СОЛНЦЕ только что взошло. Вершины гор казались розовыми.

По узкой каменистой тропинке поднимались два мальчика. Старшему было лет тринадцать. У него — длинные гибкие ноги, и шел он впереди легко и быстро. Выражение его лица беспрестанно менялось: он то прищуривал свои серые с пушистыми ресницами глаза, отчего лицо становилось детски хитрым, то широко раскрывал их, и они сверкали отвагой и жадным любопытством. Его спутник был годом моложе и производил впечатление нежного, слабого мальчика. Он едва поспевал за товарищем. Тонкое личико его раскраснелось от быстрой ходьбы, белая кепка съехала на затылок.

За спинами у ребят висели брезентовые сумки, у поясов — молотки геологов-разведчиков. За плечами у старшего торчал самодельный лук. Оба то и дело оглядывались назад, в долину, на маленький домик, приютившийся у самого подножия горы.

Шедший впереди мальчуган повернул к товарищу большелобое загорелое лицо и тихо сказал:

— Скорей, Лёня, а то проснутся.

— Ой, Шурик! — пропищал его младший товарищ. — Ты очень быстро.

— Давай мне лопату и топор, — сказал Шурик и взял у товарища маленькую лопатку и топорик.

Взобравшись на вершину горы, ребята оглянулись назад и остановились очарованные. Далеко внизу расстилалась величаво-спокойная гладь большого озера. Вокруг него в беспорядке громоздились горы, покрытые дикой зеленью гигантов-кедров. Было в этой картине что-то мощное и первобытное.

Ребята стояли молча. У Шурика раздувались ноздри короткого прямого носа и жадно блестели серые глаза. Ему казалось, что он попал в одну из тех чудесных стран, о которых читал в книгах, и сам он — не Шурик Радченко, ученик шестого класса, а кто-то другой, сильный и необыкновенный. Большие тёмно-синие глаза Лёни смотрели мечтательно.

Домик среди зелени кедров казался отсюда совсем маленьким. Вот на крыльцо вышла женщина. На солнце сверкнула жесть ведра.

— Бабушка, — прошептал Лёня.

— Пойдем, увидит. коротко сказал Шура, и они отправились дальше.

Две недели тому назад ребята приехали на каникулы к Лёниному дедушке — алтайскому рыбаку и охотнику. На Алтае они были в первый раз, раньше горы видели только в кино, и теперь целые дни бродили по горам, восхищались роскошной алтайской природой.

Вместе с ними к дедушке приехало ещё трое гостей. Дядя Костя и Шурин брат Миша, студенты горного института, решили заняться летом на Алтае геологическими разведками. Отец Лёни, преподаватель биологии, приехал отдохнуть и собрать для школы гербарий и минералогическую коллекцию. Мужчины целые дни бродили по горам, копались в песке на берегу озера. Иногда они брали с собой Лёню и Шурика, и ребята тоже собирали коллекцию минералов и гербарии богатой алтайской флоры в подарок школе.

Но этого им скоро показалось мало. Лёня, может быть, и удовлетворился бы коллекциями, но Шурик обладал пылким воображением и упрямым характером. Он все хотел знать, все видеть и всегда мечтал сделать что-нибудь необыкновенное. На этот раз он решил найти золото. На днях из соседнего аила пришел алтаец, который часто ходил с дядей Костей в горы. Он принес крупинки золота и сказал, что нашел их у подножья горы Ара-Сан на берегу ручья. Дядя Костя и Миша третьего дня ходили на это место, но ничего не нашли. А Шура найдет, он уверен в этом! Все может произойти очень просто: идешь — и вдруг в гравии блеснет… Может быть, уже сегодня вечером они принесут домой куски породы с рудным золотом, или даже самородок. Все будут удивляться и хвалить их. О нём — и о Лене тоже — напишут в газету. Ребята из Сосновской школы будут читать и удивляться, и даже Игорь Воложанин, ученик 8-го класса, первый изобретатель и отличник, станет дружить с ним. А потом его — и Леню тоже — премируют велосипедами. В сентябре они приедут в школу на велосипедах. Ребята будут осматривать их, просить покататься Что же, пусть катаются, только бы не сломали… Наверное, сам директор школы Геннадий Васильевич выйдет посмотреть на велосипеды. Интересно, что скажет он? Наверное. похвалит Шуру: «Ну, голова, из тебя будет толк!»

Шуре кажется, что он уже нашел золото. Но теперь ему и золота становится мало. Ведь он может найти такой металл, который ещё никем не открыт. В алтайских горах непременно есть такой металл. Может быть, он будет обладать свойством собирать солнечную энергию, направлять её по прямой линии и воспламенять предметы на расстоянии. Солнце, ведь, страшно горячее… (Шура, сощурясь, посмотрел на солнце). Затем он придумает аппарат, в камеру которого будет вставляться найденный металл. Этот аппарат особенно пригодится в военном деле, Вот он, Шура, стоит на этой горе, а на той горе неприятельские войска. Он открывает свой аппарат…

Шура торопливо достает из кармана карандаш, наклоняется вперед и, прищурив левый глаз, нацеливается им на вершину далекой горы, где расположился предполагаемый неприятель.

— Раз! — и над лесом поднимаются клубы черного дымы, летят снопы искр, горят деревья, взрывается порох, в ужасе разбегаются люди. И все это сделал он, Шура.

Ему кажется, что над вершиной горы в самом деле поднимается дымок.

— Шурик! — кричит убежавший вперёд Лёня.

Шура вздрагивает и поспешно прячет карандаш в карман. Белая кепка Лёни мелькает внизу, в кустарнике.

— Уй-юй-юй! Сколько малины! доносится его тоненький голосок.

Шура нехотя расстается со своими мечтами и идёт к товарищу. На листьях сверкают крупные капли росы, ветви кустов усыпаны ягодами. Лёня сидит на корточках и обеими руками обирает ягоды. Шура опускается рядом и тоже принимается за малину.

Потом ребята отправляются дальше. Они идут очень долго, то поднимаясь в гору, то спускаясь в долины. Лёня начинает уставать.

— Скоро, Шурик, дойдём? — вяло спрашивает он.

— Скоро, — коротко отвечает Шура и, упрямо наклонив голову, шагает вперёд.

Наконец они поднялись на голую вершину другой горы и увидели невдалеке красноватые обнаженные скалы, у подножия которых взвивался ручей.

— Вот она, Ара-Сан! Ура! — крикнул Шура и быстро понёсся вниз по крутому склону.

Лёня, придерживая одной рукой кепку, а другой — висящий у пояса молоток, помчался за ним.

На берегу ручья песок, гравий. В этом песке и нашёл алтаец крупинки золота. Приятели снимают сумки и приступают к поискам. Они роются в песке, промывают его в ковше, откалывают от скал куски горной породы, сдирают лопаткой мох с камней. Кажется, вот-вот найдут они золотую жилу. Но даже ничего похожего на золото не попадается.

Становится жарко. Солнце стоит уже над самой головой. А золота все нет. Сомнение закрадывается в сознание ребят. Что, если его здесь совсем нет?

«Как нет? Должно быть», — думает Шура и упрямо крошит молотком куски горной породы.

— Ничего нет, — устало сказал, наконец, Лёня и бросил молоток на землю. — Давай, Шурик, поедим и пойдем обратно.

Шура продолжал молча разбивать камни. Он не хотел сдаваться. Лёня, подождав, развязал сумку и сел на камень.

Вдруг на той стороне ручья закачались кусты красной смородины, и зашуршала трава.

— Шура! — тихо позвал Лёня и глазами показал на качавшиеся кусты. Ребята быстро надели сумки и встали, насторожись, готовые к обороне или бегству. Вдруг кусты раздвинулись, и показалась черная мохнатая голова.

Медведь! У Лёни ослабели ноги. Он медленно опустился на песок и боязливо смотрел на медведя. Маленькие сверкающие глазки зверя были устремлены прямо на ребят. У Шуры противно зашевелились на голове волосы, он тоже сел на песок и, дернув Лёню за рукав, пополз назад. Лёня очнулся и вслед за товарищем исчез в траве.

Медведь потянул в себя воздух, рявкнул и стал переходить ручей.

Шура карабкался по крутому склону горы. Трава, за которую он хватался, вырывалась, руки дрожали, но он все-таки забрался метров на десять вверх и оглянулся. Он увидел, что Лёня пытался забраться на выступ, но все время обрывался. Лицо его было бледно, почерневшие губы что-то шептали.

Метрах в пятидесяти качались кусты красной смородины: там шел страшный медведь.

— Лёня, скорей! — в ужасе закричал Шура и закарабкался выше. А когда он, забравшись на выступ, оглянулся ещё раз, то увидел, что Лёня внизу всё ещё беспомощно цепляется за камни. Кусты качались совсем близко. Шуре захотелось одним прыжком взлететь на вершину горы и бежать, бежать… Он поднял руку, уцепился за росшую в расщелине сосну и замер: «А Лёня?» Ему вспомнилось чье-то мертвое, иссиня-бледное лицо с закрытыми глазами. Шура не успел сообразить, где и когда он видел это лицо. В несколько секунд он скатился вниз. Где-то совсем близко громко дышал медведь. Шура схватил Лёню за руку и побежал вдоль ручья. Сначала ноги не хотели бежать: они подламывались, путались в траве, запинались о камни. Но скоро он перестал спотыкаться. Он бежал, как бегают во сне: не чувствовал своего тела, не замечал препятствий. Ноги двигались сами собой, и, казалось, стоит сделать ещё одно усилие, как поднимешься и полетишь. И страха больше не было. Все мысли сосредоточились на одном: надо бежать, бежать, как можно быстрее. Добежали до тупика: перед ними отвесной стеной поднимались склоны горы. Не останавливаясь, Шура вскарабкался на утёс, снял ремень, подал Лёне и они снова побежали, не чувствуя ног, забыв обо всем на свете.

Ребята остановились только тогда, когда выбрались из ущелья Прислушались: далеко внизу шумел водопад. Только теперь они почувствовали страшную усталость. Всё тело казалось избитым, кости — переломанными. Лица и руки у обоих были исцарапаны.

Медведь, может быть, не пытался их преследовать, но ребята так напугались, что решили обойти страшного зверя, и пошли на север.

Идти без тропинки, по беспорядочно нагроможденным камням, продираться сквозь заросли было очень трудно, А солнце уже опустилось совсем низко. Надвигалась ночь. Тайга становилась черной и жуткой. Ребята шли торопливо, с какой-то отчаянной решимостью, Вдруг Шура отшатнулся назад и схватил за руку шедшего сзади Лето: у самых их ног чернела пропасть. Идти дальше некуда.

Ребята испуганно осмотрелись. Было уже совсем темно. Тайга угрюмо молчала. Подавленные, опустились они в сырую траву. Одним ночевать в дикой тайге, в горах, где рыскают медведи… Ребятам казалось, что они погибли. Лёня заплакал. Уткнувшись лицом в колени, он всхлипывал все сильнее и сильнее. Ему вспомнились дом, мама, папа, сестренка Женя, котята Пушка и Дымка. Теперь он никогда никого не увидит. А что будет с мамой, когда она узнает, что Лёню в горах растерзали звери?.. Ему кажется, что сердце его разрывается от страха и горя, что он умирает. Шура не плачет, он только весь дрожит, уткнувшись лицом в сырую траву. Он тоже вспоминает дом, веселую озорную сестру Лиду. Ему становится до боли жаль, что он никогда не найдет золота и того чудесного металла, и его никогда не премируют велосипедом, и не станет он инженером, не поедет в Москву… И вообще не будет той чудесной будущей жизни, которую так хорошо умела рисовать Лида и о которой так хорошо умел мечтать он сам. И мама с Лидой умрут с горя. Его охватило раскаяние. Самое тяжелое, что теперь уже ничего нельзя исправить: он никогда, никогда не увидит мамы!.. Шура взвизгнул по-щенячьи, готовый, как и Лёня, горько и безутешно зарыдать.

Вдруг где-то далеко, далеко чуть слышно раздался выстрел. Шура вскочил на колени и, вытянув шею, стал вслушиваться.

— Леня, перестань плакать, стреляют! — толкнул он товарища.

Лёня замер. Вот опять донеслись два выстрела сряду.

— Стреляют, нас ищут! — догадался Шура.

— Стреляют! Миленькие, стреляют! Ищут! — взвизгнул Лёня и вскочил на ноги.

Ребята стояли, вслушиваясь, готовые бежать в ту сторону, откуда доносились выстрелы. Их охватила бурная радость.

— Папа-а! — закричал Лёня, но голос его был похож на писк комара.

— Миша-а! — присоединился Шура.

— Папа-а! Здесь мы! Зде-есь!

— Ау-у! Ого-го-го!

Ребята кричали изо всех сил, а потом с надеждой прислушивались. Опять донесся выстрел, но, как будто, стреляли уже дальше.

— Уходят, уходят! Да здесь же мы! Зде-есь! Папа-а!

Отчаяние и слёзы слышались в голосе Лёни.

— Миша-а! Здесь мы-ы!

Ребята побежали, протягивая руки вперед. Лёня споткнулся в темноте, упал и разбил колено, но тотчас же вскочил, не чувствуя боли. Выстрелы прекратились; и снова ребят охватила жуткая тишина. Потом в вершинах громадных сосен и лиственниц сдержанно, но предостерегающе грозно прошумел вихрь и умчался дальше. Ребята сжались. Они чувствовали себя крошечными букашками в этом огромном чужом мире. Но все же теперь стало не так страшно, как сначала: их ищут, их не оставят погибать в тайге. Шура уже овладел собой.

— Только бы ночь прошла благополучно, а завтра мы найдем правильное направление и доберёмся до дому, или нас найдут, — сказал он, стараясь скрыть от товарища дрожь своего голоса. Эти слова несколько ободрили Лёню.

— Нужно развести костер, — решил Шура. — Огня всякие звери боятся.

Он наломал веток с сосны, сваленной бурей, и развел костёр.

Ребята сидели у костра, тесно прижавшись друг к другу, и тоскливо смотрели на огонь. Лёня думал о том. как сейчас хорошо дома: в комнате горит лампа, бросая от абажура темный круг на потолок. На столе шумит самовар; ласково мурлычет Пушок, забравшись на его кроватку.

А Шура думал о том, как пригодился бы сейчас тот аппарат, который он придумал утром: ни один бы зверь не подошёл близко. Все-таки металл этот он найдет и аппарат изобретет! Только бы не напали ночью волки, медведь или рысь.

Где-то совсем недалеко послышались тоскливые стоны. Ребята вздрогнули и теснее прижались друг к другу. У Лёни застучали зубы. Расширенными глазами он смотрел в густую лесную тьму. Стон повторился и замер.

— Птица или зверюшка какая-нибудь, — спокойно, даже беспечно сказал Шура, хотя у самого по спине забегали мурашки.

Лёня молчал.

— Вот так же наши предки тысячи лет назад сидели у костра и… ничего не боялись, — опять сказал Шура.

— Их было много, — чуть слышно прошептал Лёня.

— Ну, всяко бывало. А если уходили на охоту? — уже смелее возразил Шура.

Разговор о предках отвлекал их от страшных мыслей и успокаивал. Думалось, что и до них люди жили в лесах, и ничего с ними не случалось.

— А вот Робинзон Крузо тоже жил один на необитаемом острове и ничего, — сказал Лёня, пристально глядя на Шуру, и в глазах его засветилась робкая надежда. Шура хотел заметить, что Робинзон — это не правда, но ему самому хотелось верить, что правда, и он, оживляясь, добавил:

— Мало ли в лесу, в горах, даже в пустыне людей живёт… Это ведь лес незнакомый нам, вот и страшно. А если бы знакомый, я бы ничуть не испугался. Думаешь, в сосновском лесу побоялся бы ночевать?

Далеко, далеко послышались звуки, похожие на отрывистый рев коровы. Ребята опять вздрогнули и, испуганно затаив дыхание, стали смотреть в ту сторону, откуда доносились они. У Лёни опять застучали зубы.

— Шура, миленький, боюсь я: ведь это медведь!

— Тише, — прошептал Шура и обнял Лёню одной рукой, прижимая к себе. Когда Лёня пугался и плакал, Шура считал себя обязанным успокоить и ободрить его. Так, обнявшись, сидели они некоторое время, маленькие и беспомощные. Наконец Шура сказал:

— Звери огня боятся, не подойдут.

Он встал, подбросил сучьев в костер и отошел к одиноко росшему развесистому дереву. Долго рассматривал его. Это была старая береза. На высоте трех метров она разветвлялась, и в этом месте образовалось как бы гнездо, в котором удобно было сидеть. Шура вернулся к костру.

— Знаешь что, Лёня? Заберемся на эту березу и переночуем. Там нас и медведь не достанет — сказал он, указывая на дерево.

— Но ведь медведь по деревьям лазает, — грустно возразил Лёня.

— Ну так что? На дереве с ним легче справиться. Если полезет — рубанул его по морде топором или отрубил лапу, он с дерева и свалится. А другие звери совсем на дерево не залезут.

— Хорошо, — покорно согласился Лёня.

— Кроме того, мы наберем сухой хвои, и если полезет медведь, мы её зажжем. Да по глазам его горящей веткой, по глазам! Небось, не полезет. Правда?

— Правда, — опять согласился Лёня.

Влезть на дерево им не стоило никакого труда: этому искусству они научились дома. Ребята устроились сравнительно удобно: Шура прислонился спиной к дереву, Лёня — к Шуре.

Ребята устроились сравнительно удобно: Шура прислонился спиной к дереву, Леня — к Шуре.

Упасть было почти невозможно, так разрослись и переплелись ветки. Долго прислушивались ребята к незнакомым ночным звукам, потом чутко задремали, поминутно просыпаясь Стало холодно, и они прижимались друг к другу всё теснее.

И только под утро, измученные вконец, они крепко уснули.

ПЕРВЫМ проснулся Шура. На красноватой коре сосны трепетали солнечные блики — это первое, что он увидел. Высоко над головой размеренно долбил дятел. По спине, казалось, ползли холодные струйки воды, зубы стучали от холода, всё тело болело от неудобного положения. Лёня спал, скорчившись и уткнув нос Шуре в живот.

— Лёня, вставай, — осторожно будил его Шура.

— А? Что? — испуганно вскричал Лёня.

— Вставай, ночь-то прошла!

При солнечном свете было совсем не страшно. Через минуту ребята стояли под деревом, разминая затекшие члены. Лёня, осмотрелся кругом.

— А теперь мы, Шурик, дом найдем? — робко спросил он. Шура посмотрел на синее безоблачное небо.

— Конечно, найдем. На запад нам нужно идти, — уверенно сказал он, махнув рукой. — А теперь нам нужно позавтракать. Ведь мы только вчера утром ели.

Оба почувствовали, что они голодны. Выбрали местечко, где сильнее грело солнце, достали хлеб, копченую рыбу, ветчину и стали завтракать.

— Ну вот и переночевала, — сказал Лёня, прожевывая. — А вчера боялись.

— Я говорил, что никогда ничего не надо бояться, — ответил Шура, хотя на самом деле он ничего подобного не говорил.

Переночевав в лесу, ребята чувствовали себя героями. Теперь тайга и горы стали нестрашными и знакомыми. Но ребятам хотелось скорее домой, к родным, хотелось рассказать о своих приключениях, о том, какие они смелые.

— Ну, теперь домой, домой, — нетерпеливо повторял Лёня, глядя, как Шура складывает в сумку оставшуюся еду.

Они прошли несколько шагов и остановились. Склон горы круто обрывался. Внизу, на дне долины, пенился ручей.

— Вот так штука… Как же мы пройдем? — сказал Шура.

Леня испуганно взглянул на него большими синими глазами.

— Пойдём на юг, — предложил Шура, подумав. — где-нибудь, наверно, можно будет спуститься в долину.

Такое место скоро им попалось. Когда ребята очутились в долине, — вернее, в ущелье, — ручей оказался большим бурным потоком. Прежде всего ребята напились, а потом попробовали перейти поток вброд. Но когда Шура вошёл в воду по пояс, течение чуть не сбило его с ног. Пришлось вернуться на берег.

Ребята долго стояли, глядя на зеленоватую быстро несущуюся воду.

— Откуда взялась эта река? — недоумевал Шура. — Наверное, мы неправильно идём, потому что, когда шли из дому, её не было.

— А помнишь ручей переходили? — напомнил Лёня. — Может быть, этот ручей здесь превратился в реку?

— Может быть, — согласился Шура. — Значит, мы сейчас южнее пошли, чем вчера. Идём вверх по течению! — предложил он, подумав. — Тогда найдём то место, где переходили вчера.

Шли долго Поток стал шире, но мельче. Ребята уже хотели переходить на другую сторону, когда услышали какой-то странный шум. Прислушались. Леня даже приоткрыл рот.

— Водопад, — догадался Шура.

— Пойдём, посмотрим, — предложил Лёня.

— Пойдём.

Ущелье сузилось и замкнулось водопадом. Вода падала отвесной стеной. Метров на двести летели мелкие, как пыль, брызги. Над водопадом стояла радуга. В том месте, где вода оседала, она кипела, как в котле, бешено неслась по камням, седая и лохматая. Ребята притихли. Они почувствовали себя такими крошечными и бессильными, что опять стало страшно, как ночью. Так они стояли долго, забыв о времени.

Наконец Шура дернул Лёню за рукав и показал глазами далеко в сторону. Там поток разливался во всю ширину ущелья, так как русло было загромождено камнями. По этим камням, торчавшим из воды, можно было совершенно свободно перейти на другую сторону, что ребята и сделали.

Когда они отошли от водопада на такое расстояние, что его шум не мешал разговаривать, Лёня, качая головой, жалобно сказал:

— Уй-юй-юй! Какой большой водопад, настоящий Ниагара!

— Ну, уж Ниагара, — усомнился Шура.

— А как этот водопад называется?

— Наверное, никак.

— Никак?

Лёня остановился и радостно заблестевшими глазами взглянул на Шуру.

— Может быть, правда — никак? Поди, он ещё не открыт. Мы первые его открыли!

Эта мысль так обоих поразила, что они некоторое время молча смотрели друг на друга.

— Пожалуй, и в самом деле он ещё не открыт, — наконец сказал Шура. — Ну, а если так, значит, мы должны дать ему название.

— Конечно, должны, — горячо сказал Лёня. — Назовём его «Веселый». Нет, это не подходяще… Лучше «Кипучий». И напишем на скале:

— «Бурный», пожалуй, более подойдет, — заметил Шура.

Ребята вернулись к водопаду и острым осколком гранита нацарапали на скале:

«Водопад „Бурный“. Открыли Шура Радченко и Леня Вязников 16 августа 1937 года».

Сознавать, что они открыли водопад, было очень приятно. Ребята долго любовались надписью.

— Какие-нибудь туристы попадут сюда и прочитают, — сказал Лёня. — Понимаешь: вот идёт человек и ничего не видит… — Он сделал несколько шагов, не глядя на надпись. — И вдруг взглянет. Что такое? «Водопад „Бурный“. Открыли Шура Радченко и Леня Вязников», — с удовольствием прочитал Лёня вслух, приподняв брови, и рассмеялся, показывая щербину в зубах.

— Лёня, пойдём домой, а то уже поздно, — спохватился Шура.

Они заторопились. Но склон ущелья был почти отвесный, и выбраться наверх ребята не смогли. Они пошли обратно, вниз по течению ручья, только по другой стороне, отыскивая место, где бы выбраться из ущелья.

Сели, закусили немного и опять пошли. Склоны ущелья становились всё круче и угрюмее. Смутная тревога охватила ребят.

— Этак мы, пожалуй, уйдем дальше от дома, — обеспокоенно сказал Шура. У Лени сжалось сердце и ослабели ноги.

— Шурик… Может быть, попадётся такое место, не очень крутое, — пролепетал он, испуганно заглядывая в глаза товарищу.

— Может быть, — коротко сказал Шура, глядя в сторону. Однако, такое место не попадалось; ущелье становилось всё теснее.

Вдруг ребята услышали знакомый гул. Они остановились и прислушались.

Лёня видел, что Шурино большелобое лицо становилось всё мрачнее и мрачнее.

— Опять водопад, — прошептал Лёня, не зная, как к этому отнестись, и не понимая, почему Шура стал таким мрачным. Шура сорвался с места.

— Бежим скорей!

У Лёни испуганно застучало сердце. Бежали недолго. Скоро ущелье стало совсем узким. В нескольких метрах от ребят река, сжатая отвесными скалами, падала в широкую долину, но попасть в неё было невозможно. Ребята оказались запертыми в ущелье двумя водопадами. Они стояли и молча смотрели в долину, залитую уже косыми лучами солнца. Шура перевёл взгляд на голые отвесные склоны.

— Вот так штука, — сказал Шура, — попали в ловушку.

— А если здесь попробовать вылезть? — робко сказал Лёня, показывая глазами на склон горы. Шура не ответил. Он бросил лук на песок и стал карабкаться по склону. Леня следил за ним. напряжённо мигая глазами. Шура поднялся метров на десять и остановился: держаться было не за что. Он посмотрел вверх, посмотрел вниз, и у него задрожали ноги: нет, не выбраться…

— Шурик, слезь, оборвешься, — тихо попросил Леня, Шура молча спустился. Ещё постояли, глядя в долину, Лёня готов был заплакать.

— Лёня, ты взял веревку? — неожиданно спросил Шура, быстро повернувшись к Лёне.

— Взял, — недоумённо протянул Лёня.

— Давай её сюда. Здесь будем спускаться.

— Где? — Лёня замигал глазами и открыл рот.

— Здесь! — Шура показал рукой на водопад.

— Как здесь? Мы утонем, нас разобьёт… — растерянно пролепетал Лёня.

— Не согласен — оставайся здесь, — холодно сказал Шура, потом миролюбиво добавил: — Видишь ту сосёнку? Мы доберемся до неё, привяжем к ней веревку и спустимся по веревке сбоку водопада. Там воды совсем мало, только брызги.

Лёня опасливо посмотрел на то место, куда указывал Шура, и нерешительно сказал:

— А если оборвёмся?

Шура пожал плечами.

— Надо держаться крепче. Доставай веревку и разувайся. Спускаться будем босиком.

Осторожно по камням добрались они до обрыва. Здесь у самого водопада росла между камней одинокая сосенка. Река, сжатая скалами, стремительно проносилась мимо и с тяжёлым грохотом падала в долину. Там она бурлила, рычала и прыгала, как косматый зверь.

Лёня с ужасом заглянул вниз.

— Шура, миленький, упадем мы здесь, у меня голова кружится!

— А ты держись за сосну, а на воду не смотри — посоветовал Шура и горячо добавил: — Не надо бояться, и все будет хорошо.

Он привязал к стволу сосны тонкую, но крепкую веревку, поправил сумку за плечами, ободряюще улыбнулся бледному, напряжённо следившему за ним товарищу и, держась за веревку, стал спускаться по отвесному склону рядом с водопадом.

Он привязал к стволу сосны тонкую, но крепкую веревку, поправил сумку за плечами, ободряюще улыбнулся бледному, напряженно следившему за ним товарищу и, держась да веревку, стал опускаться…

Через несколько секунд он стал совершенно мокрый. Брызги летели на него, водяная пыль мешала смотреть, ноги скользили по мокрым камням, шум оглушал. Он старался не смотреть ни вверх, ни вниз, весь напружинился и думал только об одном: как бы не оборваться.

Вдруг ему показалось, что он с ужасающей быстротой летит в холодную сверкающую бездну. Он успел только подумать: «Разобьюсь… как же Лёнька»… и в ту же секунду больно ударился обо что-то головой. Нет, кажется, — ногами, а в голове отдалось. Дыхание захватило от боли и тут же мелькнула радостная догадка: «Да ведь я спустился! Ведь я уже внизу!».

В самом деле: под ногами песок, гальки, ракушки, Он выпустил веревку и, забывая о боли в ногах, побежал дальше от водопада. Посмотрел вверх: крошечная фигурка прилепилась к стволу сосны. Выражения лица нельзя было разглядеть, Шура помахал рукой — фигурка зашевелилась: Лёня стал спускаться. Шура побежал обратно, взял конец веревки и стал ждать. Он хотел застраховать товарища от падения.

Через несколько минут перед ним стоял бледный, оглушённый Леня. Он растерянно повторял, заикаясь:

— Это… ничего… э-это… ничего…

Шура взял его осторожно за плечи и повел подальше от водопада. Некоторое время они шли молча.

Наконец. Лёня остановился улыбнулся своей милой и жалкой беззубой улыбкой и сказал:

— Ну, теперь я сам.

Пошли быстрее. Солнце село, и стало холодно в мокрой одежде.

Опять настигала ночь и становилось жутко. Шура винил себя за то, что так много времени потерял у водопада, забыв о серьёзности своего положения.

— Погоди-ка… — он остановился и круто повернул к горному склону. В склоне чернела дыра, Лёня стоял на берегу потока и смотрел вслед товарищу. Вот Шура остановился, наклонился и исчез в черной пасти.

— Шурик, не надо! — с ужасом закричал Лёня.

Ему представилось, что из дыры вылезет кто-нибудь страшный, но Шура спокойно позвал:

— Лёня, иди-ка сюда!

Леня осторожно приблизился.

— Смотри-ка, пещера!

Лёня заглянул. Было темно, но когда глаза привыкли, он рассмотрел маленькую пещеру, метра в два шириной и длиной и метра в полтора высотой. Пол пещеры был усыпан мелким белым песком.

— Всё равно сегодня до дому не добраться. Давай переночуем в этой пещере, — предложил Шура.

Лёне стало тоскливо: опять ночевать в горах. Но возражать было бесполезно: в самом деле наступала ночь.

— Ничего, мы здесь устроимся, как дома, — сказал Шура, снимая сумку и лук. Лёня стоял, прижав к груди руки, дрожал от холода, и ему хотелось плакать. Шура же энергично принялся за работу: стал подтаскивать камни, чтобы загородить вход в пещеру.

— Леня! — крикнул он. — Помогай мне, а то замерзнешь.

Лёня стал собирать сухие сучья для костра и рвать папоротник для постели. Скоро всё было готово. Хотя Шура промок насквозь, спички не отсырели: он хранил их в жестяной коробочке. Ребята развели костёр около пещеры и стали сушить одежду. Поужинали очень скромно: провизию приходилось экономить. После ужина вырубили колья. Орудуя ими, как рычагами, подкатили к пещере большой камень и завалили им вход, оставив маленькую лазейку. Залезли в пещеру и заделали отверстие изнутри.

Убежище было надежное, однако ночь обещала быть холодной. Уже сейчас ребята начинали мерзнуть. Они укрылись курточками, а сверху навалили берёзовых веток, травы, папоротника.

Лёня долго не мог уснуть. Вспомнился дом, не этот, дедушкин, а свой, в Сосновке. Вспомнилась мама. «Какая она теперь стала?» — спросил себя Лёня, и ему сделалось очень грустно. Ему вспомнилось, какой хороший у них с Шурой был живой уголок под кроватью: совёнок, белые мыши. Совёнок, правда, противный, головастый и всегда пищал, зато мыши были прехорошенькие: маленькие, беленькие. А один раз в прошлом году они с Шуриком принесли ужа, и он жил в комнате под шкафом, а мама об этом не знала. Однажды утром, когда Лёня ещё лежал в постели, она вошла в комнату и вдруг закричала, отскочила от двери и затрясла ногой. Оказывается, уж вылез из-под шкафа погреться на солнышке, и мама на него чуть не наступила. Лёне было смешно, а уж с шипением уполз под шкаф. Интересный был уж, молоко пил из блюдечка, да мама заставила унести его на согру. А Лёня в тот же день притащил в комнату весёлую компанию лягушат. Они прыгали по всей комнате, один лягушонок оказался даже на постели у Жени. А Женя — молодец: не боится ни мышей, ни лягушек. Что она сейчас делает? Спит, наверное, в своей кроватке, и мама спит, и не знают они, что делается с Лёней.

Лёне стало очень жаль себя, из-под его закрытых век по щеке потекли слёзы. Он вздохнул коротким и шумным вздохом, похожим на всхлипывание.

ШУРИК открыл глаза и долго смотрел на полоски спета, лежащие на зеленой стене пещеры. Это солнечные лучи проникали в щели между камнями. Он вскочил, отвалил камень и вылез из пещеры.

Солнце ласковое, горячее, радостное, заливало ярким светом долину, пестревшую яркими цветами. Вода в потоке искрилась и смеялась. На молодой сосёнке сидела кедровка.

— Здравствуй, солнце! Здравствуй, кедровка! — весело сказал Шура, кивая большелобой головой. Кедровка пискнула и перелетела на другое дерево. Всё кругом тихонько, ласково засмеялось, и Шура засмеялся, морща короткий нос.

Вдруг он перестал смеяться. Глаза его округлились, он вытянул шею. В кустах малины мелькнула желтоватая спина дикой козы, за которой бежал совсем маленький козлёнок. Шура кинулся в пещеру, схватил лук, стрелы и выскочил обратно. Опустившись на песок, он пополз в кусты. Коза стояла у ручья и, подняв голову, смотрела в его сторону, но не видела его. Шура дрожащими руками вставил стрелу и, целясь, натянул тетиву.

Шура дрожащими руками вставил стрелу и, целясь, натянул тетиву.

Чуть слышно взыкнула стрела, в кустах скрылся короткий хвост козы.

«Не попал!» — мелькнула обидная мысль.

На песке, где стояла коза, Шура заметил несколько капель крови. Значит, коза была ранена. Он решил не упускать её и принялся выслеживать. Несколько раз на траве он находил кровь, но козы не было. Вдруг за поворотом коза, как птица, взлетела на утёс. Ещё прыжок — и она исчезла. Шура опешил, и, разинув рот, смотрел ей вслед. В кустах, почти у своих ног, он услышал жалобный плач. Мальчик вздрогнул и попятился, но потом сообразил, что это козленок. Оказывается, ранен был козлёнок: он не мог больше следовать за своей матерью. У Шуры хищно блеснули глаза. Как коршун, кинулся он к добыче. У козлёнка была ранена задняя нога. Сердце у него не билось, а трепетало. Шура заглянул в его большие красивые глаза и увидел слёзы: козлёнок плакал… Шуре стало не по себе, сердце неприятно сжалось. Погладив козлёнка по голове и опять заглянув ему в глаза, полные слёз, он часто замигал ресницами и отвёл взгляд. Теперь он готов был отдать козлёнка матери, но её не было. С козлёнком на руках он задумчиво пошёл к пещере. Первоначальная радость погасла, стало грустно и неприятно.

Лёня сидел у пещеры на песке.

— Посмотри-ка. кого я принёс, — сказал Шура.

Он присел на корточки и опустил на песок козлёнка. Лёня изумлённо приоткрыл рот, обнажая щербину.

— Уй-юй-юй! Какой малюсенький! Ты где его взял?

Шура рассказал.

— Посмотри-ка, нога-то у него как… Бедненький! А что мы с ним будем делать?

— Не… не знаю, — нерешительно сказал Шура. — У нас же есть нечего.

— Нет, Шура, не надо. Посмотри, как он дрожит и плачет. — И у Лёни у самого на густых темных ресницах повисли слезы. Он осторожно взял козленка на колени и погладил.

— Шура, пусть он с нами живет! У нас еще хлеб есть и рыба, а козленка я все равно не буду есть. Он с нами будет жить. Правда, Шурик?

Шура посмотрел в сторону.

— Пускай живет, — сказал он, стараясь говорить равнодушно. И ему сразу стало легко и весело. — Давай ногу ему перевяжем, — предложил он.

Лёня оторвал от своей нижней рубашки широкую полосу, и они принялись лечить козлёнка. Через полчаса они сидели на песке у входа в пещеру и завтракали остатками хлеба, рыбой и малиной, которую набрали тут же, недалеко от пещеры.

Долина имела чудесный вид. Горы уходили далеко на юг. Открывалась широкая луговина, покрытая высокой сочной травой, в которой пестрели яркие цветы «алтайцев», фиолетово-розовые кисти борца, лиловые метелки бадана. Кусты багульника с тупыми желтоватыми листьями и обильными фиолетово-розовыми цветами были разбросаны по луговине. Одинокие развесистые кедры живописно разместились там и сям.

— Как здесь хорошо! — проговорил Шура. — Знаешь что, Лёня, я придумал? Давай, не пойдем сегодня домой, останемся до завтра и поищем здесь золото.

Он ожидающе посмотрел на Лёню. Лёня поморгал глазами и жалобно сказал:

— А есть что будем?

— Хлеба еще хватит на сегодня, да маленько на завтра, а там, может, кого-нибудь застрелим.

— Нет, Шурик, пойдем домой, — плаксиво протянул Леня.

— Ходили, ходили и придем ни с чем, а золото, может, в этих горах, — с раздражением сказал Шура и угрюмо посмотрел на горные склоны, покрытые кустарниками. Лёня повозился и шмыгнул носом, глаза у него покраснели. Шура разрывал песок пяткой и угрюмо молчал. Упрямое желание остаться и найти золото росло.

Молчали долго, Шура ушел в пещеру и стал гладить вздрагивающую спину козленка Через некоторое время в отверстии появилась грустная рожица Лёни, и он покорно сказал:

— Шурик, я согласен остаться, только завтра обязательно домой.

Шуре стало жаль товарища и стыдно своего упрямства. Стараясь загладить вину, он поспешно сказал:

— Конечно! За один день можно много сделать, а завтра чуть свет — домой.

Не теряя времени, они нарвали козлёнку травы, уложили его в пещере, завалили камнем вход и, захватив с собой топор, лопатку, молотки, отправились на разведку.

Бодро и уверенно они копали лопаткой песок, сдирали с камней мох и дерн, разбивали молотками куски горной породы, тщательно осматривали корни вывороченных деревьев. Они были убеждены, что найдут золото. Однако, золото не давалось. Оно, лукавое, пряталось где-то здесь, совсем близко, и смеялось над ребятами. Леня падал духом, Шура начинал сердиться. Хотелось огромным молотком раздробить все эти скалы, или вгрызться внутрь горы. «Вот бы изобрести такой аппарат, чтобы все горы было видно насквозь, — думал Шура. — Взял бы, направил на горы — раз! — и все внутри видно: где золото, где медь, где серебро»… Он остановился и, сощурив серьёзные глаза, смотрел на горы, но ничего не видел, кроме склонов, покрытых кустами.

С новым остервенением Шура крошил молотком куски горной породы.

Наступил полдень. Солнце палит, воздух неподвижен. В горах тишина, даже неугомонные кедровки замолчали. Ребята обливаются потом. Хочется есть, но еда осталась в пещере.

— Уй-юй-юй! — пищит Лёня. — Как жарко! Давай купаться.

Между кустами черемухи, багульника и малины виднелось большое пространство воды. Ребята пробрались сквозь кусты и вышли на берег красивого голубого горного озера.

— Рыбы-то сколько, рыбы! — всплеснул руками Леня.

Прозрачная вода позволяла видеть каменистое дно и кишащую в тени кустов рыбу.

— Погоди, не шуми, не пугай ее, — предупредил Шура, — Мы наловим себе на ужин и на завтрак.

Он снял верхнюю рубашку, завязал рукава, заколол булавками ворот, вырубил подходящий шест и толстый прут. Согнув прут в виде обруча, ребята привязали его к шесту, а к обручу булавками и иглами боярышника прикрепили рубашку. Получилось сооружение, похожее на наметку.

Осторожно опустил Шура это сооружение в воду. Вода от движения наметки зарябила, пошла кругами, а рыба шарахнулась в сторону.

— Уй-юй-юй! Тащи скорей! — закричал Лёня, махая от нетерпения руками и кинулся помогать товарищу. В наметке билось штук пять довольно крупных рыб.

— Этого нам, пожалуй, завтра на целый день хватит, — сказал Шура, — А потом можно еще наловить. Теперь мы будем рыбой питаться, — заключил он.

Удача ободрила ребят. Шура даже решил не уходить отсюда до тех пор, пока не будет найдено золото, но Лёне пока об этом не говорил. Ребята нарвали полные кепки малины, смородины и к пещере возвратились, когда уже стало темнеть.

— Здравствуй, малыш! — сказал Лёня, просовывая голову в пещеру. Козлёнок казался очень слабым, к траве не прикасался. Лёня перевязал ему ногу и понес к речке поить.

Сначала козлёнок не пил и дрожал от страха, а потом стал жадно глотать воду и немного успокоился.

Ребята развели перед пещерой костер и принялись чистить и жарить рыбу. Сегодня они чувствовали себя смелее, таежная ночь не пугала больше. Им казалось, что они живут здесь давно. Ночь была хотя темная, но теплая и ласковая. Звезды мерцали на черном небе, дрожали и двоились в ручье.

Всё же ребята заскучали. Они грустно смотрели в костёр, время от времени поворачивая шипевшую на углях рыбу.

Лёня вспоминал, как весной у них был пионерский костёр. Так же вспыхивали оранжевые язычки огня, и уголёк отскочил ему на колени и прожег новую белую рубашку. Мама — ничего, не сердилась.

Он стал думать о доме, о маме и ему захотелось заплакать. Что, если они никогда не выберутся из этой тайги? Лёня испуганно оглянулся кругом. Тайга больше не казалась знакомой.

Горы и громадные деревья придвинулись, как будто обступили ребят и враждебно молчали. Река была черной, жуткой и чуть-чуть поблескивала. Лёне стало страшно, и он тревожно посмотрел на Шуру.

— Шурик, а если мы не найдём дом? — тихо спросил он. Шура быстро взглянул на Лёню.

— Ну, как не найдем! Найдём, — сказал он каким-то странным голосом, будто сам не верил, что они когда-нибудь доберутся до дому. Через минуту Шура тихо предложил:

— Давай ужинать.

Опять замолчали, Шуре тоже стало грустно.

— Посмотри, что там такое блестит, — неожиданно сказал Лёня, указывая на песок по другую сторону костра, Шура придвинулся к Лёне и вытянул шею.

— Где? Не вижу.

— Да вон, вон блестит, лиловое!

— В самом деле…

В песке при свете костра сверкал и искрился кусочек какого-то лилового минерала величиной с боб. Шура вскочил, схватил его и, забыв про ужин, они принялись рассматривать находку. Камень был очень красив, грани его сверкали словно отшлифованные.

— Кристалл, — сказал Шура.

— Наверное, какой-нибудь драгоценный камень, — в свою очередь заметил Лёня. — Какой же?

— Это знаешь что? — оживился Шура, который был несколько более сведущ в минералогии, — Это аметист, горный хрусталь, только окрашенный, самая красивая разновидность кварца. Помнишь, нам Василий Алексеевич говорил?

— Как это мы его днем не видели? — удивился Лёня.

— Я тут для костра песок разгребал и, верно, выкопал его, — сказал Шура.

— Нам ведь не обязательно золото искать, — помолчав немного, продолжал он, — Нам ведь всё равно, хоть какой драгоценный металл или руду найти, Правда, Лёня?

— Правда.

Они положили аметист на бумагу вместе с остатками рыбы и принялись ползать вокруг костра, яростно разгребая песок руками.

— Аметист ценится, если он хорошо окрашен. А главное, откуда он взялся? — рассуждал Шура. — Если есть аметист в песке, значит, где-нибудь поблизости в горах есть жила или контакт. А в контактах и жилах встречаются свинцовый блеск, медный колчедан и разные самоцветы. Может быть, даже золото или алмаз…

Шура даже привстал на коленях и простер в темноту руку, как энтузиаст-ученый.

— Вот бы найти алмаз, — подхватил Лёня. — Он, наверное, очень красивый. Как бы ребята в школе удивились!

— А ты знаешь какое громадное значение имеет алмаз для промышленности? — горячо говорил Шура, не слушая Лёню, — Алмаз является незаменимым резцом в буровых станках. Миша говорил, и сам я читал.

— А я читал, — перебил Лёня, — что алмаз является спутником золота.

У Шуры даже дыхание перехватило.

— Вот бы и алмаз, и золото найти, — прошептал он. Ребята забыли, что они одни в горах, что давно ночь, что они заблудились. Подбросив в костер сухих веток, они ползали, копали песок, выбирали камешки и вслух мечтали о своих будущих геологических открытиях и исследованиях.

Попалось несколько кристаллов чистого белого кварца.

— Видишь, кварц, — сказал Шура и многозначительно посмотрел на Леню, — Значит, где-то близко прячется кварцевая жила.

Наконец с полными пригоршнями мелких камешков они вернулись к костру.

Взгляд Лёни остановился на остатках еды.

— Уй-юй-юй, как я есть хочу! — пропищал маленький геолог и засунул в рот большой кусок хлеба. Шура же никак не мог угомониться.

— Вот мы ходим, ищем а оно, золото, может быть, у нас под носом лежит, — горячо говорил он.

Ребята забрались в пещеру, оставив костер догорать на песке, по очереди погладили вздрагивающую спину козлёнка и растянулись рядом на сухой траве.

— Шура, давай, назовем козлёнка Аметистом. — предложил Лёня.

Шура не возражал. Он долго не мог уснуть и с нетерпением ждал утра. Теперь он был уверен, что найдёт золото или, в крайнем случае, алмаз.

— ШУРИК, посмотри-ка, Аметист малину ест! — закричал Лёня, высовывая голову из пещеры.

Шура готовил завтрак у костра, Лёня сначала ходил собирать малину, а теперь кормил ею козлёнка. К его удовольствию, козлёнок съел всю подставленную ему малину.

Нога у козлёнка поджила, он не так стал дичиться и казался ребятам прелестным маленьким существом.

Позавтракав, ребята завалили вход в пещеру камнями и опять отправились в разведку, Лёня серьёзно наказывал козлёнку:

— Ты смотри, Аметист, хорошенько домовничай!

Лёня больше не просился домой: он тоже был убежден, что они найдут золото или алмаз, и сам увлёкся поисками. Недалеко от пещеры они опять нашли мелкие обломки кварца. Стали рассматривать склон: вверху голый красноватый гранит, ниже склон зарос кустами и травой. Жилы нигде незаметно. Пошли дальше — осыпи кварца перестали попадаться.

— Нет, — сказал Шура, — дальше идти бесполезно: кварцевая жила здесь.

— Почему ты думаешь? — опросил Леня.

— Видишь, осыпи кварца только здесь, и вот эти черные крупинки только здесь. Смотри!

Ребята ещё раз прошли вдоль горного хребта. В самом деле, осыпи кварца и крупинки черного минерала попадались только в одном месте.

— А что это за минерал? — спросил Лёня, рассматривая на ладони черные блестящие зернышки.

Шура нашел кусочек побольше, и они убедились, что он очень тяжелый и колется на пластинки с гладкой блестящей поверхностью.

— Это, знаешь что? — сказал Шура. — Это, как его… забыл название!..

Он приложил палец ко лбу и закрыл глаза.

— Этот минерал очень ценится. Идет на приготовление специальных твердых сталей. И ещё из него делают нити в электролампочках. Помнишь, ещё на прошлой неделе Миша с Костей спорили: могут быть его месторождения в этих горах или нет? Ну, помнишь, когда нашли этот… шеелит, и Миша говорил, что спутником его может быть этот вот самый… как его…

— Спорили — помню, а название не помню. Как же, как же… — Лёня поднял глаза к вершинам деревьев. — Вольт! Нет, это, кажется, материя…

— Вольфрам! Вольфрам! — радостно закричал Шура.

— Вот, вот! Но неужели это руда вольфрама? — спросил Лёня, глядя на черные крупинки, лежащие у него на ладони.

— По всем признакам она, — уверенно сказал Шура.

— Но дядя Костя говорил, что в этих местах его никогда не находили.

— А Миша говорил: пусть не находили, это не значит, что его совсем здесь нет. Я, вот, найду такой металл, который никто никогда не находил, так ты скажешь, его нету?

— Кого?

— А того металла, который я найду.

— А какой ты найдёшь?

— Найду — тогда увидишь… Теперь я вспомнил! Вольфрамит встречается на западном Алтае, около Колыванских серебряных рудников, а здесь его никогда не находили, и мы… первые нашли! Понимаешь, Леня, первые! — закричал Шура, радостно блестя глазами.

— Вот так мы, спасибо нам! — запрыгал Лёня, но Шура, сразу ставший серьезным, сурово остановил его:

— Погоди, Лёня, мы ещё ничего не нашли. Надо искать здесь.

И он принялся лопатой сдирать мох с камней.

Лёня стал орудовать молотком и топором. Работа — трудная: нужно содрать дерн, перерубить топором корни кустов и деревьев и выворотить их, обнажив породу.

Топорик был маленький, лопата — тоже, силы у ребят мало, но они работали усердно. Когда выворотили одно небольшое деревцо, под корнями его нашли два крупных пурпурно-фиолетовых аметиста.

— Ура! — закричал Лёня.

У Шуры от нетерпения задрожали руки.

— Ты понимаешь, что все осыпи из жилы. Здесь вот она, здесь, — задыхаясь, проговорил он.

Ребята запыхались, пот лил с них потоками, дрожали от усталости руки и ноги, но они работали, не останавливаясь ни на минуту. Казалось, вот-вот откроются сокровища.

Налетел ветерок, пошевелил ребячьи рубашонки, лежащие на песке, охватил свежестью потные, разгоряченные тела ребят. Лёня поднял голову.

— Шурик, смотри-ка!

С запада надвигалась серо-черная туча. Она ползла по вершинам гор, как огромное чудовище. На горы легла тень. Грянул гром и покатился, ломаясь и ухая. Зашумел ветер. Крупные капли дождя зашлепали на песок. Ребята, присмирев, смотрели на грозную тучу.

— Откуда её принесло! — возмутился Шура.

Не успел он кончить, как трахнул такой удар, что ребята присели.

— Бежим скорей в пещеру! — закричал Лёня.

Они подхватили свои рубашонки к бегом пустились к пещере. Едва успели спрятаться, как с шумом хлынул проливной дождь. Шуршащие потоки воды смягчали треск громовых ударов, все сливалось в какой-то беспрерывный гул. Ребята лежали в пещере притихшие, спрятав в середину козлёнка. Лёня все время повторял в уме:

Трах-тррр! — катилось по горам, и, казалось, горы раскалываются. Лёня на секунду терял способность мыслить, потом опять начинал повторять с какой-то лихорадочной поспешностью:

— Довольно! Сокройся!

Лёня боялся грома; когда начиналась гроза, ему всегда приходило на память это стихотворение любимого поэта, и он повторял его бесчисленное множество раз. Стихи вселяли в него смелость.

Гроза продолжалась долго. Проходила одна туча, а на юго-западе уже рокотала другая.

Наступила ночь. Гром гудел в нескольких местах сразу. Дождь лил беспрерывными потоками. Шумела река. Под этот шум ребята уснули.

Утро. Солнце. Шура вышел из пещеры и спустился к реке умыться. У самой воды что-то сверкнуло всеми цветами радуги. Шура даже зажмурился, не смея верить. Открыл глаза — верно! Алмаз! У мальчика захватило дыхание. Кинулся, схватил дрожащими руками. Алмаз с воробьиное яйцо! Глядь — дальше опять что-то сверкнуло в песке. Опять алмаз! Целое гнездо алмазов! Стал поспешно собирать в карманы, а его кто-то сзади схватил за рубашку. Оглянулся — собака! У Шуры волосы зашевелились на голове: откуда в горах собака? Размахнулся, ударил её по морде. Она отскочила, но тотчас же рядом с ней появилась вторая собака… третья… четвертая!..

— Ой-ой-ой! Сколько их! Это дикие собаки, — догадался Шура, — они меня разорвут!

Хотел позвать на помощь Лёню, но ужас сковал язык, Шура упал вниз лицом на песок, стараясь уползти в кусты, и… проснулся.

Это был только сон. Впрочем, не совсем сон. Возле пещеры, действительно, слышалась какая-то возня. Всё тело Шуры, как во сне, сковал ужас. Вот пошевелился Леня и толкнул его локтем:

— Шура, Шура! Слышишь?

Шура приподнялся и посмотрел в щели между камнями. При свете вспыхнувшей молнии он увидел двух волков. Они сидели шагах в десяти от пещеры. Холодная дрожь прошла у Шуры по спине. Он откачнулся от отверстия. Слышно было, как у Лёни стучали зубы. Беспокоился козлёнок. У Шуры у самого зуб не попадал на зуб. Послышались легкие шаги по песку у самой пещеры, царапанье когтей о камень, звуки, какие бывают, когда собака нюхает что-либо. Шура перестал дышать. Вдруг случилось что-то ужасное: посыпалась камни, Лёня закричал страшным, никогда неслыханным Шурой голосом:

— Мама! Мама-а-а!

Шура, не помня себя, ответил ему диким ревом.

Закричал Аметист. Всё закружилось и провалилось куда-то. Кажется, на секунду Шура потерял сознание. Опомнившись, он почувствовал, что крепко вцепился Лёне в плечо, и Лёнино тело под его рукой как-то странно вздрагивает. «Что случилось? Лёню волки разорвали?» — беспорядочно подумал Шура и закричал:

— Лёня, опомнись! Не влезли!

И еще что-то бормотал, не помня себя. В темноте нащупал молоток, топор. Задыхаясь, шептал Лёня:

— Шура, миленький! Мама, мамочка… родная моя!..

Опять тишина, опять осторожные шаги около пещеры, царапанье когтями о камни. Через отверстие сверкнули волчьи глаза. Завозился и жалобно заплакал козлёнок. Сдавленно прошептал Лёня:

— Шура, миленький, умираю я…

Шура крепко сжал его руку:

— Леня, опомнись, слышишь, опомнись! На молоток! Дырка маленькая — сразу не пролезут, а если полезут, бей по голове молотком!

Он вложил Лёне в руку молоток и, сжав рукоятку топора, подвинулся ближе к отверстию. Между ним и волком было не более метра. Его глаза встретились с волчьими. На секунду Шура почувствовал, что под взглядом этих страшных глаз кровь у него останавливается в жилах. Но он весь напружинился, сжал обеими руками топор, раскрыл шире глаза и подался вперёд. Он смотрел, смотрел прямо в эти зловещие огоньки и чем больше смотрел, тем становился смелее. Волк не выдержал человеческого взгляда и, лязгнув зубами, отошел от отверстия. Слышно было, как он полез вверх по склону, царапая когтями камни. Потом послышался топот, как будто кто-то скакал на лошади по горном тропинке.

«Что это такое? Волки так топать не могут», — лихорадочно соображал Шура.

Топот стал ближе, яснее и внезапно смолк, словно кто-то сбежал с тропинки на прибрежный песок. Возле самой пещеры послышалось рычание.

Шура заглянул в отверстие. Мимо, закинув рога на спину, пронёсся олень. За ним с рычаньем скакал огромный волк — величиной с маленькую лошадь, как показалось Шуре. Топот и рычание становились всё слабее, всё дальше, пока не смолкли совсем. Стало слышно, как шумит поток, да изредка где-то далеко лениво погромыхивает гром. Шура всё смотрел в отверстие и сжимал топор. Молчал Лёня, молчал козлёнок. Долго молчали. Наконец, Шура отодвинулся от отверстия и сказал;

— Теперь нечего бояться: все убежали.

— Все? — чуть слышно переспросил Лёня. — Это за кем?

— За оленем.

Шура сидел неподвижно и широко открытыми глазами смотрел в темноту. После сильного возбуждения он чувствовал усталость.

— Они его разорвут? — прошептал Лёня, стараясь сдержать дрожь.

— Конечно, не пожалеют, — ответил Шура и лег на спину. Лёня прижал к груди козлёнка.

— А они не вернутся?

— Нет. Теперь они разорвут оленя, наедятся и не придут.

— Шура, я боюсь. Пойдем завтра домой. Не хочу я больше здесь жить…

И Лёня заплакал.

— Как только рассветает, так и уйдём, — сказал Шура, ласково гладя Лёню по плечу. Он твердо решил идти домой. Не надо золота, алмазов, только бы остаться живым и добраться до дому.

ДОЛГО не спали. Все казалось, что кто-то тихонько ходил около пещеры, дышит и лязгает зубами. Уснули, когда уже стало светать.

Разбудил Шуру козлёнок. Он прикоснулся своей мордочкой к его щеке. Шура испуганно вскочил и осторожно выглянул из пещеры. Возле никого не было. Весело кричали кедровки. сияло солнце. На деревьях, на кустах, на траве сверкали бриллианты, аметисты, кристаллы самого чистого горного хрусталя, — тайга после дождя принарядилась. Травы и цветы особенно сильно пахли. На сыром песке виднелись волчьи следы.

— Лёня, вставай скорей! — крикнул Шура.

Лёня вскочил, как будто он не спал.

— Пойдем, Шура, скорей домой, — заторопился он.

— Пойдем, — согласился Шура.

Они вылезли из пещеры. Но тут Шуре стало жалко, что они так и не нашли золота, не нашли вольфрамитовой жилы, и все лишения, опасности, страхи перенесены зря. Было что-то оскорбительное в том, что из-за страха надо бросать нужное и интересное дело. Он тоскливо посмотрел в ту сторону, где вчера искал жилу.

— А жилу так и не открыли, — грустно сказал он.

Лёня тоже посмотрел в ту сторону и вздохнул.

— Страшно, Шура!

Но Шуре было уже не страшно: все заслонило упрямое желание найти жилу. Он заискивающе сказал:

— Они ведь днём, Лёня, сюда не придут.

— А если придут?

— Не придут, — уже горячо уверял Шура. — Нам бы только один часок поискать. Я знаю, что жила вот тут, прямо сама в руки лезет.

И он топнул ногой. Лёня нерешительно осмотрелся кругом. Ему и самому хотелось найти жилу, но он вспомнил кошмарную ночь, и по коже его пробежал мороз.

— Нет, Шура, пойдем домой. Я есть хочу.

— Да ведь у нас рыба есть. Мы поедим, часок поищем, найдем жилу и скорей — домой. Хорошо, Лёня?

Лёня промолчал, а Шура стал торопливо собирать завтрак. Хлеба уже не было: есть приходилось одну рыбу. Не было и соли, и рыба казалась противной и пресной. Наскоро закусив, ребята принялись за работу.

Прошло часа четыре. Солнце уже поднялось высоко, и роса на траве и кустах давно высохла. С ребят пот катился градом. Они уже два раза бегали купаться. Но все старания были напрасны — жила не попадалась.

— Наверное, её здесь совсем нет, — уныло сказал Лёня.

— Как нет? — упрямо раздул Шура ноздри короткого носа. — Вот осыпи кварца, зерна вольфрамита, аметисты вчера нашли, — откуда они, по-твоему?

— Не знаю, — вяло ответил Лёня.

— А я знаю: из жилы. Больше им неоткуда взяться. Видишь, тут гранит, сплошная масса.

Он стукнул о камень лопаткой.

— Если бы это было русло реки, так можно было бы подумать, что их водой принесло из другого места, а ведь это не русло. Всю эту гору срою, а жилу найду! — злобно сказал он, а потом, видя, что Лёня уже невпопад тычет лопатой, ласково добавил: — Ты, Лёня, отдохни, я один поищу.

Лёня лег на песок в тень кедра и закрыл глаза. Внезапно Шура отбросил лопатку и звонко хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ну, где мы ищем? Где мы ищем, разини безмозглые! — закричал он.

— В чем дело? — вскочил Лёня.

— Ведь найдет же такое затмение! — горячился Шура. — Ты подумай: раз порода подвержена разрушению, значит, она находится где-то сверху, под действием дождя и воздуха, А мы ищем в песке, в глубине. Ну, не дураки ли мы!

— Это пока трудно сказать, — усмехнулся Лёня; у него опять вспыхнула надежда найти жилу, и усталость стала слабее.

— Вот тут должна быть жила, — уверенно сказал Шура, стукнув лопатой о заросший мхом выступ, похожий на трубу, торчащую из горы. У мальчика захватило дыхание. Он лихо лихорадочно стал сдирать мох. Обнажилась серая ноздреватая порода.

— Нет, это не кварц. Что же это такое? Лёня, давай скорей молоток!

От волнения он промахнулся, удар получился слабый. Еще удар — и большой обломок желтой ноздреватой породы рухнул вниз. Обнажилась блестящая порода. Это был кварц с черными включениями табличек вольфрамита. Шура ударил ещё раз — отскочил кусок и показалась маленькая пустота, а на ее стенках сверкнули кристаллы аметиста, прозрачного хрусталя, желтые кристаллы топаза и малиново-красные турмалина.

— Шурик, ведь это жила? Ага? — почему-то шепотом спросил Лёня. — Уй-юй-юй! — протянул он, всплеснув руками и вытянув губы трубочкой. Шура издал дикий воинственный крик, скатился на песок, и закружился в каком-то несуразном танце.

Через несколько минут они опять были наверху, около выхода жилы, осторожно откалывали молотками красивые кристаллы и складывали их на разостланную Лёнину рубашку.

…Осторожно откалывали молотками красивые кристаллы и складывали их на разостланную Лёнину рубашку.

— Ну, как это мы раньше не догадались? Смотри, кругом кварца более слабая порода. Она быстро разрушалась под действием воды и воздуха, а кварц разрушался медленнее, и вот образовалась такая труба. Очень просто, а не догадались, — рассуждал Шура.

— Мы еще мало каши ели, заметил Лёня. — Вперед умнее будем.

— Теперь, Лёня, беги скорей в пещеру за карандашом и записной книжкой, — сказал Шура, когда все, что можно было взять у выхода жилы, при помощи молотка было взято.

Ребята зарисовали место находки, написали и наклеили сосновой смолой этикетки на образцы пород и завязали их в лоскут.

— Ну, теперь ты отнеси это в пещеру, а потом набери малины. А я схожу наловлю на дорогу рыбы, — сказал Шура.

Они разошлись в разные стороны.

Когда Лёня вернулся с малиной к пещере, Шуры еще не было. Однако восемь крупных рыб лежали на камне у входа в пещеру, и мокрая Шурина рубашка сохла на кусте — значит, Шура приходил. Лёня развел костер и стал чистить рыбу.

Прошло минут двадцать, может быть, полчаса. Шура не возвращался. Леня начал с беспокойством посматривать по сторонам. Наконец, он не выдержал, встал, трубкой приложил ко рту ладони и закричал:

— Шура-а!

Прислушался. Эхо слабо отозвалось:

— А-а-а…

— Шура! — опять закричал Лёня уже с нетерпением.

Опять в ответ только слабое — а-а-а!

Лёню охватила тревога.

— Шура, да где же ты! — со слезами в голосе закричал он, и ему насмешливо ответило эхо — «ты-ы-ы!»

Лёня побежал по берегу ручья, потом вернулся и побежал в другую сторону, потом снова бросился к пещере. Он не знал, что подумать и что предпринять. Несколько раз принимался со слезами и отчаянием в голосе звать Шуру. Впервые за все время из пещеры вылез козлёнок. Он остановился и, как показалось Лёне, доверчиво и вопросительно посмотрел на него. Лёня схватил его на руки.

— Одни мы с тобой остались, — сказал он дрожащим голосом, и слезы покатились у него по щекам.

Так он стоял несколько минут, прижимая к себе козлёнка и плача. Затем поставил малыша на песок и, все ещё горько всхлипывая, полез на кедр. Ободрал руки, но все же влез на самую вершину и стал звать Шуру. Кричал пока не охрип. Потом слез, сел под дерево, охватив колени руками, уткнулся в них лицом и зарыдал так, что, казалось, сейчас у него разорвется сердце. В эту минуту он и хотел, чтоб оно разорвалось. Ну, что он будет делать без Шуры, один-одинёшенек в тайге, где стаями рыщут волки?

Кто-то прикоснулся к его руке. Он поднял голову — перед ним стоял козлёнок. Лёня взял его на руки и пошел, сам не зная куда. Остановился на берегу речушки. Солнце было уже низко, его красноватые лучи освещали вершину противоположной горы. В этом красном освещении было что-то зловещее.

Выплакав слезы, Лёня немного успокоился и опять приобрел способность мыслить. Он долго стоял на берегу потока и смотрел на красную от вечерних лучей воду. Лёня понимал, что с Шурой что-то случилось и ждать помощи неоткуда, Он должен действовать самостоятельно.

«Но что могло случиться с Шурой? Куда он ушел? — в десятый раз спрашивал себя Лёня. — Может быть, он сорвался где-нибудь в пропасть и теперь лежит на дне ее израненный, но живой и ждет его помощи». — Эта мысль обожгла Лёню. Он пустился бегом к пещере.

— Скорей, скорей! — шептал Лёня.

Теперь он был почти уверен, что найдет Шуру. Он посадил козлёнка в пещеру и взял топор. Хотел взять лук, но его не оказалось. Значит, Шура ушел на охоту. Лёня не знал даже в какую сторону нужно идти. Возле пещеры песок был сильно истоптан и разобрать следы было нельзя. Он пошел наугад по берегу ручья. Вскоре он увидел на прибрежном песке множество волчьих следов.

Лёня испуганно огляделся. На склоне горы он заметил сломанную ветку. Излом был свежий. Густая трава была примята; видно, что шел человек. Кроме Шуры здесь некому было ходить. У Лёни не оставалось сомнения, что это след его товарища.

А с Шурой произошло вот что.

Наловив рыбы, он возвратился к пещере. Невдалеке ходила по песку какая-то птица, похожая на куропатку, и что-то клевала. У Шуры мелькнула мысль:

«Должно быть, куропатка. Сейчас подстрелю её».

Осторожно, чтобы не спугнуть птицу, он сбегал в пещеру за луком. Стрела звенькнула и зарылась в песок. Птица не спеша поднялась, перелетела на другое место и опять стала расхаживать, как ни в чем не бывало. Шура осторожно стал подкрадываться. Но не успел он спустить тетиву, как куропатка поднялась и перелетела в кусты. Шурой овладел охотничий задор. Он стал искать птицу, вспугнул ее. Она взлетела на дерево, Шура выстрелил. Птица было полетела, но тяжело упала в траву.

— Ага, попалась, которая кусалась! — крикнул Шура и кинулся за ней.

— Фррр! — птица поднялась прямо из-под ног Шуры, тяжело боком полетела над самой землей; она была только ранена.

— Ах, ты, какая! — с досадой сказал Шура. Погодя же, я тебя перехитрю.

У Шуры не было больше стрел. Он решил преследовать раненую птицу, пока она совсем не измучится, Тогда он ее возьмёт голыми руками. Как только она садилась в кусты, он её выпугивал и шёл за ней. Она перелетала всё меньшее расстояние и поднималась все ниже. Наконец, забилась в кусты. Шура долго шарил в зарослях. Птица выдала себя тем, что затрепыхалась, и он быстро поймал её.

Преследуя птицу, Шура не заметил, как ушел очень далеко. Обратно решил идти не по следам, а напрямик. Дошел до такого места, что идти дальше было нельзя: путь преграждали огромные, поросшие мохом камни, нагроможденные в хаотическом беспорядке. Будто какой-то великан отламывал огромные куски скал и бросал их сюда. В расщелинах росли деревья и папоротники. Шура попробовал обойти это место, но везде видел ту же картину. Тогда он решил идти прямо. Он стал прыгать с камня на камень, но не заметил расщелину, прикрытую мхом, и провалился. От боли потемнело в глазах. Он едва вытащил оцарапанную до крови ногу, вернулся обратно, прыгнул на мох и упал. Острая боль полоснула по сердцу, и перед глазами закружились черные мухи. Он застонал. Стиснув зубы и закрыв глаза, некоторое время лежал на спине. Острая боль прошла, но осталась тупая, ноющая в левой коленке. Осторожно он попробовал встать, но только задел ушибленную ногу, как опять словно полоснуло ножом и он едва не потерял от боли сознание.

«Наверное, сломал ногу. Что теперь делать?» — подумал Шура. Ему стало страшно. Он вспомнил кошмарную ночь, волков. С наступлением ночи его растерзают волки. Лёня останется один и погибнет: куда он без него пойдёт?

Шуру охватило отчаяние. Мозг его упорно искал выход, но выхода не было. Может быть, влезть на дерево? Но это невозможно при такой боли. Может быть, придёт Лёня? Оставалась одна надежда на Лёню. Но солнце катилось на запад со страшной быстротой, а Лёня не приходил. Донимала откуда-то взявшаяся мошкара. Она лезла в нос, в глаза, разъедала за ушами. Шура ждал, терпеливо ждал, с надеждой прислушивался. Иногда он принимался кричать и спять прислушивался. Долбил дятел, назойливо жужжали комары и больше ничего не было слышно. Скоро наступит ночь и тогда… тогда… Шура отлично понимал, что может быть тогда.

Справа послышался слабый хруст. Шура повернул голову и не увидел, а скорее почувствовал, что в кустах притаился кто-то и наблюдает за ним. Кто это? Волк, рысь, или другой какой-нибудь зверь? Шуре уже казалось, что в его горло впиваются острые мерзкие зубы… Он инстинктивно схватился рукой за горло, закричал, засвистел и увидел, как желто-красный зверь, похожий на волка, не торопясь перепрыгнул через поваленное дерево. Шура весь задрожал. Нет, он не может так лежать и ждать. Леня его не найдёт: он ведь даже не знает, где его искать — тайга велика, а скоро ночь. Шура должен сам что-то предпринять. И он решил ползти, — хоть куда, только бы не лежать на одном месте. Он приподнялся, стараясь не задевать больную ногу, и пополз. От нестерпимой боли он на секунду потерял сознание, но сразу же очнулся.

— Нет, нет, держись. Надо ползти, надо ползти, — полубессознательно твердил он. — Ничего, ничего, это пройдёт, — уверял он себя и полз, но боль не проходила. Он громко стонал и слёзы сами собой катились по щекам. Шура не знал, какое расстояние протащился он таким образом. Стало невыносимо, он ткнулся лицом в мох и зарыдал.

«Теперь уже конец, совсем конец», — подумалось ему. Он лежал так, безвольный и покорный, постепенно затихая. Но вот внутри кто-то неугомонный запротестовал: «Сколько раз ты собирался умирать, но ведь не умер. И это немыслимо — умереть… Умереть, когда найдена жила, когда тебя премируют велосипедом, когда тебя ждут дома. Нет, ты не можешь, не должен умереть!»

Шура приподнялся на локте и в это время услышал слабый крик. Он вытянул тлею, округлил глаза и, забыв о боли, стал напряженно вслушиваться. Крик повторился. Не было сомнения, что кричал Лёня. Шура часто задышал от радостного волнения. Приподнявшись еще более, он закричал. Опять резнула боль, но он закричал еще громче, и чем сильнее он кричал, тем слабее становилась боль. Затрещали ветки под ногами, и Лёня бросился перед Шурой на колени. Шура в изнеможении опрокинулся на спину.

— Шурик, нашел я тебя нашел, — лепетал Лёня. — Что с тобой? Ушибся?

У него дрожали губы, и по исхудалому лицу текли слёзы.

— Теперь не плачь. Лёня. Теперь ничего, все будет хорошо. — устало шептал Шура.

— Шурик, что с тобой случилось?

— Ногу сломал, — простонал Шура и сделал попытку встать, но опять почувствовал такую боль, что в ушах зазвенело и к затылку прилила горячая волна. Он не мог сдержать стон. Лёня стоял перед ним растерянный и испуганный. Личико его вытянулось и побледнело.

— Что мы теперь будем делать? — прошептал Шура.

У него начиналась лихорадка и все ему казалось происходящим во сне.

Шурин вопрос как будто разбудил Леню. Его охватило новое чувство, никогда им ещё не испытанное. До сих пор он находился под покровительством Шуры, более сильного, смелого и энергичного. Он делал всё так, как велел или просил Шура, и в затруднительных случаях надеялся на него. Сейчас же Шура лежал перед ним беспомощный и не мог даже пошевелиться. Лёня почувствовал прилив энергии. Он понял, что теперь все зависит от него. Он должен спасти больного товарища.

— Шурик, погоди, я сейчас придумаю, что нам делать. — зашептал он. вскакивая на ноги. Он засуетился, забегал, немного ссутулившись, потом круто остановился перед Шурой.

— Шурик, нам скорее нужно в пещеру идти, а то уже солнце садится.

— Но я не могу, — простонал Шура.

— Я знаю, что не можешь, я тебя понесу, — с готовностью сказал Лёня и присел на корточки, спиной к товарищу. — Берись за шею руками.

Шура ухватился руками за Лёнину шею скрипнул зубами от боли. А когда Лёня стал подниматься и он задел больной ногой о землю, руки чуть сами собой не разжались. Шура стиснул зубы, собрал все силы и сказал себе: «Держись, держись, это ничего, пройдёт»…

— Что, Шурик, очень больно? — спросил Лёня.

— Это ничего, это пройдёт, — в полубреду повторял Шура. В голове у него всё начинало путаться.

Леня шел по своим следам. Его шатало под тяжестью Шуриного тела. Больная нога свисала до земли и задевала за кусты, заставляя Шуру стонать. Лёня путался в траве, спотыкался, но бодро шагал вперёд. Теперь он казался себе сильным, отважным мужчиной, от которого зависела жизнь товарища. В одном месте Лёня оступился и пошатнулся. Шура ударился больной ногой о землю, дико вскрикнув, разжал руки и упал на землю.

— Шурик, прости! Больно я тебя зашиб?

Шура лежал молча, запрокинув голову и закусив посиневшую губу. Лёня стоял перед ним, не зная, что делать. Вдруг он всплеснул руками:

— Уй-юй-юй! Какой я глупый. Сначала нужно ногу перевязать.

Лёня достал перочинный ножичек и осторожно разрезал штанину на больной ноге. Нога припухла, покраснела и была горяча. Он ощупал ее.

— У тебя вывих, а не перелом, — определил маленький врач. — Помнишь, на кружке БГСО нам говорили, как определить вывих и перелом? У тебя похоже на вывих. Погоди, — сказал он, видимо, что-то вспомнив. На лице у него появилось решительное, даже суровое, несвойственное ему выражение. Он ещё раз ощупал больную ногу, потом здоровую, опять больную и ещё раз здоровую, и неожиданно дернул больную ногу к себе. В ноге что-то щелкнуло. Шура дико вскрикнул и завыл. Лёня и сам испугался своих врачебных действий.

Шура дико вскрикнул и завыл. Лёня и сам испугался своих врачебных действий.

— Ничего, ничего, — повторял он, с трудом шевеля дрожащими губами. — Когда Женя вывихнула ногу, папа делал так же.

Минуты через три Шура пошевелил больной ногой. Она ныла, но острой, пронизывающей боли не было.

— Погоди, не шевелись, — предупредил Лёня, — Папа говорил, после вправления нужно делать перевязку, а то опять может получиться вывих.

Он снял с себя нижнюю рубашку, разорвал её, содрал с березы кору и, приложив её с обеих сторон к ноге, забинтовал.

— Ну вот, теперь можно отправляться дальше.

Становилось темно, только вечерняя заря давала ещё возможность видеть заметки на кустах и деревьях, которые предусмотрительно наделал Лёня, разыскивая товарища. Нужно было торопиться.

Однако, Лёня был слаб и скоро выбился из сил. Хотя он ободряюще улыбался, но у него дрожали ноги и по бледному лицу градом катился пот.

— Ничего, — говорил он. — Маленько отдохнем и дальше пойдём, только бы след не потерять в темноте.

Теперь Шура попытался идти сам, опираясь на плечо товарища, но и таким способом они подвигались не быстро.

Стало совсем темно, запахло сыростью. Ребят охватил ночной холод. Черные деревья и кусты сплошной стеной надвинулись на них. Ребята остановились. Шура сел на сырую траву, дрожа от холода. Лёня стоял возле. Обоим вспомнилась страшная волчья ночь, и у Лени застучали зубы. Оба они были измучены и бессонной ночью, и волнениями, обоим хотелось спать.

— Лёня, сядь поближе ко мне, все же не так холодно будет, — попросил Шура, Лёня сел и прижался. Вдруг над головами у них что-то засвистело, зашуршало. У Лёни упало сердце.

— Птица, наверное, — сказал Шура, стараясь ободрить и себя и Лёню.

— Аметист один в пещере, боится, наверное. Нас все-таки двое, прошептал Лёня.

Шура думал о том, что он часто бывал несправедлив к Лёне. Он чувствовал себя всегда самым умным, смелым и находчивым. Это развило в нём эгоизм и высокомерие: он не любил считаться ни с чьими мнениями и желаниями, даже с Лёниными. Он всегда делал, как сам хотел. А сейчас он, беспомощный и беззащитный, начинал понимать, что даже самые умные и сильные люди нуждаются в помощи других, что сила — в коллективе. Он чувствовал благодарность к Лёне, и ему хотелось рассказать о своих чувствах товарищу.

— Видно, придётся здесь ночевать, — печально сказал Лёня. — Немного полежу, отдохну и стану разводить костер. — Он прилег на траву и быстро опять поднялся.

— Шура, — прошептал он, задыхаясь от радости, — ведь мы совсем недалеко от потока. Ляг, послушай!

Шура приложил ухо к земле и в самом деле услышал шум потока.

— Вставай, опирайся о меня и пойдём потихоньку, — заторопился Лёня. Оба так обрадовались, будто пещера была им родным домом.

Скоро они сошли на прибрежный песок.

КАЗАЛОСЬ, стоит только пойти на запад, и там где-то, не очень далеко, дом. Однако, шли уже полдня, продираясь сквозь заросли непроходимой тайги, перелезая через колодины, а никаких признаков жилья не было. Наоборот, зашли в такую глушь, что даже солнца не было видно. Лиственницы и сосны стояли почти сплошной стеной. Внизу было сумрачно, стволы деревьев обросли мхом, под ногами чавкала вода, воздух стоял затхлый, как в погребе.

Ребята выбились из сил. Шуре было особенно трудно. Хотя за ночь нога поджила, но все же идти он мог только с костылем. Лёня вёл на веревочке козлёнка, а когда тот уставал, нес его.

К полудню какая-то мгла затянула небо. Ребята медленно подвигались вперёд и уныло молчали. Вдруг Шура остановился и тревожно осмотрелся кругом. Лёня с неменьшей тревогой следил за ним.

— Видишь? — тихо спросил Шура и, подняв костыль, постучал им по стволу сосны. Лёня посмотрел, но увидел только красноватый ствол, обросший мхом. Он вопросительно взглянул на Шуру.

— Ты забыл, что деревья обрастают мхом только с северной стороны. Смотри, с какой стороны мох?

Лёня осмотрел несколько деревьев.

— Мы идём обратно, — упавшим голосом сказал он. — На восток идём.

Он опять вопросительно взглянул на Шуру, но Шура осматривал тайгу: кругом было дико, все заросло, переплелось, деревья стояли высокие, виднелся только кусок неприветливого неба. Опершись о костыль, он о чем-то думал или прислушивался. Лёня ждал.

— Ты слышишь, ручей журчит? — спросил Шура.

— Слышу.

— Пойдём, посмотрим, куда он течёт.

Лёня последовал за ним, не понимая ещё в чем дело. Разыскали совсем маленький, еле заметный в траве ручеек. Постояли возле него.

— Знаешь что, — сказал Шура, — пойдём по течению этого ручья. Миша говорил, что все реки и ручьи здесь впадают в Телецкое озеро. Значит, по течению ручья мы дойдём до озера, а по берегу озера доберемся до дому. Иначе нам никогда не выбраться из тайги.

— Хорошо. — согласился Лёня.

Идти вдоль ручья было легче. Там, где кустарники сплетались слишком густо, ребята шли прямо по руслу. Ручей стал шире, многоводней. Сквозь мглу проглянуло солнце. Ребята повеселели. Сели закусить. Рыба без соли была противная, и Лёня предпочитал есть одни ягоды. Шура ел рыбу через силу и заставлял Лёню.

— Ешь, а то отощаешь и до дому не дойдёшь.

Лёня вспомнил, какие мама стряпает ватрушки с творогом, и вздохнул.

Отдохнув немного, ребята опять отправились в путь. Теперь у Шуры болела не только вывихнутая, но и здоровая нога, потому что он шел, опираясь на неё всей тяжестью тела. Лёня тоже сильно устал.

Ребята услышали знакомый шум падающей воды.

— Водопад! — радостно сказал Леня. — Наверное, озеро.

— Посмотрим, — сдержанно ответил Шура, но глаза его заблестели, и он заковылял быстрее. Однако радость ребят была преждевременной: это оказалось только ущелье, на дно которого падал ручей. Ребята уже по опыту знали, как опасно идти по ущелью, и все же они предпочли ущелье непроходимой тайге.

— Этот ручей обязательно впадает в озеро, — сказал Лёня. — Правда, Шура?

Они торопливо шли по песчаному берегу ручья. Теперь они отлично понимали, как трудно выбраться из тайги, и у них уже не было прежней беспечности. Солнце катилось к западу торопливо, словно кто-то его толкал. Лёня с тревогой смотрел на его стремительный бег, а Шура внимательно оглядывался по сторонам. Теперь они шли по узкой долине с пологими склонами.

— Здесь, наверное, когда-нибудь была большая река, — сказал Шура.

— Почему ты думаешь?

Шура остановился и указал костылем:

— Видишь, гальки, голыши до самых склонов.

— Ну, так что? — равнодушно спросил Лёня, думая о другом.

— Гальки могла только вода окатать. Значит, мы идём по высохшему руслу реки.

— Ну, так что, — вяло повторил Лёня. — А солнце опять уже низко, — грустно добавил он.

Шура взглянул на солнце и молча пошёл за Лёней, глядя себе под ноги.

— Миша говорил, что в руслах пересохших рек часто попадаются золотые россыпи, — сказал Шура после долгого молчания.

— Какой ты, Шурка, неугомонный! — возмутился Лёня. — Хотя бы до дому как-нибудь добраться, а ты опять — золото!

Он остановился и укоризненно посмотрел на Шуру.

— Да ведь все равно сегодня до дому не дойдём, ведь все равно придётся ночевать, — сказал Шура просительным тоном, — Так уж лучше здесь заночевать, а до вечера поискать золото. Я знаю, чую, что здесь золотые россыпи. — И он топнул здоровой ногой о песок.

— Ничего ты не чуешь. Что ты — собака, что ли! — с досадой сказал Лёня. Он был раздражен от усталости и голода.

— Да ведь уже все равно, Лёня, сегодня домой не дойдем, — кротко повторил Шура. В нём опять, несмотря на голод, усталость и боль в ногах, вспыхнула страсть охотника за камнями и металлами. — Ну, как же это так, идти по золоту и не замечать, — горячо сказал он.

— Наплевать на золото! — ответил Лёня и с видом полного отчаяния сел на песок.

Шура вспомнил, как Лёня спас его, и ласково согласился:

— Ну, ладно, Лёня. Пойдём дальше.

Но тут и Лёня совершенно неожиданно сдался. Мягкий и уступчивый по натуре, он не мог устоять перед ласковой Шуриной покорностью. Он всегда великодушно уступал, когда ему уступали.

— Ну, уж ладно, Шурик, ищи свое золото, а я пойду ягод поищу, есть хочу до смерти.

— Вот это правильно! — обрадовался Шура.

Они положили сумки на большой камень. Усталый козлёнок лег в тени этого камня, а ребята разошлись в разные стороны. Лёня полез вверх по склону, а Шура, опираясь на лопату, пошёл вдоль ручья, глядя под ноги. Осмотрев внимательно песок, он принялся рыть. Вырыл яму в полметра. Взобравшись на склон, содрал кору с березы и сделал ковш для промывки песка. Настоящий ковш он потерял во время бегства от медведя.

Через несколько минут Шура, набрав песку из ямы, промывал его в ручье. Долго кружил он и вертел посудину из бересты, пока в ней не осталось со столовую ложку черного порошка — шлиха. Шура стал его рассматривать. Порошок состоял из черных крупинок, кое-где попадались мелкие гальки рудного кварца, желтого и изъеденного.

«Черный порошок — это магнитный железняк, — сообразил Шура. — Правильно! Раз есть магнитный железняк и рудный кварц, значит, ниже должно быть золото!». Прихрамывая, он побежал к яме и принялся копать с новой энергией. Он не слышал даже, как звал его Лёня, притащивший целое беремя черники, нарванной с травой. Лёня с жадностью стал поедать чернику, потом накормил козлёнка и пошел к Шуре. Шура выкопал яму глубиной уже более метра.

— Вот посмотришь, Лёнечка, сейчас золото будет, — не утерпел Шура, чтобы не похвастаться. Он набрал в ковш песку и захромал к ручью. Лёня с любопытством последовал за ним. Когда в ковше осталось не более горсти шлиха, Шура увидел все тот же магнетит. В нем сверкали ярко-красные зерна.

— Это что, золото? — широко раскрыв глаза, спросил Лёня.

— Нет, это кристаллы граната, — уныло сказал Шура.

— А золото где?

— Не знаю, нету, — совсем печально ответил Шура. Лёня засмеялся, показывая щербину.

— У тебя, Шурик, плохое чутьё!

Но тут ему стало жаль товарища, и он уже другим тоном добавил:

— Ну, ладно, Шурик, мы и так много нашли. Идем лучше, поищем, где переночевать, а то солнце садится.

Шура взял лопату и печально поплёлся за товарищем. Сразу сильно заболели ноги и захотелось есть. Нет, после такой муки он не может возвратиться домой, не найдя золота! Он должен найти золото и найдет его. Чутьё у него хорошее, он знает, что золото именно здесь, в этой долине, только прячется от него. Шура остановился и долго смотрел назад, и ему казалось, что он видит, как блестит что-то в песке.

Пещеру ребята себе не нашли, зато в одном месте камни были так нагромождены, что образовали узкий коридор. Только сверху он прикрыт не был.

— Ничего, крышу мы сделаем, — сказал Шура. — Видишь, над нашим будущим домом висит каменная глыба. Она может оборваться и придавить нас. Чтобы этого не случилось, мы её столкнем. Она упадет на наш домик и образует крышу.

Измученному Лёне такая задача показалась непосильной и он возразил:

— Но ведь она может скатиться ниже и крыши у нас опять не будет.

— Попробуем, — коротко сказал Шура.

Они поднялись вверх по склону и стали толкать каменную глыбу, нависшую над их будущим жилищем. И глыба в самом деле скатилась и легла на стены коридорчика, образовав крышу.

— Теперь неси сюда сумки и Аметиста, а я пойду собирать сушняк. Сегодня будет холодная ночь, — сказал Шура, посмотрев на небо.

— Что, тебе сорока на хвосте принесла такое известие? — почему-то с раздражением сказал Лёня. Раздражение моментально передалось Шуре, и он с презрением ответил:

— Если не понимаешь ничего, так молчи.

Голод, усталость и неудачи делали ребят сварливыми.

Утром, когда ещё сильно чувствовалась ночная прохлада, ребята уже сидели на песке и завтракали: ели чернику и противную несолёную рыбу.

— Уй-юй-юй! Какая гадость! — жалобно сказал Лёня, откусывая кусочек рыбы. — Даже тошнит.

Он опять вспомнил ватрушки с творогом. Потекла тягучая, противная слюна, и он выплюнул разжеванную рыбу.

— Когда придем домой, скажу бабушке, чтобы она ватрушек с творогом состряпала и сразу съем штук десять. Нет, двадцать! И целую крынку молока выпью! — с жаром сказал Лёня, и у него жадно заблестели глаза. У Шуры тоже потекла слюна, он плюнул на песок и сердито сказал:

— Сто съешь! Развез: «молоко, ватрушки»… Все кишки вывернул.

Лёня обиженно замолчал, обрывая с черничника ягоды, а Шура добавил:

— Хотя бы картошки вареной с хлебом и с солью поесть. Кажется, целый чугун сел бы.

— Пойдешь искать? — мрачно спросил он через некоторое время.

— Пойду, — пискнул Лёня, — Аметиста с собой возьмём?

— Возьмём, что ему здесь делать, — ответил Шура и медленно пошел по горячему уже песку. Аметист поплёлся за ребятами, как собачонка. Сегодня Шура уже начал сомневаться, что они на найдут золото, но уходить ни с чем все-таки не хотелось. «Хоть с голоду пропаду, а найду», — зло и упрямо думал он.

У Лёни кружилась голова. Ноги не хотели идти, веки опускались сами собой.

«Наверное от плохой еды», — вяло подумал Лёня.

Сказал, улыбаясь невесело, как сонный:

— Шурик, теперь уж, наверное, в огороде огурцы выросли.

У Шуры неприятно сжалось сердце. Ему захотелось сказать Лёне что-нибудь ласковое, ободряющее, но он ничего не мог придумать и долго шел молча, сосредоточенно глядя под ноги.

— Лёня, когда приедем домой в Сосновку, хочешь, я отдам тебе тот пенал, который мне подарила Лида? — наконец спросил он.

Шура знал, что его пенал Лёне нравится и думал, что Лёня такому подарку обрадуется.

— Пенал? Хочу, — вяло протянул Лёня после долгого молчания. Но Шура видел, что Лёня сейчас думает совсем не о пенале. Тогда он решил испытать ещё одно средство.

— Если мы найдём золото, то нас велосипедами премируют, мы для своей страны принесем большую пользу, — внушительно сказал он.

Но Лёня шёл сзади, устало опустив голову, и молчал, будто ничего не слышал. Шуре стало немного страшно. «Может быть вернуться? — опять спросил он себя. — Но ведь здесь золото!» Он остановился и посмотрел на жалкую изнуренную фигурку Лёни.

— Лёня, вернись, пожалуйста, и отдохни. Я один пойду искать, — тихо попросил он.

Лёня выслушал его безучастно.

— Ну, ладно, — так же безучастно согласился он и побрел обратно, с трудом передвигая ноги. Аметист пошел за ним. Шура окинул взглядом горы, долину и зашагал вперед.

Он остановился в том месте, где русло высохшей реки заворачивало вправо. У него появилась такая мысль: здесь, на повороте у правого берега, течение воды было медленным, значит, здесь должны были оседать все тяжелые частицы минералов, а следовательно, и частицы золота, как самого тяжелого металла. Шура стал копать песок. Вырыл яму глубиной около метра, набрал в ковш песку и пошел к ручью промывать. Промывал как-то механически, ни о чем не думая, а когда поднес ковш к глазам, на секунду зажмурился: в черном порошке магнитного железняка блеснули чешуйки золота.

— Есть! Есть! — задыхаясь от волнения, прошептал он и хотел закричать Лёне, бежать к нему, но раздумал.

— Есть! Есть! — задыхаясь от волнения, прошептал он.

Быстро вернулся к яме и стал копать глубже. Он думал, что ниже должны быть более крупные и тяжелые частицы золота. Набрал песку и опять побежал промывать. Результат получился неожиданный: в черном порошке магнетита скромно блестела одна маленькая чешуйка золота. Это опрокидывало все расчеты Шуры. Он с лихорадочной поспешностью стал брать пробу из разных пластов, копая ямы в разных местах. Золота попадалось мало: одна-две чешуйки, а потом оно и совсем перестало попадаться. Радость погасла.

— Как же так? Не должно быть этого.

Шура опять и опять копал песок, но золота не было. Он бросил берестяной ковш на песок и долго стоял, устало опустив руки. Потом лёг и закрыл глаза.

«Почему не выходит так, как нужно, как хочется? — думал он, — Сестра Лида всегда говорила, что в жизни всё возможно, следует только хорошенько захотеть и упорно добиваться. Пожалуй, она не совсем права. Разве он не хотел найти золото, не хотел принести пользу людям? Разве он этого не добивался? Разве мало проявил энергии, упорства, мужества? А вот золото не даётся, и ничего не поделаешь».

И в первый раз его вера в сестру поколебалась. Ему стало жаль и себя, и ее, и было что-то оскорбительное в этой жалости к Лиде. Он тяжело задышал и повернулся на живот. Маленькая желтоватая ящерица проворно побежала от него и спряталась за камень. Шура проследил за ней взглядом и, уронив голову на руки, неожиданно для себя заплакал.

Плакать он перестал так же неожиданно, как и начал. Сел и сказал вслух:

— Нет, Лида, права. Человек всё может сделать. Иначе нельзя. Иначе скучно жить.

В самом деле, было когда-то время — люди не знали электричества, радио, не имели даже парового двигателя, даже велосипеда. Не знали, что земля шар, что есть различные страны. Да мало ли чего люди не знали и не умели! А теперь? Ой-ой-ой! Чего люди добились, что они узнали, изобрели! А ведь, конечно, это им не сразу досталось. Наверное, трудно было, очень трудно! Может быть в десять раз труднее, чем ему. Джордано Бруно даже сожгли. А Миклухо-Маклай, а Ползунов, а Мичурин, а челюскинцы?!

Какой он размазня! Шура воровато оглянулся: не видел ли кто его слёз. И тут же усмехнулся, сообразив, что в горах некому быть свидетелем его слабости. Он встал и осмотрел долину.

«Если здесь кое-где попадаются легкие чешуйки золота, то более крупные и тяжелые должны были оседать где-то недалеко от размытой жилы или месторождений рудного золота. Значит, нужно идти вверх по течению ручья», — рассуждал Шура.

Пройдя метров четыреста, он остановился: влево уходило узкое ущелье. Когда они шли сюда, Шура не заметил его. По ущелью не бежал даже ручеек, но когда-то оно было, должно быть, тоже руслом реки. Это видно по галькам в песке и по сглаженным склонам ущелья. Не здесь ли прячется неуловимое золото?

Он свернул в узкую щель. Чем дальше, тем стены ущелья становились выше и круче. Они были сложены из мрачного красноватого гранита. Ни трава, ни деревья, ни кусты — ничто не росло на склонах.

Шуре стало тоскливо, но он все-таки продолжал идти вперёд.

Через некоторое время вид гор изменился; цвет их склонов из красно-бурого неожиданно превратился в грязновато-белый.

Шура остановился, ладонью прикрыл от солнца глаза и стал всматриваться. Да, мрачный цвет гранита резко переходил в белый. Шура пошел быстрее, потом побежал. Губы его шептали:

— Неужели контакт?

Шура был достаточно искушенным разведчиком. Он много читал и слышал о жилах и контактах и хорошо знал, что там, где встречаются две различные породы, — например, известняк и гранит, — там может быть много самых разнообразных минералов.

Кроме того, контактовая полоса часто бывает пронизана жилами. Поблизости от контактов в толщах пород нередко обособляются участки, богатые рудами — малахитом, магнитным железняком, медным колчеданом.

Шура опять остановился и, щуря глаза, стал всматриваться. Сердце у него билось учащенно. Теперь он ясно видел, что гранит встретился не с известняком, а с мрамором. Там, где куски мрамора под действием внешних сил недавно отломились, поверхность его была блестящей и нежно-розовой, в других местах — белой, как сахар.

Шура сразу заметил и её, жилу! Она гребнем проходила в граните, спускалась вниз и становилась незаметной.

— Ой! — тихо сказал Шура и приложил руку к сердцу. Никогда он, кажется, не испытывал такого волнения и не чувствовал себя таким счастливым, как в эту минуту.

До его слуха донеслось слабое, приглушенное журчание воды. Шура этому не удивился, хотя стоял на сухом месте и ручья не видел.

Он сорвался с места и побежал.

Он был уверен, что в этой жиле есть золото и не только золото!

— Скорей!

Но вдруг он почувствовал, что песок под ногами раздается, ноги тонут в нём, и вся почва как-то странно колеблется. Шура кинулся в сторону, но ноги выше колен ушли в песок. Он в ужасе взмахнул руками, пытаясь удержаться, и в тот же момент почувствовал, что проваливается куда-то вместе с песком и обломками камней. Что-то полоснуло его, как ножом, по левому боку, потом с силой стукнуло по затылку и он потерял сознание.

ЛЕНЯ приподнял странно пустую, словно выдолбленная тыква, голову. Аметист копался в куче увядшего черничника. Изо рта у него свисала травинка — это первое, что увидел Лёня. Он повёл глазами: от гор через долину протянулись длинные вечерние тени. Они напомнили Лёне что-то очень знакомое. Да, конечно: в это время суток дома, в Сосновке, так же тянутся через пыльную улицу длинные тени тополей. Стадо идёт домой. За селом гудит трактор. На площади ребятишки играют в городки, в футбол. У клуба поёт громкоговоритель, играет музыка. Как хорошо!

Он опустил голову на песок и закрыл глаза. Не хотелось двигаться, не хотелось ни о чём думать. Легкие туманные воспоминания проплывали, как в полусне. Над самым ухом слышался хруст травы на зубах козлёнка.

«Уже вечер, а Шуры нет», — равнодушно подумал Лёня и задремал.

Разбудили его какие-то звуки. Долина уже вся погрузилась в тень, только вершины гор освещались солнцем. Низко над землёй, тонко посвистывая крыльями, летели большие рыжие птицы с белой головой и с белыми пятнами на крыльях.

«Утки-варнавки. Должно быть, на ночлег», — подумал Лёня. Дрожащими от слабости руками он взял лук, стрелу и натянул тетиву. Но птицы уже улетели, Лёня уронил лук и опустился на песок. Закружилась голова, к горлу подступила мучительная тошнота. Опять вспомнил Шуру. Стало ясно, что Шуры уже нет в живых. Дважды одно и то же не повторяется: один раз он спас Шуру, а теперь и ему, и Шуре — гибель.

Лёней овладела гнетущая тоска. Он закрыл глаза и прижался щекой к прохладному песку.

— Кончено. Только бы скорей.

Не было страха перед смертью, жалости к себе, желания жить. Было пусто и тоскливо.

Опять тонко засвистели над головой крылья. Несколько уток-варнавок летели на север.

— Надо убить, — подумал как будто не Лёня, а кто-то другой. И этот другой поднял его тело. Лёня нащупал камень и, не целясь, бросил в птиц. Утки с шумом взлетели кверху, а одна из них перевернулась в воздухе и глухо шлепнулась на песок.

Лёня подполз к птице и взял её. Она была теплая и тяжелая, из клюва у неё выступила капелька крови.

«В голову попал», — сообразил Лёня.

Внутри проснулся свирепый голодный зверь, он рвал кишки, царапался, требовал пищи. Опять подступила тошнота и закружилась голова. Лёня дрожащими непослушными пальцами стал обрывать перья. Потом, спотыкаясь, собрал сушняку, надрал берёзовой коры. На пасеке запылал костёр. Лёня нетерпеливо подгребал угли и жарил убитую утку. Однако, поел совсем мало: начинался жар и озноб одновременно.

Костёр погас. Лёня уполз в пещеру, как они называли по привычке своё новое жилище, и уснул тяжелым сном.

Ночью он проснулся, дрожа от страха и обливаясь холодным потом, и сам не мог понять, что его так испугало. Он не открыл глаз, не шевельнулся, а затаил дыхание, стараясь сдержать пытавшееся выскочить из груди сердце.

Так он лежал несколько минут. И вот «оно», — это страшное, что разбудило его, — мягко, осторожно коснулось его ноги ниже колена и быстро бесшумно отдернуло руку или лапу. Лёня чуть не лишился сознания.

Хуже было то, что он не знал, какая ему грозит опасность и что он должен предпринять для своего спасения. Нападение медведя и волков казалось пустяком по сравнению с этим ужасом. Вот «оно» опять коснулось его ноги, уже выше колена, вот добралось и до головы, и, хотя прикосновение было легким и мгновенным, Лёня не мог более выдержать.

— Кто тут? — закричал он не своим голосом и взмахнул рукой, чтобы ударить неизвестное существо. Пальцы его наткнулись на что-то, по форме похожее на человеческую руку, но мягкое и шерстистое. Лёня отшатнулся и принялся лихорадочно искать спички. Долго не мог зажечь, а когда пещера, наконец осветилась, в ней никого не было, только в уголке, свернувшись комочком, спал Аметист. Спичка погасла. Лёня сел, прислонившись спиной к стене, подобрал под себя ноги, и схватив козлёнка, положил его к себе на колени: всё-таки было не так страшно.

Он вспомнил теперь, что вечером забыл завалить камнями вход в жилище, но боялся даже пошевелиться и сидел, прижимая к себе козлёнка, глядя в темноту широко открытыми глазами.

ШУРА не мог определить, сразу он очнулся после падения или через несколько часов. Он открыл глаза и опять закрыл их от боли: глаза были засорены песком и весь он был засыпан песком и обломками камней. Шура услышал журчание воды и ощутил холод в ногах. Очевидно, ступни его ног касались ручья. Он подобрал ноги и сел, почувствовав при этом сильную боль в боку и затылке.

Подвинулся в ту сторону, где шептал ручей, зачерпнул в горсть воды, промыл глаза, освежил лицо и голову и осторожно открыл один глаз, боясь увидеть что-нибудь страшное. Было темно, но не совсем. Откуда-то проникал слабый дневной свет. Вглядевшись, Шура увидел, что находится в большой подземной пещере. По середине её бежал ручей. Вода в полутьме казалась черной и зловеще поблескивала. Прямо над головой светилось небольшое отверстие, в которое он, очевидно, и провалился.

Первой мыслью Шуры было попытаться выбраться из пещеры через отверстие. Он встал и вытянул руки вверх, но нужно было на него поставить ещё такого Шуру, а может быть, и двоих, чтобы достать до потолка пещеры.

Шура заметил, что в стороне ещё что-то светится. Очевидно, в потолке были другие отверстия. Шура стал осторожно подвигаться в ту сторону. Он боялся наткнуться или наступить на что-нибудь страшное. Воображение рисовало всяких мерзких гадов, пауков, чудовищ. Ноги осторожно ощупывали влажный и скользкий пол пещеры.

Стало немного светлее. Потолок был здесь прорезан несколькими небольшими трещинами, но пещера оказалась ещё выше. Шура осмотрелся. Слабо мерцала вода в ручье. Стены пещеры были мокры и причудливо изрезаны, — должно быть, водой. Шура много читал о подземных реках и вымываемых ими пещерах. Ом догадался, что раньше эта пещера была руслом подземной реки.

Когда-то давно река текла в ущелье наверху, потом вода стала просачиваться в трещины на дне реки, размывать и растворять породу. Здесь, где сейчас пещера, были тогда пласты известняка. Вода растворила их, а своды пещеры, сложенные из другой породы, — вероятно, из гранита, — уцелели и река потекла под землей.

Шура пошел вдоль по течению ручья, надеясь найти выход из пещеры. Становилось все темнее и темнее, наконец, ничего не стало видно. Шура нашел в кармане завалявшуюся бумажку, зажег её и поднял кверху. Идти дальше было некуда: пещера кончалась. Потолок ее стал низким, сверху капала вода, по стенам, мрачно поблескивая, бежали потоки. Внизу, прямо из-под стены, просачивался ручей. Сверху кое-где висели грязно-желтые сосульки.

«Сталактиты», — догадался Шура. Но как они были непохожи на те красивые грандиозные сталактиты, о которых он читал в книгах! Какие они были грязные и уродливые!

Бумага догорела. Наступила непроницаемая тьма.

Что, если в самом деле из пещеры нет выхода? Тогда… тогда он обречен умереть в этом подземелье голодной смертью.

Что, если в самом деле из пещеры нет выхода? Тогда… тогда он обречен умереть в этом подземелье голодной смертью.

Словно холодная скользкая змея проползла у него по спине при этой мысли. В изнеможении он опустился на мокрый камень. Сидел, опустошенный и подавленный, несколько минут, потом ползком добрался до ручья и стал жадно пить. Вода была противная, с большой примесью извести. Шура намочил лоб и мысли прояснились. Он немного успокоился. Не надо отчаиваться, пещера еще не исследована, возможно, что выход есть. А если нет, так разве в первый раз ему смотреть смерти в глаза? Это противно — всегда и всего бояться.

Он поднялся и медленно, ощупью пошел обратно. Миновал все отверстия в потолке, и снова очутился в темноте. Он подходил к стенам, ощупывая их, зажигал спички и осматривался, но выхода нигде не было. Пещера стал похожа на узкий, низкий коридор. Шура с тревогой заметил, что ручеек становится все меньше и меньше. Вода, должно быть, просачивалась ниже. Значит, вода не пробила выход на поверхность земли где-нибудь в склоне ущелья или долины.

Шура старался об этом не думать, чтобы не дать отчаянию овладеть собой. Ведь если полное отчаяние, значит смерть, а он не хотел умирать.

От затхлого, насыщенного вредными газами воздуха у Шуры начала кружиться голова. Он потерял счет времени, перестал понимать, идёт он или кружится на одном месте, и подвигался всё медленнее и медленнее. Вот он споткнулся и упал. Хотел встать — и не мог: ни руки, ни ноги не повиновались, в ушах звенело. Тогда он пополз. Но глаза закрылись сами собой, и голова упала на мокрый камень.

«Смерть», — громко сказал кто-то над ним.

Шура пришел в себя, но не открыл глаза. Легкий свежий ветерок приятно обвевал его лицо. Ослабевшая память медленно восстанавливала последние события.

Неужели правда, что он, Шура, под землей? Может быть, это он читал Жюль Верна и заснул? Может быть, он лежит в своей постели? Сейчас ом откроет глаза и увидит знакомые обои с синими разводами, тюлевую шторку на окне, возле которого стоит его кровать.

И Шура открыл глаза. Темно и страшно. Нет, это не сон, это действительность.

Снова откуда-то повеял ветерок. Шуру охватило страстное желание во что бы то ни стало выбраться отсюда и жить, жить! Он пощупал — камень был почти сухой, ручеек исчез. Шура протянул руку в одну сторону и наткнулся на каменную стену, протянул в другую — тоже. Он не знал, день или ночь сейчас и сколько времени он находится в подземной пещере, не мог вспомнить, в какую сторону шел.

Опять ветерок. Напряженно и радостно ловил Шура волны свежего воздуха. Несомненно, где-то совсем близко был выход на землю. Он пополз в ту сторону, откуда, как ему казалось, проникал чистый воздух, и стукнулся головой о низкий потолок прохода. Песок и мелкие камешки посыпались на голову, в глазах запрыгали оранжевые искры. Прижавшись к самой земле, как кошка, он все же пополз дальше, и прохладный ветерок, какой бывает на земле перед рассветом, все сильнее дул ему навстречу. Стало светлее, впереди замерцали яркие звездочки, Шура не сразу сообразил, что он видит ночное небо. А когда догадался, то чуть не вскрикнул от радости. Он рванулся вперед. Это неосторожное движение чуть не погубило его: ноги скользнули в пустоту, и он, едва успев схватиться за ветки какого-то растения, повис над пропастью. Не помня себя, с нечеловеческим усилием взобрался он на выступ, с которого соскользнул, и долго сидел, закрыв глаза, отдыхая от напряжения и страха, наслаждаясь чувством свободы.

Когда открыл глаза, небо уже посерело, звезды стали не такими яркими, и теперь хорошо было видно, что он сидит на небольшом выступе. Склон спускался вниз почти отвесно.

Становилось все светлее. Из ущелья начинал подниматься туман. На дне ущелья стало видно узенькую стальную ленточку ручья, — должно быть того самого, который бежал в пещере и исчез, просочившись в трещину. Два продолговатых облачка, висевших на западе, окрасились в нежно-розовый цвет. Окраска гор изменилась, по ним пробежало что-то светлое и радостное: где-то за горой взошло солнце.

— Как хорошо! — прошептал Шура, жадно глядя на горы, на небо, на ущелье. Сверкнув белыми крыльями, взмыла чайка и понеслась на юг. «Значит, озеро совсем недалеко», — догадался Шура. Он соображал, что лучше: спуститься вниз или подняться вверх. Если озеро недалеко, то лучше спуститься. Немного влево камни нагромождены, как ступеньки, по ним можно сойти в ущелье. По ущелью будет легко добраться до озера, а по берегу озера — домой.

— Домой, — повторил Шура вслух и ему так захотелось домой, что, кажется, улетел бы, как та чайка. Но тут он вспомнил о Лёне, и сердце у него защемило. Нет, домой нельзя: он должен отыскать товарища. Разве можно оставить его одного погибнуть в горах? И Шура стал карабкаться вверх, на вершину горы.

Солнце уже поднялось над горизонтом. Гора, на вершину которой взобрался Шура, была сложена из темно-красного гранита и на ней почти ничего не росло. С вершины Шура увидел то ущелье, в котором провалился в подземную пещеру. Отсюда было совсем недалеко до места их ночевки.

Шура быстро спустился в ущелье и зашагал на восток. Ноги у него подкашивались, в желудке от голода начинались спазмы, но он думал только о встрече с Лёней. Вот долина, вот виднеется их жильё с молодой засохшей березкой у входа. Сейчас он увидит Лёню!

Шура забыл об усталости и голоде и побежал. Он опустился на колени перед пещерой и заглянул в нее. Пещера была пуста. Шура несколько секунд, не мигая, смотрел на кучки засохшего черничника.

«Лёню разорвали звери!»

Эта страшная мысль первой пришла Шуре в голову. Он выскочил из пещеры и тревожно огляделся. На песке валялись птичьи перья и были видны следы костра. Шура обрадовался: если Лёня жарил птицу вчера вечером или сегодня утром, значит, он жив. Может быть, ушел на охоту или домой. Он задумался, не зная, что предпринять. Уйти домой? А вдруг Лёня где-нибудь здесь. Несколько раз он принимался звать Лёню, но голос его одиноко замирал в горах. Вдруг он заметил ветку красной смородины, воткнутую в песок недалеко от пещеры. Листья на ней были свежеувядшие. Очевидно, ветка была воткнута недавно. Кем? Конечно, Лёней! Но что это значит? Шура выдернул ветку и жадно осмотрел её: никаких знаков на ней не было.

Шура стал искать ещё каких-нибудь следов или знаков. Опять вернулся в пещеру и на этот раз увидел в уголке под камешком что-то белое. Это был вчетверо сложенный листок из записной книжки. Лёня писал:

«Шурик, если ты ещё жив и придёшь в пещеру, то знай, что я ушел искать тебя. Где буду проходить, буду втыкать в песок ветки. Я тебя ждал почти сутки. А если тебя нет в живых, тогда прощай…»

Последние слова были написаны неразборчиво и на бумаге расплылось пятно. Должно быть, прощаясь с товарищем, Лёня не удержался от слёз.

Шура сжал записку в кулаке и быстро пошел вверх по течению ручья. Не совсем увядшие ветки, воткнутые в песок, говорили о том, что Лёня недавно проходил здесь. Однако, через некоторое время Лёнины знаки перестали попадаться. Шура в недоумении остановился. Он попробовал найти следы, но на сухом песке следы плохо сохраняются. Вдруг он увидел в стороне маленькое животное, похожее на козлёнка. Оно стояло у куста и ощипывало листочки.

— Аметист! — вскрикнул Шура и остановился.

Из-за куста послышался слабый стон. Шура кинулся туда. В тени куста на песке лежал Лёня. Лицо его было красно, глаза закрыты, губы запеклись, он тяжело дышал и изредка стонал.

В тени куста на песке лежал Лёня. Лицо его было красно, глаза закрыты, губы запеклись, он тяжело дышал и изредка стонал.

Шура опустился на песок возле него.

— Лёня! — тихо позвал он, касаясь ладонью горячего лба товарища. Лёня открыл глаза. Взгляд его был мутен и бессмысленен. Потом на лице появилось выражение не то радости, не то удивления.

— Шура, ты пришел… — прерывисто прошептал он. — А я, видишь, заболел… Домой бы…

Он улыбнулся, но внезапно лицо исказилось жалобной гримасой и по щекам потекли слёзы. Шуре стало невыносимо жаль его, но что он мог сделать? Он сам был голоден, измучен до последней степени и почти болен.

— Лёня, не надо плакать, как-нибудь всё обойдется, — утешал он товарища, но и сам уже не верил, что когда-нибудь они доберутся до дому.

— Пить. — попросил Лёня.

Шура вынул из сумки кружку и пошел к ручью за водой. Козлёнок побежал за ним, он тоже хотел пить.

Леня жадно выпил принесённую товарищем воду и сказал:

— Возьми у меня в сумке жареную утку.

Шура нашел в сумке большой кусок утки, убитой Лёней вчера. С трудом сдерживаясь, чтобы не вцепиться в кусок зубами. Шура спросил:

— А сам ты?

— Не хочу. Ешь, — прошептал Лёня и закрыл глаза.

Шура очень хотел есть, однако, он отломил третью часть куска и положил обратно в сумку, для больного, а остальное стал жадно поедать. Съев свою порцию, он сильнее почувствовал голод, и полез вверх по склону поискать ягод.

Он напал на сплошные заросли черничника. Ел ягоды до тех пор, пока не отяжелел и не захотел спать. Нарвал полную кепку черники для Лёни и Аметиста и пошел обратно.

Козлёнок спал рядом с Леней. Шура подумал, что спать в горах на открытом воздухе опасно, но его одолела страшная усталость. Он лёг на песок и тоже уснул.

Проснулся от того, что вышедшее из-за дерева солнце нестерпимо жгло ему лицо. По расчётам Шуры было около четырёх часов дня. Лёня все еще спал, дыхание его стало несколько спокойнее. Шура пощупал его влажный лоб и пошел к ручью напиться.

Тут он вспомнил о своей находке и удивился, как он мог о ней забыть. Всё заслонил Лёня. Теперь, когда товарищ был найден, и болезнь его, очевидно, шла на убыль, он снова подумал о золоте и готов был отправиться на поиски его. Но сначала нужно было каким-то способом перетащить Лёню в безопасное место.

Шура вернулся к спящему товарищу и долго сидел, отгоняя мошек и комаров от его лица.

— Лёня, — тихо позвал он наконец.

Лёня открыл глаза.

— Нам нужно перебраться в пещеру, там безопаснее. Привстань немного и возьмись руками мне за шею, я тебя понесу.

— Зачем? — хрипло и бессмысленно спросил Лёня.

Он был сильно болен и Шуре большого труда стоило добиться, чтобы он сделал так, как нужно. Леня исхудал и был не тяжел, но плохо держался и нести его было трудно.

Измучившись вконец, Шура кое-как дотащил Лёню до пещеры. Потом нарвал большой ворох травы, разбросал её на горячем песке, чтобы она высохла и могла служить подстилкой и одеялом для больного товарища. Теперь Шура не рассчитывал скоро попасть домой, он думал только о том, как бы отстоять Лёню от смерти. Надо было устраиваться здесь надолго.

Собирая траву для постели, Шура наткнулся на заросли малинника. Он боялся кормить Лёню сырой ягодой и решил сварить для него нечто вроде малинового варенья. Он знал, что малина является лекарственным потогонным средством. Начистив ягоды, налил в кружку немного воды, на камнях приспособил её над пламенем костра и принялся варить.

Хотя «варенье» припахивало дымом, Лёня охотно съел горячее снадобье.

Вечером Лёне стало лучше, на теле выступил обильный пот и температура понизилась.

«Наверное, у него не простуда, а малярия, — подумал Шура. — Значит, нужно отварить осиновой коры, это помогает при малярии».

Долго в этот вечер хлопотал Шура, устраиваясь по-хозяйски.

Ночью пошел дождь, медленный и спокойный. Запахло сыростью. Лёня зяб. Шура укрыл его своей тужуркой, травой и сам прижался к нему. Под шорох дождя они уснули.

Проснулся Шура сразу, словно его кто толкнул.

— Шура, здесь он… — услышал Шура похожий на шелест травы шепот Лёни. Он подумал, что Лёня бредит и не ответил ему. Но вскоре его слух уловил еле слышный шорох, словно возле самого лица махнули платком. Кто-то посторонний проник в пещеру, несмотря на то, что вход был завален камнями. Шура насторожился. Опять осторожное прикосновение к его руке повыше локтя. Шура, не раздумывая, цапнул, и под его рукой кто-то маленький и лохматый тонко пискнул и застрекотал.

— Ага, попался! — вслух сказал Шура, сжимая в руке неизвестного зверька.

— Сейчас увидим. Возьми у меня в левом кармане спички и зажги. Ишь ты какой, ещё кусается!

Когда дрожащий огонёк осветил пещеру, ребята увидели маленького зверька ржавого цвета с чёрными полосками на спине, с длинным хвостом.

— Бурундук! — удивился Лёня.

— Да ещё какой любопытный, ходит и ощупывает меня. — Шура засмеялся. — Удирай скорей, да чтоб больше сюда не приходил! Спичку из-за тебя испортили.

Бурундук свистнул и скрылся в щелке между камнями.

— Какой хорошенький… Приручить бы, — задумчиво сказал Лёня.

— Бурундуки хорошо приручаются. Смотри, он ещё в гости придет, — сказал Шура, укладываясь на другой бок.

Леня не рассказал товарищу, что этот маленький зверек напугал его прошлой ночью чуть не до смерти. Ему было стыдно сознаться в этом.

УТРОМ лениво и надоедливо шел дождь. Небо было серое и низкое, горы прятались за частой сеткой дождя.

У Лёни был приступ, его трясло и он скулил по-щенячьи. Потом начался жар. Лёня разбросал скудную одежонку, раскинул руки. От его худенького грязного тела несло жаром, как от печки. Не открывая глаз, он лопотал что-то часто-часто, иногда принимался плакать или просил пить. Шура, набросив на голову курточку, бегал к ручью за водой, мочил в ручье тряпочку — компресс на голову Лёне. Потом уныло смотрел, как ручьи впитываются в песок у входа в пещеру. Было очень тоскливо.

Через несколько часов Лёне стало легче и он уснул. Шура заботливо укутал его курточками и травой, взял молоток и сумку, вылез из пещеры, тщательно завалил вход и, вздрагивая от сырости, пошел по мокрому песку. Дождь не переставал. Холодные струйки воды заползали за ворот, бежали по спине. Шура сжался и застучал зубами.

«Надо бегом, а то замерзнешь», — подумал он и побежал. Пока добежал до ущелья, согрелся. По ущелью зашагал осторожно и деловито. Дождь лил всё так же, но, казалось, стал более теплым.

Шура заметил ручку своей лопаты, торчащую из песка. Песок здесь был весь изрыт маленькими воронками. Шура понял, что именно здесь он вчера провалился в пещеру. Теперь он осторожно подобрался к своей лопате и взял её.

Пошел, держась около склонов ущелья, где песку было меньше. Воронки перестали попадаться: значит, пещера кончилась. И — странное дело! — на дне ущелья появился маленький ручеек. Сначала Шура подумал, что эта вода скопилась от дождя, но чем дальше шел вверх по течению ручья, тем ручей становился больше и наконец превратился в бурный поток. Это интересное явление: по дну ущелья бежит большой поток, потом превращается в маленький ручей и наконец совсем исчезает. Шура хотя и знал из географии о так называемых карстовых явлениях, но все же увидеть это самому было приятно.

«На дне ручья несомненно есть провалы», подумал Шура и посмотрел вперед. Контакт, то есть место встречи мрамора и гранита, был совсем близко. Шура, как и вчера, почувствовал волнение. Поднял кусочек белого, прозрачного, с чуть розовым оттенком мрамора и стал его рассматривать, припоминая виденные им в музее образцы разных сортов мрамора. Кусок, который он держал в руках, напоминал ему тот чудесный сорт статуарного мрамора, который находят в Италии и Греции и из которого, по словам Миши, сделаны шедевры мировой скульптуры.

— Ну и Алтай! — сказал Шура и с уважением посмотрел на горы.

— Ну и Алтай! — сказал Шура и с уважением посмотрел на горы.

Медленно подошел он к тому месту, где выходила жила, и, не торопясь, но с силой ударил молотком. Полетели мелкие брызги породы.

Шура долго бился около жилы. Порода кварца была слишком крепкой, отлетали только мелкие кусочки. Но когда он взял один из таких кусочков кварца, то увидел, что в породу тонкой сеточкой жилок был вкраплен желтоватый металл. Это и было рудное золото. Шура присел на корточки и стал торопливо копаться в осыпях, которые образовались около выхода жилы. В руке у него оказался кусочек грязновато-желтого, непривлекательного минерала. Шура взглянул на него и хотел бросить, но вдруг крепко сжал в кулаке. Обломок был очень тяжелым. Таким тяжелым могло быть только золото. Мало того, это был золотой самородок величиной с куриное яйцо, вкрапленный в выветренный кварц. Шура жадно смотрел на него, перекидывая из одной руки в другую, приложил к щеке, ко лбу и засмеялся, качая головой.

Вот оно, золото! Найдено! Наконец-то все его труды, лишения увенчались успехом. Сейчас ему доставляло радость даже не само золото, а сознание, что человек всё может сделать, если захочет и если будет упорно добиваться.

Это была огромная, никогда им не испытанная радость. Держа тяжелый кусочек металла в руке, Шура чувствовал себя сильным, всемогущим, как будто он держал в руках земной шар. Он выпрямился, посмотрел на него, на горы и опять улыбнулся.

«Если здесь есть рудное жильное золото, то должны быть и золотые россыпи, потому что когда-то здесь протекала река и размывала эту жилу», — подумал Шура. Он стал оглядываться кругом. Выбрал место, где, по его мнению, должно было отлагаться золото, и стал копать яму. Набрал песку в ковш и побежал к ручью. Лихорадочно крутил ковш в воде, и наконец увидел настоящее золото, блестящее и нарядное.

Шура больше не удивлялся. Он считал, что все так и должно быть.

Промывая пробы то с одного, то с другого места, Шура неожиданно заметил блестящие серые крупинки и пластинки.

«Что это такое?» — Шура взял одну пластинку на зуб. Она оказалась очень твёрдой Может быть, это платина или осмистый иридий? Хорошо, если бы осмистый иридий. Шура недавно читал об этом ценном минерале. Он представляет соединение двух редких металлов: осмия и иридия. Осмий идёт для приготовления дорогих красок, употребляемых в медицине, а иридием покрывают контакты в радиотелеграфных аппаратах и автомобильных частях. Иридий нужен в военном деле, и ни один металлургический завод не может без него обойтись. Из него изготовляют особые приборы — пирометры, измеряющие очень высокую температуру печей. До революции пирометры ввозили из-за границы, а теперь мы их сами делаем, и иридий нам очень нужен. Если бы это оказался иридий! Ах, хорошо, как хорошо!

И Шура стал напевать свою любимую песенку:

Кто весел, тот смеется, Кто хочет, тот добьётся, Кто ищет, тот всегда найдет.

Шура был горд. Теперь только бы Лёня выздоровел.

Вспомнив о Лёне, он заторопился: хотелось скорей поделиться радостью, рассказать о находке. Он зарисовал местность, более ценные образцы завязал в тряпку.

Когда Шура возвращался к пещере, дождь уже перестал, но небо продолжало оставаться серым.

Лёня все ещё спал и проснулся от стука отваливаемых камней.

— Лёня, посмотри-ка, что я нашел, — сказал Шура, сдерживая радостную улыбку, и поднёс к лицу товарища развязанный узелок. Леня приподнял голову и несколько секунд смотрел сонным, безучастным взглядом. Но вот глаза его оживились.

— Уй-юй-юй! Нашёл все-таки золото! — сказал он хрипло и вдруг лицо его сморщилось. — А я… не могу…

— Лёня, дурачок, мы же вместе нашли, — заговорил Шура горячо и убедительно. — Если бы не ты, меня в живых, может быть, не было бы. Мы же вместе искали, помогали друг другу, значит, вместе и нашли. Теперь бы нам домой добраться! Если бы ты не болел, мы бы завтра дома были.

— Домой, — повторил Лёня это слово, такое теплое и ласковое. — Шурик, пойдём домой! Мне лучше, совсем лучше.

Он с трудом сел и улыбнулся жалкой улыбкой. Чтобы доказать, что ему лучше, он даже попросил кусочек мяса. Но Шура понимал, что тащить Лёню в путь сейчас немыслимо: он слишком слаб. Шура решил сначала один сходить в разведку, обследовать путь до озера.

— Завтра, Лёня, отправимся домой. Только ты смотри, к завтрашнему дню выздоравливай! А сейчас я один пойду, узнаю, далеко ли озеро.

— Но ведь я говорю, что совсем выздоровел, — горячо сказал Лёня. Помолчав немного, он печально спросил, глядя в глаза товарищу: — Шурик, а ты один не уйдёшь?

В его взгляде одновременно были и страх и надежда.

— Лёня, как ты можешь так думать! — возмутился Шура. Он чуть не заплакал и от жалости к Лёне, и от обиды на то, что товарищ о нем так дурно подумал.

Когда он пошел искать озеро, на небе уже не было ни одного облачка. О том, что шел дождь, напоминали сейчас лишь чистый легкий воздух и дождевые капли, сверкавшие на яркой зелени кустов и травы.

— Вот оно где! — радостно закричал Шурик и остановился. Из-за скал сверкнула весёлая искрящаяся гладь озера. На той стороне его поднимались горы. Эти горы видны с крыльца дедушкина дома. Шура их сразу узнал. Он сел на камень и, как зачарованный, не спускал глаз с этих гор. Эх, если бы лодку! Через два-три часа они с Лёней были бы дома.

Им овладела страстное нетерпение увидеть скорее родных, дом, вообще людей. Если бы каким-нибудь чудом появилась сейчас лодка! Шура глубоко вздохнул. Он знал: чудес не бывает. Человек должен всего добиваться сам.

Что ж, если нет лодки, надо попытаться соорудить плот. Он не раз видел, как делают плоты сплавщики в Артыбаше. Поднялся по склону, выбрал небольшую сосёнку и стал её подрубать. Работал он прилежно, лишь изредка разгибал уставшую спину и отирал ладонью пот с лица. Он заготовил шесть небольших бревешек, стащил их к самой воде, вырубил несколько жердей, положил их поперёк брёвен и всё это скрепил скрученными прутьями.

Когда солнце спряталось за гору, плот был уже готов. Шура выпрямился и облегченно вздохнул. Болела спина, болели кровавые мозоли на ладонях, но настроение было бодрое. Уж теперь-то Шура знал, что всё будет хорошо.

Утром у Лёни начался второй приступ малярии, несмотря на то, что накануне Шура напоил его отваром осиновой коры, Как ни старался Лёня сдержать дрожь и стоны, но не мог: ему казалось, что у него переламывается поясница, вывертываются из суставов руки и ноги.

Шура сначала сидел хмурый и недовольный: ему было досадно, что Лёня не может или, как казалось ему, не хочет пересилить свою болезнь. Но как только Лёня заплакал, Шуре стало жаль его, и он раскаялся в своих дурных мыслях. Разве же Лёня виноват, что болен?

— Лёня, ты не плачь, — утешал он товарища. — Все равно мы сегодня будем дома. День большой. Вот пройдёт приступ, станет тебе легче, и побредём потихоньку. Нам бы только до озера добраться, а там сядем на плотик и понесёмся. Течение идёт вдоль правого берега, я вчера проверял — ветки бросал. Понесёт нас, как на крыльях. Ты не плачь, успокойся.

— Только бы до озера добраться, — всхлипывая, повторил Лёня. — Сегодня меня не так трясет. Сегодня я быстро поправлюсь.

— Да, сегодня тебя не так трясет и вид у тебя лучше, — подтвердил Шура, чтобы ободрить товарища. — Все-таки помог осиновый отвар.

— Конечно, помог, — лепетал Лёня, весь красный, сбрасывая с себя одежду.

Устало вздыхая, Шура терпеливо поил Лёню водой, менял компрессы и прислушивался к хриплому, частому дыханию больного, Наконец, дыхание стало более ровным, и Лёня заснул.

Пока он спал, Шура собирал малину, чернику, варил «варенье» и думал о доме. Через некоторое время он услыхал слабый голос Лёни и поспешил в пещеру.

Лёня сидел на своей постели вспотевший, желто-бледный и трогательно худенький, но улыбающийся своей жалкой и милой беззубой улыбкой.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Шура.

— Лучше, — прошептал Лёня. У него не было силы даже говорить. — Совсем лучше.

— На, поешь, и пойдём, — предложил Шура, подавая ему кружку с «вареньем».

У Лёни дрожали ноги, кружилась голова и темнело в глазах, но все же он прошел шагов двадцать.

— Шурик, давай отдохнем немножко, я не могу, — простонал он.

Ребята сели на песок. Шура видел, что идти Лёня не может, нести его на себе Шура тоже не мог: он нёс козлёнка и тяжелую сумку, наполненную образцами пород. Глядя по сторонам, Шура придумывал, как бы выйти из тяжелого положения.

Наконец, он заметил в ручье застрявшую между камнями вывороченную с корнем сосну. Она качала ветками, порываясь уплыть, но её держали камни. Шура поточил топорик о камень и принялся обрубать ветки и корни, которые мешали дереву плыть. Несколько сучьев он оставил, чтобы дерево было устойчивым и не вертелось.

— Шурик, зачем это? — спросил Лёня.

— Пароход тебе сделал.

Он усадил Лёню на нижнюю часть ствола, между двух торчащих в стороны корней. Козлёнка Лёня устроил у себя на коленях, а сумку повесил на корень. К тонкому концу дерева Шура привязал веревку, подтолкнул дерево и оно медленно поплыло вниз по течению.

Шура помогал дереву двигаться, таща его на веревке и направляя мимо больших камней, загромождавших русло. Лёня, сидя на этой импровизированной барже, чувствовал себя не очень хорошо: ствол дерева трясся и скрежетал по камням, потому что ручей сначала был довольно мелким. Но скоро он превратился в широкий и глубокий поток. Дерево поплыло быстрее: оно больше не бороздило по камням.

С каждой минутой течение становилось сильнее. Теперь Шура, чтобы не выпустить веревку из рук, должен был бежать по берегу.

С каждой минутой течение становилось сильнее. Теперь Шура, чтобы не выпустить веревку из рук, должен был бежать по берегу.

Стало видно устье реки, и только тут Шура с ужасом сообразил, что течение может вырвать у него веревку и дерево вместе с Лёней унесёт в озеро. На лбу у него выступил холодный пот.

— Лёня! — закричал он, — Лёня!

Веревка вырвалась у него из рук. Он забежал в воду и, два раза обернув веревку вокруг пояса, завязал ее узлом. Затем встал на четвереньки. Веревка натянулась и потащила Шуру глубже в воду, но он схватился руками за выступивший из воды камень. Дерево остановилось. Шура пополз вокруг камня, чтобы закрутить за него веревку. Веревка трещала. Шура боялся, что вот-вот она оборвется и тогда всё пропало. Но тонкий конец сосны приблизился к берегу, и Шура увидел, что Лёня, положив козлёнка себе на шею, ползет по стволу. Через минуту он был на берегу. Шура облегченно вздохнул. Теперь на сосне осталась только сумка с камнями и золотом. Через минуту дерево совсем прибило к берегу. Лёня снял сумку и топором перерубил веревку. Дерево сначала медленно двинулось вдоль берега, потом перевернулось, закружилось, выплыло на середину и понеслось, ныряя в пенистых волнах.

— Фу! — сказал Шура, вставая на ноги. — Дурак я. Надо было тебе слезть с бревна раньше, там, где ещё течение не было быстрым.

— Наплевать, ответил Лёня, — всё обошлось хорошо и говорить не о чем.

Кажется, эта передряга послужила ему на пользу: крайняя слабость и изнеможение как будто исчезли, и он выглядел несколько бодрее.

Они постояли, молча глядя на белые гребни реки и стараясь успокоиться. Потом Шура надел сумку, взял Аметиста и хотел поддержать под руку Лёню, но Лёня сказал:

— Я сам!

И они пошли.

— Вот он, наш пароход, — сказал Шура, указывая на плотик.

— А мы, Шурик, не утонем на нём?

— Ну нет, мы же управлять будем, всё равно как на лодке. Я и рулевое и гребные весла сделал.

Когда ребята оттолкнулись шестами от берега, плот закачался.

— Держись! — весело крикнул Шура, орудуя веслами. Плот понесло вдоль берега. У Лёни захватило дыхание и от радости и от страха. Но чем дальше они отплывали от устья реки, тем медленнее становилось течение. Плот теперь плыл ровно и спокойно.

— Вот так мы, спасибо нам! — весело сказал Шура.

Лёня улыбнулся: ему казалось, что через час, самое большее через два, они будут дома.

— Нас, наверное, уже не ждут, а мы явимся, как огурчики, — сказал он, смотря на Шуру заблестевшими глазами и лукаво улыбаясь.

— Угу, — коротко ответил Шура к представил, как все будут радоваться их возвращению и удивляться. Он ощупывал в сумке образцы пород и чувствовал себя гордым и счастливым.

А Лёня видел уже, как он взбегает по деревянным ступенькам крыльца, видел радостные лица папы, бабушки, тёти Гали, видел хлеб на столе, ватрушки и крынку молока. Он проглотил слюну.

«Ой, лучше не думать. Так хорошо, так хорошо! Только бы скорей, скорей!»

Ему даже казалось, что он совсем выздоровел.

Ребята плыли два, три, четыре часа, а дома всё не было. От гор по озеру протянулись вечерние тени.

— Шурик, скоро вечер, — грустно заметил Леня.

Шура ничего не ответил. Он усиленно греб, помогая течению. Крупные капли пота выступили на его выпуклом загорелом лбу. Радостные мысли о доме меркли.

Солнце стало багровым и одним краем коснулось черной полосы, появившейся на горизонте. Становилось почему-то трудно дышать.

— Будет гроза, — сказал Шура, поглядев на запад, и в его голосе Лёня уловил тревожные нотки. Он тоже посмотрел на зловещую черную полосу, за которую пряталось солнце, и перевел взгляд на берег, куда смотрел сейчас Шура. Берег был скалистый, причалить к этой отвесной каменистой скале было невозможно. Ребята молча налегли на весла. Руки дрожали от усталости, пот заливал глаза. Хотелось есть.

Солнце скрылось за тяжелой сизой тучей. Потянул ветерок. Озеро подернулось рябью, стало серым и неприветливым. Лёня тоскливо смотрел вперёд, но берег оставался неприступным.

Слабо громыхал гром. Ветер налетел сильным порывом. Накатилась волна, качнула плот и. обрызгав ребят, умчалась к берегу. Плот понесло на скалы.

— Лёня, правь дальше от берега! Разобьёт нас! — закричал Шура.

Еще налетела волна, ещё и еще. Плот занырял и помчался к берегу со страшной быстротой. У Лёни закружилась голова. Он изо всей силы навалился на рулевое весло. Шура тоже греб изо всех сил. Он ничего не помнил, ни о чём не думал, его захватило одно стремление — скорее уплыть от скалистого, грозящего смертью берега.

Ветер внезапно повернул вдоль берега, волны понесли плот на своих хребтах, как щепку.

— Лёня, правь прямо! — опять закричал Шура.

Заревел ураган, загрохотал гром. Ветер рвал на ребятах остатки рубашонок, хлестал брызгами в лицо.

Наконец пошел дождь. Озеро взбесилось. Плот трепало, как тряпку на ветру. Лёня уже не управлял им, он только держался, инстинктивно вцепившись в весло. Шура перестал грести и вытащил весла. Плот и так мчался слишком быстро, ныряя и поднимаясь на волнах.

Шура старался не терять присутствия духа. Он лёг поперёк плота параллельно жердям и вцепился в них руками. То же самое сделал Лёня.

Одной рукой Шура осторожно притянул к себе мокрого, дрожащего козлёнка и прижал его подмышкой. Теперь все силы его были направлены на то, чтобы сохранить равновесие и удержаться на плоту. Стало совсем темно, только молния, сверкая, на миг освещала грозное бушующее озеро. Рычал и грохотал гром, шумел дождь.

Шуре вспомнилась картинка: после дождя по ручью мчится и кружится щепка, а к ней прицепился крошечный жучок с зеленоватой спинкой. И они — такие же жучки на щепке, жалкие, беспомощные. Они ничего не могут сделать.

— Нет, надо что-нибудь делать. Надо себя и Лёню привязать веревкой к плоту, — вспыхнула острая мысль, но Шура не успел привести ее в исполнение. Что-то грохнуло, затрещало и ребята полетели в холодную бездну.

— Мама! — услышал Шура слабый крик сквозь рев урагана. — Ма…

И кто-то захлебнулся.

— Лёня! — послышался опять дикий крик.

«Кто это кричит?» — подумал он, но в ту же минуту на него обрушилось что-то тяжелое, и он с головой погрузился в воду. Ноги коснулись дна, он оттолкнулся и снова выскочил на поверхность.

— Леня! — опять услышал Шура захлебывающийся крик и понял, что кричит он сам. Дно то появлялось под ногами, то опять куда-то исчезало, и Шура беспорядочно забился в волнах, чувствуя, что слабеет, гибнет…

Снова послышался слабый крик, сверкнула молния, и впереди в волнах Шура увидел черный предмет. Это Леня погибал и звал его на помощь. Ужас, слабость, страх — все куда-то исчезло. Шуру охватила бешеная злоба к кому-то. Мускулы налились силой. Он стал в безудержном гневе бить руками и ногами по черным яростным волнам, словно хотел разбить их, сокрушить, уничтожить.

При мгновенном свете молнии он увидел направо песок и гальки.

— Леня! Бер…

Волна накрыла его с головой, он вынырнул и кончил фразу:

— Берег!

Но Лёни больше не было видно. Новая волна захлестнула Шуру. Он поплыл, работая под водой руками и ногами. И когда вынырнул, совсем близко от себя увидел голову Лёни. Еще усилие — и он цепко схватил товарища за волосы. Одна за другой налетали разъяренные волны, пытаясь вырвать у него Лёню. Они то взбрасывали ребят на свои хребты, то со страшной силой кидали в бездну. Шура колотил волны правой рукой, ногами, нырял, поднимался на гребни волн, но Лёню не бросил. Он сжимал его волосы всё крепче, всё злее, как будто во всем был виноват Лёня. Но вот нога ударилась обо что-то твердое и Шура стал на песок.

Схватив поперёк неподвижное Лёнино тело, он потащил его к берегу. Волны злобно окатывали его, старались сбить с ног, утащить назад, в озеро, но он все-таки выбрался на берег.

Грохотал гром. Беспрестанно сверкала молния. Бесилось озеро. Лил дождь. А на берегу, весь дрожа от возбуждения, стоял маленький человечек. Он грозил кулаком разбушевавшейся стихии и угрожающе кричал:

— Погоди, гадина! Погоди!

Пнул босой ногой подкатившуюся волну и плюнул. Волна, свирепо шипя, отползла назад, словно мерзкое, злое чудовище.

У ног лежал Лёня. Шура наклонился над ним, заслонил его лицо от потоков дождя своим телом и стал поднимать и опускать ему руки, делая искусственное дыхание.

Через несколько минут Лёня вздохнул и изо рта у него полилась вода. Шура быстро перевернул его на бок, чтобы он не захлебнулся, прижался грудью, обнял его, дышал ему в лицо, стараясь согреть своим дыханием.

— Лёня, голубчик, слышишь, ты слышишь? — повторял он.

Лёня открыл глаза. Трепещет и дрожит свет молнии, — больно смотреть. Шурин голос доносится откуда-то издалека.

— Лёня, берег это, слышишь?

И в первый раз в жизни Шура поцеловал холодные посиневшие губы своего друга.

Лёня пришел в себя. Дождь почти перестал, гром гремел в стороне, молния сверкала реже, только по-прежнему бушевало озеро.

— А Аметист? — тихо спросил Лёня, приподнимаясь.

— Аметист? — растерянно переспросил Шура и замолчал. Он только сейчас вспомнил о козлёнке.

— Аметиста нет, — прошептал он и горький клубок подкатился к его горлу.

— Он кричал, я слышал, — сказал Леня и, упав головой на мокрый песок, горько зарыдал. Шура грозил кому-то кулаком, его губы шептали угрозы, а по щекам текли слёзы, мешаясь с каплями дождя, но он этого не замечал.

Ребята чувствовали страшную усталость и начинали дрожать от холода.

— Пойдём куда-нибудь, — сказал Шура, — а то замерзнем.

Вдруг при свете молнии он заметил в воде у самого берега что-то черное. Шура подбежал ближе. Это оказалась жердь от плота, та самая, к которой была привязана сумка с образцами минералов. Волны, налетая, бросали из стороны в сторону свободный конец жерди, но привязанная к ней тяжелая сумка удерживала ее у берега.

Шура был настолько измучен, что даже не удивился, не обрадовался, а просто отвязал сумку и закинул её за спину.

Упрямо наклонив голову, он шагал по песку, крепко сжимая руку товарища. Ребят охватила густая тьма, лишь изредка разрываемая молнией, но они так много испытали опасностей, что уже ничего не боялись. Они шля, не зная, куда идут, шли потому, что сидеть было слишком холодно.

Вдруг во тьме мелькнул огонек. Шура остановился и, прижав Лёнину руку к своей груди, прошептал:

— Ты видел?

— Огонёк, — ответил Лёня тоже топотом.

Огонёк опять появился и ласково подмигнул ребятам.

— Огонёк, огонёк… Лёня! — задыхаясь, шептал Шура.

— Огонёк… — как зачарованный, повторял Лёня.

Крепко ухватившись друг за друга, ребята медленно пошли на огонёк, не сводя с него глаз.

В КОМНАТЕ было пять человек. На столе шумел самовар, но почти никто не прикасался к еде. Все сидели хмурые и молчаливые.

За окном бушевала гроза. Глухо ревели волны, ударяясь о песчаный берег. То и дело вспыхивала молния.

Часа два назад отец Лёни Василий Алексеевич, Миша и дядя Костя вернулись с поисков ребят. Искали их уже восемь дней. Исходили все горы на тридцать километров кругом, но ребята, как сквозь землю провалились.

Бабушка Лёни, худенькая, маленькая старушка, украдкой утирала фартуком слёзы. Дедушка, когда грохотал гром, поднимал руку, чтобы перекреститься, но тотчас же опускал её. Трое мужчин сидели хмурые и молчаливые. Тётя Галя лежала в своей комнате на кровати, прислушивалась к разыгравшейся буре, думала о ребятишках и часто сморкалась в полотенце.

— Ох. какая гроза! — сказала бабушка. — Где-то теперь наши голубчики…

Она всхлипнула. Дедушка сердито посмотрел на неё.

— Грозы и грозы, чуть не каждый день, — хрипло сказал дядя Костя.

Миша подошёл к черному окну. При вспышках молнии было видно, как бушует гневное озеро. Миша подумал о том, что ребят, наверное, уже нет в живых, и ему стало жутко и невыносимо тяжело, как будто в комнате в самом деле был покойник.

Вдруг под окнами послышались какие-то звуки, словно кто-то тихо, тихо говорил. Потом что-то стукнуло. Все прислушались: лица вытянулись, глаза округлились. Теперь ясно слышен был топот ног на крыльце.

У всех разом вспыхнула одна и та же мысль, но никто её не высказал, боясь обмануться.

В дверь робко постучали. Радостно завизжал Гектор. Сомневаться дальше было нельзя.

— Ах, батюшки мои! — ахнула бабушка. Она поднялась со стула и опять села, всплеснув руками. Мужчины, толкаясь в дверях, все сразу бросились в сени. Из другой комнаты выбежала Галя. Она остановилась в дверях и, прижимая голые руки к груди, всё повторяла:

— Неужели они? Неужели они?

Через несколько секунд в комнату ввалились ребята, мокрые, грязные, оборванные.

— Вот и мы, — сказал Шура, щурясь от света лампы, и улыбнулся посиневшими губами. — Я тебе говорил, что это наш дом, — добавил он, обращаясь к Лёне.

— Вот и мы, — сказал Шура, щурясь от света лампы и улыбнулся посиневшими губами.

Лёня тоже улыбнулся. Улыбка на его иссиня-бледном, измученном личике была жалкой и страшной. Бабушка всплеснула руками и громко заплакала.

Что было дальше, ребята затруднились бы передать: все обнимали их, упрекали в чем-то, расспрашивали. Бабушка стаскивала с них мокрые лохмотья, кричала Гале:

— Неси что-нибудь тёплое: испростудились все!

— Ах вы, черти! А мы вас искали, мы вас искали! — радостно говорил Миша.

— Да где вы были? Где были? — приставал дядя Костя.

— Там… — Шура неопределённо махнул рукой.

Ребятам казалось, что комната плавно, как лодка в хорошую погоду, покачивается, лампа ласково подмигивает, и они не знали, — то ли стоят на полу, то ли плывут куда-то. Лёня заметил, что с Шуриных лохмотьев на чистый блестящий пол течёт вода и все хотел сказать ему об этом, но почему-то не мог. И было не то очень весело, не то хотелось плакать, а, может быть, спать.

— Выдрать вас надо! Ушли, никому не сказали, — кричал папа, но Лёня видел, что он не сердится. Потом Лёня увидел, как Шура шагнул к столу, молча взял с тарелки горсть жареной картошки и, ни на кого не глядя, стал торопливо жевать. Лёня сам не заметил, как у него в руках тоже оказался кусок хлеба. Он с жадностью кусал его. Подумал, что такая жадность неприлична, но остановиться не мог.

Бабушка опять всплеснула руками и заплакала ещё громче.

— Бедненькие вы мои, проголодались-то как!

Дедушка то садился на стул, то пересаживался на другой и всё повторял:

— Ну и ну! Ну и ну!

Галя увела ребят в свою комнату и заставила переодеться. Через несколько минут они в чистом белье сидели на печке и ели что-то вкусное, а что — разбирать было некогда. Все стояли около, смотрели на них, задрав головы, и расспрашивали. Ребята только молча кивали головами.

— Да погодите вы, дайте им поесть, — сердилась бабушка, а через секунду сама спрашивала:

— Да что же вы, голубчики, там ели-то?

— Хватит, — сказал Василий Алексеевич, — с голодухи много есть вредно.

У ребят отобрали еду. Прожевав последний кусок, Лёня грустно сказал:

— А у нас Аметист утонул…

— Кто? — спросили все враз.

— Об этом не надо, — сказал Шура, нахмурившись. Лёня вздохнул и посмотрел на лампу. Огонь замигал и прищурился и от него протянулись длинные, тонкие лучики, а лица у папы и бабушки стали крошечными. Больше не хотелось ни говорить, ни шевелиться. Лёня медленно повалился на бок, невнятно пробормотал что-то и уснул.

— Галя, неси-ка подушку, положи ему под голову, — сказала бабушка.

— А где моя сумка? — возбужденно спросил вдруг Шура.

— Вот твоя сумка. Что-то в ней тяжелое.

Миша подал ему сумку. Шура долго развязывал её ослабевшими, непослушными пальцами. Все, молча, с любопытством смотрели.

— Дай я развяжу! — не утерпела Галя.

— Я сам, — коротко сказал Шура, и, наконец, развязал сумку. Он порылся в ней, достал мокрый узелок и развернул его на коленях. Между комочками серой и рваной тряпки сверкнули драгоценные камни.

— Смотрите, что они принесли-то, — сказала Галя, вытягивая шею.

— Вот это да! — воскликнул дядя Костя и одновременно с Мишей протянул руку к сокровищам.

— Это тебе, Галя, — сказал Шура, подавая ей крупный фиолетовый аметист, прелестный сапфир и зеленый изумруд.

— Смотрите, да у них золото! Вот черти, да где вы взяли? — заволновался дядя Костя.

— Нашли. И россыпи, и жилу. А это вот руда вольфрама. Ух, сколько там всего!

У Шуры блестели глаза, лихорадочно горели уши и щеки. Говорил он быстро, возбуждённо, но голос был слабый и хрипловатый.

— Возьмите все и смотрите. Мы там много нашли.

Мужчины положили сумку на стол и при свете лампы стали рассматривать найденные ребятами богатства.

— Надо полагать, что это осмистый иридий. Где вы его нашли? — закричал дядя Костя, оборачиваясь к печке, но Шура уже мирно спал, положив голову на ноги Лёни.

ДЯДЯ Костя и Миша забрали найденные ребятами золото и образцы пород и уехали в Барнаул. Они говорили, что находки ценные и что ребят, конечно, премируют велосипедами.

Ребята возвратились с Василием Алексеевичем домой, в Сосновку.

Сначала ребята с нетерпением ждали известий из Барнаула. Они любили помечтать вслух, когда оставались вдвоем, о велосипедах, о том, какие запасы золота окажутся и что будут делать из вольфрама и осмия. Но писем из Барнаула не было, и ребята перестали ждать, увлеченные интересной игрой. Игра с неделю называлась «Экспедиция на Алтай», потом превратилась в «Экспедицию на Урал». Экспедиционная партия состояла из пионерского звена «Спартак», вожатым которого был Шура. В звене было четыре мальчика и две девочки.

Ранним утром ребята уходили или в Сухой Лог, или на берег протоки. Крутой высокий берег был изрыт стрижиными гнездами и изрезан оврагами. Ребята с огромным удовольствием лазали по крутым глинистым берегам, даже в проливной дождь. И чем неприступнее был склон, тем интереснее было на него забраться.

Но с неменьшим удовольствием они путешествовали по карте, разостлав её прямо на траве.

Но с неменьшим удовольствием они путешествовали по карте, разостлав её прямо на траве.

Никогда ребята с таким удовольствием не изучали географию, как теперь. Каждый из них мечтал в будущем стать начальником настоящей экспедиции, исследователем, путешественником, и они водили по карте измазанными в глине пальцами, намечая себе маршруты. Они знали теперь все месторождения золота, медного колчедана, магнитного железняка, знали, где добываются апатиты и для чего они нужны, что добывается в Караганде и на Урале, как образовались различные горные породы, как отличить кубики черного колчедана от золота и многое другое. Они старались приобрести или сделать сами всё, что полагается иметь научной экспедиции: карты, справочники, компас, барометр.

На будущее лето ребята собирались всем звеном сделать куда-нибудь экскурсию, а сейчас набирались знаний и опыта.

С первого сентября начались занятия в школе и увлекательная игра, превратясь в серьёзное дело, была перенесена в школу: ребята организовали кружок по изучению геологии и минералогии. Учительница географии стала замечать, что по некоторым разделам географии ребята знают даже больше, чем полагается по программе.

Однажды, перед Октябрьскими днями, в большую перемену вожатый Коля сказал Шуре:

— Иди, Шурик, к директору в кабинет, зовут тебя.

У Шуры неприятно стукнуло сердце: он вспомнил «бой с фашистами», который устроил вчера во дворе школы. Результатом «боя» было разбитое окно в нижнем этаже. Вспомнил другие свои «грехи» и нехотя побрёл по коридору, стараясь догадаться, о чем будет с ним говорить директор.

За большим письменным столом сидели директор школы Геннадий Васильевич и секретарь райкома комсомола, напротив на стуле — Лёня Вязников, Шурин помощник и сообщник во всех затеях и шалостях.

Лёня быстро взглянул на Шуру и опустил глаза, и Шуре этот взгляд сказал: «Попались мы, брат, с тобой!».

— Садись, Шурик! — ласково пригласил директор и разгладил лежащую перед ним бумажку.

Шура исподлобья взглянул на бумагу и сел.

— Что у тебя с глазом? — осведомился директор.

Под глазом у Шуры был синяк: вчера кто-то ловко попал ему туго скатанным снежком.

— В темноте о столб ушиб, — угрюмо сказал Шура, глядя себе в колени, и покраснел. «Вру, как трус и мерзавец» — с досадой подумал он.

Шура редко лгал, а когда лгал, то ему становилось скверно и он злился на себя.

— Надо быть осторожнее. А нам вот пишут, что в нашей школе есть смелые разведчики, — продолжал директор.

— Мы в борьбу с фашистами играли, — пробурчал Шура.

Директор недоуменно приподнял брови:

— Играли?

Помолчав, он продолжил:

— Нам пишут из Барнаула, что вы с Лёней летом были на Алтае и нашли там богатейшие россыпи золота, самородки, месторождения вольфрамита и осмистого иридия.

Шура, блеснув глазами, быстро взглянул на директора, потом на Лёню, Леня смотрел на Геннадия Васильевича, приоткрыв рот, и на месте щербины Шура увидел два зуба. Они были прозрачно-голубые и меньше своих соседей.

Шура вспомнил Аметиста, волков, подземную пещеру, золото, страшное бурное озеро, и ему показалось, что все это было страшно давно. Он светло и открыто посмотрел на директора.

— Это мы давно ездили, — сказал он и, мельком взглянув на Леню, подумал: «Вот уж у Лёни зубы выросли».

Директор и секретарь стали их расспрашивать о том, где и как они нашли золото, вольфрамит, осмистый иридий.

Шура рассказывал охотно, но немногословно.

Прозвенел звонок, и директор отпустил ребят.

— Зачем это он нас расспрашивал? — шепотом спросил Леня, когда они вы шли в коридор.

— Видишь, письмо о нас из Барнаула пришло, — сказал Шура, блестя глазами и оглядываясь на дверь. У него вновь вспыхнула надежда, что они получат велосипеды, но он ничего не сказал Лёне, боясь обмануться.

Теперь Шура каждое утро шел в школу с затаенной надеждой получить какие-либо вести из Барнаула. Так прошло три дня. Затем качалась подготовка к Октябрьским дням, и думать о чем-нибудь другом стало некогда.

СЕДЬМОГО ноября Шура проснулся рано. В комната было темно, но через неплотно притворенную дверь проникал слабый свет, а из кухни доносились приглушенные голоса матери и Лиды. Шура встал и на цыпочках вышел в соседнюю комнату. Здесь горела маленькая лампочка под зеленым абажуром. От этого в комнате был зеленый полумрак. Что-то таинственное и волнующее было и в этом зеленоватом свете, и в кружевных шторах, спускавшихся до полу, и во всем праздничном убранстве комнаты, и в том, что Лида и мама встали сегодня очень рано и шептались на кухне. Было очень приятно сознавать, что наступает большой праздник и всё так торжественно и хорошо.

Босому на полу стоять стало холодно. Он опять на цыпочках вернулся в теплую постель и натянул одеяло до подбородка. С наслаждением потянулся и снова уснул.

Когда проснулся второй раз, было уже светло. Голоса Лиды и Нади доносились из общей комнаты. Шура вспомнил, что сегодня школьников будут катать на автомобиле, и заторопился.

На стуле возле постели он нашел приготовленные матерью новые наволочки, свежую простыню, светло-зеленое одеяло и тщательно убрал постель. Затем отошел в сторону и, склонив голову на бок, критическим взглядом осмотрел свою работу. Всё было в порядке, только на спинке стула что-то висело. Это оказалась белая шелковая рубашка в синюю полоску с пуговицами на обшлагах и черный новый костюм. Шура давно хотел иметь такую рубашку с пуговицами на обшлагах. Стало ещё приятнее. Он взял полотенце и пошел в кухню умываться.

В общей комнате было светло и празднично от белоснежной скатерти, чисто выбеленных стен, расставленных повсюду цветов и сиявшего на столе самовара.

— Шура! — крикнула Надя, — Какие больше любишь, ореховые или барбарисовые?

И она показала ему две конфеты в цветных бумажках.

На кухне вкусно пахло жареным гусем и печеньем. Шура умылся, надел шелковую рубашку и украдкой посмотрел в зеркало, как лежит воротник и какой вид имеют руки в обшлагах с пуговицами.

В общей комнате уже садились за стол. Все были нарядные, особенно Надя — в белом платье с голубым поясом, с голубым бантом в волосах, и Лида в золотисто-коричневом шелковом платье, отделанном мехом.

После завтрака за Шурой зашли товарищи и все отправились в школу. Улицы Сосновки, несмотря на пасмурную погоду, были весёлыми, праздничными. Везде трепетали от теплого, влажного ветерка красные крылья флагов и горели алые полотнища с белыми буквами лозунгов.

Навстречу несся грузовик, украшенный флагами, сосновыми ветками и до отказа набитый веселой, шумной детворой. Ребятишки пели, размахивали красными флажками и кричали ура.

Шура заблестевшими глазами посмотрел вслед автомобилю и побежал вместе с товарищами к школе — занимать очередь.

Катались на автомобиле, пели песни на площади, слушали речи, а когда все кончилось, Шура, Лёня и еще два мальчика отправились в Сухой Лог. Снег там был глубокий и путешествовать по нему было особенно интересно. Ребята так увлеклись игрой, что не заметили, как наступили сумерки. Заторопились домой: нужно было подготовиться к школьному вечеру.

Дома Шура обнаружил, что, лазая по снегу, он замочил брюки выше колен. Это было неприятно. В мокрых брюках идти на вечер неловко, кроме того, если увидит мать, то она огорчится, станет говорить жалобные слова, а этого больше всего боялся Шура. Он старался как-нибудь привести брюки в порядок, разглаживая их ладонями.

В комнату вошла Лида. Шура выпрямился и воровато спрятал руки за спину, стараясь принять невинный и беспечный вид. Однако, сестру было трудно обмануть.

— Ты что? — спросила она.

Шуре пришлось рассказать о своей беде.

— Как же ты теперь пойдешь на вечер в мокрых брюках?

— Я не знаю, — уныло ответил Шура, но унылость была только хитростью: он знал, что Лида что-нибудь придумает. И Лида придумала. Через полчаса Шура сидел у стола и смотрел, как от его брюк, по которым Лида водила горячим утюгом, идёт пар.

Из-за брюк Шура опоздал на вечер. Когда он вошёл в ярко освещенный огромный зал, набитый школьниками и гостями, торжественное заседание уже началось. За столом, покрытым красной материей, сидели учителя и ребята. Между ними был Лёня. Комсорг Павлуша делал доклад. Шура примостился на заднюю скамейку и стал рассматривать, как украшена сцена. Кто-то сзади притронулся к его плечу. Шура оглянулся. К нему наклонился вожатый и топотом сказал:

— Тебя в президиум выбрали, а ты опоздал. Пойдем, через сцену пройдешь на свое место.

Шура немного удивился, почему это его в президиум выбрали, однако, это ему понравилось и он почувствовал себя значительным человеком.

На сцене сам директор пододвинул ему стул и посадил рядом с собой. Шура искоса взглянул на Лёню и увидел, что Лёня тоже украдкой посматривает на него. Они улыбнулись друг другу. Шура незаметно за спиной Василия Алексеевича протянул руку и дернул Лёню за рукав. Лёня вытянул ногу под столом, поводил ею и, отыскав ногу товарища, придавил ее. Шура невольно разулыбался и тихонько пнул Лёню. Они так увлеклись, что не слышали докладчика.

Вдруг Шура почувствовал, что на него смотрят. Он оглянулся кругом: директор и сотни глаз из зала в самом деле смотрели на Шуру. Многие улыбались. Шура подумал, что они заметили его шалости. Он покраснел и поспешил сделать серьезное лицо. Лёня тоже сидел красный и смущенно улыбался. Вдруг Шура услышал свое имя. Докладчик говорил о нем:

— Шура Радченко и Лёня Вязников показали образцы мужества, стойкости и упорства в достижении цели. Я не сомневаюсь, что среди вас, ребята, немало таких, которые в будущем станут смелыми исследователями, отважными пилотами, талантливыми изобретателями и учеными. В нашей стране молодежь замечательна своими способностями и талантами, и это потому, что её жизнь замечательна, потому, что она имеет возможность беспрепятственно развивать свои дарования. Шура и Лёня не только смелые исследователи, но и хорошие ученики, они за эту четверть по всем предметам имеют отличные отметки. Они не только хорошие ученики, но отличные товарищи, друзья. Мы знаем из рассказов Василия Алексеевича, что они не раз друг для друга рисковали своей жизнью. А дружба, ребята, — это великое дело. Мы умеем ценить и уважать смелость, мужество, настойчивость. Умеем ценить дружбу, глубоко товарищеские отношения людей друг к другу. Бюро райкома комсомола оценило заслуги наших маленьких героев и премирует их часами.

Взволнованно и задорно грянула музыка. Стены, казалось, задрожали от аплодисментов. Встал секретарь райкома. У него в руке блеснули маленькие карманные часики. У Шуры перед глазами все закачалось. Лица улыбались и медленно плыли ему навстречу. В руках у него очутились часики, крышка их была холодноватой, а стрелка бегала, шевелилась и циферблат улыбался. Откуда-то издалека до него донесся Павлушин голос:

— Директор школы премирует Радченко и Вязникова велосипедами.

Опять заиграла музыка, опять рассыпались аплодисменты и Шура увидел, как на сцену, сверкая спицами при свете ламп, выкатились один за другим два велосипеда. Лёня тихонько ахнул. Директор встал. Шура тоже машинально встал. Геннадий Васильевич подвёл к Шуре велосипед и что-то сказал, но нельзя было ничего расслышать: в зале кричали ура, гремела музыка. Директор улыбнулся и передал Шуре велосипед.

«Вот она какая!» — подумал Шура, жадно осматривая красавицу-машину.

— Краевой геолого-разведочный трест премирует Шуру и Лёню поездкой в Артек, — донёсся до слуха Шуры чей-то голос, и опять его оглушили крики, музыка, аплодисменты.

«Если бы сейчас лето было, вот бы хорошо!» — горячо дыша, думал Шура, не сводя глаз с велосипеда.

Внезапно стало тихо, очень тихо. Он поднял голову: весь зал и все, кто был на сцене, смотрели на него и Лёню и ждали чего-то. Шура догадался, что ждут ответного слова. Но слов никаких на языке не было и мыслей в голове — тоже, хотя бы самых пустяковых. Так-таки никаких! Он машинально покачал на ладони часики и посмотрел себе под ноги, но слова не приходили. В первом раду кто-то сказал:

— Растерялись ребятишки.

Шуре стало немножко стыдно: «Как растерялись? Ничего подобного, ничуть!» Он оглянулся, отыскивая глазами Лёню. Лёня смущённо стоял на краю сцены, неловко зажав в кулаке часы, другой рукой придерживая велосипед.

«А у Лени зубы-то уже выросли», — почему-то подумал Шура и сейчас же в голове мелькнула другая мысль. «Пожалуй, наши велосипеды лучше, чем у избача». Вспомнил, что нужно говорить, что его ждут, но слов все-таки не было. Морща лоб, он опять посмотрел под ноги, потом на потолок, обвел глазами стены. «Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство!» — прочитал он слова лозунга, висевшего на стене. Этот лозунг он писал сам третьего дня, но только сейчас по-настоящему понял смысл его слов. Шура кашлянул и сказал очень тихо, но слышно было всем: в зале наступила абсолютная тишина.

— Спасибо за счастливое детство. От своего имени и от имени Лёньки… Лёни Вязникова, — поправился он и оглянулся на товарища: — говорю спасибо за всё и Геннадию Васильевичу, и райкому комсомола, и всем. — Он неопределённо кивнул головой. — Всем спасибо и за велосипеды, и за часы, и за Артек, и за всё.

Шура остановился, нс зная, что сказать ещё. Ему казалось, что он не сказал самого главного. Вспомнил, что говорил в прошлом году, когда его премировали за отличную учёбу, поспешно добавил:

— Обещаем во второй четверти учиться на отлично!

И опять показалось, что самое главное не сказано. Но зал закачался от криков, музыки и аплодисментов. Хлопали очень долго.

Шура совсем оправился, он взглянул на директора и дернул Лёню за рубашку.

— Пойдем!

Он покатил свой велосипед за кулисы. Лёня последовал за ним.

— Смотри, какие шины. — сказал Шура и нежно погладил шину ладонью. — Когда же только лето будет! — со страстным нетерпением добавил он.

— Вы что же тут спрятались? Идите в зал, сейчас художественная часть начнётся, — сказал вожатый Коля, подойдя к ребятам. Они покорно пошли и хотели тащить за собой велосипеды, но вожатый, улыбаясь, остановил их:

— Оставьте здесь, никто их не тронет.

Ребята покорились и пошли в зал. На передней скамейке им освободили места. Погасили лампы и занавес медленно раздвинулся. Яркий голубоватый свет залил красивую группу школьников в костюмах разных национальностей.

Василий Алексеевич взмахнул смычком, и хлынула песня:

Звуки разливались всё шире, поднимались все выше, и Шура словно поднимался вместе с ними, и сердце у него замирало. Вспомнилось горное озеро на Алтае, возле которого жили они с Лёней в пещере, красивая долина, заросшая кустами багульника и яркими пестрыми цветами…

поет хор, и Шуре кажется, что это о нём, что это он проходит по стране, как хозяин, щурясь от горячего яркого солнца. Он огромный, он всё видит, всё знает и всё может. Что-то горячее вливается в его грудь. Он смотрит на Лёню, но Лёня не сводит глаз с бегающей стрелки часов.

Занавес закрылся, вспыхнули лампы. Все застучали стульями, вставая с мест. Шуру и Лёню окружили товарищи. Подошла Лида и, пожав им руки, как взрослым, серьёзно сказала:

— Поздравляю! Это вам от меня…

Она подала кулёк с шоколадными конфетами.

— Только, смотрите, не зазнавайтесь. Зазнаются лишь дураки.

Лида сдвинула тонкие атласные брови и погрозила пальцем.

Лёня развернул конфетку, положил её в рот, потом спохватился и, густо покраснев, протянул кулёк товарищам:

— Берите, ребята!

Руки потянулись к кульку.

— Шурик, мы отдадим ребятам конфеты? У нас и так всего много. Правда? — сказал Лёня.

— Правда, — ответил Шура. — Ешьте, ребята!

Ему сейчас ничего не было жалко. Если бы даже пришлось отдать часы, велосипед, он нисколько не пожалел бы. Может быть, после пожалел бы, а сейчас — ни чуточки! Дело было не в часах, не в велосипеде, а в чем-то другом, чего он не умел назвать.

Пока товарищи делили конфеты, антракт кончился, стали занимать места. Шура сделал Лёне знак, и они выскользнули в коридор. Молча добежали до своего любимого уголка в узеньком коридорчике, который вел к заколоченной двери, и сели на чистые, блестящие ступеньки. Лёня чувствовал себя утомленным шумным вниманием публики. Шура был возбужден. Им хотелось побыть одним, поговорить о своих делах и по. делиться впечатлениями. Оба вынули часы и стали их рассматривать.

— У папиных часов стрелки черные и точки черные, а у моих золотые. Ну-ка, у твоих какие? — спросил Лёня и заглянул на Шурины часики.

— Ну-ка, у твоих крышка туго открывается? — в свою очередь спросил Шура и открыл крышку Лёниных часов.

— У моих туже.

— У меня тоже туго, — сказал Лёня и с удовольствием щелкнул крышкой, — А ты, Шура, поедешь в Артек?

— А как же! — живо отозвался Шура.

Закрыв глаза, он представил себе море. Оно искрилось, по нему бегали быстрые золотые змейки. Оно было немного похоже на Телецкое озеро и немного — на море из кинокартины.

— В море будем купаться, — сказал Шура.

Леня вздохнул.

— Уй-юй-юй! Сколько нам всего надавали, и ещё в Артек!

— В Москве побываем! — сказал Шура, и ему вспомнилось стихотворение из старой растрепанной книжки:

— Москва — древний город, и там Сталин живёт, — помолчав, сказал Шура.

Лёня опять вздохнул и, заглядывая в глаза Шуре, спросил:

— Шурик, а как ты думаешь, это они правильно?

— Что? — не понял Шура.

— Ну вот правда, что мы такие, как они про нас говорили, и правда, что стоило нас премировать? Может быть, они все это за зря, может все преувеличили, тогда это стыдно. Правда?

Странная горячность и волнение чувствовались в голосе мальчика.

Шура посмотрел на него, приподняв брови, и ласково, как тогда на Алтае в трудную минуту, сказал:

— Лёня, глупыш! Ведь мы правда нашли золото и вольфрамит, и осмистый иридий тоже, а ведь это все ценное. И нам, ведь, трудно было. Правда, трудно?

— Правда, — сказал Лёня. — И есть было нечего, и волки чуть не разорвали, и медведь чуть не задрал, и в озере чуть не утонули, и в пещере ты чуть не погиб… Уй-юй-юй! Как трудно!..

— Ну, вот видишь, а мы не боялись.

— Я боялся, — добросовестно сознался Лёня.

— Ну да, и я иногда боялся, но ведь мы не бросили всё и дело довели до конца.

— Это верно, — оживился Лёня. — Уй-юй-юй, до чего хорошо! Шурик, а как же теперь с экскурсией?

— Лёня, мы потом всё, всё обдумаем, что будем делать. Ты согласен со мной делать большое дело? — горячим шепотом спросил Шура. Лёня кивнул головой.

— Пойдём, Шурик, за сцену велосипеды смотреть, — предложил он.

— Пойдём, — согласился Шура.

Они встали и, взявшись за руки, побежали к залу, откуда всё громче доносились бурные, зовущие звуки музыки.