Одним прекрасным майским утром мне в очередной раз пришлось убедиться в правоте слов моей бывшей жены Валентины, когда она уверяла, что я — лентяй, каких еще поискать надо, и что я должен был родиться во дворце феодального короля, какого-нибудь Генриха Лохматого. Почему? — да потому что понятия «Андрей Маскаев» и «ответственная работа» несовместимы в принципе. Потому что Андрей Маскаев выбирает работу только по одному критерию — можно ли будет на ней бить баклуши. Хотя, вот тут она как раз не права. Я не люблю бить баклуши на работе. Более того, я люблю работать (услышь Валька эти слова, так померла бы со смеху, но мне наплевать). Но я действительно не выношу работу неинтересную, рутинную, какую сейчас в основном только и предлагают. Вальку в действительности бесило именно то, что встань я перед выбором — какой деятельностью заниматься: интересной или высокооплачиваемой? — я всегда выбирал интересную. Правда, что греха таить, не было у меня еще ни одной работы, где я не находил бы себе попутных халтурок, откатов или чего покруче. Речной порт только вспомнить!

Но сейчас времена сильно изменились. Почему-то работодатели нынче словно белены объелись — везде видеонаблюдение, дресс-коды, маячки, тренинги, корпоративы и прочие чудеса науки и техники, придуманные исключительно для того, чтобы гнобить и унижать трудовой люд… Куда ни плюнь, офисы устроены по худшим западным образцам, типа зверинцев с клетками. Только в клетках для людей вместо кормушек предусмотрены телефон с компьютером, а таблички вывешиваются не снаружи клетки, а изнутри. И ладно бы написано было на них «не кормить, не дразнить», а то ведь напишут, сами знаете «список запрещенных фраз в нашем офисе», среди которых пары-тройки ведь никак не избежать — ну, сами же знаете: «звонил, но не дозвонился; мне не передавали; а я вас предупреждал — не надо было этого делать». Посмотреть бы в глаза автору подобных «запретов», а лучше — посадить рядовым продажником без оклада этак на полгодика. И на рабочую неделю в шесть дней без права выхода на больничный…

Конечно, перспектива угодить в офисный зверинец на низовую работу мне уже вряд ли грозит, я все-таки давно вырос из менеджерских штанишек с лямками, но — что греха таить — с работой опять хреново, а о специальности, полученной еще на переломе эпох, можно уже забыть, как мне однажды сказали открытым текстом.

Таня — конечно, далеко не Валентина, но и ей тоже придется доказывать, что я люблю работать, а период валяния на диване скоро закончится… Да. Закончится он, как же, если я буду как сегодня, продолжать валяться до десяти часов, в то время, когда надо активно изыскивать место с возможностью халтур и свободного перемещения в рабочее время — действительно, не на завод же с пропускной системой идти устраиваться!.. Или все-таки на завод? Интересно, а нужны ли вообще в наше время снабженцы как таковые?

Я вышел на балкон и выглянул на двор, который за последние годы уже окончательно превратился в стоянку самых разнообразных транспортных средств: рычащих, чадящих, квакающих и воющих. Смотрел я на это, смотрел, и вдруг ни с того ни с сего подумал: а зачем, собственно, искать себе такое рабочее место? Зачем его искать, когда его можно просто приобрести для себя, и ни перед кем потом не отчитываться? Вплоть до десятитонника. Десятитонник, конечно, я не потяну, а вот чего попроще взять, ту же «газель»… а лучше «кантера»… или вообще микроавтобус (чтобы на любой случай годился) и вперед — мотать километры на кардан, ночевать на трассе, и работать именно так, как я люблю — не имея над собой никакого начальства. И что с того, что у меня диплом инженера — кого сейчас удивишь таким трудовым мезальянсом!

Наконец-то передо мной встали хоть какие-то ориентиры, и я почувствовал неодолимую жажду деятельности. А действовать было нужно. Для начала — отправиться в гараж, накрасить «жигулю» губы на продажу. Затем съездить на дачу, посмотреть, что там и как, разумеется, с тем, чтобы ее тоже продать. А иначе на приличный грузовик денег точно не хватит. Танька, конечно, вряд ли будет в восторге, но не от перспективы лишения дачных посиделок, а от того, что я принял подобное решение единолично. Но сейчас, как мне думалось, совсем не тот случай, чтобы полностью подстраиваться под ее пожелания.

— Послушайте, мистер Маскаев, мы бы хотели закончить наши дела именно сегодня!

— Прошу прощения, мистер Бэрримор, но сегодня у меня форс-мажорные обстоятельства! К сожалению, я сегодня очень занят, и смогу оформить сделку только завтра.

«Брат Ричард» долго еще сокрушался на русском и английском языках по поводу того, что их церковь так надеялась на то, чтобы все прошло как можно скорее, и что чем быстрее заработает миссия, тем будет лучше для всех, не только миссионеров, но и для «мистера Маскаева», а главное — для тех сибиряков, которые уже много лет жаждут прикоснуться к великой истине, но пока не имеют такой возможности. Я осторожно заметил, что один день мало что изменит для тех, кто ждет годами, в ответ получил легкое обвинение в недальновидности, а также твердое обещание в том, что дверь миссии всегда будет открыта не только для меня, но и для всех, кого я смогу привести. Если не ошибаюсь, Бэрримор намекал на определенную мзду, и я сделал для себя небольшую мысленную заметку на будущее.

Пора было думать о настоящем. Примерно полдня я убил на то, что лазил по сайтам, где продавали бывшие в употреблении японские автомобили, отмечал объявления в газетах и звонил, звонил… Во второй половине дня я пришел к выводу, что четверть подающих объявления — жлобы, каких мир не видывал, другая четверть — просто неадекватные люди, а еще четверть успела продать свои машины еще до того, как их объявления увидели свет. В оставшейся четвертой части всё было как всегда — либо по деньгам, но «дрова», либо прилично, но запредельно дорого. Так что к моменту нашего выезда на собрание секты или, если угодно, церкви, я пребывал в весьма дурном настроении.

Поехали мы на наших старомодных «жигулях», так как до дома культуры имени Островского, где проходили эти встречи, надо добираться через весь город и (в случае использования общественного транспорта) с кучей пересадок. В любом случае на авто быстрее.

В благословенные девяностые, помню, плюнуть было некуда, чтобы не угодить в какого-нибудь активного культиста, приглашающего восславить Иисуса, Кришну, а то и представителя «темных сил». Сейчас, по всей видимости, рынок религиозных услуг насытился, перешел в фазу стагнации и до определенной степени скрылся в подполье. Не надо забывать, что основные наши конфессии терпеть не могут сектантов, потому что переживают за незрелые умы молодежи, или просто не выносят конкурентов — в сущности, истинные причины не так уж и важны. Важно то, что и в девяностые, и сейчас, борьба за неохваченные слои населения ведется, хотя сегодня это и не так заметно. К тому же, среди неохваченных остались ведь не только колеблющиеся, но и точно знающие, что им нужно от этой жизни. Такие, как я, например.

В холл дома культуры входили прилично одетые мужчины и женщины, некоторые парами, реже — небольшими компаниями, кое-кто — в гордом одиночестве. Мы с Татьяной торжественно, под руку, точно молодожены, поднялись по широкой мраморной лестнице к входу, где, возле массивных стеклянных дверей нас поджидала чета Столяровых — Эльвира и ее муж — крупный, широкоплечий и зубастый. Мы все поздоровались, я пожал руку мужчине. «Павел», — коротко представился тот, встряхивая мне кисть. Рукопожатие было крепким. Да и выглядел Столяров относительно прилично — костюм с галстуком, кожаная барсетка… Если менеджер, то не нижнего звена, но если бизнесмен, то вряд ли птица высокого полета.

На собрании в зрительном зале, где присутствовало чуть менее полусотни человек, мне сразу же стало скучно, к тому же, подобные картины я видел и раньше. Стоящие на сцене произносили цитаты из разных Евангелий, краткие, словно посты пользователей твиттера, сидящие в зале согласно бормотали, кое-кто из них затем поднимался, чтобы изложить свою точку зрения на театр абсурда, происходящий в стране и в мире, и подкрепить ее опять-таки фразой из Писания. Заметил я только одно — ни у кого, даже явно у старших «братьев» не было ни малейшего намека на псевдоанглийский акцент. Ну, разве что, у пары девушек. Так что, артикуляцию Эльвиры вполне можно было списать либо на издержки имиджа, либо на тлетворное влияние какого-нибудь сетевого маркетинга — многие же прошли через разного рода МЛМ в свое время. Тоже, кстати, своего рода культ.

Ближе к концу собрания человек пятнадцать со сцены затянули какой-то гимн, все в зале встали (пришлось и приглашенным, включая меня, оторвать свои зады от стульев), многие взялись за руки и принялись внимать. Кто знал слова, потихоньку подпевал. Краем глаза я посмотрел на Татьяну, опасаясь увидеть признаки излишнего сопереживания происходящему. Но, вроде, пока ничего такого не было заметно — ни блестящих глаз, ни раскрасневшихся щек. Стоит просто, смотрит, да слушает себе — ладно, пока вроде ничего страшного.

После песнопения и последовавших за ним отрывочных и нестройных инвокаций с мест, кто-то притащил брошюры. Ну, что ж, знакомство с инструкцией по эксплуатации никогда не было лишним. Пока завсегдатаи с явно искренней теплотой неформально общались друг с другом в отделанном зеркалами, мрамором и золочеными колоннами вестибюле ДК, я отошел немного в сторону и перелистал брошюру. Сделана достаточно качественно, тисненая зеленовата обложка, плотная бумага, хорошая полиграфия. Отпечатана в Туле, не ближний свет, конечно… Ну, по тексту, впрочем, все ожидаемо: слава Иисусу, кто не верует, тот подобен слепому и все такое. Ага, вот собственно, и название мелькнуло: «Всемирная Евангелическая Церковь Нового Завета». Почти то же самое, но все-таки одно отличие нашлось. Интересно, насколько оно существенно?

Я поискал глазами Павла, он как раз что-то излагал небольшому кругу «братьев» и «сестер», а также интересующихся (в лице Татьяны). Компетентно излагал, не иначе… Я приблизился, и Павел воскликнул:

— А вот, кстати, наш новый гость на этой встрече… Андрей, коль скоро вы здесь, у вас наверняка возникли какие-то вопросы? Если так, спрашивайте, не стесняйтесь!

Ну, держись, братец Заяц…

— Будьте добры, объясните мне, в чем разница между понятиями «евангельский» и «евангелический»? Я предполагаю, что разница тут не только семантическая, но и богословская, так ли это?

Павел широко улыбнулся и без малейшей неуверенности изрек:

— Когда мы говорим «евангелический», то подразумеваем род занятий человека или организации, но ничего не говорим об их конфессиональной принадлежности. Тогда как «евангельский» обычно относится к одному из основных направлений христианства, хотя не обязательно идентифицирующий ту или иную конфессию. Наша церковь относится к евангелическому направлению христианства, но у нас есть евангелисты по роду занятий, хотя я, например, таким не являюсь, поскольку род моих основных занятий лежит в несколько иной плоскости.

— То есть, в названии вашей церкви заключено более широкое понятие, нежели у некоторых протестантских конфессий? — спросил я, не без труда сумев разложить по полочкам довольно витиеватое разъяснение.

— Совершенно верно! — почти с радостью подхватил Павел, но я видел, что он несколько озадачен. Видимо, вновь приглашенные, как правило, задавали совсем иные вопросы. — Грубо говоря, церковь, которая позиционирует себя как «евангельская», по нашему мнению, излишне ортодоксальная, в худшем смысле этого слова, а ее прихожане перегружены догмами. Которые, если подумать, в современном обществе выглядят так же нелепо, как табу примитивных племен.

Собравшиеся кружком одобрительно забормотали.

— Это очень похоже на экуменизм, — я выразил своим тоном сомнение в самой сущности этого слова.

Таня смотрела на меня с удивлением. Действительно — религиозные диспуты на дому мы еще никогда не устраивали. Но она, скорее всего, предполагала, что я неспроста принял вызов, и ждала от подвоха от моих реплик. Она хорошо знала, как я люблю выставлять убежденных в своей правоте людей на посмешище.

— Что есть экуменизм? — произнес Павел. — Единство — это всегда благо, в отличие от раскола. Вот, послушайте… — Он открыл Библию, перелистал несколько страниц и изрек. — «И славу, которую Ты дал Мне, Я дал им: да будут едино, как Мы едино. Я в них, и Ты во Мне; да будут совершены воедино, и да познает мир, что Ты послал Меня и возлюбил их, как возлюбил Меня». Евангелие от Иоанна. Сам Иисус не был противником экуменизма, если уж на то пошло.

— Все понятно, — я кивнул. — «Пусть расцветают все цветы». Раз вы предполагаете определенную широту взглядов и отказываетесь от жесткого набора догм, не предписывает ли «всемирная Евангелическая церковь Нового Завета» каких-нибудь принципов, правил и ограничений для прихожан?.. Если я правильно привожу здесь этот термин, конечно.

— Мы называем друг друга братьями и сестрами, — сухо заметил Павел. — Мы не стремимся подавлять волю или навязывать ограничения, подобно некоторым религиозным организациям, руководители которых уверяют, что действуют именем Иисуса. Мы не запрещаем переливания крови. У нас нет разграничения типов пищи на постную, скоромную, кошерную или какую-то еще подобную. Некоторые из нас позволяют себе употреблять алкоголь в небольших, естественно, количествах, хотя лично я считаю это излишеством на грани греха. Наркотики, включая табак, мы не приемлем. Что касается вопросов проявления веры, то у каждого человека они индивидуальны. Одному нужно все стены увешать иконами — ради Бога! Другому достаточно распятия над телевизором — не проблема, да и неплохо — лишний раз подумает, стоит ли смотреть всякие мерзости. Третий носит крест на груди — значит, он считает, что Иисус всегда с ним. Четвертый вообще может обходиться без символов — это его право, если Господь находится в его душе.

Нет, Павел — это несомненно, подготовленный собеседник. Я решил его подколоть:

— Разве принцип безразличия к конфессии, при условии веры в бога, не один из ключевых постулатов в масонстве?

— Если забираться так глубоко, то наш ключевой принцип — это, как говорят по-английски, «open communion». Согласно ему, нашим братом может стать любой крещеный христианин, не отрицающий Троицу, но и признающий Иисуса как Господа нашего. Если вы действительно хоть что-то знаете про масонов, то наверняка знаете и то, что они отвергают этот постулат.

— А как вы давно существуете? — сделав вид, что отсыл к англоязычным принципам прошел мимо моих ушей, я перешел к примитивным вопросам.

— Как общественная организация наша церковь зарегистрирована в девяносто втором году, но ее подвижники подготовили задел еще в семидесятые…

— Приходилось слышать, что все евангелические приходы в России изначально созданы за рубежом, либо организованы здесь иностранными миссионерами. Как насчет вас?

— Мимо, — просто ответил Павел. — Наша церковь создана на территории России, вернее, еще Советского Союза, исключительно силами наших соотечественников.

— В названии есть слово «Всемирная»…

— Наши братья и сестры есть и в других странах…

— Да и принцип «open communion» изобретен далеко не в Советском Союзе. Это можно заключить исходя только из одного лишь названия.

— Многие принципы, устройства и даже предметы изобретены в других странах. Вот у девушки в руке телефон. Вот у меня простой блокнот. Они изобретены на Западе, но это же не значит, что ими нельзя пользоваться в нашей стране! Наконец, само христианство пришло к нам с Ближнего Востока, не надо забывать и об этом.

Та-ак, еще не демагогия, но уже софистика… Но и я выдохся — пожалуй, мне Павла не одолеть. Он, все-таки, специалист в словесных баталиях, куда уж мне до него… Хотя напоследок почему бы не озадачить?

— Мне точно известно, — сказал я, — что в нашем городе есть миссия, секта или конфессия, не знаю, к какому виду культов ее отнести… Но называется она практически так же, как и ваша церковь, а именно: всемирная, именно евангелическая и именно Нового Завета. Если это не совпадение, то что тогда?

— Я вам не верю, — произнес Павел.

— Это чистая правда. И заправляют в той церкви самые настоящие американцы.

— Я не думаю, что они имеют к нам хоть какое-то отношение. Более того, я уверен, что они вообще не те, за кого себя выдают.

— Откуда такая уверенность?

Павел вновь пролистал Библию и произнес:

— «Ибо люди эти — лжеапостолы. Они обманщики в своих трудах и пытаются выдать себя за Апостолов Христовых». От Матфея.

Пожалуй, для человека верующего это было бы железным аргументом. Для меня — не особенно. Но я больше дискутировать не мог. Да и Павел напустил на себя такой вид, будто ему пора собираться. К тому же, к мужу подошла Эльвира и бросила быстрый взгляд на свои часы.

— Я надеюсь, что у нас еще будет возможность поговорить, — сказал мне Павел на прощание с улыбкой, чуть кислой.

— Возможно, — ответил я и тоже слегка осклабился. Мне не очень хотелось сюда возвращаться, но сам Павел показался мне интересным собеседником. Я давно не получал такого удовольствия от дискуссий.

…Домой мы возвращались поначалу в молчании, которое только минут через десять нарушила Таня:

— Я думала, что хорошо тебя знаю. А оказывается, это совсем не так. Ты меня удивил сегодня.

— Я вообще-то не только сериалы по зомбоящику смотрю, ты же это знаешь…

— Конечно. Но ты с Павлом дискутировал на равных, а Эльвира меня уверяла, что новичку Павла убедить невозможно. Я ведь заметила, что он понемногу начал сдавать позиции…

— Это она тебя задержала? — спросил я. Под разговор я завел машину, а сам отошел чуть в сторону покурить — почему-то мне не очень хотелось, чтобы культисты видели меня с сигаретой.

— Да, она предложила мне снова прийти на собрание.

— Без меня?

— Об этом не было разговора.

— Похоже, я ей совсем не нравлюсь.

— Почему-то да. Но ведь ты же не собирался, как ты любишь иногда делать, Павла дураком выставлять?

— Павел оказался достаточно умен для того, чтобы выставиться дураком… А с чего ты так решила?

— Так бывало же, что ты чего-нибудь такое отмочишь, и потом с нами хорошие люди перестают общаться.

Я отлично знал, на что Таня намекает. Как-то она увлеклась астрологией, причем в самом примитивном ее проявлении, ну, сами знаете, это вроде когда женщины читают «гороскопы» в дамских журналах и пытаются следовать советам. Я некоторое время работал экспедитором в одной крупной редакции и видел собственными глазами, как там у них специально обученный человек сочинял «астропрогноз» в очередной номер. Сидя в курилке, он рассуждал примерно так: «вчера Овнам мы советовали быть осторожнее на дороге. Ага, значит, сегодня пусть остерегаются возвращаться домой позже полуночи. А Ракам чего бы напророчить?.. О! Вечером возможна романтическая встреча». И так далее и тому подобное. Я почти уверен, что штатные астрологи в средствах массовой дезинформации, включая телевидение и глянцевые журналы, сочиняют зодиакальные руководства к действию примерно таким же образом. Как-то я изложил эти наблюдения и соображения одной из Таниных приятельниц, и сразу же превратился в ее личного врага. И другая дама тоже дико обиделась, когда у нее с моей подачи вышел конфуз. Как-то мы с Таней были приглашены на какую-то вечеринку, женщины после третьей порции мохито принялись обсуждать гороскопы, и тут я (приняв кое-чего покрепче) вдруг решил поразить их своими глубокими познаниями. Сказал так примерно: «Девушки! Про восточные и друидские гороскопы уже все давно знают, а вот в курсе ли вы, что у северных народов, ну там чукчей и прочих эскимосов, тоже свой собственный гороскоп есть?» Ну, дамочки, конечно, глаза-то вылупили, а я продолжил: «У них он, конечно, примитивный, всего-то три знака — Олень, Тюлень и Таймень». Те из женщин, кто меня хотя бы немного знал, шутку оценили, а вот одна мадам (с высшим образованием, кстати), где-то впоследствии решила блеснуть эрудицией. Блеснула. С нами она с тех пор действительно не здоровается.

— Это ты про Трефильникову? Ну так она ж настолько блондинка, что даже слово «бутик» до недавнего времени произносила с ударением на первый слог. Еще раз говорю, что умного человека я не стану дураком выставлять. Это бессмысленно, еще и самого, чего доброго, дебилом станут считать.

— Может быть, мне перекраситься? — рассердилась Таня, тряхнув своими чудесными волосами.

— Не вздумай. Дело ведь не в цвете волос. Ты-то у меня девочка умная, а с такой, как Трефильникова, я и недели бы прожить не смог.

Кстати, это было чистой правдой, и Таня это знала. Но знала она и о том, что ее прогнозы относительно моих авантюр имеют свойство сбываться, а потому быстренько сменила тему и сказала почти безнадежно:

— Может, ты все-таки не будешь сдавать дачу твоим сектантам?

— А может, я сам решу, как мне поступать?

— Эта дача, вообще-то наша общая, и я тоже имею к ней какое-то отношение…

— Послушай. У этих попов, конечно, могут быть причуды, но я уверен в одном: дачу сдаю не пьяницам, не азартным игрокам и даже не обычным весельчакам, которые ездят на отдыхалово с девками, гитарами и большими ящиками с пойлом. По крайней мере, американцы точно не загадят участок и не сожгут дом. Ну и соседям они вряд ли создадут проблемы.

— Насчет соседей… Лидия Степановна, кстати, та еще варвара с длинным носом. Ей все надо знать, а как она узнает о чем-то таком, что не укладывается в ее мозги, сформированные году этак в пятидесятом, то начнет бить тревогу. Я думаю, когда она слышит слово «американец», то у нее сразу же в голове возникает образ носатого злодея в полосатом цилиндре и с ядерной ракетой подмышкой, вроде того, как раньше в журнале «Крокодил» рисовали.

— Ты права, к американцам у многих традиционно настороженное отношение, — сказал я. — За это спасибо пропаганде. Но если мы с тобой все наши поступки будем поверять мнением каждой лидии степановны в городе, то…

— Ладно, Андрюха, делай что хочешь, только потом не говори, что я тебя не предупреждала!

— Потом ты и сама скажешь, что ошибалась! Поверь, если я берусь за дело, то это значит, что все будет хорошо!

Я думаю, что звонкий заливистый смех, последовавший за этой фразой, как нельзя лучше подтвердил правоту моих слов.

…На следующий день все действительно прошло хорошо и на удивление гладко. Договор аренды был составлен, согласован и затем подписан с одной стороны — мной, а с другой — представителем иностранной общественной организации «The worldwide Evangelical church of the New Testament». Представителем оказался вовсе не «брат Ричард», а третий член миссии, которого я раньше не видел — «сестра Кэсси», она же мисс Роузволл, оказавшаяся немногословной и невзрачной женщиной неопределенного возраста, среднего роста и веса, с волосами средней длины, практически пренебрегающая косметикой. Затем мы с мисс Роузволл сели в белый «форд», и поехали в гостиницу за миссионерами мужского пола. Сестра Кэсси, вопреки моим опасениям, водила машину превосходно, несмотря на довольно нервный режим движения в нашем городе. Словом, до гостиницы, а затем и до дачи мы доехали нормально. Возле отеля нас ждали Бэрримор и Старлинг, которые без лишних слов сели в авто. «Брат Ричард» то и дело бормотал «оу, Джизэс Крайст», когда нас подрезали другие автомобили, или когда «сестра Кэсси» вдруг агрессивно поддавала газу и объезжала затор по крайнему правому ряду, впритирку к припаркованным у тротуара машинам. Женщина действительно умела управлять автомобилем и ей, похоже, нравился сам процесс вождения.

Вселение «святой троицы» в дачный дом прошло тоже без помех. «Сестра Кэсси» недовольно потряхивала головой с прямыми, чуть рыжеватыми волосами, когда проводила холеными пальцами с коротко подстриженными ногтями по облупившейся краске оконных рам и стеновых панелей, по шершавым обоям в темных пятнах, по неровной побелке каминной полки… Зато «братья» были довольны. В отличие от их коллег из отечественной, почти одноименной, церкви, эти не погнушались приложиться к рюмочке. На стол была выгружена бутылка виски (судя, по наклейке, купленная не далее ближайшего «Ашана»), к ней — бутылка обычной питьевой воды. Американцы резонно посчитали, что льда летом на пустующей даче они могут не найти. Зато они были уверены, что стаканы я найду, и не ошиблись.

Не успел я обрадоваться тому факту, что гости из-за океана хорошо усвоили наши традиции, как пришлось разочароваться. Виски было плеснуто буквально на пять миллиметров в каждый стакан, зато воды было добавлено столько, что цвет напитка стал почти незаметным. Второе разочарование последовало сразу же, потому что после обмытия сделки, почти нетронутая бутылка с виски была немедленно закупорена и убрана в буфет. Мисс Роузволл заявила, что теперь пора всем заниматься своими делами, а это означало, что арендодателю пора убираться восвояси.

Нет, все-таки им никогда не перенять местных обычаев! Хотя, если разобраться, может быть, этого им и не надо делать…

По возвращении из Шатунихи я встретился с парнем, который интересовался моими «жигулями» и который, после не слишком придирчивого осмотра, вдруг отсчитал мне небольшой задаток.

Вечер немного был подпорчен визитом Эльвиры. В лице Татьяны она видела потенциальную прихожанку, а я не скрывал того, что мне подобная перспектива не очень нравится. Судя по всему, Эльвира и на работе пыталась ненавязчиво прополоскать Тане мозг, но ей того было мало, потому она и притащилась к нам. На этот раз я не стал ретироваться, наоборот — уселся во главе стола, выдул три стакана чаю и сожрал не меньше половины выставленных Эльвирой пирожных. При этом я, не позволяя женщинам взять контроль над беседой, стрекотал сорокой радостной на тему продажи машины, договора аренды, перспективной работы и (вот тут сам черт дернул меня за язык) моих хороших отношений с иностранными арендаторами.

Дело закончилось тем, что Эльвира отправилась восвояси, будучи уже совсем в негативе от общения со мной, Таня заявила, что я излишне самоуверен и нагл. Это не помешало мне закончить вечер на мажорной ноте, напротив — свою самоуверенность и наглость я с удовольствием в очередной раз доказал Татьяне. Уже будучи в постели.

Тревога Бэрримора стала мне хорошо понятна, когда я свернул с шоссе и подъехал к даче. Сегодня, как и в субботу, здесь устроили пикет. Только сейчас все было более жестко и куда менее приятно. Если в субботу рулить процессом пришли два юноши с горящими взорами и сумели собрать два десятка праздных зевак и дачников-пенсионеров, то сейчас здесь собрались хмурые крепкие мужчины, разминающие мышцы и хрустящие костяшками пальцев, не очень похожие на прихожан евангелической церкви. Мужчин этих было поболе тогдашних ораторов — человек семь или восемь. Их обществу были рады активисты «конкурирующей фирмы» из ДК Островского, числом, наверное, почти в тридцать затылков. Девушек среди них я насчитал немного — в основном тут кучковались крепкие ребята наподобие Павла. Он тоже был здесь. Впрочем, я приметил и Эльвиру. За сборищем наблюдали служители порядка, припарковавшиеся в микроавтобусе в относительном отдалении от дачного забора.

Один из «наших» сектантов, вооруженный мегафоном, громко и уверенно обличал «самозванцев», «волков в овечьих шкурах» и «перерожденцев», которыми он полагал сектантов «залетных». Как мне стало понятно, едва ли не более всего «наши» были возмущены именно чрезвычайно похожим названием, которым именовали себя американцы.

Хрип и вой мегафона разносился над поселком, отражался от фасадов дачных домиков и от стволов многочисленных деревьев. Многократное эхо, лишь чуть уступающее городскому, звонко реверберировало и этим подчеркивало торжественность ситуации.

Дачники из числа тех, которым не нужно было бежать в этот понедельник на работу, кучковались поодаль, сторонясь как пикетчиков, так и стражей порядка. Этих целеустремленных личностей они боялись — наши молодые защитники православной веры были, разумеется, намного ближе им и понятнее. Лидия Степановна тоже была среди этой малочисленной группы, озадаченная и грустная. Я подошел к ней:

— Скажите честно, Лидия Степановна, кому вы звонили на прошлой неделе?

Она шальными глазами зыркнула в мою сторону.

— В антисектантский комитет, наверное? Кто же подсказал-то? — я продолжал вопрошать.

— Это Георгий Чингизович звонил, — послышался надтреснутый голос, принадлежащий тощему деду в тельняшке и бейсболке с надписью «Thai trannies». — Хозяин магазина, во-он того.

Я даже почесал лоб. Какого черта, интересно, этому Семужному понадобилось заниматься подобной ерундой? Человек он деловой, раз лавочку держит, какое ему дело до каких-то межконфессиональных дрязг? Или он побоялся, что воинствующие христиане, как ярые противники курения и пьянства, примутся лишать его потенциальных покупателей?

Вздорная теория, но больше, чем ничего. Пикет между тем продолжался, и конца-краю ему не было видно. Миссионеры, видимо, сочли за лучшее благоразумно отсидеться в доме, несмотря на отдельные призывы «выйти и показаться». Я бы на их месте тоже пятьдесят раз подумал, прежде чем согласиться с предложением. Хотя нет, я бы точно отказался.

— Ну вот, теперь из-за этого лавочника никому тут жизни не будет, — проворчал я и побрел к машине. Делать мне тут было нечего, а если кто вдруг во всеуслышание скажет, что я — хозяин дома, так ведь и побить могут — под горячую руку нет резона попадаться!

Не успел я забраться в машину, как запел мобильник. Звонил как раз Бэрримор.

— Энди (так он меня повадился называть), будь добр, узнай, пожалуйста, нет ли для нас корреспонденции. Мы ждем срочное сообщение, а пост-офис у вас почему-то не работал даже в субботу. Пытаюсь до них дозвониться, а они как-то уж очень невежливо отвечают, что не будут проверять ящик. Удивительно!

Я не стал уточнять насчет того, какого рода должно быть сообщение, чтобы о нем известили по запросу получателя; более того, я был уверен, что и у них в Штатах почта вовсе не обязана искать простое письмо, пришедшее на номер «бокса». Но в Штатах могли и не знать тонкостей между нашими разновидностями писем — простой и заказной. А вот отправитель мог бы, конечно, послать курьерской службой, странно, что он этого не сделал. Видимо, в Штатах плохо себе представляют, насколько ужасно порой работает наша традиционная почта.

Хотя именно в этот раз к работе почты претензии предъявить было трудно.

— Хорошо, Ричард. Я уточню.

— И обязательно сразу же мне позвоните, договорились?

— О'кей.

Я сунул трубку в карман. Забавный все-таки русский язык у Бэрримора. Он никак не может понять, что если уж мы с ним перешли на русское «ты», то нет смысла возвращаться к официальному обращению. Он считает иначе: пока мы с ним просто беседуем или хотя бы что-то обсуждаем, он говорит мне «ты», а стоит нашему разговору принять чуть деловой оттенок, то все — в ход уже идет «вы».

Едва я выбрался на шоссе, как сразу же обратил внимание на нескольких водителей, которые сигналили мне, корчили гримасы и делали жесты, показывая, что со мной (вернее с машиной) что-то неладное. Я включил аварийный сигнал, притормозил и выглянул.

Ну что ж, могло быть и лучше. У автомобиля неожиданно прохудилась система охлаждения двигателя, и дорогущий антифриз потек на асфальт. Я помянул добрым словом того типа, который продал мне микроавтобус и принялся устранять проблему, насколько это было возможно в моем положении. Все равно дело кончилось тем, что я буквально по нескольку метров проползал вперед, потом по получасу стоял, ждал, когда остынет мотор, чтобы, не перегреть его и не угробить окончательно. Потом мне это надоело, и я вышел на шоссе с тросом и жалобной физиономией. Так что до ближайшей мастерской я доковылял только часам к четырем дня. Там выяснилось, что неисправность в принципе не такая уж глобальная, и что лечится она быстро — час с небольшим и плюс залить новую охлаждающую жидкость. Я понял, что как минимум сегодняшнее утро и вечер пятницы проработал не на свой карман, ну а куда деваться? Впрочем, могло быть и хуже.

На почту я попал уже почти к самому закрытию конторы, то есть, без пятнадцати семь вечера. Единственная сидящая за стойкой неприступная девушка, естественно, мне тоже не стала ничего сообщать, но я так или иначе сумел растопить лед, а затем, после предъявления документа, доказывающего принадлежность абонентского ящика именно мне, я был удостоен приза в виде конверта размером чуть меньше нашего формата А4, с кучей наклеенных штатовских марок в верхнем углу. Конверт был набит какими-то бумагами или брошюрками.

— Ишь ты, чего же это вам там могли прислать? — Любопытство молоденькой почтмейстерши было совершенно естественным и непосредственным. Она даже кончик розового язычка высунула.

Я с заговорщицким видом огляделся по сторонам и громким шепотом произнес:

— Инструкции…

— Какие? — так же тихо спросила девушка.

— Скажу вам по секрету… Я — американский шпион, и моя задача — разузнать все секреты почтовой службы… Хотите, я вас завербую прямо сейчас?

Минуты две мы очень мило толковали (узнай об этом Татьяна, было бы мне на орехи), да так, что еще немного — и почтмейстершу я бы точно завербовал прямо на ее рабочем месте за стойкой, но тут открылась дверь и в контору ввалились еще трое запоздавших клиентов. Девушка демонстративно посмотрела на часы (кажется, было без уже без пяти семь), а я все же решил свалить от греха подальше. Черт, а ведь еще каких-то три-четыре года назад наверняка бы дождался, когда она с работы пойдет, и уж телефончик-то точно бы выспросил…

Взгромоздившись в кабину грузовика, я внимательно разглядел конверт. Плотный розоватый картон, по краям разноцветные полоски, американские марки (предел мечтаний для юных филателистов в годы советской власти!) Получатель — мистер Ар-Эйч Бэрримор, отправитель… Некое общество «Solgulian Science Society» из Нью-Йорка, наверняка какую-то миссионерскую литературу прислали… Я сунул письмо в темный полиэтиленовый пакет, бросил его на сиденье и повернул ключ зажигания.

Бэрримор не звонил с того самого момента, когда дал мне это небольшое поручение, и я решил, что пора самому набрать номер. Его телефон почему-то в этот час был выключен, я немного поудивлялся, но на дачу не поехал. К тому же позвонила Таня, заявившая, что сготовила ужин, да не простой, а с голубцами по ее фирменному рецепту. Я очень кстати вспомнил, что в холодильнике ждет своей неминуемой участи бутылка водки, и поэтому, сами понимаете, куда бы, кроме домашнего очага я мог бы еще направиться? Альтернатива, что называется, отсутствовала.

Видимо, я решил правильно. Но кто-то или что-то в этом мире вдруг решило, что у меня дела пошли излишне гладко. Мы с Таней собрались трапезничать с толком и расстановкой, не спеша и вкусно. Поначалу все шло гладко. Мы выпили (я даже два раза) и уничтожили по доброму голубцу за степенной беседой двух умных людей. По давней и доброй традиции при поглощении подобного ужина у нас было наложено табу на обсуждение бытовых и финансовых проблем, следовательно, время текло приятно, как холодная водочка в глотку под отличную закуску.

Не успел я поставить третью стопку на стол, как затрезвонил мобильник. Секунды две я напряженно думал, как поступить — брать трубку, или соврать потом абоненту, что телефон якобы валялся далеко от меня, и я не успел его взять? Второй вариант годился сейчас для кого угодно, кроме клиентов — я же должен думать о заработке! И кроме арендаторов… Да. Звонил как раз брат Ричард, и мне трудно было игнорировать его вызов. Но, как показало будущее, именно этим вечером следовало бы так поступить.

Бэрримору был срочно нужен я. Вернее, не я, а информация о том, что мне удалось узнать на почте.

— Да, пришел тебе конверт, — сказал я. От какого-то научного общества, если я правильно понял. Отправлено из Нью-Йорка.

— Это то, что нужно! — воскликнул Ричард. — Спасибо, Энди! Завтра, наверное, эти шумные и невоспитанные люди не будут стоять у наших ворот целый день, и я смогу съездить на почту…

— А сегодня что — они долго были?

— Представь себе, Энди, только недавно ушли. Господи Иисусе, какой вздор они несли! Как будто мы присвоили не только название их организации, но и все их заслуги. Более того, нас прямо обвинили в святотатстве!

— Вы-то ни при чем, — просто сказал я. — Это, знаете, наши журналисты нагородили какой-то чепухи, и на вас теперь многие наши конфессии смотрят как неизвестно на кого. Можете, кстати, подать в суд на автора — фамилия Чаповалов…

— Они не знают, что делают, — также просто сказал Бэрримор, очевидно, цитируя Евангелие и имея в виду фразу «не ведают, что творят», или похожую на нее. — Ну, хорошо, еще раз спасибо, храни тебя Иисус…

— Подожди, Ричард! Не надо ходить на почту, я завтра буду проезжать мимо и завезу письмо, оно у меня.

В трубке повисло странное молчание.

— Энди, повторите, пожалуйста, что вы сейчас сказали!

— Я сказал, что письмо у меня, и я завтра сам могу привезти его вам!

— Но зачем вы его забрали себе?! — с непонятным негодованием рявкнул Бэрримор.

Подумав, что у моего американского почти приятеля начался легкий приступ паранойи, я терпеливо разъяснил:

— Мне его просто выдали на руки! Получателю было бы глупо интересоваться, пришла ли почта, а потом отказаться ее брать. Сами-то подумайте, каким бы идиотом я выглядел, если бы просто спросил, есть ли почта, а когда мне сказали, что есть, то развернулся бы и ушел, не взяв ее.

— Наверное, вы совершенно правы, Энди… Послушайте, привезите мне это письмо прямо сейчас! Мне это крайне необходимо! Раз уж так получилось, что оно оказалось у вас, пусть оно окажется и у меня сегодня. Разумеется, я вам оплачу ваши расходы.

Ну что ж, с этого и надо было начинать. С оплаты расходов.

— Нет проблем, Ричард. Сейчас я приеду.

— Я буду очень вам признателен и благодарен. Слава Иисусу!

Довольно обидно было прерывать хороший ужин, но мне очень хотелось продолжать поддерживать хорошие отношения с арендаторами. А за компенсацию расходов можно было и прогнуться. Татьяна, внимательно слушавшая наш разговор, только вздохнула:

— Нашел себе занятие.

— Я всегда говорил, что у меня активная жизненная позиция, — я улыбнулся Тане, засовывая ноги в обувь. — Думаю, что я скоро вернусь.

— Позвони с дороги, я погрею тебе остатки.

— Это уж обязательно, — согласился я.

Моя «тойота» стояла на огороженном участке пустыря, там, где жильцы нашего дома и соседнего с ним устроили стихийную парковку. Про то, как мы отвоевывали территорию у бабушек (которым пустырь был вовсе не нужен, но они его называли «газоном» и «детской площадкой»), про ночные дежурства (когда прослышали, что собаководы договорились прокалывать шины всем авто, стоящим на местах, якобы исконно предназначенных для выгула ихних псов), да и вообще про нравы современных городских жителей можно было снимать психологический триллер. Со сценами почти расовой неприязни со стороны владельцев легковушек к владельцам коммерческого транспорта (ибо сам через это проходил, еще недавно пытаясь воткнуть своего «жигуленка» между «газелью» и «кантером»).

С сожалением посмотрев на машину, я направился к остановке маршрутных такси — вечером после трех рюмок водки рвануть за рулем до Шатунихи мог только сумасшедший… Там, на выезде-въезде проверки на дорогах шли постоянно.

Размышляя о вкусных и полезных вещах, я добрался до Шатунихи не слишком скоро, да и темнота уже сгустилась. От остановки до дачи идти всего минут пять. Можно было уже набирать номер Бэрримора, но особого смысла в этом я не видел: можно же позвонить, нажав кнопку у калитки…

Калитка и ворота дачного участка были погружены в полумрак, только еле заметно мерцала металлическая вывеска. Участок освещала мощная лампа, приделанная над крыльцом, но наружная часть знакомого забора так и оставалась неосвещенной. Под ногами хрустели пластиковые стаканчики и всякие вилочки — наверное, пикетчики насвинили, даром что евангелисты.

Хруст был уж очень сильным и резким, едва ли только я один мог такой издавать, даже если бы плясал возле уличной забегаловки. Я резко обернулся, и только давнишний опыт позволил избежать чьего-то кулака, летящего мне то ли в ухо, то ли в скулу.

Я сделал нырок в сторону, уходя от прямого столкновения, а потом вскочил и попытался в свою очередь ударить нападающего. В общем, мне это удалось. Я даже чуть было его не свалил, подставив подножку. Темный мужской силуэт отскочил на три-четыре шага и с рычанием вновь бросился на меня.

Но теперь он уже не мог застать меня врасплох. Да и боец он был так себе. Нет, конечно, молотил воздух он не хуже «Черной акулы», и злости у него было хоть отбавляй, но вот справиться со мной ему никак не удавалось, несмотря даже на то, что я давно не поддерживал форму. Я опять увернулся от его броска, в котором нападавший попытался выхватить у меня пакет. То ли на дозу ему было нужно, то ли просто кулаки зачесались… Ну неужели нельзя понять, что надо пойти и поискать более спокойную жертву?! Я запихнул пакет под куртку, чтобы освободить обе руки. Раз! Хорошенько наподдав правой в скулу и добавив левой в нижнюю челюсть, а затем с разбега пнув в бедро, я наконец свалил этого недоноска, а сам подскочил к калитке и попытался нажать кнопку, которую недавно приделывал трудолюбивый таджик.

Кнопки не было. Вместо нее палец уперся в обрывок провода. Наверное, пикетчики, увидев, что на них никто не обращает особого внимания, со злости вывели звонок из строя. А калитка была заперта изнутри — в этом я убедился, тщетно крутя круглую ручку. Я успел пару раз долбануть ногой в железную дверь, а затем снова пришлось отбиваться от атакующего гоблина. Я пропустил два полновесных удара по физиономии и понял, что гоблин-то, оказывается, не так уж плох в уличной драке. Ладно, мы ж тоже не пальцем деланы! Мне удалось влепить прямым в центр хари — скорее всего, я расквасил нападавшему нос. Следом можно было сделать хук слева, чтобы ошеломить ненадолго, а затем свалить на землю и обработать окончательно, как и полагается поступать со всякой сволочью, которая налетает на вас в темных переулках с целью завладеть вашим имуществом.

Но я чуть промедлил, и гоблин сумел отскочить. Втянув с хлюпаньем сопли, он выхватил из кармана что-то неприятно щелкнувшее. Э нет! Так мы не договаривались!

Хорошо, что кладка забора мне хорошо знакома. Хватило двух секунд, чтобы я забрался на него, точнее — взлетел, точно ставя ноги на едва заметные кирпичные выступы. Верх забора был утыкан стальными пиками, и я пожелал, чтобы гоблин напоролся на них яйцами, если у него хватит дури, чтобы последовать за мной.

Дури у него хватило. Но и ловкости — тоже. Издавая утробные звуки джунглей, гоблин взобрался на забор (теперь его хорошо было видно в свете ламп, освещающих фасад и участок), спрыгнул вниз и рванул прямо к дому, словно пытаясь отрезать мне путь к крыльцу. Надо было мне сразу бежать туда, но я промедлил, и теперь продолжение схватки становилось неизбежным. Только теперь гоблин был вооружен ножом (это я хорошо видел), но и мне повезло поднять брошенную на землю штыковую лопату (интересно, какого черта она тут валяется — огород, что ли они взялись копать?) Лопата меня выручила. Во-первых, ближний бой уркаган с ножом уже не мог мне навязать. Во-вторых, со своим умением драться кольями я получил приличное преимущество, которое вознамерился было уже доказать.

Ну точно гоблин! Свет лампы выхватил угловатую рожу с тонкогубым, кривящимся от злобы ртом и коротко стриженую башку с торчащими острыми ушами. Шея длинная, лапы как коряги. Только одет в спортивный костюм — единственное отличие от мифологического персонажа. Гоблин бешено зыркнул по сторонам белыми от злобы глазами, вдруг сорвался куда-то к стенке сарая, и мигом вернулся с вилами, которыми можно не только грузить сено, но и перекапывать огород. А наипаче — протыкать брюхо противникам.

Мы скрестили оружие. Раз, другой. Тишину дачного участка раскололи грохот и звон металла. На этот звук из дома выбежали арендаторы — все трое. И — надо отдать им должное — сразу же оценили обстановку и громко потребовали от постороннего бросить вилы и прекратить сопротивление.

Гоблин, шмыгая разбитым носом, посмотрел на моих союзников. Если Дэвид Старлинг вряд ли мог сойти за серьезного противника, то сестра Кэсси с каминной кочергой наперевес уже должна была показаться темой для размышления. А Ричард Бэрримор с топориком мог стать вообще веской причиной для прекращения драки. Нападавший бросил вилы на землю. И тут, заметив, что я уже спокойно опустил лопату к ноге, с ревом бросился на меня и сбил с ног. При этом он подхватил с земли пакет, выпавший у меня из-под куртки, видимо в тот момент, пока мы бились на сельскохозяйственных орудиях. Затем кинулся к забору в надежде уйти тем же путем, каким пришел.

Но длинноногий Бэрримор оказался чертовски расторопным. В три прыжка он подскочил к забору, крепко ухватил злоумышленника за ногу и рванул на себя.

«А-а-а, с-сука!» — заорал гоблин, вцепившись в стальные пики наверху. Свободной ногой он попытался лягнуть американца в лицо, но тут подбежал я и вцепился негодяю во вторую ногу. Сопротивляться двум отнюдь не хлипким мужикам было весьма трудно, гоблин с диким воплем разжал пальцы и тяжелым кулем свалился вниз, заставив нас обоих потерять равновесие.

Я, конечно, был на ногах меньше чем через секунду. Бэрримор — тоже. Его коллеги и единоверцы уже бежали к нам, но вскочивший гоблин кинулся на нас, намереваясь прорваться. Куда там! Мы с братом Ричардом синхронно схватили его за плечи и с размаху придавили к стене забора. Гоблин жалобно засипел, взмахнул руками и стек по кирпичной кладке вниз.

Подбежали Старлинг и Роузволл, а гоблин даже и не думал вставать. Здорово же он долбанулся!

— Вставай, ты! — обратился к нему я.

Злоумышленник не шелохнулся. Что-то, кажется, пошло не так.

— Turn the light on! — крикнул Бэрримор Старлингу, наклоняясь к лежащему. — Включи свет!

— Be careful! — предостерегла его Кэсси, увидев, что Ричард нагнулся излишне низко и даже встал на одно колено. Да, действительно, что-то пошло совсем не так.

Подбежал Дэвид с большим цилиндрическим фонарем в руке. Он направил луч света на лицо гоблина, и мы увидели страшную рожу с оскаленными щербатыми зубами, окровавленной верхней губой и остекленевшим взглядом, направленным в нашу сторону.

— He's dead, — прошептал Дэвид.

Вот это был, конечно, номер — шел трамвай, десятый помер… Гоблин действительно скончался. Бэрримор и я переглянулись и поняли друг друга без слов. Мы с ним только что на пару совершили убийство по неосторожности. Этот человек первым напал на меня, угрожал мне ножом и вилами, проник на частную территорию, но мы случайно помогли ему отправиться на тот свет. Когда мы его толкнули, гоблин с размаху приложился спиной и затылком к забору. Сам по себе удар оказался не таким уж сильным, но на нашу беду, примерно на уровне глаз из стены торчал отрезок тонкой стальной арматуры, не слишком длинный — пяти сантиметров даже не было, наверное. Штырь как в масло вошел гоблину в основание черепа, сразу над верхним шейным позвонком — очень даже веская причина для моментальной смерти.

— В Техасе, — пробормотал брат Ричард, — собственник имеет полный закон и право уничтожить тот, кто нарушает в его частное владение.

— Это в Техасе, — тихо сказал брат Дэвид. — В Нью-Йорке у собственника нет такого права.

— В России — тем более, — просипел я. — Мы здорово влипли.

— Влипли? — не понял Бэрримор. Я объяснил, что это значит. Старлинг наконец догадался выключить фонарик, но кошмарная физиономия мертвеца по-прежнему стояла у меня перед глазами.

— Требуется вызывать полицию? — ни к кому не обращаясь, произнес Старлинг. Мисс Роузволл издала протестующий звук. Бэрримор повернулся к ней, потом — ко мне.

— Я не думаю, что нам нужно вызывать полицию, — произнес он.

И я был с ним совершенно согласен.

— Давайте пока хоть закроем его чем-нибудь, — предложил я.

— Брат Дэвид, принеси мешок из сарая, — произнес по-английски Ричард.

Старлинг колобком скатался к сараю и вернулся оттуда с серовато-белым полипропиленовым мешком. Он передал фонарь мне, а сам нагнулся к трупу и прикрыл ему лицо и часть туловища, вытянутого вдоль забора. Немного согнутые в коленях ноги, впрочем, как и откинутая в сторону дома рука торчали очень даже заметно — мешка было мало, чтобы скрыть тело полностью. Скрюченные пальцы руки в свете фонаря отливали синевой. Я пригляделся. Татуировки. Парень-то, видно, с бурным прошлым… Мисс Роузволл выразила неудовольствие. Брат Дэвид был вынужден принести еще один мешок и обрывок брезента. Этого хватило, чтобы хоть как-то замаскировать следы преступления. Правда, если разобраться, от кого? Но в те минуты мы были ошеломлены и подавлены случившимся, поэтому, возможно, и совершали не вполне объяснимые поступки.

Бэрримор предложил пройти в дом и обсудить ситуацию. Предложение было принято. Я поднял с земли валяющийся пакет с письмом и двинулся следом за моими арендаторами. По пути брат Ричард повернул выключатель на крыльце и погасил лампу, висящую на фасаде. Участок погрузился в темноту.

Мы прошли в каминную комнату и расположились вокруг стола, за которым частенько резались в покер. Сейчас нам предстояло разыграть совсем другую игру, и я уже примерно представлял себе, что это будет за «игра». Для начала я предложил выпить. Возражений не последовало. По крайней мере, Бэрримор сразу же извлек все ту же недопитую бутылку виски, и налил всем по гомеопатической дозе. Мне, принимая во внимание обстоятельства, этого было мало, и я долил сам себе как следует. То есть, примерно на две трети.

Как и следовало ожидать, в этот момент запел мой телефон. Звонила Татьяна. Как водится, она набрала мой номер как раз в тот момент, когда я подносил стакан с выпивкой ко рту. Я проглотил необходимую порцию алкоголя, перевел дыхание и взял трубку.

— Ты где там застрял? — поинтересовалась Таня.

— Где, где… Маршрутку же не дождешься… Вот, только приехал…

— У тебя все в порядке?

— Да все, что у меня может быть не в порядке? — спросил я, вытаскивая письмо из пакета.

— Ты чего там — водку пьешь?

Вот ведь нюх…

— Нет, — ответил я с чистой совестью (ибо пил виски) и уставился на конверт, который лежал у меня в пакете. Что за черт?!

— Танюха! — заорал я в трубку. — В комнате есть пакет!?

— Какой пакет?

— Ну, такой черный… Мне нужно было отвезти в Шатунихку письмо из Штатов, а я прихватил какие-то проспекты от «Ив Роше», которыми ты занимаешься! Вот только сейчас обнаружил!

Таня ойкнула.

— Поди, посмотри, где там он лежит, — сказал я.

Американцы сидели тихо. По-моему, они уже все поняли. Поняли, что по дурацкой ошибке я привез им совсем другое письмо. Которое здесь было никому не нужно, и из-за которого по-дурацки погиб человек, пусть даже и гопник.

Таня что-то уж очень долго искала письмо. Я посмотрел на полиэтиленовый пакет. Ну да, точно такой же, с каким я ездил на почту. Самый обычный, черно-серый, с золотистыми полосками. В каждом ларьке такие по пятаку продают… А Татьяна, видно, сегодня же получила по почте корреспонденцию от «Ив Роше» и бросила ее в точно такой же пакет, какой валялся у меня в кабине. Провалиться! Понедельник, похоже удался на все сто.

— Слышишь, Андрей? — раздалось в трубке. — Я что-то найти его не могу…

Если Таня за годы совместной жизни научилась по голосу в трубке определять количество выпитого мною в гостях, то я тоже понимаю некоторые нюансы ее тона. Что-то сейчас в ее тоне было не так. Нет, не то что бы она врала, или юлила. Скорее, я ощущал некоторую подавленность. Словно бы она хотела сделать как лучше, но почему-то была не в состоянии. Как будто ей что-то мешало.

Этому было простое объяснение — засунула письмо куда-нибудь или выкинула. А что — взяла и запихнула по ошибке в мусорное ведро. За Татьяной подобное водится…

— Выбросила, что ли?

— Не знаю… Наверное, — печально протянула Таня. Мне стало ее жалко.

— Ладно. Потом поговорим, поищем. Сейчас пока все, я тут попробую решить вопрос, как мне домой приехать. Такое ощущение, что маршрутки уже не ходят…

И это было совершенно верно — после десяти вечера из пригорода выехать просто невозможно. Впрочем, в пригород тоже. И то правда — зачем куда-то в такое время таскаться простым законопослушным гражданам?

«Простые законопослушные граждане» — один российский и три американских — тем временем решали вопрос о серьезном нарушении закона. Предложение вызвать полицию больше не обсуждалось — оно было отметено еще до начала обсуждения. Евангелисты здраво рассудили, что гнавшийся за мной злоумышленник — без всякого сомнения преступник, а значит, он получил по заслугам. И обратись мы в полицию, то сразу же станем такими же преступниками, если не хуже. Дело кончится тем, что меня отдадут под суд (и хорошо, если я получу только условный срок), а Бэрримора в лучшем случае выдворят из России, чего, по его словам, ну никак нельзя допустить. Иначе у него рухнет карьера, и ему останется разве что покупать дешевый грузовик и подобно мне возить всякую мелочь по зимникам Северных территорий. Я подумал, что это не такая уж страшная участь, но не стал говорить этого вслух.

Поскольку общая часть была обсуждена быстро, мы перешли к частностям. Выход из положения был предложен, но такой, что мне пришлось налить еще полстакана. Мирные евангелисты всерьез начали обсуждать возможность захоронения тела прямо на участке, но против этого категорически воспротивился я. Бэрримор несколько цинично осведомился, не предлагаю ли я сжечь бедолагу прямо здесь в камине, но я сказал, что меня и это не устраивает. И расчленять его с тем, чтобы вывалить в туалет, я тоже не позволю. То есть, сказал я, надо вообще убрать труп с участка.

Американцы согласились, сказав, что вполне меня понимают. Но как я себе это представляю? Бэрримор опередил меня, вспомнив про стоящий в гараже белый «фокус». Дальнейшая дискуссия была на этом прекращена, и заговорщики без лишних слов начали собираться.

Я заявил, что мне просто необходимо выкурить сигарету — наверняка у нас есть минут пять. Арендаторы были не против. К тому же брат Ричард решил еще раз внимательно осмотреть труп, брат Дэвид тоже отлучился на пару минут, а Мисс Роузволл скрылась в гараже.

Гараж был устроен еще покойным адмиралом по обычному способу, распространенному на пригородных дачах и в частном секторе. На участке ставится железный бокс одним проемом впритык к забору, в котором намечается разрыв для створок, служащих въезду и выезду автомобиля (адмирал ездил на собственной «Волге»). Второй проем с дверью выходит непосредственно на территорию участка. Вероятно, в Штатах гаражи проектируют несколько иначе, так как миссионеров это сооружение удивило едва ли не больше, чем деревянный сортир, но они все равно решили использовать его по прямому назначению.

Покуривая, я непроизвольно хлопнул себя по карману в поисках телефона, и сообразил, что оставил трубку где-то в комнате. Выбросив сигарету, я вернулся в дом, зажег свет и глянул на стол. Только виски… Ага, вот мобильник на каминной полке, рядом со знакомой уже Библией… Хотя нет, какая же это Библия…

Не удержавшись, я взял книгу с полки и посмотрел на нее. Вместо креста на обложке был вытиснен странный знак: треугольник, вписанный в две концентрические окружности. Подобные изображения были на обложках брошюрок у девушек-лемуриек, пытавшихся когда-то охмурить Таньку.

Я наугад открыл несколько страниц: «путь света, познание истины, время прояснения» — в общем, как обычно в подобной литературе… Книга была на английском. На очень архаичном английском, если я что-то в этом понимаю. Я перелистал несколько страниц и задержался на заголовке, звучащем как «Precession for the novice». Прецессия для чего-то… или кого-то… «Положение инициатора и инициируемого определяется ситуацией, от кого и к кому переходит инициация — от мужчины женщине или наоборот, а равно и соотношением планет на момент прецессии инициируемого. Например, если Марс находится под углом 90° по отношению к Сатурну, то инициирующий мужчина должен находиться сверху при первой фазе». Это что — учебник по сексуальной астрологии?.. Я перешел к титульному листу и даже поморщился: на странице изображался типичный бес: козлиная морда с рогами, человечий торс и пентаграмма у скрещенных ног. Пентаграмма, правда, не сатанинская, а «правильная», устойчивая — с одним лучом, направленным вверх, как на государственных символах — советских или американских. Какие-то слова на лентах, возможно, на латыни. «Solve» и «coagula». Может, и на другом языке, не знаю точно. Если не ошибаюсь, первое из них по-английски вроде означает «решить».

И еще один символ. В книге закладкой лежал сложенный вчетверо лист писчей бумаги, на котором кто-то делал пробные оттиски некой печати с логотипом. Логотип выглядел так, что вряд ли его (по крайней мере в нашей стране) одобрили бы к публичному применению: рунические буквы «S», точно такие же, как на петлицах у недоброй памяти некоторых германских военнослужащих сороковых годов прошлого века. Только у эсэсовцев были две буквы-молнии, а здесь — три…

С улицы послышался легкий гомон, донеслись приближающиеся шаги. Я положил книгу обратно на полку, взял телефон и, погасив свет, подбежал к собравшимся у забора Бэрримору и Старлингу.

Мы втроем кое-как завернули труп в мешки и брезент, туго обмотав получившийся тюк веревкой. Тело злоумышленника было положено в багажник «форда», и менее чем через пять минут наша компания заговорщиков выехала с участка.

За рулем находилась Кэсси, рядом в ней сидел Бэрримор. Мы с братом Дэвидом расположились на заднем сиденье. Поездкой все же руководил я — мне были хорошо знакомы здешние места, и кому как не мне предстояло выбрать пункт конечного упокоения для парня, чье имя мне не было известно, и которое, если честно, я и знать-то совсем не хотел.

…Красно-синие вспышки, как правило, всегда настигают вас именно в тот момент, когда они ну совсем не к месту: экипаж ДПС появился, словно из преисподней на лыжах. Автомобиль с «люстрой» поравнялся с «фордом», и оттуда прозвучал хриплый голос, усиленный аппаратурой: «сто двадцать четыре, примите вправо и остановитесь!»

Ну и понедельничек!..

— Что я должна делать? — спросила Кэсси по-русски.

— Остановиться, — сказал я по-английски. — Убежать вы не сможете. Они вас догонят. Попробуйте поговорить с ними. Покажите документы. Думаю, что мы их не интересуем. Они ищут пьяных.

Инструкция, которую я выложил самым спокойным тоном, была принята к исполнению. У меня, конечно, кошки скребли в желудке, когда из остановившейся чуть впереди «Лады» к нам вразвалочку пошел человек в форме.

— Здравствуйте, сержант ДПС бу-бу-бу, бу-бу-бу, ваши документы!

— Доброй ночь, сарджент, — промурлыкала Кэсси, подавая пачку бумаг — как я понял, свое международное удостоверение, доверенность на автомобиль и страховку.

— «Кассандра Эф Розевалл», — несколько ошарашенно прочел вслух сержант. — Это вы?

— Моя фамилия Роузволл, сэр, — пропела Кэсси. — Я гражданка Соединенных Штатов Америки, а это мои коллеги, сотрудники религиозной миссии…

Фраза была тяжеловата для Кэсси, но женщина произнесла ее практически без заминок. И вообще держалась молодцом, надо отдать ей должное. Гаишник посветил фонарем в салон, решив посмотреть на коллег. Старлинг степенно перебирал четки (уж не знаю, откуда он их вытащил — ни разу их у него не видел), Бэрримор прижимал левой рукой к груди Библию, а в правой держал заготовленный паспорт с орланом и звездой на обложке. Только у меня в руках ничего не было. Луч фонарика светил мне прямо в лицо секунды три — наверное, сержант решил, что я не особенно похож на американского религиозного деятеля.

— … Откройте багажник, — прозвучало суровое распоряжение.

— Но, офицер… — начала Кэсси.

— Прошу вас выйти и открыть багажник, — жестким тоном продолжил сержант.

— What the matter? Это что, досмотр? — рискнул задать я вопрос с акцентом. — Вы должны пригласить понятых…

Из «Лады» вышли два стража порядка. Один из них держал в руках автомат.

— У нас есть ориентировка — белый «форд», который был угнан и использовался при ограблении… Выйдите и откройте багажник, в противном случае мы будем вынуждены взломать его самостоятельно!

— Вы не иметь право…

— Ломайте, — послышалась команда.

Сзади раздался железный треск и приглушенные возгласы — видимо, стражи порядка увидели то, что лежало в багажнике.

— Вызывайте оперативную группу, — донеслось снаружи. — У нас группа подозрительных лиц с трупом в багажнике!..

…Нет-нет! Весь этот обмен репликами промелькнул всего лишь в моем воображении, также как и взлом багажника. На самом деле сержант вернул документы мисс Роузволл, пожелал счастливого пути и посоветовал соблюдать осторожность в темное время суток.

После чего отчалил. Брат Дэвид с шумом перевел дыхание. Брат Ричард помянул «Джизэса Крайста». Сестра Кэсси по-прежнему держалась отлично. Железная леди!

— Поехали, — сказал я.

Минут через пять я увидел знакомый ложок, с протекающей по его дну речушкой под названием Турлак, впадающей в Чаус. Там иногда возвращающиеся в город дачники устраивали помывки своих машин в надежде сэкономить на мойке, но местные из расположенной неподалеку деревни с тем же названием, что и у речки, скоро просекли это дело и принялись отжимать деньги якобы за загрязнение окружающей среды. Тем, кто отказывался платить, могли запросто выхлестать лобовое стекло. Турлак вообще прослыл не самым спокойным местом на этой трассе. У меня был один знакомый, выходец оттуда, так он рассказывал — у них там почти на полном серьезе считается, что если мужчина лет до тридцати умудрился не попасть на зону, так он вроде бы и не совсем мужчина даже…

Фары выхватывали причудливо извивающиеся, словно кишки, петли кривой грунтовки, тянущейся вдоль речки по направлению к деревне. Это была не основная дорога, по которой с шоссе можно было попасть в Турлак, но нам сейчас была нужна именно эта. По моей команде Кэсси остановила машину, заглушила двигатель и погасила фары. Я прислушался, высунув голову в окно. Над Западной Сибирью стояла гробовая тишина и кромешная тьма.

— Дэвид, пошли со мной, — сказал я, — фонарь не забудь.

Мы со Старлингом вышли из автомобиля и прошли метров десять к речке. Ага, вот тут эта расселина, куда иногда бросают мусор. С дороги ее совсем не видно, а то давно бы уже превратили в свалку. При свете фонаря она казалась почти бездонной, но я помнил, что в прошлом году здесь было по меньшей мере два метра глубины. Надо думать, за такой короткий срок тут не должно было что-либо сильно измениться.

— Сюда, — сказал я только.

Брат Дэвид прекрасно понял меня, и мы вернулись к машине за Бэрримором и трупом. Втроем мы выволокли тело гоблина из багажника, подтащили его к яме и, распеленав, сбросили на дно. Но предварительно я кинул в расселину принадлежавший злоумышленнику ножик — небольшую бандитскую «выкидуху». Я сложил ее, постаравшись не оставить свои отпечатки, чтобы чего доброго, не навела на мой след. Затем из багажника были вытащены две лопаты…

Когда мы выехали обратно на шоссе, я включил телефон, который до этого момента держал выключенным — чтоб не отвлек в неподходящий момент. Татьяна позвонила в этот же миг, словно почувствовала.

— Андрей, ты куда пропал? — с тревогой заговорила она. — Первый час ночи!

— Пытаюсь поймать такси, — изобразив тоску, соврал я. — Вообще ни одной машины нет.

— Ты будь осторожнее, ночью-то на дороге! Мало ли какие уроды могут там быть… Может, заночуешь на даче, ведь не выгонят же тебя?

— Может быть… Я позвоню, если что минут через двадцать.

— Давай, жду. Позвони в любом случае.

Ночевать на даче мне совершенно не хотелось. Пусть мне эти евангелисты и казались людьми неплохими, да сегодня вечером я еще оказался «повязанным» с ними, но они были для меня уж очень чужими. Поэтому я попросил Кэсси довезти меня до дома, будучи уверенным в том, что она не откажет. Никаких проблем, сказала она. Только Бэрримор и Старлинг потребовали, чтобы их завезли по пути в Шатуниху. Кроме всего прочего, есть смысл в том, чтобы хотя бы в первом приближении, прямо сейчас, не дожидаясь утра, привести в порядок злополучное место возле забора. Мешки, брезент и веревку, которые выполнили свое жуткое предназначение, миссионеры тоже захватили с собой, как я понял по их репликам, для скорейшей утилизации.

Сестра Кэсси, в которой я видел своего рода «настоятельницу» миссии, не погнушалась высадить у ворот дома обоих мужчин-арендаторов, а сама погнала машину в сторону города. Мне страшно хотелось курить, но я даже не пытался спрашивать разрешения. Наступила реакция — меня стало трясти и поташнивать. Хорошо хоть, что мне в жизни уже «повезло» иметь дело с покойниками, а то еще неизвестно, как бы я справился!

Но каким же настырным был этот покойник! Любой другой мелкий шпанец всяко должен был отстать, столкнувшись с адекватным отпором… Или этот тип имел определенную цель? Явный деклассированный элемент, бывший сиделец, урка мелкого пошиба — ну какая могла быть у него цель, кроме как отжать бумажник и телефон у припозднившегося прохожего? Так какого же лешего он едва ли не с самого начала пытался выхватить у меня пакет с письмом? Случайно ли? Ну уж не телепатом ведь он был и не провидцем, сумевшим разглядеть сквозь непрозрачный полиэтилен конверт с… С чем? Да с Танькиными же каталогами! Тьфу, чушь какая! Трудно даже вообразить, что кто-то (кто?! не Татьяна же!!) узнал о том, что я собираюсь отвезти письмо из Нью-Йорка моим арендаторам! Не сами же они наняли этого отморозка, чтобы он отобрал письмо у самых дверей и вручил его самолично через пару минут!

Я даже хихикнул, и меня передернуло. Вот ведь нервы!

— What's wrong? — донеслось с водительского места.

— It's alright, — ответил я.

Сестра Кэсси не преминула поинтересоваться, не нашла ли моя жена пакет, пока мы ездили прятать улики? Нет проблем — я набрал номер, и Таня жалобно сообщила, что пакет действительно запропастился неизвестно куда. Эту информацию я передал Кэсси, разумеется, без интонации, в которой по-прежнему слышал фальшь…

Добрались мы быстро — заполночь машин на городских улицах мало, да и водит мисс Роузволл очень даже неплохо. Но времени было уже прилично, я чувствовал, что завтра работать буду не в состоянии, а потому отправил своему заказчику СМС с просьбой отменить возможную утреннюю поездку. Я написал, что у меня проблема с машиной — так подрядчики-водители частенько врут работодателям в случае форс-мажора или алкогольного отравления. И тут же получил ответ — ничего страшного, информация принята.

Мы въехали во двор дома, и Кэсси остановила «форд» возле моей «тойоты».

— Думаю, мы сделали все правильно, — произнес я по-английски, скорее всего, лишь для того, чтобы хоть что-то сказать. Просто так бросать «до свидания» было неловко.

— Я в этом тоже уверена, — с готовностью согласилась Роузволл. — Поступить иначе было невозможно.

— Да, — сказал я, открывая дверь. Большое спасибо за все. До свидания… Кэсси.

Она повернулась назад и странно улыбалась. В полумраке ее лицо выглядело очень даже привлекательным. Да ведь ей от силы лет двадцать семь, — вдруг ни с того ни с сего пришло мне в голову.

— Бай, Энди, — просто и коротко сказала «настоятельница».

— …Вот, а потом твои американцы будут заявлять, что за ними, бедными, идет охота по всему свету, и так далее и тому подобное, — закончил свою тираду Павел.

Я с наслаждением отхлебнул из кружки. Пиво было так себе, но, по крайней мере, свежее и холодное. Хорошо бы еще закурить, но пока не будем задымлять некурящих. Пусть лучше поподробнее расскажет о своих подозрениях. Конечно, критику чужих верований я уже и раньше слышал, да и не один раз…

— Возможно, ты прав. Но мне кажется, они действительно кого-то опасаются, — сказал я на всякий случай.

— Кого? — быстро спросил Павел.

— Не вас, — заверил я. — Вы, как и православный антисектантский комитет, для них, как я понял, не более чем досадная помеха.

Павел даже поморщился.

— Они тебе не рассказывали, где и каким образом вербуют себе прихожан?

— Нет. Кстати, я ни одного прихожанина у них ни разу не видел. И вообще, они больше похожи на очень демократичный монастырь из трех человек, причем разнополый… — Я замолчал, задумавшись: может, эти трое действительно никакие не христиане, а просто дауншифтеры из Штатов, своего рода шведская семья или что-то в этом роде… Имеют какую-то ренту, работать не хотят, вот и махнули в Сибирь, ловить экзотику… Поживут здесь, пока уши не отморозят, потом переместятся куда-нибудь в Микронезию отогреваться…

— Какой там монастырь, — махнул ладонью Павел.

— Тогда кто они, по-твоему?

— Ты будешь смеяться, но они могут оказаться достаточно темными культистами. Я даже не исключаю ересь с сатанинским уклоном. От церкви ЛаВэя в последние годы столько различных ответвлений откололось…

— ЛаВэй — это главный сатанист всех времен и народов?

— Вроде того. Считается основателем и верховным жрецом церкви сатаны. Но, на мой взгляд, сатанисты существовали еще задолго до него, просто ЛаВэй оседлал эту религию, сделал ее своей фирмой, что ли… Ну, не в нем дело.

— Но как сатанисты могут выдавать себя за христиан? Сатана вроде же боится бога? Да и символика, сам понимаешь, у них уж очень разная.

— Ты поменьше читай агитки православных дьяконов, — Столяров опять поморщился. — Убежденный сатанист и в храм войдет, и на икону перекрестится — ничего ему не будет. Если он не одержимый, конечно. Но одержимому среди серьезных сатанистов и так не место.

— Кстати, православные дьяконы очень многие объекты поклонения причисляют к сатанообразным. Кришну того же взять. Я уж не говорю про тех клоунов, которые себя иисусами самопровозглашают.

— Как христианин, в данном случае я абсолютно согласен с православными дьяконами, — по всей видимости, искренне, заявил Павел.

Я снова приложился к кружке. Разговор наш, конечно, был небезынтересным, но несколько бестолковым. Столяров явно ходил вокруг да около, не рискуя мне сообщать всю информацию.

— Откуда у тебя информация, что американские миссионеры поклоняются сатане? — спросил я прямо.

— Слышал такое название «солгулианцы»?

— Первый раз слышу, — сказал я, но через полсекунды сообразил, что это слово мне в некоторой степени знакомо.

— Это как раз касается ересей сатанизма. Впрочем, не только. Про тамплиеров слышал?

— Про тамплиеров сейчас все хорошо знают. По фильму «Код да Винчи» в основном. Но что общего между крестоносцами и слугами дьявола на чертовой мельнице?

Павел заказал себе большой стакан пепси, а это, видимо, значило, что он решил-таки мне выложить немало интересного. Я приготовился слушать.

— Историю ордена тамплиеров я знаю плохо, поэтому не буду на ней останавливаться. Когда их начали громить и арестовывать, инквизиторы предъявили рыцарям массу обвинений, естественно, смехотворных. Вроде поклонения черным котам, смоленым веревкам и сушеным человеческим головам. Но эти обвинения, по крайней мере, исторически зафиксированы.

В некоторых публикациях говорилось, что тамплиеры обвинялись еще и в поклонении демону по имени Бафомет. Подобного обвинения в реальной истории не было. Мнимую ересь тамплиеров выдумали историки, а затем подхватили журналисты. Зачем это было сделано — вопрос, конечно, интересный.

Церковь сатаны, как известно, имеет своим символом козлиную морду, вписанную в перевернутую двумя лучами вверх пентаграмму. Этого козла в древности называли как угодно, но только не Бафомет. Сравнительно недавно, в восьмидесятые, церковь сатаны закрепила за собой этот символ в качестве товарного знака. Кстати, многим последователям ЛаВэя не нравилась коммерциализация их культа, но про это я тоже не так много знаю, чтобы уверенно всё рассказывать.

Я знаю другие вещи. До того, как стать символом сатанистов, Бафомет изображался с правильной пентаграммой и без букв еврейского алфавита. И вроде как дистанцировался от сатаны. Конечно, хрен редьки не слаще, демон все равно остается демоном. Хотя в древности Бафомет не выглядел как козел — его впервые изобразил таким Элифас Леви, французский мистик и мракобес девятнадцатого века. Но вот что интересно — на теле у изображенного демона, или просто где-нибудь рядом с ним как правило писали девиз на латинском языке: «solve et coagula», что означает «растворись и застынь».

— Слушай, а ведь я где-то видел эти слова! И притом недавно.

— А где, не помнишь? — с надеждой спросил Столяров.

— Нет, — соврал я. Сам-то я отлично помнил эту надпись в странной книге на даче.

— Жаль. Если бы знать точно, мы бы могли вывести этих американских псевдохристиан на чистую воду…

— Слушай, ты не против, если я буду курить? Уши слегка опухли. Может, сумею вспомнить.

— Да кури уж, конечно… Ну вот, если взять первые буквы слова «solve» и последние от «coagula», получим акроним «солгула». Солгулианцы — это довольно редкая и малоизученная секта. Радикальными сатанистами их, конечно, не назвать, но культ у них, мягко говоря, сомнительный.

— Но все равно — какая связь между миссионерами и тамплиерами? — спросил я, вытряхивая сигарету. — Если американцы с моей дачи не являются сатанистами в чистом виде, то кто же они тогда — потомки тех самых рыцарей? Тамплиеров ведь, насколько я знаю, истребили в хлам?

— Ошибаешься. Их орден существует до сих пор. Например, в Португалии тамплиеры были признаны невиновными, их никто не преследовал. Они сохранились в Германии, Швеции, Шотландии, еще где-то. А сейчас можно насчитать не менее сотни организаций, которые претендуют на происхождение от храмовников. Разнообразие тут огромное, есть ли в их числе истинные рыцари — неизвестно, да и разбираться, я считаю, бессмысленно. Среди них имеются так называемые «восточные тамплиеры» — это явные сатанисты, их родоначальником был еще один известный мистик — Алистер Кроули. Так вот, я слышал, что солгулианцы не именуют себя прямыми потомками и продолжателями традиций храмовников, но намекают, что традиции «восточных тамплиеров» им сравнительно близки и понятны. Правда это или нет — я тоже точно не знаю.

— А цели у них какие могут быть?

— Ну, какие цели обычно преследует глава какого-нибудь сомнительного культа? Власть, деньги и удовольствия от невоздержанного образа жизни.

Я очень хотел спросить, какие цели преследует глава церкви, куда вхож сам Павел, но вовремя прикусил язык — не тот случай. Вместо этого сказал:

— Это слишком примитивно, хотя и верно. Да и речь не об этом — я говорю о частностях: для чего именно приехали к нам американцы? Что они намерены делать?

— Я почти уверен, что они приехали заниматься какими-то темными делами. Советую тебе быть осторожным с ними.

— Чем они могут мне навредить?

— Да хотя бы подставить могут. Про тебя и так уже с чьей-то подачи пишут, что якобы ты — глава фирмы, которая чуть ли не родину распродает. Не хочу тебя пугать, но ты можешь даже не заметить того момента, как на тебе начнут ездить.

— Ну уж…

— Я серьезно. Люди из культов — это не обычные проходимцы, с которыми ты мог иметь дело. Это специалисты по промыванию мозгов, их обучают НЛП и прочим техникам влияния на людей. Очень серьезным и жестким техникам вплоть до гипнотических. К тому же наверняка в миссию вложены какие-то деньги, которые надо будет кому-то отработать. Ну, а что во все времена и у всех народов обычно искали и чаще всего находили того, кто будет отрабатывать тем или иным образом — про это ты и без меня отлично знаешь.

— И как тогда мне подстраховаться?

— Да очень просто. Как только они подкатят к тебе с каким-нибудь предложением, пусть даже безобидным на первый взгляд, постарайся разобраться, чем оно в будущем может для тебя обернуться. В крайнем случае можешь даже позвонить мне — я ведь неплохо разбираюсь в уловках, к которым прибегают ловцы душ.

С этими словами Павел даже улыбнулся белозубо. Похоже, он намекал на то, чтобы я информировал его о моих делах с арендаторами. Я хотел кое-что уточнить сразу же, но тут ему позвонили. Столяров достал мобильник и принялся разговаривать, как мне стало сразу ясно, с Эльвирой… «Солгулианцы», так он сказал. Вот ведь откуда мне знакомо это слово — что-то уж очень похожее было в названии организации-отправителя из Нью-Йорка… Черт, но куда же задевалось проклятое письмо?!

— … Да, я в летнем кафе у магазина «Надежда»… Ну да, а потом на Горную, в контору… Вводи, как обычно — «джизэс»… Сейчас уже едешь? А, ты скоро? Чудесно.

Павел закончил разговор и убрал телефон.

— Ну так что? Если вдруг почувствуешь что-нибудь неладное, дашь знать?

— Павел… Слушай, у меня есть небольшая просьба.

— Я тебя слушаю.

— Скажи мне, вы с Эльвирой все ваши дела обсуждаете? Я имею в виду, конечно, дела вашей церкви?

— В общем, да.

— А в частности?

— Да и частности, думаю, тоже.

— Так вот, моя просьба, можно сказать, личного плана. Эльвира практически каждый день общается с Татьяной. Домой к нам приходит. О чем-то они там беседуют. Я не знаю точно о чем, но мне это не очень нравится… Погоди, дай я закончу… Я точно тебе говорю — мы не ваши прихожане. Ты уже понял, наверное, что я за человек, и свою жену я вам тоже не отдам. Она мне самому нужна. Я ясно выразился?

— Зачем же так резко? Куда уж яснее…

— В общем, тогда без резкости: просто по-человечески прошу тебя передать Эльвире, чтобы она прекратила «окучивать» Татьяну.

Павел издал несколько невнятных междометий, и я продолжил:

— Ведь это всего лишь услуга за услугу, ведь так? Как только Эльвира перестанет давить на мою жену, я тут же начну тебя информировать о делах миссионеров…

«Но специально шпионить за ними я, конечно, и не подумаю», — добавил я мысленно.

— Хорошо, — серьезно сказал Павел. — Думаю, мы договорились. Я обещаю, что поговорю с Эльвирой на эту тему. Серьезно.

— Ну, тогда вот такой вопрос. Если не секрет, у тебя самого в этом есть какой-то интерес?

— Конечно, — нисколько не смутившись, заявил Столяров. — Я, как ты уже понял, давно не являюсь неофитом, и потому имею круг обязанностей более широкий, чем у рядовых посетителей наших собраний. У меня есть и определенный долг… И если я, например, сумею раскрыть истинную сущность и неблаговидные дела какой-нибудь секты, которая рядится практически под нас, то мне это определенным образом зачтется.

Глаза Павла прямо-таки засверкали от предвкушения будущих побед. Нет, что-то он уж очень сильно радуется — его прямо «прет» от возбуждения.

— И только-то? — я сделал вид, что разочарован «мелочностью» устремлений Павла.

— Да, это действительно не главное. Ты прав… Знаешь, что? Есть сведения, что американцы приехали в Сибирь для очень серьезных дел. Таких, что даже вслух говорить нельзя.

— Воровать ядерные секреты?

Павел даже скривился.

— По сравнению с целями солгулианцев — это мелочи…

— Да неужели?

Кажется, я имею дело человеком, умным до сумасшествия. Наверное, с Павлом что-то случилось на религиозной почве…

— Да-да! — Горячо заговорил Павел. — То, что они ищут, способно перевернуть мир… И если мы не просто не дадим им это сделать, а сами…

— Добрый вечер, Андрей, — услышал я женский голос.

Супруга Павла, оказывается, уже минуту или две как подъехала и теперь стояла рядом с нами, не вмешиваясь до поры до времени в беседу. Ее вишневый «ланос» стоял у обочины недалеко от кафе.

— Здравствуй, Эльвира, — отозвался я.

Несмотря на крайнюю степень корректности наших отношений, я приподнялся со стула, но при этом случайно поддал коленом по ножке легкого пластмассового столика и рассыпал табачный пепел. Порыв ветра тут же взметнул его и слегка запорошил Эльвире куртку. Эльвира слегка поморщилась; ясно, что этот мелкий инцидент вряд ли улучшил ее отношение ко мне… На Эльвире была темно-рыжая кожаная курточка, которая очень мило на ней смотрелась, оттопыриваясь на груди и сужаясь к талии. Я с интересом уставился на жену Павла, немного даже пренебрегая приличиями. Но меня в данном случае занимала вовсе не она, а ее куртка. И даже не сама куртка, а красивые пуговицы на ней.

На следующий день я решил немного пренебречь работой, чтобы уладить один второстепенный, но сильно раздражающий меня момент. С самого утра за руль садиться без особой нужды не хотелось, поэтому я поехал на автобусе в один из бизнес-центров, где, в числе прочего, находилась редакция городского новостного сайта. Намерения у меня были не совсем такие, как у Оси Бендера, направившегося с визитом в газету «Станок», чтобы устроить имитацию скандала по поводу заметки с участием лошади. Я собрался устроить скандал настоящий.

Правда, когда я прошел через створ сурового охранника в холле (ладно, хоть документ не спросили), то обратил внимание на телекамеры, торчащие из всех углов в коридорах, и понял, что если начну бурагозить, то буду немедленно вышвырнут на улицу, или, что еще не лучше, препровожден в органы.

Пришлось импровизировать: в зеркалах кабины лифта хоть и отражался типичный шофер с высшим техническим образованием, общение с иностранцами (в том числе и за границей) наложило какой-то отпечаток на мой общий имидж. В общем, как только при выходе из лифта очередной цербер задал мне вопрос «вы к кому?», я показал все свои зацементированные зубы и с восторженно-гнусавой интонацией (имитируя, как мог, америкэн инглиш) поздоровался и потребовал встречи с самым главным боссом издания, потому что имею сообщить очень важную информацию. При этом, нещадно коверкая родной язык, выжимал слова «церковь», «конфликт», «очень важно». Кажется, я сумел заговорить охранника, но он меня никак не мог решиться пропустить, и вызвал какую-то девицу в юбке длиной сантиметров пять. Причем с разрезами сантиметра в четыре.

На мое счастье, обладательница такой вещицы, которую только в шутку могли назвать предметом одежды, знала английский лишь в пределах церковно-приходской школы Замухинского уезда. Поэтому мне пришлось потратить еще минут пять на то, чтобы донести до нее «очень важно». Девчонка, судя по всему, ранее из иностранцев видела только таджиков, причем преимущественно из окна маршрутки, что меня очень устраивало. Но она еще и начала откровенно подклеиваться, что меня устраивало значительно меньше. По крайней мере в текущей ситуации. Приняв игривый тон, я пообещал показать ей настоящее американское качество позднее, но только если она найдет мне хорошего журналиста, работающего по нужной теме. Вроде слышал такую фамилию — Чамопалов…

Девочка сообразила, кого я имею в виду, и скрылась в офисных дебрях, сверкнув красивыми ляжками.

Сергей Чаповалов оказался бледным, рыхлым и низкорослым, но довольно упитанным субъектом лет двадцати трех. «Дженерейшен П», надо полагать. Увидев меня, корреспондент разразился скверно построенной фразой на международной фене, я ответил ему, тоже не шибко гонясь за грамотностью, но он понял, что я предлагаю перейти в какое-нибудь место вроде курительной — «smoking area» или хотя бы «fire stairway».

Пожарная лестница в здании имелась, и на ней действительно пока что разрешалось курить. Бизнес-центр был построен еще при социализме как вместилище проектных институтов, и тогда вряд ли кто-то предполагал, что в двадцать первом веке тут будут решать совершенно иные задачи и запретят курить на основной лестнице, увешанной камерами. На пожарной лестнице камер не было, и это мне понравилось сразу.

Не успел Чаповалов и рот открыть, чтобы начать работать, как я схватил его за грудки и шмякнул спиной о стенку, хорошо понимая, что свою куртку этот щелкопер долго будет потом чистить. Эта мысль привела меня в некоторый восторг. Еще в больший восторг я пришел, увидев очумелое выражение на физиономии Чаповалова. Естественно, будучи научен горьким опытом, я предварительно все же глянул — не торчит ли из стены какая-нибудь острая железяка.

— Здорово, гнида, — сказал я. — Моё фамилие Маскаев. Слыхал про такого?

Глазки у корреспондента забегали. Наверняка слышал, а то как же!

— Я… не понимаю… о чем вы… — сдавленно заблеял Чаповалов. Между тем «Остапа понесло». Меня, то есть.

— Все ты понимаешь, урод… Как ты там писал не пойми каким пальцем: «не работающий и принимающий участие в деятельности церкви нового завета» — это я. «Бывший сотрудник ряда фирм, которыми владели криминальные авторитеты» — это тоже я. И это, кстати, правда. Я сам из авторитетов. Первомайские мы. Кликуха моя — Маслак. Щас я тебя буду ломать, пока ты, падла, не расколешься, и не скажешь, кто тебе подогнал про меня всякое фуфло толкать…

Я хорошенько двинул журналиста под ребра. Этого ему было достаточно. Он заверещал как заяц и принялся закатывать глаза — ну точно барышня на выданье. Но жениться на таком дерьме, сами понимаете, даже не всякий голубой согласился бы, что уж обо мне говорить. Поэтому я двинул его еще разок, для закрепления эффекта, и принялся получать информацию. Информация была поучительной, надо сказать…

— Ну вот, Сергофан, — сказал я ему после того, как этот горе-корреспондент вывалил все, что знал про меня. — Тебе самому-то нравятся твои статейки? Хороши они, скажи сам?

Чаповалов промычал нечто неопределенное.

— Они чудовищны! — заявил я. — Не пиши больше!

— Это… как так? — Сергей от этих слов оторопел больше, чем от недавней экзекуции. С классической литературой журналист явно не был знаком.

На пожарную лестницу выпорхнула давешняя девчонка в набедренной повязке и с сигареткой наготове. При виде меня и Чаповалова она стала мучительно догадываться, что происходит что-то не то.

— Бай, — сказал я корреспонденту. — If I'll can remember more, I'll say you about. — Затем, поглядев на слегка растерянную девчонку, щелкнул перед ней зажигалкой. Яркая представительница офисного планктона послушно сунула сигаретку в пламя. Девчонке я тоже сказал «бай» и покинул место для курения.

Никто меня не окликнул, не остановил. На улицу я вышел без всяких проблем, но, только добравшись до ближайшей остановки, полез за сигаретами. Итак, Чаповалов сообщил, что статью в первоначальном виде он согласовал с председателем антисектантского комитета. И статья, по его словам, выглядела тогда несколько иначе — по крайней мере, про Андрея Маскаева в ней не было сказано ни слова. Ну не знал он про меня, не знал… Вот только кто-то другой знал про меня. Тот, кто позвонил потом Чаповалову на мобильный и предложил мзду за то, что корреспондент воткнет в свою статейку дополнительный абзац про меня. Десять процентов мзды были брошены авансом Чаповалову на телефон, а после публикации статьи на сайте никто никаких денег горе-журналисту даже не подумал доплачивать. Так что Чаповалов стал очередной жертвой кидал, но мне его жалко не было. Номер, с которого ему звонили, оказался замаскированным, а электронный адрес, с которого прислали несколько строк текста, зарегистрировали на бесплатном почтовике и, как я серьезно подозревал, использовали один только раз — исключительно для передачи сообщения Чаповалову. Из какого-нибудь интернет-кафе… А не зайти ли мне выпить кофе, кстати?

Я вошел в почти пустое и сумрачное помещение, расположенное в павильоне близ остановки автобуса, заказал чашку черного по драконовской цене и оплатил машинное время (а вот оно в наши дни стало куда дешевле натурального кофе). Впрочем, кофе был на уровне, так же, как и скорость соединения.

Создав почтовый ящик и отправив с него письмо моему злопыхателю, я попытался найти сайт церкви, где подвизался покойный Павел (страница выглядела довольно убого), а потом некоторое время провел в поисках ресурса церкви, членами которой были мои арендаторы. Никаких страниц, ни на русском, ни на английском обнаружить не удалось. Ничего интересного я не обнаружил и насчет «солгулианцев».

Тем временем в мой новый почтовый ящик упало сообщение о том, что адреса, который я узнал у Чаповалова, более не существует. Мои подозрения оказались верными. Можно было заканчивать бесцельное брожение по киберпространству.

Хотя нет! Вот еще что надо обязательно сделать! Я забил в строку поиска два слова «Геннадий Ратаев», после чего проглядел несколько выпавших ссылок.

Этот человек был здешним. Выпустившись в середине девяностых с исторического отделения гумфака нашего госуниверситета, он еще недавно сотрудничал с некоторыми газетами, регулярно кропая очерки по истории Сибири. Когда бумажные газеты частью закрылись, частью переключились исключительно на зарабатывание денег, Ратаев создал собственный сайт, посвященный «белым пятнам» все той же истории края. Судя по всему, его исследования шли вразрез с официальными взглядами, но что именно вызвало ругань в комментариях, сейчас узнать было невозможно — сайт не работал. Вел Ратаев и «живой журнал», в настоящее время тоже «умерший». Кое-где остались отзывы, в основном невразумительные, но довольно эмоциональные. Господина Ратаева называли «манкуртом», «иваном-не-помнящим-родства», и «засланным казачком». Впрочем, попадались и определения вроде «истинный патриот» и «человек, который не дает переписывать историю в угоду конъюнктуре и политической ситуации».

Дальнейшая трата денег мне показалась нерациональной, тем более, при живом-то компьютере дома… С Геннадием Ратаевым, возможно, есть смысл повстречаться… Только что я ему скажу и что спрошу? Пока я не видел никакой связи между этим историком и сектантами, как отечественными, так и импортными. Между ним и бандитами — тоже сомнительно, чтоб что-то было.

Вспомнил про парня в черном «бэчере» и стало неуютно. Как-то раз преступники решили отобрать у меня одну штуку, а чтобы мне было легче с ней расстаться, припугнули похищением сына, который и сейчас живет с моей бывшей. Разумеется, я сразу отдал ту вещь, но ведь тогда она у меня была, а сейчас у меня нет того, что нужно этому вымогателю. Что же делать? К кому обратиться?

Я снова сел на скамейку у остановки и сунул в зубы очередную сигарету. Татьяну под удар нельзя подставлять, также как и сына. Но сама Татьяна мне тут не помощник, зря я ей рассказал про Артема, ох зря… О друзьях-приятелях я тоже думал. Толку от них не будет, это очевидно. От следователя — тоже. А времени до встречи с Артемом оставалось все меньше, и выбора у меня не было абсолютно никакого. Поэтому пришлось отбрасывать сомнения; я достал телефон и выбрал номер из числа избранных.

— Мне нужно срочно с вами встретиться, — сказал я, когда мне ответили. — У меня сложная ситуация. Я могу приехать сейчас?

— Приезжайте, — последовал сухой и короткий ответ.

Утром следующего дня я снова помчался в Шатуниху. Звонил Бэрримор, сообщая о проблеме с водоснабжением. Я был почти уверен, что нам банально перекрыли воду — сейчас, когда «по многочисленным просьбам» и чьим-то деньгам водопроводу решили придать статус зимнего, воду то и дело отключали, меняя трубы и занимаясь переключениями. Ко всему прочему, сломался дешевый китайский кран на рукомойнике, и мне пришлось срочно учинять мелкий ремонт. А Старлингу еще приспичило подвести воду к комнате второго этажа.

— Я видел возле дома насосную станцию, — сказал он. — Водяной столб дойдет до the loft?

Если перевести слова брата Дэвида на местное наречие, то «насосной станцией» он величал обычный погружной насос в баке с водой, который мы иногда использовали в случае довольно частых отключений водопроводной воды. А словом «лофт» он именовал верхнюю комнату, резонно полагая, что это не полноценный «floor» — этаж, но и не «attic» — чердак то бишь.

Решив проблемы арендаторов (по крайней мере частично), я покинул дачу и подошел к кабине «хайса». Тут зазвенел мой телефон и кто-то принялся стучать в стекло дома изнутри. Стучала Кэсси. Звонил Ричард. Что-то забыли сказать на прощание?

— Слушаю, — проговорил я в трубку.

— Андрей, — сказал Бэрримор, — на сиденье я забыл молитвенник и распятие. Будь добр, принеси их мне.

— Нет проблем… — Я снял с сиденья душеспасительную книжку в рыжеватом переплете и простой металлический крест из вороненого металла довольно больших размеров. Вернулся в комнату, где о чем-то говорившие между собой американцы примолкли.

— Положи на стол… Спасибо, Андрей. Больше не задержим.

…С Таниной тетей по имени Вера Павловна нам удалось пообщаться после обеда — благо на квартирном переезде мне пришлось делать только один рейс, да и то в черте одного района, так что во второй половине дня я был свободен.

Вера Павловна приняла нас сдержанно, без неприязни, но и без явного восторга. В общем, столь нейтральное поведение можно было легко объяснить — когда к вам неожиданно обращаются дальние родственники, с которыми вы почти не общаетесь, то это значит, что им от вас что-то надо. И вряд ли дело окажется простым и легким. Когда речь зашла о том, что нам бы хотелось пообщаться с Геннадием, Вера Павловна грустно покачала головой:

— Гена очень редко звонит и почти не появляется. Еще перед Новым годом как уехал куда-то в степи с археологами, так и не приезжал с тех пор.

— Перед Новым годом? Так это же зима — уж вряд ли археологи что-то в морозы копают, — усомнился я.

— Я не знаю. Уехал — и все. Он почти ничего не объяснял. Гена — он же очень скрытный. Ничего от него не добьешься. Уж матери-то мог бы сказать. Как чего ни спрошу — все нормально, все в порядке, лишнего слова не вытянуть…

В голосе Веры Павловны звучала горькая застарелая обида.

— Как бы нам с ним поговорить? Может, номер телефона подскажете? Или адрес есть? — рискнула спросить Таня.

— Адреса не знаю. А телефон? Ну, он на городской звонил всегда. Я кое-как допросилась, чтобы он мне свой номер сказал. Потом я три раза по нему звонила, все время автоответчик сообщал, что номер не обслуживается.

Становилось ясно, что человек «шифруется». От кого? Да и по какой причине?

— Это он по работе поехал в «степи»? — спросил я, подчеркнув устно слова «по работе». — И куда именно?

— Вот с работой у него точно проблемы были. Он ведь мальчик у меня умный, в аспирантуре учился. Ну вот не дали ему ни диссертацией заняться, ни работать потом толком. Очень расстраивался… Куда именно уехал? Не знаю я… У него в Алтайском крае в основном интересы были.

— А тематика какая у него была, не знаете? — опять спросил я.

— Примерно знаю. Он все больше сибирскими ханствами занимался. Очень переживал, что вся литература по этой теме как под копирку написана. А стоило, говорит, сделать чуть шаг в сторону от общепринятой концепции, так сразу все в крик: не подрывай основы! Я ведь сама филолог по образованию, знаю, как это бывает, когда пытаешься усомниться в правоте какого-нибудь так называемого основоположника. Все ведь видят, что хоть и авторитет, а у него написан вздор, и в коридорах все с этим согласны, но только не дай бог возразить в монографии или — страшно подумать — в диссертации! Особенно молодой если. Зажмут напрочь, а будешь упираться — проблем не оберешься….

— У него с научным руководителем были проблемы?

— Кажется, именно с ним — нет. Наоборот, Гена говорил, что он вполне адекватен. Фамилия — Кунцев. Как зовут, не помню. Там другие им обоим палки в колеса ставили…

Таня вовремя вступила в разговор, посочувствовала, даже выдала подобную историю из их института, по-моему, вымышленную. Но реплика пришлась к месту, Вера Павловна стала приветливее, предложила нам чаю с вафлями. Мы из вежливости покапризничали, но потом предложение приняли.

— Как у вас дела на даче? — вдруг неожиданно спросила Вера Павловна.

Вопрос застал нас врасплох. Думаю, вряд ли тетя обрадовалась, если бы узнала, что мы, вместо того, чтобы копать грядки, сдали дачу в аренду, да еще сомнительным иностранцам.

— Сложно все время ей заниматься, — осторожно ответил я. — Работать много приходится.

— Понимаю… Толя тоже так говорил, — вздохнула тетушка. — А вот Гена одно время просто зачастил туда. Так не поверите — в первое же лето после покупки перекопал весь огород, хотя до этого только ругался, говоря, что выращивать в наше время овощи — это глупость. Причем копал очень глубоко, так совсем не нужно было делать… И под домом подпол вырыл — просто огромную комнату сделал. Я даже боялась туда заглядывать.

Мы с Таней переглянулись. Подполья в доме мы не видели. Небольшой погреб под летней кухней имелся, но не более того.

— Может, он что-то искал там? — уже не так осторожно произнес я.

— Что там было искать? — равнодушно сказала Вера Павловна.

— А у вас эта дача давно? Анатолий Сергеевич ее ведь купил у кого-то, если я не ошибаюсь, — решила уточнить Таня.

— Да, купил… Лет шесть назад. Что интересно, ее Гена сам присмотрел и даже настоял на том, чтобы купить именно этот дом. Там хозяева уезжали за границу на ПМЖ, если я не ошибаюсь, а Гена прямо в ультимативной форме Толе так и говорил: «если хотите покупать дачу, то надо покупать именно эту и никакую другую». Я, если честно, почти не помню ни прежних хозяев, ни даже вообще каких-то подробностей сделки. А Толя как-то не очень берег старые бумаги, документы. Однажды даже чуть было не выбросил сберкнижку в мусор. Но, это скорее из-за того, что не выносил, когда в доме барахло скапливалось. За чистотой всегда следил, это у него с флотских времен, наверное, еще осталось. Вот, помню, бывало, придет кто-нибудь к нам в гости…

Разговор стал понемногу уходить в сторону. Таня это тоже заметила.

— Вера Павловна, — мягко втиснулась она в тетушкину тираду, — подскажите все-таки, Гена только на Алтай ездил по своей основной работе или еще куда-то?

— Нет, еще и в Узбекистан. Но с работой у него уже тогда проблемы были, а он надеялся их решить. Помню, с кем-то он обсуждал эти проблемы и свои поездки… Я слышала, как тогда он из дома звонил кому-то, очень довольный был, говорил, что там-то он точно это найдет… Но после Узбекистана он сам не свой вернулся — видимо, неудачно съездил… Я потом спросила, что он хотел там найти, так ведь не сказал даже ничего толком.

И опять послышалась затаенная обида.

— Он и жене своей ничего не говорил, как я понимаю. Правда, в последнее время они не очень ладили. Но этого и следовало ожидать… Вы знаете, Танечка, она мне с самого начала не нравилась… — Характерно, что Вера Павловна подчеркнуто обратилась именно к Татьяне, будучи уверенной, что мне этой темы насчет жены все равно не понять. — Ведь ясно же было, что как только у Гены начались проблемы с научной работой, так она сразу вильнула, даже у нас не появлялась. Я Гену спрашивала, что и как, но он, как обычно, отмалчивался. А потом, как только он уехал, так она сразу начала звонить, в гости напрашиваться, подлизываться начала…

Таня, похоже, совсем была не в курсе дел своей тети и своего кузена — про его женитьбу она действительно ничего не знала. Но говорить об этом вслух явно не хотела.

— Но ведь кто-то же был в курсе его дел? — спросила Таня.

— Да не знаю я, — вздохнула тетя. — Он же ничего рассказывать не любил. Конечно, у него были друзья, я даже думаю, что он им больше рассказывал, чем нам…

Да, Вера Павловна сильно была расстроена поведением сына. Хотя, кто из нас не расстраивает родителей тем, что не желает им всего рассказывать? Но ведь страшно же даже подумать, что будет с ними, если мы начнем делиться своими проблемами! Помочь все равно не в состоянии будут, а советы будут давать такие, что пригодиться могли бы разве что лет тридцать назад. Только спать не смогут, и денег в аптеке оставят втрое больше…

— А с кем именно он общался? Что у него были за друзья?

— Я с ними не знакома, — неохотно сказала Вера Павловна. — Раньше, когда Гена учился, конечно, однокурсники заходили. На дачу, кстати, ездили… Ой, у меня же где-то фотографии есть.

Мы с Таней опять переглянулись. Фотографии — это уже лучше.

Вера Павловна принесла небольшой альбом с цветными снимками формата десять на пятнадцать, вероятно, еще пленочных времен.

— Вот Гена здесь как раз в аспирантуру поступил…

Несостоявшийся кандидат наук сфотографировался на фоне здание альма-матер в Академгородке. Он выглядел вполне по статусу: рыжеватая бородка на веселом мальчишеском лице, свитер с растянутым воротом. На Татьяну, даром что родственник, совсем не был похож. Разве что тоже блондин.

— Это мы на даче…

Снимку, если я верить надпечатанной дате, было около пяти лет. «Мама, отчим, я — счастливая семья». На фоне дома, в котором сейчас гнездились псевдо-евангелисты (а может, и не «псевдо», еще не решил), стояли три человека — сама Вера Павловна; ее сын опять же в свитере и в пятнистых брюках, с чуть более уже густой бородой; и улыбающийся благообразный флотоводец в характерном кителе без значков… Между домом и сараем была навалена огромная куча грунта.

— А это как раз отвал из того самого подпола, — сказала тетушка, когда мой палец уперся в эту кучу. Гена потом заделал дыру снаружи, и в подпол стало возможным попасть только из коридора. Там спуск под лестницей, которая наверх ведет.

Я знал точно, что никакого спуска там не было. По крайней мере, ничего подобного там не видел.

— … Вот это, кажется, те самые его друзья-археологи, — сказала Вера Павловна, перелистнув несколько страниц и указала на фото, которое просто было вложено между листами.

Кто-то запечатлел Геннадия на перроне вокзала. Возле вагона стоял он сам: все та же борода, торчащий ворот свитера из-под пуховика (дело зимой было) и камуфляжные штаны. Вот только если эти двое, сидящие на корточках, археологи — то я, извините, шериф Ноттингемский. То есть, может быть, они и археологи. Но только те, кого называют «черными копателями». Удивительно, что они согласились фотографироваться. Но, может быть, они просто не знали, что их фотографируют? По крайней мере, в объектив не смотрел ни один из троих… Вернее, из четверых. Рядом с Геннадием стоял еще один человек, неизвестный широкоплечий мужчина приличного роста. Снят он был со спины, со сложенными за спиной руками. Еще один археолог? Да еще с какой-то татуировкой на правом запястье… Тот зимний день, значит, не сильно холодный была, раз без перчаток.

— Это тоже их сотрудник? — Таня и сама заинтересовалась, ткнула пальцем в спину.

— Танечка, ну откуда ж мне знать, кто это?

— А фото кто сделал? И когда примерно?

— В прошлом году, в ноябре, скорее всего. Вот тогда он и уехал. А уж кто сделал — ну, когда «эта» приходила в феврале пообщаться, спрашивала, нет ли от Гены вестей… Показала она мне это фото прямо на фотоаппарате. Я пообещала ей сразу же сказать, как только Гена объявится, если она мне это фото распечатает. Сделала, занесла потом… Уж так и этак выспрашивала, не появлялся ли, не звонил ли?.. А Гена и фотографироваться не любил никогда особо. Хорошо, хоть есть теперь какое-то фото из недавнего времени…

— Кстати, а фото с его семьей вообще нет здесь, — сказал я.

— С какой семьей? — очень сухо спросила Вера Павловна. — С «этой», что ли? Какая там «семья»! Вот не захотел он на хорошей девушке жениться, Галочка, с которой они в аспирантуре учились, такая славная была, с ней и поговорить всегда так хорошо было, почему ж Гена выбрал «эту» — не знаю… Да и внуков не дождалась я от них… Мне даже и снимки-то с ней держать у себя не хочется совсем… А, ну вот она… Просто фото хорошее, тут Толя еще… Последняя фотография с ним…

На фото были запечатлены трое. Адмирал здесь выглядел значительно хуже, чем на снимке пятилетней давности. Отощавший, сутулый, он сидел на скамейке где-то в саду или сквере, держа в руке трость, и угрюмо глядел в объектив. Больничный парк? Возможно, да. Анатолий Сергеевич находился слева. В центре сидел Геннадий, а справа…

— Это же Эльвира, — потрясенно сказала Таня.

— Ну да. Эльвира, — подтвердила Вера Павловна. — Жена Гены.

С утра пораньше пришлось опять ехать в Черепановский район — заказчик не стал отказываться от моих услуг, к тому же предварительная договоренность у нас имелась. Я отправился в путь около половины шестого утра, размышляя о том, что, устраивая себе подобный фриланс, я все-таки рассчитывал на несколько иной режим работы — то есть, чтобы вставать попозже… Часов в десять хотя бы…

Когда я возвращался (было уже обеденное время), мне позвонила Таня. Как и вчера, у нее было срочное дело, не терпящее отлагательств. Только теперь это никак не было связано ни с Эльвирой, ни с возможными проблемами от охотников за американским письмом… С которым я пока так и не решил, как поступить.

Так вот — Тане нужно было срочно вылетать в Москву по служебным делам. И против этого было сложно возразить — она сейчас замещала начальницу отдела, и некоторые вопросы требовали решения именно на этом уровне.

— Надолго это? — спросил я.

— Не особенно, — ответила Таня. — До конца недели, в субботу постараюсь прилететь обратно… Андрей, меня уже отпустили собираться… Ведь ты же отвезешь меня в аэропорт?

Можно было и не спрашивать… Конечно, отвезу. Конечно, глупо использовать автобус как малолитражку, излишне часто гоняя его порожняком, но уж Таньку в аэропорт не отвезти…

Комментарий Михаила: я тоже читал книгу Геннадия Ратаева о «московском лесе». Его исследования показались мне не слишком глубокими, но весьма любопытными. Они входили в противоречие со многими широко известными «каноническими» пунктами в истории, но факты — вещь упрямая, как говорили мои коллеги еще во времена Тайной канцелярии…

«…Впервые это название замка — „Mosselvas“ — мы встречаем в поэме „Парцифаль“, принадлежащей перу поэта-тамплиера Вольфрама фон Эшенбаха и созданной в конце третьей четверти XII века. Именно это же название упоминает и Матвей Меховский — польский историк и географ эпохи Ренессанса, профессор Краковского университета, придворный врач и астролог короля Сигизмунда I. Автор медицинских и исторических сочинений, но в первую очередь — величайший картограф того времени. В переводе с латыни „Mosselvas“ значит „мужской лесной“. „Лесной“. Запомним это слово. И подумаем над первой частью названия таинственного замка.

Само слово „Москва“ обычно никак не переводят на современный русский язык. Утверждение, что некие безымянные „британские ученые“ якобы ведут происхождение названия нашей столицы от старофинского словосочетания не то „коровья вода“, не то „медвежий берег“, не выдерживает критики. В латинских манускриптах встречается слово „Mosqa“, имеющее, в свою очередь, арамейское происхождение и означающее „мужской союз“, „объединение“, „братство“, наконец, „монастырь“. Происхождение слова „маскулинный“ ведется оттуда же. Матвей Меховский в своих трудах называл жителей Московии „москами“. Москва, точно также как Рим, Константинополь и Иерусалим, стоит на семи холмах. А наличие семи холмов еще в ветхозаветные времена утверждалось одним из почти необходимых условий для того, чтобы на этом месте было заложено крупное святилище, предпочтительно с развитой инфраструктурой. Город-храм.

Излучина некогда безымянной Москвы-реки — не слишком очевидное место для спонтанного возникновения большого русского города. Следовательно, вполне можно предположить, что начало Москве было положено некоторыми внешними, „международными“ акторами. Есть неподтвержденные данные, что Москву начали строить еще в IX веке, но все же первым достоверным летописным упоминанием считается указание Ипатьевской летописи на субботу 4 апреля 1147 года, когда ростовский и суздальский князь Юрий Долгорукий принимал на берегу небольшой тихой реки своих друзей и союзников из Западной Европы. С момента возникновения ордена тамплиеров прошло около 30 лет — вполне вразумительный срок. Тогда Москва была не более чем пограничной княжеской усадьбой. Заставой. Нет доказательств тому, что в ее постройке принимал хоть какое-то участие лично князь Юрий. Тем более, нет свидетельств и тому, что Москва была его резиденцией. А вот друзьями и союзниками Долгорукого в те годы были прибывшие „от немец“ рыцари ордена Храма Соломона — тамплиеры, также известные как „храмовники“. Нельзя отмахнуться от того факта, что буквально за несколько десятков лет Москва из заставы превратилась в крепость с церквями и монастырями — об этом говорят разные, независимые одна от другой летописи. Вспомним, что кроме всего прочего, тамплиеры прославились тем, что активно строили и развивали города во всех местах, докуда могли дотянуться. А по пути „из варяг в греки“, рядом с которым возникла Москва, сравнительно несложно было добраться от Палестины, места тогдашней штаб-квартиры храмовников, до севера Европы. В свою очередь, от Москвы можно было добраться и еще до ряда удаленных мест в Евразии. Заселенных в основном татарами.

Свидетельств тому, что европейские рыцари разных орденов, включая и тамплиеров, бывали в Золотой Орде еще во времена Батыя, вполне достаточно. В любом случае, путь из Европы в Золотую Орду лежал через Москву. Тамплиеры поддерживали спорадические деловые отношения с ордынскими ханами, но рыцарям нередко приходилось и сражаться с азиатскими захватчиками на стороне русичей.

Хан Аб-уль-Гази, автор „Истории Татар“, сообщая о событиях кампании Батыя 1237–1238 годов, так рассказывает о взятии Москвы:

„Московиты и друзья их франки сделали окоп и крепко бились из него. Батый простоял сорок дней и ничего не мог сделать, пока не подошел его брат Шейбани с 60 000 войска. Увидев множество наших, московиты и франки бросили окоп и бежали в лес“.

В лес. В те годы семь московских холмов были покрыты очень густыми лесами. Деревья постепенно вырубались — понятно зачем: подавляющее большинство сооружений тогдашней архитектуры было основаны именно на древесине. Дерево шло на баржи и телеги, дровами топили многочисленные печи… Но к моменту монгольского нашествия в окрестностях Москвы лесов было еще великое множество. Так что название „Моссельвас“ оставалось вполне оправданным вплоть до позднейшего средневековья.

В русских летописях без особых подробностей рассказывается о взятии Москвы Батыем, однако некоторые фразы весьма примечательны, например: „безбожные Москву пожгоша и воеводу Филиппа Няньку убиша“. Кто такой этот Филипп и что это за фамилия такая — „Нянька“, летописные тексты умалчивают. Между тем Филиппом звали известного „франкского“ рыцаря, возможно даже, паладина, который был выходцем из Нанси — столицы Лотарингии, где находилась крупная штаб-квартира тамплиеров. Русские летописцы вполне могли из „Нанси“ сделать „няньку“. Не надо забывать, что дьяки-писари выходили из русского народа, язык которого был всегда необычайно гибок, порой излишне. Злой сборщик податей времен татарского ига, к которому соплеменники почтительно обращались „бабай-ага“ получил в нашем народе имя „баба-яга“, которая забирает непослушных детей. Так что здесь мы имеем дело с похожим искажением иностранного слова — в данном случае, фамилии рыцаря, одной из ключевых фигур в истории тамплиеров.

Прежде чем стать столицей светского государства, Москва длительное время была опорным пунктом, или комтуром, тамплиеров, который иногда еще называли „госпиталем“. Хотя, конечно, к храмовникам госпитальеры имели довольно отдаленное отношение. И, по некоторым данным, находились в конфронтации к своим „братьям во Христе“, чья успешная финансовая деятельность и все увеличивающееся состояние ордена вызывали зависть и раздражение у конкурентов; но в особенности — у светских и духовных правителей, включая как королей, которые были постоянными должниками тамплиеров, так и папскую курию, встревоженную излишней независимостью храмовников.

22 сентября 1307 года Королевский совет принял решение об одновременном аресте всех тамплиеров, находившихся на территории Франции. Приготовления к этой беспрецедентной для тогдашнего времени операции велись три недели в строжайшем секрете. Королевские чиновники, командиры военных отрядов, а также местные инквизиторы до последнего момента не знали, что им предстояло совершить: приказы сверху рассылали в запечатанных пакетах, которые предписывалось вскрыть лишь в пятницу, 13 октября. Тамплиеры были захвачены врасплох.

Обвинения, выдвинутые инквизицией против тамплиеров с подачи папы Климента V и короля Филиппа IV, были, как то часто случалось в Средние века, нелепы, вздорны и смехотворны. Практически по всем пунктам храмовники обвинялись в идолопоклонничестве, что в те годы, мягко говоря, не приветствовалось. Рыцари якобы поклонялись живым котам, засушенным головам и смоленым веревкам.

Уже многим позже тамплиерам начали приписывать ересь Бафомета — козлоподобного демона, который сегодня отождествляется с образом дьявола и де-факто является символом церкви сатаны. Этого обвинения, кстати, никогда не было в официальном списке, однако оно очень понравилось нечистоплотным историкам, а впоследствии его подхватили и раздули еще менее чистоплотные журналисты. А уже с их подачи беллетристы и (позднее) кинематографисты не раз и не два упоминали Бафомета в связке с тамплиерами, и это постепенно привело к тому, что в среде неспециалистов утвердилось мнение, что храмовники поклонялись нечистой силе вообще и Бафомету в частности.

Что, конечно, является полнейшим вздором.

Некоторые исследователи, говоря о роковой для ордена пятнице тринадцатого, заявляют, что сведения о грядущих репрессиях до руководства тамплиеров каким-то образом сумели дойти. Не вполне только понятно, почему многие высокопоставленные чины ордена, в том числе великий магистр Жак де Моле и генеральный визитатор Гуго де Пейро предпочли сдаться королевской охранке, вместо того, чтобы бежать, пока была такая возможность. Еще более странной кажется версия, что истребляемые тамплиеры умудрились вывезти состояние ордена из Франции, но отдали многих рыцарей, включая орденскую верхушку, на растерзание властям. Превалирующая доля сокровищ ордена европейским королям и римским папам и так не досталась, но кто тогда смог приобрести несметные богатства храмовников? Обратимся к фактам.

Факт первый. Одновременно с началом репрессий имущество тамплиеров вывозится из Парижа и доставляется в порт Ла-Рошель, где грузится на 18 галер, отбывающих в неизвестном направлении. Все это производится в весьма большой спешке. Но КЕМ вывезено и по чьему распоряжению — тут сведения очень туманны. Говоря точнее — информации об этом попросту нет. Никакой.

Факт второй. В 1307 году князь Юрий Данилович Московский находится в Новгороде и вместе с местным архиепископом и другими официальными лицами встречает заморских пилигримов, прибывших на 18 (!) „набойных насадах“ (парусно-гребных кораблях, то есть, галерах). К сожалению, место высадки европейских гостей (и выгрузки кораблей) нигде не зафиксировано. Это вполне понятно — ведь миссия была не из самых простых и явно не требовала широкого „освещения“.

Факт третий. Примерно в течение 20–30 лет Москва испытывает настоящий строительный бум, поистине взрывной рост и, кроме того, становится столицей русской церкви, а также местом постоянного пребывания митрополита всея Руси. Из монастырской крепости примерно к 1340 году Москва окончательно превращается в великое княжество.

Еще один любопытный факт. Именно в XIV веке название нашей страны „Русь“ трансформировалось в „Россию“. Происхождение слова „Русь“ уже можно сказать, точно доказано (если в такой науке, как история, можно вообще говорить о точных доказательствах), и нет смысла повторять все теории и гипотезы. Лучше подумаем, почему „у“ превратилась в „о“, и что послужило толчком для подобной „европеизации“ имени государства? До Петра Великого и „окна в Европу“ еще оставалось прилично времени.

Из летописей известно, что именно в те годы имел место массовый приезд в Москву „служилых людей“ — европейских воинов-христиан. Эти рыцари („на коне в доспехе полном“), которые прибывали в основном через Литву, и были теми таинственными личностями, прибравшими к рукам богатство тамплиеров…

Итак, кто же вывез сокровища храмовников на Русь и вложился в строительство будущей столицы нашего государства? Сами тамплиеры? В разгар арестов и конфискаций они никак не могли это сделать. Ватикан? Учитывая, что католицизм не получил распространения на Руси, отметем эту версию как ни с чем не сообразную. Корона Франции? Более чем сомнительно. Очевидно, в дело вмешалась мощная третья сила. Госпитальеры? Теплее, но все равно мимо. Ибо не было на Руси госпитальеров.

Ненадолго переместимся в недалекое от тех лет будущее. Перед нами Российская империя и династия Романовых. Так какие же общественно-политические организации наиболее радушно привечались тогда в России, и куда были вхожи практически все русские государи-императоры?

Я говорю о масонских ложах. Масонами нынче пугают детей и интеллигентов; наверное, тому есть основания. Да, среди тайных обществ были весьма одиозные. Но были и прогрессивные. Розенкрейцеров, кстати, можно отнести к последним, тем более, они не в полной мере являлись масонами; во всяком случае, в традиционном представлении.

Розенкрейцерский Орден был основан в 46 году от Рождества Христова, то есть, в тот период, когда масонство еще не могло быть сформировано. По легенде, александрийский мудрец-гностик Ормуз и шестеро его сторонников были обращены одним из апостолов Иисуса, Марком. Их символом, как утверждается, был красный крест, увенчанный розой, что указывает на древний символ „Роза-Крест“. Розенкрейцерство зародилось на Ближнем Востоке путем очищения так называемых „египетских мистерий“ высшим учением раннего христианства. А значительно позже, уже в Европе, ассоциация Креста и Розы основала свою „штаб-квартиру“ в португальском монастыре Ордена Христа, вытеснив правопреемников тамплиерского ордена с территории Португалии. Весьма сомнительно, что розенкрейцеры явно помогали римскому папе и французскому королю истреблять храмовников, но нетрудно предположить, что именно рыцари Розы и Креста прибыли в Москву с выморочными деньгами. Скорее всего, они обманули и тамплиеров, и Климента V, и Филиппа IV.

Роза… На десятках языков это слово пишется и произносится именно так: „Rosa“. Всего лишь на две буквы отличалось название сакрального символа от названия территории, в главном городе которой начали хозяйничать розенкрейцеры, занявшие нишу тамплиеров. Так наша страна, тогда все еще сильно раздробленная и раздираемая, рассталась со своим славянским именем, полученным ею от названия населяющего ее основного этноса — русичей, и нареклась европейским словом, однокоренным с „розой“ — Россия.

Нет смысла ни превозносить, ни демонизировать деятельность розенкрейцеров, тем более что они не мешали великим русским (российским) князьям в деле объединения земель вокруг Москвы. Но и не сказать, что сильно помогали. Хотя и вложили немало средств в развитие империи, пусть даже это и не было их основной целью».

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

==================================

— Ктулху фхтагн, — произнес я, глядя на весь этот разгром в каминной комнате. Возможно, я то ли хотел сказать «доброе утро» самому себе, то ли пожелать здравия некоторым частям тела с упоминанием нового года… В данный момент это было неважно… и невозможно. Произносить членораздельные слова я был не в состоянии. Соображать — тоже. Дико хотелось пить, а еще больше — есть. Вернее, жрать. Говорят, такое состояние бывает у злоупотребляющих марихуаной, но ведь я вчера вечером не курил даже сигарет… Не до них мне было.

Столик упал и сместился в угол комнаты, куда он словно бы забился от ужаса, созерцая картины минувшего вечера. Оба кресла тоже отодвинулись к стенкам, деликатно освободив нам место для ристалища. Черная драпировка свалилась с одной из стен, открыв свету снаружи возможность проникать через оконное стекло. Кажется, в эту черную ткань мы вчера случайно завернулись, запутались в ней, так ведь зубами рвать ее начали, чтоб не мешалась… Черт возьми! Такого со мной еще не было… Поистине собачий кайф, как его называют любители особых стимуляторов… Но нет, причем тут примитивный «кайф»? У меня ж просто башню сорвало. Это был не просто секс. Черт возьми, это было больше, чем секс. Намного больше.

На полу возле камина стоял стаканчик, на четыре пятых заполненный темной жидкостью, очевидно, выдохшейся колой. Колой, как же! Вернее, колой тоже, вот только чего там было подмешано, интересно? Экстази, «винт», кокаин или растворимые опиаты? Ясно, сам Виктор эту отраву даже не попробовал… Споил всё мне… А Кэсси-то, Кэсси какова? Не знаю, нужно ли было ей самой по «сценарию» пить этот «афродизиак», но глотала она его явно со сладострастным удовольствием… Какая женщина… Какое нежное, ароматное и сладкое тело… Такое ощущение, что я неожиданно влюбился. С треском и вспышками. И с перманентным падением в бездонную пропасть.

Мысли шевелились плохо, но некоторые «флэшбэки» были очень яркими. И тут меня накрыло волной нежности так, что не скоро вспомнил, как самого-то зовут. Вот это да… Ни одежды Кэсси, ни ее самой в комнате не было. В доме вообще царила полная тишина, нарушаемая только тиканьем часов на полу, (упавших с каминной полки, но исправно показывавших восемь часов), да доносящимся издалека жужжанием то ли бензопилы, то ли газонокосилки. Я выплеснул остатки жидкости в камин (еще не хватало сейчас это допивать), нашел свою разбросанную одежду и принялся облачаться. Во всем теле разлилась неприятная слабость, хотелось просто плюхнуться в кресло и так сидеть — даже не спать, просто отдыхать и ни о чем не думать… Я вообще не люблю наркотики и боюсь их. Слишком хорошо знаю, что они с людьми делают. Брата моей давней приятельницы только вспомнить… Да и меня когда-то тоже пытались подсадить на иглу, чуть было Ктулху душу не отдал…

В шкафчике обнаружил початую бутылку виски (нет, это тоже мне нельзя, во всяком случае, сейчас) и початую же литровую бутылку «бонаквы». Черт знает, не намешали ли эмиссары-миссионеры туда чего-нибудь трефного, но выбирать уже было сложно… Желудок сделал слабую попытку взбунтоваться, но вода абсолютно точно была нужна в этот час моему изношенному организму. Напившись, я снова подумал, а где, собственно, находится Кэсси? Я по-прежнему ее хотел, вот ведь что интересно. Я хотел ее так, как ни одну женщину до этого. У меня было желание не просто обладать ей, а раствориться в ней. Раствориться и застыть.

Хлопнула входная дверь, и американка вошла в комнату. Выглядела она превосходно, словно и не было этих многочасовых скачек вчера поздно вечером. Теперь она была одета в светлый брючный костюм, достаточно свободный, чтобы не вызывать неделовых мыслей, но для меня это уже не имело никакого значения. Черт его знает, что произошло вчера, и наркотики ли тому виной, но я уже чувствовал, что на этой женщине просто свихнулся… До такой степени, что убил бы сейчас ради нее кого-нибудь. Если бы она этого вдруг захотела. Или сам бы умер. Предпочтительно в страшных судорогах.

— Доброе утро, — сказала Кэсси, улыбнувшись. От этой ее улыбки сердце у меня пропустило такт (если не два), а потом понеслось вскачь…

— Ктулху фхтагн, — снова сказал я, потому что, несмотря на выпитую воду, у меня совершенно не слушались ни язык, ни губы. Досталось им вчера крепко… Впрочем, мозговые извилины слегка зашевелились, и отметили, что американский акцент у мисс Роузволл вдруг куда-то исчез. Вернее, не совсем чтобы исчез…

С ошеломляющей грацией Кэсси прошествовала к кофе-машине и включила ее. Аппарат громко зажужжал.

— Подойти сюда, — сказала она мне. — Давай поставим столик на место.

Да, это был не акцент. Скорее, та самая немного странная артикуляция, присущая тем, кто плотно связан с зарубежными церквями или с сетевыми культами… Какое чудесное произношение, удивительно, что раньше оно мне не нравилось.

Мы поставили столик, потом Кэсси вдруг покинула комнату (я издал протестующий звук), но она быстро сказала «минуту», и действительно, вернулась очень быстро, побывав в своей спаленке. А внесла она с собой блюдо с простыми пирожными, на вид безумно аппетитными… Кофейная машина издавала восхитительный аромат свежеприготовленного кофе… За такую заботу мне захотелось упасть на пол и целовать Кэсси ноги…

Но вместо продолжения сексуальной оргии мы сели за стол и принялись за кофе. Вообще-то я испытывал настолько сильный голод, что сразу же проглотил четыре пирожных зараз, лишь совсем чуть беспокоясь о том, как это выглядит со стороны. Впрочем, Кэсси по-доброму улыбалась, и уже за это я готов был притащить зубами для нее Луну с неба. С невыразимым изяществом она кушала бисквит, элегантно держа его длинными пальцами с ногтями рубинового цвета. Выглядело это еще и очень эротично, хотите — верьте, хотите — нет… После четвертого бисквита мне стало немного легче, хотя я бы с удовольствием сожрал еще пяток… Кофе слегка взбодрил мои опорно-двигательные механизмы, и я уже вполне внятно и с глубоким чувством мог сказать «спасибо».

— Пожалуйста, Андрюша…

Как она это сказала… Как сладко у меня заныло сердце… Да что это со мной творится такое?

— Если хочешь, кури. Это же твой дом, — добавила она, ставя на столик пепельницу.

Я, конечно, отдавал каким-то сегментом мозга себе отчет в том, что происходит что-то и как бы не совсем то, но мне было на это плевать. Я быстро приходил в себя — кофе и сигарета сделали свое дело, а близость любимой женщины (черт возьми, я это действительно так подумал, да?) не позволяла сползти в логический анализ ситуации.

— Я не американка, Андрей, — произнесла Кэсси. — Просто я уже несколько лет живу в Штатах.

— Ты русская, — сказал я утвердительно и счастливо.

— Строго говоря, нет, — улыбнулась она. — Я украинка, родом из Харькова. Моя настоящая фамилия Омельченко. Но зовут меня действительно Кассандра. Или Сандра — так меня звали в школе. Но мне это имя никогда не нравилось и, когда я уехала в Америку, то стала там называть себя Кэсси. Иногда — Саша. Ты тоже можешь так меня называть, если хочешь.

— Да, — согласно кивнул я. Впрочем, если бы она потребовала, чтобы я называл ее только Кассандрой, я бы согласился с неменьшей радостью.

Кэсси улыбнулась. Неприятная, злая мысль вдруг кольнула меня:

— А Роузволл? Почему так?

— Мама вышла замуж за американца, — сказала Кэсси. — За человека по имени Джеймс Роузволл. Мы к нему и уехали. В целях натурализации и мне поменяли фамилию.

Как все просто, оказывается… Да, друзья мои, похоже, Андрей Маскаев путем долгих и многочисленных проб и ошибок наконец, отыскал себе ту женщину, единственную, которая ему была всегда нужна, и о которой он мечтал всю свою жизнь… А как же Татьяна? — словно кто-то спросил меня со стороны. А Татьяна, — ответил я почти вслух, — потому и до сих пор живет со мной лишь как гражданская сожительница, что у нас это хоть и долго уже тянется, но не очень и стабильно, верно ведь? Потому мы и не расписаны до сих пор. Потому она и зависает на сомнительных форумах в интернете и строчит кому-то то ли СМС, то ли еще что-то, а телефон она постоянно прячет, и он закрыт сложным паролем — куда там Павлу с его «Джизэсом»…

Но еще одна мысль кольнула меня.

— А ты надолго здесь… У нас? — спросил я.

Ответом мне были улыбка и движение нежной ладони, накрывшей мою.

— Не беспокойся, — сказала Кэсси. — Я думаю, теперь все надолго.

Мне и этого было достаточно.

— А где Старлинг и Бэрримор? — поинтересовался я, хотя до них мне было совсем мало интереса.

— Мы им снимем квартиру, — просто сказала Кэсси. — Здесь, как ты понимаешь, скоро будет делать больше нечего… Кстати, я тоже намереваюсь снять квартиру (многозначительная улыбка). Так что наш договор можно считать почти исполненным… Я имею в виду договор об этой даче. Как мне было весело объяснять моим американским коллегам, «братьям», что такое «дача»… — и Кэсси звонко рассмеялась.

Я выдал несколько банальных фраз по этому поводу, а Кэсси слегка посерьезнела и принялась рассказывать мне то, на что вчера намекал Виктор. Каюсь, что-то, может быть, я не запомнил или понял не точно, потому что просто физически наслаждался приятным и чувственным голосом моей Кэсси.

Да, все они — и Кэсси, и оба американца, и Виктор — представляют Общество, членами коего являются. «Общество солгулианского знания» — по-английски SSS. Возможно, сказала Кэсси, корни нашего Общества (да, нашего) действительно кроются в обрядах древних рыцарских орденов, потому что сохранились ритуалы, звания и другие средневековые атрибуты. Да, наш девиз звучит как «solve et coagula», и нашим символом является этот на первый взгляд странный образ, по какой-то нелепой причине ставший товарным знаком культа сатаны — культа глупого, во многом коммерческого и созданного с одной лишь целью — облегчать карманы его адептов… Солгулианское же Общество, напротив, считает нужным поддерживать своих приверженцев, в том числе и материально, за определенные заслуги, разумеется.

У нас есть отличия от масонских лож? Несомненно. Во-первых, у нас иная внешняя атрибутика. Мы не имеем над собой контролирующего органа, аналогичного «великим ложам» типа ОВЛА, ибо самодостаточны. Мы не являемся частью какой-либо другой организации и не находимся ни под чьим влиянием. В Обществе на равноправной основе находятся женщины, что среди истинных, традиционных масонов не допускается. Что еще? — среди нас могут находиться не только признающие Святую троицу, но и представители иных конфессий, любых религий и убеждений, а также атеисты и агностики. Общие, общечеловеческие цели нашего Общества — разумеется, глубоко либеральные (как бы это слово сейчас ни пытались демонизировать) — это мир, равенство и братство. Кроме того, каждый член Общества может постоянно подвергать анализу и проверке предлагаемое ему учение. В любой момент он волен отказаться от принципов, которые не соответствуют его убеждениям… Для тебя, как человека не вполне посвященного, но, возможно, уже сочувствующего нам (правда ведь?) пока этого достаточно. Теперь немного о частных целях… Вернее, о той частной цели, которая поставлена передо мной и перед нашей группой.

Наше Общество имеет некоторые символы, которые являются для нас, его членов, поистине сакральными, потому что принадлежат нам исторически…

…Кэсси встала с кресла (я заворожено глядел на ее фигуру, угадывая все уже знакомые мне изгибы тела), начала выкладывать на скатерть небольшие предметы. Первым на стол лег равносторонний крест, вписанный в окружность, так называемый «кельтский». Тонкий золотой кулон, не больше двух сантиметров в диаметре.

— Крест. Символ не орудия казни, но четырех сторон света и четырех квадрантов солнечного цикла. Символ устойчивости мира и его цикличности.

Затем женщина сняла с себя цепочку с пентаграммой и положила ее рядом.

— Звезда. Это символ человека разумного. Нормальный, правильный человек направлен головой вверх, к свету, к знанию… К богу, наконец. Поэтому сатанисты перевернули звезду вверх ногами.

Кэсси раскрыла уже знакомую мне «книгу-перевертыш» на титульном листе.

— Бафомет. Символ силы, мудрости и… мужского начала.

(Если бы я сейчас был расположен шутить, то сказал бы что-нибудь вроде: «ясно, почему иногда говорят, что все мужики — козлы».)

— Думаю, комментарии излишни, — продолжила Кэсси. — А теперь — вот… Роза. Это главный и самый сложный символ… Я даже не буду пытаться тебе его толковать, потому что его сущность невозможно выразить словами. Это может быть все, что угодно — душа, земля, вода, свет, воздух… Эмоции и чувства. В конце концов, секс. Всё, без чего невозможна жизнь… И ее продолжение. Поэтому изображений у нее множество. Это не столько цветок, сколько символ начала женского.

На картинке, положенной на стол, была довольно грубо изображена сидящая женщина с чем-то вроде большого глубокого блюда на коленях. Или чаши.

— Оригиналы этих символов существуют, — произнесла женщина. — Им больше лет, чем традициям христианства. Но христианство не могло пройти стороной мимо всего этого, тут за многие годы произошло очень много взаимопроникновений…

Пауза.

— По воле случая ты сейчас связал свою судьбу с нашим Обществом, — сказала Кэсси. — Не буду напоминать тебе о том ужасном инциденте, но ты случайно оказался связан с нами через кровь. А что касается вчерашнего…

— Вы меня чем-то опоили, — сказал я, удивляясь своему спокойствию, так как я отлично осознавал, что именно произошло со мной…

— Ты же не хочешь сказать, что это было плохо? — лукаво улыбнулась Кэсси. — Я ведь тебя люблю, малыш. Ты мне всегда нравился. И я счастлива, что так все совпало: что ты стал нужным не только мне, но и нам… Будь же нужным себе. Ты ведь мне веришь?..

Краем сознания я понимал, что меня банально «поймали». Я слышал о том, что сектанты и представители некоторых обществ хорошо умеют «ловить» нужных им людей. На кого-то действует обычное НЛП, кому-то достаточно простых убедительных слов… Для меня вот потребовалось устроить волшебную ночь под стимуляторами — знали ведь, на чем меня легче всего подловить… Я поймал себя на том, что вчера в моих силах вполне было отказаться от объятий Кэсси и удрать сразу же следом за Виктором, несмотря на подсыпанное в напиток… Но на сексе я сломался легко… И еще всех неофитов, как я тоже слышал, «бомбят» любовью. Теперь я тоже неофит. Но КАК мне сумели так быстро внушить мою ответную любовь, или хотя бы влюбленность?!! Нет, этого быть не могло. Это невозможно. Такого яркого, нежного и упоительного чувства я не помнил, наверное, класса с восьмого… Разве что, мне в какой-то момент просто заменили большую часть мозга… «Замененные» участки мозга уловили мои попытки мысленного бунта, и очень легко пресекли все проявления стихийного протеста. Да, протестовать было очень тяжело. Наслаждаться тем, как улыбается Кэсси, и быть готовым к выполнению любой ее прихоти было гораздо легче… и приятнее. Я чувствовал себя счастливым до неприличия. «Ассасин», — вспомнилось мне слово и его истинный смысл. Так называли самых счастливых людей на свете… И самых опасных. И — что важно — живущих очень недолго…

Мозг снова пресек зачатки восстания, и я опять был готов к подвигам во славу моей Прекрасной Дамы.

— Милый, — сказала Кэсси, — ты должен стать одним из нас. Я думаю, ты примерно представляешь уже, кто мы, какие мы и чего добиваемся. Ты должен мне верить, Андрей. Верь мне. Обязательно верь.

Я энергично закивал головой — конечно, разве же может быть иначе!?

— Ты уже многое знаешь о работах Геннадия Ратаева. Знаешь, кто за ним охотится. Вспомни людей, которые могли тебя убить!..

Мне не нужно было приводить аргументы. Я открыл рот, и тут же «слил» очаровательной американской украинке все, что я знал. Про журналиста Чаповалова и его «доброжелателей». Про покойного Павла и про хакера Сколопендру, который должен открыть мне пароль от почтового ящика Геннадия. Про банду, состоящую из Гуцула, Лымаря, Студента и покойного Кислого, и о том, какие они ужасные и мерзкие. Затем начал рассказывать о том, какой неприглядный поступок совершили мы с Татьяной, обманув Бэрримора и проникнув в дом. Собрался было рассказать еще про Эльвиру и Курача, но почему-то меня «переклинило» на отношения с Кэсси с Виктором, и тогда Кэсси остановила мой словесный поток очень простым и милым способом: приложила свои нежные пальцы к моему рту. Думаю, излишним будет сообщать, что я немедленно поцеловал их.

— Сегодня в пять часов мы соберемся здесь, — сказала Кэсси. Прибудут «братья» из Штатов, Виктор, может быть, еще кто-то… Ты приедешь тоже. Тогда и расскажешь нам все подробнее. И если у тебя есть какие-то документы, то вообще превосходно… Мы ведь давно присматриваемся к тебе и считаем, что ты просто обязан стать одним из нас. Мы еще никогда не встречали здесь, в России, столь достойного человека, который, еще не зная о нашем Обществе, уже примерно представлял бы себе, пусть даже на интуитивном уровне, каким должен быть совершенный мир и какие совершенные люди должны жить в нем…

… Друзья, я «поплыл» так, что мало не показалось бы никому. Поплыл, словно дохлый судак по течению. Но я понял, что сегодня мне надо прибыть сюда снова. И принести с собой ВСЕ, что я уже знаю про Геннадия, про старинную тайнопись и про конкурентов. Включая бумажные носители. И разумеется, дополнить мой рассказ… Я еще порывался выразить нежность по отношению к моей любимой, но мне мягко и вместе с тем настойчиво было рекомендовано сейчас покинуть территорию дачи, сесть в уже вызванное такси, отправиться домой и собрать все, что я должен принести на сегодняшнюю встречу.

— Андрей, ты навсегда запомнишь сегодняшний вечер, — с улыбкой сказала мне Кэсси. — Такое бывает только один раз. Это самый важный день в твоей жизни. Вот это обязательно прочти, — она протянула мне тонкую пачку принтерных распечаток. И постарайся выучить… Давай, езжай. И возвращайся.

Я в очередной раз подивился предупредительности и заботе Кэсси. В таком состоянии, как сейчас, мне самому за руль было садиться нельзя. Голова по-прежнему шла кругом, а неизвестно что нашли бы у меня в крови, если инспекторам вдруг пришло бы в голову отправить меня на экспертизу… Может быть, такое, за что права отбирают лет на двадцать. Или вообще пожизненно.

— …У тебя такой вид, будто тебя только что в пионеры приняли, — съязвил немолодой лысый таксист, обратив внимание на мою физиономию, когда мы выехали на дорогу, ведущую в город. — Или что ты наконец-то потерял девственность.

Мне захотелось его убить…

Когда я вернулся домой, то нежные и острые эмоции меня немного отпустили, и я стал действовать четко, последовательно и планомерно, словно хорошо отлаженный механизм. Для начала я включил компьютер и распечатал все копии документов, припрятанных Эльвирой. Нашел наши с Татьяной наброски (о Татьяне долго думать я не мог, все мысли о ней вылетали из головы напрочь, словно «выщелкивались»). Проверил планшет Павла (новых писем не было) и начал звонить Сколопендре. Я знал, что пароль от личной почты Ратаева — это сейчас то, что особенно нужно Обществу. Моему Обществу. Сколопендра не отвечал. Вернее, не так — номер был недоступен. А это означало, что телефон, скорее всего, выключен… Меня это бесило. Впрочем, времени было еще полно, и я надеялся, что Сколопендра рано или поздно объявится. А пока я решил составить список тезисов для моего рассказа для Общества. Я решил, что если подробно напишу обо всем, что я знаю, то это мне обязательно зачтется.

Попутно я ел. Я изрядно опустошил холодильник и хлебницу, потому что организм не просто требовал, он настаивал на возмещении затраченных калорий. Вспомнилось слово из наркоманского сленга «свин», но замененные участки мозга опять заблокировали бунтующие ячейки памяти.

Как бы я ни был поглощен осознанием того, что стал частью серьезной организации, но помнил и о том, что мою работу никто не отменял… Телефон уже с семи утра начал разрываться, и — верите, или нет — но сегодня я едва ли не впервые за всё время моей водительской карьеры сам выбирал клиентов. При этом я не забывал, конечно, то и дело набирать номер «кул-хацкера», так нагло кинувшего меня и так недальновидно решившего поиграть в игры с Обществом…

Мне звонила Эльвира. Я понимал, что поступаю не очень хорошо по отношению к ней, но, не забывая напоминать самому себе, что она как раз поступала небезупречно, сухо сообщал, что ничего интересного сообщить не могу, и вообще сильно занят.

Мне звонил Лымарь. Согласно проработанной легенде, я с готовностью сообщил, что на мою дачу действительно приезжал «упакованный» парень, и что он якобы интересовался сотрудничеством с американцами в деле охмурения неохваченных еще слоев населения и предлагал свои услуги. О результатах переговоров мне, как я сказал Лымарю, не доложили, но есть подозрения, что стороны не достигли взаимопонимания. Лымарь беззлобно выругался и напомнил, что я должен сам сообщать ему обо всех подобных случаях, не дожидаясь пока он, Лымарь, позвонит первым. Я подумал о том, что Лымаря и его подельников рано или поздно Общество либо сдаст кому надо, либо разберется с этой мафией самостоятельно. У Виктора, надо думать, есть какие-то «подвязки» то ли в структурах, то ли еще в каких-то органах, так что я был уверен в том, что бандюки рано или поздно будут взяты к ногтю, и никаких проблем с ними в дальнейшем для нас они создавать не будут…

Конечно, больше всего я ждал звонка сами понимаете от кого. Но Кэсси молчала. И это меня обижало и заставляло нервничать. Я мог бы ей, конечно, позвонить сам… Но моя женщина очень сильно просила, чтобы я этого не делал. Ясно, что мне пришлось пообещать это.

Зато мне позвонил Виктор — замена неравноценная — я вообще-то предполагал, что это случится. Ему нужно было со мной строчно встретиться. Да, дело касалось именно этого нечистоплотного компьютерного взломщика. Нет, ехать на дачу совсем не нужно, мы оба за рулем, следовательно, можно пересечься в любом удобном для нас обоих месте. Мы обговорили это удобное место (оно оказалось не слишком далеко от моего дома) и через какое-то время почти одновременно припарковались на стояночной площадке. Виктор сел ко мне в машину и показал несколько фотографий, на которых были изображены разные товарищи мужского пола.

— Узнаешь кого-нибудь?

— Да, — сказал я уверенно, потому что интеллигентное лицо Сколопендры я не мог спутать ни с чьим другим.

Виктор был доволен.

— Поехали, Андрей, — сказал мастер. — На твоей машине.

Я не спросил ни «куда», ни «зачем». Это было глупо. Я не сказал, что весь день работал и уже два часа как сильно хочу обедать. Это было невозможно. В какой-то момент, уже вращая баранку, я осознал, что с каждым часом все меньше принадлежу себе, но не успел ужаснуться. Мысль ушла, и за рулем снова сидел верный адепт SSS.

Виктор назвал адрес, и мы, выехав на окраину, двинулись по разбитой дороге между каких-то мрачных домов из серого кирпича, такого серого, что казалось, этот цвет забил собой все окружающие краски; даже деревья в этом районе казались не вполне зелеными, а солнечный свет, несмотря на ясный июньский день, вдруг потускнел, будто началось затмение.

— Он живет здесь? — спросил я.

Виктор кивнул и сказал:

— Позвони ему.

Я в очередной раз набрал номер хакера и в очередной раз услышал, что номер не может быть вызван. Об этом и доложил мастеру.

— Сходи и найди какого-нибудь мальчишку. Попроси, чтобы он добрался до квартиры Сколопендры. Надо узнать, дома он или нет.

— К сожалению, я не знаю, как его зовут, — сгорая от дикого стыда, произнес я.

— Антон Самойлов, — просто произнес Виктор. Ну конечно же, Мастер на то и Мастер, чтобы знать больше простого ученика…

Надо выполнять задание. Оставив мастера в машине, я вышел наружу и осмотрелся в надежде найти нужного аборигена. Выбор был невелик: в сравнительно чистой песочнице под наблюдением пожилой неопрятной бабушки возилась девочка лет двух, около нужного подъезда на лавочке устроился, пригорюнившись, какой-то тощий дед, а возле стоящих поодаль домов сколоченных из почерневших досок сараев сидели на корточках два гопника. Они то и дело вращали головами на длинных шеях, точно два молодых стервятника; один щелкал сэмки, другой меланхолично перебрасывал небольшую связку ключей из ладони в ладонь.

Хакер — как правило, человек образованный и сравнительно благополучный в социальном плане, что бы нам ни рисовали романисты и киношники. Слегка посочувствовав ему, что он вынужден жить в не самом, мягко говоря, престижном «раёне», я выбрал «мальчишку». Им, разумеется, оказался дед, страдающий от вчерашнего отравления султыгой.

— Здорово, папаша, — поприветствовал я деда.

— Сынок, тоже мне, б…, нашелся, — с шутками и прибаутками заговорил мужик, и я убедился, что ему лет сорок от силы. Ясно, что «раён» его уже здорово укатал. Впрочем, мы смогли договориться быстро. Мужик открыл ключом железную дверь подъезда (такую роскошь, как домофон, сюда еще не продвинули) и скрылся внутри. Через пять минут вышел.

— Дома Самойлов, — сказал он. — Давай колобашки.

Я покосился на гопников, которые уже давно проявляли некоторый интерес к моей персоне, решил что лезть в карман за бумажником на виду у них — не очень разумно, и пригласил мужика подойти к машине. Тот расторопно обогнал меня, резонно опасаясь «кидка», но денег на бутылку под прикрытием автомобильного кузова я ему дал. Своих, правда. Общество могло бы и выдать подотчетные, подумал я вскользь, но эту мысль, как и большинство нелояльных, быстро унесло в небытие.

— Что будем делать, брат Виктор? — спросил я, не забираясь в машину. — Клиент здесь.

— Подождем, — сказал мастер.

Спорить с мастером невозможно, однако грубые дипломатические ходы даже неофитам позволительны.

— Ты можешь потерять много драгоценного времени, — заметил я.

— Резонно, — сказал Виктор. — Твои предложения?

У меня таковых не оказалось. Я прикурил сигаретку (бросать надо, вяло шевельнулось в голове; в Обществе вроде не принято курить), посмотрел в сторону активно общающихся между собой гопников, и произнес негромко:

— Может, есть смысл отъехать?

— Может, есть смысл дождаться? — спросил Виктор.

Мы, похоже, «дождались». Гопники поднялись с корточек и двинулись в сторону моей «Тойоты». Черт возьми, как это все предсказуемо! Сейчас они попросят закурить, потом им не понравятся мои сигареты, придется отбиваться… Вон, кстати, палка неплохая, можно показать мастер-класс по боккэну… Виктор, надо отдать ему должное, вылез из кабины, увидев, что обстановка слегка обостряется. Гопники подошли ближе, оценивающе оглядели нас (не знаю, произвел ли на них соответствующее впечатление одетый в белоснежную рубашку и отутюженные брюки Виктор, который был, как я уже говорил, мужчиной крепким), но закурить они с ходу не стали спрашивать. К тому же первым вопрос задал Виктор:

— Рому Лабаза знаете?

Гопники переглянулись. Похоже, они знали, о ком речь.

— А чё? — спросил один из них.

— Ничё. Базар нужен.

Гопники, похоже, инстинктивно поняли, что тут не так все просто. По крайней мере, традиционный кураж отменяется.

— Какой именно? — спросил все тот же, который выглядел постарше и попотасканней, одетый в белую с красным тенниску и темно-синие «треники» с трилистником и тремя полосками лампаса.

— Тут живет один чудило, — спокойно произнес Виктор. — Который неправильно поступает. Мы до него, если чё.

— Мы тут всех знаем, если чё, — ввернул второй, помоложе, чернявый тип, одетый тоже в штаны «Адидас» и полосатую, как тельняшка, маечку на бретельках. Такие в моде были еще при социализме, если не ошибаюсь.

— Самойлов из шестнадцатой квартиры нужен.

— А! Этот… Да не, Антоха ровным пацаном держится, только вот выглядит как чмо…

— У него дела далеки от наших, — добавил второй гопник. — Он жеж образованный, женился вон недавно…

— На Ольге с Затона, вроде бы? — спросил Виктор.

— Не! Не знаю такую. На Светке Белоусовой, дочке дяди Гоши — она тоже образованная… Сыну уже три года.

— Три? В садик ходит?

— Ага, от завода «Промконструкция». Жена его там работает. Ровный пацан. Не пересекаемся.

— Он не в том месте ровный, — сказал Виктор.

— А чё?

— Да ничё. Косяк за ним один имеется. Вот и приехали, чтоб помочь ему разрулиться.

— А… Ну перетирайте тогда сами тут с ним…

— А может, вызвать его поможете? Нам тут не климатит его ждать неизвестно сколько.

Гопники переглянулись опять.

— Серьезно накосячил?

— Очень, — коротко и веско ответил Виктор. Мастер, что уж там говорить… То ли он умел работать интонацией, то ли подбирал правильную комбинацию слов, но если бы я был на месте этих ребят, то вряд ли отказал бы нам в помощи.

— Он же не знает твою машину? — спросил Виктор меня, когда парни, снабженные инструкцией, скрылись в подъезде.

— Нет, не видел ее никогда.

— Отлично… — И Виктор в нескольких словах сказал, что мы будем делать в ближайшие несколько минут…

Мне бы опять стоило подумать об Уголовном кодексе, но не в первый раз я вступаю с ним в противоречие… И, видимо, не в последний. Я молча запустил двигатель и подвел машину как можно ближе к подъезду

…Медленно текли минуты. Одна Две…

— Не купился, — скептически произнес я, обернувшись к Виктору, который сидел в салоне. Он молча пожал плечами. В этот момент и появился Самойлов. Он вышел из подъезда с озабоченным выражением на лице, а рядом с ним подпрыгивали оба гопника. По имеющейся договоренности они провели хакера почти вплотную с бортом «Тойоты» и, когда он поравнялся с приоткрытой дверью, изнутри вынырнул Виктор. Он плавным движением упер в бок Антону пистолет, весьма напоминающий «макарова» и спокойно произнес:

— В машину. Быстро. Иначе получишь пулю в живот. Я не шучу, Сколопендра.

Мне почему-то показалось, что мастер действительно не шутит. Кажется, Сколопендра это понял тоже. Его лицо залила поистине мертвенная бледность. Он посмотрел на лицо Виктора, скрытое большими солнцезащитными очками, его тяжелый подбородок…

— Мне повторить? — тем же тоном произнес Виктор. — Ты же хочешь вернуться домой и увидеть Светлану?

Кажется, и тут мастер не ошибся. Самойлов, придерживаясь заметно вздрагивающими руками за края дверного проема, неуклюже влез в салон. Следом забрался Виктор и сказал мне:

— Поехали. Через триста метров остановись.

Я так и сделал. Когда начал маневрировать, был вынужден вертеть головой, глядя в зеркала, и Самойлов меня узнал. Он так и дернулся:

— Я же тебе все сделал! Ты, гнида криворукая! — завизжал он.

— Сидеть! — рявкнул Виктор. — Сейчас будешь сам все делать, и если не сделаешь как надо, твоя Света снова выйдет замуж. Ты понял?!

Антон притих. Я вывернул на корявое уличное покрытие и, глядя в зеркала назад, увидел обоих гопников, внимательно глядящих нам вслед. Мне эта история, конечно, очень не нравилась. Эти типы запомнили и меня, и Виктора, и мой микробус, так что в случае чего неприятностями я огребусь по полной программе… Я съехал с обочины и, как было оговорено, вышел из кабины и перебрался в салон. Сколопендра зло смотрел на меня.

— Так, — сказал Виктор, обращаясь к нам обоим. — Поскольку вы оба ребята криминальные, то знаете понятия. Когда один не выполняет условия соглашения, другой забивает стрелку, и не выполнивший держит ответ. В этом мире ничего не меняется. Раз ты, господин Сколопендра, изволишь шифроваться, то на разборки тебя пришлось вытащить принудительно, сказав про неприятности с ребенком…

— Ничего себе «неприятности», — проскрежетал Антон. — У вас-то у самих дети есть, чтоб такое выдумывать?

— По крайней мере, с твоим сыном ничего плохого не случится. Насчет тебя — решай сам. Вот планшет… Андрей, дай его сюда… Войди в почту Гены Ратаева, чтобы можно было копировать его письма из ящика, и — свободен.

— Делов-то, — пробормотал Сколопендра. — Давай сюда…

Он бодро вбил символы в поле почтовой программы и замешкался…

— Хм… — сказал он только.

— Только не говори, что опять пароль сменился, — сказал я. — Не поверю.

— А почему бы нет? — резонно ответил Антон. — Пароль можно менять хоть каждые десять минут, если человек боится, что его взломают… Но нет, здесь что-то не то…

Хакер переключился в другую программу и напечатал какие-то символы в командной строке.

— Вот и ответ вам, — сказал он особенно скрипучим тоном. — Ратаев не просто пароль сменил. Он вообще удалил свой аккаунт, свою учетную запись. Уничтожил почтовый ящик полностью, вместе с письмами, если они там были. Вы могли бы и сами все это проверить, вместо того, чтобы терять время и пугать меня. Тупо можно зайти через веб-страницу, там даже по-русски бы все открылось… Нате, вон, читайте!

Сколопендра показал планшет, повернув его экраном к нам поочередно. Сначала — Виктору, потом — мне. Просек субординацию, вирус компьютерный…

Это все действительно походило на правду. Если Геннадий действительно побаивался тех, кто его ищет, то вполне мог таким образом перестраховаться. Ничего в этом сложного нет — удалить один ящик, тут же создать новый… Проще, чем сменить номер мобильника… Стоп. Это идея.

— Я думаю, ему можно верить, — сказал я Виктору. (Тот сделал неопределенное движение головой). Потом обратился к Антону: — Теперь вот какая вещь. Это будет посложнее. Номер мобильного телефона. Каким-нибудь образом ты мог найти его нам, «пробив» по базам? Ну, а потом, естественно, список входящих и исходящих…

— Это нереально, — сказал Антон. — Сейчас все эти базы «на улицу» не попадают. Менты сами говорят, что кто у них с этими базами работает, на том компе ни сети нету, ни дисководов. И разъемы отключены, куда можно было бы флешку воткнуть.

Хакер, видимо, на почве стресса, даже почти перестал использовать жаргон. Сейчас с нами беседовал обычный молодой человек, самый типичный представитель студенчества старших курсов, умеющий программировать и хорошо этим ремеслом зарабатывать…

— Но кто-то же этим занимается? — спросил я. — Ведь базы не сами по себе заводятся, не тараканы ведь…

— У меня нет выхода на таких людей, — сказал Антон. — И ни у кого сейчас нет. Все отсечено.

— Ты врешь, — сказал Виктор.

— Нет…

— Значит, так. Сколько будет стоить твоя работа, если ты найдешь телефонный номер Ратаева и сделаешь распечатку абонентов — кто ему звонил, и кого вызывал он сам?

— Нет таких денег. И потом — какой смысл? Если ваш клиент прячется, то и «симку» вряд ли по паспорту покупал. Пошел на базар или по объявлениям пошарил — втыкай любую и звони. Пусть потом разбираются, на чье имя номер оформлен.

И это было похоже на правду. Виктор задумался.

— Хотел я тебе сделать предложение, от которого ты бы не смог отказаться, — произнес он. — Ну да ладно. Это действительно так — если человек захочет замести свои электронные следы, он это может сделать… Зря ты этими делами занимаешься, — вдруг тон Виктора стал донельзя доверительным. Будь на моем месте другой человек, тебе бы действительно могли и такое предложить.

— А что прикажете делать? — заскрипел Антон. — На наследство мы оба не рассчитываем. Ипотеку не потянем. Хорошо, хоть тут отдельно жить можно… Вот и зарабатываю. Все так.

— Хочешь выехать из трущоб?.. Понимаю. Железно не обещаю, но если вдруг удастся сделать то, что нам нужно, поможем.

— Не верю, — желчно произнес Сколопендра. — Но попробую что-нибудь найти.

— Попробуй… Ладно, Андрей, вези его обратно к подъезду…

Триста метров мы проделали молча. Оба гопника по-прежнему торчали неподалеку — им было до ужаса интересно, чем кончится для Самойлова поездка на разборки. Остановившись, я сказал хакеру:

— Только телефон не выключай так часто, если продолжим работать, о'кей?

Вместо ответа Сколопендра спросил:

— А этот Геннадий… Он так сильно вам нужен, да?

— Ты даже представить себе не можешь, насколько сильно, — спокойно произнес Виктор.

В шесть утра я подскочил словно подброшенный пружиной. Пружиной, как же. Меня подкинула какая-то нехорошая мысль, да что там — «нехорошая», просто ужасная, если уж говорить начистоту. Какие-то секунды у меня перед глазами находилось лицо хорошенькой белокурой женщины по имени Татьяна, которую я считал фактически моей женой уже несколько лет кряду. У нее были испуганные глаза. В моем утреннем сне она кричала. Кричала от ужаса, да еще и от боли и обиды из-за моего двойного предательства. Этот ужас, видимо, мне и передался; он пронзил меня в момент пробуждения, однако, почти сразу же сменился недоумением. Я удивленно посмотрел на свои джинсы, которые зачем-то схватил со стула, глянул на часы и… снова залез под одеяло. Куда, собственно, было торопиться, да и зачем?..

Следующее сновидение было куда более приятным. Мне снилась Кэсси, то ли в коротком облегающем платье, то ли вообще без одежды. Во сне я говорил о том, как сильно и нежно люблю ее, и порывался обнять. В очередной раз ухватив руками воздух, я проснулся окончательно… Звонил телефон. Мелодией какой-то популярной турецкой песенки. Кто это?.. Эльвира… Какого черта ей нужно?

— Да, слушаю, привет, — изобразив большую сонливость, чем она была у меня в этот момент, произнес я.

— Андрей, привет. Послушай, это очень-очень важно. Нам надо встретиться.

Видеть Эльвиру мне не хотелось. К тому же, «встретиться» — это означало тащиться в «Серватис». Как бы там ни было, я ее по-прежнему недолюбливал — она казалась мне довольно скользкой особой, с которой нужно держать ухо востро, да и вообще — ну какие у нас могут быть общие дела?

— Зачем? — спросил я так сухо, как только мог.

— Очень нужно, Андрей. Я не могу сейчас говорить, но это касается Геннадия и твоих дел с американцами.

Вот это я уж точно не был намерен обсуждать ни с кем!

— Разговор кончен, Эля. Об этом я не собираюсь с тобой разговаривать.

— Подожди. Андрей! Подожди…

Не дослушав, я нажал кнопку отбоя. Делать мне больше нечего! И вообще, дела ССС Эльвиру ну никак не должны касаться. Много чести. Даже если не принимать во внимание конфиденциальность моих отношений с Обществом.

Я попытался дозвониться до Кэсси, но ее телефон был выключен. Беспокоить членов Общества мужского пола — «братьев» — мне сейчас было ни к чему, да и неохота. Ощущая странную «потерянность», я бродил по пустой квартире, конвульсивно приводя себя в порядок и собираясь то ли работать, то ли делать что-то еще, более или менее важное, как вдруг в дверь позвонили. Это, конечно, мог быть абсолютно кто угодно, принимая во внимание излишне бурную мою деятельность в последние дни, но я сейчас не боялся никого. Потому спокойно пошел открывать, даже не задав сакраментальный вопрос «кто там?»

За дверью стоял Иван Курочкин с непроницаемой мордой и по-прежнему обмотанной клешней, правда, уже только лишь в два-три слоя эластичного бинта.

— Здорово, — сказал он. — Можно зайти?

— Да заходи уж… — пригласил я, думая, какого черта он приперся, и как его побыстрее спровадить к свиньям.

— Я слышал, что ты уезжаешь, — вдруг сказал он.

О как!

— Это кто тебе такое сказал?

— Эльвира. Ей позвонил какой-то клоун сегодня с утра пораньше, сказал, что ты как бы списался с ее бывшим, и собираешься ехать к нему. Это так, что ли?

— Да вообще-то нет… — сказал я озадаченно. Почему-то я вдруг решил, что Иван не врет, а это значило, что мои намерения кем-то озвучиваются. Кем? Может, Лымарь со товарищи затеяли какую-то странную игру, поняв, что на Татьяну я уже не поведусь (сволочь ты, Маскаев, конечно, приличная), а информацию из меня выуживать все равно ведь как-то нужно…

— Так это… — замычал Курач, — Эльвира сейчас набрала мой номер и сказала, что Геннадий ей позвонил сам!

— Что?!

— Вот то-то. В числе прочего Эльвира выяснила, что ты с ним как будто бы не переписывался, и что про тебя Геннадий не знает вообще ничего.

— А что еще Геннадий говорил?

— А я откуда знаю? Он же не со мной разговаривал, а с Эльвирой. Она, кстати, пыталась до тебя достучаться, но ты ей даже и отвечать не хочешь… Она ничего не понимает, позвонила мне, говорит — подрывайся и езжай к Андрюхе… А мне так вообще делать больше нечего, кроме как по твою душу ездить… Просто сильно очень просила…

Я вытащил телефон и попробовал вызвать Эльвиру. Тот же случай, что и с Кэсси часом раньше. Ну почему женщины все такие?! Когда они крайне необходимы, то до них невозможно дозвониться!

— Иван, я поехал в клинику, — сказал я. Еще бы! Информация о появившемся Геннадии — это как раз то, что мне сейчас особенно необходимо, именно как члену Общества.

— Ну, это твое дело… Только это… Ты меня с собой не захватишь? Мне к этому костоправу опять надо — лапа болит, сил нет…

Ну неужели я буду против? Не прошло и пятнадцати минут, как мы с Курачом уже катили по направлению к «Серватису». Я пытался выяснить, что, собственно, еще сказала Эльвира, но Иван бурчал невнятно, а в конце концов начал злиться: щас, типа, приедем, сам все спросишь и все узнаешь…

Мы подкатили к клинике, где я припарковался рядом со смутно знакомым «шевроле-ланосом» и, следом за Курачом, вошел в вестибюль. Анюта за стойкой встретила нас неуверенной улыбкой, говоря, что «наверх вроде нельзя сейчас…»

— Много ты понимаешь, — басом сказал Иван. — Как это нельзя?

В этот момент мне позвонили. С незнакомого номера. Я почему-то решил, что это звонят бандюганы с очередным предложением, от которого я не смогу отказаться, и сбросил вызов. Курач тут хлопнул меня по плечу (я аж покачнулся) и, бросив мне «пошли», направился к лестнице, ведущей на второй этаж, в стационар. Естественно, я последовал за ним. Мы пошли по знакомому коридору, и я подошел было к не менее знакомой двери в палату…

— Не сюда, — сказал Курочкин. — Ее перевели в другую палату, она уже не на постельном режиме…

И двинулся в самый конец коридора, где была еще одна дверь, в торце. В прошлый мой визит я полагал, что это не палата, а что-то вроде хозблока. Курач взялся за ручку двери, приглашая меня пройти, начал толкать дверь от себя… Я успел только заметить, что внутри странно темно, но удивиться уже не сумел.

От сильного удара в спину я буквально влетел внутрь помещения, споткнулся и упал на что-то плотное и мягкое. Затем услышал негромкий ухающий звук захлопывающейся тяжелой двери. После этого под потолком вспыхнул неяркий свет, и я понял, что попался. А когда обнаружил пропажу мобильного телефона, то окончательно убедился в своем незавидном положении.

Подобное помещение я уже когда-то видел воочию, когда мной занимался известный психиатр д-р Ландберг, представитель старой доброй советской карательной медицины. Как-то раз меня за многие знания и многие печали упекли в дурку, к счастью, ненадолго, но этот эпизод моей жизни я запомнил навсегда. И это было, как вы понимаете, не самое позитивное воспоминание.

Я вскочил на ноги и принялся озираться, как попавший в клетку волк. Комнатка была размером примерно как вырытый под дачей подвал — три на три метра. Только потолок повыше — тоже метра три высотой, даже с половиной, наверное. Пол и стены были обиты плотной тканью, под которой скрывался мягкий ватин или поролон. В жесткий потолок, до которого дотянуться казалось делом нереальным, был вмонтирован плоский матовый плафон, сквозь который струился тусклый электрический свет. На двери, тоже обитой мягким, изнутри не находилось ничего похожего на ручку или замок.

Разумеется, нужно было сразу же подойти к двери и попробовать ее на податливость. Можно было еще попрыгать, но я не стал этого делать, резонно полагая, что за мной наблюдают с помощью скрытой телекамеры. Орать и требовать адвоката тоже было по меньшей мере глупо. Поэтому, ощупав стены, я просто сел возле одной из них на мягкий пол и задумался, за каким, собственно, лешим, меня решили сюда запихнуть, а главное — кто? Курач, конечно, не сам принял такое решение. Он — просто орудие чьей-то воли. Уж не Эльвиры ли? А что — лежит не в самой дешевой клинике города, деньги, значит, водятся, может, быть и рулит здесь потихоньку со своего одра? Через доктора Дамира Дзадоева или еще кого-нибудь… К тому же Курач — руки Эльвиры, это и так понятно… Но зачем Эльвире меня сюда засаживать? Если хотела поговорить, достаточно было просто принять меня у себя в палате… Значит, у нее были другие намерения? И, может быть, никакой Геннадий вовсе не объявлялся и не звонил ей?

— Эй! — завопил я, подойдя к двери. — Мать вашу, откройте! Я не буду убегать! Хотели поговорить, так поговорим, что ж теперь делать?!

Звук моего голоса приглушался и скрадывался мягкой обивкой палаты для буйных. Черт возьми! Ничто не меняется в этом проклятом мире! Что в советские времена неугодных прятали в психушки, что в угар перестройки, что при развитом капитализме, не к ночи будь помянут… По разным мотивам, естественно, но мне-то от этого не легче!

Я еще поорал немного, требуя выпустить меня в туалет, и не стесняясь при этом в выражениях. Никто не пришел, видимо, не посчитали мои проблемы и угрозы серьезными. Да, но если действительно захочется, что тогда делать?

Часы у меня не исчезли, в отличие от телефона (наверняка Курач выдернул возле ресепшена, пока мне кто-то звонил, может быть, Аня и набирала номер, кстати, почему бы нет?). Времени было уже около полудня. Наверняка Кэсси уже сто раз как проснулась, надо бы созвониться и узнать, какие планы насчет вывоза вещей с дачи и закрытия «миссии», а заодно уточнить, что там планируется насчет выезда и поисков Ратаева? Кэсси… Где же ты, любимая моя женщина?.. Как бы до тебя дозвониться? Даже не столько для того, чтобы обуждать дела Общества (хотя как же без этого?!), сколько просто для того, чтобы услышать твой голос, такой милый, такой нежный и такой сексуальный… Я действительно слишком много времени уже провел без моей Кэсси. Не испытывая ни малейшего сомнения в том, что сегодня непременно увижусь с ней, я как-то и не беспокоился особо, а вот сейчас началось что-то вроде ломки. А ну как эти сволочи вздумают меня тут держать (страшно подумать!) еще несколько дней?!

Пришлось опять поорать. Теперь я уже не стеснялся прыгать, пытаясь достать до потолка, с тем, чтобы разбить матовый плафон светильника. Я колотил кулаками по стенам и пинал обивку двери. Я тщетно прислушивался и принюхивался к щели между дверью и косяком и не менее тщетно пытался отодрать обивку. Телекамеру я тоже никак не мог обнаружить, и это, знаете ли, особенно сильно выбешивало. Так как я знал, что она непременно где-то имеется и нуждается в том, чтобы быть расколоченной моими руками.

В какой-то момент я обнаружил, что мечусь по палате словно зверь в клетке зоопарка, обходя ее по внутреннему периметру. Глянул на часы — надо же! Уже минут сорок двигаюсь в таком безостановочном ритме. По странной ассоциации я подумал о Кэсси, и о том, что она наверняка сейчас звонит и пытается понять, где я, собственно, и почему недоступен…

Кэсси… Славная милая моя женщина… Меня вдруг словно железный штырь пронзила мысль о том, что она вдруг уедет куда-то на поиски этого проклятого Ратаева, не дождавшись меня, и я больше ее не увижу… Я просто не помнил, чтобы меня когда-либо раньше посещала столь ужасная мысль… И опять заорал, требуя немедленно меня выпустить. Я орал, наверное, с час, пока не закашлялся, поняв, что охрип и больше вопить не могу. По крайней мере, без дикого напряжения. Горло уже саднило, во рту пересохло. Глаза слезились. Как я выглядел, интересно?.. Кожа горит, физиономия взмылена — надо полагать, со стороны я очень похож на психопата, выбравшегося на оперативный простор. Или на наркомана, которому сказали, что он больше не получит своей привычной дозы… Наплевать. Лишь бы Кэсси никуда не исчезла, лишь бы я успел увидеться с ней до того, как она задумает уехать… Я подошел к двери и принялся ритмично лупить кулаками по мягкой обивке. Лупил, наверное, минут двадцать. Потом понял, что лежу на полу, пытаясь оторвать обивку от того места, где должен находиться порог, и заливаюсь злыми и отчаянными слезами, понимая всю тщетность усилий.

Сколько я там проторчал? Вообще-то недолго. Всего лишь несколько часов, не больше четырех. Но за эти часы я прожил целую вечность в аду. Уж не знаю, то ли старые воспоминания тому виной, то ли склонность к клаустрофобии (а это да, не выношу закрытых помещений), то ли боязнь потерять Кэсси, то ли просто страх за свою шкуру — мало ли, какой будет следующая «станция» после палаты для буйных. Стыдно признаться, но про Татьяну я не вспоминал. Почти не вспоминал, так будет точнее. А если и вспоминал, то как-то уж совсем мимолетно и без малейшего беспокойства за нее, хотя отлично ведь знал, у кого в лапах она находится, и чем для нее может закончиться подобное приключение.

К исходу четвертого часа за дверью послышался приглушенный лязг, и обивка пришла в движение. Я встал наизготовку, чтобы броситься на вошедшего, кто бы там ни был, но он решил по-своему: просто толкнул меня, когда я кинулся, да так, что я вмиг опрокинулся навзничь; Курач и в обычной обстановке мог справиться со мной на ура, а тут я, видимо, сильно устал от своих бестолковых метаний по клетке. Конечно, у психопатов сил бывает нечеловечески много, но в этот момент я ими не сумел воспользоваться. Несмотря на мои вопли, Иван до обидного легко скрутил мне руки за спиной чем-то вроде ремня, а затем другим ремнем стянул и ноги, дав мне возможность лишь хаотично брыкаться. Что я и делал, извиваясь червяком на мягком полу и понося этого дегенерата такими существительными и эпитетами, что даже и сам удивлялся, откуда только они берутся, так как я их точно раньше никогда не слышал. Дегенерат только посмеивался, глядя на меня с доброй улыбкой, а потом посерьезнел и крикнул в полутемный коридор:

— Дамы, можете заезжать.

Не успел я удивиться или как-то прокомментировать эту реплику, как «дамы» действительно заехали. Через порог перевалило инвалидное кресло и продвинулось внутрь, увязая на мягком полу. Курач нагнулся, подхватил кресло за переднюю подножку и помог вкатиться седоку.

В кресле сидела Эльвира Столярова-Мельникова-Ратаева. Она мрачно смотрела на меня, с явным презрением выпятив нижнюю губу. Лицо у нее уже было в полном порядке, без следов повреждений. Только одна нога казалась заметно толще другой.

Кресло за задние ручки толкала не кто иная, как Татьяна. У нее на лице, в отличие от Эльвиры, как раз имелись следы некоторых повреждений, совсем несущественных: слегка заплыл правый глаз, да опухла правая же щека — пустяки, в общем. Словом, и говорить-то даже не о чем.

Войдя, она бросила ручки кресла, обогнула его стороной и подбежала ко мне, внимательно глядя в мое лицо. С беспокойством, явным и, наверное, искренним. Черт, надо ж, как это ей повезло уйти от бандитов?

— Вы что с ним сделали? — зло спросила она то ли Эльвиру, то ли Ивана, а может, обоих сразу.

— «Мы»? — переспросила Эльвира. — Мы как раз абсолютно ничего с ним не делали. Его обработали американцы. Классическое НЛП плюс какая-то химия и сексуальная магия по методу Кроули и в лучших традициях Ала-Оддина.

— «Магия»? — переспросила теперь уже Таня с глубочайшей язвительностью. — Ты это серьезно, что ли?

— Абсолютно. И это никакие не сказки. Конечно, никаких волшебных палочек не было, тут все построено на подавлении воли и внушении искусственных чувств… Единственное что, эту практику, говорят, проводят с оглядкой на астрологические показания. Считается, что в определенные моменты прохождения планет психика у людей в соответствии с их знаками становится более лабильной, и если подойти к этому делу с умом, можно научиться «зомбировать» кого угодно и заставить потом делать тоже что угодно.

Эта сучка говорила обо мне так, словно меня тут не было. Я не замедлил высказать всё, что о ней думаю.

— Ну вот, сама видишь… — Эльвира показала рукой в мою сторону, словно бы я чем-то подтвердил ее бредовые измышления.

— Что с тобой происходит, Андрей? — спросила Таня, присев рядом со мной на корточки.

— Да иди ты, — раздраженно произнес я. Видеть ее нарочито обеспокоенную физиономию мне было совсем неохота.

Татьяна замерла, привстала и отступила на шаг.

— Я ничего не понимаю, — жалобно сказала она.

— Спроси его, какую он там женщину себе нашел, — посоветовала Эльвира.

— Андрей, объясни, что произошло? — обратилась ко мне Таня.

Она слушала эту дрянь, и сама прямо у меня на глазах становилась такой же. Я назвал обеих женщин глупыми курицами и посоветовал убираться к черту. И потребовал дать мне свободу немедленно, поскольку меня ждут.

— Кто же это тебя ждет и где? — Татьяна не была бы сама собой, если бы к беспокойству не подмешала яду.

— Кто надо, тот и ждет… — недовольно проворчал я.

— Кэсси Роузволл, — произнесла Эльвира только. Без вопросительной интонации, видимо, в качестве уверенного предположения.

— Господи… Эта иностранка, что ли?.. С дачи? — непонятно у кого спросила Таня.

— Да ла-адно, нашла иностранку, — протянула Эльвира. — Эту женщину по-настоящему зовут Александра Омельченко, она была валютной проституткой в Киеве, и…

Если бы Курач не поставил свою ногу между мной и инвалидным креслом, эта дерьмовая потаскуха точно вылетела бы в коридор со второй космической скоростью. А так я только зашиб себе обе связанные ноги. Зато Ивану досталось — аж зашипел, бык траншейный! Поделом!

Я посоветовал Эльвире откусить и проглотить ее поганый язык, при этом пожелал подавиться и сдохнуть прямо в этой клинике. И чтоб потом патологоанатом, который будет ее кромсать, особенно тщательно после всего мыл руки, во избежание отравления Эльвириным ядом, который гаже змеиного будет…

Слушал сам себя со стороны и удивлялся: где я научился так выражаться? Татьяна попыталась меня урезонить, но тут досталось и ей. А что — сама виновата, раз связалась с этой сукой.

Она отвернулась. Потом печально сказала Эльвире:

— С ним что-то не так. Он никогда таким не был…

— Я же тебе говорила. Это результат сильнейшей и очень качественной обработки. Плюс опиаты и современное НЛП.

— Ты в этом, я смотрю, разбираешься? — тон Татьяны стал совсем сухим.

— Да.

— Я знаю…

— Есть ли смысл об этом вспоминать?.. Таня, я готова заняться. Ты сама не справишься. Если его просто так отпустить, он убежит к этой Кэсси, она его использует в своих целях… Не сама, конечно, а тот, кто ей руководит. Чем это для него кончится, сама понимаешь. Ничем хорошим.

— Эта Кэсси… Я бы ей глаза выцарапала, честно, — выдохнула Татьяна.

Я опять дал несколько добрых советов обеим «дамам». Центры сдерживания у меня не работали. Мозг, словно ретивый кочегар, швырял цветистые выражения на язык, как уголь на паровозный конвейер. Курач даже издал явно восхищенное восклицание.

— Лечение будет сложным, — сказала Эльвира. — Вань, тащи-ка его в первую.

— Это же для ВИПов только, — усомнился Курач.

— Делай уже, что тебе говорят, — вздохнула Эльвира.

Уже значительно позже я понял, что Аркадий Федорович, при всех его странностях и трансформациях, оказался именно тем человеком, который без преувеличений спас наши с Татьяной отношения. Не Эльвира им оказалась, а именно Монин. Хотя бы потому, что он появился рядом с нами в очень нужный момент. Но даже без того, когда я его впервые увидел, то почему-то как-то сразу подумал о том, что в мою жизнь опять вторглась знаковая фигура… И ведь не ошибся.

Аркадий Монин сидел в комнате и нервно постукивал длинными пальцами левой руки по столу. Правая почти постоянно лежала у него на коленях. То и дело прихлебывая чай, поданный Татьяной, которая настороженно внимала тому, что председатель епархиальной комиссии рассказывал про Павла. Ситуация была, по его словам, сложной, но очень, очень интересной…

— Естественно, я не могу и не должен рассказывать о внутренних делах нашей церкви, но это и не нужно, поверьте. Я расскажу только о том, что касается поступков Павла и к чему они привели.

…По словам Аркадия, руководство евангелистов в Москве начало удивляться некоторым аспектам жизни и деятельности Павла Столярова, недавно назначенного «наместником» в Западной Сибири. Павел связался с некой Эльвирой Мельниковой, женщиной неоднозначной (судя по доносам) репутации, к тому же разведенной, что не вполне вписывалось в рамки, установленные для адептов начиная с определенного уровня. То есть, подобное не запрещалось, но не одобрялось и могло послужить остановочным пунктом в карьере, а Столяров заявлял о своем намерении жениться на Мельниковой. Кроме того, Павел настойчиво обращался в специальное подразделение церкви с требованием найти сведения о местонахождении бывшего мужа его невесты. В Москве резонно подумали, что Столяров ищет какую-то выгоду, причем в ущерб возможной карьере, а это значит — выгода может быть большой. Монину поручили начать расследование, поначалу оно даже было негласным. Монин принялся за дело, добросовестно посылая отчеты, но в какой-то момент вдруг решил проявить некоторую самостоятельность, а именно в тот, когда ему по запросу, сделанному (по его словам, на всякий случай) в институт, неожиданно легко выдали неопубликованную монографию Ратаева, которую тот подготовил, предваряя свою неоконченную диссертацию. Вот что писал Геннадий Ратаев — этого не было в его книжке про московских тамплиеров.

«Год 1023-й знаменателен уже тем, что именно тогда впервые была упомянута Золотая баба, по существующим до сего времени легендам — идол коми-пермяцких племен. Упоминали об этом артефакте викинги из отряда их вожака, известного как Торер-Собака, который совершал набеги на территории княжеств тогдашней Руси, где обычно получал серьезный отпор. Следовательно, мы можем говорить о том, что Золотая баба находилась на русских территориях, хотя нет никаких данных, что она была религиозным символом русичей или иных этнически близких им племен. Скорее всего, о Золотой бабе упоминали именно бывшие в плену викинги, которым со временем удалось вернуться в родные места. Потому что, если бы воины Торера имели превосходство в момент знакомства с идолом, то они непременно изъяли бы святыню и увезли в Скандинавию. По дошедшим до нас записям со слов тех викингов, они якобы видели статую, изображающую женщину с чашей на коленях и золотой короной в форме кольца на голове, украшенной двенадцатью разными изображениями. Иногда упоминалось, что женщина держит на руках младенца. Иногда — что эта женщина имеет характерные признаки беременности. Вообще различий в сведениях много — от материала, из которого выполнена статуя (есть сведения как о золоте, так и о древесине), до размеров идола. Высота статуи в разных источниках варьируется от двадцати сантиметров до двух с лишним метров.

…Теперь проследим о движении Золотой бабы по территории Руси. Что интересно, за ней следят и о ней пишут в основном европейские исследователи. В своем „Сочинении о двух Сарматиях“ польский историк XVI века Матвей Меховский помещает идола за Вяткой „при проникновении в Скифию“. Под „Скифией“ Меховский подразумевал Золотую Орду XIII века. У последующих авторов — немцев, итальянцев, англичан — Золотая баба находится уже вблизи нижнего или среднего течения Оби. Ниже приведены выкопировки из работ польских картографов, которые, изображая реку Обь, наносили рядом с ней изображение статуи женщины с ребёнком на руках и надписью „Z?ata Baba“ или „Mulier Aureus“. Что касается работ русских учёных, то лишь в XVIII веке мы находим редкие и разрозненные сообщения о том, что Золотая баба — это древнее божество коми, статуя которого была увезена на Обь якобы не желающими креститься язычниками. На мой взгляд, эта гипотеза не выдерживает критики…»

— Вот это самые, на мой взгляд, важные строки из неопубликованного в монографии, — сказал Монин, быстро убрав распечатки. Я подозреваю, что ни рецензент, ни редактор попросту не обратили на них внимание. Возможно, что и сам Ратаев не сразу понял, с чем столкнулся. Но он, видимо, сделал выводы… и не стал их отражать в своей работе про московских тамплиеров, которая и без того выглядит очень неоднозначной. Я прочел ее полностью, и это, знаете, тоже своего рода вызов отечественным Птолемеям от исторической науки. Пусть даже написана она, на мой взгляд, «сыровато» и местами, в свою очередь, тоже не выдерживает критики.

— Что в этих строках такого важного? — спросил я. — Геннадий действительно нашел Золотую бабу? Или понял, где ее искать?

— Мы и так об этом примерно знаем, — сказала Таня. — Мы даже видели место, где он пытался ее найти…

И она резко замолчала. Надо полагать, на всякий случай. Я пока что тоже видел в этом Аркадии приличного авантюриста. Он ведь тоже хорош — узнав о чем-то неординарном, не стал докладывать своему начальству. По крайней мере, его намек насчет самостоятельности прозвучал для меня именно так.

— Я не знаю, точно ли Геннадий ее нашел, — сказал Монин. — Возможно, нет. Возможно, он продолжает ее искать. Дело даже не в этом.

— А в чем тогда?

— Это очень опасное знание. Я опрашивал людей, знающих Павла, и по их словам, тот намекал, что столкнулся с чем-то опасным. В конце концов, вы же в курсе, что он был убит… И неизвестно кем. Я только знаю, что он поначалу хотел заниматься открытием Ратаева самостоятельно, или при каком-то участии его бывшей жены, которая то ли была, то ли нет невестой Столярова. Еще я выяснил, что буквально за день до своей смерти Павел решил передать результаты своей деятельности руководству церкви. Еще он успел сообщить мне о своем намерении разорвать отношения с Эльвирой и покаяться в своих прегрешениях. А их, по его словам, накопилось излишне много. Но он, как вы знаете, не успел этого сделать.

«Что опасного в знании, которое открылось Ратаеву?» — подумал я, вспомнив, что сказал Павел: «американцы приехали в Сибирь для очень серьезных дел. Таких, что даже вслух говорить нельзя. То, что они ищут, способно перевернуть мир…»

Так что искал Павел? Что-то более крутое, чем просто золотой истукан… Архимедов рычаг? Откровенничать с господином Мониным мне не хотелось. Я сейчас не верил никому, в том числе (с недавних пор) и себе. Аркадий Федорович ничем не напоминал мне улыбающихся и позитивных молодых людей из ДК Островского. Он был неулыбчив и сух. В своем узком черном пиджаке поверх белой рубашки, с редкой, но длинной кудрявой шевелюрой и короткой кудрявой же бородкой а также большим носом этот брюнет куда больше походил на иудейского священника, нежели на евангелиста. Ему бы еще черную фетровую шляпу, и рядом с вами как есть ортодоксальный еврей прямо со Святой земли.

Монин, конечно, предъявил нам свои верительные грамоты, но, как говорили Ильф и Петров, «при современном развитии печатного дела на Западе» в наши дни можно напечатать не только паспорт, но и невиданный мной доселе документ, удостоверяющий членство Аркадия в В.Е.Ц.Н.З. - организации, чей авторитет, да простят меня евангелисты, не казался мне таким уж бесспорным. Видимо, Татьяна тоже без благодушного доверия относилась к нашему гостю, потому что вдруг сказала:

— Аркадий Федорович, вы, наверное, как представитель христианской церкви, хорошо знаете Писание?

— Разумеется, — без малейшей заминки подтвердил Монин.

— Тогда будьте так любезны, — пропела Таня, — вспомните, что сказал Иисус в своем послании к коринфянам во второй главе?

Я обратил внимание, что Таня как раз не так давно читала именно этот раздел.

— В первом послании или во втором? — едва заметно сощурился Монин. Как бы там ни было, человеком он оказался подготовленным. Жулик, выдающий себя за образованного церковника, вряд ли смог бы так быстро сориентироваться.

— В первом, — сказала Таня.

— О мудрости, — без малейшего сомнения произнес Аркадий. — «И когда я приходил к вам, братия, приходил возвещать вам свидетельство Божие не в превосходстве слова или мудрости, ибо я рассудил быть у вас незнающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого, и был я у вас в немощи и в страхе и в великом трепете»… Верно?.. Ну так знайте тогда еще, что послание это исходило от апостола Павла, а никак не от самого Иисуса.

Таня густо покраснела. Под влиянием Эльвиры она ознакомилась с содержанием Нового завета, но не до такой степени, чтобы выучить его назубок. Зато я убедился, что если и имею дело с проходимцем, то, по крайней мере, с тем, за кого он себя выдает. Человек, не штудировавший Библию, таких вещей знать не мог… А кто в наши дни будет штудировать Библию, кроме тех, кому это действительно нужно?

— Хорошо, — сказал я. — Считайте, что военной тайны вы мне не выдали, я думаю, что есть люди, которым она и так известна. Что вы хотите от меня?.. От нас, — поправился я, поглядев краем глаза на Татьяну (она тоже зыркнула в мою сторону искоса).

— Мне передали, что вы крайне заинтересованы в том, чтобы найти Ратаева…

— Вообще-то, — сказала Таня, — Геннадий — мой родственник. Его мама сильно беспокоится и переживает, потому что Геннадий даже ей не сказал, куда уехал. И наш интерес заключается только в родственных отношениях.

— Не только, — возразил Монин. — У меня есть к вам предложение, Андрей… А может быть, и к вам обоим, — добавил он, оценивающе поглядев на Таню. — Одному мне не справиться с этой задачей. Как вы смотрите на то, чтобы создать компанию? Команду.

— Концессию или акционерное общество «Золотая баба»? — скептически произнес я. — Увольте. Я не верю ни в эту историю, ни в эту авантюру, которую вы затеяли.

— Зачем же вы тогда собирали сведения о Павле?

— Дело в том, что я попал не в самую приятную историю по вине покойного Павла. Мне была нужна некоторая информация. Судя по всему, ее у вас нет… К тому же сейчас у меня немного изменилась ситуация вообще. А то, что у вас есть, меня не интересует.

— Так ли вы в этом уверены?

— Абсолютно. И еще я уверен, что не представляю для вас интереса. Почему вы решили выложить мне эти сомнительные… уж извините, но я так на самом деле считаю… соображения?

— Потому что вы хотя бы косвенно уже соприкоснулись с делами Ратаева и Столярова. Потому что кому-то другому я бы не рискнул выложить эту информацию. А в одиночку мне справиться будет трудно.

С этими словами Монин поднял правую руку и продемонстрировал нам протез кисти от локтя до кончиков пальцев, весьма искусно выполненный.

— Боже мой, — тихонько сказала Таня.

— Вот и я о том же, — невесело усмехнулся Монин.

— Как насчет того, чтобы просто передать вам все материалы, связанные с этой… гипотезой? — спросил я.

— Вы думаете, что если костер и дыбу отменили, то обвинений в ереси можно будет избежать?

Звучало вполне резонно. Я, к счастью, далек от наук, как прикладных, так и фундаментальных, но тем не менее, в курсе, что существуют «священные коровы» и догмы, которые можно ниспровергать, только если на руках имеешь абсолютно бесспорные доказательства. Да и то если сам имеешь поддержку со стороны другой школы догматиков, не менее значимой. А лучше — более.

— Скажите, Аркадий Федорович, — сказал я. — А что в Библии говорится о камнях?

— О каких именно?

— Не знаю… О каких-то «звериных».

— Не могу сообразить… В Книге Откровений такого нет.

— Ну, какое-то перечисление драгоценных камней может, имеется еще где-нибудь?

— Конечно, — ответил Монин. — В Ветхом Завете есть упоминания о камнях-талисманах колен Израилевых… Дословно я пожалуй, не помню, но если дадите мне Писание, найду.

Татьяна протянула Аркадию пухлый том. Тот уверенно пролистал несколько страниц, пробормотал:

— Так, «Исход», глава двадцать восьмая… Да, вот оно: «И вставь в него оправленные камни в четыре ряда. Рядом: рубин, топаз, изумруд, — это первый ряд. Второй ряд: карбункул, сапфир и алмаз. Третий ряд: яхонт, агат и аметист. Четвёртый ряд: хризолит, оникс и яспис. В золотых гнёздах должны быть вставлены они. Сих камней должно быть двенадцать, по числу сынов Израилевых, по именам их; на каждом, как на печати, должно быть вырезано по одному имени из числа двенадцати колен»… Это то, что вам нужно?

— Не знаю, — без особой уверенности в голосе произнес я, думая о «предпоследнем ряде» из шифровки.

— Ну, чем мог… Надеюсь, вы более не сомневаетесь в том, что я хорошо понимаю предмет исканий Павла.

— Все же вам придется меня сильно убедить, чтобы я начал разделять вашу веру, — сказал я. — И сильно заинтересовать, если речь пойдет о том, что нужно будет «подрываться» и куда-то ехать…

— Ехать придется, — сказал Аркадий.

— Куда, если не секрет? — спросила Таня.

— Вы это знаете лучше меня.

— Почему вы так думаете?

Монин помялся, потом спросил:

— А вы не могли бы немного рассказать мне о странных американцах, которые почти слово в слово позаимствовали название нашей церкви?

— Это вы тоже от Павла узнали? — спросил я.

— От него, конечно… Жаль, что с ним так случилось… Да, кстати, а с этой его странной невестой, с Эльвирой, вы хорошо знакомы?

Евангелист словно мегавирус все сильнее внедрялся в нашу и без того трещащую по швам наноячейку общества. Мне было трудно поддерживать с ним беседу. Я не хотел говорить ни про Эльвиру, ни тем более про SSS. Черт возьми, мне вообще как-то ни к чему это. Особенно теперь. Американцы снялись с якоря, вернули мне договор… пусть я и остался членом Общества. Про Кэсси я вообще пытался запретить себе думать. Бандиты, судя по всему, от меня теперь должны отстать… Остается Эльвира, которой, конечно, мы с Татьяной теперь хоть как остались должны… А Эльвире крайне нужен Геннадий… Зачем — это уже второй вопрос.

— Аркадий Федорович… — начал я.

— Можно просто Аркадий, — сказал Монин вежливо.

— Хорошо, Аркадий. Вы знаете, что я с большим удовольствием отказался бы от вашего предложения и больше не вспоминал бы ни об артефактах, ни о трудах Ратаева.

— Я понял. Знаете, я далек от того, чтобы злоупотреблять вашим временем и навязывать вам свои идеи. Но если вы что-то решите, дайте мне знать… Запишите мой телефон…

— Я не могу вам ничего обещать…

— Подумайте. Вы люди неверующие, а значит — прагматичные. Я — верующий, но тоже очень прагматичный. Если вам трудно понять духовные аспекты, подумайте о материальных. О том, что может принести обладание подобным артефактом. Я думаю, Геннадий понял это.

— И он теперь боится за свою жизнь, — тихо сказала Таня.

Аркадий посмотрел на нее, но оставил эту реплику без комментария.

— Я уж думала, что больше тебя не увижу, — сказала Кэсси.

Ее серые без цветных линз глаза внимательно ощупывали мое лицо. Я был уверен, что выражение на нем не очень нравилось женщине и, скорее всего, неприятно удивляло ее. Наверняка я уже не выглядел так, словно меня только что приняли в пионеры, либо лишили девственности.

Вообще все четверо смотрели на меня со смесью недоверия и осуждения. Я изложил моим коллегам по Обществу свою легенду, согласно которой обратился к психиатру, поскольку почувствовал себя плохо в смысле душевном — перестал адекватно воспринимать окружающее, началась депрессия…

— Шито белыми нитками, — заявил Виктор. — Ты ведь дал клятву перед Обществом, а сам что-то замышляешь против него.

Солгулианцы расположились в единственном на тот момент хостеле города Славгорода, что в Алтайском крае, в той его части, которая зовётся Кулундой. Американцы, думая, что хостелы во всем мире представляют собой однотипное общежитие странствующих студентов, устроенное по стандартному английскому образцу, были слегка шокированы, когда убедились, что ничего английского тут нет. Даже неуловимый персонал — и тот вряд ли знал по-английски хоть что-нибудь, кроме названий торговых марок. Так что багаж знаний Бэрримора и Старлинга, уже понявших, что такое «дача», теперь должен был вместить и понятие «общага». Конечно, она выглядела не так люто, как притон из знаменитого фильма про ужасы Словакии, но запахи и интерьер даже мне, ко всему вроде бы привыкшему, и то казались весьма далекими от цивилизованных. Четырехместная «спальня» с крашенными в цвет электрик панелями выглядела уныло. Если вы играли в компьютерную игру «Черный оазис» и дошли до того момента, когда вашего протагониста помещают в общую камеру, то примерно представляете себе, что я увидел.

— Ваше дело, — сказал я, — верить мне или не верить. Но я считаю, что вы со мной поступили не совсем правильно. Я не люблю, когда надо мной устраивают психовирусные эксперименты.

И выразительно посмотрел на Сашу Омельченко, бывшую валютную проститутку из города Киева. Естественно, она и ухом не повела. Не такие взгляды видела.

— Тем не менее, я вернулся, — продолжил я. — И намерен продолжать искать вместе с вами Геннадия Ратаева и те сокровища, которые он добывает… Или уже добыл.

— Я тебе не верю, — отрезал Виктор.

— Я почти уверена, что тебя, как и прежде, отправили к нам, чтобы следить за нами, — произнесла Кэсси. — И рассказывал потом своим бандитам… Ты понимаешь, что Общество не потерпит такого… Мы не потерпим… Я не потерплю…

Речь Кэсси вроде была совершенно обычной, но даже в коротких фразах я слышал ловушки. Возможно, их там не было, а может, и были — тут поневоле параноиком станешь… Я опасался этой женщины, явно получившей образование не только в темных переулках близ Крещатика.

— Прикажете выметаться вон? — спросил я и начал подниматься, будучи уверенным в том, что меня остановят. Так и случилось.

— Не торопись, — сказал Виктор.

Я опустил свой зад обратно на стул, склёпанный явно ещё во времена развитого социализма. Такие кое-где остались еще в муниципальных поликлиниках.

— Тебе придется вернуться обратно к своим уголовным друзьям, — сказал он, — и сказать, что мы тебе поверили. Не безоговорочно, конечно. Так, чтобы это было похоже на правду… Не так, как это выглядит для нас. Ты и без того сильно заврался, уважаемый брат Андрей…

— Я не думаю, брат Виктор, что со мной надо говорить в таком тоне, — сказал я. — Вы все отлично знаете, что поступили со мной не совсем э-э-э… корректно.

— Не начинай демагогию, — поморщился Виктор. — Лучше подумай о том, каким образом ты будешь доносить нам о планах и действиях бандитов.

— Э-э-э, — снова протянул я, догадываясь, что сейчас и тут получу предложение, от которого не смогу отказаться. — Я вообще-то и так вернулся к вам. Я хочу оставаться членом Общества и действительно могу кое-что рассказать о моих делах с вашими конкурентами. Вот только как мне доказать свою лояльность, просто не могу себе представить.

Виктор нехорошо ухмыльнулся.

— Тебе не нужно что-то доказывать. Ты в любом случае наш и от нас никуда не денешься. Ты привязан к Обществу кое-чем более серьезным, нежели то, о чем мы с тобой сейчас подумали.

Я вообще-то подумал не о Кэсси, а о случае с Кислым. О его нелепой смерти во дворе дачи. Как выяснилось, Виктор тоже думал о смерти. Только другого человека и при других обстоятельствах.

— Смотри, — сказал он, протянув мне фотоаппарат и показывая на его дисплее фото металлического креста, того, который я дважды держал в руках. — Узнаёшь?

— Может быть, — сказал я, ожидая неминуемой гадости.

Виктор перекрутил аппарат на другой снимок.

— Хорошая вещь, как ты думаешь?

На втором фото был изображен тот же крест, только в разобранном виде. И он представлял собой безусловно колюще-режущий предмет. Верхние концы креста образовывали рукоятку, неудобную, конечно, но для разовой акции годящиеся. А длинный нижний конец оказался ножнами, куда прятался тонкий клинок. Вот тебе и «неустановленное холодное оружие».

Складывать одно с другим я и раньше умел, а сейчас чувства и память у меня были обострены, потому я отлично понял, кого именно прикончили этой вещицей.

— Вот значит, зачем было нужно якобы забыть этот крест у меня в машине, — протянул я. — Эх, брат Ричард, и гнусный же номер ты со мной выкинул.

— Выкинул, — подтвердил Бэрримор. Он, видно, уже понимал многие фразеологические обороты русского языка.

— Отпечатки пальцев на кресте твои, — вставил реплику Старлинг.

— А ведь в тот момент, когда убили Артема, я был с вами, — сказал я. — Интересно, кто же тогда непосредственно расправился с парнем?

И посмотрел на Виктора. Тот выдержал мой взгляд, ничем не выдав ни подтверждения, ни отрицания того, что Артема пырнул именно он. Вообще, конечно, пырнуть мог кто угодно.

— А может быть, действительно ты, — промурлыкала Кэсси. — Мы ведь можем и забыть, что ты приезжал к нам в то утро…

Забавно, подумал я. Уж очень похожим образом меня подсадила на крючок Эльвира. Впрочем, история обычно повторяется в виде фарса. Плоховато сработали американцы во главе с Виктором. Нечисто. Как я уже говорил оперативникам из убойного отдела, меня видели в тот недобрый для Артема час не только в магазинчике дачного поселка, но и на автозаправочной станции поблизости. Конечно, если бы нужно было запрессовать в это дело именно меня, стражи порядка вполне могли бы это сделать — в особых случаях и свидетельские показания можно потерять или сфабриковать… Оставалось надеяться, что я все-таки птица не столь высокого полета, чтобы из-за меня искусственно что-то подкручивать в полицейской машине. И самое главное — отпечатков моих пальцев на этом кресте все-таки нет. Татьяна опять (в который раз уже) меня выручила, пусть сама того не желая, когда уронила его в камин и тщательно потом вытерла, уничтожив все следы на его поверхности. Так что с нового крючка я аккуратно слез, но, что вполне понятно, не стал этого афишировать.

— Связался же я с вами, — с искренней досадой сказал я.

— Насильно тебя никто не тянул в Общество, — произнес Бэрримор и, в общем-то, резонно.

— Ну ладно. Будем считать, что мы договорились, — подвел черту Виктор. — И все-таки, я не советую тебе забывать, что ты член Общества. Обратной дороги нет. Будешь лоялен к Обществу — будет у тебя удача. Я говорю серьезно — веришь ты или не веришь, но Бафомет реален. Помни об этом. И если тебе посветит успех, не отрекайся от него… Рок-музыку любишь? Знаешь историю группы «Лед Зеппелин»?

Я вспомнил свой давнишний «бизнес». Магнитофоны, медленно тянущие километры блестящей ленты, постоянное «буц-буц» и «бам-бам-бам» в динамиках киосков… Нет, не люблю я музыку. Даже в машине не включаю, только радио иногда, чтобы погоду послушать, да где пробки образовались.

— Пойду я, наверное, — сказал я.

«Братья» и «сестра» со мной даже не попрощались.

Если через тысячу-другую лет в кулундинской степи вдруг начнут работать археологи, исследующие условно культурный пласт второго Миллениума, то, возможно, какой-нибудь кандидат наук и отметит в своей диссертации, что жители древнего Алтая тех времен имели обыкновение хоронить своих усопших сограждан без золота и драгоценных камней…

Когда мы с Бэрримором неосторожно отправили на тот свет Кислого, в правоохранительные органы обращаться никто не стал… В сегодняшней ситуации дело обстояло примерно таким же образом; ни Эльвира, ни Курач, ни я даже не заикнулись о возможности вызова милиции. Несмотря на грохот драки, мы произвели не так уж много шума. Не больше, чем пьяная компания этажом ниже, во всяком случае. Но последствия стычки были более чем неприятными — два трупа это вам не фунт изюма.

Студенту повезло больше, чем его приятелям. Я его, конечно, немного украсил, да ему еще потом добавил Курач, когда тот очухался. После этого он «раскололся» и выложил нам всё как есть.

…Гуцул и его друзья на самом деле были не в восторге от того, что Эльвира использует их практически втемную. Считая деньги, которые они получали то за сопровождение Геннадия, то за его охрану, то еще за некоторые деликатные поручения типа похищения Татьяны и «наезда» на меня, они сложили одно с другим и подумали, что дело, которое «мутит» Эльвира, чрезвычайно выгодное. А когда Студент ознакомился с моими распечатками и как мог растолковал их Гуцулу и Лымарю, «братаны» задумались конкретно. Они почти убедились в том, что Эльвира (и странные американцы параллельно с нею) ищут ханские сокровища, стоимость которых должна быть запредельной. После нашего отъезда в Кулунду Эльвира поручила Студенту выехать следом за нами и приглядывать за американцами независимо от меня. Но она не знала, что вместе со Студентом в алтайскую степь выдвинулись и оба-два его кореша. Несколько дней они строили коварные планы, каким образом выкачать из Эльвиры информацию с тем, чтобы потом ею воспользоваться, как вдруг неожиданно на ловца и зверь выбежал.

— Этот однорукий доходяга, — рассказывал Студент, пока мы вшестером, включая двух молчунов, ехали на похороны, — подошел ко мне, когда я выходил от вас из подъезда, схватил меня за рюкзак, задержал и с ходу предложил объединиться против Эльвиры. По его словам, он понял, что она мухлюет и собирается его, калеку, кинуть, как только он станет ненужным.

Я хотел было вмешаться и сказать, что сам до сих пор не понимаю, на кой черт мы держали этого прохвоста рядом с собой. Но, быстро подумав, прикусил язык. В моей ситуации было лучше поменьше болтать, побольше слушать. Я и так не понимал многого. Например, того, почему Эльвира держит меня рядом с собой. Поэтому я продолжал крутить баранку, гнать машину по неровной грунтовке через степь и молиться, чтобы за нами не погнались стражи порядка… Сиденье рядом со мной пустовало. Вся бригада, живая и мертвая, находилась в салоне позади меня.

— Он что — караулил тебя там? — спросил Курач.

— Нет. Он вроде бы как возвращался из магазина. Узнал меня, поздоровался, мы разговорились. Он злился, что вы припахали его как кухарку, выманили всю информацию и заставили бегать за продуктами…

Курач сказал вслух, что он думает о Монине. Эльвира потребовала придержать язык. Не любила она грубостей, вот ведь какая женщина…

— Он предложил нам взять Эльвиру в оборот и выведать у нее все планы насчет того, что она собирается делать. Потому что, по его словам, получается какая-то ерунда: она знает всё, но вместо конкретных дел гоняет нас на поиски каких-то странных мест, где мы должны копать… Притом неизвестно что. Тогда как настоящее сокровище находится совсем в другом месте. И он подозревает, в каком именно.

— В каком именно, он сказал? — ледяным тоном спросила Эльвира.

— Нет. Но я все равно это узнал…

— У него?

— Не то что бы «у» него, но «от» него — почти точно.

— Говори!

— И что мне будет, если я скажу?

— Ты еще торговаться будешь? — возмутилась Эльвира. — Тебя вообще надо закопать рядом с твоими дружками… Скажешь — останешься в живых. Тебе все равно одному с поисками не справиться.

— Пока мы с ним терли на скамейке за эти дела, — сказал Студент, — я тяганул у него блокнот. Потом он поднялся в подъезд, а я быстренько перефотал страницы. Там как раз были те же знаки и схемы, какие мы забрали вон у него (в салонном зеркале я видел, что Студент ткнул пальцем в мою сторону), и потом я перепроверил все расчеты…

— А блокнот? Монин же мог догадаться, что ты его у него спер, — предположила Эльвира.

— Я его тут же бросил под скамейку у подъезда и свалил, — объяснил Студент. — Сам стою за углом, палю — вдруг увижу чего. И точно — доходяга вернулся через пять минут, позырил вокруг, потом вижу — нашел блокнот… Все пучком.

Я помнил этот случай, когда Монин действительно притащил какую-то снедь из магазина и вдруг как ошалелый кинулся обратно на улицу… Вон как оно было-то на самом деле…

— Что было у Монина в блокноте?

— Данные по какому-то условному месту, — сказал Студент, — которое искал Геннадий. Какие-то цифры в долларах, совершенно невообразимые. И какие-то пометки в окрестностях города…

— Славгорода?

— Нет. Аральска.

— Что-о?! — воскликнула Эльвира. Я в этот момент сам едва не выпустил баранку из рук.

— Да, судя по всему, вы в своих расчетах что-то напутали, а Монин перепроверил, и нашел ошибку…

— Значит, все-таки Арал, только с другой стороны… И как вы думали закончить вашу идиотскую затею?

— Ну ты же знаешь, сама же впустила нас троих… Потом должен был появиться Монин… Мы бы тогда выработали общий план. Нам троим нужно было убедить тебя в том, что мы имеем полное основание работать в одной команде…

— Нас уже и без того слишком много, — веско заметил Курач.

— Верно. Гуцул предложил грохнуть Монина. После. Он же все равно ни о чем…

— Наверное, и меня тоже, да? — ядовито поинтересовался Курач. — И Андрюху, ага? Мы ведь с ним тоже «ни о чем», если с вашей точки зрения судить, верно?

Студент промолчал. Я подумал, что не просто так он молчит… Наверняка и мне, и Ивану не было мест в новом плане, придуманном братвой… Две трети которой сейчас едут с нами в горизонтальном положении. А ведь на их месте должны быть Маскаев с Курочкиным. Но каков Монин! И куда же он делся, интересно бы знать?

— Андрюха, хорош, наверное… — негромко сказал Курач. — Уже достаточно далеко забрались.

Фары высветили несколько скоплений небольших деревьев среди заросшего травой поля. Я съехал с грунтовки и двинул прямо по траве к одному из этих «оазисов». Не доезжая до деревьев, остановил машину и погасил фары. Открыл заднюю дверь. С глуховатым металлическим звоном по полу салона наружу потянулись лопаты. Вслед за ними с мерзким мягким звуком вывалились два тяжелых (особенно один) мешка.

Работали мы молча. Все три представителя мужского пола — Курач, Студент и я — копали безымянную могилу. Земля мягко проминалась под штыками лопат и отбрасывалась в стороны. Я в очередной раз подумал о том, что сколько раз клялся (после армии в особенности) не брать в руки лопату, и сколько раз за последние две недели эту клятву нарушал. Ну не люблю я копать, что ты будешь делать… Грузчиком и то лучше работать, чем землекопом… (подумал человек с высшим образованием). Мне хотелось хихикать, несмотря на зловещий лязг лопат и наличие двух бездыханных тел у кромки ямы… История продолжалась. Одного типа я недавно уже похоронил (правда, не очень глубоко), теперь вот, еще двоих из той же компании. Только этих надо зарыть как следует.

На дне ямы было черным-черно. Мы опасались зажигать мощные фонари, и пользовались маленькими светодиодными лампочками. В этом прыгающем мертвенном сиянии лица Курача и Студента выглядели как физиономии свежеповешенных. Думаю, моя не сильно отличалась от их. Мы трудились часа три. Земля, к счастью, была довольно мягкой, но при этом очень сырой и тяжелой. Так что запарились мы здорово — я, во всяком случае, точно. Да и Студент тяжело дышал под конец. Только Курачу все было нипочем…

Мы вылезли из ямы и приготовились сбрасывать полипропиленовые мешки вниз. Ненадолго задержались, напились воды из пластиковых бутылок.

— Можете покурить, — сказала Эльвира. Сама она была свободна от этой гадкой привычки. В ночном полумраке мы уселись на корточки и достали сигареты. При вспышках зажигалок я видел, что Эльвира сидит в проеме боковой двери… И как-то странно сидит, можете мне поверить… Как-то не так. Но, естественно, я не проронил ни слова. Наше ночное занятие не очень располагало к задушевным беседам. Студент нервничал, мое состояние было близким к депрессии. Только Курач был абсолютно спокоен. Грохнул двух типов практически голыми руками всего несколько часов тому назад, и как ни в чем не бывало. Привычка? Нервы?

— Покурили? — спросила Эльвира и зажгла неяркий фонарик, такой же светодиод, как у всех. Его луч падал в нашу сторону.

— Да вроде бы, — ответил Курач.

— Ну что, Игорь… Теперь можешь вставать на колени и начинать молиться, — сказала Эльвира.

Я даже не понял, к кому она обращается. Студент, правда, понял. Особенно когда увидел, что Эльвира направляет на него давешний пистолет Лымаря с той же трубой глушителя на стволе. Игорем звали, надо полагать его, и я узнал об этом только сейчас. Еще одно бесполезное знание… Студент, однако, не стал сгибать конечности и производить инвокации. Он посмотрел на оружие в руке женщины и спокойно произнес:

— Так я и знал. Меня это почему-то не удивляет.

Это меня тоже не удивляло. Единственно, я предполагал, что Студенту свернет шею Курач. Меня удивляло другое — поведение Студента. Не такое, как в эту секунду, а в последние пару часов. Примерно так, как удивляли люди, оставшиеся на «Титанике», которые знали, что им не удастся спастись… Меня удивляла история нацистской верхушки, которая уже зимой сорок пятого знала, что ей капут, и все равно продолжала как-то существовать и действовать до самого Нюрнберга. Все они понимали, что толстый полярный лис уже подкрался, но при этом продолжали что-то делать, с кем-то общаться, куда-то ходить, вместо того, чтобы всей толпой свалить куда-нибудь в Аргентину… Студент, кстати, тоже вполне мог успеть смыться. Почему он этого не сделал? Почему он копал эту яму вместе с нами?.. Меня уж давно только бы и видели здесь.

Эльвиру, видимо, тоже заинтересовало это. Не убирая оружие, она задала ему похожий вопрос.

— А мне особо некуда сейчас топать, — сказал Игорь. — Я привык работать вместе с пацанами… Они, кстати, гораздо лучше помнили твоего отца. Я ведь его толком и не знал даже. Когда он скорефанился с Гуцулом и Лымарем, мне еще год надо было на малолетке чалиться — я ведь намного моложе их. И не знаю точно, почему пацаны подписались тебе помогать. Не знаю, почему потом хотели перестать. Претензий вроде ни у кого не было… Особенно у меня. Хотя ни твой отец, ни ты сама меня никогда не интересовали. Теперь слушай сюда. Крупняк — это не мое. И по мелочи мне тоже не климатит. Но ксивами, по которым я умею работать, сейчас заниматься стало душняк — кругом электроника, компьютерные базы и биометрия. Да и от блатной жизни я тупо устал. Я знаю, что ты собираешься взять Золотую бабу — а эта штука стоит огромных денег. Я в теме. Гуцул и Лымарь правильные пацаны, но они ничего не понимали. Таких денег их мозги не могли вместить. Чем круче мы поднимали, тем просто дороже были кабаки и девки. Удалось бы снять сто лямов баксов — Гуцул с Лымарем и эти деньги спустили бы на те же кабаки и девок. Просто это были бы самые дорогие кабаки и девки в мире.

— Но ведь это же вполне понятно, — уверенно заявил Курач. — Если удастся хапнуть жирный кусок, на что его еще тратить-то?

— Ты считаешь, что мог бы найти деньгам иное применение? — поинтересовалась Эльвира, не обращая внимания на слова Ивана.

— Конечно.

— Какое именно?

Студент пожал плечами.

— А тебе не все ли равно?

Эльвира подняла пистолет.

Над ночной степью повисла глубокая тишина. Лишь где-то вдалеке стрекотали ночные насекомые, да на пределе слышимости доносился шум одинокого двигателя. Все молчали и не шевелиись, даже Курач замер, словно языческий идол.

И ствол пистолета пошел вниз.

— Валите мешки в яму, — распорядилась Эльвира. — Скоро рассвет. Надо успеть замаскировать здесь все.

По федеральной трассе М-52, более известной как Чуйский тракт, я уже имел удовольствие путешествовать, когда мы с Татьяной неожиданно решили отдохнуть и врезать автопробегом до Чемала на моих тогдашних «жигулях». За стеклами теперешней «тойоты» сейчас, как и тогда, мелькали знакомые названия населенных пунктов, перевалов и водопадов: Чике-Таман, Кату-Ярык, Ширлак, Акташ, Улаган, Балыктуюль… Чем дальше на юг, тем меньше русских слов в топонимике, и тем суровее местное население. Некоторые деревушки республики Алтай мало чем отличаются от нашего (кстати, о топонимике) Турлака: местное мужское население зачастую там делится на три категории: отсидел, скоро сядет или мент позорный… Чем дальше на юг, тем круче горы и хуже дорога. Сам тракт — это вполне достойное шоссе, федеральная трасса как-никак, но выезд в долину ледника Ак-Тру вымотал меня до предела. Татьяна держалась молодцом. Аркадий позеленел, но помалкивал… Навстречу нам раза три попались «лифтованные» внедорожники с торчащими выше крыш шноркелями; экипажи этих машин либо недоуменно глядели на мою «Антилопу», либо восторженно вопили и размахивали руками, высовываясь в окна… а в руках они иной раз держали бутылки и, скорее всего, далеко не с минералкой. Туристы освоили Горный Алтай практически до самой границы с Монголией, и не факт, что это пошло на пользу его природе: неопрятные кучи мусора вдоль дорог, исписанные корявыми буквами скалы, обвешанные ленточками деревья наобум лазаря… Слышал про одного деятеля, который вырубил в скале камень килограммов на сто с изображенным на нем античным петроглифом и увез восвояси в багажнике своего «лексуса». Власти до сих пор не могут решить, как быть с этим товарищем: то ли взыскать штраф, то ли просто обязать вернуть артефакт туда, где взял. А пока суд да дело, камень тот лежит у мужика в садике перед коттеджем, и ясно, что обратно в горы он вряд ли когда вернется.

Впрочем, на туристов местным еще и молиться надо: кто еще повезет в глушь деньги? Кого еще можно будет по тихой грусти обокрасть или каким-то образом облапошить?

Справедливости ради, агрессивно или мошеннически настроенных алтайцев я так и не встретил, ни в тот раз, ни в этот. Наш автобус не вызывал у местных нехорошего интереса… впрочем, и хорошего тоже. И на том спасибо.

— Судя по навигатору, дорога уже должна была закончиться, — сказала Таня, когда я продирался через торчащие камни очередного перевала и спускался в живописную низину, на дне которой серебрился очередной ручей быстрой воды. Первые ручьи после Ак-Тру мы пересекали с опаской: выходили из машины, мерили глубину импровизированным футштоком, и только после приличествующих шаманских плясок я осторожно направлял «хайса» в поток. Перед четвертым ручьем мы остановились, но из машины выходить не стали. Пятый я преодолел без остановки — ощущение было такое, будто колеса только едва коснулись воды. Зато шестой ручей, на вид самый безобидный, неожиданно оказался быстрее и глубже предыдущих; он едва не снес «тойоту», залив водой моторный отсек. Машина заглохла, когда передние колеса оказались на берегу, и я считал, что нам крупно повезло: все-таки мы сумели покинуть автобус, выпрыгивая на сушу, да и троса хватило, чтобы вытащить машину лебедкой из воды целиком, зацепив конец за растущие поблизости деревья.

Пока залитые моторные узлы сохли на теплом июльском ветерке, Аркадий взмолился об отдыхе. Таня кстати вспомнила, что надо бы поужинать, раз мы решили днем обойтись без обеда. Сказано — сделано. Мы раскочегарили газовую печку и организовали простую, но сравнительно вкусную, трапезу. Под коньячок, прошу отметить. Водителю (то есть, мне) было тоже отмерено граммов сто, поскольку все мы резонно надеялись, что уж сюда точно не заберутся даже самые рьяные инспектора ДПС.

Туристов тоже больше не было видно. Дорога превратилась в малопонятный намек на нее, каждый новый перевал выглядел как копия предыдущего, то же можно сказать и о низинах. Красоты Горного Алтая, конечно, неописуемы, но чем дальше, тем меньше было новизны в зрительных ощущениях.

— Аркадий, — позвал я, когда мы закончили с трапезой и развалились на пледах, уложенных так, чтобы под ними оказалось поменьше острых камней. Если быть точным, «развалилась» Таня, удобно уложив затылок мне на брюхо. У меня под головой и плечами была всего лишь сумка. Монин просто сел полулежа чуть поодаль, опершись спиной на круглый валун.

— Да, — отозвался он.

— Можно деликатный вопрос?

— Ну, задавай.

— Как ты потерял руку?

Я ощутил, как едва заметно шелохнулось Танино тело. Видимо, ее тоже занимали подробности происшествия, в результате которого Монин стал калекой.

Наверное, евангелист не ожидал такого вопроса. Он озадаченно промолчал.

— Это сложная история, — сказал он сипло после некоторого раздумья. — И я не очень люблю ее вспоминать.

— Но ты связался с церковью из-за этой истории или нет?

— Андрей, это так важно для тебя?

Все было ясно: не лезь с ненужными вопросами и не устраивай примитивных ловушек. Я огорченно закурил, но тут Татьяна, завозившись и надавив головой мне на желудок с ужином, повернулась на бок и спросила:

— А вообще, Аркадий, а чем ты занимался в жизни? Евангелист — это ведь не профессия. Это, скорее, призвание. Потом, про нас с Андреем ты знаешь все. По крайней мере, очень многое. Мы про тебя — почти ничего.

— Я верю в господа нашего Иисуса Христа, — сказал Монин сухо. — И верю в то, что он направляет меня в моих намерениях.

— Мы знаем о твоих намерениях, — продолжала Таня. — Ты сам о них рассказал. И знаем, что ты рассчитываешь в первую очередь просто поживиться, извини за цинизм. Как-то это сообразуется с твоей верой?

— Вполне нормально, — сказал Аркадий. — Слово «поживиться» мне не очень нравится. Но еще меньше мне нравятся мои перспективы. Имея только одну руку, я лишен многих возможностей. У меня на самом деле не лучшее в мире здоровье. У меня нет востребованной профессии, а моя работа в церкви при всех ее благих аспектах не дает надежды на спокойную старость. Я не знаю, даст ли бог мне возможность решить хотя бы часть моих проблем… Но если я ничего не буду делать, то ничего не буду иметь. Помните эту притчу про молитвы о выигрыше в лотерею?.. Так вот, я не только молюсь. Я еще и приобретаю лотерейные билеты. Думаю, вы ребята умные и все понимаете. И я не хочу больше возвращаться к этому вопросу.

Очень корректно, довольно ясно и отчасти правдоподобно. Я не успел сформулировать еще один вопрос, который вертелся у меня на языке, и который теперь нельзя было задавать просто так, «в лоб», как вдруг послышался шум мощного мотора. Со стороны, где, вероятно, находился пункт нашего назначения, шла большая машина, ревя, словно динозавр в джунглях. Я испытал нечто вроде ощущения дежа-вю, когда в низину вывалился древний «ЗИЛ-157», еще в пятидесятые получивший прозвище «трумэн»: нечасто в наши дни встретишь подобный раритет!

Кабина грузовика, крашенная когда-то в радикальный зеленый цвет, сейчас полиняла до рыжеватой грунтовки. Дверь с водительской стороны явно заменили на «неродную» — ярко-желтого цвета с эмблемой «Аэрофлота» — оставшейся неизменной с советских времен, в виде серпа и молота со стилизованными крылышками. Борта кузова, груженного коричневато-серыми дерюжными мешками, определенно не раз подвергались переделкам и укреплениям. Что касается госномера, то «старорежимные» белые цифры и буквы на черном фоне красноречиво говорили о том, что выдан он был в те времена, когда еще никто не думал о разделении страны на федерально-автомобильные «регионы».

Я уже давно поднялся и, когда грузовик приблизился, замахал руками в надежде, что седоки остановятся и дадут нам толковые рекомендации, куда дальше ехать… и есть ли вообще смысл в дальнейшем движении.

«Трумэн» остановился. Со стороны пассажира открылась дверь, и на меня уставилось лицо типично азиатской национальности: черноволосое и узкоглазое. И довольно округлое. Молодой мужчина, одетый в толстовку и линялые джинсы, куда больше походил на казаха, чем на алтайца.

— Здравствуйте, — обратился я к мужчине, подойдя чуть ближе. — Не подскажете, далеко ли до деревни?

— Здайавствуйта, — послышался ответ в сопровождении подобия улыбки. — Деевена наплав цитыри цас ехать.

Нет, это был не казах. Знакомый еще по моим коммерческим вояжам в Маньчжурию акцент выдавал в парне китайца. Водитель, кажется, тоже был из «хунхузов».

— Спасибо, — сказал я и тоже с легкой улыбкой. Но тут китаец вмиг стал серьезным и поинтересовался, какого, собственно, лешего мы забыли в деревне?

Разумеется, сказал он это несколько иными словами, но тон его мне совсем не понравился.

— К друзьям едем, — сердито сказал я. И снова сказал спасибо, уже со значением, типа: разговор окончен.

— В деевене нет ваша дузья, — огорошил меня китаец.

— Как это «нет»? — спросил я тем же тоном. — Если нас приглашали.

Тут заговорил водитель. По-китайски я не понимаю абсолютно ничего, и это вызывало легкую досаду. По крайней мере, в текущий момент.

— Это наша деевена, — перевел пассажир мне. — Не руски. Нет ваша дузья.

Ну что ж, китайская деревня на русской земле — это в наши дни дело обычное…

— Там что — только одна деревня?

— Да, да. Одна, — подтвердил странный житель Поднебесной.

— Как называется? — спросил подошедший Монин.

— Назавается? — переспросил китаец, явно включивший «тумблер».

— У деревни какое название? — не сдавался Монин.

Китаец с явной неохотой произнес что-то похожее на «валенки».

Мы с Мониным переглянулись.

— ВрАнки? — с надеждой спросил Монин.

— ВалАнки, — с расстановкой произнес китаец.

— ВрАнки, — сказал я. И покосился на Аркадия — ну что, кажется, нашлась «сонная лощина»?

— Все правильно, — подтвердил Монин китайцу. — Спасибо.

И вернулся к нашему бивуаку, где на пледе сидела Татьяна, с заинтересованным видом наблюдавшая за нашей беседой. Я тоже прекратил разговор и отошел от грузовика.

Китаец с недовольным видом захлопнул дверь кабины, что-то заговорил, обращаясь к водителю. «ЗИЛ» тронулся в направлении Чуйского тракта, и скоро стихли даже малейшие отзвуки воя двигателя.

— Кажется, мы нашли это место, — спокойно сказал Монин.

— Поехали, — сказал я, обращаясь ко всем. — Четыре часа им ехать на этом динозавре, значит, мы долетим меньше, чем за три.

— Неизвестно, какая дальше дорога, — проворчал Аркадий.

— Сяду за руль? — спросила Таня. — Отдохнуть не желаешь?

— Желаю, — сказал я, бросив ключ Татьяне. Она ловко его поймала и запрыгнула на водительское место. Повернула ключ — двигатель немедленно завелся. Правда, некоторое время «троил», но вскоре заработал нормально, словно и не попадал в воду. Конечно, хвати он воды воздухозаборником и наша экспедиция могла закончиться прямо сейчас… но кто-то словно бы решил, что шоу должно продолжаться.

…Пейзаж изменился — сказывалась близость Чуйской степи. Дорога уже шла не через сплошные утесы и валуны, начали встречаться холмики, покрытые веселой зеленью, издалека производящей впечатление нереально мягкого и нежного на ощупь плюша, сквозь который продирались торчащие там и тут голые камни. Глядя на эти красоты, освещаемые заходящим солнцем, я умудрился задремать, а проснулся от того, что Татьяна прибавила скорости. Водит она не слишком уверенно, но зато вполне предсказуемо и спокойно. Ее вполне можно выпускать и на городские улицы, только сама она этого не хочет — уж очень ее раздражают другие участники дорожного движения, ну и пробки — это уж само собой.

— Если здесь не слышали ни о каком Ратаеве, то это будет последнее место, куда я еду в рамках проекта «Золотая баба», — сообщил я, когда из-за гряды скал показалась ажурная конструкция — ветряк с многолопастной крыльчаткой, которая из-за полного безветрия сейчас не вращалась. Под ветряком располагались несколько маленьких одноэтажных домишек — вот моя деревня…

Мои спутники промолчали. Таня вела машину строго по направлению к деревне, постепенно приближающейся к нам. Затерянный за далекими горами населенный пункт находился в центре круглой долины, окруженной не очень высокими холмами, частью — гладко-зелеными, частью — скалистыми. Да и среди лужаек на склонах там и тут торчали грубые темные наросты. Рядом с деревней синело небольшое озеро, от которого к деревне через явно возделанное поле тянулись нитки арыков — точно так, как это принято в среднеазиатских кишлаках и аулах, жителям которых повезло поселиться рядом с пресным водоемом. Никаких линий электропередач вдоль дороги, по которой мы каким-то образом проехали, не было и в помине, ветряк не шевелился, а это означало, что яркий свет ламп питается здесь от какого-то иного автономного источника — вероятнее всего, от мощной дизельной электростанции. На поле виднелось несколько десятков согнутых человеческих силуэтов.

— Тупиковая ветвь развития цивилизации, — произнес я, понимая, что сейчас нам предстоит знакомство с аборигенами. Среди которых друзей у нас действительно нет, и к тому же, нас тут на самом деле никто не ждет.

Рядом с остатками дороги на двух металлических столбиках висел ржавый щит с указателем:

Я, если честно, уже особо и не верил, что мы найдем эту деревню… Дорога вела вдоль околицы. Мы с Аркадием прилипли к окнам, пытаясь понять, куда нас черт занес. Вроде бы самые обычные дома-избушки, деревянные штакетники… Какой-то амбар, сооружение, похожее на гараж… Пахло сеном и навозом. Деревня как деревня… Вот только…

— Смотри, тут все по-китайски, — сказала Татьяна, углядев какую-то вывеску над воротами одного из участков. Точно — желтые затейливые иероглифы на красном фоне что-то говорили посвященным, каковыми мы, к сожалению, не являлись.

Слабо наезженная, но довольно ровная дорога уводила влево, к центру населенного пункта. Таня притормозила.

— Поворачиваем? — спросила она.

— Без вариантов, — ответил я.

Мы въехали в промежуток между домами. Пока нам еще не встретился ни один человек. Впрочем, это могло быть вполне объяснимо — жители наверняка заняты сельскохозяйственным трудом… Через минуту, выкатившись в самый центр населенного пункта, мы оказались на деревенской площади. Таня остановила машину.

— Мы точно в Китае, — пробормотал Монин.

Слева от нас находилась сравнительно высокая деревянная двухэтажная постройка с крышей, напоминающей четырехскатную пагоду. Резные перила крыльца были выполнены в виде грубых крашенных в сине-зеленый цвет драконов, разевавших на нас отвратительные деревянные пасти. Над крыльцом едва заметно колыхалось полотнище красного цвета, на котором белыми иероглифами было написано нечто, опять-таки недоступное нашему пониманию. Направо находилось одноэтажное здание, на вид довольно старое и, похоже, сложенное из шлакоблоков — кладка проглядывала сквозь осыпающуюся штукатурку. Над центральной дверью виднелась выщербленная рельефная надпись, представляющая собой слово «клуб», а рядом с ней на застекленном стенде с металлическими буквами «афиша» красовалась реклама чего-то китайского. Возможно, фильма, если тут их еще кому-то показывают. А может, еще чего-нибудь. Возле клубной афиши стоял столб с большим плафоном, а в нем виднелась ртутная лампа, по всей видимости, давно прохудившаяся. Перед пагодой попирал колесами землю сравнительно свежего выпуска «мицубиси-паджеро», а к драконовым перилам прислонился велосипед. Возле двери клуба, колесом почти касаясь его крыльца, стоял обшарпанный мотоцикл «урал» с люлькой.

В доме-пагоде открылась дверь, и наружу вышел седой узкоглазый мужчина в светло-серой рубашке с короткими рукавами и мягких брюках. Он долго и с явным удивлением смотрел на наш экипаж.

— Выйти, поздороваться? — спросила Таня. Мы молчали. Я чувствовал себя немного не в своей тарелке, примерно как если приходишь в кинозал и обнаруживаешь, что на твоем месте уже сидит человек с точно таким же билетом, что и у тебя. Только он пришел раньше…

Между тем выяснилось, что деревня вовсе не безлюдна. Следом за нами, оказывается, бежали несколько детишек — тоже несомненно китайской внешности. Из дверей клуба вышли двое — молодые, крепкие, коротко стриженные в камуфлированных комбинезонах. Азиатские варианты Курача и Гуцула.

— Оккупанты, — проворчала Таня.

— Ну, одна деревня на район — это не оккупанты, — благодушно сказал я. — Как хотите, а я пошел знакомиться.

— Будь осторожен, — сказали мне Таня и Аркадий, почти хором. Я сдвинул боковую дверь автобуса и вышел на пыльную поверхность деревенской площади. Оценив обстановку, двинулся к пагоде. И тут загалдели детишки. Галдели они по-своему, но в их воплях прослушивались знакомые слова. «Русские», «работа», «картошка»… Черт возьми, кажется, так…

— Добрый вечер, — поздоровался я, ступив на крыльцо и отсчитав ногами семь ступеней, прежде чем оказался на широком дощатом помосте перед входом в здание.

— Добрый вечер, — вполне внятно ответил пожилой.

— Скажите, вы, наверное, тут старший?.. Мы ищем вот этого человека. — Я вынул и показал китайцу фото Геннадия Ратаева.

Азиат, по-моему, даже не взглянул на него.

— Зачем вы сюда приехали? — спросил он совершенно равнодушно и прямо-таки с механической интонацией. — Вас сюда не приглашали.

— Я же сказал: мы ищем человека.

Китаец смотрел куда-то мимо меня, я резко обернулся и увидел, что один из громил в камуфляже приближается к нам, да не один, а в сопровождении маленького человечка неопределенного возраста, вероятнее всего, представителя какой-нибудь алтайской народности. Мужчины тоже преодолели ступеньки крыльца и поднялись к нам.

— Дядя Кота, — звонко вдруг выкрикнул один из китайчат, толпящихся внизу, — они к нам на картошку работать приехали, да?

«Дядя Кота» не обратил на мальчишку никакого внимания. Он подошел ко мне, без видимого удовольствия оглядел мою персону и осведомился:

— Вы кто такие?

От алтайца разило ядреной смесью картофельного самогона и сырого лука.

— Добрый вечер, — не без яда сказал я.

— ЗдорОво, — несколько озадаченно произнес «дядя Кота».

— Мне нужно встретиться с одним человеком, — сказал я. — Он живет в этой деревне.

— Он работает? — спросил алтаец.

— Возможно… Не знаю, — честно ответил я. — Он археолог.

«Дядя Кота», кажется, понемногу начал сползать в когнитивный диссонанс.

— Да у нас тут из ваших только те, кто работает… Алкашня в основном. Ну и залетных кто привозит — тоже в основном пьянь всякую.

Я пока тоже ничего не понимал.

Тут заговорил пожилой китаец, обращаясь по-своему к «Дяде Коте». Тот отрицательно замотал головой и выдал седому какую-то фразу. Седой тоже выразил лицом легкое недоумение. Он потерял к нам всякий интерес, величественно повернулся и скрылся в своей «усадьбе», бросив последний взгляд на Аркадия, который тоже вылез из машины, бережно придерживая протез.

Походило на то, что мы действительно приперлись сюда ни селу ни городу.

— Чжэн Айлунь — наш хозяин, — объяснил алтаец, — спрашивает, человека, которого вы ищете, кто-то привез сюда? И вообще, вы сами привезли сюда работников? От кого? Если нет, вам тут вообще нечего делать. Ваши сюда не ездят, только людей привозят для работы.

— На сезонные работы, что ли, устраивают?

— Да на какие сезонные, — скривился «дядя Кота». — Тут ведь так заведено: раз привезли, значит — насовсем.

До меня наконец дошло.

— Бомжей, что ли привозят?

— И их тоже…

— Так это типа «совхоз» такой, для людей без документов?.. Знаю про такие…

— Ну, не то что бы «совхоз», — усмехнулся «дядя Кота». — Скорее поместье.

Китайцу в камуфляже тоже стало скучно. Он спустился со ступенек на землю, шугнул детишек и закурил, поглядывая то на нас с алтайцем, то на стоящую посреди площади «тойоту».

В общем, становилось ясно. Мы приехали прямиком в неокрепостнический строй. Этот Чжэн, скорее всего, скупил целиком деревню, возможно, не сразу, а постепенно, как это сейчас заведено. Сначала по дешевке приобрел пустующие дома, которые мало-помалу заселил соотечественниками, которые принялись выносить мозг местным. Затем потряс пачкой денег, и купил дома, заселенные мелкими люмпенами — алкоголиками либо родственниками сидельцев. А остальным жителям предложил либо работать на них, либо убираться к дьяволу. Такие варианты мне тоже были известны. Правда, китайцы таким образом «осваивают» больше Приамурье и Забайкалье, но вот и до Алтая, значит, добрались… Картошечка, лучок… Медок. Вон пчелок-то сколько вокруг…

— А сами по себе к вам приезжают? — спросил я.

— Это как? — насторожился алтаец.

— Ну так, что не принудительно кого-то привозят, а человек, допустим, сам пришел. Погорелец, к примеру, без документов, которому податься совсем некуда…

— А! Понял. Были такие. Два нарика приползли однажды. Без документов. Завязать решили. Их тут бабы молоком отпаивали. Один все равно сдох от ломки, а второй — ничего, выжил, третий год уже тут работает… Уже и дом строить начал, вообще корни пустил. С китайкой живет — это вообще редкость. Среди местных такого точно не было… Ну они почти все алкаши. Летом им бухать не дают, а зимой они отрываются. Потом, как водится, то один помрет, то другой. А бабы остаются. Весной пополнение привозят. Из тех, кто еще хоть немного на людей похож, бывает, к вдовам местным перебираются. Одна уже шестерых поменяла… — Алтаец противно захихикал.

— А этого здесь не было? — показал я «дяде Коте» все то же фото.

Знает алтаец Геннадия! По крайней мере видел — не сумел с лицом совладать. Но все-таки почему-то решил соврать:

— Нет. Не знаю такого. Не было его у нас… Короче так. Вам тут делать нечего. Здесь китайцы по-своему все держат. Я тут с ментами договариваюсь и с вашими, кто людей привозит. Ты, я смотрю, от этой темы далек, да оно и правильно. Тут и без тебя есть кому дела мутить. Поэтому будет лучше, если вы сейчас уедете. Тем более с вами девка. Ей тут вообще лучше нос из машины не высовывать.

«Девка», похоже, умирала от любопытства. Китайчата, судя по всему, тоже.

— Ты-то сам из этой деревни? — решил спросить я мужичка под конец. — Наш археолог говорил, эту деревню потомки ссыльных шведов якобы основали. Фамилии европейские за это говорят, понимаешь?

— Да как тебе сказать… — пожал плечами алтаец. — У нас тут до войны, дед говорил, треть деревни носила фамилию Дюгонь. Сейчас из нас, Дюгоней, человек пять всего осталось. Саважи были еще, раньше три семьи Саважей тут жили, сейчас никого нет — померли все. Участкового нашего Даль фамилия, как артиста того — Олег Даль… У него и отец был мент, и дед, наверное, тоже. А так все мы местные, русские… — «Дядя Кота» о чем-то вдруг задумался, потом сказал грустно: — Скоро во Вранках ни одного русского из старожилов не останется, сопьются все, помрут или уедут… Некоторые, правда, возвращаются.

Тут полагающий себя русским «Дядя Кота» по фамилии Дюгонь с внешностью алтайца резко оборвал сам себя и еще раз порекомендовал мне не терять тут времени, ничего не вынюхивать и постараться не задерживаться во Вранках на ночь.

— …Блин, это ж работорговля какая-то! — возмутилась Татьяна, когда я передал ей рассказ алтайца, и от негодования стукнула кулачком по рулю. — Потом приедем, надо будет про этих китайцев сообщить куда следует. И в блогах написать.

— Да тут наверняка все схвачено, — резонно произнес Аркадий. — Участковый в теме, а кто над ним стоит, тот наверняка с этим Чжэном водку пьет и в баньку ходит. А Дюгонь — так, вынужденный коллаборационист…

Я всегда уважал людей, умевших выговорить это слово без запинок и ошибок. Но не стал комментировать, а обратился к Тане:

— Слушай, давай я сяду за руль, потому что хочу аккуратно проползти между вон теми скалами. Мы спрячем там машину, а ночью я аккуратно схожу на разведку и попытаюсь найти Геннадия.

Таня с готовностью остановила автобус (мы уже отъезжали от деревни), я вышел наружу и собрался было пройти на место водителя; Татьяна тоже выпрыгнула на землю.

В этот момент из-за угла ближайшего дома прямо под колеса кинулись трое — видимо, они прятались впритирку к забору. Невероятно грязные и оборванные с черными руками и рельефными морщинами на небритых лицах — определить возраст было абсолютно невозможно.

— Ребятки, голубчики! — зашамкал один из оборванцев. — Заберите нас с собой, христом-богом молю!

— Китайцы совсем оскотинели, — добавил другой. — Работать задарма заставляют и бьют, суки!

— Участковый паспорта у всей деревни забрал якобы на замену еще позатем летом, — пояснил третий. — И все, пиндец: мы тут теперь на своей земле как в чужой тюрячке.

— Давайте, уедем скорее! — довершил серию реплик второй. — И вы мотайте отсюда, пока можете, а то и вас тут припашут так, что мигнуть не успеете…

Знаете, я слегка струхнул от последних слов. Мне уже приходилось работать на вооруженных людей под принуждением и, скажу вам, большего унижения для цивилизованного белого человека трудно придумать… Несколько секунд я колебался, пытаясь принять хоть какое-то решение, успел только переглянуться с Татьяной и услышать крик Монина: «давайте быстро отсюда, все!», и тут послышался треск мотоциклетного двигателя, и к нам быстро подлетел тот самый «урал» с люлькой. Управлял мотоциклом гражданин Дюгонь, а в люльке сидел камуфлированный китаец. Не успел экипаж затормозить, как китаец, вооруженный длинным хлыстом, выскочил из люльки, и вопя что-то вроде «лабота, суволаць, бегом поле!», принялся лупить этим хлыстом оборванцев почем зря. На нас он даже внимания не обратил.

Я почти насильно затолкнул Татьяну в автобус. «Дядя Кота» подскочил ко мне и с досадой заговорил:

— Я же сказал тебе: не ваше это дело, мотайте отсюда! Зачем было останавливаться?

Не говоря ни слова, я вскочил в кабину и дал газ. Дверь захлопнулась почти что сама собой. В зеркале заднего вида хорошо было видно, что неприятный алтаец так и стоит на дороге и смотрит нам вслед. Китаец в камуфляже шел следом за тремя оборванцами, которые понуро брели в сторону поля и арыков.

— Черт знает, что тут творится, — выдохнула Таня. — А ведь когда-то наоборот было: китайцы нанимались за еду к европейцам… Их еще почему-то «кули» называли.

— Тяга человечества к рабовладению неискоренима, — проговорил Монин.

Солнце скрылось за горами, и низину быстро заполнили тяжелые чернильные тени. Пока еще хоть что-то можно было разглядеть, я, не включая фар, вел машину вдоль цепи утесов недалеко от дороги. Найдя первое более-менее подходящее ущелье, я остановился, прошел вглубь и, убедившись, насколько это было возможно, что среди скал можно спрятать автобус, осторожно завел машину в укрытие. Сделал я это как нельзя вовремя. Уже через десять минут над нами сгустилась непроглядная тьма, а зажигать фары было нельзя. При свете тусклых фонариков мы обсудили увиденное и попытались решить, каким именно образом мне найти Геннадия, потому что мы все были склонны верить тому, что он прячется в этой деревне… Или его, может быть, удерживают тут насильно.

— В третий раз с этим «дядей» лучше не встречаться, — резонно проговорил Аркадий. — Он заподозрит, что мы либо шпионим за ним, либо хотим поломать китайцам налаженный бизнес.

— За такой бизнес их бы депортировать без штанов восвояси, — мечтательно произнесла Таня.

— Поздно, — проскрипел Монин. — Сама же знаешь: это теперь в порядке вещей. Кроме того, я считаю, что тут бессмысленно что-то ломать. Ну выгонят китайцев. Этих. Придут другие. А даже если и не придут, этим выродившимся потомкам рыцарей и отловленным алкоголикам ты, что ли, предложишь работу? Ты их будешь кормить? Не будешь ты этого делать. А если и попытаешься, они же тебя сами и съедят, или поменяют на водку.

— Почему они так много пьют, в этих деревнях? — спросила Таня и почему-то посмотрела на меня.

— А что им еще делать? — сказал я.

— Ну раньше ведь такого не было.

— Да ладно, «не было»… Было.

— Ну, все равно, не так! — не сдавалась Таня.

— Может, и не так, — поддакнул Монин.

— Ну, пусть не так. Но все равно, пили. Раньше с чем было сравнивать? Деревенские еще и над нами, городскими, посмеивались: вы, типа, в своих муравейниках в дикой тесноте живете, как дураки тратите по два-три часа, чтобы на работу добраться, потом магазины штурмуете, в которых ничего нет. Такая же тоска зеленая, как и в деревне, только без чистого воздуха. Да и то деревенская молодежь в столицы убегала — кто через высшее образование, кто еще каким-нибудь способом… Девки через замуж. Но раньше пропаганды красивой жизни не было, да и на самом деле — уровень убогости везде был примерно одинаков. А теперь они видят по телевизору, что в городах все блестит и сверкает, кругом шикарные тачки, девушки с бритыми ножками, клубы ночные с сексом без обязательств и прочий техно-хаус. А в деревне что? Только навоз в коровнике и деревянный туалет на улице в тридцатиградусный мороз и, что самое противное — никаких перспектив к улучшению нет, хоть ты по двадцать часов в день этот навоз ворочай. Кто может, те убегают в город, остальные пьют горькую — потому что родители словно якоря держат или возраст уж не тот… И в итоге вообще всего лишаются. Грустно все это, но довольно логично. Конечно, всем хочется туда, где блеск и разврат — это нормальное и естественное желание любого молодого организма. И не только молодого… И еще скажи мне, что это не так!

— Аскетизм нынче не в почете, — вместо Тани сказал Монин. — Содом и Гоморра как субъект пропаганды, что еще говорить?

— Ты еще план Даллеса вспомни, — сказал я.

— К черту Даллеса, — произнесла Таня. — Надо думать о том, как найти Геннадия… И как это сделать максимально безопасно. Я, наверное, пойду с тобой… Не наверное, а точно.

— Ты с ума сошла, — искренне сказал я. — Тогда мы точно «спалимся».

Татьяну переубедить трудно. Но можно. Или нет, надо так сказать: Татьяну переубедить можно. Но сделать это очень, очень трудно. Я это смог сделать… Словом, где-то в час ночи после короткого и не очень спокойного сна я был готов к рейду. Вооружился я только универсальными пассатижами (китайского производства), маленьким светодиодным фонариком (того же производства) и зажигалкой (сами уже догадались, да?) И добрым складным ножом, но уже отечественным (вероятно). Все документы, какие у меня были, я оставил на хранение Тане — чем черт не шутит? Попадаться в чьи-нибудь лапы я не собирался, но в случае чего, наличие документов меня вряд ли спасло бы, а лишиться «бумажек», без которых и пешком-то не уйти далеко, не говоря уж о том, чтобы вести машину, мне не хотелось даже теоретически. Из вещей «общего пользования» я прихватил еще пачку сигарет.

— А вдруг тебя схватят? — с тревогой спросила Таня.

Могла бы и промолчать, конечно…

— Ну и что? — спросил я прямо как д'Артаньян. — Вы же вытащите меня, верно?

— Удачи, — сказал Аркадий.

— I'll be back, — процитировал я уже совсем другого персонажа.

Мы с Таней обнялись (как же без этого?), и я без лишних слов ушел в кромешную тьму, ориентируясь только на два красных огонька на верхушке ветряка, на пять-шесть белых огоньков внизу под ним, да на тихий гул дизеля.

Где тут можно искать человека, который прячется от цивилизации и которого нам не хотят показывать? Вот ведь еще вопрос — а точно ли он здесь? Может, внезапно собрался и уехал куда глаза глядят? А Алтай большой… Хочешь — спрячься в Монголии — там в наши дни границу было бы кому охранять… Хочешь — езжай на Аю и тусуйся с кришнаитами. Никто тебя там среди оголтелых туристов искать не будет… И еще — мы ведь думали об этом не раз — что делать, если Геннадий не будет безумно раз встрече с кем-то из нас и поведет себя как-то иначе, чем это пристало «ботану»? Жизнь-то его слегка обтерла, мало ли, каким он стал сейчас? Как говорится, глупо искать черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет, но еще глупее искать в такой же комнате ядовитую змею, особенно если она там есть…

Ноги постоянно цеплялись за угловатые камни — словно бы их кто-то специально накидал прямо на моем пути. А может, камни по ночам сами выкапываются из-под земли и ползут по ее поверхности причудливым зигзагом; кто знает, что творится у меня прямо под ногами, когда не видно ни зги, а фонарик включать нельзя ни в коем случае…

На фоне усыпанного звездами ночного неба опора ветряка казалась высотой с хорошую городскую телебашню; сооружение выглядело немного зловещим. Многочисленные угловатые лопасти замерли в ожидании ветра. «Ноги» ветряка, по-инженерному называемые «поясами», были огорожены высоким и плотным забором, правда, заметно покосившимся. Гудение дизеля доносилось из-за этого же забора, но пока я шел к деревне, генератор остановили, и над долиной повисли мертвая тишина и чернильная тьма. Приближаться к электростанции не было особой необходимости, и я пошел по направлению к полю, где под июльским ночным небом призрачно серебрились наполненные водой арыки.

Со стороны деревни пахло навозом животных… И, возможно, людскими нечистотами. К кромке поля примыкали несколько длинных сооружений, может, коровники. Может, бараки…

До меня донесся собачий брех. Вот черт! Про лучших друзей человека я ведь совсем забыл! Наивно было бы полагать, что китайцы тут обходятся без собак. Имея в соседях практически подневольных батраков, которые вряд ли испытывают к эксплуататорам нежные чувства, наверняка есть необходимость в верноподданных сторожах… Которых в случае чего и на ужин подать можно, если вдруг не окажется вариантов…

Две-три собаки, затеявшие ночной концерт, прекратили гавкать через пару минут, когда одна из них вдруг тихонько взвизгнула и заткнулась — наверное, хозяину надоело слушать бестолковый лай, и он угостил животное тумаком. Над деревней вновь воцарилась тишина. Я осторожно пробрался ближе к постройкам. Справа точно находился коровник. Слева…

Со стороны длинного дома скрипнула невидимая дверь, и наружу кто-то выволокся. Послышался зевок, надсадный кашель, перешедший в звуки, предательски выдающие серьезный метеоризм. Едва заметный на фоне темной стены силуэт слегка расставил ноги и принялся справлять малую нужду, судя по всему, прямо на тропинке. Еще раз выдал серию разнообразных звуков и отправился обратно в дом. Хлопнула та же дверь, скрывая обитателя барака в недрах жилища.

Нет, как хотите, но я не мог поверить, что образованный человек, аспирант-историк, который мог стать кандидатом наук, будет ночевать в подобном хлеву. Я бы на его месте лучше бы в правое сооружение отправился — к настоящей скотине. Хотя… кто знает, что с людьми в наше время могут делать? Та же «магия» по методу Кроули, наркотики, насилие… Но если так, то окажется ли Геннадий нам полезным после подобной обработки?

И все же — куда тогда идти? Шляться по дворам деревни, рискуя нарваться на крупного волкодава и его узкоглазого (впрочем, разрез глаз тут не главное) хозяина?

Можно было, конечно, пошнырять вокруг «ратуши» с крышей в форме соплеменной пагоды, но это я в любом случае собирался сделать. А пока я думал немного подождать и чего-нибудь все же дождаться. И дождался.

Из барака выползли сразу двое. Они тоже справили нужду в непосредственной близости от тропинки, ведущей к полю, затем уселись не то на бревно, не то на низкую лавочку у стены сооружения. Вспыхнула зажженная спичка, один из сидящих с шумом прикурил и затянулся. Натужно закашлялся — ну это уж как водится. Курить надо бросать, — в очередной раз шевельнулась вялая мысль.

— Давай в «цыганка» по две затяжки, — предложил второй.

Первый безмолвно согласился. Пара мужичков за минуту расправилась с сигаретой (а может, вообще с окурком), и один из них сказал с философским спокойствием:

— Хорошо… Но мало.

— Пошли спать, Мороз… Ты-то прохалявил вчера полдня, а я вкалывал как папа Карло за двоих…

— Но зато меня поймали и плетей всыпали, — произнес тот, кого назвали Морозом. — Теперь спина и жопа болят, сил нет… Какое спать… Леха-то барнаульский свалил… Так и не поймали, и сам не вернулся… Лафа ему сейчас, наверное…

— Если добрался куда. Может, и лафа. Че зимой-то с ним будет? Ни кола, ни двора, — скептически отозвался Воха. — Сдохнет где-нибудь на теплотрассе… Где бы еще закурить найти?

Тут и решил нарисоваться я.

— Здорово, мужики, — произнес я, выходя из темноты.

Лиц этих мужиков я не видел. Они не видели и моего. Но сразу поняли, что к ним подошел чужак.

— Здоровее видали, — выдал Воха традиционное приветствие.

— Ты чьих будешь? — выпоротый плетьми Мороз произнес еще одну бессмертную фразу.

— Своих собственных… — ответил я. — Закурим? — И, не дожидаясь ответа, протянул батракам по сигаретке.

— Ух ты… — почти хором произнесли мужички, выхватили сигареты и зажали их своими наверняка нездоровыми ртами. С треском вспыхнула спичка, освещая обросшие, морщинистые и рано постаревшие физиономии. Воха откусил и выплюнул фильтр. «Так лучше», — сообщил он.

Я прикурил, отвернувшись, потом присел на корточки рядом. Мы курили, одинаково держа сигареты — прятали огоньки в кулаке. Так курят подростки, некоторые уголовники и (подумал я вдруг) плохие разведчики…

— Мороз, это ты хотел сегодня свалить? — спросил я.

— А, так это ты приезжал?.. Думал, вы уехали… Да, валить надо отсюда.

— Куда ты свалишь-то? — спросил Воха. — У тебя ж как у Лехи с Барнаула ни черта нет…

— Давно тут? — спросил я.

— Я — третий год, — сказал Воха. — А Мороз еще и двух месяцев не проторчал, а уже валить думает… Того не понимает, что свалит, а все равно рано или поздно поймают и отправят еще куда-нибудь… На урановый рудник, например…

Мы разговорились. Я облегчил пачку еще на пару сигарет, и узнал кое-что об истории этих двух батраков, а по сути — современных крепостных, если не сказать — рабов.

Воха, он же Владимир, был родом из Красноярского края. Образования — ноль, за плечами только армия и курсы бульдозеристов. Жил в таком поселке, где тоже считалось, что если не сидел, то вроде как школу жизни и не проходил даже. Сидеть не хотелось. Отвечать на вопросы типа «все пьют, почему ты не пьешь?» — тоже. Уехал в Красноярск, устроился на работу, снял жилье, нашел хорошую вахту. Поначалу хорошую. Потом — как водится: хозяин вошел во вкус красивой жизни, стал урезать зарплату, ввел гибкую систему штрафов, сократил период отдыха между вахтами и отменил компенсацию цены билета на проезд к месту работы. Хоть увольняйся. Дома — куча непогашенных кредитов и растущая стоимость аренды. Распробовал спиртное — втянулся. Нашел работу в городе, переехал из квартиры в комнату. Сожительница, как водится, вынесла мозг, назвала неудачником и вынудила расстаться. Потребление алкоголя резко увеличилось. Новый хозяин, будучи человеком прагматичным, набрал на работу таджиков и уволил русских. Владимир, к этому моменту окончательно превратившийся в Воху, даже и не заметил, как запился окончательно, и что у него просто-напросто нет денег. Вообще. Решил вернуться в родной поселок, как это ни было противно и стыдно. Приехал: родители умерли, брат продал дом совершенно незнакомым людям, а сам отхватил срок по пьяному делу. Работы не было. Оказался среди бродяг. После очередной зачистки города от бомжей очнулся, когда его куда-то везли в цельнометаллическом фургоне среди десятка таких же как он, похмельных оборванцев. Привезли сюда, в деревню Вранки. Дали лопату, показали нары и сказали, что будут кормить хорошо. Не соврали. Но ни капли алкоголя (это, видимо, и к лучшему) и никаких денег на руки. Документы давно потерял (а может, украли или отобрали). Перспективы понятны, но лучшего все равно уже не найти.

Мороз был просто Мороз из Омска. Образование — среднее. Техникум электронной промышленности. Армия. После армии — как водится: гулянки, пьянки, девочки. Мучительные воспоминания по утрам: почему разбита морда и ободраны костяшки пальцев? Получил условный срок. Увольнение с работы со стажем три месяца. Даже не за судимость, а просто завод приказал долго жить. С судимостью и без опыта никуда не брали. Собрал все деньги, какие есть, мотанул в Китай. Игрушки и тряпки. Дело пошло. Мучительные воспоминания по утрам: каким образом эта женщина оказалась рядом в постели и вообще, кто она такая? Открыл два киоска. Собрал еще денег, мотанул в Эмираты. Электроника «Кенвуд», «Техникс» и «Пионер». Дело пошло. Мучительных воспоминаний по утрам уже не было — не до того стало, да и женился. Открыл магазин. Собрал еще денег… Тут — очередной кризис, внезапно введенные новые таможенные правила и повышенные налоги. Закрыл магазин. Собрал все деньги, какие есть, мотанул в Японию за автомобилями. Пока паром с «тойотами» и «хондами» шел по морю, Россия ввела заградительные пошлины. Волосы стали седыми за два дня — тогда его и прозвали «Морозом». Жена, как водится, вынесла мозг, назвала неудачником и подала на развод. Выкручивался с долгами как мог. В итоге получил срок, уже не условный, ладно хоть небольшой. Кличка «Мороз» в зоне пристыла намертво. Вышел с чистой совестью и пустыми карманами. Имущества — никакого. Жилья — никакого. Из опыта работы — только неудачный бизнес. Две судимости. О честной работе не могло быть и речи, разве только за еду. Сколотил бригаду сельскохозяйственных рабочих. Был жестоко «кинут» нанимателем, которому после беседы недолго думая выпустил кишки. Скрылся среди бродяг. При очередной зачистке города от бомжей был «распределен» сюда, во Вранки. Дали лопату, показали нары и сказали, что будут кормить хорошо. Соврали — кормят много, но невкусно и однообразно. Ни капли алкоголя (да и нафиг не надо) и никаких денег на руки. Документов давно никаких нет. Перспективы не устраивают — лучше уж на большую дорогу. Дважды пытался уйти, оба раза ловили, возвращали обратно и пороли. Как минимум трем обитателям деревни придется лишиться кишок, но просто время еще не пришло…

Сидел я рядом на корточках, поддакивал, кивал головой, а про себя думал — это надо же, а ведь я иногда думаю, что это мне не везет в жизни… Тут историй таких вокруг, надо думать — вагон и маленькая тележка. А я все иногда думаю: куда исчезают «неудачники»? Почему в девяностые от бомжей на вокзалах было не протолкнуться, а сейчас — где они? Меньше их не должно ведь становиться…

— Слушай, Мороз, — сказал я. — Раз твой товарищ хочет тут остаться, пусть остается…

— Да не хочу я… — проскрипел Воха. — Просто везде одно и то же…

— Я понял… Так вот, а тебя, если хочешь, до Маймы я могу увезти. Там уже твое дело, куда дальше.

— До Маймы… Это хорошо. До Барнаула было бы лучше, конечно…

— Мне вряд ли понадобится ехать в Барнаул. До Бийска разве что.

— До Бийска — совсем хорошо. Не задаром же?

Мороз был понимающим человеком.

— Я ищу вот этого человека, — сказал я и протянул мужичкам фото. Чиркнула спичка.

— Первый раз вижу, — разочарованно сказал Мороз.

— Дай-ка… — Воха взял снимок, так и сяк покрутил его, прикрыл согнутыми пальцами аспирантскую бородку…

— Да это же этот… Медитатор…

— Кто? — не понял я.

— Сидит часами медитирует у Чжэна во флигеле. Там он живет уже черт знает сколько… Ну ты же его видел, Морозяка!

— Не помню, может и видел…

— Только он бороду сбрил, — добавил Воха. — Белобрысый такой, сутулый.

— Давно он здесь? — спросил я. — Как тут оказался?

— По зиме приехал с молодым парнем каким-то. Костя Дюгонь сразу было подлез — куда типа новенького определим — в коровник, наверное? Дак ему Чжэн сказал не лезть не в свое дело. Потом скрылись, что-то перетирали, а после этого вроде как видели — прижился белобрысый у Чжэна. Живет во флигеле, индийские тантры-мантры на майфуне слушает, дрова во дворе рубит. В общем, я так думаю, что он тоже где-то накосячил, и его тут прячут, только он не та птица, чтоб к нам на кильдым отправлять…

Несмотря на то, что информация шла от словоохотливого Вохи, Мороз вклинился в разговор и напомнил, что я вроде как обещал его увезти с собой подальше от злобных китайцев, которые заставляют убирать навоз, окучивать картошку, а самое главное — дерут плетьми.

— Я еще подымусь, — уверенно говорил Мороз. — У меня опять будут деньги, много денег… Я эту деревню танком пройду. С огнеметами.

Что было делать? Опасного типа теперь просто так со счетов не скинуть, а может, он пригодится? Я сказал:

— Пошли, заберем с собой вашего «медитатора». Все вместе и уедем.

— Во как? — слегка даже закручинился Воха. — Прямо сейчас?

— А что? — спросил Мороз. — Хотя бы и прямо сейчас. Выкурим еще по сигаретке и пойдем.

Решительный мужичок… И расчетливый. Все ж бизнесами занимался. А то, что неудачи были — так это ведь не потому что сглупил, а потому что правила игры поменяли без предупреждения. Как это у нас принято.

Теперь он затеял еще одну игру. И я почему-то посочувствовал китайцам, которым когда-нибудь придется втянуться в нее… Не прошло и получаса, а мы уже тихо шли по тихим неосвещенным проулкам. Мороз плохо знал деревню, но представлял примерно, где находится центр. Это знал и я, но вдвоем шагать нам было проще. И быстрее. Воха идти с нами отказался, но я сильно не расстраивался по этому поводу.

«Ратуша» все же была освещена. Над крыльцом висели две тусклых красных лампочки, выхватывая из темноты дверной проем. Ртутный фонарь на столбе действительно не работал, в противном случае я бы увидел его свет еще со стороны нашей стоянки, где прятался мой экипаж. Впрочем, двести двадцать вольт в деревне наверняка были только при ветре или работающем дизеле…

Окна флигеля были черны, как и все другие окна в здешних домах. Ночь была не такой уж темной, да и закончиться она должна уже вот-вот, мне казалось, что с каждой минутой становится все светлее. Надо поторапливаться…

— Смотри, дверь, — шепнул Мороз, показывая пальцем на торец флигеля, выходящий во внутренний дворик «ратуши». — Этот мужик наверняка через нее выходит.

Во дворик через забор (хотя бы и низенький) лезть было боязно — а ну как кинется псина?

— Лезь, — сказал я Морозу.

— А че это я?

— А то, — сказал я. — Если меня слотошат, то ты точно никуда не уедешь. А если слотошат тебя, то в худшем случае просто выпорют еще раз.

Мороз матюкнулся — видно, он понимал, что я прав. Он не стал больше спорить, а сравнительно ловко преодолел препятствие, с шумом подскочил к двери и внятно позвал меня:

— Давай сюда, тут незаперто.

Если бы во дворе была собака, Мороз уже наверняка бы лишился существенной части штанов, а может, и задницы. Но во дворе было тихо. Я последовал за своим стихийным сообщником, и мы через пару секунд пробрались внутрь флигеля. Я рискнул зажечь фонарик.

Комната, в которой мы оказались, была самой что ни на есть обыкновенной комнатой. Свет диода мало что проявлял в этой темноте, но стол, пару стульев и кровать я сумел хорошо разглядеть. На кровати кто-то лежал и сладко похрапывал — и то дело: три часа ночи, как-никак.

Я приблизился к спящему и осветил его физиономию — безбородый блондин, довольно молодой, наверное, это и есть Гена Ратаев, историк-археолог и Татьянин дальний родственник…

— Гена, — тихо позвал я. — Гена, проснись. Разговор есть.

Блондин всхрапнул и заморгал, попытался заслониться ладонью от света фонарика.

— Кто тут? — спросил он хриплым со сна голосом. — Чего надо?

Поневоле задумаешься, «чего надо»…

— Привет тебе от Тани Черепановой, — сказал я.

— От кого? — не сразу даже и понял лежащий.

— Ты должен знать. Это твоя двоюродная сестра.

— А… Понял… А ты кто такой?

Тоже подумать надо, как ответить на этот простой вопрос.

— Я — тот человек, у которого проблемы из-за твоих научных работ, — сказал я довольно определенно. Вряд ли Ратаев меня не понял.

Несколько секунд он молчал.

— Чего ты хочешь?

— Знать, где спрятан известный тебе артефакт.

Геннадий негромко захихикал. Признаться, не ожидал такой реакции.

— Чего смешного я сказал?

— На самом деле ничего. Просто ты уже далеко не первый, кто задает мне этот вопрос… Ответ будет прежний — не знаю… Кстати, а откуда Танька узнала, что я нахожусь здесь?

— Это не она. Это я узнал.

— Интересно, это как?

— Долго объяснять…

Ситуация становилась идиотской. Я нашел человека, которого искал не только я сам, но и мои «благожелатели», и вот теперь нашел его и не знаю, что делать… Тут еще и Мороз добавил:

— Так, ну ладно. Валить-то надо отсюда.

— Одевайся, — сказал я Геннадию. Я чувствовал странную скуку, если не сказать — легкую депрессию. Я просто не представлял себе, что я делаю и зачем. Словно меня что-то двигало извне.

— С какого это перепугу? Мне и здесь неплохо.

— Что значит с какого? Тут неподалеку Татьяна нас ждет… Мама твоя с ума сходит, не знает, жив ты или нет.

Я чувствовал, что говорю что-то не то, но что должен был говорить, представлял плохо.

— С матушкой мне встречаться совсем не хочется, — заявил Геннадий. — Она не за меня беспокоится, а из-за себя страдает… Татьяна мне вообще не интересна… Слушай, иди отсюда, а? Я не случайно забрался в эту глушь, потому что вы все мне надоели…

Вместо «мне надоели» этот интеллигентный человек произнес несколько иные слова, произнес без запинки, и не понять их смысл было невозможно. Учитывая, что именно являлось предметом интереса для многих знакомых Геннадия, я его хорошо понимал.

— Помоги нам найти эту штуку, — настаивал я. — Мы уже близко к ней. И знаем, что она где-то рядом.

— Вы ее не найдете. Со мной или без меня — неважно. Ее уже искали здесь… И без толку.

— Кто?

Геннадий уже не лежал. Он сидел на кровати и, по всей видимости, был готов к активным действиям. В случае чего. При свете фонарика мне было видно, что археолог находится в неплохой физической форме — подтянут, жилист и мускулист. Не рохля рыхлая — жизнь в бегах заставила, видимо, напружиниться. Еще немного, и поднимет тревогу. В любом случае — не бить же его по голове, не тащить на себе к автобусу…

— Тебе еще от одного человека привет. От Аркадия Монина, — сказал я. Евангелист посоветовал мне назвать его имя и внешность только в том случае, если Геннадий наотрез откажется куда-либо идти со мной.

— Я не знаю такого…

— Высокий, чернявый. Без правой руки. Не знаешь такого?

— Без руки, говоришь?! Вот как? Он сказал, что его так зовут, да?

— Именно…

— Ну, понятно… Значит, он прячется. Знаю я его, конечно.

— А кто он?

— Долго рассказывать… В общем, то, о чем мы с тобой говорим, искали уже давно и безуспешно. Думаю, ты уже и это знаешь. И я это искал, и другие искали… Знаешь, как? Довели вот этого человека до ручки — били его и пытали больше недели, чтобы он дал отрубить себе правую руку. И с помощью этой руки начали поиски — якобы она их вела как навигатор…

— «Рука славы», — пробормотал Мороз. Кажется, ему стало интересно.

— Вроде того, — сказал Геннадий.

— Насколько я слышал, эта штука употребляется для проникновения в помещения. Якобы позволяет открывать двери, делает взломщика невидимым и усыпляет хозяев.

— Точно. А еще ведет себя как лоза при поиске кладов. Только тут есть одна тонкость — руку надо взять у человека, который с ней расстанется добровольно. По-другому, считается, не получится. Правда, тогда у них тоже не получилось…

— Ты знаешь, как звали этих людей?

— Нет, — сказал Геннадий.

Я подумал, что он врет.

— Где ты его встречал, если не секрет?

Геннадий оживился, похоже, личность Монина его сильно интересовала.

— Да в нескольких километрах отсюда… Вместе с Татьяной. Ждет нас с нетерпением…

— Не может быть… Каким образом вы пересеклись? Да и кто ты такой вообще?

— Слишком много вопросов, — сказал я. — Хочешь узнать, пошли с нами…

Геннадий, кажется, уже был готов сорваться, но что-то еще не давало ему покоя.

— Ладно. Но как твое имя?

— Андрей Маскаев. — Я по-прежнему был настроен говорить правду. До тех пор, пока это мне не вредило.

— А Татьяну ты откуда знаешь?

— Она моя жена, — сказал я. — Уже больше десяти лет.

— Вот как?.. А с Эльвирой ты не знаком, случайно?

Тут нужно было соблюдать осторожность, но я решил ответить как есть:

— Да, знаком, и даже встречался несколько раз…

— Ну, и?

— И ничего. Она не знает, где сейчас я, и что делаю, если ты об этом.

Кажется, Ратаева это устроило.

— А это кто? — Показал он на Мороза, вставая с кровати и протягивая руку к джинсам.

— Это наш проводник, — сказал я, не вдаваясь в подробности.

— Э, нет, — просек ситуацию Ратаев. — Он же из бараков. Пусть идет обратно, зачем он нам?

Вообще-то резонно. По крайней мере, теперь. Я попытался быстро сообразить, как бы отправить «проводника» туда, откуда он взялся, но сам Мороз считал, что так делать не надо.

— Мы уходим вместе, — сказал он. — Вы решайте свои дела, они меня не касаются. Но до Бийска я еду с вами.

Геннадий промолчал и принялся одеваться. Я тоже решил, что нет смысла развивать эту бесполезную дискуссию. Тем более что вторжение во флигель произошло без лишнего шума, и меня это радовало.

— Как он? — спрашивал Ратаев, одеваясь.

— В каком смысли? — спросил я.

— Ну, что он рассказывает?

— Да ничего. Угрюмый он человек… Да и здоровье не очень.

— Это точно. Тогда ему, конечно, жестоко досталось…

Я поежился, представив себе, что пришлось перенести Монину. Черт, это до какого же состояния надо довести человека, чтобы он сам сказал — хрен с вами, рубите руку!? Будешь тут угрюмым…

— Что ж он сам сюда не пошел?

— Куда ему? Он не доползет сюда ночью. Потом, мы же днем приезжали… А никакой уверенности в том, что мы найдем тебя, у нас не было.

— Да, это в его теперешнем стиле…

Судя по всему, Ратаев неплохо знал нашего угрюмого калеку.

… В предрассветных сумерках навстречу нам вышли две призрачные фигуры. Алтаец и китаец. Какого черта, интересно, они шляются по деревне в то время, когда все добрые люди должны спать?!

— Эй, это что тут за дела такие? — Константин Дюгонь зажег фонарик и выругался: — Ништо себе компания!

— Костя! — подал голос Геннадий. — Этот человек приехал от моих друзей. Мне надо уйти с ним. Все в порядке.

— Ну ты знаешь, что делаешь, да? Чжэн в курсе?

— Нет, пусть спит. Я ему завтра позвоню.

— Вот тоже на мою голову… — Дюгонь некоторое время светил фонариком мне в лицо, потом сказал: — Ладно, валите оба. Только вот этот… — свет фонаря упал на физиономию Мороза, — останется здесь… Ясно?.. Сам пойдешь или тебе помочь?

Мороз с воем бросился на Дюгоня. Схватил его за горло, повалил, начал душить. Китаец в камуфляже гортанно заорал, кинулся на помощь Константину, принялся отдирать пальцы «батрака» от шеи потомка рыцарей.

Мы с Геннадием решили сохранять нейтралитет. Это была не наша разборка. Помогать Дюгоню было глупо. Морозу — и говорить нечего. И вообще, как мне казалось, события развивались в правильном направлении. Китаец нанес Морозу несколько сокрушительных ударов в область затылка, Мороз отцепился от Дюгоня, извернулся и изо всех сил пнул китайца в пах. Азиат ловко увернулся от коварного ботинка, но пока справлялся с потерей равновесия, Мороз вскочил и рванул через ближайший забор. Китаец сделал движение, словно намереваясь кинуться за ним, но быстро понял, что это бессмысленно.

Дюгонь, грязно матерясь, поднимался с земли и отряхивал штаны.

— Как чувствовал, что ты мне тут устроишь кордебалет, — прорычал он, обращаясь ко мне.

— Ты же мне соврал, что не знаешь про Геннадия, — пожал я плечами.

— Меня предупреждали, что его могут искать всякие проходимцы, — сказал Дюгонь. — Походу ты все-таки один из них… Слышь, Гена, а ты этому позвонил… Как его… Который тебя сюда привез?

— Нет… Ночь же. Спит, наверное, — растерянно ответил Ратаев.

— Ну ты и ботан, — с чувством произнес Константин. — Звони ему прямо сейчас.

— Так он же с одноруким приехал, — сказал Геннадий.

— Одонолуки? — заговорил вдруг китаец. — Бил чеовек в машине без она лука.

— Ну, вот… — уверенно сказал Геннадий, но за телефоном все же полез.

Обстановка стала накаляться. Я не знал, кому он собирается звонить, и о чем пойдет разговор, но почему-то готов был предположить, что Геннадию скажут ни с кем не ходить, разобраться в моей личности как следует, а лучше всего — сдать китайцам в утиль.

— Нет сигнала, — разочарованно сказал Ратаев, глядя на дисплей аппарата.

— Тут это бывает, — произнес Дюгонь. — Обычно за пять-семь минут восстанавливается.

Он сумел бросить зерно сомнения в мозг археолога. Геннадий теребил мобильник, и мне трудно было подгонять молодого человека. Моя торопливость могла вызвать еще больше подозрений. Но что было делать?

— Хей! — вдруг воскликнул китаец. И, добавив на своем языке энергичную фразу, показал пальцем в сторону ветряка. «Ноги» опоры снизу были окрашены в оранжево-красный цвет, я почти сразу понял, что там что-то горит.

Но это поняли и остальные. Дюгонь заревел белугой. Из его отрывистых выкриков можно было догадаться: он был уверен, что электростанцию подпалил сбежавший батрак. А что в этом, собственно, удивительного? Еще в пятом классе средней школы нашему поколению внушали, что рабский труд невыгоден, ибо раб всегда вредитель хозяину. Почти в такой же степени, как наемный менеджер по продажам своему работодателю.

— Ну нам-то что с этого? — задал я вопрос, обращаясь к Геннадию. — Пошли? Там твой однорукий товарищ уже беспокоится.

Ратаев колебался, как та прослойка, о которой нам тоже рассказывали в школе. Тем временем у китайца на поясе ожила рация, он поднял аппарат к уху, о чем-то заговорил. Дюгонь понял, о чем, обратился к камуфляжнику на китайском, а потом и ко мне:

— Пойдемте-ка с нами. Не нравится мне все это.

А тут и у китайца, как выяснилось, не только рация в наличии, но и пистолетик.

Идти куда-либо, кроме стоянки моей машины, мне идти не хотелось, но я сделал вид, что ничего не боюсь.

— Ну, пошли.

И мы быстро двинулись по дорожке, освещаемой фонарями, в сторону пожара. Кое-где из калиток высовывались местные жители — в темноте было трудно различить не только их разрез глаз, но и пол.

Под ветряком действительно горела генераторная. Рядом суетилось несколько человек, в пляшущем свете фонарей было видно — сплошь узкоглазых. Под их ногами валялись опростанные огнетушители. Небольшую толпу осветили фары «паджеро» — к месту происшествия подкатил сам Чжэн. Хозяин на неплохом русском языке высказал все, что думает о Дюгоне, а потом принялся орать по-китайски. Суматоха, в общем, продолжалась, про нас с Геннадием, похоже, забыли… Мы переглянулись и понемногу, шаг за шагом, принялись отходить в темноту, подальше от стихающего пожара. Наступил момент, когда стало возможно развернуться и пойти хорошим прогулочным шагом прочь… И тут раздался голос:

— Эге, про меня-то не забывайте!

Из темноты вышел Мороз: от него ощутимо несло соляркой. Спрашивать, не он ли поджег электростанцию, было глупо, я только сказал:

— Быстро идем с нами!

И меньше чем через минуту мы покинули странную деревню.

Быстро светало. С каждой минутой я все отчетливее мог разглядеть лица моих спутников — напряженные и серьезные.

— Можно теперь попробовать позвонить, — сказал Ратаев. — Чтобы Аркадий был в курсе. Может, они бы подъехали ближе и забрали нас прямо здесь…

— Это было бы очень даже неплохо, — согласился Мороз.

— Ну, если Татьяне только, — сказал я. — Сам посуди, Аркадий-то с одной рукой в любом случае машину не поведет.

— Это конечно, — согласился Геннадий. — А Артем почему не с вами?

— Буканцев? — вспомнил я фамилию странного молодого человека, убийцей которого неуклюже пытались сделать меня. — Не знаю… Так-то он водитель, наверное, опытный. Машина у него зверь, конечно…

— Да, кажется, японская. Черная такая…

Похоже, Геннадий неважно разбирался в автомобилях, если «бэчер» с турбиной для него всего лишь «японская, черная» машина. Ну и ладно. Главное, пока я у него схожу за своего. Потом, конечно, Аркадий расставит необходимые акценты, но это уже будет несущественно. Главное, у меня наконец появился шанс хоть как-то закончить эту глупую и утомительную эпопею…

— То есть, ты ждал определенного времени? — спросил я.

— Конечно. Я ждал Аркадия и Артема, но они должны были выйти на меня не так скоро. Наверное, что-то случилось. Так-то у нас в запасе еще больше месяца.

«Больше месяца»… До чего?

Сообразительности у меня хватило, чтобы понять — если задам вопрос в лоб, то сразу же выйду у Гены из доверия… Я попытался позвонить Тане, но телефон не ловил сеть по-прежнему.

Между тем над Малой Чуйской долиной рассвело окончательно. Я оглянулся на Вранки. Пожара уже давно не было видно, но из-под ветряка еще стелился шлейф черного дыма.

— Зря оглядываешься — проворчал Геннадий.

— Не думаю, что остолбенею из-за этого, — усмехнулся я. — Но мне кажется, надо прибавить шагу.

— Мы-то с тобой какое отношение имеем ко всему этому? — спокойно вопросил Ратаев. — Мне, конечно, было бы не очень вежливо уходить, даже не попрощавшись с Чжэном, но мне, если уж на то пошло, он не друг и даже не приятель…

— Тем более, — сказал я. — Не тот случай, чтобы комплексовать.

Мы продолжили наш путь к скалам, я время от времени оглядывался, потому что ощущал тревогу всей своей спиной, если так можно выразиться. И ведь не обмануло меня предчувствие! Раз я обернулся и увидел, как со стороны дымящейся деревни к нам приближается какой-то пылящий по степи предмет. Сердце у меня екнуло. Это ведь тот самый «паджеро» Чжэна!

— Вашу мать! — выругался Мороз, который тоже увидел машину.

— Бежим! — крикнул я и дал ходу, уверенный, что Геннадий тоже перейдет на бег. Что касается Мороза, то он припустил вперед еще раньше, чем я это произнес. Зато странный археолог только заморгал, поглядев сначала в сторону погони (а я не сомневался, что это погоня), а потом на меня. Шагу он, правда, прибавил, но уж как-то не очень охотно. Видимо, он все еще переживал, что не попрощался с барином-китайцем, и не ждал от преследователей большой гадости. В отличие от меня. А весь мой накопленный жизненный опыт говорил за то, что если к тебе на большой скорости приближаются малознакомые или неизвестные личности, то ты их чаще всего интересуешь либо как источник ценностей — денег или информации, либо как объект мести или удовлетворения амбиций. В общем, драпать надо, если к тебе бегут. Захотят пообщаться — в наши дни можно просто позвонить… Кстати, а что, если они дозвонились до друзей Ратаева, и те им сказали: «держите Милославского», то есть, меня?.. Впрочем, наш однорукий евангелист, похоже, на самом деле относится к друзьям Ратаева. По крайней мере, не к врагам. К врагам бы Геннадий вряд ли пошел добровольно… Хотя мог бы и пошустрее шевелить поршнями!

Что касается Мороза, то он убежал далеко вперед, поскольку хорошо понимал, что с ним теперь церемониться не будут — может, даже и убьют.

Я на полсекунды остановился, схватил Геннадия за руку и потащил за собой. Археолог не сопротивлялся, но и не изъявлял особого желания быстро бежать. Возможно, он предполагал, что нам все равно не уйти от внедорожника… И, боюсь, он был абсолютно прав.

И в этот момент от близких уже скал отделился другой автомобиль. Моя «тойота»! Микроавтобус, пыля ничуть не хуже джипа, мчался навстречу нам. По-прежнему держа Гену за руку, я ускорил бег. Теперь встреча с преследователями уже не казалась мне неизбежной.

Водитель «паджеро», по всей видимости, решил в свою очередь, что его шансы на встречу с нами падают с невероятной быстротой, и добавил газу по-настоящему. Я уже слышал рычание мощного двигателя, но его быстро перекрыл шум мотора «хайса». В машине, как мне казалось, находился всего один человек — и это была Татьяна, держащая руль!

Через несколько секунд приблизившийся автобус совершил крутой поворот фордевинд, подставив нам левый борт с уже сдвинутой пассажирской дверью. Да, внутри больше никого не было… Один за другим Мороз, я и Гена запрыгнули в салон, я захлопнул дверь, и Татьяна без лишних слов рванула по кочкам и камням к дороге. «Только бы выдержали колеса!» — мелькнула мысль.

Колеса выдержали. Через минуту мы вырулили на грунтовую дорогу, и Таня повернула влево, к проходу между скал. «Мицубиси», как и следовало ожидать, не отставал. Более того, расстояние между нами слегка уменьшилось.

— Дай я сяду за руль! — крикнул я. — Ты не убежишь от них!

— Убегу! — крикнула упрямица. — Потом, ты не знаешь, где нам подобрать Аркадия. Не закрывай дверь.

— А почему он не с тобой?

— Он почувствовал себя плохо, чтобы ехать по бездорожью, и согласился собрать вещи и выйти к дороге…

И это было в стиле Аркадия… Я все-таки настоял на том, что пересяду на место водителя, когда наш спутник окажется в машине, и Таня, на мое счастье, поняла, что сейчас не тот случай, когда надо тупо стоять на своем… Тощая длинная фигура в черном уже появилась впереди. Монин сильно сутулился под тяжестью рюкзака, лицо его было замотано платком от пыли. Таня не менее лихо, чем минуту назад рядом с нами, притормозила возле Монина, я схватил его за левую руку и втащил в машину. Сам выпрыгнул наружу, подскочил к водительской двери и забрался на сиденье. Татьяна как раз переползала на место пассажира. Мы потеряли не более пяти секунд. Я рванул с места, вспоминая, что машина уже давно нуждается в серьезном уходе. А может, уже и ремонте.

…Позже я думал, правильно ли мы делали, стараясь убежать от преследователей. Даже когда Геннадий сказал «неизвестно, что было бы лучше», я не перестал размышлять об этом.

Поскольку я находился за рулем, то не видел всех нюансов сцены, разыгравшейся в салоне. Многое увидела Таня. И она была просто в шоке. Пока я как мог быстро вращал рулем, стараясь проскочить узкий извилистый проход среди скал, Геннадий помахал рукой своей родственнице и принялся разглядывать «евангелиста», которого должен был знать даже лучше, нежели Татьяну. Лицо его вытянулось от изумления. Он явно не мог понять, что за человек сидел рядом с ним в машине. Ратаев переводил взгляд с пластмассового протеза на лицо человека в шляпе, частично прикрытое платком и, кажется, начинал понимать: что-то пошло не так.

— Ты кто? — спросил он.

Поскольку вразумительного ответа не было, Ратаев качнулся к спинке моего сиденья:

— Ты куда меня привел? Кто этот человек? — закричал он, будучи в состоянии, близком к ужасу.

Я пока что ничего не понимал. Мне-то казалось, что все идет как надо, и что я устраиваю встречу Гены и Аркадия по их обоюдному удовольствию… На секунду я вообразил, что у археолога случился некий бзик. Мне было совсем не до его душевных терзаний, я напряженно следил за петляющей и ныряющей дорогой, а также в любой момент ожидал того, что меня вот-вот догонит внедорожник с неведомыми мне преследователями. Хотя гражданин Дюгонь и гражданин Чжэн вполне могли находиться среди членов экипажа «паджеро».

Мороз тоже ничего не понимал. Но ему, наверное, было плевать на взаимоотношения между Ратаевым и Мониным. Он больше беспокоился о том, чтобы удрать как можно дальше. «Гони, гони, дорогой!» — громко шептал бывший бизнесмен и убийца.

Геннадий, поняв, что мне не до него, кажется, прикинул возможность открыть дверь и выскочить на ходу из машины (что было весьма опрометчиво, принимая во внимание острые камни и скалы по обочинам). Однорукий человек быстро пресек эти поползновения. Уцелевшей рукой он схватил Ратаева за грудки и буквально впечатал его в одно из сидений. Геннадий, изловчившись, сорвал с лица «евангелиста» платок и заорал, окончательно убедившись в том, что его обвели вокруг пальца:

— Ты не Аркадий!!!

Для «евангелиста» это было не открытие. Он еще раз действием показал Геннадию, что надо сидеть спокойно, но археолог не унимался. Ратаев изо всех сил пнул своего соперника в голень, а когда тот, охнув, свалился на пол машины, вновь подскочил к двери и начал ее отодвигать. Лже-Аркадий вскочил и ударил Геннадия наотмашь протезом. Геннадий, который был вовсе не таким уж тюфяком, врезал «евангелисту» сначала с левой, потом с правой и, принимая во внимание свое физическое преимущество, кажется, вознамерился быстро справиться с тощим калекой.

И тут произошло дикое и странное. Я этот момент пропустил, но Татьяна сказала, что такое зрелище она будет помнить всю жизнь. «Евангелист» поднял протез перед собой, левой рукой высоко закатал правый рукав и начал делать быстрые вращательные движения. Протез раскрылся пополам, словно бы раскололся вертикально. В какой-то момент Таня ожидала увидеть что-нибудь вроде клешни Терминатора, с проводами и плунжерами внутри, но все оказалось куда проще, хотя тоже достаточно шокирующе. Протез вовсе не был таковым — правая рука «евангелиста» пряталась в пластиковом футляре, который плотно облегал совершенно целую и здоровую конечность, выглядевшую абсолютно по-человечески. В этот момент Геннадий понял окончательно, что попался на жесточайший развод. Вдобавок наш загадочный спутник нанес ему весьма ощутимую затрещину, снова усадил в одно из кресел и живо прикрутил археолога к нему капроновым тросом, который очень удачно оказался в салоне автомобиля и уж наверняка неслучайно.

Я между тем продолжал гнать машину — а что мне еще оставалось делать? Как бы ни звали нашего долговязого демона, я хорошо знал, что нас догоняют создания не менее опасные, нежели этот лже-евангелист, пусть даже и со всеми конечностями в наличии.

— Что происходит, объясните мне кто-нибудь?! — жалобно воскликнула Таня.

— Сукины дети! — зарычал Геннадий. — Таня, ну ты-то какого черта с ними заодно?

Я сделал особенно крутой поворот, Ратаев, наверное, прикусил язык. Татьяна молчала — а сказать ей, видимо, было нечего. Она действительно находилась почти что в шоке.

В зеркале заднего вида по-прежнему хорошо был виден догоняющий меня «паджеро». Несмотря на то, что я выжимал из «хайса» всех лошадей, не слишком уж мощному микроавтобусу, да с пятью людьми на борту, да с каким-никаким, а грузом, вряд ли удалось бы уйти от погони… Мрачный человек в черном тоже то и дело поглядывал назад, и он тоже не ожидал ничего хорошего от момента, когда джип нас настигнет. Да и Мороз заметно нервничал.

Нас жестко подкинуло на кочке. Лже-калека ударился головой о потолок автомобиля и выругался. Расстояние между нашими машинами неуклонно сокращалось. Джип, скачущий в клубах пыли, поднятой автобусом, находился уже метрах в семидесяти от заднего борта моей машины. Дорога вела к вершине небольшого перевала, и двигатель натужно выл на подъеме. Джипу было легче. Сколько бы в нем ни сидело человек, а с нагрузкой на мотор «хайса» все равно не сравнить.

Долговязый вновь выругался — он снова проверил свой мобильник и опять убедился, что связи тут нет. Мой сотовый теребила Татьяна, но он, похоже, отказал напрочь. Из всех портативных средств коммуникации работал только прикрепленный к лобовику навигатор, и указывал он лишь на то, что мы движемся по бездорожью, до ближайшей трассы — километров тридцать, а до населенного пункта — еще три раза по столько же. Хотя это враки — до китайской деревни отсюда уже было километров десять… Но толку-то от этой информации!

«Хайс» тем временем добрался до вершины перевала и побежал резвее. Я включил четвертую, довел скорость до семидесяти и воткнул пятую. Дорога, петляющая между зелеными холмами и торчащими в разных местах скалами стала постепенно уходить под уклон, но качество грунтового покрытия по-прежнему оставляло желать много лучшего. Прыгая козлом, машина неслась все быстрее — стрелка спидометра перешла цифру «100». «Паджеро» не отставал. Если для меня подобная гонка была экстримом на грани возможного, то для водителя джипа — лишь легкой щекоткой ганглиев.

— Почему они не стреляют? — вдруг спросил долговязый.

Я промолчал. Если в конце уклона будет слишком крутой поворот, или глубокая колдобина, стрелять будет вообще ни к чему. Преследователи это наверняка прикидывали… Но мне не хотелось и думать о таком варианте. Я рассчитывал на другой исход, и только поэтому продолжал гнать вперед. Но еще и потому, наверное, что резонно предполагал, ведь если я остановлю машину и добровольно сдамся, после всего мне вряд ли дадут уйти просто так. И Татьяне достанется опять более чем жестко. Да, черт возьми, мне было очень не по себе. Так что, наверное, я не останавливался еще и потому, что просто тупо тянул время…

Впереди вдруг показался едущий в нашу сторону автомобиль… Разъехаться на этой дороге было весьма сложно, и я стал напряженно вглядываться, намереваясь проскочить рядом с встречной машиной. Это был неуклюжий, но проходимый и крепкий УАЗ темно-синего цвета, в просторечии именуемый «буханкой». Его водитель, кажется, сообразил, что дорогу должен уступить именно он, сошел с трассы и дал мне проехать… По всем законам логики, он должен был пропустить и «паджеро», но, как я убедился чуть позже, глядя по зеркалам, шофер УАЗа вдруг резко вывернул на дорогу, повернул правым бортом к приближающемуся «мицубиси» и остановился, перегородив путь… Не знаю, кто был нашим ангелом-хранителем, но «буханку» принесло нам на выручку как нельзя вовремя.

Полагая, что в разборки на дороге, которые должны неизбежно начаться спустя считанные секунды, мне уж точно вмешиваться нет необходимости, я позволил себе немного расслабиться… Мои пассажиры молчали. Таня и Геннадий плохо понимали, что происходит, а двурукий двурушник-«евангелист» не имел ни малейшего желания ничего никому объяснять. В такой обстановке прошло минут десять или чуть больше, когда дорога стала улучшаться и появились признаки близкой трассы в виде компактных кучек мусора по обочинам. В этот момент заднее правое колесо не выдержало издержек местной грунтовки и испустило дух. На наше счастье, я двигался уже не слишком быстро, чтобы «хайс», чего доброго, перевернулся на каком-нибудь каменистом вираже. Сбросив газ, я осторожно съехал на обочину, надеясь, что она окажется достаточно плотной и плоской, чтобы без проблем поднять машину домкратом.

— Лошадь ногу подвернула, — сообщил я попутчикам. — Всех прошу покинуть дилижанс. Можно курить, но внимательно следите, чтоб не появились индейцы.

Идиотские слова, но в те минуты думать я уже просто не мог.

Зато Геннадий не потерял ни сообразительности, ни резвости. Когда «Аркадий» вывел его из машины (для чего нашего историка-археолога пришлось развязать), он с разворота засветил хорошим прямым ударом долговязому прямо в нос, и пока тот собирал искры, рванул с места в карьер через колючие кусты куда-то в сторону от дороги. «Монин» в очередной раз злобно выругался и помчался за ним. Мы с Татьяной даже и не подумали двигаться с места. Это было не наше дело.

Так я все еще полагал в тот момент.

Метрах в пяти от дороги послышался шум и треск, несколько приглушенных воплей. Татьяна потребовала сигарету. Это было лучше, нежели бы она потребовала от меня каких-либо объяснений. Мы молча закурили, и я принялся не спеша вытаскивать из салона запаску. Мороз тоже стрельнул у меня курево; он был спокоен и тоже не видел никакого резона кидаться в погоню по кустам.

В эту секунду из кустов вышли Геннадий и «Монин». Последний держал в руке пистолет, и, видимо, оружие оказалось основным аргументом в споре относительно свободы передвижения… Н-да, таких вывертов я от этого псевдоинвалида вообще не мог ожидать! Сравнительно мирный служитель церкви вмиг превратился в бандита и, надо сказать, эта роль «Аркадию» была очень к лицу.

— Попробуешь еще раз свалить — прострелю колено, — холодно пообещал «евангелист». — Садись сюда и жди. Сейчас водитель поменяет колесо, и поедем дальше.

— Таня! — проникновенно заговорил Геннадий. — Хоть ты мне можешь объяснить, что тут происходит, черт возьми!

Она по-прежнему молчала. Вместо нее заговорил я.

— Ты знаешь, — сказал я Геннадию, крутя ручку домкрата, — я сам вообще ничего не понимаю. Будет лучше, если ты нам расскажешь, какую тему ты замутил. Что за история с вашей дачей, чем ты занимался на своих раскопках, почему ты решил скрыться и почему за тобой охотятся представители разных и очень странных контор?

Ратаев печально взглянул на меня.

— Когда ты рассказал об одноруком человеке, — произнес он, — я был уверен, что ты действительно привез с собой Аркадия. Потому что — ну кто еще мог быть без руки и знать при этом обо мне?

Археолога оборвал «Монин»:

— Помолчи.

Долговязый к чему-то прислушивался. Его тощая сухая фигура вызывала у меня вполне понятные опасения. «Аркадий» был вооружен — а это в любом случае означало агрессию. И то, что он выдавал себя за другого человека, искусно имитируя инвалидность — тоже о чем-то говорило. Неуютно мне было находиться рядом с этим типом, и чем дальше, тем больше.

Стало ясно, к чему он прислушивался. Со стороны деревни послышался шум двигателя, и появился давешний УАЗ, так вовремя заблокировавший дорогу перед преследующим нас «паджеро». Автомобиль остановился рядом с нами… и я уже воспринял как должное появление славной четверки солгулианцев — трех американских и одного нашего. Управлял «буханкой» Виктор Баранов. Не знаю уж, каким именно образом эта компания убедила экипаж «мицубиси» прекратить преследование, но я и от моих старых знакомых не ожидал ничего доброго.

Виктор протянул мне руку первому.

— Грязная, — ответил я.

В любом случае я как раз откручивал лопнувшее колесо — далеко не самая стерильная работа на свете.

Тогда он поздоровался с долговязым, назвав его Валерием. Видно было, что наличие обеих здоровых рук у человека, который ранее притворялся калекой и назывался совершено другим именем, его нисколько не удивило.

Сестра Кэсси с видом легкого торжества оглядывала присутствующих. Татьяне она подарила добрую улыбку. Таня отвернулась с негодованием, которое наверняка привело Кэсси в восторг… Постояла она и возле меня, но я как раз был очень занят — навешивал запаску.

— Ну что ж, дело сделано, — негромко произнес Виктор. — Теперь мы все в сборе. Садимся, поехали… Ты, — обратился он к Морозу, с ними?

Мороз кивнул с радостным видом.

— Тогда тоже садись в машину…

Мороз подчинился. Следом за ним в «буханку» погрузились Бэрримор и Старлинг. Туда же нацелился и Геннадий, доброжелательно подталкиваемый Валерием.

Кэсси замешкалась.

— Володя, — обратилась она к Баранову. — А что с нашими друзьями делать?

— А ведь верно, — произнес Виктор.

Недолго думая, он потребовал у меня телефон. Недолго думая, я послал его по понятному адресу.

— И что с ним прикажешь делать? — неожиданно для меня растерялся Баранов. Он, наверное, не ожидал от меня — новообращенного члена Ордена подобного неуважения к «мастеру».

— Почему опять я должна думать? — риторически спросила женщина.

— Валер, — негромко крикнул Баранов. — Выходите вместе с Ратаевым. Поедете в «тойоте»… А телефон Андрея возьми себе.

Валерия не нужно было убеждать. Он вышел и напомнил мне, что, в отличие от меня, вооружен. И заявил, что мне все равно звонить будет некому, а чтобы я не навредил никому, в том числе и себе, будет лучше, если на время мобильник побудет у Валерия.

Не скажу, что я умею красиво проигрывать, но телефон, что вполне понятно, мне пришлось отдать. Я постарался оправдать свое малодушие тем, что мобильник, кажется, действительно вышел из строя. Валерий спрятал его в своем кармане, а затем вместе с Геннадием забрался в салон «хайса».

— Таня, залезай ко мне в машину, — сказал затем Баранов.

— Еще чего, — проворчала Таня.

— Залезай, — подтвердил Валерий, высовываясь из двери «хайса». — Не вынуждай применять меры.

Таня подумала и со спокойным видом начала забираться в УАЗ.

— Вот и хорошо, — четко произнесла Кэсси. — Нам есть о чем поговорить.

Сказала она это явно для меня. Посмотрев в мою сторону, она тоже скрылась в салоне «буханки».

— Езжай за мной, — обратился ко мне Виктор.

— Куда ехать? — спросил я. — Далеко?

— Увидишь, — коротко сказал Баранов, залезая за руль УАЗа и заводя двигатель.

Геннадий издал нервный смешок, когда я тронул машину следом за «буханкой», увозящей Татьяну. Валерий молчал.

— Не вижу ничего смешного, — сказал я.

— Да уж… Не ожидал я от моих родственников такой свиньи, — произнес археолог. — Неужели неясно было: если я не желаю выходить на связь ни с кем, значит, у меня есть на этот счет определенные основания? Или вас тоже моя бывшая сумела уговорить?

А кстати, подумал я, Эльвира-то и не приехала встречать своего экс-супруга. Чем же она занята сейчас?

Гадать можно было сколько угодно. Мне не хотелось рассказывать Геннадию о том, каким затейливым лабиринтом обернулось знакомство Татьяны с Эльвирой и моя встреча с американскими эмиссарами.

— Ты лучше скажи мне, почему именно мы оказались обязанными быть здесь и ехать черт знает куда… Я на самом деле думал, что тебя нужно выручать…

— Спасибо, — ядовито произнес археолог. — Во-первых, вы меня уже выручили — вон сам видишь, в какой компании едем. Во-вторых, китайцы нам просто так не оставят этот погром, который вы устроили в их деревне.

Хотел было я высказать, что думаю насчет китайских помещичьих деревень на русской земле, но промолчал. Зато повторил вопрос насчет того, почему наши дороги неожиданно пересеклись — я действительно не мог сложить этот пазл.

— Про нашу дачу я думаю, ты уже все понял, — сказал археолог.

— Мы нашли остатки стены и нишу в ней. А также твои записки.

Геннадий помолчал немного и начал рассказывать.

— Той стене в нашем подвале около трехсот лет, и она является частью давно разрушенного дома, довольно большой усадьбы. Это была приобская резиденция генерал-губернатора Сибири Матвея Гагарина. Того самого, что был повешен Петром I Великим перед зданием коллегий и оставленным висеть в проволочном каркасе, пока из него на мостовую не посыпались кости. Официальная история говорит, что князь Гагарин воровал. Причем с размахом. И зарвался так, что был вынужден предстать пред очи государя-императора и держать нелегкий ответ. Официальная история однако, также говорит, что сибирский генерал-губернатор был совсем не такой уж дурак, чтобы понимать, что воровать, имея своим шефом столь грозного царя — совсем уж неумное занятие… Так вот, я был уверен, что князь Гагарин нашел… эту вещь… и не сумел удержать свою находку в тайне. Я также думаю, что императорские следователи умели убеждать. Не исключено, что князь Гагарин сдался, когда ему показали, как работает челюстная груша или утробная кошка. Вот только царские посланцы вернулись ни с чем — тайник в Шатунихе был пуст. Гагарин перевез свою находку сюда, в Кош-Агач, а заодно и зашифровал ее местонахождение… Кстати, это место я определил весьма условно. Полагаю, что и вы не добрались до него, иначе бы не стали искать меня, верно?

— Заткнись, — проскрипел Валерий.

— И даже не подумаю, — отмахнулся Геннадий.

— И все-таки лучше бы тебе замолчать.

— А что ты мне сделаешь?

— Спрошу, кто из вас теперь будет ключом, — загадочно произнес Валерий.

Не знаю, понял ли его Геннадий, но он замолчал, оставив меня в неведении.

… Дорога между тем вывела нас к Чуйскому тракту. УАЗ выкарабкался на шоссе. Валерий вынул телефон и переговорил, как я понял, с Виктором. Задав несколько вопросов относительно дальнейшего маршрута, убедился, что все идет по плану, и убрал мобильник в карман.

— Дай мне поговорить с Татьяной, — сказал я.

— Зачем?

— Надо. Хочу узнать, что с ней все в порядке.

Валерий несколько секунд думал, стоит ли предоставлять мне подобную возможность, но потом решил, что ничего страшного не произойдет. Он снова вынул свою трубку, позвонил Виктору и попросил позвать Таню. Я подумал, что она отказалась поначалу говорить, поскольку Валерий был вынужден уточнить, что вызываю ее я. Потом он протянул мне телефон.

— Танюш, как у тебя дела? — спросил я, держа руль одной рукой.

— Нормально, — безучастным тоном ответила она.

— Точно?

— Да. Абсолютно.

Комментарий Михаила: здесь и далее пропущена цепочка событий. Скорее всего, они не столь существенны. Где-то по дороге произошла встреча с Эльвирой, Курачом и Студентом, которые присоединились к «экспедиции», сделавшей остановку на одной из дальних турбаз на Катуни. Зато группу покинули Дэвид и Кэсси, причем с собой они забрали Татьяну. Андрей ни разу не упомнил про обстоятельства, при которых произошло очередное расставание; новая «потеря лица» — не лучший повод, чтобы описывать подробности того эпизода. Которые — повторюсь — не кажутся мне такими уж существенными.

Комментарий Михаила: Геннадий Ратаев, скорее всего, изложил Андрею содержание своих материалов, которые не дошли до публикации, но зато попали мне в руки. В свою очередь, попробую изложить их вкратце.

Чтобы понять, с чем мы имеем дело, для начала еще раз можно немного вспомнить о тех, про кого с легкой руки Голливуда и американских издательств сегодня узнали все домохозяйки и менеджеры в мире — о тамплиерах. Церковно-военный орден тамплиеров, или же «храмовников», или же Рыцарей Христа и Храма Соломона, был, основан в 1119 году в Палестине небольшой группой рыцарей во главе с Гуго де Пейном после Первого крестового похода. Орден очень быстро разбогател, заняв обширные земельные владения как в созданных крестоносцами государствах на территории Ближнего Востока, так и державах Европы. Папа римский наделил Орден широкими церковными и юридическими привилегиями, и монархи, на землях которых проживали тамплиеры, были вынуждены сильно уважать рыцарей. Тем более что орден выполнял в этих государствах функции финансовых министерств.

Орден активно вел строительные работы. И на Востоке, и на Западе рыцари строили дороги, храмы, замки и всякую фортификацию. А также занимались поисками сокровищ на мусульманских территориях и, естественно, их принудительным изъятием.

Именно тамплиеры, почти сразу после основания ордена (а может быть, даже и до!), нашли то, что получило название «Святой Грааль» — по легенде, это — хрустальный, золотой, а может и деревянный кубок, в который была собрана кровь распятого Иисуса… Кстати, мне понравилась трактовка Спилберга. Имею в виду тот эпизод, когда главный герой из всех представленных роскошных кубков выбирает скромную деревянную чашу работы плотника. Конечно, чем в действительности является Святой Грааль, сегодня не знает никто. Возможно, он вовсе никогда не содержал кровь Иисуса. Возможно, он вообще не был хрустальным, золотым или деревянным, да и вообще кубком, и каким бы то ни было другим сосудом. Есть распространенная с подачи опять-таки Голливуда гипотеза, что Грааль — это человек, а точнее — женщина, а еще точнее — Мария Магдалена, но это не более чем догадки, причем уже современных как бы «исследователей». Лучше все-таки исходить из того, что Грааль — предмет неодушевленный. Во всяком случае, не живое млекопитающее. И тамплиеры хранили Грааль в замке Моссельвас, расположенном на семи холмах — в том самом замке, о котором упоминал Геннадий в своей монографии… И надо сказать, его теория показалась правдоподобной не только мне, но и моему руководству в Москве. Излишне, надо сказать, правдоподобной.

А потом в один далеко не прекрасный день «безбожные Москву пожгоша и воеводу Филиппа Няньку убиша». Того Филиппа из Нанси, который был назначен хранителем величайшей ценности тамплиеров, вывезенной ими из Западной Европы в надежде, что в «Моссельвасе» она будет сохраннее. По крайней мере, об этом говорится в летописях. Но храмовники жестоко просчитались. Сберегаемая в Москве христианская святыня досталась завоевателю Руси Батыю. Святой Грааль попал в руки басурман, и следы его затерялись на огромных степных территориях к юго-востоку от русских княжеств. Кто-то из историков высказал подозрение, что храмовники были репрессированы папой римским Климентом V в числе прочего и за утерю Грааля. Хотя это и не афишировалось.

Ну, а потом пришедшие в Москву на место храмовников розенкрейцеры взялись за дело более чем основательно. Они «инвестировали» немало тамплиерских денег в развитие Москвы, имея при этом определенный гешефт, но одна из их ключевых целей — это, конечно, поиски Грааля. Спустя несколько лет после прибытия восемнадцати галер из Франции московская община собрала отряд пилигримов по меньшей мере в тысячу пятьсот человек (а это очень много для тех времен), который двинулся на юго-восток.

Как писал в свое время Эдвард Уайт, посвятивший свою жизнь изучению феномена Грааля, «розенкрейцеры удалились в Азию». Как ни странно, эта его «Азия» по описанию удивительно напоминала Крым, а именно — местечко под названием Эски-Кермен.

В Крыму совсем недавно тоже искали Грааль. В двадцатые годы прошлого века по этой теме там работала группа сотрудников секретного отдела НКВД во главе с Александром Барченко, считавшимся (неофициально, естественно) едва ли не единственным советским специалистом в области оккультных наук. Барченко не суждено было найти Грааль, потому что Золотая Колыбель давно покинула пределы Крыма (если вообще была там) — я в этом уверен. Барченко расстреляли в тридцать восьмом. По причине той неудачи, или по какой-то иной, сейчас сказать невозможно. Хотя, есть сведения, к сожалению, ничем не подтвержденные, что если бы ему дали возможность поисков в Сибири, то они могли бы стать более успешными.

Во время Великой отечественной за поиски Святой Чаши в Крыму взялись оккупанты. Руководил поисками группенфюрер СС Отто Олендорф, глава группы «Рыцарей Грааля» — личного детища Генриха Гиммлера, несомненного и — я бы сказал — махровейшего, иллюмината. Археологи-нацисты прочесали все катакомбы и мечети, пещеры и мавзолеи, руины и мазары. Христианские храмы они, естественно, тоже проверяли. После таких «проверок», как правило, оставались только груды камней. Но Олендорф тоже потерпел фиаско. В отличие от Барченко, он получил иную награду — Железный крест. Для генерала — не бог весть какая регалия. В какой-то мере даже оскорбительная. Железными крестами обычно награждали простых солдат.

После войны Отто Олендорф попал в руки американцев. Нюрнбергский трибунал приговорил эсэсовца к повешению, как виновника гибели тысяч евреев на оккупированных территориях. Но с исполнением приговора произошла странная заминка. Если других истребителей евреев в конце сороковых вешали одного за другим, то с Олендорфом тянули по меньшей мере четыре года. И то, нет никаких сомнений, что казнь, последовавшая в пятьдесят первом, была фиктивной. Я видел фото этого человека, каким он был в сороковых, и его же снимок в конце шестидесятых, когда он стал известен под именем Юджин Смокфилд. Первый президент «Общества солгулианского знания», по-английски — ССС. Американские эмиссары, приехавшие сюда в поисках Грааля, конечно, не имели никакого отношения к некоторым убеждениям основателя их общества. Дэвид Старлинг, например, будучи типичным американским евреем, не мог быть нацистом по определению. Но то, что эти люди были фанатично уверены в своем мистическом предназначении — в этом нет никакого сомнения. Кроме всего прочего, они — иллюминаты, даже если никогда и не произносили это слово ни вслух, ни про себя. Вот в этом они схожи с «Рыцарем Грааля» Олендорфом и его зловещим шефом.

Вернемся опять в далекое прошлое. В 1579 дружина казаков (более 540 человек), под начальством Ермака Тимофеевича и других казачьих атаманов, была приглашена уральскими купцами Строгановыми для защиты от набегов со стороны сибирского хана Кизима или Касима — так исторически звучит точнее; Кучум — это русское народное искажение. История жесткого противостояния Ермака и Кучума известна хорошо… По крайней мере, ее официальная версия. Останавливаться на ней не было бы никакого смысла, если бы не ряд некоторых фактов.

В дружины Ермака вливались «самые широкие слои населения». Языковой, этнический и расовый состав разношерстного воинства был чрезвычайно многоцветным. У Геннадия Ратаева есть сведения (которые тоже не дошли до публикации, поскольку были объявлены вздорными) что среди многочисленных «татар» встречались узбеки, якуты и китайцы, а среди многочисленных «немцев» — литовцы, шведы и поляки. А также странные «франки» или «вранки», уже в те годы внешне больше похожие не на европейцев, а на татар, чьи предки пришли на Урал с берегов реки Ахтубы. Той самой реки, на которой сравнительно недавно располагалась столица Золотой Орды — город Сарай-Бату… Дворец Батыя.

Каким образом в названии этого малочисленного племени сменилась первая буква, неясно. Единственно, не надо забывать, что буква и звук «Ф» никогда не были на Руси в почете, как чисто иноземные. Еще возможно, наследники рыцарей, чья кровь давно перемешалась с кровью ордынских язычников, вообще забыли язык отцов, но потомки «франков» задачу свою помнили. Этому не помешали стычки сибирских и среднеазиатских ханов во времена «Великой замятни», в результате которых похищенная из Москвы святыня покинула Сарай-Бату и была увезена предшественниками Кучума в совсем уж глухие места. На реку Обь. Ну, а за татарами неотступно шли и потомки пилигримов.

«Вранки» принимали самое активное участие в битвах за Сибирь, которые не прекращались и после гибели Ермака в августе 1585 года. Спустя тринадцать лет по указу царя Бориса Годунова было собрано войско числом примерно в тысячу человек, которое возглавил генерал Андрей Воейков. В отряде Воейкова находились соратники погибшего Ермака, в том числе и те самые «вранки». 20 августа Воейков атаковал укреплённый ханский стан у места впадения реки Ирмень в Обь, в котором находилось около пятисот ханских воинов. В результате череды атак стан был взят приступом, часть войска Кучума была перебита, часть — сброшена в Обь. В плен взяли младших сыновей хана (старшие погибли), жен из его гарема, нескольких приближенных особ, и полторы сотни воинов. В этом сражении русским воинам досталось практически все состояние злополучного хана. Сам Кучум превратился, как стали говорить позже, в политический труп, а вскоре и в обычный. Сибирское ханство прекратило свое существование.

Что произошло при дележе трофеев, о том история умалчивает. Ничего похожего на великую святыню Воейков с собой в Москву не привез, а о «вранках» больше никогда и никто не видел и не слышал… Единственная память об этом племени сохранилась в названии деревни Вранки. Название деревни имеет прямое отношение к тем, кто изымал сокровища тамплиеров и помогал Ермаку продвигаться в Сибирь… На кого их потомки стали похожи сейчас — члены «экспедиции» видели воочию. Алтаец по фамилии Дюгонь, видимо, еще из сравнительно благополучных.

Есть сведения, что последний раз святыню якобы видели в тридцатых годах в тайном святилище потомков татарских ханов в Ордынском, недалеко от места последнего сражения за Сибирь с Кучумом. По другой информации, более правдоподобной, Святой Грааль добрался до Горного Алтая. Ратаев более склонялся ко второму варианту, и потому не просто так скрывался именно здесь, недалеко от Кош-Агача, куда сокровище и переместила экспедиция князя Гагарина, над чьей головой уже сгустились страшные тучи. Занятно, что, описывая район поисков, Маскаев то и дело, намеренно или нет — неясно, путается в географических названиях, о реках ли идет речь, или же о населенных пунктах. За исключением, может быть, только города Бийска.

— …Район слияния Бии и Катуни — это место, которое было определено рыцарями Храма как предстоящий Армагеддон. Символ всех символов мира, главное сокровище человеческой цивилизации, должен быть доставлен сюда, в самое Сердце страны Розы.

… Голова у меня, и без того, очумевшая от череды последних событий, окончательно пошла кругом. К спящему в Оби Ктулху и барабинской фабрике Абсолюта добавился еще и крестовый поход на Алтай. Мне захотелось хихикнуть, но я сдержался. А еще мне очень захотелось домой.

— Послушай, — сказал я. — А кто первым сообразил, что Золотая баба — это и есть Святой Грааль?

— Все тот же Матвей Меховский, — сказал Ратаев. — Но он только намекал. Он и так слишком часто балансировал на грани ереси, чтобы излагать свои выводы прямо. Но, описывая Золотую бабу, он никогда не говорил о ней как об идоле русских или коми-пермяцких народов, и называл ее «Siberian Pharao». В те годы польского ученого, в числе прочего, осмелившегося посягнуть на авторитет Птолемея как непогрешимого картографа, критиковали многие европейские исследователи, которые тоже составляли карты территории нынешней России, и были вынуждены раз за разом убеждаться в правоте поляка. Они также наносили на свои работы слова «Aureus Mulier», сопровождая их символическим изображением цветка розы. Такие карты составляли специалисты, руководимые Франческо да Колло, дипломатом австрийского двора, которому было дано недвусмысленное поручение опровергать выводы Меховского. Как известно, да Колло со своим заданием не справился по причинам совершенно объективным.

— А про Крым откуда информация?

Геннадий вынул свой смартфон, нашел в нем текст и процитировал его мне:

— «В преддверии XIII века в христианской Европе исчезли вообще все упоминания о Святом Граале, и Священную Чашу многие посчитали утерянной для грешного человечества. Зато именно тогда, хотя бы и ненадолго, изображения золотой чаши стали появляться на фресках татарских храмов. Эту чашу обычно изображали на коленях женщины, часто еще и держащей на руках младенца. Сама чаша иногда выглядела не столько чашей, сколько чем-то вроде переносной люльки.

В легендах крымских татар Золотая Колыбель хранится в горной пещере и жители каждого региона полуострова считали, что Золотая Колыбель находится именно у них, в их священной горе. У волжских и сибирских татар тоже найдется немало подобных быличек».

— Это тоже из твоих трудов? — поинтересовался я.

— Нет. Это цитата из открытого источника, который еще в Советском Союзе издавался огромными тиражами. Только его никто не читал…

Наш кортеж остановился на въезде в долину.

— Этого еще не хватало, — проворчал Баранов.

Цивилизация дотянула свои жадные щупальца и до этих мест, по всем признакам, еще год-два тому назад глухих и безлюдных. Теперь едва заметные следы колес были перегорожены стальным сетчатым забором, который огораживал приличных размеров полигон. Запертые ворота были увешаны табличками с грозными предостережениями: «Запретная зона», «Въезд по пропускам», а рядом с ними висел информационный щит, оповещающий, что «Ландшафтные работы ведет строительное управление N24 Республики Алтай».

На запретной территории находился жилой вагончик, несколько единиц дорожной техники, самосвал МАЗ на спущенных скатах… Людей тут видно не было. Но если их не видно, это не значит, что их тут нет.

— Что это все значит? — озадаченно спросила Эльвира, когда наш кортеж остановился, и все участники крестового похода вылезли наружу из обеих машин.

Вопрос, судя по всему, был адресован Геннадию. Но Геннадий ничего не говорил. Рядом с ним, зацепившись своим плечом за его плечо, демонстративно прошелся Курач, которому на этом промежутке дороги было доверено вести УАЗ. Он громко хрустел сжимаемыми в кулаки пальцами — здорово засиделся, ему, наверное, очень хотелось заехать кому-нибудь в физиономию… Почему бы не Ратаеву? — неприязнь тупого человека к образованному была видна, что называется, невооруженным глазом.

— Если я правильно понимаю, за этой горой течет Башкаус? — послышался чей-то голос.

Я повернулся в сторону говорящего. Это был Мороз, прикуривающий сигаретку. Чистый, гладко выбритый, в веселой рубашке с короткими рукавами, он уже совсем не походил на того голодного бомжа-раба, с которым я встретился в деревне Вранки буквально пару дней назад.

— Ну конечно. Карту никто не отменял, навигатор не обманешь, — заявил Курач.

— Год назад я читал о том, что на Башкаусе начинают строить очередную ГЭС, — сказал Мороз. — Чебдарскую ГЭС. Плотина должна будет перегородить Башкаус у перевала Чебдар… а это как раз то место, где мы находимся…

— Угробят Горный Алтай скоро, — произнес Студент достаточно равнодушно. — Это значит, зальет долину Большого Улагана?

— Видимо, да, — наконец подал голос Геннадий.

Виктор переглянулся с Эльвирой.

— Но нам надо туда, наверх… — Баранов показал пальцем в грубую шкуру горы, возвышающейся сразу за дальним пролетом стального периметра.

— Ехать туда невозможно, — сказал я.

— Значит, мы пойдем пешком, — был дан ответ.

Автомобили мы отогнали немного в сторону от дороги, насколько это было возможно в данном месте. Между стальным забором и скалистыми стенами было порядочно свободного места — у въезда в долину оно было метра три-четыре… В дальнейшем оно сужалось до расстояния, едва достаточного для того, чтобы мог протиснуться один человек… Ощущение фатальной неизбежности чего-то такого, чему я не мог найти названия, не отпускало меня ни на минуту, пока мы проталкивались между стальным забором и каменной стеной, пока карабкались по крутой тропе к гребню и когда, наконец, добрались до плоской вершины, откуда хорошо была видна расстилающаяся под нами долина Большого Улагана.

— То, что мы ищем, находится на этом склоне, — показал рукой вниз Баранов.

Склон довольно круто спускающейся к долине гряды был чертовски велик по площади. Я бы сказал — огромен. И испещрен многочисленными трещинами и зловещими дырами, в которых наверняка гнездились какие-нибудь твари.

— Да здесь пяти лет не хватит, чтобы все обойти, — пробормотал Студент. — Где там искать вашу «ослиную голову»?

— Это верно, — согласился Баранов. — Но мы не будем обшаривать каждый квадратный метр. Есть, говорят, способ выйти на нужное место в течение нескольких часов…

— Ваши предшественники мучили Аркадия в течение пяти или шести дней, — тихо сказал Геннадий. — Пока он не согласился, чтобы ему отрезали руку.

— Да, я знаю про «руку славы», — сказал Мороз. — Ты еще в деревне про это намекал.

— Вот тут примерно то же самое. Группа мистиков и мракобесов провела ритуал по методу, предложенному Алистером Кроули, если не ошибаюсь… В средние века считалось, что «рука славы» — это отрезанная и подготовленная потом с помощью особых магических действий правая рука повешенного убийцы. Убийца при этом должен быть повешенным. Руку ему отрезали предпочтительно прямо на виселице, выпускали из нее кровь, высушивали и пропитывали воском, а в пальцы продергивали фитили. Считалось, что горящие свечи или пальцы имели силу замораживать людей на ходу и лишать их дара речи. Или не давать проснуться. Словом, своего рода воровской инструмент.

— А в нашем случае? Зачем это все было нужно?

— Если рука принадлежит человеку, который расстался с ней добровольно, то конечность обладает якобы расширенным набором свойств. «Прокачанная» такая рука, в общем. И она не просто помогает ворам усыплять хозяев имущества, а сама ищет спрятанные ценности. Указывает на них каким-то образом.

— Да неужели? — продолжал спрашивать Мороз. — И это помогло?

— Как видишь, конечно, нет. Это все вздор и средневековое невежество.

— Ну, естественно, — произнес Баранов. — Хотя бы уже потому, что поиски проводили уж очень далеко от реального места нахождения…

Я заметил, что никто из участников «крестового похода» так ни разу не произнес слов «Святой Грааль». Боялись говорить о нем прямо?

— Аркадия сделали инвалидом твои друзья, — сказал Геннадий Баранову. — Такие как ты, и из вашего же сообщества.

— О чем это он? — спросил вдруг Бэрримор.

Ратаев не удосужился объяснить. Вместо этого он спросил:

— Ну так каким образом вы намерены отыскать Грааль здесь?

Слово было произнесено. Вначале было слово и слово было два байта. Всего лишь единица информации, в отрыве от любого массива не имеющая никакого значения. Но и сейчас ничего не произошло. Не снизошел с небес громовой голос, не качнулась земля, и не хлынул из скал поток воды.

— Через две недели, — произнес Виктор, — ты сам его достанешь и вынесешь.

— Это зачем? С какой целью?

— Как с какой? По вашим же приметам, очень скоро, летом этого года должна состояться великая битва. Та, которую называют Армагеддоном. И состоится она сравнительно недалеко отсюда. При слиянии двух рек, а именно — Бии и Катуни. В самом центре России — страны Розы, как раз в том месте, где заложили Бийск… Ты ведь знаешь, для чего он был заложен и кем, верно, уважаемый тамплиер?

— А мне следует назвать тебя иллюминатом? Другом Люцифера?

— Да брось. Древние названия — пустой звук. Умершие традиции — не более чем размахивание руками. Нет больше тамплиеров — остались только клоуны, вообразившие себя носителями раннехристианской мудрости наподобие тебя, или Артема и Аркадия. Да и розенкрейцеров больше нет — остались только их спившиеся правнуки вроде Дюгоня, да «реконструкторы» из многочисленных клубов любителей старины, где на деревянных мечах рубятся по субботам менеджеры и водители… Иллюминатов тоже нет. Мир материален, и лучше всего это известно духовным руководителям, объявившим себя святыми, непорочными и непогрешимыми, а на деле — погрязшими в роскоши, жадными до денег и власти сластолюбцами… Которые указывают якобы истинно возможный путь своим овцам с промытыми мозгами.

— Пропаганда, — спокойно сказал Ратаев. — Надеюсь, ты не считаешь меня или себя «овцой»?

— Конечно, нет, — осклабился Баранов. — Кроме овец и свиней есть ведь и другие персонажи на любой ферме животных… Я — свинья, и не скрываю этого. Курач — пес. А вот ты — уж не обижайся — как есть конь Боксер. Это, кстати, мой любимый персонаж из той сказки.

— А кем ты тогда видишь его? — Ратаев показал подбородком в мою сторону. — Или мою бывшую?

В сторону Эльвиры Геннадий даже не посмотрел. Она ответила ему тем же.

— Это уже начинается софистика, плавно переходящая в неконтролируемую демагогию, — отрезал Баранов. — В общем, мы возвращаемся на базу. Там сидим и ждем дня «икс». В этот прекрасный момент Геннадий, ведомый интуицией, инсайтом или — я думаю, это будет вернее — точным знанием, идет на этот перевал, находит артефакт и несет его к Бийску. При этом — заметьте — мы все его оберегаем, следим, чтобы он не сломал себе ногу или не потерял руку… Даже помогаем ему доставить сокровище к месту Армагеддона… Билеты на лучшие места в партере у всех нас уже куплены. Мы садимся и смотрим, как силы добра бьются с силами зла, дожидаемся победы добра — она же неизбежна?.. Потом аплодируем, а после того, как будет опущен занавес, говорим Геннадию спасибо и забираем артефакт с собой, поскольку свою задачу он выполнил. Разумеется, Геннадий будет вознагражден за свои старания… Я полагаю, ни у кого возражений нет против этого здравого плана?

План, на мой взгляд, выглядел настолько же здраво, насколько и шизофренически. Если, конечно, он базировался на верных вводных. Геннадий тоже не стал спорить, хотя и бросил почти равнодушно одно только слово:

— Кощунство.

— А зачем нам лишние? — вдруг раздался чей-то голос.

Это спросил Иван Курочкин. Стоя поблизости от Эльвиры, он попытался даже приобнять свою патронессу (та быстро сделала шаг в сторону). Виктор серьезно спросил:

— Это ты про кого?

— Да вон про него, к примеру.

И показал на меня.

— Он не лишний, — заявил Виктор. — Во-первых, он член моей команды, как бы там ни было,

(эх ты, мать честная, а я-то об этом уже и забыл совсем!)

а во-вторых, это не тебе решать, кто тут лишний. Знаешь, в чем разница между командой и экипажем?.. Вот то-то.

Курач, давно усвоивший, что Виктор Баранов уж точно входит в команду, в отличие от него, Ивана, при этих словах скривился и заткнулся. А я сделал себе еще одну зарубку на память. Хотя этого типа, скручивающего руками стойки самолетных шасси, я и раньше опасался, но открыто он еще не выступал против меня. Зачем он это сделал? По собственной глупости или кто надоумил?

Мы отправились в обратный путь. Спуск с гряды был еще менее легким, чем подъем. Кроме того, возле запретной зоны нас уже ждали какие-то две угрюмые личности мужского пола в штатском. Одна из них, безошибочно определившая в Баранове начальника партии, подошла к нему и, не поздоровавшись, поинтересовалась, какого дьявола, собственно, мы тут потеряли, в опасной зоне?

— Да мы с турбазы неподалеку… — изо всех сил изображая туриста, начал «лепить» Баранов.

— Опять с этой базы, — с досадой произнес угрюмый. — Что вас-то всех тянет на этот перевал? Вызовем сейчас вертолет, и вас всех прямиком в ФСБ отправят…

— Ну зачем же в ФСБ? — промурлыкала Эльвира. — Мы же ничего не нарушаем, на территорию не заходим… И даже забора не касались — вдруг он под напряжением?

Игра в глупую красавицу Эльвире удалась. Угрюмый даже слегка осклабился и посоветовал впредь держаться отсюда подальше.

— Да конечно, мы больше сюда не будем ходить, раз нельзя! — стала горячо заверять Эльвира. — А скажите… что тут такого, опасного?

— Я же говорю — опасная зона. Здесь будет подрыв и затопление… Строго говоря, затопление произойдет по ту сторону гор, но сильный камнепад начнется и по эту… Здесь может быть все завалено камнями.

— Но ведь это же будет нескоро? — спросил вдруг Геннадий.

— Скоро, — возразил штатский. — Надеюсь, к этому времени вы свалите отсюда, а то надоело вас уже гонять… — угрюмый стал совсем благодушным. И на том спасибо.

— Ладно, Сергеич, — пошли, — обратился к нему его товарищ. — Это ж не алтайцы, которые тут воду мутят…

— Кстати, вы их тут не видели? — спросил Баранова мужчина, непохожий на фээсбэшника. И описал двух типов, весьма похожих на тех, кто пил водку в «сторожевой башне» нашей турбазы.

— Да вроде нет, — более чем равнодушно пожал плечами Виктор. — Да и похожи они все друг на друга.

«Тум… тум… тум…»

«Тум… тум… тум…»

«Тум… тум… тум…»

«Тум… тум… тум…»

«Тум… тум… тум…»

Гулкие удары снаружи разбудили меня, вытащив из странного сна, в котором то ли Кэсси, то ли Эльвира зло упрекала меня в несоблюдении каких-то договоренностей, а я пытался спорить и тоже довольно зло. Моя оппонентка сердито топала ножкой по полу, от чего я и проснулся. Однако звук никакого отношения к топоту не имел — он скорее походил на… На удары в барабан, не иначе.

Я выбрался наружу из комнаты в домике, сталкиваясь с другими участниками нашей экспедиции. Кто-то на ходу закуривал, озаряя вспышками зажигалок мрачные, невыспавшиеся лица.

— Камлают, — вдруг тихо сказал Ратаев.

— Что? — спросил Мороз.

— Шаманят, — сказал археолог чуть более понятно. — Заклинают духов.

— Черт знает что… — пробормотал кто-то. — Зачем?

Вместо ответа Геннадий двинулся в сторону полигона, откуда и доносились звуки ударов в барабан. Или в бубен, возможно. Отблеск небольшого пламени озарял скалы и деревья. Я пошел следом за Геннадием, тоже закурив. Кажется, за нами направились еще двое. Остальные не сочли нужным бродить по камням среди ночи — светящиеся стрелки часов показывали почти ровно два.

Звуки бубна и зарево костра становились все ближе. Минут через десять мы остановились возле небольшой поляны в сотне метров от ворот полигона. Там, недалеко от скалы, горел костер, испускающий довольно едкий дым, поскольку в огонь были подброшены сырые ветки, издающие свист и щелчки, слышимые на расстоянии метров пятнадцати: примерно на такой дистанции остановились Геннадий, Эльвира, Мороз и я. У костра сидели шестеро мужчин, но не вокруг него и даже не полукругом, а ближе к вертикальной стене скалы, почти прислоняясь к ней спинами, на разном расстоянии от медленного пламени. Двоих я узнал — то были Борис и Семен.

Седьмой, с бубном и колотушкой, ритмично покачивался по другую сторону костра. В такт ударам бубна он слегка подергивался и издавал негромкие гортанные рычащие звуки. Обряд выглядел гротескно и почему-то вызывал грустные мысли: местные жители пытаются с помощью мертвых языческих богов повлиять на обстоятельства непреодолимой силы, как пишут на мертвом бюрократическом языке… Шаман не был похож на расхожий образ говорящего с духами длинноволосого колдуна в аляповатом костюме и головном уборе с перьями, что иной раз делало такого шамана и самого похожим на птицу. Человек с бубном был совершенно лысым, хотя его голову на уровне лба сразу над бровями и опоясывала не то узкая бандана, не то толстый шнур. При свете пламени я хорошо мог разглядеть, что одет был шаман в простую белую толстовку, немного напоминающую солдатскую ночную рубашку и простые штаны-треники. Обувь отсутствовала — и то правда: камлающий шаман в кроссовках — это уже по меньшей мере фестиваль «Живая вода». Конечно, чукчи или алеуты вызывают у себя там в ледяных пустынях духов, будучи обутыми в торбаса или унты, да и зима на Алтае неласкова, однако сейчас даже здесь, в горах, стояли весьма теплые ночи.

Переминавшийся с ноги на ногу шаман вдруг резко заколотил в шаман и завопил (впрочем, негромко) на одной ноте: «а-а-а-а-а-а-а-а-а!!». Потом слегка согнулся и, ходя узкими кругами вблизи костра, затянул то ли песню, то ли молитву, то ли просто набор слов в духе «что вижу, о том и пою», по-видимому, на местном наречии.

Борис вдруг встал и быстро подошел к нам.

— Не надо тут находиться, — сказал он вполне настойчиво. — Ничего для вас интересного тут нет. Это наши дела, и к вашим они никакого отношения не имеют.

И тут же повернулся и направился на свое место недалеко от костра.

Спорить было бессмысленно. Но соглашаться и уходить вот так сразу казалось неловко. Неожиданно поляну у скалы осветили фары появившегося откуда-то автомобиля. ГАЗ-66 — древний армейский грузовик-вездеход, прозванный «шишигой». И с военными в кабине — по крайней мере двое в камуфляже сидели там. Один из них, ехавший пассажиром, выскочил наружу и подошел к алтайцам:

— Убедительно прошу вас всех погасить костер и сесть в машину.

«Сесть в машину» — это означало залезть в тентованный кузов грузовика, который повезет тебя в кутузку. Понятно, что желающих совершить увлекательную ночную поездку, по горным дорогам, да еще в таком зловещем экипаже как-то сразу и не нашлось. Не факт, что вообще кто-либо добровольно полез бы в кузов, но офицер (наверное, что-то вроде старшего лейтенанта — в ночном свете звездочки на полевой форме пересчитывать было бесполезно) повторил приглашение. Не знаю, правильно ли я поступил, но решил подойти чуть ближе к костру, шаману и военному человеку. Одновременно со мной двинулся и Мороз.

— А вы кто такие? — с досадой спросил мужчина в камуфляже. Пожалуй, все-таки кадровый военный. Солдат запаса, отдавший когда-то два года почетного долга стране, армейского офицера почти всегда сумеет опознать, даже если и служит он совсем другому императору и существенно изменившимся идеалам.

— Да живем мы тут, — нахально сказала Эльвира. — Этнографию изучаем местную. Вот, шамана пригласили выступить, показать, как духов вызывают.

Армейский надулся, но тут неожиданно заговорил Мороз:

— Да бросьте, командир… Ничего же событийного не происходит, а нам просто интересно.

Как ни странно, офицер неожиданно прекратил разговор, не стал более приставать к алтайцам с требованиями ехать с ними, вместо этого обратился к нам с невнятной просьбой «приглядывать и не давать ходить куда не надо». Видимо, ему совсем не нравилось данное кем-то поручение. Поручение, не приказ. Приказы выполняют… А поручения можно обсуждать. Так что он залез в кабину «шишиги» и машина, натужно загудев двигателем, развернулась и покатилась куда-то в сторону едва заметной дороги, ведущей по кромке турбазы.

— Ладно, пошли, — сказала Эльвира. — Может, это и интересно, но делать тут действительно абсолютно нечего.

Я чуть придержал Геннадия и спросил, что ему известно о подобных обрядах. Почему-то зрелище меня встревожило — оно показалось мне слишком серьезным, словно бы шаман что-то слышал о происходящем здесь. Ну и плюс разговоры в «сторожевой башне». Геннадий тоже был взволнован.

— Я, конечно, не верю ни в духов, ни в богов, ни в демонов, — сказал археолог. — Но помнишь эту сомнительную эпопею с мумией «принцессы Укока»? Якобы местные также обратились к шаманам, а те, в свою очередь, к горным духам, которые слегка потрясли землю. С тем, чтобы люди убоялись и вернули тело женщины на место захоронения.

Как интересно, я ведь только вчера сам вспоминал про эту историю…

— Но его так и не вернули туда? — спросил я.

— Да. Мумия сейчас лежит в музее Горно-Алтайска. Нашли, так сказать, компромиссное решение. А собирались в Питер увозить, в Эрмитаж. Я не знаю точно, кто и как принимал решение, но то, что местные шаманы устраивали похожие шоу и исполняли похожие песнопения — это точно… Я ведь не только узбекский язык знаю, но немного понимаю и местные говоры… И эту инвокацию уже слышал.

— Это заклинание на землетрясение, ни больше, ни меньше.

— Но ты же не веришь в это?

— Азиаты говорят — не важно, веришь ты или нет. Главное — оно работает.

Я вспомнил про одну из своих прежних подруг, которая хорошо понимала азиатский менталитет. Она говорила примерно такими же словами. Кто знает, что на самом деле происходит между небом и землей? В конце концов духи, боги и всякие козлобородые бафометы существуют лишь только потому, что в них кто-то верит.

Ночь прошла неспокойно. Шаманский бубен стих через полчаса, а под утро послышался рев мощных двигателей, и стало ясно, что по дороге вкруг турбазы движутся несколько дизельных грузовиков. Скорее всего, КАМАЗов — зарубежные машины, вроде бы, еще не приняты на вооружение в отечественной армии. А после рассвета шум воздушных винтов со стороны полигона дал нам понять, что вооруженные силы активизировали свои действия. Неужели у них там действительно готовится ядерный взрыв?

Утром я неожиданно обнаружил исчезновение УАЗа и Виктора. Сопоставив одно с другим, пришел к выводу, что мастер поехал за пополнением каких-нибудь припасов. Неясно только, зачем он решил это делать ночью и самостоятельно. После традиционно символического завтрака с подачи Геннадия произошел общий сбор. Ратаев, несмотря на свое негативное отношение к экспедиции и к ее целям, заявил, что надо форсировать поиски, если мы хотим успеть завладеть артефактом. На резонный вопрос Ричарда прозвучал чуть менее резонный ответ: события становятся непредсказуемыми. Не знаю, понял ли американец, но спорить он не стал. В этот момент на территорию въехал УАЗ, из которого вывалился Виктор. Судя по его виду, он провел за рулем не самого комфортабельного экипажа приличное время. Тем не менее, он сразу же согласился с Геннадием и настоятельно предложил снова прогуляться к запретной зоне. А там, сказал, видно будет.

Но сегодня нам не дали даже приблизиться к воротам. Солдаты в камуфлированной форме, едва завидев нашу компанию, начали громко галдеть и отчаянно жестикулировать. На шум вышел какой-то майор. Быстро сориентировавшись, он подошел к нам и произнес:

— Если вам не будет так трудно, развернитесь, пожалуйста, в обратном направлении и потрудитесь оказаться как минимум за десять километров от запретной зоны, иначе ваши родственники будут носить траур.

Конечно, речь офицера звучала несколько дольше — раза в три примерно, и воспроизвести ее совершенно невозможно, потому что из староцензурных слов в его тираде были только предлоги типа «в», «к» и «на». Тем не менее она произвела на нас сильное впечатление, и даже американец отлично понял, что задерживаться не имеет смысла. И даже не только именно здесь.

— Валите вообще отсюда как можно дальше, — последовало напутствие. Мы закрываем турбазу.

— В каком смысле «закрываете»?

— Этот объект принадлежит нам, — любезно сообщил майор. — И закроем мы его как хотим. Минут через двадцать врежем парой-тройкой НУРСов, например.

Несмотря на то, что вместо «врежем» офицер произнес несколько иное слово, тонкий намек на толстые обстоятельства был нами воспринят вполне адекватно. Участники «крестового похода» обратно шли раза в два быстрее, чем направлялись к полигону. Молча и нервно мы начали грузить наш скарб в оба микроавтобуса. Я, правда, успел поймать момент, пока Баранов в чем-то убеждал дико тупящего Курача, и забежал в «сторожевую башню». Обоих аборигенов там не оказалось, зато охранник имелся в наличии — трезвый и подозрительный. Я на всякий случай изложил ему в нескольких словах ситуацию. Он отнесся скептически к возможности падения реактивных снарядов на территории базы, пусть даже и принадлежащей местной комендатуре, но все-таки прихватил рюкзак и двустволку, внезапно решив прогуляться по близлежащим долинам и взгорьям.

Что касается нас, то две наших машины отъехали километров на пять и, когда кто-то заметил приятного вида полянку, идущий впереди УАЗ включил поворотник и съехал с дороги. Я последовал примеру флагмана.

— Говори, что знаешь, — потребовал Баранов у Ратаева. Начальник экспедиции теперь подозревал не столько меня, сколько Геннадия. Возможно, он знал, что я в любой момент могу перестать принадлежать самому себе и выполнить записанную программу. Возможно, он даже знал, какую именно.

— Ничего я не знаю, — заявил Ратаев. — Все видят то же самое, что и я. Военные засуетились, а почему… Это не ко мне вопрос.

— Что у нас со связью? Эля? Звонила этим…? Я вроде слышал.

Эльвира и Геннадий ехали в УАЗе, а я вез американца и Курочкина. Должно быть, здравое разделение пассажиров. По крайней мере, такой расклад почти исключал возможность (или хотя бы исполнение) заговора на ходу.

— Звонила. Нет информации. Единственное, у них в офисе говорят, что подрыв массива должен произойти раньше намеченного срока.

— Это может означать что угодно, — проворчал Баранов. — Ну ладно. Гена, снизу мы сможем подняться к верхним скалам? И самое главное — успеем ли? Мне не нравится это форсирование.

— Если полигон был устроен для подрыва ядерного заряда, то снизу нам никто не даст даже к подножию подойти, — сказал я.

— Я не верю в ядерный заряд, — заявил Баранов. — Скорее всего, там будет обычный взрыв. «Мирный атом» слишком опасен и непредсказуем. Да он ведь и запрещен к тому же всеми международными соглашениями!

— Нашим по барабану международные соглашения, пока у нас есть газ для Европы, — заметила Эльвира.

— Все равно. Атомная бомба не выдержит никакой критики, — поддержал Баранова Ричард. — Соединенные Штаты никому не позволят подобный произвол.

Эльвира поморщилась от этих слов. Я тоже.

… Чтобы обогнуть выход ледника и нагромождение скал неподалеку от основного русла, нам пришлось потратить почти сутки. Зато мы действительно сумели выйти к склону обреченной горы… Где-то в ее недрах ждет своего часа заряд чудовищной мощности, которому надлежит свернуть часть склона и обрушить его в русло. Разумеется, с нами никто не собирался (да и попросту не мог) делиться информацией, но находиться в нескольких шагах от будущего эпицентра событий было не очень уютно. Особенно если заряд действительно ядерный. Хотя, сработай устройство сейчас, нашей экспедиции стало бы абсолютно безразличным его физическое устройство, потому что когда на тебя падает скала, то без разницы, какой именно бомбой ее сдвинули с места.

Гора снизу выглядела куда более зловещей и неприступной, чем когда мы смотрели на ее склон сверху, со стороны полигона. Все устали, были злы и издерганы, кроме, пожалуй, Ивана Курочкина и Эльвиры. Ей, кстати, Баранов и рискнул дать поручение подняться на склон в числе первых и начать поиски любой подозрительной пещеры, расщелины или еще какой-нибудь крысиной норы. А по возможности — и обследовать оную. И сам отправился вместе с ней и Валерием, решив не откладывать до завтра первую разведку, несмотря на то, что близился вечер. Валерий больше не жаловался ни на желудок, ни на колени, ни (что вполне понятно), на отсутствие конечностей. Немолодой, но легкий, гибкий и длинноногий, он словно паук, начал карабкаться по скальным выступам, и вскоре стало ясно, что он понемногу отрывается от Баранова и Эльвиры. Оставшиеся члены экспедиции занялись отдыхом, перекуром, а заодно вялотекущими приготовлениями к ужину и ночлегу. Я, кроме того, заменил еще одну шину, на этот раз на переднем правом колесе. Еще одна такая «прогулка» — и машина дальше не поедет — резина скатов просто «горела» при движении по здешним каменистым заменителям горных дорог.

…Когда спустились сумерки, с горы спустились и наши разведчики. Три луча ярких светодиодных фонаря, укрепленных у них на лбах, освещали им дорогу вниз, приплясывая на камнях.

— Ничего особенного, — сказал Валерий.

… И этой ночью нам не дали толком выспаться. Вершина горы вдруг осветилась несколькими вспышками, а затем до нас донесся грохот, словно отдаленной канонады.

Все вскочили, вылезли из машин и палаток, принялись напряженно всматриваться в темное небо, озаряемое едва заметным оранжевым сиянием со стороны полигона.

— Турбаза, — сказал Валерий одно только слово.

— Зачем это было нужно? — поразился Геннадий.

Члены экспедиции сочли вопрос риторическим. Ричард вполголоса пробормотал «Джизэс Крайст», совсем как в те дни, когда мы только познакомились… Утром именно он, вместе с Курачом и Геной Ратаевым, полез в гору. В следующей тройке неминуемо должны были оказаться Студент, Мороз и я. Виктор явно пытался решать загадку о волке, козле и капусте, меняя одного из субъектов пищевой цепочки на такого персонажа, при наличии которого вряд ли произошли бы форс-мажорные обстоятельства…

И все-таки, когда вторая тройка вернулась (она бродила по склону втрое дольше вчерашних разведчиков), произошел легкий конфликт. Видимо, Гена, говоря языком интернетов, «затроллил» тупого Курочкина так, что довел его до состояния полного бешенства. Иван рычал и брызгал слюнями, рассказывая о «приколах» Геннадия, по сути, забавных и дерзких, но до оскорблений, конечно же, Ратаев не дошел. Члены экспедиции развеселились и принялись вспоминать анекдоты, разные случаи из жизни, так что даже Курач перестал злиться, да и американец втянулся в общую беседу… Словно бы действительно начался стихийный вечер юмора среди простых туристов, а не странных личностей, одержимых малопонятной для меня целью.

Ко мне подошел Геннадий, когда я прикуривал, наклонился с сигаретой к моему уху и тихо сказал:

— Я нашел.

Мне стоило некоторых трудов не выдать себя — но спасибо покеру: лицом владеть я, кажется, научился.

— Где? — вместе с дымом выдохнул я вопрос.

— К югу от основной тропы… Высота примерно пятьсот метров. Увидишь камень, действительно похожий на морду осла или зайца — ушастого зверя, словом…

— Нам придется идти на север…

— Это твои проблемы… Но надо взять так, чтобы никто не…

Кажется, наш диалог привлек внимание Баранова, и мы замолчали. Хорошенькое дельце! Взять так, чтобы никто не обратил внимания, не помешал и не отобрал… Чего он думает, этот Геннадий!

Я сердито затягивался сигаретой: какого черта! Каждый в этой компании имеет виды именно на меня, хотя и каждый по-своему. Почему случилось так, что я стал ключевой фигурой в этой погоне за Святым Граалем, хотя меньше других верил в него?! Мне по-прежнему сильнее всего хотелось плюнуть на всю эту «экспедицию» и свалить домой…

Эльвира нервно нажимала на кнопки телефона, отойдя в сторону. Студент, подобно мне и Морозу, курил в гордом одиночестве… Баранов… Этот тип зорко следил за всеми сразу и за каждым в отдельности. Человек бизнеса, что еще сказать?..

— У нас осталось двое суток, — вдруг сказала Эльвира, обращаясь к Баранову, но при этом не собиравшаяся делать секрета. — Есть информация, что взрыв произойдет скорее всего, в первой половине дня. Следовательно, завтра мы должны найти Грааль. Край — послезавтра. Дольше оставаться тут нельзя. И если мы не найдем Грааль сейчас, нам его будет нелегко найти потом.

— Если мы вообще сможем его найти, — сказал вдруг Ричард.

Признаюсь, я был бы только рад тому, что его никто не найдет. К этому я и стремился, когда пошел на переговоры с алтайцами. Но со мной вряд ли бы согласился хоть кто-то из присутствующих.

— Завтра Грааль будет у нас в руках, — заявил Баранов.

— На чем основана эта уверенность? — спросила Эльвира.

— Есть один способ, — усмехнулся Валерий. — Завтра проверим, насколько он хорошо работает.

— Я уже видел, как работает этот способ, — кислым тоном произнес Геннадий. — Ничего у вас не выйдет. Да и времени сегодня у вас нет, в отличие от того раза.

— Утро вечера мудренее, — заявил Баранов.

— Баба девки ядренее, — вдруг добавил Мороз.

— Я не понял, — озадаченно произнес Ричард. — Хотя был уверен, что знаю все русские пословицы.

Студент перешел на ломаный английский язык и как мог, объяснил солгулианцу смысл данной сентенции. Ричард усмехнулся — суть он уловил… Ничего они не тупые — зря по телевизору так говорят…

Завтрашний день начался с сюрприза. Баранов сказал, что в очередную разведку направится вновь он сам, и настоял на том, чтобы с ним выдвинулись я, Эльвира и Валерий. Ни Студенту, ни Морозу честь участия в непосредственном поиске не была оказана. Мороз, кажется, не расстроился. Его вполне устраивала жизнь в экспедиции — он теперь ничего не делал, по сравнению с недавней каторгой у китайцев и, похоже, рассчитывал еще и на неплохую поживу. Его никто не разубеждал, а я так вообще был уверен, что Мороз по окончании поисков останется здесь навсегда.

«Легкий подъем», обещанный нам Барановым, оказался для меня тем еще испытанием. Несмотря на то, что я полагал, будто нахожусь вполне в приличной форме, первые же триста метров выжали из меня процентов девяносто жизненной энергии. Валерий по-прежнему изображал человека-паука, да и Эльвира достаточно ловко преодолевала препятствия горной кручи, показывая нам хорошее владение отлично сложенным телом. Мне и Баранову, как людям, привыкшим употреблять легкие наркотики в больших количествах, было намного тяжелее, хотя и Валерий тоже иной раз не брезговал табаком. Не знаю, как уж ему так легко давался весь этот альпинизм, но я сейчас чувствовал каждую выкуренную сигарету в легких и каждую выпитую рюмку в печени. Баранов тоже пыхтел и отдувался.

Щелей и всяких трещин в морщинистой поверхности склона имелось прилично. Правда, пока не попадалось ни одной, в какую бы мог забраться человек, не говоря уже о том, чтобы там что-то искать. Вполне возможно, что таких пещер тут и нет, и что там что-то нашел Геннадий — скорее исключительный случай, чем закономерность.

Спустя часа полтора я выдохся окончательно и потребовал перекур. Впрочем, о сигаретах думать было тошно, но в отдыхе я нуждался незамедлительно. Виктор тоже запыхался, его физиономия горела нездоровым малиновым отливом. Выглядел он старше своих лет, и уж совсем не напоминал того респектабельного господина, каким я его запомнил в тот памятный вечер, когда меня обратили в солгулианскую веру… И еще во что-то.

Несмотря на то, что неисследованным оставался весь северный и часть центрального склона, Баранов примерно на высоте семисот метров вдруг указал направление на юг. Как ни странно, другие спутники словно были готовы к подобному повороту событий.

Следующий привал Баранов объявил неожиданно скоро.

— Кажется, здесь, — сказал Валерий, оглядывая окрестности.

Вот так сюрприз! Буквально над моей головой торчал продолговатый камень, выступающий из поверхности склона. Он на самом деле походил на какого-то ушастого монстра… Геннадий, значит, либо рассказал не только мне одному об ориентирах. Или, может, нас подслушали? С помощью какого-нибудь гаджета, незаметно вставленного мне в воротник одежды руками Эльвиры, пока я решил проверить, хорошо ли она целуется? Я захлопал руками по одежде и обнаружил короткую шпильку странной конструкции с защелкой и полукруглым утолщением на одном конце. Вот сволочи!

Эльвира, кстати, сама обратила внимание на этот камень, приостановилась, для устойчивости широко расставив стройные ножки, обтянутые плотными брюками и ткнула пальцем в голову ушастой скотины.

— Где-то здесь, — звонко выкрикнула она, повернувшись в сторону Виктора и меня. — Давайте начинать!

Вряд ли она обращалась ко мне.

Валерий скинул маленький рюкзачок, аккуратно положил его на плоский камень, расстегнул замок… Осторожно вынул из него небольшой продолговатый пакет — сравнительно невеликого веса, как мне показалось.

…В пакете, который развернул Валерий под пристальным взглядом остальных членов разведгруппы, лежало именно то, что я боялся увидеть, поскольку эта тема уже не раз и не два мелькала в наших беседах.

Она была серовато-белого цвета, с едва заметным оттенком желтизны, словно обтянутая пергаментом (если я правильно представляю себе, как он выглядит). Но пергаментом сморщенным, как будто «рифленым». Хватательный кластер представлял собой пять искривленных суставчатых отростков на тонкой кисти — выглядело это примерно так же зловеще и неприятно, как отмершая личинка ксеноморфа в стадии лицехвата.

Кости кисти и пальцев казались неестественно тонкими, но самым страшным было то, что на ногтях, слишком длинных и изящных для мужских, имелись заметные следы розового лака, уже облупившегося.

— Это женская рука! — вырвалось у меня.

— Спасибо, кэп, — насмешливо сказала Эльвира.

— А тебе какая разница? — равнодушно спросил Баранов.

— Она… чья?

— Да какое дело до этого? — с досадой отмахнулся Валерий.

… Розовый лак, слишком светлый для брюнеток. Тонкое запястье, настолько тонкое, что пришлось уменьшать на пяток звеньев и без того короткий позолоченный браслет часов, тех, что я когда-то дарил Татьяне…

— Вы что с ней сделали, уроды?

Я не верил, что могу испытывать такой ужас. Горный склон покачнулся под моими ногами. Нечеловеческие рыла трех ксеноморфов тупо пырились на меня своими остекленевшими буркалами. Моя рука сама собой выбросила сжатый кулак в ближайшую инсектоидную харю. Послышался треск хитина и следом за ним окрестности огласили вопли инопланетного Хищника. Паукообразное членистоногое отлетело в сторону и покатилось по склону вниз, нелепо размахивая коленчатыми конечностями.

Конечно, с Виктором мне было бы справиться чуть сложнее, если бы дело обстояло немного инача. Ведь сама мысль о том, чтобы ударить Мастера, плохо укладывалась у меня в мозгу, несмотря на работу Эльвиры. Неважно даже, что он ударил первым. Вы знаете, за Татьяну я бы его убил. И я уже намеревался это сделать. Неважно, что и как происходило между ею и мной, неважно, кто становился или ложился между нами, но есть вещи, которые мужчины не прощают. Не должны и не могут. Несмотря ни на что.

Его мистический статус окончательно стал для меня пустым звуком, и я ударил. Адекватно, прямым в верхнюю челюсть. Правда, расстояние было великоватым, и кулак достиг его физиономии уже на излете. От его хука слева я удачно уклонился, но и мой очередной удар не достиг цели. Если бы не появившееся в кадре лицо Эльвиры, на миг заслонившее фигуру Баранова, следующим ударом я должен был сбить его с ног. А там…

— СТО ПЯТЬ. СОРОК ОДИН. ШЕСТЬСОТ ЧЕТЫРЕ. ОДИННАДЦАТЬ, — отчетливо и с расстановкой произнесла Мельникова, глядя мне прямо в глаза.

Эльвира, конечно, экземпляр еще тот — настоящая королева ксеноморфов. Именно такой она и казалась мне в ту секунду. Пока не произнесла «ДЦАТЬ». После этого мир изменился. И больше уже никогда не становился прежним.

И насекомоподобные люди навсегда остались для меня такими. Вскарабкавшийся обратно Валерий с белесыми от ярости паучьими глазами готов бы накинуться на меня, но его остановил Виктор. Ему уже не нужно было меня бояться.

У меня внутри все переворачивалось, когда я взял отрубленную кисть руки, лежавшую на камне. Воображение услужливо рисовало мне картины, каким образом эта рука была получена… И насколько ужасны были эти картины, вряд ли надо долго объяснять. Но вот странно: только что эта рука была мертвой, высушенной, сморщенной… Однако стоило лишь мне взять ее в свои руки, как кожа разгладилась, а мертвенная бледность пергамента стала темнеть. Вены на наружной стороне ладони набухли, ногти порозовели… Разве что лак на них как был облупившимся, таковым и остался. Но самое страшное и непостижимое было в том, что пальцы вдруг дрогнули и зашевелились.

Зашевелились и волосы у меня на затылке. Особенно после того, как я понял, что рука каким-то образом вдруг стала частью меня, неким моим продолжением… Судорожно задергавшись, страшный обрубок словно бы потянул меня вперед и вверх, как раз к этому камню в виде ушастой головы.

Вот когда сработала программа, заложенная солгулианцами! Все ясно — обе эти банды уже давно спелись между собой, и договорились, какую роль отвести мне в этом деле. Неизвестно, правда, как все это делается «технически», но результат оказался впечатляющим. Ноги шли по крутому склону сами, аккуратно ступая между коварных камней. Словно бы мое тело было автомобилем, и в него вдруг залез новый водитель, передвинул меня на пассажирское сиденье, а сам взялся за руль и поставил ноги на педали… Ладно хоть, не выбросил вообще из машины на асфальт… Ох и попал же ты, Андрей Маскаев — никогда ты так не попадал, всегда был сам себе хозяин, и только сейчас оказался не волен владеть своими поступками. Ну что же, связался с Сатаной — добро пожаловать в Пандемониум…

Баранов тихо подозвал Валерия, который подошел, чиркнул зажигалкой и поднес пламя свечи поочередно к каждому из пальцев отрубленной руки, которая, как мне казалось, уже окончательно приросла к моей. Загорелись фитили, торчащие из-под ногтей, и не просто так загорелись, а с потрескиванием и искрами. Клянусь вам — я сам чисто физически ощутил жгучую и дергающую боль под своими ногтями. Рука дернулась и потащила меня словно в глухую каменную стену. Лишь когда я приник к камням почти вплотную, сумел увидеть вертикальную трещину, куда меня и потянула страшная рука. Вход в пещеру обнаружился чуть левее самой каменной головы, которая вблизи оказалась огромной — порядка четырех метров в поперечнике… Не уши вот только имела эта башка, а настоящие рога — словно бы сам Бафомет охранял место, где спрятана божественная реликвия. Не зря, наверное, некоторые полагают, что где находится бог — ищи рядом дьявола, он всегда где-то поблизости для равновесия… Щель, к которой меня тянула рука, была почти незаметной среди вертикальных каменных ребер, покрытых чахлой растительностью; пройдешь в одном шаге и не заметишь. Лаз оказался очень невысоким — не более полутора метров, и довольно узким — протиснуться взрослому человеку весьма проблематично.

Но толстяков в нашей разведгруппе не было. Я пролез внутрь, поеживаясь от неприятного мусора, падающего мне за шиворот (возможно, вместе с пауками). Уже в двух шагах от щели в пещере царила непроглядная тьма, но ужасная рука дергала и тянула меня дальше. Я сопротивлялся как мог, и тут появившийся рядом со мной Баранов без лишних слов зажег фонарь, освещая низкие своды и шершавые стены. В пещерах, которые я видел ранее (в основном, в кино), даже высокогорных, повсюду растут живописные сталактиты и сталагмиты. Здесь ничего подобного не было — пещера была совершенно сухой, и каменных сосулек нигде не свисало и не торчало. Однако воняло здесь здорово. И дикое нагромождение булыжников под ногами, и лабиринт камней никак не давали возможности легко двигаться далее. Булыжники казались скользкими и противными, словно бы покрытыми дерьмом… А в сущности, так оно и было — под потолком висели целые грозди спящих летучих мышей, которым надо же было куда-то гадить… Рука задергалась сильнее и потянула резче — куда-то вглубь и немного вниз между грубыми каменными колоннами, поддерживающими низкий свод, весь усеянный летучими мышами. Сзади чертыхнулась Эльвира — видимо, поскользнулась на загаженных камнях. Валерий зло шикнул на нее, в ответ получил добрый совет заткнуться. Рука продолжала меня тянуть, по-прежнему болезненно и целеустремленно, я покорно шел за ней, ни на секунду не забывая, кому она принадлежала прежде… Как бы я хотел сейчас остановиться, развернуться и… Да, и Эльвиру тоже — коль скоро она была причастна к этому чудовищному злодеянию. Таня… Что же я такого неладного наделал в этой жизни, раз так вышло с тобой?..

Через пять минут непрерывного протискивания по тараканьим щелям я вдруг оказался в сравнительно широком пространстве. Свет от фонаря идущего в сантиметре за мной Баранова упал внутрь этого расширения и запрыгал по удаленным стенам и по полу, сравнительно ровному. Здесь был сравнительно чистый воздух, зловоние осталось позади. Но то, что я увидел, выглядело более чем удивительно.

Представьте себе «комнату» размером примерно с капитальный гаражный бокс, пригодный для одного легкового автомобиля; но только потолок у этого «бокса» по высоте достаточен для лондонского двухэтажного автобуса. Стены здесь были несколько ровнее, чем в извилистом и тесном «коридоре», но в первую очередь мое внимание привлекла самая дальняя из стен — там лежали три человека. Двое валялись на полу, а один — полулежал или даже сидел, безвольно прислонившись спиной к стене. Это были не истлевшие скелеты или мумии, которым бы нашлось место на страницах Буссенара или Хаггарда; это были не паладины, кого бы поместил в подобную пещеру Спилберг… Здесь мы увидели наших современников, одетых точно так же, как и мы — в походно-полевую форму для гражданских туристов, собравшихся в поход по нецивилизованной местности: плотные хлопчатобумажные куртки и брюки да крепкие берцы, очень похожие на армейские. Но к военной службе вряд ли эти люди имели хоть какое-то отношение, особенно тот, кто сидел у стены: у этого человека был пустой правый рукав. Он был немолод и очень худ; вероятно, высок, хотя в такой позе трудно определить рост. Этот человек, по всей видимости, спал: когда я подошел ближе, то мне показалось, что он дышит, точно так же, как и другие двое. Обрубок руки с горящими пальцами дергался у меня в руке, толкаясь таким образом, будто бы хотел сказать: «все, мы пришли, стой на месте!»

— Слушай, а ведь рецепты твоих америкашек-то действуют! — вдруг восхищенно сказал Валерий. — Эти-то спят беспробудным сном.

— «Рука славы», — пробормотала Эльвира. — Я до последнего не была уверена, что эта штука сработает…

«Сука!» — хотел я произнести. — «Какая же это „рука славы“, к черту?! Это рука Тани, рука моей любимой женщины, с которой мне даже страшно подумать, что вы сделали…»

Баранов не разделял восторга прочих членов похода и вообще, казался очень сильно озадаченным.

— Погодите. А эти-то как сюда забрались и что они тут делают? Наконец, где то, что мы ищем? Где Грааль?!

А вот это точно. Ничего похожего на статую, чашу или вообще какую-либо культурно-историческую ценность в пещере я не видел. Надо думать, не видели и мои спутники. Три ярких фонарика тщательно ощупывали своими лучами стены, пол и потолок этого небольшого зала, но тщетно — кроме людей, спящих, бодрствующих (а также одного, находящегося в сумеречном состоянии), тут ничего и никого не было.

— Они его забрали, — вдруг произнесла Эльвира.

— Кто «они»?!! — заревел буйволом Виктор. — Эти?

Он ткнул пальцем в лежащих.

— Нет, — сказала Эльвира. — Генка забрал… Он договорился с Курачом и этим святошей-америкосом…

— Черт!!! Дерьмо!

В ярости Баранов швырнул наземь свой фонарь и изрыгнул несколько слов, которые как нельзя лучше отражали его расстроенные чувства. Эльвира шумно дышала, как-то совсем не в стиле окружающей обстановки, Валерий застыл слегка наклоненным столбом. Я тоже стоял истуканом, фитили под ногтями «руки славы» постепенно догорали…

— Внимание! — вдруг загремело со стороны входного лабиринта. — Немедленно всем выйти из пещеры по одному!

Голос был приглушен, но почему-то казался знакомым.

— Это же Мороз! — прошипел Валерий. — Он-то каким боком…

— Это ты его притащил, — зарычал Баранов. — Зачем вы привезли этого мутного типа из деревни? Надо было пристрелить его по дороге, и все дела…

— Нельзя было… Генка еще не знал, что я — не Монин. А когда узнал, тут и ты приехал с толпой…

— Повторяю! — загремело снаружи. Видимо, говорящий забрался довольно глубоко в извилины коридора.

Вблизи меня послышался характерный щелчок.

— Смотри внимательно; кто бы ни вошел — стреляй в грудь, — тихо пробормотал Баранов.

Я толком ничего не видел, поскольку не мог повернуться, но тут ситуация снова поменялась. Однорукий худой верзила (возможно, это и был настоящий Аркадий Монин — трудно придумать иное совпадение) неожиданно открыл глаза — их белки тускло блеснули в отсветах фонарей. А двое лежащих вдруг резко и беззвучно подскочили; они, кстати, тоже были вооружены.

— Бросьте оружие! — рявкнул один из поднявшихся. — Оба! И Руки за голову.

Судя по всему, ни Виктор, ни Валерий не подчинились. Они смотрели в противоположную сторону, откуда доносился голос Мороза, и потому были захвачены врасплох. В пещере оглушительно загремели выстрелы — со скоростью четыре в секунду. Из-за особенностей акустики в замкнутом помещении мне показалось, что в уши мне с обеих сторон вбивают толстые гвозди. По меньшей мере две пули попали в каменные стены и отрикошетили со зловещим жужжанием.

Завизжала Эльвира, что-то углядев за моей спиной. Несмотря на звон и боль в ушах от выстрелов, этот визг я услышал вполне отчетливо.

— Оба готовы, — пробормотал один из незнакомцев.

— А это кто? — спросил второй, поднимая пистолет на уровень моей груди.

— Это проводник, не трогайте его, — вдруг вмешался долговязый Монин (если это действительно был он).

— Тогда какого черта он тупо стоит так? — удивился второй и, опустив пистолет, подошел ко мне. — Что за дерьмо у него в руке?

«Сам ты дерьмо», — хотел сказать я.

— Еще кто-то лишился руки из-за дикого суеверия, — произнес долговязый.

— Как бы там ни было, они действительно решили, что мы спим, — произнес второй, выбивая у меня из руки «руку славы», фитили у которой погасли, распространяя дымок с отвратительным запахом горящей плоти. Бедная Танина рука упала на каменистый пол… Сволочи, ей же больно…

— Ты можешь сделать, чтобы он сдвинулся с места? — спросил однорукий у Эльвиры. У той стучали зубы от страха, но она, кажется, сумела ответить утвердительно.

— Так делай тогда! — заорал первый стрелок.

— ДЕВЯТНАДЦАТЬ, ТРИСТА СОРОК ЧЕТЫРЕ, СЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ, ДВАДЦАТЬ ДВА, — прерывающимся голосом произнесла Мельникова. Я еще никогда не видел ее такой напуганной.

Но в этот момент я вдруг ощутил, что незваный «водитель» моего тела мгновенно испарился, и я тут же смог занять свое законное место. Пошевелил руками, повернул голову… Тело слушалось. Мир вновь повернулся ко мне своей привычной стороной.

Виктор и Валерий лежали возле щели, ведущей в коридор. Вернее, их трупы — неизвестные стрелки били без промаха, чего нельзя сказать об оппонентах. Соревнование любителей и профессионалов закончилось убедительной победой последних… Счастье Эльвиры, что она была без оружия… А почему, кстати?

Я присел, зашарил по камням ладонями, надеясь нащупать руку. Вот она… Она снова была высохшей и сморщенной, полностью лишенной живой влаги.

— Да брось ты это… — почти добродушно сказал второй стрелок.

Я отшатнулся на шаг, прижимая поднятую руку к груди.

— Ну, как знаешь… Ладно. Мадам, ваш выход первый. Вперед!

Покачиваясь и спотыкаясь, Эльвира протиснулась в щель коридора.

— Теперь ты, проводник.

Ясно, это относилось ко мне. Я двинулся по знакомому лабиринту, навстречу зловонию и отблескам солнечного света, поначалу тусклым, затем все более яростным. Впереди судорожно метались тени — то пробиралась к выходу Эльвира, то и дело поскальзываясь на камнях.

Снаружи ее уже ждали. Мороз, вооруженный пистолетом. Он корректно предложил женщине самой сдать оружие, буде такое имеется (такого не имелось). Тем не менее он заставил ее встать лицом к стене склона, упереться в него руками и расставить ноги. Жестом опытного оперативника провел руками по бокам, бедрам и подмышкам.

Тут вышли и остальные трое. Жмурясь от солнечного света, они принялись надевать темные очки. Однорукому пришлось чуть труднее, но и он справился быстро с этой процедурой.

— Эти двое там остались, как я понял? — спросил Мороз.

— Там остались, — подтвердил первый стрелок. — Монин подтвердил: это те самые люди, которые тогда…

— Позже, — отрезал Мороз. — Значит так. Сейчас спускаемся вниз, там уже ждут нас.

— Все? — коротко переспросил второй.

— Да, — ответил Мороз. — Спускаемся все.

Спецслужба. ФСБ или еще что-то подобное, понял я. Если спецслужба оставляет свидетелей в живых, то это значит, что они им еще для чего-то нужны.

Спускаться вниз, к лагерю, было тяжелее, чем подниматься. Хуже всех пришлось однорукому — у этого гражданина действительно не хватало одной конечности. В других обстоятельствах меня бы просто распирало от любопытства — что в действительности случилось с настоящим Мониным когда-то, где он потерял свою руку, и чего он тут делает сейчас. Но не сейчас и не здесь. В рюкзаке Валерия, который я прихватил с собой, лежала другая страшная рука со следами лака на ногтях, и она занимала все мои мысли.

— …Что там такое, черт возьми? — заревел первый стрелок, когда мы достигли почти самого подножия склона.

Похоже, в этот день все у всех что-то пошло не так. Бивуак был пуст. УАЗ исчез, а вместе с ним исчезли и все люди, которые должны были находиться в лагере — Ричард, Курач, Студент и Геннадий.

Бешено ругаясь, оба стрелка быстрыми шагами промеряли площадку брошенного лагеря с остатками еще дымящегося костра, и подошли к моей машине. Открыли дверь салона…

Два мычащих обмотанных веревками тюка валялись в салоне микроавтобуса (вообще за короткое время моего владения этой машиной подобных грузов в ней побывало немало). Я, Монин и Эльвира под наблюдением Мороза спокойно наблюдали, как коллеги последнего вытаскивали наружу обоих связанных. Американец… Ну ладно, этот не такой уж боец, хотя человек вполне себе резкий, буде когда понадобится. А второй… Иван Курочкин, умеющий завязывать узлом самолетные стойки шасси. Специально обученные люди некоторое время смотрели на них, потом один, как мне показалось, потянулся за пистолетом.

— Тут есть гражданин иностранного государства, — вдруг пришло мне в голову проинформировать вслух всех заинтересованных лиц. — А именно — Соединенных Штатов.

— Какая разница? — произнес Мороз. — В первую очередь все вы — преступная группа, пытающаяся завладеть достоянием Российской Федерации. — Кто-то из вас виноват меньше, кто-то больше… Вот этого гражданина, — он ткнул пальцем в американца, — уже хоть сейчас можно сажать лет на шесть… Но, думаю, его просто депортируют… А вот с этим — он показал на Курача, — пока неясно. Вроде бы, он простой представитель «группы поддержки», обслуга… Верно, гражданка Мельникова?

— Верно, — спокойно сказала Эльвира, хотя ее и потряхивало. — А что касается человека, которого назвали «проводником», он тоже не при делах. Его вынудили оказаться здесь…

— Об этом у вас еще будет возможность рассказать, — заявил Мороз. — Вам, если уж на то пошло, срок поболее можно будет потребовать, а депортация вам не светит. Сейчас ваше дальнейшее положение зависит только от вас самих, понимаете? Насколько вы охотно и добровольно станете сотрудничать с нами, настолько вам будет проще объяснять, что вы тут делали и каким образом оказались связаны с Геннадием Ратаевым… Может быть, даже, имя Виктора Баранова вообще не будет упомянуто… Если вам это ясно, давайте работать вместе.

К этому моменту из ртов Ивана и Ричарда извлекли кляпы, но развязывать их не торопились. Усадив обоих спинами к борту моей машины, Мороз потребовал объяснений. Курач охотно и добровольно выложил всё.

…Когда Маскаев, Баранов, Эльвира и Валерий отправились на склон, он, Курач, заметил, что Гена и Студент с чего-то вздумали пошушукаться. Ну, этого он им запретить не мог, просто решил подойти ближе и послушать. Но они «просекли», что Курочкин нарезает все более сужающиеся круги, и потому притихли сразу же. От американца толку никакого не было, он не обращал особого внимания на подозрительное поведение археолога и парня, который и раньше-то не пользовался особым авторитетом в шайке Гуцула, поскольку строил из себя сильно умного. Потом они обнаружили, что исчез Мороз, и это встревожило Курача особенно сильно — мало ли, чего можно ожидать от типа, который оказался в их компании вообще случайно. Иван попытался связаться по мобильнику с Эльвирой или Виктором, но тщетно — устойчивой сети здесь по-прежнему не было, а рация исчезла — видимо, ее прихватил с собой Мороз (естественно, так оно и оказалось). И естественно, Курач поднял тревогу и указал оставшимся в лагере членам экспедиции на этот вопиющий факт. Гена, по его словам, начал опять нарываться и напрашиваться: ядовитый археолог издевался и глумился, говоря, что вот мол, хорош сторож — бомжа укараулить не в состоянии, да и рацию проворонил. Американец что-то лопотал не по теме, порываясь рвануть на склон следом за ушедшими на очередную разведку… В общем, начался конфликт. Курочкин попытался вразумить Ратаева (Ричард уточнил, что Иван с озверевшей рожей гонялся за Геннадием по лагерю и изрыгал такие фразы, что американец почти ничего не понимал), а пока он этим занимался, Студент потихоньку долбанул Ричарда чем-то по черепу. А после этого, сказал Иван, он кинулся ему, Курачу то есть, под ноги, и когда титан рухнул на камни, эти два мерзавца вырубили и его, Ивана. Очнулся он на полу салона «тойоты», причем рядом валялся спокойный американец. Вопить и освободиться Иван пытался долго, но тщетно. Вскоре Ричард тоже пришел в себя, они начали друг другу помогать развязаться, а тут подоспели и вы… С очень интересными новостями и не менее интересным предложением.

Не менее интересными были и перспективы. Нужно было срочно кидаться в погоню за Геннадием и Студентом, которые, в отличие от Мороза, прихватили с собой не рацию, а все телефоны, которые нашли в лагере. Курач был вооружен, насколько я себе это представлял, и, по-видимому, пушку у него Гена и Игорь забрали тоже. Однако о том, что при нем находился пистолет, Иван решил за лучшее умолчать. Иногда он все-таки соображал.

Ратаев и Студент соображали не хуже. Прежде чем забрать УАЗ, они позаботились о том, чтобы мы не могли организовать адекватную погоню: оба передних колеса у «тойоты» были продырявлены, а аккумулятор извлечен из своего места и брошен на камни. Затем по нему нанесли несколько ударов топором — из трещин вытек почти весь электролит. Грааль мне был совершенно до лампочки, но за порчу моего автомобиля я мог бы стереть в порошок. Хотя в эти минуты я думал почти исключительно лишь о Татьяне — что с ней сделали, а также кто именно, и как до них добраться. Думаю, топор мне бы очень пригодился при встрече.

— А теперь, гражданин Курочкин, — сказал Мороз, — напрягите мозги и подумайте: мог ли Геннадий или Студент уже найти… э-э-э… драгоценную вещь и скрыться с нею?

Курочкин напряг мозг и сказал, что да, наверное, мог, но этого же никто не знает…

— Теперь вопрос к вам, уважаемый Аркадий Федорович: кто-нибудь из этих людей присутствовал в тот момент, когда вам… Тогда, в Узбекистане?

— Нет, ни один из них. Только те, двое, в пещере… Всех остальных я вижу впервые, — произнес однорукий Монин.

Мороз внимательно и как-то почти сочувственно посмотрел на участников поредевшей экспедиции. Затем вынул свою рацию и сказал что-то вроде: «да, высылайте немедленно».

— Что с ними делать, Васильич? — спросил один из «специально обученных».

Мороз пожал плечами.

— Как обычно, — сказал он.

Если у кого-то и были сомнения в намерениях наших гостей, то не у меня. Я метнулся в сторону вчерашней трещины, по дну которой змеилась тропинка, и, пригнувшись, пополз на карачках кверху. Сваливать быстро при первых признаках шухера я научился давно, еще будучи школьником, когда жил в Казани.

Черт возьми! Два выстрела я услышал через секунду. Затем кто-то метнулся следом за мной, ужом скользнув в щель. Это Эльвира! Черт с ней, мне не до нее… Еще выстрел. И чей-то истошный вопль — наверное, для кого-то крестовый поход закончился. Я, как мог быстро, перебирал всеми конечностями, карабкаясь по дну расщелины, обдирая в кровь пальцы рук и ударяясь о каменные выступы локтями и коленями. Вот и камень, за котором та самая нора, куда мы заглянули. Слушая новые выстрелы, я буквально пролетел в эту дыру и как таракан, полез вглубь, ползя в кромешную тьму… ориентируясь только на везение.

— Андрей… — донеслось до меня. — Помоги… Пожалуйста.

Эльвира. Сука и королева-убийца. Что мне было делать? Впоследствии я уверял себя, что остановился и каким-то непонятным образом развернулся под прямым углом в ужасной тесноте лишь для того, чтобы потом допросить Мельникову, кто и что мог сделать с Татьяной. В общем, я высунулся наружу, протянул руку подпрыгивающей женщине и втянул ее в нору. Видимо, вовремя, потому что снизу кто-то заорал: «Где они?!» Наши доброжелатели, видимо, не видели ни малейшего смысла оставлять в живых хоть одного члена «преступной группы».

Может, у кого-то этот денек действительно не задался, но мне повезло еще раз. Я каким-то чудом нашел правильный поворот, и буквально вывалился из тесной щели в пространство, где сквозь едва заметные отверстия пробивался солнечный свет. Следом за мной в полуосвещенной нише оказалась и Эльвира. Она опять была напугана — еще бы! Эта женщина видела смерть, но в нее еще не стреляли ни разу, так что ничего удивительного не было в том, что у нее зубы выбивали мелкую дробь. Скажу честно, мне тоже было страшно. Такого поворота событий я не ожидал.

Снаружи донесся низкий гул турбин, перемежающийся звонким хлопаньем лопастей воздушного винта, меняющего шаг — судя по всему, где-то возле склона снижался вертолет. Скорее всего, Ми-8. Возможно, один из тех, что барражировали недавно возле полигона наверху. Из-за шума снаружи я не сразу услышал шорох и мат поблизости — кто-то из преследователей полз следом… Если он увидит падающий лучик света, то наверняка полезет следом, и мы тут окажемся перед ним прямо как на сковородке… Я огляделся. Стены корявые, но без укрытий. И я сделал единственное, что могло дать хоть как-то шанс: подошел к отверстию, из которого только что выползли мы с Эльвирой, и закрыл его своим телом… Черт возьми, но меня одного было мало… Я схватил Эльвиру за руку, дернул ее на себя, едва слышно прошипел «тихо», и прижал к камням рядом с собой. Сука и убийца была женщиной умной — она сразу поняла, что я решил, и зачем это сделал. Зубы у нее по-прежнему стучали, ее тело сотрясала мелкая дрожь, но она стояла рядом со мной, навалившись спиной на отверстие в каменной стене, прислушиваясь к тому, как совсем рядом кто-то ругается и копошится…

Кажется, кто-то кого-то позвал… Ругань и шорохи стали удаляться. Мы с Эльвирой перевели дыхание, но пока что так и стояли бок о бок, загораживая проем.

… Минут через десять падающие лучи солнца в наше убежище вдруг замерцали — кто-то, по всей видимости, двигался снаружи, перекрывая свет. Я оторвался от стены, стараясь ступать как можно тише, подобрался к едва заметным отверстиям.

— И там никого, Васильич… — донесся до меня чей-то разочарованный голос.

— Зато эти готовы, — сказал другой.

— Ладно, черт с ними, — произнес Мороз. — Давайте быстро в вертолет. Через несколько часов тут будет, как говорят пиндосы, «hell and high water».

— Что-что, Васильич? — переспросил «специально обученный».

— Да проехали… Говорю, кто бы тут ни остался, уже и так по любому трупы.

— Автобус ихний точно не поедет?

— Без колес?.. Ты издеваешься. А пешком отсюда им не успеть уйти. Все, летим, думаю, этих мы быстро догоним…

— Это о чем он? — спросила Эльвира, когда голоса затихли.

— О том, что скоро эта гора взорвется, и нас засыплет и затопит, — ответил я. — Но все равно надо выбираться…

Шум вертолетных турбин усилился — видимо, наши гости решили покинуть лагерь у подножия обреченной горы. Обратный путь из этой пещеры, показался мне значительно более трудным и долгим… Вообще, страх немедленной смерти здорово подгоняет — куда сильнее страха смерти отложенной. К тому же на неопределенный срок.

Я выбрался из норы на свет, спрыгнул в расщелину и поймал Эльвиру, которая кулем свалилась на меня сверху — ладно еще, что она следила за собственным весом, а то бы точно раздавила в лепешку. Напуганная до полусмерти, с ободранным лицом и руками, вся перемазанная грязью и пометом летучих мышей, она совсем не была похожа на ту элегантную леди, что встречала нас когда-то в холле ДК имени Островского. Думаю, я и сам выглядел не лучше. Это только в кино участники современных крестовых походов умудряются оставаться чистенькими и наглаженными даже в самых экстремальных ситуациях.

— Нам что — действительно не успеть? — спросила Эльвира.

Мне не хотелось ей отвечать, но и не молчать же.

— Пошли, — сказал я. — Времени действительно очень мало.

Мы спустились по извилистому дну расщелины, по которому совсем недавно карабкались вверх, и скоро оказались на ровной площадке. Шум вертолета совсем стих, винтокрылая машина уже превратилась в едва заметную черточку в небе.

Недалеко от нас лежал человек — широкоплечий и толстошеий. Он уткнулся лицом в камни и чуть разбросал вытянутые вперед руки, словно пытался кого-то поймать перед смертью. Два кровавых пятна на спине говорили о том, что больше Ивану Курочкину не придется завязывать в узел стойки шасси. Второй покойник лежал навзничь, открытыми, неподвижными глазами пялясь в чужое для него небо. Американца мне даже было немного жаль — этот человек, даже несмотря на его принадлежность к более чем одиозной организации, мне всегда казался наиболее безобидным ее членом…

Однорукий Монин лежал возле машины — его куртка тоже заметно напиталась кровью на левом боку. Однако стоило нам с Эльвирой приблизиться, как Аркадий резко повернулся, посмотрел на нас и довольно бодро начал подниматься, хотя и зашипел при этом от боли.

— Резануло вдоль ребра, — выдохнул он. — Дай аптечку, проводник.

— С чего это ты меня «проводником» называешь? — спросил я, вытаскивая из-под сиденья коробку с бинтами.

— А кто же ты еще?.. Сегодня ты получил эту роль…

Монин зашипел от боли снова, стаскивая куртку — одной рукой он управлялся ничуть не хуже своего самозванца.

— Эльвира, окажи ему помощь, — сказал я, протягивая аптечку женщине.

— Нам же не успеть, — пробормотала она. — Ты же слышал…

— Если ты будешь делать как я скажу, — начал внушать я, — мы успеем… Но сначала помоги товарищу…

Аркадию пуля не причинила особого вреда, хотя кровавая борозда на левой части спины выглядела страшно. Пока Эльвира смывала кровь и слушала вопли раненого, я взялся за работу. Мерзавцы, конечно, знали, что делают: два колеса они изрубили на тот случай, если я имею в запасе хотя бы камеры для шин — а у меня камер было аж четыре штуки (две я уже поставил назад, а передняя резина стояла бескамерной). Но такие покрышки в любом случае нужно уже было выбрасывать, а запаска у меня была одна, да и та драная. Впрочем, для камерного ската она годилась (если ехать недалеко и небыстро).

Но есть еще одно колесо… Я забрался по трапу на крышу «тойоты», где на всякий пожарный установил дополнительный багажник еще перед выездом. Пожарный случай настал. Из пластикового контейнера я вытащил отличную покрышку, натянутую на стандартный колесный диск от «хайса». Я сбросил колесо вниз, потом спустился на землю и вытащил из кофра с инструментом монтировки. Убедился, что Эльвира уже заклеила Монину поврежденную шкуру и приступила к перевязке. Подняв один из скатов машины домкратом, я подозвал обоих своих попутчиков:

— Если мы хотим отсюда уехать, помогайте. Сейчас я сниму колесо, ваша задача общими усилиями его заменить, пока я занимаюсь другим.

— Но… — начал было Монин, покрутив в воздухе единственной рукой.

— Я этого никогда не делала, — пробормотала Эльвира. — Зачем, когда есть шиномонтажки…

— Аркадий, ты представляешь, как это делается? — спросил я. — Эльвира тебе поможет. У вас на двоих три руки и четыре колена. Действуйте.

Эльвира и Аркадий неумело принялись орудовать баллонным ключом. Ладно, пора показать, кто здесь реально владеет ситуацией… Хотя бы и без оружия. Ивана, видимо, обыскали, а Ричард с пистолетом не ходил…

— Не понимаю, чего ты добиваешься, — сказала Эльвира. — Они и аккумулятор угробили. Хочешь сказать, что у тебя запасной есть?

— Именно это я и хочу сказать, — произнес я, вытаскивая фанерный ящик, надежно закрепленный под одним из сидений в салоне. — Если собираешься в сомнительный и неблизкий путь, запасной аккумулятор никогда лишним не будет…

Мне пошел впрок небольшой, но поучительный опыт перегона машин из Владивостока по федеральной трассе — нереально длинной и временами мистически пустой дороге, соединяющей Дальний Восток и Западную Сибирь. Если бы однажды я проигнорировал совет бывалого «гонщика», и не взял с собой два «лишних» колеса, один «лишний» аккумулятор, да плюс к ним еще кое-что «лишнее» по мелочам, то сейчас мы бы тут не плясали возле «хайса» и не раздумывали о том, как выжить. А если бы кто и плясал тут, то явно без меня.

Пока Эльвира и Аркадий заменили одно колесо, я установил запасной аккумулятор. Двигатель запускал с некоторым замиранием сердца — мало ли, вдруг эти вредители сделали с машиной что-еще, что не видно снаружи сразу? Нет, мотор без особой охоты, но все же провернулся, зафыркал, заурчал сравнительно ровно и без посторонних шумов. Отлично… Тормозные шланги казались все целые, бензина еще полно, так что в этом плане оказалось все не так уж плохо: счастливые глаза Эльвиры и Аркадия подтвердили этот вывод.

Второе переднее колесо мы заменили еще быстрее. Запасных скатов больше у меня не было, и случись сейчас по дороге что неприятное с резиной, тогда точно можно было говорить привет собственной заднице, как, по слухам, делают в подобных случаях американцы. Или, как вариант, заниматься разбортовкой и запихивать камеры внутрь покрышек… Та еще работенка, особенно для женщины и инвалида… Без лишних слов мы собрали все остатки вещей. Эльвиру, я попросил пересесть в салон, а на ее невысказанный вслух вопрос произнес, что мне бы очень хотелось узнать историю недавних «крестовых походов» от их непосредственного участника — ему это будет удобнее делать, сидя на переднем сиденье рядом со мной.

Что Монин и сделал. Он взгромоздился в кабину, я дал самый малый, и «тойота» небыстро двинулась по острым камням — теперь, когда у меня больше не было запасных колес, я особенно сильно ощущал, насколько остры камни на здешнем бездорожье.

Глянув в последний раз через зеркало на обреченную гору, я вытряхнул предпоследнюю сигарету из пачки («лишнего» курева можно было взять и побольше!), щелкнул зажигалкой и спросил моего однорукого пассажира:

— Раз уж ты оказался в нашей компании, почему бы тебе не рассказать о том, как вы начали искать Грааль и как ты докатился до жизни такой, что связался со спецслужбами?

Монин угрюмо посмотрел сначала на меня, потом в окно, тоже закурил (я отметил, что сигарет у него еще прилично), после чего начал свой рассказ, странный и удивительный.

Комментарий Михаила: Разбирая материалы дела, в очередной раз с удивлением убеждался, насколько всем в последнее время стало на всё наплевать. Инженерам — на выполнение работы, военспецам — на ее последствия. Всех интересуют только деньги, причем с таким «заделом», хватит ли их на недвижимость за границей… Разве что некоторые из моих коллег работают «за совесть», вот только эта совесть ограничена установками на то, как бы чего ограничить… Возможно, это правильно. Мне иногда кажется, что люди просто уже одурели от вседозволенности и непонимания своей жизненной миссии. Если кто-то посчитает, что я не прав, значит, он невнимательно читал или слушал новости, которые сейчас повсюду выглядят как криминальная хроника или летопись катастроф.

Привожу подборку репортажей и статей того периода:

По словам заместителя генерального директора Горно-Алтайского филиала ОАО «РусГидро», все задачи, поставленные перед строителями, были выполнены достаточно точно. «Этого удалось достичь только благодаря слаженной совместной работе в прошлом году, которая привела к такому успеху. Текущий год — решающий для возведения плотины в установленные сроки. Если в этом году задачи, которые мы сформулировали, будут выполнены четко, то гарантия того, что спустя три года будущая ГЭС даст первый ток — не вызывает сомнений. Не вызывает сомнений и необходимость сооружения ГЭС, несмотря на отдельные выступления экстремистски настроенных граждан, в первую очередь, небольшого количества местных жителей, до которых информация о строительстве намеренно доводилась в искаженном виде».

«Новые расчеты, выполненные специалистами Республики Алтай, ставят под сомнение гидрологическую безопасность очередной гидроэлектростанции в удаленных горных районах. Информационный портал „Plotinam.net“ представил специально подготовленную для публикации на нашем интернет-ресурсе статью „Оценка максимальных расходов расчетной вероятности превышения в створе Чебдарской ГЭС“»…

«Сила подземных толчков вчерашнего землетрясения в Горном Алтае превысила 5 баллов, отголоски стихийного бедствия почувствовали на себе жители Барнаула, Бийска, Новосибирска. Некоторые информационные порталы поспешили сообщить о техногенном характере бедствия и о катастрофических разрушениях в Улаганском районе, однако подобные сведения не соответствуют действительности».

«С призывом срочно скорректировать возведение плотин на горных реках выступил ряд общественных организаций Республики Алтай, упоминая недавнее землетрясение, которое было, как утверждает ряд экспертов, спровоцировано неудачным строительством плотины в Улаганском районе. Представитель ОАО „РусГидро“ по Горному Алтаю назвал подобные заявления „смехотворными“, однако признал, что ошибки при закладке взрывчатых веществ действительно привели к разрушению естественного склона будущей плотины в Горном Алтае».

«В США считают, что характер толчков землетрясения в Южной Сибири заставляет усомниться в их природном происхождении.

Государственный департамент США сообщает о том, что землетрясение в России могло быть спровоцировано не горными разработками по типу катастрофы в Кемеровской области, а технологическим взрывом, по своей мощности сопоставимым с ядерным. Характер толчков землетрясения в Южной Сибири заставляет усомниться в их природном происхождении, — заявляет источник в Госдепартаменте США. „Нельзя исключать возможность, — пишет „Вашингтон пост“, — что Россия, дезавуировав международные соглашения и подставив под удар жизни и здоровье собственных граждан, провела подземное ядерное испытание. Мощности взрыва, произведенного в горном районе недалеко от границ Монголии, невозможно достичь при использовании традиционных, „химических“ взрывчатых средств“. Между тем Министерство обороны Российской федерации отвергает подобные измышления, и сообщает, что для постройки плотины экскавационным способом действительно было задействовано взрывчатое вещество, но не ядерного типа, а бризантного, хотя и особо мощного. „Подрыв заряда новейшего, так называемого каскадного типа, — сообщил источник в Минобороны, — заключенного в чрезвычайно плотную оболочку для создания направленного импульса, вполне может дать на выходе кинетическую энергию порядка 4 миллионов мегаджоулей, что сопоставимо с одной килотонной в тротиловом эквиваленте, хотя при этом подрывается не более семидесяти тонн обычной взрывчатки…“»

«Прорыв строящейся дамбы в Улаганском районе смыл несколько домов в селах нескольких районов Горного Алтая и в конечном итоге привел к резкому подъему уровня воды в реке Катунь вплоть до Бийска».

«Руководство национальной компании Республики Алтай „УлалаЭнерго“ заявляет, что ничем не оправданный перенос сроков создания тела плотины с осени на лето привел к катастрофическим последствиям для развития энергосистемы Горного Алтая и ставит под вопрос дальнейшие перспективы строительства ГЭС в Улаганском районе».

Я не знаю, что в действительности сделал Маскаев, и как алтайские борцы за экологию сумели скорректировать природные явления, чтобы взрывное устройство, уже получившее название «квазиядерного», сработав как надо, не привело к ожидаемым последствиям. Я зато знаю, на какие рычаги и кто именно нажал, чтобы произвести его подрыв на несколько месяцев ранее намеченного срока… И уж точно — ни алтайские общественные организации, ни силы, взявшие под свою опеку Андрея Маскаева, к этому не могли приложить руки. Слишком они далеки от всего этого. Но мне кажется, что изложению Андрея Маскаева можно верить… Полной правды, конечно, он никому не скажет, особенно если учесть, что некоторые участники просто никогда уже не смогут ни подтвердить, ни опровергнуть информацию о завершении поисков величайшей святыни христианского мира, предпринятых международной группой авантюристов.

Как я и предполагал, рискованный визит в местное управление ФСБ ни к чему не привел — с офицером по фамилии Мороз или Морозов, известным также как Васильич, меня знакомить отказались, а обострять ситуацию, принимая во внимание мою внешность и отсутствие документов, было никак нельзя. Потолкавшись на безопасном расстоянии и задав пару вопросов безобидным на вид сотрудникам, я убедился, что лже-батрака из китайской деревни тут вряд ли встречу, может, он из Барнаула или вообще федеральный служащий — почему бы нет? Поэтому я отправился в другое ведомство, где изложил ситуацию почти как есть: дескать, лишился автомобиля марки «тойота хайс» в диких горах вместе с документами и телефоном, сейчас пытаюсь отыскать в городе гражданку Татьяну Черепанову, которая должна была снять комнату в Бийске, но адреса я теперь узнать не могу. Как ни странно, заявление у меня было без проволочек принято веселым старлеем, который однако порекомендовал мне побыстрее убираться домой и там заняться скорейшим восстановлением паспорта, без которого гражданину Российской Федерации существовать строго воспрещается. Когда я начал спрашивать, а что будет, если к ним вдруг обратится сама гражданка Черепанова, старлей с готовностью ответил, что ей тоже порекомендуют как можно быстрее возвращаться восвояси. Спорить с этой провинциальной логикой было невозможно.

Оставалось неясным самое главное: как и где искать Таню? Эльвира (которая, получив от меня немного денег, скорее всего просто уехала домой), мне больше не была интересна, «ткачи» — тоже, оставшиеся в живых иностранные граждане — и подавно. Но без Татьяны, что бы с ней ни случилось, я не мог покинуть Бийск. Не мог — и всё.

Отработав еще день на объектах народного хозяйства, я разбогател настолько, что смог позволить себе целый день поисков. Я купил еще одну мобильную трубку сомнительного происхождения, вставил в нее «левую» сим-карту. После этого у меня еще осталось немного денег на посещение интернет-кафе с целью распечатки нескольких фото Тани из «одноклассников», да на бритье физиономии, чтобы больше не пугать аборигенов. Правда, с цивилизованной внешностью меня вряд ли стали бы воспринимать всерьез на «рынке рабов», но щетина отрастает быстро, если уж на то пошло.

С этими снимками я некоторое время шатался по «Витамину» и спрашивал прохожих, не встречалась ли им изображенная на них блондинка. Некоторые, даже не дослушав, шарахались в сторону. Иные почему-то воспринимали мой вопрос как своего рода «наезд». Кое-кто (из мужиков) похабно причмокивал. Без подобной рефлексии обошлись лишь считанные единицы, но они, к сожалению, ничего сказать не могли. Тогда я плюнул на это занятие и просто расклеил распечатки на стенках остановок транспорта и на столбах возле них, приписав свой новый номер телефона. Я особо не рассчитывал на скорый успех этого жеста отчаяния, и решил приготовиться еще как минимум к неделе работы среди гастарбайтеров и к ночевкам в сомнительных местах.

Но не прошло и двух часов с того момента, когда я приклеил последнюю распечатку, как телефон вдруг выдал «чижика». Я был уверен, что это какая-нибудь ошибка — либо звонят прежнему владельцу сим-карты, либо просто не туда ткнули пальцем. Поэтому просто сказал в трубку «аллё» и едва не выронил ее, когда женский голос спросил: «Это Андрей?»

Но это была не Татьяна. И не Эльвира. И не Кэсси. Этих я бы узнал сразу. Голос был незнакомым, но приятным и располагающим к себе.

— Да, это я…

— Вы ищете девушку? Я видела фото.

— Да…

— Я знаю, где она. Их трое, они снимают дом на Угольной.

— Это где и что за район?

Женщина с готовностью уточнила. Местечко, конечно, то еще — частный сектор на задах железнодорожной станции. После этого я задал вопрос, который меня, что вполне понятно, беспокоил сильнее прочих:

— А вы не можете сказать, все ли с ней в порядке?.. Ну, на вид со здоровьем как?

Расписывать подробности я страшился. Моя собеседница без особой, впрочем, уверенности, сообщила, что с девушкой вроде бы все в порядке, но лучше, конечно, будет, если я сам проверю.

— Езжайте туда и сами убедитесь, что я вам еще могу сказать…

— Спасибо большое! — искренне произнес я. — Могу я как-то вас отблагодарить?

— Да бросьте… — Раздался легкий смешок, а затем в голосе зазвучало легкое кокетство: — Но если и завтра у вас не пропадет это желание, наберите номер, который определился.

Я пообещал, что обязательно так сделаю и, не теряя времени, направился в сторону вокзала. Но, не доходя до него с полверсты, перебрался через рельсовые пути со стоящими на них товарными вагонами и углубился в грязные, закопченные переулки — сажа в покосившиеся заборы и лачуги намертво въелась еще, наверное, во времена расцвета паровозной тяги на железных дорогах. Местные шелудивые собаки и молодые люди внимательно оглядывали меня, долго смотрели мне вслед, но знакомиться, к счастью, не стремились — видимо, принимали за своего. Указанный дом я нашел сравнительно быстро — древняя хибара под четырехскатной крышей с кривыми ставнями, ничем таким особым не примечательная, вроде того домишки близ Славгорода, только куда более кособокая и запущенная.

Уже казалось достаточно темно, несмотря на сравнительно ранний час — но я был далек от мысли, что очередное солнечное затмение пройдет над Бийском спустя сутки с небольшим после предыдущего. Наверное, застарелая угольная копоть действовала как абсолютно черное тело, поглощая солнечный свет. Кое-где в домах виднелись зажженные светильники, но не в этом — тут за оконными стеклами не было видно ничего, кроме угольной черноты.

Мне совсем не хотелось соваться во двор и стучаться в дом: мало ли, кто там на самом деле живет — еще пальнут из берданки, чего доброго, приняв за грабителя. Что же делать, черт возьми?

…Легкий приглушенный вопль донесся до меня. Он точно раздавался где-то в темных недрах перекошенного домика. Что это? Драка или насилие? Еще один крик — сто процентов женский… Таня?

Как хотите, так и называйте меня, но я через пару секунд уже находился возле дома и дергал ручку двери на себя. Дверь очень легко открылась, обдав меня затхлой атмосферой темных сеней, и тут же закрылась снова. Я попытался открыть дверь, ведущую собственно в дом, но тут у меня неожиданно появились помощники. Я попытался справиться без них, но громкий щелчок скользящего металла дал мне понять, что от помощи лучше не отказываться. Дверь открылась, и мне недвусмысленно предложили войти туда, куда я и без того стремился попасть.

В доме, который внутри выглядел столь же противно, сколь и снаружи, обнаружилась комната, где находились несколько человек, хорошо знакомых мне: «ткачи» Геннадий, Игорь и Анвар. А также отморозок по прозвищу Мороз. Эти четверо сидели возле стола, на котором не было ничего, кроме пары сигаретных пачек и импровизированных пепельниц. Гражданин Соединенных Штатов Дэвид Старлинг тоже находился здесь (он сидел на диване чуть поодаль), но гражданки Соединенных Штатов Кэсси Роузволл я не заметил.

И еще здесь находилась Таня — на том же диване, чуть в стороне от американца. Бледная, осунувшаяся… Но! Но с обеими руками! Ими она как раз сейчас нервно комкала платок. Мне было достаточно увидеть это, чтобы понять, какой груз на моих плечах лежал все это время. Он упал с таким грохотом и треском, что было удивительно, почему вся эта хибара не разлетелась тотчас вдребезги. Мне хотелось летать и петь веселые песни. И это несмотря на то, что за моей спиной стояли двое, причем как минимум один из них был вооружен.

— Ценю оптимизм, написанный на твоем лице, — заметил Мороз, в чьем голосе я услышал удивление, вызванное не иначе как моей широкой и добродушной улыбкой. — Впрочем, мы все тоже относимся к твоему появлению с надеждой на лучшее. Удивительно, что пришлось искать тебя столько времени… Но хорошо, что ты пришел. Садись… Дайте ему свободный стул… Вот так.

Я сел, не сводя глаз с Татьяны. Она глянула на меня со странным выражением на лице — то ли с жалостью, то ли с испугом. Понятно — вряд ли она по своей воле оказалась в компании Мороза и его приятелей. Как и я, впрочем.

Двое типов, встретивших меня у двери, заняли свои места. Один встал у дверного проема, ведущего в смежную комнату, другой уселся на диван рядом с Татьяной. Он держал в руке пистолет, и Таня — я видел — здорово боялась того и другого. Облегчение, которое я испытал поначалу, стало быстро улетучиваться. Положение в любом случае было не очень приятным и не настраивало на благоглупости.

— Ты кто? — спросил я Мороза в тщетной попытке хоть как-то выгрести против течения.

— Неважно, — произнес Мороз без малейшей агрессии в голосе. Но тут же сам перешел к активной фазе переговоров и гаркнул:

— Где Грааль?

— Где-то в горах Алтая, — сказал я. — А может, уже на дне Катуни. А принимая во внимание скорость течения, может уже и в Оби.

— Объясни.

— Легко. Кто-то из присутствующих здесь… — я оглядел всю братию «ткачей», — а может, кто-то другой из их секты, припрятал драгоценную вещь в багажнике моей машины. Полагая, что я, сам того не ведая, привезу ее в Бийск… Где забрать ее у меня будет делом простой техники.

— Допустим. А машина-то где?

— Она утонула, — лаконично произнес я, словно на пресс-конференции.

— Ты издеваешься, что ли?

— Честно. Ее смыло потоком из нового водохранилища вниз по склону в русло реки. Я полагаю, машину разнесло вдребезги. Следовательно, о целости и сохранности припрятанного в ней артефакта тоже нельзя говорить определенно.

— Ты видел Грааль?

— Нет, — сказал я.

— Тогда откуда такая уверенность?

— Спросите их, — я махнул ладонью в сторону «ткачей». — А также узнайте, почему их коллега по вере почти что на моих глазах предпочел погибнуть под водяным валом, пытаясь одной рукой сорвать обшивку в машине.

Мороз угрюмо замолчал. По всей видимости, принесенная мной информация не входила ни в малейшее противоречие с уже имеющейся.

— Чем занимался в Бийске? — спросил Мороз уже несколько иным тоном.

— Обращался в милицию, — сказал я.

— Вот как?..

— Именно. А куда мне было еще идти? Машины нет, денег нет, документов — тоже.

— Но ты же как-то сумел провести эти дни?

— Я работал, — коротко произнес я. — Вместе с гастерами. Еще и поэтому попал в цепкие лапы пэпээсников.

— Ты что, еще и протоколы какие-то подписывал?

— Конечно. И заявление на розыск моей жены Татьяны.

Все это Морозу пришлось очень не по душе. Впрочем, прихлопнуть меня и всех остальных его компашке ничего не стоило. Кто они? Спецслужба? Или какая-то «лавочка» на государственном обеспечении?

Протяжный женский крик вдруг донесся из комнаты. Мороз поморщился.

— Градов, заткни ее.

— Но… — начал было Градов.

— Ладно, — вдруг произнес Мороз. Он внимательно посмотрел на каждого из нас. Андрей Маскаев. Татьяна Черепанова. Дэвид Старлинг. Геннадий Ратаев. Игорь по прозвищу Студент. Анвар. Слишком много людей, да среди них два иностранных гражданина. В числе шести потенциальных трупов, от которых избавиться в переулке даже с очень романтичным названием несколько сложнее, чем в горах Алтая… Или не шести, а семи? Кто-то ведь еще кричал из соседней комнаты.

— Значит, так, — сказал Мороз. — Вы тут все еще не понимаете, с чем столкнулись. С кем столкнулись. И какие последствия будут от всего этого… Я так думаю, в течение ближайшего года вам следует тихо, очень тихо сидеть дома. К вам однажды придут, и вы, не задавая лишних вопросов, дадите подписку о неразглашении. Естественно, обо всем, что с вами произошло в течение последних нескольких недель, для вашего же блага следует забыть навсегда. Чтобы не пришлось помогать… Я выразился ясно?

Судя по мертвой тишине, все поняли Мороза очень хорошо.

— Господам иностранным гражданам, всем троим, я настоятельно рекомендую как можно скорее отправиться домой, в свои страны и, во избежание недоразумений, больше никогда не приезжать в Россию.

Опять мертвая тишина… Всем троим? Дэвид, Анвар… А кто третий?

— Мы сейчас уходим, — сказал Мороз. — Думаю, излишне говорить, что за нами сразу же идти не надо. Подождите хотя бы полчаса. Но и до завтра тянуть не надо. Сегодня ночью в этом доме… а еще лучше в этом городе не должно остаться ни вас, ни ваших вещей… Ни вообще каких-либо следов вашего пребывания.

И это пожелание тоже было всеми встречено молчанием, означающим полное и безоговорочное согласие.

Мороз, ничего более не говоря, неспешно поднялся из-за стола. Я только сейчас заметил, что он был в темном костюме и при черном галстуке, словно пришел на чьи-то похороны. Не оборачиваясь, он снял с настенного крючка легкий длинный плащ темно-серого цвета, завернулся в него и мгновенно превратился в представителя тех самых «людей осени», чья мода и мозги за последние сто лет (а то и больше) видимо, совсем не изменились. Следом за ним ушли и его молчаливые спутники. Хлопнула дверь. Пожалуй, только в этот момент я до конца понял, что мы тут все отделались так дешево, как это было только возможно…

И плевать, что в отношениях у нас что-то изменилось… Мы с Таней одновременно вскочили с мест и кинулись друг другу в объятия. Без лишних лобызаний и объяснений — просто молча и тесно прижались, чтобы только убедиться, что мы — это мы, что мы живы, что мы все еще вместе, а это мне казалось главным в эту минуту. Возможно, Таня тоже так думала. Ее трясло, и я представил себе, сколько же ей пришлось пережить за последние дни. В том числе и из-за моих поступков, не всегда, наверное, адекватных и объяснимых…

Гена, Игорь и Анвар обниматься не стали. Хотя чувство облегчения им определенно тоже пришлось испытать. Они слегка оживились, принялись о чем-то перекидываться фразами, на смысл которых мне было глубоко плевать… Отмеренный Морозом час они выжидать не стали. Прошло лишь минут десять или пятнадцать, но в комнате уже возникла некоторая общая неловкость, и все три «ткача» покинули дом. Прощаться они с нами не стали. Я не обиделся.

… Брат Дэвид, который еще до ухода «ткачей» скрылся где-то в недрах дома, вышел из смежной комнаты и сказал:

— Может быть, ваша помощь будет возможна?

Да, в доме ведь находился кто-то еще. Мы с Таней прошли вслед за Старлингом в соседнее помещение.

Эта комната была раза в два меньше, чем та гостиная, где мы имели удовольствие находиться только что. Из обстановки тут находились только древний комод, очень похожий на тот, из дома в Славгороде, да кровать — обычная железная кровать с панцирной сеткой, застеленная простым одеялом. На этой кровати лицом вниз лежала женщина.

Стройная, среднего роста.

С прямыми, чуть рыжеватыми волосами.

И без правой руки, отхваченной по локоть.

Кэсси Роузволл, она же Кассандра Омельченко.

— Поехали, Кэсси, — сказал Дэвид, видимо, уже не в первый раз. — Наша миссия окончена. Здесь нельзя оставаться. Кроме того, тебе нужна нормальная медицинская помощь, которую ты сможешь получить только в Соединенных Штатах.

Говорил он, разумеется, по-английски.

Женщина не откликалась.

— Ну вот, что мне с ней делать? — развел руками Дэвид. — Она только плачет и кричит иногда.

— Боже мой, кто же это с ней сотворил такое? — от ужаса у меня даже горло сдавило.

— Никто. Она сама, — сказала Таня.

— Как… так?.. — сказать, что я испытал очередной шок, означало не сказать ничего.

— Она пожертвовала своей рукой ради Грааля, — мрачно произнес Дэвид. — Никого специально не спрашивая. Просто взяла и ударила себя топором. И как теперь оказалось, зря…

— Саша, — сказал я по-русски. — Как бы там ни было, тебе надо уходить отсюда. Жизнь не кончилась, постарайся это понять.

Ноль эмоций.

И тут Таня сделала нам жест рукой: идите, мол, отсюда. Мы с Дэвидом повиновались. Таня закрыла дверь комнаты изнутри. Я прикурил сигаретку из своих скудных запасов. Жалко мне было, конечно, сестру Кэсси. Кто бы она ни была, какая бы она ни была, но такой участи я бы не пожелал и врагу. И такого фанатизма. Конечно, мы находились по разные стороны баррикад, если говорить метафорами, но активных боевых действий друг против друга не вели. И если вспомнить ту ночь в Шатунихе…

Прошло какое-то время, из комнаты донесся легкий шум, потом открылась дверь, и Кэсси появилась на пороге. Бледная, осунувшаяся, с глубоко запавшими глазами, и она теперь стала внешне другой; уже совсем не похожей ни на ту уверенную в себе леди в дни нашего первого знакомства, ни на женщину-вамп, владеющую приемами сексуальной магии по методу Кроули. Таня сопровождала ее, чуть приотстав и держа руку на ее талии. Кэсси взглянула на меня и тут же отвела взгляд. Потом обратилась к Старлингу, произнеся короткую фразу на английском:

— Поехали, брат Дэвид. Я готова.

Кажется, она что-то хотела сказать мне на прощание, но передумала, открыв и сразу же закрыв рот. Я и сам думал, что надо что-нибудь произнести, но вот что? Поэтому мы просто чуть наклонили головы. То же самое сделал и Дэвид. Но уходя, Кэсси чуть задержалась и порывисто обняла Таню, чем несказанно меня удивила. Еще более меня удивило то, что Таня задержала Кэсси в объятиях на пару секунд.

— … Я думаю, не надо спрашивать, каким образом ты убедила ее встать и пойти? — несколько риторически поинтересовался я.

— Не надо, — подтвердила Таня. — Это сложно объяснить. И вообще я вычеркнула ее из нашей жизни. Надеюсь, навсегда… Поехали домой, Маскаев. Я устала. Очень устала.

— Чуть позже, — сказал я, когда мы вышли на улицу, в сумерки Угольного переулка.

— Когда позже? — насторожилась Таня. — А разве не прямо сейчас?

— Завтра утром первым же автобусом, — сказал я.

— Почему завтра?

— Осталось одно дело, — сказал я.

— Мне вот твои дела… — начала было Татьяна, но я как мог убедительно заговорил и в конце концов настоял повременить с отъездом домой еще на несколько часов.