Переиздание известной повести о жизни лесника на кордоне, об охране леса.
v. 1.0 — a53
Я служил на флоте четвертый год. Служба мне давалась легко, и я думал, что моя жизнь навсегда будет связана с морем, но случай изменил мои мечты.
Зимой, на учении в штормовом море, упал за борт наш командир. Нас, спасавших, было трое, но я один после ледяной воды сразу очутился в госпитале с воспалением легких.
Около года я провалялся на койке. Организм мой с помощью порошков и всяческих вливаний очень медленно боролся с болезнью. В довершение всего врачи посоветовали мне найти работу полегче и на несколько лет забыть о море.
Мои друзья по службе были обеспокоены таким оборотом дела и ломали голову над тем, как и куда меня пристроить.
Было два пути: поступить в конторские счетоводы и сидеть за столом, перебирая бумаги, или найти такую работу, которая хоть в малой мере заменила бы мне прежнюю. Но где ее найти? Можно ли когда-нибудь удовлетворить требования врачей и своего сердца?
С великой признательностью я вспоминаю и буду вспоминать моих друзей: они дали мне все, что могли.
Осторожно, чтобы не тревожить больных, они входили в палату, расспрашивали о здоровье и по порядку выкладывали выгоды и преимущества той или иной специальности. Мне предлагали быть монтером, кондуктором, сторожем на складе, полотером.
Я просил их об одном, — чтобы работа была близко от города, чтобы я мог изредка туда приезжать и видеться с друзьями, глядеть на корабли, на мачты, прислушиваться к стуку склянок.
Теперь я думаю, что можно было смело выбирать любую из тех профессий, и, наверное, каждая пришлась бы по душе. Главное в любом ремесле — понять его и полюбить, чувствовать, что до тебя к нему прикасались миллионы людских рук и после тебя будут прикасаться, ты — маленькая песчинка в этом огромном мире — своими помыслами и делами продолжаешь великое дело, название которому «жизнь».
Но я русский парень, и, как многим русским людям, мне было свойственно чувство широты, беспредельности, а это никак не вязалось со стучанием костяшек на бухгалтерских счетах.
Мою судьбу решил боцман Кулебяка. Он был старше нас и до флота успел пройти на Севере суровую школу лесоруба. Он лучше других понимал мое состояние. После долгих дебатов он легонько стукнул огромным кулаком по своему колену, сердито посмотрел на товарищей, предлагавших идти в полотеры, и сказал:
— Нечего тебе мазать чужие полы вонючей краской да гнуться в чужих передних. Быть тебе лесником. Добро.
Боцман пробыл в городе еще несколько дней, устраивая меня на работу в лесхоз, и ушел в море.
В конце октября, дождливой погодой, я выписался из госпиталя, уложил в чемодан свои немногие вещи и отправился на кордон.
На мне был бушлат, черные суконные брюки, кожаные ботинки, словно я только что списался с корабля. На Восточно-Выборгском шоссе я «проголосовал» на попутную машину и влез в кузов. От ветра и дождя я прятался за кабиной, а концы ленточек бескозырки держал в зубах.
Шоссе пролегало через окраины города и терялось в далеком лесу. Быстро пронеслись многоэтажные дома с усатыми антеннами телевизоров, вывески магазинов, газетные ларьки, последняя трамвайная остановка с редкой горсткой людей.
Лес приближался. Небо над головой сузилось и потянулось длинным окном в хвойной раме сосен. Палые листья не гнались за ветром, а липли к мокрому асфальту. Дождь стучал по крыше кабины и лез за воротник.
Я ехал и думал о том, что ожидает меня на новом месте. Приятного в моих размышлениях было мало. Раньше в лесу я не жил и представлял себе глушь и угрюмых серых людей.
Мои грустные мысли рассеял попутчик, примкнувший ко мне по дороге. Глаза у него были черные, озорные, а чернее глаз — брови; они шевелились при каждом слове, выражая удивление, гордость или насмешку, брови толстые, как гусеницы.
Парень уступил мне половину своего плаща, и мы разговорились. От меня он узнал немногое, — что я еду на кордон работать лесником, а был матросом. Зато я почерпнул от него массу новостей. Оказалось, что он мой сосед и часто бывает в моем лесу.
Он сообщил, что на кордоне живет дед Иван — «скупой сыч и огарок».
С подчеркнутой небрежностью мой попутчик достал из кармана пачку папирос, очень дорогих, какие обычно залеживаются на прилавках магазинов, выудил оттуда две папиросы и сказал:
— Ты на этого огарка не гляди, — ты за меня держись. Я вижу, ты парень свой.
Будем жить душа в душу. Я тебя в обиду не дам, первым человеком будешь. Тебя как звать?
Я назвал себя.
— А меня Васька Беглец, труженик села и с этой минуты друг до гроба.
Я удивился его странной фамилии.
— Это не фамилия, — сказал он и засмеялся, — это в селе меня так кличут.
Дело тут было с овсом: пришили мне кражу, — дал я тягу, да поймался.
На сорок седьмом километре я остановил машину. Расстались мы с Беглецом друзьями. Он махнул рукой, и в последний раз я увидел его черные насмешливые брови. Кто знал, что с этим «другом» у нас схлестнутся дорожки не на жизнь, а на смерть?
Я огляделся вокруг. С левой стороны стояли два домика. От дождя и времени они почернели; один из них наклонился и сиротливо поглядывал на улицу узким окном. Вековые сосны стояли рядом. Это были обычные домики, каких много в северной России, домики-крепости, домики-сторожа, принимающие на себя удары зимних вьюг и безрадостной осени.
Здесь предстояло мне жить и работать. «Что ж, — сказал я себе, — прекрасно. Лучшего места не найти».
Я вошел в дом. В кухне у облупленной плиты сидел плешивый дед. Он был занят серьезным делом: курил сигарету и глядел на фыркающий чайник.
— Здравствуй, дед, — сказал я. — Принимай гостей.
Дед посмотрел на меня спокойно. Он не удивился моему внезапному появлению, как не удивился бы приходу рыси.
— Здравствуй, коль не шутишь, — ответил он. — Чай, охотник?
— Нет, не охотник.
— По форме видать — флотский, а тут разные ходят.
Я снял бескозырку, стряхнул с нее дождевые капли, по-хозяйски повесил на гвоздь бушлат.
— Был флотский, а стал лесовик. Прибыл, дед, тебе в товарищи. Покажи, — где тут моя каюта?
Дед не был расположен к радушному гостеприимству. Он недовольно глянул на меня, целую вечность затягивался сигаретой и наконец произнес:
— Не шибко-то горячись. Волк тебе товарищ. Видали мы таких скакунов, которые, как зайцы, по лесу тягаются. Покажи документы.
Пришлось доставать документы. Дед дотошливо проверял их и, возвращая, видно для прояснения своих мыслей, спросил:
— Тебя что, силком сюда прислали или как?
— Зачем, — сказал я. — Сейчас силком никого не заставляют. Или тебя силком заставили?
— Ты в мое дело не встревай. Я тебе не ровня, — ответил дед. — Иди, покажу твою каюту.
Каюта, как и весь дом, имела жалкий вид. Пол не мылся, видно, с самой постройки, — на нем засохли куски грязи, клочьями висели засаленные обои. Гвозди в стене были единственным украшением комнаты.
— Красиво живешь: дворец, а не каюта.
— Мне и так хорошо. Красоту разводить ни к чему.
Я был другого мнения, и через полчаса дом походил на авральное судно. Хлопала дверь, вносились доски, стучал топор, на плите грелось ведро с водой, в комнате летала пыль и паутина. Были ободраны обои, сколочен топчан, столик. Дед смотрел на уборку с видимым безразличием, — мол, надо что-то делать новому человеку, но, когда я взялся за пол, он не выдержал:
— Ты что ж, выходит, не моряк, а баба? Разве мужик пол моет?
— Мужик, может, и не моет, — ответил я, — а нам по уставу положено. А ну берегись! — И я плюхнул мокрую тряпку ему под ноги.
Брызги полетели в деда; он отскочил бочком и, обиженный, ушел в свою комнату.
Так началась на кордоне моя жизнь. Ночью оба не спали: дед ворочался и фыркал, как чайник на плите, а я лежал тихо и глядел в потолок.
Изредка по шоссе проходили машины и на стене двигалась светлая тень. Я глядел на эту тень и вспоминал матросский кубрик, солнечных зайчиков, заскочивших в круглый иллюминатор, своих друзей. Они от меня ушли навсегда. Я перебирал в памяти свое прошлое. Оно было не так уж плохо. Что ожидало меня здесь? Как примет этот настороженный лес? Должен бы по-братски.
Утром в полосатой тельняшке я бегал по двору и делал зарядку. Утро было чистое. Просветленные капли висели рядком, словно их посадили так специально. Солнце заглядывало во все углы, обнаруживая желтые, красные, зеленые пятна. Медленно обсыхали ягоды рябины.
К моей зарядке дед отнесся неодобрительно. Он предложил вместо этого наколоть дров. В дровянике стоял запах опилок и еловой смолы. В углу лежали круглые березовые чурки. Под острием топора они шипели и выпускали сок. Я колол дрова до тех пор, пока не сломал топорище.
Ездили за водой. Сильва, спокойная, умная кобыла, размеренной поступью привезла телегу с бочками к колодцу и сама развернулась. Колодец был глубокий. Дед сказал мне:
— Рывками не тяни. Ведро оборваться может.
А мне в это утро хотелось тянуть только рывками, и ведро на третьем подъеме полетело вниз. Пока дед бегал за кошкой, я спустился в колодец.
Звучно падали капли, оставляя на черном дне колодца разводья, зеленел мох.
Кошкой я поднял ведро, чайник и ржавую кастрюлю.
— Ну вот, и барахлишком потихоньку обзаводимся, — сказал я, когда поднялся.
— На чужое не зарься, — вразумительно ответил дед и кастрюлю с чайником прибрал к рукам.
Пришлось мне чесать затылок. Ничего не поделаешь, раз нашелся хозяин. Можно было жить по-разному: быть обидчивым, выражать недовольство по поводу разных мелочей этому жадному огарку-деду, жаловаться, что нет кастрюли, нет одеяла, нет сапог и прочих вещей, а можно было все принимать с улыбкой. Кому нужна в лесу твоя кислая рожа!
Через несколько дней я принимал свой обход.
— Тут мудреного ничего нет, — говорил дед. — Знай ходи да поглядывай. Увидишь, кто балует, того цапе, — и он показывал, как этого баловника надо брать за шиворот.
Дед шагал по лесу привычно. Сучьев под его ногами будто бы и не было. Зато я шумел на весь лес, спотыкался о каждый пенек, и дед недовольно вздыхал.
— Восемь кварталов у тебя, — постоянно напоминал он, — сорок седьмой, сорок восьмой, сорок девятый, пятидесятый, пятьдесят первый, пятьдесят второй, двадцать второй и двадцать третий.
Тянулись могучие сосновые леса. Осень не изменила их окраску. Крепкие, звонкие сосны уходили во все концы, куда хватало глаз. Когда они шумели на ветру, я задирал голову вверх, и мне казалось, что это корабельные мачты и сам я стою на огромной палубе. На душе было радостно. Это была моя стихия: те же зеленые волны, те же ветры над головой и километры под ногами. По этой стихии надо было мне плыть. Быть здесь и авралам, и штормам, надо только забыть про одиночество, покосившийся домик и неприветливый лес.
На месте нашего кордона во время войны стояла финская дальнобойная батарея. Толстые накаты блиндажей, разрушенные траншеи, цинковые ящики от патронов и разбитые лафеты орудий разбросаны в лесу по сей день. Когда-то отсюда тяжелые пушки вели прицельный огонь по Ленинграду; вдалеке в ясное утро хорошо виден Финский залив, Кронштадт, а прямо. — Исаакиевский собор, золотой шпиль Петропавловской крепости.
Теперь здесь буйно разросся малинник; осенние листья запутались в его густой щетине; траншеи обвалились, дно их усыпано хвоей, а в перевернутых касках таится дождевая вода.
Пострадал и наш домик. От него остался один фундамент.
Зиму дед жил во времянке. Она стоит и сейчас — причудливое строение, поражающее своей странной архитектурой. Этот дворец состоит из разбитой кабины автомашины, листов облупленной фанеры и узкого кузова, прислоненного с задней стороны долéм.
Дед строил дом без чьей-либо помощи, и потому он получился несколько косоватым, венцы уложены спешно, дранка на крыше местами прогнила.
Дед старше меня втрое, но выглядит молодцевато, особенно при людях. В нем крепко сохранились черты бывалой солдатской выправки (в солдатах он провел три войны); летом ходит он в галифе, в сапогах, необычно легких от времени, с дырявыми головками у большого пальца, «чтоб лучше дышала нога».
Спина его стала гнуться в колесо, мертвые морщины у глаз вытянулись вдоль и поперек. На глаза и на нос, открывая плешивый затылок, надвигает он приплюснутую, как блин, кепочку и не снимает целый день. Бороду бреет, оставляя усы, незаметные, под цвет кожи лица, серые, землистые обкуренные табаком.
Живет сам, хоть есть у него в Белоострове сыновья и невестки. В работе дед не горяч, устает, но признаться в своей старости не хочет даже себе и на вежливые намеки о пенсии отмалчивается.
С моим приездом он даже на ревматизм перестал жаловаться, — ложится в постель, если заболеет основательно. Тогда лежит ничком, тихо, закутает в одеяло свое маленькое сухое тело и не мигая глядит в стену. Ворчит дед редко, но, если что-то придется ему не по душе, мир начинает существовать только в черных красках. Тут и зима окажется слишком сырой, и духовка в плите прохудившейся, и жизнь на кордоне сплошным мученьем. В такие минуты дед разражается речью про наше темное житье-бытье, про горемык, которые ничего не видят на свете, кроме осточертевшего леса, и заявляет, что все кончено, больше жить на кордоне он не будет: придет весна, и его поминай как звали.
Но приходит весна, а за ней и лето, приезжают навестить деда сыновья и невестки, шумные городские люди, в ярких платьях и легких рубашках, укладываются спать на полу на свежем сене, варят обед и стирают не первой свежести дедово белье и уезжают, а он остается. Снова ходит в обход, зимой мастерит к саням наморожни, полозья, устужья или, устроив в комнате специальный станок, вяжет березовые метлы.
Обход достался мне беспокойный. Еще в конторе лесхоза меня предупредили об этом. Суровая молодая девушка деловито рассказала мне о правах и обязанностях лесника.
Мне разрешалось иметь огород, заготовить из отбора мертво-валежного леса десять кубометров дров, пользоваться покосом в случае, если я буду держать скотину.
Обязанностей было значительно больше, но все они сводились к одному: обеспечить стопроцентную охрану зеленой зоны Ленинграда, охранять каждое дерево, за каждый пень отвечать головой.
На прощанье девушка из чисто дружеских побуждений сочла своим долгом зачитать из толстой книги довольно длинную цитату: «Для предупреждения и своевременного обнаружения пожаров, самовольных порубок и прочих лесонарушений и уголовно наказуемых действий, а также нарушений правил отпуска леса на корню лесник осматривает свой обход ежедневно, в любое время суток, не исключая праздничных и выходных дней и при любом состоянии погоды и пути».
Итак, я должен был работать в любое время суток без выходных и праздничных дней и бывать в обходе при любом состоянии погоды и пути. Я спросил девушку:
— А как быть, если произойдет землетрясение?
Она строго ответила, что в инструкции об этом ничего не сказано.
Пней в моем обходе было много; за них должна была бы пострадать не одна голова. Неожиданно для себя и, вероятно, для деда я натыкался на следы старых и новых порубок.
Дед не в состоянии был углядеть два обхода: порубщики же, насколько я понял, были знатоками своего дела. Месяц я протолкался в лесу, вспугивая лишь тетерок да лосей, черпая флотскими ботиночками болотную жижу и дорожную грязь.
Лес притих. Он казался мне славным добрым богатырем, который расположился на отдых и не чует беды. По гладким стволам сонно текли, скатывались капли дождя. Высокий ветер не беспокоил верхушек сосен, споро гнал рыхлые тучи. У моста, у ввоза в село, горели оранжево-ольховые пни. На взгорке упала ель-ветровалина и накрыла хвоей лужу.
Я тыкался в лесу, как слепой котенок, бегал из одного квартала в другой по тропам, которыми водил меня дед, прислушивался к ветру: не принесет ли он звук топора; до сумерек мерз под елью в надежде лицом к лицу повстречаться с первым лесным нарушителем.
Им оказалась остроносая слезливая старуха в длинном платье с мокрой обнизью. В стеганке, подпоясанная толстой веревкой, она гнулась под тяжестью березовых веток.
Завидев меня, бабка замедлила шаг, раздумывая, куда ей деть свою ношу, и потихоньку, бочком подалась в кусты. Густые ветки не пропустили ее, и она застряла в них, как воз в зарослях. Так и стояла она ни взад ни вперед, покорно ожидая своей участи.
— Хоронишься, бабка? — сказал я.
Она вздрогнула и, не оборачиваясь, заголосила:
— Не губи, родненький. Не по своей воле пошла. Веничков, говорят, нащипай. Ну я и подалась. Взяла и подалась. Кабы знала, ввек не пошла. Всего две березки и обрубила, не в силах я теперь стала. Ты уж не гневись, кормилец, помилуй старую дуру. А заходи ко мне, уж я тебя и чайком попотчую, и молочком, и грибки у меня засолены.
Слушая покаяния бабки, я соображал, что мне делать, — составлять на нее акт или не составлять? Порубка пустяковая, но быть жалостливым я не имел права. Любому молодому судье трудно делать зачин. Я знал, что встречусь на лесных дорогах с разными людьми; с первого взгляда они все нарушители; но подожди торопиться, — лес велик, как бы за маленьким суком не проглядеть главного. Говорят, чужая душа потемки. А как быть со своей? Ведь я тоже когда-то мальчишкой с оравой сверстников портил целые рощи берез, воображая себя «парашютистом». Теперь я лесник. Почему я не должен был верить чистосердечному признанию бабки, что она пришла с топором в первый и последний раз?
Я составил на старуху акт, а дома разорвал его на мелкие кусочки. Для неизвестных мне нарушителей случай с бабкой был досадливым укусом комара. Регулярно они вырубали три-четыре сосны в вековом бору, где через год должны были строить дома отдыха. Потешаясь над моей беспомощностью, какая-то добрая душа химическим карандашом писала на свежих пнях такие послания: «Как дела, морячок? Не скучай. Привет твоей бабушке!»
Дед говорил, что без милиции тут не обойтись.
— Я так понимаю согнуть они тебя хотят. Чтоб под рукой у них ходил, — глубокомысленно философствовал он.
Ночью я писал письма своим друзьям. С тщательностью голодной вороны выбирал я из письма крохи жалоб и нытья. Жизнь моя была великолепной. Обход был спокойный, деревья охраняли себя сами, кордон походил на королевский замок, у меня были сапоги, валенки, кастрюли, теплые портянки, теплые одеяла, дед щедро ссужал меня всем необходимым.
Боцман Кулебяка отвечал коротко: «Если трудно, сообщи, приедем, поможем».
В момент крайнего отчаяния я вспомнил о своем названом друге Беглеце и решил прибегнуть к его помощи.
В селе мне быстро показали его усадьбу. Я увидел новый пятистенный дом, двор, заваленный лесом, словно дровяной склад, длинный ряд пристроек. Дебелая молодайка встретила меня и молча провела в комнаты. Полстены занимали фотографии в самодельных рамках. Везде яркой фигурой выделялся Беглец: солдатом у военной брички, с двумя домашними гусями, поднятыми за шеи на воздух; у своего дома, у огорода, с мотоциклом. На другой стене висел плакат, изображающий прелести крымского пейзажа; мужчина с благородным лицом протягивал вперед руку и спрашивал: «Хранишь ли ты деньги в сберегательной кассе?»
Беглец лежал на кровати.
— Ты как капитан на пароходе, по форме, — сказал он. — А я думал, загордился и друзья тебе не нужны. По лесу гуляешь, природой наслаждаешься?
Тон его показался мне наигранным, глаза насмешливо ощупывали меня.
Я изложил ему свои печали.
— Кто бы это мог у нас заниматься таким делом? Народ у нас вроде сознательный, без спроса в карман не полезет. Стесняется. А может, это старуха Поликарпиха? Это правда болтают, что ты ее с метлой поймал?
— Не мог я иначе.
— Чего ж тут не понять, дело понятливое — служба. Я сам отбарабанил три года. — И он показал на фотографию с бричкой. — Ну, а если б я срубил каких-нибудь две-три паршивых сосенки, ты бы акт составил?
— Составил.
— И правильно. Жми всех без разбора. Мы тебе поможем, в доску разобьемся, а найдем. А сейчас послушай ты одну присказку. Вздумала одна лягушка среди всех зверей царицей стать. «Как же ты это сделаешь?» — спрашивает ее медведь. «Буду квакать, — говорит она, — покуда всех не разозлю». — «А я, — говорит медведь, — поднял лапу, и хлоп».
— Затейливая у тебя присказка, — сказал я, — не пойму только, куда ты клонишь.
— Поживешь с нами, поймешь. Мы люди простые.
Выпал снег, и я сам сделал себе лыжи. Они были тяжелые, но на снегу держали плотно. От жестких ремешков мерзли ноги; чтобы согреться, я брал лыжи на плечо и пробивался по целине.
Пурга чередовалась с тихими днями. Лес то тяжело вздыхал, как усталый человек, то играл, как ребенок. Березы вдоль обочин склонились над дорогой коромыслом; под их пролетами набродил заяц; сосны огрузли и отдавали вблизи морозно-свежим запахом.
Наш неказистый дом увяз в снегах; в нем было холодно и темно.
Сугробы заглядывали в окна. Дед сидел на кухне и грел руки. Я просил его рассказать что-нибудь из своей жизни. Он кашлял, беспрерывно курил сигареты и рассказывал о давних временах, о войне. Чтобы разогнать тоскливое настроение, я становился на лыжи и ходил до усталости.
Однажды к вечеру я услышал в лесу стук топора. Он раздавался со стороны бора, и я понял, что это нарушители, с которыми я жаждал встретиться еще осенью.
Их было трое. Одного я узнал сразу, — эти брови я мог разглядеть даже в кромешной тьме. Двое других были мне незнакомы. Беглец, это был он, очищал от сучьев сваленное дерево, а те, притоптав вокруг сосны снег, возили пилой по мерзлому стволу.
Они не слышали моих шагов, хоть мне казалось, что я шумлю на весь лес. Я подошел к ним.
— Здравствуйте, — громко сказал я.
Пила перестала визжать. Я увидел опешившие лица.
— Леском балуетесь?
— Да вот маленько решили размяться.
— И вроде складно получается.
— А почему бы тут и не получиться? Дело знакомое.
Сердце мое колотилось; я дрожал от волнения, но старался держаться спокойно.
— Топоры и пилы оставьте, — сказал я, — на порубку буду составлять акт.
— Вот что, — сказал мужик с рыжим заросшим подбородком, — держи пятерку, и ты ничего не знаешь.
Он достал из кармана брюк аккуратно свернутую бумажку.
— Деньги спрячь, — может, пригодятся жене передачи носить.
Беглец, стоявший в стороне и до сих пор прислушивавшийся к нашему разговору, подбежал:
— Чего с ним лясы точить? Все равно выдаст. Стукнуть его сейчас — и делу конец.
Я отступил на шаг.
— Попробуй.
— Подожди, — сказал рыжий мужик. — Человек не камень, — отойдет. Не волос с головы снимаем. Лес чей? Государственный. А ему счета нет. Бери деньги да шагай подобру-поздорову.
Я чувствовал таящуюся опасность и готовился в любую минуту дать отпор. Я пошел обмерять свежие пни. Мужики о чем-то шептались. Беглец убежденно размахивал руками. Я приблизился к ним.
— Ладно, — примирительно сказал рыжий, — пиши акт, все равно пропадать.
Я сел на пенек, вынул чистые листы бланков и стал писать число, месяц. Вдруг на меня навалились, в рот сунули мокрую рукавицу, а руки связали. Били. Потом спорили, что со мной делать.
— Проучить его надо, — говорил Беглец. — Привязать к сосне да постудить немножко. К утру одумается.
— А может, лишнее это, — сказал все время молчавший мужик.
— Ты помалкивай, твое дело десятое.
Они подтащили меня к сосне, подняли на ноги и затянули толстой веревкой.
— Не хотел быть человеком, околевай собакой, — сказал на прощанье Беглец.
Уехали. Проскрипели полозья саней, и стихло.
Холод я почувствовал не сразу, вначале мне было жарко, но потом я начал замерзать. Я пробовал ослабить веревку, шевелил плечами и, подгибая ноги, свисал вниз. Где-то недалеко от меня топтали снег лоси, устраиваясь на ночлег. Глупо кончалась моя жизнь. Сознание меркло. Я видел себя летом на берегу моря среди друзей; теплый песок приятно нежил тело, я зарывал в него руки и пропускал сквозь пальцы. Многое я бы сейчас отдал, чтобы ползти, двигаться по метру в час даже к недостижимой цели.
В середине ночи меня нашел дед. С тусклым фонарем он пробирался по моим следам. Он накинул на меня свой полушубок и, оттирая снегом ноги и руки, дрожащим голосом говорил:
— Эх, эх, сорока белохвостая! Не уберегся. Горяч больно — не подступись. Ишь как на серьез дело пошло. Потерпи-потерпи. Стерпится — слюбится. Мигом я тебе разведу эту самую процендуру.
Через два часа я был на кордоне.
Каких только неприятностей не приключится с тобой, если ты в лесу новичок, если не сможешь отличить ольхи от осины, а поганый гриб от белого гриба! Тут и насмеешься и наплачешься вволю.
Пилили мы с дедом дрова. День был ветреный. Резкие порывы ветра раскачивали верхушки сосен, гнули голые ветви берез. Лес шумел неодобрительно.
Ветер дул в мою сторону и порошил опилками. Я щурился, защищался рукой, но легкие кусочки дерева так и норовили попасть мне в глаз.
— Проклятые опилки, — сказал я. — Нет такой пилы, чтобы пилила без этой дряни.
— Где пила, там и опилки, — многозначительно сказал дед. — Чужая пила в лес — жди беды.
Это был мой первый месяц работы лесником. Мне только и казалось, что лес полон браконьеров, рубящих и пилящих деревья. Целыми днями я вышагивал по обходу, прислушиваясь: не стучит ли топор, не визжит ли пила.
Вот и теперь; хоть и вечер и непогода, я отправился в дозор. Да и слова деда меня подхлестнули: а вдруг он видел в моем квартале порубку и промолчал? Надо проверить.
Иду я по неглубокому снегу, слушаю, как шумит ветер в соснах. Глядь — что это? Под небольшой березкой лежат на снегу опилки и так явственно выделяются, белые, свежие. Я к другой березе — опять опилки, к третьей… Что за черт!
Следов человеческих не видать, пней тоже нет, а опилки набросаны под всеми березами.
Прибежал я на кордон. Растолкал деда:
— Вставай, беда. У меня опилки под каждым деревом. А пней нет.
— Не торопись, — отвечает дед спросонья. — «Опилки, опилки». Взойдет солнышко — все узнаем.
Насилу уговорил меня дед дождаться утра. Всю ночь гудел не переставая ветер и скрипела под его напором наша маленькая избушка.
Всю ночь снились мне топоры, пилы, вороватые браконьеры и сгубленные березы.
Чуть свет отправились мы в лес.
Подошли к березам. Стоят они в снегу, отливая розовым, словно утренний мороз подрумянил им щеки.
— Вот, — говорю я и показываю на опилки.
Дед наклонился, взял пальцем щепотку снега. Пальцы у деда толстые; снег сразу растаял, а на пальцах остались какие-то маленькие белые соринки.
— Действительно, — ехидно сказал дед, — откуда могли взяться эти опилки?
И поднес соринки к моим глазам.
— А ну, погляди.
Это были обыкновенные березовые семена. Сильный ветер теребил березовые шишечки и рассыпал семена на снегу. А я-то принял их за опилки.
— Где пила, там и опилки, — сказал дед, — а где упало семя, — быть лесу.
У нас в лесу такой закон: нашел оброненную вещь — верни хозяину. Хозяин всегда найдется и отблагодарит.
А тут случилась досадная история.
Как-то поздней осенью пришел дед с обхода и заявляет мне, что увидел в лесу находку, но возвращать хозяину не собирается.
— Как тебе не стыдно! — напустился я на деда. — Кто-то потерял свою вещь, ищет ее. Может, она дорога ему как память, а ты не хочешь возвращать. А если бы ты потерял свое ружье, а я нашел и не отдал?
Совестил я деда долго, и в конце концов он согласился вернуть находку хозяину.
Это было в дальнем квартале, и нам пришлось идти просекой, а потом дорогой. Снег был неглубокий, — под ним земля, бугристая, твердая. Сапоги натыкались на бугры и стучали, как о деревянный настил.
Мы вошли в ельник. На снегу лежал лосиный рог, огромный, с девятью отростками. Широкая, похожая на ладонь пластина была коричневого цвета, а отростки чуть светлее. Видно, лось потерял рог недавно: на свежем отломе кости не исчезло расплывшееся пятнышко крови.
С трудом я поднял рог с земли. Он был тяжелый.
— Как же лось без рога будет? — спросил я. — Теперь он пропадет.
— Без рога не без зубов, — ответил дед. — Рога у него каждый год новые вырастают.
Мы взяли находку и пошли домой. Стали выходить из ельника, — дед дергает меня за рукав и шепчет: «Гляди!» — и показывает рукой на кусты. Я долго приглядывался и не мог понять, что там заприметил дед. Я видел на снегу две белые березки; они стояли неподвижно и вдруг затанцевали. «Что за штука, — подумал я, — березки и вдруг танцуют!»
Я стал вглядываться зорче. Да это не березки, это ноги лося! Вот и сам лось стоит, сливаясь с темным кустарником. Теперь я вижу его низкое туловище, огромную голову, глаз, даже волосики усов.
Но что это? На голове у лося один-единственный рог, а другой точно такой же я держал в руке. Та же коричневая пластина и девять отростков, сглаженных на концах. Свою ношу я еле удерживал в руке, а лось нес ее, как пушинку. Он тихонько покачивал рогом, и голова его при этом слегка перевешивала в одну сторону.
Однорогого лося я видел впервые.
Лось подошел к толстой ели и стал тереться рогом о ствол дерева. Мне было видно, как на уровне его головы на коре появились заметные царапины. Я встречал их и раньше. Я громко сказал деду:
— Видишь, дед, лось пришел за твоей находкой. Э-ге-ге, единорог, забирай свою пропажу.
Лось встрепенулся, две березки пришли в движение и затерялись в кустарнике.
— Видишь, дед, лось пришел за пропажей, — повторил я.
— Бестолочь, — сказал дед. — Он хотел подарить тебе второй рог, да увидел, что парень ты никудышный, и унес другим людям.
У нас лето бывает летом. А к елкам оно приходит зимой.
В июльский полдень у речки разденутся под елкой счастливые мальчишки и ну барахтаться в реке. А порыжевшая елка стоит в это время у раскаленного обрыва и с завистью глядит на них.
Но вот зима — и елки веселеют. Иголки у них становятся зелеными, зелеными, зелеными.
Ночью пойдет снег, а утром встанешь — кругом бело. Елки протянули свои ладошки, и в каждой ладошке до краев снежных брызг.
Отяжелевшие молчаливые елки с замиранием ждут какого-то важного события день, другой.
В сумерках открывается утро. Заявится ветер и начнет прохаживаться по лесу. Выскочит из редкого осинника, дунет слева, дунет справа и вдруг как пыхнет на ладошки: пых! пых! — за снежным облаком не увидишь ни взъерошенных иголок, ни смоляных капель на стволе. Все потонуло в белой пурге.
Елка вздрогнет и давай взмахивать руками, поводить плечами, ежиться под холодными струйками снега.
До чего приятно купаться на морозе!
Ветер горячится, рвется из осинника все порывистее, сильнее — пых! пых! Ладошки раскачиваются из стороны в сторону. Снег глыбами плюхается на землю.
Толкнет ветер в спины озябших мальчишек. Крикнет:
— Что, завидно?
— Ничего, мы летом…
Это был веселый случай, и, если б не мое любопытство, я бы о нем ничего не узнал.
Всю зиму дед возбуждал во мне зависть. Как ни придет с обхода, обязательно вытащит из обширных карманов своей шубы одну-две тетерки и снисходительно скажет:
— А твое дело — перья выдергивать да сковородкой на плите вертеть!
Дед ходил в обход без ружья, и я удивлялся, как он мог раздобыть тетеревов. Их с ружьем не всегда добудешь.
— Как ты, дед, тетеревов ловишь? — допытывался я у него. — Не голыми же руками?
— Зачем руками! — невозмутимо отвечал дед. — Руки хорошо, а глаз еще лучше. У меня глаз такой, заворожительный. Как гляну на тетерку, так она сама ко мне в карман сигает.
Конечно, разговор о дедовом «заворожительном глазе» принять всерьез я не мог, но узнать, как без ружья он охотится на птицу, очень хотелось. Любопытство так разбирало меня, что я решил подглядеть.
Утром отправился дед в обход, а я за ним. Прячусь за кусты да за стволы деревьев, чтобы он не увидел.
Вышли на просеку. Эта просека появилась недавно, когда проводили высоковольтную линию. Поставили на ней высокие мачты, между ними повесили толстые провода. Узкая тропинка вьется прямо под проводами и уходит в глубь леса. Провода висят низко, иней сыплется с них и искрится в морозном воздухе.
«Чего бы деду под проводами ходить, — думаю я, — никогда еще раньше такого не было».
Дед по тропинке идет медленно и все по сторонам поглядывает. Заметил что-то, сошел с тропинки, подобрал на снегу какой-то темный комочек, сунул в карман — и дальше. И, снова по тропинке топ-топ, только снежок под его валенками похрустывает.
Что подбирал дед на просеке, я узнал сразу. Но под проводами, оказывается, разгуливал не только он. Я стоял тихо, и метрах в ста от меня юркнула рыжая лиса — почуяла, голубушка, добычу и пожаловала на завтрак.
Зимой тетерки табунятся. Табунком они летают над лесом низко. Деревья, ветви они различают, а провода — нет. Полет у них быстрый, стремительный. Ударятся на лету о толстую проволоку, что натянута между столбами, и падают на землю. Мне рассказывал один охотник, что на севере, где электрифицировали железную дорогу, жители местных сел подбирали убитых тетерок у полотна корзинами.
Вот и Лиса Патрикеевна почуяла любимую пищу. Но сегодня она заспалась, дед ее опередил. А завтра? А послезавтра?
Декабрь принес долгие черные ночи; они наступали внезапно, словно кто-то закрывал тяжелые ворота и приоткрывал их утром, при бледном угрюмом рассвете. Снегом завеяло дороги, наш двор; темень колола глаза; лес, небо, земля — все терялось в черноте. В такую пору, набродив пустых следов, исцарапав лицо о мерзлые ветки, чувствуешь себя затерянной снежинкой в поле.
Вначале дед уходил с рассветом, а потом все раньше и раньше.
Чтобы оправдать столь ранние прогулки, он много говорил о бдительности и обязанностях лесника. Но неизменно возвращался теперь с пустыми карманами.
Как-то в обед, похлебывая постный суп, я сказал ему будто невзначай:
— Как бы, дед, тетеревятины поесть? Тебе просто. Ты ее глазом — и в карман!
Дед подозрительно глянул на меня и, словно не расслышав, стал жаловаться на врачей, не могущих выписать ему подходящих очков.
Но мне было ясно. Глаза у Лисы Патрикеевны были зорче дедовых. И нюх острее, и ноги легче, и нрав у нее был особый. Одно слово — лиса.
День искристый. Мартовское солнце подъело снег, и оттого на чистом поле легкая рябь, как на воде от ветерка. Но рябь неподвижна, неподвижен и лес — ни звука, ни шороха, лишь искры слепят глаза и стволы сосен, обращенные на юг, сочатся водой. Тонкие карандаши осинок зеленые, точно свежевыкрашенные, не притрагивайся к ним — испачкаешься.
Лыжи скользят отлично — сами идут. Поднимаясь на косогор, я гляжу в небо. Хорошо бы так идти с легкой поклажей, с веселым сердцем, идти, не возвращаясь назад. А как спать ночью? Наверняка замерзнешь на холоде. Для того люди и строят дома, чтобы уберечь себя от непогоды.
У меня тоже есть дом — лесной кордон. По вечерам в нем трещат дрова в печке, шипят кастрюли, буря стучится в стены, в окна, но дом стоит крепко. В нем тепло и уютно.
По-иному устроились на ночлег лоси. На прогалине в чистом снегу глубокие лунки. Солнце заглядывает в них, освещая продолговатые катышки, рыжие ворсинки шерсти, застывшие капли крови.
Это лосиный дом. Вечером лось пришел сюда. За долгий день он устал от ходьбы по глыбам. Он поглодал кору на осине, послушал лесные шорохи и улегся на мягкий снег.
Ночь спокойна. В небе светят зеленые звезды. Но если налетит пурга, лосю она не страшна. Нет-нет, да и поднимет лось голову, прислушивается к ветру: не крадется ли враг — и снова засыпает.
Проснется на рассвете. «Хороша постель», но такая постель была вчера и позавчера. Лось поднимается — пора и завтракать. Он ломает тонкую ветку осины в знак того, что он здесь был и ему понравилось, и уходит.
Хороша ночь, хорош дом, но сюда он больше не вернется — в любом месте зима приготовила ему свежую постель.
Наш домик стоит на сорок седьмом километре к северу от Ленинграда. Это на 60-м градусе северной широты, но весна у нас бывает почти круглый год.
Весну нам приносит не май, а ветер.
Пока зеленая красавица добирается до белых сугробов, до замерзших речек и скованных луж, пока она выжидает своего часа, ветер тут как тут — явился и сделал свое дело.
Он приходит из далеких южных стран. Я выбегаю на улицу. Мягкий, теплый, движется он с Финского залива, принося с собой запах морских водорослей, полуденного зноя. Я слышу незнакомый говор, портовую суету, вижу черные глаза, черные волосы, черную кожу, улыбки.
Он шумел в джунглях, терся о песчаные отмели Золотого Берега, пересекал экватор.
Он пришел к нам и за два дня расправился с зимой.
По дорогам потекли ручьи, влажный снег осел и засочился водой. На дворе запестрели лужи, а шоссе вновь зачернело мокрым асфальтом. Деревья сбросили с веток снег, радуясь приходу весны.
Я тоже рад приходу доброго друга.
У него неторопливая морская походка. Когда он прохаживается вокруг нашего дома, тонкие стены поскрипывают, а в щели пробираются холодные струйки. Во рту он держит трубку, и потому на улице то ли дым, то ли туман.
Я вижу, как он спускается по трапу, идет по ленинградскому порту, по Невскому. Он подходит к окошечку справочного бюро и спрашивает:
— Девушка, скажите, пожалуйста, как мне проехать к моему другу леснику? Он служил у нас на флоте.
Девушка поднимает удивленные глаза и говорит:
— Простите, но мы не знаем такого лесника.
— Как не знаете? — говорит мой друг. — Он очень известный лесник. Я побывал во всех странах мира, и о его лесах знают все люди: англичане и китайцы, французы и португальцы. Ну-ка, поглядите-ка лучше в свою книжицу.
Его ведет ко мне ветер Гольфстрима и наша крепкая дружба. Это мой друг боцман Кулебяка или Клим; они спешат ко мне, только из города не так легко сюда добраться.
Он будет хлопать меня по плечу, Осторожно заглядывать в глаза: не сдал ли я, не струсил, не собираюсь ли плакаться.
И убедившись, что ничего этого нет, что я такой же, как и прежде, станет рассказывать мне истории о людях, о городах, о странах.
Мы разожжем старую печь и, вдыхая смоляной запах дров, будем сидеть до утра.
Один раз в году мы с дедом становимся художниками. Топоры и пилы — наш обычный инвентарь, послушный нам и привычный, — мы откладываем в дальний угол и беремся за кисти.
В темной сырой боковушке, где хранятся продукты, старые ведра, черенки от лопат, поржавевшая рама велосипеда, нашлось место и для красок. Они лежат на самой верхней полке вместе с гвоздями и плотницким инструментом. Ярко-оранжевая охра, смолянисто-черная сурьма, красный кармин, застоявшись в банках, никак не дождутся часа, чтобы выплеснуться наружу.
Нашей мастерской становится дедова комната. Окна у нее повернуты на юг; она светлая, солнечная и веселая, как летний день.
Превратить комнату в мастерскую недолго. Мебель в ней самая необходимая: кровать, стол, скамейка. На столе — кастрюлька с вареной картошкой в «мундире» — любимая еда деда, — наждачный брусок, тетрадь с записями лесных работ. В углу у двери стоит ружье.
Дед надевает женскую кофту с огромной черной пуговицей на средней петельке; свой естественный цвет кофта давно потеряла, но за многие годы она впитала в себя такое богатство красок, что напоминает палитру. Я надеваю приготовленную на этот случай латаную тельняшку, и мы погружаемся в дело.
Удивительные люди художники — искатели на земле прекрасного! Расходятся они по дорогам, плывут на плотах, трясутся в машинах, вооружаясь кистями и красками. Одни рисуют закаты, рассветы, тихие русские речки, оттепель на проселочной дороге. Другие предпочитают заводской цех или колхозный ток; из-под их кисти выходит иная красота. Красота человеческого лица и тела — на мой взгляд — самое дорогое на свете.
Мы с дедом не великие художники. Таланта к этому делу у нас нет. Заниматься рисованием с детства ни ему, ни мне не довелось. Правда, в семнадцатом году, когда дед работал на станции Витебск кочегаром, он нарисовал плакат, призывающий свергнуть царский режим. Но критики — местный пристав и судебные исполнители — посадили его за это в тюрьму.
Мы не преувеличиваем своих достоинств и можем сказать каждому: да, мы — ремесленники, но хранить в себе тайное пристрастие к живописи не хотим — пусть его видят люди.
Нас заставляет браться за кисть лес.
Лес начинается прямо от завалинки нашего дома совсем юной сосной. Эта сосна стоит у нашего крыльца больше пятидесяти лет. Сейчас трудно сказать, что привело ее сюда. Во всяком случае, место для себя она нашла отличное. Когда с Финского залива приходит ветер, она долго шумит и мирно покачивает ветками.
Метрах в двадцати, сразу за изгородью, растут сосны вековые. Вначале они стоят редко, на светлой поляне, где в июльский полдень разгуливают жаркие сквозняки.
Чуть поодаль заросли малины, а еще дальше у сырого оврага, ива-бредуница, черемуха, колючие непролазные кусты можжевельника.
Здесь рядом с лосиной тропой и моя. По ней я хожу в обход.
Обход у меня невелик, но каждый день мне надо пройти не меньше двадцати километров. И не просто шататься праздным гулякой, засунув руки в карманы, а слушать чутким ухом и смотреть добрым глазом.
За ремнем на одном боку у меня топор, на другом (если мне приходится работать целый день) болтается закопченный чайник.
До обеда играешь топором, острым и звонким, чистишь заросшую быстрым молодняком просеку.
Просвеченные солнцем зеленые листья прикасаются к твоим рукам, к лицу, и это прикосновение как ласка. А потом пьешь чай; он отдает дымом и болотной прелью.
Если человек каждый день проходит по лесу двадцать километров, он кое-что видит.
Он сможет различить запах весенней поросли и осеннего листопада. Он может по ветру, залетевшему в форточку, узнать, что в лесу появился первый подснежник. Приходите к моему деду, и он вас отведет на то место, где глянул в мир именно тот подснежник, который опередил всех своих собратьев.
В лесу познаешь смысл красок. Если скажут: выбирай, какому цвету отдать предпочтение? Да только зеленому! Цвету обыкновенной травинки, растущей на любом уголке планеты. Зелень пронизывает существо земли. Зелень говорит. Она дышит, цветет и умирает.
Из леса она переходит на наш луг. Он невелик, длиной с километр. Узкая пыльная дорога, пересекая его, бежит вниз, под уклон. Если идешь домой по этой дороге, луг кажется выпуклым, а нашего дома не видать, словно он где-то на краю земли. Своей лысой гривкой луг упирается в небо.
На лугу синие колокольчики, белые с желтым теменем ромашки, одуванчики с пушистыми хохолками, сладковатые на вкус цветы клевера; возле дома лиловатый иван-чай встал стеной — как войско выросло из-под земли.
В полдень, в сенокос, когда мокрая от пота рубашка прилипает к телу, когда вжикает отточенная коса у тебя и у деда, идущего рядом, сочные зеленые запахи ударяют в лицо. Хочется идти по теплой земле, косить траву, глядеть в небо, слушая плач чибисов, и идти, и идти, и радоваться жизни.
Мала ли она, твоя доля, или огромна, как мир?
День, когда мы с дедом превращаемся в художников, приходит ранней весной. Снег в лесу занастил, а на солнечных прогалинах открываются тропинки. Скоро по ним пойдут ленинградцы: ягодники, грибники, охотники.
В нашем лесу им видеть черные с мучнистым налетом ягоды черники, царственные шляпки белого гриба, похожие на загорелые спины мальчишек, гроздья брусники, подрумяненной с одного бока в жаркой духовке леса, папоротник, отблескивающий на встречном солнце, темно-зеленые, мглистые иглы елок, цветы вереска, рябины.
Шоссе уже чисто. На нем устраивают гонки велосипедисты из спортивных обществ города. Выйдешь на дорогу — ослепят тебя яркие рамы гоночных машин.
Мы вносим в свою мастерскую листы фанеры, что заменяют нам холсты, и распиливаем их по нужному размеру.
Дед красит листы какой-нибудь краской, обычно желтой, а я, после того как фанера обсохнет, пишу на ней слова; мы их пишем по инструкции, привезенной из конторы. Если они не исчерпывают полностью наших мыслей и чувств, мы добавляем к ним что-нибудь свое.
«Лес — богатство Родины. Береги лес от пожара. Не бросай горящих окурков в лесу (и спичек)», — это добавляет дед. «Не ломайте деревья. (Будьте в лесу как дома)», — это добавляю я.
Мы пишем до позднего вечера и, как ни долог день, заканчиваем свою работу при керосиновой лампе.
Как и у всех художников, у нас есть выставка.
На следующий день мы связываем картины веревками, перекидываем их через плечо и отправляемся в лес.
Мы снимаем со столбов старые, выцветшие картины и прибиваем новые. Рассматриваем издали.
Деду нравится наша работа.
— Ну как, ладно? — спрашивает он и сам отвечает: — В самую точку угодили. Красуется тебе, как в кино.
У приезжих охотников, видимо, другая точка зрения. Свое мнение по поводу нашей живописи они выражают очень бурно, расстреливая картины заячьей дробью в упор.
Кто слышал, как упала в лесу первая капля весны? Кто видел, как открылся первый зеленый глазок? Кто первый вдохнул воздух марта? Кто ждал весны и кто ее не ждал, проплелся мимо, не различая, где снег, где трава?
Кто ждал весну, к тому она приходит раньше всех.
С крыши падают капли. На завалинке они выбили лунки. Всю ночь в комнате я подставлял под капли ведра и тазы. Крыша у дома старая, дранка местами прогнила, и я не найду лист железа — ее починить.
Всю ночь я прислушиваюсь к нетерпеливому бульканью воды в ведре. Когда воды набирается с краями, я беру ведро и выхожу на крыльцо.
«Надо обязательно отремонтировать крышу, — думаю я, — иначе на меня найдет бессонница».
День мокрый. Все кругом сыро. В прошлогодних колеях полно воды со льдом. Белобокая сорока ходит по завалинке и хватает на лету капли с крыши. Раскроет рот: глоп! — глотнет каплю, глоп — глотнет другую.
Кажется ли ей, что это жуки, которые летят сверху в рот? А может, птичий врач прописал ей глотать успокоительные капли, чтобы не разорвалось сорочье сердце от ожидания весны?
Когда дед приносит в свою комнату груду дощечек, вынимает из сосновой корзинки молоток, рубанок, стамеску, я знаю, — скоро прилетят скворцы.
Из года в год, за неделю до того как прилететь птицам, дед возится над скворечником.
Слышно, как по сухому распластанному дереву ходит рубанок: шарк, шарк, как попискивает пила — вечная жалобница. Дед старательно чертит угольком, намечая стенки будущего дома, долбит круглое окошко-леток и завершает работу торжественными ударами молотка.
Домик готов. Дед — в стружках, курит сигарету, держит скворечник в руке и сквозь дым, окутавший комнату, разглядывает свое изделие. Он пробует, не шероховаты ли доски, крепко ли держится крыша, и убеждается, что все плотно, все хорошо, в домике хоть сам живи, так сухо и светло, и так кругло окошко, что кажется, солнце само туда вкатится.
У него есть любимые скворцы — мудрые старики. По утрам они орут спокойно, не надрываясь, как их желторотые сородичи.
Они важно ходят возле дома, щеголяя пестрыми жилетами.
Это настоящие мудрецы; они знают жизнь, и мне кажется, что каждое утро они поют песни благодарности великодушному деду.
Целыми днями скворцы возле нас: мы пашем, сидим на завалинке — они рядом чистят крылья. С ними чувствуется какая-то уверенность, прочность всех вещей на земле.
Осенью скворцы улетают на юг, и дед ждет их обратно с особым нетерпением. Прилетят или не прилетят? Я-то отлично знаю, что прилетят: куда им деться!
Дед выходит из дома, прислоняет руку к глазам и глядит на медленно чернеющее поле, на Финский залив во льдах, — выбирает дерево, куда повесить новый скворечник.
За долгие годы дед точно определил, сколько прибывает к нему жильцов. Пять-шесть старых пар и одна новая. И для этих новичков он строит дом.
Я больше люблю ласточек, за их стремительный полет, это черное с отливом крыло и чудящийся свист рассекаемого воздуха, и резкий крик. Какая-то гордость есть в этой птице.
Весна задержалась. Она пришла только в апреле. Нехотя побежали ручьи, заиграли овражки, кругом закапало, заяснело. В городе я уже видел скворцов, но к нам они не летели.
Дед давно сколотил скворечник и повесил его на большой березе рядом с другими.
Он поглядывал на скворечни, и я поглядывал на скворечни, но скворцов не было. Появились желторотенькие синички и куда-то исчезли — несерьезная птица.
Мне было досадно на скворцов.
Чем мы хуже города? Стараешься для них, готовишься к встрече, а они не летят. Видно, жидка птичья память, забыли наше гостеприимство.
Отсутствие скворцов дед переживал как горькую обиду. Ночью он выходил на улицу. Даже здесь, в доме, слышалось, как курлыкали в темноте пролетающие гуси: «На север, на север, домой».
С обхода дед торопился на кордон. Он задыхался от быстрой ходьбы; простуженное старое горло издавало глухие тревожные звуки, дед долго откашливался и курил.
Скворцов не было.
Но скворцы прилетели. И не пять-шесть, как предполагал дед, а целая стая. Они заполнили всю опушку, и лес стал живой.
Дед стоял без шапки и говорил:
— Мои скворцы. Это все мои скворцы.
Мы стали спешно сколачивать домики. Несколько дней стучал в комнате деда молоток, шумел рубанок и пол был завален стружками. Только сделать домики для всех птиц деду не пришлось.
Скворцов налетело такое множество, что для изготовления скворечен нам бы пришлось открыть мастерскую и трудиться в ней дни и ночи.
Мы бросили эту затею, и скворцы, я думаю, были не в обиде. Во всяком случае, они чувствовали себя великолепно и устраивали гнезда в дуплах деревьев сами. Они пели на восходе солнца песни, возились в огороде, словно ничего особенного не случилось и незачем было беспокоиться.
Может, и прав был дед, говоря, что это все его скворцы вдруг собрались вместе и прилетели, а может, это были другие? И почему им было не поселиться у нас? Ведь другого такого места на свете не найти!
Снег таял незаметно. Вначале были пятна в белом море, но прогалины расширились и обнажили вспаханные поля, красные гранитные валуны, огородные грядки.
Полем можно идти без лыж. Снег держится в низинах, где зима навертела сугробы. Теперь они потеряли свою былую пышность, лежат плоско, оторванные друг от друга, будто белые облака, легкие, подвижные, не соберутся никак улететь.
Но вчера улетело одно облако, а сегодня другое. Они не торопятся. Им нравится лежать на земле, слушать птиц и греться на солнце.
Косогором по полю прошел колхозный трактор с тележкой.
На просушенной земле, желтой от разбросанной соломы и прошлогодних колосьев ржи, остановился. Девушки стали выгружать из тележки белый порошок удобрений.
Люди начали свой обычный труд — растить урожай.
День жаркий. Открытое небо зовет облака к себе. Сегодня они, наверное, снимутся и улетят все. Будут они вольно бороздить воздушный океан, собирать воду в каплях, обрушиваться на землю грозными дождями, летними дождями, мокрыми дождями, проливными дождями.
К нам на кордон попросился жить дачник, маленький, лысый и учтивый старик. В кухне дед устроил ему постель, принес сена, поднял из погреба ведро картошки. Дачник был болен; он приехал в лес потому, что врачи предписали ему отдых, тишину и свежий воздух.
Время было осеннее. По утрам в окно виднелся иней. Он покрывал на поле еще зеленую траву, серебрил дорогу.
Постепенно промерзала земля и в полдень уже не оттаивала на небольшом солнце; тучи собирались над лесом. Опали листья.
Целыми днями дачник неподвижно сидел у окна в пальто и шапке или начинал говорить о бензине, тормозах, сцеплениях и дорогах.
Сорок пять лет проработал он шофером и теперь ушел на пенсию. За свою долгую жизнь он исколесил тысячи дорог. Он возил новгородского губернатора, красного питерского комиссара Киселева, академика Павлова, адмирала Петровского и многих других, очень многих людей.
Теперь он был болен, и, как говорил сам, его качало из стороны в сторону, точно он был пьян.
У него была палочка, легкая, лакированная, с именным вензелем на набалдашнике.
Мы с дедом в ту пору клеймили для рубки деревья; возвращались домой поздно, громко стучали о порог сапогами, клали на полку топоры и увесистое клеймо, похожее на кузнечный молот, и начинали варить ужин. С нами в дом приходил запах леса, от рабочей одежды пахло свежей сыростью. В сумке от противогаза мы приносили подмороженные грибы подбрусенки, клюкву, что подбирали по пути. За день мы здорово уставали, — вечером в глазах неотступно мелькали цифры, клейма на свежих затесах старых деревьев, острие топора, ветки, пни. Мы с дедом торопились закончить работу дотемна и гадали: скоро ли зима?
С приездом человека, смыслящего в механизмах, у деда появилась срочная забота. Он извлек из-под кровати испорченную дрель и показал шоферу. Тот объяснил, что для починки инструмента нужны новые шестерни.
Разговор о дрели сблизил двух дедов. Но знакомство они начали издалека, с загадок. Деду была предложена наилегчайшая загадка о топоре: в лес идет — домой смотрит, домой идет — в лес смотрит. Дед, чуть выждав время для накала, отгадал ее и предложил свою.
На мой взгляд, это был целый исторический и философский трактат про Петра Первого. Раз поехал Петр Первый выбрать место для города Питера. Застала его ночь. Спит он — ни на суше ни на воде, утром встает, умывается — ни сухим ни мокрым; утирается — ни тканым ни пряным. Едет дальше. Попадается ему зло. Он взял зло и в зло бросил. Попадается добро. Он взял добро и из добра добром выгнал.
На это старый шофер ответил, что загадку он слышал мальчишкой в деревне. Спал Петр Первый в лодке. Умывался пеной.
Утирался гривой коня. Увидел змею, в муравейник бросил. Увидел быка в жите и кнутом его из жита выгнал.
Покончив с загадками, деды обратились к воспоминаниям. Шофер начал рассказывать свою длинную повесть. Воспоминания нестройно чередовались. Чаще всего говорилось о молодости и солдатской службе; причем были в цене только самые яркие эпизоды, способные произвести впечатление на мужское общество. Тут был случай с самовольной отлучкой на свидание, арест, гауптвахта, стояние на часах в полной боевой амуниции, которая весила ровно 72 фунта. Не был забыт и побег к родным в деревню, и солдатские волнения в феврале 1917 года, и забавный случай, приведший неловкого солдата в госпиталь, когда на похоронах генерала он споткнулся и разбил коленку. Война крепко сидела в их сердцах. Говорили про первую атаку, про цветы с названием «козлы», от которых не залечиваются раны, про цены на хлеб и махорку.
Но многое, интересное для меня, умалчивалось. Для меня было интересно узнать о питерском комиссаре Киселеве, первых днях революции, о первых шоферах того времени, выгоняющих по 30 километров в час — рекордную по тому времени скорость на допотопных «губмобилях», «бьюиках», «амо». Мне хотелось спросить старого шофера, откуда у него такая дорогая палочка. Может, с ней связана какая-нибудь история?
Разговоры и воспоминания мало оживили нашего гостя. Он скучнел на глазах. С утра он надевал пальто, шапку, словно собирался куда-то идти, и оставался в доме. Мы решили, что он не выберется на улицу, но однажды он взял палочку, сумку и отправился в лес.
Вернулся он поздно Вечером, когда мы собирались его искать. Он рассказал о том, что видел в лесу дятла и большого лося. С собой принес березовые ветки, связал из них метлу-голичок и долго подметал на кухне пол.
Он сказал, что его перестало качать из стороны в сторону, а палочку он оставил в болоте: она мешала ему ходить.
На следующее утро отставной шофер отправился на поиски палочки, но не нашел ее. Он излазил все болотце — палочка исчезла. Он ходил за палочкой каждый день и возвращался с пустыми руками. Походка его стала увереннее, он уже не стоял у окна, а ходил по лесу. К испорченной дрели он не притронулся.
Как-то раз я пошел с ним на поиски вместе.
Вышли на шоссе. По нему проносились машины. Мокрое тело дороги стелилось перед машинами, соединяя два горизонта — северный и южный.
В лесу было тихо. Пришли на болотце.
Зачавкала под ногами вода; мох обнимал наши ноги по колено, мягко пружинил. Через каждые десять метров старик останавливался и говорил:
— Вот тут я ее приторкнул. Под этой березкой. Я клюкву собирал, а ее взял и приторкнул.
Но палочки нигде не было. Старость брала свое. Шофер плохо ориентировался в лесу, а в дорогах когда-то разбирался отлично.
Дед ждал меня на делянке. Я не мог надолго отлучаться. Мы ходили часа три; я оставил старика одного.
Скоро он уехал в город. Лесной воздух и тишина вылечили его.
…Весной в двадцать втором квартале, что неподалеку от шоссе, я рубил просеку. Были чудные дни. Старые травы умерли навсегда. Зато отчаянно зеленели новые. Зеленели деревья, зеленели озимые, даже небо от обилия зелени казалось зеленого цвета.
Я работал в одной майке, с душевным подъемом, который всегда приходит весной. Во время отдыха я ложился на траву, глядел в небо и слушал птиц.
Тут возле березки я увидел сумку из прорезиненной материи и лакированную палочку с именным вензелем. Так вот где он оставил ее! Я подошел поближе. Палочка была испачкана белыми пятнами. Сквозь них я разглядел надпись: «Защитнику революции боевому комиссару товарищу Киселеву от красных сталеваров города Петрограда». В сумке в одном углу лежали две металлические шестеренки, а рядом какая-то птица свила себе гнездо. На дне лежало три рябеньких яйца.
Я оставил сумку старика на месте, а палочку взял: может, при случае мне удастся вернуть ее хозяину.
В лесу до вечера стучал и стучал мой топор, и лезвие его было мокро от весеннего сока деревьев.
Татьяна Алексеевна — сельская учительница. Она живет на горушке у самой реки. Окна ее дома глядят в мой обход. От крыльца спускается вниз тропинка и обрывается у воды. Брод здесь глубокий — редко кто пользуется этой тропинкой.
Если она увидит из окна дымок, то знает — это работаю я. Она бежит вниз по тропинке, неустрашимо переходит речку и заявляется ко мне мокрая.
— Как вам не стыдно, — говорит Татьяна Алексеевна вместо приветствия, — сидите в своем лесу, как медведь. Никогда не узнаешь, что с вами.
Я стараюсь оправдаться, как могу, говорю, что мало времени и много работы, а она сушится у костра или лежит на солнце и смотрит в небо.
Это не мешает мне работать.
Она интересуется моими лесными делами, а я школьными. Своих учеников она называет «мои дети». Ей двадцать лет. Я хорошо знаю ее «детей». Они частенько совершают набеги на мои кварталы и не хуже меня знают в лесу каждый пень.
Как кроты, они возятся в старых траншеях, лазят по деревьям, и я не спускаю с них своего ока.
Вчера она была опять. Выжимала платье, грелась у костра.
— Какой вы недогадливый, — сказала она, — все вам надо подсказывать. Почему вам не прийти в школу и не рассказать ребятам о лесе? Надо растить себе смену. Я предупредила своих детишек, что вы придете завтра. Не вздумайте отказываться — уже поздно.
Просеку чистить я умел, тушить пожар я тоже умел, сажать дички, мыть посуду, пол, готовить обед, гладить, пахать, клеить обои, печь блины — все это я умел. Но быть учителем я не умел. Я не знал, как и что рассказывать детям. Легко сказать «растить себе смену», если эта «смена», несмотря на всяческие запреты, обдирает черемуху до последней ветки. Я знал, что с ребятами надо говорить просто и по возможности подкреплять свою речь наглядными примерами. Это мне еще раньше сказала Татьяна Алексеевна.
У нас на кухне в бочонке стоял древний фикус. На нем осталось три листка. Он достался нам от третьего поколения лесников. Я подумал, что его будет достаточно для наглядного примера.
Я засунул за пояс топор, положил в карман замок, взвалил на плечо бочонок с фикусом и зашагал в школу.
Где-то далеко пели петухи. Легкий ветер приносил запах утреннего дыма, слабо растворенного в лесном воздухе.
Холодная роса смачивала мои сапоги и оставляла на них желтые и белые лепестки цветов. Ветки деревьев цеплялись за фикус и сыпали мне на голову и за ворот холодные капли. Пели птицы. Это всегда удивительно: встать с постели и сразу после сна услышать в лесу неизменное, неистощимое, прославляющее жизнь пение птиц.
В селе меня останавливали и спрашивали: не продавать ли я несу фикус.
Я отмалчивался.
Я пришел в школу во время перемены. Пот катился с меня градом. Ребята обступили меня. Они силились поднять бочонок с фикусом и внести в класс.
Зазвенел звонок. Татьяна Алексеевна привела меня в класс и сказала:
— Сегодня к нам в гости пришел лесник. Он охраняет лес за рекой. Он расскажет вам о лесе.
Передо мной за партами сидели десятка два малышей. Они разглядывали меня с любопытством. Я быстро представил себе: пройдут годы, и тот молодняк, что я растил за рекой, будет для них лесом.
Свой рассказ я начал с фикуса. Вначале я глубоко влез в историю фикуса, ведь он мне достался от старых лесников. Я показал ребятам, каков он был маленький и каким вырос. Потом коснулся строения листьев и корней. Рассказал, как надо за ним ухаживать, мыть, менять в бочонке землю.
Я расписал фикус как мог. Из умирающего старика он превратился в красавца великана.
Потом я взял замок. Наглядно он должен был представлять стражу. Это был старый замок, ключ от него давно потерял дед. Мы вешали его на дверь для видимости. Я сказал, что это хоть и плохой замок, но лучше, чем никакой. А вот лес не имеет замков. И рук у него нет.
Я спросил ребят:
— Что бы делали деревья, если бы у них были руки?
Кто-то пискливо ответил:
— Они бы здоровались.
А другой голос добавил:
— Они бы играли в снежки.
— Нет, — сказал я, — они бы защищали себя от врагов. Но у них нет рук, и поэтому….
С этими словами я поднял топор и срубил фикус, как поется в песенке, «под самый корешок». Фикус упал на пол, зашелестев старыми листьями.
Не стану описывать дальнейших событий. Будет сказано очень мягко, если я скажу, что меня деликатно выпроводили из школы, и Татьяна Алексеевна обвиняла меня в бессердечии и незнании человеческой души.
Я шагал обратно на свой кордон, с бочонком и срезанным фикусом в руках.
Представляю, как смеялись надо мной люди, видевшие меня в этот день дважды!
День накалился. Опять пот катил с меня градом.
Прямо у дороги в траве запуталась красная бабочка, ягоды земляники обсохли и чуть побелели.
Над головой, в старой сосне, занявшей половину неба, самоотверженно стучал дятел и сорил щепками.
Я чувствовал, что до ребят не дошли мои слова.
Голова моя была полна дум. Мне хотелось сказать ребятам и всем тем, кто хотел бы меня послушать:
— Мои друзья! Лес — веселый товарищ человека. Он гостеприимно встречает каждого. Шелестом своих листьев он говорит: «Заходите в мои гущи, отдыхайте в тени, собирайте грибы и ягоды, любуйтесь моей красотой».
Лес не запирает свои двери на замок, не огораживается заборами со строгими табличками. Каждому лесу хотелось бы вывесить одну огромную надпись:
ВХОД СТРОГО РАЗРЕШЕН!
У него есть время молодости и время зрелости. Приходит пора, и его надо рубить, чтобы дать место новому поколению. Растите лес. Будьте его верными руками.
Эта была убедительная речь, вдохновенная, хотя и запоздалая.
Я убежден, что все вислоухие, будь то из породы самых что ни на есть простейших дворняжек или благородных сенбернаров, имеют прямое отношение к астрономии.
Особенно те, что лают по ночам без сна и отдыха.
Вероятно, многие не согласятся со мной. Это их дело. Каждый имеет право задуматься и определить, отчего брешут собаки.
Если эти люди думают по-иному, — значит, нет у них такого неба, какое есть у нас, нет таких собак, какие есть у нас, а главное, нет поблизости такого друга, какой есть у меня.
Мой друг Кузьма Иванович Сойкин работает в колхозе «Победа» трактористом. Ему семнадцать лет. В прошлом году он окончил школу механизаторов и впервые сел за руль огородного трактора «Беларусь».
Мы познакомились с ним при обстоятельствах, мало располагающих к дружбе.
Это случилось весной. Почки еще не распустились. В весеннем, чистом, легком воздухе, шедшем будто бы с высоты небес, четко выделялись покрасневшие ветки берез и гладкие стволы осин. Кое-где позеленела прошлогодняя трава, та, что не умирает зимой. Лесная дорога была полна шума и блеска талых ручьев; на гривках, обращенных к югу, она подсыхала и начинала пылиться слабо, едва заметно. А в низинах копились лужи. В густом сосновом чапыжнике изнемогал последний снег. Земля была влажной и липла к лопате.
Неподалеку от колхозного поля, на старом пожарище, вдвоем с дедом мы высаживали дички — редкие уцелевшие сосны не смогли обзавестись молодым семейством.
Мы выкапывали в густом молодняке через дорогу двухлетние сосенки и переносили их на участок. Я вооружился широким, острым мечом и вонзал его в землю. Земля мягко поддавалась и расходилась в стороны, образуя щелку. Туда осторожно погружался корень дичка. Мы сажали дички до тех пор, пока не двинулась в рост верхняя почка сосны — это был сигнал прекращать работу.
У меня ныли руки и спина от тяжелого меча, но было чему радоваться: голый пустырь с черными головешками и сухими кустами можжевельника ожил.
По нему весело забегали зеленые колючие ежики.
Я прибил у дороги аншлаг: «Осторожно — лесные посадки» — и мы с дедом отправились домой.
Но дичкам моим не суждено было расти в сохранности. Кто-то, желая сократить путь к полю, стал по ним ездить и придавил. Они стали чахнуть. Я прибил еще один аншлаг, побольше, — и это не помогло. Старых колхозных трактористов я знал, у них не повернулась бы рука пустить трактор по саженцам.
Ночь я просидел в лесу у костра. Где-то на далеких токовищах токовали последние тетерева. К утру я задремал. Меня разбудил звук трактора. Он и на этот раз шел через дички, а за собой тащил целую связку борон.
Я забежал вперед, остановился перед самым радиатором. Поднял в воздух кулак.
— Глуши мотор, подлец, — сказал я.
Тупоголовый юнец, в ватнике, в зимней шапке, нахлобученной на глаза и уши, нехотя слез с трактора и, сплюнув перед собой для пущей важности, пробасил:
— Чего дорогу заслоняешь?
У меня так и чесались руки шлепнуть этого негодяя по башке раз-другой, ибо я сразу понял, что слова мои пропадут в его голове, как семена в море.
— Аншлаги читал?
— Читал.
— А почему ездишь?
— Может, мне прямиком удобней.
Я заставил его вытаскивать с участка бороны, а за погубленные дички составил акт.
В свободное время я зашел к председателю.
— Что ж это, Григорий Матвеевич, — сказал я ему, — твой огородник совсем распоясался. Ездит по молодняку, совести нет.
— Эх, — вздохнул председатель, — не совести у него нет, а находчивости. Тюфяк соломенный. Интерес у него к жизни, как у насекомого: поесть да поспать. Кино ему не интересно, планы колхозные слушать не интересно, книжки читать не интересно. Разве что плеваться мастер.
Никак не могу отучить от этой дурацкой привычки.
На собрании молчит, лишь плевки в пол всаживает.
Я его теперь после собрания пол подметать заставляю.
Лето удалось жаркое. Целыми днями на небе висело солнце. Зазеленели и запылились поля с картофелем и капустой. На Сестре-реке старухи в ослепительно-белых платках стирали белье и уносили его в тазах по тропинке в гору.
Лесная дорога высохла и только в одном месте размывалась чистым родничком.
Днем в лесу было душно и кружил голову пахучий можжевельник. Зато вечером приходила свежесть, солнце закатывалось почти на севере, долго не смеркалось, небо темнело постепенно с востока.
В далекой глубине остывшего неба загоралась первая звезда. Ее можно было потерять в этом зеленоватом, похожем на бутылочное стекло небе.
Но вслед за ней загоралась еще одна, свет их усиливался, мерцал, и от этого ночь казалась живой.
Теперь я видел часто огородный трактор Кузьмы Ивановича. Безмятежно он ковырялся в картофельной ботве, рыхлил землю на капустных грядках или возил в тележке на бревенчатую эстакаду торф.
Когда рабочий день кончался, колхозники шли в село прямиком через кладки, а Кузьма Иванович ехал на мост в объезд.
Завидев мой костер, он глушил трактор и шел ко мне. Валился на землю, усыпанную опавшей хвоей и сосновыми шишками, пил чай и спрашивал:
— Охраняешь?
— Охраняю.
— Ну и работа у тебя. В жизни бы не пошел в лесники. День на ногах, ночь на ногах. Ты здесь сидишь, а у тебя в другом месте лес рубят.
— У тебя работа тоже хлопотливая, — говорил я.
— Я к ней веревками не привязан. Век за баранкой сидеть не буду. Год отгорюю и найду работенку непыльную. Может, у тебя какая есть на примете?
Потрескивал костер. К нам долетали звуки вечернего села. Они были оживленнее, чем днем, когда все разъезжались по полям и в домах оставались лишь старые да малые.
Закат медленно гас, гас и костерок, он не давал уже света, не отбрасывал блики на стволы и тяжелые, задремавшие ветки. На небе горели звезды. Вечер был мягок и таинствен. Вечер говорил: сколько интересных вещей на земле, только гляди во все глаза, только вслушивайся в каждое слово, и перед тобой откроются великие тайны.
Кузьма Иванович зевал, переворачивался с боку на бок: твердые шишки впивались в тело — и молчал. Ему нечего было рассказывать. На нем была все та же зимняя шапка, потный ватник, заскорузлые сапоги. Он допивал чай и уходил в темноту. «Так и сгниет этот пень, — думал я, — ничего не дав людям, бесполезно проживет жизнь».
Летом, в начале июля, когда схлынули белые ночи и земля успокоилась от удивления перед вечной зарей, ночное небо стало густым, синим. Теплый пар, нагретый днем от придорожной травы, молочных колосьев ржи, березовых, ольховых, ивовых веток и листьев, поднимался вверх, и на нем дрожали крупные звезды.
От зари до зари я работал в лесу и приходил домой, когда все спало, лишь вдалеке тарахтел огородник Кузьмы Ивановича. Усталый, я валился на кровать, но и в последние минуты, перед тем как уснуть, я видел в окне темно-синее небо.
Как-то в середине ночи я был разбужен лаем своих собак. Кто-то торопливо стучал жесткими каблуками о звучные доски крыльца, затем прошел в сени, в кухню и, цепляясь за табуретку, — в мою комнату.
— Вставай, вставай, все спишь!
Это был Кузьма Иванович. Вид у него был возбужденный, странный. Странность была в торопливости, в какой-то необыкновенной для него взволнованности, в выражении лица, в голосе. Даже в том, что он заявился ко мне на кордон ни свет ни заря.
Он тяжело дышал и, не дав ни минуты, чтобы прийти в себя, потащил меня на улицу.
Я думал, что с ним случилось несчастье: сломался трактор или ушибло человека.
Он вывел меня на крыльцо и сказал:
— Небо. Гляди, какая красота. Ты спишь, а она пропадает.
Ночь была глуха, и, вероятно, кроме нас и астрономов, прильнувших к телескопам, ее не видел никто. Это было как откровение. Девственная, чистая небесная твердь. Тихо она раскрыла свой занавес.
Мир был таинствен, но он был доступен, он ждал пытливого человека.
Я мало глядел на небо. Я смотрел на Кузьму Ивановича, этого нескладного увальня, открывшего для себя богатство и бесконечность мира. И я меньше всего думал, отчего он именно в семнадцать лет вдруг увидел наше северное небо и поразился, — оттого ли, что он работал ночью или полюбил девушку, а когда люди влюбляются, они всегда интересуются небом.
С тех пор Кузьма Иванович зачастил ко мне. И внешне он изменился. Исчезла шапка, сидевшая на голове точно колокол, исчез грязный ватник, который он никогда не снимал. Видимо, он хотел расстаться со старым навсегда. В селе он всем надоел своими расспросами о звездах и небе. Над ним смеялись. Но он не обращал на насмешки внимания.
Он приходил ночью и не давал спать. Ему надо было высказаться и выспросить то, что знали я и дед. Тут шли разговоры о Галактике, о Солнце, о Луне.
Он тыкал своим замасленным пальцем в тонкую брошюру и оживленно читал: «Мы наблюдаем всего ограниченную часть вселенной. Есть такие звезды, что свет, идущий от них, не может достигнуть нас, пока мы живем».
Астрономия захватила его целиком. Я был удивлен его способностью так быстро освоить довольно сложные астрономические понятия.
Я знал об этом обидно мало. С моим дедом на астрономические темы говорить было трудно.
— Ты, браток, об этом вопросе не думай, — говорил дед. — Головы не ломай. Ты в корень гляди. А звезда — она что? Одна видимость. Ты на работу нажимай. Так-то оно верней.
Сидя за трактором или возвращаясь домой по ночной дороге, зная, что в такую пору его никто не будет слушать, Кузьма Иванович, наверное, говорил сам с собой, с лесом, с журчащим ручьем, потому что не говорить в таком состоянии человек не может.
Однажды вечером я был свидетелем любопытной сцены. Вначале я услышал голос, обращенный к кому-то с укоризной:
— Есть Волопас, Орион, Альдебаран… Нет, глупые вы. Что вы понимаете в жизни? Бегаете без пользы. Лаете и то зря, так, пустобрехом.
Я подошел поближе и увидел на ступеньке крыльца все того же Кузьму Ивановича и своих псов. Кузьма Иванович отламывал от горбушки кусочки и давал каждому по очереди…
Зима замела все дороги. Теперь без лыж ходить по обходу трудно. Снег лег на деревья, на кусты, на замерзшую речку. Затаились под снегом колхозные поля, где росли капуста и картофель; лишь маленькими бугорками выделяются удобрения, вывезенные Кузьмой Ивановичем еще осенью.
Редко по дороге встретятся дровни, груженные сеном или соломой. Оставят они за собой след полозьев.
Кузьму Ивановича я не вижу. Говорят, он уехал на какие-то курсы.
Ночи стоят длинные, рассветает в десять, а в четыре темно. Дед при керосиновой лампе вяжет березовые метлы и напевает под нос про туманы-растуманы.
Наши собаки словно взбесились. Всю ночь напролет только и слышно их бесконечно-отрывистое бреханье: гав-гав-гав. Пришлых людей поблизости нет. Рядом по шоссе ходят машины, но собаки привыкли к их шуму, не обращают внимания. Редко по осени, когда падает лист и земля от ранних заморозков затвердеет и станет звучной, услышишь вдруг, как глухо ударит копытами вспугнутый табунок лосей. И больше ни звука. Лишь ветер продувает сосны.
Не от чего бы лаять собакам, но не унять их. Особенно старается Найда. Рыжая, гладкая, хитрая, самая хитрая из всех рыжих собак, бегает она по двору, потряхивая левым ухом, и заливается тонким голосом.
Еруслан — тот степенный. Он уже стар и по-собачьи мудр. На чужих людей он не бросается, из-за пустяков не поднимает шума, ходит независимо, неторопливо, как и положено собаке.
Глаза у него добрые, но вид страшный, — он из породы кавказских овчарок. Шерсти на нем больше, чем на баране; зимой он спит прямо на снегу, презирая метель и стужу.
Мне бы не обращать внимания на них, да не люблю, когда собаки брешут попусту. Выйдешь на улицу, ночь стоит удивительно звездная. Крупинки звезд выделяются четко, то зеленые, то синие, то голубоватые; кажется, вот-вот отделятся они от невидимых нитей и упадут. Прикрикнешь на собак. Умолкнут они на мгновение, и опять слышна трель Найды и глухое погукивание Еруслана.
Невольно приходит на память Кузьма Иванович. Где он? Что с ним? Мне немного смешно и трогательно от той сцены, когда Кузьма Иванович беседовал с собаками о звездах. «Псы у меня обидчивые, — думаю я, — это они звезды считают».
«Гав-гав-гав», — захлебывается от чрезмерного усердия Найда.
«Гав-гав», — степенно вторит ей Еруслан. Он считает звезды десятками.
Звезд на небе тысячи; попробуй сосчитай их при собачьем умишке. Псы сбились с ног от непомерного труда. Лают они даже в непогоду, подытоживают подсчитанное, чтобы не забыть.
Ночь глуха. Так и считают они, звездочеты.
Все над нами смеялись:
— Лесники, а живете без скотины. Вы бы хоть козла себе завели.
Побеседовали мы с дедом, пораскинули умом: правду люди говорят — жить без хозяйства худо. Как-никак, а в наших местах так заведено: если человек обзаводится хозяйством, — значит, не ветрогон, не выскочка, а вполне надежный сосед и собеседник.
Встретишься с ним — и поговорить можно о разных разностях: пожаловаться, что корова-де вдруг припадать на левую ногу стала или не ест ничего; может, сено какое несъедомое, в сенокос не успели убрать вовремя; дождь его стебанул, оно и цвет изменило; размышлять о нраве животного и причинности этого нрава, — дескать, норовиста, будляча, на выпаса не идет, все в овсы глядит; с трепетом гадать: кого принесет корова в этом году — бычка или телку, и если телку, то какую: со звездочкой или без. Тут можно искурить не одну пачку сигарет в спорах, чей козел съел в огороде капусту, целый день из-за этого проклинать все козлячье поголовье, не спать ночи, торча перед заболевшей скотиной, вставать в пять утра, косить сено, чистить хлев, пасти… в общем, вести нормальный образ жизни.
Корову брать мы с дедом не стали. Женское это дело — доить коров; тут, по словам деда, «нежность нужна, ласковость», а у нас, у мужиков, откуда она возьмется.
Козу тоже забраковали — шкодлива очень. В хозяйстве нашем и так мало порядка, а с козой совсем хоть из дома убегай. Думали: кого бы еще? Вроде на корове и козе вся живность кончается. Вспомнили кур. Кур держать можно. Птица она неприхотливая, не грязная. Корма много не требует. Будут нести яички, а осенью цыплята подрастут.
Так и решили: весной обзавестись курами. Зиму дед будет плести корзинки и в селе обменяет их на кур.
В апреле дед нагрузился корзинками и отправился в село. Вернулся он на кордон с частью нераспроданных корзинок (день выдался небазарный), с двумя курицами и петухом для развода.
Петух был длинный, тощий — одни кости. Выскочил из корзины, перепачканный в помете, трусливо глянул на нас одним, другим глазом и закукарекал коротко и часто, словно его икота хватила. Больно жалкий вид был у петуха. Я уж тогда сказал, что на нем лежит печать смерти, хоть дед и божился, что это самый лучший петух во всем селе.
Больше всего нам понравилась маленькая серенькая курочка с хохолком на голове, как у свиристельки. Что-то домовитое было в ней; мы ее сразу полюбили.
Полдня мы потратили на то, чтобы сколотить из старых горбылей курятник, устраивали насест, гнездо для яиц.
Беда пришла неожиданно, откуда мы ее меньше всего ждали. Повадился к нам летать ястреб: приглянулись ему наши курочки. Ястреб был старый и хитрый. В небе не кружил — знал, что его пристрелят. А заточится в густые ветки высокой сосны и высматривает оттуда.
Первым попался ему петух. Он даже не успел крикнуть свое обычное кукареку.
Петушиные перышки потом долго летали по лесу, цепляясь за кусты малины и можжевельника.
За петухом пропала курица.
А весной у самой маленькой, рябенькой Таты появились цыплята и она их вывела погулять.
Возле нашего дома большое поле озимой ржи. Чуть снег сойдет, зазеленеет оно густо, словно зеленой щеточкой земля покроется. Ветер свободно гуляет по полю, и вместе с ветром водит курочка хлопотливое семейство.
Рожь невысокая, но цыплята еще меньше — тонут в траве, теряются и кричат тонкими голосами.
Как ни ухитрялись мы подкараулить ястреба, — ничего не выходило, он разгадывал все наши планы.
Зло и досада взяла деда. Вскинул он на плечо ружье и говорит:
— С места не сойти. Убью я этого разбойника. — И подался в поле. Лег в траву, зерна рядом насыпал, чтобы цыплята у глаз ходили, снял шапку и задремал на солнышке.
Ястреб только этого и ждал. Камнем упал с сосны.
Рябая Тата нахохлилась, перья на шее распустила — кинулась на ястреба.
Цыплят как ветром сдуло, исчезли в траве. А мать их на земле с ястребом бьется.
Проснулся дед, руками замахал, закричал:
— Стой! Вот ты где попался. Уж я тебя сейчас.
Прибежал я на выстрел. Гляжу — стоит дед с победным видом, а Тата чуть живая на земле лежит и ногами перебирает.
Собирали мы с дедом цыплят до вечера. Искали в траве. Я говорю ему:
— Ты ступай осторожно, не раздавить бы.
А он отвечает:
— Чай, не иголка, найдутся.
Я говорю ему:
— Проворонил цыплят, старый!
А он отвечает:
— Будут целы-живехоньки.
Собрали мы их все двенадцать штук, уложили в ящик. И Тату домой унесли.
За цыплятами стал ухаживать дед. Цыплята быстро к нему привыкли, — куда он, туда и они. Снизу для них дед, наверное, кажется огромным! Плечи великана подпирают синее небо. А голова-то еще выше. Шаг шагнет — целый километр бежать надо. Зато какие теплые руки у этой большущей мамы-наседки. Руки большие, а берут осторожно; придет ночь — ящик на теплую печку ставят, чуть утро — плывет ящик во двор; выскакивают из него цыплята и жмутся к дедову сапогу.
Все могут достать и сделать эти руки: взять лопату и копать червей у мусорной ямы, нести в ведрах воду из дальнего колодца, сыпать сверху, как дождь, золотое пшено.
Цыплята, кажется, совсем забыли настоящую маму. Она лежала в отдельном ящике. Дед к ней не подходил, считая, что она не Жилица на этом свете.
Лечил ее я. Лекарь из меня плохой; по правде сказать, не лечил ее я, а ранки обмыл да стрептоцидом посыпал. И не умерла ведь она!
Стала поправляться.
Через две недели встала Тата на ноги и заковыляла к своим цыплятам.
Наговорила им что-то, повела в поле. Цыплята впереди, а она сзади, не поспеть ей за ними — научились они бегать за дедовыми сапогами.
Дед глядит на хромую курочку и знай хвалится:
— Не я, — целовал бы ястреб курочку до последнего перышка.
Мои друзья скупо рассуждают о мужестве даже тогда, когда обретают его или теряют навсегда.
Клима я знал еще босоногим мальчишкой. Но после школы пути наши разошлись.
Клим работал в поисковой партии, искал вольфрам в Саянах, потом был путевым рабочим, укладывал шпалы на строительстве железной дороги Тайшет — Абакан, гонял на алтайской реке Бии плоты в то время, когда индийский премьер Неру совершал путешествие по целинным районам Советского Союза.
И всюду, куда бы его ни забросила судьба, ему вскоре начинало не нравиться. Он лихорадочно чего-то искал.
Я звал его на кордон.
И он приехал. Появился неожиданно. Без стука открыл дверь, дважды ударился головой о низкий дверной косяк — в кухне и у меня в комнате. Вместо приветствия хлопнул по плечу так сильно, что я полетел на кровать, и уже потом, детально разглядев нашу хату, сел на табурет.
После минутного молчания заговорил:
— Скрипишь, старина? Ну, скрипи, скрипи. Выть по-волчьи не научился? Научишься. Поначалу все так. Хорохорятся.
Он нисколько не изменился, мой дружище Клим. Все тот же огромный, почти двухметровый рост, та же привычка крутить волосы на голове и снисходительность в обращении.
Так повелось. Клим смотрел на нашу дружбу снисходительно. Для него я был неинтересен. Он великодушно позволял мне считать себя другом. Но его приезд был для меня праздником. Я не знал, куда себя деть и что делать. Чтобы как-то занять себя, я стал разжигать плиту и греметь кастрюлями, как настоящая домовитая хозяйка.
— Погоди возиться с этим барахлом, — сказал Клим. — Я приехал по делу. Махнем вместе в Атлантику? Селедочку собирать. Полгода в океане. Потом берег. Потом опять море. Чем не жизнь?
— А кордон? — спросил я.
— Бросай его, пока не поздно. Что за радость в этой дыре? Документы сдашь на этой неделе, а через месяц тебя оформят — и по морям, по волнам. Жизнь будет — не пожалуешься. Мне один приятель говорил.
— Ты как бабочка. Порхаешь, — перебил его я.
— Денег заработаем, бороды отрастим. Им такие, как мы, позарез нужны. Я-то оформился, но ради тебя могу подождать.
— Надо подумать, — сказал я. — Так, сплеча рубить не хочу.
— Подумай, подумай. Знай: настоящий мужчина всегда пахнет свежим ветром.
На дворе стояла поздняя осень. Точно такая, как год назад, когда я флотским пареньком прибыл на кордон. Под ветром хлопала наружная дверь. За окном (я еще не успел вставить двойную раму) торчала выросшая за лето крапива. На березе раскачивался пустой скворечник.
Стемнело.
Клим рассказывал о стройках Сибири, а я молчал.
Здесь, на кордоне, у меня появилась скверная привычка — молчать. Иногда я молчал по целым неделям, и когда мне казалось, что я совсем разучился говорить, я вел беседы с деревьями, камнями, с кропотливыми муравьями.
Я слушал Клима, а думал о своем. Мне было жаль расставаться с кордоном. Я вспоминал смешные и грустные истории: первый выстрел по зайцу, первого нарушителя, ночные тревоги и огорчения. Вспомнил день, когда мы с дедом выбирали в обходе двести самых лучших берез для посадки в Ленинграде.
Лес дремал тихий, просвеченный. Тяжелели на ветках сосен пышные горбушки снега; где-то вверху попрыгивала белка-всезнайка и роняла снег на наши головы. Дед внимательно оглядывал каждое дерево, спрашивал меня: «Пойдет?». Я торопливо заходил с одной стороны, с другой, макал кисть в банку с краской и выводил на березе красное кольцо.
Мне эти березы казались подпоясанными девушками. Через месяц, провожая своих красавиц в большой свет, я говорил рабочим:
— Вы поаккуратней, пожалуйста. На солнце долго не держите, корней не открывайте, ямки копайте глубокие, воды не жалейте.
И они отвечали:
— Будет порядок полный.
Летом в широком поле, вклинившемся в темный лес, с зари до зари чудодействовали девушки над худенькими вилочками капусты. В двенадцать они приходили на кордон полдничать и испить воды.
День — жаркий, без единого облачка. Вдалеке на косогоре вдруг появились белые косынки; они дрожали, как дрожал весь воздух.
Зная о приходе девушек заранее, я запрягал лошадь, усаживался на бочку и ехал к колодцу. Я привозил самую холодную и самую чистую воду, процеженную там, в глубине колодца, через камушки. Девушки мыли лицо и руки, иные уходили в кусты и с визгом обливали друг дружку из ведра. С мокрыми волосами, с капельками воды на коже, они рассаживались у завалинки и доставали из своих узелков хлеб, молоко, вареную картошку.
Девушки были голосисты, как соловьи. Они пели веселые и печальные песни. «Стала девка любовь спознавать…»
Нам с дедом крепко доставалось от них за наше холостяцкое житье. Девушки брали ведра и мыли пол в доме, а осенью помогали копать картофель. Послушать их, — так мы самые горькие на свете люди. Некому нас пожалеть, некому поухаживать. Нет у нас ни кола ни двора, ни живой руки при доме.
Горемыки по-разному относились к их речам: я храбрился, а растроганный дед говорил:
— Вот приглядимся, выберем двух да уведем в свои хоромы.
— Долго приглядываетесь, — говорили одни.
— Ой, деденька, вам теперь только на печи сидеть, — говорили другие.
— Не гляди, что стар, гляди, что удал. Может, у меня во внутрях семнадцать лет, а и того меньше.
Год прошел с той осени. Разного пришлось хватить в этом лесу! Был он мне и другом и недругом. Но кто слышал, чтоб я когда-нибудь ныл? Кто скажет, что я конченый человек?
Клим звал меня в море. Он был не первым гостем, прибывшим ко мне на кордон. Зимой ко мне приезжали мои флотские друзья.
О моей стычке с Беглецом им, видимо, «прописал» дед, потому что они не удивились тому, что я лежал больной. И опять постель, потолок перед глазами, холод в комнате. Дед с утра уходил в обход, а вечером поил каким-то отваром — доморощенным лекарством времен первобытного человека — и кормил картошкой. Он помалкивал, но я прекрасно сознавал, что болеть на кордоне слишком расточительно.
И вот — друзья. Комната наполнилась бушлатами и бескозырками, весело заходили под крепкими каблуками половицы. Зашумела печка. Заговорила пила во дворе.
Боцман Кулебяка подсел на табуретке к моему изголовью и, укладывая вокруг меня все свободное место кульками и мешочками из наволочек, стучал кулаком о коленку и говорил:
— Банок консервных тушеной говядины — десять, масла сливочного два килограмма, сахару — пять, крупы пшенной — три, гречи — три, рисовой — три, папирос «Звездочка» пятьдесят пачек, соли две пачки, спичек, лаврового листа, перца, шапок зимних — одна, сапоги — одна пара, рукавицы — одна пара, телогреек — одна, портянок, белья…
К горлу подкатывался комок. Я повторял:
— Лишнее это, боцман. Не так уж я плох.
— Ты лежи, — говорил боцман, — с тебя спрос невелик. Лежи и читай, — тебе письма ребята пишут.
А во второй половине дня они отправились с дедом в лес.
В окно я видел, как дед гусаком, с внезапно появившимся у него достоинством, шел по дороге к селу, а за ним небрежно, вразвалку, черпая ботиночками снег, следовали мои друзья.
Я догадывался, куда и зачем они шли. Теперь лесонарушителям придется туго: Балтийский флот вставал на защиту моего леса.
Мы с Климом собрались сходить за клюквой в болота, за рябиной. Начиналась охота на зайцев. День и ночь на юг улетали косяки уток и гусей. И небо стонало от их прощальных призывов.
Утром я первым вставал с плотной, как промерзлая земля, постели, колол дрова на раннем холодке и затапливал плиту. Я чувствовал себя бодро, — радовала белизна первого инея на траве, деревьях и старой телеге, на которой мы возили воду.
Но перед тем как идти на болото и на зайцев, надо было выполнить спешную работу.
Километрах в пяти от кордона, в 47-м квартале был горелый участок леса. Пал прошел летом прошлого года. Пожару не дали разгореться — потушили. Большие березы и сосны остались целы, а поросль погибла. Весной я пытался ее вырубить и спалить, но корешки плотно держались за землю, и, когда я рубил стволы, мне казалось, что они живы. Я промучился три дня и оставил дело до осени.
Теперь чахлые деревца прогнили и валились на землю сами. Лишь некоторые выжили, неумело зазеленев.
По пути я рассказывал Климу о своем обходе. Он не слушал меня. В его глазах я выглядел сентиментальной барышней. Мы не понимали друг друга.
Я не хочу его порицать, Клим — славный парень; судьба уготовила ему нелегкое будущее, и, если ему придется сложить голову, он не станет прятаться за спины других.
Становилось ясно, почему я так нерешительно отозвался на его предложение. Будь это раньше, я бы не раздумывая бросил все и махнул рукой. Жить надо так, чтобы не было душевного стеснения, чтобы не корить себя за отступничество. Хуже нет, когда в двадцать два года начинаешь думать о своем здоровье больше, чем положено. Нет, здесь, конечно, играла роль не болезнь. Долго мои мысли ходили вокруг да около, и наконец я понял: лес прочно вошел в мою душу. С тревогой и радостью я думал о своей зародившейся привязанности к лесу. Он становился для меня чем-то большим, нежели древесные насаждения, и сам я был иным, нежели этакий примелькавшийся нелюдимый мужичок-лесовичок.
Мы жили с ним вместе, как братья: я, молодой парень, и он, поседевший от времени и мудрости. Я ощутил его вечность, его влияние на характер моего народа. Из его зеленых недр вышел русский народ, со всеми своими достойными качествами.
Почему бы мне не беречь и не охранять его от всех внешних и внутренних врагов?
Кроме того, здесь я обрел то чувство, которое заставляет человека удивляться. Жить так, словно это для тебя первый и последний день в твоей жизни.
Каждый раз, попадая в Ленинград, на Невский, я с удивлением вглядывался в лица людей. Я замечал, какие у них губы, глаза, волосы, удивлялся обычной улыбке.
Я глядел на их ноги и думал, по каким дорогам они пойдут. Глядел на руки. Что они делают и будут делать? Город выбивал меня из привычной колеи: объявления о наборе рабочих на стройки Сибири и Дальнего Востока, вокзалы, корабли, гавани.
Но я смирял себя. Я говорил: «Подожди, дорога, не зови. Потерпи немного. Все будет».
Может, этому меня научил не лес? Может, ко мне пришла зрелость? Двадцать два года — это не так уж мало. Пора понять, что такое жизнь. Наступает срок в двадцать два или в двадцать пять, но к человеку обязательно приходит зрелость.
Часов в десять утра мы были на пожарище. Клим без особых усилий вырывал с корнями деревца и кидал их в кучу. А я разжигал костер. Дождь лил два месяца подряд. Трухлявая древесина насквозь пропиталась влагой. Я прихватил с собой бензин, надрал с толстых берез бересты, но дело у меня не ладилось.
Жалкие деревца не горели.
Я собирался развести такой костер, чтобы пламя доходило до вершин сосен, — веселый костер дружбы. Ничто так не радует и не сближает, как пламя хорошего костра! Заброшен ли ты на тысячи верст от жилья или под боком у города, костер всегда наводит на хорошие мысли. Глядишь, как набирает он высоту, слушаешь, точно музыку, потрескивание веток и думаешь, что пусть не такой, пусть поменьше: костерок, огонек, пламя, искра — можно назвать это любым словом, должен быть в душе каждого человека.
Но мой костер, как назло, не разжигался.
Клим неохотно складывал деревца в кучу и поглядывал на мою возню… Небо нахмурилось, заморосил дождь. В дождливой мгле стушевались очертания леса, стало зябко.
Мне очень хотелось разжечь костер. Я накрывал сухие щепки бушлатом, плача от дыма, дул на едкие угольки, готовый согреть их теплом своего тела, но костер не загорался.
А тут еще «обрадовал» новостью Беглец. Он подъехал на телеге, нагруженной сеном, и, не доезжая до меня шагов десять, остановился.
— Ходи сюда, — сказал он.
Я подошел.
— Это ты, — сказал он. — А я ехамши думаю, кто бы здесь был.
Он глянул на Клима и спросил:
— Тоже друг?
— Друг, — сказал я.
— У тебя этих друзей, как у дурака махорки.
С Беглецом и его компанией было покончено. Боцман отлично разбирался в психологии людей. Он не бил, не запугивал, не угрожал — это я точно знаю. Но, видно, у него в запасе имелось такое словцо, которое охладило на долгое время лихие замашки Беглеца.
Но дело было не только в этом. Теперь я был не новичок, которого можно обвести вокруг пальца. Я научился безошибочно находить «авторов» незаконных порубок. Эта наука оказалась не так сложна. Я мог точно определить по следу телеги, кто и когда здесь проехал, по зарубине или срезу пилы узнать, кто пожаловал ко мне в гости. Да и в селе теперь у меня много друзей.
Беглец не торопился уезжать. Вначале он рассказал мне про колхозного быка, который сбежал сегодня ночью, потом, как бы ненароком, с ехидцей сообщил о порубке в 48-м квартале.
Я сказал Климу, что скоро вернусь, и двинулся туда. Беглец не соврал. В редком молоденьком сосняке я нашел семь свежих пней. Были срублены огромные сосны, которые мы оставили на семена.
Обратно мы возвращались поздно. Клим ругал грязь, сырость и темноту. Ноги скользили по промозглой дороге. Клим несколько раз оступался и падал.
В доме было не топлено. Я лег на кровать, не сняв сапог, не подвернув матраца.
— Надо готовить суп, — сказал Клим. Я промолчал. Он взял со стола кусок хлеба, пожевал его.
— Хлеб как резина, — сказал он.
Я промолчал. Мне было все равно, какой хлеб. Есть мне не хотелось. Я устал и думал о порубке.
— Пожалуй, я поеду, — сказал Клим.
— Куда?
— В Ленинград.
— На зайцев не останешься?
Он кинул в чемодан полотенце, мыло.
— Ты меня не провожай, — сказал он, — я сам.
Хлопнула дверь. Было слышно, как стучал по крыше дождь. Лучи от автомашин скользили по стене. Клим уехал.
Я читал в книжке, что кому-то в тяжкие ночи снились львы. Мне никогда не снились львы. Даже лес мне не снился. Каждую ночь, когда я ложился на кровать, сбитую из досок, и ворочался на слежавшемся соломенном тюфяке, мне снилось море. Я кутался в одеяло и плыл по морю вечно. Старики говорят: моряк, которому снится море, — конченый человек. Но мне было плевать на эти речи.
В нашем парклесхозе мой дед Иван Прокопыч Леонов считался старейшим лесником.
На своем веку он пережил не один десяток своих собратьев по службе; его соседи как-то сами собой рассеялись: кто переменил профессию, кто уехал, кто умер. Моим предшественником на кордоне был молодой токарь ленинградского завода. Он сменил какого-то бывшего заведующего клубом, прославившегося изготовлением ивовых самоделок — свистулек. Оба они, и бывший заведующий и токарь, не пробыли в лесниках года, допустили много порубок, работали спустя рукава; один лелеял мечту изобрести небывалый народный инструмент и тем обессмертить свое имя, а другой с утра до ночи чистил собственный мотоцикл, угрожающий рев которого выгнал из нашего леса всех зайцев.
Дед привык смотреть на этих работников с укоризной, называл их «летунами» и по-стариковски скорбел о лесе. Он был уверен, что молодежь с некоторых пор стала легкомысленной и по своей беспечности погубит лес: вырубит его или, еще страшнее, не убережет от пожара.
Он и на меня так смотрел; моя ревностная служба не поколебала в нем горького чувства.
Перед весной он поехал в контору и потребовал у начальника, чтобы на весну и лето — особо опасное время для пожаров — прикрепить ко мне надежного человека в должности пожарника. Я принял этот поступок с молчаливым упреком, — я не нуждался в опеке.
Ранней весной мы убирали делянку после зимней вырубки. Лесозаготовители нам попались нерадивые; мало того, что поломали много молодняка, они не сожгли ни одного сучка, не убрали ни одной вершинки. Лес спилили, увезли и не показывались. Нам ничего не оставалось, как делать работу за них.
К весне дед здорово переменился: выпрямил спину, вместо шапки надел кепчонку; прокуренные усы пышно растопорщились. Но и ворчать он стал больше. Так и норовил придраться ко мне по всякому пустяку.
Наточу я топор — не нравится ему, сам садится и точит; почищу стекло у лампы — свет неясный.
А из-за старого ржавого фонаря вышла ссора. Я убирал кладовую и выбросил фонарь на помойку. Ему было еще одно место — в музее. Это старье только захламляло помещение.
Через полчаса дед приволок его обратно и водрузил на прежнее место.
— Лес освещать будешь? — спросил я.
— Сгодится.
— У изголовья повесь, каждый день любуйся.
— Что надо, то и сделаю.
— Драные покрышки от велосипеда принеси. Они за оградой.
— Лежало, не трогало.
— И кастрюли дырявые. И крыло от мотоцикла…
Деду годилось все. Боже упаси выбросить шматок проволоки или какой гвоздь. Сейчас начнет искать, перероет все углы. А тут я покусился на сокровище — ржавый керосиновый фонарь.
С вилами и топорами мы выходили из дома. Дорога резко освещалась солнцем. Блестели лужи, в каждой налито воды, словно в отдельное блюдце: большому — большое, маленькому — маленькое. Дед шел впереди; подошвы сапог у него мокры, хоть он не ступает в лужи. Река разлилась; она почти вровень с обрывистыми берегами. На середине ее странно видеть затонувшие верхушки осинок. Под напором воды они вздрагивают, точно кто-то теребит их там, на дне.
Делянка большая. Нам надо сжечь лесной хлам до того, как подсохнет трава, чтобы не случилось пожара. Поэтому мы работали по двенадцать — четырнадцать часов кряду.
Вилами я подбирал сосновые ветки и складывал в горки, а дед поджигал.
Костер загорается неохотно, пшикает огоньками сгорающих хвоинок; сквозь них, как сквозь сито, валит белый дым, клубится, окутывает деревья. Из глаз текут слезы.
Но вот внутри костра что-то шумит, выбивается язык пламени и, мгновенно охватив всю кучу, весело поднимается к небу.
Дед с удовольствием вдыхает горький запах, трещит сучьями, носит охапки хвои; она лезет ему в рубашку, колет лицо, путается в волосах. За день обдует его с головы до ног, опалит волосы и брови, а ресницы закрутит от огня, как у расписной красавицы.
Через каждые три — четыре часа дед требовал, чтобы я отправлялся на дозорную вышку и проверял, нет ли где пожара.
Я бросал вилы, бежал на вышку и бегом возвращался обратно.
— Как? — тревожно спрашивал дед.
— Полный порядок, — отвечал я, — горизонт чист.
Дед недоверчиво смотрел на меня и ворчал, что я слишком быстро справился с делом. Он не верил, что я был на вышке, а если и был, то так, для видимости.
Перед заходом солнца мы распрямляли спины, курили и ждали, когда догорят костры.
Солнце краснело и заглядывало в лес не сверху, а со стороны — протягивались длинные тени, окрашивались стволы. Восточная сторона леса становилась темной, и северная темной, и южная, только на западе красный огонек мелькал среди деревьев, золотил прозрачное небо. Огонек уменьшался, клонился к земле. Мне хотелось думать, что с фонарем в руке идет человек. Самого человека скрывает лес, только свет фонаря пробивается. Я думал, что это должен быть огромный человек. Он шел на запад светить другим людям.
Дед прерывал мои размышления.
— Ты следи за кострами, — сухо говорил он, — а я пойду на вышку.
— Я там был недавно, горизонт чист.
— Ты одно, а я другое, — говорил дед, и в его голосе чувствовалась какая-то досада и боль.
Мне было неприятно от его слов. Я думал, что мне никогда не удастся убедить его в моем искреннем отношении к делу.
С кострами мы покончили в две недели. А через день дед привел пожарника дядю Мишу. Он сам подыскал его в соседнем селе. Это был ярославский мужик, переселенец, уже в годах, отец многочисленного семейства. В ногах крив, туловищем перекошен куда-то вбок, вечно небрит, глазки маленькие, но цвета ясного, синего.
В селе дядю Мишу звали пуганым. Он всегда чего-то боялся. В его дворе рвались на цепи три здоровенных кобеля, способных в любую минуту перегрызть глотку.
Дядя Миша нерешительно вошел в комнату. Дед сказал ему:
— Ты не бойся, ты входи. Будь как свой. Садись, да поговорим с тобой кой о чем.
Дед у меня философ. Ночуют ли в нашем доме охотники или живут трактористы, что осушают болота, дед не упустит случая потолковать о политике, о войне, о коммунизме.
Отвоевав три войны: первую, гражданскую и вторую мировую (на последней в составе рабочего батальона он проводил на Ладоге ледяную дорогу, где отморозил ступни ног), дед — самый ярый противник войны и со всей силой своего красноречия громит тех, кто бряцает оружием.
Старики сели, стали вынимать курево. Дядя Миша скрутил из газеты толстую «козью ножку».
— А я сигареты курю, — сказал дед.
— Махорка, она, леший, чище, — ответил дядя Миша. — В горле кашель не так отдает.
— Мундштук у меня обгорел, — сказал дед. — Сын подарил. Себе новый купил. Этот негодный стал. А мне хорошо. Ты не слыхал, спутник-то летает?
— Летает.
Наговорившись вволю о политике, дед начинает разговор об обязанностях пожарника.
— Ты не бойся, ты смелей. Срубил лапешку — и хлесь, и хлесь. А я тебе фонарь подарю.
Он принес фонарь, малость почистил его, побулькал, есть ли в нем керосин, и на прощанье сказал:
— Ты ходи смело. Будет фонарь светить, как солнышко.
Дядя Миша ушел поздно вечером. Далеко были слышны звуки его шагов и виден в деревьях мерцающий огонек.
Прогноз обещал засушливую погоду на весну и лето. Синоптики не ошиблись, — такого жаркого и беспокойного лета не было в наших краях с прошлого столетия.
Дед с утра лез на вышку и, приложив руку к глазам, оглядывал окрестности. С вышки видать всю округу. Обычный северорусский пейзаж с берегами, лугами, с черно-зеленым массивом леса, бесконечным, бескрайним; жестковатая, еще не разбитая колесами машин и телег проселочная дорога, строгие мачты высоковольтных передач, уходящие к Ленинграду. Все близко сердцу, все мило, все ждет лета. Долгожданное солнце светит с таким расточительством, так ярко, что не глянешь во весь глаз.
Прилетели птицы. Лес полон посвистов, пощелкиваний, малиновых, серебряных переборов, щебетанья, плесканья, водяных россыпей. Глянешь в бинокль — сосны удаляются вверх на сотни метров, небо темнеет, уходит; становится страшно, что оно так далеко. Повернешь бинокль другой стороной, и тогда мир устремляется на тебя: ветки, сосновые шишки, синева неба — все у самых глаз, у волос, у рта, входит в тебя сквозь кожу.
В свободное время я готовил пожарный инвентарь, обстругивал дрючки для лопат, красил ведра и на крыше дома обновлял цифру 31 — опознавательный знак кордона для патрулирующих самолетов.
Дед видел плохо. Глаза его слезились. В комнатах он наталкивался на столы и табуретки. Я посоветовал ему дать глазам отдых, но он лишь ворчал:
— Ты меня не учи, а поживи с мое, да потяни лямку, да понюхай пороху. А мы не такое видали.
Я был на кордоне, когда услышал его крик:
— Пожар, по-жа-ар!
Двух минут мне хватило, чтобы добежать до вышки, быстро влезть на нее.
— Что случилось?
— Пожар. Гляди, дым застилает.
Я глянул в бинокль.
Лес был чистый, без единого дымка. Слегка начинали зеленеть березки. Но никакого пожара не было.
— Горизонт чист, — сказал я, — ложная тревога. Где ты увидел пожар?
Дед как-то сник и тихонько пробормотал:
— Ладно, не кричи. Не вижу я. Темень кругом пошла.
Медленно я спустил деда вниз. Ноги его жидко ступали по перекладинам.
Дома он лег на кровать и отвернулся к стене.
— Ты не расстраивайся, — успокаивал я его. — Это пройдет.
Дед не слушал моих слов и повторял:
— Не ровен час, быть пожару.
Днем я выводил его во двор и сажал на завалинку. Он сидел, чутко вслушиваясь в лесные шорохи.
Зашумит ветер и застрянет в сосне. Заплачет чибис в поле. Застонет осинка. Дед знал, что ему никогда уже не ходить по дорогам, не держать в руке удобного топорища. Сыновья собирались увозить его в город.
Мне было жалко деда. Я не мог его утешить. Я лишь подробно рассказывал ему, что у нас все в порядке, что пожарник дядя Миша ходит по лесу и ночью и днем.
Время было хлопотливое, я сбился с ног: за лесом гляди, по хозяйству вертись, а тут не ко времени приехала из лесхоза машина — выбрать в наших обходах пять берез для какой-то выставки во Франции.
Та строгая девушка, что наставляла меня в конторе на путь истинный, так же строго, как и в первый раз, втолковывала мне важность этого «мероприятия».
— Вы понимаете, какое это ответственное и серьезное дело? Наши березы поедут во Францию. На них будут глядеть миллионы людей. Березы — это символ России. Мы должны отобрать самые красивые, самые лучшие деревья. Они должны отвечать всем требованиям норматива.
Я собрался вести ее в 49-й квартал, — там у меня были неплохие березы, но дед запротестовал.
— Я поведу, — сказал он.
Дед привел нас в небольшую березовую рощицу. Подошел к березкам, потрогал их руками и сказал:
— Свет обойти, а лучше берез нет. Выкапывайте.
Это были самые обыкновенные деревца, худенькие, голенастые, с неразвитыми стволами, некоторые были исковерканы взрывами и осколками снарядов. Они явно не подходили по нормативу.
Мы выкопали их и еще пять, в 49-м квартале. А через неделю машина увезла деда в город.
Я приоткрыл дверь в его пустую комнату и остаток дня просидел в раздумьях. Я вспомнил, как говорил мне боцман Кулебяка:
— Книга делает человека умным, степь — вольным, море — беспокойным, а лес — мужественным. В мужестве богатство жизни.
Таким мужественным человеком показался мне русский дед Иван Леонов.
Август — месяц скверных происшествий. По его милости я стал погорельцем и отцом чужих детей.
Я рыл колодец неподалеку от дома. Старый колодец пересох — я остался без воды и теперь искал новую жилу.
Было раннее утро. Еще держались белые ночи; в эти ночи, как рано ни проснешься, — солнце в небе.
Над землей торчала только моя макушка. Лай собак привлек мое внимание к странному шествию.
По тропинке, глядя на босые ноги, медленно шла незнакомая девушка с корзиной и узлом через плечо.
За ней на поводу, кивая, плелась лошадь с двумя седоками: сонным мальчиком лет пяти и облезлой кошкой. За лошадью двигалась корова; она была привязана обрывком веревки к лошадиному хвосту, раскачивала огромное вымя, словно ведро, что иногда подвешивают мужики к задку телеги. За коровой в некотором отдалении семенила коза, а дальше трусил жеребенок.
Табор подошел к дому. Девушка строго прикрикнула на собак.
— Уже приехали? — спросил малыш. — Это наш дом?
— Наш, — сказала девушка. — Слазь и отведи на луг Малышку.
Она сняла с плеча корзину и открыла ее. Из корзины с кудахтаньем высыпали куры. Коза по-домашнему уже рылась в грядке с морковкой.
Я глядел на все это и не верил своим глазам.
Что за люди, откуда? Уж не ошиблись ли они адресом? Я никого не приглашал к себе. Эта девушка была мне совершенно незнакома, хоть она и вела себя так, словно я приходился ей родным дядей.
«Стоит ей войти в дом, — подумал я, — и она убедится, что здесь живут люди, у меня на плите даже чай теплый от завтрака. В наше время найти пустой дом не так просто».
Но события развивались по-иному.
Пока, стоя в яме, я размышлял о появлении нежданных пришельцев, девушка не теряла времени даром.
Первое, что ей не понравилось в моем доме, — это распоротая половина флотских брюк, заменяющая подстилку Еруслану. Она до невозможности пропахла псиной, и я сам собирался ее выкинуть. За ней полетели на двор грязные банки из-под варенья, соломенный тюфяк, кастрюли.
Ждать, когда появятся на улице кровать, ружье и прочие мои малочисленные пожитки, я не стал.
Признаться, я имею предубеждение против людей, которые, переступая порог чужого дома, спешат проявить свое недовольство по поводу не так поставленной кровати или слишком веселого вида обоев. У каждого хозяина есть на это свои причины, а если их и нет, то это не значит, что надо не спросясь всюду совать свой нос.
Я запустил в козу камнем, пугнул кур и вошел в дом. Здесь уже чувствовалась женская рука: стол был от окна отодвинут, табуретки переставлены, увеличенную фотографию эсминца «Возбужденного», на котором я плавал, заслонило белое полотенце с надписью «Доброе утро».
Березовым веничком девушка подметала пол и, не оборачиваясь, спросила:
— Ты, Тимка?
— Что за гости у меня? — сказал я. — Кто распоряжается в моем доме?
Девушка обернулась и, ничуть меня не испугавшись, но и не глядя в глаза, ответила:
— Мы Меньшиковы, из Белой Холодицы… Мы будем здесь жить. Если нельзя, мы уйдем.
Она подала мне письмо.
Теперь я разглядел ее получше. На улице она показалась мне взрослее; это была девочка лет четырнадцати — угловатый подросток, с облупленным носом, худенькими плечами, небрежно расчесанными волосами и быстрыми, испуганными глазами.
Все время, пока я читал письмо, она смотрела в пол, но я знал: она разглядывает меня с ног до головы и прикидывает в уме, что я за человек. Девушки прекрасно видят через опущенные веки.
Письмо меня удивило не меньше, чем появление на кордоне гостей.
Писал мой сосед, лесник Меньшиков, с кордона Белая Холодица. Мы часто встречались с ним на рубеже наших обходов, самых дальних и самых глухих в парклесхозе. Он сообщил, что лег в больницу (разболелась старая рана), и просил, если ему будут делать операцию, на это время присмотреть за детьми и обходом.
— Скажи, Таня, — девушку звали Таней, — когда отец лег в больницу? — спросил я.
— В понедельник.
— А сегодня пятница. Где вы были эти дни?
— Дома. Но у нас кончился хлеб, а Тимка плачет, когда остается один.
— Устраивайтесь, — сказал я. — Ты меня не на шутку перепугала: я думал, меня выгонять будут из собственного дома.
Вечером я вернулся с обхода усталый и голодный; я проверил свой лес, с тем расчетом, чтобы завтра податься в обход к Меньшикову. Мне хотелось одного — лечь и уснуть.
Но дверь в сени оказалась запертой. В доме была тишина.
Я постучался.
— Открывайте, — сказал я.
Мне никто не ответил. Я стукнул громче.
— Вы что, умерли? Открывайте, это я.
Наконец за дверью раздался Танин голос:
— Вы не стучите. Вы Тимку разбудите. Он уснул.
— А как же я?
— Я вам на улице постелила. Там и поесть найдете.
Я стоял перед дверью, соображая, что делать. Но не ломать же ее в собственном доме? Я нашел на дворе тюфяк, лег и прикрылся одеялом. Комары не давали мне покоя.
— Начинается дьявольская жизнь, — ворчал я, — придешь домой, а спи под дверью.
Спать мне расхотелось. Я встал и пошел рыть колодец.
Ночь была светлая; на востоке и севере полоской рдела заря, спали деревья, спали травы, спали птицы, устав от долгого дня; лишь в болоте кричал дергач: крен-крен — да я ковырял на дне колодца лопатой.
Сквозь тонкие стены домика мне было слышно, как проснулся Тимка и как он разговаривал с Таней.
— Это кто шумит?
— Лоси ходят, спи.
— А у нас они так не ходят. У нас они лучше, да? А батя скоро приедет?
— Скоро. Сделают операцию, он и приедет.
— А он не умрет?
— Вот глупый. Разве он может умереть?
— А тетя Даша говорит, что может.
— Она ничего не понимает.
— Иван лучше понимает, да? Он говорит, что батя скоро приедет. А ребята с Иваном к нам придут?
— Придут. У нас сейчас очень важное дело.
— Какое дело?
— Тебя это не касается. Ты спи.
— А дяденька где?
— Он нас охраняет.
Я скреб колодец долго и уснул тут же, обхватив черенок лопаты.
Утром, к удивлению Тимки, я появился из-под земли. Он так и уставился на меня.
— Ты из земли вылез? — спросил он.
— Из земли.
— Ты великан?
— Какой там великан!
— Нет, ты великан. Ты до солнца достанешь.
— Чего проще. Стоит только захотеть.
Часам к десяти я шагал в Белую Холодицу. Протоптанная тропинка в жестких зарослях вереска привела меня через высокий сосновый бор к небольшой опушке у ручья. Кордон был невелик: дом, сараюшка, две полосы с картофелем. У сарая на бревне сидела пожилая женщина и перебирала бруснику. Меньшиков был вдовцом, и я посчитал женщину случайно забредшей ягодницей.
Ребята, уходя, аккуратно закрыли окна, а дверь заколотили тонкими досками крест-накрест. На крыльце в углу лежала упавшая записка. В ней крупными детскими буквами написано: «Ваня, приходи в назначенный час к старому мосту. Надо сговориться о важном деле. Таня».
Женщина оказалась дряблой, грузной, с маленьким носом на рябом лице, грубыми руками. Не знаю почему, она была не расположена к доброму разговору и на мой незлобный вопрос, откуда она, затараторила, что все лесники обманщики, что Меньшиков занял у нее 20 рублей, а теперь упрятался в больницу. Хватит ей того, что ее муж после войны два года пролежал в госпитале и оставил одну с четырьмя детьми. Но она все равно добьется своего, потому что ей надо покупать сено; девчонка отдала 15 рублей, но у этой маленькой ведьмы не больно вырвешь. Своя рука ближе и к себе подгребает. Вон шуваловский поп на мотоцикле перевез несколько машин дров. А кто ему дал? Конечно, эта девчонка. И ребят деревенских к этому сманивает.
Есть на свете удивительные женщины — с ними можно поговорить после того, как выслушаешь кряду часа три все сплетни. У меня не было на это ни времени, ни желания. Я пообещал ей вернуть деньги.
Что-то заставило меня не верить в бездумные наговоры ягодницы.
Меньшиков был честным лесником. Он не мог научить свою дочь воровству. А может, Таня стала воровать из-за денег? Заработать она нигде не могла, просить не станет — гордая. Может быть, попался кто-нибудь из взрослых — тот же шуваловский поп (не перевелись еще на свете такие добрые люди) — и надоумил ее. Надо же ей было как-то прокормить себя и брата.
Целыми днями Таня пропадала в лесу. Приходила настолько усталая, что от нее с трудом удавалось добиться слова. Однажды она заявилась с порезанной рукой и пыталась скрыть от меня это.
Рука была кое-как завязана платком, красным от крови.
Я нашел йод, насильно забинтовал руку.
— Где это ты?
— Стеклом порезалась.
— Где?
— На Мишкином болоте.
— Что-то не знаю такого болота. Далеко оно?
— Меряла бабка клюкой, махнула рукой, сколько сосчитала, столько и стало.
— Ты со мной не хитри. Где лес рубишь? Живи у меня хоть сто лет, а о деньгах не думай. Слава богу, у меня еще есть руки.
Таня не слушала меня, лишь стала осторожнее. Я никак не мог заметить, когда она выходила из дому. Я спрятал топоры, но у нее наверняка был свой. Прежде чем читать разные морали, я решил поймать ее на деле. Только как это сделать? Обход у Меньшикова раза в три больше, чем у меня, да и знал я его плохо.
Дни стояли длинные. Я успевал рыть колодец и потом вышагивать по лесу в надежде поймать воришек.
В августе густой вереск зацвел синими цветами. Тропинки скрывались в его густых зарослях. Среди всех летних цветов вереск цвел последним, стоял сухой, жесткий. Кусты тесно жались к моим ногам, обжигая кожу сквозь брюки.
Застоявшийся воздух в борах был душен и грозил пожарами.
Однажды я столкнулся с Таней почти лицом к лицу.
Звонким голосом, нахохлившись, как драчливый петух, она отчитывала загулявшую компанию. На лужайке валялись консервные банки, бутылки, клочки бумаги; какой-то остряк развесил на ветках яичные скорлупки.
Из молодых сосен был устроен шалаш, но этого любителям природы, видимо, было мало, и они для какой-то надобности, а может, просто от нечего делать, ломали деревья.
В таких случаях я, как и все лесники мира, терпеливо разъяснял людям, что лес, конечно, — их собственность, что реки, моря, недра земли по конституции являются достоянием народа, но это не значит, что каждый может делать с ними все, что вздумается.
Таня была слишком нетерпелива, чтобы обойтись без ссоры, а может, она торопилась. Без передышки она отчитывала толстяка, ломающего рябину, а тот, не менее ее распалясь, приказывал мальчику лет десяти:
— Сашка, лезь на дерево. Ломай его. Приходят разные указчики. Лезь, не бойся. Я кому говорю!
Неизвестно, чем бы кончилась эта баталия, если б не вмешался другой мужчина. Он стянул Сашку с дерева, дернул за ухо и стал укорять толстяка. А потом, извиняясь за своих друзей, уверял Таню, что они все приберут и будут вести себя прилично.
А позже я нашел место, куда каждый день уходила Таня. В дальней стороне обхода тянулась просека. Ее, видимо, рубил Меньшиков лет семь назад. Теперь она заросла ивой и ольхой. Тут-то и стучал топор Тани.
Я глядел на девочку и не знал, что делать: идти к ней или повернуть назад. Тетка с брусникой оказалась слишком злоязычной, а я — подозрительным. Дело было гораздо проще: Таня выполняла работу отца.
Послышался легкий свист. Из леса вышли пятеро ребят. Наверное, ее товарищи по школе.
Один протянул ей узелок и сказал:
— Это тетя Даша. Пирожки. Просила передать.
— Ничего мне от них не надо. Кончим просеку, получу в конторе деньги и отдам.
— Сегодня мы две партии туристов обработали. Ух, как отчитали! Иван с полчаса рта не закрывал. Грамотей.
— Это он у тебя научился?
— Сам дошел.
— Петр с Маринкой пошли в восемьдесят шестой квартал. Нет ли там чего? Скоро подойдут.
— Чего болтать. За работу?
— Начали…
Колодец мой уходил вглубь. Яма была вырыта метра на три, но песчаная почва суха, как и вначале. Никаких признаков воды.
Ком земли упал мне на голову, за шиворот, и на дно колодца посыпались мелкие камушки.
— Кто там балует? — спросил я и посмотрел вверх.
— Это я, — донесся оттуда голос Тимки. — Это я. А тебя совсем не видно.
— Ты где бродил, Тимофей Иванович?
— Я в лесу. А тебе не страшно, там змеев нет?
— Нет.
— А кротов?
— И кротов нет.
— А бабы-яги?
— И бабы-яги нет.
— А что же там есть?
— Да ничего.
— Ничего не может быть. Я раз заглянул в колодец, а там змеи шевелятся. Но я не испугался. Я ничего не боюсь.
— Это верно. Ты смелый парень, Тимофей Иванович.
Мы часто говорили с Тимкой на разные темы. Для него я был человеком, в равной степени имеющим дело с небесами и с земной твердью. Ему не терпелось узнать суть мира, и он до изнеможения задавал вопросы. Его волновал лес. А что там дальше? Волновал воинственный крик скворцов, преследующих ворону, барсучий шепот под землей, раскаты дальнего грома и полет бабочки. Он думал, что я связан с этими тайнами природы и могу раскрыть их.
Он долго сидел у створа колодца, а потом, словно что-то вспомнив, сказал:
— А я чего-то знаю.
— Что ты знаешь?
— Интересное. Таня мне сказала, что в лесу пожар.
Я вылетел из колодца на крыльях. Тимка невозмутимо сидел на земле. Я должен был благодарить судьбу, что этот малец вспомнил о пожаре не через сутки. Он мог дурачить меня своими разговорами не один час.
— Где пожар?
— А там.
В чем был, я кинулся к пожарному ящику, схватил лопату. Густой черный дым и белый, как туман, висели над лесом. В воздухе пахло гарью. Я оставил Тимку дома, а сам бежал, бежал.
За эту длинную и в то же время короткую дорогу я передумал о многом. Я вспомнил старика Леонова, боцмана Кулебяку, товарищей по кораблю. Страшными словами я ругал тех безголовых тупиц, что по небрежности сотворили беду. Если бы один из них в те минуты мне попался на пути, я бы не поручился за его жизнь.
Дым становился гуще и гуще. Я пробирался без дороги — напрямик. Вокруг уже ничего нельзя было разглядеть. Послышался треск. Пожар был рядом. Это трещал вереск.
«Только бы не было верхового пожара, — думал я. — Только бы не было верхового пожара. Будет верховой пожар, тогда конец моему лесу — сгорит».
Вот и первый огонь. Красные языки лизали стволы молоденьких берез. Листья трепетали, как при сильном ветре. Горела, вспыхивая и шипя, хвоя. Меня опалило жаром. Но я ничего не замечал. Я рыл лопатой землю и забрасывал огонь песком. Потом сломил березку и, как веником, стал остервенело сбивать огонь с деревьев.
Верхового пожара не было. Но я не знал, что делается там, на другой стороне. Пожар наверняка заметили, позвонят в город, Приедут пожарники; только надо продержаться до их приезда.
Я не пошел в глубь пожарища: что сгорело, того не вернешь. Надо тушить край, не давать огню новых деревьев.
Почти по окружности я продвигался к противоположной стороне, где слышался шум, чей-то крик. Не Танин ли? Не увлеклась бы она, не попала бы под горящую сосну.
Наконец среди дыма показался первый человек — паренек, который там, на просеке, передавал Тане узел от тети Даши. Я узнал его с трудом, до того он был перепачкан сажей. Он, так же как и я, сбивал огонь березовым веником.
— Пожар далеко ушел? — спросил я.
— Нет. Там затушили. Сюда идут.
Позже я узнал, что, если б не ребята, неизвестно, чем бы все кончилось. Первой увидела дым Таня, а Тимку она послала ко мне.
Приехали машины, пришли еще какие-то люди, но опасность миновала. Пожарники заливали горящие головешки водой. Народ медленно расходился.
На ночь я остался на пожарище: ветер мог раздуть огонь; и я до утра ходил по горелой земле и засыпал песком тлеющие угли. Таня тоже хотела остаться, но я отослал ее домой.
Потом я сидел на пне среди пепла и черных, обуглившихся стволов; и вид у меня был, наверное, как у той старухи в сказке, что сидела у разбитого корыта.
Утром пришла Таня. В платке она принесла завтрак: бутылку молока, хлеб, еще теплую картошку.
Она смотрела, как я ел, и говорила:
— Вы не огорчайтесь. Он вырастет. Если вы разрешите, мы возьмем этот участок под свою охрану. Посадим саженцы. Мы с ребятами обо всем договорились.
Я отупело глядел на пепелище.
Жаворонки заливаются без передышки. Висят в небе и стрекочут над полем ржи. Сколько трелей выведут они за день, — не сосчитать.
Сегодня под звон жаворонков «просветлял» я молодой соснячок в 48-м квартале. Ершистые сосенки подросли, и им не хватало места. Вот я и занимаюсь чудом: выбираю сосенки, которые мешают соседям, рублю их и жгу.
Летом лес людный. За день кто-нибудь да набредет на дымок костра.
Был сегодня у меня пожарник дядя Миша. Поглядел на мою возню, покурил, помолчал.
— Опять голоштанники табором у реки остановились. Не быть бы пожару.
— Ты не больно их пугай, — говорю я.
— Я не пугаю. Я по закону. Для острастки.
Был мальчишка с лицом, усеянным самодовольными веснушками. Он наскочил на меня как ястреб. Глядя исподлобья, строго спросил:
— Ты чего лес рубишь?
— А разве нельзя?
— А думаешь, можно? Вот позову лесника, он тебе задаст.
— Я его не боюсь.
— И костер развел.
— Костер маленький.
— Все равно пожар будет.
— А ты чей такой строгий?
— Ты зубы не заговаривай.
— Я не заговариваю. Я и есть тот лесник, к которому ты хочешь меня вести.
Мое признание нисколько не задевает самолюбия мальчишки.
— Ты топор так не держи, — говорит он. — Ногу поранишь.
Была незнакомая девушка, видно, из города. Я заметил ее первым, крадучись подошел близко-близко и кашлянул в кулак. Она вздрогнула, и корзинка с черникой чуть не выпала из ее рук.
— Испугалась?
— Испугалась.
— А ты не бойся, не волк, не укушу.
— А вдруг укусишь?
— Могу и укусить при надобности.
— Вот видишь.
— По ягоды ходила?
— Да.
— Что ж мало набрала?
— С меня хватит.
— Хочешь, я отведу тебя в такое место, где этой ягоды полным-полно?
— Я и без тебя найду.
— Сама не найдешь. Это далеко.
— А ты что тут делаешь?
— Иголки к соснам пришиваю, чтоб нарядней были.
Только вечером я оставляю делянку. Сумерки опустились на землю. Пустой чайник побрякивает на моем ремне. Я иду по дороге и во все горло пою песни.
Вдоль дороги на телеграфных проводах рядышком усаживаются птицы. Они привыкли, что каждый день я прохожу мимо них и пою песни.
Песен у меня много. Я пою о том, что есть на свете веселый парень, которому очень хочется жить. Есть у этого парня рабочие руки, легкие ноги и великолепное сердце. Есть у него работа, которую он любит, а больше ему ничего не надо. Нет девушки. Но разве когда-нибудь веселый парень оставался без девушки?
Слушатели у меня — знатоки великие и придирчивые, и потому я очень стараюсь. Вероятно, они сравнивают свои песни с моими и выносят приговор.
Я пою до самого дома. К дому я подхожу затемно; моих пернатых товарищей не видно, но я уверен, что они все время прислушиваются к моему голосу. Завтра они будут петь мои песни.
Эх, скотогоны, что у них общего с той пастушеской жизнью, о которой написаны пасторали: игры на дудочке да пляски на зеленом лугу с красавицей пастушкой. Не было у нас ни дудочек, ни красавиц пастушек. Даже обыкновенную девушку, веселую толстушку Машеньку, наш бригадир Алексей Тихонович отказался брать с собой. Он считал, что женщины в перегоне скота приносят одни неприятности.
Мы, то есть я и Дима, говорили, что это глупо. Правда, путь предстоял длинный, как нам придется в дороге — никто не знал. И все же лишний человек в перегоне не помеха, будь это даже девушка. В других бригадах женщины были и хорошо справлялись со своими обязанностями, но спорить с нашим бригадиром было бесполезно. Он не стал выслушивать наши возражения, сказал:
— Пойдем втроем. Кто не желает — пусть уходит. Мне не нужны трусы и бабы не нужны.
И мы смирились. По совести говоря, мне было все равно, идти втроем или вчетвером. Волновался Дима, это ему хотелось, чтобы Машенька была с нами. Машенька ходила всегда в больших кирзовых сапогах, телогрейке и платке, который она не развязывала даже в жару. Она обихаживала Диму, обстирывала его, они вместе ели в столовой приемного пункта, вечерами после работы часами ворковали неразлучно на скамейке.
Дима сам внес ее в список бригады и долго доказывал и просил в конторе, чтобы она шла с нами, но слово Алексея Тихоновича оказалось решающим.
Мы вышли из Холбанура в начале сентября. Ветер и дождь свободно гуляли по горному плато, поросшему редкой травой цвета Диминой гимнастерки. По склонам сбегали мутные ручьи, образуя у подножия глиняные разводья, похожие на огромные блины. Дорога лежала через Алтайские горы, через перевалы и тайгу. Каждый год, как только покрывался Алтай зеленью, по древней дороге двигались из Монголии бараньи гурты. По этому исхоженному многими поколениями пути гнали теперь свой гурт и мы: Алексей Тихонович, Дима и я.
Нашему бригадиру мы подчинялись, но не любили его. Его худая однорукая фигура в облезлом малахае, его твердое деревянное лицо с двумя морщинами, которые, как две скобы, резко выделяли губы и нос даже на забородатевшем лице, колючие глаза — все это не располагало к нежным чувствам.
Кроме того, он никогда не делился с нами мыслями, ни о чем не расспрашивал, не рассказывал никаких историй и сам не слушал. Для нас и для баранов у него были заготовлены одни и те же односложные слова: «стой», «давай», «вправо», «влево». На нас с Димой это действовало хуже всякой ругани.
Знали мы о нем совсем немного: что руку потерял до войны, что перегоняет гурты пятый год, что в прошлом году под Иной у него пропало триста баранов и, чтобы рассчитаться с конторой за потерю, этот перегон он должен работать бесплатно.
Алексей Тихонович, конечно, лучше нас разбирался в перегонном деле, бараны у него покорно шли на любой склон, не рассыпались по кустам, не рвались, словно очумелые, на обрывистые скалы, послушно переходили речки. Мы с Димой не могли похвастаться этим. Мы предполагали, что бригадир нас научит, как обращаться с баранами, но Алексей Тихонович не считал нужным делиться своим умением. Угрюмый, отчужденный, он всегда ехал на лошади сзади гурта один, молчаливо разжигал костер или пытался одной рукой ставить палатку, не крикнув нас на помощь. А когда мы приходили ему помочь, вид у него был такой, словно он делал нам одолжение.
Собственно, у нас не было с ним ничего общего, вероятно, сказывалась разница в годах: Диме было чуть за двадцать, мне — семнадцать, а ему шел пятый десяток. Он, должно быть, видел на своем веку многое такое, о чем мы не имели понятия. Его раздражало, когда мы с Димой болтали, как ему казалось, разный вздор, пели во весь голос, боролись в палатке.
Я, городской житель, в перегоне был первый раз, прямо со школьной скамьи — и точно ошалел: мир, который открывался передо мной, казался мне необыкновенным. Я ощущал его необычность в самых простых вещах: вместо квадратного потолка надо мной было большое небо, солнце и звезды заменяли электричество, вместо стен стояли горы. Я не чувствовал себя бездомным. Земля не была мне мачехой, надо было быть чурбаком, чтобы не замечать ее ласку и особую доверчивость. Однажды, пряча свое лицо от косых струй дождя, я неожиданно почувствовал радость: как хорошо, что есть ноги, руки, глаза, что я могу видеть горы и прислушиваться к ветру. Здесь мне все давалось с трудом, но эта тайная радость все чаще наполняла мое существо.
Лишь одно раздражало — бараны. Я чувствовал себя их рабом. Не проходило ни дня, ни ночи, чтобы я мог отойти от них, забыться. Упрямые, трусливые, готовые то мчаться, не разбирая дороги, и лететь в пропасть при малейшем шорохе, то забежать в горы и спрятаться в камнях, едва отвернешься, — они выматывали все мои силы. Я старался совладать с ними, не жалел себя, недосыпал ночи, но баранье упрямство победить не мог. Бывало, я кричал на них, бил палкой, уговаривал — не помогало.
Мастером «уговаривать» баранов считал себя Дима. Днем в пути или ночью на лежке при дежурстве, чтобы меньше спалось, он читал баранам длинные морали. Он глядел на их важные, тупые морды, на шлепающие курдюки, напоминающие фалды допотопных фраков, и степенно говорил:
— Что ж это, братцы, выходит, а? Несознательность? Ребята вы молодые, жизнерадостные, а прячетесь, отстаете. Плететесь в хвосте у событий, подводите коллектив. Нет, это не жизнь. Я так понимаю, жить по справедливости надо. Не нравится — потерпи…
Так говорил Дима, а бараны, слушая его, безмятежно постригивали траву или стояли в глубокой задумчивости, пережевывая свою жвачку. Мне иногда казалось, что до них доходил смысл Димкиных наставлений, и они всем своим видом старались показать полное презрение к ничтожному Диме и его ничтожным словам, ибо у них были свои мысли, более значительные, чем Димкины, до которых ему никогда не дойти своим умом. Бараны были нашими господами.
Впервые мы встретились с Димой в столовой. Той весной я окончил школу, не попал в институт и подыскивал себе работу. Дима же только что демобилизовался из армии. Мы сидели с ним за одним столом, и, пока нас обслуживала официантка, он уже познакомился и подмигивал ей. Узнав, что я выбираю и не могу выбрать, куда бы пойти на работу, предложил: «Давай, парень, вместе махнем в советские ковбои. Представь себе горы, звезды, а ты — на коне. Не жизнь, а красота!»
Он меня тут же уговорил, и получилось так, что с тех пор мы с ним больше не расставались: вместе пошли в контору, вместе подали заявление, вместе записались в одну бригаду к Алексею Тихоновичу.
Мне нравился Дима многим, а больше тем, что никогда не унывал. Он часто повторял выражение: «Отдашь — сохранишь, спрячешь — потеряешь». По поводу своей потерянной фуражки он развил целую философскую теорию. Вставляя в свою речь прилипшее словечко «губа-дура», он стал доказывать мне, что человек, если он правильно глядит на жизнь, спокойно может потерять все имущество, чтобы обрести полную свободу. И не станет такой человек огорчаться из-за пропавшей вещи, тем более, если эта вещь — старая фуражка. Это, мол, дураки воспитаны в страхе потерять вещи. Они держатся за малое и не дорожат большим.
Короче говоря, теперь, потеряв фуражку, он довольствовался капюшоном плаща. Он оказался единственным человеком в нашей бригаде, который мог петь. Я петь стеснялся, а Алексея Тихоновича поющим я вообще не представлял себе.
Иногда где-нибудь на вершине горы Дима вдруг обрывал песню и глядел, как проваливалась вниз, в долину, голова гурта, оглядывал облака, нависшие на гребнях далеких гор, и громко не то говорил, не то выпевал: «Эх, душа русская, что тебе надо?» Как-то я заметил, что даже Алексей Тихонович заслушивается его песнями, а бараны во время его пения застывали на месте и переставали жевать жвачку.
К вечеру, после дневного перегона, мы обычно искали старые лежки. Их находят по круглым навозным камушкам, разбросанным вокруг, по сухому пеплу сгоревшего костра, по клочкам бумаги, консервным банкам. Мы развьючивали быков, ставили палатку, доставали продукты. Где не было дров, там топливом нам служил аргал — сухие навозные лепешки.
Ночь быстро окутывала горы, темнота как бы придвигала их к нам. Костер горел без искр, его блики ложились на наши обострившиеся лица, освещали полог палатки, брошенные в беспорядке седла. Однажды я сидел у костра и мешал ложкой булькающую в ведре кашу, а Дима, подстелив свой ватник, лежал на спине, разбросав в стороны руки. Глядя в черное, беззвездное небо, он стал выговаривать бригадиру:
— Сухой ты человек, Тихонович. И откуда у тебя берется такая черствость к людям? Я, губа-дура, встречу человека, — и хочется ему ласковое сделать, доброе. А девушек так на руках бы всех носил! Всем бы встречным говорил «спасибо», а ты, как краб, все бочком, бочком… С недоверием. Машу зря обидел. А что она сделала тебе плохого?
Алексей Тихонович укладывал гурт. В темноте мы его не видели. И оттого, что его ответные слова пришли к нам из темноты, из ночи, и не было видно даже его знакомых неласковых глаз, щек с двумя привычными морщинами-скобами, его пустого рукава, приколотого заржавленной булавкой, ответ показался мне особенно грубым и обидным.
— Не тебе меня учить. Тонок больно, — сказал он Диме. Обломаешься. Нагляделся я на этих девах. Не пять лет на свете прожил, пять десятков.
Дима ничего не стал возражать, только подсел ко мне поближе.
— В городе сейчас, губа-дура, красота, люди в кино идут. А здесь скоро бараном станешь. Пойти бы сейчас с Машенькой на танцы, надеть новый костюм, рубашку, сказать ей: «Позвольте пригласить вас, сеньора, на танец», — и потом на ушко: «Милая, я люблю тебя!»
Кашу съели быстро и сразу же завалились в палатку на отсыревшую кошму спать, а Алексей Тихонович, чья очередь была дежурить, всю ночь вышагивал, как часовой, вокруг гурта, бранясь вполголоса на осень и стужу.
В Зайсанской елани у нас не хватило десяти баранов. Несколько раз мы загоняли гурт в огороженный жердями двор и пропускали его через маленькую дверцу. Бараны проскакивали сквозь дверцу по одному. Алексей Тихонович едва успевал ударять их по спинам короткой палочкой и кричал: «Раз! раз!». Это означало, что он отсчитал пятьдесят голов, а я на листке бумаги ставил одну линию крестика, затем другую. Двадцать крестиков на бумаге — это был наш гурт — две тысячи баранов, но получалось все время девятнадцать, последний крестик не выходил. Впервые мы все трое вместе гадали, когда и где могли пропасть бараны: отбились ли они днем, ушли ли ночью, украл ли их кто из соседей, но ответа не находили.
В ту ночь мне не спалось. Мы с Алексеем Тихоновичем молча легли в палатку и укрылись одним одеялом. Слышно было, как чихали бараны, как переходили они с места на место. Гурт был беспокоен. Дима кричал на него. По верху старой палатки стучал дождь, и капли его изредка падали мне на лицо. Потом стало слышно, как Дима запел. Я знал эту песню раньше, ее знает, наверно, каждый. В ней пелось о метелице и о парне, заглядевшемся на девушку. Это была любимая песня Димы. Пока он пел, бараны слушали песню и не расходились, но как только песня кончалась, они тотчас уходили в горы.
Было холодно. Я жался к Алексею Тихоновичу, пытаясь согреться. Неожиданно я вспомнил Холбанур и наше прощание, когда мы, навьючив на быков таборное имущество, неторопливо мимо маленьких бревенчатых домиков двинулись в путь.
Кто не был занят на работе, по старой традиции вышел нас провожать. Радист Валентин Васильевич включил торжественный марш. Вот домик общежития с белыми занавесками на окнах, вот столовая и добрая повариха тетя Дуся, руки у нее в муке до локтя.
— Счастливого пути! — сказала нам тетя Дуся.
— Добро, добро, — степенно ответил Алексей Тихонович.
Огромный Димка шагал щеголем, выпятив грудь. На голове у него армейская фуражка козырьком вбок. Он хлопал бичом у самых бараньих курдюков и весело кричал:
— Эй, губа-дура, шире шаг!
Рядом с ним грустная Машенька, она провожала нас до окраины поселка. Мы поднялись на склон горы, за нами остались белые черепичные крыши домов, высокая мачта с красным флагом, белье на веревке, люди. А впереди — неизвестные бесконечные горы. Каждому из нас стало немножко грустно.
— Прощайте, люди, прощайте!
…Я стал засыпать, когда меня толкнул в бок Алексей Тихонович.
— Не спишь? — спросил он.
— Нет.
— У тебя батька кем работает?
— У меня нет батьки, его на войне убили.
— А, — сказал Алексей Тихонович, — а до войны?
— Токарем на заводе.
— А я своих всех в войну потерял, — сказал Алексей Тихонович и, словно обидевшись на меня за что-то, отодвинулся.
…Наш гурт скатывался вниз по длинной узкой долине, оставляя после себя широкий след взрыхленного снега. Голые горы остались позади, теперь они ощетинились лесом. Листья с деревьев облетели, сбросили иголки лиственницы, и сразу оголились их черные, точно обугленные стволы. Похолодало, и вместо дождя теперь сверху сыпал снег.
Пройденный путь измотал нас, мы устали, ослабли. Холодно было в седле, мерзли руки, державшие повод, мерзли ноги, я то и дело склонялся на теплую холку коня, чтобы согреться, но это меня мало спасало. Димка и Алексей Тихонович предпочитали идти пешком, держа коней на поводу. Ноги зарывались в снег. Мы падали, и больше всех падал Алексей Тихонович. Наша одежда превратилась в тряпки, не согревала нас. Но самое страшное было ночами. На дежурного караульщика надевали сто одежек, все, что было у нас, каждый отдавал самое теплое, а двое остальных жались в палатке под тонким одеялом.
Я думал: «Глянуть бы на нас со стороны, что это за чучела!» На Алексее Тихоновиче бессменно висел рваный малахай, и я уже не развязывал тесемки на его шапке. Димка выжег у костра добрую половину своего ватника, а я горбился и горбился в своем резиновом плаще, натягивая воротник, и горб мой скоро должен был стать больше самого меня.
Димка насмешливо говорил:
— Ты что костылем ходишь? Словно в землю тебя тянет. Гляди, как я! Во! — Он выпрямлялся во весь свой огромный рост и замирал, оттого становился похожим на каменный монумент. — Тебя такого и девушка ни одна не полюбит. Знаешь, каких ребят девки любят?
— Ну, каких?
— Чтоб чуб набекрень, грудь колесом, в руках мускулы играли, а во рту песня. Запел ты песню — они сами к тебе идут. А у тебя девушка есть?
— Нет.
— Что, не успел? Эх ты, губа-дура, сами-то они к тебе не придут: мол, полюбите меня, пожалуйста…
В Куягане на нас обрушилась метель. Алексей Тихонович и Дима ушли в село за продуктами, а я остался с гуртом. Я промерз до самых костей. Ветер дул свирепо из узкой горловины ущелья. Снежные струи, как гвозди, пытались вбить меня в мерзлую землю. Я не знал, как мне укрыться от метели, — то садился на корточки, прятался за баранов, то, взмахивая руками, начинал остервенело бегать вокруг гурта.
Наконец они возвратились. Рядом с Димкой была какая-то женщина.
— Вы сошли с ума, — говорила она Диме. — Вы погибнете в дороге. Вам надо остаться в Куягане и переждать метель.
— Ладно, не плачь, не хорони заживо, — отвечал Димка. — У нас план, нам график выполнять нужно. Ты нам сахар, сухари выдала? Ну и иди на свой склад, отсыпайся.
— Неужели вы не понимаете, — говорила женщина, — что ваша жизнь дороже всех баранов на свете?
В женском голосе чувствовались беспокойство и жалость. В нем мне послышалось отчаяние от невозможности доказать нам что-то очевидное, несомненное для нее. Алексей Тихонович и Димка молча собирали и вьючили наш скарб. Мерзлые веревки не гнулись и вдавливались в мягкие бока вьючных быков.
Я все время стоял к женщине спиной, прячась от ветра, потом повернулся и увидел ее. Это была рыжая девушка. Прядь волос у нее выбилась из-под белого платка и вилась на ветру. Она глянула на меня, жалкого, оборванного, грязного, не человека, а горб резиновый, отшатнулась, но я замахал руками.
— Вот ты какая…
— Что? — спросила она удивленно.
— Ничего, — сказал я, — я смотрю на тебя, а ты вон какая.
— Ты чего вылупился, как баран на новые ворота? — крикнул мне Димка. — Поезжай, красавец. Слышишь?
Но я стоял на месте.
Я глядел на нее так, как будто раньше никогда не видел девушек. Я видел ее нос, ресницы, легкий шрам у левого виска, рыжие волосы, распадок у переносья, линию, где верхняя губа соединяется с нижней, — для меня это был вновь открывающийся мне мир. Как будто бы я вновь увидел и горы, и солнце, и деревья, когда я глядел на ее лицо. Это было лицо первой девушки, красоту которой я заметил.
— Хоть вы убедите их, — сказала она мне, — вы же все еле стоите на ногах. Куда вам идти?
Торопливо и неумело она попыталась развязать веревку на вьючном быке, но Алексей Тихонович сказал:
— Не трожь.
Я думал, что он хочет ее ударить, и потому подбежал на ее защиту, но Алексей Тихонович и Димка уже вскочили в седла, подняли гурт и двинулись в путь.
Девушка, не глядя на меня, медленно пошла к селу. Мне хотелось ее удержать хоть на несколько минут, но как это сделать, я не знал. Я шел за ней по пятам и что-то невнятно бормотал ей в спину.
Вдруг она резко остановилась, повернулась ко мне и зло закричала:
— Уходи, убирайся отсюда! Не хочу тебя видеть. Ты подлый, ты трус. Иди к ним, образина!
Она ругала меня, а я стоял и глупо улыбался, я радовался, мне казалось, она не ругает меня, а говорит ласковые слова. Мне, очевидно, нужно было сказать ей что-то хорошее, приятное, но ничего путного не приходило мне в голову, я только твердил:
— Ничего, все будет прекрасно.
Она досадливо махнула на меня рукой и побежала к селу, а я повернул назад.
Снежные вихри лизали землю и выдували слежавшийся снег; за камнем, за пнем, как тени, выстилались снежные гребешки и тотчас исчезали. Мне было легко и радостно. Я одернул свой плащ, выпрямился. «Хватит, — сказал я себе, — досыта поносил я свой горб». Теперь мне казалось, что метель мне не помеха, напротив, я думал, как она хороша, весела, как нежно гладит мне лицо!
Наши ушли далеко, догнал я их нескоро. Они шли вдвоем как ни в чем не бывало; виднелись малахай Алексея Тихоновича и капюшон Димки.
Я подъехал к Алексею Тихоновичу.
— Ну и метель, — сказал я. — До Бийска шесть дней. Как придем в Бийск, сдадим гурт, и я сразу сюда, обязательно найду эту девушку. Деньги получу, куплю новое пальто, костюм и заявлюсь к ней. Она такая добрая…
Алексей Тихонович молчал, а потом сказал:
— Поезжай в левую сторону да придержи баранов, но не жми на них сильно, не напирай, а гони по ветру к лесу, а не то случится беда.
Я поехал. Влево обрывалось ущелье. Ветер дул остервенело. Мне казалось, что я принимаю на себя всю метель и загораживаю собой и гурт, и товарищей. Ветер бешено рвал мой плащ. Я подставлял метели свою грудь и лицо и бормотал: «Злись, злись, сколько хочешь, все равно не возьмешь».
Ветер подталкивал и подталкивал баранов. Упрямые животные прятали от ветра головы и лезли вперед, к ущелью. Я хотел отвернуть их от ущелья, но ничего не мог сделать. И тут я увидел себя совсем рядом с обрывом, бараны прижимали меня к обрыву. Я соскочил с лошади и колотил, пиная их сапогом в брюхо, в морду, куда придется, а они все жались к обрыву.
Вдруг ноги мои лишились опоры, я поскользнулся и полетел вниз. Я успел ухватиться руками за каменный уступ. Подо мной была пропасть. Я силился выбраться из нее на руках и не мог. Силы мои слабели. Отчаяние охватило меня. Я думал о том, как спастись. Мне виделись смотрящие на меня сверху головы баранов, мне уже показалось, что один баран упал вниз, в ущелье, а следом за ним, подталкиваемые сзади, стали приближаться к обрыву другие бараны. Точно какая-то неведомая сила влекла их в пропасть, и остановить их не было возможности.
Но бараньи головы вдруг исчезли. И тут я услышал голос Алексея Тихоновича, а через некоторое время увидел и его самого. Он наклонился, схватил меня за кисть руки, уперся ногой о камень и стал тянуть меня вверх. Я висел беспомощно, как мешок, а он тянул меня и тянул. И когда он уже совсем вытянул меня, камень из-под его ноги вывернулся, Алексей Тихонович потерял равновесие, свалился на бок и исчез в пропасти.
…Мы нашли его на дне ущелья. Он был живой. Мы отнесли его в лес. Там, где стояли теперь бараны, расставили палатку, положили на кошму. Он лежал и все время беспокоился о гурте. Одежда его была изодрана в клочья, а сам он был исцарапан и побит. Димка хотел скакать в поселок за врачом, но он не разрешил ему, сказал, что не время валяться, что он скоро встанет. Он пролежал день. А наутро, когда я принес ему в палатку кружку горячего чая, сказал:
— Готовьтесь, ребята, через час тронемся в путь.
И улыбнулся. Это была его первая улыбка в перегоне.
Через шесть дней мы добрались до Бийска.
Весна у каждого проходит по-разному, а у меня от нее одни неприятности.
Я работал под Бийском, в пяти километрах от города, на безлюдном острове, носившем название остров Иконникова. Там я штукатурил новый бревенчатый дом.
Весна была головокружительная, торопливая, как река Бия. Река разливалась быстро. Ветки, прошлогодняя трава, прошлогодние листья, обломки мостов и кладок несла и несла она на запад.
Я вставал рано. Брал с собой бутылку молока, кусок хлеба и шел к реке. У причала билась старая лодка. Я сам законопатил паклей щели, залил черным горячим варом днище, а вместо ничего не говорящего номера 183 вывел на носу лодки название «Чайка».
Я отвязывал лодку и плыл к острову. Встающее солнце било в спину, а глаза видели зеленый бор, дорожку, спускающуюся под уклон к реке, желтые камни. Тишина утра была наполнена каким-то еле ощутимым движением: испарялась ли это роса или пробивались из почек листья?
В дырявых проржавевших ведрах я носил воду в деревянное корыто, сыпал туда песок и глину и размешивал лопатой. А потом замазывал потолок и стены липким раствором.
Работа была спешная. Начальник сказал:
— За неделю надо бы это дело кончить.
И я ответил:
— Не беспокойтесь. Это не дело, а так, пустяки.
Приятно было работать в этом тихом доме. Пахло дранкой. В запачканные окна гляделось синее небо, и ветки калины постукивали в стекла. Дом получился светлый и просторный. И хорошо было думать, что скоро в нем заживут люди. Какие? Конечно, веселые. Ведь я был веселым парнем.
В полдень раздавались заводские гудки, и я обедал. Садился на сухую песчаную землю, вынимал из кармана бутылку с молоком, пил из горлышка и потом минут двадцать лежал на спине.
Время за работой шло незаметно, и когда я греб обратно, солнце, нагревшее весенний день, опять било в спину.
Я бы скоро покончил с домом — потолок был готов, оставалось навести стены, — если бы не одно обстоятельство.
Утром, по обыкновению рассовав по карманам телогрейки бутылку с молоком и хлеб, я вскинул на плечо весла и стал спускаться к реке. Возле лодки стояла девушка в пальто нараспашку.
Она подождала, пока я отвязывал цепь, и спросила:
— Это ваша лодка?
— Моя.
— Покатайте меня.
— У меня дом на острове. Я его штукатурю, — ответил я.
— Что ж такого? — удивилась она. — Я тоже строю дома.
Слова она произносила неторопливо. И, сказав мне все, что считала нужным, она так же неторопливо села на корму, словно катать ее было для меня делом необходимым, словно все это происходило на какой-нибудь лодочной станции и я был обыкновенный лодочник.
Я стоял в нерешительности, не знал, что делать. Потом повторил, — может, она не расслышала:
— У меня работа на острове. Я дом штукатурю.
Молчание было ответом. Я толкнул лодку и сел за весла.
— Ладно, — сказал я себе, — покатать ее полчаса не представляет для меня никакой трудности. Но потом пусть убирается на все четыре стороны.
Девушка сидела напротив. С самого начала я понял — она глядит на меня и не замечает меня. Она глядела мне в глаза, а видела, наверное, небо, встающее солнце и черную талую воду Бии. У нее были черные волосы, темные глаза, губы красные, как прошлогодние ягодки калины, которые постукивали в окно дома на острове. Впервые я видел, чтобы человек глядел на тебя и не видел тебя.
Не знаю, сколько времени я гнулся над веслами, гребя вверх и вниз по течению… Наконец я причалил к берегу. Девушка вышла из лодки и ушла, глядя в темноту все тем же отсутствующим взглядом, не поблагодарив меня, не сказав на прощанье ни слова.
Я ругал себя. Я говорил: «Какой же ты дурак. И зачем тебе надо было связываться с этой девицей, возить ее, любоваться красотами и не получить даже слова благодарности? Что, у тебя нет другого дела? Или дом на острове — забава, хочешь работай, а хочешь нет?»
На следующий день у лодки опять стояла девушка. Но не та, что была вчера, а другая. Ростом она была ниже, мне по плечо, стеснительная, робкая, она глядела вниз. В ней не было ничего общего с первой.
Она попросила меня тихо:
— Вы не смогли бы меня покатать?
— Что я вам — лодочник, что ли? — огрызнулся я. — Ищите других, а у меня работа.
Девушка покраснела и стала сбивчиво оправдываться:
— Я думала… Вы извините. Мне сказали… Я не хотела ничего плохого. — И пошла прочь.
Я крикнул ей вдогонку:
— Если на полчаса, то можно!
Она обернулась:
— Нет, нет, не надо. Я думала… Мне сказали… На берегу тоже хорошо.
Пришлось долго убеждать ее, и уговаривать, и силой тащить в лодку. А когда девушка села, у меня сразу испортилось настроение.
Светлые волосы у нее были спрятаны под платок и прядкой выбивались на лоб, глаза синие, продолговатые, узкие, а линия верхней губы обрисовывалась четко: как горы в ясное утро. Она смотрела вниз, на дно лодки, где торчали ее мокрые туфли.
Через каждые полчаса она говорила одно и то же:
— Вам время. Вы опоздаете на работу. Я вас задерживать не хочу…
Я злился. Какого черта она все время извиняется, что ей надо? Я отвез ее в такие места, куда бы никогда в жизни не отправился один, если б даже меня заставили силой.
Это были прекрасные места, самые лучшие на белом свете. Самые лучшие ветви ив, самые лучшие молодые листки. От запаха весны кружилась голова. Я греб не спеша, и было слышно, как скользит о днище вода.
Заблудиться немудрено в этих протоках, разделяющих остров на множество островков. С трудом пробивался я сквозь густые кусты. Я хотел показать этой девушке все, что мог, самое красивое, и, наверное, не справился с этим, потому что на берегу она сказала мне с упреком:
— Зачем вы так долго катали меня? Ведь вы потеряли день. — Точно не она, а я был виноват в этой не нужной мне прогулке.
Вечером, у конторы, меня встретил начальник и стал кричать так громко, словно я был на той стороне реки.
— Что же ты, лодырь, не работаешь? Лодочником заделался, девиц развлекаешь? Через неделю в дом люди приедут, а он не готов. Дух из тебя вон, а сделать мне всю работу за два дня. Понял?
Я слушал начальника без пререканий и заверил его, что через два дня я оштукатурю дом — и он будет как игрушка.
— Если не сделаешь, пеняй на себя, — продолжал начальник, — ты, слава богу, не маленький, должен понимать: делу время, а потехе час.
Ночью я долго ворочался на кровати, не спал. «Что ж, я действительно виноват, — говорил я себе, — пора и честь знать. Завтра захвачу с собой еды на два дня и буду сидеть на острове, пока не кончу работу».
Весна, что мне весна! От нее только беды. Как приходит она, у меня в душе какой-то бес рождается и норовит что-нибудь выкинуть. Работал я монтером в строительном тресте. Был у меня широкий пояс с цепью, сумка, где лежали отвертки, кусачки, изоляционная лента, были когти. Лазил я на столбы и вместе с другими ребятами тянул в горах провода. Работа мне нравилась, все было хорошо, только от весеннего духа в голове у меня какая-то путаница пошла. Залезу на столб и гляжу вокруг: небо чистое, горы со всех сторон обступили, стоят, к дороге бочком повернувшись, и лезут в голову разные думы.
Стукнуло тебе 18 лет, а ты что-то упускаешь в жизни. Кончил школу, а в институт не попал, и неизвестно, когда попадешь; ребята учатся, а ты — нет, ребята с девушками ходят, а ты — нет, ребята в день получки вечеринки устраивают, а ты сторонишься. Ушел из дома, чтобы пристроить себя в жизни, а не пристроил.
В другое время года об этом не думаешь; зимой или осенью — холодно, жмешься к столбу, а он холодный, закрепишь к изолятору провод — и скорей вниз, а там бежишь, чтобы согреться, до другого столба. За день тебя, как сосульку, обдует. Вот и думаешь, что рукавицы порвались, что бригадир валенки не дает, а в сапогах какая на столбах работа, в день получки хорошо бы в деревне теплую шаль купить и обматывать ею поясницу, как делают ребята, да только матери уже второй месяц деньги не посылал.
Другое дело весной — теплынь, глядишь в горы, легкость в душу находит, и на землю спускаться неохота. Сердце тревожно стучится, тебе многое хочется увидеть и не пропустить ничего. Торопиться надо, торопиться.
Однажды я так заторопился, что прямо с шестиметровой высоты зашагал в горы: отцепил пояс, стал нагибаться, чтобы снять когти, и полетел вниз. Ногу повредил и головой сильно об столб ударился, но остался жив.
Ребята испугались, думали, я спину сломал, а потом подсмеивались, говорили, что я ангел и умею летать по воздуху.
…Утром проснулся я бодрый и уверенный в своих силах. Почему мне не быть уверенным в себе? Я не считал себя пустомелей. Какое мне дело до этих вертушек, ведь главное в жизни — работа. Я не обязан потакать их капризам. На свете много наберется бездельников, а я рабочий, простой парень, мне ни к чему получать от начальника выговоры.
…На этот раз девушка оказалась с характером.
— Твоя лодка, что ли? — спросила она презрительно.
— Моя, — ответил я.
— Лезь да шевели веслами, — сказала она.
— Но-но, не командуй, — сказал я, — у меня работа. Дом штукатурить надо.
— Ладно, не набивай себе цену, — сказала девушка, — лучше помоги, — и так сильно толкнула лодку, что я едва успел вскочить в нее.
С первых же минут я понял, какое существо послала мне судьба. Понял и то, что день мой опять пропал, а с этим днем пропал и я.
У девушки были глаза, рот, волосы, веснушки, но лучше, чтоб ничего этого не было. Говорила она со мной приказывая и смеялась каждую минуту.
Начала она с того, что стала брызгать в меня водой, а потом раскачивала лодку из стороны в сторону, и я поспешил отвести лодку в безопасное место. А затем потребовала, чтобы я дал ей грести.
Я долго сопротивлялся, но пришлось подчиниться. Мы поменялись местами, и когда я перебрался на корму, за моей спиной что-то ухнуло и полетело в воду, я решил, что упало весло, но весла торчали по борту, а девушки не было.
Через секунду она появилась на поверхности воды.
— Я тону, — сказала девушка.
— Это не так просто, — ответил я, — здесь мелко.
Девушка стояла по грудь в воде. Мокрые волосы облепили лицо, и с них капала вода.
— Нет, я тону, — сказала она, и мне показалось, будто она топнула в воде ногой. — Слезьте с лодки и помогите мне выбраться.
Я снял с себя телогрейку, кепку и полез в ледяную воду. Ноги сразу увязли в тине. Одной рукой я обнял девушку, другой тащил за собой лодку. Берег был крут и склизок, и мы кое-как влезли на него.
Я искал валежник, а девушка раздевалась. Костер разгорался медленно.
Она сказала мне:
— Отвернитесь, — и стала снимать пальто, платье, чулки.
Я снял рубашку, брюки, майку, постелил ватник — единственное, что было у нас сухое. Она сидела на ватнике, а я в одних трусиках бегал по острову и делал зарядку. Я глядел на нее не отрываясь. Я не видел никогда и, наверное, больше не увижу девушки красивей, чем эта. Спина у нее отблескивала на солнце, как мокрое весло.
Туфли мои расползлись и раскисли, а большой палец вылез наружу. Брюки были в грязи, я отскабливал грязь щеткой. Завтрак достался девушке.
Я возвращался домой в паршивом настроении. Работы я не сделал, но я был уверен, что не притронусь к ней и завтра, и послезавтра.
Рядом с нами располагался дом отдыха, а девушек в нем было столько, что мне бы пришлось их катать до конца своих дней.
Девушки приходили разные: грустные, мечтательные, капризные, веселые; одни были одеты легко, по-летнему — в платьях, в босоножках, другие в вязаных кофточках, в пальто, одна была в кирзовых сапогах. Они просили, требовали, чтоб я их катал, и я катал их, и мою лодку было видно из окон конторы.
К дому я не притронулся. Каждый вечер я крадучись пробирался домой, чтобы не встретиться с начальником.
Ночью, когда я лежал на кровати, мне слышалось, как безудержно катится Бия, как она торопливо шуршит о податливые берега; в комнату проходил запах вечерней реки и притихшего бора, где молоденькие ершистые сосенки замирали в волнении от весенней ночи. «Никому я не нужный и одинокий парень», — думалось мне.
Был май, становилось совсем тепло. Деревья зеленели, потому что одевались в листья.
Начальник вызвал меня в контору и сказал:
— Ты бездельник. Ты ничего не сделал, а еще обещался. Мне нужны рабочие, а не лодыри.
Я не глядел ему в глаза, я чувствовал себя виноватым. Он рассчитал меня и сделал соответствующую запись в трудовой книжке. Денег мне не причиталось. Я вскинул на плечо чемоданишко и пыльной дорогой зашагал в город.
А дом, река Бия, лодка с названием «Чайка» — все это осталось позади. Я шел и говорил про себя: «Хватит с тебя весен».
Осенью прошлого года мне исполнилось восемнадцать лет, и я получил повестку, в которой предлагалось через две недели явиться в военкомат с кружкой, ложкой, полотенцем и парой чистого белья. Парикмахер Петр Абрамович сказал мне: «Гуляй, парень, чуди», — и снял стрекочущей машинкой мои волосы.
Я вставал и теперь, как обычно, в семь часов утра, и в рабочем поезде ехал на завод. Поезд шел берегом моря, мимо пляжа, белых домов санатория, длинных построек рыболовецкой артели, и я, прильнув к окну, глядел на волны, на шаланды, на белый песок-ракушечник со следами ног ранних купальщиков.
Я приезжал на завод за полчаса до смены. Возле станка уже вертелся новичок Подорожников в тюбетейке, в синей рабочей спецовке — «робе», так называли мы спецовку на морской лад. Подорожников был определен мне на обучение.
В цехе начинался рабочий день. Пахло мазутом и жженой стружкой. Разбитая стеклянная крыша пропускала солнце и утренний ветер. Приходил мастер цеха Федор Палыч, старик, страдающий язвой желудка; в дальнем углу звучно открывала окошечко кладовщица Феня, темноволосая томная девушка. Мне всегда казалось, что она всем хотела нравиться и уже улыбалась новичку Подорожникову.
В эти две недели перед уходом в армию я работал напряженно, с неясным, смутным волнением, будто торопился сделать на заводе что-то самое важное и боялся не успеть. Я дорожил каждой минутой и не обращал внимания на новичка Подорожникова, который толкался у меня под рукой, нетерпеливо ожидая, чтобы я уступил ему место. Не обижался на наговоры мастера Федора Палыча, обзывавшего меня «безмозглым индивидуалистом».
Я сказал Подорожникову:
— Ты, тюбетейка, наработаешься, а я в армию иду. Понимаешь?
Но «тюбетейка» был непокладистым парнем. Он кидался такими фразами, как «пойду в комитет комсомола», «надо повышать квалификацию», грозил кому-то пожаловаться и ничего не хотел слушать. И я удивлялся, как могут люди не понимать друг друга.
В пять часов дня тем же рабочим поездом я ехал домой. Опять перед моими глазами мелькали постройки артели, фанерные раздевалки на пляже, загорелые тела курортников, ветки акаций, опять я глядел на море и думал, что люди, чайки, песок — это будет вечно, потому я и ухожу в армию. А работать за меня найдется кто-то другой.
Вечером, когда знойное солнце садилось за горы, я спешил на стадион. Я играл левого полусреднего в заводской футбольной команде. Мы раздевались в углу площадки на сухой колючей траве, подставляли головы под кран и шли тренироваться в западную часть стадиона, где лежала тень.
В дни игр и тренировок я любил стадион. Выгоревшие скамейки в три ряда опоясывали футбольное поле. На них тесно рассаживались темпераментные зрители, сорили семечной шелухой и кричали во весь голос: «Мазилы!» или: «Молодцы!» Отсюда, наверное, было здорово занятно смотреть, как бегают по земле люди в разноцветных майках, показывая силу и мастерство.
После игры, усталые, мы снова подставляли головы под кран и шли в свой угол. Нас окружали мальчишки, красивого вратаря Вадима — болельщицы, утешители и успокоители, а меня ждала Настя.
Это была соседская девчонка.
Она подавала мне чистую майку, брюки, я, не глядя, забирал все резким движением и поворачивался к ней спиной. Я вел себя с ней грубо, но она была не из тех, кого легко обидеть, ее нельзя было отнести к разряду несчастных, тех, что плачут и вздыхают.
Мы жили рядом, белый забор из акмонайского пористого камня разделял наши дворы. Я знал ее с детства и не знал: бегала какая-то девчонка на улице, ходили в школу, потом стала работать мотальщицей на чулочной фабрике. Мне-то что было до нее?
Я получил повестку, но еще работал на заводе, когда она ни с того ни с сего стала выглядывать меня во все глаза и ходить следом. Я думал, она смеется над моей стриженой головой, но было что-то другое. «Что ей надо? — думал я. — Уж не хочет ли она окрутить меня перед моим уходом в армию?»
После работы я наливал в эмалированный таз воду и шел во двор мыться. Я ставил таз на землю и раздевался по пояс. Грязь медленно сходила с рук: было приятно видеть их чистыми. Я брызгался и фыркал долго, с наслаждением, как это делают обычно люди наедине с собой, но иногда мне казалось, что за мной подглядывают чьи-то воровские глаза. Это лишало меня половины удовольствия. Однажды я незаметно подобрался к стене, сунул ногу в одну из трещин, другой уперся в шаткий камень и мокрый, с мыльной пеной на лице вырос над стеной.
Настя стояла за акмонайским забором в рваненьком домашнем платьице, босиком. Фигура тонкая и нескладная, а ноги видны выше колен.
— Это ты? — грозно спросил я, пытаясь удержать равновесие и в то же время быть строгим.
Она вздрогнула, смутилась и ответила дерзко, не глядя на меня:
— Не видишь, что ли?
— Подглядываешь? — спросил я, хотя задавать такой вопрос было глупо.
— Подглядываю.
— И тебе не стыдно? Мужчина моется, а ты на него глядишь. Другого занятия не нашла.
— Хотя бы и так. Что ты мне сделаешь? Хочу смотреть и буду. Терпеть такое было свыше моих сил.
— Вот я тебе сейчас покажу! — угрожающе сказал я и для убедительности хотел потрясти в воздухе кулаком, но камень, на котором держалась нога, зашатался, мыло полезло в глаза, я не удержал равновесия и упал на землю.
За стеной послышался смех.
— Так и надо дураку, что нос на боку.
— Подожди! — крикнул я в сердцах. — Я тебе покажу!
«Показал» я очень скоро, на следующий день.
Незаметно, как и в первый раз, взгромоздился на стену и выплеснул на свою обидчицу целый таз воды.
Настя стояла мокрая, ошеломленная, капли медленно отрывались от подола ее платья.
— Вот, — сказал я, — больше не будешь.
Мне было ни к чему связываться с этой девчонкой, но она не отставала от меня. Я слышал, как Лешка Крылышкин, центр нападения нашей команды, спрашивал ее:
— Что ты ходишь за парнем, словно тебя веревкой кто привязал?
И она, ничуть не смущаясь, ответила ему с такой простотой в голосе, что у меня внутри все задрожало:
— А почему мне за ним не ходить? Ты же знаешь, что я его люблю.
«Какое нахальство! — думал я. — Этого еще не хватало!»
После игры мы неторопливо одевались и уходили стайкой со стадиона, и Настя, оттиснув меня от какого-нибудь парня, шла рядом, неся мой чемоданчик. Она начинала разбирать нашу игру, ругала нападающего Лешу Крылышкина за то, что он не взял у меня в решающий момент мяч, вратаря Вадима, левого крайнего Трофимкина и заявляла, что всю игру «сделал» я.
Ребята почему-то любили Настю; они выделяли ее среди других болельщиков и болельщиц, не обижались на ее несправедливую критику. Но каково было это слушать мне!
Самое неприятное ожидало впереди, когда мы подходили к нашему дому и я пытался забрать свои вещи. Это было делом нелегким: не будешь же на виду у соседей гоняться за семнадцатилетней девчонкой.
Я спросил ее по-хорошему:
— Хватит, поносила. Давай сюда.
— Опять сегодня пойдешь к ней?
— Что мне, к тебе идти, что ли?
— А чем я хуже ее?
Настя гордо вскидывала голову. Ее подбородок, плечи, маленькие руки, босые ноги — все это было для меня обычно и знакомо с детства.
Препирательства тянулись долго.
Из окон напротив выглядывали соседи. Кто-то смеялся.
Наконец чемодан с грохотом летел на булыжник мостовой и раскрывался при этом, на пыльную дорогу высыпались бутсы, гетры, мокрая от пота майка, Настин бутерброд, завернутый в газету. Все, кроме бутерброда, я засовывал обратно в чемодан, а Настя стояла на тротуаре надменная и невозмутимая.
Свободные часы я проводил у Басманова. Это был местный художник, хранитель городской картинной галереи. Во время войны старик вместе со сторожем Кузьмой рыл ямы и прятал в них аккуратно завернутые холсты. Теперь он занимался реставрацией попорченных картин.
Я познакомился со стариком, когда он рисовал портреты передовиков для заводского клуба. Я позировал ему в рабочей робе, грязный, улыбающийся, на каменном молу, где кружились чайки и лениво бились спокойные волны. Он сам выбрал это место. Он щурился от света и любил говорить мне:
— Не думайте, что я пишу вас для потомства, Баренцев. Но если бы я мог передать хоть сотую часть правды, это было бы для человечества поважнее рафаэлевской мадонны.
Тому, что мою личность не удалось увековечить для потомства, помешала моя улыбка. На портрете так и лезли вперед все тридцать два зуба, и мастер цеха Федор Палыч, строго обозрев меня уже на стене в клубе, сказал:
— Несерьезно. Мальчишка. Штаны бы с тебя спустить.
Домик Басманова стоял на горбатой улочке, забирающейся высоко в поднебесье. Вдоль улочки росли высокие тополя, верхняя сторона листьев была темно-зеленой, а нижняя серебрилась при ветре.
Тополя были старые, ветки внезапно стали сохнуть, на некоторых деревьях висело всего десятка два листьев.
Когда я приходил, Басманов обычно сидел за холстом и откладывал работу неохотно. Он часто болел, но и больной писал, жаловался только, что болезнь рождает праздные мысли.
Возле домика художника городские власти строили высокое каменное здание. Окна домика упирались в стену этого здания, и оно заслоняло ему свет. Это огорчало старика и, казалось, было для него самым большим несчастьем. Басманов показал мне свои портреты; он рисовал рабочих, колхозниц, женщин, стариков. С его полотен вглядывались в меня странные глаза. Они осуждали меня или хвалили. Их нельзя было разгадать и не хотелось от них уходить. Что они видели в тебе, эти глаза, доброе или злое?
Он увлек меня своими портретами, я загорелся желанием писать и решил попробовать силы в живописи: просидел несколько дней наедине с красками; старик дал мне книги об искусстве, но у меня ничего не получилось, и я сжег свою мазню.
Дверь в домик старого художника всегда была открыта, и я без стука заходил в комнаты.
— Ну вот вы теперь и воин, — говорил, оборачиваясь, Басманов, — у вас там лучше известно: будет война или нет?
Я отвечал, что войны как будто не предвидится.
Руки у Басманова были худые, и пальцы сложены так, словно он брал щепотку соли. Кисть ходила у него быстро, а говорил он не спеша.
— Я верю в людей, как в силу красок! — торжественно изрекал он. — Художники всех времен пытаются доказать, что люди — это. нечто прекрасное. Вы, Баренцев, не стойте, садитесь и рассказывайте.
И я рассказывал ему о заводе, о рабочем поезде и о том чувстве, что испытывал у станка: страх, будто чего-то самого важного не успею сделать перед уходом в армию.
— Это хорошо, — говорил Басманов, — у вас руки и сердце рабочего, жадность такая в работе. Я ею тоже болею. Хочется свернуть горы, а жить мне осталось немного.
Старику было под семьдесят. Живописью он начал заниматься в юности, знал Куинджи и Валентина Серова. В революцию он бросил кисть и ушел на фронт, затем работал плакатистом в РОСТА. В его альбомах сохранились пожелтевшие от времени бойкие и колючие агитки, зовущие молодую Советскую республику на борьбу с контрой, к победе мировой революции. Он жил один, а на лето приезжала к нему Женя, его племянница, двадцатидвухлетняя девушка. Она училась на физико-математическом факультете в Харькове. Красивая и умная, она отличалась от наших городских девчонок. Я зачастил к Басманову.
Женя приходила домой поздно, возбужденная, быстрая в движениях, словах.
— А, это вы? У вас грустный вид. Вы не влюблены? Ох, какой вы смешной без волос! — торопливо, без остановки говорила она. — Вас забирают в армию?
Вечера были душными, окна стояли открытыми, и в одиннадцать ночи на улице не было слышно ни звука. Городок мирно спал.
Женя выходила в другую комнату поправить волосы и переменить платье и громко спрашивала оттуда, куда меня определяют: в авиацию или на флот.
Я отвечал, что в пехоту.
— Надеюсь, ваши переживания связаны не с этим. Вот если у вас есть девушка, ей положено волноваться: а вдруг вы не вернетесь сюда?
— Ты знаешь, дядя? — обращалась она к Басманову, — Валентин, тот, что был у нас вчера, учится в МГУ и тоже физик. Он умнейшая голова. Он стал меня спрашивать по теории, и я краснела, как первоклассница.
Она появилась на пороге комнаты, все еще возбужденная и быстрая. Что мне нравилось в ней? Иногда глаза, зеленоватые, словно отточенные камушки в прибое, иногда ее коротко стриженные волосы, придающие легкой голове задиристый вид. Но больше всего мне нравился ее голос. Это был не голос, а чудо. Ей надо было быть не физиком, а оратором и читать людям лекции. Я уверен, что ни один человек не смог бы устоять против ее голоса. Голос низкий, грудной, волнующий. Говорила она вроде обычные слова, но у нее они получали какой-то новый смысл. Сердцу становилось тревожно.
Разговаривала она больше с Басмановым, и тема всегда была одна — атомная эпоха. Я же присутствовал здесь в роли молчаливого слушателя, со мной ей было неинтересно.
— Современные мужчины, — говорила она, — должны понять, что когда-то им все-таки надо браться за устройство настоящей жизни на земле. Мы, женщины, им всегда поможем. Впрочем, мужчины катастрофически теряют свои преимущества. Мы можем их заменить в любом деле.
Я ругал себя за необразованность, мне хотелось знать о мире, о будущей жизни решительно все. Это очень важно для каждого парня — суметь разобраться в сложных вопросах, которые тревожат людей, понять происходящее на земле. Самое неприятное, когда ты блуждаешь в потемках, когда тебя что-то не устраивает… Каждому хочется жить интересной и полезной жизнью.
Слова Жени волновали меня не меньше басмановских картин, и я думал, если все будет хорошо, поступить после армии в институт и стать физиком. Через каких-нибудь 15–20 лет, уверяла Женя, жизнь на земле совершенно изменится, и потому надо действовать, познать секреты ядерных реакций, залезть в космос, учить детей физике, ведь каждый из них, возможно, будущий ученый. Паровая машина привела девятнадцатый век к капитализму, а современная наука поможет построить коммунизм.
Что я мог сказать на эти речи? Я молча слушал их, сидя в углу, пытаясь вникнуть в суть, а когда наставало время, прощался с хозяевами и уходил на улицу влюбленный, подавленный.
Чернота ночи обступала меня. Где-то вверху задумчиво шелестели редкие листья старых тополей. Я садился на ступеньку крыльца и слышал неясные голоса в комнатах, видел свет, падающий на землю из окон, и в моей голове было тесно от своих и чужих мыслей, странных, неуловимых, но влекущих за собой.
Я приходил на стадион. Передо мной расстилалось неразличимое пятно поля. Вратарские ворота, линия штрафной площадки, ямки, выбитые шипами бутс, удары быстрых ног — это была моя прежняя жизнь. Теперь начиналась новая.
Дни уходили быстро. Я рассчитался с заводом и сдал в отдел кадров свой пропуск, попрощался с ребятами, с Феней, хлопнул по плечу озабоченного Подорожникова и сказал:
— Прощай, тюбетейка, жми на все педали.
— Уж как-нибудь обойдемся, — ответил он.
Федор Палыч проводил меня до самой проходной. Он был, как всегда, строг и спокоен. Мой отъезд не казался ему таким делом, из-за которого стоит расстраиваться.
— Уважай начальство и воинские законы, — говорил он. — Но и себя в обиду не давай. Вернешься из армии — приходи к нам. Работы хватит.
Он был уверен, что я вернусь.
Как-то поздним вечером я выходил из домика Басманова. Женя проводила меня до порога. На веранде я остановился. Горели, исчезая и появляясь вновь, огни портовых маяков. Видно было, как в море выходил эсминец.
Мне стало грустно: вот сейчас я сойду с крыльца, спущусь по горбатой улочке, гулко шаркая подошвами ботинок о булыжник, и буду один, и никто не знает, что у меня на душе.
— Знаете, — сказал я Жене, волнуясь, — мне хочется сказать вам…
Она посмотрела на меня внимательно и спокойно перебила:
— Не говорите мне ничего, Баренцев. Будем взрослыми и откровенными до конца: ваши признания ни к чему. Идите спать.
И она подтолкнула меня в спину. Я шел, слепо глядя на улочку, на огни маяков. Маяки говорили мне: вот так начинается твой путь, солдатик. Плыви по морю человеческой жизни. Куда-то тебя занесет?.. А в эту бухту вход заказан.
Я принял этот удар, как должное, но сдаваться не хотел. На следующий вечер я не пошел к Басманову — пролежал в дальней стороне пляжа, а когда собрался домой, увидел того физика из МГУ и ее. Они сидели неподалеку на низком деревянном лежаке и о чем-то мирно беседовали. Я не слышал ни слова, только какое-то невнятное бормотание, хоть это было в десяти шагах.
Я подошел к ним.
— Привет! — сказал я.
— А, это вы? — недовольно вымолвила Женя. — Что вам надо?
— Не вас, — ответил я. — Эй, иди-ка сюда, — сказал я парню и отошел на несколько шагов к морю.
Парень неторопливо приблизился ко мне.
Ростом он был выше меня и плотнее, но мне казалось, что это обыкновенный заучившийся студентик, который побежит от первого удара.
— Что случилось? — спросил меня парень.
— Видишь, какое дело, — сказал я, стараясь казаться спокойным, — дело в том, что мне не нравится твоя физиономия. Ты уж, конечно, в этом меньше всего виноват. Я не художник, но люблю все красивое, и я, пожалуй, немножко тебе ее подправлю.
Моя наглая, глупая фраза удивила парня.
Я ударил его первым, я целил ему в лицо, но он увернулся, и мой кулак чуть задел плечо. Это меня только раззадорило. Я ринулся на него и пытался ударить еще и еще, но в глазах сверкнули искры, а в голове загудело, и я повалился на песок.
Я приготовился к тому, что меня начнут бить ногами, но только услышал испуганный женский голос:
— Вы его убили?
Парень наклонился надо мной, бережно поднял голову. Я глянул на него с ненавистью.
— Ничего, жив останется, — сказал он и тихо добавил одному мне: — Не сердись, братишка, будь здоров.
Противник оказался сильнее меня. Он разделался со мной двумя ударами. Как я жалел, что поблизости не было заводских ребят: они бы ему показали «братишку».
Ночью на пляже меня нашла Настя.
— Ой, — сказала она, — тебе плохо, тебе больно. Дай я вытру тебе лицо. Скажи, что случилось, кто тебя побил? Я пойду и убью этого негодяя. Скажи, кто это сделал?
— Отстань, — сказал я, — не твое дело.
— Идем домой, — звала меня она. — Ты увидишь, я расправлюсь с ними.
Но я не шел, я переживал свое первое горе.
Рассвет застал меня на пляже у низкого деревянного лежака. Медленно поднималось солнце и блестело на воде крупными искрами. Появились уборщицы. Граблями они ровняли песок и собирали мусор. Лежать на пляже с разбитым, заплаканным лицом, тем более, когда возле тебя торчит девчонка, становилось неудобно. Я снял туфли, закатал брюки выше колен и берегом моря отправился домой в город. Настя следовала за мной по пятам.
В городе я встретил Петра Абрамовича, он шел по улице в потертом пиджачке, вместо запонок виднелись канцелярские скрепки. Он проницательно глянул на мои зловещие синяки, словно видел, что за история приключилась со мной вчера на пляже, и неодобрительно сказал:
— Ты дурак. Ты не знаешь, как жить. Чуди покуда. В армии тебе покажут, что такое дисциплина. Или у нас девчонок в городе мало?
Рубашка и брюки у меня были выпачканы в грязи, в таком виде я стеснялся показываться матери на глаза, и Настя затащила меня к себе домой.
— Ты отдохни, — сказала она, — а я быстро выстираю рубашку.
Я нехотя лег и тотчас уснул. Спал я крепко и проснулся часов через пять. Настя мыла пол и не замечала, как я глядел на ее босые, мокрые ноги. Увидела, спросила:
— Проснулся?
— Проснулся, — буркнул я.
В комнате стояла тишина. Я лежал на Настиной кровати, узкой, почти в одну доску. В окнах пузырилась марля, и было тихо.
Свежая, выстиранная и выглаженная рубашка, перекинутая через спинку стула, говорила о том, что утро кончилось. Об этом говорил и свет знойного полдня за марлей, и жаркий воздух, и неприятное состояние залежавшегося тела.
Я нисколько не удивился тому, что вчера был побит, ни тому, что умывался из чужого умывальника, сидел за чужим столом, медленно ел чужой хлеб, и, уходя, сказал:
— Пойдем в горы. Вечером.
Был мой последний вольный день. Штопаный туристский рюкзачишко лежал набитый до отказа всякими ненужными вещами: шерстяными носками, тряпкой, чтобы вытирать ноги, двумя шелковыми сорочками. Мать никак не могла примириться с мыслью, что в армии они мне совершенно не пригодятся.
Днем я облазил весь город. Заходил в магазины. Постоял у кассы кинотеатра. Долго рассматривал афишу, на которой были нарисованы парень и девушка. Они улыбались, и я улыбался.
Небо, и море, и узенькие улицы города распахивали передо мной столько простора, что в моей голове без всякой геометрии и абстрактных понятий укладывалась мысль о бесконечности и некой точке в пространстве. Этой точкой был я.
У бойкой смазливой мороженщицы я купил две порции эскимо: одну себе, другую Насте.
Так я ходил до темноты, а вечером мы отправились с Настей в горы.
Для всех это было обычное воскресенье, а для меня нет.
С горы были видны огни маяка, но отсюда они казались ближе, чем из домика Басманова. Настя была в новом платье и новых сандалиях. Я шел сзади, а она бежала впереди меня. Нигде не отдыхали, словно торопились к назначенной цели.
Когда я догнал ее, я спросил:
— Ты рада?
— Рада, — ответила Настя.
— Я грубил тебе. Это так, ерунда. Но тебе палец в рот не клади.
— Нет, я тихая, — ответила она. — Я при тебе такая.
— Разве что при мне, — сказал я. — Ты как меня вчера нашла?
— Я не знаю, я всегда чувствую, что с тобой. Горе или радость. И где ты бываешь, тоже чувствую. Я с мамой белье на набережной стирала и вдруг подумала, что тебе плохо, и побежала.
Дорога поднималась мимо виноградников в сосновый лес. Мы свернули влево. Сразу зашуршали виноградные листья, запахло соком молодого винограда, тропинка между гряд была узкая. Листья били по ногам.
— Здесь удобное место. Давай сядем, — предложила она.
Мы сели, и темнота сразу опустилась на кусты.
— Ты испачкаешь платье, — сказал я.
— Платье? — переспросила она каким-то срывающимся голосом. — Так ему и надо.
А я почему-то вспомнил: «Так и надо дураку, что нос на боку».
— Девчонки называют меня сумасшедшей, бегаю за тобой, как хвостик. Ребят вот сколько, а я не такая уж уродина.
— Ты красивая, — сказал я.
— Через год я буду еще красивей. Мне всего шестнадцать лет.
Звезды сияли длинной полоской вдоль тропинки. Я сидел рядом на земле и видел Настины губы, тонкую белую шею.
— Потрогай мои ресницы, — сказала она, — они у меня большие и загибаются сами. Ты знаешь, мне хочется быть самой красивой среди всех женщин. Для тебя…
Я сидел на земле и гладил ее лицо и руки, потом встал и побежал вниз, не разбирая дороги, по виноградникам, по камням.
Она не окликнула меня и не стала догонять.
На другой день я искал Настю, чтобы сказать, что я люблю ее, но нигде не нашел.
Я был уверен, что она придет на вокзал, ждал до самого последнего момента. Лишь когда поезд отошел от платформы и начал набирать скорость, я вдруг увидел ее: она бежала вдоль полотна железной дороги по ходу поезда. Она промелькнула на одно мгновение, я высунулся из окна вагона, стал махать рукой, но ей навряд ли удалось меня разглядеть.
В автобусе пахло бензином и было душно, хотя тетя Вера разрешила поднять все окна. Долго ехали по узкой дороге, слева и справа без устали бежали деревья, и у Андрейки кружилась голова. В полу автобуса была дыра, сквозь нее было видно, как мелькают камушки.
Въехали в лес и остановились. Застучали по крыше ветки и полезли в открытые окна. Одна ветка накрыла Андрейкину голову.
— Приехали, — сказал дядя Коля.
Пассажиры облегченно вздохнули и стали выносить из машины сумки с провизией.
Тетя Вера стояла под тенью дуба и спрашивала:
— Николай, где сметана? Коля, ты куда дел сметану?
Дядя Коля уже успел снять рубашку и брюки. Он стоял в трусиках и в сетчатой майке. В ней его узкое белое тело казалось пойманной рыбой.
Устраивая на голове огромный носовой платок, дядя Коля смотрел на небо.
— Я оставил ее на столе в кухне.
— Здравствуйте, — сказала тетя Вера, — я дала тебе банку, чтобы ты держал ее в руках. Что ты за человек? Какой же будет салат без сметаны?
Солнце стояло высоко, в самом зените. Рядом было море, но за густыми деревьями его не было видно. Андрейка заспешил к морю. Он раздвинул кустарник, пробежал по выгоревшей траве и замер, прислушиваясь.
Море находилось в нескольких шагах от него, он это знал. Столько ждать это море! И теперь оно совсем близко…
По коричневой коре дерева, огибая ветку, полз жук. Андрейка стал внимательно разглядывать его, хотя это был обыкновенный жук: тупая головка, крылышки, убранные под панцирь, усы. Ветка тоже не представляла собой ничего особенного — листья, пронизанные светом. Здесь, среди деревьев, солнца было так много, что воздух казался пыльным. Андрейка смотрел на листья. Он хитрил перед собой, он оттягивал встречу с этой синей водой без дна и краев. Он не решался.
Море!.. Андрейка стоял ослепленный. Прямо к его ногам, утонувшим по колено в ласковой воде, со всех сторон двигалось живое море. Его было так много. О нем страшно было думать, на него трудно было смотреть.
Ощущение ошеломляющей бесконечности обрушилось на Андрейку. Говорят, с годами это ощущение крепнет и делает людей мятежными.
Андрейка по тропинке направился вдоль скал. Босые ноги двигались медленно, осторожно. Камни нагрелись и жгли ступни.
Берег моря был безлюден. Белое тугое облако лежало на самой середине неба, иногда оно заслоняло небо, и тогда море гасло, словно его накрывали ладонью. Когда Андрейка миновал бухту и до него перестал долетать голос тети Веры, повизгивающей в воде, он вдруг понял: здесь, в этих местах, еще никогда не было человека. В тишине знойного южного дня он шел один. Он прошел мыс, другой и принял окончательное решение: да, он открыл эту землю.
Земля была небольшой. Маленькая крутая бухта сияла от солнца. Солнце выделяло на камне каждую трещину, а в воде своими воткнутыми лучиками стояло отвесно, как ворсинки щетки. Цвет скал был коричневатый с темными подтеками, местами видны были расщелины цвета охры, а у самой воды отсинивало вороненой сталью.
Тропинка уходила вверх. Андрейка карабкался в гору, останавливался, смотрел на море.
В море лежал большой камень. Волна мылила его, и мылила, и мыла, словно он был вечно грязный. Камень, похожий на ботинок.
Андрейке захотелось как-то назвать этот камень, придумать ему красивое имя. Вышло простое — «Ботинок». Старый горбатый дубок, примостившийся на скале, был назван «Буратино», вершины гор вдали — «Три богатыря».
Никогда еще Андрейка не испытывал такого возбуждения. То, что он сейчас переживал и видел, должно было обязательно во что-то вылиться сейчас и потом. Андрейка открывал новое со щедростью, присущей только великим мореплавателям и землепроходцам. Деревья, кусты, камни, скалы, остов разбитой шлюпки, занесенной песком, — все, что таила в себе эта земля понятного и непонятного, спокойного и тревожного, было впервые открыто для людей и получило свои имена. Облако он назвал «Ладонью», а тропинка, которая вела вдоль берега, напоминала почему-то тети-Верино ожерелье.
Нового оказалось бесчисленное множество. Приходилось давать названия каждую секунду. Мир вокруг поражал неоткрытостью. В каждом предмете было что-то свое, особенное, великое, тайное.
Андрейка спустился к самому морю. Вода была теплой, песок горячий. И — тишина.
Он сел у самой кромки прибоя. И к нему пришли необычайные мысли. Трудно было в них разобраться.
Что такое море? Что такое небо? Что такое солнце?
В море уходили корабли. В небе летели самолеты. Отец Андрейки тоже летал в небе, когда был жив. Летал и дядя Коля. И Андрейка тоже будет летать.
День уходит незаметно. Солнце тихо скатывалось в море.
…Нашли Андрейку в сумерках. Тетя Вера дала ему подзатыльник и кусок хлеба и все время, пока шли к автобусу, спрашивала:
— Ты что? Хотел утонуть? Или умереть с голоду? Что за фокусы?
Выехали на дорогу. Опять стучали по кузову автобуса ветки деревьев. Дядя Коля сидел у раскрытого окна и пел: «Потому, потому что мы пилоты…»
Пахло бензином, а еще ночным, остывшим лесом и морем. Андрейка дремал, прислонившись к плечу дяди Коли. От пережитого за день он устал, но даже усталость не могла одолеть растревоженного чувства мальчика. Жизнь только начиналась и торопилась к нему добрыми шагами.
Андрейка дремал, и виделся ему необыкновенный жук. Раскинув из-под панциря крылья, жук носился над облаками, взлетал все выше и выше к солнцу.
Он вышел во двор рано утром. Обежал его. Ночь только усилила его возбуждение. Ему хотелось кричать что-то очень громкое, бегать, прыгать с крыши сарая.
Во дворе стояли две бочки с дождевой водой, сломанная кровать. У ограды была свалена груда кирпичей. Низко летали стрижи и прятались под крышей дома. Воздух был легким, и в нем особенно хорошо леталось стрижам.
В углу двора висел длинный кусок стального рельса — «звон», как называли его жильцы. Рассказывали, что в «звон» били во времена войны, когда объявлялась воздушная тревога. С тех пор он так и висит.
Андрейка подобрал с земли железную ножку кровати с тяжелым набалдашником на конце, сложил несколько кирпичей, чтобы добраться до рельса, и ударил в него — первый раз тихо, а потом громко. Звук раздался резкий и веселый — остановился во дворе и побежал во все четыре стороны.
Андрейка ударил еще раз и еще… Все кругом наполнилось чем-то тревожным и радостным, требующим к себе обязательного внимания. Звуки торопились сказать о том, что на земле существует человек и вот вчера он видел море…
Захлопали двери, застучали каблуки по лестнице, с шумом открывались окна. Люди бежали с ведрами. Тетя Вера прибежала полуодетая, запыхавшись. Дядя Коля выскочил из квартиры в одних трусах. Он с интересом наблюдал, как из окон второго этажа стали вылетать узлы, а кому-то на голову шлепнулась резиновая грелка.
Тетя Вера сняла Андрейку с кирпичей и сказала:
— Здравствуйте! Что ты за человек, Андрейка? Николай, ты чего стоишь, скалишь зубы? Уведи ребенка домой!
Дядя Коля взял Андрейку за руку и повел в дом.
— Понимаешь, разбойник, — улыбаясь, говорил он, — бить в набат нельзя. Ты будешь бить, а люди подумают, что пожар, приедут пожарники. И тетя Вера оторвет нам головы.
Потом во двор пришла милиция. «Звон» сняли и увезли. А Андрейка целый день ходил по двору и не знал, что ему делать.