На Самарианских холмах, с которых открывался вид на равнину Шарон, в предрассветной темноте тихо стояли четверо мужчин. Они могли видеть яркие огни международного аэропорта Лидды, находившегося от них на расстоянии почти девяти километров. Позади Лидды туманно светились огни Тель-Авива и Герцлии, а еще дальше в водах Средиземного моря отражался свет заходящей луны.

То место, где они сейчас стояли, до Шестидневной войны считалось территорией Иордании. В 1967 году Самарианские холмы представляли собой стратегическую позицию, возвышавшуюся почти на полкилометра над равниной Шарон и вклинивавшуюся в демаркационную линию 1948 года. В 1967 году это была самая близкая к аэропорту Лидды военная позиция Иордании. Отсюда иорданские орудия и минометы успели сделать несколько выстрелов по аэропорту, прежде чем боевая авиация Израиля подавила их. Арабский легион отошел с этой позиции, как, впрочем, и со всех остальных на Западном берегу реки Иордан. Сейчас здесь не наблюдалось никаких очевидных признаков присутствия военной техники. Исчезли доты, разделяемые полосой «ничьей» земли, исчезли километры колючей проволоки. Но главное — исчезли израильские пограничные патрули.

Однако в 1967 году Арабский легион при отступлении оставил здесь некоторое вооружение и личный состав для его обслуживания. Вооружение состояло из трех 120-мм минометов с боеприпасами, а личным составом являлись эти четверо палестинцев, в прошлом бойцы палестинского вспомогательного корпуса, приданного Арабскому легиону. Тогда они были молодыми парнями. Их оставили при отступлении с задачей ждать дальнейших приказов. Старая военная хитрость — оставлять при отступлении людей и оружие. Все современные армии при отступлении прибегали к подобной хитрости в надежде, что оставленные на вражеской территории оружие и законспирированные люди окажут им помощь, когда они снова перейдут в наступление.

Все четверо палестинцев были жителями близлежащей деревни Бадрис, оккупированной Израилем, и уже свыше двенадцати лет они вели нормальный, мирный образ жизни. По правде говоря, они уже и забыли о минометах, и только полученное недавно послание напомнило им о клятве, которую они дали много лет назад. Их очень удивило, что подобное послание пришло накануне мирной конференции, но было ясно, что именно мирная конференция и является главной причиной того, что о них вспомнили. Люди, управлявшие их жизнями на расстоянии, не хотели мира. И не было никакой возможности не выполнить приказ. Они являлись бойцами невидимой армии и были обязаны выполнять приказы точно так же, как если бы носили военную форму и стояли в парадном строю.

Мужчины опустились на колени среди сосен и принялись разгребать руками мягкую, рыхлую почву, пока не отыскали большой пластиковый мешок. В мешке хранились двенадцать мин для 120-мм миномета, упакованных в картонные коробки. Они смахнули с мешка песок и сосновые иголки и уселись на землю, прислонившись спинами к стволам деревьев. Небо начало светлеть, запели птицы.

Один из палестинцев — Сабах Хаббани — поднялся с земли, прошел на гребень холма и посмотрел вниз на равнину. Если немного повезет и если Аллах пошлет им восточный ветер, мины смогут достичь аэропорта. Им удастся выпустить по главному зданию аэропорта и по стоянке самолетов шесть бризантных и шесть фосфорных мин.

И, словно в ответ на его мысли, в спину ему ударил порыв жаркого ветра. Сосны закачались, издавая запах смолы. Это налетел хамсин[3].

Абдель Маджид Джабари сидел за столиком, уставившись на чашку кофе по-турецки, в который было добавлено немного араки.

— Должен тебе сказать, что я ужасно испугался. Чуть не застрелил сотрудника службы безопасности.

Мириам Бернштейн кивнула. Все ужасно нервничали, вроде бы надо было радоваться, но не покидали дурные предчувствия.

— Это моя вина. Я должна была предусмотреть подобную ситуацию.

Джабари вскинул руку.

— Не бери в голову. Палестинские террористы повсюду, но на самом деле их осталось не так уж много.

— А много ли их нужно, чтобы убить тебя? Ты особенно должен остерегаться, они действительно охотятся за тобой. — Мириам взглянула на Джабари. — Тебе, наверное, очень трудно. Чужой человек на чужой земле.

Джабари еще не отошел от утреннего инцидента.

— А я не чужой, я здесь родился, — подчеркнуто произнес он. — А ты нет, — добавил Джабари и тут же пожалел о своем замечании. Он дружелюбно улыбнулся и сказал по-арабски: — Если твои дела перемешались с их делами, то, значит, они твои братья.

Мириам вспомнила другую арабскую поговорку.

— Я пришел на то место, где родился, и крикнул: «Друзья моей юности, где они?» И эхо ответило мне: «Где они?» — Она немного помолчала, потом продолжила: — Мне кажется, это подходит для нас обоих. Сейчас эта земля не более твоя, Абдель, чем была моя, когда я высадилась на этот берег. Одни бездомные люди выгоняли других несчастных бездомных людей. Это было чертовски… жестоко.

Джабари видел, что настроение у Мириам может вот-вот испортиться.

— Если отбросить политику и географию, Мириам, и посмотреть с точки зрения культуры, то у арабов и евреев много общего. И мне кажется, что они наконец-то осознали это. На иврите вы… мы говорим «шалом алейхом», что значит «мира тебе». А на арабском мы говорим «салям алейкум», и фразы эти настолько близки, насколько мы сейчас подошли к миру.

Мириам Бернштейн налила себе в стакан араки.

— Алейхом шалом, и тебе мира. — Она выпила, почувствовав, как арака обожгла ей желудок.

За завтраком они говорили о том, что может произойти в Нью-Йорке. Мириам нравилось говорить с Джабари. Ее настораживала встреча с арабами лицом к лицу за столом переговоров на конференции ООН, и разговор с Джабари был для нее хорошей подготовкой. Мириам понимала, что Джабари уже тридцать лет рассуждает не как араб, он предан Израилю, и все же, если существует такое понятие, как дух нации, то, возможно, Абдель Джабари отражал его.

Джабари внимательно смотрел на нее, слушая хрипловатый голос, который временами звучал устало, а большей частью чувственно. За эти годы он постепенно узнал всю историю ее жизни, точно так же, как и Мириам узнала историю его жизни. Они оба знали, что значит быть скитальцами, а теперь оба занимали высокое положение в обществе, в их власти было изменять историю в лучшую или в худшую сторону.

Мириам Бернштейн являлась типичным продуктом разрушенной в результате войны Европы. Передовые части Красной Армии обнаружили ее в концентрационном лагере, назначение которого было таким же непонятным, как и его название, хотя в памяти Мириам и сохранились слова «медицинский экспериментальный». Она помнила, что когда-то у нее были родители и младшая сестренка и что она была еврейкой. Мириам немного говорила по-немецки, наверное, научилась этому от лагерных охранников, и немного по-польски, похоже, это был результат общения с другими детьми, находившимися в лагере. А еще она знала несколько слов на венгерском, и это наталкивало ее на мысль, что она родилась и жила в Венгрии. Но Мириам, в основном, была молчаливым ребенком; она не знала, да это ее и не волновало, была ли она немецкой, польской или венгерской еврейкой. Все, что она знала совершенно точно и что волновало ее, так это то, что она еврейка.

Солдаты Красной Армии отвезли ее и других детей в трудовой лагерь, где подростки постарше работали на восстановлении дорог. Многие из них умерли той зимой. А весной все работали на полях. Мириам заболела и попала в больницу, а потом ее отпустили, потому что ее удочерила пожилая еврейская чета.

Однажды к ним пришли какие-то люди из Еврейского комитета. Мириам, ее приемные родители и многие другие евреи отправились через разрушенную войной Европу. Многие недели они пробирались по забитым машинами дорогам, об этом у Мириам остались кошмарные воспоминания. Потом они погрузились на пароход и вышли в море. В Хайфе англичане не разрешили пароходу причалить, людей попытались высадить ночью на берег подальше от порта. Жестокая схватка разыгралась на берегу между евреями, пытавшимися удержать плацдарм для высадки людей, и арабами, которые старались не допустить их высадки. Потом в бой вмешались британские солдаты, и пароход отошел от берега. Мириам так и не узнала о дальнейшей судьбе пассажиров, потому что была в числе тех, кого успели высадить на берег до начала боя. Ее пожилые приемные родители, чьи имена она не могла вспомнить, исчезли — или погибли на берегу, или остались на пароходе.

Ее подобрала другая еврейская супружеская пара, они сказали британским солдатам, что ее зовут Мириам Бернштейн и что она их дочь, которая вышла из дома, заблудилась и случайно попала на берег, где шел бой. Да, она родилась в Палестине. Мириам помнила, что молодая супружеская пара врала очень неумело, но британские солдаты просто взглянули на Мириам и ушли.

Бернштейны забрали ее в новый кибуц в окрестностях Тель-Авива. Когда англичане ушли из Палестины, арабы нарушили соглашение о перемирии. Ее новый отец отправился защищать кибуц и домой уже не вернулся. Со временем Мириам узнала, что ее старший сводный брат Иосиф тоже является усыновленным беженцем. Ничего необычного в этом не было, потому что Мириам считала, что большинство детей в мире — во всяком случае, в ее мире — были выходцами из концентрационных лагерей Европы. Иосиф Бернштейн видел то, что видела Мириам, и даже больше. Как и она, Иосиф не знал ни своих настоящих родителей, ни своего настоящего имени, ни своей национальности и возраста. Молодые люди полюбили друг друга, а потом поженились.

Уже в молодости Мириам Бернштейн заинтересовалась деятельностью групп, призывавших к миру и пытавшихся установить добрососедские отношения с местными арабскими общинами. А жители ее кибуца, как и жители большинства других, были настроены воинственно, поэтому друзья и соседи сторонились ее. Понимал Мириам только Иосиф, хотя ему, летчику-истребителю, доставляли неудобства миролюбивые настроения жены.

После войны 1973 года ее партия выдвинула Мириам на освободившееся место в кнессете в знак признания ее популярности среди израильских арабов и за заслуги в женском движении за мир.

Очень быстро на Мириам обратила внимание премьер-министр Голда Меир, и они стали подругами. Когда в 1974 году Голда Меир ушла в отставку, все понимали, что ее рупором в кнессете осталась Мириам Бернштейн. При поддержке Голды Меир Мириам вскоре получила пост заместителя министра. Сменялись правительства, но она сохраняла за собой и место в кнессете, и пост в министерстве. Внешне казалось, да и сама Мириам верила в это, что ей удается переживать любую смену кабинета министров потому, что она прекрасно справляется со своей работой. Ее враги говорили, что, по крайней мере частично, она обязана этому своей привлекательной внешности. На самом же деле ей удавалось выживать в непрочном мире парламентских политиков потому, что стремление к выживанию было заложено в ее натуре. Мириам не подозревала об этой черте своего характера, и, если бы ей когда-нибудь показали список ее политических махинаций или список людей, которых она уничтожила как политиков, она ни за что бы не поверила, что все это совершила Мириам Бернштейн.

Когда Мириам вспоминала помощь и поддержку госпожи Меир, в ее памяти всегда всплывал тот необычный случай, когда после проходившего всю ночь заседания кабинета министров премьер-министр привезла ее к себе домой и угостила кофе. На этом заседании кабинет министров требовал, чтобы Мириам изменила свою фамилию так, как она звучала на иврите, что правительство официально требовало от всех высокопоставленных чиновников. Госпожа Меир, бывшая Мейерсон, прекрасно поняла нежелание Мириам порывать единственную ниточку, связывавшую ее с прошлым, и поддержала отказ Мириам изменить фамилию.

Находились люди, считавшие, что Мириам готовят к тому, чтобы она в свое время заняла пост Голды Меир, но Мириам Бернштейн была лишена подобных амбиций. Говорили, что Голду Меир назначили на пост премьер-министра именно потому, что она не хотела занимать его. Израильтянам нравится давать власть человеку, который не желает этой власти. Так безопаснее.

Но сейчас у Мириам был пост, которым она гордилась больше, чем гордилась бы постом премьер-министра, — делегат мирной конференции. Еще несколько месяцев назад такого поста не существовало, но Мириам всегда верила, что когда-нибудь он появится.

В Нью-Йорке ее ждало много общественных дел, однако было у нее и личное дело. Во время Йом-Киппурской войны ее единственный сын Елиуй погиб в бою, а Иосиф уже три года считался пропавшим без вести. Интересно, сможет ли она в Нью-Йорке узнать у арабов о его судьбе.

Джабари заметил на улице какую-то суету и инстинктивно сунул руку в карман.

Мириам, похоже, не обратила на это внимания, она была занята разговором.

— Люди выбрали правительство, готовое поменять тактику уступок на прочные гарантии. Понимаешь, Абдель, мы продемонстрировали миру твердость своих намерений. Садат был одним из первых арабских лидеров, кто понял это. Когда он приехал в Иерусалим, за его действиями следили очень многие люди, которые с самого начала искали мира с Иерусалимом, и он первым разрушил тридцатилетнее противостояние. — Мириам наклонилась вперед. — Мы отлично сражались и завоевали уважение многих наций. Но враг больше не стоит у нашего порога, затяжной штурм закончился. Люди настроены сесть за стол переговоров.

Джабари кивнул.

— Надеюсь, это так. — Он бросил через плечо Мириам взгляд на собравшуюся на улице толпу, а она накрыла своей ладонью руку Джабари и продолжила:

— А ты, Абдель? Если они создадут новое палестинское государство, ты поедешь туда?

Некоторое время Джабари молчал, глядя прямо перед собой.

— Я избранный член кнессета. Не думаю, что меня с радостью встретят в любом новом палестинском государстве. — Он поднял изуродованную руку. — Но даже если и так, я все равно попытаюсь. Кто знает, может, там мне удастся воссоединиться с семьей.

Мириам Бернштейн уже пожалела, что задала этот вопрос.

— Ладно, нам всем придется принимать решения в будущем. Но сейчас важнее всего то, что мы отправляемся в Нью-Йорк обсуждать вопрос длительного и прочного мира.

Джабари кивнул.

— Да. И мы должны быть решительны, пока люди настроены на мир. Но боюсь, что произойдет нечто такое, что нарушит подобные настроения. Какой-нибудь инцидент. Какое-нибудь непонимание. — Джабари наклонился вперед. — Сейчас все условия — социальные, исторические, экономические, военные, политические — объединились для мира на Святой земле. Такого не случалось тысячелетиями. И к тому же сейчас весна. Так что ничто не может помешать переговорам. Правильно? — Джабари встал. — Но мне хотелось бы, чтобы мы уже были в Нью-Йорке, чтобы конференция шла полным ходом. — Он посмотрел на улицу. — Похоже, летят наши самолеты. Давай посмотрим.

Посетители кафе торопливо высыпали на улицу. С севера к аэропорту Лидды подлетали два «Конкорда», когда первый из них начал снижение, люди смогли увидеть на его белом хвостовом оперении голубую звезду Давида. Толпа, состоявшая из арабов и евреев, нестройно захлопала.

Мириам Бернштейн поднесла ладонь к глазам, наблюдая за снижавшимися «Конкордами». Позади аэродрома над равниной возвышались Самарианские холмы. Она заметила, что за ночь миндаль расцвел еще больше, и теперь холмы словно были покрыты розовыми и белыми облаками. Каменистые подножия холмов были покрыты зеленым ковром, на котором сверкали красные анемоны, кремовые люпины и желтые маргаритки. Свершилось ежегодное чудо возрождения природы, и вместе с хамсином на Святую землю приходил мир.

Или просто так казалось.

Древний город Лидду окутало тепло ранней весны. Хамсин в этом году задул необычно рано. Обжигающий, сухой, похожий на сирокко ветер пустыни обычно дул несколько дней, потом погода налаживалась. По наблюдениям арабов таких ветреных дней в году было пятьдесят, ведь и само слово «хамсин» означало по-арабски «пятьдесят». Люди радовались только первому хамсину, потому что с его приходом расцветали полевые цветы на Иудейских и Самарианских холмах и воздух в полях наполнялся стойкими благоухающими ароматами.

Предангарные бетонированные площадки международного аэропорта Лидды сверкали, на стоянках, где стояли авиалайнеры, наблюдалось необычно большое количество израильских солдат с автоматами на груди. В зале для пассажиров агенты службы безопасности в неприметной одежде и солнцезащитных очках прикрывались газетами, делая вид, что читают их.

В дальнем конце аэродрома раскинулись военные палатки, коммандос в камуфлированной форме пребывали в различной степени готовности. Позади палаток на бетонной дорожке выстроились двенадцать истребителей F-14 «Томкэт» американского производства. Механики и оружейники обслуживали истребители, переговариваясь с летчиками и офицерами по безопасности полетов.

В Лидде, в греческой православной церкви Святого Георгия, собрались арабы-христиане и прочие местные жители, потомки крестоносцев и византийцев. Специальной службы не проводилось, но люди все же пришли в церковь, демонстрируя свое желание находиться в этот момент в святом месте. Желание хоть как-то принять участие в событиях, которым суждено было оказать влияние на их жизнь.

В городской синагоге люди сидели маленькими группками в ожидании вечерней службы, тихо переговариваясь между собой. На базарной площади, рядом с церковью Святого Георгия, еврейские женщины бродили среди покосившихся прилавков и покупали праздничную еду. Казалось, они даже торговались с какой-то радостью, покупали еды больше, чем обычно в пятницу после обеда, и бродили по рынку гораздо дольше, чем того требовали их дела.

В Рамле, на площади перед главной мечетью Джамиль-Кебир, люди собрались задолго до того, как муэдзин призвал мусульман на молитву.

И на арабском базаре народу собралось много, но там было более шумно, чем на базаре в Лидде. Арабы, медлительные по натуре, сейчас казались и вовсе заторможенными; улицы вокруг базара были заполнены самыми разнообразными транспортными средствами от «лендроверов» и «бьюиков» до арабских скакунов и верблюдов.

В военной тюрьме Рамлы у палестинских террористов затеплилась надежда, что, по крайней мере, некоторые из них смогут вскоре обрести свободу.

Настроение жителей Лидды и Рамлы было таким же, как и у других людей, населявших Израиль и арабские страны Ближнего Востока. Здесь, в этой части мира, на протяжении веков время от времени сталкивались различные силы, и объектом их споров была территория. Миллионы вооруженных людей прошли через эту маленькую точку на карте, известную как Священная земля. Здесь сталкивались идеологии и религии, они бились друг с другом, оставляя после себя реки крови. Почти каждая цивилизация Востока и Запада была представлена здесь руинами, возвышавшимися вокруг, словно памятники, или сокрытыми под землей, как и похороненные под ними трупы.

Рамла и Лидда ярко отражали агонизирующую историю древней земли, разобщенность и единство современного Израиля.

Капитан Давид Бекер, пилот «Конкорда 02», сидел на командном пункте рядом со своим вторым пилотом Моисеем Гессом. В противоположном конце длинного стола напротив Гесса расположился бортинженер Питер Кан — американский еврей, как и Бекер.

На стенах командного пункта были развешаны карты, таблицы и различные сводки, одну стену занимало огромное окно, выходившее на стоянку самолетов. Оба «Конкорда» стояли под палящими лучами солнца позади частично затененной стоянки.

В другой части командного пункта за стеклянной перегородкой находился диспетчерский пункт с телетайпами и картами погоды.

За дальним концом длинного стола расположился экипаж «Конкорда 01». Ашер Авидар — пилот, вспыльчивый сабра[5], которого Бекер считал слишком молодым и импульсивным, чтобы летать на чем-либо, кроме военных истребителей, на которых Авидар и летал в прошлом. Рядом с Авидаром сидели второй пилот Зеви Хирш, который, по мнению Бекера, вполне мог бы быть первым пилотом, если бы не возраст, и бортинженер Лео Шаретт, сдерживавший горячность Авидара.

Авидар разговаривал со своим экипажем, и Бекер напрягся, чтобы услышать и понять быстрый иврит. Предстоящий полет планировался очень тщательно, и Бекеру вовсе не хотелось, чтобы Авидар по горячности выкинул какой-нибудь номер. Во время этого долгого перелета Бекеру предстояло следовать за Авидаром, а при скорости 2,2 M решающее значение приобретал вопрос топлива.

Слушая разговор Авидара со своим экипажем, Бекер изучал последние погодные карты по маршруту полета.

Бекер отличался необычайно высоким ростом, именно по этой причине его не приняли в истребители американских ВВС, когда он поступил на военную службу в самом начале войны с Кореей. Однако в корпусе подготовки офицеров резерва не обратили внимания на его рост, и Бекер, пройдя подготовку летчика транспортного самолета, стал перевозить войска на С-54. Впоследствии он частично удовлетворил свое желание поучаствовать в боевых действиях, перейдя в подчинение стратегического авиационного командования США. В течение 50-х годов Бекер терпеливо ждал своего шанса стереть с лица земли один из городов в России, хотя прекрасно понимал, что не сможет увидеть результатов разрушения.

Затем, с годами, агрессивности у него здорово поубавилось, а с появлением на вооружении межконтинентальных баллистических ракет Бекер снова пересел на транспортные самолеты. Но тут началась война во Вьетнаме, и он вернулся на бомбардировщики В-52. Много людей уничтожил тогда Бекер, хотя давно уже потерял стремление к этому. Во время войны 1987 года он добровольно вызвался летать на транспортных самолетах в Израиль. Окончание его срока службы по контракту в ВВС США совпало с последним рейсом в аэропорт Лидды, в это же время расстроился и его брак, продлившийся двадцать лет, поэтому Бекер остался в Израиле и женился на израильской девушке, служившей в ВВС, которая всегда придиралась к нему при заполнении документов на грузы.

ВВС Израиля не располагали — да и нужды в этом не было — крупными бомбардировщиками дальнего радиуса действия. И Бекер это прекрасно знал. Имелось у них всего несколько транспортных самолетов С-130, но в любом случае ему не хотелось возвращаться на военную службу. Бекер хотел просто летать, и впоследствии стал пилотом транспортных самолетов DC-4 компании «Эль Аль».

В ВВС США Бекер налетал тысячи часов на тяжелых реактивных самолетах, летал и на американских сверхзвуковых бомбардировщиках FB-111, поэтому был одним из немногих летчиков в Израиле, кто имел опыт полетов на больших самолетах на сверхзвуковых скоростях. Когда компания «Эль Аль» приобрела «Конкорды», Бекер отправился на учебу в Тулузу. И вот теперь ему предстояло совершить самый важный полет в своей карьере. И Бекер был твердо намерен выполнить его наилучшим образом.

Когда открылась дверь в коридор, он оглянулся и увидел, как в диспетчерскую вошли генералы Талман и Ласков. Несколько минут они поговорили с диспетчерами, потом прошли в помещение командного пункта.

При их появлении все находившиеся там встали.

Талман и Ласков улыбнулись и сделали знак всем сесть. Первым заговорил Талман.

— Добрый день. Мы только что присутствовали на совещании по мерам безопасности, и хочу сообщить вам, что, похоже, все в порядке. И все же в качестве дополнительных мер безопасности мы намерены перенести время вылета на пятнадцать тридцать. Кроме того, вы не полетите над Средиземным морем на Мадрид. Вместо этого вы возьмете курс на Италию, а дозаправку произведете в аэропорту Орли. Мы получили разрешение на пролет на сверхзвуковой скорости над территорией Италии и Франции. Все уже подготовлено, включая новые полетные планы, карты и сводки погоды. В аэропорту Орли ни один человек не покинет самолетов. В данном случае процедура такая же, как была предусмотрена старым планом с посадкой в Мадриде. — Талман оглядел каждого из присутствующих. — Джентльмены… — он замолчал, подбирая нужные слова и пощипывая при этом усы, потом сказал: — Желаю удачного полета. Шалом. — Генерал повернулся и прошел назад в диспетчерскую.

Тедди Ласков присел за стол.

— Ладно, у нас есть еще несколько минут для последнего согласования наших действий. Все время, пока я буду сопровождать вас, я буду держать с вами связь на частоте службы управления воздушным движением и на частоте компании «Эль Аль». Но если нам понадобится передать друг другу сообщение, то следует пользоваться моей тактической частотой. Канал 31, у вас это частота 134,725. Если же я по какой-либо причине решу, что пользоваться этой частотой небезопасно, или если вы сами это определите, то произнесите фразу: «У меня не работает индикатор топлива третьего бака», и по этому сигналу мы все перейдем на запасную частоту — канал 27, для вас 129,475. Всем ясно? Хорошо. Я буду сопровождать вас до того момента, как «Конкорды» наберут высоту 19 000 метров и достигнут скорости 2,2 M. Возможно, еще немного покручусь рядом, если хватит топлива. Но после этого вы будете в безопасности. Есть ко мне вопросы?

Поднялся Авидар.

— Позвольте уточнить, генерал. Кто осуществляет тактический контроль за полетом? Я имею в виду, что я ведущий обоих «Конкордов», а вы руководите своими людьми и старше меня по званию. Но ведь это гражданский полет. Предположим, нас атакуют, и предположим, я захочу предпринять маневр с целью уклонения от атаки, а вы захотите, чтобы мы продолжали следовать заданным курсом. Так кто из нас будет главным в данном случае?

Некоторое время Ласков внимательно разглядывал Авидара. Все же, что бы ни думали люди об этом молодом пилоте, он, по крайней мере, не тратил время на лишние разговоры, а говорил исключительно по делу. Ласков кивнул.

— Я понял. Это откровенный вопрос, Ашер. Позволь мне повторить то, о чем вас уже инструктировали. Мы не ожидаем никаких неприятностей, но если… если нас все же атакуют, то вам надлежит следовать правилам для тяжелых бомбардировщиков. Так как у Израиля нет тяжелых бомбардировщиков, я ознакомлю вас с этими правилами. Они чрезвычайно просты. Правило первое: следуйте своим курсом, пока не получите инструкции от командира истребителей прикрытия — то есть от меня — на индивидуальный маневр или на общее изменение курса, скорости или высоты. Правило второе: смотри правило первое. Я ответил на твой вопрос?

— Нет. — Авидар сел и отвернулся.

Ласков заговорил более миролюбивым тоном.

— Послушай, Ашер, эскорт сопровождения всем доставляет неудобства. У нас в Израиле операций сопровождения на такое длительное расстояние не проводилось, поэтому для тебя это новое дело, но во время войны, в которой я участвовал давным-давно, неоднократно подтверждалось, что овцы должны держаться в стаде и слушать охраняющих их собак. Иначе они станут добычей волков. И не важно, сколько овец в стаде подвергаются нападению волков, уверяю тебя, гораздо хуже пытаться спастись в одиночку. Может, для нашего случая подобная аналогия и не очень подходит, но я объяснил тебе суть. — Ласков попытался по-отечески посмотреть на Авидара, но тот проигнорировал этот взгляд. Генерал пожал плечами и повернулся к Бекеру.

— Давид… А ты что думаешь?

— Ничего, генерал. Считаю, что все вопросы решены, за исключением позывных на тактических частотах.

Ласков встал.

— Отлично. Мой позывной «Ангел Гавриил» плюс номер 32. Позывные моих истребителей «Гавриил» плюс номер. Твой позывной, Давид, «Крылья Эммануила», а твой, Ашер, «Кошерный лайнер». Ладно, в воздухе это в любом случае будет «Эммануил» и «Лайнер». — Ласков взглянул на часы. Они показывали четырнадцать часов. — И еще одно. Кроме членов мирной делегации, указанных в пассажирской декларации, вам придется взять на борт еще несколько очень важных персон. Среди них американец Джон Макклур, он работник американского посольства, возвращается домой. Передайте своим старшим стюардам, чтобы были готовы внести дополнения в список пассажиров.

Бекер порылся в своем планшете и отыскал пассажирскую декларацию.

— В моем списке есть еще один мой соотечественник, генерал, Том Ричардсон, военно-воздушный атташе. Вы должны его знать. Летит в Нью-Йорк по делам.

Ласков промолчал. Должно быть, это решилось в последнюю минуту. Генерал понимал, что это должно что-то означать, но не знал, что. Возможно, просто дружеский жест. Он кивнул.

— Он профессионал по части завязывания знакомств… можно сказать, друг, когда не пытается лезть в наши дела. Если ему не понравится кошерная пища, то выкиньте его к чертовой матери над Римом. Авидар, если он полетит на твоем самолете, то не пытайся спорить с ним на политические и религиозные темы. Он в этом не разбирается.

Бекер улыбнулся.

— Он попросился на мой самолет. Я о нем хорошенько позабочусь.

— Позаботься, — коротко бросил Ласков. Он направился к двери, ведущей в диспетчерский пункт. Через стеклянную перегородку ему было видно, как Талман разговаривал со старшим диспетчером. У двери генерал обернулся и посмотрел на пилотов и бортинженеров, которые снова встали. — Давид, ты говоришь, он сам выбрал твой самолет?

— Да, сэр. — Бекер протянул Ласкову список пассажиров.

Ласков просмотрел его. Рядом с фамилией Ричардсона, дописанной внизу ручкой, стояли цифры «02». Генерал знал, что в сводном списке пассажиров не указывались ни номера самолетов, ни номера мест. Распределение пассажиров по самолетам считалось вопросом государственной безопасности и должно было состояться в самый последний момент. Выбор мест предоставлялся самим делегатам, чтобы они могли сгруппироваться по комиссиям и провести некоторую работу в полете. Интересно, почему Ричардсон попросился на определенный самолет, хотя не мог знать, полетят ли на нем его друзья и знакомые. Почему он не подождал до момента распределения делегатов по самолетам? Ведь оба лайнера будут заполнены лишь наполовину, но, может быть, ему просто захотелось лететь с Бекером. Ласков оторвал взгляд от списка.

— Он знает, что ты полетишь на 02-м?

— Думаю, знает. Наверное, он предположил, что сможет устроиться в кабине на откидном кресле и болтать со мной в течение всего полета. Ведь он плохо говорит на иврите.

— Пожалуй, что так. Ладно, ребята. Счастливого полета. Увидимся на высоте 5000 метров. Шалом.

Мириам Бернштейн сидела в зале и пила кофе в компании Абделя Джабари. Джабари увидел, как в зал вошел Ибрагим Али Ариф — второй араб в составе делегации. Он извинился перед Мириам и направился поговорить с Арифом.

Мириам заметила сидевшего в баре Иакова Хоснера, поднялась, задумалась, потом подошла к нему, но Хоснер даже не обернулся.

— Привет, — поздоровалась Мириам.

Хоснер бросил взгляд через плечо.

— О, привет.

— Послушай, мне очень жаль, если во время совещания я заставила некоторых людей почувствовать себя неловко.

Хоснер отхлебнул из стакана.

— Нет проблем.

— Вот и хорошо. — Некоторое время Мириам стояла молча. — Итак, значит, ты летишь с нами?

— Да. Премьер-министр только что сообщил мне это. Я лечу на «Конкорде 02».

Мириам не знала, почему эта новость показалась ей хорошей, но внезапно ощутила прилив какой-то непонятной радости. Однако она заставила себя не подать виду.

— Я тоже лечу на 02-м.

Повисла пауза.

Мириам с трудом выдавила из себя улыбку и снова заговорила:

— Может, полетишь на другом самолете? Или предпочитаешь, чтобы это сделала я?

Почему у него появилась твердая уверенность, что этой фразой она хочет спровоцировать его? Хоснер нутром чуял, что Мириам сейчас подавляет в себе эмоции, связанные с ним. Он взглянул на нее. На лице Мириам не было абсолютно никаких подтверждений его предположению, и все же это не поколебало его.

— Я думаю, в этом нет необходимости.

Мириам посмотрела в зеркало. Ее глаза перебегали со своего лица на лицо Хоснера, словно она хотела убедиться, что никто из них так и не сбросил маску. Ее лицо ничего не выражало, но Мириам чувствовала, как напряглось ее тело. Внезапно она осознала, что стоит почти на цыпочках. Хоснер всегда оказывал на нее подобное влияние. Она расслабилась и равнодушно улыбнулась.

— Очень хорошо, что ты летишь с нами. А без тебя здесь обойдутся?

Хоснер осушил свой стакан.

— У них был выбор — или оставить меня здесь, чтобы распять впоследствии, или разрешить мне лететь в надежде, что я погибну вместе с самолетом, если что-то случится.

Мириам кивнула.

— Значит, ты выбрал смерть вместе с самолетом.

— Это они выбрали. Пожалуй, они бы предпочли, чтобы я погиб, а самолет остался цел. Но так не получится. Взять тебе выпить?

— Я не пью, но…

— Никто не пьет в этой чертовой стране. Когда я служил в Королевских ВВС Великобритании, то никто из летчиков не летал, пока порядком не напивался. — Хоснер толкнул свой стакан по стойке к бармену. — Ладно, увидимся на борту.

Мириам пристально посмотрела на него.

— Хорошо, — сказала она и, повернувшись, заспешила прочь.

Когда Мириам ушла, к стойке бара подошел Матти Ядин.

— Шеф, эта стерва снова доставляет вам неприятности?

Хоснер на секунду задумался.

— Я бы так не сказал.

«Конкорд 02» начал пологий, грациозный набор высоты. Длинные стойки шасси уже были убраны в фюзеляж. Гесс потянул на себя еще один рычаг, убирая закрылки и направляя опущенную носовую часть самолета по линии воздушного потока. В кабине наступила гробовая тишина, нарушаемая только шумами электронного оборудования. Бекер развернул самолет на тридцать градусов и взял курс на запад в направлении Тель-Авива. Двойной высотомер показывал высоту шесть тысяч футов и тысячу восемьсот метров, скорость составляла триста узлов. Бекер закурил новую сигарету. Пока все шло хорошо.

Выведя «Конкорд» из поворота, Бекер откинулся на спинку кресла и проверил показания приборов. Самолет управлялся электроникой, на манер космической капсулы. Именно поэтому здесь не было никаких кабелей или тяг для управления внешними рулевыми поверхностями. Однако компьютер искусственно создавал для пилота ощущение затруднения при работе со штурвалом и педалями, так как в противном случае пилот вообще ничего бы не ощущал, поворачивая штурвал и нажимая на педали. А к этому пилоты не привыкли, и поэтому специалисты из «Аэроспасьяль» и «Бритиш Эруэйз Корпорейшн» заложили в программу компьютера искусственное ощущение затруднения при работе со штурвалом и педалями. Бекер понимал, что подобная предусмотрительность касалась чисто психологического плана, но все это казалось ему очень странным и становилось еще более непонятным с каждым технологическим нововведением. Он давно уже испытывал страх, ощущал себя чужаком в кабине самолета. Да, пора было уступать место за штурвалом молодому поколению.

Они пролетали над пляжем в окрестностях Тель-Авива. Бекер достал из своего летного чемоданчика полевой бинокль и посмотрел вниз. Обычно пляж был заполнен тысячами людей в купальных костюмах, но сейчас десантники разогнали всех по домам. Как всегда, Бекер отыскал взглядом свой дом в Герцлии. Заметив во дворе дома пустой шезлонг, он подумал, знает ли его жена, что и он причастен к тому, что столько людей были вынуждены прервать прием первых весенних солнечных ванн. Впереди раскинулись темно-синие воды Средиземного моря и безоблачное лазурное небо. Бекер слегка потянул штурвал на себя и прибавил газа, скорость и высота полета увеличились.

Прямо по курсу перед ним поблескивал «Конкорд 01». Возможно, на земле самолет и напоминал несуразную птицу, но все же технократы постарались, чтобы в полете он выглядел чрезвычайно эстетично. И вообще это был прекрасный самолет, вот только Бекера постоянно преследовало тяжелое ощущение того, что в один прекрасный день компьютер подведет его. И даже не подведет, а предаст. Эти фантастические компьютеры могут делать одновременно тысячу вещей, которые не в состоянии выполнить три члена экипажа, как бы они ни старались. И в один прекрасный день эти компьютеры поднимут его на высоту девятнадцать тысяч метров на скорости 2,2 M, а потом бросят. И на экране высветится надпись: «Управляй им сам, дурень». Бекер через силу улыбнулся. Осталось еще два взлета и три посадки.

Он нажал кнопку на приборной панели и заговорил в микрофон:

— Служба управления движением, я «Эль Аль 02». Прием.

— Слушаю вас, 02-й.

— «Конкорд 01» наблюдаю визуально. Моя скорость триста восемьдесят узлов. Увеличиваю скорость до 0,8 M.

— Вас понял. Выравнивайте на высоте пять тысяч метров.

— Понял. — Бекер щелкнул переключателем, переходя на частоту компании. — «Эль Аль 01», я «Эль Аль 02». Вы находитесь прямо передо мной, расстояние между нами около восьми километров. Я подойду на пять километров и опущусь чуть ниже. Не сбрасывайте резко скорость.

Авидар заверил, что все понял. Они поговорили немного, согласовывая скорость полета.

Бекер поднялся на высоту пять тысяч метров, приблизился к самолету Авидара и связался по радио со службой управления воздушным движением.

— Я «Эль Аль 02», следую за «Эль Аль 01», высота пять тысяч метров, скорость в данный момент 0,86 M. Ожидаем разрешения занять эшелон девятнадцать тысяч метров.

— Вас понял. Оставайтесь на приеме. В эшелоне полета 600 следует иранский «Боинг-747». Оставайтесь на высоте пять тысяч метров.

Авидар вызвал Бекера на частоте компании.

— «Эль Аль 02», я 01-й. Попробуйте вызвать нашего сторожевого пса, я что-то не вижу его.

Бекер переключился на частоту 134,725.

— Гавриил 32, я Эммануил.

Тедди Ласков, прослушивавший частоты «Эль Аль» и службы управления воздушным движением, переключился на канал 31, чтобы ответить Бекеру.

— Эммануил, я Гавриил 32. Слышу вас хорошо. Вижу вас и Лайнер чуть левее по курсу. Оставьте один приемник настроенным на эту частоту.

— Вас понял, Гавриил. Когда получим разрешение от службы управления воздушным движением, мы поднимемся на высоту девятнадцать тысяч метров и наберем скорость 2,0 M. Курс двести восемьдесят градусов.

— Понял, буду вас сопровождать. Пока все хорошо.

— Пока да. Переключаюсь на частоту компании, связь с вами будет держать второй пилот.

— Вас понял. — Ласков переключился на другую частоту. — Хокай, я Гавриил 32. Что там на ваших экранах?

Самолет дальнего радиолокационного обнаружения E-2D находился пятью километрами выше прямо над «Конкордами» и истребителями F-14. Он одновременно прослушивал все три частоты. Офицер по контролю за воздушным пространством ответил Ласкову:

— Я наблюдаю и слежу за всеми вами, Гавриил. Вы видите самолет, приближающийся с азимута сто восемьдесят три градуса? Он примерно в ста восьмидесяти километрах от вас. Это не регулярный полет.

Ласков связался по интеркому со своим вторым пилотом, сидевшим сзади.

— Ты что-нибудь видишь, Дэн?

Дэниел Лавон взглянул на экран.

— Пожалуй. Есть что-то на юго-западе зоны действия нашего радара. До него чуть больше ста шестидесяти километров, пересечет наш предполагаемый курс под прямым углом.

«E-2D Хокай», экипаж которого состоял из пяти человек, а салон был буквально набит самой современной электронной аппаратурой, находился в лучшем положении, чем истребители, чтобы опознать и квалифицировать неизвестный самолет. Бортинженер «Хокая» вызвал Ласкова.

— Мы пытаемся установить контакт с этим самолетом, но пока безрезультатно.

Ласков принял к сведению полученную информацию.

Потом с ним связался начальник поста информации «Хокая».

— Гавриил, неизвестный самолет движется со скоростью примерно девятьсот шестьдесят километров в час. При его теперешнем курсе и скорости он пересечет ваш курс, но на тысячу восемьсот метров ниже вашей высоты и высоты Эммануила и Лайнера.

— Понял вас, Хокай. Свяжитесь с этим сукиным сыном и прикажите изменить курс или скорость, или одновременно и то и другое.

— Понял, Гавриил, мы пытаемся сделать это.

Ласков задумался. Через минуту неизвестный самолет будет в радиусе поражения его ракет «Феникс», который составляет сто шестьдесят километров. Если этот самолет вооружен парой русских ракет «Экрид», он не сможет поразить «Конкорды», пока не приблизится к ним на расстояние сто тридцать километров. Эта разница в тридцать километров между радиусами действия русских ракет «Экрид» и американских «Феникс» и являлась решающей. Именно поэтому истребители F-14 и считались королями воздуха. Их ракеты имели больший радиус поражения. Как на рыцарском турнире, когда у одного из рыцарей копье длиной восемь футов, а у другого — десять. Ласков подумал, что через несколько минут у него уже не будет этого преимущества.

— Хокай, я намерен поразить эту цель, прежде чем она подойдет к «Конкордам» на расстояние сто тридцать километров, не дожидаясь, пока вы сумеете опознать этот самолет или пока он сам ответит на запрос.

Генерал Талман поднялся со своего кресла в командном пункте «Цитадели», схватил микрофон и вмешался в разговор.

— Гавриил, я командный пункт. Послушай, ситуация у тебя сложная. Тебе надо принять решение, но, ради Бога, хорошенько все обдумай. — Талман помолчал некоторое время. — Я на твоей стороне, что бы ни случилось. Конец связи. — Генерал не хотел занимать эфир разговорами о политических последствиях. Все это уже обсуждалось раньше. Он стоял и, пощипывая усы, наблюдал за отметками на экране радара.

Ласков ждал от Талмана четкого приказа на открытие огня, но генерал не торопился.

— Гавриил, я Хокай. Послушайте, это не военный, повторяю, не военный самолет, мы не улавливаем от него излучения специального радара.

— Тогда какого черта он прет со скоростью девятьсот шестьдесят километров в час?

— Гавриил, возможно, это гражданский реактивный самолет. Подождите, какое-то сообщение по радио.

— Мне наплевать, даже если это действительно гражданский реактивный самолет! — закричал в микрофон Ласков. — Он тоже может быть оснащен ракетами класса «воздух — воздух». Опознайте его, или ему конец!

Ответа не последовало.

Дэнни Лавон вызвал Ласкова по интеркому.

— Генерал, все это болтовня. Я возьму на себя всю ответственность. А вы скажете, что я запаниковал и нажал кнопку пуска. Я уже произвел захват цели…

Ласков отключил интерком, а когда снова включил его, Лавон уже перестал говорить.

— Послушай, сынок. Ты просто выполняй приказы. И не более того.

С Ласковым связался офицер контроля за воздушным пространством «Хокая».

— Гавриил, я Хокай. Мы только что говорили со службой управления воздушным движением на Кипре. Наш неопознанный самолет представляет собой гражданский реактивный самолет «Лир», модель 23, французский регистрационный номер. Во флайт-плане указан маршрут: Каир — Кипр — Стамбул — Афины. На борту шесть человек. Бизнесмены. У всех французские паспорта. У нас имеется их частота и позывной. Сейчас пытаемся установить связь.

Ласкова не удовлетворило это объяснение.

— Пытаетесь? Черт побери! Самолет находится на расстоянии ста тридцати километров, у вас есть их частота и самые лучшие радиостанции. Так в чем же проблема, Хокай?

— Наверное, у них какая-то проблема, Гавриил.

— Понял вас. — Ласков глубоко вздохнул и бросил взгляд сквозь лобовое стекло. Оба «Конкорда» летели под ним, словно бумажные самолетики.

— Лайнер и Эммануил, я Гавриил. Вы слышали наши переговоры?

Бекер и Авидар ответили утвердительно.

— Хорошо. Сообщите службе воздушного движения, что хотите взять курс точно на север, и попросите разрешения немедленно начать набор высоты до девятнадцати тысяч метров.

Бекер и Авидар все поняли. Авидар связался со службой управления воздушным движением, но ему сообщили, что над ними сейчас находятся «Боинги-747» авиакомпаний «Трансуорлд Эр Лайнз» и «Люфтганза», и попросили подождать пять минут, прежде чем начать набор высоты.

А Ласкову не хотелось ждать даже пяти секунд. Он связался с Лавоном по интеркому. С остальными истребителями своей эскадрильи он не говорил по радио, потому что не хотел, чтобы Талман или кто-то другой слышали эти переговоры.

— Дэниел, приготовься поразить цель. — Ласкову вспомнились слова Мириам Бернштейн: «Даже если вы увидите на экране радара Сатану… не сбивайте его своими ракетами». И слова Ричардсона: «Послушай, ты уж там не пали без надобности. Нам не нужны инциденты». А потом подумал о том, какую грязную работу выполнял всю свою сознательную жизнь. — Хокай, если этот парень не ответит, то ему осталось жить около шестидесяти секунд.

На этот раз ему ответил пилот «Хокая».

— Понял вас, Гавриил. Нам не удается связаться с ним. Мне очень жаль, но я ничего не могу поделать. Я понимаю вашу позицию. Делайте то, что считаете лучшим.

— Спасибо.

В их разговор вмешался Талман.

— Гавриил, я с тобой. — У Талмана тоже начали закрадываться подозрения, что здесь что-то не так. Если у этого гражданского самолета неисправно радио, он мог бы вернуться назад и сесть в Александрии. Но если оно исправно, то почему он не отвечает? Талман слышал, как «Хокай» вызывал «Лир» на его частоте на французском, английском — международном языке для связи воздушных судов — и, наконец, даже на арабском. Он снова заговорил в микрофон: — Гавриил, здесь что-то нечисто.

— Точно. — Ласков переключился на интерком. — Где он?

Лавон бросил взгляд на экран радара.

— Примерно в шестидесяти пяти километрах… и набирает высоту.

Уже было слишком поздно использовать ракеты «Феникс».

— Заряжай «Спэрроу» и… открывай огонь.

— Слушаюсь, генерал. — Лавон щелкнул электрическим переключателем, а затем сдвинул назад небольшую пластину на пульте управления огнем. Под пластиной находилась красная кнопка. Лавон положил на нее палец.

— Гавриил, я Эммануил, — раздался напряженный голос Бекера.

Ласков вскинул руку, призывая Лавона подождать с пуском, и подтвердил Бекеру, что слышит его.

— «Лир» вызывает нас на частоте компании.

— Понял вас. — Ласков быстро переключил рацию на частоту «Эль Аль». Лавон вызвал по радио остальные истребители и дал команду тоже прослушивать частоту «Эль Аль».

— «Конкорды» 01 и 02. Я «Лир». Вы меня слышите?

Ласков почувствовал, как по спине пробежал холодок. У говорившего несомненно был арабский акцент.

Бекер и Авидар подтвердили, что слышат.

«Лир» заговорил снова, голос звучал медленно и четко.

— Слушайте меня очень внимательно. У нас имеется для вас очень важная информация.

Бекер и Авидар снова подтвердили, что слушают, в их голосах прозвучало тревожное предчувствие.

Ласков понял, что «Лир» просто тянет время. Он обратился к Лавону.

— Когда подниму руку, открывай огонь.

Талман стоял, не шевелясь, в центре командного пункта, устремив недоуменный взгляд на динамики рации. Он тихонько прошептал:

— Что за чертовщина?..

«Лир» снова вышел на связь, теперь речь говорившего была очень быстрой.

— В хвостовой части каждого из «Конкордов» установлена радиоуправляемая бомба. Радиоуправляемая, — подчеркнул говоривший. — Можете в этом не сомневаться. В «Конкорд 01» ее установили в Сен-Назере, а в «Конкорд 02» — в Тулузе. Бомба установлена на топливном баке № 11. Я знаю, что вас сопровождают двенадцать истребителей F-14. Если я увижу, что их ракеты приближаются ко мне, или замечу вспышки от пушек, то нажму кнопку радиовзрывателя и разнесу вас обоих на куски. Это вам понятно? Истребители слушают меня? Им это понятно?

Ласков не стал отвечать, он сидел в кресле, уставившись перед собой.

Авидар, голос которого дрожал от гнева, закричал в микрофон:

— Сволочь!

— Понятно, — спокойно ответил Бекер. Он нажал кнопку громкоговорящей связи с салоном и попросил: — Не могли бы господин Хоснер, генерал Добкин и господин Бург зайти в кабину?

Авидару не нравилось, как развивается ситуация. Он медленно увеличил скорость и подсчитал, что сейчас его самолет впереди «Лира» и «Конкорда 02», по крайней мере, на десять километров. Каков может быть радиус действия радиовзрывателя? Наверняка не более десяти — двенадцати километров. Он бросил взгляд на высотомер: чуть более пяти тысяч метров, определенных службой управления воздушным движением.

Диспетчер службы управления воздушным движением увидел, что отметка «Лира» на экране радара слилась с отметкой «Конкорда 02». Он не прослушивал переговоры самолетов на частоте «Эль Аль», но все же понял, что здесь что-то не так, и вызвал «Конкорды».

— Если у вас все в порядке, то можете начать набор высоты до девятнадцати тысяч метров. Извините за задержку.

Риш, прослушивавший переговоры, приказал «Конкордам» подтвердить получение разрешения.

Авидар и Бекер подтвердили. Авидар посмотрел на указатель скорости. Сейчас он летел со скоростью тысяча километров в час. Если он даст полный газ и включит форсаж, то менее чем через пятнадцать секунд уйдет вперед как минимум на три километра и наберет скорость 1 M.

По радио снова прозвучал голос Риша:

— Очень хорошо. Очень разумно. А теперь оставьте включенными навигационные огни и следуйте за мной. Я буду следовать курсом сто шестьдесят градусов, скорость триста узлов. «Конкорд 02» должен следовать прямо за мной. «Конкорд 01» за «Конкордом 02». Мы снизимся до высоты сто пятьдесят метров. Поняли меня?

Бекер и Авидар подтвердили, что поняли.

«Лир» начал левый поворот, и Бекер приготовился следовать за ним.

Ашер Авидар включил форсаж и начал прибавлять газ, направляя самолет в центр кучевых облаков, видневшихся впереди. Четыре мощных двигателя «Роллс-ройс Олимпус» развили тягу в семьдесят тонн, и самолет рванулся вперед.

Зеви Хирш закричал, обращаясь к Авидару:

— Какого черта…

Лео Шаретт отвернулся от своей приборной доски.

— Ашер, не…

Матти Ядин, находившийся в кабине, схватил Авидара за руку, но Авидар оттолкнул его. Ядин выхватил «смит-вессон» 22-го калибра и приставил его к голове Авидара. Резким движением Авидар отбил пистолет, словно отмахнулся от назойливой мухи.

В кабине «Конкорда 02» Моисей Гесс схватил Бекера за руку и показал на лобовое стекло. Бекер увидел, что самолет Авидара исчезает в облаке.

В пассажирском салоне «Конкорда 02» все уже поняли, что происходит что-то странное. Иаков Лейбер перегнулся через пустое соседнее кресло и увидел, как по правому борту исчезает из виду самолет, на борту которого была его жена.

Один из шести арабов, находившихся на борту «Лира», закричал, предупреждая Ахмеда Риша. Риш увидел, что «Конкорд» стремительно уходит вперед. Он схватил с сиденья радиовзрыватель. Не глядя, он положил палец на одну из двух красных кнопок и начал уже нажимать ее, когда понял, что ошибся. Риш перенес палец на кнопку с пометкой «01».

«Конкорд 01» набирал высоту. Топливный бак № 11 начал автоматически заполняться керосином, так как компьютер определил, что при такой скорости и угле набора высоты центр тяжести должен быть перемещен на корму лайнера. На висевшем в пассажирском салоне указателе скорости высветились цифры «0,97 M», и загорелась надпись, призывающая пристегнуть ремни безопасности. На лицах пассажиров появилось озабоченное выражение, когда сила тяжести вдавила их в кресла. На указателе скорости высветилось «0,98 M», потом «0,99 M».

Ахмед Риш нажал кнопку. Радиосигнал, настроенный только на частоту приемника, находившегося на борту «Конкорда 01», устремился к самолету.

Приемник едва уловил сигнал, посланный с расстояния в одиннадцать километров. Но все же уловил и преобразовал его в импульс, который замкнул выключатель, и ток от хвостовых навигационных огней пошел по проводу к взрывателю, установленному в пластиковой взрывчатке.

Указатель скорости показал «1,00 M», и «Конкорд» преодолел звуковой барьер. Хвостовой топливный бак, в который поступило четыре тысячи литров топлива, взорвался и пробил герметическую перегородку. Языки пламени рванулись в пассажирский салон, а указатель скорости в этот момент высветил «1,1 M». Как только в салоне упало давление, из расположенных над головами пассажиров отделений стали падать кислородные маски.

Еще до того как он услышал взрыв, Ашер Авидар понял, что его рискованная авантюра провалилась. Рычаги управления перестали слушаться, на приборной доске одна за другой начали мигать лампочки. Дверь между кабиной и пассажирским салоном распахнуло взрывом, и раздались крики пассажиров. Хирш обернулся и устремил взгляд в глубину салона. Он увидел дневной свет, только и сумев промолвить при этом:

— О Боже!

Позади него на полу лежал Матти Ядин, его ударило дверью в лицо, и он истекал кровью. Авидар повернулся к Зеви Хиршу и, перекрывая шум, закричал:

— Лучше уж так! Нельзя сдаваться этим ублюдкам!

Онемевший Хирш уставился на него.

Бекер наблюдал, как «Конкорд 01» отчаянно пытается не потерять управление. С холодной беспристрастностью он определил по оранжевым языкам пламени, что бомба действительно находилась на топливном баке № 11 — в том месте, куда невозможно было попасть из салона. Бекер понимал, что сама бомба — это небольшое устройство, гораздо большую опасность представляло собой взорвавшееся топливо. Он тихо заговорил с Питером Каном:

— Отключи компьютер и выкачай топливо из бака № 11. — Потом обратился к Гессу: — Свяжись по внутренней связи с салоном и попроси пассажиров пересесть в переднюю часть салона. — Бекер подумал, выдержит ли герметическая перегородка взрыв. Он молил Бога, чтобы ему не пришлось узнать это.

Бекер смотрел в лобовое стекло, завороженный происходящим впереди. За креслами пилотов столпились Хоснер, Добкин, Бург, Ричардсон и Макклур, они тоже не могли оторвать взгляд от этой картины.

«Конкорд 01» начал невероятно красивый танец смерти. Бекер наблюдал за ним в полевой бинокль. Из живота горящей птицы выпустился небольшой воздушный винт, и Бекер понял, что, по крайней мере, компьютер еще функционирует. Умом раненого животного самолет понимал, что находится в опасности, но умом человеческого существа надеялся, что рана все же не смертельна, и продолжал бороться за жизнь. Компьютер среагировал на повреждение электрики и гидравлики, поэтому был выпущен воздушный винт, похожий на крылья ветряной мельницы, для приведения в действие электрического генератора и гидравлического насоса. Французы называли подобные действия «третьим шагом», а англичане — «жестом отчаяния». Бекер понимал, что в данной ситуации новый источник питания только ухудшит положение. По перебитым электрическим проводам побежит ток, а рабочая жидкость начнет хлестать из пробитых трубопроводов. Поврежденные нервные окончания и разорванные артерии. Но механическое сердце будет продолжать биться, а механический мозг функционировать. Бекеру стало не по себе от этой картины. Он опустил бинокль и потер руками глаза и виски.

В кабине умирающего «Конкорда» Авидар и Хирш действовали чисто инстинктивно, потому что, находясь в креслах кабины гибнущего лайнера, они ничего не могли больше поделать. Лео Шаретт спокойно сидел перед своей приборной доской, пытаясь управлять различными системами, хотя все они уже давно вышли из строя. Лампочки на его приборной доске начали гаснуть одна за одной. «Конкорд» стал заваливаться с хвоста на нос, словно серебристый лист под действием тихого ветра. Затем, к счастью, мгновенно рассыпался на куски.

Позади Бекера в пассажирском салоне раздались отчаянные крики. Громче всех звучал голос маленького Иакова Лейбера, у которого на борту погибшего «Конкорда» находилась жена.

Бекер, заметив по курсу обломки «Конкорда», резко отвернул, чтобы избежать столкновения. Пятеро мужчин, стоявших в кабине, упали на пол, пассажиров повыбрасывало из кресел. Питер Кан с запозданием застегнул ремень безопасности и обратился к пассажирам по внутренней связи:

— Всем оставаться на своих местах. Все будет в порядке. — Он быстро объяснил создавшуюся ситуацию.

Мужчины поднялись с пола кабины. Хоснер посмотрел на Добкина и Бурга. Они отвернулись.

«Лир» вышел на связь, говорил снова Риш, голос его звучал высоко, почти истерично:

— Они вынудили меня сделать это! А теперь слушайте. Вы будете следовать за мной и четко выполнять мои приказы, иначе вас постигнет та же участь!

Хоснер схватил микрофон.

— Риш, ты сволочь. Говорит Иаков Хоснер. Ты проклятый убийца. Когда мы приземлимся, я убью тебя, сукин сын. — И он разразился на арабском длинной тирадой проклятий.

После того как Хоснер замолчал, из динамиков раздался голос Риша. Он явно пытался держать себя в руках и говорил медленно.

— Мистер Хоснер, когда мы приземлимся, я первым делом убью тебя.

Хоснер разразился очередной тирадой на арабском, но Бекер вырвал у него микрофон. Он переключился на запасную тактическую частоту и начал вызывать Ласкова, но в ответ слышал только писк.

На частоте «Эль Аль» снова раздался голос Риша, но сейчас его едва было слышно из-за помех.

— Вы больше не сможете ни с кем связаться. Просто следуйте за мной. — Писк в динамиках усилился.

Бекер уменьшил звук всех радиостанций.

— Он глушит нас. Наверное, у него есть широкополосный передатчик. — Бекер оглядел кабину. — Похоже, у него на руках все козыри. — Он посмотрел на Бурга, который был старшим среди присутствовавших.

Бург кивнул. Он был очень бледен, как, впрочем, и все остальные. Картина переворачивающегося с хвоста на нос «Конкорда 01» совершенно выбила их из колеи. Бург снова кивнул.

— Позвольте мне уйти и поговорить с министром иностранных дел и пассажирами. Они должны знать, что происходит. — Голос Бурга дрогнул. — Простите. — Он покинул кабину.

Том Ричардсон покашлял.

— Пожалуй, нам следует дать пилотам возможность заняться своей работой.

Добкин кивнул.

— Да. Нам следует поговорить с каждым пассажиром и объяснить, чего мы ожидаем от них, когда приземлимся. Мы должны начать создание психологической обороны против мыслей о том, что мы стали заложниками. Это очень важно.

— Да, — согласился Хоснер. — Правильно. Думаю, заключение продлится долго. Во всяком случае, для вас.

В разговор вступил Ричардсон.

— Не беспокойтесь насчет этого, мистер Хоснер. Этот сукин сын просто пытается вас запугать.

Впервые после своего замечания о том, что следовало бы лететь рейсом «Пан Ам», заговорил Макклур:

— Не будь ослом, Том. Этот фанатик только что убил пятьдесят человек. Если он сказал, что намерен убить Хоснера, то он убьет его.

— Благодарю, — буркнул Хоснер.

— Будем называть вещи своими именами, — произнес Макклур. Он достал очередную спичку и сунул ее между губами.

«Конкорд» следовал за «Лиром» на юг. Хоснер остался в кабине, тогда как остальные вернулись в пассажирский салон. Сейчас ему никого не хотелось видеть. Он чувствовал свою ответственность за случившееся, хотя на самом деле ситуация оказалась непоправимой из-за осторожности Талмана и минутной нерешительности Ласкова. Ласков утратил с возрастом боевой дух, его обостренное чутье военного затуманили обещания скорого мира. Виноват и экипаж «Хокая», заверявший Ласкова, что на борту «Лира» находится группа бизнесменов. И плохая работа французской службы безопасности на заводах, где собирали «Конкорды». И еще многое другое, что произошло за прошедшие несколько тысячелетий. И теперь все это собралось вместе в этих безоблачных небесах на высоте нескольких тысяч футов над Средиземным морем. Хоснер отогнал свои мрачные мысли; сейчас он уже жалел, что не поменялся самолетами с Матти Ядином.

Генерал Талман сидел в своем кресле посреди командного пункта в «Цитадели». Он избегал встречаться взглядами с присутствовавшими здесь подчиненными и техническим персоналом. Все видели на экране радара, как развалился в воздухе «Конкорд 01».

А теперь Талман мог видеть «Лир» и «Конкорд 02», направляющиеся к берегу Синайского полуострова. Пока картинка, передаваемая «Хокаем», оставалась четкой, имелась возможность следить за самолетами. Но Талман понимал, что «Лир» заставит «Конкорд» лететь над верхушками деревьев, и самолеты затеряются в складках местности.

«Конкорд» миновал Синайский полуостров, направился в сторону Красного моря, а потом вслед за резко повернувшим влево «Лиром» взял курс на Саудовскую Аравию. Бекеру было любопытно, куда они летят, и все же конечный пункт назначения, похоже, приобретал для него все меньшее значение.

С опущенным носом, хвостом и закрылками «Конкорд», как никогда, был сейчас похож на большую отчаявшуюся морскую птицу, которая хотела сесть на воду, но по какой-то причине не могла этого сделать. Бекер глядел на белые буруны волн Красного моря, пока не почувствовал, что они начинают завораживать его.

— Давид, подлетаем к берегу.

Промелькнула береговая линия Саудовской Аравии. Ландшафт здесь был ровным. Бекер облегченно вздохнул.

— Теперь будет полегче.

Гесс посмотрел на него.

— Это только с одной точки зрения. Хочешь, я поведу немного?

Бекер тоже посмотрел на второго пилота. Интересно, сможет ли Гесс вести самолет строго за «Лиром» в подобных условиях? Он решил прямо спросить его об этом.

— А ты справишься?

— Хотя он и превратился в гроб, я с ним справлюсь.

Бекер улыбнулся и передал управление Гессу. Достав из кармана сигарету, он закурил. Чувствовал себя Бекер почти хорошо. Если у пилота существует причина нервничать, то полет над Синайским полуостровом как раз и был такой причиной. И, какая бы теперь ни сложилась ситуация, Бекера успокаивала мысль о том, что во время этого последнего полета он проявил все свое мастерство.

«Лир» быстро набрал высоту и двигался теперь со скоростью восемьсот километров в час. Гесс с трудом удерживал «Конкорд» на высоте сто пятьдесят метров над землей.

Впереди Бекер заметил несколько бедуинов, уставившихся на самолеты. Лучи заходящего солнца отбрасывали на них огромную дельтовидную тень. Напуганные пролетающими самолетами верблюды заметались из стороны в сторону. Бекер затушил сигарету. Теперь, когда «Конкорд» летел над равнинной местностью, полет казался довольно безопасным, но Бекер понимал, что при увеличении скорости на столь малой высоте даже небольшой наклон носа может привести к тому, что самолет врежется в землю, прежде чем можно будет успеть выровнять его.

Питер Кан оторвал взгляд от своей приборной доски.

— Командир, топлива осталось на час и пятьдесят минут полета.

В этот момент в кабину вошел Добкин. Он положил руку на плечо Бекера.

— Как дела?

— Все в порядке. Есть какие-нибудь соображения?

Добкин кивнул.

— Мы провели там небольшое совещание.

— И что?

— Ну… мы пришли к выводу, что это очень умные ребята. Они не стали вступать в долгие политические дискуссии, как это обычно делают террористы, поэтому мы не знаем, кто они такие, за исключением того, что они, возможно, палестинцы. Если бы Хоснер не узнал голос Риша, мы бы даже и этого не знали. Все это очень затруднит работу нашей разведки.

— Плохо дело, — заметил Бекер.

— Куда уж хуже, — согласился Добкин. — И еще они изменили свой обычный почерк, заглушив наше радио. Это может означать только то, что они хотят сохранить в тайне конечный пункт полета. В этот раз они не потребовали собрать после посадки в аэропорту тысячу представителей средств массовой информации. И операцию по нашему спасению нельзя будет предпринять, потому что никто не будет знать, где мы. Похоже, нас будут держать без всякой связи с внешним миром.

Бекер и сам пришел к аналогичным выводам. Он подозревал, что ему придется сажать «Конкорд» в пустыне, а теперь был уверен в этом. Но он надеялся, что там, по крайней мере, будет посадочная полоса с твердым покрытием.

Добкин, похоже, прочитал его мысли.

— Ты сможешь посадить самолет в любом месте?

— В любом. За исключением свинарника. Нет проблем. Насчет этого можете не беспокоиться.

— Я постараюсь не беспокоиться.

На вершине холма стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием четырех остывающих двигателей «Роллс-ройс Олимпус». Огромный белый самолет с погнутой передней стойкой шасси и зарытым в пыль носом напоминал этакое величавое существо, опустившееся на колени. Потом сначала нерешительно чирикнула какая-то птица, а вслед за ней подали голоса и другие ночные твари.

Иаков Хоснер понимал, что все — их жизни, их будущее, а может быть, и будущее всей нации — зависит теперь от того, что произойдет в следующие несколько минут. Если палестинцы прямо сейчас предпримут решительный штурм и захватят холм, это будет означать конец их смелых разговоров об обороне. Он огляделся вокруг. При слабом свете Хоснер видел людей, бесцельно бродивших вокруг «Конкорда». Некоторые, как он подозревал, все еще находились в шоке после катастрофы. И теперь, когда пришло время действовать, никто не знал, что делать. Актеры желали играть, но у них не было сценария. И Хоснер решил написать такой сценарий, но ему хотелось, чтобы в качестве соавторов выступили Добкин и Бург.

Он взял у Брина винтовку M-14 и оглядел склон холма в ночной прицел. Трое арабов лежали среди камней, там, где они и упали. Рядом с ними на земле он разглядел, по крайней мере, два автомата «АК-47». Если бы он смог завладеть ими, то это прибавило бы убедительности их блефу.

Хоснер повернулся к Брину.

— Я спущусь вниз, чтобы захватить оружие. Прикрой меня. — Он вернул винтовку Брину и вытащил свой «смит-вессон» 22-го калибра.

Другой из сотрудников службы безопасности — Моше Каплан — увидел, что Хоснер начал спускаться вниз, и присоединился к нему.

— Вы куда, шеф?

— Если хочешь идти со мной, — прошептал Хоснер, — держись пониже и молчи. — Он заметил, что пистолет Каплана снабжен глушителем.

Они пустились вперед короткими перебежками от камня к камню: один перебегал, а второй прикрывал его. Хоснер отметил про себя, что то, что он принимал за камни, на самом деле оказалось большими кусками высохшей глины и земли, наверняка свалившимися с вершины холма. При движении из-под ног Хоснера вниз скатывались мелкие твердые кусочки глины. Нападающим, вынужденным прятаться от пуль, будет тяжело подниматься вверх по рассыпающейся глине и песку.

С вершины холма Брин наблюдал за ними в ночной прицел винтовки. В пятистах метрах дальше по склону он разглядел палестинцев, проводивших перегруппировку сил возле грузовиков. По их жестам Брин понял, что они распаляют себя. Такое поведение было ему знакомо. Когда их захватывают врасплох, как предыдущую группу, они обращаются в бегство. Потом наступает смятение и следуют взаимные упреки. А далее они доводят себя до бешенства, что и происходило сейчас. Войдя в раж, они начнут действовать, и очень решительно. И действительно, группа численностью около двадцати человек снова стала подниматься на холм. Несколько арабов достали что-то из грузовика, оказалось, что это трое носилок. Значит, они возвращались за телами погибших.

Хоснер плохо видел в темноте, он пытался спускаться строго по прямой. Тела погибших должны были находиться вблизи геологической формации, похожей на парус корабля. Хоснер пытался разглядеть ее, хотя и понимал, что отсюда, снизу, она, наверное, выглядит по-другому. Он использовал проверенный метод ориентации в темноте — наблюдал по сторонам боковым зрением, лишь слегка поворачивая голову, но местность была совершенно незнакомой, и Хоснер начал сбиваться с пути.

Спускаясь по склону, он думал о том, что сейчас происходит около «Конкорда». Хоснер надеялся, что Брин сообщил всем, у кого имелось оружие, что шеф отправился вниз по склону. Интересно, а каким они вообще располагали оружием? Пятеро из его людей остались на вершине холма, каждый из них вооружен пистолетом «смит-вессон» 22-го калибра. Кроме того, у Брина была винтовка M-14, и еще у кого-то — может быть, у Джошуа Рубина — пистолет-пулемет «узи» калибра 9 мм. Хоснер также подозревал, что пистолеты могут быть и у многих пассажиров. Однако пистолеты эффективны лишь на расстоянии двадцати метров, не более. Единственной их надеждой были винтовка M-14 и «узи», но, когда закончатся патроны, они станут бесполезными. Поэтому просто необходимо было завладеть автоматами убитых. Если у них окажется достаточный боезапас, то на холме можно будет продержаться весь день, а может, и дольше. Но сейчас Хоснер сомневался, что ему удастся отыскать тела среди кусков высохшей глины и земли.

Услышав какой-то звук, он остановился. Каплан прижался к валуну. Они оба снова услышали этот звук — слабый, жалобный голос звал на арабском:

— Я здесь. Здесь.

Хоснер откликнулся шепотом по-арабски, надеясь, что раненый не различит его акцента.

— Я иду к тебе. Иду.

— Я здесь, я ранен.

— Иду, — повторил Хоснер.

Он прополз по неглубокой канаве и огляделся вокруг. Неподалеку лежали три тела, освещенные взошедшей луной. Одно из них пошевелилось; в руках раненый сжимал автомат «АК-47». Хоснер затаил дыхание.

Сзади подполз Каплан и прошептал:

— Давайте я его прикончу. У меня пистолет с глушителем.

Хоснер покачал головой.

— Слишком далеко. — Если Каплан не убьет араба с первого выстрела, то пуля наделает шума, ударившись о камни, и тогда всю поляну прочешут очередями из «АК-47». — Я сам им займусь.

Хоснер снял пиджак, галстук, вытащил из брюк синюю рубашку и расстегнул несколько верхних пуговиц. Оторвав от пиджака белую шелковую подкладку, он закрепил ее на голове галстуком, надеясь, что в темноте она сойдет за традиционный арабский головной убор. Закончив с приготовлениями, Хоснер пополз в сторону раненого араба.

Каплан приготовил пистолет к бою и укрылся в тени.

«Конкорд» стоял почти в центре ровной площадки. По южной и северной оконечностям удлиненной насыпи проходили развалины стен, отделявших ее от реки, и сейчас эти развалины образовывали как бы наклонные плоскости, ведущие на вершину насыпи. Именно по южной наклонной плоскости лайнер и взобрался на вершину. Хоснер и Добкин перебрались через борозду, проделанную носовой частью «Конкорда», и направились к самолету. Хоснер едва поспевал за генералом.

— Кто у нас сейчас главный? — спросил он.

Добкин ничего не ответил.

— Давай выясним это сейчас, генерал. Кто-то должен отдавать приказы. Ты же понимаешь. И делать это должен только один человек.

Добкин замедлил шаг.

— Старший по рангу, естественно, министр иностранных дел.

— А кто следующий?

— Думаю, Исаак Бург.

— А за ним?

Добкин раздраженно хмыкнул.

— Ну, за ним опять идет политик.

— Кто?

— Бернштейн. Она член кабинета министров.

— Я знаю. Но в данном случае это не имеет значения.

Добкин пожал плечами.

— Не впутывай меня во все это. Я просто солдат.

— Кто идет дальше по старшинству?

— Думаю, ты или я.

— В моем распоряжении шесть человек, все вооружены. Они мне преданны и являются единственной боевой силой на этом холме.

Добкин остановился.

— У одного из них пуля в заднице, и еще не известно, в каком состоянии остальные. Эти две ночные атаки были пробными, в следующий раз надо ожидать полномасштабного штурма.

Хоснер повернулся и продолжил путь.

Добкин догнал его и хлопнул по спине.

— Ладно, я все понял. Свою вину ты уже загладил, Иаков, и чуть не погиб в ходе атаки. Пора бы тебе уже и успокоиться, нас ждет еще много тяжелых часов.

— Думаю, даже дней.

— Нет, долго мы не продержимся после завтрашнего захода солнца. Если доживем до него.

— Тогда мы не дождемся помощи.

Добкин кивнул.

— Ты прав. И вообще, сейчас в этой местности самое плохое время года. Весенние разливы сделали район почти недоступным, туристский сезон откроется только через месяц. Если Бекер не сумеет связаться с нашими по радио, то пройдет несколько дней, пока кто-нибудь догадается, что мы здесь. Да еще несколько дней, прежде чем они начнут принимать меры по нашему освобождению.

— Рассчитываешь на то, что власти Ирака попытаются нас спасти?

— Кто знает? Арабы одновременно способны на самые благородные и самые зверские поступки.

Хоснер кивнул.

— Думаю, они тоже заинтересованы в успехе нашей мирной миссии. Если в Багдаде узнают, что мы здесь, то есть надежда на спасение.

Добкин махнул рукой, давая понять, что не верит в подобное предположение.

— Разве можно загадывать в данном случае? Может быть, о мире уже и разговоров никаких не идет. Но вообще-то я не политик. А вот с военной точки зрения точно будет очень тяжело оказать нам помощь на этой территории. Это я знаю наверняка.

Хоснер остановился возле самолета, увидев людей, разбившихся на небольшие группы и переговаривавшихся между собой. Он понизил голос.

— Почему?

Добкин тоже заговорил тише.

— Понимаешь, по последним данным нашей разведки у Ирака мало вертолетов, еще меньше десантников, а гидропланов вообще нет. А только этими средствами можно доставить сюда войска в это время года. Армия Ирака хорошо подготовлена и оснащена для ведения боевых действий в пустыне, а в этот сезон между Тигром и Евфратом полно болот, топей, грязи и разлившихся ручьев. Многие армии терпели неудачи, пытаясь захватить Месопотамию весной.

— А как насчет легкой пехоты? Неужели ее больше никто не применяет?

Добкин кивнул.

— Да, легкая пехота смогла бы добраться сюда. Но это займет много времени. Недалеко к югу от нас расположен небольшой городок Хилла. Правда, я не знаю, есть ли там гарнизон и смогут ли они добраться до нас. А если даже и доберутся, то не встанут ли они на сторону палестинцев?

— Ладно, оставим этот разговор между нами.

— Это военная тайна номер один. А теперь я сообщу тебе еще и военную тайну номер два. В иракской армии целые подразделения состоят из бывших палестинцев. Не хотел бы я оказаться на месте командира в иракской армии, которому придется испытывать преданность подчиненных ему палестинцев, приказывая им сражаться против своих соотечественников. Но мы не должны снижать моральный дух наших людей, поэтому и эта информация — не для всех.

Подойдя к «Конкорду», Хоснер и Добкин остановились возле носа самолета. В нескольких метрах от лайнера возвышались развалины, в которые он едва не врезался. Развалины напоминали разрушенный загон для скота, но при более близком рассмотрении оказалось, что сложены они не из камня, как считал Хоснер, а из обожженных глиняных кирпичей, широко распространенных в Месопотамии. Крыша была частично накрыта финиковыми пальмами. Сквозь пролом в стене Хоснер увидел мужчин и женщин, переговаривавшихся между собой. Это шло совещание, проводимое министром иностранных дел.

Хоснер обернулся на раздавшийся в темноте звук и разглядел пассажиров, стоявших под дельтовидным крылом возле правого борта. Раввин начал субботнюю службу с опозданием. Хоснер узнал маленькую фигуру Иакова Лейбера, которого поддерживали под руки два других стюарда.

Под фюзеляжем он заметил какое-то движение, и внезапно из-под согнутой носовой опоры шасси вылез Питер Кан. В руке он держал фонарик, который сразу же выключил.

Добкин подошел к нему.

— Ну, как дела?

— Плохо.

— Что плохо? — спросил Хоснер.

Кан посмотрел на него и улыбнулся.

— А вы сегодня здорово отличились, господин Хоснер.

— Так что плохо?

— Дополнительная силовая установка. Ее повредило, когда согнулась передняя опора шасси.

— И что это значит? Взлететь не сможем?

Кан с трудом выдавил из себя улыбку.

— Нет. Но еще несколько сот литров топлива осталось на дне крыльевых топливных баков. Если нам удастся запустить дополнительную силовую установку, то заработает генератор и мы получим электричество для работы радиостанций. А батареи долго не протянут.

Хоснер кивнул. Все для них могло решиться через несколько часов, а значит, пока сойдут и батареи.

— Где Бекер?

— В кабине.

Хоснер поднял голову и посмотрел на склоненный нос самолета. За лобовым стеклом мерцал зеленоватый свет, и он различил силуэт Бекера.

— Я хочу поговорить с ним.

Добкин покачал головой.

— Нет, сейчас с тобой хочет поговорить министр иностранных дел. — Генерал кивнул в сторону загона для скота.

Хоснера совсем не привлекала перспектива этого разговора.

— Я с ним потом поговорю.

— Боюсь, что вынужден настоять.

Наступило молчание. Хоснер снова посмотрел на кабину «Конкорда», потом перевел взгляд на загон для скота. Кан почувствовал себя неловко и отошел в сторону. Хоснер нарушил молчание.

— У меня в портфеле досье на Ахмеда Риша и его психологический портрет. Я хочу забрать эти бумаги.

Добкин замялся.

— Ну, я думаю… — Добкин внезапно поднял на Хоснера удивленный взгляд. — А какого черта ты взял их с собой?

— Интуиция.

— Я потрясен, Иаков. На самом деле. Отлично, они тоже захотят посмотреть досье.

Хоснер запрыгнул на переднюю кромку крыла и направился по наклонной плоскости к аварийному выходу.

Хоснер и Добкин продолжали обходить периметр. Он имел форму почти идеального овала или, как заметил Добкин, форму дорожки ипподрома, и это позволило Хоснеру согласиться с предположением Добкина о том, что холм, возможно, представлял собой искусственное сооружение. Площадка на вершине холма была идеально ровной, что еще раз доказывало, что это дело рук человека. Ровную поверхность площадки нарушали лишь холмики нанесенного ветром песка да проделанные водой высохшие русла ручьев. В некоторых местах над плоской поверхностью возвышались круглые бугры. Добкин объяснил, что это, скорее всего, сторожевые башни, поднимавшиеся над стенами крепости. На каждой из этих башен Добкин расставил людей.

Но тридцать мужчин и женщин, руководствуясь интуицией, сами отыскали для себя позиции, и Добкин лишь добавил к ним всего несколько человек.

Хоснер стоял молча, пока Добкин решал проблемы укрытий, маскировки, секторов обстрела. Он передвигал и выравнивал линию обороны, пытаясь как можно лучше использовать складки местности. Генерал распорядился выложить бруствер из камней и комков глины, а где можно, вырыть окопы.

Бург отдал Добкину свой автоматический «кольт» 45-го калибра, а Добкин в свою очередь отдал его одному из стюардов — Авелю Геллеру, который занял стратегически важную позицию. Свой «смит-вессон» 22-го калибра Хоснер передал молоденькой стенографистке Рут Мандель.

— Ты знаешь, как с ним обращаться?

Она посмотрела на пистолет, зажатый в ее маленькой ладони.

— Мне пришлось служить в армии.

Хоснер подсчитал оружие: три пистолета, шесть «смит-вессонов» 22-го калибра, которые были у его людей, да плюс его собственный — итого десять. Джошуа Рубин вооружен «узи». Брин винтовкой M-14, трое других его людей — Джаффи, Маркус и Алперн — автоматами «АК-47». Автоматы «АК-47» были распределены так, чтобы прикрывать весь восточный склон, ведя перекрестный огонь, и, хотя их владельцы находились друг от друга на расстоянии примерно тридцати метров, это было лучше, чем вообще ничего.

Добкин попросил стюарда Дэниела Якоби изыскать возможность приготовить кофе и принести его защитникам периметра.

Хоснер и Добкин остановились возле позиции Брина. Рядом с Брином, прислонившись спиной к холмику земли, сидя спала молодая девушка в ярко-голубом комбинезоне.

— Кто это? — поинтересовался Хоснер.

Брин оторвал взгляд от прицела.

— Ноеминь Хабер, стенографистка. Она добровольно вызвалась быть моим посыльным. На случай если я что-то увижу.

Хоснер кивнул.

— Ну и что же ты видишь?

— Ничего.

— Увидишь, когда зайдет луна.

— Я знаю.

Брин заметил их первым, даже раньше двух человек на посту наблюдения и подслушивания, которые расположились примерно на середине склона.

Они двигались, словно тени, одетые в пятнистые камуфляжные комбинезоны, с автоматами в руках. Ночной прицел усиливал малейшие отблески естественного ночного света, поэтому Брин видел то, чего не могли видеть даже ночные существа, то, чего не могли видеть даже сами эти люди. Он видел их тени, отбрасываемые в свете звезд; побледневшие лица, что являлось симптомом страха; самые интимные движения, которые делал человек, считая, что его не видно в темноте, — кто-то шептал молитвы, кто-то мочился от страха, кто-то нервно дергал себя за волосы. Сидевшая рядом девушка сжала руку Брина. Он чувствовал себя человеком, подглядывающим в замочную скважину.

Он опустил винтовку и прошептал Ноеминь Хабер:

— Они идут.

Она кивнула, снова сжала его руку и убежала предупредить остальных.

Длинная изломанная линия обороны на восточном склоне приготовилась к отражению нападения противника, предупреждение о его приближении распространилось быстрее бега спринтера.

На западном склоне все было тихо. Серебрящиеся воды Евфрата отбрасывали мягкий свет на склон. Лежавшие на вершине холма мужчины и женщины прижали лица к земле, пытаясь различить малейшее движение. Но единственным движением здесь было медленное течение на юг мерцающей в ночи реки.

Добкин, Бург и Хоснер стояли на небольшом холмике — это была одна из занесенных землей и песком сторожевых башен — метрах в пятидесяти от восточного склона.

Этот холмик был выбран ими в качестве командно-наблюдательного пункта. С этой выгодной в тактическом плане позиции они решили управлять боем на всем почти пятисотметровом протяжении восточного склона.

На вершине холмика в глинистую почву была воткнута изогнутая и покореженная стойка от хвостовой части «Конкорда». И на этой стойке, никак не похожей на древко, развевалась тем более уж никак не похожая на флаг детская футболка, извлеченная из какого-то чемодана и, видимо, предназначавшаяся кому-то в подарок в Нью-Йорке. На футболке имелся рисунок с изображением портового района Тель-Авива, выполненный в ярких цветах. Таким образом в темноте обозначался командный пункт, куда должны были прибегать посыльные с донесениями и для получения приказов. И еще этот командный пункт являлся последним пунктом сосредоточения обороняющихся, их последним опорным пунктом на тот случай, если нападающие прорвут оборону или просочатся сквозь нее. Старая тактика, которая использовалась задолго до появления радиостанций и полевых телефонов. Трое командиров заняли свои места на вершине холмика под флагом, они ждали начала боя.

С пункта наблюдения и подслушивания, расположенного на середине склона, прибежали два запыхавшихся человека и доложили то, что уже было известно из сообщения Натана Брина и Ноеминь Хабер:

— Они идут!

О визите премьер-министра Израиля никто не предупредил, и, когда он вошел в командный пункт «Цитадели» в Тель-Авиве, офицеры ВВС лишь бросили на него беглые взгляды и продолжили заниматься своей работой.

Шум телефонов, телетайпов и электронного оборудования был здесь гораздо сильнее того шума, который премьер-министр помнил по Йом-Киппуру в 1973 году.

Премьер-министр машинально оглядел большой зал в поисках генерала Талмана, потом вспомнил и направился к преемнику Талмана генералу Мордехаю Хару. Свита премьер-министра разбрелась по командному пункту, собирая информацию и отдавая приказы.

Премьер-министр остановился возле генерала Хара.

— Остался кто-нибудь в живых из пассажиров «Конкорда 01»?

Хар был точной копией своего бывшего начальника. Сдержанный, вежливый, хорошо одетый, получил образование в Великобритании. Премьер-министр этими чертами не отличался, но прекрасно ладил с Талманом и надеялся на такие же взаимоотношения с Харом.

Генерал Хар сдержанно покачал головой.

— Нет, сэр. Но мы нашли почти половину тел. — Он помолчал. — Вы же понимаете, что выживших не будет.

— Понимаю. — Премьер-министр оглядел дисплей электронного оборудования. — А где «Конкорд 02», Мотти?

Хара даже слегка покоробило от такого фамильярного обращения.

— Не знаю, сэр. А если они дозаправились и до сих пор находятся в воздухе, то зона их возможного нахождения расширяется с каждой минутой. Мы задействовали все свои силы.

Премьер-министр кивнул.

— А как насчет фотографий Судана, сделанных с американских спутников?

Хар взял с длинного стола лист бумаги.

— Вот донесение нашего агента, проверившего все на местности. Объект на фотографии оказался листами алюминия, лежащими на песке. Общие размеры и конфигурация напоминают «Конкорд».

— Специальная уловка или случайность?

— По этому поводу существуют различные мнения. Я считаю это уловкой, но другие склонны рассматривать это как случайное совпадение. Однако у нас есть еще три или четыре фотографии такого же характера. Если не сможем послать в эти места надежных агентов, то постараемся получить тепловые изображения объектов в инфракрасном излучении и провести спектрографический анализ. Есть еще отчеты о радарных и визуальных наблюдениях, данные радиоперехвата, но все это, похоже, просто ложные следы.

— Да, это была отлично спланированная операция. Для этого надо иметь своего высокопоставленного человека, не так ли?

— Это не моя компетенция, сэр. Спросите у службы безопасности.

Уже через час премьер-министр вызвал «на ковер» Мазара, но для службы безопасности все случившееся было такой же неожиданностью, как и для всех остальных. Однако Мазар, в отличие от дюжины других людей, не подал в отставку. Премьер-министр невольно восхитился им, когда тот в сердцах заявил: «Да пошли вы к черту, моя отставка не поможет делу». Но он знал, что впоследствии Мазар предпримет этот шаг.

Помощник протянул премьер-министру трубку телефона.

— Генеральный секретарь ООН, сэр.

Премьер-министр взял трубку.

— Слушаю, госпожа секретарь… — Он выслушал от Генерального секретаря сообщение о сложившейся ситуации, о чем попросил ее ранее. Она говорила, осторожно подбирая слова. Арабская мирная делегация все еще находится в Нью-Йорке. Никто из ее делегатов не отозван. У всех настроение тревожного ожидания. Не последует ли за этим чересчур резкая реакция Израиля, которая поставит арабские страны в затруднительное положение? Ведь пока премьер-министр не сделал никакого заявления. Они вежливо поговорили еще несколько минут. Премьер-министр бросил взгляд на хронометр, висевший на стене. Сейчас в Нью-Йорке полночь, и голос Генерального секретаря звучал устало.

— Благодарю вас, госпожа секретарь. Вы не могли бы переключить меня на кабинет представителя Израиля в ООН? Благодарю вас.

Премьер-министр поговорил с постоянным представителем Израиля при ООН, а потом с людьми, которые вылетели в Нью-Йорк заранее и вот уже месяц занимались подготовкой мирной конференции. У многих из них имелись друзья и родственники среди погибших делегатов. Среди сотрудников миссии царила какая-то странная атмосфера злобы, отчаяния и оптимизма. Премьер-министр слышал эхо своего голоса, звучавшего через усилители. Он обратился сразу ко всем.

— Вы подготовили плодородную почву, на которой должен был взрасти мир. — Премьер-министр был фермером и любил подобные метафоры. — Но мы еще посадим семена мира. Следите за почвой, чтобы она была готова к этому. Однако если появится необходимость, то перепашите ее с солью… — Он замолчал. Линия была открытой, и уж, по крайней мере, ФБР и ЦРУ прослушивали ее. Но премьер-министр и хотел, чтобы они, да и все остальные услышали его слова. — Тогда мы перепашем ее с солью, и она станет мертвой на десятилетие. — Он положил трубку.

Премьер-министр повернулся к генералу Хару.

— Через несколько минут в Госдепартаменте США прослушают запись этого разговора, так что надо ждать от них звонка. А пока давайте выпьем кофе.

Они подошли к кофейному бару и налили себе кофе. На прилавке стопкой лежали иностранные и местные газеты, все раскрытые на первой странице, где была помещена фотография «Конкорда» с опознавательными знаками «Эль Аль». Премьер-министр узнал эту старую рекламную фотографию, разосланную в газеты по случаю первого рейса «Конкорда 01». Все газеты пестрели заголовками на разных языках на одну и ту же тему. Премьер-министр с любопытством просмотрел некоторые из них.

— Иногда мне кажется, что мы очень одиноки на этой большой планете. А иногда, что люди проявляют о нас заботу.

Генерал Хар опустил голову, разглядывая свой кофе. Он никогда не верил в мирную конференцию, пока о ней велись только разговоры. Но сейчас он видел, как искренне верили в нее другие люди, и испытывал некоторое чувство вины за свои подозрения, что по какой-то причине — незначительной конечно — она будет сорвана. Генерал поднял голову и посмотрел на премьер-министра.

— Мой опыт военного говорит, что люди начинают думать о мире только в последнюю минуту. Но к этому моменту зачастую уже невозможно изменить ход событий.

— А какое, но вашему мнению, сейчас время на наших часах, генерал?

— Не могу сказать, сэр. Все дело в том, чтобы правильно определить последнюю минуту. Никогда не знаешь, что до нее осталось пятнадцать минут, а понимаешь, что она прошла, только спустя пять минут.

Снова подошел помощник с телефонным аппаратом и обратился к премьер-министру:

— Вашингтон. Госдепартамент.

Премьер-министр бросил взгляд на генерала Хара и взял трубку.

— Слушаю, господин секретарь. Как ваша ферма в Виргинии? Да, я знаю, почва в прибрежном районе сильно засолилась с того момента, как ваши предки поселились там. Времена меняются. А приливы не прекращаются. У нас здесь аналогичные проблемы. Ведь у моря столько пространства, но оно, похоже, хочет захватить еще и землю. — Они несколько минут поговорили, не касаясь напрямую основной темы, затем премьер-министр положил трубку и повернулся к Хару. — Наша репутация сторонников крайних мер по отношению к терроризму не повредила нам, генерал. Все желают убедиться, что мы еще не оставили намерения вести мирные переговоры.

Забыв о дисциплине и субординации, генерал Хар спросил:

— А мы действительно не оставили этого намерения?

Премьер-министр оглядел командный пункт, немного помолчал, потом сказал:

— Я не знаю, генерал. «Конкорд 01» уже не вернешь. Но, думаю, настрой людей будет в огромной степени зависеть от того, что произойдет с «Конкордом 02». Почему террористы до сих пор не связались с нами, генерал?

— Понятия не имею.

Премьер-министр кивнул.

— Может быть, они не собираются…

— Что не собираются, сэр?

— Не обращайте внимания. Вы читали отчет, полученный из «Аэроспасьяль»?

— Да. Его содержанию точно соответствует поговорка: «С глаз долой — из сердца вон». Толку от этого отчета никакого.

Премьер-министр снова кивнул.

— А эти палестинские минометчики, похоже, вообще ничего не знают.

— Я бы удивился, если бы они знали.

— Может быть, мы упускаем что-то, Мотти?

Хар покачал головой.

— Нет. Я так не думаю. Мы делаем здесь все возможное. Связались с другими командными центрами ВВС от Тегерана до Мадрида, они нам помогают. Теперь все зависит от успехов разведки.

— Или если мистер Ахмед Риш соизволит позвонить нам и сообщить, что происходит.

— Я предпочел бы, чтобы мы выяснили это сами.

Премьер-министр бросил последний взгляд на командный пункт.

— Занимайтесь этим, Мотти. Позже я поговорю с вами.

— Слушаюсь, сэр. Где я смогу найти вас, если поступит срочная информация?

Премьер-министр задумался. В Тель-Авиве находились лучшие средства связи и транспорта, да и в других отношениях он был более безопасным местом. Министерство обороны настояло, чтобы во время любых кризисов Тель-Авив являлся центром руководства операциями. Но, с другой стороны, Иерусалим был столицей государства, и не только административной столицей, а сердцем и душой Израиля. Символом всеобщего духовного единства. И, даже если бы там остались только камни и изъеденная солью земля, как после ухода римлян, Иерусалим остался бы Иерусалимом.

— В Иерусалиме. Я отправляюсь в Иерусалим.

Хар кивнул и позволил себе улыбнуться.

Премьер-министр покинул командный пункт.

Тедди Ласков стоял один на бетонированной предангарной площадке в военном секторе аэропорта Лидды. Первые робкие лучи рассвета осветили небо на востоке и очертания Самарианских холмов, возвышавшихся над равниной Шарон.

Оторвав взгляд от неба, Ласков посмотрел на темные рулевые дорожки, где стояли двенадцать истребителей F-14, чуть освещенные огнями расположенного вдали здания международного терминала. Они стояли тихо, как часовые, охраняющие рубежи цивилизации и гуманизма. Люди называли их боевыми самолетами, но, по мнению Ласкова, их можно было с таким же успехом называть мирными самолетами. Он будет скучать без них. Будет скучать без запаха кожи и масла, без кофейного бара в помещении для дежурных экипажей, без потрескивания в наушниках. А особенно он будет скучать без мужчин и женщин, которые сделали ВВС Израиля не просто собранием дорогостоящих машин. От его первого самолета в России до последнего самолета в Израиле — или, как говорят летчики, от первых стояночных колодок до последних — прошло сорок лет. «Это в любом случае очень долго», — подумал Ласков.

Он повернулся и пошел к джипу, ожидавшему его, чтобы отвезти домой в Герцлию. Усаживаясь в автомобиль, Ласков позволил себе оглянуться назад.

Шофер включил фары, и машина тронулась по рулежке к дороге, ведущей из аэропорта. Ласков снял головной убор, китель и положил их на колени. Ветер, свистевший над лобовым стеклом, трепал его седеющие волосы. Он откинулся на спинку сиденья и подумал о Мириам. Ведь в течение нескольких минут ее судьба была в его руках. На самом деле судьба всей нации была в его руках, когда они сжимали штурвал его боевого самолета. А теперь в этих руках не осталось ничего, кроме головного убора и кителя. Вроде и хорошо было сбросить с себя тяжелую ношу командира, но Ласков ощущал пустоту и понимал, что очень скоро почувствует и одиночество. Без Мириам оно будет еще сильнее.

Шофер осторожно покосился на него.

Ласков повернулся и через силу улыбнулся.

Шофер кашлянул.

— Домой, генерал?

— Да. Домой.

Утренние навигационные сумерки начинались в шесть часов три минуты. Небо засветилось совершенно безоблачной синевой. В воздухе стояла легкая прохлада, холм окутывал запах утренней сырости от реки. По мере того как воздух становился теплее, от воды поднимался туман. Кое-где защебетали птицы. В шесть часов девять минут солнце поднялось над видневшимися в отдалении вершинами гор Загрос на территории Ирана и рассеяло стелившийся над землей туман.

Хоснеру было интересно, что могли думать древние обитатели долины об этих загадочных, покрытых снегом горах, когда из-за них каждый день появлялось солнце. А потом однажды оттуда пришли персы, кровожадные полуварвары, и разрушили древнюю цивилизацию Тигра и Евфрата. Но со временем завоеватели приобщились к культуре древних обитателей долины.

Примерно раз в столетие новая орда голодных и свирепых обитателей гор опустошала окружающие территории современных Ирана и Турции. Древние города и деревни подвергались разрушению и ограблению, жителей насиловали и истребляли, а затем, когда оседала пыль над развалинами и убийства прекращались, города и деревни продолжали жить под властью новых правителей. Но потом с юга, из пустынь, пришли арабы и уничтожили древнюю веру и богов.

Однако хуже всех были монголы. Они принесли с собой такое ужасающее разрушение городов и древних ирригационных систем, что Месопотамия уже не восстала из руин. Земля, на которой когда-то проживало двадцать или тридцать миллионов человек — здесь была наравне с Египтом и Китаем самая высокая в мире плотность населения, — превратилась в пустыню, где осталось всего несколько миллионов преследуемых болезнями и охваченных страхом обитателей. Земля, которую постоянно возделывали в течение четырех тысяч лет, превратилась в пыль. Долину покрыли малярийные болота и пески. Никому не было дела до вод Тигра и Евфрата. Спустя несколько веков с приходом турок эта земля еще больше пришла в упадок. Когда в 1917 году англичане выгнали турок, они не могли поверить, что здесь находилась колыбель цивилизации. На месте легендарного Сада Эдема раскинулось ядовитое болото. Британские солдаты шутили: «Если это Сад Эдема, то хотел бы я посмотреть на преисподнюю».

«Неудивительно, что современные жители Ирака стали такими, какие они есть», — подумал Хоснер. В них сочеталась горечь за свою историческую судьбу с гордостью древнего рода. В этом и заключался один из ключей к пониманию сложной личности Ахмеда Риша. Если бы кто-то в Тель-Авиве или Иерусалиме осознал это, то, возможно, кому-то на ум пришел бы «Вавилонский плен»[6].

Хоснер покачал головой. Нет. К такому выводу легко прийти, когда стоишь на земле Вавилона. Но это не будет столь очевидно людям из военной разведки, которые работают с материалами радиоперехвата, радиолокационного наблюдения, с аэрофотоснимками и донесениями агентов.

И все же израильская разведка отличалась воображением и нестандартным мышлением. Если они повнимательнее изучат психологический портрет Риша — романтик с манией исторического величия и все такое прочее, — то, возможно, и смогут сделать правильные выводы. Хоснер надеялся на это.

Хоснер сидел с Брином и Ноеминь Хабер на их огневой позиции. Дымя сигаретой, он осматривал восточный склон и разговаривал с молодыми людьми.

— Ты учишь ее пользоваться винтовкой и ночным прицелом? — спросил он у Брина.

Брин пожал плечами.

— Она не хочет учиться.

Хоснер повернулся к Ноеминь.

— Почему?

Она отряхнула пыль со своего голубого комбинезона.

— Все равно я не умею стрелять. Я хорошо бегаю, поэтому и вызвалась быть посыльным.

В этот момент появился Добкин. Хоснер бросил на него быстрый взгляд, ожидая увидеть в руках генерала оружие, но не увидел.

А Добкин уже, похоже, забыл об инциденте в «Конкорде». Он кивнул и сел на землю. Некоторое время все молчали.

Хоснер показал на вершину плоской насыпи на юго-западе.

— Что это такое?

Добкин посмотрел в указанном Хоснером направлении. Утренние тени покрывали коричневую землю, клубы тумана поднимались от разбросанных повсюду болот.

— Греческий амфитеатр. Построен Александром Македонским. Когда он захватил Вавилон в 323 году до нашей эры, город уже пришел в упадок. Он попытался возродить его, но дни Александра Македонского были уже сочтены. Здесь он и умер. Вы знаете об этом?

— Нет, — ответил Хоснер, прикуривая от окурка новую сигарету.

— Скоро они начнут переговоры, — заметил Добкин.

— Кто? Греки?

Добкин позволил себе улыбнуться.

— С греками я бы договорился. Я говорю об арабах.

Хоснер улыбнулся в ответ. Натянутость в отношениях между ними несколько спала.

— Возможно, и начнут. — Он повернулся к Брину и Ноеминь Хабер. — Почему бы вам пока не отдохнуть в тени?

Девушка встала. Брин замялся, потом тоже встал, взял свою винтовку и отправился вслед за Ноеминь.

Когда они отошли на достаточное расстояние, Добкин заговорил:

— Никаких «возможно» здесь быть не может. Дневного штурма они не предпримут, а до темноты тоже не захотят ждать.

— Ты прав, — согласился Хоснер.

— Что мы им скажем?

Хоснер посмотрел на него.

— Ты на моей стороне?

Добкин замялся.

— Я… нашими начальниками являются министр иностранных дел и Бург.

— Ну, это мы еще посмотрим.

Добкин сменил тему разговора.

— Я собираюсь предпринять ночью попытку выбраться отсюда.

— Я знаю.

— Шансов у меня немного. Я делаю это только для того, чтобы вселить в людей надежду и поднять их моральный дух.

— Поэтому я и посылаю тебя. Я тоже считаю, что шансов у тебя мало. Немногие отважились бы на такой поступок, зная, как мала вероятность успеха. — Хоснер снова посмотрел на него. — Итак, значит, ты на моей стороне?

Добкин пожал плечами.

— Какая разница? У тебя на руках все карты.

— Мне просто надо это знать. — Хоснер указал в южном направлении. — Кстати, а что это такое?

— Я не доставлю тебе удовольствия, встав на твою сторону. Скажем так, моя позиция нейтральна. — Добкин посмотрел на юг. — Должно быть, это могильный холм Киаксара. На другой стороне раскопки дворца Навуходоносора и руины Висячих Садов. А рядом ворота Иштар, музей и гостиница. — Он помолчал. — Их-то я и собираюсь посетить ночью.

— Рад это слышать.

В разговоре наступила пауза. Внезапно что-то привлекло внимание Хоснера. Он стал пристально всматриваться в направлении Евфрата.

— Это дым? Похоже на деревню среди развалин.

Добкин кивнул, даже не взглянув в ту сторону.

— Так оно и есть. Это деревня Квейриш.

— Интересно, могут ли они нам помочь.

— Не думаю. Они крестьяне, не имеют никакой связи с внешним миром. А кроме того, я уверен, что там заправляют ашбалы.

Хоснер разглядел убогие грязные хижины, сбившиеся в кучу; это напоминало ему какую-то средневековую итальянскую деревушку, приютившуюся в уголке разрушенного города Римской империи, чтобы выжить.

Весь окружающий ландшафт представлял собой причудливое сочетание контрастов. К востоку тянулись пятна пустыни и болот, за ними протекал Тигр, а далее возвышались горы. На западном берегу Евфрата вплоть до горизонта раскинулись покрытые грязью равнины, сейчас грязь была мокрой, но вскоре ей предстояло высохнуть и растрескаться под палящими лучами солнца. На обоих берегах Евфрата кое-где виднелись заросли тростникового проса и финиковые пальмы.

Вокруг холма, на котором они находились, Хоснер мог видеть кирпичи, булыжники, небольшие бугорки и болотца, а также развалины городских стен, среди которых торчали холмики, когда-то бывшие сторожевыми башнями. Ветер, вода, песок и крестьяне, тысячелетиями растаскивавшие кирпичи, уничтожили некогда самый прекрасный город на Земле. Это был странный и какой-то недобрый уголок Земли. Богатый Вавилон. Ветхозаветный символ человеческой гордыни, похоти и греха. Для современных евреев и христиан его ужасное опустошение являлось живым свидетельством исполнения библейского пророчества.

Почему Риш пригнал «Конкорд» сюда? Вавилонский плен? Хоснер именно так себе это и представлял. А может быть, это все-таки что-нибудь менее мелодраматичное? Возможно, это место просто подходит для его целей, располагается поближе к лагерям палестинцев. Но их лагеря находятся в сотне километров через пустыню… Что ж, значит, это точно Вавилонский плен. В библиотеках всего мира полно книг о Вавилоне, и когда их решат переписать, то в них появится сноска со звездочкой, гласящая: «Любопытный инцидент, связанный со сверхзвуковым лайнером „Конкорд“…» Хоснер затушил сигарету, оставив окурок.

— Вон они идут, — тихо произнес он.

В Лидде стояла почти невыносимая жара. Тедди Ласков сидел с бокалом пива за столиком на улице перед кафе «Майкл». Витрины магазинов были закрыты ставнями, машин в субботу на улицах почти не наблюдалось, но в кафе, которым владел христианин, народу было полно. Хамсин, похоже, не собирался усиливаться. Ласков опустил взгляд на запотевший бокал. Вокруг него на мраморной крышке столика собралась вода, тоненькой струйкой стекавшая к краю и капавшая Ласкову на ногу. Он наблюдал за струйкой. Обыкновенные синие брюки подтвердили, что теперь он, Тедди Ласков, обычное гражданское лицо. После того как он почти сорок лет носил ту или иную форму, это казалось ему чрезвычайно странным. Ласков отметил про себя, что между ношением гражданской одежды в свободное от службы время и ношением ее постоянно существует огромная разница. Одежда та же самая, а вот разница огромная.

Кафе «Майкл» навевало воспоминания о Мириам, но он пришел сюда не поэтому. Просто здесь было удобно заниматься делами по субботам. Его апатия и нерешительность продлились всего час, пока он расхаживал по квартире. А потом он решил действовать.

Генерал Талман шел по улице своей обычной легкой походкой. Он всегда выглядел, как офицер Королевских ВВС Великобритании из кинофильма о Второй мировой войне. Даже без формы, как сейчас. Но по мере его приближения Ласков заметил, что его бывший начальник не в лучшем настроении, чем он сам. Усы Талмана слегка дернулись, когда он кивнул в знак приветствия и уселся за столик.

— Чертовски жарко.

— Я это уже заметил.

— Ладно, давай приступим к делу. Мазар придет?

— Должен прийти.

— Начнем без него, — сказал Талман.

— Хорошо. — Ласков вытащил из кармана какие-то бумаги. — Перед уходом со службы я собрал все возможные и предполагаемые отметки радаров, все доклады по радио служб безопасности Израиля и США. — Он посмотрел на свои бумаги. — Думаю, они взяли курс на восток. Строго на восток от Синайского полуострова.

Талман забарабанил пальцами по столу.

— Я говорил с Харом. Неофициально, естественно. Он сообщил, что палестинцы применили несколько уловок, чтобы сбить нас со следа, но все равно разведчики окончательно сошлись на том, что они взяли курс на запад. В Ливию. Это имеет смысл с политической точки зрения. Однако некоторые в «Цитадели» считают, что они продолжили свой полет на юг, в Судан. В этом тоже есть политический смысл. Они могли сесть в Сахаре, заправиться и, если надо, улететь в Уганду. В этой части земного шара мало радаров и много открытых пространств, где проживает очень мало людей, которые могли бы увидеть их с земли. Так что в этом есть политический, логический и практический смысл. Ливия или Судан. — Талман помолчал и посмотрел Ласкову прямо в глаза. — Но я так не считаю. Я тоже думаю, что они направились на восток.

Ласков улыбнулся.

— Отлично. А теперь я объясню тебе почему. — Он склонился над своими бумагами.

Талман заказал джин с тоником и приготовился слушать.

«Лир» снизился, но не слишком.

— Давайте собьем его, — предложил Брин.

Хоснер рассмеялся.

— Мы заключили перемирие до захода солнца и можем с пользой употребить эту передышку. Так что успокойся, Брин.

— Чепуха. Все равно они не станут атаковать нас днем. Так что никакой передышки они нам не дают.

Добкин оторвал взгляд от схемы ориентиров, которую сам рисовал.

— Это не совсем верно. Они могли бы весь день вести снайперский огонь и доставлять нам массу других неприятностей. Мне так же, как и тебе, сынок, не нравится это перемирие, но давай будем реалистами. — Он вернулся к схеме, нанося на нее возвышенности и впадины восточного склона. Автоматчик, расположившийся на позиции ночью или в других условиях ограниченной видимости, смог бы довольно эффективно вести огонь, пользуясь данными этой схемы и ведя огонь с помощью прицельных вех, установленных непосредственно перед огневой позицией. Добкин протянул схему Брину. — Держи.

— Мне она не нужна, генерал. У меня имеется оптический прицел.

— Батареи почти сели, да и оптика может повредиться.

— Не дай Бог, — заметил Хоснер. — Это ведь одновременно и наше лучшее оружие, и средство раннего обнаружения противника.

— Поэтому оно и находится в моих руках, — похвалился Брин и неохотно взял схему.

Ноеминь Хабер сидела, прислонившись спиной к земляной насыпи. Вокруг головы, на манер арабского головного убора, у нее было повязано полотенце.

— А ты не умрешь от скромности, — заметила она.

Брин проигнорировал ее слова.

Добкин посмотрел на Ноеминь. Полотенце скрывало ее длинные черные волосы и лоб. Лицо девушки показалось ему знакомым.

— Твоя фамилия Хабер, не так ли?

Она настороженно посмотрела на него.

— Да.

— Что ж, неудивительно, что ты попала в одну команду с этим головорезом.

— С кем?

— Не обращай внимания. — Добкин повернулся к Хоснеру. — Эта девушка участвовала в армейских соревнованиях по стрельбе.

Брин повернулся к ней, на его лице было написано искреннее удивление.

— Почему ты никогда не говорила об этом?

Ноеминь встала и обратилась к Добкину:

— Генерал… я… я просто вызвалась быть его помощницей… посыльной. Да, может быть, я пришла на эту позицию именно потому, что узнала о винтовке с оптическим прицелом. Но… стрелять по мишеням и по живым людям — это далеко не одно и то же, не так ли? Я не думаю…

Добкин с симпатией посмотрел на нее.

— Иаков…

Хоснер подошел к девушке и грубо схватил ее за руку.

— Послушай, ни один из моих людей не может сравниться с Брином в меткости стрельбы. А когда я спрашивал всех на этом холме, нет ли у кого снайперской подготовки, никто не вышел вперед. Ты скрыла от меня, что прошла специальную подготовку, и, видит Бог, ты ответишь за это! Отныне считай себя снайпером. И, когда сегодня ночью увидишь, как эти самцы-ашбалы взбираются на холм, подумай, что они сделают с тобой, если захватят его.

Девушка повернулась и побежала вниз по склону.

Брин выглядел смущенным.

— Я позабочусь о ней, шеф.

— Позаботься, — бросил Хоснер и зашагал в направлении «Конкорда». Добкин последовал за ним.

Все работы завершить утром не удалось, и теперь, в середине дня, в самое пекло, большинство людей сделали перерыв в работе, как это делалось в Израиле, да и на всем Ближнем Востоке. Они сидели под «Конкордом», большие дельтовидные крылья защищали их от лучей палящего солнца.

Команда, разбиравшая имущество внутри самолета, вытащила пищу, к которой вчера пассажиры едва притронулись, и с помощью горелки начала разогревать ее на алюминиевых листах. Всевозможные напитки сложили отдельно в яму, вырытую под самолетом. Там были и бутылки вина из багажа, и банки с соком, и коктейли с бортовой кухни. Пассажирам разрешено было брать дополнительный багаж, в результате чего каждый прихватил с собой массу пакетов с израильскими продуктами — как в качестве подарков, так и для себя. А от напряженной работы у всех разыгрался зверский аппетит.

Иаков Лейбер, назначенный Хоснером ответственным за запасы продовольствия, похоже, хорошо справлялся со своими обязанностями. Хоснер положил руку на плечо маленького стюарда.

— Какова обстановка, стюард?

Лейбер вымученно улыбнулся.

— Мы можем есть и пить, как короли… один день.

— А что мы будем делать, скажем, еще два дня?

— Страдать от голода и жажды… но не умрем.

— А три дня?

— Жажда совсем замучит.

Хоснер кивнул. Если продолжать заниматься физическим трудом на такой жаре, через три дня начнется обезвоживание организма. А может, и еще раньше. Тогда никто не сможет разумно рассуждать, все мысли будут только о воде. А это конец, даже если оборона еще будет держаться. Столько осад закончились подобным образом! Еда не проблема. Люди могут неделями почти ничего не есть.

— Я тщательно рассчитал количество воды в резервуаре, — подал голос Лейбер. — Получается по пол-литра в день на человека.

— Маловато.

— Да, сэр. — Стюард опустил взгляд на землю и отшвырнул ногой кусок глины. — Мы можем вырыть колодец.

Хоснер окликнул Добкина, стоявшего возле загона для скота.

— Нашел что-нибудь интересное, да?

— Похоже на то, — крикнул в ответ Добкин. — Разрушенная крепость, засыпанная пылью и обломками. — Он подошел ближе. — Ну, что тут?

— Я собираюсь вырыть колодец, — сообщил Хоснер.

Добкин покачал головой.

— Ты найдешь под землей много интересных предметов, но только не воду. Во всяком случае, пока не докопаешься до уровня Евфрата. — Он приблизился к Хоснеру и Лейберу. — А почему бы нам не послать людей за водой к реке?

Теперь Хоснер покачал головой.

— Ты же знаешь, у них вокруг расставлены часовые.

— С наступлением темноты. Мы сможем добыть воду, если они не будут атаковать с западного склона. Я сам возглавлю группу.

— Сегодня вечером тебе придется сделать телефонный звонок из гостиницы.

Добкин рассмеялся.

— У меня нет местных монет.

Хоснер улыбнулся в ответ.

Добкин посмотрел на протекавший внизу Евфрат.

— Они набивали глиной и илом деревянные формы и выкладывали их на солнце, — сказал он как бы между прочим. — Солнце высушивало кирпичи, а в качестве строительного раствора они использовали ил Евфрата. А в кирпичах выдавливали клеймо. Львов и мифологических зверей. Цари приказывали также выдавливать на каждом кирпиче свои имена. «Я, НАВУХОДОНОСОР, ЦАРЬ ВАВИЛОНА, СЫН НАБОПАЛАСАРА, ЦАРЯ ВАВИЛОНА». А иногда кирпичи покрывали красной, синей, желтой или зеленой глазурью. Они построили самый красивый и разноцветный город в мире. — Добкин откинул ногой кусок бурой земли и сделал несколько шагов. Он устремил взгляд на запад, через бесконечные, покрытые грязью равнины, освещенные лучами красно-желтого солнца, которое еще стояло высоко над горизонтом. — А потом они захватили Израиль и угнали евреев на реки вавилонские. Вот сюда, Иаков. Евреи стояли прямо здесь и укладывали кирпичи, скрепляя их илом, чтобы эта крепость могла выстоять под ударами войск персидского царя Кира. Это было две с половиной тысячи лет назад. Но Кир захватил Вавилон и отпустил евреев домой. Почему? Кто знает? Но они ушли. Вернулись в Израиль. И нашли Иерусалим в руинах. И все же они вернулись в него, вот что важно. — Он поднял взгляд, как бы возвращаясь к реальности. — Но для нас более важно то, что не все из них вернулись в Израиль.

— Что ты имеешь в виду?

— Здесь еще могут быть еврейские пленники, живущие «при реках Вавилона».

— Ты серьезно? — не поверил Хоснер.

Лейбера тоже несколько смутили слова Добкина, он стоял в нескольких метрах от них и терпеливо слушал.

— Серьезно, — ответил Добкин. — Если только правительство Ирака не перевезло их в Багдад, что вполне возможно. Я говорю об иракских евреях, которых мы пытаемся вытащить отсюда. Их примерно человек пятьсот. Их судьба была одним из пунктов повестки мирной конференции.

— Думаешь, они еще до сих пор здесь?

— Они здесь уже две с половиной тысячи лет, так что будем надеяться, что их никуда не увезли. Их главная деревня находится на том берегу Евфрата, в местечке под названием Уммах. Километрах в двух вниз по течению, к северу от арабской деревушки Квейриш, которую мы видели.

— Они смогут нам помочь?

— Ох. Это действительно вопрос. Что это за евреи? Кто они? Почему их предки решили остаться в греховном Вавилоне? Кто знает? Конечно, они все-таки остались евреями, но столько лет были отрезаны от основных идей иудаизма. Одному Богу известно, на каком иврите они говорят… если вообще говорят на нем. — Добкин расстегнул рубашку. — Но уж это они точно знают. — Он вытащил висевшую на цепочке звезду Давида.

— Интересно, они знают, что мы здесь? — подал голос Лейбер.

Хоснер положил руку на плечо стюарда.

— Можешь быть уверен, о том, что мы здесь, знают все, кроме тех, кому это действительно надо знать. Кроме правительств Израиля и Ирака. — Он похлопал Лейбера по плечу. — Но они скоро нас найдут. А теперь я хочу, чтобы ты обыскал здесь каждый сантиметр и попытался найти еще еды и питья.

Лейбер кивнул и удалился.

Снова заговорил Добкин.

— Судя по тому, что я видел сегодня утром, я не смогу пробраться ночью к воротам Иштар. Местность мне незнакома, повсюду раскопки и часовые. Уверен, что ничего не выйдет.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Местность на другом берегу Евфрата равнинная, и, похоже, палестинцев там нет. Ночью я спущусь к реке, если хочешь, вместе с людьми, которые пойдут за водой. Они наберут воды из Евфрата и вернутся, а я переплыву на другой берег.

— А часовые?

Добкин пожал плечами.

— Когда начнется стрельба на восточном склоне, часовые на берегу реки ничего не услышат. К тому же к двум или трем часам ночи они замерзнут и устанут и будут благодарить судьбу, что не находятся в рядах атакующих. Я сумею пробраться.

На лице Хоснера было написано сомнение.

— А если ты переплывешь реку и доберешься до деревни, где живут евреи, то что тогда? Что ты надеешься там найти?

Добкин и сам не знал, что ожидал там обнаружить. Если у них даже и есть какой-нибудь автомобиль, то все равно дороги непроходимы. А телефона у них наверняка нет. На осле путь до Багдада займет много дней. Может, можно будет добраться до Хиллы, но тогда снова придется переплывать реку. А если на лодке? На моторной лодке можно добраться по реке до Багдада за пять или шесть часов. А на обычной можно доплыть до Хиллы менее чем за час. Ну и что тогда? Здравствуйте, я генерал израильской армии Добкин, и я…

— Чему ты улыбаешься? — спросил Хоснер.

— Да так, своим мыслям. Я совсем забыл об этой деревне, но подумал о ней в тот момент, когда понял, что мы очутились в Вавилоне. Стоит ли нам втягивать во все это ее обитателей? Неужели у них мало своих проблем?

— Не больше, чем у нас, — ответил Хоснер. — И советую тебе на будущее не скрывать такую информацию, генерал. Как я понимаю, у тебя есть два варианта: гостиница возле ворот Иштар или еврейская деревня Уммах.

Добкин кивнул. Но мог ли он идти к этим евреям, которые вели примитивный образ жизни в глиняных лачугах, заявлять им о духовном родстве и просить помощи? И Добкин решил для себя, что может. А не учинит ли Риш расправу над этими несчастными, если узнает об этом? Наверняка учинит. Но какой другой выход? Выхода не было.

— Ночью я попытаюсь добраться до деревни.

— Хорошо. Я бы предпочел, чтобы ты пробрался в гостиницу, но решай сам. — Они вместе направились к загону для скота. На ходу Хоснер добавил: — Я не смогу выделить тебе пистолет.

— Ладно.

Еще несколько шагов они прошли молча, потом Хоснер покашлял и сказал:

— Я просил министра иностранных дел…

— Да, — оборвал его Добкин, — я нашел нужное лекарство. Наперстянка. У одного из помощников министра плохое сердце, так что у него запас этого лекарства на целый месяц. Двухнедельный запас я забрал.

— Надеюсь, этого хватит.

— Я тоже.

Из загона вышел Бург с двумя стюардессами — Рашель Баум и Бет Абрамс. Их светло-голубая форма пропиталась потом и еще чем-то, похожим на кровь и йод. Они одарили Хоснера откровенными взглядами, в которых явно читалась смесь страха и презрения, и продолжили свой путь.

Бург пожал плечами.

— Они и на меня так смотрят. Весьма трогательно ухаживали за своим пациентом — пленным арабом, пока я не взял его в оборот. Никто не понимает нас, Иаков.

— Он сообщил что-нибудь новое? — поинтересовался Хоснер.

Бург сунул в рот незажженную трубку.

— Кое-что. — Он проводил взглядом «Лир», взявший курс на запад через Евфрат. — А не полетел ли он в базовый лагерь за минометами и гранатами?

Хоснер тоже проводил взглядом самолет, скрывшийся в лучах солнца.

— Тогда нам ночью придется немного потяжелее.

Добкин закурил сигарету.

— Рад, что меня не будет здесь в это время.

— Значит, уходишь? — спросил Бург.

— Да. Сегодня ночью, пока вы будете ловить пули, я буду есть мацу, жареного барашка и отплясывать еврейские танцы.

— Уж больно ты размечтался, генерал.

Добкин рассказал Бургу о еврейской деревне.

Тот выслушал и кивнул.

— Извини за шутку, но кошерным тут не пахнет, Бен. Придерживайся лучше начального плана.

— Я полагаюсь на свою интуицию.

Бург пожал плечами. В любом случае подобная попытка была самоубийством.

— Между прочим, пленный сообщил, что Салем Хамади, лейтенант Риша, гомосексуалист. А это как-то не вяжется с установленными нормами морали.

— Кого это волнует? — спросил Хоснер.

— Будет волновать Салема Хамади, когда ночью мы на полную громкость объявим этот факт через самолетные динамики.

Хоснер рассмеялся.

— Это низко.

— С ними все методы хороши. А динамики уже вытащили на периметр?

— Вытащили, — ответил Добкин.

Лучи солнца, отраженные обшивкой «Конкорда», казались жарче обычного. Хоснер и Бург стояли возле самолета, прикрывая руками глаза от слепящего солнца, и разглядывали развороченную хвостовую часть. Хоснер снова подумал о том, почему ему в голову ни разу не пришла мысль проверить отсеки самолета, в которые был закрыт доступ. Однажды обшивку «Конкорда» проверяли с помощью рентгеновских лучей, но никто и не подумал проверить посторонние затемнения. Так почему же он не подумал об этом?

Претензий у Хоснера не было только к одному человеку — к Ахмеду Ришу. Свою работу Риш выполнял хорошо, а обязанностью Хоснера было не допустить этого. Хоснер понимал, хотя тщательно и скрывал это, что больше всего ему не дает покоя то, что Риш обвел его вокруг пальца. Это было уже глубоко личным оскорблением. Вроде пощечины. И может быть, теперь из-за своей чрезмерной гордости он, Хоснер, вел людей на верную смерть? Нет. Он поступал так, как поступал Израиль уже много лет. Никаких переговоров с террористами. Жесткая линия поведения. Никаких уступок. Да, эта позиция соответствовала его настроению, но он не примешивал сюда личные интересы. И все же эта мысль не давала ему покоя. Хоснер повернулся к Бургу.

— Есть еще какие-нибудь неотложные дела?

Бург отвернулся от хвостовой секции и указал на впадину, расположенную примерно в двухстах метрах от них.

Там Абдель Маджид Джабари и Ибрагим Али Ариф рыли яму под туалет, пользуясь теми же подручными средствами, что и все остальные: заостренными алюминиевыми стойками они долбили твердые слои, а листами обшивки отгребали глину и пыль. Чтобы не пораниться об алюминиевые стойки, они обмотали руки тряпками.

— Я поговорил с ними, — сообщил Бург. — Они оба члены кнессета, и не мое дело сомневаться в их лояльности, но ситуация потребовала этого. Они слегка обиделись и очень разозлились. Может быть, ты сможешь сгладить этот инцидент?

Некоторое время Хоснер наблюдал за обоими арабами.

— Хорошо. Всем нам придется ответить за свои действия, если мы вернемся домой, не так ли, Исаак? Они находятся в затруднительном положении, но не думаю, что предательство смогло бы спасти их. Они больше нашего не хотят, чтобы Риш захватил этот холм. Ведь он не просто убьет их. Ты же знаешь, что они делают с предателями.

Бург кивнул.

— Да, приятного мало. — Он вытащил из кармана свою трубку. — Кстати, твоя подруга, миссис Бернштейн, устроила мне суровый выговор за то, что я посмел усомниться в лояльности Джабари и Арифа. И еще за мои методы допроса пленного. Она сказала, то мы все превратились в настоящих варваров. Она права, конечно, но ведь мы с тобой не считаем, что это так уж плохо, не так ли, Иаков? А вот она считает. Почему же эти обливающиеся кровью сердца отказываются видеть мир таким, каков он есть?

— Все они прекрасно видят, Бург. Но не могут не воспользоваться возможностью поучить морали таких негодяев, как мы, которые вынуждены копаться в дерьме. А они с легким сердцем будут посещать мирные конференции и совещания по разоружению.

— Ну, я не так суров в своей оценке, как ты. Но, как бы там ни было, она доставляет мне неприятности, и я думаю, тебе следует что-то предпринять в связи с этим.

— Что, например? — Хоснер уставился на Бурга.

Бург тоже уставился на него.

— Что хочешь.

Хоснер вытер ладони о брюки.

— Я подумаю.

По земляной насыпи Хоснер медленно спустился с крыла. Внизу его поджидал Бург. Хоснер вздохнул.

— Ну, что еще надо сделать?

— У меня такое ощущение, что я твой адъютант.

— Так оно и есть. И мой начальник разведки. Добкин мой начальник штаба, а Лейбер сержант по снабжению. У каждого есть свое задание, а у кого нет, тот его получит в ближайшее время.

— И даже Мириам Бернштейн? — закинул удочку Бург.

Хоснер посмотрел на него.

— Да. У нее тоже есть свое дело. Она заставляет нас быть порядочными, напоминает нам, что мы цивилизованные люди.

— Я предпочел бы, чтобы мне сейчас об этом не напоминали. Как бы там ни было, она просто любитель, пытающийся разбудить в людях чувство вины. А вот с тобой хочет поговорить профессионал. Это и есть следующее дело.

— Раввин?

— Раввин. А потом, я думаю, тебе следует поговорить с Макклуром и Ричардсоном. Как твой начальник разведки, я считаю, что здесь не все чисто.

— Например?

— Я не уверен. Но в любом случае, как твой адъютант, думаю, они могут рассчитывать на большее внимание и моральную поддержку с нашей стороны, поскольку являются среди нас единственными иностранцами. На их месте я бы давно уже ушел отсюда.

— Макклур несгибаем как скала. А Ричардсон, по-моему, слегка трусит. Я поговорю с ними. Что еще?

— Пока ничего на ум не приходит, если только ты не хочешь провести голосование по поводу предложения Риша о сдаче. Вечер уже близок.

Хоснер улыбнулся.

— Мы проведем его утром.

Бург кивнул.

— Да, утро вечера мудренее.

— А где Добкин?

— Последний раз, когда я его видел, он проводил урок по выкладыванию бруствера и рытью окопов.

— Это был последний урок перед выпуском?

— Пожалуй. А экзамен состоится сегодня ночью.

Хоснер кивнул.

— Передай ему, я хочу, чтобы до наступления темноты он провел урок по стрельбе. Как можно больше людей должны уметь обращаться с оружием. Если убьют автоматчиков, любой должен суметь заменить их.

— Хорошо. Если понадоблюсь, я буду в загоне. Я обещал стюардессам подменить их на несколько часов и подежурить возле раненых.

— Проследи, чтобы они ни в чем не нуждались.

— Разумеется.

Они появились вскоре после окончания погребальной службы. Ашбалы уже не шли цепью, как прошлой ночью, а разбились на небольшие огневые группы по три, шесть и девять человек. Передвигались они быстро и бесшумно от одного естественного укрытия к другому. Арабы выбрали на этот раз лучшие пути подхода к вершине холма, однако они оказались более труднопроходимыми. Ашбалы с удивлением обнаруживали насыпи, перегораживавшие канавы, но переползали их, словно змеи, и продолжали подниматься вверх. Приказ не шуметь и не включать фонарики выполнялся строго, оружие было обмотано тряпками, лица замазаны темной краской. Им было объявлено, что любое нарушение приказа будет караться смертью.

Чуть позади первых рядов наступающих ползли Ахмед Риш и его лейтенант Салем Хамади. Оба понимали, что эта попытка штурма может оказаться последней. Если они потерпят поражение, то это будет означать унижение и неизбежную смерть от рук своих же людей или от рук представителей трибунала, состоявшего из других палестинцев. Или и того хуже — всю оставшуюся жизнь за ними будут охотиться люди из антитеррористического подразделения «Гнев Божий». А может, придется остаток жизни провести за решеткой в тюрьме Рамлы. По иронии судьбы, на этом холме находился командир подразделения «Гнев Божий» Исаак Бург, и от того, возьмут ли они этот холм, зависели их будущая судьба, честь и слава. Для Риша и Хамади это была самая важная ночь в их жизни. Перед Ришем взметнулся песчаный вихрь, он прикрыл рукой глаза и приблизил губы к уху Хамади.

— Древние боги с нами. Пазузу послал нам ветер.

Хамади не был уверен, кому в помощь был послан этот ветер. Он выплюнул изо рта песок и хмыкнул.

В кабине «Конкорда» капитан Давид Бекер, откинувшись на спинку кресла, закурил последнюю сигарету. Он подумал о своих детях в Америке и о новой жене-израильтянке. Из динамиков радиостанции раздавался пронзительный визг, но Бекер, похоже, не обращал на него внимания. Шальная пуля с громким хлопком пробила обшивку фюзеляжа, несколько пуль ударили рикошетом по кабине, две из них попали в стекло, по которому паутиной разбежались трещины. Бекер смял сигарету и швырнул ее на пол. Он потянулся к выключателю, чтобы отключить аварийное питание, но потом вспомнил, что решено было оставить его включенным для последней военной хитрости. Бекер пожал плечами. Все источники питания в мире бессильны против орд дикарей. Во время войны в Корее среди американских пехотинцев ходила шутка о том, что отделение китайцев состоит из трех орд и одной банды. Да, забавная шутка. Орды дикарей одерживали верх над цивилизованным миром. Постепенно, как было, например, с Римской империей. Бекер поднялся, собираясь покинуть кабину.

Но в этот момент помехи стихли, и из динамиков раздался голос, говоривший на плохом иврите.

— Прекращайте. Передайте X, что он должен все бросить.

Бекер уставился на рацию. Араб говорил быстро, примитивно шифруя текст на тот случай, если кто-то перехватит его передачу. Через секунду вновь раздался шум помех.

— Да пошел ты, — буркнул Бекер и вышел из кабины, чтобы присоединиться к сражающимся.

Отделение ашбалов, двигавшееся к выступу, где находилась позиция Брина, приблизилось уже почти на сто метров к зеленому огоньку ночного прицела. Здесь же устроили себе позицию и охотники за снайпером, Мурад тихо и точно стрелял в головы израильтян, высовывавшиеся над бруствером.

Бург повернулся к Хоснеру.

— Думаю, они подошли достаточно близко.

Хоснер кивнул. Добкин советовал им придерживать последние меры обороны и психологическое оружие, воспользоваться ими только в случае крайней необходимости. Хоснер понял, что этот момент наступил. Поручив посыльному передать приказ воспользоваться последними средствами обороны, он повернулся к Бургу.

— Пойду посмотрю, как дела у Брина. Ты остаешься за командира.

Как только Хоснер ушел, сзади к Бургу подбежала девушка-посыльная.

— Они поднимаются по западному склону, — сообщила она.

Бург раскурил трубку. Ему не нравилось задание руководить боем, да и солдатом он был тридцать лет назад. Добкин ушел, а Хоснер отправился на периметр, чтобы покончить жизнь самоубийством, в этом Бург не сомневался. Уже давно не было никаких известий о министре иностранных дел. Возможно, он убит, ранен или сражается, как и все остальные. А его, Бурга, оставили за командира. Но он один, не с кем даже посоветоваться. Бург подумал, каково сейчас Хоснеру, и ему стало жаль его. Посыльная продолжала стоять позади него. Бург повернулся и внимательно посмотрел на нее. Эстер Аронсон, одна из помощниц министра иностранных дел. Она дрожала, голос срывался.

— Что нам делать? — спросила Эстер.

Бург выпустил струю дыма. Он слышал, что у обороняющихся сейчас по крайней мере десять автоматов «АК-47». Безусловно, каждый автомат им нужен, и все же он не мог позволить арабам беспрепятственно подняться по западному склону. За этот участок обороны отвечал министр иностранных дел, но он наверняка сам понимал свою некомпетентность в военных вопросах. Западный склон обороняли всего восемь человек, да еще Макклур и Ричардсон. Бург указал девушке на восточный склон.

— Беги туда и выпроси, возьми на время или укради два автомата и хотя бы два заряженных пистолета. Отнесешь их на западный склон и передашь господину Вейзману, чтобы пускал в ход последние средства обороны. Поняла?

Эстер кивнула.

Бург взглянул на нее. Слишком большая ответственность для одного человека. Ведь ей надо было выпросить оружие и боеприпасы, отнести их на западный склон и разместить там, где они могли бы принести наибольшую пользу. Да еще и передать приказ министру иностранных дел, которого уже, возможно, одолевают сомнения. И все это надо успеть до того, как ашбалы взберутся по западному склону. Бург похлопал Эстер по плечу.

— Все будет хорошо. Просто надо поторопиться.

— Я постараюсь.

— Вот и отлично. А ты случайно не видела там генерала Добкина?

— Нет.

— Ладно, тогда иди. Желаю удачи.

Эстер побежала на звуки выстрелов.

Истекающий кровью Добкин лежал на западном берегу Евфрата. Он пытался понять, что означала внезапно наступившая тишина. Здесь могло быть два объяснения. Генерал попробовал восстановить в памяти звуки последних пятнадцати минут боя и истолковать их с точки зрения опытного военного, каким он являлся, но боль в бедре мешала сосредоточиться. И все же, если верх одержали арабы, он наверняка бы услышал их победные крики. Превозмогая боль, Добкин внимательно прислушался. Ничего. Тишина. Он расслабился, теряя сознание от боли и усталости.

Тедди Ласков посмотрел на фотографию Риша.

— Поговори со мной, Ахмед.

Ицхак Талман отхлебнул из стакана глоток портвейна и бросил взгляд на свой экземпляр фотографии Риша.

— Почему он до сих пор не связался с нами? Чего он хочет?

В кафе было шумно, разговоры почти всех многочисленных посетителей касались мирной делегации. Разговоры о чем-либо другом показались бы непатриотичными. Все посетители кафе узнали двух бывших генералов ВВС Израиля, но никто не глазел на них, докучая своим вниманием.

Ласков приложился к своей водке.

— Думаю, Риш не сумел захватить их, иначе он уже дал бы о себе знать.

— Тедди, но если они не пленники, то, значит, мертвы.

Ласков снова сделал глоток водки.

— Живы! Я знаю это. Я это чувствую.

— Но где тогда их держат в плену?

— В Вавилоне. — Это вырвавшееся слово удивило самого Ласкова так же, как и Талмана. Возможно, эта мысль пришла Тедди в голову потому, что в разговоре они употребляли слова «пленные», «держать в плену», вместо «заложники», «взять в заложники». Тут была прямая ассоциация с Вавилоном. А может быть, помогла водка. Или все же это было нечто большее, чем ассоциация слов в совокупности с алкоголем. — Вавилон, — повторил Ласков и почувствовал, что попал в точку. — Вавилон, — снова произнес он, встал и отодвинул кресло. — Вавилон! — на этот раз уже почти закричал Ласков, и головы посетителей повернулись в его сторону. Талман схватил его за руку, но Тедди вырвался. Он сгреб свои бумаги в «дипломат» и выбежал на улицу.

Талман еле успел впрыгнуть на сиденье такси рядом с Ласковым, машина уже трогалась.

— Иерусалим! — крикнул Ласков водителю. — Дело чрезвычайной государственной важности!

Талман захлопнул дверцу машины, и водитель, который знал о законе, позволяющем превышать скорость в случае дела чрезвычайной государственной важности, резко рванул вперед, пересек площадь Святого Георгия и свернул на дорогу, ведущую в Иерусалим.

— Вавилон, — снова произнес Ласков, но на этот раз уже гораздо тише.

Водитель бросил взгляд через плечо, а потом посмотрел в зеркало заднего вида, изучая лица своих пассажиров.

— Вавилон, — повторил Талман, но не так убежденно, как Ласков. — Да. Возможно. Вавилон.

Тедди Ласков стоял в конце длинного стола в продолговатом, скромно обставленном зале заседаний. Ветер стучал в окна и жалюзи. На одной стене зала висели портреты во весь рост Теодора Герцла и Хайма Вейзмана, на другой — цветная фотография Израиля, сделанная американским астронавтом Уолли Ширрой с космического корабля «Аполлон». Стол и пол вокруг него были заставлены «дипломатами». Премьер-министр сидел, уставившись на Ласкова и Талмана, проявивших максимальную настойчивость, чтобы пробиться на это совещание. В комнате стояла тишина, которой никто из присутствующих не мог припомнить во время совместных заседаний кабинета министров, начальников штабов и комитета национальной безопасности.

— Значит, Вавилон? — спросил премьер-министр.

— Да.

— Значит, теперь уже не египетские пирамиды, так, генерал? Вавилон?

— Да, господин премьер-министр.

— Просто предположение? Предчувствие? Божественное озарение?

— Что-то вроде этого. — Ласков облизнул губы. В Израиле еще возможно было пробиться прямо к премьер-министру, если достаточно долго и решительно покричать на помощников и секретарей. Тедди бросил взгляд на Талмана, стоявшего рядом с ним. Тот пытался держаться с достоинством, как истинный английский джентльмен, хотя это явно давалось ему с трудом. Ласков снова заговорил, нарушая молчание: — Некоторые данные электронного наблюдения, которыми мы располагаем — отметки на радарах, радиопередачи и прочее, — указывают, я считаю, на Ирак.

— Вот как? И где же вы получили эту информацию, генерал?

Ласков пожал плечами. Присутствующие на совещании начали перешептываться, он ждал, глядя поверх их голов. Почему он не смирился со своей вынужденной отставкой и не отстранился от всего этого? Почему не предоставил правительству самому заниматься установлением местонахождения мирной делегации? Наверное, он так бы и поступил, не будь среди пропавших без вести Мириам.

— Ну хорошо, генерал, — решил премьер-министр, — к вопросу об источниках вашей информации мы вернемся позже. — Он засунул носовой платок за распахнутый воротник спортивной рубашки и вытер пот с шеи. Это был высокий худой человек с нервными привычками. Одной из таких привычек было рвать на мелкие клочки бумагу, чем премьер-министр и занялся, убрав носовой платок. — Ладно, что вы предлагаете делать с вашей информацией… или, лучше сказать, с озарением?

Ласков заговорил громко и четко.

— Я предлагаю сегодня же ночью послать в Вавилон низковысотный самолет-разведчик. Он сделает фотографии и, по возможности, проведет визуальное наблюдение. Если они там, мы постараемся дать им знак, это вселит в них надежду. За самолетом-разведчиком будут следовать истребители «F-14», они смогут нанести первый удар с воздуха, а за истребителями — транспортные самолеты «С-130» с коммандос, если там есть место для посадки, а если нет, то транспортные самолеты с десантниками. Может быть, вместо транспортных самолетов лучше использовать вертолеты. Это уже пусть решают военные. Если самолет-разведчик подтвердит, что они находятся там, тогда в дело вступят ударные силы.

Премьер-министр постучал карандашом по столу.

— Вы не будете сильно возражать, если я позвоню королю Иордании и сообщу ему, что направляю целую армаду через воздушное пространство его суверенного королевства? — Многие из присутствующих рассмеялись, премьер-министр переждал смех и наклонился вперед. — И, надеюсь, вы не рассердитесь на меня, если я позвоню президенту Ирака и сообщу, как бы между прочим, что я вторгся на территорию его страны и воюю в Вавилоне?

Ласков переждал новый взрыв смеха. Премьер-министр обладал неприятным чувством юмора, но после шуток с членами парламента или генералами он превращался во внимательного и здравомыслящего политика.

— Господин премьер-министр, конечно же, существует вероятность подобных осложнений. Но ведь мы и не ожидаем, что найдем мирную делегацию на пляже в Герцлии?

Премьер-министр откинулся на спинку кресла. Лицо его помрачнело.

— На самом деле планы по спасению наших людей имеются. Но Ирак находится в списке стран, не достаточно дружественных для того, чтобы осуществлять с ними полномасштабное сотрудничество. Но, с другой стороны, если мы собираемся в будущем устанавливать с Ираком дружеские отношения, то нам не хотелось бы конфликтовать с ним… И должен добавить, что при наших теперешних отношениях у Ирака хватит враждебности, чтобы объявить нам войну.

— Простите, господин премьер-министр, но, как и все генералы, я не понимаю политиков.

— Как и все генералы, вы чертовски хорошо понимаете политиков, но просто хотите, чтобы они вам не мешали. Не играйте со мной в наивность, Ласков. Вы знаете ситуацию с Ираком. Так что первым делом я должен позвонить в Багдад.

Ласков кивнул головой, давая понять, что принимает упрек, но в целом остался при своем мнении.

— Господин премьер-министр, — начал он голосом, полным эмоций, — с каких это пор мы доверяем спасение граждан Израиля иностранным правительствам?

— В тех случаях, когда они находятся на территории иностранных государств, генерал Ласков.

— А Уганда?

— Другое время, другая страна.

— Но те же самые головорезы. — Ласков глубоко вздохнул. — Послушайте, господин премьер-министр, западногерманские коммандос проделали это в Сомали, мы — в Уганде… И мы сможем снова сделать это в Вавилоне.

Премьер-министр раздраженно хмыкнул.

— И все же я должен сначала позвонить, если вы не возражаете. — Он наклонился вперед. — Даже если они в Вавилоне, мы не знаем, что с ними. Мертвы? Живы? Захвачены в плен? На самом деле, генерал, я понимаю вас. Но мы заседаем целых тридцать часов, чертовски устали, а тут врываетесь вы, орете: «Вавилон», и мы вас слушаем, черт побери! Да любое другое правительство вышвырнуло бы отсюда вашу задницу… или того хуже. — Премьер-министр отхлебнул глоток кофе.

В наступившей тишине был слышен шум ветра, снова захлопали жалюзи. Премьер-министр заговорил громче:

— Но в ваших словах есть смысл. И я верю, что Господь нашептал вам на ухо, Тедди Ласков… хотя почему вас, а не меня он посвятил в эту тайну? Но, как бы там ни было, мы позвоним президенту Ирака, и это он пошлет разведывательный самолет, и его специалисты сообщат нам результаты разведки. Устраивает?

— Нет, сэр. Мы потратим впустую слишком много времени.

Премьер-министр встал.

— Черт побери, Ласков… Убирайтесь отсюда, пока я не вернул вас на действительную службу и не заставил постоянно чистить сортиры. — Он повернулся к Талману. — У вас есть что сказать, перед тем как вы оба уйдете отсюда, генерал?

Талман сглотнул слюну, усы его задрожали. Он глубоко вздохнул и выпалил на одном выдохе:

— Господин премьер-министр, я считаю, что разведку мы должны провести сами, у нас есть в этом опыт, а Ирак может не справиться… Понимаете, у нас нет с ними прямого канала передачи данных, и это может помешать делу, в конце концов, мы можем попросить американский «Хокай» сделать снимки о большой высоты… он не будет снижаться, но, может быть, сумеет сделать четкие снимки и…

Премьер-министр вскинул руку.

— Подождите. — Он повернулся к членам Объединенного комитета начальников штабов, которые уже начали беспокоиться, сделал им знак рукой, они окружили кресло премьер-министра и зашептались. Премьер-министр поднял взгляд на Ласкова и Талмана.

— Благодарю вас, господа. Мы все обсудим. Спасибо, можете идти.

Ласков вслед за Талманом медленно двинулся к двери. «Странное чувство, — подумал он, — даже неприятное, когда тебя просят выйти из комнаты, где собираются обсуждать государственные секреты». Но таково одно из последствий ухода из коридоров власти. Теперь его осведомленность будет ограничиваться прочтением ежемесячных справок, присылаемых по почте, исключенных из списка секретных документов. А в обмен на потерю власти он приобретет спокойствие духа. И скуку. Подойдя к двери, Ласков обернулся. Он не знал, о чем шептались начальники штабов, и все же ему стало как-то полегче, оттого что премьер-министр советовался с военными, а не с членами кабинета министров. Ласков решил, что должен высказаться на прощание.

— Они в Вавилоне, и они живы. Я чувствую это. Мы не имеем права играть их жизнями. Какое бы решение вы ни приняли, оно должно основываться на их благополучии и на долгосрочным благополучии всей нации. Не принимайте решения, основанного на ваших личных, сиюминутных, честолюбивых целях.

Кто-то — Ласков не заметил кто — крикнул:

— Легко так говорить, когда ваша собственная карьера закончилась, генерал.

Ласков повернулся и вышел.

Премьер-министр подождал, пока за Ласковом и Талманом закрылась дверь.

— Не знаю, откуда Ласков получил свою информацию, и, как вы только что мне напомнили, мы не знаем, откуда свою информацию получил Хайм Мазар. Но если Мазар прав насчет американского военно-воздушного атташе Ричардсона, то тогда, пожалуй, за американцами большой должок. — Он посмотрел на цветную фотографию на стене — подарок американцев. — Да, мы можем попросить их специально выслать разведывательный самолет «Хокай» в район Вавилона. А потом посмотрим, прав ли Ласков. — Премьер-министр отхлебнул кофе. — Очевидно, какой-то ангел или другое небесное существо нашептывает в уши определенным людям. Кто-нибудь из вас получал хоть какую-нибудь разведывательную информацию подобным образом? Нет? Что ж, значит, мы не входим в число избранных. Дамы и господа, объявляю десятиминутный перерыв.

Шерхи обрушился на Вавилон, принеся с собой тонны пыли и песка. Траншеи и окопы, с таким трудом отрытые в глине, были засыпаны в течение нескольких минут. Ямы-ловушки тоже засыпало, средства раннего обнаружения разнесло ветром. Засыпало и яму, где находились оставшиеся банки и бутылки с «коктейлем Молотова», повырывало из земли алюминиевые солнечные отражатели. Разметало пальмовые ветви на крыше загона, и песок посыпался на раненых. Люди заворачивали оружие в пластиковые мешки или тряпки, чтобы уберечь его от засорения, мужчины и женщины заматывали одеждой лица, как бедуины в пустыне, и, согнувшись, брели под пыльным ветром.

Только «Конкорд» стоял прямо, как бы демонстрируя свое пренебрежение к ветру и то же самое высокомерное равнодушие, которое выказывал с самого начала свалившейся на него беды. Ветер свистел сквозь ободранную обшивку, нанося внутрь песок и пыль.

Хоснер и Бург проведали раненых, поговорили с раввином и Бет Абрамс. Левин объяснил, что большинство раненых чувствуют себя нормально, но инфекция и прочие осложнения погубят их, если они в ближайшее время не получат надлежащей медицинской помощи.

Выйдя из загона, Хоснер и Бург снова пошли обходить периметр. Бург крикнул Хоснеру:

— Я знаю арабов. Они посчитают этот ветер предзнаменованием успешной атаки.

— Лучше бы они приняли его за знак свыше убраться отсюда, — крикнул в ответ Хоснер. Он посмотрел на небо. Луна стояла почти в зените, скоро она начнет заходить. Облака пыли почти поглотили лунный свет, иногда пыль поднималась настолько высоко, что закрывала и луну. В такие моменты на вершине холма на несколько секунд воцарялась полная темнота. Посмотрев на восточный склон, Хоснер подумал, что в этих условиях ашбалы могут приблизиться к обороне на десять метров, и никто не увидит и не услышит их.

Бург прикрыл футболкой лицо.

— Если даже свершится чудо и кто-то узнает, где мы, в таких условиях невозможно будет провести операцию по нашему освобождению.

Но Хоснера больше волновала проблема того, что арабы могут застать их врасплох.

— Если мы не выставим передовые посты наблюдения и подслушивания, то можем не заметить начало атаки.

— Но это самоубийство — посылать кого-либо на склон.

«Странно чувствуешь себя, когда приходится делить с кем-то власть, — подумал Хоснер. — Даже не странно… а, скорее, противно».

— Ты опять за свое, фельдмаршал. Я все равно пошлю на склон хотя бы одного человека, мужчину или женщину. Могу пойти и сам.

Бург подумал, что это не такая уж плохая идея, но промолчал.

Когда они повернули на запад, ветер с такой силой ударил им в спины, что они с трудом сдерживались, чтобы не побежать. На первой позиции, к которой они подошли, Хоснер и Бург обнаружили в окопе нечто похожее на двух спящих женщин. Они были укрыты голубым фирменным одеялом «Эль Аль», а песок засыпал и одеяло, и их частично приоткрытые руки и ноги.

Хоснер посмотрел вниз на две неподвижные фигуры. Вероятность того, что ашбалы атакуют западный склон, была очень мала, возможно, на этом склоне вообще не осталось ни одного араба. А даже если и остались, то разве смогли бы они подняться по нему в такой ветер? Но это не имело значения. Как только Хоснер увидел две спящие фигуры, сердце его заколотилось. Во время своих обходов линии обороны он рассчитывал, что ни в коем случае не застанет часовых спящими. Сон, естественный и невинный в гражданской жизни, считался главным преступлением часового, наверное, во всех армиях мира.

Хоснер присел на корточки возле спящих фигур и кашлянул. Он надеялся, что они тут же вскочат, тогда у них был шанс отделаться легким наказанием, но женщины никак не отреагировали на его присутствие. Хоснер почувствовал, что Бург внимательно наблюдает за ним. Да, женщины, без сомнения, крепко спали. Он протянул руку и отдернул одеяло. Эстер Аронсон. Хоснер сдернул одеяло со второй женщины. Мириам.

Одна из этих женщин должна была дежурить, а другая спать на законном основании. Одной из них предстояло остаться в живых и разделить участь всех защитников холма. А вот вторую могут расстрелять в течение часа.

— Мириам, — позвал Хоснер, но ни одна из фигур не шевельнулась.

Из-за спины подошел Бург и тоже присел на корточки. Он осторожно забрал автомат, лежавший рядом с женщинами. Хоснер знал, что это установленная военная процедура, положение женщин ухудшалось с каждой минутой.

Хоснер внимательно посмотрел на Бурга, но его лицо приняло непроницаемое выражение. Может, он не хочет поднимать скандал? Хоснер спросил себя, стал ли бы он сам поднимать скандал, если бы совершал обход один, как делал обычно. Конечно, не стал бы. Он потряс Мириам за плечо.

— Мириам. — У него задрожали руки. — Мириам! — Внезапно он разозлился. Разозлился за то, что попал в такое глупое положение, за то, что судьба поставила его перед очередной необходимостью выбора. — Мириам, черт бы тебя побрал!

Она быстро села.

— Ох!

Бург приблизился и схватил ее за руку.

— Какие у тебя часы дежурства? — требовательным тоном спросил он.

Мириам еще окончательно не проснулась.

— Что? Ох! Часы дежурства. С полуночи до двух и с четырех до рассвета. А что? — Она в недоумении огляделась, увидела Хоснера, потом спящую рядом с ней Эстер Аронсон. И все поняла.

Бург быстро взглянул на часы, они показывали четверть первого.

— Эстер Аронсон разбудила вас на дежурство? — громко спросил он. — Ну?

Мириам уставилась на Хоснера, но он отвернулся.

— Разбудила? — повторил Бург, тряся Мириам за руку.

— Да.

— Тогда я арестовываю вас за сон на посту. Должен предупредить, что это очень серьезное преступление, госпожа Бернштейн.

Мириам поднялась, пошатываясь от ветра. Ее волосы и одежда были в беспорядке, лицо в песке.

— Я понимаю. — Она выпрямилась и посмотрела на Бурга. — Конечно, я понимаю. Я подвергла опасности жизнь других людей и должна ответить за это.

— Совершенно верно, — подтвердил Бург и повернулся к Хоснеру. — Не так ли?

Хоснер с трудом удержал себя от внезапного желания столкнуть Бурга вниз со стены. Он посмотрел на спящую Эстер Аронсон, потом на Мириам. Его непопулярность среди людей в прошлом и настоящем объяснялась главным образом тем, что он стремился установить драконовскую дисциплину. Но Хоснера это не волновало. В том мире, в котором он жил, всегда находились люди, которым удавалось смягчить его тиранию. Но Бург… Он или блефует, или действительно намерен расстрелять Мириам в назидание другим. Невероятно, но здесь всякое возможно.

— Разве я не прав? — повторил Бург. — Разве не правильно, что госпожа Бернштейн должна быть наказана за то, что поставила под удар жизни почти пятидесяти человек?

Хоснер посмотрел на окутанную темнотой и засыпанную пылью Мириам. Она закрывала лицо шарфом, словно провинившийся ребенок.

— Да, — вымолвил Хоснер. — Мы разберемся с ней… утром.

— Нет, прямо сейчас, — возразил Бург. — Для нас утро может и не наступить. Наказание в условиях боевых действий должно быть быстрым и неизбежным. Так это делается. Прямо сейчас.

Хоснер подошел к Бургу почти вплотную.

— Утром.

Ласков слушал специалиста по дешифровке аэрофотоснимков Эзру Адама. Адам говорил явно беспристрастно и спокойно, но Ласков чувствовал, что мысленно он как бы сообщает ему: «Я нашел пропавший „Конкорд“. Поверьте мне. Летите за ними и освобождайте». За годы службы Ласкову приходилось слышать доклады многих специалистов по дешифровке аэрофотоснимков, так что ошибиться он не мог. Адам просмотрел множество фотографий, сделанных с большой высоты в инфракрасном излучении американским разведывательным самолетом «Хокай» всего несколько часов назад по просьбе Израиля.

Куча министров и генералов, большинство из которых ничего не понимали в этих светлых и темных пятнах, тоже слушали Адама, разглядывая собственные комплекты фотографий.

Адам положил на стол новую фотографию и обратился к премьер-министру:

— Как вы сами понимаете, господин премьер-министр, довольно трудно читать сделанные ночью снимки в условиях, когда… как вы его назвали?.. когда этот шерхи поднял тучи пыли, да и высота, с которой сделаны снимки, довольно большая. Нам действительно нужно сделать собственные фотографии с малой высоты, но я, конечно, понимаю, что политические…

— Это не ваша забота, молодой человек, — рявкнул генерал ВВС. — Предоставим премьер-министру беспокоиться об этом.

— Да, господин генерал. Вот фотография номер десять. Она похожа на остальные. Мне и раньше приходилось видеть подобные фотографии. Мелкие разбросанные источники теплового излучения. Можно предположить, что это идет бой.

— Или горят костры пастухов, — заметил армейский генерал.

— А может, это деревня, — добавил один из министров, который еще час назад ничего не знал о фотографиях в инфракрасном излучении, но быстро схватывал суть дела.

— Да, и такое может быть, — согласился Адам. — Но некоторые соображения говорят против этого. Во-первых, в этой зоне нет ни одной известной деревни. Посмотрите, пожалуйста, на ваши прозрачные накладки к археологическим картам Вавилона. Деревня Квейриш расположена в километре к югу от этих тепловых источников, рядом с воротами Иштар. И, кроме того, деревни выглядят иначе. Огни от деревенских очагов и ламп, а также костры пастухов оставляют иное тепловое излучение. Вы можете видеть это на примере деревни Квейриш. Основываясь на спектрографическом анализе, я имею основания предположить, что на этом склоне источником тепла является горящий фосфор. А вот здесь, в квадрате 1–3… обратите внимание на размер этого источника тепла. Вы видите, он слабый. Но довольно крупный. Видите? Это самолет, у которого двигатели не работают уже двадцать четыре часа или даже больше. А вот здесь серия полосок. Похоже на движущиеся грузовики… или, возможно, это взлетает легкий самолет. Видите эти пятна на каждой фотографии? Это, предположительно, легкий самолет летает над холмом.

Ласков понимал, что для собравшихся здесь дилетантов все рассуждения Адама кажутся неубедительными, но, к его удивлению, премьер-министр оборвал дешифровальщика:

— Я верю вам, сержант Адам. Бог знает почему, но я вам верю. — И, еще более удивив Ласкова, он обратился к нему, а не к своим военным помощникам. — Послушайте, Ласков, изложите вашу точку зрения, основанную на этих непонятных пятнах.

Ласков обвел взглядом зал заседаний.

— Мне кажется… что это, однако мы можем только предполагать…

— Нет, нет, — оборвал его премьер-министр. — Никаких предположений. Я хочу услышать одно из ваших чудесных озарений. Что все это… — он помахал в воздухе фотографиями, — что все это означает, генерал?

Ласков вытер лицо носовым платком.

— Это означает, господин премьер-министр, что «Конкорд» заставили приземлиться в Вавилоне. Заставил «Лир», мы знаем, как это было сделано. Террористов на борту, естественно, не было, поэтому пилот «Конкорда» Бекер при посадке вывел самолет из зоны, контролируемой террористами, которые ожидали на земле. — Ласков закрыл глаза, казалось, он думает. Через несколько секунд он снова открыл глаза, но взгляд его теперь был отсутствующим. Он продолжил: — В этом случае у пассажиров был выбор — попытаться спастись бегством или вступить в бой. Нет, у них не было выбора, «Конкорд», похоже, стоит на холме над Евфратом. Значит, путь к бегству у них отрезан, если только не попытаться переплыть реку. Но террористы наверняка немедленно окружили их и отрезали даже последний путь к спасению. Значит, они решили остаться на холме и драться. Холм представляет собой старую крепость, не такая уж плохая позиция для обороны. Посмотрите на ваши карты. А у них имеется один пистолет-пулемет «узи», винтовка M-14 с ночным прицелом и, возможно, пять-шесть пистолетов. Может быть, террористы попытались забраться на холм по склону и, встретив неожиданное сопротивление, отступили, оставив на поле боя несколько единиц оружия. Конечно, они попытались снова… — Ласков сделал паузу. — Радио «Конкорда» глушат, они не могут подавать сигналы. По сведениям наших источников где-то вблизи Хиллы находится передатчик, излучающий помехи. Вроде бы в этом факте нет ничего необычного, мы получали десятки таких сообщений, но в данном случае этот факт приобретает особое значение. — Он снова помолчал, оглядев присутствующих. — Значит, они держатся и ждут… ждут, чтобы кто-нибудь пришел к ним на помощь. — Ласков взглянул на премьер-министра.

Тот тоже посмотрел на него.

— Неплохая история, генерал. Не могли бы вы подключить меня к вашему небесному радио, которое передает вам подобные сообщения? — Он помолчал, постукивая карандашом по столу. — Что ж, значит, там всего несколько террористов? Их настолько мало, что пассажиры «Конкорда» могут оказывать успешное сопротивление?

В их разговор вмешался Адам.

— Господин премьер-министр, если там идет бой, то это чертовски серьезный бой. Тепловые источники обнаружены по всему склону на протяжении пятисот метров.

— Тогда это не наши люди, — заявил премьер-министр. — Они не смогли бы вести настоящий бой с крупными силами арабов. Возможно, то, что мы видим здесь, — он постучал карандашом по фотографиям, — просто какой-нибудь местный бунт.

— Но большой самолет, сэр, — напомнил ему Адам. — И легкий самолет над ним.

— Большой самолет! Черта с два! — рявкнул премьер-министр. — Какая-то расплывчатая чепуха. — Он отшвырнул стопку своих фотографий, зажал карандаш, поворошил какие-то бумаги, откинулся на спинку кресла и вздохнул. — Ну хорошо. Большой самолет. Большой бой. Почему бы и нет? — Премьер-министр повернулся к своему помощнику по связи, сидевшему в стенной нише, и крикнул: — Вы еще не связались с Багдадом?

— Багдад на линии. Через минуту сможете поговорить с их президентом.

В зале наступила тишина, медленно потянулись секунды.

— Президент Ирака. Четвертая линия, — сообщил помощник.

Премьер-министр оглядел присутствующих и снял трубку. Нажав кнопку номер четыре, он заговорил на вполне сносном арабском:

— Доброе утро, господин президент. Да, господин президент, разумеется, это касается «Конкорда». Вавилон, господин президент. Да, Вавилон.

Премьер-министр сидел прямо, прижав к уху телефонную трубку. Глаза его оглядывали присутствующих мужчин и женщин, слушавших разговор через наушники. Разговор с Багдадом шел тяжело. Президент Ирака продемонстрировал весь диапазон эмоций — от удивления, вызванного звонком, до недоверия к информации — и наконец, несогласие с предложениями премьер-министра Израиля. Премьер-министр говорил спокойно и твердо:

— Господин президент, я не могу раскрыть вам источник информации, но он, как всегда, надежен. — Он обвел взглядом присутствующих, как бы подтверждая свои слова о надежности источника.

Тедди Ласков и Ицхак Талман стояли возле двери. Премьер-министр взглянул на них, как бы оценивая заново.

Президент Ирака вздохнул. Премьер-министр Израиля знал, что у арабов это означает: «Очень жаль, но мы ничуть не приблизились к соглашению», или что-то в этом роде. Помолчав, президент Ирака заговорил:

— В любом случае о низковысотном самолете-разведчике не может быть и речи. Дует шерхи. Однако я уверен, что ваши американские друзья уже совершили незаконный полет над этим местом, используя свои высотные самолеты-разведчики. Наверняка этого достаточно.

— Мне ничего не известно о подобных полетах.

Президент Ирака проигнорировал это возражение и начал перечислять свои возражения по поводу принятия поспешных, непродуманных мер.

Не особенно прислушиваясь к этим рассуждениям, премьер-министр слушал шум ветра, трепавшего жалюзи. Он понимал, что в условиях песчаных бурь и темноты любые наземные передвижения — впрочем, как и воздушные — были невозможны. И чем больше он прощупывал настроение президента Ирака, тем очевиднее становилось, что в ходе подобной операции обнаружится слабость иракских транспортных средств и средств связи, не говоря уж о неспособности иракской армии быстро передвигаться даже по территории собственной страны. Президент не мог признаться в существовании подобных проблем, что делало его еще более раздражительным и несговорчивым. И все же городок Хилла находился так близко от Вавилона.

— А разве в Хилле нет военного гарнизона? — поинтересовался премьер-министр. По данным разведки гарнизон там имелся.

Наступила долгая пауза, похоже, президент Ирака советовался с помощниками. Наконец в трубке снова раздался его голос:

— Боюсь, что это секретная информация.

Премьер-министр с такой силой стиснул трубку телефона, что костяшки его пальцев побелели.

— Господин президент… что вы предлагаете? — Он посмотрел на часы.

— Подождать до окончания песчаной бури. Или хотя бы до окончания темноты.

— Но мы можем опоздать.

— Господин премьер-министр, это извечный вопрос — стоит ли рисковать жизнями одних людей ради спасения других. Вы говорите, что в Вавилоне окружены около пятидесяти израильтян, и хотите, чтобы я рискнул провести операцию, которая может стоить жизни многим моим людям… не говоря уж о деньгах… Но, как бы там ни было, мы ничего не знаем о том, происходит ли что-нибудь в Вавилоне.

— И все же вы знаете, что там что-то происходит, не так ли?

Президент Ирака замялся.

— Да. Кое-что. Мы только что получили подтверждение от администрации Хиллы. Действительно вокруг развалин Вавилона что-то происходит.

Это признание президента Ирака моментально вызвало оживление среди израильтян.

Премьер-министр наклонился над телефоном. Он не видел причин и дальше скрывать свои карты, поэтому прямо заявил:

— Ради Бога, так пошлите же туда гарнизон Хиллы.

Вновь воцарилось долгое молчание. Когда президент Ирака наконец заговорил, тон его голоса был смущенным и почти извиняющимся.

— Гарнизон Хиллы состоит из четыреста двадцать первого батальона… вы знаете это от своей военной разведки. Эта часть почти целиком укомплектована палестинцами. Они сражались против вас в 1967 и 1973 годах. Офицеры там иракцы, а вот солдаты — беженцы и дети беженцев. Будет несправедливо подвергать их преданность такому испытанию. Вы меня понимаете.

Премьер-министр понял. Он огляделся по сторонам. Присутствующие, слушавшие их разговор, выглядели разозленными.

— Господин президент, а вы не можете прямо сейчас поговорить с Хиллой… я подожду. Попросите людей из администрации… или верных вам офицеров выяснить, что же все-таки происходит в Вавилоне.

— К сожалению, возникли большие трудности с наземной связью из-за бури и наводнений. Мы свяжемся с ними по радио и посмотрим, что они смогут выяснить.

— Я понимаю. — У премьер-министра не было причин не доверять словам президента о трудностях с наземной связью. Но в запасе у него имелась еще одна козырная карта. — Господин президент, мои военные докладывают, что до Вавилона можно добраться по реке. Отряд из другого города, расположенного на Евфрате, сможет добраться в Вавилон за несколько часов.

На этот раз голос президента Ирака прозвучал твердо и раздраженно:

— Вы думаете, Евфрат похож на вашу речушку Иордан? Это великая, огромная река. В это время года она разливается по равнинам так широко, как разбредаются заблудившиеся овцы.

— Господин президент, нам всем известно, какие огромные стихийные бедствия переживает ваша страна каждую весну, и мы понимаем, что в любое другое время года могли бы рассчитывать на быструю и четкую реакцию в ответ на нашу просьбу. Совершенно ясно, что одной из причин, по которой эти… — премьер-министру не хотелось произносить слово «террористы», — …партизаны выбрали вашу страну, является недоступность Вавилона в течение этих нескольких недель. Однако, господин президент, я надеюсь, что вы окажете нам всю возможную помощь, сделаете все, что в ваших силах.

Ответа не последовало.

Премьер-министр понимал, что президенту Ирака требуется время, чтобы побороть обуревавшую его сейчас гордость. Теперь оставалось только сказать ему что-нибудь обидное, спровоцировав на действия.

— А вам известно, господин президент, что в пустыне Шамиях расположен базовый лагерь палестинцев? Возможно, палестинцы, которые сейчас находятся в Вавилоне, пришли туда как раз из этого лагеря.

И вновь не последовало никакого ответа.

Премьер-министр оглядел стол заседаний. Полковник, специалист по психологической войне, который уже много лет изучал президента Ирака, написал записку и подвинул ее по столу к премьер-министру. «Если уж вы решили нажать на него, то идите до конца. Уже поздно изображать дипломата». Прочитав записку, премьер-министр кивнул и произнес в трубку:

— Так все же, ваши вооруженные силы способны организовать поисковую экспедицию в такой поздний час, господин президент?

Повисла пауза, затем в трубке раздался голос президента Ирака, звучавший очень холодно:

— Да. Я отдам приказ организовать спасательную экспедицию, которая отправится по реке. Но они не высадятся на берег до рассвета. Это самое большее, что я могу для вас сделать.

— Очень хорошо, — сказал премьер-министр, хотя прекрасно понимал, что ничего хорошего в этом нет. И все же ему не хотелось терять ту малость, которой он уже добился.

— Что, по вашему мнению, мы там сможем обнаружить?

— Не знаю.

— Вот. И мы не знаем. Надеюсь, что мы там все-таки что-нибудь обнаружим, в противном случае вы окажетесь в затруднительном положении.

— Я понимаю. — Премьер-министр помолчал. Пора было переходить к основному вопросу. — Вы позволите нам помочь вам? Мы можем провести совместную операцию.

На этот раз президент Ирака ответил без малейшей задержки:

— Об этом не может быть и речи.

Спорить с ним по данному вопросу было бесполезно.

— Хорошо. Желаю удачи.

Президент Ирака помолчал, потом тихо произнес:

— Вавилон. Пленники. Все это как-то странно.

— Да, странно. — Нельзя предпринимать политических или дипломатических шагов на Ближнем Востоке без учета его истории и вражды, насчитывавшей пять тысячелетий. И есть здесь такие вещи, которых американцы, например, никогда не поймут. События, имевшие место три тысячи лет назад, обсуждались на международных конференциях, словно они произошли неделю назад. Учитывая все это, имелась ли вообще какая-нибудь надежда? — Но на самом деле не так уж и странно.

— Возможно. — Президент Ирака сделал паузу. — И не думайте, что мы не сочувствуем вам. К нам террористы не имеют никакого отношения. Ни одно здравомыслящее правительство арабских стран не одобряет их действия. — Он снова замолчал, и израильтяне услышали звук, похожий на грустный вздох. Это было так по-арабски и в то же время так по-еврейски, что многих присутствовавших в зале израильтян охватило сочувствие и даже какое-то чувство духовной близости. Президент Ирака покашлял, прочищая горло. — Мне надо идти.

— Я позвоню вам перед рассветом, господин президент.

— Хорошо.

Связь оборвалась. Премьер-министр поднял глаза.

— Ну, будем действовать или нет? — Он посмотрел на настенные часы, до рассвета в Вавилоне оставалось чуть более шести часов. — Или подождем сообщения из Ирака? — Премьер-министр закурил сигарету, звук чиркнувшей спички неестественно громко прозвучал в тишине комнаты. — Вы же понимаете, что это вообще первый разговор между премьер-министром Израиля и президентом Ирака. Стоит ли нам разрушать его возможный успех? Стоит ли разрушать всю атмосферу мира, которую несли с собой наши «Конкорды»? — Он оглядел присутствующих, пытаясь прочитать на их лицах ответы на свои вопросы. Многие из находившихся здесь израильтян присутствовали в свое время на совещании, посвященном захвату заложников в угандийском городе Энтеббе, но сейчас ситуация была гораздо сложнее, да и на решение о проведении военной операции тогда ушло несколько дней.

Один за другим поднимались генералы и политики, каждому из них отводилось две минуты, чтобы высказать свою точку зрения. Мнения разделились, но это не было четким разделением мнений гражданских и военных. Более половины военных заняли выжидательную позицию, а более половины гражданских высказались за военное решение вопроса.

Нашлись и такие, кто продолжал верить в то, что израильтяне находятся в руках Ахмеда Риша, а значит, скоро он заявит о своих требованиях. Эта отдельная группа людей настаивала на подготовке к переговорам с Ришем, чтобы начать их, как только он выдвинет свои требования.

Поднялся один из министров, Иона Галили. Он напомнил присутствующим, что во время инцидента в Энтеббе два главных израильских раввина толковали юридические прецеденты в иудейских традициях, как позволяющие обменивать террористов на заложников.

Министр юстиции Натан Дан, сам раввин и адвокат, вскочил со своего места.

— Я возражал против подобного толкования.

Премьер-министр хлопнул ладонью по столу, лежавшая возле него кучка разорванной бумаги аж подпрыгнула.

— Хватит! Это вам не балаган и не кафе в Тель-Авиве. Меня не интересуют толкования древних прецедентов. Меня интересует настоящее. Ласков! Ваша очередь. Две минуты.

Тедди Ласков подошел к концу длинного стола. Говорил он простыми фразами, выделяя классические военные аргументы в пользу проведения операции. Но он заметил, что его слова не производят впечатления на присутствующих. Понятно, что их нерешительность основывалась на боязни высадить десант в Вавилоне, а в результате не найти там никого, кроме диких зверей. В парламентском государстве подобное фиаско могло привести к тому, что правительство в полном составе и половина кнессета лишатся своих кресел и отправятся по домам писать мемуары. Но если правительство предпримет военную операцию и десантники обнаружат в Вавилоне «Конкорд» и членов мирной делегации — да простит Господь, даже и мертвых, — то тогда эта попытка будет, по крайней мере, оправдана в глазах мира с точки зрения акта гуманизма. А вот если Ласков ошибается… если ошибаются дешифровальщики аэрофотоснимков… если там никого нет…

Ласков решил рискнуть.

— Я понимаю, в чем заключается суть проблемы. Хорошо. Но, если я представлю убедительные доказательства того, что наши люди находятся в Вавилоне, станет кто-нибудь из вас возражать против операции по их освобождению?

Премьер-министр поднялся со своего кресла.

— Тогда все вопросы будут сняты, генерал. Если вы сможете четко доказать это, то я первый проголосую за проведение военной операции.

Такой выход устраивал всех. Если впоследствии окажется, что они должны были санкционировать военную операцию, то они смогут категорически заявить, что не знали точно о нахождении мирной делегации в Вавилоне. И это будет не просто оправданием. Это будет правдой.

— И где вы намерены получить подобные убедительные доказательства, генерал? — поинтересовался премьер-министр. — Больше мы не примем от вас никаких божественных озарений, если только сами не услышим то же самое.

Ласков проигнорировал раздавшиеся смешки.

— Могу ли я употребить всю власть и действовать от вашего имени?

— Вы просите слишком многого.

— Хотя бы до рассвета.

— Ладно, надеюсь, вы не причините большого вреда за такой короткий промежуток времени. Хорошо. Одновременно с этим будет полным ходом вестись подготовка десантной операции. Если вы придете сюда до половины шестого и представите неопровержимые доказательства хотя бы того, что «Конкорд» находится в Вавилоне, я отдам приказ, и мы все скрестим пальцы в надежде на удачу. Однако если до этого Ирак заявит, что по данным их разведки в этом районе никого нет, то любые ваши доказательства уже де-факто не будут считаться неопровержимыми. Но в любом случае после рассвета я настою, чтобы Ирак сдержал слово и направил туда своих военных. Я не хочу, чтобы в Вавилоне наши десантники столкнулись с их войсками, а это значит, что крайний срок начала нашей операции — пять тридцать. Вам все ясно?

— Я бы хотел возглавить истребители, которые будут принимать участие в операции.

Премьер-министр сел в кресло и покачал головой.

— Нет, вы только посмотрите на него. Да вы теперь даже не находитесь на военной службе. И зачем я только предоставил вам право действовать от моего имени? Должно быть, я просто рехнулся.

— Прошу вас.

В зале наступила тишина. Премьер-министр, казалось, надолго задумался, потом снова встал и посмотрел на Ласкова.

— Если вы убедите меня в необходимости проведения десантной операции, я с удовольствием позволю вам возглавить истребители. Другого мне и не хотелось бы посылать, — двусмысленно добавил он.

Ласков отдал честь, повернулся и стремительно покинул зал заседаний. Талман последовал за ним.

Когда они миновали толпу, собравшуюся в холле, Талман спросил, понизив голос:

— Какую, черт побери, информацию ты сможешь раздобыть за такое короткое время?

Ласков пожал плечами.

— Не знаю.

Бенджамин Добкин пожал руку Шир-яшубу. Они стояли на покрытом илом причале, выступавшем над водами Евфрата. Все население деревни — несколько десятков человек — расположилось неподалеку и молча наблюдало за ними. Луна освещала облака пыли на противоположном берегу. Ветер дул и на этом берегу, но большая часть пыли оседала в реку. Сама река была неспокойна, мелкие волны бились о причал. Да, переплыть реку будет делом непростым, да и дальше двигаться по суше тоже будет сложно. Добкин отвел взгляд от реки и посмотрел на старика.

— Отнесите его тело на равнину и бросьте шакалам, а утром займитесь своими обычными делами.

Старик вежливо кивнул. Ему не надо было объяснять, как выживать в этом мире. Его деревня стояла здесь свыше двух тысяч лет, и она пережила события, которые уступали европейским разрушительным войнам только по масштабам.

— Да храни тебя Господь на пути твоем, Бенджамин.

Добкин был одет в залитый кровью пятнистый камуфляжный комбинезон и головной убор мертвого ашбала. Тело самого араба скоро очутится в желудках шакалов, но Добкин не мог прогнать от себя тревожное чувство, что Риш впоследствии придет в эту деревню отомстить за Талиба и быстро завершит ту работу, которую в течение двух тысячелетий не завершили опустошительные войны.

— Захотят ли твои люди вернуться… вернуться домой в Израиль… если предоставится такая возможность?

Шир-яшуб посмотрел на Добкина.

— В Иерусалим?

— Да. В Иерусалим. В любое место в Израиле. Хоть на пляж в Герцлию, если захотите. — Добкин примерно понимал, что сейчас творится в сознании старика. Израиль для него был просто библейским названием, как Иудея и Сион. Словом, не реальное место, и значило оно для него не более, чем Вавилон для Добкина два дня назад. — Это хорошее место, прекрасная земля. — Черт побери, но как же эти люди смогут перенестись через два тысячелетия? Ведь изменился не только язык, значительно изменились все понятия и ценности. — Возможно, вам опасно будет оставаться здесь.

— А нас здесь всегда подстерегает опасность.

Добкин подумал, какое в самом деле он имеет право обещать им возвращение в Иерусалим? Как он отправит их туда, если они согласятся? И все же он продолжил:

— Вы слишком долго живете в Вавилоне. Настало время вернуться домой. — Надо быть настойчивым. Ведь эти люди, как дети, они не знают, как хорошо им может быть в Израиле. Добкину не нравилось видеть евреев, живущих в рабстве. Когда он ездил по миру и видел, как в некоторых странах евреи влачат жалкое существование, его распирала злость, хотелось крикнуть им: «Уезжайте домой, идиоты! Уезжайте домой, где вы сможете гордо держать головы. Вам теперь есть где жить. Мы отвоевали это место под солнцем ценой собственной крови». Добкин отпустил руку старого раввина. — Уезжайте домой.

Шир-яшуб положил свою ладонь на плечо Добкина.

— Алуф, — начал он, — ты пришел сюда, чтобы вывести нас из плена? Или тебе суждено стать невольным виновником нашего окончательного истребления? Подожди. Дай мне закончить. В Библии сказано: «И поднялись начальники колена Иуды и рода Вениаминова, и Левиты, и священники, и все, кого вдохновил Господь возводить Дом Господень в Иерусалиме». Но моих предков Господь не вдохновил, и они остались здесь. Позволь мне сказать тебе вот что, Бенджамин. Когда этот Дом Господень, уже второй по счету, был отстроен вернувшимися из плена, он тоже был разрушен, и народ разбрелся по всему миру. Но тогда именно оставшиеся в Вавилоне евреи не дали угаснуть пламени нашего учения, Вавилон, а не Иерусалим, был в те годы городом, хранившим учение и культуру евреев. Израилю всегда нужны будут изгнанники, Бенджамин, чтобы он был уверен в том, что обязательно останутся люди, которые будут хранить веру и вернут ее в Иерусалим, если он опять будет уничтожен. — Старик улыбнулся, и его смуглое лицо сморщилось в лунном свете. — Надеюсь, дух Божий сподвигнет вас когда-нибудь построить третий храм. И, если вы, запомни это… если Иерусалим снова падет, всегда найдется в мире еврейская диаспора, и даже мы — пленники Вавилона — вернемся домой и построим четвертый храм. — Он пожал руку Добкина, похлопал по плечу и легонько оттолкнул. — Иди, Бенджамин. Иди и делай свое дело. А когда сделаешь его, возможно, мы снова поговорим о Иерусалиме.

Добкин быстро повернулся и зашагал к концу причала. Он оглянулся через плечо и помахал на прощание одетой в длинную рубаху фигуре старика, неподвижно стоявшего в лунном свете. Уже не в первый раз все происходящее показалось ему нереальным. Обстановка, звуки и особенно запахи этого места не позволяли рассуждать рационально, как и положено военному из двадцатого века.

Добкин опустил взгляд на воды Евфрата. На волнах покачивалась странного вида лодка, по размерам она была не больше крупной круглой корзины, обмазана знаменитым вавилонским битумом. Ее могли сделать и несколько дней назад, и несколько тысячелетий. Добкин втиснул в нее свое крупное тело, и лодка осела в воде почти до планшира. За ним в лодку впрыгнул юноша по имени Числон, его явно не смущало, что в лодке почти не осталось свободного места. Лодка еще более угрожающе осела, но потом выровнялась, со стороны Числона ее край выступал над водой сантиметров на десять, со стороны Добкина — на пять. Числон взял с причала длинный шест, отвязал веревку и оттолкнул лодку.

Добкин предположил, что этой лодкой никогда не пользовались в период разлива Евфрата, и через несколько минут его предположение подтвердилось, он заметил, что шест не достает до дна, хотя Числон, насколько возможно, перегнулся через край. Юноша поднял взгляд на Добкина и улыбнулся ему.

Лодка набирала скорость. Добкин понимал, что им нужно пристать к противоположному берегу примерно через два километра, иначе они проскочат южную оконечность Вавилона и ему придется возвращаться пешком. А он чувствовал, что еще недостаточно окреп для такой прогулки. Добкин тоже улыбнулся юноше, который старался выглядеть спокойным, но генерал видел, что он нервничал.

Шерхи дул над водой, и, хотя он не нес с собой песок, тем не менее все подгонял и подгонял посудину, которая ныряла и раскачивалась, волны перекатывались через ее края со всех сторон. И, поскольку она была круглой, лодка начала вращаться как волчок. У Добкина к горлу подкатила тошнота. Кроме того, у него болела промежность, а бедро жгло как огнем. Свесившись через борт лодки, Добкин выблевал все, чем его накормили, — лимонный чай и неизвестную ему рыбу.

Он почувствовал себя лучше и ополоснул лицо водой, отметив при этом, что и Числон выглядит неважно.

Добкин заметил на дальнем берегу несколько огней и показал на них Числону.

— Квейриш, — пояснил тот.

Лодка продолжала кружиться, и Добкин оглядывал то один, то другой берег. На восточном берегу огромные тучи пыли покрывали землю и закрывали луну. Генерал понял, что последняя атака холма в этих условиях будет предпринята задолго до захода луны.

Чуть ниже деревни Квейриш река повернула, и, выйдя из поворота, лодка понеслась вперед с еще большей скоростью, подхваченная быстрым течением реки между сужающимися берегами. Числон продолжал нащупывать шестом дно, едва не переворачивая при этом лодку.

Добкин попытался прикинуть, где они могут пристать к берегу. Впереди река поворачивала на запад, и если эта посудина не потонет, то есть возможность высадиться на берег вблизи от южного окончания городской стены. До ворот Иштар и гостиницы ему придется возвращаться как минимум два километра. Интересно, что же он станет делать, если все-таки доберется туда?

Добкин силой заставил Числона сесть обратно в лодку, а потом оттолкнул ее от берега. Теперь в посудине было значительно больше свободного места, да и вообще Числону лучше было попытаться переплыть Евфрат, чем разделить судьбу Добкина. К тому же этот юноша являлся единственной ниточкой, связывавшей генерала с деревней Уммах, а Добкину очень не хотелось, чтобы Риш узнал об этой связи, если их схватят вдвоем. Он проводил взглядом лодку, уплывавшую в направлении Хиллы. Наконец она скрылась из виду.

Генерал совершенно потерял ориентацию и не имел понятия, где находится по отношению к воротам Иштар. Считая шаги, он направился сквозь слепящую пыльную бурю. Повсюду встречались ямы от раскопок, в которые он несколько раз едва не свалился. Однако наличие этих раскопок во всяком случае подтверждало, что он в Вавилоне.

Пройдя триста метров, Добкин вскарабкался на высокую насыпь и огляделся вокруг. Он надеялся, что в гостинице будут гореть огни, поэтому и пытался разглядеть их в темноте, но ничего не увидел.

У слышав шум сзади, он резко обернулся. В темноте кто-то двигался. Добкин заметил блеск желтых глаз.

Шакал стоял на разрушенной стене — задом к ветру, мордой к Добкину. Глаза его были полузакрыты, он не попытался убежать, как будто смирился со своей несчастной долей. Внезапно Добкин почувствовал жалость к этому хищнику.

— Не знаю, что ты тут ищешь, старый охотник, но надеюсь, что найдешь… если только ты ищешь не меня.

Шакал грациозно двинулся вдоль стены в направлении Добкина, окинул его взглядом и остановился. Подняв морду, он завыл. Не дождавшись ответа от стаи, шакал спрыгнул со стены и исчез в ночи.

Добкин тоже спустился вниз с насыпи и укрылся в наполовину раскопанном доме. При его появлении таившиеся в темных углах филины заухали. Добкин устроился на полу, борясь с тупой болью и усталостью. Он закрыл глаза и погрузился в свои мысли.

Вавилон. Невероятно мертвое место. Этот мертвый город пытался убить его, чтобы добавить в свою обесцвеченную землю его кости. Почувствовав, что засыпает, Добкин вскочил на ноги, отхлебнул немного воды из бурдюка и промыл глаза. За полуразрушенным домом он отыскал дорожку, ведущую через развалины, потом свернул на север и двинулся вдоль подтопленного водой берега Евфрата. Так, сгибаясь от ветра и закрыв лицо арабским платком, он прошел около километра.

Огонь Каплана был убийственным, и все же главная заслуга этой засады заключалась в том, что израильтяне на холме получили сигнал о приближении арабов.

Ашбалы заметались, отступая, однако несколько оставшихся на месте командиров, включая Риша и Хамади, не поддались панике и открыли ответный огонь.

Каплан мог бы вернуться на холм, но его захлестнуло безумие боя, он вставлял магазин за магазином в горячий автомат «АК-47». Звуки, запах, дрожь автомата в руках, оранжево-красные вспышки выстрелов — все это буквально завораживало его. При скорострельности примерно двести выстрелов в минуту он послал примерно тысячу пуль в сторону противника, кося его ряды. Хоснер не предупреждал об экономии боеприпасов, поэтому Каплан решил израсходовать все, что у него было.

Риш, Хамади и еще несколько ашбалов сообразили, что огонь по ним ведет всего один человек. Обойдя с флангов, они зашли в тыл Каплану и под шум его выстрелов и свист ветра напали на него сзади.

Ветер донес до защитников холма крики. Они были слышны настолько отчетливо, словно схватка происходила в соседней траншее. Умирал Каплан долго, и его стоны — как это обычно бывает в подобных случаях — производили двойной эффект. Они укрепляли решимость колеблющихся и нагоняли еще больше страху на трусливых.

Хоснер схватил микрофон громкоговорящей связи и закричал в него. Голос его, подхваченный ветром, донесло до городской стены.

— Риш! Хамади! Вы звери! Вы не люди! Я оторву тебе яйца, Риш! Когда я доберусь до тебя, я оторву тебе яйца! — Пронзительный крик Хоснера леденил душу, он почти не отличался от предсмертных криков Моше Каплана и от дикого завывания шакалов, которые уже собрались у подножия холма.

Мужчины и женщины на холме переглядывались, удивленные тем, как Хоснер выл, ревел, издавая животные звуки вперемешку с самыми вульгарными и грязными угрозами и ругательствами, которые они только могли себе представить. Он явно потерял самообладание.

Кто-то — по голосу, похоже, Бург — забрал микрофон у Хоснера и стал кричать, пытаясь ободрить Каплана, чтобы хоть как-то помочь ему. Но толку от этого было мало. Каплан продолжал умирать медленной и мучительной смертью.

Израильтяне начали стрелять по склону холма, сбросили вниз несколько оставшихся бутылок с «коктейлем Молотова», пытаясь осветить склон, но ветер и песок гасили их, не давая как следует разгореться.

Оставшиеся ашбалы — меньше сорока человек — начали подниматься по склону парами, на большом расстоянии друг от друга. Ветер толкал их в спину, подгоняя вперед. Песок и пыль скрывали их продвижение, на руку им был и шум ветра.

Защитники холма выгребли песок из засыпанных укрытий и открыли ответный огонь. Автоматы почти сразу же начало заклинивать, но специально обученная команда бегала вдоль линии обороны, собирала неисправные автоматы, протирая их смазкой, имевшейся на борту «Конкорда». Из-за песка автоматы выходили из строя с обеих сторон, но все же больше у обороняющихся, ведь у них не было оружейного масла и специальных принадлежностей для чистки оружия, которые имелись у арабов.

Странно, что у них вообще хватило сил на этот бой. Хоснер с Бургом лучше других понимали, что шерхи предстояло сыграть роковую роль в судьбе обороняющихся. И, кроме того, все их военные хитрости были исчерпаны, боеприпасы кончались. А голод и жажда довершили работу по снижению боеспособности израильтян. И еще оставшиеся в живых мужчины и женщины чувствовали, что среди их лидеров нет согласия, что также плохо влияло на их боевой дух.

Ситуация усугублялась еще и тем, что многие израильтяне верили вместе с Ариэлом Вейзманом в существование «запасного выхода», в отсутствие ашбалов на западном склоне и на берегу Евфрата. В действительности же Хамади отправил отряд с восточного склона на берег реки сразу, как только оборвалась связь с Саидом Талибом. И теперь затаившиеся там ашбалы ждали, когда обороняющиеся предпримут попытку отступить по западному склону.

Патронов арабы не жалели, стреляли длинными очередями, отбегали в сторону и двигались вперед короткими перебежками.

— Иерусалим, вы слышите меня?

— Слышим… генерал. Ждите.

Премьер-министр несколько секунд постукивал карандашом по столу, потом снова взглянул на записку и поднял голову.

— Я думаю, многие из вас смогут узнать голос генерала Добкина, если вы сейчас услышите его. — Премьер-министр старался сдерживать сквозившее в его голосе возбуждение.

Со всех сторон раздались вопросы и реплики, люди повскакивали с кресел. Премьер-министр хлопнул по столу, призывая к тишине.

— Успокойтесь и слушайте внимательно. — Он сделал знак помощнику по связи, и из нескольких динамиков раздался громкий шум. Премьер-министр нажал кнопку на пульте перед собой и заговорил в микрофон:

— Кто это?

Добкин моментально узнал этот слегка насмешливый голос. Мысли закружились у него в голове, но генерал взял себя в руки и сглотнул слюну.

— Говорит генерал Бенджамин Добкин, господин премьер-министр. — Он помолчал. — Вы узнаете мой голос?

— Нет. — Но премьер-министру было ясно, что многие из присутствующих, похоже, узнали генерала.

Добкин старался контролировать свой голос, чтобы он звучал как можно естественнее.

— Господин премьер-министр, есть ли рядом с вами люди, которые могли бы опознать мой голос?

— Считайте, что есть. — Премьер-министр оглядел сидевших за столом. Несколько человек кивнули, но не слишком уверенно. Генерал, который еще полковником служил под началом Добкина, добавил:

— Или очень хорошая имитация.

— Продолжайте, генерал, — предложил премьер-министр. Полной уверенности у него все еще не было, но разговор его очень заинтересовал. — Откуда вы звоните?

Тедди Ласков вцепился в фальшивые фотографии. Он начал медленно убирать их назад в «дипломат».

— Из Вавилона, — раздался из динамика ответ Добкина.

Зал заседаний разразился шумными восклицаниями, большинство собравшихся повернули головы в сторону Ласкова и Талмана. Премьер-министр снова постучал по столу, призывая к тишине, но успокоить присутствующих ему не удалось. Он громко заговорил в микрофон:

— Откуда вы звоните, генерал? Я имею в виду, что это за телефон? Вы свободны?

— Да, я свободен. Звоню из местной гостиницы. Она находится возле музея. — Голос Добкина слегка дрожал, несмотря на все усилия контролировать его.

Премьер-министр тоже старался говорить спокойно. Но и у него начал дрожать голос.

— Понял. Хорошо. Вы можете обрисовать нам ситуацию, генерал? Что происходит, черт побери?

Добкин понимал, что на совещании присутствует кабинет министров в полном составе и большинство высокопоставленных военных. Все они наверняка тоже слушают его. Генерал собрался с мыслями и четко и коротко доложил обо всем, что случилось с ними с того момента, когда «Конкорд» потерялся над Средиземным морем.

Шестеро помощников забегали по залу заседаний с военно-топографическими картами и справками, в которых содержались различные данные о Вавилоне: условия местности, метеоусловия, время наступления рассвета и восхода солнца и множество других данных, которые начали собирать с того самого момента, когда Тедди Ласков впервые заявил о Вавилоне. Все эти данные предполагалось изучить перед принятием окончательного решения на проведение десантной операции.

Добкин говорил по телефону и в то же время слышал, как за дверью, в вестибюле, ходят мужчины и женщины. Иногда проносили раненых, двери вестибюля все время открывались и закрывались. В соседней комнате, где закончили играть в карты, включили радио: хрипловатый женский голос по радио исполнял одну из бесконечных арабских песен. Несколько ашбалов принялись подпевать. Все эти посторонние звуки приглушали его голос, но вместе с тем из-за них Добкин мог не услышать, если кто-то подойдет к двери кабинета.

— Что вы предлагаете, генерал?

Добкин узнал голос генерала Гура.

— Предлагаю? Я предлагаю, генерал Гур, чтобы вы пришли сюда, черт побери, и освободили нас.

— Что из себя представляют поля на западном берегу? — спросил генерал ВВС Катцир.

— Там вода, — откровенно признался Добкин. — Но вот подальше от реки, похоже, посуше.

— А дорога, на которой вы приземлились, — продолжил Катцир, — вы думаете, на нее смогут сесть транспортные самолеты «С-130»?

— Этого я не могу сказать вам, генерал. Думаю, мы повредили ее во время приземления.

— Мы можем использовать вертолеты, — вмешался неизвестный Добкину голос.

— Нет, — возразил Добкин. — Для этого уже нет времени. Они атакуют в данный момент.

Другой голос сказал что-то насчет применения в первую очередь эскадрильи истребителей. Добкин слышал, как они пытаются вырвать друг у друга микрофон. Кто-то позвал Тедди Ласкова. Добкин думал, что Ласков наверняка уже уволен, но, оказывается, он тоже присутствовал на совещании. Он ответил еще на несколько вопросов, слыша, как в Иерусалиме разгораются споры. Добкин решил заканчивать разговор и громко произнес в трубку:

— Господин премьер-министр, боюсь, мне пора уходить. Тут присутствуют трое джентльменов с автоматами «АК-47», и, когда они сообразят, что происходит, наверняка захотят оторвать меня от телефона.

В Иерусалиме услышали шум, похожий на потасовку, потом резкий треск, как будто кто-то выстрелил или что-то сломалось. А затем телефон замолчал.

Первым делом Ласков сделал то, что обещал Бекеру сделать только в крайнем случае. Он обнаружил с помощью своего радара «Лир» и сбил его ракетой «Феникс» с расстояния сто шестьдесят километров.

Пилот «Лира» зевнул, сонно глянув в лобовое стекло. Самолет управлялся автопилотом, постоянно кружа над Вавилоном с левым разворотом, и продолжалось это уже настолько долго, что у пилота кружилась голова. Земля внизу была закрыта пылью, но наверху светила луна, и видимость была прекрасной. Со стороны Ирана занимался рассвет, и по всем признакам было видно, что день для полетов будет хороший. Вскоре пилоту предстояло улететь в их лагерь в пустыне Шамиях, быстро заправиться, вернуться и кружить над холмом, пока эти дурни внизу не захватят его. Пилот снова зевнул.

Бросив взгляд влево, он увидел огненный след, перечеркивающий небо. Спустя секунду пилот с изумлением понял, что это к нему приближается ракета. Он хлопнул по плечу спящего второго пилота, и теперь они уже вдвоем наблюдали, как ракета меняет курс, следуя за ними по кругу. Второй пилот закричал от ужаса, поняв, что это такое. Ракета «Феникс» ослепила их, казалось, она зависла прямо над кабиной. Израильские оружейники нарисовали красивую птицу феникс на страшном оружии с одноименным названием, и казалось, эта великая птица улыбается в первых лучах солнца, а глаз на боеголовке как будто подмигнул обоим летчикам в самую последнюю секунду, перед тем как ракета взорвалась и «Лир» превратился в ужасный шар оранжевого пламени.

Ласков вел свою эскадрилью по радару. Самолетные компьютеры позволили весь ночной полет вести на автопилоте, ориентируясь исключительно на складки местности, поэтому истребители прошли на предельно малой высоте, незамеченные радарами Иордании и Ирака. У летчиков было очень мало времени, чтобы самим познакомиться с местностью предстоящих боевых действий, но каждый из них понимал, что этот недостаток можно будет восполнить за счет мастерства и желания драться. На скорости 2,0 M истребители пересекли территорию Иордании и западного Ирака, расстояние в тысячу километров они покрыли менее чем за сорок пять минут. За исключением самолета Ласкова, оснащенного двумя ракетами «Феникс», все остальные были вооружены только ракетами класса «воздух — земля».

Как только отметка «Лира» исчезла с радара, Ласков принялся вызывать «Конкорд»:

— «Конкорд 02», я Гавриил 32. Вы меня слышите?

Два огромных транспортных самолета «С-130» снизились над западной пустыней. Они вылетели из Израиля задолго до истребителей «F-14», но даже при максимальной скорости пятьсот восемьдесят пять километров в час полет занял у них почти два часа.

Король Иордании моментально дал разрешение воспользоваться иорданским северным воздушным коридором до границы с Ираком. А вот правительство Ирака неохотно согласилось допустить в свое воздушное пространство транспортные самолеты и пошло на это лишь тогда, когда его поставили перед фактом — истребители «F-14» уже находятся в воздушном пространстве Ирака, а транспортные самолеты подлетают к его границе. Конечно, правительство Ирака могло не разрешить пролет транспортных самолетов и потребовать удалить истребители, но тогда неизбежно пришлось бы разбираться, каким образом истребителям Израиля удалось так глубоко вклиниться в воздушное пространство страны.

После массы угрожающих заявлений по телефону Багдад согласился считать эту операцию совместной, а премьер-министр Израиля и президент Ирака подготовили совместное заявление для прессы. Для придания правдоподобности этому заявлению Багдад послал небольшой отряд из Хашимии по Евфрату и приказал гарнизону Хиллы находиться в состоянии боевой готовности, хотя правительства обеих стран понимали, что нельзя было рассчитывать на ненадежный гарнизон Хиллы. Без сомнения, многие солдаты этого гарнизона были подкуплены Ахмедом Ришем, поэтому иракские офицеры не сводили с них глаз. Понимали оба правительства и то, что посланный по реке отряд не прибудет в Вавилон вовремя, чтобы принять участие в операции, но важен был сам жест.

Несколько офицеров иракской армии из гарнизона Хиллы вместе с гражданским обслуживающим персоналом небольшой посадочной полосы, имевшейся в Хилле, выехали на грузовике на север, в направлении Вавилона. Южнее того места, где приземлился «Конкорд», они перекрыли дорогу Хилла — Багдад и принялись обозначать ее ракетами. Другая группа пересекла Евфрат на моторной лодке, чтобы обозначить ракетами посадочную полосу на покрытой илом равнине. Оба эти мероприятия были просто необходимы для посадки транспортных самолетов, хотя риск все равно оставался огромным.

Капитан Измаил Блох и лейтенант Ефрем Герцель, пилотировавшие первый из двух «С-130», увидели вспышки ракет вдоль дороги на Хиллу, сделали левый разворот и начали снижаться. Три истребителя, выделенных для прикрытия их посадки, проскочили перед ними и спикировали на предполагаемую посадочную полосу.

Огромный транспортный самолет снижался очень быстро, как и положено в боевой обстановке.

В транспортном отсеке пятьдесят израильских коммандос крепче затянули пристежные ремни, готовясь к удару, который всегда сопровождает посадку в боевой обстановке. Были проверены и затянуты крепления двух джипов, один из которых был оснащен стошестимиллиметровым безоткатным орудием, а второй — спаренным крупнокалиберным пулеметом.

Доктора и санитары еще раз проверили крепления своей передвижной операционной, инструменты и медикаменты.

Капитан Блох убрал газ, наблюдая на приборе, как падает скорость. Он повернулся к лейтенанту Герцелю.

— Когда мы бросали монету, выбирая для посадки дорогу или покрытую илом равнину, я выиграл и выбрал дорогу. Почему ты тогда ничего не сказал? — Гигантский самолет, казалось, парил в нескольких метрах над вычищенной ветром дорогой. Блох старался держать самолет между вспышками ракет, но сильный боковой ветер сносил машину влево от дороги, и, когда Блох попытался выровнять его, самолет снесло еще дальше.

Герцель не отрывал глаз от приборов.

— Я подумал, ты выбрал дорогу потому, что знал — это более рискованно.

Блох задумался, не лучше ли набрать высоту и повторить заход, но в этот момент ветер стих на несколько секунд, и капитану удалось посадить самолет точно на дорогу.

Подспущенные колеса ударились о раскрошенное гудроновое покрытие дороги. Ветер сносил огромный самолет влево, Блох старался удержать его, тормозя рулями управления, в результате чего «С-130», двигаясь на север, буквально сносил покрытие дороги, оставляя позади себя сплошной песок.

— Мне хватает риска с женой и любовницей. Зачем мне было еще рисковать с этой дорогой? — буркнул Блох. Он включил обратную тягу и нажал на тормоза. Визг двигателей и колес был просто оглушающим, мужчины и женщины внутри самолета заткнули уши.

Самолет пошел слегка юзом, и Герцель оглянулся, посмотрев в боковое стекло.

— Эй, Измаил, оставь хоть немного покрытия на дороге, а то мы не сможем взлететь.

— Взлететь! Как бы не так! Когда все закончится, мы порулим по этой дороге прямо в Багдад.

В свете посадочных огней и ракет они увидели снаружи иракские грузовики, расставленные по бокам дороги с большими интервалами. Несколько человек, сидевших в них, приветственно помахали. Блох и Герцель помахали в ответ.

— Местное население настроено к нам дружественно? — поинтересовался Герцель.

— Будешь настроен очень дружественно, когда в самолете пятьдесят коммандос.

Самолет начал останавливаться почти в том же месте, где колеса «Конкорда» впервые коснулись дороги. При свете посадочных огней Блох заметил следы от колес «Конкорда». «С-130» был приспособлен для таких условий посадки, а вот «Конкорду» требовалась широкая и гладкая посадочная полоса. Блох восхитился мастерством пилота, посадившего здесь «Конкорд». В отдалении он видел холмы Вавилона на фоне начинающего светлеть неба.

— Вавилон.

Герцель посмотрел в лобовое стекло.

— Вавилон… Вавилон.

Створки хвостового грузового люка были распахнуты еще до полной остановки самолета, коммандос начали спрыгивать на землю, рассредотачиваясь по обе стороны дороги. Группа иракских офицеров и служащих с любопытством наблюдала за ними с грузовиков, выкрашенных в цвет хаки. Коммандос были возбуждены, в таком же состоянии находились и представители Ирака, некоторое время они махали друг другу, обмениваясь дружественными жестами.

Два джипа съехали по трапу и промчались с двух сторон под крыльями самолета. Одно отделение коммандос окружило самолет, им предстояло охранять его. Оставшийся на борту медицинский персонал начал готовиться к приему раненых.

Три отделения, каждым из которых командовал лейтенант, под общей командой майора Сета Арнона развернулись в цепь и побежали по обеим сторонам джипов. Они направлялись к своему первому объекту — к воротам Иштар и гостинице.

Капитан Блох, наблюдавший за ними с высоты своего кресла в кабине «С-130», заметил:

— Да, мало радости быть пехотинцем.

Лейтенант Герцель оторвал взгляд от посадочного контрольного листа.

— Всю дорогу сюда они спали и всю дорогу назад тоже будут спать. Так что лучше пожалел бы своего второго пилота.

Капитан Блох посмотрел в сторону возвышавшейся в отдалении Северной крепости, объятой желтыми, оранжевыми, красными и белыми языками пламени.

— Мне жаль бедняг, которые находятся там. А знаешь что, Ефрем, когда в пятницу они взлетели, я сказал себе: «Вот повезло этим сукиным детям, летят в Нью-Йорк, а все их расходы будут оплачиваться, пока они не привезут домой кучу бумаг, означающих установление мира».

Герцель взглянул в лобовое стекло на отдаленные вспышки выстрелов.

— Думаю, что быть членом мирной делегации тоже мало радости.

Ласков наблюдал, как первые лучи солнца освещают горы и равнины. Пролетая над Вавилоном, он бросил взгляд вниз, подумав, как там сейчас обстоят дела. Ему захотелось посадить самолет, такое же чувство возникало у него в свое время, когда он пролетал над египетскими пирамидами. Но ему на роду было написано смотреть на мир из кожаного кресла своего истребителя, ощущая при этом запах гидравлики. Большую часть своей жизни он провел в воздухе, над землей, и теперь его одолевало желание смешаться с ее обитателями.

Ласков связался по радио с истребителями, прикрывавшими два транспортных самолета.

— Меняемся заданиями, атакуйте холм, но будьте осторожны. — Он снизился, заходя на последнюю атаку с бреющего полета. Небо было ясным, но из-за пыльной бури на земле видимость продолжала составлять несколько сот метров или и того меньше.

Генерал нажал кнопку на штурвале, и снаряды двадцатимиллиметровой пушки прочертили полосу на земле с востока на запад, начиная с внешней городской стены и вверх по восточному склону. Но, как только эта полоса приблизилась к опустевшим траншеям израильтян, Ласков быстро отпустил кнопку. Видимость все-таки была недостаточной, чтобы вести огонь по атакующим арабам, не рискуя при этом задеть своих.

Внезапно впереди возник «Конкорд», и за несколько секунд Ласков успел увидеть стоявшую на дельтовидном крыле женщину, которая, казалось, звала кого-то. Он представил себе, что это была Мириам.

Перелетев Евфрат, Ласков резко повернул истребитель и вместе со своими шестью машинами взял курс на юг, чтобы поменяться заданиями с другой шестеркой. Теперь холм предстояло атаковать машинам, прикрывавшим до этого времени транспортные самолеты. Ласков посмотрел на указатель топлива. Полет на малой высоте и максимальной скорости съел слишком много топлива, да и на боевые заходы было израсходовано немало. Топлива оставалось только-только, чтобы вернуться домой. Генерал нажал кнопку внутренней связи.

— Где-нибудь на этой улице есть бензоколонка?

— Есть, — отозвался второй пилот Дэнни Лавон. — Повернешь налево, проедешь тысчонку километров до светофора и остановишься в Лидде. Там принимают все кредитные карточки.

Ласков улыбнулся. Пролетая над «С-130», севшим на покрытую илом и грязью равнину, он увидел коммандос, спускавших на воду моторные плоты с берега вблизи маленькой деревушки. Генерал посмотрел на часы. Прошло всего семь минут с момента остановки «С-130», коммандос демонстрировали неплохие нормативы. Он связался по радио с капитаном Гейсом.

— Я Гавриил 32, теперь я вас прикрываю. Отличная посадка. Я до сих пор не вижу ракеты, буду следить, как бы здесь не было какого-нибудь подвоха.

— Вас понял, 32-й. И вы хорошо поработали в Вавилоне. Как там у них дела на земле?

— Положение критическое. Конец связи.

Один из истребителей начал кружить над «С-130», два других — над плотами с коммандос.

Ласков перелетел на восточный берег реки и пролетел над «С-130», севшим на дороге, ведущей в Хиллу. Сильные порывы ветра били в фюзеляж самолета, и Ласков заметил, что пилот не выключил двигатели, чтобы удерживать самолет на дороге.

Генерал отыскал взглядом гостиницу, музей и башни ворот Иштар. Первым его желанием было сбросить на гостиницу последнюю бомбу с лазерной системой наведения, но Иерусалим строго запретил делать это. В Иерусалиме предполагали, что Добкин, может быть, еще жив и находится там. Ласков очень сильно сомневался в этом. Были и еще слухи, основанные на одной из радиопередач Бекера и докладе Добкина, что там может находиться еще живая пленная израильтянка. Ладно, очень скоро коммандос выяснят это, Ласков видел, как их цепь и джипы приближаются к этому району. Генерал понимал, что сейчас начнется бой, и если коммандос задержатся более чем на десять минут и не смогут преодолеть эту зону, то тогда у него имеется разрешение в случае крайней необходимости нанести бомбовый удар по гостинице и музею. Ласков знал, что, если даже там находятся пленные израильтяне, они все поймут. Во всяком случае, он бы понял, очутившись на их месте. Поймет и Добкин. Ведь он солдат.

Двое ашбалов, уцелевших после атаки истребителей на западный склон, притаились у подножия холма и наблюдали, как израильские коммандос поднимаются по реке на надувных плотах. Израильтян было как минимум человек тридцать, но ашбалы, как опытные бойцы, не смогли удержаться при виде такой прекрасной цели и стали стрелять из автоматов по незащищенным плотам. Вода забурлила от пуль. Три резиновых плота были пробиты моментально, несколько человек получили ранения. Коммандос тут же же открыли ответный огонь, но они находились в самом невыгодном положении. Майор Барток приказал отряду пристать к восточному берегу.

Израильтяне высадились на берег и двинулись вдоль него в колонну по одному. Они все еще находились в пятистах метрах от того места, где начиналась отвесная стена, и майор Барток засомневался, что им удастся менее чем за десять минут справиться с арабами, продолжавшими вести непрерывный огонь. Для экономии времени надо было углубиться внутрь береговой линии, обойти арабов, потом подняться по узкому южному проходу к старой крепости, а оттуда пройти по верху стены. Если не будет никаких задержек, то через пятнадцать минут они уже смогут увидеть «Конкорд». Пробегая вдоль длинной колонны своих людей, Барток связался по рации с майором Арноном. Тот отвечал, тяжело дыша, и Барток понял, что сейчас он тоже бежит. Говорил Арнон короткими, рублеными фразами:

— Прошли внешнюю городскую стену. Наткнулись на одного из наших. Убит. Изуродован. Тринадцать убитых противников. Явно была засада. Движемся по восточному склону. До вершины полкилометра. Подождите. — Арнон помолчал, остановившись. — Слышу шум, похоже, реактивные двигатели. Это могут быть двигатели «Конкорда»?

— Сейчас выясню. — Барток переключился на частоту «Эль Аль», на которой переговаривались Бекер и Ласков. Потом вернулся на старую частоту. — Они говорят, что запустили двигатели «Конкорда». Не знаю, черт побери, что они задумали, но глядите в оба.

— Понял вас. Конец связи.

Иаков Хоснер остановился невдалеке от цепи арабов. Он увидел, что они открыли огонь по «Конкорду», который начал медленно плыть по течению. Хоснер поднял автомат, стараясь поймать на мушку Ахмеда Риша, однако покрытые белесой пылью ашбалы выглядели одинаково.

Истребитель Ласкова медленно кружил над покрытой илом и грязью равниной и вдруг спикировал на гребень холма, прямо на ашбалов. Ласков приказал отряду майора Арнона остановить продвижение, залечь в укрытия и ожидать дальнейших указаний. В это же время отряд майора Бартока изменил направление движения и теперь спускался к реке, к своим плотам, надеясь перехватить «Конкорд».

Небо уже значительно посветлело, ветер утих. Ашбалы, так долго действовавшие под прикрытием пыли и темноты, внезапно поняли, что они остались без всякой защиты. Истребитель Ласкова выпустил последние четыре ракеты и резко взмыл в небо. Стоявшие на гребне арабы исчезали в кромешном аду оранжевого пламени и шрапнели.

Ударная волна сбила Хоснера с ног, и когда он поднял голову, то увидел, что Ахмед Риш так и стоит в одиночестве на гребне холма, а вокруг дымятся останки его последних солдат. В воздухе повис запах горящих волос и человеческого мяса.

Хоснер поднялся и огляделся вокруг. Судя по всему, на вершине холма остались только он и Риш. Риш стоял спиной к нему и, похоже, обдумывал самый безопасный путь отступления. Хоснер осторожно приблизился к нему.

— Здравствуй, Ахмед.

Риш даже не обернулся.

— Здравствуй, Иаков Хоснер.

— Мы победили, Риш.

Ахмед покачал головой.

— Еще нет. Хамади находится в самолете. Да и самолет еще может затонуть. А кроме того, я уверен, что мирная конференция сорвана. И не забывай, пожалуйста, о всех своих убитых и раненых. Может быть, назовем это ничьей?

Хоснер сжал свой автомат.

— Брось автомат и пистолет. Поворачивайся медленно, мразь. Руки за голову.

Риш выполнил приказания Хоснера и улыбнулся.

— У тебя ужасный вид. Может быть, хочешь выпить? — Он кивнул головой на фляжку, висевшую на поясном ремне.

— Закрой свой поганый рот. — У Хоснера тряслись руки, отчего подергивался ствол автомата. Он не мог решить, что делать дальше.

Риш снова улыбнулся.

— Ты прекрасно понимаешь, что виноват во всем. Если бы не твоя некомпетентность, нам не удалось бы осуществить свой план. Не представляешь, как часто за последний год я просыпался ночами в холодном поту, мне снилось, что Иаков Хоснер додумался полностью проверить «Конкорд», от носа до хвоста. Иаков Хоснер! Легендарный и гениальный шеф службы безопасности «Эль Аль». Иаков Хоснер! — Риш рассмеялся. — И никто не сказал, что этот образ Иакова Хоснера просто создан средствами массовой информации Израиля. А на самом деле у Иакова Хоснера мозгов не больше, чем у верблюда. — Он плюнул на землю. — Пусть ты останешься жив, а я умру, но я все равно не поменялся бы с тобой местами.

Хоснер понимал, что Риш специально выводит его из себя, пытаясь заставить нажать на спусковой крючок.

— Ты все сказал?

— Да. Я сказал все, что хотел сказать тебе. А теперь быстрее убей меня.

— Боюсь, что в отношении тебя у меня другие планы. — Хоснеру показалось, что, несмотря на слой пыли, покрывавший лицо Риша, он побледнел. — Вы захватили в плен генерала Добкина? А как насчет девушки с наблюдательного поста? Они у вас? Отвечай, Риш. Только говори правду, и я пущу тебе пулю в голову, убью быстро и аккуратно. В противном случае…

Риш пожал плечами.

— Да, мы схватили их обоих. Когда я видел их последний раз, они еще были живы. Но мне передали по радио из гостиницы, где их держали, что ваши солдаты разнесли гостиницу и перестреляли из пулеметов раненых. — Он снова пожал плечами. — Так что трудно сказать, живы ли они.

— Госпиталь и штаб не размещают в одном здании, Риш, так что не пытайся одурачить меня подобной чепухой. — Хоснер закашлялся и сплюнул пыль изо рта.

— Может, хочешь водички?

— Заткнись! — Риш стал бы хорошим подарком для людей из разведки. Он ответил бы на множество вопросов, интересующих израильские спецслужбы. Но кое-что Хоснеру хотелось выяснить и самому. — Кто передал тебе информацию о полете?

— Полковник Ричардсон.

Хоснер кивнул, потом внезапно спросил:

— Где муж Мириам Бернштейн? Где другие? Что с ними?

Риш улыбнулся.

— Отвечай, сука!

— Пожалуй, эту информацию я заберу с собой в могилу.

Палец Хоснера, лежавший на спусковом крючке, напрягся. Если он оставит Риша в живых, то остаток своей жизни Ахмед проведет за колючей проволокой в тюрьме Рамлы. Пожизненное заключение более суровое наказание, чем легкая смерть от пули в голову. И все же Хоснера обуревало примитивное чувство мести, ему хотелось увидеть, как прольется кровь Риша. Этот человек — безусловно, дьявол, и нет гарантии, что даже колючая проволока сможет обуздать его злобу. Пока он живет и дышит, он будет так же опасен, как инфекционная болезнь.

— Мы убили твою любовницу, не так ли? И это было для тебя двойным ударом, потому что она была твоей сестрой, правда? — В досье с психологическим портретом об этом факте упоминалось неопределенно, однако Хоснер понял, что попал в точку.

Риш ничего не ответил, но его губы растянулись в зловещей усмешке, от которой у Хоснера пробежал холодок по спине. Риш стоял на ветру, закинув руки за голову, лицо и одежда были в пыли, лучи восходящего солнца высветили злобный блеск в его глазах. И Хоснер увидел Пазузу — злого духа восточного ветра, предвестника беды и смерти. Тело Хоснера затряслось от усталости и переполнявших его эмоций, он опустил ствол автомата и выстрелил.

Коленная чашечка Риша разлетелась, и он рухнул в пыль, завыв от боли.

— Застрели меня! Ты обещал!

Хоснер почувствовал необъяснимое облегчение, увидев кровь и раздробленные кости своего заклятого врага, услышав его вопль.

— Ты обещал!

— А когда мы сдерживали данные друг другу обещания? — Хоснер снова выстрелил, разбив Ришу вторую коленную чашечку.

Риш завыл, как зверь. Он колотил кулаками по земле и так сильно закусил язык и губы, что из них пошла кровь.

— Ради Аллаха! Ради твоего Бога, Хоснер!

— Разве твои предки не жили в Вавилоне, Риш? И разве мои предки не были пленниками Вавилона? Не поэтому ли мы встретились с тобой в этой пыли много веков спустя? Какова была твоя цель? — Хоснер выстрелил еще дважды, прострелив Ришу запястье и локоть правой руки.

Риш зарылся лицом в пыль и захныкал.

— Пощади! Пощади, прошу тебя!

— Пощадить? Мы, семиты, никогда не щадили друг друга. Разве ты пощадил Моше Каплана? А думаешь, он бы тебя пощадил? Наши люди безжалостно уничтожают друг друга со времен Потопа, а может, и раньше. Территория между Тигром и Средиземным морем является самым большим кладбищем на земле, и это дело наших рук. И если в Судный день мертвые восстанут из могил, то им не хватит места, чтобы стоять. — Хоснер прошил очередью левое предплечье Риша, при этом рука араба почти оторвалась.

Риш потерял сознание. Хоснер подошел, вставил в автомат новый магазин и пустил ему пулю в затылок.

Он жестоко пнул безжизненное тело, оно перекатилось через край стены, скользнуло вниз по склону и рухнуло в Евфрат.

Провожая взглядом тонущее тело Риша, Хоснер увидел у подножия стены двух ашбалов, которые вели огонь по уплывавшему «Конкорду», и, судя по трассерам, довольно прицельно. Переключив оружие на режим автоматического огня, он направил его вниз и стал целиться в арабов. Краем глаза Хоснер заметил, что сверху, из яркого неба, прямо на него пикирует истребитель «F-14», и подумал, что, если бросить автомат и помахать руками, то летчик, наверное, не станет в него стрелять. Поколебавшись несколько секунд, он все же выпустил длинную очередь по ашбалам.

Тедди Ласков подождал долю секунды, а затем нажал кнопку пуска последней ракеты.

Затвор автомата Хоснера щелкнул, он опустошил весь магазин. Никаких шевелений у подножия стены не наблюдалось, цепочки трассеров больше не тянулись к «Конкорду». Сначала Хоснер услышал шум приближающейся сверху ракеты, потом увидел истребитель, проскочивший над Евфратом. Он понял, что все его действия, и не только в последние дни, а и на протяжении последних лет, являлись просто самоуничтожением. Господь — безжалостный, а не великодушный — только и ждал того момента, когда он, Хоснер, вообразит, что теперь у него есть ради чего жить. И в этот момент решил покарать его. Хоснер знал, что так оно и будет, поэтому не испытывал ни огорчения, ни сожаления. А если он хоть о чем-то и сожалел, так это только о Мириам.

Последнее, что увидел Хоснер, был хвостовой номер истребителя Ласкова. Гавриил 32. Мелькнула ослепительная вспышка, все тело охватило ласковое тепло, и в воображении промелькнул образ Мириам — очень спокойной, обедающей в залитой солнечным светом комнате.

Ласков оглянулся и увидел вспышку оранжевого пламени на гребне западного склона.

В толпе, собравшейся на причале, Ариэл Вейзман и Мириам Бернштейн отыскали майора Бартока. Министр иностранных дел представился и быстро спросил:

— Как дела на мирной конференции?

Майор улыбнулся и кивнул.

— В Нью-Йорке до сих пор ждут делегацию Израиля.