрался да в князи и вырвался. Тут мы братья до поры до времени. Европа — еще тот старый остров, а уж Япония — эти вовсе от дьявола, так тебе скажу. Все планы у меня есть, друг мой, как выиграть у узкоглазых эту войну, но сомневаюсь я, понимаешь, что опять не сыграю своей победой им в руку. Сын мой — бизнесмен, он отдельно от меня думает, а внук — пацифист, хиппи, еще не легче… Так что мне осталось погибнуть на войне за мир, который я не спас. Ну, я уж постараюсь, чтобы им тоже мало не показалось, ежели твои московские меня не переизберут. А так на Камчатку поеду, там дом у меня, огород, соседка собаку мою кормит. Много ли старому человеку надо? А бомбы свои антирадиолокационные ты все-таки делай, Сергей Николаевич, даже если они у япошек будут: наши привыкли, что свет отключат, газ и воду, то есть в тумане без руля выплывают прямо на противника. Всегда мы так жили: на плохих вертолетах и без навигации, а эта технологическая раса забыла уже про то, что электроника уязвима. Ракеты у нас совсем неплохие, и пора бы их уже выпустить, чтоб проверить, куда нам дальше со своим вооружением развиваться. Донесение о том, что ты премного помог, пошлю наверх, чтоб опять не вычистили из ведомства по корысти какой. Прислушаются к Старику. Наливай давай, морские люди пьют редко, но много.

В свое время Миса прочитала одну заметку в русской газете 2006 года о том, что японский мальчик сжег свою мачеху и ее детей за то, что отец настаивал на его лучшей учебе и, якобы, достал его. "Эх, общественное мнение!" Европа и Америка так никогда и не поймет, что происходит в стране Восходящего солнца. Это и их счастие. Они еще ползут на эту вершину, считая, что сейчас им откроются виды великолепные и дорога в долину захристианского рая. Размечтались! Выход в беспредел понимания всегда чреват беспределом жизни. И те, кто уходят, не справляются с необходимостью баланса между хаосом и порядком. Простая арифметика. Будь все время расслаблен и все время начеку. Их смешной Кастанеда писал об этом в 70-е года. Все прочли, как сказку.

Миса была довольна собой. Она надела высокие погоны и прекратила эти спиритические сеансы в горах, она руководила подготовкой молодых солдат для войны, и ей это нравилось. Наконец, раскаленная лава подросткового Вулкана обрела свое русло. Маргиналов осталось мало. Их вылавливали мелкие чины ее бывшего отдела. Жаль только застрелившегося Ату. Он, оказывается, до безумия любил свою дочь, погибшую в какой-то школьной перестрелке. Чин позволял Мисе грустить раз в неделю в полудневном отпуске. По понедельникам с утра она оплакивала Ату и посещала могилу матери в Осаке.

В военной эстетике бытия Япония продвинулась дальше многих стран. В культуре, наоборот, превалировали тенденции гуманизма: почти совсем вымерло агрессивное аниме и теперь японские мультипликаторы поражали мир глубокими до дрожи фантастическими сказками о судьбах Европы, Азии и Мира, в которых все хрупко и потому ценно и составляет отдельный личный вклад каждого смотрящего этот бесконечный геополитический сериал. Мир обливался слезами. У японцев это было принято делать на могилах и при участи в конкурсе плакальщиков, где умильные малыши, перепуганные добрыми, но большими руками сумоистов, ревели над судьбой отдаться в будущем в школы-интернаты.

Если Европа силилась обучать старушек поздним родам в инкубаторе и потом — их же — компьютерной грамотности в пределах Кухни, то Япония быстро организовала службу утилизации устаревающих убеждений и их носителей. Бывшие работники корпораций проявляли чудеса организованностей под страхом-то смерти и, наконец, переломили так называемых "молодых взрослых", потому что последним негде было взять опыт тоталитаризма. Порядок восторжествовал, и старики считали, что они спасли систему, а среднее поколение, ее, Мисы, отвечало за необратимость, то есть за слив "активной зоны" в правильное русло, и планировало войну. "Ох, уж эти русские", — смеялись коллеги, и у Мисы начинало сосать под ложечкой. Она не сомневалась в том, что Японии удастся качественно атаковать и даже применить ограниченные ядерные вооружения, иначе, что ж они даром-то лежат? Это был русский принцип ружья, которое долго висит на стене, а потом стреляет в конце пьесы. Япония воспряла ото сна, и журавлики нынешнего поколения подростков вон как бойко решили взлететь в небо, расстреляв по дороге лезущих на цивилизационную гору отцов. Миса, однако, помнила, что русские молодежные АТ- группы, так ненавязчиво организованные с Востока, вспыхнувшие было на анимэ или антианимэ-движениях, как-то захирели и были перекуплены своими и перемешаны с непонятным, в общем, быстро ушли в сторону, далекую от инсталляции японской культуры. Операция даже не провалилась, а пошла боком, как та испуганная лошадь, впервые узревшая механическую лошадку, для пятилетнего японца полностью похожую на живую, но предельно пахнущую опасностью природного небытия. Мису хотели убить двадцать шесть раз, но это русское ранение запомнилось ей навсегда и начинало ныть, несмотря на все нанотехнологии. А Аты не было, и некому было сказать: "Соберись, трусиха".

Он был русским шпионом, факт. Этот питерский рыжий оставался живым… А раз так, то уничтожить таких как он, всех: они ж не будут воевать, сложат ручки, отплюются дипломатически, ну отдадут острова, наконец. Из их Москвы и Петербурга островов не видно. Она вдруг осознала, что генералы вычистили ее из настоящей работы и дали мощный функционал, потому что… Потому что она слишком быстро подошла к пониманию.

Миса инстинктивно, своим внутренним аналитическим процессором, отслеживала проколы и достижения Управления, превращенные в официальные заявления для прессы иностранных государств или в продукты потребления для собственного населения. Система была простая. Вот силиконовые клавиатуры. Бюстгальтер для девочек, которые хотят, чтобы их мальчики входили в Интернет через портал их груди. Туда еще добавить встроенный массажер — и можно ласкать подругу, проводя поиск в Интернете. Это был хороший продукт. Это все годилось и внутрь, и на Запад, и, так сказать, коммерческая забота о молодежи, которую ничем не удивишь. После секса у них следующим пунктом сразу шла смерть. Но это у тех в головах, кто понимает, что если что-то кончается, то начинаться может не противоположное, а странное. И за это понимание отвечало Управление. А Политика носила вдумчивый и не опережающий мировые события характер. Коидзуми встречался с русским Темиркановым и входил в число друзей Санкт-Петербургского Мариинского театра. Корейцы неловко запустили ракету, и Япония возродила миф о "корейской угрозе" и вколола от него американцам, заручившись поддержкой по противовоздушной обороне. Русские достроили док для авианосцев, но не успевали с ними к войне. Китай совершал ошибку за ошибкой в своем экономическом развитии, и маньчжурские ханьцы отличались от китайцев все более, их же выделял и нависший энергетический кризис, который не решали детские русские мощности свободных и околосвободных зон. И наконец, Китай уж очень нежно развалился надвое, и в Харбине возродился столичный климат. Харбин — странный город. Там древние интересы японцев и русских переплелись и предъявили китайцам свои программы в конкурентном поле. Китайцы не справились с выбором. У них длинное время: для принятия решений лет тридцать надо. Пока к экономическому ядру ханьской экономики японцы успели раньше русских. Так постепенно Сюжет ее войны наполнялся соками и омывался международными отношениями в регионе.

Русские путались с дальними землями, южный корейский тигренок не успевал впрыгнуть в поезд мирового элитного меньшинства, диктующего Миру, северный упертый брат скупал ракеты и тренировался на русское прошлое, Тайвань цвел, втайне вынашивая планы неимоверного везения и неспецифических комбинаций звезд. Австралия поставляла газ и размещала лишних пассионариев в своих просторных городах. Ее можно было бы сделать японской землей, но тогда придется сменить все мировые Сюжеты, а это чревато для Проектантов полным крахом. Японии не хотелось иметь дело с английскими колониями, потому что Великобритания когда-то уже заявила о "бремени белого человека" и вылепила свою статую истории. Миса бывала в Австралии и тоже считала, что эту пустыню-прерию ее народу "не съесть": в ней живут Тени дурацкой Европы, скелеты в шкафу, а то, что она отошла Штатам, так гегемоны преходящи, а культуры вечны. Миса считала, что Тибет, Египет, Греция, Великобритания и Япония культуры сложили, а Америка и Россия — так, проросли на грани культур. Войну с гегемоном проиграл даже великий Ямамото, а вот Россия — подходящая игрушка для мужания юных японцев, подсунутая им в подходящий период.

— Здравствуйте, Мама, — сказал ей сын в погонах.

— Здравствуй, Китано, я по-прежнему твоя мать.

— Я это знаю, мама! — отозвался восемнадцатилетний японец, и Миса поняла, что все ее стратосферное зрение досталось сыну сполна, и что его нужно изолировать и пристроить куда-то в разведку. Но туда по негласному соглашению брали только с 35-ти лет. И поэтому он будет служить на базе "Окинава".

— Да, мама, — сказал он. — Да, генерал, — улыбнулся он. — Мне все равно где служить, мама! Мне все равно, как умереть, товарищ генерал! Я помню себя в три года, мама, и твою улыбку. Из-за нее тебя выгнали, мама. Теперь выгоняют с повышением. Это по-русски, мама. У меня есть русский друг. Был. Он умер, приехал к нам учиться и умер. Я пойду воевать и буду жить вдали от родины на скалистых островах и оттуда бороться за то, чтобы ты не умерла.

— Чушь какая! — сказала Миса. — Ты всегда умел перепутать главное и второстепенное. И вывести меня из себя. Желаю тебе успеха. — Миса сжала губы. Высокий восемнадцатилетний японец хохотал.

Гном сидел и тупо смотрел на часы. Генерал утром подошел к нему и устало произнес:

— Отбой, майор, из-за вашей уверенности, что все пойдет как в игре, мы выбросили свой адреналин зря.

Гном и сам видел, что война не началась, и вставшая веером эскадра у Владика отражала неизвестно что. Пока… Но это "Что" вместе с "Пока" висело в горячем воздухе и мешало дышать. Интересно, что бы чувствовала Кассандра, если бы Троя выстояла? Облегчение? Гном мог поклясться английской королевой, что война будет. Скоро. Сейчас. Первый его поддерживал и даже по мере сил ритуализовал всю эту восьмимесячную подготовку, это околомагическое действо под "роковое число". Он зашел в штаб около 8.00 и, усмехнувшись, сказал:

— Да нападут твои японцы, не бойся! Но вряд ли они полезут в Петропавловск в текущей редакции, далековато ведь, и "Нахимов" там стоит, отобьется. Готовы мы к войне. Еще вчера, по крайней мере, были готовы. Сегодня, конечно, отпустило как-то. Но "Нахимов" стоит с полным комплектом. И у Адмирала там дача, правее по берегу. Огород. Дом. Собаки. Я сейчас разговаривал с ним. Он в кабинете в Штабе Флота. Давно хотел спросить, а с чего ты взял, что они на рассвете атакуют?

— Да, бес меня попутал, их же японский, все считал эстетные варианты…

— Я так и думал. Но это — хороший способ. Он не ошибается. Неэстетические самолеты не летают. Спроси конструкторов. Поспи. Ждать удара — хуже нет ничего. Москва уже, наверное, поговаривает, что мы это сами все тут затеяли. Хотелось бы так. Да верю вот тебе, а не Москве.

— Да ты пойми, Сергей Николаевич! Нам еще есть что выводить, а китайцам? Или корейцам, мать их раз так. Я бы в Корее высадился или в Китае, причем уже после того, когда нас пощипали. Никто ж ни во что не вмешивается. Ну, напряженная обстановка в регионе. Так привыкли все. Вся страна орет, что мы, мол, деньги оттягиваем на "потешные войны". Японцы-то ни гугу. Даже сообщать перестали про милитаризацию. Затихли на три месяца, как вырубили источник. Даже американе заткнулись про японские вооружения. Мол, внутренний мир укрепляют. Вчера проникновенно вещали на весь мир про Ойкумену и гуманитарный союз. Все думаю — крышка. Нападут. Я уже их газеты когда вижу, нутром чую, что они там "укрепили". Да они вырезали все лишнее из своего внутреннего мира, а теперь остатки отравленного пищевода на нас сольют. Пограничные же донесения одно другого страньше. То они пятна нефтяные изучают, где нет этих пятен, то Охотское море исследуют, наше море, между прочим, то шляются — вроде, учения их так называемого "учебного флота". Мне бы таких ученичков. А с кем они договаривались об учениях? Демократия, блин. Рыбаков наших пугают. Пока сообщишь дипломатам, узкоглазые все обсмотрели и уже удалились на свою территорию. И лопочут по своему, мол, угроза миру и "похищают нас корейцы и вывозят на Тайвань". Дурочку валяют внаглую, и все — с поклонами. Терпеть ненавижу япониев. Насквозь вруны. А связь у нас, Николаевич, периодически пропадает, как в театре. Генералы жалуются. Морские — тоже. Но в театре в давние годы, помнишь, Николаевич, как-то "Норд-ост" случился… И все растерялись, и на штурм забили, и так старались, что народу жуть как много померло. Ты не боишься, что мы-то кричали про АТ-группы, а они их сделали. Настоящие. Не кучки энтузиастов от мышления под прикрытием ФСБ, а другие — для жестоких игр, а не для стратегических этюдов. Уж больно все складно получается. В Петропавловске, вон, без всякой войны на берегу боезапас рванул. Я был там. Майор бледный, говорит — подстава это, а доказать не может. Пойдет под суд, кто ж его слушать будет про диверсию? По нашему человеку всегда видно, врет он или нет, а по японскому поклону хрен поймешь, что у того дипломата за пазухой. Они, знай, сожалеют и кланяются. Устал я, Сергей Николаевич. Не тяну я твоих хаотических войн. Остался на полях Второй мировой. Проиграем мы, зуб даю.

Нельзя сказать, что Первый и его отдел не докричались до руководства перед войной. Терроризм, модная тема со времен пресловутых "башен-близнецов", завораживала умы и отвлекала на себя изрядные средства. Но на Дальнем Востоке развертывание террористических групп осуществлялось в рамках туризма, международного бизнеса и визитов молодежных организаций. "Этого не отследишь, ну никак. Особенно, если каждый японец сам по себе двуедин: специалист и разведчик" — сетовал седой ФСБешник уже здесь во Владике, — японцы просто кидают большую сеть и ловят все, что попадется. Они даже не нанимают агентуру, они просто вменяют людям в обязанности наблюдать, проявлять креатив, игровое мышление и все. Они им не платят. Это уже самодействие. И поле этого самодействия уже дает им возможность формировать и штаб-группы, и терра-группы. А у нас нет поля, Сергей Николаевич, как ты ни стараешься со своими нижегородскими "громобоями" и "Стаями быстрого реагирования". Поэтому штаб-группы мы насаждаем искусственно и вменяем им определенный функционал, да еще нам их нужно распочковывать и распределять по территориям".

Владлен не жаловался на свой сектор, но у него возникли трудности. Беда была в том, что Т-группа до начала активных действий в принципе необнаружима и долго еще может сидеть "в режиме ожидания" годами. Правда, недостатком таких долгоожидающих формирований является то, что основу человеческого материала терра-групп составляют не профессиональные разведчики, а смертники. А эти господа с трудом поддаются управлению даже со стороны самых что ни на есть аналитических центров. Писатели-фантасты, описывающие "подвиги" монстров, вырвавшихся из-под контроля их создателей, решали примерно ту же проблему, что и африканские аналитики, нанявшие обобщенных "ругандийцев" на службу своим амбициям. Поэтому Владлен предполагал, что на Востоке терра-группы не могут долго ждать и должны быть использованы в течение двух-трех месяцев после завершения подготовки, в противном случае они "прокисают" и начинают представлять опасность для своих. И ему нужно было ловить их, как только кислый запашок пойдет. Это получалось через раз. Хотелось большей точности. А тут еще война, где можно спрятать все, что угодно.

Первый убедил его, как шеф, наставник и куда лучший провидец, чем он сам, что японское решение начать войну в сентябре 2012 года было окончательно принято в июне месяце. С этих чисел Владлен безвылазно сидел во Владике или летал по Приморью, не возвращался в Москву и Питер и не явился на свою предзащиту. Первый что-то подрулил там по службе, но с зарплатами было туговато. В июле-августе на Дальнем Востоке, конечно же, разражается неожиданная эпидемия "маньчжурской лихорадки". Сколько не описывали сценаристы международных провокаций способы создания эпидемий "атипичной пневмонии" и "птичьего гриппа" и прочих информационных заболеваний, "мир по-прежнему был болен на всю голову", как говорил Гном. Принимались меры. Путались педали и буксовали распоряжения.

Но японцы, похоже, добились того, чего хотели: в результате всех этих "страшилок" приток граждан Европы и США в АТР сократился, и произошла некоторая изоляция будущего района боевых действий. "Больные птицы, овцы и мухи почистили перышки и приготовились взлетать", — заявил в августе Кирилл, отметив при этом, что его лично настораживает только внезапная смерть от "маньчжурской лихорадки" ряда сотрудников, представляющих собой ключевые рабочие фигуры южнокорейских СМИ. Интервью провисело полдня. Это стало модным — сообщать информацию, вроде бы, кому надо и сливать ее в "тень": мол, "ловите миг откровения". Все эти "миги" отлавливала Маша. Она была командирована в Хабаровск с начала лета, а потом перебралась во Владивосток и, несмотря на приверженность штабу Флота, находила силы для весточки Агнцу, бродящему партизанскими тропами.

Про Т-группы писали. Только что объявления не вывешивали о том, что "приглашаются". Кирилл еще в Москве вещал в эфире, что эпидемия "маньчжурской трясучки" предоставила Японии возможность организовать ряд медицинских миссий на территории Тайваня и обеих Корей и оказать поддержку Маньчжурии. Гном хохотал, правительственные аналитики одобрительно качали головами, словно и не доходит до них, что финансовая и техническая помощь Маньчжурии необходима для вступления этой страны в войну, и только. Бесплатный сыр известно где бывает.

Вот с флотскими было попроще. Террористы их как-то мало беспокоили, но когда Владлен выступил с докладом о том, что в июле — августе корабли Императорского Флота Японии проходят необходимый ремонт, совмещенный с частичной модернизацией, и принимают боекомплект, горючее и другие предметы снабжения и что это мотивируется необходимостью проведения крупных учений, старый адмирал сказал: "Готовьтесь к войне!"

… К концу дня они узнали, что "Мороз" пытался связаться с "Инеем" и сорвать высадку японцев на Уруп. Что с 95-ти километров, решив, что дело тут не дипломатическое, а военное, "Мороз" выпустил "Малахиты", из которых японские "Си-Спарроу" поймали восемь штук. Но четыре попали в цель. Японцы всадили бы нам "Гарпунов", но российские "Осы" их поймали. И, может быть, хорошо, что "Иней" со "Смерчем" развели вялотекущую перестрелку у Итурупа; по крайней мере, для двух других спрятавшихся за островами кораблей стало понятно, что "торг здесь не уместен". Дальше озверевшие японцы завалили нас ракетами, они выпустили с эсминцев все что было, а это 40–50 штук, потому что наши не успевали отплевываться "Осами", потом узкоглазые запустили ПКР с вертолета, и одна попала-таки в "Мороз". Погибло, по данным зарубежных информационных агентств, семеро. О них, как об официальной потере, и сообщила доблестная далекая Европа. "Мороз" потерял ход. Вертолет мы сбили, но японцы учуяли развороченный катер, и их поврежденный уже эсминец "Югири" вышел на ближний встречный бой. "Как школьнику драться с отборной шпаной?" Примерно так же, как поврежденному РК с эсминцем. "Разлив", договорившись по оглохшей связи разделиться, тут же потерял связь с "Морозом", а последнего ценою еще двух вертолетов японцам удалось утопить. Никто не спасся. Но и японский "Югири" после взрыва малой ракетой с умирающего "Мороза" почему-то начал тонуть. Японцы спасли остатки своего экипажа вторым эсминцем. А мы имеем спасшегося "летучего голландца": ракетный катер "Разлив", голый, без ракет, но непобежденный. Мы имеем высадку противника на Урупе. Два потопленных японских ракетных катера "Хиябуса" и один эсминец "Югири" значились за Кунаширом, и по паре тех же утопло у Итурупа, притом эсминец "Асагири" картинно перевернулся и затонул. То-то праздник у Григорича. Хотя еще не вечер, конечно. Этот паршивец "Асагири" погубил наш доблестный "Иней": шквальным артиллерийским огнем почти весь экипаж был убит, и спасательный плот наполнило три человека в разных званиях. Они добрались до Итурупа и доложили обстановку из кабинета Григорича прямо Первому в "мобильные уши".

Адмирал орал, как только может горлопанить настоящий флотский командир, но ничего сделать не мог. Связь способом "по-деревенски", или "по-свойски", работала много лучше служебной. В конце концов, адмирал плюнул на аналитиков — не все ли равно как была получена информация — главное, что в этом бою сложилась хотя бы ничья, а не тотальный облом.

Еще случились казусы, которые бывают только на необъявленной войне. Два рыбачьих баркаса устроили стрельбище по всем движущимся в небе точкам и ссадили в море два вертолета с десантниками и парочку моторных дельтапланеристов. По принципу "ишь, разлетались! Не балуй!" Григорич устроил дежурство стингернутой молодежи на скале и отчаянно ругался, что радиолокационной станции дальнего обнаружения на острове по сей день так и не установлено. Несмотря на все "Курильские программы", мать их растак! А тут — война, господа московские начальники! Григорич по хорошему боялся сбить своих. Но, как водится, своих там не было и в помине. Ни самолетов. Ни лодок. Ни кораблей.

Курильские дети вместе с ним торжественно играли первые сутки в войну, потому что началась она в последний день каникул, и почему бы не помочь взрослым повоевать. Правда, уже под вечер они увидели, как озарилось небо взрывами, и у кого-то засосало под ложечкой, и захотелось в школу, и стало вдруг страшно умереть, и все вдруг узнали, что капитан Матюхин с ракетного катера "Иней", прихрамывающий такой веселый моряк, убит. И вся его команда. А кто-то ел с ними рыбу этим летом и пел старые песни про "сяду-поеду на Дальний Восток" и про "на Дальнем Востоке пушки молчат, а молоденькие мальчики скучают без девчат". А кэп третьего ранга курил трубку, пускал колечки и гулял с девчатами по стене завода.

И не так уж много событий на Итурупе. Еще приезжали бизнесмены, министры и социологи. Забавные. Восхищались природой, обещали что-то ненужное. Каждый курильчанин все знал про своих соседей, а там, за морем, все было по-хитрому. По государственному. Но люди-то все видны, особенно если надуты своей образованностью, властью или деньгами. А в море выйдешь, чуть что — они и пшик, уже напуганы и хотят на материк. '

И скорее бы кончалась война… После первого боя — не боя люди на берегу забылись тяжелым сном, не расходясь, потому что настал конец света, а они были на острове, и это было хуже, чем узнать про пришествие вместе со всеми на Большой земле. А потом выяснилось, что японцы не ожидали сопротивления от наших баркасов и доложили своим, что, мол, полная бухта кораблей противника, и тогда все наши баркасы раздолбали. А что на них было-то? — стингеры и пулеметы. Вой стоял на Итурупе, потому что подступила смерть. Погибли браконьеры, менты, налоговики и те, кто еще над ними и с которыми полагалось делиться рыбой и прибылью… вот вам и прибыль, ребята… "Прямо, как на Стеньку Разина — спустить регулярную армию", — плакал старый браконьер дядька Матвей, с прошлого года из-за ноги не выходивший в море. Вот и выжил.

В Хабаровске потом был салют памяти защищающих Итуруп, уже после войны. Выехавшие на Большую землю жены и подружки должны были бы повесить в рамочках выписки из книжки Гнома. Там было про славу их мужей и братьев. Но не повесили. Никто. Молчали. До книжек ли? Что теткам от художественного стратегического анализа о том, как тридцать дырявых баркасов с пулеметами-то не на каждом, с карабинами и "стингерами" дали бой неприятельской эскадре, остановили ее и все как один погибли? "Дураки они и сами под пули лезли, а чтоб раньше уехали и сразу же, им говорили…", — и дальше все слезы о том, что "ненавижу это паскудное государство… ту горькую землю… где моря-то больше, чем земли…".

Бой у Южно-Курильской островной гряды, произошедший практически одновременно с Петропавловской операцией и 1-м сражением в Японском море, по ряду параметров является уникальным в истории военно-морского искусства. Во-первых, безусловно слабейшая сторона одержала в этом бою ясную тактическую победу. Во-вторых, несмотря на это, стратегический успех был на стороне японцев, хотя потери, ими понесенные, были очень тяжелыми и никак не предвиденными на этапе планирования. В-третьих, организационно единым соединениям — 1-й эскортной группе Учебного флота, 1-й дивизии ракетных катеров, Оперативной группе "Курильские острова" — пришлось вести два совершенно самостоятельных, никак не связанных между собой, имеющих разный рисунок сражения, которые зафиксированы в морских летописях как "1-й бой у Итурупа" и "Бой у Кунашира". В-четвертых, не имел аналогов в войнах анабазис ракетного катера "Разлив", проложившего себе путь на Родину через два контролируемых противником моря. Наконец, в-пятых, жирная "точка" в этом бою была поставлена через четыре дня после его завершения, причем произошло это, в известной степени, случайно.

Для японцев трудность планирования Южно-Курильской операции состояла в том, что с политической и стратегической точки зрения захватить Южно- Курильскую гряду в первый же день войны было необходимо (формально война и велась за так называемые "Северные территории"; точный состав их был не определен, но Кунашир, Итуруп, Уруп и Шикотан значились во всех вариантах), но морских сил на это не хватало.

Первоначально японцы не предполагали встретить на Курильских островах серьезного сопротивления, по крайней мере на море. Однако после 2008 года усилия ряда заинтересованных лиц в администрации Сахалинской области и в околоправительственных кругах привели к созданию отдельной Оперативной группы "Курильские острова", которая первоначально насчитывала один ракетный катер "Смерч" водоизмещением в 700 тонн, именовавшийся в документах корветом и имевший на вооружении антикварные, но довольно мощные ракеты "Малахит". К 2010 году к "Смерчу" присоединился "Разлив", а непосредственно перед войной в рамках "неотложных предприятий по усилению обороноспособности морских рубежей России на Дальнем Востоке" из Петропавловска на Курилы были направлены два последних катера этого типа — "Иней" и "Мороз".

Формально оставаясь частью Оперативного соединения "Петропавловск" Российского Тихоокеанского Флота, "де-факто" катера перешли на обеспечение от администрации Сахалинской области, точнее от крупнейшего местного рыбопромышленника Берковского. По сложной системе взаимозачетов Берковский снабжал корабли горючим, расходуемыми боеприпасами (понятно, что "Малахиты" все мирное время продремали в пусковых установках), денежным и вещевым довольствием, "социальным пакетом" для офицеров и их семей. Катера, в свою очередь, исправно демонстрировали российский военно-морской флаг над Курилами и контролировали какой-никакой порядок на промысле в российских национальных водах, где до этого японские рыбаки чувствовали себя вольготно и даже приступили к методическому вытеснению корейцев и русских. Не то чтобы контрабанду икры и красной рыбы удалось пресечь полностью — это, по-видимому, невозможно, да и цели такой никто не ставил, но в определенные "рамки" она была поставлена, что положительно сказалось на деятельности крупнейшего в регионе рыбозавода на Итурупе.

Катера постоянно находились в движении, но, как правило, "Мороз" и "Разлив" базировались на Кунашир, а "Иней" и "Смерч" — на Итуруп.

Японцы в своих предвоенных выкладках предполагали встретить в районе Южно-Курильской гряды два катера, но боялись, что их может оказаться и четыре. Чтобы в любом случае осуществить Кунаширскую и Итурупскую десантные операции, они сосредоточили достаточные, по представлениям Штаба командующего, силы.

Непосредственное прикрытие осуществляли четыре легких ракетных катера типа "Хиябуса" водоизмещением 200 тонн, вооруженные двумя "Гарпунами", 76-мм орудием и двумя крупнокалиберными пулеметами. В роли "главных сил" выступали 4 старых учебных эсминца, которые использовались для транспортировки десанта и его прикрытия с моря. Эсминцы были вооружены "Гарпунами" или "Си-спарроу", "Асроками", 76-мм и 20-мм пушками, несли вертолеты, оптимизированные дня огневой поддержки сухопутных войск.

Эскадра была разделена на оперативные группы "Итуруп" и "Кунашир" одинакового состава: по два эсминца и два катера. Русские катера перед войной расположились следующим образом: "Иней" и "Смерч" в гавани Курильска в часовой готовности к выходу; "Мороз" и "Разлив" в дозоре к юго-востоку от острова Кунашир.

Предполагалось, что такое построение кораблей гарантирует острова от внезапной атаки, и действительно, группа "Итуруп" была обнаружена на радарах в 5.12 (время Токио) в 90 милях от Курильска.

В 6.32, когда выяснилось, что радиолокационный вектор на обнаруженную цель в течение часа не меняемся, в море для проведения досмотра был выслан "Смерч". В 6.40 японцы увидели русский корабль на курсе сближения и выслали вперед катер "Хиябуса-1". В 7.32 "Смерч" встретился с "Хиябусой".

Командир японского катера начал переговоры, требуя пропустить в Курильск "мирную делегацию японских парламентариев"; командир "Смерча", ссылаясь на полученные им инструкции, требовал от японских кораблей выйти из российских территориальных вод. Японцы тянули время, опасаясь скомпрометировать Петропавловскую операцию, но долго этого делать было нельзя, и в 7.50 "Хиябуса-1" открыл по "Смерчу" огонь, первым же залпом выведя из строя антенны и радиостанцию. "Смерч", несмотря на фактор неожиданности и большие потери в людях, открыл ответный огонь. В 7.55 японский катер запускает по уходящему "Смерчу" две ракеты с 10 километров, и русским морякам на горящем катере удается сбить только одну. В ответ "Хия- буса" получает две универсальные малокалиберные "Осы" и тоже теряет связь и радиолокацию.

Все это время "Иней", стоящий у пирса в минутной готовности, пытается связаться с внезапно замолчавшим "Смерчем". В 7.57 корабль, так и не получив ответа, выходит из гавани. Минутой позже эсминец "Асагири" запускает 4 "Гарпуна", а горящий и погружающийся "Смерч" дает команду на пуск тяжелых противокорабельных ракет "Малахит". Сработала лишь одна ракета, которая разнесла на куски "Хиябуса-2", приблизившийся к своему собрату. Японский катер ушел на дно в 8.01, став первым японским кораблем, потопленным в войне 2012 года.

Залп японцев "ушел в молоко": две ракеты отказали, две были сбиты "Осой" подходящего "Инея", который, в свою очередь, дал шестиракетный залп. "Асагири" повторил "Гарпуны", на втором же эсминце более осторожный Кенада выпустил заранее приготовленные "Си-спарроу".

В этом бою устарелых, но ракетных кораблей никакие системы автоматизированного управления огнем не работали, решения принимали люди в меру своего мгновенного разумения.

В 8.01—8.02 попадания получили "Хиябуса-1", "Асагири" (два "Малахита", одна "Оса"), "Иней", вступивший в артиллерийский бой с горящим "Асагири", и уже умирающий "Смерч", которого новый взрыв ниже ватерлинии почти мгновенно отправил на дно. Но "Асагири" пришлось не легче. Битком набитый людьми корабль горел, скорость упала до 10 узлов.

В 8.03 перевернулся "Хиябуса-1", на долю которого выпала честь или участь сделать первый выстрел в этой войне.

В 8.04 "Юмагири" выпустил по "Инею" 4 ракеты, и на этот раз три из них нашли цель. Через две минуты "Иней" был уже на морском дне. Ни он, ни "Смерч" не успели или не смогли сообщить о нападении противника не только в Петропавловск и Владивосток, но даже в Курильск или Южно-Курильск.

После гибели "Смерча", "Инея" и обоих японских катеров эсминцы продолжили движение в сторону Курильска. "Асагири" все более отставал. В 8.25 на нем произошел внутренний взрыв (скорее всего, воспламенилось тяжелое пехотное вооружение — птурсы, гранатометы, минометы, ручные противовоздушные комплексы, принадлежащие десанту). Экипаж не справлялся с пламенем. Командир думал только о том, чтобы подвести корабль как можно ближе к берегу. В 8.58 турбины "Асагири" остановились, и с пылающего с носа до кормы эсминца началась эвакуация людей. Спасательных средств практически не было, до берега оставалось 12 миль. Командир приказал в первую очередь спасать десантников, но и среди них потери были ужасающими: из 1.200 человек, размещенных на "Асагири", до берега добрались только 400 безоружных солдат. Экипаж "Асагири" погиб практически полностью. (Эсминец опрокинулся и затонул в 9.24.)

А "Юмагири" в этом бою не получил ни царапины и свой десант высадил. Началась тягостная и трудная для обеих сторон кампания на Итурупе.

Для Владлена события началась уже 27-го августа, он поймал одну AT-группу и обезвредил в зародыше. "За полчаса до войны во Владивостокском порту", — написал корреспондент из Москвы, который все удивлялся: что ж тут твориться-то?! Владлен нанял местных ролевиков на роль связных и подготовился, на всякий случай, к обрыву связи вообще. Ролевиков набралось более сотни. Были они молоды и дисциплинированны. Дали Владлену кличку "Темный лорд". Он не возражал. "Шерлок Холмс" ему понравился бы больше. Теперь ему светили новые погоны, и под его началом оказалось де-факто если не все местное активное офицерство, то уж точно вся маргинальная молодежь. Так само собой получилось. И действовала эта дружина в рамках местного МВД. Удобно — и кормили, хотя и абы как. Но сведения по действиям АТ-групп были неутешительные. Владлен сорвал один из трех единовременных терактов, но два успели к цели чуть позже, разрушения Золотого моста починят за пару суток, в кафе на набережной шестерых уничтожили взрывом наповал, и что там чинить кафе, починить бы перепуганное население… Гражданские смерти пугают сильнее военных, даже оперативников народу почему-то не жалко, и все тут. А вот если невинно обедающие в кафе погибли, это — ужас. Конец света… Виновато правительство… Интересно, а как в Израиле жили три последних десятилетия?

— Они не знали, что это последние! — съязвил шустрый репер, его местный компьютерный божок.

Два мероприятия прошли во временной связке и бесследно, флеш-факты-теракты без обнаружения: бум, снова бум и все. Подозрения, брошенные на корейцев, оказались ложными. Менты старались, но разбираться в таких утонченных делах им было впервой. Здесь был несложный мир. Они не понимали деятельности временных аналитических штабов. Им бы ловить распильщиков вне закона и бандитов от рыбы. Владлен знал, что аналитический отдел мог сидеть где угодно и корни искать бесполезно: "тешки" — это нанятые манкурты, янычары гашишного старца, адепты чужих или просто продвинутые детишки, которым по колено в море этой цивилизации. В Питере Владлен похожих видел, так почему в несостоявшейся столице Востока им не быть? Доказать их связь с японским консульством — невозможно. Японцы ж святые, они же цивилизованные… У них самих трудности… Ну и далее по тексту.

Третий теракт поднял его с постели. Он не спал трое суток и, оставив милиции бесплодные поиски, лег "отдохнуть перед войной, а то не придется". Леночка, майор, укрыла его пледом. В 18.00 прогремел взрыв в кинотеатре "Океан" — с жертвами. Сгущение событий не пугало Владлена. Не нравилось как раз то, что разрозненное террористическое действо было демонстративно вялым. Если б он играл за японцев, то уже б во всех районах горело, гремело бы и пенилось, а так — деморализовать, пугнуть… Или что? Булавочные уколы? Первого числа билетов в Европу не было. От нависшего в воздухе люди стремились в воздух же и подняться. Да и время такое. Первое сентября. Как нарочно, конец каникул. Все было чуть-чуть сдвинуто в сторону паники, но одновременно в пределах нормы. Леночка, местный майор милиции, очень хотела улететь к маме в Николаев. Особенно после сообщений о гибели детей в Петропавловске от фейерверка. Страшно же… Бросить все и… Но вот сидела же. Владлен так и дождался войны в Управлении МВД. Он примерно представлял себе, какие это фейерверки были отгружены по нашему адресу "двадцать седьмого корабля сего года". Так шутил Первый. У него в старой книге про гения Ямамото в текст вкралась такая опечатка. Владлен хотел уже ехать в мэрию, когда услышал колокола. Это местные церкви связывались меж собой без помощи командования.

У Владлена адреналин булькнул судорогой. Пора!

Его гвардия отреагировала на удар по Петропавловску, вздрогнув, но деловито. Учитывали опыт. Прикрывали и угадывали. У Владлена здесь было все, кроме спутника. Был даже флот. Он был выведен навстречу вероятному противнику. Железно и согласованно со штабом флота. Несколько ракет все же попали в порт и в жилые районы. По конверсии, что ли? Так на атаку это было не похоже. Пожары потушили. Война шла своим чередом — пока в обход вверенного ему города… Но Петропавловск — это конечно, точка сгущения. Прав был Гном.

Он отбил телеграмму-донесение в Москву, и Маша встретила его текст без купюр и изменений в Интернете в виде резолюции правительства через три часа после отправки. "Целью данного террористического акта, как и трех последующих, менее масштабных акций во Владивостоке, было отвлечение внимания регионального, военного и государственного руководства в критические часы развертывания военных действий. Присутствовал и расчет на панику среди населения, создание атмосферы страха и подавленности.

Террористические акты повлекли за собой многочисленные человеческие жертвы и действительно связали некоторую часть свободных ресурсов российского Дальнего Востока, но в полной мере своих целей не достигли. Более того, именно получив информацию о террористическом акте в Петропавловске, российские военные аналитики пришли к выводу о неизбежности нападения Японии на Петропавловск и Владивосток".

…В своей первой книге "Русский Перл-Харбор" Гном написал про внезапную атаку Петропавловска и бой в Курильско-Камчатском желобе. Командующий, полный адмирал в отставке, похвалил, но сдержанно.

"Целью операции, — писал Гном, — была "нейтрализация" российской военно-морской базы Петропавловск-Камчатский и выведение из строя, по крайней мере на несколько недель, кораблей Петропавловской Оперативной группы ТОФа.

Японцы выделили для проведения операции 8 легких ударных авианосцев, 6 крейсеров, 8 эсминцев и 2 фрегата в двух оперативных соединениях и значительное количество Т-групп.

Операция была построена очень красиво и рассчитана на серьезное противодействие со стороны российского флота и базовой авиации. Оперативное соединение "Восток" играло роль отвлекающей группы, которая своим неожиданным ударом собирала на себя все внимание русского командования. Группа "Запад" должна была действовать скрыто, ночью, используя все меры противодействия радионаблюдению и спутниковому наблюдению. Для этого использовались средства РЭБ и "тихое" противоспутниковое оружие. Их целью было форсировать Курильскую гряду проливом Крузенштерна и выйти утром 2-го сентября в Охотское море к западу от Петропавловска-Камчатского. Самолеты соединения "Запад" атаковали российскую Камчатку через полуостров, шли на низких высотах, имея в качестве целей военный и гражданский аэродромы, а также город, порт, эскадру.

Для усиления паники и более надежной "нейтрализации" Петропавловска, Елизова, Вилючинска группа "Восток" высаживала небольшие десанты на экранных катерах. Возвращение этих десантов не предполагалось, не было у врага и надежды, что эти части овладеют Петропавловском или даже сумеют закрепиться в каких-нибудь скалах до конца войны. Как и терра-группы, бойцы этих десантов были смертниками.

Соединение "Запад" предполагало принять возвращающиеся самолеты. Авиагруппы авианосцев "Востока" с самого начала имели "билет в один конец"".

— Слушай, Воронин, — спросил адмирал, — прошел год, а я все думаю — натяни мы тетиву и не спусти в последние часы напряжение, мы бы что успели?

— Успели бы сохранить для Японии ее юных фашистов, они бы подросли и взорвали мир наш ко всем чертям.

— То есть, так я и думал. Мы вечно оказываемся на Пути чужой державы к совершенству. На Второй мировой немцы себе модернизацию получили, а американе господство.

Адмирал листал книгу:

"Командование в Петропавловске имело ряд предупреждений разведки о возможном начале военных действий на рассвете 2-го сентября. Отнеслось оно к ним не очень серьезно, тем не менее, готовность кораблей была повышена, а четыре фрегата класса "Буревестник" ночью были высланы в море и развернуты двумя группами — к югу от Петропавловска и к югу от Северо-Курильска.

Предпринятые меры были совершенно недостаточными, но вскоре и они были отменены. Не обнаружив на рассвете никаких следов японской атаки, российское командование около 11 часов отменило тревогу и разрешило увольнение матросов и офицеров на берег. "Буревестникам" было приказано провести тактические учения и затем возвращаться домой".

— Лояльность демонстрируешь? — не по-доброму усмехнулся адмирал, зачитывая Гному эти слова металлическим голосом. — Знаешь, за эту вот "неготовность" я мог бы и под трибунал в другие времена, а не с почетной пенсией по старости. И все живу. Издеваются боги. И ты с ними, Воронин. Нужно было писать "мы проспали свой Перл-Харбор, потому что у японцев была харизма — слить своих выродков, а у нас не было идеи охранять границы как следует".

На даче у адмирала был камин. Строгая женщина приносила ему несколько разных жидкостей в пластиковых мерзавчиках. Он морщился, но выпивал. Когда она выходила, подливал себе и Гному коньяк.

Первая книга Гнома была написанная по горячим эмоциям и похожа на стенограмму, безучастную, как военный план.

"2-е сентября пришлось в 2012 году на воскресенье.

Днем раньше, в субботу, в городе произошла крупнейшая катастрофа с огромными человеческими жертвами. Погибло 300 детей. В тот момент никто не квалифицировал эту катастрофу как теракт, предваряющий первое действие войны. Настроение в городе было подавленным, и офицеры стремились быть в эти дни со своими семьями. В этой ситуации решение командующего эскадрой по-человечески вполне понятно.

Менее понятно поведение командиров фрегатов "Стойкий" и "Сильный", которые, обнаружив в 12.25 (по Петропавловску) на экранах своих радаров "множественные воздушные цели" (32 самолета группы "Восток"), отнеслись к этому событию без всякого интереса и даже не послали сообщение в штаб Флота! Все-таки их выслали в море для несения боевого дозора в день, когда разведка считала возможным — и даже вероятным — начало войны. Видимо, доверие к разведывательной информации было крайне низким, а после того, как рассвет прошел спокойно, об этой информации вообще забыли и сосредоточились на том, чтобы побыстрее закончить патрулирование…

Соединение "Восток " двигалось почти по меридиану на север, выслав крейсера "Фусо", "Ямаширо", "Фурутака", "Аси-гара" на двадцать миль вперед и развернув их строем фронта. С этих кораблей были подняты дополнительно два вертолета и восемь самолетов, которые между 12.05 и 12.30 обнаружили обе группы российских фрегатов.

В.Петропавловске в 12.20 ненадолго отключился свет, через 10 минут электроснабжение было восстановлено, но на эти несколько минут управление базой нарушилось, нарушилась и работа стационарных радаров.

В 12.32 радиолокационный пост "Адмирала Нахимова" обнаружил группу неопознанных воздушных целей, попытался "разобраться" с ними, не сумел и в 12.34 в полном соответствии с уставом доложил командиру корабля. Тот приказал "следить за самолетами и быть готовым к применению оружия", после чего запросил Штаб соединения в Петропавловске. Находящийся там дежурный приказал "не впадать в панику" и запросил Владивосток.

Там командующий флотом отреагировал сразу, объявив общую тревогу по Тихоокеанскому флоту и распорядившись "открывать огонь без предупреждения по любой обнаруженной воздушной цели, находящейся вне установленных коридоров". Это случилось в 12.40. В 12.41 самолеты группы "Восток" произвели пуски ракет и бомб по российским кораблям, стоящим в базе.

Корабли "по мере готовности" задействовали свои системы ПВО".

— Вот ответ на мой вопрос, писака? Жалеешь меня? — адмирал смотрел строго. В 11.00, слышишь, он еще мог по твоей же схеме выстрелить без приказа по директиве М-0. Вот цена вопроса! Лучше бы ты не писал своих книг. Эх, долго живу!

"Это произошло с большим опозданием, и часть смертоносного груза обрушилась на Петропавловскую эскадру. В 12.43 на крейсере "Быстрый" сдетонировал боезапас, полностью разрушив корабль. В этот же момент первое попадание, не слишком серьезное, получил "Нахимов". Как и предполагалось, атаковавшие с юга самолеты привлекли к себе все внимание операторов ПВО, и когда с запада, огибая Авачинскую сопку, вышли истребители-бомбардировщики "западной группы", встретить их было нечем и некому".

— Вот туг большая недоработка нашей политики охранения пограничных рубежей вообще. Охраняют кусочно, где светлее. В твоей игре — был этот удар через полуостров! Да и вообще, это популярный ход — зайти с Запада и ударить в тыл. Ракетам суша не помеха. Поймали как мальчишек, — горячился бывший командующий.

"В 12.43 они произвели пуск ракет и управляемых бомб. На этот раз "Нахимову" досталось три ракеты, которые разрушили носовую часть корабля и разворотили надстройку. Одна ракета разрушила корпус "Безбоязненного", проделав пробоину в левом борту и днище. В 8.45 "западная группа" переключила свое внимание на Елизово и военные аэродромы, а оставшиеся "в живых" самолеты "восточных" спикировали на оставшиеся русские корабли. "Бурный" и "Боевой" получили по одному попаданию. "Боевой" лишился практически всей электроники, "Бурный" же "отделался легким испугом" и слегка поврежденной носовой оконечностью.

В 12.49 бой был закончен. Он продолжался 8 минут и стоил России двадцати семи боевых самолетов и четырех кораблей, из которых один был уничтожен полностью. Атомный крейсер "Адмирал Нахимов", сильнейший корабль в АТР, получивший две ракеты и две управляемых бомбы, держался на воде и сохранил неповрежденной свою ядерную силовую установку, но это было слабым утешением: его бак был полностью разрушен, носовая оконечность села на грунт, надстройка, принявшие две бомбы, представляла собой нагромождение изорванного в клочья металла, рваных кабелей, стекла и пластика. Крейсер горел. Как это ни странно, учитывая, что большинство офицеров, из тех, что не были на берегу, погибли, когда бомбы взорвались практически прямо в боевых постах, но за живучесть корабля. боролись, и боролись отчаянно. На "Безбоязненном" пытались взять под контроль поступление воды, однако поврежденные взрывом переборки не держали. На "Боевом" загоревшееся топливо самолета-камикадзе также вызвало сильнейший пожар.

В 12.50 "Стройный" сообщил в Петропавловск, что "корабль более двадцати минут наблюдает неопознанные самолеты". Связь отсутствовала".

— Вот этих и связь бы не спасла. Что верно, то верно. Кто там будет слушать про эти цели? Ты еще в Хабаровске сидел. Тебя зачем туда понесло, спрашивается, если все книги у тебя про Флот? Агутин сманил? Террористов искал? У меня связь висела первые три часа войны на мобильных линиях, стратег чертов. Давай еще по одной. Наливай! Но туг уже все развилки "нет войне" кончились, как класс. Ох, убиваешь ты меня, Воронин. Ну, потекло по жилкам — дальше смотрим.

"Дальнейший бой представляет собой "борьбу" четырех фрегатов с четырьмя же тяжелыми крейсерами с авиационным вооружением. Командир японского крейсерского соединения не приказывал атаковать фрегаты ранее, чем станет известно об успешности внезапной атаки Петропавловска, но в 13.00 ждать было нечего.

"Западная группа" — "Стройный" и "Строгий" — была атакована первой. Для русских это был уже бой, потому что фрегаты успели задействовать "Осы". Японцы потеряли самолет и вертолет, но крейсеры уже запустили ракеты. "Стройный " получил три попадания, на корабле погасло освещение, сорвались с креплений котлы и турбины, фрегат начал быстро кренится на правый борт и осел на корму. "Строгий", обнаружив на радаре крупноразмерную цель, просто передал ее координаты в Петропавловск. Это было совершенно бессмысленно, но радиограмма дошла до берега и была принята на медленно погружающемся "Безбоязненном". Командир БЧ-1, капитан-лейтенант Старцев, никого не запрашивая и, видимо, не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, запустил по полученному пеленгу 4 ПКР "Москит"".

— Да ты пойми, Воронин, я и "Стойкого" не могу пенять. Они что там, по Интернету войну смотрели? Нет же. Да и к войне мы готовились тайно, понимаешь. Штабами. А плавсостав и командиры их предупреждены были о провокациях на границах и "не стрелять без приказов!" Да и погиб капитан "Строгого", а что на "Стойком" не погиб — чудо это. А капитана "Стойкого" едва не судили, и помощника со "Строгого" вместе с ним, мол, Родину подвели, целей не узрели. Манушкина я видел, сломалась казачья воля. А Серега погиб. Мы с ним на одной улице жили. Ты, Воронин, как следующую войну готовить будешь, так свои планы в Интернет вывешивай заранее и обсуждай со всеми командирами нижнего звена, иначе у нас наверху твой постиндустриальный Совет Цивилизаций к звездам летает, а внизу старый Советский Союз еле в тоталитаризме плавает. У японцев, вот я читал, перед тем как на войну собираться, каждый парубок знал свою роль и значение в планах командования.

"В 13.14 корвет "Стройный" скрылся под водой, а по вышедшему в эфир "Строгому". "Фурутака" и "Асигара" выпустили сразу восемь ракет. Их, разумеется, хватило, хотя "Осы " сделали все, что могли, и четыре ракеты сбили.

В 13.21 самолет с "Фусо" обнаружил четыре крылатые тени, прижимающиеся в волнам океана и скользящие на юг. "Асигара" успела вместо очередных "Гарпунов" кинуть навстречу "Москитам" восемь "Си-спарроу", но "Фурутака" замешкалась, и в 13.32 ему в борт попало две тяжелые противокорабельных ракеты. Одна из них не взорвалась, но пробила корпус насквозь, сорвав с опор левую турбину. Вторая сработала полностью.

Российский "Строгий " к этому моменту уже опрокинулся и затонул.

В 13.25 японский крейсер "Фурутака" остановился, окутанный черным дымом.

А на "Сильном" все еще не поняли, что началась война. Снова и снова его командир запрашивал Петропавловск. В 13.26 его пеленгует "Ямаширо" и немедленно поднимает свою авиацию для атаки. В 13.35 самолеты с "Фусо" и "Ямаширо" и вертолеты с эсминцев атакуют "Восточную группу" русских фрегатов. "Сильный" они утопили сразу. "Стойкий", оправдывая свое название, продержался на воде несколько минут и даже успел сбить вертолет.

На этом морской ракетный бой закончился, но Петропавловская операция продолжалась".

— Петропавловская операция, друг мой Воронин, — это триумф японцев, но это и единственное, что они успели сделать по плану, согласись. Далее мы им уже карты портили. Очухались, так сказать. Ну, сушу я не беру… Вот ты пишешь:

В 12.50 и 13.17 вертолеты с кораблей Оперативного соединения "Запад" высадили небольшие десанты на западное побережье Камчатки. К трем часам дня началась высадка десантов с катеров на воздушной подушке. Разгорелись жестокие и бессодержательные бои в самом Петропавловске, Вилючинске, Елизово, на газоконденсатной станции западного побережья. Японцы не искали победы и не надеялись на пощаду. Задача, поставленная перед ними, была проста: сжечь все, что горит, нанести как можно больший урон, продержаться как можно дольше. России и миру было продемонстрировано применение терра-групп "в промышленном масштабе".

— Понимаешь, Воронин, это не новое в войне — продержаться. Это старое. Это как Рейх со своими мальчиками в Берлине. Ничего нового твои японцы не придумали. Сделали себе кровопускание, и соседей пощипали заодно. И оружие новое опробовали. Все нужное сделали и остались в выигрыше. Выходит, нас они лучше знали, чем мы их. Как там твой Сунь Цзы сказал?

"А "Фурутаке" помочь не мог никто. Потерявший ход в неприятельский водах корабль был обречен. О его буксировке не могло быть и речи, даже если бы удалось справиться с пожаром и креном. В 14.15 японский экипаж открыл кингстоны и оставил корабль. В 12.35 крейсер затонул. Он стал первым японским тяжелым крейсером, потопленным русскими в этой войне.

Но, конечно, это можно рассматривать только как утешительный приз".

— Тебе бы, Воронин, все игрушки играть! Не утешительный приз, а потопленный тяжелый крейсер. Точка отсчета. Понял. Я с этого крейсера жить начал и слонов считать. Умные все такие после войны! Что там дальше у тебя?

"Второго сентября в Петропавловске российский флот потерпел поражение того же масштаба, что американский флот 8 декабря 1941 года в Перл-Харборе. Японцы уничтожили 4 российских фрегата, крейсер "Быстрый", 27 самолетов, 7 вертолетов на "Нахимове" и крейсерах и надолго вывели из строя атомный крейсер "Адмирал Нахимов" и два крейсера, однотипных "Быстрому"".

— Что, названий не знаешь? Писатель! А потери людские, они ж есть везде, чего ты их чураешься?

— Потери в людях здесь не приводятся, так как точно подсчитать их — с учетом действий Т-групп и непрерывных двухсуточных боев в Петропавловске, Елизово, на западном побережье — я не смог. Данные расходятся, а редакторы злятся. Скажем так, с нашей стороны они были очень велики в абсолютных цифрах, а с японской — в относительных. Десанты были уничтожены полностью, в плен они не сдавались, и наших в плен, тем паче, не брали, — бодро доложил Гном, аж встать захотелось.

"Японская сторона лишилась тридцати семи самолетов, трех вертолетов (из которых один был десантным) и шестнадцати катеров. Через час после начала войны в распоряжении командующего Петропавловской эскадрой остался всего один корабль способный, хотя бы теоретически, выйти в море.

Если считать, что потеря 32 самолетов группы "Восток " и ее же шестнадцати катеров была предусмотрена японским штабом как умеренная плата за вторжение, остается подвести очень печальный итог боевых действий за Россию в первые часы войны.

При всем том, японцы не достигли в операции полного успеха, и дело здесь не только в гибели "Фурутаки", хотя потеря "на пустом месте" новейшего тяжелого крейсера была достаточно неожиданной. Более существенная проблема заключалась в том, что не произошло ожидаемого психологического надлома в штабе Тихоокеанского флота".

— Воронин! Мы ж не на войне с французами. Что ты пишешь, Боже мой! Какой надлом? День прошел. Мы только раскачиваться начали и мать вспоминать — по большей части японскую. Они за кого ж нас держат? Держали, то есть… Что ты тут написал? Нет. Вычеркни из следующего издания. Это ж курам на смех.

"Вместо того, чтобы впасть в отчаяние, подать в отставку и застрелиться, командующий ТОФ проанализировал известие о гибели "Фурутаки", любезно предоставленное немецким спутником, и пришел к выводу, что японцам нечего противопоставить сверх- и околозвуковым тяжелым русским ракетам, и все, что нужно для успеха, — это очень приблизительное целеуказание".

— Дурак! Это ты пришел к такому выводу, а я это знал и без войны. А спутник твой, вернее немецкий, немало нам помог и далее. Нет, читать, что было в твоем изложении и вспоминать, что чувствовал тогда, — это разные войны.

"В ночь на 4-е сентября, всего через 12 часов после нападения, из горящею Петропавловска, на улицах которого шли бои, вышли русские подводные лодки. В 8 утра 3-го сентября Авачинскую бухту покинул наскоро отремонтированный "Бурный".

Русский флот начал развертываться для нанесения контрудара".

— Вот за это я люблю тебя, Воронин. Так и было. Я еще помню про все твои происки по подпихиванию лодок и что-то там про срочные директивы, которых я не подписывал. Хвалю! А покупают книжки-то? Раз я там герой? Развертываться начал, говоришь? Правильно. Как раз через 12 часов. Время — то было военное, — адмирал захохотал.

— Зови подруг наших боевых, сейчас мне вломят, что много выпили. Ты поддержи меня как боевой товарищ. У меня дочь — маршал. Такая вот история.

— На этой операции мы потеряли страшно сказать сколько людей и кораблей: четыре фрегата, крейсер "Быстрый", и тяжело поврежденный, да что там — разрушенный атомный крейсер "Адмирал Нахимов". Повреждены и не смогут выйти в море крейсера "Боевой" и "Безбоязненный", нуждается в ремонте крейсеры "Бурный". Разрушен порт и ремонтная база, экипажи не досчитались половины плавсостава. Выведено из строя электро- и навигационное оборудование, разрушены все аэродромы, двадцать семь сгорели на земле. Самое обидное. Могли бы и взлететь и добавить японским авианосцам за внезапное нападение.

Японцы потеряли тяжелый крейсер "Фурутака", но спасли без одного матроса всю ее команду, десантники в составе около полутора тысяч человек унесли с собой вдвое больше наших солдат и мирных граждан, они вполне сознательно расстались с 16 катерами и с 32 самолетами-камикадзе, случайно потеряли один десантный вертолет, четыре самолета, да один вертолет сбил наш доблестный "Стойкий". "Разгром это называется, а не поражение", — заявил Гном, докладывающий обстановку.

…Кирилл, прилетевший из Москвы днем, в первый день войны, не смог улететь на Петропавловск. Да и не к чему это было. Что рваться умом на помощь расстрелянным сердцам? В Петропавловске не было никаких наших аналитических групп, и вообще мыследеятельностная активность его обошла по причине просоветского руководства, из года в год правящего рыбой и бабой по старинке. "Тебе там все равно не на кого опереться, — говорил Кириллу Владлен. — Десант там к ночи, в основном, перебьют. Пожары затихнут". Лорд Т-групп был сер лицом, но прав. Кирилл подергался и поступил в подчинение к Первому. "В Корею нужно лететь, — сказал Сергей Николаевич, — документы нам выправляю и тебе. Возвращайся, друг, обратно в дипломаты, а то мне тут на местном рынке этих дел доверять некому". "Похоже, у него тут неограниченные полномочия", — подумал Кирилл.

"В отличие от Оперативного соединения "Петропавловск", командование эскадрой, стоящей во Владивостоке, серьезно отнеслось к перспективе начала войны 2-го сентября, чему, несомненно, способствовала близость высшего руководства.

Предполагая, что противник нанесет по Владивостоку воздушный удар, вице-адмирал Веревка под стратегические аплодисменты Воронина развернул свою эскадру "к лесу передом": крейсеры "Варяг", "Маршал Шапошников", "Адмирал Виноградов" и "Адмирал Пантелеев" расположились к югу от Владивостока под защитой его стационарных комплексов ПВО. Впереди эскадры веером выстроились четыре корвета. По НАТовской классификации это был тип "1124" — "Альбатрос". Корветы имели Задачу дальнего радиолокационного обнаружения неприятельских самолетов и вполне годились для выполнения этой задачи. На них были опытные команды и классные командиры".

Поскольку Япония не имела атомного подводного флота, над угрозой со стороны субмарин Страны Восходящего Солнца русские подводники смеялись. Часть флотских командиров прошли так называемые "военные игры" с Первым, Владленом и Гномом и неплохо ориентировались в политической и стратегической обстановке. Подводников на игры попадало меньше ввиду их безумного режима плавания перед войной. Их же штабные братья были серыми, упертыми и без юмора. Но знакомство с капитанами атомных лодок накоротке водил Гном, которому не лениво было летать перед войной с базы на базу, чтоб отлавливать по одному капитанов и знакомить их с последними достижениями в теории военной стратегии на море.

Весь месяц перед началом войны не до смеха было разведке, которая непрерывно докладывала то про "противолодочные учения" японского учебного флота в районе Лаперузова пролива, то про океанофафические маневры в Охотском море. К этому, впрочем, за предыдущие годы как-то попривыкли. Гнома немного утешало то, что наши "Альбатросы" находились с "Учебными японцами" в контакте — по крайней мере, с двумя их оперативными группами. "Южную группу", как выяснилось, разведчики не увидели вообще, хотя вахта на наших кораблях неслась самая боевая, и шутки шутить никто не собирался.

В действительности, с последних чисел августа в Японском море "болтались" сначала одна, потом две и, наконец, три дивизии подводных лодок, которых сопровождали семь крупных фрегатов типа "Хатсуики" и два фрегата корветного типа — "Юбари" и "Юбетцу".

— Да, Воронин, ты мне слишком часто докладывал об этих учебных "делах". Они, конечно, "сделали нам козу", но и мы не простаками оказались, — говорил после войны адмирал, сидя у камина, — все ты правильно дальше пишешь. Против воинского искусства не попрешь. Мы на 2—3-е число заняли выжидательную позицию. Чего ждали, спрашивается? Велика, Гном, сила приказа: "Не стрелять!". Могли бы сделать им переполох, а потом извиниться. Да как-то не приходит в голову шутить на войне, а потом, когда противник так же с тобой поступает, понимаешь, что ты есть полный лох: хотел честного боя, а попал в ловушку. Правильно ты пишешь:

"На подводные лодки была возложена задача не допустить русские надводные корабли к побережью Японии или в Лаnepyзов пролив, корветы должны были препятствовать развертыванию русских противолодочных сил. Практически, японское командование Учебного флота открыло новую главу в военно-морской стратегии, построив в Японском море "корветно-лодочную оборонительную позицию", аналог минно-артиллерийских барьеров предыдущих войн.

Командованию Учебного флота было строго-настрого приказано не открывать огня до завершения активной фазы Петропавловской операции, то есть до 9 часов утра по Токио (11 часов по Владивостоку, 13 часов по Петропавловску; далее — японское время). Но то ли кто-то на "Юбари" запутался в часовых поясах и плане операции, то ли нервы не выдержали многочасового разглядывания противника через радиолокационные прицелы, но в 8.01 оба японских "малых корвета " запустили 4 ПРК Гарпун" в сторону "Грозы" и "Бурана". На русских "Альбатросах", по-видимому, тоже следили за потенциальным противником через мониторы готовых к немедленному применению информационно-боевых систем: сработали "Осы" и четко поразили "Гарпуны". "Буран" сообщил о случившемся в штаб эскадры на "Варяг", там приказали ответного огня не открывать. Характерно, что корветам, вооружение которых состояло из универсальной, но короткодействующей "Осы", 76-мм пушки и двух торпедных аппаратов, открывать огонь было нечем. Поэтому задачей корветов было держать ситуацию под контролем, а с "Варяга" подняли в воздух разведывательные вертолеты.

Японцы, впрочем, новых пусков пока не производили. Сейчас мы можем себе представить, как отреагировал командующий Учебным флотом адмирал Кумаи на самостийное проявление активности со стороны "Юбари".

— Этот факт мы не можем проверить, — раздумчиво произнес Гном, — потому что в сегодняшней японской культуре никаких упоминаний, интервью, биографических данных и списков потерь найти нельзя. Хотя к моменту выхода этой книги, которую вы, адмирал, держите в руках, прошел всего-то год после войны. И это тоже военное искусство: вовремя сказать, что "тема закрыта". Так что нам с вами остается болеть тем, что было с нашей стороны:

"Адмирал Веревка, ожидавший атаку с раннего утра, отнесся к случившемуся поразительно спокойно. Полагая, что Петропавловск точно так же находится в курсе дела, он задержал донесение в штаб Флота до того момента, когда будет располагать точными сведениями о ситуации. К тому же, он с минуты на минуту ждал воздушной атаки".

— Вот, Воронин, наша вторая развилка. Это я все про "если бы на той войне". Мы ж — не японцы! Будем до смерти вспоминать. Презумпция компетентности. Твоей же статьей, кстати, и наведенная: "Все и всё так же понимают, как я!" Веревка сделал правильно, верил в компетентность старших офицеров в Петропавловске, а я его донесение получил через полчаса после кризиса. Он был прав, собака, но относительно своего моря. А у меня их было три и одно — под водой. А вы тут со своей мобильной связью. Не может командующий Флотом распоряжения по мобильнику давать, да еще через частных лиц!

Связь работала. Гном, просыпаясь, услышал, как Первый дежурно произнес в трубку:

— Мне более нечего послать тебе, Григорич, я и так стараюсь закончить эту войну… Держись. Представь, что это Питер. Блокада в 900 дней. Может, полегчает. Зануда. Я не знаю, где этот катер, и Гном не знает…, бродит по морским просторам с потушенными огнями. У него же нет ракет. Я верю, что они взяли или возьмут Кунашир. И не потому, что кунаширцы хуже вас, просто не обзавелись складом боеприпасов. Не привязали верблюда. Послушай, что ты считаешь корабли в чужом кармане? Я не могу тебе ничего от Владика отвести. Он — будущая столица, дурак. И у меня тут противолодочный заслон, с одной стороны, и курсирующая завеса — с другой. Ты что думаешь, война вечна? Что у тебя там грохнуло? Промокашка упала? Понятно. Остряк.

Твой ядерный удар пока еще терпит. Это я тебе без навигации говорю. Нет у меня навигации лодок из космоса, да скоро и этой связи не будет. Это ты у нас только "соту" рядом с трубой заводской ставишь. И в космос самостийно выходишь. Что ж, спутник-то собственный не завел? Японцы не трогают инфрастуктуру. Самим пригодится, мол. Используй это. Пошел я. Отвечу в Москву, что "войско наше в целости". Им в Москве страшнее, чем здесь. Смотри Си-эн-эн. Там какие-то пассионарные американе снимают все подряд почем зря и в режиме игры вывешивают в Интернете. Может, русские какие, эмигранты? Гибнут пачками, но снимают. Интересно им кто кого, или государство американское в эту войну тоже пассионарность сливает?.. Интернет — это наше все. Гном, в общем, Воронин по Си-эн-эн уже операции планирует. Карты у них — зашибись… И эскадры по минутам ходят. Вот заставь американ Богу молиться, они и лоб расшибут.

— Ничего, об воду не больно, — услышал Первый, — сел твой самолет, прибыло подкрепление, больно, об асфальт, но все живы, спасибо, в шапку и тебе, и ВМС, и ВМФ, — ответил олигарх и повесил трубку.

"Ну, Гном дает! На сутки раньше он, что ли, выслал им "Илюшку" на брюхо!"

Японцы не ждали такой засады на севере. Полуостров Шмидта, заповедное и холодное место, выход к Охотскому шельфу, принес японцам одни неприятности. Оставив мелкий гарнизон в полуразрушенной Охе, парочка свежих десантов направились наладить переправы вдоль заливов на Москальво и далее марш-броском до Алесксандровска-Сахалинского и там закончить взятием моста, дабы русские не отправили по нему подкреплений своей сердобольной столице. Вторая группировка, которая как раз-таки и завязла на дороге в Ноглики, имела задачу подойти к бывшей столице провинции с Востока. Владлен со своими архаровцами чуть-чуть только разминулся с японцами у Москальво, но, догнав, русские ударили в спину и погнали сердобольных на Шмидта обратно, предварительно уничтожив самураям переправы, рассеяли по лесам. Далее вторая трехсотка отправилась ловить группу "Ноглики" и ударами в тыл рассеяла ее по полуострову. Группы японские при связи, но ошарашенные, звали свои корабли, однако те спешили на корейскую операцию и давно прекратили поддерживать берег. Там флот тоже с сушей не дружил. "Наше дело вас высаживать. А дальше — ваше дело. У нас боевой приказ на марш". Японцы "перезагрузились" и начали выступать маленькими отрядами, чем пощипали нас, "но их беда в том, — заявил Владлен своим, — что им некуда прорываться. И игра в "отстрели японца" начинается у нас и на нашей территории, так что спасем онтологию, ну, а так же честь и совесть эпохи, если потребуется". Говорят, это была его последняя длинная речь.

Молодежь спрашивала, можно ли брать японцев в плен, чтобы потом "поменять их на что-нибудь ненужное". Об этом тоже написали в Интернете. Армейские возмущались сомнительной дисциплиной молодых солдат. Однако они должны были заметить, что новобранцы стреляют так же хорошо, как и шутят. Владлен погиб от японской пули при первой попытке отбить Оху. Его похоронили ночью в мерзлой земле. Теперь там стоит маленький памятник, скорее, смешной, чем торжественный. Владлен похож на оловянного солдатика, и надпись идиотская. Но охинцам нравится.

"Наступали по пустой дороге, и к утру 7-го, русские "туристы" вышли по наведенным врагом переправам в тыл к японской группировке, поворачивающей на юг, к мосту. Узкоглазые не ожидали сего воинства здесь никак, а разведданных не запрашивали. Корабли их ушли, раскланявшись по традиционной нелюбви флотских к армейским, мол, ваша суша — вы и воюйте, да и недосуг было соединению торчать "у пустынных этих берегов" — в планах у них значилось — на Корею", — так записал Гном через пять дней после войны. "Чтоб не забылось!"

— Мы, люди, пока не можем смириться со смертью, — сказал адмирал. — Через пять минут я жду у себя всех старших офицеров Штаба флота. Россия объявила войну Японии.

Действия правительства планов Гнома не меняли. Отсутствие Владлена, уехавшего вместе с Гномом готовить николаевскую высадку, сказывалось на том, что перестала работать система бесперебойного отслеживания и курирования Т-групп до их полного уничтожения, как говорил Агнец. Конечно, в Приморье был штаб этого дела, который сам по себе Т-группа. Но Маша только к вечеру прислала ему точечную схему последних двух дней по терактам. А японцы могли сейчас активизироваться во всех точках и создать флеш-панику. Про события в Биробиджане Гном вообще узнал из Интернета. Там была инсценирована заурядная боевка на межэтнической почве, но унесла она с собой около ста человек убитыми и раненными. Дурацкий эпизод, но пришлось звать амурских казаков, благо этих не приходится просить сесть в седло. Там, в этой дыре, Биробиджане, вообще нет никаких сил противостояния, там пара think tank-oв, работающих на себя и на запад, да школа выживания при них. Ну, евреи себе — ищут, где больше заварки. Отвлекают гады-японцы силы и внимание от основных направлений. В Поронайске в момент начала боя в заливе Терпения, совпавшего со штурмом города с юга и с запада, терра-группа, понятно, захватила мэрию: кураж у них, паника у нас. Но ненадолго, отбили. Пока отбивали, те по берегу продвинулись, к счастью, недалеко. "Все равно, что бросить бомбу в баню, чтобы посмотреть, как девки разбегаются". Агнец серьезно занимался терактами, а у Гнома все не доходили руки до этих глупостей. Боялся он только единого флеша. Но он чувствовал, что может спланировать такое только сам. Холмские ребята, отбившие поронайскую мэрию, чудесно себя проявили, оказался там командиром их бывший игрок из СахГУ, старший лейтенант Мишка Зин.

Первого тревожил Григорич. "Прямо как реперная точка бытия", — шутил Гном. Однако полковник Мазуров, вопреки обычным своим манерам, глупо и слезно просил Гнома и командование — не отдавать Итуруп, а уж он, Первый, в долгу не останется. Хотя что он им сделает? — Игорь только ухмыльнулся. Перенесет через послевоенную депрессию на крыльях кросс-культурной программы АТР?

"Когда мы о чем-то просим за другого, значит, потом не расплатимся. Круглое — значит оранжевое", — ругался Гном.

Первый просто параноидально боялся сглазить операцию. Там пока был паритет. Дома, после войны он расскажет Маринке, завернутой в махровую простыню после ванны, как корабли ходили мимо Итурупа, как они легко взяли Кунашир, Уруп и не спешили с треклятым островом и треклятым Берковским, о котором знал даже Коидзуми. Вот ведь какой вред на войне от роли личности в экономической истории!

"В некоторых источниках выражается сомнение в том, нужна ли была японцам дорогостоящая во всех отношениях Петропавловская операция, если они не предполагали захватывать Камчатку и даже не претендовали на северные Курильские острова. Утверждается, что 1-е и 2-е авианосные соединения следовало использовать для прикрытия крупномасштабной десантной операции на Сахалин и Южные Курилы; при этом выход в море Петропавловского оперативного соединения во главе с "Нахимовым "признается неизбежным, но считается неопасным: силами трех или даже четырех оперативных соединений японцы организовали бы эшелонированную оборону против русских ракет.

Начнем с того, что при этом инициатива заведомо передавалась бы в руки командующего российским Тихоокеанским флотом, в руках которого оставалось бы боеспособное свободное маневренное соединение, способное нанести удар в любом направлении. При этом совершенно необязательно было "привязываться" к Лаперузову проливу: группа "Нахимова" могла вполне свободно действовать в Охотском море против сил противника, сосредоточенных на севере Сахалина, могла атаковать порты и промышленные объекты Метрополии. Да и насчет того, что японцы сумели бы одновременно обеспечить действенную помощь наземным войскам и выстроить непроницаемую для "Москитов", "Гранитов" и "Базальтов" систему ПРО, — это легенды, вызванные некритическим отношением к декларируемым американцами возможностям усовершенствованной системы AEGIS.

Представить, что бы произошло, избери японское командование нерешительный и половинчатый план решения проблемы Северных территорий без выхода за пределы этих территорий (представим на секунду, что подобное решение японского командования, противоречащее всем национальным традициям, могло быть и вправду принято), можно, анализируя события, которые случились в Текущей Реальности.

К вечеру 2-го сентября оперативное соединение "Петропавловск" прекратило свое существование. Оперативная группа прикрытия побережья была уничтожена полностью. Из группы "Курильские острова" ни один из кораблей не выходил на связь, а японские сводки говорили об уничтожении в ходе освобождения Северных территорий четырех русских корветов. Маневренная группа была разгромлена в базе. Все ее корабли получили более или менее серьезные повреждения и, с точки зрения логики мирною времени, не могли выйти в море. Тем не менее, в горящем порту, в окрестностях которого продолжаются бои, ведется лихорадочная работа, нацеленная на то, чтобы к утру из четырех разрушенных кораблей собрать один более или менее целый.

Выше указывалось, что "Бурный" "отделался легким испугом". По сравнению с другими кораблями, это действительно было так, но и на "Бурном" была смята носовая часть, несколько переборок потеряли герметичность, в корпусе открылась течь. Два отсека получили повреждения от воды, один от огня. Вышла из строя часть бортовой электронной аппаратуры. После сильнейших сотрясений, которые испытал корпус, невозможно было поручиться за надежность и герметичность ракетных установок. Корабль потерял немало специалистов — кого-то в результате воздушных ударов, кого-то в результате уличных боев и действий японских снайперов. Настрой команды был катастрофически низким, в море выходить она не хотела и смысла в этом не видела. Открыто говорили, что "Бурный" собираются просто принести в жертву, ведь не могут же адмиралы допустить, чтобы Флот терял корабли только у своих причалов.

Тем не менее, в 8 часов утра крейсер поднял якорь. В источниках есть несколько версий той речи, с которой командир корабля обратился к своему находящемуся на грани бунта экипажу. Видимо, в резкой перемене настроения команды сыграли роль разные факторы и не в последнюю очередь — жестокость тех боев, которые разыгрывались днем и ночью. в Петропавловске и окрестностях.

На "Бурном" обстановки не знали совершенно, как не знали ее в Штабе соединения в Петропавловске и в Штабе флота во Владивостоке. Предполагали, что на Кунашире и Итурупе идут бои (в отношении Кунашира это было уже, скорее, неверно). Говорили, что японцы высадились на юге и на севере Сахалина, что их корабли замечены в Охотском и Курильском морях.

Командир был довольно точно информирован о предполагаемых позициях, на которых должны были развернуться противокорабельные лодки 2-й и 3-й дивизий, но не знал, когда они выйдут на эти позиции. "В наикратчайшие сроки", — говорили "наверху", — это и так было понятно.

Аналитики Тихоокеанского Флота, довольно точно предсказавшие способ и момент начала войны (ошибку на несколько часов в "безопасную сторону" ставить им в вину нельзя, хотя она и привела к катастрофическим последствиям), настаивали на том, что второй и основной целью Японии является Корея и, может быть, Тайвань. Со своей стороны руководство оперативным соединением "Петропавловск", зная состояние, в котором находилась оборона Камчатки после боев 2—3-го сентября, опасалось новой волны наступления на севере Тихого океана и разворачивало свои ударные противокорабельные субмарины против именно такого наступления[5]. В пользу этого предположения говорили данные воздушной разведки: 2-е и 3-е авианосные соединения после Петропавловской и Южно-Сахалинской операции вернулись в порты Хоккайдо, то есть оставались на севере Японии. Это, конечно, ничего не доказывало: в логике аналитического отдела все действия японцев в проливе Лаперуза, Охотском и Курильском морях, в районе Камчатки были отвлекающей операцией, обеспечивающей внезапность нападения на Корею, — но принять какие-то меры предосторожности командование было обязано.)

Наконец, существенное влияние на морское планирование могли оказать события на суше. Первые два дня японское наступление развивалось совершенно беспрепятственно и на юге, и на севере. Японцы легко овладели Южно-Сахалинском, в их руки попал международный аэропорт, поле которого было в исправном состоянии. Остатки российских частей попытались остановить продвижение противника на наспех подготовленной позиции в самом узком месте полуострова Крильон (к северу от Томари), но японцы непрерывной ночной атакой подавили сопротивление: к утру линия окопов, протянувшаяся от Татарского пролива до Курильского моря, была завалена раненными и умирающими, а японские части с хода захватили Красногорск и устремились на север — к Углегорску и Поронайску. К вечеру они столкнулись с самостийными "Поронайской армией" и "Фронтом освобождения Сахалина". Части эти, созданные местной администрацией из ОМОНа, милиции, откуда-то взявшихся кадровых батальонов, народного ополчения, включающего охранные конторы, любителей пейнтбола и страйкбола, а также местных ролевиков, дрались весело и отчаянно, безнадежности своего положения не понимали и японский авангард на какое-то время остановили. Ближе к утру впервые появились русские самолеты, спешно переброшенные ночью на аэродром Смирных, и японцы поняли, что речь идет уже не о преследовании, а о новом сражении. Такая возможность учитывалась в предвоенном планировании и даже считалась весьма реальной. В соответствии с заключенными ранее соглашениями командующий японскими войсками на Южном Сахалине обратился за содействием к Флоту.

Третье авианосное соединение в любом случае предполагало нанести ранним утром 5-го сентября удар по острову Сахалин — это входило в план вторжения в Корею, как и развертывание 2-го оперативного соединения, якобы, против Владивостока. Теперь эта демонстративная атака приобретала ясный тактический смысл: десант непосредственна в Поронайске плюс огневая поддержка с вертолетов в совокупности с полномасштабной атакой на линию обороны к югу и западу от города позволили бы японцам сокрушить последний русский бастион перед Александровском-Сахалинским и снова выйти на оперативный простор.

Русское' импровизированное командование в Поронайске учитывало возможную угрозу с моря и было полно решимости ей противостоять. Для этого оно мобилизовало весь местный рыболовный флот. Для оснащения этих "боевых кораблей "были использованы старые пулеметы, хранившиеся на военных складах, и "стингеры", купленные в Южной Корее за наличные доллары, предоставленные местными олигархами. "Стингеры" привезли из Сеула гражданским рейсом в Хабаровск, оттуда на Ан-26 подбросили до Смирных.

Командир "Бурного" обо всем этом, разумеется, понятия не имел, но, сообразуясь с нечеткими указаниями начальства, занял к середине ночи с 4-го на 5-го сентября выжидательную позицию к востоку от Поронайска.

Японское 3-е оперативное соединение в соответствии с планом Корейской операции вышло из Кусиро утром 4-го сентября, проследовало проливом Екатерины и к 4 часа утра 5-го сентября вышло в установленную точку южнее Поронайска. Сразу же, еще до рассвета, начался подъем штурмовых и десантных вертолетов с авианосцев и крейсеров.

В 4.50 вертолеты начали штурмовку Поронайска. Катеры встретили ее буквально, залпом "стингеров "ив течение пяти минут сбили четыре вертолета, в том числе один десантный. Вертолеты упали в залив Терпения; ошеломленные внезапностью и успешностью атаки, выжившие пилоты сообщили на свою эскадру, что обстреляны ракетами с русских ракетных катеров и корветов. Это было первое сообщение, которое приняли на "Бурном".

В 5 часов 10 минут командующий 3-м авианосным соединением отдает приказ "атаковать и уничтожить флот неприятеля", не предусмотренный первоначальными планами. Из четырех десантных вертолетов один был сбит, один высадил десант, два вернулись назад, штурмовые же вертолеты всерьез занялись рыбацкими катерами и траулерами. Это был, конечно, бой неравных противников, тем более что почти все "стингеры" уже были израсходованы. Вертолеты потопили четыре катера, ухитрились сами потерять одну машину от пулеметного (!) огня и в 5.20 получили распоряжение возвращаться на авианосцы.

На "Бурном" слушали все эти переговоры (японцы вели их открытым текстом, так как времени заниматься шифрованием не было, а тонкие устройства для автоматического кодирования выходили из строя при первой возможности) и к 5.24 очертили примерный круг, в котором должно было располагаться японское соединение. Координаты этого круга, довольно приблизительно совпадающие с действительным "местом" 3-го авианосного соединения, были введены в память "Москитов" вместе с заданием выйти в заданную точку и произвести поиск любых крупноразмерных целей.

В 5.25 "Бурный " выпустил четыре ракеты — не столько по противнику, сколько в его сторону, развернулся на северо-восток и стал полным ходом уходить от Поронайска.

Система AEGIS не успела среагировать на ракеты, идущие над морем со сверхзвуковой скоростью, и все четыре "Москита" нашли цель. Один поразил фрегат "Сендай", который затонул около 6 утра, оставленный командой. Другой "Москит", не взорвавшись, насквозь пробил островную надстройку авианосца "Кинисаки", вызвав сильный пожар, который удалось потушить лишь через час. Безопасности корабля это попадание не угрожало, но вся электроника авианосца была выведена из строя, и теперь "Кинисаки" в отношении противовоздушной обороны, навигации, управления своей авиагруппой полностью зависел от других кораблей соединения.

Совсем не повезло крейсеру "Майя", которому досталось две ракеты. Первоначально казалось, что "Майя" выдержала этот удар и даже может держать место в строю, но пожар и крен нарастали, и около 6.15 крейсер стал терять ход.

В это время 3-е оперативное соединение полным ходом шло на юго-запад, в направлении, противоположном движению "Бурного". Японский командующий не мог нарушить рассчитанный по минутам план Северо-Корейской операции: его корабли должны были лишь "засветиться" у Поронайска, но, отнюдь, не оставаться там. Вице-адмирал Комура подозревал, что противник имеет в Охотском море один, максимум, два корабля, но для того, чтобы их найти, требовалось принять вертолеты, дозаправить и перевооружить их, снова поднять. Чтобы найти его, атаковать, вынудить принять бой, требовались долгие часы, которых не было. Решение адмирала, хотя и одобренное высшими инстанциями, стало для оперативного соединения источником больших проблем… но это уже другая история.

"Майя" была оставлена с приказанием постараться добраться до Абасири, а при невозможности спасти корабль — эвакуировать экипаж. Люди боролись за живучесть своего крейсера, и постепенно их усилия начали приносить плоды. Поступление воды удалось взять под контроль, крен уменьшили контрзатоплениями. Однако в 7.15 беспилотный разведчик из Поронайска обнаруживает одинокий горящий корабль, час уходит на согласование, и в 8.30 вертолеты из Смирных с подвешенными бомбами (противокорабельных ракет не было) вылетели для повторной атаки крейсера.

Если бы система ПВО "Майи " была жива, вряд ли хоть один вертолет вернулся домой, но радары "Майи" не работали. Даже в этих условиях японцы сбили два вертолета, но крейсер получил дополнительно четыре попадания, и пожар на нем вышел из-под контроля. Вновь появился крен. В 11.52 крейсер был оставлен командой и в 12.06 он пошел ко дну.

…Пока еще адмирал флота, покривив душой, как-то очень одновременно с сухопутным командующим оставил ему и всей этой группе "полуштатских стратегов" право доиграть то, что военным нельзя доигрывать по долгу службы. Официально боевые действия прекращались и войска отводились… А в реальности Сахалин был наводнен группировками малых войск сомнительного назначения и происхождения, а корабли не могли воспринять приказов, конечно же, из-за отсутствия связи.

С самого начала войны Гном хотел потопить этот несвоевременный "Синано" просто потому, что северодвинские авианосцы, как всегда, не успели к войне, а на что они взаправду годны после нее? На что, я спрашиваю? Рабочие места создавать? Кому? Кочевым народам Юга? Чтоб в Северодвинске сидели и технологическую дисциплину соблюдали? Он хотел убить этот японский корабль и для этого уговорил командующего исподволь, и вывел "лодки", и уже опосля катарсиса гонял их по морю до 21 сентября. Электромагнитные бомбы, нарушение связи. Шторма. "Конечно. Принимаем все меры". Американе дерзко разоблачали. Тут они оказались мастера. Еще бы: сами всегда так поступали. Куда там? Россия закусила удила. До этого момента в истории только им позволялось валять такую мощную региональную "дурочку". Картельный сговор был скреплен кровью. Японцы вякали потом, но ничего не сделали. Понимали, гады, что месть нужно принять сполна. Проглотить хлористый кальций потерь послевоенных. Сами рвались слить своих сыновей в море и посжигать их на чужой земле. Принимали все. Мазохисты хреновы. Можно подумать, сами вели справедливую войнушку… Все четко. Только радости приносило маловато. Работа. Грязная. Век бы в таком не участвовать. Историческая миссия, мать ее растак.

В операциях российского подводного флота для японцев, по правде сказать, несмотря на общий сюжет, было много неожиданностей. Во-первых, и для самих наших подлодок дневной марш тоже не всегда казался очевидным. Потому что такая дурацкая война: все время сидишь без связи, и изволь активировать предвидение и помножать его, что есть силы, на стратегическое искусство. А во-вторых, граница войны, необусловленной аналитически, перемещается в пространстве мысли аж до самых столиц воюющих государств.

— Битва культур, однако, — заявлял Гном.

— Не, — отзывался Игорь, — битва экономик. — Его волновали рыбники, нефтяники, Григорич и его грядущая роль в усеченной войной Курильской программе.

— Я — ваш тыл, — говорил Игорь.

— Ты — наш Ллойд, если деньги еще будут что-то значит, — устало соглашался Гном.

— Будут, будут, еще полвека, по крайней мере…Ты осознаешь, друг, что наша группа поделила регион на зоны влияния: Первый с Кириллом — за политику, Я с Аськой — за экономику, а Ты с Владленом, но сейчас за двоих один, — за войну. Ты в меньшинстве, Гном. Завязывай. Будем становиться олигархами — строить здесь новую историческую общность. От Аськи тебе привет. Ей в Магадане понравилось. Москва надоела — смерть. Трясутся все или буксуют. Здесь будет жизнь. Приграничное, так сказать, сотрудничество с ракетами наперевес…

— Меня пока, Игорек, перевес волнует… Не в нашу пользу.

— Ну, довоевывай, брат, мост, дороги оставь и крупные объекты не трогай. Нам же и пригодятся. То есть, как нейтронная бомба действуй, чтоб инфраструктура цела осталась.

— Ладно, я-то думал, что Сергей Николаевич наш — шпион японский, а по всему выходит, что ты, Горский. Все вы из МГИМО… А операций красивых у меня мало осталось, и с сухопутным хаосом на Сахалинском севере я плоховато связан. Так что к 20-му числу отстрелим там всех японцев с особой жестокостью и напишем книжек про свой геройский подвиг. Мне бы денег, Горский, жене послать. А то все на кофе извел и на самолеты. Командировочных на войне не платят, особливо, если ты майор. Смешное звание. Берут из него в олигархи или как?

Горский вынул деньги и протянул Гному худенькую, но пачку.

— Спасибо, — повеселел Гном. А что "зеленые" еще в ходу?

— Не только в ходу, но и доверие к ним повышается безмерно.

Гном около полугода не общался с товарищами по оружию, звонила Гурия, летающая между Москвой, Питером и Магаданом, Игорь стал крупным промышленником, видно, нажился на войне, Кирилл с Первым безвылазно торчали на Востоке, пытаясь утилизировать ситуацию дипломатически. Гном был не нужен никому, кроме издателей. Он написал сначала "горячую книгу", а теперь начал "холодную". Отпустил жену на работу и сидел с сыном, управляясь с кораблями и обедами, смотрел на жизнь философски. Корреспонденты домогались, как это он, дослужившись до подполковника, вдруг оказался не у дел, вне звания и наград. "Бывает и хуже, — отговаривался он. — Я предал Шиву и не выиграл войну! Да не пишите вы этого, ради Бога. Мы были экспертным, стратегическим отделом, понимаете. Теперь война кончилась. Экспертиза нужна в другом месте. Вот и невоенный. Да какие обиды? Обидно было, когда в десять утра второго сентября прошлого года флотским увольнительные разрешили".

— А вы патриот, Александр Ильич?

— Да, наверное, по крайней мере, претензий к государству, армии и флоту не имею. Служил, когда призвали. Сейчас — много других отправились расхлебывать мою службу. Восток нынче не тот, что прежде. Там растет новый лес. Там жизнь.

— А как же роль личности в истории?

— Это вы у адмирала Веретенникова поинтересуйтесь… Он великий адмирал в отставке, про роль знает лучше. Я могу про историю рассказать.

— Вы прямо мудрец, Александр Ильич…

— Да. Хаджа Насредцин. Понимаю в девушках…

"Зачем жена пускает этих корреспондентов? Вот ведь, сомнительная слава нужна? Хорошая она женщина, но женщина. Ничего тут не попишешь".

Однажды пришел очень умный юноша и задал нужные вопросы. Гном аж вспотел. Неужели не оскудела русская земля. Прямо приятно было. Даже показался похожим на Владлена. А звали Андреем. Прямо как апостола…