…В повести все достоверно. Это лагерь «легкий», не совсем настоящий ^{19}. <…> В каторжном лагере, где сидит Шухов, у него есть ложка, ложка для настоящего лагеря — лишний инструмент. И суп, и каша такой консистенции, что можно выпить через борт. Около санчасти ходит кот — невероятно для настоящего лагеря — кота давно бы съели…

Главное для меня в том, что лагерь 1938 года есть вершина всего страшного, отвратительного, растлевающего. Все остальные и военные годы, и послевоенные — страшно, но не могут идти ни в какое сравнение с 1938 годом…

Мне кажется, что понять лагерь без роли блатарей в нем нельзя. Именно блатной мир, его правила, этика и эстетика вносят растление в души всех людей лагеря — и заключенных, и начальников, и зрителей.

Блатарей в Вашем лагере нет!

Ваш лагерь без вшей! Служба охраны не отвечает за план, не выбивает его прикладами. Кот!

Махорку меряют стаканом! Не таскают к следователю.

Не посылают после работы за пять километров в лес за дровами.

Не бьют.

Хлеб оставляют в матрасе. В матрасе! Да еще набитом! Да еще и подушка есть! Работают в тепле.

Хлеб оставляют дома! Ложками едят! Где этот чудный лагерь? Хоть бы с годок там посидеть в свое время.

Сразу видно, что руки у Шухова не отморожены, когда он сует пальцы в холодную воду. Двадцать пять лет прошло, а я совать руки в ледяную воду не могу…

Валенки! У нас валенок не было. Были бурки из старой ветоши — брюк и телогреек десятого срока. Первые валенки я надел уже став фельдшером, через десять лет лагерной жизни. А бурки носил не в сушилку, а на починку. На дне, на подошве наращивают заплаты…

В 1958 году в Боткинской больнице у меня заполняли историю болезни, как вели протокол допроса на следствии. И полпалаты гудело: «Не может быть, что он врет, что он такое говорит!» И врачиха сказала: «В таких случаях ведь сильно преувеличивают, не правда ли?» И похлопала меня по плечу. И меня выписали. И только вмешательство редакции заставило начальника больницы перевести меня в другое отделение, где я и получил инвалидность.

Со своей стороны я давно решил, что всю мою оставшуюся жизнь я посвящу именно этой правде…

Когда теперь я читаю его книги, я удивляюсь своей слепоте, которой был поражен 10–15 лет назад. Как тогда я не видел полуправду, искусно поданную за истину в последней инстанции, прямую ложь, с цирковой ловкостью выданную за достоверность. Он остается артистом, притворщиком всегда: и когда пишет, и когда говорит.

Летом 1967 г., когда я был в гостях у Марии Константиновны (матери первой жены Солженицына Н. А. Решетовской. — Ред.), рассказывая о молодости Солженицына, она сказала:

— А Саня ведь большой артист. У него настоящее драматическое дарование. Он даже сильно колебался в молодости — по какому пути пойти — по артистическому, театральному или по литературному…

Тогда я не придал большого значения этому рассказу Марии Константиновны, только подумал о том, как щедра оказалась мать-природа, наградила Солженицына таким богатым букетом дарований и талантов.

Можно вполне определенно утверждать, что своим актерским дарованием он пользуется и в литературе, особенно тогда, когда он, так или иначе, касается своей личности. Только талантливый артист может так рассказывать о себе неточными словами, намеками, недомолвками, полуправдой, что у читателя создается и впечатление полной искренности автора и, в то же время, то представление о вопросе, которое требуется автору, хотя в действительности все может быть и совсем по-другому. Сколько угодно таких примеров разбросано по его книге «Бодался теленок с дубом».

Прямо с первой же страницы рассказа о себе самом и начинается это актерство.

«…Нырять в подполье, и не о том печься, чтобы мир тебя узнал, а чтобы наоборот — не дай Бог, не узнал — этот писательский удел родной наш, чисто-русский, русско-советский…»

Читатель и в самом деле думает, что писателю Солженицыну приходилось прятаться от людей, чтобы только не узнали, что он пишет. Но стоит вспомнить годы — годы! — 1965–1974, т. е. целых девять лет, и нельзя в целом найти другого такого писателя, который предпринимал бы столько энергичнейших и ухищреннейших действий, чтобы немедленно и как можно шире именно весь мир узнавал, что он пишет! Ну как раз наоборот тому, что он сам сказал!..

Не так давно, несколько лет назад, ушла от меня книга в рукописи, с авторскими правками на полях и между строчек. Человек, написавший книгу, мелким, почти бисерным почерком внес в машинописный текст свои поправки, изменения и дополнения. Рукопись попала ко мне на хранение еще за четыре года до этого, а всего прошло двенадцать лет с тех пор, как судьба познакомила меня с тем человеком.

И вот сейчас эта книга снова лежит передо мной — на этот раз уже в напечатанном виде. Парижское издательство издало ее тремя пухлыми томами, напечатав на толстой, ярко-белой бумаге с глянцевой красочной обложкой.

Авторское предуведомление к книге звучит, как великопостный колокол:

«Со стеснением в сердце я годами воздерживался от напечатания этой уже готовой книги: долг перед живыми перевешивал долг перед умершими. Но теперь, когда госбезопасность все равно взяла эту книгу, мне ничего не остается, как немедленно опубликовать ее.

А. Солженицын Сентябрь 1973»

Александр Исаевич!

Есть несколько причин, побудивших меня к написанию этого письма. Первая — та, что мы оба разменяли девятый десяток жизни, оба нездоровы и все ближе подходим к ее концу. Вторая — вытекает из первой: все меньше и меньше остается живых свидетелей нашего совместного в молодости пребывания в Особлаге в Экибастузе. К примеру, из четырех экибастузцев в эмиграции трое уже ушли в мир иной: Дмитрий Панин, Александр Гуревич, Андрей Шимкевич (о нем я писал в моей книге воспоминаний «Колыма ты моя, Колыма», в главе «Интересные судьбы»). Остался я один. Ушли из жизни и три четверти экибастузцев на родине. А поскольку в «Архипелаге Гулаг» Ваше пребывание в Особом лагере в Экибастузе отражено не совсем точно, то я считаю нужным рассказать то, что известно мне. По ходу пришлось коснуться и некоторых других аспектов освещения Вами Вашего восьмилетнего пребывания в заключении.

Другой причиной к написанию этого письма послужила наша редкая в эмиграции переписка по линии Германия — Кавендиш и обратно, как и происшедшая с Вами в эмиграции метаморфоза. Наконец, я хочу — по известным мне фактам и по публикациям заслуживающих доверия авторов — напомнить о Вашем отношении к некоторым людям, в свое время оказавшим Вам большую помощь.

Наша единственная после освобождения встреча состоялась в Москве, в квартире киносценариста Льва Алексеевича Гросмана. У него, на улице Ульбрихта (близ метро Сокол), часто собирались бывшие друзья-экибастузцы: Семен Немировский, Александр Гуревич, Леонид Талалаев и я. Один раз там я видел и Вас. Вы уже были знаменитым писателем. К сожалению, Вы скрывали, что работаете над «Архипелагом Гулаг», иначе я рассказал бы Вам подробности о Норильском восстании заключенных в 1953 г., и не было бы белого пятна в «АГ», где Вы пишите: «…и крупное восстание в Горлаге (Норильск), о котором сейчас была бы отдельная глава, если бы хоть какой-нибудь был у нас материал. Но никакого» («АГ», часть 5-я, с. 295. Изд. ИМКА-Пресс, Париж, 1973 г.).

В Экибастузе Лев Гросман был Вашим близким другом — в «Иване Денисовиче» Вы изобразили его Цезарем Марковичем. А много лет спустя, когда я, уже живя в Германии, сообщил Вам о его смерти в Москве, Вы коротко ответили: «Жаль хорошего человека». На мое упоминание о Ваших посещениях Льва Гросмана в Москве, как и о нашей у него встрече, Вы ответили: «Я такого не помню». Должен сказать, что этот ответ меня тогда удивил, но я не посмел усомниться в его правдивости. Но в 1986 г., путешествуя по Израилю, я встретился с эмигрировавшей туда вдовой Гросмана. Она мне рассказывала о Ваших многократных посещениях, о том, как Гросман однажды даже отвозил Вас на своих «Жигулях» в Рязань. Она рассказала и о том, что вывезла архив покойного мужа, в том числе его неизданные рассказы и сценарии, что писала Вам об этом в Кавендиш с просьбой посодействовать разбору архива и публикации заслуживающих того материалов. Но Вы ей ответили, что своего издательства у Вас нет и заниматься архивом Вам недосуг. А ведь при Вашем положении и влиянии достаточно было одного слова, чтобы нашлось издательство, готовое хотя бы просмотреть эти материалы.

К сожалению, это не единственный случай Вашего, мягко говоря, неадекватного отношения к своим бывшим друзьям, в том числе и к людям, которым Вы многим обязаны. Вот передо мной лежит книга Ильи Зильберберга «Необходимый разговор с Солженицыным» (Ilya Zilberberg. 14 Colchster Vale. Forest Row. Sussex. Great Britain. 1976). Ее автор был дружен с семьей Теушей, у которых тайно хранился Ваш архив. После того, как квартира Теушей стала ненадежной, они, уезжая в отпуск, передали его Илье Иосифовичу Зильбербергу. Но к тому времени гебисты уже поставили на прослушивание телефон Теушей и заранее обо всем знали. 11-го сентября 1965 г. они нагрянули с обыском к Зильбербергу, забрали папку с Вашими материалами, после чего и Теуша, и Зильберберга много недель таскали на допросы. Вы же не только не приняли участия в их судьбе, но несколько месяцев даже не появлялись у Теушей, а Зильберберга даже обвинили в сотрудничестве с ГБ. Вам, конечно, поверили в диссидентских кругах, после чего этот кристально чистый человек много лет жил с клеймом, которое оставалось на нём и после эмиграции из СССР. Все его попытки объясниться с Вами или с вашими доверенными людьми ни к чему не привели. В «Теленке» Вы пренебрежительно и оскорбительно назвали В. Л. Теуша «антропософом, передавшим архив своему прозелиту-антропософу, молодому И. Зильбербергу» («Бодался теленок с дубом», ИМКА-Пресс, Париж, 1974, с. 115). Или вот лежит передо мной посланное Вам в Кавендиш из Кельна письмо покойного Льва Зиновьевича Копелева, с которым Вы дружили в «шарашке» и вывели его под именем Рубина в «В круге первом». Ваша тесная дружба с Копелевым продолжалась много лет и на воле. Именно благодаря Льву Копелеву и его жене Раисе Орловой рукопись «Ивана Денисовича» попала в руки Твардовского, что и определило Вашу писательскую судьбу. (Лично я не могу забыть оказанный мне Львом Зиновьевичем и Раисой Давыдовной радушный прием и их заботу после моей эмиграции в Германию.) Письмо Копелева от 30.11.1986 г. не предназначалось для публикации. Его копия хранилась у известного литератора Е. Г. Эткинда, который в 1990 г. передал его в редакцию журнала «Синтаксис» с запретом его публикации. И лишь в 1993 г. Е. Г. Эткинд снял это табу. М. Копелева и П. Литвинов настояли на его публикации, а потому оно было опубликовано с большим опозданием лишь в 2001 г. (на с. 102 журнала «Синтаксис», № 37, 2001 г., Париж).

В этом письме Ваш близкий друг, в частности, пишет Вам: «Ты беспредельно самоуверен, из-за чего ты теряешь близких тебе людей»; «Любое несогласие или, упаси Боже, критическое замечание ты воспринимаешь как святотатство, как посягательство на абсолютную истину, которой владеешь только ты, и, разумеется, как оскорбление России, которую только ты достойно представляешь». И далее: «Ты и твои единомышленники утверждаете, что исповедуете религию добра, любви, смирения и справедливости. Однако в том, что ты пишешь в последние годы, преобладают ненависть, высокомерие и несправедливость. Ты ненавидишь всех мыслящих не по-твоему, живых и мертвых. Ты постоянно говоришь и пишешь о своей любви к России и честишь всех, кто не по-твоему рассуждает о русской истории. Но неужели ты не чувствуешь, какое глубочайшее презрение к русскому народу и к русской интеллигенции заключено в той черносотенной сказке о жидо-масонском завоевании России силами мадьярских, латышских и др. “инородческих” штыков? Именно эта сказка теперь стала основой твоего “метафизического” национализма, осью твоего “Красного колеса”. Увы, гнилая ось».

Да и в «Теленке» подробное описание Вашей постоянной «игры в прятки» с А. Т. Твардовским, вознесшим Вас на Олимп, не делает Вам чести. Или возьмем еще одного Вашего близкого друга, Дмитрия Панина, сидевшего с Вами на «шарашке», а затем способствовавшего Вашему устройству нормировщиком в свою бригаду в Экибастузе. (Его Вы изобразили в том же «Круге первом» Сологдиным.) Незадолго до его смерти в Париже он порвал с Вами отношения, а после его смерти супруга заявила, что, по завещанию покойного, сможет открыть его архив только через 10 лет после Вашей, Александр Исаевич, смерти. С чего бы это? Вывод может быть только один: в архиве Панина есть компрометирующие Вас материалы, которые он, однако, щадя Вас, завещал не разглашать при Вашей жизни и долго после нее.

Но вернемся к основной теме этого моего Открытого письма. В 1979 г., еще живя в в Москве, я впервые получил возможность бегло ознакомиться с трехтомником «АГ», который мне дали только на два дня. Прежде всего я обратил внимание на неверное изложение Вами нашей забастовки-голодовки в Экибастузе зимой 1952 г.[11], как и на практически полное отсутствие информации о Норильском восстании в 1953 г., и потому засел за его описание. А затем решил описать весь свой гулаговский путь от Лубянки с апреля 1949 г. — через Особлаги в Экибастузе, Норильске и на Колыме, шестимесячное сидение в Лефортовской тюрьме, пока длился пересмотр моего дела, — и до освобождения в октябре 1955 г. по реабилитации. Рукопись моих воспоминаний под первоначальным названием «Между жизнью и смертью» была переправлена на Запад, где и дождалась моей эмиграции в начале 1982 г. Между прочим, в моей книге я упоминал о том, как в Экибастузе с папкой нормативных справочников ходил в колонне зэков нормировщик Саша Солженицын. При описании Вами забастовки-голодовки в Экибастузе зимой 1952 г. верно рассказано лишь об уничтожении стукачей, названном Вами «рубиловкой».

Вы, Александр Исаевич, только догадывались о существовании нелегального многонационального лагерного Совета зэков. Вы писали: «Очевидно, появился и объединенный консультативный орган — так сказать, Совет национальностей» («АГ», часть 5-я, с. 251). А Совет был, и действительно многонациональный. От евреев в него был приглашен я, а инициаторами и руководителями были авторитетные у бандеровцев братья Ткачуки. Вы, Александр Исаевич, выражали удивление, как точно узнавались стукачи. А ларчик от  крывался просто. Когда «куму», то бишь оперу, потребовался дневальный, чтобы мыть в его кабинете полы, топить печь и т. п., нашим Советом был подослан молодой паренек из бандеровцев, который и сообщал, кто ходит к «куму» стучать. Но стукачей убивали не сразу. Сначала каждый стукач вызывался на Совет, и если раскаивался, то за ним устанавливалось наблюдение. И если оказывалось, что он продолжает ходить к «куму», то тогда Совет принимал решение о его ликвидации. (Решение считалось принятым только при единогласном утверждении всеми членами Совета.) Ненависть к стукачам была такой сильной, что в исполнителях приговоров недостатка не было — особенно среди западноукраинского молодняка. В «АГ» Вы, Александр Исаевич, ничего не сказали о национальной принадлежности этих стукачей. В большинстве они были русскими или прибалтами. Ни одного стукача из бандеровцев не было. Подозреваемых в этих убийствах сажали во внутрилагерную тюрьму (БУР) — в одну общую камеру, а в другой камере содержали стукачей, сбежавших из зоны из боязни расправы. 21 января 1952 г. начальник режима Мачаховский открыл в БУРе эти две камеры, и стукачи начали избивать предполагаемых убийц, требуя назвать вдохновителей и организаторов убийств. Возвращавшиеся с работы колонны зэков, услышав крики о помощи, чтобы помочь избиваемым, по команде руководителей-бандеровцев начали осаду БУРа. Стали ломать забор, окружавший БУР. В этом участвовали в основном бандеровцы, и к ним присоединилось небольшое число зэков других национальностей. В «АГ» это опущено, ибо Вы постоянно принижаете роль бандеровцев (Вы также неверно именуете их «бендеровцами»), хотя их в лагере было около 70 % и именно они, а не русские, как Вам бы хотелось, были основной силой[12]. Вы осаду БУРа и открытие перекрестного огня по зоне с четырех угловых вышек перенесли на 22 января, чтобы совместить эту дату с Кровавым Воскресеньем. Но все зэки Экибастуза помнят дату 21 января, ибо это был день смерти Ленина. Кстати, не Вы ли писали, что при открытии по зоне огня сидели в столовой и доедали свой ужин, а когда стрельба прекратилась, побежали прятаться в барак?

Одна из причин к написанию этого письма — Ваша частая противоречивость. При крайне негативном отношении ко всем революционерам, в том числе и к эсерам, Вы радостно закончили главу об экибастузском и кенгирском восстаниях эсеровским лозунгом: «В борьбе обретешь ты право свое!» («АГ», часть 5-я, с. 292). В «Теленке» Вы писали, как раздражало Вас изображение «человека в кепочке», видное из окна Вашей квартиры в Рязани; но когда журнал «Новый мир» представил Вас к Ленинской премии, Вы были рады и довольны, полагая, что это укрепит Ваше положение. Так же расчетливо Вы конструируете свой даже чисто внешний имидж. При издании «АГ» Вы поместили свою фотографию в телогрейке, с сохраненными лагерными номерами. А ведь Вам должна быть известна такая лагерная притча: в один зимний день освобождаются двое зэков. Один все годы был придурком. В теплом новом бушлате, в меховой шапке и с шарфом, он за зоной поет:

Второй зэк весь срок был работягой, несколько раз доходил. В телогрейке поверх рубашки, в ботиночках б/у и легкой лагерной шапочке. Ему под телогрейку задувает морозная метель, а он поет:

Вот я и спрашиваю Вас, Александр Исаевич, к какому из этих двоих типов освобождающихся зэков следует отнести Вас? Иначе говоря, как реально проходил Ваш «детский срок» заключения — в восемь лет. (Вы сами сроки в пять и в восемь лет, когда у большинства были по 25, у меньшей части — по 10 лет, называли «детскими»). После кратковременного пребывания в промежуточном лагере под Новым Иерусалимом Вы попали на строительство дома у Калужской заставы в Москве (ныне площадь Гагарина) и сразу стали зав. производством, а затем нормировщиком. Вы описываете подробно свое привилегированное положение: жили в большой комнате на пять зэков, с нормальными кроватями, с нестрогим режимом. На с. 248 части З «АГ» Вы писали: «Придурки производства… но положение их на производстве — льготное». И далее на с. 254: «Посты придурков — ключевые посты эксплуататоров». Вас для вербовки в стукачи вызвал «кум», то бишь опер МГБ. Об этом Вы подробно пишете («АГ», часть 3-я, с. 355–360). Вот лишь одна цитата: «Страшно-то как: зима, вьюги, да ехать в Заполярье. А тут я устроен, спать сухо, тепло и белье даже. В Москве ко мне жена приходит на свидания, носит передачи… Куда ехать! Зачем ехать, если можно остаться?» И Вы даете подписку о сотрудничестве с МГБ под кличкой «Ветров». Не является ли это еще одним Вашим противоречием: то Вы гордитесь своей фронтовой храбростью (бесстрашно ходили или ездили по минным полям), то поддаетесь на вербовку МГБ, что сами характеризуете как непростительную слабость. Кроме того, Вы сами о себе писали: «Или вот сам я полсрока проработал на шарашке, на одном из этих Райских островов. Мы были отторгнуты от остального Архипелага, мы не видели его рабского существования, но разве не такие придурки?» («АГ», часть 3-я, с. 254). А когда Вас все-таки шуганули в Экибастуз, Вы и там пристроились сперва нормировщиком, о чем Вы умалчиваете, а затем — бригадиром, о чем упоминаете вскользь. Из восьми лет заключения семь лет Вы ни разу не брали в руки ни пилы, ни лопаты, ни молотка, ни кайла.

Я хорошо помню, как в одной из бригад на морозе со степным ветром таскал шпалы и рельсы для железнодорожного пути в первый угольный карьер — такое не забывается! А Вы все рабочее время грелись в теплом помещении конторки. И когда в бригаде Кулиева, в летний зной, я на строительстве мехмастерских рыл под фундамент глубокий котлован, перебрасывая глину наверх в три перекидки, Вы прохлаждались в той же конторке. Наконец, когда после нашей 5-дневной, с 22 по 27 января, забастовки-голодовки (голодовка была снята по распоряжению лагерного Совета, ввиду опасного ухудшения состояния многих участников) объявили о планируемом расформировании лагеря, Вы, Александр Исаевич, чтобы снова избежать этапа, легли в лагерную больницу, якобы со «злокачественной опухолью». То была настоящая «темниловка». Причем Вы пишете, что Вас должен был оперировать врач Янченко, тогда как единственным хирургом в Экибастузе был врач из Минска, из давно обрусевшей немецкой семьи, Макс Григорьевич Петцольд. (Между прочим, его отец был автором. известного учебника немецкого языка, по которому до революции учились во всех русских гимназиях.)

То, что Вы «темнили» в лагере, стремясь избежать этапа, можно понять. Но Вы и в «АГ» продолжали «темнить» относительно Вашего ракового заболевания, о котором набрались поверхностных знаний на уровне популярных брошюрок. Так, Вы писали: «Мне пришлось носить в себе опухоль с крупный мужской кулак. Эта опухоль выпятила и искривила мой живот, мешала мне есть и спать, я всегда знал о ней. Но тем была ужасна, что давила и смещала смежные органы, страшнее всего было, что она испускала яды и отравляла тело» («АГ», часть 4-я, с. 619). А потом, в «Теленке», о 1953 г.: «Тут началась ссылка, и тот час же в начале ссылки — рак». Но «темниловка» с «раком» на этом не закончилась. Желая вырваться из Тьмутаракани, т. е. из поселка Кок-Терек, Вы начали «косить и темнить» на «раковые метастазы». Вы писали: «Второй год растут во мне метастазы после лагерной незаконченной операции» («АГ», часть 6-я, с. 431). Но если была операция в лагере, то кто ее делал, и что значат слова «осталась незаконченной»? Под конец, уже в «Теленке», Вы описываете, как перед высылкой из страны, после суток пребывания в Лефортовской тюрьме, осматривавший Вас тюремный врач «проводит руками по животу и идет по краям петрификата». («Бодался теленок с дубом», с. 459). Значит, «раковая опухоль» петрифицировалась, а куда же делись «метастазы»? Думаю, что ни один грамотный читатель, не говорю уже о людях с медицинским образованием, не поверит в возможность самоизлечения от рака, да еще и с метастазами.

В Экибастузе этой «темниловкой» Вам удалось спастись от этапа, а из ссылки — вырваться в областную онкобольницу, давшую Вам материал для романа «Раковый корпус». Но что побуждало Вас продолжать эту «темниловку» потом, в Ваших книгах, когда Вы уже стали всемирно известным писателем с репутацией бескомпромиссного правдолюбца? Неужели мировая общественность заслуживает от Вас, бывшего советского зэка, такого же отношения, как лагерные кумы и оперы, с которыми приходилось «темнить» для того, чтобы выжить.

В «Теленке» Вы писали: «Писать надо только для того, чтоб об этом обо всем не забылось, когда-нибудь известно стало потомкам». Следуя этому совету, я и написал это Открытое письмо.

Декабрь 2002 г.

В январе 2003 г. из Иерусалима мне в Германию позвонил мой друг, тоже бывший сталинский зэк Михаил Маргулис (автор книги «Еврейская камера Лубянки», изд. «Гешарим», 1996 г.) и сообщил, что во втором томе Вашей последней работы «200 лет вместе» Вы упомянули меня. Заказав и получив эту книгу, я действительно нашел упоминание своего имени, но в каком контексте! Использовав цитату из моей книги «Колыма ты моя, Колыма», большинству Ваших читателей недоступную ввиду того, что она была издана только один раз мизерным тиражом, почти 20 лет назад (Нью-Йорк, «Эффект», 1986), Вы придали моим словам смысл, противоположный истинному, оболгав меня и народ, к которому я имею честь принадлежать. Признаюсь, я не сильно был удивлен, потому что Ваша методика обращения с документальным материалом, который Вы используете, давно не является новостью.

Я был арестован московским МГБ не после 3-го курса мединститута, как Вами указано, а во время сдачи экзаменов за 4-й курс в апреле 1949 г., т. е. пройдя уже несколько клинических кафедр, о чем подробно рассказано в моей книге (с. 17). Но будем считать это «недоразумение» в Вашей интерпретации мелочью. Без спотычки и конь не пробежит.

В книге, написанной еще в России и нелегально из нее высланной, я не рискнул по понятным причинам назвать фамилии всех организаторов и руководителей нашего нелегального лагерного Совета, решавшего судьбы стукачей и наиболее лютых к рядовым зэкам бригадиров, но ныне я могу их назвать. Организаторами Совета были братья Ткачуки, Николай и Петр, оба из Черновиц. В Совет входили еще три бандеровца: Сергей Кравчук с Ровенщины, Степан Процив и Владимир Матьяс со Львовщины. От русских в Совете были Анатолий Гусев и армейский офицер, бывший Герой Советского Союза, Иван Кузнецов[13]. От прибалтов — латыш Рудзитис и литовец Виктор Цурлонис, от кавказцев — армянин Арутюнян и от среднеазиатов — узбек Ахмед Башкетов. По прибытии в Норильск нашего двухтысячного этапа, собранного на центральной пересылке в Караганде из неугодных Степлагу зэков, нашим руководителям из бандеровцев нужен был свой, проверенный по Экибастузу человек в больнице. Они просили весьма авторитетного зэка, главного врача, блестящего хирурга, украинца Омельчука помочь мне — при моем незаконченном, но все-таки медицинском образовании — получить место в больнице. Благодаря ходатайству Омельчука вольная начальница санчасти Горлага Евгения Александровна Яровая — тоже украинка — приняла меня на работу в туберкулезное отделение больницы. Так было написано в моей книге, но Вы это опустили, зато процитировали написанное несколькими строчками ниже, что параллельно меня рекомендовал начальнице санчасти (ее имя Вы не называете) зэк-рентгенолог Нусбаум, которого просил об этом Макс Григорьевич Минц. Ампутацию моего текста Вы проделали для того, чтобы подтвердить конкретным примером Вашу главную мысль: будто в ГУЛАГе евреи захватывали придурочные должности и туда же пристраивали «своих». Более того, перечислив упоминавшиеся мною фамилии работавших в больнице зэков, Вы, ничего не зная об этих людях и их долагерных профессиях, всех их тоже записали прилипалами-евреями. Все это ложь. Главврачом и хирургом был, как я уже упоминал, украинец Омельчук, зав. туберкулезным отделением был эстонец Реймасте, получивший диплом врача в Тартуском университете. Дипломированный врач-гинеколог еврей Генкин, за отсутствием женщин, работал, чередуясь со мной, на амбулаторных приемах. Пожилой и опытный рентгенолог Нусбаум, венгерский еврей из Будапешта, попал в Горлаг Норильска по спецнаряду, ибо таких специалистов с большим стажем на «Архипелаге» было не густо. Горелик имел фельдшерский диплом и не был евреем, а чехом из города Простеев. Рентгенотехник Саша Гуревич — еврей из Киева — и на воле был рентгенотехником. Незадолго до нашего восстания был принят на работу в больницу врач-чех Борис Янда, окончивший Карловский университет в Праге. Таким образом, все работавшие в больнице зэки имели прямое отношение к медицинской профессии и из восьми четверо не были евреями. Вы оболгали всех этих порядочных и честных людей, при том, что сами все Ваши лагерные годы были постоянным «придурком».

Разговор с Г. Н.: рассказываю ему о только что прочитанном из книги Сараскиной, и его громоподобное слово о Солженицыне: — «Фальшивый купон»!

Я аж вздрогнула — настолько было неожиданным его прямое попадание.

Итак, «Фальшивый купон».

Запала в голову запись из дневника Блока:

«На ночь читал (и зачитался «Фальшивым купоном») Толстого, который неизменно вызывает во мне мучительный стыд» (22.11.1911).

Тогда и перечитала «Купон», примерно полгода назад. А сейчас, под ударом Г. Н-а, как только добила Сараскину, сразу бросилась перечитывать — и, подобно Блоку, снова зачиталась…

Помнишь, Толстой говорил Леониду Осиповичу Пастернаку о капле художественного — как о самом драгоценном и никогда не умирающем.

А ведь «Фальшивый купон» — поздний Толстой (1894) и, прямо скажу, не без морализаторства. Но как-то всё проскакивает мимо, когда проникает в тебя мощь толстовского слова — та капля…

Вот всего лишь один живой пример — из цепочки успешных, удачливых фальшивых купонов: о священнике Введенском:

«Он прошел полный курс духовной академии и потому давно уже не верил в то, что исповедовал и проповедовал, верил только в то, что все люди должны принуждать себя верить в то, во что он принуждал себя верить.

Чем больше он осуждал неверие Смоковникова и ему подобных, тем больше убеждался в твердости и незыблемости своей веры и тем меньше чувствовал потребность проверять ее или согласовывать со своей жизнью.

Мысли его были направлены не на сущность веры — она признавалась аксиомой, — а на опровержение тех возражений, которые делались по отношению ее внешних форм…»

…Потребность проверять ее или согласовывать со своей жизнью.

Вот именно. Где она сегодня — эта потребность?..

Разве современный «мыслящий тростник» — и не в том дело, священник он или служитель культа, — живет не по той же схеме, что и о. Введенский?..

Что я могу?.. — только пытаюсь извлечь мысль «Фальшивого купона», выраженную в восклицании нашего мудрого Г. Н-а: всё начинается с малого и вроде почти невинного обмана — так, детская шалость; с малой, казалось бы, лжи — но эта ложь порождает неисчислимое, неизмеримое зло: мутные, всё затопляющие потоки фальши — лжи — преступлений…

Когда Г. Н. прочел «Архипелаг» — первое, что он сказал о нем: это ИСТОРИЯ ПАРТИИ НАОБОРОТ.

Он имел в виду «Краткий курс истории ВКП(б)». Написанная Сталиным и его подручными «история», которую тогда «изучали» все — от мала до велика — и которая была абсолютно внеисторична: чистая пропаганда; зато всё выкрасила нужным — Сталинско-красным — цветом. А почему — «наоборот»? В «Кратком курсе» — цвет густо-красный, а в «Архипелаге» — густо-черный: вот и вся разница, потому что в остальном — та же лживая, бессвязная и навязываемая — пропаганда. А густота тех цветов необходима для замазывания ПРАВДЫ.

Действительно — «большевизм наизнанку» (о. Александр Шмеман).

Если поначалу имя Солженицына еще было связано с какими-то надеждами… — то «Архипелаг» не оставил от них камня на камне.

Из письма Г. Н. Юрию Давыдову — об «Архипелаге»:

«…Чем он делался знаменитей, плодовитей, чем больше он обретал свободу для своего голоса, тем больше росло удивление, недоумение, непонимание, сожаление… Мы находим у него слова: мол, не одному бы ему поднимать весь этот неподъемный гулаговский материал, — и резонно было бы ожидать от него, свободного и независимого, обращения: приходите ко мне и будем вместе (вместе!) осиливать эту громадную тяжесть истины об “Архипелаге ГУЛАГ”, которая тяжким грузом тянет вниз всю правду земли. Ведь пока мир не очистится и от этого греха, то в будущем ничего, кроме безумия и лжи, лжи и безумия…

Но Солженицын, вырвавшись на полную волю, стал строить свою судьбу по другому руслу. С одной стороны, он пророк, моралист, пропагандист, он поучает весь мир, Запад и Россию; с другой — он, оказывается, великий романист; он затворяется в добровольном заточении, чтобы не отрываться от важного дела: писать великое “Красное колесо” — грандиозный исторический роман, куда там Льву Толстому…

А успел он хоть немного разобраться в жизни текущей, на десятилетия от нее оторванный?..

В другом месте он замечает: “Рассказать об этом некому: они умерли все”.

Но всё-таки, наверное, умерли еще не все. Так не прямое ли его дело, верное его обязательству, — собрать бы этих еще не всех и помочь им напечататься. То ли в “Звеньях”, то ли в “Каторгах и ссылках”, то ли в отдельных книгах…

Солженицын жалуется, что “трудно собирать рассказы о ссыльной жизни. Ссыльные жили трусливо и замкнуто”.

Господи, да вся Колыма (послевоенная) на ссыльных держалась! Неужто никого нельзя было отыскать, чтобы не писать таких глупостей, что ссыльные вместе не фотографировались, что в поселках, вроде Ягодного, комендатура запрещала ссыльным жениться и т. п.

Скорее, не тех искал. Не то искал. Омрачала мысль: “Где-то учатся ровесники наши в Сорбоннах и Оксфордах”[14]…

А ведь был дан Солженицыну и талант, и судьба счастливая выпала. И на что это всё пошло? Чтобы гвоздить большевиков за 17-й год?

Да ведь они тоже великие клятвы давали…

Потому не один лагерник воспринимает деятельность Солженицына в итоге как измену.

А читает ли сейчас кто “Архипелаг ГУЛАГ”?.. Сдается мне, никто так толком и не прочитал это великое эпохальное творение, никто не попробовал подойти к нему аналитически. Ведь никто, как я не раз убеждался, и не помнит его содержания, а все помнят только тот шум, который вокруг него создавался.

На самом деле это никакое не исследование, а книга построена как учебник — излагает готовые выводы и цифры, неизвестно откуда взятые. “Краткий курс”. В нём три слоя: общие сведения, почерпнутые из разных материалов, чьи-то рассказы (или домыслы), за которыми не видно рассказчика, и, наконец, собственные наблюдения.

Вся книга искусно построена по методу поглощенной информации, то есть когда мы переходим от одной части к другой, от одной главы к другой, то вся предыдущая информация из нашей памяти как бы стирается. И, естественно, при нашем обычном беглом чтении, как мы привыкли, совсем не замечается, что одна информация противоречит другой. В книге действительно есть всё, кроме ПРАВДЫ.

По его воле или против его воли, но архетип, сложившийся на основе солженицынских произведений, стал авторитетной нормой, я бы даже сказал — авторитарной, к которой обращаются как к арбитру.

С. Ломинадзе,[15] чья лагерная судьба не отличалась благовидностью, свыше трех лет добивался, чтобы “Новый Журнал” опубликовал опровержение отрывка из моих воспоминаний, напечатанного в этом журнале. Главный его довод, что я, дескать, написал анти-“Архипелаг”. Речь шла о следствии, о Большой Лубянке. Ради любопытства я просмотрел, как же Солженицын описывает в “Архипелаге” свое личное следствие и пребывание на Лубянке. К моему удивлению, личный опыт Солженицына оказался аналогичным моему опыту[16]. Почему же Ломинадзе выдвигает такой аргумент?

Потому что он плохо читал «Архипелаг», но зато хорошо помнит то общественное мнение, тот шум, который сложился вокруг Солженицына, и, главное, потому, что этот архетип ему нужен как оправдание собственной неблаговидности.

Потому баклановское “Знамя” отвергает мое документальное повествование и двигает вперед жигулинскую стряпню, полную бахвальства и фантазии. Потому же охотно выпускаются десятки других книг, полных чудовищных вымыслов.

Потому что нужна не правда, а ПРОПАГАНДА, не всегда бескорыстная.

Почему же право на существование оставляется только за Иваном Денисовичем?

Почему осуждаются те, кто не хочет позволить дать растоптать себя этому чудовищу — лагерной системе? За счет чего? Да за счет посылок, денег — помощи родных, за счет «блата» — поддержки тех людей, которые почему-то сохранили более снисходительное отношение, чем Иваны Денисовичи, к людям образованным, особенно студентам, и т. д.

Враждебность к интеллигенции — вовсе не свойство народного характера, это психология паханов, усваиваемая в народе, когда он переставал быть народом.

Благодаря своей грамотности, благодаря своей способности овладевать канцелярскими и прочими премудростями (а вовсе не по благодеянию кума) становились нормировщиками, бухгалтерами, фельдшерами и т. д. И могли реально помогать работягам.

А что касается всяких ворюг, взяточников и прочего дерьма — так ведь их и на воле предостаточно.

Я не знаю, может, пропаганда Солженицына оказала влияние на чьи-то мозги, но не она, как и всё диссидентство, нарушила ход истории.

Но вот что она дает в изучении самой истории, в ее объяснении — результат нулевой.

Чем он нас в итоге радует? Идеями реставрации?..

Сильное впечатление на меня (речь идет о прочтении первого выпуска социалистического альманаха «Двадцатый век», подготовленного братом автора Р. А. Медведевым и изданного в 1976 г. в Лондоне. — Ред.) произвел очерк Михаила Петровича Якубовича «Из жизни идей» — личные воспоминания о событиях 1917-го. Его автор, правнук декабриста А. И. Якубовича, племянник поэта и народовольца Π. Ф. Якубовича, был одним из руководителей фракции меньшевиков в РСДРП. В революционное движение включился 16-летним — в 1906 г. В марте 1917-го его, делегата от Западного фронта, избрали председателем Смоленского Совета рабочих и солдатских депутатов. Он стал смоленским делегатом I Всероссийского съезда Советов и вошел в состав его ВЦИК.

Известно о Якубовиче мало. И это неудивительно: арестованный в 1930 г. по сфабрикованному делу «Союзного бюро» меньшевиков, с 1931 до 1956 г. он был в заключении в исправительно-трудовых лагерях (ИТЛ). После освобождения из Карлага вышел оттуда 65-летним инвалидом — без реабилитации, без пенсии. Жил в доме инвалидов (который сами заключенные построили на обширной территории лагеря) в окрестностях Караганды, поначалу на положении ссыльного, и писал воспоминания…

Мой брат Рой познакомился с Μ. П. Якубовичем в 1964 г. О нем рассказал брату наш общий друг Марлен Кораллов, литератор и филолог, который был арестован в 1949 г. и провел шесть лет в Карлаге, где с довоенного времени отбывал срок Якубович. В 1950-м, согласно «Справочнику по ИТЛ» общества «Мемориал», в этом ИТЛ содержались 65 673 заключенных.

Якубович приехал в Москву по делам; произошла их первая встреча, за которой последовало много других. Его документальные материалы Рой использовал для книги. Кроме того, Михаил Петрович передал ему для журнала воспоминания о Троцком и других видных большевиках, которых хорошо знал. Хотя Якубовичу уже исполнилось 84 года, его тексты, написанные по памяти, а иногда надиктованные на магнитофонную ленту, были детальными, выразительными.

У Роя был тогда уже готов первый вариант «К суду истории. О Сталине и сталинизме» (около 400 страниц на машинке), и он давал его читать некоторым близким друзьям, а также бывшим заключенным. К работе над этой книгой брат приступил в октябре 1962-го; свидетельства, рукописи и воспоминания тех, кто прошел лагеря, обеспечивали его постоянным притоком нового фактического материала. В этом же кругу людей циркулировала с начала 1962 г. и моя рукопись «Биологическая наука и культ личности», и новый проект Роя воспринимался иногда как продолжение общей работы «братьев Медведевых». Наша «близнецовость» этому, безусловно, способствовала.

Когда Солженицын, после неудачи с получением Ленинской премии по литературе в 1964 г., на которую он был представлен А. Т. Твардовским, стал собирать материалы для «Архипелага ГУЛаг», он, разумеется, пользовался теми же источниками и говорил в основном с теми же людьми. В Москве реабилитированные и вернувшиеся из заключения создали нечто вроде общества взаимной поддержки. Солженицын впервые встретился с Якубовичем в 1966 г. в квартире Александра и Надежды Улановских[27] и в последующие годы беседовал с ним много раз, записывая рассказы о 1917-м и вождях революции на магнитофон, — уже не только для «Архипелага…», но и для «Красного колеса». По свидетельству Марлена Кораллова, прощаясь, Солженицын обнимал и целовал своего нового друга.

Главные проблемы Якубовича в тот период состояли в том, что сфабрикованный в 1931 г. процесс «Союзного бюро» не пересматривали, и его жертвы, в том числе и он, не реабилитировались. А ведь реабилитация важна не только морально: в этом случае срок заключения в ИТЛ прибавляют к трудовому стажу, в итоге увеличивается пенсия. Выдают двухмесячную зарплату с последнего места работы, причем по текущим ставкам. Снимаются ограничения на выбор места жительства. Реабилитированный обретает право на квартиру в том городе, где он лишился жилья после ареста и осуждения, — тогда Якубович мог бы вернуться в Москву и получить там если не квартиру, то хотя бы комнату.

Массовые посмертные и прижизненные реабилитации политзаключенных после XX и XXII съездов КПСС не распространялись, вопреки элементарной юридической логике, на тех наиболее известных жертв сталинского террора, осужденных (и в большинстве случаев расстрелянных) по приговорам, которые выносили на «открытых», «показательных» процессах. Сотни тысяч «зиновьевцев», «рыковцев», «бухаринцев» реабилитировали (как правило, увы, посмертно), а вот Г. Зиновьев, А. Рыков, Н. Бухарин и десятки их ближайших соратников по-прежнему числились (даже в 1976 г.) «изменниками родины и врагами народа».

Нелепая ситуация связана с тем, что эти фигуры имели международный статус, были широко известны. По требованию Сталина все коммунистические партии, входившие в Коминтерн, особыми резолюциями одобряли вынесенные смертные приговоры и клеймили осужденных как «изменников и шпионов». Против них с «разоблачениями» и обвинениями в предательстве интересов рабочего класса после каждого из приговоров выступали на съездах и собраниях такие видные деятели, как Пальмиро Тольятти, Морис Торез, Гарри Поллит. Эта открытая поддержка западными коммунистами сталинского террора стала после 1956-го угрозой самому существованию французской, итальянской, британской и других компартий. То, что процесс в подобных случаях проводился по заранее разработанному сценарию, в ходе реализации которого «показания» выбивали с применением изощренных пыток и истязаний, уже ни для кого не оставалось тайной.

Процесс по делу о «Союзном бюро меньшевиков» был открытым. И это обстоятельство стало непреодолимым барьером для Якубовича на пути к реабилитации.

По настоятельной рекомендации московских друзей Михаил Петрович направил Генеральному прокурору СССР письмо (датированное 5 мая 1967 г.), где подробно объяснил технологию фальсификации «процесса», рассказав о пытках, которым подвергали арестованных, чтобы вынудить их дать ложные показания. Копии он передал друзьям, в том числе Рою. Брат включил в свою книгу полный текст этого документа, который был, таким образом, опубликован и на английском (Yakubovichs Deposition И Roy Medvedev. Let History Judge. NY: Alfred A. Knopf, 1971. R 125–131). А в 1972-м — и в изданиях на других языках, французском, немецком, итальянском и испанском.

Как свидетельствовал Якубович, «пытавшихся сопротивляться “вразумляли” физическими методами воздействия — избивали (били по лицу и голове, по половым органам, валили на пол и топтали ногами, лежавших на полу душили за горло, пока лицо не наливалось кровью и т. п.) <…> сажали в карцер (полуодетыми и босиком на мороз) <…> в течение долгого времени не давали спать. Я дошел до такой степени мозгового переутомления, что мне стало <…> все равно: какой угодно позор, какая угодно клевета на себя и других — лишь бы заснуть. В таком психическом состоянии я дал согласие на любые показания…»

В середине мая и Солженицын получил текст письма от Михайла Петровича — ведь тот считал его своим другом, они переписывались. Я об этом знал: в том же месяце дважды встречался с Якубовичем на квартире Марлена Кораллова. Александр Исаевич жил в это время в Переделкино на даче Чуковских, занимаясь подготовкой и распространением письма IV Всесоюзному съезду советских писателей.

Первый том «Архипелага ГУЛаг» к маю 1967 г. был уже закончен (это стало известно лишь несколько лет спустя, а тогда ни Чуковские, ни я и не ведали о его существовании); рукопись хранилась в Эстонии и в Ленинграде. В главе «Закон созрел» рассказывалось и о том процессе «Союзного бюро», о котором Солженицын узнал исключительно из рассказов Якубовича. Других участников (Михайл Петрович был самым молодым из них) не осталось в живых: кого не расстреляли по приговору, те сгинули в лагерях.

Однако писатель умалчивал о пытках на следствии, решив показать Якубовича энтузиастом и скрытым большевиком, готовым давать ложные показания добровольно «для пользы дела». Его «революционная биография» излагалась также по рассказам Михаила Петровича, но без ссылки на источник и очень недружественно, с сарказмом:

«…Якубович не меньшевиком, а большевиком был всю революцию, самым искренним и вполне бескорыстным <…> Когда же в 1930 году таких вот именно “пролезших” меньшевиков надо было набрать по плану ГПУ — его и арестовали.

И тут вызвал на допрос Крыленко, который <…> организовывал стройное следствие из хаоса дознания <…> И вот что сказал <…>

— Михаил Петрович, скажу вам прямо: я считаю вас коммунистом! (Это очень подбодрило и выпрямило Якубовича.) Я не сомневаюсь в вашей невиновности. Но наш с вами партийный долг — провести этот процесс (Крыленке Сталин приказал, а Якубович трепещет для идеи, как рьяный конь, который сам спешит сунуть голову в хомут) <…>

И Якубович — обещал. С сознанием долга — обещал. Пожалуй, такого ответственного задания еще не давала ему Советская власть!»

Но, прочитав копию письма Якубовича Генпрокурору, автор «Архипелага» понял: изложенная им версия хода следствия чересчур расходится с действительностью. С появлением такого свидетельства скрывать применение пыток на предварительном следствии было нельзя. Но и менять уже нарисованный портрет энтузиаста-сталиниста не хотелось. И Солженицын к сцене «добровольного согласия» Якубовича на ложные показания добавил абзац, основанный на новом документе:

«И можно было на следствии не трогать Якубовича и пальцем! Но это было бы для ГПУ слишком тонко. Как и все, достался Якубович мясникам-следователям, и применили они к нему всю гамму — и морозный карцер, и жаркий закупоренный, и битье по половым органам. Мучили так, что Якубович и его подельник Абрам Гинзбург в отчаянии вскрыли себе вены. После поправки их уже не пытали, только была двухнедельная бессонница <...>» (Архипелаг ГУЛаг. П.: YMCA-Press, 1973. С. 404–405).

Нелепость такой последовательности событий очевидна. Выходит, арестованный добровольно и с энтузиазмом сразу соглашается стать ключевым свидетелем обвинения, а его после этого безо всякой нужды долго пытают, доведя до попытки самоубийства — с риском сорвать всю постановку судебного спектакля. В дальнейшем изложении Солженицыным всего этого дела (с. 405–407) также много намеренных искажений в русле попытки распространить модель «добровольного сотрудничества» со следствием на другие показательные процессы:

«Ну, разве не находка для прокуратуры?

И разве еще не объяснены процессы 1936-38 годов?

А не над этим разве процессом понял и поверил Сталин, что и главных своих врагов-болтунов он вполне загонит, он вполне сорганизует вот в такой же спектакль?» (с. 408).

Первый том Samizdat Register с начальной частью своего очерка «Из истории идей» (From the History of Ideas; перевод на английский Тамары Дойчер)[28] Якубович получил от меня через Роя. Возможно, это была его первая публикация за 45 лет. А у меня дожидались своей очереди вторая часть «…Идей» и еще два материала Якубовича — о Зиновьеве и Каменеве, которых он хорошо знал.

Рой также послал Якубовичу копию своей рецензии на второй том «Архипелага». Ответное письмо пришло с некоторой задержкой:

«Дорогой Рой Александрович!

Постараюсь на днях отправить Вам некоторые материалы. Для меня эта отправка — нелегкое и непростое дело. Надо добираться до почты два километра. Автобус не ходит, надо идти пешком. А у нас — то бураны, то гололед. Постараюсь добраться. С трудом хожу. Состарился тотально, и неизвестно почему до сих пор не умираю…

Подробно не могу сейчас написать по поводу Ваших статей. Скажу только кратко. У меня другое впечатление от “Архипелага”. Я воспринимаю его не как “художественное исследование” системы и практики сталинских лагерей, а как политический манифест, обоснованный примерами из этой системы и практики. “Архипелаг Гулаг” для Солженицына вовсе не потому интересен, что он вскрывает преступления сталинской эпохи, а потому, что дает ему возможность идентифицировать практику “Архипелага” с идеей социализма и идеей всякой революции вообще…»

Мелкий почерк Якубовича был очень четким. Никакого дрожания руки, нередкого среди его ровесников.

Михаил Петрович рассказывал: «…ко мне в Дом инвалидов приезжали корреспонденты АПН: брали интервью по поводу “Архипелага” и о том, что в нем написано обо мне. Кроме того, заказали мне статью и очень с ней торопили. Будет ли где-нибудь напечатана, я не знаю…» Эта статья, по-видимому, не публиковалась, и автор не присылал Рою ее копию.

Была у Якубовича главная просьба к нам с братом: чтобы мы написали и опубликовали в «Двадцатом веке» опровержение той версии следствия по делу «Союзного бюро», которая вошла в «Архипелаг».

Выполняя ее, Рой вскоре прислал мне очерк «Μ. П. Якубович и А. И. Солженицын» (10 страниц на машинке через полтора интервала), где рассказал историю их взаимоотношений и сравнил текст реального письма Якубовича в прокуратуру и искаженную версию событий, изложенную в книге Солженицына.

Однако в этом очерке цитировалось и то письмо Якубовича, где он обсуждал признание Солженицына, который в главе «Стук-стук-стук» второго тома «Архипелага» рассказывает, как в первом своем лагере в 1946 г. был завербован в качестве осведомителя, получив псевдоним «Ветров» (с. 347–367). Среди бывших советских заключенных было много разговоров на эту тему, острая полемика выплескивалась и в западную прессу. Но я не хотел в этом участвовать. И потому воздержался от публикации очерка Роя во втором номере «Альманаха», который ожидался в конце 1976-го[29].

Солженицын с августа 1976 г. жил уже не в Швейцарии, а в США — в северном штате Вермонт почти в полной изоляции в лесном имении, обнесенном высоким забором. Швейцарский адвокат писателя Фриц Хееб был уволен и теперь судился с бывшим клиентом, требуя компенсации за потерянную практику.

Я решил, что в данном случае никакие статьи не будут эффективны. Рассказ о Якубовиче в главе «Закон созрел», будучи ложным, мог квалифицироваться как клевета. Исправить искажения должен был сам автор. Но требовалось добиться, чтобы его попросили сделать это именно британские издатели.

Ведь, скажем, если в США ответственность за клеветнические заявления несет автор, то в Великобритании — издатель: он обязан проверять достоверность публикуемых материалов, ему и предъявляется иск.

Будучи — как директор микроиздательства Т. С. D. Publication — официальным издателем Якубовича, я обладал правом выступать его юридическим представителем. Это позволило мне обратиться на равных к британскому издателю «Архипелага ГУЛаг» — Collins & Harvill Press — и к его партнеру Fontana Books (где одновременно вышло дешевое издание той же книги в мягкой обложке). И довести до их сведения, что в опубликованной ими в 1974 г. книге The Gulag Archipelago на с. 401–405 содержится клевета на моего клиента.

Я сообщил им адрес Якубовича — на случай, если они пожелают убедиться, что тот жив и дееспособен. Вполне естественно усомниться, что человек, о революционной деятельности которого начиная с 1906-го, а также о пережитых им в 1930 г. аресте и пытках шла речь в книге, не только не окончил земной путь, но и способен обращаться в суд. Возможными экспертами по данному эпизоду я назвал профессора Лондонской школы экономических и политических наук Леонида Шапиро — главного авторитета в Англии по советской истории — и профессора Роберта Конквеста, в книге которого о сталинском терроре (The Great Terror) был параграф и о Якубовиче.

Основному издателю — Collins & Harvill Press — я предлагал внести в текст изменения, из которых будет ясно, что Μ. П. Якубович давал показания не добровольно, а будучи сломлен длительными пытками, в частности лишением сна. К моему письму прилагались ксерокопии заявления Якубовича Генеральному прокурору (на английском — из книги Роя) и страниц 401–405 из книги Солженицына. Юрист издательства и любой из его редакторов могли таким образом легко убедиться в наличии преднамеренной клеветы.

Издателям предлагалось обеспечить исправления «во всех новых изданиях книги», что относилось в основном к дешевому массовому изданию Fontana Books, пятый тираж которого ожидался в 1977 г. Я также сообщил, что йе собираюсь предавать спор огласке, однако советовал издателям принести пострадавшему от клеветы извинения и выплатить скромную компенсацию, желательно из гонорара автора.

Вскоре мне позвонил исполнительный директор издательства Роберт Книттель. Сказал, насколько помню, что к моему письму относятся с полной серьезностью и на днях отправят мне официальный ответ, копию которого я могу послать и заинтересованному лицу, т. е. Якубовичу. В письме, которое действительно вскоре пришло, меня просили подождать:

«Мы публиковали “Архипелаг Гулаг” по лицензии от Harper & Row в Нью-Йорке. Наш контракт был заключен с ними, а не с Солженицыным. Наше издание печаталось с текста, полученного из США в виде микрофильма… Поэтому мы не можем изменить текст без одобрения Harper & Row. Я пишу им сегодня, прошу их рассмотреть вопрос безотлагательно — и как можно быстрее вступить в контакт с Александром Исаевичем».

При этом Книттель благодарил меня за то, что не требую от издательства изъять из оборота экземпляры книг, уже отпечатанные или поступившие в продажу, — такое право, по британским законам о клевете, у меня было.

Примерно через месяц исполнительный директор известил меня: «Солженицын готов в последующих изданиях книги сделать сноску с поправкой, и мы, конечно, включим ее в наши издания…»

Исправить текст подстрочным примечанием в сноске было, конечно, невозможно. Автор не стал бы опровергать самого себя…

И я не удивился, когда вице-президент американского издательства Эдвард Миллер сообщил британскому издателю: Солженицын заявляет, что не был знаком с письмом Якубовича Генпрокурору, а все написанное в книге базируется на устных рассказах Михаила Петровича. Я ответил, что это не соответствует действительности: на с. 401 в их издании автор указывает, что излагает все на основе официального отчета Якубовича (I am basing all this on Yakubovichs report), а в русском издании говорится конкретно о ходатайстве Михаила Петровича в прокуратуру. Якубович передавал текст документа Солженицыну при свидетелях: они встретились в 1967 г. в квартире уже упоминавшихся друзей Якубовича — Улановских — в присутствии Марлена Кораллова. Да и сама последовательность событий нелепа, и это легко можно подтвердить.

Решение конфликта явно затягивалось. Солженицыну никак не удавалось установить (через какие-то контакты, оставшиеся у него в Москве) связь с Якубовичем. Тот не отвечал и на письма Роя, не приезжал в Москву… Наконец выяснилось, что он в больнице, перенес инфаркт, а затем и инсульт. Для 86-летнего фатальный прогноз, казалось, очевиден. Оспаривать клевету может лишь живой человек. «Мертвым не больно.»

В 1977-м продолжения этой истории не последовало.

А летом 1978 г. я получил от Роя по нашим конфиденциальным каналам связи собственноручно написанное письмо Якубовича, датированное 12 июня:

«Дорогой Рой Александрович!

Очень меня порадовало Ваше письмо. Некоторые мои старые друзья от меня отвернулись. Хотя я ничего дурного или противоречащего общественной этике не совершал. Не в первый раз происходит подобное в моей жизни. Такова, видно, моя судьба.

Я читал в зарубежной прессе, как нападали там на Вас и Вашего брата за то, что Вы напечатали в Вашем журнале первую часть «Из жизни идей» <…> Я был и остаюсь глубоко благодарным Вам за это понимание и за то отношение ко мне, в трудную для меня психологически минуту.

Долго не отвечал Вам, так как сильно болею. Ведь и пора… В этом году два раза была пневмония… Все предпосылки, чтобы умереть. Но нет. Почему-то до сих пор не умираю… Не принимают и обещанное решение о реабилитации. Пересмотр дела был. Но я до сих пор не имею ответа из прокуратуры… полагаю, более высокая и решающая инстанция не дала санкции на приведение в исполнение решения Генпрокуратуры… Теперь АПН заказывает мне продолжение работы — написать третью часть “Из жизни идей". Для выполнения этого заказа мне дают путевку в шахтерский санаторий или профилакторий в Караганде, обещают предоставить спокойные условия для литературной работы. Это действительно необходимо, так как в доме инвалидов я не имею элементарных условий…»

В конце письма Якубович писал о Солженицыне и об «Архипелаге»:

«…Мое дело дано в освещении врага, проникшего ко мне в облике “друга" <…> (Далее шли выражения с применением лагерной лексики, которые я не могу здесь воспроизвести. — Ж. М.) Шлю сердечный привет брату. Сожалею, что не имею надежды увидеться.

М. Якубович».

Бисерный почерк Михаила Петровича был так же ясен и тверд, как в 1975-м. Ни малейших признаков «дряхлости», невзирая на серьезные болезни.

Я вновь написал британскому издателю «Архипелага» и приложил ксерокопию письма Якубовича — пусть их юристы и эксперты изучают и решают. Из письма было очевидно, что дело может принять иной оборот. Как бы вместо Жореса и Роя Медведевых к ним вскоре не обратились те «добрые люди из АПН», которые направили Якубовича «в шахтерский санаторий». А там ему отвели отдельную комнату и обеспечили услугами машинистки, чтобы он продолжил работать над воспоминаниями.

Британские и американские издатели могли этого и не понять, но Солженицын, если ему послали копию, наверняка уразумел. К тому же он был несколько суеверен. Ему пришлось сдаться и переписать заново одну страницу «Архипелага». Однако новых изданий первого тома на английском не было. Исправленный автором текст был напечатан в малоизвестном «вермонтском издании»[30] «Архипелага» в 1980 г. и через девять лет — при первой публикации книги в СССР в «Новом мире» (1989. № 9. С. 124–125).

Картина «добровольного согласия» на лжесвидетельство против товарищей исчезла: в скорректированном варианте Якубович «достался мясникам-следователям» сразу после ареста. Фразу «И можно было на следствии не трогать Якубовича и пальцем!» из текста исключили. Вызов к Крыленко, который был тогда Генеральным прокурором, перенесен к окончанию следствия — такое происходило лишь на заключительном этапе этого процесса. Кроме того, приводилась более четкая ссылка: не на «ходатайство о реабилитации», а на «письмо М. Якубовича Генеральному прокурору СССР. 1967». Оскорбительные и иронические замечания о Михаиле Якубовиче остались… однако читателю ясно, что это — «художественное творчество».

Но когда уже после 1991 г. и в Москве, и в областных издательствах, а позже и в Интернете стали появляться новые издания «Архипелага ГУЛаг», все эти исправления вдруг исчезли, первоначальная нелепая последовательность событий оказалась восстановленной. Тогда я не мог понять, почему. Сейчас понимаю. Практика набора с рукописей прекратилась — для новых изданий стали просто сканировать прежние тексты. А делать это было удобнее с первого издания YMCA-Press 1973 г., чем из «Нового мира»: в журнальном варианте страницы большего формата, на каждой из них больше строк, чем в книге, и строчки длиннее. Да и качество журнальной бумаги хуже.

Большинство версий этой книги, которые можно найти в Интернете, также отсканированы с издания 1973 г. Но с 2000-го стали появляться и репродукции «вермонтского» исправленного издания 1980 г., в котором меньше страниц (коррективы в нем внесены и в других главах). Назову для примера издание, вышедшее в Екатеринбурге в 2004 г. с предисловием автора.

Однако именно «новомировская» версия, исправленная автором в результате описанных выше «переговоров», остается доминирующей и сегодня. Журнал в 1989 г. печатался тиражом 1 625 000 экземпляров! Таких тиражей позднее уже не бывало. В полном собрании сочинений Солженицына (издательство «Время») «Архипелаг» вышел в 2010 г. тиражом 3000 экз.

Якубович умер в конце 1979-го[31]. После 26 лет тюрьмы и лагерей и 23 лет казахстанской ссылки.

«Архипелаг Гулаг, 1918–1956» Солженицына — не повесть, не роман, следовательно, не раскрытие правды через художественную истину, если говорить о литературных средствах выражения.

Значительное место в книге занимает Вторая мировая война. Совершенно ясно, что, говоря об этом периоде, никто не имеет права забывать о 56 млн. погибших в Европе и Азии, среди них — 20 млн. советских людей и 6 млн. евреев, сожженных в крематориях концлагерей нацистами. Эти невиданные жертвы мировой трагедии должны быть как бы камертоном нравственности. История войны немыслима без факта. Факт вне истории мертв. В этом случае он напоминает даже не любительскую фотографию, а тень фотографии, не мгновение правды, а тень мгновения. Вот именно эта зловещая и размытая тень то и дело возникает на страницах книги Солженицына, едва лишь он по ходу дела обращается к событиям Второй мировой войны.

Сражение под Сталинградом, где мое поколение восемнадцатилетних получило первое крещение огнем, где в кровопролитных боях мы повзрослели и постарели на 10 лет, было, как известно, окончательным переломом военных событий Второй мировой войны. Тяжелейшее это сражение стоило дорого и нашей стране, и моим сверстникам, и мне. Слишком много братских могил оставили мы вблизи Волги, слишком многого мы не досчитались после победы. На высотках Дона в пыльные и знойные дни июля и августа, когда солнце пропадало в смерчах разрывов, нас держали в траншеях и ненависть, и любовь. Ненависть к тем, кто пришел с оружием из фашистской Германии, чтобы уничтожить наше государство и нашу нацию, и вместе с тем наша любовь к тому, что называется на человеческом языке матерью, домом, школьным московским катком, исполосованным лезвиями коньков, скрипом калитки где-нибудь в Ярославле, зеленой травой, падающим снегом, первым поцелуем возле заваленного сугробами крыльца. На войне самые неистребимые чувства человек испытывает к прошлому. А мы воевали в настоящем за прошлое, которое казалось неповторимо счастливым. Мы мечтали, мы хотели вернуться в него. Мы были романтичны — и в этом была чистота и вера, что можно определить как ощущение Родины.

Под Сталинградом, в Сталинграде и в районе Сталинграда, что известно мне не только по одним документам, главным образом, воевали молодые. 1922, 1923, 1924 года рождения, десятки тысяч людей. И это они отстояли Сталинград, и это они сковали в обороне города немцев и перешли в наступление.

Именно они были «цементом фундамента» сталинградской победы, а не штрафные роты, как пишет об этом Солженицын. Последняя перепись населения Советского Союза выявила цифру: от этих поколений осталось 3 %. Да, многие пали тогда на берегах Волги. Поэтому, думая о своих сверстниках, погибших в битве под Сталинградом, я не могу не сказать: Солженицын допускает злую и тенденциозную неточность, которая оскорбляет память о жертвах названных мной поколений.

Если еще далее уточнять, то приказ № 227 «Ни шагу назад!» был прочитан нам в августе месяце 1942 г. после оставления советскими войсками Ростова и Новочеркасска. Все мы знали его решительность, его суровость, но в то же время, как это ни покажется кому-нибудь парадоксальным, испытывали одинаковое чувство: да, хватит отступать, хватит!

Кроме того, приказ «Ни шагу назад!», а в нем впервые было сказано об образовании штрафных рот, родился на свет и дошел до армии в августе месяце. В это время немцы уже были на ближних подступах к Сталинграду, на расстоянии одного-двух танковых переходов. Могли ли они, штрафные роты, сдержать натиск танковой армии немцев, сосредоточивших, кроме того, до 20 пехотных дивизий на ударных направлениях? Должен сказать, что штрафные роты, оснащенные легким оружием, вообще не в силах сдержать какое-либо более или менее серьезное наступление — сдерживали армии, дивизии, полки.

Для меня, прошедшего через Сталинградское сражение, дико и недобросовестно выглядит подобное отношение к одной из героических и крупнейших битв, решившей не только судьбу России, но и других народов. Что это — намеренное искажение истины?

Теперь несколько замечаний по поводу небезызвестного Власова. Читая и воспоминая о нем, я снова задал себе очередной вопрос: почему Солженицын с явным сочувствием пишет о выплывшем на пене войны генерале, обретшем мрачную геростратову славу, причем наделяет его чертами «выдающегося», «настоящего» человека, антисталинца, защитника русского народа?

По всей обнаженной сути Вторая мировая война была сурова и жестока, и половинчатого измерения в смертельной борьбе не было. В непримиримом столкновении враждующих сторон все измерялось категориями «да» и «нет», «или — или», «быть или не быть». Это относилось и к судьбе Советского государства, к судьбе России, и к судьбе каждого человека в отдельности. Подобно бедствию и горю война нравственно объединяет людей, готовых защищать, отстаивать свой уклад жизни, своих детей, свой дом, но война объединяет людей и безнравственно, если эти люди вторгаются на чужую землю с целью порабощения и захвата ее. Стало быть, сталкиваются нравственность и безнравственность, не говоря уже о политической стороне дела.

Измена, двоедушие или предательство общности людей в моменты обостренной борьбы всегда безнравственны. Человек, предавший в тяжкие для народа дни землю отцов, предает в конце концов и самого себя. Он становится духовным самоубийцей. Он опустошает собственную душу и превращается в живой труп, какими бы политическими мотивами он ни прикрывался. Примеров этому в истории немало.

В связи с моим последним романом «Горячий снег» и кинофильмом «Освобождение», в которых речь идет и о предателе Власове, я переворошил многие документы и выслушал многие мнения несхожих людей, знавших когда-то этого человека в быту и на войне.

Какой же я сделал вывод? Власов был человеком высокомерных манер, честолюбив, обидчив, с карьеристскими наклонностями. Он не очень любил общаться с солдатами, не любил часто бывать на обстреливаемом снарядами наблюдательном пункте. Он предпочитал глубокий блиндаж командного пункта, подземный свет аккумуляторных лампочек, уют временных квартир, где располагался удобно, сыто, даже несколько аристократично.

Военачальник средних способностей, он не обладал острым тактическим мышлением, но так или иначе звезда удачи светила ему по началу войны — в боях под Перемышлем и под Москвой. И, видимо, тогда казалось Власову, что успех будет сопутствовать ему постоянно и непреложно: он чересчур одержимо желал его. Но окружение и разгром 2-й Ударной армии, которой он командовал на Волховском фронте в 1942 г., представились мнительному Власову бесславным концом карьеры, закатом счастливой звезды — и он сделал роковой шаг. Ночью, бросив еще сражавшиеся части, он вместе с адъютантом пришел в деревню Старая Полисть, раскрыл дверь первой же избы, занятой спящими немецкими солдатами, и сказал: «Не стреляйте, я — генерал Власов!» Так это было в реальности.

Однако же Солженицын трактует сдачу в плен и измену Власова как сугубо осознанный антисталинский акт: мол, Власов за совершенное предательство денежного куша не получил, а сделал это по твердому политическому убеждению, не согласный с деятельностью Сталина. Я легко предполагаю, конечно, что данные сведения Солженицын почерпнул и тщательно запомнил из немецких листовок (их читал и я на фронте) или же из брошюрки самого Власова (мы ее тоже иногда находили на полях войны), где генерал объяснял свою сдачу в плен неприятием политики Сталина в 1936–1937 годах и т. п.

Предательство, разложение личности, безнравственность от века живы только потому, что, камуфляжно прикрываясь знаменами апостолов, оправдывают себя, принимая то обличье страдальца за истину, то лик «политического мессии». Деятельность Власова, отдающую малоароматическим свойством, решительно подтасовывает Солженицын под собственную концепцию, беззастенчиво приглашая из Леты генерала к сотрудничеству, предварительно надев на его главу терновый венец борца за справедливость.

Не могу пройти мимо некоторых обобщений, которые на разных страницах делает Солженицын по поводу русского народа. Откуда этот анти славянизм? Право, ответ наводит на очень мрачные воспоминания, и в памяти встают зловещие параграфы немецкого плана «ОСТ».

Великий титан Достоевский прошел не через семь, а через девять кругов жизненного ада, видел и ничтожное, и великое, испытал все, что даже немыслимо испытать человеку (ожидание смертной казни, ссылка, каторжные работы, падение личности), но ни в одном произведении не доходил до национального нигилизма. Наоборот, он любил человека и отрицал в нем плохое, и утверждал доброе, как и большинство великих писателей мировой литературы, исследуя характер своей нации. Достоевский находился в мучительных поисках Бога в себе и вне себя.

Чувство злой неприязни, как будто он сводит счеты с целой нацией, обидевшей его, клокочет в Солженицыне, словно в вулкане. Он подозревает каждого русского в беспринципности, косности, приплюсовывая к ней стремление к легкой жизни, к власти, и как бы в восторге самоунижения с неистовством рвет на себе рубаху, крича, что сам мог бы стать палачом. Вызывает также, мягко выражаясь, изумление его злой упрек Ивану Бунину только за то, что этот крупнейший писатель XX в. остался до самой смерти русским и в эмиграции.

Солженицын, несмотря на свой серьезный возраст и опыт, не знает «до дна» русского характера и не знает характера «свободы» Запада, с которым так часто сравнивает российскую жизнь.

«Архипелаг Гулаг» мог бы быть «опытом художественного исследования», как его называет Солженицын, если бы автор осознавал всякое написанное им слово и осознавал формулу: критерий истины — нравственность, а критерий нравственности — истина. Если бы он отдавал себе мужественный отчет в том, что история, лишенная правды, — вдова.

Любому художнику любой страны противопоказано длительное время находиться в состоянии постоянного озлобления, ибо озлобление пожирает его талант, и писатель становится настолько тенденциозным, что тенденция эта пожирает самую истину.

<…> Когда я прочитал в «Правде», что в наши дни нашелся человек, который победу под Сталинградом приписывает штрафным батальонам, не поверил своим глазам.

Мне известно, что А. Солженицын — лауреат Нобелевской премии. Я не вникаю в то, какие обстоятельства способствовали присвоению ему этого звания. Но звание лауреата Нобелевской премии ко многому обязывает. На мой взгляд, оно несовместимо с невежеством и ложью.

Передо мной на столе книга под названием «Архипелаг Гулаг», автор А. Солженицын. Не знаком с Солженицыным, который, oneрируя выдуманными «фактами» (попробуй проверь их!), снабжает врагов мира и прогресса потоком лжи и клеветы на нашу Родину и на наш народ.

Не могу перенести такой клеветы. Клеветы на армию, которая спасла человечество от коричневой чумы и которая заслужила благодарность всех прогрессивных людей мира.

Наша армия — детище своего народа. Оскорбление армии — это величайшее преступление перед народом, который породил и воспитал ее для защиты от врагов и недругов.

На странице 90 книги «Архипелаг Гулаг» Солженицын пишет: «Так очищалась армия действующая. Но еще была огромная армия бездействующая на Дальнем Востоке и в Монголии. Не дать заржаветь этой армии — была благородная задача особых отделов. У героев Халхин-Гола и Хасана при бездействии начали развязываться языки, тем более что им теперь дали изучать до сих пор засекреченные от собственных солдат дегтяревские автоматы и полковые минометы. Держа в руках такое оружие, им трудно было понять, почему мы на Западе отступаем».

Неужели вам, Солженицын, и вашим западным друзьям и шефам неизвестно, что Дальневосточной армии, которую вы называете «бездействующей», после Гражданской войны и интервенции пришлось трижды отбивать нападение врагов, которые штыками прощупывали мощь нашей Красной Армии и всего Советского Союза? Неужели вы забыли бои на дальневосточных границах в 1929, 1938 и 1939 гг.?

Солженицын выдает чаяния таких западных и восточных деятелей, как Чемберлен, Даладье, Гувер, Чан Кайши и других, которые в 30-е гг. из кожи лезли, стараясь натравить на нас японских самураев и тем самым за счет территорий Советского Союза удовлетворить алчные аппетиты империалистической Японии.

Я знаю, что в 1941 и 1942 гг. японская Квантунская армия два раза развертывалась у наших дальневосточных границ в полной готовности для нападения. Первый раз Квантунская армия сосредоточилась и развернулась для нападения осенью 1941 г. в период битвы под Москвой. Разгром гитлеровцев под стенами нашей столицы охладил воинственный пыл самураев. Они вынуждены были вернуть свои войска с границы на зимние квартиры.

Второй раз эта же, но более усиленная, армия приготовилась к нападению осенью 1942 г., когда шла битва на Волге, у стен Сталинграда. Квантунская армия ждала сигнала для нападения. Сигналом должно было стать падение Сталинграда. И в этом случае Сталинград выстоял, и японская военщина, имея перед собой нашу Дальневосточную армию и наученная горьким опытом Хасана и Халхин-Гола, не посмела напасть на нас и тем самым открыть против нас второй фронт на Востоке.

Вы, Солженицын, и ваши зарубежные шефы, по-видимому, очень бы хотели, чтобы Советское правительство и народ защищали свои дальневосточные границы пактом о ненападении, заключенным с Японией в марте 1941 г., который в руках агрессоров был не больше, чем клочок бумаги. Вы умалчиваете, умышленно не хотите сказать о мудрости руководства Советского правительства и Ставки Верховного Главнокомандования, которые, несмотря на козни империалистических правительств, громили врагов по очереди. Прежде всего разгромили полчища Гитлера, Муссолини, Антонеску и других на Западе, а затем, выполняя союзнические обязательства, нанесли сокрушительный удар Квантунской армии на Дальнем Востоке и тем самым поставили на колени империалистическую Японию.

Читаю дальше повествование Солженицына. На страницах 91 и 92 вижу: «В том же году, после неудач под Керчью (120 тысяч пленных), под Харьковом (еще больше), в ходе крупного южного отступления на Кавказ и к Волге — прокачан был еще очень важный поток офицеров и солдат, не желавших стоять насмерть и отступавших без разрешения, тех самых, кому, по словам бессмертного сталинского приказа № 227, Родина не может простить своего позора. Этот поток не достиг, однако, Гулага: ускоренно обработанный трибуналами дивизий, он весь гнался в штрафные роты и бесследно рассосался в красном песке передовой. Это был цемент фундамента Сталинградской победы. Но в общероссийскую историю не попал, а остался в частной истории канализации»[34].

Как могли вы, Солженицын, дойти до такого кощунства, чтобы оклеветать тех, которые стояли насмерть и победили смерть?! Сколько надо иметь ядовитой желчи в сердце и на устах, чтобы приписать победу штрафным ротам, которых до и во время Сталинградского сражения не было и в природе[35]. Вы злобно клевещете на Советскую Армию и народ перед историей и перед всем человечеством. Неужели вы и ваши шефы думаете, что все народы мира забыли, как они с затаенным дыханием следили за гигантской битвой, потому что ее исход отвечал на вопрос: пойдут ли гитлеровцы в своем стремлении к завоеванию мирового господства дальше или будут остановлены и повернуты вспять? Ответ на этот вопрос дали мы, сталинградцы. Гитлеровцы не прошли. Были разгромлены их ударные силы, потому что нас цементировала партия Ленина.

Вам не нравится приказ Сталина № 227, который вооружал нас, всех бойцов, на беспощадное истребление врага. Но вы не знаете о двух предыдущих решениях и приказах Ставки Верховного Главнокомандования. Теперь уже не секрет: 6 июля, чтобы вывести войска Юго-Западного фронта из-под угрозы окружения, Ставка решила отвести эти войска на новые позиции. А когда создалась угроза окружения войск Южного фронта, Ставка 15 июля приказала отвести их на реку Дон. Да, мы отступали, но отступали по приказу Ставки и в то же время усиливали своими резервами наиболее опасные направления. Отход наших войск по приказу Ставки на Дон так вскружил голову Гитлеру, его фельдмаршалам и генералам, что они уже считали Советскую Армию разбитой и бросили главные силы на Кавказ. Но когда опомнились и начали усиливать Сталинградское направление, то было уже поздно.

Сталинградцы отбили более 700 атак отборных войск Гитлера, перемололи его людей и технику, а затем нанесли сокрушительное поражение всем войскам на южном крыле советско-германского фронта.

Вам не нравится приказ № 227? Я это знаю. У вас в этом вопросе много единомышленников из генералов Вермахта. Генерал Дёрр в своем труде «Поход на Сталинград» на странице 30-й пишет: «Приказ Сталина был характерен стилем изложения: отеческий тон обращения к солдатам и народу… Никаких упреков, никаких угроз… Никаких пустых обещаний… Он возымел действие. Примерно с 10 августа на всех участках фронта было отмечено усиление сопротивления противника». В том же августе командир 14-го танкового корпуса генерал фон Витерсгейм доносил Паулюсу: «Соединения Красной Армии контратакуют, опираясь на поддержку всего населения Сталинграда… На поле битвы лежат убитые рабочие в своей спецодежде, нередко сжимая в окоченевших руках винтовку… Мертвецы в рабочей одежде застыли, склонившись над рулем разбитого танка. Ничего подобного мы никогда не видели».

Вы, Солженицын, возвели ложь и нанесли гнусное оскорбление тем войскам, которым рукоплескал весь мир, все прогрессивное человечество. Я напомню слова таких людей, которых чтит все человечество.

Вы умышленно забыли о грамоте президента США Рузвельта, который писал: «От имени народов Соединенных Штатов Америки я вручаю эту грамоту городу Сталинграду, чтобы отметить наше восхищение его доблестными защитниками, храбрость, сила духа и самоотверженность которых во время осады с 13 сентября 1942 года по 31 января 1943 года будут вечно вдохновлять сердца всех свободных людей. Их славная победа остановила волну нашествия и стала поворотным пунктом войны союза наций против сил агрессии».

Сознаюсь, что болезненно переживаю оскорбление, нанесенное вами нам, сталинградцам. Говорю вам, потому что пережил двести огненных дней и ночей, все время находился на правом берегу Волги и в Сталинграде. Может быть, по-вашему, я, как штрафник, был назначен командовать 62-й армией, о заслугах которой наша газета «Правда» 25 ноября 1942 г. писала: «В ходатайстве, где упомянуты армии, защищающие Сталинград, подчеркивается особая роль 62-й армии, отразившей главные удары немцев на Сталинград, ее командующего генерал-лейтенанта товарища Чуйкова В. И. и его главных помощников тт. полковника Горохова, генерал-майора Родимцева, генерал-майора Гурьева, полковника Балвинова, полковника Гуртьева, полковника Сараева, подполковника Скворцова и др., а также артиллеристов и летчиков».

По-вашему, Солженицын, выходит, что гвардейские дивизии Родимцева, Гурьева, Жолудева и других, состоявшие более чем на 50 % из коммунистов и комсомольцев, были «сцементированы» штрафными ротами?! Неужели боец-снайпер Василий Зайцев, уничтоживший около 300 фашистов и первым произнесший слова, которые воодушевили всех сталинградцев: «За Волгой для нас земли нет», — был штрафником или «сцементирован» штрафниками? Неужели сержант Яков Павлов и возглавляемая им группа бойцов разных национальностей, 58 дней и ночей защищавшие дом, который так и не взяли гитлеровцы, а положили вокруг этого дома своих трупов больше, чем при взятии французской столицы Парижа, неужели эти добрые защитники Сталинграда были «сцементированы» штрафными ротами? Неужели Люба Нестеренко, умирая, истекая кровью от раны в грудь — в ее руках бинт, она и перед смертью хотела помочь товарищу, перевязать рану, но не успела, — неужели она тоже «цементировалась» штрафниками или была штрафником? Неужели славный сын испанского народа Рубен Ибаррури был штрафником или «цементирован» штрафниками?

Мог бы привести сотни, тысячи примеров героизма и преданности всех сталинградцев своему народу и ленинской партии. Над этими героями вы, Солженицын, посмели издеваться, изливая на них потоки лжи и грязи.

Я снова повторяю: в период Сталинградской эпопеи в Советской Армии не было штрафных рот или других штрафных подразделений. Среди бойцов-сталинградцев не было ни одного бойца-штрафника. От имени живых и погибших в бою сталинградцев, от имени их отцов и матерей, жен и детей я обвиняю вас, А. Солженицын, как бесчестного лжеца и клеветника на героев-сталинградцев, на нашу армию и наш народ.

Я уверен, что это обвинение будет поддержано всеми Сталинградцами. Они все как один назовут вас лжецом и предателем. Если хотите в этом убедиться, то поезжайте в Сталинград, поднимитесь на Мамаев курган и посмотрите на непрерывный поток людей, паломников из многих стран, людей многих национальностей, идущих по лестницам, чтобы почтить память героев. И упаси вас Бог объявить, что вы — А. Солженицын!' [36]

Припоминаю случай из периода окончания Великой Отечественной войны. В марте 1945 г. после тяжёлых боёв за немецкий Штаргард (ныне польский Старгард-Щециньски) нас, командиров рот штрафбата, поразило одно сообщение батальонного «особиста» Глухова. Он рассказал, что некоторое время назад в войсках был разоблачён и, по распоряжению большого генерала из «Смерша», арестован командир артиллерийской батареи. По его словам, этот артиллерист в звании капитана создавал антисоветскую группу.

Тогда, в начале весны 1945 г., в ответ нашему «смершевцу-особисту» я сказал, что хотел бы, чтобы, если его направят в штрафбат, пусть бы он попал ко мне в роту. Мои штрафники смогли бы вытряхнуть из него эту дурь. На что Глухов сказал, что, во-первых, этот капитан арестован и его от фронта, чтобы он не сбежал к противнику, увезут подальше. Во-вторых, чтобы размотать все верёвочки и связи, нужно будет органам повозиться с ним и его «друзьями».

Все мы были удивлены, как это боевой офицер-артиллерист задумал такое непонятное дело перед нашей недалёкой Победой. Случай был из ряда вон выходящий: ничего подобного за все годы войны я не слышал. Ведь создавать «антисоветскую группу» на фронте можно только в каком-нибудь пьяном разговоре…

Я не обратил тогда внимания или просто не запомнил, назвал ли особист фамилию этого капитана. Не обратил внимания и на то, что это был не такой уж боевой офицер, а «из батареи звуковой разведки», «батареи без пушек», которая всегда стояла далековато от передовой.

Потом надолго стерлась из памяти эта история. А всплыла она сначала в 1962 г., когда в «Новом мире» был напечатан нашумевший «Один день Ивана Денисовича» и стала известна биография его автора — что он был на фронте командиром артбатареи и арестован за три месяца до Победы «по необоснованному политическому обвинению»[37]. Помнится, тогда возникли сомнения в этом, и А. Т. Твардовский сильно защищал Солженицына от нападок и даже делал запрос в Министерство обороны СССР о его военной биографии. Твардовскому подтвердили: да, это боевой офицер, имеющий награды, реабилитирован. Но это был формальный ответ. Настоящие документы, хранившиеся в архивах военной контрразведки, на тот момент еще не были раскрыты. Если бы автор «Василия Теркина» знал эти документы, а тем более если бы дожил до публикации таких книг, как «Бодался теленок с дубом» и «Архипелаг ГУЛАГ», он бы, конечно, резко изменил отношение к писателю, которого защищал. Только недавно стало известно, что Твардовский уже в середине 1960-х гг. начал сомневаться в Солженицыне и даже говорил ему: «У вас нет ничего святого». Очень верные слова! Они затрагивают, как можно судить теперь, и отношение Солженицына к своему воинскому долгу.

В 1990-е гг., когда я прочел материалы об истории ареста Солженицына на фронте, стало ясно, что вышеописанный случай, рассказанный нашим батальонным особистом Глуховым, относится именно к нему. Скажу сразу: возникшая версия, что Солженицын писал провокационные письма своим друзьям вовсе не по «дурости» и не по «ребячеству» (ему было уже 26 лет, и он имел звание капитана Советской Армии), а с трезвым и тонким расчетом — чтобы путем своего ареста по политической статье избежать риска гибели на фронте в последние месяцы войны, — мне представляется вполне правдоподобной. Ведь 58-я статья не принадлежала к ведению военного трибунала — за такие дела отправляли на следствие в тыл. Я, откровенно говоря, никогда не встречал офицеров, которые называли бы Верховного Главнокомандующего «паханом» и составляли бы на фронте какие-то «резолюции» о послевоенном переустройстве жизни. В этом смысле Солженицын был уникумом: он придумал хитроумнейший способ дезертирства. Между прочим, первым выдвинул эту версию К. С. Симонян, один из друзей юности Солженицына, военный хирург и впоследствии профессор. Он прекрасно знал характер своего друга, и ему можно вполне доверять. Вот что говорил Симонян: «Это был интриган, достигший совершенства уже в студенческие годы. Он умел так извратить смысл слов, что выходило, будто только он говорит правду, а другой лжет. Он умел поссорить товарищей по учебе и остаться в стороне, извлекая из спора пользу для себя. Это был Лицемер с большой буквы, очень находчивый»[38].

Об этих качествах писателя ярко свидетельствует и история ареста Солженицына, как она изложена в первой главе «Архипелага ГУЛАГ». Совершенно непонятна ирония, с которой автор пишет, как его брали на фронте особисты: «У меня был, наверно, самый легкий вид ареста, какой только можно себе представить. Он не вырвал меня из объятий близких, не оторвал от дорогой нам домашней жизни. Дряблым европейским февралем он выхватил меня из нашей узкой стрелки к Балтийскому морю, где окружили не то мы немцев, не то они нас — и лишил только привычного дивизиона да картины трех последних месяцев войны» (Архипелаг 2006. Т. 1. С. 33). Вот эти слова про «картину трех последних месяцев войны» больше всего и поражают: тут уже не ирония, а явный цинизм! Ведь в этой «картине» героически погибли десятки, сотни тысяч людей, которые никогда не бежали с поля боя и в конце концов принесли нам Победу! Солженицыну, как можно понять, до этих людей никакого Дела не было. На этом фоне каким-то невероятным сверхчеловеческим самомнением веет от его фразы: «Я улыбался, гордясь, что арестован <…> за то, что силой догадки проник в зловещие тайны Сталина. Я улыбался, что хочу и может быть еще смогу чуть подправить российскую нашу жизнь» (там же, с. 160).

Невозможно поверить, чтобы нормальный человек гордился своим арестом на фронте, что он проник в какие-то «зловещие тайны» и, улыбаясь, думал, как «поправить» общую жизнь! Это скорее относится к области поздних фантазий Солженицына, когда он под вилянием мировой славы возомнил себя «великим писателем» и «великим мессией». Недаром тот же Твардовский не раз говорил о Солженицыне конца 1960-х гг. простыми русскими словами: «Темечко не выдержало». И недаром М. А. Шолохов прямо писал о «болезненном бесстыдстве» автора пьесы «Пир победителей», в которой уже было видно лицо будущего автора «Архипелага ГУЛАГ».

С тех пор, как я познакомился с реальными фактами биографии Солженицына, особенно фронтовой, для меня он как писатель, а тем более как «классик», уже не существует. Он — сочинитель всевозможных выдуманных историй, не более. А поскольку вся его «главная» книга переполнена ложью, направленной против нашей великой страны и ее народа, я называю его классиком лжи. И заодно — поскольку вся его деятельность и все его сочинения в период холодной войны лили воду на мельницу врагов нашей Родины, я не могу не назвать его еще и классиком предательства.

Не буду даже говорить, как извратил Солженицын роль и значение штрафных подразделений в годы Великой Отечественной войны. Именно он первым начал «петь» фальшивую «песню» о том, что якобы штрафники были «цементом» и «фундаментом» нашей Победы. О том, что на самом деле из себя представляли эти части, какова была их неприкрашенная жизнь и судьба, мною написаны целые книги и даны многочисленные интервью, так что считаю вопрос исчерпанным[39].

Сегодняшнему читателю, имеющему смутное представление о войне и читающему при этом такие хвалебные книги о Солженицыне, какую написала Л. Сараскина в серии ЖЗЛ, бывает трудно разобраться, где правда, а где ложь. Считаю, что гораздо ближе к правде не книга Сараскиной, которую перед смертью успел отредактировать сам Солженицын, а вышедшие еще в 1970-е гг. в СССР такие книги, как «В споре со временем» Н. А. Решетовской и «Спираль измены Солженицына» Т. Ржезача. Их считали «советским агитпропом», но пропаганды как таковой там немного, ведь оба издания были основаны на личных свидетельствах и реальных фактах, взятых из документов. Остается только недоумевать, почему эти книги не были напечатаны в свое время массовыми тиражами — они бы, безусловно, лучше подготовили советское общество к эпохе «перестройки» и «гласности», когда личность Солженицына и его произведения вдруг были вознесены до небес.

Из этих книг стало ясно, что «боевым офицером» его можно назвать только очень условно. Батарея звуковой разведки (БЗР-2, как она именовалась) не могла произвести ни одного выстрела по противнику. Ее командиру совсем не нужно было готовить орудийным расчетам данные для стрельбы и подавать команду «Огонь!». Его дело было: засечь издалека звукозаписывающей аппаратурой и определить позиции немецких орудий, рассчитать координаты и передать сведения стреляющим батареям. Вместе со сложными приборами, записывающими на бумагу множество кривых с передовых звукопостов, здесь нужны были карта, циркуль, транспортир, линейка, а также курвиметр, чтобы расшифровать все эти графики. Беспокоиться о количестве снарядов и выборе позиций для батареи ему вовсе не нужно было.

Не сомневаюсь, что работа звукоразведчиков, включая и грамотного математика-командира, была порой очень напряжённой и была так нужна артиллеристам-огневикам. Но все-таки это не передовая линия фронта. И обоих своих орденов Солженицын был удостоен отнюдь не за боевые подвиги, а лишь «за добросовестное выполнение служебных обязанностей», как записано в наградных листах. Так, орден «Отечественной войны II степени» он получил на волне поощрения большого количества воинов всех специальностей, обеспечивавших успех в битве на Курской дуге в 1943 г. Такая же волна принесла ему орден «Красной Звезды» при успешном наступлений наших войск в операции «Багратион» летом 1944 г.

Я уже отмечал выше, что мой 8-й штрафбат в составе 3-й армии 1-го Белорусского фронта воевал в тех же местах, где передвигалась батарея, в которой служил Солженицын. Как оказалось, мы были сравнительно недалеко друг от друга при освобождении города Рогачева. Я непосредственно участвовал этих боях, и мне за это в 2008 г. было присвоен титул почётного гражданина Рогачёвского района Республики Беларусь. Каково же было мое удивление, когда мне в 2013 г. прислали местную газету, где в большой статье её главного редактора А. Шишкина говорилось: «Оказывается, Александр Исаевич Солженицын — участник освобождения Рогачева от немецко-фашистских захватчиков в 1944 году! Более того, по итогам этой войсковой операции он был награжден правительственной наградой — орденом Красной Звезды! В боях за город Рогачев комбат Солженицын бил врага также умело и беспощадно, проявив все свое ратное мастерство и мужество».

Видно, с каким восторгом автор делает свое «открытие» и расточает эпитеты. Можно понять, что А. Шишкин принадлежит к числу тех, кто глубоко впитал в себя все мифы и стереотипы, сложившиеся вокруг лауреата Нобелевской премии, и свято им верит. Он, к сожалению, не одинок: таких бездумных поклонников у «великого писателя» много, в том числе среди журналистов. Но редактору районной газеты надо все-таки хоть иногда заглядывать в справочники. Нетрудно установить, что во время Рогачёвской операции февраля 1944 г. батарея Солженицына, как и весь его 794-й Отдельный армейский разведывательный артдивизион 68-й армейской пушечной артиллерийской Севско-Речицкой бригады были в составе 65-й армии (а потом и 48-й армии) 1-го, а затем и 2-го Белорусского фронта. По данным из справочника «Освобождение городов» (М.: Воениздат, 1985), в состав 3-й армии, освобождавшей Рогачёв, эта бригада никогда не входила. Она тогда была на другом участке фронта, значительно севернее Рогачёва, и к его освобождению касательства не имела.

Откуда же взялась эта легенда? Ее автором является Л. Сараскина, написавшая «житие святого А. Солженицына» в ЖЗЛ. Очень любопытно прочесть весь соответствующий фрагмент из ее «Хронологии жизни и творчества» своего героя за 1944 г.:

«Январь — стояние в лесу под Рогачёвом в обороне.

1-3 января — в ходе восьмой фронтовой встречи Солженицына и Виткевича составлена «Резолюция № 1».

Февраль — тяжёлые бои за Рогачёв.

Конец марта — Солженицын уезжает в двухнедельный отпуск, первый за войну.

9 апреля — возвращение из отпуска в часть.

9-10 апреля — написано большое письмо Виткевичу, которое было перехвачено военной цензурой. Начало слежки.

Начало мая — манёвры под Рогачёвом.

Вторая половина мая — Солженицыну разрешено вызвать к себе в часть жену; она пробыла с ним на фронте три недели.

После 13 июня — манёвры между Рогачёвом и Бобруйском.

23 июня — наступление на Бобруйск и далее на Минск.

12 июля — награждён орденом Красная Звезда за взятие Рогачёва…»

Сразу замечу, что формулировку «за взятие Рогачева» придумала сама Л. Сараскина: ее нет и не могло быть в наградных листах. Но самое непонятное — где в этой хронологии место для «ратного мастерства и мужества»?

Шокирует прежде всего та деталь, что как раз во время «стояния» под Рогачевом (когда мы дрались за город) Солженицын вместе со своим другом Н. Виткевичем, которого он потом сразу «сдал» на следствии, писал «Резолюцию № 1» с прожектами «нанесения решительного удара по послевоенной реакционной идеологической надстройке» и создания для этой цели «организации». Между прочим, эту бумагу он вполне осознанно хранил у себя в полевой сумке больше года до самого ареста: чем не повод для 58-й статьи, которую он так жаждал получить, чтобы отсидеть конец войны в тылу? Ведь за одну переписку, где он ругал Сталина, его могли и не посадить — отправили бы в штрафбат. Поэтому для политической статьи нужно было придумать «организацию», которую Солженицын и придумал. А в штрафбат с 58-й статьей не направляли — это надо знать непосвященным.

Не может не удивить читателя и факт о вызове Солженицыным на фронт своей жены. Крайне редко кому даже в конце войны выпадала такая привилегия — только, может быть, генералам, а капитану Солженицыну — за какие подвиги? Л. Сараскина, думается, не могла обойти эту историю лишь потому, что она теперь слишком хорошо известна. Только не пояснила автор биографии, какими изощренными способами «вытребовал» себе жену капитан Солженицын. Это была целая комбинация, в которой Солженицын проявил чудеса хитрости, используя в своих целях и начальство, и изворотливость своего подчиненного, сержанта Соломина. Вот лишь несколько деталей из воспоминаний Натальи Решетовской в ее книге «В споре со временем»:

«Илья Соломин привёз мне в Ростов гимнастёрку, широкий кожаный пояс, погоны и звёздочку, которую я прикрепила к тёмно-серому берету. Дата выдачи красноармейской книжки свидетельствовала, что я уже некоторое время служила в части… Было даже отпускное удостоверение. Но я не боялась. Фронтовому офицеру ничего ведь не сделают за такой маленький обман».

Ничего себе, «маленький»! И чистую красноармейскую книжку где-то добыл, и нужные записи сделал, и гербовые печати сумел на нужные места поставить, и бланк отпускного удостоверения правильно оформить. Это какое же нужно умение так ловчить, мошенничать! Эти «мелочи» очень хорошо раскрывают его характер: неудивительно, что случаев подобного мошенничества в жизни (а также и в произведениях) Солженицына обнаружилось великое множество.

Я не понимаю тех, кто, зная все подобные факты и свидетельства, закрывает на них глаза и продолжает верить во все, написанное «великим писателем». А особенно в его «Архипелаг ГУЛАГ» — книгу, в которой он, «боевой офицер», дал такой залп ненависти и злобы по своему государству и своему народу, какого никогда не встречалось во всей мировой истории.

Очень многие здравомыслящие люди отмечают, что даже в Германии, например, не нашлось немца-автора, заклеймившего с такой же ненавистью свою страну за злодеяния Второй мировой войны. В Америке не оказалось никого, кто призвал бы янки покаяться за множество жесточайших эпизодов массового уничтожения людей и химическую войну в Юго-Восточной Азии, и хладнокровное убийство уже миллионов беззащитных в Африке, на Ближнем Востоке, не говоря уже об атомной бомбардировке Японии. Нет автора, проклявшего всех китайцев, Мао Цзе-дуна и Китай за десятки миллионов жертв культурной революции. Зато в России нашёлся автор из русских, проклявший свою страну за социализм, за «неправильное» развитие страны и её народов, требовавший покаяния за Великую Победу над мировым злом — гитлеровским фашизмом и стремившийся всеми силами принизить значение подвига нашего народа.

Я не знаю более омерзительной, более бесстыдной фразы во всем XX в., чем та, что прозвучала со страниц «Архипелага» как рекомендация для встречи немецких захватчиков:

«Конечно, за это придется заплатить. Из школы придется вынести портреты с усами и, может быть, внести портреты с усиками» (Архипелаг 2006, т. З, с. 13). Т. е. Солженицын считал допустимым, чтобы в наших школах при занятии их врагом вместо портретов Сталина вешали бы портреты Гитлера. Всего и делов!..

Понятно, что теперь о подобных откровениях «великого писателя» стараются не говорить и не напоминать. Неудивительно, что в «адаптированном» вдовой писателя Н. Д. Солженицыной и вчетверо сокращенном «Архипелаге», выпущенном издательством «Просвещение» для школьников 11 класса, фраза о портретах с «усами» и «усиками» отсутствует. Не вошла туда и глава, оправдывающая генерала-предателя Власова. «Власовскую армию я не включила сюда совсем, — признается Наталья Дмитриевна, — я решила это полностью элиминировать, потому что наше общество не готово сегодня это обсуждать. Пусть еще пройдут десятилетия, когда люди будут обсуждать это.»

Уклончивое иностранное слово «элиминировать» означает по-русски — исключать, изымать. Видимо, вдова и соратница писателя считает, что когда перемрёт не только поколение, знающее истину об истинном героизме и о предателях войны с фашизмом, но и те, кто верил нам, оставшимся фронтовикам, а не пасквилянтам, — тогда и наступит полная эра владычества солженицынской лжи… Но в такой исход все-таки не верится.

Для всех воевавших и не воевавших, у кого здоровое патриотическое чувство не подточено «червями» всевозможной хитроумной пропаганды, генерал Власов — предатель без всяких скидок и сомнений. И не суть важно, что привело его к этому — подлость или трусость. Скорее всего, и то и другое вместе. И тот, кто провозглашает его патриотом и героем, восставшим против «ненавистного советского общества», сам близок к тому же полю.

Между прочим, до сих пор распускаются «проверенные» байки о том, что Сталин как Верховный Главнокомандующий не принимал никаких мер для помощи армии Власова, попавшей в сложное положение, и что якобы сам Сталин виноват в том, что Власов ушёл от него к Гитлеру. Маршал A. Василевский в опровержение таких домыслов писал в своих мемуарах: «Власов, не обладавший многими необходимыми качествами командира и будучи на деле нерешительным и трусоватым по природе, был совершенно пассивен. Угрожающее положение, в котором оказалась его армия, деморализовало его до конца, и он не сделал попытки вывести свои войска быстро и скрытно… Об этом свидетельствует целый ряд директив ВГК, которые я лично писал под диктовку Сталина. Власов присоединился к врагу, хотя значительная часть его армии сумела прорваться сквозь немецкие войска и спастись»[40].

Общеизвестно, что если офицер или даже солдат давал присягу Родине и изменил ей, то это всегда измена, предательство. Здесь обсуждать нечего, тем более, когда речь идёт о генерале. На этот счёт некоторые авторы приводят примеры, когда офицеры царской армии во время Октябрьской революции перешли на сторону большевиков, доросли в СССР до маршалов, и им «почему-то» не ставили это в вину. Ответим просто: офицеры, дававшие присягу царю, с его отречением от престола были освобождены от этой присяги.

Можно согласиться с тем, что среди тех советских военно-пленных, кто переходил на сторону генерала Власова, было много людей, искренне заблуждавшихся и поддавшихся иллюзиям. Но попытка реабилитации власовского движения, предпринятая Солженицыным, — это совсем другое. Именно Солженицын запустил в умы читателей ядовитую мысль: «Не власовцы изменили Родине, а Родина трижды изменила им». Не знаю, когда впервые писателя осенила эта мысль. Если бы он высказал нечто подобное, находясь на фронте в 1945 г., — его жизненная участь была бы совсем иной… Но она высказана много позднее, в тайном «Архипелаге ГУЛАГ», который писался для Запада, для западного общественного мнения. В связи с этим можно сделать вполне однозначный вывод: оправдывая власовцев, Солженицын стремился к тому, чтобы оправдать и обелить свою антисоветскую позицию, занятую в период холодной войны. Дескать, не он изменил Родине, а она, вся советская страна, изменила ему, выдающемуся и непонятому «гению», «истинному патриоту». В этом смысле он вполне уравнял себя с генералом Власовым, который тоже называл себя «истинным патриотом».

Помнится, одна из статей, направленных против Солженицына, когда он опубликовал на Западе свой «Архипелаг», называлась «Литературный власовец». Очень точно, по-моему. Хотя такая оценка тогда, в 1970-е гг., кому-то казалась слишком резкой и несправедливой, на мой взгляд, она была вполне объективной. Это особенно видно теперь, когда отчетливо прояснилась вся «историческая роль» Солженицына в нашем противостоянии Западу. Нельзя не согласиться с тезисом о том, что никто из писателей советской эпохи не нанес столь огромного ущерба репутации СССР и вреда России, как Солженицын. Весь мир читал его «Архипелаг ГУЛАГ», где наша страна представлялась одним большим лагерем. И многие верили в это, потому что думали: русский писатель, лауреат Нобелевской премии, пишет только правду. Но истинная цена этой «правды» или, по-русски, запудривания мозгов ныне ясна и понятна всем.

Вообще, я считаю, что оценка личности и творчества Солженицына в советское время «работала» в целом правильно, и её нужно воссоздать. Только так можно вернуть людям здравое понимание родной истории и особенно — святой для нас истории Великой Отечественной войны.

В свое время, больше двадцати лет назад, мною была высказана мысль: «Архипелаг ГУЛАГ» А. И. Солженицына — это доказательство того, что лучшие сорта лжи фабрикуются из полуправды», (',охраняя верность этой мысли, теперь хочу лишь уточнить: процент правды в его «главной книге» гораздо ниже. Подсчитать точно, каков этот процент, наверное, сложно, но надеюсь, что современные или будущие читатели, вооруженные кибернетическими методами, когда-нибудь внесут здесь полную ясность. У меня же в результате многолетних штудий постоянно копился и обновлялся материал, который сам просился на бумагу.

Важное значение тут имели мои зарубежные поездки, в частности поездка в ФРГ и посещение там Международной книжной ярмарки во Франкфурте-на-Майне в октябре 1979 г. На этой ярмарке и около нее тема Солженицына была представлена роскошнейшим образом. Да и не только на ярмарке. Первое, что мне подавали в книжных магазинах Франкфурта, Мюнхена, Майнца, Кельна, Бонна, Аугсбурга и Вупперталя, когда я спрашивал о русской литературе, был «Архипелаг ГУЛАГ», а уж потом следовали Толстой, Достоевский, Горький. Так был раздут ажиотаж вокруг имени нового русского «мессии». Теперь, да и тогда, было понятно, что этот ажиотаж — искусственно раздутый, что он вызван холодной войной, где книга Солженицына использовалась как главный козырь против нашей страны.

Писатель всегда уверял, что все написанное им, а в особенности, конечно, «Архипелаг ГУЛАГ», — это абсолютно неуязвимая высочайшая правда. По его словам, Ассоциация американских издателей еще до появления «Архипелага» в США предложила тогда широко опубликовать в Соединенных Штатах любые опровергающие материалы. «Тщетное великодушие! — гордо восклицал Солженицын в брошюре «Сквозь чад». — Кроме бледной статьи Бондарева в “Нью-Йорк Таймс"[41] да захлебной ругани АПНовских комментаторов, ничего не родили тотчас». И дальше с чувством еще большего торжества: «Но вот отменно: они ничего не родили в опровержение и до сих пор, за пять лет. Пропагандистский аппарат оказался перед “Архипелагом” в полном параличе: ни в чем не мог его ни поправить, ни оспорить… Потому что ответить — нечего». И, наконец, уж вовсе упоенно: «За четырнадцать лет моих публикаций… не смогли ответить мне никакими аргументами или фактами, потому что ни мыслей, ни аргументов у них нет» ^{27}.

Я не знаю, почему в свое время не приняли предложение Ассоциации американских издателей, если оно в самом деле имело место. Может, действительно сразу-то, с налету не нашлось ни мыслей, ни аргументов. Известное дело, еще Бисмарк корил нас: «Русские медленно запрягают…» Но чем дальше, тем более грешно утаивать от читателя накопившиеся за много лет наблюдения. Давно настало время для более пристального рассмотрения фигуры Александра Исаевича и его главного труда.

Надо признать, что на читателей, у которых эмоциональность подавляет аналитические способности, «Архипелаг» производит известное впечатление. Особенно — то обстоятельство, что чуть ли не две тысячи его страниц обильно уснащены цитатами, ссылками, конкретными названиями, именами, датами, цифрами и т. п. «Да ведь это же все документально!» — восклицают читатели. Множество примеров самого разнообразного характера показывает подлинную (очень невысокую) цену этой «документальности».

Прежде всего — о бесчисленных цифрах. Казалось бы, уж кто-кто, а математик, окончивший Ростовский университет, должен и уважать их, и конкретно представлять в каждом случае, что именно за ними стоит. Но куда там! Цифры сыплются из-под пера нашего математика, как из рога изобилия, и все — перекошенные, деформированные, уродливые, калечные, натянутые… Я уже не говорю о его просто безумно-фантастическом, многократно комментировавшемся преувеличении потерь населения СССР от репрессий — 66,7 млн. человек, — которые Александр Исаевич, ничтоже сумняшеся, взял напрокат у безграмотного заокеанского «профессора статистики» И. Курганова. Но его эквилибристика с цифрами касается не только глобальных обобщений.

Даже наблюдая явления и вещи в непосредственной близи, писатель не может дать их достаточно четкую цифровую характеристику. Так, на одних страницах «Архипелага» (цитирую по первому парижскому изданию 1973 года — т. 2, с. 77, 81) уверенно заявляет, что в Экибастузском лагере, где он сам находился, было 4 тыс. заключенных, а на других (с. 249, 265, 275, 288) столь же уверенно — что 5 тыс. и даже (с. 12) — около шести. Чему же верить? Ему ничего не стоит любую цифру вывернуть наизнанку. Например, рассказывает о якобы имевшей место ничем не вызванной стрельбе охраны по заключенным, в результате чего 16 из них были ранены. Это на с. 301 третьего тома, а на с. 331 эти 16 раненых уже фигурируют как «убитые 16»!

Последний случай похож на сознательный фокус, построенный в расчете на невнимательность читателя. И то сказать, такому ли человеку брезговать подобными фокусами! В своих целях он фальсифицировал даже цифру населения нашей страны: писал, что к концу 1941 г. под властью немцев было уже «60 миллионов советского населения из 150», т. е. потеряли, мол, за такой короткий срок уже едва не половину людских ресурсов. На самом деле наше население составляло тогда около 195 млн. В другом случае он пишет о 1928 г., о поре индустриализации: «Задумано было огромной мешалкой перемешать, все 180 миллионов (т. 2, с. 69). В действительности тогда население страны было около 150 млн. Иначе говоря, в одном случае ему хотелось сгустить краски путем уменьшения цифры, и он запросто уменьшает ее на 45 млн., в другом для этой же цели надо было цифру увеличить, и он ее без колебания увеличивает на 30 млн. Так что ±30–45 млн. для него никакая не проблема. И подобным образом он ведет себя всюду, в любой сфере, где пытается оперировать цифрами. Скажем, вздумалось ему преуменьшить трагедию «кровавого воскресенья» 9 января 1905 г., когда обильно пролилась кровь рабочих Петербурга, и он пишет, что, мол, тогда «было убито около 100 человек» (т. 3, с. 346). А это — преуменьшение числа убитых в десять раз, да еще было свыше двух тысяч раненых, о которых историк-математик вообще умолчал. Любопытнейшие фокусы такого рода показывает факир Александр на тему тюремно-лагерного быта. Пишет, например, что одну группу заключенных везли «из Петропавловска в Москву», и что путь этого поезда продолжался три недели, и что в каждом купе — «обыкновенный купированный вагон» — было по 36 человек! (т. 1, с. 492). Тут все, как говорится, дает обильную пищу уму. Во-первых, какой Петропавловск? Ведь их два — в Казахстане и на Камчатке. Судя по времени пути, можно предполагать, что подразумевается второй. Но это, как известно, морской порт, и прямого железнодорожного сообщения с материком у него нет, так что заключенным предстояло прежде пересечь воды Тихого океана да Охотского и Японского морей, прибыть в Приморский край, а уж потом, допустим, из Владивостока… Однако здесь новая закавыка: непонятно, зачем через просторы океана, двух морей и всей страны везли такую пропасть заключенных в столицу, где, по многократным уверениям Солженицына, их и без того было тьма? Разве не в обратном направлении обычно везли их? А если допустить (намек такой есть), что это были люди каких-то редких, ценных и нужных Москве специальностей, то разве не постарались бы везти их в человеческих условиях, ну, по крайней мере, хотя бы в таких, чтобы доставить в пункт назначения живыми? Ведь 36-то человек в четырехместном купе не только три недели, но и нескольких часов прожить не смогут: передавят друг друга и задохнутся. Да и как их туда запихать? Разве что предварительно отрубив руки да ноги и уложив как дрова в поленнице. Но без рук и ног зачем они были бы нужны в Москве?

В приведенном примере (36:4=9), как видим, Солженицын рисует девятикратное превышение над тем, что полагается. Но это для него совсем не предел. Далее он рассказывает о тюрьмах, в которых будто бы сидело по 40 тыс. человек, «хотя рассчитаны они были вряд ли на 3–4 тысячи» (т. 1, с. 447). Тут уже превышение раз в 10–13, если не больше, т. е. как бы в одно купе наш математик утрамбовывает уже человек по 40-50-55. Потом мы выслушиваем его информацию еще об одной тюрьме, где «в камере вместо положенных 20 человек сидело 323» (т. 1, с. 530). В 16 раз больше! Затем: «в одиночку вталкивали по 18 человек» (т. 1, с. 134). Значит, 18-кратное превышение. Рекорд? Нет! Читаем еще: «…Тюрьма была выстроена на 500 человек, а в нее поместили 10 тысяч» (т. 1, с. 536). В 20 раз больше! Вот уж это, кажется, солженицынский рекорд в данном виде упражнений, ибо если перевести все в купейное исчисление, то получится 80 человек в одном купе!

Разумеется, сам он, как мы знаем, в таких купе не ездил, в подобных камерах не сидел, в похожих тюрьмах не был и ничего подобного не видел своими глазами, но — «говорят… Отчего ж не поверить?» (т. 2, с. 98). Иногда, поведав об очередном «купе», он рекомендует читателям: «Прикиньте, разместитесь!» Т. е. предлагает произвести, как выражаются юристы, следственный эксперимент. Дельно. Но почему бы и самому вместо ссылки на «говорят» не произвести хоть один какой-нибудь экспериментишко? Допустим, с утрамбовкой купе живыми людьми трудновато, — где найти несколько десятков желающих изведать такую пытку?

Но вот случай гораздо проще. Уверяет, что в лагерях царил среди заключенных дикий разгул блуда. Ну, поверить в это трудно, ибо в других местах «Архипелага» он же сам без конца твердит об изнуряющем труде, о голоде, о болезнях и т. д. — до любовных ли здесь утех? Но автор настаивает и приводит такой пример. В одном, дескать, лагере между его мужской и женской частью столбы с колючей проволокой под током шли только в один ряд, т. е. не было между частями прогала, и соприкасались они непосредственно. И вот вам: «Говорят (сам-то опять, конечно, не видел! — В. Б.), ненасытные туземцы (так он именует товарищей по несчастью. — В. Б.) сбивались к той проволоке с двух сторон, женщины становились так, как моют полы, и мужчины овладевали ими, не переступая запретной черты» (т. 2, с. 241).

Тут редко кто не скажет: «Полно, Александр Исаевич. Побойтесь Бога!» Во всяком случае, на сей раз следственный эксперимент, проделанный лично, был бы весьма желателен да и уж очень прост. Действительно, из недомашних реквизитов требуется одна лишь колючая проволока, но она как раз у Солженицына есть (снял с забора вокруг имения), а все остальное, что называется, под руками. Так вместо того, чтобы другим-то советы давать, натянул бы, дружок, снова проволоку (для полноты эксперимента хорошо бы предварительно поголодать с недельку, а по проволоке пустить ток, но — необязательно), поставил бы с той стороны кого надо как надо, и — «не переступая черты», благословясь (покажем себя, Саня!) — во все тяжкие!.. Конечно, наличие колючей проволоки не исключает возможности досадного членовредительства, но зато как эффектно можно было бы потом затыкать глотку всем этим фомам неверующим: «Никогда я не буду судить о делах, о которых недостаточно знаю». (Так он говорил в выступлении по французскому телевидению 9 марта 1976 г.)

Лагерная тема требовала от автора чистой совести, чутких рук и основательных знаний. А Солженицын своим невежеством, верхоглядством да злобностью только изгадил ее, многие трагические аспекты профанировал, да и просто подал в кощунственно-комическом свете. Ничего иного у него получиться и не могло, ибо все это для него не боль, не трагедия, а лишь повод для краснобайства да саморекламы, похвальбы да излитая желчи.

Вернемся к документальности. Она связана с указанием конкретных имен и названий. Но вот, например, на с. 287–288 второго тома «Архипелага» читаем 13 леденящих кровь историй о беззаконии. В девяти из них нет ни имен, ни дат, ни места происшествия, а только атрибуции такого рода: «портной», «продавщица», «заведующий клубом», «матрос», «пастух», «плотник», «школьник», «бухгалтер», «двое детей». В остальных четырех историях есть кое-какие имена и названия, но они до того расплывчаты и неопределенны, что, в сущности, тоже ничего не дают. Так, в одном случае нам сообщается только то, что жертву беззакония, которая где-то когда-то распевала веселые частушки, звали Эллочка Свирская. Возможно, это одна из наперсных подружек самого автора, поэтому он и считает позволительным в суровой книге назвать ее столь интимно-ласково, но от этого она не становится для нас личностью хоть сколько-нибудь более определенной и достоверной. Мы хорошо понимаем (да и все понимают не хуже нас), как легко убрать частушечницу Эллочку Свирскую и на ее место поставить, допустим, сказительницу Аллочку Мирскую… В другой истории нам встречаются в неизвестном количестве «неграмотные старики Тульской, Калужской и Смоленской областей». И опять: ничего не стоит заменить их, скажем, грамотными старухами Рязанской, Брянской и Псковской областей или даже всего Нечерноземья… Одна из этих историй начинается так: «Тракторист Знаменской МТС…» Нет имени тракториста, но зато точно названа МТС — это, кажется, уже немало. Но увы, действительно только кажется, ибо Знаменские районы есть в областях Смоленской, Омской, Тамбовской и Кировоградской, да еще в Орловской области, в Донецкой, на Алтае есть поселки Знаменка, да в Калининградской области — поселок Знаменск… Вот и ищи ветра на просторах шести областей, равных по территории едва ли не половине Европы!

В великом большинстве случаев автор считает вполне достаточным ограничиться для своих персонажей одним признаком, допустим, как в приведенном выше случае, — профессиональным. То и дело в его историях безымянно фигурируют «один врач» (т. 3, с. 468), «один офицер» (3, 525), «водительница трамвая» (1, 86), «водопроводчик» (1, 86), «учительница» (3, 65) и т. д.

Иногда к профессии добавляет психологический, физический или какой иной штришок: «один насмешливый сапожник» (3, 14), «глухонемой плотник» (2, 287), «полуграмотный печник» (2, 86), «известный кораблестроитель» (3, 393)… В других случаях указывается национальность и, скажем, возраст: «одна гречанка» (3, 400), «одна украинка» (3, 528), «молодой узбек» (3, 232), «чувашонок» (2, 288), «один из татар-извозчиков» (2, 64)… А встречается еще и такое: «одна баба» (3, 377), «один парень» (2, 184), «один зэк» (3, 73), «один очевидец» (3, 560), «две девушки» (3, 246), «двое ссыльных» (3, 397), «три комсомолки» (3,13), «шесть беглецов» (3, 212), «мужик с шестью детьми» (1, 87), «несколько десятков сектантов» (2, 63), «полсотни генералов» (1, 91), «730 офицеров» (3, 34), «свыше 1.000 человек» молодежи (3, 33), «5.000 пленных» (3, 32)… И даже из этих тысяч — ни одного живого имени!

Если теперь перейти к вопросу о цитатах и источниках в «Архипелаге», то, во-первых, можно вспомнить, что Солженицын вытворял с цитатами из Маркса и Ленина (с другими он, естественно, церемонится еще меньше); во-вторых, цитат, сносок и ссылок на те или иные издания у него неизмеримо меньше, чем ссылок на такие источники, как: «говорят», «вот говорят», «говорили», «как говорят», «как некоторые говорят» и т. п. (т. 1, с. 45, 63, 138, 277, 433, 438, 450, 505, 504; т. 2, с. 98, 125, 237, 241, 342, 381, 404; т. 3, с. 237, 239, 240, 258, 206, 316, 337, 381, 385 и др.). Или: «по слухам» (1, 354), «по московским слухам» (1,102), «шли слухи» (2, 485), «дошли слухи» (2, 280), «прошел слух» (1, 181), «есть слух глухой» (1, 167), «слух этот глух, но меня достиг» (1, 374), «есть молва» (1, 113), «мы наслышаны» (1, 289) и т. д. Или еще: «рассказывают» (2, 54), «рассказывали» (1, 219), «по рассказам» (3, 346), «если верить рассказам» (1, 277)…

Ссылаясь на такого-то пошиба источники, Солженицын пытается уверить читателя в правдивости историй, достойных Феклуши-странницы из «Грозы» Островского (а поверить им может только читатель, подобный Митрофанушке из «Недоросля» Фонвизина). Пишет наш автор, например, что в конце 20-х гг. «от Кеми на запад заключенные стали прокладывать грунтовой Кемь-Ухтинский тракт». И вот «рассказывают», мол, что однажды «роту заключенных около ста человек ЗА НЕВЫПОЛНЕНИЕ НОРМЫ ЗАГНАЛИ НА КОСТЕР — И ОНИ СГОРЕЛИ!» (т. 2, с. 54). А в другой раз (опять же «рассказывают») тоже за невыполнение нормы взяли да заморозили в лесу сто пятьдесят человек (там же). Итого — 250 заключенных-строителей как не бывало! В третий раз уже безо всякого упоминания о невыполнении нормы сообщается, что просто от нечего делать, для развлечения взяли и расстреляли за три дня 960 человек (там же, с. 381–382). Интересно, кто же за погибших выполнял их норму и как строительство шло дальше, — или это никого не интересовало? Едва ли…

Если читатель думает, что на таких «рассказах» да «слухах» наш автор истощил свою фантазию, то ошибается. У него еще много чего в запасе. Например: «Прошел слух в 18-20-м годах, будто Петроградская ЧК и Одесская своих осужденных не всех расстреливали, а некоторыми кормили (живьем) зверей городских зверинцев» (т. 1, с. 492). В 1918 г. Александр Исаевич едва родился и умел только титьку сосать да ножками от неудовольствия сучить, когда намокали пеленки, так что ужасающего слуха — а в ту пору еще и не такие байки кое-кто распространял о молодой власти — он тогда слышать и осознать не мог. Видимо, только этим и объясняется его неуверенность в данном случае! «Я не знаю, правда это или навет…» (там же). Не знает и за полным отсутствием фактов доказывать ничего не берется, но распрощаться с таким слухом (или собственной выдумкой) ему было бы ужасно досадно.

Но вернемся к нашим современным Митрофанушкам, которые немало сделали для того, чтобы превратить Солженицына в своего идола — по принципу «короля играет свита».

Говоря о «свите», кого же вспомнить первым? Может, С. Залыгина, разбившегося в доску, чтобы напечатать «Архипелаг» в «Новом мире» в 1989 г. и, благодаря этому, поднять тираж журнала до 1,5 млн., которые и не снились А. Твардовскому? Но это отдельная большая история[42]. Мне кажется, очень полезно вспомнить фильм С. Говорухина «Александр Солженицын» (1992), переносивший нас в штат Вермонт, где тогда писатель жил в своем поместье. С этого фильма, собственно, и началась обработка мозгов неустойчивых членов нашего общества накануне «пришествия» героя в Россию.

Фильм вызвал много откликов в печати. Они были весьма разноречивы, порой даже истребляли друг друга. Но как ни разительны расхождения критиков в оценках и суждениях, в данном случае важнее и интереснее момент общности — то, в чем они близки, похожи. Ну, прежде всего, разумеется, в своих эпитетах и восторгах по адресу самого писателя. Например, вот «известинский» международник С. Кондрашов: «Властитель дум, неподкупная совесть наша <…> Великий человек-объединитель <…> Единственный в своем роде великий соотечественник <…> Один только и остался <…> Один остался <…> Один, господи <…>» Б. Любимов в «Литгазете»: «Огромная фигура <…> Огромная личность <…> Огромная воля <…> Любит народ <…>» Л. Аннинский в «Московских новостях»: «Великий Отшельник <…> Величие, очерченное молчанием <…> Наполняет мою душу трепетом сочувствия и болью восторга <…> Не учит, не пророчит — страдает. Как все». Кто-то выразился даже так: «Мне посчастливилось жить в одно время с ним». Прекрасно! Это нам с детства знакомо.

Шло необъявленное состязание. Если один говорил, что солженицынский «Март 1917 года» — «самое значительное, что вообще написано во второй половине XX века», то другой тут же перебивал, поправлял: «Александр Исаевич — самая значительная фигура не только русской литературы, но и всего общественного движения всего XX века». Третий бесстрашно молвил: «Не боюсь повториться: ярчайшая личность столетия…»

Широко распространилась легенда о том, что Солженицын «закалился в адском пламени XX века» (Константин Кедров, «Известия»). Тут обычно имеются в виду главным образом два обстоятельства: «он прошел сквозь ад Второй мировой войны» и «он прошел сквозь ад сталинских лагерей».

Итого целых два ада! Взять первый из них. Было время, когда и сам Александр Исаевич уверял нас, что прошел весь этот ад насквозь. Так, в письме к IV Всесоюзному съезду писателей, что состоялся в мае 1967 г., он именовал себя «всю войну провоевавшим командиром батареи». После писал в «Архипелаге»: «Я и мои сверстники воевали четыре года», «четыре года моей войны» и т. п. И вот какую картину своего четырехлетнего ада рисовал: «Мы месили глину плацдармов, корчились в снарядных воронках… Господи! Под снарядами и бомбами я просил тебя сохранить мне жизнь…», «11 июля 1943 года. Еще в темноте, в траншее, одна банка американской тушенки на восьмерых и — ура! За Родину! За Сталина!» и т. д.

Тут уж кое-кто не выдержал и довольно внятно сказал: «Уважаемый, и вся-то война четырех лет не длилась, а уж ваше участие в ней… Вспомните-ка…» Тогда он стал давать несколько иные, облегченные версии своего героического военного прошлого. Так, в автобиографии, написанной в 1970 г. для Нобелевского комитета, читаем, что «с начала войны» он попал ездовым в обоз и в нем провел зиму 1941-42 г.; потом был переведен в артиллерийское училище, которое окончил к ноябрю 42-го года и был назначен командиром разведывательной артиллерийской батареи. И вот уж «с этого момента непрерывно провоевал, не уходя с передовой, до ареста в феврале 1945 года». Теперь получалось, что воевал Солженицын не «четыре года», не «всю войну», а лишь с ноября 1942-го. Но, как уточнила Н. А. Решетовская, на фронте Александр Исаевич оказался лишь в мае 1943 г., после того, как в войне произошел перелом, наша армия перешла в решительное наступление и победа, окончание войны стали вопросом только времени.

О, это была уже другая война!.. А двух самых страшных лет военного ада с его отступлениями и котлами, горечью и отчаянием он не изведал. Не знал арестованный и отправленный в Москву 9 февраля 1945 г. и таких страшных дел, как взятие Кенигсберга или Берлина, освобождение Будапешта или Праги. Так что если подсчитать, то получится, что прошел Александр Исаевич не весь ад, а лишь 0,45 ада.

И ведь даже для той поры войны этот его ад был странный… Солженицын пишет, что утром 11 июля сорок третьего года, съев банку тушенки на восьмерых, голодный, невыспавшийся, он бросился из траншеи в атаку. А вот что сообщал в письме его жене друг юности Николай Виткевич, побывавший у него в части именно в эти июльские дни: «Прокалякали ночь напролет… Саня за это время сильно поправился. Все пишет разные турусы на колесах и рассылает на рецензии». Действительно, корчась в снарядных воронках, Солженицын написал ворох рассказов и стихов, под снарядами и бомбами сочинил повесть, начал роман. И все это отправлял из воронки в Москву знакомой аспирантке Л. Ежерец для дальнейшего продвижения. В то же время обдумывает серию романов, которую заранее озаглавил в директивном духе: «Люби революцию!» Кроме того, в траншее он много читает: «Жизнь Матвея Кожемякина» Горького, книгу об академике Павлове, даже следит за журнальными новинками. А в мае 1944 г. он проделал такую ошеломительную операцию. Получил честь честью оформленные фальшивые документы — красноармейскую книжку и отпускное свидетельство на имя своей жены, — а также необходимое женское обмундирование и со всем этим направил сержанта своей батареи в Ростов: тот должен привезти своему командиру жену. Порученец успешно справился с важным оперативным заданием: за две тысячи верст, через полстраны, жена Солженицына была доставлена — прямо в окоп!

Потом она вспоминала: «Мы с Саней гуляли, разговаривали, читали. Муж научил меня стрелять из пистолета. Я стала переписывать Санины вещи». Кроме того, они фотографировались. Позировать перед объективом — вечная страсть Александра Исаевича. Ну все это, естественно, в редкие минуты, когда не было бомбежек и обстрелов, а Саня был свободен от обязанности бежать в штыковую атаку.

И живет же она в окопе не день-другой, а несколько недель. Муж хотел оставить ее при себе до конца войны, но как на грех назначили нового командира дивизиона, а тот не терпел баб с погонами, тем более — с фальшивыми. Пришлось расстаться. Вот такой кромешный ад…

Выход третьего тома «Архипелага ГУЛАГ» уже не был сенсацией, и многие органы печати западных стран посвятили этому событию лишь краткие сообщения. И хотя теперь перед читателем лежит законченной вся книга Солженицына, которая, как я уверен, навсегда останется главной книгой его жизни, о ней говорят, пишут и спорят гораздо меньше, чем при выходе в свет одного лишь первого тома. Этому обстоятельству, видимо, есть несколько причин.

Солженицын сам не раз заявлял, что в прошлом он совсем иначе представлял себе Запад, чем сегодня, когда он видит его вблизи. Но и Запад в последние годы стал глядеть на Солженицына во многом иначе, и это касается в первую очередь интеллигенции, студенчества, не говоря уже о политически активной части рабочего класса. В своих многочисленных политических статьях, пресс-конференциях, письмах, телевизионных и иных выступлениях и речах Солженицын, как известно, высказывал в последние два года так много реакционно-утопических идей и явно нелепых концепций, проявляя незнание элементарных фактов как русской, так и мировой истории, что как политик или как пророк Солженицын дискредитировал себя как раз в наиболее читающей и традиционно либеральной части западного общества.

«Ретроград ли Солженицын? Ретроград ли автор “Архипелага ГУЛАГ?” — спрашивает в одной из своих статей Ефим Эткинд. — Это повторяют все более и более часто. Солженицын часто раздражает свою аудиторию, бросая ей ложные лозунги и провоцирующие утверждения. Но судят ли Бальзака по его антиреспубликанским и легитимистским статьям?

Прав ли был Виктор Гюго, признавший в нем писателя-революционера?» (Монд. 1976. 10 марта). Это верно, однако, лишь отчасти. Ибо Солженицын все менее и менее выступает на Западе как писатель и художник и все более втягивается как раз в политическую деятельность, выступая здесь с позицией, шокирующей порой даже самых правых политических деятелей западного мира. По существу, почти все из чисто художественных произведений, опубликованных Солженицыным в последние три года (включая и «Архипелаг ГУЛАГ»), были написаны в СССР еще до высылки писателя.

Но дело, к сожалению, не только в реакционно-утопических концепциях Солженицына. Дело также и в методах, какими Солженицын защищает свои взгляды, в тех полемических приемах, которые он себе позволяет в борьбе со своими оппонентами. Возмущаясь большевиками за многие из тех негодных средств, которые они применяли для достижения благой, по их мнению, цели, Солженицын сам нисколько не стесняется в средствах. В полемическом пылу он слишком часто стал прибегать и к явным искажениям, и к передержкам, к сознательному замалчиванию фактов, а также к тенденциозному очернению людей, с чьими взглядами он не согласен. Это пренебрежение моральными категориями со стороны Солженицына-политика подрывает доверие значительной части читателей и к Солженицыну-художнику. Вот почему многие из них спрашивают себя: не преувеличивает ли он и в «Архипелаге», не прибегает ли он и здесь к фальсификации? Видимо, в этом состоит одна из главных причин падения популярности Солженицына и его «Архипелага».

…Конечно, и в третьем томе «Архипелага» есть ряд неточностей, когда за факт выдается то, что на деле является лишь лагерным мифом. Так, например, ошибочной является легенда, которую-то и Солженицын приводит только как слух, не ссылаясь ни на одно свидетельство, насчет калек Отечественной войны.

«А в какое ожерелье вплести, — пишет он, — к какому разряду ссылки отнести ссылку калек Отечественной войны? Почти ничего мы не знаем о ней, да и мало кто знает (Подчеркнуто мной. — Р. М.) <…> Их сослали на некий северный остров — за то сослали, что во славу отечества они дали обезобразить себя на войне, и для того сослали, чтобы оздоровить нацию, так победно проявившую себя во всех видах атлетики и играх с мячом. Там, на неведомом острове этих неудачливых героев войны содержат, естественно, без права переписки (редкие письма прорываются, оттуда известно) и, естественно же, на пайке скудном, ибо трудом своим они помогут оправдать изобильного. Кажется, и сейчас они там доживают» (с. 390).

Да, война оставила много калек. Я помню, как много этих несчастных людей уже к концу первого года войны побирались в поездах, близ рынков и чайных или просто на улицах. Их выписали из госпиталя, но они не знали, где их семья, а часто и не хотели возвращаться калеками к своим женам или невестам. К концу войны эти люди действительно как-то незаметно исчезли с улиц больших городов. Но не на неведомый северный остров увезли их умирать, «чтобы оздоровить нацию». Уже к концу войны по всем крупным городам страны была развернута сеть специальных госпиталей для неизлечимых инвалидов, для беспомощных калек, у которых не было семьи или не было желания жить в семье. Когда я учился в Ленинградском университете, в первые послевоенные годы наш факультет шефствовал над одной из таких больниц для «хроников», как называли здесь этих инвалидов войны. Участь этих людей была, конечно, незавидной, лишь немногие из них могли работать в находившихся при больнице мастерских. Однако никто не морил их голодом, дабы «оправдать изобильного».

Из других неточностей отмечу сказанное мимоходом, но многозначительное замечание Солженицына, что вот прибалтов или западных украинцев встречал он в Особлагах немало, но почти не было грузин, а уж в ссылке хотя и были «какие-то кавказцы, но среди них не вспомнить ни одного грузина» (с. 389). Можно, однако, привести множество свидетельств тому, что террор 30-х гг. свирепствовал в Грузии даже сильнее, чем в большинстве других республик, и здесь гораздо чаше выносились именно смертные приговоры, а пытки отличались особой изощренностью. Во время известной Керченской катастрофы летом 1942 г. несколько грузинских полков оказались в окружении, и тысячи солдат-грузин сдались в плен. Большинство из них после войны были направлены на тот же «Архипелаг». И если мало встречал в ссылке Солженицын грузин, то главным образом потому, что выросшие на юге и темпераментные по характеру грузины почти все погибли в лагерях еще до окончания своих лагерных сроков.

Однако подобных неточностей в третьем томе «Архипелага», пожалуй, даже меньше, чем в первом и втором томах. И все-таки, если следовать формуле, принятой при приведении к присяге в американском (и, кажется, также в английском) суде: «Клянусь говорить только правду, одну только правду, ничего кроме правды», — то двух последних частей этой формулы Солженицын повторить бы не смог. Ибо та страшная правда, которую открывает миру великий художник в своей книге, прослоена незначительным по количеству, но внушительным по составу элементом тенденциозной неправды. И объясняется это в первую очередь некоторыми новыми (по крайней мере, впервые высказываемыми в «Архипелаге») концепциями Солженицына и его стремлением подтянуть действительность к этим концепциям.

В послесловии к «Архипелагу» пишет автор: «Надо объяснить: ни одного разу вся эта книга, все ее части не лежали на одном столе!» (с. 579). Но это было написано в 1967 г. Однако третий том «Архипелага» вышел в свет в 1976 г., его издание автор готовил в Цюрихе, где не «горит у него ни земля, ни стол». И хотя нигде не говорит об этом Солженицын, нетрудно убедиться из сравнения первого и третьего томов, что теперь-то вся книга лежала на столе перед автором и немало страниц, да и большая часть первой главы включены в нее уже в последние годы на Западе.

Я писал в своей рецензии на первый том «Архипелага», что Солженицын нигде не обеляет, не оправдывает и не восхваляет власовцев, да и всех тех бывших граждан СССР, которые воевали на стороне гитлеровцев против Советской Армии[44]. Солженицын пытался лишь указать на некоторые из обстоятельств, как бы смягчающих вину этих людей и делающих слишком жесткой расправу с ними в послевоенные годы. Однако в третьем томе автор решительно изменил эту свою концепцию. Теперь он вполне определенно и обеляет, и оправдывает власовцев. Более того, он особенно выделяет тех советских солдат и командиров, которые перешли на сторону фашистов не в 1943, а в 1941 г., сразу же после начала войны, в те первые месяцы, когда немецкая армия победоносно и быстро двигалась на Восток. Солженицын заботливо собирает сведения о тех военных и полувоенных формированиях, которые были созданы задолго до власовских частей, о создании в Белоруссии для «защиты» от партизан «народной милиции». Он готов понять, простить и оправдать бургомистров, старост, полицаев и даже карателей, не говоря уже о казачьих полках и дивизиях, сформированных гитлеровцами на Дону и Кубани. При этом презрительно называя «телятами» молодых советских людей (и себя в том числе), рвавшихся на фронт защищать Родину, Солженицын считает тех, кто перешел на сторону врага, не изменниками, а героями, поднявшимися на героическую борьбу со сталинской тиранией, порыва которых, однако, не понял, не оценил и не использовал из-за своей тупости ни Гитлер, ни германский Генеральный штаб.

У читателя «Архипелага» невольно возникает вопрос: как объяснить эту разительную перемену позиции автора? Солженицын выходит из этого положения очень просто. Он пишет: «В 1-й части этой книги читатель еще не был приготовлен принять правду всю… Там, вначале, пока читатель с нами вместе не прошел всего лагерного пути, ему была выставлена только насторожка, приглашение подумать. Сейчас, после всех этапов, пересылок, лесоповалов и лагерных помоек, быть может, читатель станет посогласнее» (с. 30).

В искренность подобного объяснения поверить невозможно, и оно невольно рождает у большинства, во всяком случае, советских, читателей и даже почитателей Солженицына протест и недоверие к автору.

Как известно, после нападения Гитлера на СССР даже старая белогвардейская эмиграция раскололась в своем отношении к этой войне. Часть ее во главе с лидером кадетов П. Милюковым и генералом Деникиным выступала за победу СССР, другая часть заняла нейтральную позицию, и лишь меньшая часть пошла вместе с фашистами. Все сочувствие Солженицына — на стороне этих последних, и он сожалеет лишь о том, что было их слишком мало и что не пользовались эти люди полным доверием у немецких оккупантов. Хорошо понимает Солженицын, что гитлеровцы стремились уничтожить не только большевизм, но и Россию как государство и что не все в наших довоенных газетах было неправдой. Хорошо понимает Солженицын, «что для пришедших была Россия еще ничтожней и омерзительней, чем для ушедших. Что только соки русские нужны вурдалаку, а тело замертво пропади» (с. 28). И тем не менее в той же книге можно привести немало страниц, содержащих поразительную в устах русского писателя апологию предательства. Вот что пишет, например, Солженицын о полицаях и карателях: «Откуда они? Почему? Может, это снова прорвалась непогасшая гражданская война? Недобитые беляки? Нет! Уже было упомянуто, что многие белоэмигранты (в том числе злопроклятый Деникин) приняли сторону Советской России против Гитлера… Эти же десятки и сотни тысяч полицаев и карателей, старост и переводчиков — все вышли из граждан советских. И молодых было среди них немало, тоже возросших после Октября.

Что же их заставило? Кто это такие?

А это прежде всего те, по чьим семьям и по ним самим прошлись гусеницы 20-х и 30-х годов. Кто в мутных потоках нашей канализации потерял родителей, родных, любимых. Или сам тонул и выныривал по лагерям и ссылкам… А еще не забудем, — продолжает Солженицын, — что среди тех наших соотечественников, кто шел на нас с мечом и держал против нас речи, были и совершенно бескорыстные, у которых имущества никакого не отнимали и которые сами в лагерях не сидели и даже из семьи никто, но которые давно задыхались от всей нашей системы, от презрения к отдельной судьбе; от преследования убеждений; от песенки этой глумливой: — “где так вольно дышит человек”; от поклонов этих богомольных Вождю; от дерганья этого карандаша — дай скорей на заем подписаться! от аплодисментов, переходящих в овацию» (с. 18, 22).

И этого всего, по Солженицыну, вполне достаточно, чтобы хорошие и даже порой благородные люди пошли на сотрудничество с оккупантами, на службу бургомистров и карателей, чтобы они предпочли богомольные поклоны другому фюреру — Гитлеру и другую песенку — «Германия превыше всего»? Как-то даже неловко опровергать все эти аргументы, которые один за другим нагромождает Солженицын.

Конечно, жизнь нашего народа в 20-е, 30-е гг. была нелегкой, и страшные преступления сталинского режима нанесли миллионам советских людей незаживающие раны. Однако лишь малое меньшинство из тех, кто пострадал в эти годы, пошли на сотрудничество с врагом, и это была как раз не лучшая, а худшая часть из пострадавших. Можно назвать сотни тысяч людей от Веры Хорунжей и Нины Костериной до С. В. Руднева или К. Рокоссовского, по которым также «прошли гусеницы 30-х годов» и которые мужественно сражались, защищая свою Родину от гитлеровцев. Однако для нынешнего Солженицына это не довод — для него эти люди либо «телята», либо «ортодоксы». Он всецело стоит сегодня на стороне тех людей, у которых естественные для всякого честного человека негодование и возмущение по поводу сталинских преступлений перешли в тупую злобу, привели их в тупик бессмысленного ожесточения, когда человек думает уже не о том, чтобы уничтожить или изменить порочную или плохую систему в своей стране, а из ненависти к одному сатане и тирану готов отдать даже всю страну другому дьяволу. Вот только дьявол не торопился почему-то покупать души этих людей и отнесся с подозрением к их целям. Подумать только, с негодованием свидетельствует Солженицын, в испуге распустили фашисты антисоветскую «народную милицию» в Белоруссии, а в одном из лагерей для военнопленных офицеров из 730 человек, выразивших желание вступить во власовскую армию, немцы освободили и привлекли к военным действиям только восемь человек! «Сколь характерно это, — пишет Солженицын, — для немецкой тупости» (с. 34). Солженицын неправ, когда считает коллаборационизм явлением, характерным лишь для СССР. Немало предателей вербовали на свою сторону фашисты и во всех других оккупированных странах Европы. Можно с уверенностью сказать, что если бы не было в нашей стране ни массового террора 30-х гг., ни принудительной коллективизации, ни голода 1932–1933 гг., то меньше бы смогли оккупанты навербовать себе сторонников в захваченных ими советских областях. Точно так же и партизанское движение было бы меньшим, если бы фашисты не проводили столь тотального грабежа и террора на завоеванных ими территориях СССР и в странах Европы. Но ведь для того и начал Гитлер войну, чтобы установить господство Германии во всей Европе и расширить для нее «жизненное пространство», в первую очередь за счет славянских «низших» наций, которые действительно планировалось частично истребить, отбросить на Восток, лишить государственности и независимости и превратить в рабов «высшей» «арийской» расы.

Солженицын знал это, когда он храбро воевал в качестве офицера Советской Армии, он знает это и сегодня. Тем более непонятно то воодушевление, с каким он пишет об измене не только отдельных солдат, но целых подразделений Красной Армии в первые недели войны, выдавая это предательство за героизм и даже за спасение национальной чести русского народа.

Ведь так прямо и заявляет Солженицын: «Так вот, на гордость нашу показала советско-германская война, что не такие-то мы рабы, как нас заплевали во всех либерально-исторических исследованиях: не рабами тянулись к сабле снести голову Сталину-батюшке <…> Эти люди, пережившие на своей шкуре 24 года коммунистического счастья, уже в 1941 году знали то, чего не знал еще никто в мире: что на всей планете и во всей истории не было режима более злого, кровавого и вместе с тем более лукаво-изворотливого, чем большевистский <…>, что не может сравниться с ним никакой другой режим, ни даже ученический гитлеровский, к тому времени затмивший Западу все глаза. И вот — пришла пора, оружие давалось этим людям в руки — и неужели они должны были смирить себя, дать большевизму пережить свой смертный час, чтобы снова укрепиться в жестоком угнетении, и только тогда начать с ним борьбу (и посегодня не начатую нигде в мире)? Нет, естественно было повторить прием самого большевизма: как он вгрызся в тело России, ослабленное Первой мировой войной, так и бить его в подобный же момент во Второй» (с. 31).

“…Возьму на себя смелость сказать, — продолжает Солженицын, — да ничего бы не стоил русский народ, был бы народом безнадежных холопов, если бы в эту войну упустил бы хоть замахнуться, да матюгнуться на Отца родного. У немцев был генеральский заговор, а у нас? Наши генеральские верхи были ничтожны, растлены партийной идеологией и корыстью и не сохранили в себе национального духа, как это бывает в других странах. И только низы солдатско-мужицко-казацкие замахнулись и ударили. Это были сплошь низы, так исчезающе мало было участие бывшего дворянства из эмиграции, или бывших богатых слоев, или интеллигенции. И если бы дан был этому движению свободный размах, как он потек с первых дней войны, то это стало бы новой пугачевщиной: по широте и уровню захваченных слоев, по поддержке населения, по казачьему участию, по духу — рассчитаться с вельможными злодеями, по стихийности напора при слабости руководства… Но не суждено было ему развернуться, а погибнуть позорно с клеймом: измена священной нашей Родине!» (с. 35).

Все это измышления и фантазии, не основанные на действительности. При тех настроениях, которые Солженицын приписывает «низам», т. е. большинству народа, никакая армия не могла бы не только побеждать, но и просто существовать. Солженицын, который сам прошел через войну и не раз высказывал гордость своими боевыми заслугами (эта гордость чувствуется и в первом томе «Архипелага»), не мог не видеть, сколь самоотверженно воевали советские солдаты против фашистской армии. Ибо при вдесятеро больших потерях, чем в Первую мировую войну, при несравненно более страшных поражениях, чем самсоновская катастрофа в 1914 г., потеряв едва ли не половину России, народ наш не поддался на фальшивые посулы гитлеровцев и не только устоял против громадной немецкой военной машины, поддержанной экономическими ресурсами всей Европы и десятками дивизий союзных Гитлеру стран, но и одолел врага.

Та злобная идейная мешанина насчет возглавляемой гитлеровцами пугачевщины, должно быть, и могла возникнуть в кругах бежавших на Запад бывших прислужников Гитлера, полицаев и карателей, которые ищут в этих галлюцинациях какого-то оправдания своей не слишком-то чистой деятельности в годы фашистской оккупации и которые выдают себя теперь за «идейных противников» советской власти. Видимо, из этих людей и состоит сегодня значительная часть нынешнего окружения Солженицына. И, видимо, по этой причине три года пребывания на Западе не слишком благотворно подействовали на Солженицына-художника.

Влиянию нового окружения Солженицына мы склонны приписать и многие другие страницы третьего тома «Архипелага», ибо просто трудно поверить, что он не только написал их в СССР, но и, как сказано во втором «Послесловии», сумел все-таки дать прочесть немногим своим друзьям (с. 581).

Солженицын, например, полностью оправдывает тех директоров школ и учителей, которые продолжали и в оккупированных городах и селах учить детей по предложенной фашистами программе. Что же в этом плохого? — спрашивает Солженицын.

«Конечно, за это придется заплатить и, может быть, внести портреты с усиками. Елка придется уже не на Новый год, а на Рождество, и директору придется на ней (и в какую-нибудь имперскую годовщину вместо Октябрьской) произнести речь во славу новой замечательной жизни — а она на самом деле дурна. Но ведь и раньше говорились речи во славу замечательной жизни, а она была тоже дурна» (с. 16).

И это пишет автор призыва «Жить не по лжи!». Да, многое из того, что говорили своим ученикам в 20-30-е гг. учителя и директора, мягко выражаясь, не вполне соответствовало истине. Но подавляющее большинство педагогов искренне верили в то, что они тогда говорили; эти люди также верили в истины марксизма-ленинизма, как верил в них тогда молодой Солженицын. И они так же мало знали о преступлениях сталинской клики, как не знал о них и Солженицын с его умом и с его тогда уже возникшим недоверием и к Сталину, и к организованным в 1936–1938 гг. «открытым» политическим судебным процессам. Но не знать о преступлениях оккупантов, живя на захваченной гитлеровцами территории, было нельзя. О них знали и дети, и учителя. Вот почему лучшие из них, подобно герою повести В. Быкова «Обелиск», шли в партизаны, а не произносили речи во славу оккупантов.

Не оставляет своим вниманием Солженицын и судьбу молодых женщин, которые становились наложницами немецких солдат и офицеров. Это старый сюжет, и он блестяще развернут еще Г. Мопассаном в его знаменитой повести «Пышка». Солженицын, однако, и здесь придерживается особой точки зрения. Вот что пишет он в своей книге: «Сперва о женщинах — как известно, теперь раскрепощенных… Но что это? — не худшую ли Кабаниху мы уготовили им, если свободное владение своим телом и личностью вменяем им в антипатриотизм и уголовное преступление? Да не вся ли мировая (досталинская) литература воспевала свободу любви от национальных ограничений, от воли генералов и дипломатов?.. Прежде всего — кто они были по возрасту, когда сходились с противником не в бою, а в постелях? Уж, наверное, не старше 30 лет, а то и двадцати пяти. Значит, от первых детских впечатлений они воспитаны после Октября, в советских школах и советской идеологии! Так мы рассердились на плоды своих рук? Одним девушкам запало, как мы пятнадцать лет не уставали кричать, что нет никакой родины, что отечество есть реакционная выдумка. Другим Прискучила преснятина пуританских наших собраний, митингов, демонстраций, кинематографа без поцелуев, танцев без обнимки. Третьи были покорены любезностью, галантностью, теми мелочами внешнего вида мужчины и внешних признаков ухаживания, которым никто не обучал парней наших пятилеток и комсостав фрунзенской армии. Четвертые же были просто голодны, да, примитивно голодны, т. е. им нечего было жевать. А пятые, может, не видели другого способа спасти себя или своих родственников, не расставаться с ними» (с. 13–14).

Странно, что все это мог написать русский человек, офицер, прошедший через войну, который в 1943–1945 гг., проходя через освобожденные русские города и села, должен был ясно видеть, что означали тогда «галантность» и «любезность» фашистских офицеров и солдат. Да ведь «от первых детских впечатлений воспитаны в советских школах и советской идеологии» были не только те женщины, которые спали с гитлеровцами в оккупированных местностях (и с лагерными чинами — в лагерях), но и те, которые умирали с голоду, но не продавались за плитку шоколада или пару чулок. И этих-то вторых! — было гораздо больше, их были миллионы. Конечно, никто из женщин, «сходившихся с противником не в бою, а в постелях», не заслужил тех многолетних сроков каторжных лагерей, которые многие из них получили. Но они вполне заслужили ту кличку «немецкие подстилки», которой окрестили их в годы оккупации их бывшие подруги и односельчане. Солженицын с этим решительно не согласен. Он пишет, правда, что-то невнятное о нравственном порицании, с оговоркой «может быть». Главными же виновниками он считает «всех нас, соотечественников и современников. Каковы же были мы, — пишет он, — если от нас наши женщины потянулись к оккупантам» (с. 14).

Через всю книгу Солженицына, и третий том не составляет здесь исключения, проходит неприязнь и озлобление не только в отношении коммунистов вообще, но и тех членов партии, которые по 10–18 лет провели в сталинских лагерях и прошли через испытания несравненно более тяжкие, чем те, через которые прошел сам Солженицын. Называя большинство членов партии не иначе как «ортодоксами», Солженицын утверждает, что после XX съезда эти ортодоксы вернулись на волю такими же точно, какими они были и до лагеря. Эти ортодоксы вообще не хотят вспоминать лагеря и тюрьмы и избегают лагерных знакомств. «Да и какие же они благонамеренные, если им не быть, не простить, не вернуться в прежнее состояние? Ведь об этом же и слали они четырежды в год челобитные: верните меня! верните меня! я был хороший и буду хороший. В чем для них возврат? Прежде всего, в восстановлении партийной книжечки, формуляров, стажа, заслуг… С этим они и повалили в 1956 году: как из затхлого сундука, принесли воздух 30-х годов и хотели продолжить с того дня, когда их арестовали» (с. 479).

И тон, и содержание этой тирады вызывает решительное возражение. Хорошо ведь знает Солженицын, что не из «затхлого сундука» вернулись арестованные в 30-е гг. коммунисты, а из тех же страшных каторжных лагерей, со следами пыток и истязаний. И хотя большинство из них не изменило своим убеждениям, однако отношение к нашей действительности у них было уже иным (мы не имеем в виду «забывчивых» одиночек, которые были во всех категориях и потоках бывших зэков). И не «повалили» они из лагерей, а шли на волю редкой цепочкой, ибо большая часть арестованных в 30-е гг. коммунистов была расстреляна или умерла в лагерях.

Неблагородство и тенденциозность Солженицына в данном случае никак не делает ему чести. О тех коммунистах, кто вел себя достойно, упоминает он лишь мельком (в Комиссию, возглавившую Кенгирское восстание, свидетельствует Солженицын, «пошли и женщины». «Шахновская, экономист, партийная, уже седая»). Зато о трусах, предателях, о ловкачах, если они «партийные», он пишет куда подробнее. Но вот трудная для Солженицына фигура — Капитон Кузнецов, руководитель лагерного восстания, глава «сорокадневного правительства», председатель избранной заключенными Комиссии. Бывший полковник Красной Армии, выпускник Фрунзенской академии, уже немолодой. Командовал после войны полком в Германии и получил срок за то, что «кто-то у него бежал в западную зону». К началу восстания сидел в лагерной тюрьме «за очернение лагерной действительности» в письмах, отправленных через «вольняшек». Надо полагать, что Кузнецов был членом партии, но Солженицын об этом ничего не говорит. Никаких фактов, компрометирующих Кузнецова, у Солженицына нет. Наоборот, мы узнаем из рассказа Солженицына, что все 40 дней восстания держится Кузнецов прекрасно. Он отказывается от освобождения, которое пришло ему в дни восстания, организует пролом стен и выламывание решеток, из которых выковывались пики. При переговорах с прилетевшими в лагерь «важными генералами» Кузнецов командой «Головные уборы — снять!» заставил и генералов МГБ снять шапки перед трупами убитых зэков. На угрозы генералов, по свидетельству самого Солженицына, — «встал Кузнецов. Он говорил складно и держался твердо. Если войдете в зону с оружием, — предупреждал он, — не забывайте, что здесь половина людей — бравших Берлин. Овладеют и вашим оружием» (с. 328). Казалось бы, какой упрек можно бросить такому человеку? Но вот как заканчивает рассказ о нем Солженицын: «Капитон Кузнецов! Будущий историк Кенгирского мятежа разъяснит нам этого человека. Как понимал и переживал он свою посадку? В каком состоянии представлял свое судебное дело?.. Только ли профессионально-военной была его гордость, что в таком порядке он содержит мятежный лагерь? Встал ли он во главе движения, потому что оно его захватило? (Я это отвергаю.) Или, зная командные свои способности — для того, чтобы умерить его, ввести в берега и укрощенной волною положить под сапоги начальству? (Так думаю.)» (с. 328).

«Суд над верховодами, — пишет через 20 страниц Солженицын, — был осенью 1955 года, разумеется, закрытый, и даже о нем-то мы толком ничего не знаем… Приговоры нам неизвестны. Вероятно, Слеченкова, Михаила Келлера и Кнопкуса расстреляли…” (с. 347).

А как же Кузнецов, которого судили на том же суде? О нем автор «Архипелага» уже ничего не говорит.

Выходит, что Кузнецов был провокатором? Нет, так прямо Солженицын этого, конечно, не утверждает. Но намекает именно на это. Но можно ли так писать о человеке, который, скорее всего, героически погиб, к тому же не имея для своих подозрений никаких доказательств? Если он коммунист, то для Солженицына — можно. И это не единственный пример тенденциозной двусмысленности, с какой Солженицын говорит об отличившихся в лагерях коммунистах[45].

Другой характерной чертой, которая проходит через весь третий том, как и через весь «Архипелаг», является тон постоянной насмешки насчет какой-то будто бы «жестокости» русских царей и, с другой стороны, тон насмешки над русскими революционерами и либералами, считавшими режим самодержавия в России «невыносимым». Мне уже приходилось писать, что сталинский террор не идет ни в какое сравнение с жестокостями русских царей, исключая лишь Ивана Грозного. Но Солженицын говорит не только об этом. Постоянно касаясь этой темы, Солженицын как бы высказывает сожаление, что слишком уж «либеральными» были последние русские самодержцы. Так, например, Александр II и охранка не преследовали по-настоящему народовольцев. Их, конечно, иногда арестовывали и сажали в тюрьмы, но «ровно настолько, чтобы ознакомить их в тюрьмах, создать ореол вокруг их голов» (с. 87). «Либералом» был, в сущности, и Александр III. Хотя он и казнил с десяток народовольцев, но не преследовал ни родственников, ни друзей казненных или наказывал их легко, «по-отечески», что видно, в частности, и на судьбе молодого В. И. Ульянова. А Николай II и вообще был «слабак», не смог расправиться по-настоящему с рабочими в январе 1905 г., да и в 1917 г. позорно растерялся и потерял корону. У этого царя и «всех его правящих уже не было и решимости бороться за свою власть. Они уже не давили, а только придавливали и отпускали. Они все озирались и прислушивались, а что скажет общественное мнение. Мы <…> можем смело утверждать, что царское правительство не преследовало, а бережно лелеяло революционеров себе на погибель» (с. 87).

Рассказывая, например, о преследованиях и судах над баптистами уже в 60-е гг. нашего века, Солженицын не удерживается от восклицания: «Кстати, 100 лет назад процесс народников был “193-х”. Шума-то, Боже, переживаний! В учебники вошел» (с. 567).

Фальшь подобной позиции очевидна. От того, что масштабы несправедливостей и преступлений 20-50-х гг. XX в. превзошли все, что было известно по этой части в прежние века и десятилетия, от этого несправедливости прежних времен не становятся достоинствами, а борцы против этих несправедливостей не перестают быть героями в благодарной памяти человечества. Между тем весь том Солженицына, когда он касается этой темы — сожалеющий о недостаточной жестокости царских расправ. Ах, как было бы хорошо, если бы их задушили в колыбели. Эта уверенность Солженицына, что десяти- или стократное увеличение репрессий спасло бы русский царизм от гибели, заставляет спросить: а почему он этого так хотел бы? Если бы миллионы гнили в тюрьмах и на каторге, а десятки тысяч расстреливали бы не при Сталине, а при Николае II или Александре III, тогда что — их трупы пахли бы лучше?

Еще одним излюбленным мотивом автора «Архипелага», каким-то назойливым рефреном к его поистине страшным картинам преступлений недавнего прошлого является издевка над Западом, причем не только над ненавистными Солженицыну западными левыми и либералами, но и над правыми кругами, над Западом вообще. В третьем томе «ГУЛАГа» эта издевка над западными политиками выражена, пожалуй, наиболее выпукло.

Запад, по мнению Солженицына, не помог как следует России еще в Первую мировую войну и в роковой 1917 г., чем и довел ослабленную романовскую монархию, а затем и Временное правительство до катастрофы. Запад позволил большевикам одержать верх в Гражданской войне, а затем с неприязнью встретил миллионные массы первой русской эмиграции. Не заметил Запад ни голода миллионов крестьян в 1932–1933 гг., ни страшного размаха сталинского террора. Уступил Запад в конце войны 1939–1945 гг. почти всем требованиям Сталина.

Эти упреки исходят чаше всего из непонимания того, что и сам Запад уже с конца прошлого века раздирался множеством внешних и внутренних противоречий и не было у него тех сил и средств, чтобы выполнить эту задним числом нарисованную для него Солженицыным программу.

Но совсем уже поразительным представляется Солженицынский упрек Западу, что после начала корейской войны Запад (и в первую очередь США) не начали против СССР и Китая новой мировой войны и не использовали в этой войне свою тогда еще существовавшую атомную монополию.

«Как поколение Ромена Роллана, — пишет Солженицын, — было в молодости угнетено постоянным ожиданием войны, так наше арестантское поколение угнетено было ее отсутствием, — и только это будет полной правдой о духе Особых политических лагерей. Вот как нас загнали. Мировая война могла нам принести либо ускоренную смерть (стрельба с вышек, отрава через хлеб с бациллами, как делали немцы), либо все же свободу. В обоих случаях избавление гораздо более близкое, чем конец срока в 1975 году» (с. 51).

И здесь опять свои настроения выдает Солженицын за настроения всех заключенных. Мне приходилось встречаться с сотнями бывших узников Особлагов самых разных политических настроений, но ни от кого я не слышал, что жаждали они третьей мировой войны.

Солженицын, видимо, чувствует, что его слова могут шокировать его читателей, и в запальчивости восклицает: «Удивятся, что за циничное, что за отчаянное состояние умов? И вы не думали о бедствиях огромной воли? — Но воля-то нисколько не думала о нас! Так вы что ж: могли хотеть мировой войны? — А давая всем этим людям сроки в 1950-м до середины 1970-х, что же им оставили хотеть, кроме мировой войны?» (с. 50).

Солженицын, разумеется, неправ, что воля нисколько не думала о лагерях. Большинство родных и близких помнили о своих мужьях, братьях, друзьях, находившихся в заключении, ждали их, писали письма и собирали посылки. Между тем, возвращаясь снова к этой же теме в конце книги, Солженицын пишет: «Никакому благополучному ни в западном, ни в восточном мире не понять, не разделить, может быть, и не простить этого тогдашнего настроения за решетками… Какую же искалеченную жизнь надо устроить, чтобы тысячи тысяч в камерах, в воронках, в вагонах взмолились об истребительной атомной войне, как о единственном выходе?» (с. 418).

Да, простить это трудно. Да, Солженицын пережил страшные и трудные времена, когда калечились и ломались даже и очень сильные люди. И это показывает судьба самого Солженицына. Он жертва этого времени, которое воспитало в авторе «Архипелага» не только твердость и мужество, необычайную настойчивость и упорство. Это же время взлелеяло и развило в Солженицыне и такие черты, как непримиримую ожесточенность, граничащую с фанатизмом, приверженность к узкой идее и невозможность испытывать ничего, кроме вражды к людям иных взглядов и убеждений, неумение видеть жизнь и действительность во всей их многогранности, пренебрежение к средствам для достижения своих целей. И хотя теперь все усилия Солженицына концентрируются на борьбе против социализма и «Передового Учения», по своим приемам эта борьба слишком напоминает все то, что он сам так справедливо обличает в «Архипелаге»…

Июль 1976 г.

Публикация в «Новом мире» глав из книги Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» — событие для нас не только литературное, но и политическое.

«Опыт художественного исследования», как определил свой труд сам мастер, сегодня в центре внимания. И какова бы ни была читательская реакция — ужас, негодование, удивление, слёзы, возмущение, сочувствие, — за ней вопрос: «Где документы того трагичного времени?» Надежд на гражданскую статистику, хотя она, по утверждению, пожалуй, самых талантливых шутников тех кровавых лет Ильфа и Петрова, знает всё, у нас маловато. Могла ли «служанка» сталинских «побед» во всём придерживаться истины? Другое дело — статистика бериевского учётчика. Наложить бы её, как кальку, на «Архипелаг ГУЛАГ» и достоверно разобраться в величайшем преступлении эпохи.

Зловещий архив бронированные сейфы хранят надёжно. Только вот неизвестно, в силу каких причин (не будем домысливать) значительная часть гулаговской документации оказалась в гражданском архиве, среди самых безобидных бумаг. Обнаруживший их учёный — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института истории СССР АН СССР Виктор Земсков — ознакомил с ними редакцию «АиФ».

С. Чолак, «АиФ»: Виктор Николаевич, можете ли вы внести документальную ясность: что же это такое — «удивительная страна ГУЛАГ, географией разодранная в архипелаг, но психологией скованная в континент, — почти невидимая, почти неосязаемая страна»?

Виктор Земсков: По состоянию на 1 марта 1940 г. ГУЛАГ состоял из 53 лагерей (включая лагеря, занятые железнодорожным строительством), 425 исправительно-трудовых колоний (в том числе 170 промышленных, 83 сельскохозяйственных и 172 «контрагентских», т. е. работавших на стройках и в хозяйствах других ведомств), объединяемых областными, краевыми, республиканскими отделами исправительно-трудовых колоний (ОИТК), и 50 колоний для несовершеннолетних.

Наряду с органами изоляции в систему ГУЛАГа входили так называемые «бюро исправительных работ» (БИРы), задачей которых являлась не изоляция осуждённых, а обеспечение выполнения судебных решений в отношении лиц, приговорённых к отбыванию принудительных работ.

Общий контингент заключённых, содержавшихся в лагерях и исправительно-трудовых колониях ГУЛАГа, определялся, по данным централизованного учёта на 1 марта 1940 г., в 1 668 200 человек. Из этого числа в исправительно-трудовых колониях содержались 352 тыс. (в том числе в промышленных и сельскохозяйственных — 192 тыс.).

По характеру преступлений заключённые распределялись следующим образом (1 марта 1940 г.): за контрреволюционную деятельность — 28,7 %; за особо опасные преступления против порядка управления — 5,4 %; за хулиганство, спекуляцию и прочие преступления против управления — 12,4 %; кражи — 9,7 %; должностные и хозяйственные преступления — 8,9 %; преступления против личности — 5,9 %; расхищение социалистической собственности — 1,5 %; прочие преступления — 27,5 %.

— «Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не досталось читать документов», — оговаривает свою работу Солженицын. Вы их читали, и в этом свете насколько точен был нобелевский лауреат?

— Чтобы быть конкретнее, предлагаю ограничиться пока рамками начальных глав, опубликованных в 8-м номере «Нового мира». Приведу отдельные строки и их «расшифровку».

«Те, кто едет Архипелаг охранять, — призываются через военкоматы».

В начале 1940 г. военизированная охрана ГУЛАГа насчитывала около 107 тыс. человек, стоимость содержания которых в год определялась суммой в 790 млн. руб. Администрация лагерей и колоний из года в год испытывала трудности в связи с набором вольнонаёмных работников в охрану и поэтому нередко привлекала к этому делу заслуживающих доверия заключённых. В январе 1939 г. число стрелков охраны из заключённых составляло 25 тыс., а к началу 1940 г. снизилось до 12 тыс. человек.

«В натужные налитые 1945–1946 годы, когда шли и шли из Европы эшелоны и их надо было все сразу поглотить и отправить в ГУЛАГ…»

В течение 1946 г. в проверочно-фильтрационных лагерях проходили проверку 228,0 тыс. репатриантов. Из них к 1 января 1947 г. было переведено на спецпоселение, передано в кадры промышленности (в «рабочие батальоны») и отправлено к месту жительства 199,1 тыс. Остальные 28,9 тыс. репатриантов продолжали подвергаться проверке (помимо проверочно-фильтрационных, часть из них находилась в исправительно-трудовых лагерях).

«Не боюсь, однако, ошибиться, сказав: поток тридцать седьмого — тридцать восьмого ни единственным не был, ни даже главным, а только, может быть, — одним из трёх самых больших потоков, распиравших мрачные зловонные трубы вашей тюремной канализации.»

Справка «Движение лагерного населения ГУЛАГа» говорит сама за себя.

Кроме этого, есть ещё справка об общей численности заключённых в лагерях НКВД.

«Обратный выпуск 1939 года — случай в истории Органов невероятный, пятно на их истории! Но, впрочем, этот антипоток был невелик, около одного-двух процентов взятых перед тем…»

В 1939 г. из ГУЛАГа были освобождены 327,4 тыс. человек, в том числе из лагерей — 223,6 тыс., из колоний — 103,8 тыс.

«…Ведь оставались матери <…> жёны и дети. Пользуясь непогрешимым социальным анализом, легко было представить, что у них за настроение после ареста глав семей. Тем самым они просто вынуждали сажать и их!»

И сажали. Число содержавшихся в ГУЛАГе членов семей «изменников Родины» (на 1 января): 1939 г. — 13 172; 1940 г. — 13 044; 1941 г. — 12 128; 1942 г. — 12 429; 1943 г. — 8817; 1944 г. — 6033; 1945 г. — 5698; 1946 г. — 2197; 1947 г. — 1014.

«Некоторые из них (заключённых. — Прим. ред.) сумели пробиться небольшим обратным потоком — встречным! Это были те, кто помнил, что жизнь даётся вам один только раз и ничего нет дороже нашей жизни.»

В июле 1947 г. удельный вес агентурно-осведомительной сети в ГУЛАГе охватывал около 8 % заключённых, или 139 тыс. человек, из них 10 тыс. резидентов, 4 тыс. агентов, 65 тыс. осведомителей и 60 тыс. — противопобеговая агентурно-осведомительная сеть.

Цифра 8 % составляла предмет особой гордости статистики, так как ещё десять лет назад она была в восемь раз меньше.

— А как обстояло дело с «всеподметающей» пятьдесят восьмой статьёй, давшей силу «всей многолетней деятельности всепроникающих и вечно бодрствующих Органов»? Сколько человек изведало на себе её «всеохватывающие объятия»?

— Удельный вес осуждённых за контрреволюционные преступления в составе лагерных заключённых ГУЛАГа составлял: в 1934 г. — 26,5 %; 1935 г. — 16,3 %; 1936 г. — 12,6 %; 1937 г. — 12,8 %; 1938 г. — 18,6 %; 1939 г. — 34,5 %; 1940 г. — 33,1 %; 1941 г. — 28,7 %; 1942 г. — 29,6 %; 1943 г. — 35,6 %; 1944 г. — 40,7 %; 1945 г. — 41,2 %; 1946 г. — 59,5 %; 1947 г. — 54,3 %; 1948 г. — 38,0 %.

Имеются данные и по отдельным подпунктам этих статей. Бериевские учётчики были скрупулёзны в своих подсчётах. Они высчитывали своих заключённых и по возрасту, и по национальностям, и по полу. Они бесстрастно высчитали рост смертности заключённых из-за сокращения в военные годы «нормы питания по калорийности», определяли ежегодно изменение «жилой площади на одного заключённого».

— Что вас больше всего поразило в найденном?

— В преамбулах к годовым отчётам ГУЛАГа постоянно подчёркивалось, что ГУЛАГ — не столько карательный орган, сколько воспитывающий. В представлении составителей этих документов «архипелаг» выглядел чуть ли не благотворительным учреждением, помогающим заблудшим гражданам стать активными строителями социализма. Сводные отчёты ГУЛАГа — стостраничные тома — походят скорее на отчёты народнохозяйственных предприятий. В них учтено даже количество гвоздей, ушедших на сбивку тары…

«Аргументы и факты», 1989 г., № 45.

ДВИЖЕНИЕ ЛАГЕРНОГО НАСЕЛЕНИЯ ГУЛАГ

Данная статья В. Н. Земскова представляет итоговое сжатое изложение его многочисленных исследований по обозначенной проблеме. Одну из ценностей статьи представляет то, что в ней названы поименно многие фальсификаторы советской истории, включая А. Солженицына. Печатается по публикации в журнале «Политическое просвещение», 2013, № 6.

Комиссия Отделения истории действовала в конце 80-х — начале 90-х гг., и уже тогда нами была опубликована серия статей по статистике репрессий, заключённых, спецпоселенцев, перемещенных лиц и т. д. [46]. В дальнейшем и до настоящего времени мы продолжали эту работу.

Ещё в начале 1954 г. в МВД СССР была составлена справка на имя Н. С. Хрущёва о числе осуждённых за контрреволюционные преступления, то есть по 58-й статье Уголовного кодекса РСФСР и по соответствующим статьям УК других союзных республик, за период 1921–1953 гг. (Документ подписали три человека — Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко, министр внутренних дел СССР С. Н. Круглов и министр юстиции СССР К. П. Горшенин.)

В документе говорилось, что, по имеющимся в МВД СССР данным, за период с 1921 г. по настоящее время, то есть до начала 1954 г., за контрреволюционные преступления было осуждено Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым совещанием, Военной коллегией, судами и военными трибуналами 3 777 380 человек, в том числе к высшей мере наказания — 642 980 (ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 450).

В конце 1953 г. в МВД СССР была подготовлена ещё одна справка. В ней на основе статистической отчетности 1-го спецотдела МВД СССР называлось число осуждённых за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления за период с 1 января 1921-го по 1 июля 1953 г. — 4 060 306 человек (5 января 1954 г. на имя Г. М. Маленкова и Н. С. Хрущёва было послано письмо за подписью С. Н. Круглова с содержанием этой информации).

Эта цифра слагалась из 3 777 380 осуждённых за контрреволюционные преступления и 282 926 — за другие особо опасные государственные преступления. Последние были осуждены не по 58-й, а по другим приравненным к ней статьям, прежде всего по пп. 2 и 3 ст. 59 (особо опасный бандитизм) и ст. 193-24 (военный шпионаж). К примеру, часть басмачей была осуждена не по 58-й, а по 59-й статье (см. таблицу 1).

Примечание. В период с июня 1947 г. по январь 1950 г. в СССР была отменена смертная казнь. Этим объясняется отсутствие смертных приговоров в 1948–1949 гг. Под прочими мерами наказания имелись в виду зачет времени нахождения под стражей, принудительное лечение и высылка за границу.

Следует иметь в виду, что понятия «арестованные» и «осуждённые» не являются тождественными. В общую численность осуждённых не входят те арестованные, которые в ходе предварительного следствия, то есть до осуждения, умерли, бежали или были освобождены.

Вплоть до конца 1980-х гг. в СССР эта информация являлась государственной тайной. Впервые подлинная статистика осуждённых за контрреволюционные преступления (3 777 380 за 1921–1953 гг.) была опубликована в сентябре 1989 г. в статье В. Ф. Некрасова «Десять “железных” наркомов» в «Комсомольской правде». Затем более подробно эта информация излагалась в статьях А. Н. Дугина (газета «На боевом посту», декабрь 1989 г.), В. Н. Земскова и Д. Н. Нохотович (Аргументы и факты, февраль 1990 г.), в других публикациях В. Н. Земскова и А. Н. Дугина. Число осуждённых за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления (4 060 306 за 1921–1953 гг.) впервые было обнародовано в 1990 г. в одной из статей члена Политбюро ЦК КПСС А. Н. Яковлева в газете «Известия». Более подробно эту статистику (I спецотдела МВД), с динамикой по годам, опубликовал в 1992 г. В. П. Попов в журнале «Отечественные архивы» [47].

Таблица 1

Число осуждённых за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления в 1921–1953 годах

Мы специально привлекаем внимание к этим публикациям, потому что именно в них содержится подлинная статистика политических репрессий. В конце 1980-х — начале 1990-х гг. они являлись, образно говоря, каплей в море по сравнению с многочисленными публикациями иного рода, в которых назывались недостоверные цифры, как правило, многократно преувеличенные[48].

Реакция общественности на публикацию подлинной статистики политических репрессий была неоднозначной. Нередко высказывались предположения, что это фальшивка. Публицист A. В. Антонов-Овсеенко, акцентируя внимание на том, что эти документы подписывали такие «заинтересованные лица», как Руденко, Круглов и Горшенин, внушал в 1991 г. читателям «Литературной газеты»: «Служба дезинформации была на высоте во все времена. При Хрущёве тоже… Итак, за 32 года — менее четырёх миллионов. Кому нужны такие преступные справки, понятно» (Антонов-Овсеенко А. В. Противостояние И Литературная газета. 1991. 3 апреля). Несмотря на уверенность автора, что эта статистика является дезинформацией, мы позволим себе смелость утверждать, что он ошибается. Это подлинная статистика, составленная путем суммирования за 1921–1953 гг. соответствующих данных, имеющихся в I спецотделе. Этот спецотдел, входивший в разное время в структуру ОГПУ, НКВД, МГБ (с 1953 г. и по настоящее время — МВД), занимался сбором полной информации о числе осуждённых по политическим мотивам у всех судебных и внесудебных органов. I спецотдел — это орган не дезинформации, а сбора всеобъемлющей объективной информации.

Вслед за А. В. Антоновым-Овсеенко с резкой критикой в наш адрес выступил в 1992 г. писатель Л. Э. Разгон (см.: Разгон Л. Э. Ложь под видом статистики: об одной публикации в журнале «Социологические исследования» // Столица. 1992. № 8). Смысл обвинений Антонова-Овсеенко и Разгона сводился к тому, что, мол, В. Н. Земсков занимается фальсификацией, оперируя сфабрикованной статистикой, и что документы, которыми он пользуется, будто бы недостоверны и даже фальшивы. Причём Разгон намекал на то, что Земсков причастен к изготовлению этих фальшивых документов. При этом они не смогли подкрепить подобные обвинения сколько-нибудь убедительными доказательствами. Мои ответы на критику Антонова-Овсеенко и Разгона были опубликованы в 19911992 гг. в академических журналах «История СССР» (1991, № 5) и «Социологические исследования» (1992, № 6).

Резкое неприятие Антоновым-Овсеенко и Разгоном наших публикаций, опирающихся на архивные документы, вызывалось также их стремлением «спасти» свою «самодельную статистику», не подтверждавшуюся никакими документами и являвшуюся не более, чем плодом их собственного фантазирования. Так, Антонов-Овсеенко ещё в 1980 г. опубликовал в США на английском языке книгу «Портрет тирана», где назвал число арестованных по политическим мотивам только за период 1935–1940 гг. — 18,8 млн. человек (см.: Antonov-Ovseenko A. The Time of Stalin: Portrait of a Tyrany. New York, 1980. P. 212). Наши же публикации, с опорой на архивные документы, прямо разоблачали эту «статистику» как чистое шарлатанство.

Со стороны Л. Э. Разгона была предпринята попытка противопоставить архивным документам свидетельства репрессированных сотрудников НКВД, с которыми он общался в заключении. По словам Разгона, «в начале 1940 года встретившийся мне на одной из пересылок бывший начальник финансового отдела НКВД на вопрос: “Сколько же посадили?” — призадумался и ответил: знаю, что на 1 января 1939 года в тюрьмах и лагерях находилось около 9 миллионов живых заключенных» (Разгон Л. Э. Ложь под видом статистики: об одной публикации в журнале «Социологические исследования» И Столица. 1992. № 8. С. 14). Нам, профессиональным историкам, прекрасно известно, насколько сомнительна подобного рода информация и как опасно вводить её в научный оборот без тщательной проверки и перепроверки. Детальное изучение текущей и сводной статистической отчётности НКВД привело, как и следовало ожидать, к опровержению указанного «свидетельства»: в действительности в начале 1939 г. в лагерях, колониях и тюрьмах насчитывалось около 2 млн. заключенных, из них 1 млн. 317 тыс. — в лагерях {см.: ГАРФ. Ф. 9413. On. 1. Д. 6. Л. 7–8; Ф. 9414. On. 1. Д. 1154. Л. 2–4; Д. 1155. Л. 2, 2022).

Попутно заметим, что общее число заключённых во всех местах лишения свободы (лагеря, колонии, тюрьмы) на определённые даты редко когда превышало 2,5 млн. Обычно оно колебалось в разные периоды от 1,5 млн. до 2,5 млн. Наивысшее количество заключённых за всю советскую историю нами зафиксировано по состоянию на 1 января 1950 г. — 2 760 095 человек, из них 1 416 300 — в лагерях, 1 145 051 — в колониях и 198 744 — в тюрьмах (см.: ГАРФ. Ф. 9414. On. 1. Д. 330. Л. 55; Д. 1155. Л. 1–3; Д. 1190. Л. 1-34; Д. 1390. Л. 1-21; Д. 1398. Л. 1;Д. 1426. Л. 39; Д. 1427. Л. 132133, 140–141, 177–178).

Поэтому нельзя всерьёз воспринимать, к примеру, утверждения того же А. В. Антонова-Овсеенко, что после войны в лагерях и колониях ГУЛАГа содержалось 16 млн. заключенных {см.: Антонов-Овсеенко А. В. Противостояние И Литературная газета. 1991. 3 апреля). Надо понимать, что на ту дату, которую имеет в виду Антонов-Овсеенко (1946 г.), в лагерях и колониях ГУЛАГа содержалось не 16 млн., а 1,6 млн. заключенных. Следует все-таки обращать внимание на запятую между цифрами.

Главную причину роста численности заключённых в конце 1940-х — начале 1950-х гг. следует усматривать в успехах правоохранительных органов в борьбе суголовной преступностью. Это — положительный результат деятельности плеяды прототипов Жеглова и Шарапова из телевизионного фильма «Место встречи изменить нельзя», их успехов в обуздании распоясавшейся после войны уголовной стихии. Что касается политических репрессий, то таковые, конечно, тогда тоже имели место, но по своим масштабам, как это видно из таблиц 1 и 3, намного уступали уровню 1937–1938 гг.

Составной частью системной фальсификации советской истории периода 1930-40-х гг. является намеренное отождествление немецких лагерей смерти (особенно Освенцима) с гулаговскими лагерями. Однако отождествлять их, мягко говоря, некорректно. Только за период 1936–1940 гг. из лагерей ГУЛАГа (без учёта сотен тысяч освобождённых из колоний, тюрем и ссылки) по отбытии установленных сроков и досрочно было освобождено в общей сложности 1 554 394 заключённых, в том числе 369 544 — в 1936 г., 364 437 — в 1937-м, 279 966 — в 1938 г., 223 622 — в 1939-м и 316 825 — в 1940 г. (см.: ГАРФ. Ф. 9414. On. 1.Д. 1155. Л. 2). Что же касается узников гитлеровского концлагеря Освенцим, то им пути на свободу не было: они сотнями тысяч заживо сжигались в крематориях и газовых камерах. И как же в свете этого можно отождествлять Освенцим и лагеря ГУЛАГа? Ведь некорректность подобного отождествления совершенно очевидна.

В сталинский период и в течение нескольких лет после смерти Сталина система мест заключения была трёхчленной и выглядела так: исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ) — исправительно-трудовые колонии (ИТК) — тюрьмы. Систему ИТЛ принято называть гулаговскими лагерями. Последние в течение 1956–1961 гг. были ликвидированы (см.: Система исправительно-трудовых лагерей в СССР. 1923–1960: справочник / сост. М. Б. Смирнов. М., 1998. С. 60–62), и установилась существующая и поныне несколько иная система мест заключения, но тоже трёхчленная: исправительно-трудовые колонии строгого режима — исправительно-трудовые колонии общего режима — тюрьмы. Причём современные 264 исправительно-трудовые колонии строгого режима мало чем отличаются от бывших гулаговских лагерей.

В процессе свёртывания лагерной системы важное значение имело постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 1443-719с от 25 октября 1956 г., которое признало «нецелесообразным дальнейшее существование ИТЛ МВД СССР как не обеспечивающих выполнения важнейшей государственной задачи — перевоспитания заключённых в труде» (там же. С. 60). Это постановление касалось только ИТЛ, а на существование ИТК и тюрем никак не посягало. Более того, неликвидированные ИТЛ впоследствии должны были быть преобразованы в ИТК, а ГУЛАГ получил новое название — ГУИТК (Главное управление исправительно-трудовых колоний). Подчёркиваем: ГУЛАГ не был ликвидирован — он был преобразован в ГУИТК. Глаголы «ликвидировать» и «преобразовать» — далеко не синонимы. Поэтому в какой-то мере является заблуждением распространённое представление, что ГУЛАГ существовал только при Сталине, а уже при Хрущёве был «ликвидирован». Фактически же ГУЛАГ в преобразованном виде и с изменённым названием продолжал существовать как при Хрущёве, Брежневе, Андропове и Черненко, так и при Горбачёве, Ельцине и последующих президентах. Сталинское творение в лице ГУЛАГа оказалось бессмертным: его можно только преобразовывать, менять названия и т. п., но ликвидировать невозможно.

К сказанному надо добавить, что в середине и во второй половине 1950-х гг. произошли довольно радикальные качественные изменения в составе заключённых. В этот период стремительно уменьшались численность и удельный вес политических. Из таблицы 2 видно, что с 1 января 1952-го по 1 января 1959 г. количество последних в лагерях и колониях ГУЛАГа понизилось в 52,4 раза (с 579 757 до 11 059 человек), а их удельный вес в общем составе заключённых упал с 23,1 % до 1,3 %. Этот факт мы расцениваем как самый значимый в ряду всех позитивных изменений, произошедших в ситуации с заключёнными в 1953-1959 гг.

Таблица 2

Снижение численности и удельного веса политических в составе заключённых лагерей и колоний ГУЛАГа (ГУИТК) в 1952–1959 гг. (без тюрем; данные на 1 января каждого года)

Масштабы осуждений по политическим мотивам в середине и конце 50-х гг. стали многократно ниже, чем в начале 50-х, не говоря уже о 30-40-х гг. В 1958 г. по обвинениям в контрреволюционных преступлениях было осуждено 1 553 человека, из них 69 приговорено к расстрелу (см.: ГАРФ. Ф. 9492. On. 6. Д. ЗО. Л. 11). Для сравнения: в 1952 г. эти показатели составляли соответственно 28 800 и 1 612 человек (см. таблицу 1). Таким образом, в 1958 г. по сравнению с 1952-м это было в 18,5 раз меньше по общему числу осуждённых «политических преступников» и в 23,4 раза — по количеству смертных приговоров. Данный факт мы тоже относим к числу наиболее значимых в изменении ситуации с заключёнными в послесталинское время.

После 1953 г. шло быстрое приближение СССР к западным странам по такому показателю, как число заключённых в среднем на 1 млн. населения. По данным на 1 января 1959 г., в ФРГ этот 266 показатель составил 2 629, Франции — 2 003, США — 1 095, Англии — 572 человек. В СССР по союзным республикам на ту же дату это выглядело так: РСФСР — 6 098, Казахстан — 4 876, Эстония — 3 086, Грузия — 2 864, Латвия — 2 630, Киргизия — 2 463, Туркмения — 2 182, Азербайджан — 2 012, Узбекистан — 1 983, Армения — 1 715, Таджикистан — 1 531, Украина — 1 486, Молдавия — 1 419, Литва — 1 371, Белоруссия — 1 075 человек (см.: там же. Ф. 9414. On. 1. Д. 1427. Л. 103–104). В лагерях и других местах лишения свободы России и Казахстана содержалось значительное число заключённых, этапированных из других союзных республик. Это и привело к тому, что наличие заключённых на 1 млн. населения в РСФСР и Казахстане существенно превышало аналогичные показатели и по другим регионам СССР, и по западным странам.

В сравнении СССР с другими странами по такому показателю, как наличие заключённых на 1 млн. населения, имеются сложности, влияющие на степень адекватности и корректности подобных сопоставлений. Во многих западных странах широко практиковалось вынесение приговоров, влекущих за собой не лишение свободы, а уплату штрафов. В ФРГ в 1954 г. насчитывалось 461 084 осуждённых, из них только 139 908 находились в заключении (137 150 — в исправительных тюрьмах и 2 758 — в каторжных тюрьмах), а 320 501 человек (почти 70 %) были приговорены к штрафу. В таких странах, как США и Англия, удельный вес приговорённых к уплате штрафов в общем числе осуждённых был ещё выше, чем в ФРГ (см.: там же. Л. 105). Данное обстоятельство весьма затрудняет делать достаточно адекватные и корректные сопоставления СССР с западными странами относительно наличия заключённых (осуждённых) на 1 млн. населения.

А. В. Антонов-Овсеенко и Л. Э. Разгон были бессильны предотвратить массовый ввод в научный оборот архивных документов, включая и ненавистную им статистику репрессий. Данное направление исторической науки стало прочно опираться на документальную архивную базу (и не только в нашей стране, но и за рубежом). В этой связи в 1999 г. А. В. Антонов-Овсеенко, по-прежнему пребывая в глубоко ошибочном убеждении, что опубликованная Земсковым статистика является фальшивой, а его, Антонова-Овсеенко, «собственная статистика» якобы правильной (в действительности чудовищно извращённой), вновь с прискорбием констатировал: «Служба дезинформации была на высоте во все времена. Жива она и в наши дни, иначе как объяснить “сенсационные” открытая В. Н. Земскова? К сожалению, явно сфальсифицированная (для архива) статистика облетела многие печатные издания и нашла сторонников среди учёных» (Антонов-Овсеенко А. В. Чёрные адвокаты // Возрождение надежды. М., 1999. № 8. С. 3). Этот «крик души» был не более чем гласом вопиющего в пустыне, бесполезным и безнадёжным (для Антонова-Овсеенко). Идея «явно сфальсифицированной (для архива) статистики» уже давно воспринимается в учёном мире как на редкость нелепая и абсурдная; подобные оценки не вызывают иной реакции, кроме недоумения и иронии.

Таков был закономерный результат схватки между профессионализмом и дилетантизмом: ведь в конечном итоге профессионализм обязан победить. «Критика» Антонова-Овсеенко и Разгона в наш адрес находилась тогда в общем русле наступления воинствующего дилетантизма с целью подмять под себя историческую науку, навязать ей свои правила и приёмы научного (вернее: псевдонаучного) исследования, с профессиональной точки зрения совершенно неприемлемые.

Однажды в 1990-х гг. А. В. Антонов-Овсеенко явился в Институт российской истории РАН с целью, ни много ни мало, «просветить» Ю. А. Полякова, ставшего к тому времени академиком РАН. На такой шаг его, Антонова-Овсеенко, сподобили дошедшие до него слухи, что академик Ю. А. Поляков покровительствует Земскову и считает публикуемую им статистику достоверной. Дабы положить конец такому «безобразию», он и явился на аудиенцию с Ю. А. Поляковым в надежде переубедить его. Преследуя данную «просветительскую» цель, Антонов-Овсеенко подарил Полякову копии своих статей и выступлений, опубликованных в различных журналах и газетах. Ю. А. Поляков, хорошо осведомленный о характере этой писанины, после ухода «просветителя» все эти подаренные копии, не читая, выбросил. Чуть позднее на мой вопрос, почему он сразу выбросил эти «произведения», предварительно не просмотрев их, Ю. А. Поляков ответил: «У меня нет времени читать эти глупости».

Свою лепту в фальсификацию вопроса о численности заключённых внёс и Н. С. Хрущёв, который написал в своих мемуарах: «…Когда Сталин умер, в лагерях находилось до 10 млн. человек» (Мемуары Никиты Сергеевича Хрущёва И Вопросы истории. 1990. № 3. С. 82). Если даже понимать термин «лагеря» широко, включая в него также колонии и тюрьмы, то и с учётом этого в начале 1953 г. насчитывалось около 2,6 млн. заключённых (см.: Население России в XX веке: исторические очерки. Т. 2. М., 2001. С. 183). В Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) хранятся копии докладных записок руководства МВД СССР на имя Н. С. Хрущёва с указанием точного числа заключённых, в том числе и на момент смерти И. В. Сталина. Следовательно, Н. С. Хрущёв был прекрасно информирован о подлинной численности заключённых и преувеличил её почти в четыре раза преднамеренно.

Большой резонанс в обществе вызвала публикация Р. А. Медведева в «Московских новостях» (ноябрь 1988 г.) о статистике жертв сталинизма (Медведев Р. А. Наш иск Сталину // Московские новости. 1988. 27 ноября). По его подсчётам, за период 1927–1953 гг. было репрессировано около 40 млн. человек, включая раскулаченных, депортированных, умерших от голода в 1933 г. и др. Хотя в дальнейшем Р. А. Медведев отказался от этой цифры, в 1989-1991 гг. она была одной из наиболее популярных при пропаганде преступлений сталинизма и довольно прочно вошла в массовое сознание.

На самом деле такого количества (40 млн.) не получается даже при самом расширенном толковании понятия «жертвы репрессий». В эти 40 млн. Р. А. Медведев включил 10 млн. раскулаченных в 1929–1933 гг. (в действительности их было около 4 млн.), почти 2 млн. выселенных в 1939–1940 гг. поляков (в действительности — около 380 тыс.), и в таком духе абсолютно по всем составляющим, из которых слагалась эта астрономическая цифра.

Однако эти 40 млн. скоро перестали удовлетворять «растущим потребностям» определённых политических сил в очернении отечественной истории советского периода. В ход пошли «изыскания» американских и других западных советологов, согласно которым в СССР от террора и репрессий погибли 50–60 млн. человек[49]. Как и у Р. А. Медведева, все составляющие подобных расчётов были чрезвычайно завышены; разница же в 10–20 млн. объяснялась тем, что Р. А. Медведев начинал отсчёт с 1927 г., а западные советологи — с 1917-го. Если Р. А. Медведев оговаривал в своей статье, что репрессии — не всегда смерть, что большая часть раскулаченных осталась жива, что из репрессированных в 1937–1938 гг. расстреляна меньшая часть и т. д., то ряд его западных коллег называли цифру в 50–60 млн. человек как физически истреблённых и умерших в результате террора, репрессий, голода, коллективизации и др. Словом, потрудились над выполнением заказов политиков и спецслужб своих стран с целью дискредитировать в наукообразной форме своего противника по холодной войне, не гнушаясь фабриковать прямую клевету.

Это, конечно, не означает, что в зарубежной советологии не было исследователей, старавшихся объективно и добросовестно изучать советскую историю. Крупные учёные, специалисты по советской истории А. Гетти (США), С. Виткрофт (Австралия), Р. Дэвис (Англия), Г. Риттершпорн (Франция) и некоторые другие подвергали открытой критике исследования большинства советологов и доказывали, что в действительности число жертв репрессий, коллективизации, голода и т. д. в СССР было значительно меньше.

Однако труды именно этих зарубежных учёных с их несравненно более объективной оценкой масштабов репрессий у нас в стране замалчивались. В массовое сознание активно внедрялось только то, что содержало недостоверную, многократно преувеличенную статистику репрессий. И мифические 50–60 млн. скоро затмили собой в массовом сознании столь же мифические 40 млн.

Поэтому, когда председатель КГБ СССР В. А. Крючков в своих выступлениях по телевидению называл подлинную статистику  политических репрессий (он неоднократно приводил данные по учёту в КГБ СССР за 1930–1953 гг. — 3 778 234 осуждённых политических, из них 786 098 приговорённых к расстрелу; см.: Правда. 1990. 14 февраля), то многие в буквальном смысле не верили своим ушам, полагая, что ослышались. Журналист А. Мильчаков в 1990 г. делился с читателями «Вечерней Москвы» своим впечатлением от выступления В. А. Крючкова: «…И дальше он сказал: таким образом, о десятках миллионов не может быть и речи. Не знаю, сделал ли он это сознательно. Но я знаком с последними широко распространенными исследованиями, которым верю, и прошу читателей “Вечерней Москвы” ещё раз внимательно прочитать произведение А. И. Солженицына “Архипелаг ГУЛАГ”, прошу ознакомиться с опубликованными в “Московском комсомольце” исследованиями известнейшего нашего учёного-литературоведа И. Виноградова. Он называет цифру в 50–60 миллионов человек. Хочу обратить внимание и на исследования американских советологов, которые подтверждают эту цифру. И я в ней глубоко убежден» (Вечерняя Москва. 1990. 14 апреля).

Комментарии, как говорится, излишни. Недоверие было проявлено только к документально подтверждённой информации и безмерное доверие — к информации противоположного свойства.

Можно констатировать, что информационное противостояние «Крючков — Мильчаков» в плане влияния на массовое сознание завершилось победой последнего. Почему так произошло? Журналист довольно эффектно встал в позу «борца за историческую правду» (на самом деле всё было с точностью до наоборот: он в данном случае осознанно или не совсем осознанно выступал как борец за историческую неправду). Ни Солженицын, ни американские советологи, на которых ссылался Мильчаков, не имели доступа в советские секретные архивы, и, следовательно, вся их «статистика» является не более чем плодом их собственного фантазирования. Это понятно профессиональным историкам, но далеко не всем из многомиллионной читательской аудитории, и на их недостаточной компетентности активно спекулировали разнообразные журналисты. Это был один из методов обработки общественного сознания, чем-то похожий на зомбирование, по результатам которого подлинная, зафиксированная в документах статистика репрессий в сознании людей отторгалась.

Однако и это ещё не было пределом оболванивания общественности. В июне 1991 г. в «Комсомольской правде» было опубликовано интервью А. И. Солженицына испанскому телевидению в 1976 г. Из него мы узнаём следующее: «Профессор Курганов косвенным путём подсчитал, что с 1917 года по 1959 только от внутренней войны советского режима против своего народа, то есть от уничтожения его голодом, коллективизацией, ссылкой крестьян на уничтожение, тюрьмами, лагерями, простыми расстрелами, — только от этого у нас погибло, вместе с нашей гражданской войной, 66 миллионов человек… По его подсчётам, мы потеряли во Второй мировой войне от пренебрежительного, от неряшливого её ведения 44 миллиона человек! Итак, всего мы потеряли от социалистического строя — 110 миллионов человек!» (Размышления по поводу двух гражданских войн: интервью А. И. Солженицына испанскому телевидению в 1976 г. И Комсомольская правда. 1991. 4 июня).[50]

На волне этой псевдосенсационной и лживой «статистики» родилась и стала довольно активно пропагандироваться (особенно в публицистике) идея «геноцида собственного народа». Отчасти подобная «идея» (как бы в виде вируса, разъедающего здоровый организм) проникла и в научную среду. Но если руководствоваться элементарным здравым смыслом, надо понимать: сам термин «геноцид» предполагает, что территория СССР в конечном счёте должна была стать почти безлюдной. Однако Всесоюзная перепись населения 1959 г. показала, что тогда в СССР жило даже больше людей, чем до Великой Отечественной войны. И как же в свете этого быть с идеей «геноцида собственного народа»? Ведь само понятие «геноцид» означает тотальное или почти тотальное физическое истребление людей! Для нас совершенно очевидно, что идея «геноцида собственного народа» придумана в определённых политических и пропагандистских целях и входит в арсенал клеветнических измышлений озлобленных антисоветчиков.

Чаще всего в качестве примера «геноцида собственного народа» приводится смертность от голода в 1933 г. — дескать, это «заранее планировалось». На самом же деле, конечно, такого «планирования» не существовало. Для Политбюро и Правительства разразившийся тогда голод являлся непредвиденным неприятным сюрпризом, и реакция на это была при тогдашних нравах обычной и стандартной: «найти и покарать виновных». В качестве «козлов отпущения» оказались 10 руководящих работников Наркомата земледелия, которые были приговорены к расстрелу якобы за организацию голода в стране (см: Соколов А. К. Курс советской истории. 1917–1940. М., 1999. С. 190).

На этом примере видно, что политическое руководство СССР в лице И. В. Сталина и его окружения не только не планировало «геноцида собственного народа», но и лица, только заподозренные в чём-то подобном, несли суровое наказание, вплоть до расстрела.

Формулировкой «от пренебрежительного, от неряшливого её ведения» А. И. Солженицын все людские потери в Великой Отечественной войне (сильно им преувеличенные) фактически приравнял к умершим и погибшим в результате коллективизации и голодомора, которые многими историками и публицистами включаются в число жертв политического террора и репрессий. Мы же склонны решительно дистанцироваться от подобного приравнивания.

Оценка этих потерь в 44 млн. человек, конечно, чрезвычайно завышена. К общепринятой в последнее время оценке в 27 млн., вошедшей во многие учебники, мы тоже относимся скептически, считая её завышенной. Не беря в расчёт обычную ежегодную смертность населения (а также снижение рождаемости), мы пытались установить людские потери (военные и гражданские), так или иначе связанные именно с боевыми действиями. К потерям вооружённых сил погибшими (около 11,5 млн., включая умерших в плену) прибавлялись потери гражданских добровольческих формирований (ополченцы, партизаны и др.), ленинградских блокадников, жертвы гитлеровского геноцида на оккупированной территории, убитые и замученные в фашистских лагерях советские граждане и др. Итоговая цифра не превышает 16 млн. человек.

В средствах массовой информации время от времени, но довольно регулярно приводилась статистика политических репрессий по воспоминаниям О. Г. Шатуновской. Она — бывший член Комитета партийного контроля при ЦК КПСС и комиссии по расследованию убийства С. М. Кирова и политических судебных процессов 30-х гг. во времена Н. С. Хрущёва. В 1990 г. в «Аргументах и фактах» были опубликованы её воспоминания, где она, ссылаясь на некий документ КГБ СССР, впоследствии якобы таинственно исчезнувший, отвечала: «…С 1 января 1935 г. по 22 июня 1941 г. было арестовано 19 млн. 840 тыс. “врагов народа”. Из них 7 млн. было расстреляно. Большинство остальных погибло в лагерях» (Шатуновская О. Г. Фальсификация // Аргументы и факты. 1990. № 22).

Мотивы поступка О. Г. Шатуновской не совсем понятны: то ли она сознательно выдумала эти цифры с целью мести (она была репрессирована), то ли сама стала жертвой какой-то дезинформации. Шатуновская уверяла, что Н. С. Хрущёв якобы затребовал справку, в которой приводились эти сенсационные цифры, в 1956 г. Это очень сомнительно. Вся информация о статистике политических репрессий была изложена в двух справках, подготовленных в конце 1953-го — начале 1954 г., о которых мы говорили выше.

Мы уверены, что такого документа никогда не существовало. Ведь уместен вопрос: что же мешает ныне находящимся у власти политическим силам, не менее О. Г. Шатуновской заинтересованным, надо полагать, в разоблачении преступлений сталинизма, официально подтвердить статистику Шатуновской со ссылкой на заслуживающий доверия документ? Если, по версии Шатуновской, служба безопасности в 1956 г. подготовила такую справку, что же мешало сделать то же самое в 1991–1993 гг. и позднее? Даже если сводная справка 1956 г. и была уничтожена, то первичные данные сохранились.

Ни Министерство безопасности Российской Федерации (МБРФ, позднее — ФСБ РФ), ни МВД, ни другие органы не могли этого сделать по той простой причине, что вся соответствующая информация, которой они располагают, прямо опровергает статистику Шатуновской.

Утверждение О. Г. Шатуновской «большинство остальных погибло в лагерях» (надо полагать, 7-10 млн., если считать от её виртуальных почти 13 млн. «остальных»), разумеется, тоже не соответствует истине. Подобные утверждения могут восприниматься как достоверные только в той среде, где господствуют ошибочные представления, что в ГУЛАГе якобы умерли и погибли десятки миллионов людей. Детальное же изучение статистической отчётности о смертности заключённых дает иную картину. За 1930–1953 гг. в местах лишения свободы (лагеря, колонии и тюрьмы) умерло около 1,8 млн. заключённых, из них почти 1,2 млн. — в лагерях и свыше 0,6 млн. — в колониях и тюрьмах[51]. Эти подсчёты не оценочные, а основаны на документах. И здесь возникает непростой вопрос: какова доля политических среди:»тих 1,8 млн. умерших заключённых (политических и уголовных). Ответа на этот вопрос в документах нет. Думается, что политические составляли примерно одну треть, то есть порядка 600 тыс. Этот вывод базируется на том факте, что осуждённые за уголовные преступления обычно составляли примерно 2/3 заключённых. Следовательно, из указанного в таблицах 1 и 3 количества приговорённых к отбыванию наказания в лагерях, колониях и тюрьмах приблизительно такое количество (порядка 600 тыс.) не дожило до освобождения (в промежутке времени между 1930-м и 1953 г.).

Наивысший уровень смертности имел место в 1942–1943 гг. — за эти два года в лагерях, колониях и тюрьмах умерло 661,0 тыс. заключённых, что в основном являлось следствием значительного урезания норм питания в связи с чрезвычайной военной обстановкой. В дальнейшем масштабы смертности стали неуклонно снижаться и составили в 1951–1952 гг. 45,3 тыс. человек, или в 14,6 раз меньше, чем в 1942–1943 гг. (Население России в XX веке: исторические очерки. М., 2001. Т. 2. С. 195). При этом хотелось бы обратить внимание на один любопытный нюанс: по имеющимся у нас данным за 1954 г., среди свободного населения Советского Союза на каждые 1000 жителей умерло в среднем 8,9 человек, а в лагерях и колониях ГУЛАГа на каждые 1000 заключенных — только 6,5 человек (см.: ГАРФ. Ф. 9414. On. 1. Д. 2887. Л. 64).

Обладая документально подтвержденными доказательствами, что статистика О.Г.Шатуновской недостоверна, мы в 1991 г. на страницах академического журнала «Социологические исследования» опубликовали соответствующие опровержения (см.: Земсков В. Н. ГУЛАГ: историко-социологический аспект И Социологические исследования. 1991. № 6 С. 13).

Казалось, что с версией Шатуновской ещё тогда вопрос был решен. Но не тут-то было. И по радио, и по телевидению продолжали пропагандироваться её цифры в довольно навязчивой форме. Например, 5 марта 1992 г. в вечерней программе «Новости» диктор Т. Комарова вещала на многомиллионную аудиторию о 19 млн. 840 тыс. репрессированных, из них 7 млн. расстрелянных в 1935-1940 гг., как о якобы безусловно установленном факте. И это происходило в то время, когда историческая наука доказала недостоверность этих сведений и располагала подлинной статистикой.[52]

За счёт десятикратного преувеличения реальных масштабов жертв Большого террора в СССР в 1937–1938 гг. (с почти 0,7 млн. до 7 млн.) отодвигается на второй план совершённое нацистами во главе с Гитлером и Гиммлером действительно самое чудовищное гуманитарное преступление XX в. — Холокост (уничтожение 6 млн. евреев). Гитлер, Гиммлер и иже с ними уже не выглядят главными гуманитарными преступниками XX в. (каковыми они в действительности были), так как на первый план выдвигается тогдашнее советское руководство во главе со Сталиным. И достигается эта поразительная «рокировка» посредством откровенного статистического мошенничества, в результате чего жертв политических репрессий в СССР в 1937–1938 гг. (приговорённых к расстрелу) становится на 1 млн. больше, чем жертв Холокоста (на самом же деле их было примерно на 5,3 млн. меньше).

Ложным является и прошедшее в средствах массовой информации заявление руководителя Центра публикации документов по истории XX в. Института всеобщей истории РАН Н. С. Лебедевой, что в период с 1937-го по 1941 г. в СССР было репрессировано 11 млн. человек (см.: Колеров М. А. «Архивная революция» и «оппортунисты» от истории: к вопросу о достоверности статистики сталинских репрессий И Родина. 2011. № 11. С. 130). При этом она не пояснила, откуда взяла эту цифру, которая всеми имеющимися в нашем распоряжении достоверными документами безоговорочно опровергается. В недоумении находятся и другие специалисты, причём не исключается версия умышленной фальсификации со стороны Н. С. Лебедевой. Так, М. А. Колеров в указанной статье делает вывод, что Н. С. Лебедева «до сих пор, видимо, следует тому предположению, что в идейной борьбе против сталинизма полезней всего не фундированные источниками факты, а произвольные, зато максимальные, поражающие воображение цифры» (там же). Вели же допустить, что Н. С. Лебедева видела эту цифру (11 млн.) в каком-то документе (на который почему-то не сослалась), то, скорее всего, речь идёт об общей уголовной статистике за 1937–1941 гг.  Но поскольку мы занимаемся политическими репрессиями, то из этой статистики надо отсеять убийц, насильников, воров, жуликов, взломщиков, взяточников, хулиганов, мошенников всех мастей и прочих осуждённых за уголовные преступления.

Уголовных в общем составе осуждённых всегда было значительно больше, чем политических. Их нельзя смешивать при разработке проблем политических репрессий, поскольку подавляющее большинство уголовных было осуждено именно за уголовные преступления, без предъявления обвинений политического характера. К тому же политические и уголовные довольно резко отличались друг от друга по ментальности, поведенческой позиции, восприятию в общественном сознании и др. Особенно наглядно эти отличия продемонстрированы в художественном фильме «Холодное лето пятьдесят третьего…», где двое политических ссыльных (их сыграли артисты В. Приёмыхов и А. Папанов) противостоят группе амнистированных уголовников и, по сюжету фильма, дело дошло до вооружённой схватки между ними.

2 августа 1992 г. в пресс-центре Министерства безопасности Российской Федерации (МБРФ) состоялся брифинг, на котором начальник отдела регистрации и архивных фондов МБРФ генерал-майор А. Краюшкин заявил журналистам и другим приглашённым, что за всё время коммунистической власти (1918–1990 гг.) в СССР по обвинению в государственных преступлениях и некоторым другим статьям уголовного законодательства аналогичного свойства осуждены 3 853 900 человек, 827 995 из них приговорены к расстрелу. В терминологии, прозвучавшей на брифинге, это соответствует формулировке «за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления». Любопытна реакция средств массовой информации на это событие: большинство газет обошли его гробовым молчанием. Одним эти цифры показались слишком большими, другим — слишком маленькими, и в итоге редколлегии газет и журналов различных направлений предпочли не публиковать этот материал, утаив тем самым от своих читателей общественно значимую информацию (умолчание, как известно, одна из форм клеветы). Надо отдать должное редколлегии газеты «Известия», опубликовавшей подробный отчет о брифинге с указанием приводимой там статистики (см.: Руднев В. НКВД — расстреливал, МБРФ — реабилитирует И Известия. 1992. 3 августа).

Примечательно, что в указанных выше данных МБРФ добавление сведений за 1918–1920 и 1954–1990 гг. принципиально не изменило приводимую нами статистику политических репрессий за период 1921–1953 гг. Сотрудники МБРФ пользовались каким-то другим источником, сведения которого несколько расходятся со статистикой 1-го спецотдела МВД. Сопоставление сведений этих двух источников приводит к весьма неожиданному результату: по информации МБРФ, в 1918–1990 гг. по политическим мотивам было осуждено 3 853 900, а по статистике 1-го спецотдела МВД в 1921–1953 годы — 4 060 306 человек. По нашему мнению, такое расхождение следует объяснять отнюдь не неполнотой источника МБРФ, а более строгим подходом составителей этого источника к понятию «жертвы политических репрессий». При работе в ГАРФ с оперативными материалами ОГПУ-НКВД мы обратили внимание, что довольно часто на рассмотрение Коллегии ОГПУ, Особого совещания и других органов представлялись дела как на политических или особо опасных государственных преступников на обычных уголовников, ограбивших заводские склады, колхозные кладовые и т. д. По этой причине последние включались в статистику 1-го спецотдела как «контрреволюционеры» и по нынешним понятиям являются «жертвами политических репрессий» (такое про воров-рецидивистов можно сказать только в насмешку), в источнике МБРФ они отсеяны.

Проблема отсева уголовников из общего числа осуждённых за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления гораздо серьёзнее, нежели это может показаться на первый взгляд. Если в источнике МБРФ и был произведён их отсев, то далеко не полный. В одной из справок, подготовленных I спецотделом МВД СССР в декабре 1953 г., имеется пометка: «Всего осуждённых за 1921–1938 гг. — 2 944 849 чел., из них 30 % (1062 тыс.) — уголовники» (ГАРФ. Ф. 9401. On. 1. Д. 4157. Л. 202). Это означает, что в 1921–1938 гг. осуждённых чисто политических насчитывалось 1 883 тыс.; за период же 1921–1953 гг. получается не 4 060 тыс., а менее 3 млн. Это при условии, если в 1939–1953 гг. среди осуждённых «контрреволюционеров» не было уголовников, что весьма сомнительно.

В пропаганде, публицистике и кинематографе весьма широко распространён следующий фальсификаторский приём: преступников, заслуженно осуждённых за свои преступные деяния, изображать «невинными жертвами сталинизма». Так, по сюжету фильма «Последний бой майора Пугачёва», вышедшего на экраны к 9 мая 2005 г., 12 заключённых, являвшихся будто бы невинно осуждёнными заслуженными офицерами-фронтовиками, поднимают в одном из лагерей нечто вроде восстания. Встаёт вопрос: а кто же был их прототипом? Выясняется, что подобный факт действительно имел место 26 июля 1948 г. — тогда из одного гунатовского лаготделения бежали 12 опасных преступников (один убийца, два полицая и девять бандеровцев), убив при этом троих человек (старшего надзирателя, дежурного по взводу и дежурного по вахте). В ходе их преследования действительно состоялся бой — в завязавшейся перестрелке девять беглецов были убиты, а троих удалось взять живьём. И вот в фильме «Последний бой майора Пугачёва» эта шайка немецких пособников, участников бандформирований и «мокрушников» чудесным образом трансформируется в «заслуженных офицеров-фронтовиков, невинно осужденных сталинским правосудием». Это — сознательный фальсификаторский трюк[53].

В 1997 г. В. В. Лунеев опубликовал погодовую статистику осуждённых политических, взятую из источника КГБ СССР (МБРФ, ФСБ РФ; см.: Лунеев В. В. Преступность XX века. М., 1997. С. 180). Это дало возможность составить сравнительную таблицу статистики осуждённых в 1921–1952 гг. по политическим мотивам (с указанием числа приговорённых к расстрелу) по данным двух источников — I спецотдела МВД СССР и КГБ СССР (см. таблицу 3).

По 15 годам из 32 соответствующие показатели этих двух источников в точности совпадают (включая 1937–1938 гг.); по остальным же 17 годам имеются расхождения, причины которых ещё предстоит выяснять.

Сравнительная статистика за 1921–1952 гг. не лишена отдельных странных феноменов. Так, по учёту КГБ (ФСБ) за этот период осуждённых «контрреволюционеров» получается почти на 300 тыс. меньше, чем по статистике 1 спецотдела МВД, а приговорённых к смертной казни в их составе — на 16,3 тыс. человек больше. Конечно, основная причина такой ситуации кроется в данных за 1941 г., когда органы госбезопасности учли 23 726 приговорённых к высшей мере по политическим мотивам, а 1 спецотдел НКВД — только 8011.

Наибольшее расхождение в числе осуждённых по политическим мотивам зафиксировано в данных за 1931 г.: 1 спецотдел их насчитал 180 696, а органы госбезопасности — лишь 33 539, т. е. разница в 147 157 человек. Мы скептически относимся к гипотезе, согласно которой органы госбезопасности якобы допустили «оплошность» и «забыли» поставить на свой учёт означенные 147 157 человек. Дело, скорее, в другом. Из общего числа осуждённых по всем статьям Уголовного Кодекса в 1931 г. сотрудники 1 спецотдела усматривали наличие политической подоплёки у 180 696 человек, а сотрудники органов госбезопасности — только у 33 539 человек. Это, на наш взгляд, является одним из наглядных свидетельств очень высокой степени субъективизма, предвзятости и волюнтаризма в выявлении пресловутой «политической подоплёки», и при различных трактовках получился указанный разнобой и статистике. В данном случае даже трудно сказать — завышены ли данные 1 спецотдела или, напротив, занижены данные органов госбезопасности. Во всяком случае, насколько нам известно, в статистике органов госбезопасности учтены все осуждённые в 1931 г. участники подпольных антисоветских организаций и групп.

Таблица З

Сравнительная статистика осуждённых в 1921–1952 годы по политическим мотивам (по данным I спецотдела МВД СССР и КГБ СССР)

Тем не менее важно, что, несмотря на указанные расхождения, показания этих двух источников за период 1920-х — начала 1950-х гг. находятся в рамках одного масштаба.

В этой статистике особое место занимают два года (1937 и 1938), известные как годы Большого террора, когда наблюдался резкий взлёт (или скачок) масштаба политических репрессий. За эти два года было осуждено по обвинениям политического характера 1 млн. 345 тыс. человек, или 35 % от общего их числа за период 1918–1990 гг.

Ещё более впечатляющая картина — по статистике приговорённых к смертной казни из их числа. Всего за весь советский период их было 828 тыс., из них 682 тыс. (или свыше 82 %) приходится на эти два года (1937–1938). На остальные 70 лет советского периода приходится в общей сложности 146 тыс. смертных приговоров по политическим мотивам, или менее 18 %.

Общее количество осуждённых по политическим мотивам по учёту КГБ СССР за 1918–1990 гг. (3 853 900 человек) подразделяется во времени на две неравные части: 3 815 721 — за 1918–1952 гг. и 38 179 — за 1953–1990 гг. Если взять за 100 % указанное общее число за 1918–1990 гг., то на период 1918–1952 гг. приходится 99 %, и на период 1953–1990 гг. — 1 %.

Излюбленным приёмом фальсификаторов, утверждающих, что данная статистика — «фальшивая», «фальсифицированная», «заниженная» и т. п., является следующий аргумент: часть политических осуждалась по уголовным статьям, которые якобы не учтены в ней, так как, дескать, учитывались только осуждённые по 58-й статье. Это неправда. У органов госбезопасности не было такого формалистского подхода, и они ставили на свой учёт всех лиц, в действиях которых усматривалась политическая подоплёка (реальная или мнимая), независимо от того, осуждены ли они по политической 58-й статье или же по уголовным статьям. Так что в указанную статистику органов госбезопасности (3 853 900 человек за 1918–1990 гг.) входят все осуждавшиеся по 58-й статье с добавлением тех осуждавшихся по уголовным статьям, в действиях которых усматривалась какая-то политическая подоплёка.

Попутно заметим: лживое утверждение о «непонимании» Земсковым того факта, что часть политических осуждалась по уголовным статьям, и, следовательно, публикуемая им статистика является «заниженной» и «недостоверной», активно используется фальсификаторами в закулисной дискредитации нашей скромной персоны.

В арсенале мошеннических приёмов фальсификаторов, подвизающихся на поприще «ниспровержения» публикуемой нами статистики, заметное место занимают клеветнические утверждения о «низком профессионализме» Земскова: дескать, он, Земсков, чего-то «не понимает», чего-то «не учитывает» и т. п. В августе 2009 г. одна из передач радиостанции «Эхо Москвы» специально была посвящена подобному «ниспровержению», и там основной аргумент звучал так: Земсков не является специалистом в области сравнительного источниковедения. Это просто чудовищная клевета. На самом деле в кругу соответствующих специалистов автор имеет репутацию одного из лучших, не говоря уже о том, что в бытность студентом истфака МГУ (1968–1974) по источниковедению у автора всегда были только отличные оценки (впрочем, как и по многим другим предметам, в результате чего в 1974 г. я окончил истфак МГУ с дипломом красного цвета).

Важно отметить, что со стороны крупных учёных в оценке результатов наших исследований принципиальной критики нет. Она в основном исходит из дилетантской и псевдонаучной среды. В солидной же научной литературе (и в нашей стране, и за рубежом), в которой в той или иной мере затрагиваются проблемы политических репрессий, заключённых ГУЛАГа, спецпоселенцев, «кулацкой ссылки» и т. п., именно публикуемая нами статистика воспринимается как наиболее достоверная, с высоким индексом её цитирования и использования в соответствующих научных разработках.

Такое восприятие наших научных разработок является доминирующим в учёном историческом мире. Однако бывают и исключения. 18 апреля 2008 г. на Ассоциации историков Второй мировой войны с докладом «Репрессии в 1930-е годы: новый взгляд» выступил доктор исторических наук Ю. Н. Жуков и сделал шокирующее аудиторию безответственное лженаучное заявление: «Статистики репрессий не существует. Нет её…» Докладчик вскоре исчез, и мне потом долго пришлось втолковывать недоумевающим членам Ассоциации, что Ю. Н. Жуков в данном случае попался на удочку одного фальсификаторского приёма. В основе его лежит сочинённая А. В. Антоновым-Овсеенко клеветническая басня о «двух статистиках» — «фальшивой», находящейся в государственном архиве (которую «подсунули» Земскову для публикации), и «достоверной», которую в государственный архив не передавали и «припрятали» где-то в МВД и КГБ. Поскольку со временем становилось всё более очевидным, что «припрятанная» МВД и КГБ (ФСБ) «подлинная» статистика — это всего лишь нелепая выдумка, что не существует никаких «двух статистик» и в государственном архиве хранится подлинная статистика (а именно её-то и публиковал Земсков), то в фальсификаторской среде родилась идея подкорректировать свою «концепцию», и именно: сохранить в неизменности лживый тезис о том, что Земсков публиковал «фальшивую» статистику, а взамен легенды о «припрятанной» в МВД и ФСБ «подлинной» статистике заявить, что её, подлинной статистики, якобы вообще не существует.

Поскольку настоящая статья посвящена масштабам, то есть статистике, политических репрессий, то в ней не ставится задача исследования их причин и мотивации. Но на одно обстоятельство мы всё же хотели бы обратить внимание, а именно: на роль И. В. Сталина в этом деле. В последнее время раздаются голоса, утверждающие, что Сталин будто бы лично не является инициатором массовых репрессий, в том числе Большого террора 1937-1938 гг., что это ему якобы навязали местные партийные кадры и т. д.[54] Мы же должны понимать, что это не так.

Существует большое количество документов, в том числе опубликованных, где отчётливо видна инициативная роль Сталина в этом вопросе. Взять, к примеру, его речь на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г., после которого начался Большой террор. В речи Сталин сказал, что страна оказалась в крайне опасном положении из-за происков саботажников, шпионов, диверсантов, а также тех, кто искусственно порождает трудности, создаёт большое число недовольных и раздражённых. Досталось и руководящим кадрам, которые, по словам Сталина, пребывают в самодовольстве и утратили способность распознавать истинное лицо врага. О троцкистах же он сказал, что это «разбойники с большой дороги, способные на любую гадость, способные на всё мерзкое, вплоть до шпионажа и прямой измены своей родине» (Доклад И. В. Сталина на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б). 3 марта 1937 г. //Лубянка: Сталин и главное управление госбезопасности НКВД. М., 2004. С. 98–100).

Для нас совершенно ясно, что эти заявления Сталина на февральско-мартовском Пленуме 1937 г. и есть призыв к Большому террору и он, Сталин, — его главный инициатор и вдохновитель.

Естественно желание сравнить масштабы политических репрессий в СССР с соответствующими показателями в других странах, прежде всего с гитлеровской Германией.

В то же время хочется предостеречь от некорректного характера сравнений с масштабами политических репрессий в фашистской Германии. Утверждается, что, мол, в Германии масштаб репрессий в отношении германских граждан был значительно меньше. Да, политические репрессии в отношении этнических немцев выглядят относительно невысокими, хотя речь идёт о десятках тысяч людей. Но именно в этом случае нельзя замыкаться в рамках отдельных государств и следует ставить вопрос в иной плоскости:  а что принес гитлеровский режим человечеству? И получается, что это Холокост с шестью миллионами жертв и плюс к этому ещё длинный ряд гуманитарных преступлений со множеством жертв, исчисляемых миллионами, в отношении русского, белорусского, украинского, польского, сербского и других народов.

Мы отнюдь не посягаем на известный постулат об отсутствии и США преследований по политическим мотивам. Однако у нас есть основания утверждать, что американская юриспруденция отдельные преступления, имеющие политическую подоплеку, сознательно квалифицирует как чисто уголовные. В самом деле, в (',ССР Николаев — убийца Кирова — однозначно политический преступник; в США же Ли Харви Освальд — убийца президента Кеннеди — не менее однозначно уголовный преступник, хотя и совершил чисто политическое убийство.

В СССР выявленные шпионы осуждались по политической 58-й статье, а в США таковые — уголовные преступники. При таком подходе у американцев, естественно, есть все основания рекламировать самих себя как общество, в котором полностью отсутствуют преследования и осуждения по политическим мотивам.

Грандиозной мистификацией является прочно внедрённый в массовое сознание известный миф о тотальном (или почти тотальном) репрессировании в СССР советских военнослужащих, побывавших в фашистском плену. Мифология выстроена, как правило, в самых мрачных и зловещих тонах. Это касается различных публикаций, издававшихся на Западе, и публицистики в нашей стране. Для того чтобы представить процесс репатриации советских военнопленных в СССР из Германии и других стран и его последствия в максимально жутком виде, используется исключительно тенденциозный подбор фактов, что само по себе уже является изощрённым способом клеветы. И частности, смакуются подчас жуткие сцены насильственной репатриации личного состава коллаборационистских воинских частей, а соответствующие выводы и обобщения переносятся ми основную массу военнопленных, что в принципе неправильно. Соответственно этому и их репатриация, в основе которой, несмотря на все издержки, лежала естественная и волнующая эпопея обретения Родины многими сотнями тысяч людей, насильственно лишённых её чужеземными завоевателями, трактуется как направление чуть ли не в «чрево дьявола». Причём и тенденциозно подобранные факты подаются в искажённом виде с заданной интерпретацией, буквально навязывая читателю абсурдный вывод, будто репатриация советских военнопленных осуществлялась только для того, чтобы их в Советском Союзе репрессировать, а других причин репатриации вроде бы и не было.

Однако приведённые в таблице 4 данные решительно не подтверждают столь пессимистических оценок. Напротив, они вдребезги разбивают миф о якобы чуть ли не поголовном репрессировании в СССР советских военнослужащих, побывавших в фашистском плену. В эту статистику вошли 1 539 475 военнопленных, поступивших в СССР за период с октября 1944-го и до 1 марта 1946 г. из Германии и других стран, из них 960 039 прибыло из зон действия союзников (Западная Германия, Франция, Италия и др.) и 579 436 — из зон действия Красной Армии за границей (Восточная Германия, Польша, Чехословакия и др.; см.: ГА РФ. Ф. 9526. On. 4а. Д. 1. Л. 62, 223–226). В 1945 г. из армии были демобилизованы военнослужащие 13 старших возрастов, и, соответственно, их ровесники из числа военнопленных (свыше 280 тыс.) были отпущены по домам. Часть военнопленных недемобилизуемых возрастов была зачислена в рабочие батальоны — это отнюдь не репрессированные, а одна из форм мобилизованной рабочей силы (обычная практика в то время), и их направление к месту жительства ставилось в зависимость от будущей демобилизации их ровесников, продолжавших службу в Красной Армии. Большинство же военнопленных недемобилизуемых возрастов было восстановлено на военной службе. Остаётся только спецконтингент НКВД (удельный вес — менее 15 %), но при этом не надо забывать, что основную массу этой категории репатриированных военнопленных составляли лица, которые в своё время после пленения поступили на военную или полицейскую службу к врагу.

Таблица 4

Распределение репатриированных советских военнопленных по категориям (по состоянию на 1 марта 1946 г.)

Представление о том, что высшее политическое руководство СССР якобы отождествляло понятия «пленные» и «предатели», относится к разряду придуманных задним числом небылиц (артефактов). Подобное «сочинительство» обычно преследовало цель побольше ошельмовать и дискредитировать И. В. Сталина. В частности, приписываемое Сталину выражение — «у нас нет пленных, у нас есть предатели» — является басней (артефактом), сочинённой в 1956 г. в писательско-публицистической среде на волне критики культа личности Сталина. Вообще-то придуманных артефактов бытует довольно много. К ним, например, относится и сказка об «отказе» Сталина произвести обмен пленными — фельдмаршала Паулюса на своего сына Якова Джугашвили (в реальности этого не было; это — позднейший художественный вымысел). Специально с целью дискредитации Сталина ещё в хрущёвские времена было сфабриковано подложное «донесение» советского разведчика Рихарда Зорге, якобы датированное 15 июня 1941 г. и сообщавшее дату немецкого вторжения — 22 июня 1941 г. (на самом же деле Зорге такого донесения не посылал, так как не знал точной даты немецкого нападения на СССР).

Р. А. Медведев предполагал, что до 1946 г. включительно органами НКВД было репрессировано от 2 млн. до 3 млн. человек, проживавших на территории СССР, подвергавшейся фашистской оккупации (см.: Медведев Р. А. Наш иск Сталину И Московские новости. 1988. 27 ноября). В действительности по всему Советскому Союзу в 1944–1946 гг. было осуждено по политическим мотивам 321 651 человек, из них 10 177 приговорено к высшей мере (по учёту I спецотдела МВД). Думается, большинство осуждённых с бывшей оккупированной территории было наказано справедливо — за конкретную изменническую деятельность.

Имеющее широкое хождение в западной советологии утверждение, что во время коллективизации 1929–1932 гг. погибло 6–7 млн. крестьян (в основном кулаков), не выдерживает критики. В 19301931 гг. в «кулацкую ссылку» было направлено немногим более 1,8 млн. крестьян, а в начале 1932 г. их там оставалось 1,3 млн. Убыль в 0,5 млн. приходилась не столько на смертность, сколько на побеги и освобождение «неправильно высланных». За 1932–1940 гг. в «кулацкой ссылке» родилось 230 258, умерло 389 521, бежало 629 042 и возвращено из бегов 235 120 человек. Причём с 1935 г. рождаемость стала выше смертности: в 1932–1934 гг. в «кулацкой ссылке» родилось 49 168 и умерло 271 367, в 1935–1940 гг. — соответственно 181 090 и 108 154 человека (см.: ГАРФ. Ф. 9479. On. 1. Д. 89. Л. 205, 216).

В научной и публицистической литературе нет согласия в вопросе: причислять ли раскулаченных крестьян к жертвам политических репрессий или нет? Раскулаченные делились на три категории, и их общее число варьировалось в пределах от 3,5 млн. до 4 млн. (точнее установить пока сложно). Здесь следует сразу же отметить, что кулаки 1-й категории (арестованные и осуждённые) входят в приводимую в таблицах 1 и 3 статистику политических репрессий. Спорным является вопрос относительно кулаков 2-й категории, направленных под конвоем на жительство в «холодные края» (на спецпоселение), где они находились под надзором органов НКВД, что очень походило именно на политическую ссылку. Кулаков 3-й категории, избежавших как ареста и осуждения, так и направления на спецпоселение, нет оснований, по нашему мнению, включать в число жертв политических репрессий. Попутно заметим, что из числа помещиков, у которых в 1918 г. была экспроприирована собственность, к жертвам политических репрессий можно относить только тех, кто в дальнейшем был арестован и осужден карательными органами Советской власти. Не следует отождествлять понятия «экспроприированные» и «репрессированные».

Нами изучен весь комплекс статистической отчётности Отдела спецпоселений НКВД-МВД СССР. Из него следует, что в 1930–1940 гг. в «кулацкой ссылке» побывало около 2,5 млн. человек, из них порядка 2,3 млн. — раскулаченные крестьяне и примерно 200 тыс. — «примесь» в лице городского деклассированного элемента, «сомнительного элемента» из погранзон и др. В указанный период (1930–1940) там умерло приблизительно 600 тыс. человек, из них подавляющее большинство — в 1930–1933 гг. (см.: Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960: автореф. дис… д-ра ист. наук. М., 2005. С. 34–35). В свете этого известное и часто цитируемое утверждение У Черчилля, что в одной из бесед с ним И. В. Сталин якобы назвал 10 млн. высланных и погибших кулаков (Черчилль У. Вторая мировая война. Т. 4 / пер. с англ. М., 1955. С 493), следует воспринимать как недоразумение.

В число жертв политического террора часто включаются умершие от голода в 1933 г., что вряд ли правомерно. Ведь речь-то идёт о фискальной политике государства в условиях стихийного бедствия (засухи). Тогда в регионах, поражённых засухой (Украина, Северный Кавказ, часть Поволжья, Урала, Сибири, Казахстана), государство не сочло нужным снизить объём обязательных поставок и изымало у крестьян собранный скудный урожай до последнего зёрнышка, обрекая их на голодную смерть. Полемика по вопросу о численности умерших от голода далека от своего завершения, оценки варьируются в основном в пределах от 2 млн. до 8 млн. (см.: Данилов В. П. Дискуссия в западной прессе о голоде 19321933 гг. и «демографическая катастрофа» 30-40-х гг. в СССР // Вопросы истории. 1988. № 3. С. 116–121; Конквест Р. Жатва скорби И Вопросы истории. 1990. № 4. С. 86; Население России в XX веке: исторические очерки. М., 2000. Т. 1. С. 270–271). По нашим оценкам, жертвами голодомора 1932–1933 гг. стали около 3 млн. человек, из них примерно половина — на Украине. Наш вывод, конечно, не является оригинальным, поскольку примерно такие же оценки ещё в 80-х гг. XX в. давали историки В. П. Данилов (СССР), С. Виткрофт (Австралия) и др. (см.: Данилов В. П. Коллективизация: как это было И Страницы истории советского общества: факты, проблемы, люди. М., 1989. С. 250).

Главным препятствием для включения умерших от голода в 1933 г. в число жертв именно политического террора с выработанной в правозащитных организациях формулировкой «искусственно организованный голод с целью вызвать массовую гибель людей» является то обстоятельство, что фискальная политика была вторичным фактором, а первичным — стихийное бедствие (засуха). Не преследовалась также цель вызвать массовую гибель людей (политическое руководство СССР не предвидело и не ожидало столь негативных последствий своей фискальной политики в условиях засухи).

В последние примерно четверть века на Украине активно пропагандируется идея (в том числе в научных кругах), что голод 1932–1933 гг. явился следствием антиукраинской политики Москвы, что это был сознательный геноцид в отношении украинцев и т. п. Но ведь точно в таком же положении оказалось население Северного Кавказа, Поволжья, Казахстана и других районов, где царил голод. Здесь не было какой-то избирательной антирусской, антиукраинской, антиказахской или какой-то иной направленности. Собственно, такими же соображениями руководствовалась и Организация Объединенных Наций, отказавшаяся в 2008 г. большинством голосов признать факт геноцида украинского народа (хотя США и Англия и голосовали за такое признание, но они оказались в меньшинстве).

Сильно преувеличены также потери у депортированных в 1941–1944 годах народов — немцев, калмыков, чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев, крымских татар и др. В прессе, к примеру, проскальзывали оценки, согласно которым до 40 % крымских татар умерло при транспортировке в места высылки. Тогда как из документов следует, что из 151 720 крымских татар, направленных в мае 1944 г. в Узбекскую ССР, было принято по актам органами НКВД Узбекистана 151 529, а в пути следования умер 191 человек (0,13 %; см.: ГАРФ. Ф. 9479. On. 1. Д. 179. Л. 241–242).

Другое дело, что в первые годы жизни на спецпоселении в процессе сложной адаптации смертность значительно превышала рождаемость. С момента первоначального вселения и до 1 октября 1948 г. у выселенных немцев (без трудовой армии) родилось 25 792 и умерло 45 275, у северокавказцев (чеченцы, ингуши, карачаевцы, балкарцы и др.) соответственно 28 120 и 146 892, у крымчан (татары, армяне, болгары, греки) — 6564 и 44 887, у выселенных в 1944 г. из Грузии (турки-месхетинцы и др.) — 2873 и 15432, у калмыков — 2702 и 16 594 человек. С 1949 г. у всех них рождаемость стала выше смертности (там же. Д. 436. Л. 14, 26, 65–67).

В число безусловных жертв большевистской власти дилетанты от истории включают все людские потери во время Гражданской войны. С осени 1917 г. до начала 1922-го население страны сократилось на 12 741,3 тыс. человек (см.: Поляков Ю. А. Советская страна после окончания Гражданской войны: территория и население. М., 1986. С. 98, 118); сюда входит и белая эмиграция, численность которой точно неизвестна (ориентировочно 1,52 млн.). Виновником Гражданской войны безапелляционно объявляется только одна противоборствующая сторона (красная), и ей приписываются все жертвы, включая её собственные. Сколько и последние годы публиковалось «разоблачительных» материалов о «пломбированном вагоне», «кознях большевиков» и т. п.?! Не сосчитать.

Нередко утверждалось, что не будь Ленина, Троцкого и других большевистских лидеров, то и не было бы революции, Красного движения и Гражданской войны (от себя добавим: с таким же «успехом» можно утверждать, что не будь Деникина, Колчака, Юденича, Врангеля, то и не было бы Белого движения). Нелепость подобных утверждений совершенно очевидна. Самый мощный в мировой истории социальный взрыв, каковым являлись события 1917–1920 гг. в России, был предопределён всем предшествующим ходом истории и вызван сложным комплексом трудноразрешимых социальных, классовых, национальных, региональных и других противоречий.

В свете этого наука не может столь расширительно толковать понятие «жертвы политических репрессий» и включает в него только лиц, арестованных и осуждённых карательными органами Советской власти по политическим мотивам. Это значит, что жертвами политических репрессий не являются миллионы умерших от сыпного, брюшного и повторного тифа и других болезней. Таковыми не являются также миллионы людей, погибших на фронтах Гражданской войны у всех противоборствующих сторон, умершие от голода, холода и др.

И в итоге получается, что жертвы политических репрессий (в годы «красного террора») исчисляются вовсе не миллионами. Самое большее, о чем можно вести речь, — это о десятках тысяч. Недаром, когда на брифинге в пресс-центре МБРФ 2 августа 1992 г. было названо число осуждённых по политическим мотивам начиная с 1917 г., оно принципиально не повлияло на соответствующую статистику, если вести отсчёт с года 1921-го.

По имеющемуся учёту в ФСБ РФ, в 1918–1920 гг. за «контрреволюционную преступность» был осуждён 62 231 человек, в том числе 25 709 — к расстрелу (см.: Лунеев В. В. Преступность XX века. С. 180; Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Политическая юстиция в СССР. М., 2000. С. 314). Эти сведения составной частью входят в указанную выше статистику, названную на брифинге в пресс-центре МБРФ 2 августа 1992 г. Мы считаем, что приведённая статистика по периоду Гражданской войны неполна. Там наверняка не учтены многие жертвы самосудов над «контрреволюционерами».

Эти самосуды нередко вообще не документировались, а в ФСБ явно учтено только то количество, которое подтверждается документами. Вызывает также сомнение, что в 1918–1920 гг. в Москву поступала с мест исчерпывающая информация о числе репрессированных. Но даже с учётом всего этого мы полагаем, что общее число репрессированных «контрреволюционеров» (включая жертв «красного террора») в 1918–1920 гг. едва ли превышало 100 тыс. человек.

Наши публикации с опирающейся на архивные документы статистикой политических репрессий, заключённых ГУЛАГа, «кулацкой ссылки» оказали существенное влияние на западную советологию, заставив её отказаться от своего главного тезиса о якобы 50–60 млн. жертв советского режима. От опубликованной архивной статистики западные советологи не могут просто так отмахнуться, как от назойливой мухи, и вынуждены принимать её в расчёт. В подготовленной в конце 1990-х гг. французскими специалистами «Чёрной книге коммунизма» этот показатель снижен до 20 млн. (см.: Чёрная книга коммунизма: преступления. Террор. Репрессии / пер. с франц. М., 1999. С. 37).

Но даже этот «сниженный» показатель (20 млн.) мы не можем признать приемлемым. В него вошли как ряд достоверных, подтверждённых архивными документами, данных, так и оценочные цифры (многомиллионные) демографических потерь в Гражданской войне, умерших от голода в разные периоды и др. Авторы «Чёрной книги коммунизма» в число жертв политического террора включили даже умерших от голода в 1921–1922 гг. (голодомор в Поволжье, вызванный сильнейшей засухой), чего ранее специалисты в этой области никогда не делали.

Тем не менее сам факт снижения (с 50–60 млн. до 20 млн.) оценочных масштабов жертв советского режима свидетельствует о том, что в течение 1990-х гг. западная советология претерпела значительную эволюцию в сторону здравого смысла, но, правда, застряла на полпути в этом позитивном процессе.

По нашим подсчётам, строго опирающимся на документы, получается не более 2,6 млн. при достаточно расширенном толковании понятия «жертвы политического террора и репрессий».

В это число входят более 800 тыс. приговорённых к высшей мере по политическим мотивам, порядка 600 тыс. политических заключённых, умерших в местах лишения свободы, и около 1,2 млн. скончавшихся в местах высылки (включая «кулацкую ссылку»), а также при транспортировке туда (депортированные народы и др.). Составляющие наших расчётов соответствуют сразу четырём критериям, указанным в «Чёрной книге коммунизма» при определении понятия «жертвы политического террора и репрессий», а именно: «расстрел, повешение, утопление, забивание до смерти»; «депортация — смерть во время транспортировки»; «смерть в местах высылки»; «смерть в результате принудительных работ (изнурительный труд, болезни, недоедание, холод)» (там же. С. 36).

В итоге мы имеем четыре основных варианта масштабов жертв (казнённых и умерщвлённых иными способами) политического террора и репрессий в СССР: 110 млн. (А. И. Солженицын); 50-60 млн. (западная советология в период холодной войны); 20 млн. (западная советология в постсоветский период); 2,6 млн. (наши, основанные на документах, расчёты).

В серьёзной научной литературе современного периода авторы избегают делать легковесные заявления о якобы многих десятках миллионов жертв большевизма и советского режима. В свете этого резким диссонансом выглядит книга Ю. Л. Дьякова «Идеология большевизма и реальный социализм» (М., Тула, 2009), в которой в перечне преступлений КПСС упомянуто также «уничтожение десятков миллионов своих людей» (с. 146). Более того, Ю. Л. Дьяков считал вполне достоверными и так называемые «расчёты» профессора И. Курганова (которые в своё время распространял А. И. Солженицын), согласно которым по вине большевизма потери населения России (СССР) в 1918–1958 гг. составили свыше 110 млн. человек (с. 234). Такая позиция автора этой книги покоится на полном игнорировании всего комплекса имеющихся исторических источников. Использование Ю. Л. Дьяковым документально опровергнутой статистики, на основе которой он строит далеко идущие выводы и обобщения по исследуемой теме, нельзя назвать иначе, как патологическим отклонением от магистрального направления в данной области исторической науки.

Ещё один вопрос, который мы хотели бы осветить, — это статистика реабилитаций и её этапы. Возвращаемся к нашей базовой цифре — 3 млн. 854 тыс. (точнее, 3 853 900) осуждённых по политическим мотивам за все 73 года Советской власти. От этой цифры отталкивались, рассчитывая количество и удельный вес реабилитированных.

Реабилитации имели место ещё при жизни Сталина, но их масштабы были совершенно незначительны. Период массовой реабилитации начался с 1953 г., сразу после известных событий, связанных со смертью Сталина, арестом и расстрелом Берии и особенно после XX съезда КПСС 1956 г., осудившего культ личности Сталина.

Реабилитацию возглавило бывшее сталинское окружение во главе с Н. С. Хрущёвым, напрямую причастное к прежним Сталинским репрессиям.

В данном случае оно, в особенности Хрущёв, проявили известную политическую прозорливость. В первые годы после смерти Сталина ситуация была такова, что продолжать линию покойного вождя без существенных корректировок — это был путь заведомого политического самоубийства. Идея массовой реабилитации по многим соображениям была политически выигрышной и буквально напрашивалась. Тот факт, что этот процесс инициировало и возглавило бывшее сталинское окружение, напрямую причастное к репрессиям, позволяет их внутренние побудительные мотивы сформулировать так: «Лучше это сделаем мы, чем вместо нас кто-то другой». Тут сработал инстинкт политического самосохранения.

Процесс реабилитации во времени имел свои взлёты и падения. Первый её этап — массовая «хрущевская» реабилитация — охватывает период 1953–1961 гг. Затем реабилитация пошла на спад, но тем не менее продолжалась (замедленными темпами). С 1987 г. началась массовая «горбачёвская» реабилитация, значительно превзошедшая по масштабам «хрущёвскую». Численность и удельный вес реабилитированных (и нереабилитированных) представлены в таблице 5.

Таблица 5

Процесс реабилитации в 1953–1999 годы

Надо сказать, что не все осуждавшиеся по политическим мотивам желают быть реабилитированными. Известный диссидент Натан Щаранский, отсидевший более 10 лет в советских местах заключения и ставший позднее министром в правительстве Израиля, решительно отклонил предложение председателя Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий А. Н. Яковлева реабилитировать его на том основании, что акт реабилитации девальвирует его, Щаранского, имидж борца против КПСС и КГБ.

Термин «невинно осуждённые» применим далеко не ко всем реабилитированным. Действительно, сотни тысяч оказались жертвами надуманных и сфабрикованных обвинений. Но было и немало таких, кто имел в своём активе конкретные действия (в том числе вооружённого характера), направленные против существующего строя. Их реабилитировали на том основании, что их борьба против большевизма и Советской власти якобы «была справедливой». В частности, в середине 1990-х гг. под этим политически ангажированным и весьма сомнительным с правовой точки зрения тезисом происходила массовая реабилитация практически всех участников многочисленных кулацко-крестьянских восстаний и мятежей периода 1918–1933 гг. (причём реабилитировали таковых всех подряд, включая и палачей, расстреливавших и вешавших коммунистов, комсомольцев и беспартийных советских активистов).

Дело дошло даже до того, что в 1996 г. был реабилитирован решением Главной военной прокуратуры группенфюрер СС Г. фон Паннвиц. Казачьи части под командованием Паннвица — 1-я казачья кавалерийская дивизия, затем развёрнутая в 15-й казачий кавалерийский корпус, — участвовали в карательных операциях в Югославии. В 1947 г. вместе с другими военными преступниками он был повешен по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Правда, в 2001 г. Главная военная прокуратура вынесла уже иное заключение: фон Паннвиц за совершенные преступные деяния осуждён обоснованно и реабилитации не подлежит.

Из таблицы 5 видно, что из почти 3 млн. 854 тыс. осуждённых по политическим мотивам (по имеющемуся в ФСБ РФ персонифицированному учёту) к началу 2000 г. было реабилитировано 2 млн. 438 тыс. (63,3 %) и остались нереабилитированными около 1 млн. 416 тыс. (36,7 %).

В дальнейшем процесс реабилитации застопорился, поскольку, собственно, и реабилитировать стало некого. Основу нереабилитированных составляют пособники фашистских оккупантов — все эти полицаи, каратели, зондеркомандовцы, власовцы и т. д. и т. п., которые, как правило, проходили по 58-й статье как политические преступники. В советском законодательстве существовало положение, запрещавшее реабилитацию пособников фашистских оккупантов. Это положение перешло и в нынешнее российское законодательство, т. е. их реабилитация прямо запрещена законом. Помимо пособников фашистских оккупантов, остаётся не реабилитированным ещё ряд лиц, действия которых носили такой характер, что их просто невозможно реабилитировать.

Для ответа на вопрос о влиянии репрессий в их реальном масштабе на советское общество мы бы посоветовали ознакомиться с выводами американского историка Р. Терстона, выпустившего в середине 1990-х гг. научную монографию «Жизнь и террор в сталинской России. 1934–1941» (Thurston R. Life and Terror in Stalin's Russia. 1934–1941. New Haven, 1996). Основные выводы, по Терстону, звучат так: система сталинского террора в том виде, в каком она описывалась предшествующими поколениями западных исследователей, никогда не существовала; влияние террора на советское общество в сталинские годы не было значительным; массового страха перед репрессиями в 1930-е гг. в Советском Союзе не было; репрессии имели ограниченный характер и не коснулись большинства населения страны; советское общество скорее поддерживало сталинский режим, чем боялось его; большинству людей сталинская система обеспечила возможность продвижения вверх и участия в общественной жизни.

Эти выводы американского историка Р. Терстона, являющиеся под углом зрения традиций и духа западной советологии чуть ли не кощунственными и именно так воспринимаемые большинством советологов, основаны на документально подтверждённых фактах и статистике. Кроме того, Терстон, не будучи сторонником коммунизма и Советской власти, тем не менее в своём стремлении докопаться до исторической правды сумел абстрагироваться от устоявшихся антикоммунистических и антисоветских стереотипов и догматов. Это, образно говоря, луч света в тёмном царстве.

Особое неприятие у многих советологов вызывает вытекающий из исследования Терстона вывод, что большинство населения СССР не подвергалось никаким репрессиям. Известная и авторитетная в западной советологии исследовательница Ш. Фицпатрик написала рецензию на монографию Терстона и опубликовала её в 1997 г. в американском научном журнале «Американское историческое обозрение». В ней был подвергнут критике ряд положений Терстона, но больше всего «досталось» его выводу, что террор не был так страшен, как его обычно представляют, что он не затронул большинство советских людей, которые были вполне удовлетворены своей жизнью (см.: Fitzpatrick S. Review «Life and Terror in Stalins Russia» by Thurston //American Historical Review. 1997. Vol. 102. Is. 4. R 1193). Конечно, для школы классической западной советологии, представительницей которой является Ш. Фицпатрик, выводы, сделанные Р. Терстоном, звучат по меньшей мере непривычно и нетрадиционно и (это главное) фактически опровергают сложившиеся в ней, западной советологии, соответствующие концептуальные построения.

И здесь возникают отнюдь не риторические вопросы. Кто же всё-таки прав: Терстон или Фицпатрик? Подвергалось репрессиям большинство советских граждан или не большинство? Для ответов на эти вопросы надо, во-первых, иметь представление об общей численности подвергавшихся различным репрессиям по политическим мотивам и, во-вторых, об общем количестве населения, проживавшего в 1918–1958 гг.

Наши расчёты, основанные на достижениях научной демографии, показывают, что на том геополитическом пространстве, называвшемся с декабря 1922 г. Советским Союзом, в 1918–1958 гг. проживало свыше 400 млн. человек, из них почти 209 млн. существовали в начале 1959 г., а примерно 195 млн. умерли в течение указанных четырёх десятилетий.

Именно от этой цифры (свыше 400 млн.) и следует рассчитывать удельный вес жертв политических репрессий в составе населения СССР. «Мемориал» определяет общее число таковых в 14 млн. человек (осуждённые по политическим мотивам, высланные кулаки, депортированные народы, жертвы коллективизации и голода периода 1930–1933 гг. и некоторые другие). И сколько же в процентах указанные 14 млн. составляют по отношению к свыше 400 млн.? Отвечаем: 3,5 %. Это означает, что даже при таком широком толковании понятия «репрессированные по политическим мотивам», какое дает «Мемориал», 96,5 % населения СССР не подвергалось политическим репрессиям ни в какой форме.

Такая статистика получается, если исходить из мемориальской версии количества репрессированных по политическим мотивам.

Наша же версия несколько иная. Мы исходим из того, что таковых было не 14 млн., а около 10 млн. (осуждённые по политическим мотивам, кулаки 1-й и 2-й групп, депортированные народы, пострадавшие за политические или религиозные убеждения, подвергавшиеся «чисткам» по социальным и иным признакам). Таким образом, и наша интерпретация понятия «репрессированные по политическим мотивам» достаточно широка. В отличие от «Мемориала», мы не включаем в число жертв репрессий, умерших от голода в 1933 г., исходя из убеждения, что такое включение на практике производится весьма искусственно, посредством ряда малоубедительных и спорных доводов, носящих зачастую казуистический характер и к тому же используемых для подкрепления ложного тезиса о неком «геноциде украинского народа», а также утаивания факта имевшего тогда место природного катаклизма (засухи).

Таким образом, исходя из нашей версии общего числа репрессированных по политическим мотивам, удельный вес таковых в составе населения, жившего в 1918–1958 гг., составляет 2,5 % (около 10 млн. по отношению к свыше 400 млн.). Это значит, что 97,5 % населения СССР не подвергались политическим репрессиям ни в какой форме.

На сокрытие этого непреложного факта в последние почти четверть века направлена вся мощь пропагандистской машины. Делается всё возможное и невозможное, чтобы сохранить внедрённое в массовое сознание ложное представление о том, что якобы весь или почти весь народ подвергался различным репрессиям.

На этом «чёрном мифе» взращено младшее поколение нашего народа и изрядно распропагандированы в соответствующем духе старшие поколения. Если ещё во времена холодной войны на Западе было немало людей, которые сомневались в достоверности немецко-фашистской, англо-американской и перестроечно-советской пропаганды относительно «гигантских масштабов» политического террора и репрессий в СССР в 1930-40-х гг., то теперь там таковых почти не осталось.

А. Н. Яковлев, как председатель упоминавшейся выше Комиссии, в 1990-х гг. в своих выступлениях и интервью иногда использовал статистику «Мемориала», но к 2000 г. отказался от неё: дескать, «точных данных нет». В своей книге, изданной в 2000 г., он написал: «Точных данных, которые бы основывались на документах, о масштабах всенациональной трагедии нет» (Яковлев А. Н. Омут памяти. М., 2000. С. 432). Это клеветническое заявление: на самом деле данных, основанных именно на документах, вполне достаточно если не для выведения точной цифры, то для установления реального масштаба (а А. Н. Яковлев говорил именно о масштабе) политических репрессий и в узком и в широком смысле. Мы не можем отделаться от подозрения, что А. Н. Яковлев сделал такое заявление с целью не мешать фальсификаторам сочинять запредельно высокую, фантастическую статистику репрессий. Кроме того, в его приведённой цитате заложена изощрённая фальсификация, направленная на поддержание в общественном сознании ложного представления о «гигантских» масштабах репрессий[55]. Ведь сочетание выражений «точных данных нет» и «всенациональная трагедия» при желании можно истолковывать и так, что, дескать, репрессии носили такие «огромные» масштабы, охватившие чуть ли не весь народ, что и сосчитать невозможно (массовый читатель именно так и понимает). Помимо всего прочего, это заявление А. Н. Яковлева адресно направлено против добросовестных исследователей, старающихся объективно и беспристрастно разобраться в этой проблеме. Всё это, однако, не отменяет того факта, что миллионы людей (хотя и далеко не большинство народа) действительно стали жертвами политических репрессий, в том числе за политические и религиозные убеждения, по социальным, национальным и иным признакам. Этому не может быть оправдания. Но нужно учитывать и реальную ситуацию, в которой находилась страна в эти годы.

Предисловие М. В. Головизнина

Как историк и социолог, В. 3. Роговин рассматривал общественные процессы с позиций теории социального равенства, принципиальным приверженцем которой он оставался до конца своей жизни. В его работах раскрывались многие аспекты сначала подсудной, а потом все более явной эрозии первоначальных лозунгов Октябрьской революции, происходившей в СССР, — эта эрозия и вылилась в конце концов в его распад и реставрацию капиталистических отношений на постсоветском пространстве. В 1988–1989 гг. Роговин замыслил фундаментальный труд, посвященный истории внутрипартийной борьбы в СССР, который в конечном итоге составил семь томов, объединенных общим названием «Была ли альтернатива», выходивших с 1991 по 1998 г. при жизни автора (последний, посмертный том «Конец означает начало» вышел в 2002 г.). При этом исследователь делал акцент на деятельности «левой оппозиции», связанной с именем Л. Д. Троцкого — давнего жупела как советской, так и антисоветской пропаганды. Роговину удалось в значительной мере демистифицировать «проблему Троцкого» и раскрыть сложный механизм борьбы за власть после смерти Лепина. Главные выводы, сделанные ученым, состоят в том, что сталинские репрессии 1937–1938 гг.: а) не были произвольными, или иррациональными, но явились результатом острой политической борьбы в ВКП(б), которая носила и легальный, и нелегальный характер; б) обвиняя своих оппонентов в шпионаже, диверсиях, терроре, Сталин имел целью скрыть истинные причины и цели внутрипартийной борьбы; в) антисталинские оппозиции несли реальную социалистическую альтернативу сталинизму, которая не была реализована, и это предопределило дальнейшую судьбу СССР. Хотя внутрипартийная борьба, а именно противостояние сталинизма и различных коммунистических оппозиций в СССР, является красной нитью повествования, на самом деле исследование Роговина может претендовать на энциклопедический охват истории СССР с 1921 по 1940 г.

В своем исследовании автор многократно обращается к произведениям художественной литературы, в том числе к творчеству А. И. Солженицына, которое во время написания труда Роговина завладело умами российского общества. Хотя отношение Роговина к Солженицыну (особенно к книге «Архипелаг ГУЛАГ») — резко критическое, он не раз подчеркивал, что не ставит целью прямую полемику с самим писателем и с другими оппонентами из консервативного, либерального или «сталинистского» лагеря. Вместе с тем «Архипелаг ГУЛАГ» многократно упоминается на страницах всех томов издания «Была ли альтернатива» как один из главных факторов фальсификации советской истории и истории большевистской партии. Роговин, в частности, подчеркивал:

«Антикоммунистическая историография, политизированная не в меньшей степени, чем сталинская школа фальсификаций, находилась во власти собственных идеологических стереотипов, упрямо не желавших считаться с историческими фактами. Достаточно сказать, что в книге Р. Конквеста “Большой террор”, по которой знакомились с отечественной историей будущие советские “демократы”, идеям и деятельности Троцкого была посвящена всего лишь одна страница, на которой мы насчитали не менее десятка грубых фактических ошибок и передержек. Примерно так же обстояло дело и с книгой А. Солженицына “Архипелаг ГУЛАГ”, подтвердившей старую истину о том, что лучшие сорта лжи готовятся из полуправды. В ней исторические факты подгонялись под априорно заданную схему, согласно которой большевистская партия изначально была отягчена стремлением к иррациональному насилию и в этом плане действительно представляла собой “монолитное целое”. Ради перенесения ответственности за массовый террор со сталинской клики на всю партию число его жертв представлялось на порядок выше, чем оно было в действительности (такого рода статистическим манипуляциям, присутствующим во всех антикоммунистических работах, благоприятствовало упорное сокрытие брежневским режимом статистики сталинских репрессий). Единственной функцией сталинистского террора объявлялось превентивное устрашение народа ради обеспечения его безропотной покорности господствующему режиму. Такая трактовка была призвана служить поддержанию традиционного антикоммунистического мифа о “сатанинстве” большевиков, их фанатической завороженности “утопической” идеей и фетишистской преданности “партийности”, во имя которой якобы оправданы любые зверства. Этот миф лег в основу суждений о том, что вся старая большевистская гвардия слепо выполняла предначертания Сталина и в конечном счёте пала жертвой бессмысленного самоистребления. Закономерным дополнением этого мифа явились альтернативные “прогнозы задним числом”, согласно которым в результате победы левой оппозиции над Сталиным история “коммунизма” и судьбы советской страны сложились бы таким же трагическим образом» ^{28}.

Причину популярности Солженицына и другой «тамиздатовской» литературы, отождествлявшей большевизм и сталинизм, Роговин справедливо усматривает в удушливой идеологической атмосфере времен застоя, которая у многих представителей советской интеллигенции вызвала переоценку прошлого на основе традиционных амальгам, т. е. воскрешения тезиса «Сталин — продолжатель дела Ленина и Октябрьской революции», но только со знаком минус, если сталинистская пропаганда представляла дело Ленина и его «продолжение» как непрерывную цепь исторических побед, одержанных в борьбе с «врагами ленинизма», то диссиденты 70-80-х гг. и идеологи третьей русской эмиграции рассматривали всю советскую историю как непрерывную цепь злодеяний и насилий над народом со стороны большевиков. «Художественное исследование» А. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» способствовало, по мнению В. 3. Роговина, наиболее широкому распространению данной исторической версии. «Сам этот жанр, апеллирующий не столько к историческому сознанию, сколько к эмоциям читателя, оперирующий не столько документами, сколько отдельными свидетельствами современников, освобождающий автора от изложения фактов в их реальной исторической последовательности, в сочетании с художественным талантом Солженицына благоприятствовал тому, что эта версия получила признание среди как “правых”, так и “левых” кругов советской интеллигенции. Сохранение в официальной историографии множества “белых пятен” и фальсификаторских клише способствовало тому, что концепция Солженицына, показавшаяся многим убедительным прочтением советской истории, выплеснувшись в конце 80-х гг. на страницы нашей печати, стала преобладающей и агрессивно непримиримой по отношению ко всем иным взглядам на послеоктябрьскую историю», — отмечает В. 3. Роговин во вступлении к своему исследованию ^{29}.

В настоящей публикации мы в сокращении воспроизводим содержание двух глав из книг В. 3. Роговина, в которых автор раскрывает фальшь основной «историософской» концепции сталинского террора, приводимой в «Архипелаге ГУЛАГ», согласно которой большевики, «взрастившие» сталинизм «по своему образу и подобию», стали безропотными жертвами иррационального Молоха. Глава «“Великая чистка” в СССР. Были ли виновные» из книги «Партия расстрелянных» (М., 1997) характеризует протестные настроения в годы «великой чистки», о которых, несмотря на террор и цензуру, остались многочисленные свидетельства, умалчиваемые Солженицыным. Вторая глава «Троцкисты в лагерях» из книги «1937» (М., 1996) показывает судьбу оппозиционеров как главных жертв сталинского ГУЛАГа. В этой главе позиция автора «Архипелага ГУЛАГ» сравнивается со взглядами других узников лагерей, и в частности В. Шаламова. Кроме того, воспроизведены фрагменты «Приложения II. Статистика жертв массовых репрессий» из книги В. 3. Роговина «Партия расстрелянных».

Почти во всех работах о «великой чистке»[56], принадлежащих авторам самой разной политической ориентации, в качестве аксиомы принимается тезис об абсолютной произвольности Сталинских репрессий. Суждения, согласно которым в СССР в 30-е гг. не было ни врагов Советской власти, ни коммунистических противников сталинского тоталитаризма, парадоксальным образом разделялись и антикоммунистами, и официальными советскими критиками «культа личности».

Доля истины в этой версии заключается в том, что в 30-е гг. в Советском Союзе не существовало организационно оформленных сил капиталистической реставрации <…> Вместе с тем в 30-е гг. советское общество отнюдь не было всецело оцепеневшим от сталинских репрессий. Существовали разные уровни сопротивления сталинизму. Известно множество случаев, когда советские люди, рискуя собственной жизнью, отстаивали доброе имя своих оклеветанных товарищей. Это был, так сказать, первый уровень противостояния сталинизму и его репрессивной машине. Но были и иные, более высокие уровни такого противостояния, рождавшегося в основном в большевистской среде. Оно шло не только со стороны действительных троцкистов. Неведомо для себя к их идеям приходили и многие другие члены партии, сохранявшие большевистский тип социального сознания и возмущённые поруганием принципов Октябрьской революции.

Ставшие ныне доступными мемуары очевидцев и участников событий тех лет, равно как и опубликованные материалы следственных дел, опровергают концепцию книги Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», согласно которой всё население СССР состояло из «кроликов», не отваживавшихся на какое-либо сопротивление насилию и произволу, и все аресты осуществлялись без всякого основания. Нагнетая такого рода представления, Солженицын приводит многочисленные примеры жестоких приговоров по нелепым и ничтожным поводам: портной воткнул в газету иголку, которая попала в глаз на портрете Кагановича; сторож, который нёс тяжёлый бюст Сталина в клуб, обернул его ремнем, зацепившим Сталина за шею; матрос продал англичанину зажигалку; старшеклассники, боровшиеся в колхозном клубе, нечаянно сорвали со стены плакат и т. д. ^{30}.

По мнению Солженицына, «струйка политической молодёжи» потекла лишь, «кажется, с 43–44 года, когда возникли первые школьные политические кружки, распространявшие антисталинские листовки» ^{31}.

Применительно к 30-м гг. Солженицын делает исключение только для троцкистов, которые, по его словам, были «чистокровные политические, этого у них не отнять». Всех остальных коммунистов он называет «ортодоксами», которые якобы даже в тюрьмах и лагерях сохраняли преданность Сталину и сталинизму. В этой среде он находит лишь немногие исключения, известные ему не по личным наблюдениям, а по рассказам заключённых, прошедших через застенки НКВД в 1937–1938 гг. Он упоминает о коммунистах, которые «плевали на деньги, на всё личное» и для которых, несмотря на все пройденные испытания, «коммунистическая вера была внутренней, иногда единственными смыслом оставшейся жизни». Одним из таких людей был белорусский цензор Яшкевич, который «хрипел в углу камеры, что Сталин — никакая не правая рука Ленина, а — собака, и пока он не подохнет — добра не будет». Солженицын приводит и дошедший до него рассказ о венгерском эмигранте Сабо, командире партизанского отряда в годы Гражданской войны, который говорил своим сокамерникам: «Был бы на свободе — собрал бы сейчас своих партизан, поднял бы Сибирь, пошёл на Москву и разогнал бы всю сволочь».

При всём этом Солженицын утверждает, что прозрение даже таких коммунистов наступало только в тюремных камерах и «бороться из них не пробовал никто… хотя бы на день раньше своего ареста»^{32}. Утверждению этой версии, согласно которой все большевики слепо верили в Сталина и сталинский социализм, способствовали следующие обстоятельства. Наиболее активные оппозиционеры дополнительно просеивались в тюрьмах и лагерях через плотный фильтр сексотов. Признание — даже в приватном разговоре — в своей верности троцкистским убеждениям грозило немедленным расстрелом. Даже после смерти Сталина рассказать что-либо о своей прежней оппозиционной деятельности — значило обречь себя в лучшем случае на сохранение судимости. Поэтому в мемуарах уцелевших троцкистов крайне скупо рассказывается об их оппозиционной (легальной и нелегальной) работе.

Совсем иная, нежели у Солженицына, картина политических настроений встаёт при обращении к следственным делам 1937-1938 гг. Такого рода свидетельств было бы несравненно больше, если бы «демократическая» пресса не использовала рассекречивание российских архивов для того, чтобы переключить внимание с фактов сопротивления сталинизму на бесплодные поиски документов, компрометирующих Ленина и большевиков революционной поры.

Однако даже сравнительно немногочисленные публикации недавнего времени позволяют внести существенные коррективы в традиционную трактовку великой чистки. Остановимся в этой связи на следственном и судебном деле выдающегося советского физика Л. Д. Ландау.

Казалось бы, молодой беспартийный учёный, всецело увлечённый своей работой, должен был быть далёк от политики, и его арест мог служить примером абсолютной произвольности политических репрессий. Однако из следственного дела Ландау мы узнаем, что он признал своё участие в изготовлении антисталинской листовки. Проходивший по тому же делу коллега Ландау — коммунист Корец, проведший два десятилетия в тюрьмах и лагерях, — рассказывал впоследствии, что им был составлен текст этой листовки, предназначавшейся для распространения в колоннах демонстрантов 1 мая 1938 г.

Содержание листовки, не менее радикальной, чем документы троцкистов и рютинцев, заслуживает того, чтобы привести её целиком.

Среди профессиональных историков, наиболее последовательно и скрупулезно занимавшихся критическим исследованием деятельности А. И. Солженицына, бесспорно, выдающееся место занимает Александр Владимирович Островский (1947–2015). Доктор исторических наук, живший в С.-Петербурге, он отличался большой широтой научных интересов, стремясь в каждой свой работе к максимальной объективности и доказательности. Следуя лучшим традициям отечественной историографии и будучи горячим патриотом России, Александр Владимирович всегда стремился отыскать и осмыслить подлинные исторические факты, как бы они ни были горьки для общества. В связи с этим его обращение к теме Солженицына было отнюдь не случайным: еще в 1970-е гг. он начал осознавать, что слишком много непонятных «тайн» окружает фигуру знаменитого писателя. Результатом многолетней работы явилась объемная, свыше 700 страниц, книга А. В. Островского «Александр Солженицын. Прощание с мифом», эпиграфом к которой автор взял библейское изречение: «Все тайное рано или поздно становится явным». За короткий срок книга выдержала два издания (М.: Яуза; Пресском, 2004; 2006), получила широкое распространение в Интернете и вызвала множество позитивных откликов.

Даже те, кого не убедили отдельные конспирологические выводы автора (например, о роли КГБ в возникновении феномена Солженицына или о «масонском следе» в биографии писателя), не могли не признать, что эти выводы вовсе не голословны, а имеют серьезную доказательную базу. В целом читатели высказывали восхищение общей документальной фундированностью его книги, построенной на сотнях разнообразных источников, в том числе добытых путем личных нестандартных усилий. Так, А. В. Островский, начиная с 1990-х гг., широко использовал метод интервью с «уходящей натурой», что позволило ему получить ценнейшие (а в ряде случае — просто уникальные) свидетельства от людей, близко соприкасавшихся с Солженицыным, прежде всего от его первой жены Н. А. Решетовской, а также от Н. Д. Виткевича. Важным достоинством его книги является широкое использование зарубежных источников, до сих пор не переведенных в России (самым большим нонсенсом в этом смысле является отсутствие перевода биографии Солженицына, написанной американским ученым М. Скэммелом в 1984 г., — очевидно, что знакомству российского читателя с этой отнюдь не приукрашенной биографией писателя помешало воздействие сложившегося в России солженицынского «лобби»). Влияние этого «лобби» приходилось ощущать на себе и самому А. В. Островскому, ведь он писал свою книгу в условиях, когда автор «Красного колеса» был еще жив, вполне дееспособен и при этом пользовался поддержкой «власть предержащих». В этом смысле гражданская позиция и вся деятельность А. В. Островского по подготовке его фундаментального труда заслуживают особого уважения.

Следует подчеркнуть, что ученый горячо поддержал идею данного сборника, дал согласие на использование в нем материалов своей книги, и лишь преждевременная кончина не позволила ему включиться в подготовку текста. В этой ситуации, чтобы донести до читателей основные факты и выводы А. В. Островского, касающиеся непосредственно истории создания «Архипелага ГУЛАГ» и анализа его содержания, не остается ничего иного, как прибегнуть к жанру обзорной статьи о соответствующих аспектах его книги — разумеется, с максимально возможным цитированием автора и ссылками на основные источники. (Для большей наглядности наиболее важные цитаты из книги выделены полужирным шрифтом.)

Нельзя не отметить, что книга А. В. Островского в определенном смысле исповедальна: во вступлении автор откровенно признавался, что для него, как и для многих современников, «голос А. И. Солженицына долгое время звучал как голос правды, а он сам представал в образе бесстрашного и бескомпромиссного ратоборца…» Полный и решительный перелом во взглядах на «ратоборца» произошел у историка в начале 1990-х гг., когда он получил возможность внимательно прочесть все не издававшиеся ранее произведения Солженицына и начал сопоставлять их со сложившимися у него на научной основе представлениями, а также с массой открывшихся новых сведений о биографии и творчестве писателя. Как и многие другие авторы, писавшие о Солженицыне, А. В. Островский не мог не остановиться на характерологических особенностях его личности и, в первую очередь, на природной склонности к актерству, к лицедейству: книга и начинается с эпизода 1936 г., когда в учебную студию Ю. Завадского при Ростовском драматическом театре пришел молодой человек, мечтавший стать актером. Не принятый из-за «слабости» голоса, он во всей дальнейшей жизни широко и разносторонне использовал свои незаурядные способности по исполнению разных (в том числе социальных) ролей. Эта сторона биографии Солженицына освещена в книге А. В. Островского с массой дополнительных деталей, однако не они составляли основной интерес историка.

Пунктуально следуя основному профессиональному правилу — проверке достоверности фактов, — он не мог не обратить особого внимания на «Архипелаг ГУЛАГ» — ввиду открывшейся ему огромной уязвимости этого «главного произведения» писателя именно в фактологическом плане. Логичным путем ученого стало погружение в историю создания знаменитой на весь мир трехтомной «лагерной эпопеи». А. В. Островский как никто другой тщательно изучил все реальные (а не мифологические) подробности работы писателя над «Архипелагом», и при сопоставлении их с утверждениями, многократно высказанными самим Солженицыным (в предисловиях, статьях, выступлениях, в книге «Бодался теленок с дубом» и т.д.), обнажил целый комплекс огромных, прямо-таки кричащих противоречий. Не будет преувеличением сказать, что ученый сделал своего рода анатомический срез истории создания «Архипелага», выведя наружу все сознательные или бессознательные мистификации писателя. Они касаются и времени работы над «эпопеей», и методов автора, и приводимых фактов, и концептуальных построений.

Остановимся на каждом из этих моментов подробнее.

Занявшись выяснением истинных сроков создания «Архипелага», А. В. Островский проделал колоссальную, не имеющую прецедентов в исторической науке работу по реконструкции — едва ли не по дням — «трудового календаря» Солженицына на протяжении почти всего периода его творческой деятельности. Общеизвестно, что сам писатель, стремясь создать впечатление о гигантских усилиях, потраченных им на свою «эпопею», датировал работу над ней целым десятилетием — 1958–1968 гг. «Обобщающую работу об “Архипелаге ГУЛАГе” (под этим названием)[60] автор задумал и стал писать весной 1958 г.», — говорилось в послесловии к книге ^{54}. Между тем, как удалось выяснить А. В. Островскому, по поводу первой даты есть очень большие сомнения. Поразительный факт приведен им в главе «В рязанском уединении» книги «Прощание с мифом»: оказывается, первая жена Солженицына Н. А. Решетовская, самая доверительная и активная помощница его в тот период, утверждала, что «до 1964 г. ничего не слышала не только о подобной работе, но и о ее замысле» (Архив автора. Запись беседы с Н. А. Решетовской. Москва, 23 января 1993 г.)» ^{55}.

Следовательно, и замысел, и начало работы над «Архипелагом», и само появление этого названия следует отнести не ранее, чем к 1964 г. — к периоду, когда после публикации «Одного дня Ивана Денисовича» к А. И. Солженицыну хлынул поток воспоминаний бывших лагерников. Если бы этого потока не было, все предварительные наброски (то, что сам писатель называл «малым Архипелагом» и в существовании чего есть сомнения), безусловно, никогда бы не превратились в огромное трехтомное сочинение.

А. В. Островский подчеркивал, что, вспоминая лето 1964 г., сам Солженицын отмечал: «На хуторе под Выру (в Эстонии. — Ред.) <…> я готовил текст “Круга”, а еще — раскладывал, растасовывал по кускам и прежний мой малый “Архипелаг”, и новые лагерные материалы, показания свидетелей. И здесь на холмике под Выру родилась окончательная конструкция большого “Архипелага” и сложился новый для меня метод обработки в стройность хаотически пришедших материалов» ^{56}. Таким образом, от начала «замысла» прошло целых шесть лет, т. е. почти две трети «отмеренных сроков», а работа фактически только началась! Это ли не доказательство того, что Солженицын просто-напросто обманывал читателей своей начальной датировкой? Для чего это делалось? Очевидно, для того, чтобы затушевать тот вопрос, что в оставшееся время писателю было физически невозможно написать столь объемную книгу в одиночку…

Подводя к такому выводу, А. В. Островский прослеживал далее (по воспоминаниям Н. А. Решетовской и самого Солженицына) трудовой распорядок писателя с осени 1964 до осени 1965 г., фиксируя все его многочисленные поездки, когда работа прерывалась:

«К 25 августа еще одна редакция “Круга”, — вспоминала Н. А. Решетовская, — сделана и отпечатана! Кроме того, Александр Исаевич успел поработать над будущим “Архипелагом ГУЛАГ”» В указанный выше день супруги Солженицыны отправились в обратный путь: проехали Псков, завернули в Михайловское и через Москву вернулись в Рязань. В Москве А. И. Солженицын провел несколько дней. Здесь 30 августа он встретился с В. Т. Шаламовым и предложил ему совместно писать «Архипелаг». Последний, заявив: «Я хочу иметь гарантии, для кого пишу», — от предложенного сотрудничества отказался. Видимо, тогда же Александр Исаевич попытался привлечь к этой работе писателя Юлия Даниэля, но тоже безуспешно ^{57}.

В ноябре-декабре Александр Исаевич находился в Москве. Домой он, по всей видимости, вернулся только к дню своего рождения и только после этого снова взялся за перо. «Всю зиму с 64-го на 65-й, — пишет А. И. Солженицын, — работа шла хорошо, полным ходом я писал “Архипелаг”, материалов от зэков теперь избывало».

Подтверждая данный факт, Н. А. Решетовская вместе с тем уточняла, что к этому времени работа над «Архипелагом» не отодвинула на задний план все остальное. «Новый год, — писала она, — Александр Исаевич встретил в хорошем внутреннем настроении, работал в то время по двум одинаково дорогим для него направлениям: Р-17[61] и “Архипелаг”».

О том, что на рубеже 1964–1965 гг. работа над «Архипелагом» еще не захватила А. И. Солженицына полностью, свидетельствует и то, что хотя январь 1965 г. он провел в Рязани, но, по свидетельству жены, неоднократно выезжал в Москву и Ленинград. «Поездки, — читаем мы в воспоминаниях Н. А. Решетовской, — вырывают мужа из нашего гармонического существования».

Во время отсутствия мужа она отправилась «в соседнюю с Солотчей деревню Давыдово» и сняла часть дома у новой «Матрены», которую звали Агафья Ивановна. Сюда для дальнейшей работы и отправился А. И. Солженицын 2 февраля 1965 г. Только здесь он полностью сосредоточился на «Архипелаге». Работа его захватила настолько, что он не поехал даже на 40-летие «Нового мира».

Однако вскоре работа приостановилась. «Ранней весной 1965, — пишет А. И. Солженицын, — мы опять поехали в Эстонию на хутор Марты, прожили там дней десяток <…> И здесь напечатал последнюю редакцию “Танков”, и здесь же на всякий случай оставил свою любимую пишущую машинку “Рену”». Из Рязани А. И. Солженицын и Н. А. Решетовская выехали 29 апреля, поколесив по дорогам Подмосковья, они побывали в Переяславле-Залесском и 6 мая из Москвы отправились в Ленинград, где преподнесли Е. Воронянской в подарок новую пишущую машинку — «Оптиму»… Поездки в итоге заняли почти все лето, и только в августе А. И. Солженицын снова вернулся к литературным занятиям.

«…Я, — вспоминал он, — опять распустился, жил как неугрожаемый <…> Разрывался писать и “Архипелаг”, и начинать Р-17». По свидетельству Натальи Алексеевны, тем летом ее муж работал без напряжения, делая перерыв на обед в 13.45 и завершая работу к 17.45, вечером — чтение В. Даля и подготовка к следующему дню ^{58}. Следовательно, рабочий день не превышал семи-восьми часов. Из них только часть времени Александр Исаевич занимался «Архипелагом».

Далее, в сентябре, снова последовала поездка в Москву, где случились известные события, связанные с романом «В круге первом» и с провалом архива, арестованного КГБ. Как писал Солженицын, «материалы “Архипелага” были тотчас увезены друзьями в надежное место (в Эстонии), куда затем на две зимы уезжал и автор и там при содействии бывших зэков заканчивал книгу» ^{59}.

Есипов Валерий Васильевич (р. 1950) — историк, культуролог, писатель, автор книг «Шаламов» (2012, серия ЖЗЛ), «Варлам Шаламов и его современники» (2007) и ряда статей по проблемам русской истории и литературы.

Кто ныне вспоминает то достославное время? Кто может припомнить имена клакеров, двигавших почетного пассажира поезда Владивосток — Москва на президентский трон? Тогда и высветилась обнаженно роль медийного фактора в формировании базиса нынешней апологии Солженицына. Но почему бы Л. Сараскиной в ее огромном фолианте о любимом герое и медиа не вспомнить ту «прорывную» знаменскую публикацию — хотя бы во имя библиографической добропорядочности? И заодно вспомнить о ее резонансе, имевшем результатом, в частности, откровеннейший и нелицеприятнейший для Солженицына очерк Г. Бакланова «Кумир», во многом основанный как раз на оценках и выводах Шаламова. Увы, современному агитпропу не до полных и исчерпывающих библиографий: точно так же в фолианте отсечен целый веер острых критических публикаций разного времени о Солженицыне, принадлежавших представителям самых разных общественных течений — от А. Синявского и Е. Эткинда до В. Кожинова и М. Лобанова. Понятно, почему и близко нет упоминаний, скажем, о книгах А. Островского и В. Бушина с их предельным градусом критичности, но можно же было найти хоть строчку для вполне беспристрастного «Новомирского дневника» А. Кондратовича? Если же Л. Сараскина пожелала вывести книжную продукцию за рамки медиа, то чем объяснить зияющие пустоты в обзоре периодики? Выходит, как будто не было на свете статей В. Лакшина и дочери поэта В. Твардовской, написанных в середине 1970-х гг., где автору появившегося тогда на Западе «Теленка» была впервые публично дана та решительная отповедь, которую он заслужил за эту самовосхвалительную и, в сущности, саморазоблачительную книгу: «Вы с предельным цинизмом, хотя иной раз и не без кокетства, рассказываете, как сделать обман правилом в общении не только с теми, кого считали врагами, но и с теми, кто протягивал Вам руку помощи» (Твардовская); «Со страстным призывом к правде, человечности и добру к нам обращается писатель, для себя презревший эти заветы», «громко отрицающий всякое насилие, особенно революционное, автор “Теленка” сам не замечает, что культивирует идею смертельной борьбы» (Лакшин).

Заметим, что последняя формулировка критика, ближайшего сподвижника А. Твардовского, ясно указывает на то, что фермент «смертельной борьбы», направленной на растаптывание, публичное оскорбление и унижение своих противников (в том числе недавних искренних доброжелателей и помощников), в литературу 1960-1970-х гг. внес не кто иной, как Солженицын. Вспомним его (ставшего к тому времени нобелевским лауреатом) беспрецедентную в истории всей русской и мировой литературы циничную «похоронную шутку» в адрес Шаламова после известного письма последнего в ЛГ в 1972 г.: «Варлам Шаламов умер…». На это живой и невредимый автор «Колымских рассказов» отвечал спокойными словами, доказывающими его высочайший интеллект и проницательность: «Г-н Солженицын… Я знаю точно, что Пастернак был жертвой холодной войны, Вы — ее орудием». Свой ответ, написанный в начале 1974 г., Шаламов так и не отправил, но его письмо является важнейшим историческим документом. Впервые оно опубликовано И. Сиротинской в 2001 г., и с тех пор фраза о Солженицыне как «орудии холодной войны» стала одной из самых широко цитируемых фраз из Шаламова — удивляться тому, что ее не цитируют и не комментируют сторонники означенной «партии», не приходится…

Многочисленнейшие шаламовские свидетельства и мысли о Солженицыне вошли в его собрания сочинений, включая и последнее, семитомное, с незавершенной пьесой «Вечерние беседы», где автор продолжал свою заочную непримиримую битву с Солженицыным, то сравнивая его с мячом, который «пинают два форварда Би-би-си», то заявляя, что его талант — «более чем средний, на сто процентов традиционный, плоть от плоти социалистического реализма». В последней мысли Шаламов был далеко не одинок: можно сослаться на десяток подобных мнений, которые подкреплены капитальным выводом екатеринбургского литературоведа Н. Лейдермана: романы Солженицына (например, «В круге первом») построены по принципу «антисхемы», и от соцреализма в данном аспекте их отличает лишь прямо противоположная идеологическая направленность. Понятно, что Лейдерман с его статьей, напечатанной в свое время в журнале «Звезда», тоже исключен из медийного обзора Л. Сараскиной.

Короче говоря, считать Шаламова неким одиноким недоброжелателем Солженицына, якобы движимым «завистью» к его славе (так считал сам Александр Исаевич), не приходится. Упомянутая выше антитеза существует, и она до такой степени кричаща, что ее дальнейшее замалчивание либо сглаживание уже просто неприлично. Излюбленная дипломатическая уловка, взятая напрокат у наивных доброхотов: «Зачем сталкивать лбами великих писателей?» (на что у доброхотов могут найтись даже стихотворные доводы:

— может быть, имела бы смысл действительно в «когда-нибудь», в некоем отдаленнейшем прекрасном будущем, в академических трактатах об «эстетических расхождениях» писателей, но никак не в нашей горячей современности, где литература, даже ушедшая, продолжает играть огромную роль — между прочим, и в силу присущего ей «шаманизма», т. е. способности завораживать умы (в связи с чем можно заметить, что уважаемый поэт-шестидесятник, почему-то априори выводящий того же Солженицына за «внешаманский» круг, глубоко ошибается)…

Начало XXI в., как никакое другое время, пронизано мощными магнитными бурями информационных войн, являющихся в своей сути борьбой смыслов и представлений о мире и о России в нем, борьбой мнимостей и реальностей, борьбой мифов и исторической правды. Именно к этой сфере относится, несомненно, и полемика Шаламова с Солженицыным (употребим мягкое слово, помня, однако, что оно имеет корень в греческом «polemos» — война). Ведь она проходила на самом взрывоопасном для человеческого сознания эмоционально-травмирующем поле, связанном с так называемой «лагерной темой» в литературе.

Сегодня вряд ли кто не согласится с печальной истиной: политические манипуляции вокруг этой трагической темы и стали основным источником той фундаментальной ломки общественного сознания, которая произошла в России и в мире на рубеже 1980-х — 1990-х гг. Говоря проще, «лагерная тема» в ее соответствующем преподнесении массовыми пропагандистскими средствами как на Западе, так и в «перестроечном» СССР стала одним из тех рычагов, которые перевернули современный мир.

Шаламов, умерший в 1982 г. в нищете и забвении, к данному процессу никакого отношения не имел. Он чист перед историей. А Солженицына, взявшего на себя миссию «делать историю», вряд ли можно назвать чистым…

Самые доходчивые аргументы — не словесные, а семиотические. Поэтому разговор об антитезах лучше всего начать с воспоминаний современников о том, какими они запомнили двух писателей внешне. Вот, пожалуй, самое характерное.

«На днях сидел в отделе прозы и разговаривал с Асей, как неожиданно резко распахнулась дверь и своей стремительной походкой — так ходят люди, дорожащие своим временем — вошел Солженицын. Высокий, крепкий, источающий силу. Большая сильная рука. Крепкое рукопожатие. Распахнул куртку. Под ней японский транзистор, на перекинутом через плечо ремешке. Сказал, что проверяет, в каком районе Москвы лучше слышны заглушаемые передачи…» Это воспоминания Л. Левицкого. А вот В. Лакшин о Шаламове, в том же «Новом мире», несколькими годами ранее: «Высокий, костистый, чуть сутулившийся, в длиннополом пальто и меховой шапке с болтающимися ушами… Лицо с резкими морщинами у щек и на подбородке, будто выветренное и высушенное морозом, глубоко запавшие глаза… Он никогда не снимал верхней одежды, так и входил в кабинет с улицы, забегал на минутку, словно для того лишь, чтобы удостовериться — до его рукописи очередь еще не дошла…»

Не станем акцентироваться на «счастье» одного героя и «несчастье» другого — причины известны: «Иван Денисович» напечатан, а «Колымские рассказы» — нет. Обратим внимание на японский транзистор — суперсовременное по той поре коммуникативное средство. С точки зрения семиотики это знак, указывающий на то, сколь сильно увлечен владелец транзистора связью с Внешним миром. Констатируем этот факт пока без всяких оценочных, а тем более политических коннотаций. А с другой стороны укажем на деталь, которую не отметил Лакшин, но отмечали все знавшие Шаламова: он был глухой, слышал собеседников с большим трудом, а посему никогда не слушал и радио (у него в квартире даже не было приемника, а по телевизору — включив его на полную громкость и приблизившись к экрану — он смотрел только любимый футбол и другой спорт; глухота была связана с лагерем, обострившим болезнь Меньера).

Т. е. установки на связь с Внешним миром у него даже физически не могло быть, а если и была, то явно ниже нормы. У Солженицына же, согласимся, — явно выше нормы: транзистор всегда с собой.

К чему это? К тому, что один из писателей по характеру скорее экстраверт, а другой — скорее интроверт? Может быть. Выразимся проще: один скорее общителен и разговорчив («говорлив», как замечал А. Твардовский), другой — скорее замнут и молчалив. Это очень существенно с точки зрения характерологии, а также и психологии творчества, что дает повод для некоторых умозаключений. Но не будем с ними спешить, ибо тут есть один парадокс.

Интровертом в итоге — и куда большим, нежели Шаламов — оказывается Солженицын. Ведь он неоднократно и с особой горделивостью называл себя (в «Теленке» и других книгах) «писателем-подпольщиком». О том же и с такой же горделивостью пишет Л. Сараскина в ЖЗЛ: «Начиная с лагерей, конспирация стала для него законом жизни». В практическом преломлении это означало: не раскрывать своих подлинных намерений, жить «двойной жизнью», что и являлось фактом реальной биографии автора «Архипелага».

А что Шаламов? Он писал и жил открыто — с той степенью естественной для писателя предосторожности, которая исключала попадание рукописей под любой посторонний взгляд. Стихи его начали печататься еще в 1957 г., он всегда представлял их в редакции с большим запасом для неизбежного, как он понимал, цензурного отбора. Своих взглядов не скрывал. «Колымские рассказы» в 1962 г. были направлены в «Новый мир» и в издательство «Советский писатель» в полном согласии с тогдашним официальным порядком (т. е. не через влиятельных посредников, а почтой). Распространением стихов и рассказов в самиздате не занимался — давал читать машинописи лишь самым близким знакомым, в дальнейшем этот процесс шел, как известно, стихийно и был делом рук энтузиастов. [83]

Продолжим о коммуникации и ее векторах. Солженицын в «Теленке» признается, что «западное радио слушал всегда», т. е. со времен ссылки, и тогда же, в 1954 г., изготовив фотокопии своих первых произведений (заметим, крайне слабых: «Республика труда», стихи цикла «Дороженька»), мечтал «найти того благородного западного туриста, который гуляет где-то по Москве и рискнет взять криминальную книгу из рук торопливого прохожего». Позднее таким же образом были изготовлены копии новых вещей, включая рассказ «Щ-854» (будущий «Один день Ивана Денисовича»), и готовились к отправке за границу. «Однако распахнулась дружба с “Новым миром” и перенаправила мои планы», — пишет автор «Теленка», делая примечательный комментарий: «Не случись это — случилось бы другое, и худшее: я послал бы фотопленку с лагерными вещами за границу, под псевдонимом Степан Хлынов, как она была заготовлена. Я не знал, что в самом удачном варианте, если на Западе это будет опубликовано и замечено, — не могло бы произойти и сотой доли того влияния» (Новый мир. 1991. № 6. С. 15).

От моралите тут тоже воздержимся и возьмем самую суть: литературная стратегия Солженицына была изначально ориентирована на Там, а не Здесь.

Для подтверждения вернемся к семиотике. На этот раз она связана с фотографиями, а также с театром. Лицо Солженицына, тогда еще безбородое, стало известно миру, в том числе Внешнему, после публикации «Ивана Денисовича» в массовой 700-тысячной «Роман-газете» в 1963 г. Тогда на него многие стали молиться: «Страдалец», — и ставить портрет в рамочке на книжные полки рядом с Хемингуэем. В «Теленке» описан эпизод с посещением фотоателье для этого снимка и сделано хладнокровное признание: «То, что мне нужно было, лицо замученное и печальное, мы изобразили».

Артист Александр Исаевич, большой артист, ничего не скажешь! А другая известнейшая фотография, в телогрейке и кепке с зековским номером, со стиснутыми зубами — это уже классическая постановка, «жесть», «туфта». Сделана примерно тогда же, и в книге первой жены писателя Н. Решетовской (которая скорее всего и была фотографом) под снимком указано скромно: «Постановочная реконструкция после освобождения». Зачем? Ведь и без этого никто в СССР-России никогда не поверил бы, что по Сталинским лагерям гастролировали выездные мастера-фотографы. Следовательно, снимок был сделан в расчете на восприятие во все том же Внешнем мире, где люди о подобных деталях не осведомлены. Сильнейший PR-ход для саморекламы и рекламы некоего книжного продукта, который готовится к появлению на рынке…

Заметим, что оба снимка в книге Л. Сараскиной в ЖЗЛ отсутствуют — видимо, дабы не вызывать нежелательных ассоциаций и вопросов.

Фигурой умолчания у нее является и важнейший с литературно-исторической точки зрения эпизод, связанный с отказом Шаламова от совместной с Солженицыным работы над «Архипелагом ГУЛАГ». А ведь этот эпизод — словно лакмусовая бумажка, мгновенно обнаружившая суть намерений Солженицына. Особый интерес к этому эпизоду диктуется еще и тем, что каждый из двух его участников оставил о нем свидетельство, занесенное в свой дневник или рабочую тетрадь. В том, что эти свидетельства разнятся, нет ничего удивительного — другое дело, что они, в сущности, диаметрально противоположны, и в этом нельзя не увидеть не только разницу «мирочувствований» (как выражался Солженицын), но и желание скрыть нечто важное, звучавшее в разговоре (это с очевидностью касается как раз его инициатора).

Вот что писал Солженицын в своем мемуаре «С Варламом Шаламовым» (Новый мир. 1999. № 4):

«…Записана у меня весьма важная встреча 30 августа 1964. Я только что вернулся после летней работы в Эстонии, где неудержимо понесло меня на складку большого корпуса “Архипелага”. Определились и Части его, и в Частях — многие главы, и множество уже натекшего материала я разнёс по этим заготовкам глав. Но: я и не верил в возможность справиться мне одному, да и просто не смел с таким замыслом обойти Варлама: он имел все права на участие. И я пригласил его встретиться — прийти на Чапаевский, где я остановился у Вероники Туркиной-Штейн. По телефону я, разумеется, не мог ему даже намекнуть — и он, хотя это было утреннее время, пришёл как в гости — очень помытый, в чистенькой голубой рубашке, каким мне не приходилось его видеть по его домашней запущенности. А я вместо торжественного стола — повёл его, чтобы не «под потолками», в соседний большой сквер, где и улеглись мы на травке в отдалении ото всех и говорили в землю — разговор был слишком секретен.

Я изложил с энтузиазмом весь проект и моё предложение соавторства. Если нужно — поправить мой план, а затем разделить, кто какие главы будет писать. И получил неожиданный для меня — быстрый и категорический отказ. Даже: знал я за В. Т. умение тонко намекнуть вместо того, чтобы сказать прямо (у меня уже слагалось такое ощущение, что я с ним открыт, а он полузакрыт), — а тут он ответил прямо: “Я хочу иметь гарантию, для кого пишу”.

Я был тяжело поражён: до этого самого момента я был уверен, что у него, как и у меня, главная линия — сохранить память, просто писать для потомства, хоть без надежды напечатать при жизни. А он:

— Зачем я буду это писать? Какая разница, что я напишу — и это будет лежать в каком-нибудь другом месте?

Да ведь понятно ему было: такую книгу невозможно печатать.

Мысль об известности — видимо, сильно двигала им.

Ответ его был так категоричен, что и уговаривать бесполезно. Весь огромный замысел теперь ложился на мои плечи на одни. Записал я в тот день: “Нет, между нами всё-таки нет открытой ясности отношений, какая-то стена отчуждения или неполного родства — и вряд ли мы через неё когда-нибудь перейдём…”»

Фантазийность Солженицына видна уже в противоречиях деталей конспиративного разговора: «улеглись на травке», «говорили в землю» — в то время как Шаламов пришел «в чистенькой голубой рубашке». (Зелень травы, как известно, не отстирывается, и Шаламов, конечно, не был настолько «запущен», чтобы пренебречь такой неприятностью и доставить ненужные хлопоты своей жене О. С. Неклюдовой.) И «улечься» нескладному Шаламову при его росте 185 сантиметров было затруднительно, да и сами «игры» в конспирацию ему были абсолютно чужды. Так что разговор происходил скорее на скамейке.) Насчет того, кто из двух писателей был более скрытен, пусть судят читатели. Но описание итога встречи у Солженицына все же, безусловно, соответствует истине — «неожиданный быстрый и категорический отказ» от «проекта» со словами: «Я хочу иметь гарантию, для кого пишу».

Курсив, многозначительное ударение на шаламовских словах «для кого» передано самим Солженицыным, и странно, что он ни сразу, ни сорок лет спустя (когда писал свой мемуар), так и не понял, что здесь имел в виду Шаламов. Мемуарист почему-то трактовал смысл этой фразы как нежелание писать «для потомства» (как будто сам Солженицын думал лишь о далеких потомках!), списывая все на тщеславие своего собеседника — на его якобы «сильную мысль об известности». Между тем, смысл короткого и быстрого ответа Шаламова, как представляется, очень прост и однозначен: он не желал писать для заграницы, предполагая, и справедливо, что «проект» по своей адресности предусматривает совсем не того читателя, на которого сам он всегда ориентировался. Солженицын, как можно понять, даже не задумался о такой интерпретации, и это лишний раз показывает, что он уже тогда глубоко вжился в свою роль в «мировом театре», которая ему казалась вполне естественной.

У Шаламова тоже сохранились записи об этой встрече. Они не имеют точной даты, но занесены в общую тетрадь с буквой «С» на обложке, что ясно указывает на героя записей, на принадлежность приводимых слов именно ему, а не кому другому. О том же говорит и развитие подхваченной темы «для кого»:

«— Для Америки, — быстро и наставительно говорил мой новый знакомый, — герой должен быть религиозным. Там даже законы есть насчет этого, поэтому ни один книгоиздатель американский не возьмет ни одного переводного рассказа, где герой — атеист, или просто скептик, или сомневающийся.

— А Джефферсон, автор Декларации?

— Ну, это когда было… Писатель должен говорить языком большой христианской культуры — все равно, эллин он или иудей. Только тогда он может добиться успеха на Западе». [84]

Этот разговор, в историческое существование которого теперь верят, пожалуй, все, кроме представителей «круга первого», а ранее и самого Солженицына[85], наверное, еще многократно будет рассматриваться и в исследованиях по этике, и в литературоведении, и в культурологии (раздел массовой культуры и PR) — как потрясающий феномен XX в., как уникальный пример прагматизма в духовной сфере.

Нет нужды говорить о том, сколь потрясен был Шаламов этой нечаянной «проговоркой» Солженицына, открывшей суть его устремлений, его стратегию и тактику. Неслучайно вывод Шаламова о своем визави как «дельце» следует в его тетради непосредственно после этой записи.

Как бы ни негодовал Александр Исаевич по поводу этого неожиданного послания от «похороненного» им Шаламова (заставшего адресата, напомним, в самый пик его российского триумфа в 90-е гг.), какие бы доводы он ни приводил в свое оправдание («Да неужели же к моей борьбе с советским режимом, никогда ни малейшей сделки с ним, ни отречения от своего написанного, — подходит слово “делец”?»…) и какие бы доводы ни приводили его сторонники — вплоть до сравнения Солженицына с Герценом, — все это в итоге никак не может опровергнуть факта о стратегической установке писателя на завоевание успеха Там, а именно — за океаном.

Приняв эту установку как данность, мы с тем большим удивлением должны отнестись к самой идее соавторства «Архипелага», возникшей у Солженицына. Кроме прочего, неужели он не понимал, что Шаламову как крупному самостоятельному художнику не только со своей эстетикой, но и со своей твердой этикой могла показаться просто оскорбительной идея объединиться в творческий тандем (наподобие Ильфа и Петрова) для создания книги на святую для него, глубоко личную тему о лагерях? Неужели инициатор идеи не сознавал, что она, в сущности, провокационна, так как неизбежно должна втянуть соавтора в весьма сомнительное с политической точки зрения авантюрное «подпольное» предприятие? (Т. е. Солженицын мог «потянуть» за собой — как в своем деле 1945 г. — своих «подельников», в данном случае, увы, Шаламова.)

Оставляя эти вопросы открытыми, хочу заострить внимание на том, что разговор «в скверике» хронологически располагается между важными вехами в жизни героев.

Летом 1963 г., в пору еще почти безмятежных их отношений, Солженицын при встречах с Шаламовым сделал ему два многознаменательнейших признания. Вначале, передавая свой еще не напечатанный в «Новом мире» рассказ «Для пользы дела», он сказал: «Я считаю вас моей совестью и прошу посмотреть, не сделал ли я чего-нибудь помимо воли, что может быть истолковано как малодушие, приспособленчество». Эта фраза записана в упомянутых тетрадях Шаламова, и сомневаться в точности ее передачи не приходится. Так же не приходится и сомневаться в подлинности следующего признания Солженицына:

«Хотел писать о лагере, но после ваших рассказов думаю, что не надо. Ведь опыт мой четырех, по существу, лет (четыре года благополучной жизни)».[86]

Подозревать автора этих слов в неискренности, кажется, оснований нет: такими словами, как «моя совесть», обычно не бросаются, а решение писать или не писать на важнейшую тему принимается тоже не импульсивно. Вероятно, в каждый из моментов жизни Солженицын, при всей страстности и при всей артистичности своей натуры, говорил, что называется, от души. Но сколь же переменчива была эта душа во времени и пространстве и как зависима она от меняющихся обстоятельств! Заметим: летом 1963 г. Солженицын как будто уже смирился с тем, что «лагерная тема» для него исчерпана, и он признает ограниченность своего опыта в сравнении с шаламовским. Но проходит всего год, и он назначает Шаламову встречу для обсуждения готовой уже своей «большой складки», т. е. разметки глав «Архипелага», с предложением о дальнейшей совместной работе. (Трудно сказать, что же было, в конце концов, основным мотивом этого предложения — может быть, формальный отчет перед тем, кого он недавно так многозначительно назвал своей «совестью»? Или зондаж политических настроений Шаламова? Или все же попытка провокации? Все это, увы, из неблагодарной области «чтения в сердцах», что в случае с Солженицыным-конспиратором часто заводит исследователей в тупик. Ведь до сих пор, например, остается загадкой, почему осенью 1965 г. писатель неожиданно забрал из «Нового мира» надежно хранившуюся там в сейфе рукопись романа «В круге первом», что вскоре привело к известному эпизоду с арестом его архива.)

К этой же горячей поре относится второе событие, уже детективного порядка, о котором не знал и не мог знать Шаламов. Его недавний визави нежданно-негаданно «засветился» в откровенном разговоре на квартире, которая прослушивалась КГБ. Вот фрагмент его монолога: «Я им скажу: Господа! Предупреждаю вас, что пока что, как видите, я не печатался за границей. Если только вы меня возьмете, начнут появляться такие вещи, перед которыми “Иван Денисович” померкнет… Я сейчас должен выиграть время, чтобы написать “Архипелаг”. Я сейчас бешено пишу, запоем, решил пожертвовать всем остальным… Наступит время, я дам одновременный и страшнущий залп… Вещь убийственная будет…»

Секретный «Меморандум о настроениях писателя Солженицына», откуда взяты эти слова, был опубликован лишь в 1994 г. в книге «Кремлевский самосуд». «Меморандум — свидетельство самого большого моего провала. Оказывается, я все об “Архипелаге” рассказал сам», — признавался Солженицын в 2007 г. Л. Сараскиной. (Эти слова она приводит в своей биографической книге, но сам монолог ею по понятным причинам опущен.)

Морализировать по поводу монолога и его интонаций (кроме хвастовства здесь очевидна и истерика) тоже не будем. Только одно замечание: «убийственная вещь», «страшнущий залп» или «бомба», как не раз называл свой «Архипелаг» Солженицын, — это, уж извините, не Герцен. Это скорее Бакунин — по неистовости, по одержимости идеей «всецелостного разрушения». Кстати, именно Бакунин, движимый всю жизнь, по словам того же Герцена, «революционной чесоткой», заложил в России архетип бездумно-упоительного, не заботящегося о последствиях своих действий революционаризма («на всех парах через болото»), пророчески изображенного в «Бесах» Достоевского. Но подобные параллели — между Бакуниным и Солженицыным, а также между Нечаевым и Солженицыным — видимо, никогда не приходили в голову Л. Сараскиной, посвятившей огромное количество страниц своих работ изобличению «бесовства» ушедших эпох. Как можно полагать, такие параллели для нее — просто святотатство, надругательство над «христианнейшим» Солженицыным. Увы, поводов для сравнения фигур самых известных в мировой истории русских «бунтарей-нигилистов» и обнаружения их большого родства (в том числе в установке на популизм и на действия «оттуда») — сверхдостаточно, и надеюсь, что этим когда-нибудь займутся свободные, неангажированные литературоведы.

А пока подведем маленькие итоги. В свое время Р. Барт иронически писал о людях, «слишком густо обросших знаками». Это можно отнести и к Солженицыну: его образ семиотически очень неоднозначен, можно сказать — многолик. Неудивительно, что и его главная книга «Архипелаг ГУЛАГ» необычайно многолика. Для кого в первую очередь писал ее неистовый, сверхвозбужденный автор, читателям теперь, наверное, предельно понятно. А о том, как он ее писал — в следующей главе, в которой тоже никак не обойтись без «показаний» Шаламова.

Вначале внесем важную поправку в хронологию создания «Архипелага». Сам автор всегда датировал начало работы над ним 1958-м годом. Эту дату, без всякой критики, воспроизводит и Л. Сараскина. Между тем, никаких данных даже о предварительной работе над «энциклопедией лагерной жизни» (первых набросков, плана, заготовок, не говоря уже о вариантах названия)[87] на сегодняшний день не опубликовано. В таких случаях возможно говорить лишь о возникновении замысла вещи, а отнюдь не начале ее создания, не так ли? С учетом того, что Солженицын был большим специалистом по запуску легенд-апокрифов о своей жизни, можно предполагать, что дату он сдвинул назад вполне сознательно — чтобы придать еще больше весомости своему «пионерству», а заодно — чтобы затушевать тот факт, что в действительности идея книги была самым непосредственным образом связана с выпавшей ему громадной неожиданной удачей или, лучше сказать, с громадным уловом…

Он пришел, как чудо, после исторической публикации «Ивана Денисовича» в «Новом мире», сразу сделавшей автора не только самым знаменитым писателем, но и самым востребованным в СССР адресатом почтовой связи.[88] Огромный поток откликов на повесть, в основном от бывших лагерников, шел в «Новый мир» (часто на имя Твардовского), и редакция, как было принято, пересылала все автору. «Зэки писали, несли и рассказывали», — скромно отмечал Солженицын в «Теленке», забывая подчеркнуть, что это был потрясающий подарок судьбы, коренным образом перевернувший его жизнь и планы, заставивший радикально переоценить свои перспективы и возможности в «лагерной теме». Основной поток бандеролей с вложением личных воспоминаний читателей — бывших заключенных пришелся уже на вторую половину 1963 г., т. е. после разговора Солженицына с Шаламовым с сетованиями на недостаточность своего лагопыта. Отныне ситуация перевернулась, и этот опыт в его собственных глазах резко возвысился! И всё — под влиянием нежданного, воистину драгоценного «улова».

Цифра 227 уже стала легендарной — столько людей, по утверждению Солженицына в его предисловии к первому изданию «Архипелага», дали ему материал для книги в своих рассказах, воспоминаниях и письмах. Всем им он выражал свою благодарность, поначалу не раскрывая их имен, а потом постепенно раскрывая — сначала в «Теленке», в главе «Невидимки» и дополнениях к ней, увидевших свет в том же «Новом мире» в 1991 гг., а затем уже в новых российских изданиях «Архипелага» в 2000-е гг… Следует напомнить, что в последней авторской редакции Архипелаг 2006 (она представлена в Интернете) цифра 227 увеличилась до 257 и приведен полный алфавитный список имен, снабженный заголовком: «Свидетели Архипелага, чьи рассказы, письма, мемуары и поправки использованы при создании этой книги». В этом списке, на соответствующую букву, фигурирует и «Шаламов Варлам Тихонович». К этому неожиданному и парадоксальному факту мы еще обратимся, а пока остановим внимание на еще одном чрезвычайно важном высказывании Шаламова, связанном непосредственно с «технологией» создания книги Солженицына:

«Я никогда не мог представить, что может в двадцатом столетии появиться художник, который может собрать воспоминания в личных целях».

Пожалуй, Шаламов был единственным человеком (в том же двадцатом столетии, а также и в нынешнем), кто выразил подобное удивление и тем самым поставил под сомнение вопрос об этической правомерности самой идеи «Архипелага» и ее рабочего метода — использования чужих, в сущности, материалов (во всяком случае, не принадлежавших писателю по праву) для создания собственного авторского произведения. Можно сколь угодно обвинять Шаламова в наивности или в максимализме, но нельзя отрицать, что он имел все основания для подобного удивления и возмущения, поскольку сам никогда бы не стал заниматься такими вещами. Недаром он употреблял здесь слово «художник» — оно, как можно понять, проводит для него границу между задачами искусства и иными, явно внехудожественными задачами, на которые ориентируется Солженицын.

Но недоумение Шаламова все-таки не наивно. Зададимся простым вопросом: как обычно поступают благовоспитанные люди (взращенные, скажем, на моральных правилах XIX в.) с поступившими к ним чужими рукописями? Они либо возвращают их благодарно после ознакомления владельцам, либо — если ситуация того не требует — хранят их у себя до возможного издания под именами или псевдонимами авторов. Примерно так поступил А. И. Герцен, издавший за границей, в Лондоне, знаменитые сборники «Голоса из России». Неужели возможно представить, чтобы Герцен начал «нашпиговывать» свой мемуарный шедевр «Былое и думы» какими-нибудь записками посторонних людей? Пусть «Архипелаг» Солженицына был книгой другого жанра (и другого назначения), но кто скажет, что подобная постановка вопроса здесь не имеет смысла?

Как бы то ни было, проблема, затронутая Шаламовым, при всей ее болезненной остроте не может быть обойдена. То, что Солженицын (а вслед за ним и многочисленные читатели) считали само собой разумеющимся, естественным — использовать в книге присланные или переданные материалы, — на самом деле представляет собой весьма напряженное поле противоречий, не только морально-этических, но и юридических. В связи с этим заметим, что сама формулировка Солженицына «дали мне материалы» очень уклончива. «Подарили» — было бы другое дело. Но во всех ли рукописях, полученных писателем, были слова «дарю» и «используйте по личному усмотрению»? Увы, есть основания сомневаться в этом.

Из 227 (или 257) «соавторов» «Архипелага» были те, кто еще при своей жизни имел возможность прочесть первые издания книги и сравнить переданные (или рассказанные) сведения с их авторской переработкой. Среди них такая уникальная личность, как Μ. П. Якубович, правнук известного декабриста, в 1920-е гг. работавший в советских учреждениях, осужденный в 1931 г. по процессу так называемого «Союзного бюро меньшевиков» и проведший в тюрьмах, лагерях и ссылках более двадцати лет. В 1966 г. в Москве (куда приезжал из Казахстана добиваться своей реабилитации) он встречался с Солженицыным, рассказывал ему о процессе и всех своих испытаниях, включая пытки, применявшиеся во время следствия. При этом Якубович передал писателю и копию своего письма в Генеральную прокуратуру СССР, где прямо говорилось об истязаниях подследственных. Каково же было его возмущение, когда в первом, парижском издании «Архипелага» 1973 г., доставленном ему в дом инвалидов, он прочел в главе «Закон созрел» о том, что добровольно согласился давать ложные показания «для пользы дела»[89].

Уже по этому примеру можно понять, что переработка тех или иных фактов у Солженицына далеко не всегда следовала принципам чисто «художественного» редактирования, а диктовалась прежде всего идеологическими мотивами (Якубович предстал в столь уничижительном свете, потому что, по словам Солженицына, «начал революционерить рано», «был не меньшевиком, а настоящим большевиком» и потому заведомо «нечист»). Немало подробностей о такого рода «редактировании» мог бы сообщить известный публицист и критик М. Кораллов, бывший узник Карлага (сидевший там вместе с Якубовичем), но он недавно ушел из жизни. Однако сохранились и прямые свидетели работы Солженицына над «Архипелагом» в 1960-е гг., могущие во многом просветить нынешнее поколение читателей и поколебать сложившуюся мифологию об истории создания этой книги. Поистине бесценны воспоминания очевидца множества литературных событий второй половины XX в., соприкасавшегося с самыми великими именами эпохи, академика РАН Вяч. В. Иванова. Он в свое время лично общался с Солженицыным, сам помогал ему править отдельные части рукописи «Архипелага» (например, касавшиеся судьбы о. П. Флоренского; посему автор не забыл включить его в список 257-и). Кроме того, Вяч. В. Иванов хорошо знал и помнил многих людей, предоставлявших материал для книги, не раз внимательно перечитывал ее и потому имел возможность вполне объективно судить о ней. Вот что он говорил на международной конференции «Варлам Шаламов в контексте мировой литературы и советской истории», проходившей в 2011 г. в Москве;

«“…ГУЛАГ” — это проявление очень хорошего организационного, редакторского дара Солженицына. Им самим, по-видимому, написаны главы, совпадающие в большой степени с главами “В круге первом”: как человек попадает на Лубянку в первый раз, как его раздевают там и так далее. Это очень хорошо написано в романе, ещё лучше, мне кажется, в этих главах в “Архипелаге”. Другие части содержат в почти не изменённом виде куски, написанные, скажем, академиком Лихачёвым о Соловках, куски, написанные Белинковым[90] о его испытаниях в лагере. Я говорю о том, что я достоверно знаю. Солженицын сумел эти разнородные тексты, не очень меняя, объединить вместе. Такая коллективная работа, конечно, имела огромное историческое значение, я думаю, как историческое свидетельство, “Архипелаг…”, конечно, очень ценное собрание материалов разных людей… Конечно, желательно было бы подробнее изучить, кто что написал, и это пока можно, вероятно, сделать. Я по своему опыту знаю, что Солженицын очень мало менял тот текст, который ему давали. Поэтому на основании этого текста судить, что думал сам Солженицын, не очень легко, потому что это всё-таки комбинация произведений разных авторов, их воспоминаний и свидетельств…»[91]

Вероятно, в этих суждениях есть некоторые неточности (в части того, много или мало менял автор), но главное, что здесь прямо указано на «комбинаторный» — в сущности, монтажерский, по заранее определенной разметке глав — и при этом с очевидностью большей частью компилятивный метод Солженицына. Следует заметить, что сведения, приведенные Вяч. В. Ивановым, не являются ли сенсацией, ни новостью для тех, кто давно занимается мифологией «Архипелага». Например, петербургский историк А. Островский уже обращал внимание на то, что громадный объем книги в сопоставлении с обозначенными самим автором сроками работы над ней никак не согласуется с физическими возможностями одного писателя (даже с учетом экстраординарной скорости его творческого процесса)[92]. На основании скрупулезных подсчетов ученый пришел к вполне логичному предположению, что у книги были отнюдь не метафорические, а реальные соавторы-помощники, обрабатывавшие поступившие рукописи. Понимая, что версия о «литературных неграх» Солженицына в буквальном понимании этого термина (писать за автора) все же маловероятна, могу лишь посетовать на то, что истина здесь труднодоступна, так как вся черновая часть текстологии «Архипелага» по сей день скрыта за семью печатями. С другой стороны, очевидно, что сам темп работы писателя — «бешеный, запоем» — мало располагал к разборчивости в обращении с сотнями рукописных и иных источников.

Этот темп, следует заметить, во многом определил ту аффектированную интонацию, которой пронизан «Архипелаг». К этой пафосной, взвинченной, будто автор постоянно подхлестывает себя, интонации, пожалуй, лучше всего подходит образное определение «истерическая лирика», прилагавшееся М. Горьким к рассказам и очеркам Г. Успенского — причем к Солженицыну оно подходит точнее, чем писателю XIX в. По крайней мере, такие оксюморонные термины, как «лирический эпос», употребляемые некоторыми апологетами Солженицына, например, И. Роднянской, звучат, может быть, красиво, но нелепо: эпос ведь со времен Аристотеля связывается с беспристрастностью…

Но вернемся к Шаламову. Почему кажется неожиданным и парадоксальным включение его имени в список 257 «соавторов»? Известно, что после полного разрыва отношений с Солженицыным (последовавшего вскоре за отказом в сотрудничестве по созданию «Архипелага») Шаламов стал опасаться — и совершенно резонно, — что в задуманную его оппонентом книгу могут попасть материалы, почерпнутые из «Колымских рассказов» и других произведений, передававшихся ранее тому на чтение. Зная прагматизм Солженицына и его намерения (неслучайно наряду со словом «делец» в записных книжках появляется «авантюрист»), Шаламов понимает, что такого рода попытки необходимо решительно пресечь. В его тетради 1967 г. имеется запись: «Через Храбровицкого сообщил Солженицыну, что я не разрешаю использовать ни один факт из моих работ для его работ. Солженицын — неподходящий человек для этого».

Вряд ли можно сомневаться, что это категорическое решение, переданное через лицо, с которым Солженицын тесно общался, получая от него различные справки и материалы (А. Храбровицкий тоже входит в список 257-и), не дошло до адресата. В письменмой или устной форме — не имеет значения: для любого человека «с правилами» такой сигнал более чем понятен. Но соблюдение каких-либо правил-условностей никогда не было чертой Солженицына. Запущенная машина работала полным ходом: после разрыва отношений с Шаламовым он уже не считал себя обязанным с чем-либо считаться, что-либо согласовывать. Характерно, что еще в конце 1966 г., выступая в Институте востоковедения, он публично объявил своего оппонента «тяжело больным» (еще более характерна позднейшая, из мемуаров, его ремарка о «безумноватых уже» глазах Шаламова при их последней встрече). Таким образом, соперник был как бы списан со счетов и подготовлена почва для того, чтобы объявить его «умершим»…

Но почему же тогда «Архипелаг» все-таки переполнен фактами из произведений Шаламова, почему имя его то и дело всплывает ма страницах книги? Как будто предвидя это вопрос, Солженицын и предисловии к первому изданию 1973 г. (оно в дальнейшем не менялось) сообщал: «За годы работы до 1967 года мне стали известны “Колымские рассказы” Варлама Шаламова и воспоминания Д. Витковского, Е. Гинзбург, О. Адамовой-Слиозберг, на которые я ссылаюсь по ходу изложения как на литературные факты, известные всем (так и будет же в конце концов)». Строго говоря, это уловка. «Колымские рассказы» на тот момент были известны лишь малому кругу людей, и называть их «литературным фактом» можно было лишь очень условно. С учетом запрета Шаламова на использование материала своих рассказов (а также, надо полагать, и своего имени), такие анонсы Солженицына выглядели крайне бесцеремонно. Тем более бесцеремонной являлась его открытая полемика с Шаламовым на страницах своей книги: ведь он знал, что ответить оппонент вряд ли сможет, хотя он и жив. Такой коллизии и такого прецедента история литературы, кажется, не знала: фактически на глазах всего мира происходила эксплуатация чужого (и чуждого себе) авторитета для утверждения собственного.

Подобное было возможно только со стороны такого прагматика, как Солженицын, тонко чувствовавшего свои преимущества в условиях холодной войны, в которой, как печально констатировал Шаламов, «человеческая жизнь стоит не больше, чем в битве за Берлин»…

Шаламов знал лишь об общем плане «Архипелага» (в его архиве имеется первоначальная разбивка на главы, полученная от автора, видимо, в 1964 г.). Никаких сведений о том, что Шаламов лично прочел печатный вариант этой книги, хотя бы первый парижский том, — нет: его здоровье стало резко ухудшаться именно в 1974 г., во второй половине (а до того он напряженно и плодотворно работал — 1973 г. ознаменовался завершением последнего сборника колымских рассказов «Перчатка, или КР-2», после этого прозы он почти не писал, посвятив оставшиеся силы стихам; кроме глухоты его стала одолевать слепота, но интеллект был еще в полной силе). Известие о выходе за границей сочинения своего оппонента дошло до него скорее через знакомых (вероятнее всего, через философа Ю. Шрейдера, с которым он сблизился: тот следил за «тамиздатом»), Шрейдер же мог сообщить ему и о «похоронной шутке» Солженицына[93], которая побудила Шаламова написать свой жесткий и гневный ответ. Неудивительно, что в ответе звучали и отголоски старых расхождений: «Я сказал Вам, что за границу я не дам ничего, это не мои пути, какой я есть, каким пробыл в лагере. Я пробыл там четырнадцать лет, потом Солженицыну…»; «“Вы — моя совесть”. Разумеется, я все это считаю бредом, я не могу быть ничьей совестью, кроме своей, и то — не всегда, а быть совестью Солженицына…» Главный тезис этого письма — тезис о Солженицыне как «орудии холодной войны» — хорошо известен, и его можно считать также выражением отношения Шаламова к «Архипелагу ГУЛАГ», к основной идее этой книги. Он эту идею давно знал и — отверг. Что называется, в принципе, в корне. Но если бы Шаламов прочел «Архипелаг», он сделал бы еще множество крайне неприятных и оскорбительных для себя открытий. Волей-неволей придется проделать это за него…

Первый том «Архипелага» содержит лишь одну ссылку на Шаламова, но она очень показательна своей вопиющей небрежностью и неточностью.

В потоке «истерической лирики» главы «Следствие», где речь идет о применении пыток в тюрьмах, Солженицын отвел место автору «Колымских рассказов» лишь в маленьком подстрочном примечании: «В. Шаламов считает: пытки разрешены во второй половине 1938 года».

При этом никаких ссылок на тот или иной рассказ Шаламова нет. Да их и не могло быть, потому что о бутырском тюремном следствии в его рассказах, посвященных совсем другому миру — лагерному, северному — почти ничего нет. Но главное, не мог Шаламов «считать», даже в устной беседе с Солженицыным, что пытки «разрешили» только в 1938 г., когда он твердо знал другое: они начались еще в 1937-м.

Откуда взял Солженицын свою ссылку на Шаламова, неизвестно. Скорее всего, он привел ее произвольно, по памяти. Но тут есть большие странности.

Сохранилось и многократно перепечатывалось первое письмо Шаламова к Солженицыну, написанное в декабре 1962 г. В нем Шаламов вполне определенно и при этом многозначительно разъяснял: «…На следствии меня не били. А если бы били (как со второй половины 1937 года и позднее) — не знаю, что бы я сделал и как бы себя вел»[94].

Странность не только в том, что Солженицын почему-то забыл об этом важнейшем письме. Главная странность в том, что он так легко перепутал годы, которые невозможно перепутать человеку, мало-мальски знакомому с дьявольской динамикой самой страшной эпохи сталинских репрессий — Большого террора. Еще раз наглядно видно, что автор столь многообязывающего труда просто очень плохо, крайне поверхностно представлял предмет, о котором писал, преподнося его со свойственной ему вульгарностью[95]. Видно, что ему больше всего не давали покоя пресловутые «персты “Авроры”», ведь он вел отсчет репрессий прямо с 1917 г. Недаром он пренебрег здесь и свидетельствами Μ. П. Якубовича о применении истязаний еще в начале 1930-х гг. И Шаламова, грубо говоря, жестоко «подставил».

Обратимся ко второму тому. Он, как известно, вышел в 1974 г., когда Солженицын был уже на Западе. Это обстоятельство может объяснить многое в причинах того, почему второй том оказался буквально «нашпигованным» шаламовскими реминисценциями и прямыми цитатами. Дело в том, что к этому времени «Колымские рассказы» тоже стали известны западному читателю. Впервые попав за рубеж еще в 1966 г., когда их вне всяких разрешений автора начал печатать нью-йоркский русскоязычный «Новый журнал» под редакторством Р. Гуля, они сделались объектом банального книжного пиратства, имевшего ясно выраженную политическую подоплеку. Достаточно сказать, что немецкое издание в Кельне в 1967 г. было выпущено под названием «Воспоминания заключенного Шаланова» (именно так, с ужасающей ошибкой в фамилии — не говоря уже о том, что художественная проза была переведена в разряд мемуаров). Рассказы выходили также в «Посеве» и «Гранях», имевших в СССР крайне одиозную репутацию (что и вызвало в конце концов протест со стороны Шаламова). Его письмо в ЛГ в 1972 г. имело широкий резонанс на Западе, где оно, с подачи Солженицына, трактовалось исключительно как «отречение» от «Колымских рассказов». Именно об этом писал тогда М. Геллер в парижско-польской «Культуре»: «И вдруг Шаламов, проведший 20 лет в лагерях, не выдержал нового нажима и сломался, изменил самому себе».

В этих обстоятельствах Солженицын никак не мог обойтись какой-либо малой фактологической ссылкой на Шаламова, как он пытался сделать в первом томе. Если задачей первого тома являлось, по тонкому замечанию И. Сиротинской, преподнесение себя автором как «первого и как бы единственного» в лагерной теме, то во втором томе он вынужден был считаться с тем, что на Западе знают о Шаламове как писателе, представляющем ему серьезную конкуренцию на литературном поле. С другой стороны, письмо Шаламова в ЛГ дало в руки автора «Архипелага» важный козырь: он получил, по его мнению, полный моральный перевес над «сдавшимся» писателем, а отсюда — право на взгляд на него свысока, с позиций «победителя», и заодно — право манипулировать его именем и его произведениями. Этот сложный конгломерат мотивов и чувств ощутим уже в первых витиеватых словах авторского предисловия ко второму тому:

«…Непосилен для одинокого пера весь объем этой истории и этой истины. Получилась у меня только щель смотровая на Архипелаг, не обзор с башни. Но, к счастью, еще несколько выплыло и выплывет книг. Может быть, только в “Колымских рассказах” Шаламова читатель верней ощутит безжалостность духа Архипелага и грань человеческого отчаяния.

Да вкус-то моря можно отведать от одного хлебка».

В самом деле, довольно странновата эта смесь — самоуничижения, признания превосходства Шаламова и тут же — его отторжения и собственного самоутверждения, скрытого за пословицей про «хлебок». Литературный противник оставался литературным противником, и в борьбе с ним заведомо предполагались самые разнообразные средства, не считая открытой полемики…

Кстати, о полемике. В свое время Г. Померанц, автор крылатой фразы о том, что «стиль полемики важнее предмета полемики», с основанием обвинял Солженицына в том, что его преобладающий стиль — «с пеной на губах». Но кроме стиля и предмета есть и методы полемики. Нельзя не отметить, что основной метод Солженицына — это упрощение и «уплощение» позиции своих оппонентов (говоря шире, упрощение и «уплощение» смысла и содержания любого рода субстанций, которые он избирал объектом своей критики, и на микро- и на макроуровне: от характеристик отдельных людей до характеристик огромных исторических явлений — таких как революции и другие события с трагическими коллизиями).

В этом смысле неудивительно, что и образ Шаламова, каким он предстает в «Архипелаге», до чрезвычайности снижен: автор скорбной и величественной художественной прозы «Колымских рассказов» предстает здесь большей частью как фактограф-свидетель, как «летописец Колымы» (прямые слова Солженицына) и используется лишь в качестве иллюстратора тех или иных «разоблачительных» инвектив автора. Выглядит это подчас крайне кощунственно, особенно в таком эпизоде (для контраста текст Солженицына выделен курсивом):

«Я только разрешу себе (!) привести здесь несколько строк В. Шаламова о гаранинских расстрелах:

“Много месяцев день и ночь на утренних и вечерних поверках читались бесчисленные расстрельные приказы. В 50-градусный мороз музыканты из бытовиков играли туш перед чтением и после чтения каждого приказа. Дымные бензиновые факелы разрывали тьму…

Папиросная бумага приказа покрывалась инеем, и какой-нибудь начальник, читающий приказ, стряхивал снежинки с листа рукавицей, чтобы разобрать и выкрикнуть очередную фамилию расстрелянного”.

Так Архипелаг закончил Вторую пятилетку и, стало быть, вошел в социализм».

Вот, оказывается, все, на что годился Шаламов Солженицыну: чтобы сделать свое глумливое политическое «резюме»… Не открытое ли это издевательство над автором? (Не говорю уже о том, что Солженицын «разрешил себе» использовать один из самых потрясающих, воистину реквиемных рассказов Шаламова «Как это началось», разрушив весь его смысл и при этом грубо исказив и «отредактировав» его текст. Ведь у Шаламова: «…факелы НЕ разрывали тьму, привлекая сотни глаз к заиндевелым листочкам тонкой бумаги, на которых были отпечатаны такие страшные слова». А Солженицын фразу сократил и все свел к банальному журнализму: «Факелы разрывали тьму…»)

Не стану останавливаться на всех упоминаниях Шаламова во втором томе «Архипелага» — их слишком много: только прямых ссылок больше десятка, а сколько еще скрытых, не оговоренных, попросту заимствованных страниц (есть, увы, и такие — об этом в следующей главе). Читатели, вероятно, лучше всего помнят три самых важных эпизода — те, в которых Солженицын ведет открытую дискуссию с Шаламовым: в главе «Зэки как нация», об употреблении слов «зэка» и «зэк», в главе «Туземный быт», о роли лагерной санчасти — помогает она заключенному или нет, и в главе «Или растление?», о фундаментальном вопросе — делает ли лагерь человека лучше или хуже. На них и придется задержаться.

В первом, лексикологическом споре Солженицын, как известно, настаивает на том, что слово «зэк» («зэки») более правильное и «живое», нежели «зэка». При этом он «с ученым видом знатока», высокомерно и довольно цинично упрекает Шаламова, а заодно и всех колымчан в некоей языковой «нечуткости» («Остается пожалеть, что у колымчан от морозов окостенело ухо»). Однако будет точнее упрекнуть в «нечуткости» (исторической, да и художественной) самого Солженицына: он, оказывается, даже не мог понять, что слово «зэка», употреблявшееся Шаламовым и колымчанами, принадлежит другой лагерной эпохе — эпохе 1930-х гг. Это лишний раз доказывает, что автор «Архипелага» не имел реального представления ни об этой эпохе, ни о Колыме. (Художественная тонкость Шаламова в том и состоит, что его язык адекватен реальности: слово «зэка» — фонетическая калька сокращения «3/к», употреблявшегося как в документах, так и в разговорной речи того времени, — гораздо вернее передает его бездушный казенный дух, нежели ставшие позднее расхожими «зэк» и «зэки».)

Второй вопрос тоже, собственно, не стоил полемики, и Солженицын затеял ее, как можно понять, лишь для того, чтобы еще раз хоть как-то «уколоть» Шаламова, заодно возвысив себя. При этом позиция автора» Колымских рассказов», естественно, утрирована: «О каждом лагерном установлении говорит Шаламов с ненавистью и желчью (и прав!) — и только для санчасти он делает всегда пристрастное исключение. Он поддерживает, если не создает легенду о благодетельной лагерной санчасти…»

Это обвинение — не преминув упрекнуть своего противника в «желчи» (негативный образ в противовес «добросердечию» автора!), Солженицын обосновывает ссылкой на разнообразные, почерпнутые из чужих воспоминаний факты, когда врачи шли на поводу у лагерного начальства или когда какой-нибудь врач-мерзавец отказывал заключенным в помощи. Но, извиняюсь за невольный каламбур, это полемика слепого с глухим. Солженицын просто плохо видел (плохо читал) «Колымские рассказы». Мерзавцев в белых халатах Шаламов изобразил достаточно (вспомним хотя бы начальника лагерной больницы «доктора Доктора»), а поколебать его убеждение в том, что только медицина могла спасать и спасала людей (как спасла его самого) не мог бы и господь Бог. Между прочим, надуманность обвинений Солженицына в адрес лагерной медицины очень хорошо оттеняет тот факт, что сам он в свое время, перед ссылкой после Экибастузского лагеря, тоже был вылечен врачами (если не брать во внимание фальшивую легенду о «самоизлечении» от рака)…

И серьезнейшую проблему растления человека в лагере, так грозно и тревожно звучащую в «Колымских рассказах», Солженицын донельзя утрирует, как утрирует и позицию автора[96]. Это  тоже своего рода диалог слепого с глухим: ведь сам создатель «Архипелага» никогда не видел Колымы, а главное, как мы не раз отмечали, он не видел (или не хотел видеть) в Шаламове крупного художника. Метафизическое начало в искусстве вообще трудно понимается прагматиками. Поэтому метафизика Шаламова, смотревшего на проблему лагерного растления с точки зрения высочайших нравственных представлений (уровня кантовских, как и свойственно настоящему большому художнику: он ведь всегда помнит о «звездном небе над головой», об Абсолютах), у Солженицына сведена на уровень весьма тривиальной эмпирики, на уровень обыденного сознания. Недаром в своей полемике против известного тезиса Шаламова: «Лагерь — отрицательный опыт, отрицательная школа жизни целиком и полностью» — он не может найти иных аргументов, кроме отсылки опять же к частным примерам тех, кто «выстоял и не сломился». Самое поразительное, что он апеллирует при этом и к самому Шаламову: «А отчего это, Варлам Тихонович?.. Может, злоба все-таки — не самое долговечное чувство? Своей личностью и своими стихами не опровергаете ли вы собственную концепцию?..»

Комментировать эту контроверзу, особенно в свете всего, изложенного выше в этой статье, очень непросто. О вероятной реакции самого адресата тут уже не говорим: пусть додумают читатели. Но заметим, что слова о злобе как «самом долговечном чувстве» вырваны из художественного контекста рассказа «Сухим пайком» (они повторяются и в «Тифозном карантине»). Считать их выражением «концепции» Шаламова — чистое передергивание. Тем более, что никаких теоретических и доктринальных «концепций» он никогда не выдвигал — это удел и любимое занятие самого Солженицына.

Можно сделать общий вывод: «не отпускал» Шаламов Солженицына никогда, даже на Западе. Но сразу возникает вопрос: почему же тогда давний противник предстал вдруг в самом светлом положительном облике — с «личностью» и даже «стихами»? Почему забыто совсем недавнее «умер» и «сдался»? Эти вопросы, казалось бы, из той же области, что «чтение в сердцах» или копание в сознании, в потемках души «подпольного человека», коим являлся Солженицын. Но могут быть здесь, как мне представляется, и вполне рациональные объяснения.

«Не отпускал» Шаламов Солженицына во многом по той причине, что без ссылок на «Колымские рассказы» его собственная «лагерная эпопея» в целом и второй том в особенности оказались бы значительно менее интересными и менее ценными: без них «Архипелаг ГУЛАГ» лишился бы одного из внутренних сюжетов, потерял бы немалую часть своего объема, а главное, лишился бы мощной символической подпорки в виде литературного авторитета Шаламова (известно, что когда полемизируют с авторитетом, это всегда укрепляет собственные позиции). Возможно, ссылки на Шаламова Солженицын рассматривал как «помощь» ему — как рекламу на Западе не печатавшемуся в СССР автору, но на самом деле это служило скорее саморекламе, как и фальшивый образ «тайного брата». Для Солженицына, знаем, это всегда имело большое значение.

Некоторым ссылкам можно найти и чисто психологическое объяснение в особенностях советского (а также и эмигрантского) литературного быта. Известно, что любые изустные язвительные суждения одного писателя о другом в Москве всегда мгновенно становились всеобщим достоянием. Таким было и саркастическое суждение Шаламова о Солженицыне поры успеха «Ивана Денисовича»: «Вот еще один лакировщик действительности явился». Оно дошло до Солженицына, и тот, конечно, обиделся. Еще более он обиделся на фразу Шаламова о коте в том же «Иване Денисовиче» («около санчасти ходит кот — невероятно для настоящего лагеря, кота бы съели»). Эта фраза тоже широко гуляла по Москве, а потом и на Западе. И Солженицын ее не забыл даже в «Архипелаге»! Пусть в сноске-примечании, но все же признался: «По мерке многих тяжких лагерей справедливо упрекнул меня Шаламов» [97](за кота, курсив мой. — В. Е.)

Это единственное во всей книге подобное признание, и оно не может не вызвать вопросов. Ведь мог же Солженицын совершенно спокойно обойтись без упоминания об этом злосчастном коте! Что же его дернуло за язык? Мотив может быть, пожалуй, только  один: все равно ведь на Западе узнают и смеяться будут, лучше я сам признаюсь. Все это, заметим, согласуется с логикой других его откровений, прежде всего известного откровения, в главе «Стук-стук», о вербовке в осведомители под кличкой «Ветров». (Между прочим, версию «лучше сам признаюсь» по поводу эпизода с «Ветровым» первым выдвинул такой бывалый лагерник, как М. Якубович[98]. Нет сомнения, что ее поддержал бы и Шаламов.)

Но есть в «Архипелаге» еще одна шаламовская тема, которую вряд ли замечал простой, не слишком искушенный читатель. Раскрывать ее происхождение Солженицыну не было никакого резона. Но попробуем раскрыть мы.

Еще давно, читая в первый раз главу «Социально-близкие» «Архипелага ГУЛАГ», автор этих строк обратил внимание на то, что очень уж похожа эта глава на «Очерки преступного мира» Шаламова. И имена героев-писателей, фигурирующих там и там, перекликаются, и мотивы, и многое другое. Этот вывод, основанный в ту пору скорее на интуиции, я постарался зафиксировать в своих исследованиях. Целиком сохраняя верность этому выводу, позволю себе его здесь более детально обосновать.

Следует напомнить, что «Очерки преступного мира» были написаны Шаламовым в конце 1950-х гг. и представляли собой, пожалуй, наиболее «проходимое» с точки зрения цензуры его произведение, так как его высокий этический смысл и пафос — «защитить нашу молодежь от яда уголовной романтики» (слова писателя) — совпадал с потребностями времени: известно, что в стране в это время наблюдался резкий рост преступности и хулиганства, вызванный во многом «бериевской» амнистией 1953 г. Но идеологические надзиратели не могли смириться с тем, что автор слишком много «обобщает», пишет о лагерях, о 1937 г. и при этом резко отзывается о многих представителях советской литературной классики. В результате «Очерки» (которыми Шаламов очень дорожил) тоже остались не напечатанными, перейдя в самиздат.

Известно, что при знакомстве с Солженицыным в 1962 г. Шаламов передал ему, кроме «Колымских рассказов», и эти «Очерки», причем Солженицын их сразу особо выделил. «Очень ценно было отдельное его “физиологическое” исследование о блатном мире», — писал он в своем позднем мемуаре «С Варламом Шаламовым». Заметим: критерий ценности у Солженицына связан прежде всего с «физиологичностью», т. е. с эмпиризмом. Но «исследованием» очерки Шаламова назвать трудно: по жанру это скорее классическая гневная публицистика (подсознательно, по чувствам, восходящая, может быть, к «Ювеналову бичу»: недаром и финал здесь звучит по-римски, по-катоновски: «Карфаген должен быть разрушен! Блатной мир должен быть уничтожен!»).

Категорический, императивный голос автора звучит уже с первых фраз первой главы «Очерков преступного мира», которая называется решительно и смело: «Об одной ошибке художественной литературы»:

«Художественная литература всегда изображала мир преступников сочувственно, подчас с подобострастием. Художественная литература окружила мир воров романтическим ореолом, соблазнившись дешевой мишурой. Художники не сумели разглядеть подлинного отвратительного лица этого мира…»

С высшей степенью серьезности, прямо и недвусмысленно обозначив тему — о фундаментальной роковой ошибке литературы и ее ответственности за эту ошибку, — Шаламов, чтобы обосновать свои обобщения, переходит к краткому обзору писательских имен и произведений. Он начинает с великих и дорогих ему имен Гюго и Достоевского, считая первого, за образ Жана Вальжана в «Отверженных», — «отдавшим немало сил для восхваления уголовного мира»; второму делает упрек в «уклонении от прямого и резкого ответа» на вопрос о морали преступников в «Записках из Мертвого дома»… (Вопрос о правомерности этих оценок мы оставляем за скобками: тема уже не раз обсуждалась исследователями Шаламова.)

Следом под его сокрушительную критику попадает неприкасаемый советский классик М. Горький: и Челкаш («несомненный блатарь», по Шаламову), и Васька Пепел — «романтизированы, возвеличены, а не развенчаны». Но особую роль в романтизации блатного мира, по глубокому убеждению Шаламова, сыграла советская литература 1920-х гг.: «Безудержная поэтизация уголовщины выдавала себя за “свежую струю” в литературе и соблазнила много опытных литературных перьев» (он называет имена Бабеля, Леонова, Сельвинского, Инбер, Каверина, Ильфа и Петрова и их известные произведения, которые имели успех у читателя, «а следовательно приносили вред», добавляет непримиримый Шаламов). «Далее пошло еще хуже», — пишет он, саркастически изображая «пресловутую перековку» 1930-х гг. и ее «литературный венец» — пьесу Н. Погодина «Аристократы», которая была отнюдь не одинока в потоке книг и кинофильмов на темы «перевоспитания людей уголовного мира»…

Подчеркну: с оценками Шаламова можно и сегодня спорить, но вряд ли можно отрицать социологическую правоту его выводов: яд уголовной романтики действительно заразил многих наших соотечественников — и тогда, и позже (и ныне!), и истоки этого российского феномена, несомненно, по преимуществу литературно-кинематографические. (Тем более важен был Шаламову весь этот романтический контраст и контекст для раскрытия им в последующих очерках страшной «сучности» блатного мира.)

Но как же использовал это мощное, страстное произведение Шаламова Солженицын? Прочтем начало главы «Социально-близкие»:

«Присоединись и мое слабое перо к воспеванию этого племени! Их воспевали как пиратов, как флибустьеров, как бродяг, как беглых каторжников. Их воспевали как благородных разбойников — от Робина Гуда и до опереточных, уверяли, что у них чуткое сердце, они грабят богатых и делятся с бедными. О, возвышенные сподвижники Карла Моора! О, мятежный романтик Челкаш! О, Беня Крик, одесские босяки и одесские трубадуры!

Да не вся ли мировая литература воспевала блатных? Франсуа Вийона корить не станем, но ни Гюго, ни Бальзак не миновали этой стези, и Пушкин-то в цыганах похваливал блатное начало. (А как там у Байрона?) Но никогда не воспевали их так широко, так дружно, так последовательно, как в советской литературе! (На то были высокие Теоретические Основания, не одни только Горький с Макаренкой.)»[99]

Отбросим юродивую интонацию автора: она невыносимо кощунственна. Но не есть ли весь этот текст буквально перепев, переложение и заимствование — с добавлением ряда новых литературных имен — главной темы и главной мысли Шаламова? Ответ, думается, вполне однозначен.

Но почему же Александр Исаевич не сослался на источник своего вдохновения? Все-таки, при его скрупулезности и основательности «лагерного энциклопедиста», можно было бы указать, к чьему голосу он присоединяет свое «слабое перо», чьи мысли он заимствует и присваивает себе? Увы, когда речь о борьбе за собственный приоритет, об утверждении себя, любимого, в качестве единственного и неповторимого знатока лагерной жизни и всех ее нюансов (а заодно, когда есть надежда на то, что до «Очерков преступного мира» Шаламова еще много лет никто не доберется), — можно и это. Немного позаимствовать, украсть, то есть. Ведь совсем немного, не правда ли?

На самом деле вовсе не «немного». Вся взвинченно-риторическая часть главы «Социально-близкие» построена на мыслях и аргументах Шаламова. Например, отталкиваясь от приводимых у своего «собрата» ссылок на фальшивые книги и рассказы Льва Шейнина («Брегет Эррио» и другие, где писатель, лауреат Сталинской премии, писал о «чести» уголовников), Солженицын возглашал целые тирады:

«Сколько нам в уши насюсюкал Шейнин о “своеобразном кодексе” блатных, об их “честном” слове. Почитаешь — и Дон-Кихоты, и патриоты! А встретишься с этим мурлом в камере или в воронке…

Эй, довольно лгать, продажные перья! Вы, наблюдавшие блатарей через перила парохода да через стол следователя! Вы, никогда не встречавшиеся с блатными в вашей беззащитности!

Урки — не Робин Гуды! Когда нужно воровать у доходяг — они воруют у доходяг! Когда нужно с замерзающего снять последние портянки — они не брезгуют и ими. Их великий лозунг — «умри ты сегодня, а я завтра!..»

Et cetera: тот же проход по H. Погодину с его «Аристократами» (с непременным авторским улюлюканьем над социальными теориями) и прямые пересказы эпизодов шаламовских «Очерков» — о «фраерах» и «паханах», о «сучьей войне», о том, что «блатные не читают книг», но любят слушать после отбоя «романы»…

Собственно, это даже не вариации, а банальное переписывание чужого текста, иначе именуемое плагиатом.

Причина этого весьма понятна: «знаток лагерей» Солженицын практически никогда не имел тесного контакта с уголовным миром и знал его преимущественно по книгам, в том числе (вернее, прежде всего) по Шаламову. По крайней мере, в одной камере или в бараке с уголовниками он ни разу не сидел, в игре «на представку» не присутствовал, «романов» не слышал и сам не рассказывал (а очень пригодился бы там со своей фантазией…). Недаром во всей главе у него только один эпизод из личной биографии на эту тему: «Как-то в 46-м году летним вечером в лагерьке на Калужской заставе блатной лег животом на подоконник третьего этажа и сильным голосом стал петь одну блатную песню за другой. Песни его легко переходили через вахту, через колючую проволоку, их слышно было на тротуаре Большой Калужской, на троллейбусной остановке и в ближней части Нескучного сада…» (эту лирическую московско-лагерную сцену автор дополняет своим, как всегда, политизированным комментарием).

Остальная часть главы представляет компиляцию воспоминаний бывших заключенных, разбавленную фактами из газет.

Подчеркну: без Шаламова, без переписывания на свой лад его «Очерков», глава «Социально-близкие» просто не состоялась бы[100]. А вместе с нею, увы, не состоялся бы полноценно и весь «Архипелаг ГУЛАГ». Ведь как можно было в повествовании о лагерях, более половины населения которых составляли не политические, а уголовные преступники (этот статистический факт писатель  тщательно маскирует и умалчивает, когда говорит о своих фантасмагорических 66,7 млн. человек, потерянных за годы советской власти)[101], — обойти столь важную тему? Вот Солженицын ее и не обошел, отметился, так сказать.

Морализировать, как всегда, не будем. Скажем только, что в главе «Социально-близкие», как и во всем «Архипелаге», нет никаких ссылок на еще одну важную шаламовскую тему. Она обозначена как раз в «Очерках преступного мира», в главе под красноречивым названием — «Жульническая кровь». Капля такой крови, по убеждению автора, присутствует не только у блатных, но и у всех, кто им «подыгрывает». Разве не таким «подыгрыванием» и занимался Солженицын в «Архипелаге» (например, в главе «Зэки как нация»)? И разве не «подыгрыванием» образу блатных являлось все его литературное поведение с фальшиво-артистической драматизацией своего лагерного опыта («навыки мои каторжанские» — так он щеголял перед А. Твардовским)? И не эта ли фальшивая, искусственная — или, называя вещи своими именами, жульническая — драматизация, став одновременно и частью имиджа писателя, и художественным приемом, обеспечила в конце концов беспрецедентный успех «Архипелага»?

Не только Там, но, увы, и Здесь.

Известно, что до начала «перестройки» «Архипелаг ГУЛАГ» А. И. Солженицына был в СССР под строжайшим запретом: хранение и распространение книги являлось уголовным преступлением, за которое можно было получить срок по статье «антисоветская агитация и пропаганда». В связи с этим сам процесс чтения этой книги, по многочисленным свидетельствам, происходил если не под одеялом, с фонариком, то по крайней мере в сугубом одиночестве и при запертых изнутри дверях. При этом, что особенно важно, «Архипелаг» нужно было прочесть очень быстро, залпом, чтобы вернуть. Средняя скорость чтения, как вспоминают те же свидетели, — один том (около 500 страниц) за ночь.

Естественны вопросы: что можно было усвоить при столь беглом чтении-перелистывании и что оставалось в голове у читателя? Как правило, могло оставаться только гнетущее ощущение ужаса от тюремно-лагерной жизни да несколько самых ярких сцен, цитат или цифр. При этом никто из читателей не мог отрицать, что это произведение действительно политически крамольное, что оно покушается на «святая святых» — на основы советского строя и все факты и аргументы, со страстным пафосом приводимые писателем, направлены на то, чтобы вызвать переворот в его сознании — чтобы он, фигурально выражаясь, вылезши из-под одеяла, смотрел на окружающую действительность совершенно другими политическими глазами…

По тонкому наблюдению Л. Гинзбург, чтение любой книги представляет собой двойной процесс — «по возможности полного усвоения мысли в пределах, указанных ее автором, и полного истолкования мысли, уже в пределах возможностей читающего и данных, которыми он располагает» ^{130}. Очевидно, что ни усвоение, ни толкование «Архипелага» при столь экстремальных обстоятельствах первого знакомства с ним — с учетом даже не психологии, а «физиологии» чтения — не могло быть достаточно глубоким, т. ё. вдумчивым, критичным, осмысленным. Тем более что большинство читателей-интеллигентов не имело ни тюремного, ни лагерного опыта и не располагало сколько-нибудь достоверными и объективными данными о репрессиях. Обсудить же прочитанное, разобрать какие-либо детали или просто поделиться мнением в те годы (середина 1970-х— первая половина 1980-х) было тоже опасно. Если добавить, что любое конспектирование книги исключалось, то можно вести речь о ее бытовании лишь на уровне индивидуальной памяти, как известно, не всегда надежной, а в пересказе неизбежно теряющей точность по принципу «испорченного телефона». В связи с этим неудивительно, что в оценках книги Солженицына среди немногих «счастливчиков» (или «несчастливчиков»?), кому в это время попадали ее заграничные оригиналы или самиздатские копии с тщательно замаскированной обложкой, преобладало скорее эмоциональное, «шумовое», нежели строгое аналитическое начало[102]. То же самое можно сказать и о другом канале знакомства с «Архипелагом» — о слушании его по «радиоголосам».

Разумеется, общее восприятие книги зависело от личных ценностных установок читателя и его опыта. Итоговая конкретная оценка (со знаками «плюс» или «минус») определялась в первую очередь двумя факторами: 1) отношением конкретного читателя к социализму и к советской системе; 2) отношением к личности и деятельности Солженицына, взбудоражившей в этот период всю мировую и советскую общественность. При этом здесь сразу обнаруживалась закономерность: тот, кто принимал строй, как правило, не принимал Солженицына, и наоборот. Однако существовала большая прослойка читателей с неустойчивыми, внутренне подвижными (амбивалентными) настроениями и взглядами, склонных к внушению под напором определенного рода фактов, поданных с соответствующим пафосом.

Точные социологические данные о восприятии «Архипелага» в СССР в указанный выше отрезок времени вряд ли возможны, однако трудно отрицать, что среди тех, кто, несмотря на все страхи и препоны, стремился прочесть эту книгу и ознакомить с нею круг самых близких друзей, преобладали люди, в той или иной степени симпатизировавшие Солженицыну. Акцент делался на личности талантливого писателя — «бунтаря», который явил обществу некую новую, прятавшуюся в глубокой тайне «правду» и потому наделялся в глазах неосведомленных читателей харизматическими свойствами. Харизма, как известно, предполагает безотчетное доверие к ее носителю, и потому восприятие «Архипелага» не могло не подчиняться в значительной мере иррациональным мотивам и выступало скорее как акт веры, которая была внушена символическим образом писателя (созданным средствами PR), подкрепленным художественно-риторическим воздействием книги. Особое значение этот фактор имел во влиянии на преобладающий слой читателей — колеблющихся, сомневающихся (подобно «усомнившемуся Макару» А. Платонова), не имевших самостоятельных взглядов и склонных доверять любым новейшим литературным поветриям и авторитетам. Заметим, что подобные черты наблюдались в 1970-е гг. и в высших слоях интеллигенции. Недаром Д. Самойлов отмечал в близких к себе литературных кругах «атмосферу инфантильного приятия, стыдливого конформистского восхищения и привычной робости и помыслить о критике, на которую решается герой» ^{131}.

Обстоятельства «подпольного» (одинокого, т. е. не коммутированного и потому не отрефлексированного) чтения в условиях закрытости советского общества, на наш взгляд, сыграли чрезвычайно существенную роль в подготовке как психологической, так и идеологической почвы для последовавшей в 1989 г. политической легализации «Архипелага ГУЛАГ» в СССР. В связи с этим невольно вспоминается глубокий смысл «безумного» предложения Г. Белля о публикации этой книги (или хотя бы глав из нее) в Советском Союзе сразу после ее выхода на Западе: это могло бы почти в один момент демистифицировать и содержание книги, и образ автора[103]. Процесс же тайного вкушания «запретного плода» всегда чреват многими неожиданностями, а в случае со столь мощной по эмоциональному накалу, артистически написанной книгой, как «Архипелаг», он приводил подчас к поразительным метаморфозам. Одна из них имела историческое и, без преувеличения, роковое значение.

Чрезвычайно знаменательны признания будущего «архитектора перестройки», секретаря ЦК КПСС и члена Политбюро А. Н. Яковлева, относящиеся к периоду его деятельности в должности руководителя советского диппредставительства в Канаде (где он находился в 1973–1983 гг.). По его словам, тогда, в Оттаве, он и прочел впервые «Архипелаг ГУЛАГ», подчеркнув особые обстоятельства чтения — «тайком от посольских стукачей купил в лавке и читал запоем» ^{132}. При этом многие факты о лагерной системе для А. Н. Яковлева, по его признанию, не стали открытием, так как он был о них осведомлен. Но очень показательны его следующие откровения: «К моему знанию Солженицын добавил лишь размеры ужаса»; «его пронзительные истошные мысли — тут я вчитывался в каждое слово, каждый раз поражаясь нравственной силе этого человека» (там же).

На основании, этого, как представляется, можно сделать два важных вывода. Во-первых, мы имеем случай убедиться, что крупный партийный и государственный функционер, на тот момент имевший ученое звание доктора исторических наук (1967), в своем восприятии «Архипелага» мало чем отличался от среднестатистического советского интеллигента-читателя самиздата: он с полным доверием принял «размеры ужаса», т. е. те сведения Солженицына, которые касались масштабов политических репрессий в СССР (надо полагать, что это относилось и к общей цифре 66,7 млн. человек, приводившейся Солженицыным). Во-вторых, можно наглядно убедиться, что отсутствие какой-либо критической рефлексии со стороны А. Н. Яковлева объяснялось его повышенным доверием к литературно-художественному тексту и стоящей за ним личности автора («пронзительные», хотя и «истошные», мысли служили ему доказательством «нравственной силы» писателя). Эта черта также сближала его скорее с типично интеллигентским эмоциональным мировосприятием, нежели с образом высокоответственного «государственного мужа», призванного подчиняться прежде всего рассудку. Не говорим уже о партийных убеждениях: неужели недавний зав. отделом пропаганды ЦК КПСС не осознавал, что читает откровенно тенденциозное антикоммунистическое произведение? Неужели, как участник Великой Отечественной войны, принимал и те оценки, которые давал Солженицын власовскому движению? Неужели забыл даже азбуку совпартшколы, с которой начиналась его партийная карьера — любимое изречение К. Маркса «Подвергай все сомнению»?

Все это представляет большую загадку. Но очевидно, что недавний борец против «антиисторизма» в советской литературе, с пафосом цитировавший в своей известной погромно-ортодоксальной статье в «Литературной газете» в 1972 г. известную мысль В. И. Ленина: «Весь дух марксизма, вся его система требует, чтобы каждое положение рассматривать лишь (а) исторически; (б) лишь в связи с другими; (в) лишь в связи с конкретным опытом истории» ^{133}, — с определенного момента сам впал в некий безудержный и бессвязный, не считающийся ни с какими фактами антиисторизм. Можно предполагать, что Яковлев проделал в своей десятилетней «почетной ссылке» в Канаде весьма серьезную мировоззренческую и интеллектуальную эволюцию. Не вникая в подробности этой эволюции, отвергая в принципе разного рода конспирологические версии на этот счет (о том, что Яковлев был «завербован» ЦРУ либо принадлежал к пресловутому «масонству»), можно предполагать, что пересмотр его взглядов был связан с «угрызениями совести» по поводу личного активного участия в подавлении «пражской весны» 1968 г. В то же время нельзя не констатировать, что особую роль здесь сыграло его знакомство с «Архипелагом». «Распропагандировала» ли его эта книга или «перепахала», по известной аналогии, судить трудно, однако невозможно отрицать, что она легла на благодатную психологическую почву, найдя в лице А. Н. Яковлева «усомнившегося Макара-партработника», не обладавшего ни качествами профессионального историка, ни качествами глубокого самостоятельного мыслителя. Зато других качеств, и прежде всего политического «лукавства», в чем он не раз признавался, у него хватало с избытком ^{134}.

Подчеркнем еще раз — знакомство с «Архипелагом» у Яковлева было достаточно поверхностным, и, судя по всему, он эту книгу никогда больше не перечитывал, сохранив самые общие, крайне преувеличенные представления о «размерах ужаса». Как показывают дальнейшие его откровения, он остался целиком при этих представлениях и ни разу не сверял их с объективными историческими данными (которые появились в период «перестройки» в работах В. Земскова, В. Некрасова, В. Попова и других авторов). Даже после своей долгой деятельности на посту председателя Комиссии при Президенте РФ по реабилитации жертв политических репрессий (с 1992 г.), где он имел, казалось бы, всю полноту информации об этих трагических событиях, А. Н. Яковлев безапелляционно заявлял в своих мемуарах: «Точных данных, которые бы основывались на документах, о масштабах всенациональной трагедии нет… Мой собственный многолетний опыт работы по реабилитации позволяет утверждать, что число убитых по политическим мотивам и умерших в тюрьмах и лагерях за годы советской власти в целом по СССР достигает 20–25 миллионов человек. К жертвам режима, безусловно, относятся и умершие от голода: более 5,5 миллиона — в гражданскую войну и более 5 миллионов человек — в 30-е годы. Только по Российской Федерации с 1923 по 1953 год, по неполным данным, общая численность осужденных составляла более 41 миллиона человек» ^{135}.

Эти натяжки или «лукавства» автора особенно очевидны в свете того, что в своем официальном докладе на имя Президента РФ в 2000 г. он сообщал лишь о 799.455 человек, приговоренных за этот период к смертной казни, снова заявляя при этом: «Общее количество жертв политических репрессий, к сожалению, сегодня еще не установлено, несмотря на работу в этом направлении, предпринимаемую общественными организациями, отдельными исследовательскими фондами и центрами. Однако становится все более очевидным, что людские потери, понесенные страной из-за репрессий, сопоставимы с потерями в годы Великой Отечественной войны» ^{136}. В последнем случае особенно рельефно проступает демагогичность и «упертость» бывшего партфункционера, манипулировавшего размытым понятием «репрессии» и откровенно пренебрегавшего выводами историков и демографов (например, по подсчетам видного российского демографа Л. Рыбаковского, потери Великой Отечественной войны составили 11 % населения страны, в то время как потери от политических репрессий — 0,5 % ^{137}).

Пожалуй, более всего влияние Солженицына дало о себе знать в самом красноречивом акте политического ренегатства А. Н. Яковлева — в его предисловии к русскому переводу известной «Черной книги коммунизма» С. Куртуа и других авторов (2001). Предисловие под названием «Большевизм — социальная болезнь XX века» представляло собой, в сущности, набор клише из «Архипелага» и других сочинений Солженицына (которого Яковлев в 1990-е гг. называл не иначе как «великим гражданином России»), Здесь автор, к тому времени ставший академиком РАН[104], выдвинул свое абсолютно далекое от всех наук психопатологическое определение большевизма как «системы социального помешательства» (!) и с перевернутым на 180 градусов агитпроповским напором утверждал:

«В результате преступных действий большевистской власти погублено более 60 миллионов человек, разрушена Россия. Большевизм, будучи разновидностью фашизма, проявил себя главной антипатриотической силой, вставшей на путь уничтожения собственного народа <…> Большевизм и фашизм — две стороны одной и той же медали <…> Набатно-солженицынское “Жить не по лжи” стало национальной идеей по демонтажу тоталитаризма <…> В истории не было большего руссконенавистника, русофоба, чем Ленин. К чему бы он ни прикасался, все превращалось в кладбище…» ^{138}.

Любопытны при этом дальнейшие откровения А. Н. Яковлев а, касающиеся его якобы давно обдуманной стратегии и тактики развенчания Ленина:

«После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод пропаганды “идей” позднего Ленина. Надо было ясно, четко и внятно вычленить феномен большевизма, отделив его от марксизма прошлого века. А потому без устали говорили о “гениальности” позднего Ленина, о необходимости возврата к ленинскому “плану строительства социализма” через кооперацию, через государственный капитализм и т. д. Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработала (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и “нравственным социализмом” — по революционаризму вообще. Начался новый виток разоблачения “культа личности Сталина”. Но не эмоциональным выкриком, как это сделал Хрущев, а с четким подтекстом: преступник не только Сталин, но и сама система преступна» ^{139}.

В нескольких главах «Архипелага ГУЛАГ» А. И. Солженицын рассказывает о своем пребывании в Куйбышевской пересыльной тюрьме летом 1950 г. Он попал туда этапом из Москвы, из знаменитой марфинской «шарашки» в Останкине, с направлением в Экибастузский особлаг в Казахстане. По утверждению самого писателя, он расстался с привилегированной столичной лабораторией-тюрьмой добровольно, во что верится с трудом. [114]

Что тут добавить? Если речь идет о «великой загадке судьбы», то исследовательнице пристало бы не предаваться патетике, а попытаться найти документы о причинах перевода героя в Особлаг. Вместе с ним (причем тоже якобы добровольно) решил покинуть шарашку его друг Д. М. Панин, описанный в романе «В круге первом» под именем Сологдина. Оба они практически не расставались весь дальнейший срок и оба потом написали воспоминания — заметим, сильно расходящиеся по фактам.

В главе «Порты Архипелага», говоря о Куйбышевской пересылке, Солженицын заостряет внимание на одном романтически-драматическом эпизоде, свидетелем которого он якобы был. Предваряя этот эпизод душещипательным (но абсолютно неправдоподобным) рассуждением о «безумных женщинах», которые будто бы «опрометчиво едут еще застигнуть мужа на пересылке — хотя свиданья им никогда не дадут, и только можно успеть обременить его вещами», писатель пишет:

«Одна такая женщина дала, по-моему, сюжет для памятника всем жёнам — и указала даже место.

Это было на Куйбышевской пересылке, в 1950 году. Пересылка располагалась в низине (из которой, однако, видны Жигулёвские ворота Волги), а сразу над ней, обмыкая её с востока, шёл высокий долгий травяной холм. Он был за зоной и выше зоны, а как к нему подходить извне — нам не было видно снизу. На нём редко кто и появлялся, иногда козы паслись, бегали дети. И вот как-то летним и пасмурным днём на круче появилась городская женщина. Приставив руку козырьком и чуть поводя, она стала рассматривать нашу зону сверху. На разных дворах у нас гуляло в это время три многолюдных камеры — и среди этих густых трёх сотен обезличенных муравьёв она хотела в пропасти увидеть своего! Надеялась ли она, что подскажет сердце? Ей, наверно, не дали свидания — и она взобралась на эту кручу. Её со дворов все заметили и все на неё смотрели. У нас, в котловине, не было ветра, а там наверху был изрядный. Он откидывал, трепал её длинное платье, жакет и волосы, выявляя всю ту любовь и тревогу, которые были в ней.

Я думаю, что статуя такой женщины, именно там, на холме над пересылкой, и лицом к Жигулёвским воротам, как она и стояла, могла бы хоть немного что-то объяснить нашим внукам.

Долго ее почему-то не прогоняли — наверно, лень была охране подниматься. Потом полез туда солдат, стал кричать, руками махать — и согнал» ^{179}.

Сопровождается этот эпизод в «Архипелаге» следующим примечанием:

«Ведь когда-нибудь же и в памятниках отобразится такая потайная, такая почти уже затерянная история нашего Архипелага! Мне, например, всегда рисуется еще один: где-то на Колыме, на высоте — огромнейший Сталин, такого размера, каким он сам бы мечтал себя видеть — с многометровыми усами, с оскалом лагерного коменданта, одной рукой натягивает вожжи, другою размахнулся кнутом стегать по упряжке — упряжке из сотен людей, запряженных по пятеро и тянущих лямки…»

Воображение писателя впечатляет, но в данном случае такие тематические переброски вводят в сильное смущение: только что он вел разговор о памятнике женам заключенных, и тут же переключился на свой фантасмагорический памятник Сталину на Колыме, где сам никогда не был. Очевидно, что все это говорит лишь о своего рода горячечной политизированности сознания писателя, которому всякое лыко в строку — лишь бы било в одну точку, «разоблачало режим».

Поэтому надо спокойно и критично рассмотреть эпизод с женщиной на холме.

Ее образ вольно или невольно запечатлевался в сознании читателей, воспринимавших «Архипелаг» как «чистейшую правду». Особенно это касалось куйбышевских (самарских) читателей.

Следует заметить, что в Самаре Солженицын получил, пожалуй, наивысшее признание после своего возвращения в Россию. Он побывал здесь в сентябре 1995 г. по приглашению тогдашнего губернатора К. Титова — почетным гостем конференции, посвященной одной из старых утопических idee fixe писателя, «возрождению русского земства», а также провел несколько встреч с жителями города и выступил по местному телевидению. В память об этом событии в 2008 г. издательство Самарского государственного университета выпустило целую книгу «А. И. Солженицын и Самара» ^{180}. В ней несколько раз упоминается эпизод с женщиной и пересыльной тюрьмой, и один из авторов книги тележурналист Вит. Добрусин сделал даже такое чувствительное признание: «Когда я читаю это место в “Архипелаге”, слезы наворачиваются…» Видимо, с подобными эмоциями и была связана шумная кампания за сохранение остатков пересыльной тюрьмы, развернувшаяся в Самаре в 2009 г. В борьбу включилась пресса, включая радио «Свобода», но безрезультатно, ибо, как было установлено, все бараки пересылки были снесены еще в 1950-е гг., а здание столовой ГРЭС на Волжском проспекте, 15 (вокруг которого разгорелся сыр-бор) имело лишь косвенное отношение к бывшей «зоне», так как здесь находилась ее вахта-проходная, а на месте «зоны» давно построена гостиница «Волга».

Весь этот шум, однако, оказался не бесполезен, поскольку выяснилось, что многие из самарцев все-таки не являются поклонниками Солженицына, не слишком доверяют тому, что он писал, в том числе — мелодраматической истории о женщине на холме. Несуразица у автора, с местной точки зрения, в том, что он предлагал поставить статую женщине «именно там, на холме над пересылкой, и лицом к Жигулёвским воротам, как она и стояла». Но если эта апокрифическая героиня смотрела в сторону тюремного двора, то её лицо никак не могло быть обращено к Жигулёвским воротам. Берег Волги и территория тюрьмы находятся на западе от холма, а Жигулёвские ворота (место, где Волга, сделав резкую петлю, проходит между Жигулёвскими и Сокольими горами) — на севере, выше по течению Волги, и если смотреть с холма в сторону берега, то увидеть их никак нельзя. Кстати, холм или косогор тоже давно застроен и его венчает монумент Трудовой славы куйбышевцам, много сделавшим для Победы в Великой Отечественной войне.

Но основные сомнения в правдивости писателя возникают прежде всего из-за явных фактологических противоречий или нестыковок в самом тексте приведенного выше эпизода «Архипелага». Конечно, никто не поверит, что женщина, даже «безумная», как предполагает Солженицын, поехала бы из Москвы искать мужа в пересыльную тюрьму, которая находится невесть где. Это все-таки не XIX в., не декабристки-дворянки, которые могли себе такое позволить и ехали куда дальше. Маршруты же этапных эшелонов в эпоху ГУЛАГа, как и точки пересылок, держались в строгой тайне, а об этом факте не мог не знать автор, сам шедший этапом. Следовательно, полагать, что на холме оказалась жена заключенного, добравшаяся сюда из Москвы, — верх абсурда. Видимо, понимая это, писатель делает уточняющую ремарку: это была «городская», т. е. местная женщина, «выглядывавшая» своего, недавно арестованного мужа или брата.

Но и в эту версию верится с трудом по ряду весомых причин. Во-первых, надо иметь в виду расстояние от вершины холма до двора пересылки. По специально проведенным по данному поводу топографическим исследованиям, на участке местности г. Самары, о котором идет речь, расстояние это составляло около 1 км[115]. Что может увидеть при такой отдаленности глаз человека? Как пишет сам Солженицын, женщине на холме заключенные, выведенные на прогулку, могли казаться лишь «обезличенными муравьями». Соответственно, и сама она казалась «муравьем». Почему же сам писатель с такой уверенностью описывает весь ее внешний вид и движения: «приставив руку козырьком и чуть поводя, она стала рассматривать нашу зону сверху», «(ветер) откидывал, трепал её длинное платье, жакет и волосы, выявляя всю ту любовь и тревогу, которые были в ней»?

Очевидно, что все эти детали (особенно «рука козырьком» и «чуть поводя», а также «жакет» и «.волосы») — являются плодами воображения писателя, а с точки зрения художественной — штампами правдоподобия, какими обычно пользуются те, кто не видел самой реальности и хочет ее подменить своей фантазией (по поговорке «не соврешь — не расскажешь»). Короче говоря, вся «душещипательность» этой сцены — искусственна, и рассказчику, выступающему здесь свидетелем, можно поверить только в самой малой части: в том, что он мог видеть на холме какую-то  женщину[116]. Не исключено, что она могла прийти на холм просто для того, чтобы гнать домой коз (коли козы здесь упоминаются, а дело было к вечеру), однако писателю «пригрезилось» или «захотелось» увидеть в ней тот образ, который он описал…

Но есть еще и более важное, во-вторых. В связи с дискуссией о пребывании Солженицына в местной пересылке известный самарский архивист и краевед А. Г. Удинцев выложил в соцсетях Интернета следующее сообщение:

«В середине 1990-х я работал в архивной системе органов. Однажды мы получили официальный запрос из очень высоких кабинетов из Москвы через администрацию области, в котором нас обязывали проверить утверждение Солженицына в его романе “Архипелаг ГУЛАГ” о том, будто бы он в период своего временного пребывания в пересыльной тюрьме № 4 в г. Куйбышеве из окна тюремной камеры смотрел на реку Волгу. Однако мы установили, что:

1. Окна камер пересыльной тюрьмы были расположены в сторону, противоположную реке Волге.

2. Окна камер всегда закрыты решетками с плоскими перекладинами, расположенными под таким углом, чтобы заключенные видели только небо.

3. Вокруг пересыльной тюрьмы был почти 5-метровый забор.

Старший архивист А. Удинцев» ^{181}.

Все это тоже требует небольшого комментария. Вероятно, среди тех, кто инициировал запрос из высоких кабинетов ФСБ в свое самарское подразделение, были внимательные читатели «Архипелага», имевшие общее представление о топографии бывшего г. Куйбышева и расположении пересыльной тюрьмы. В запросе, заметим, нет ни слова о женщине на холме, а идет речь лишь о сомнениях в том, мог ли видеть заключенный Солженицын с места своего транзитного пребывания реку Волгу. (Напомним, что автор «Архипелага» писал о «низине, из которой, однако, видны Жигулёвские ворота Волги».)

Ответ вполне четок: Волгу видеть из барака пересылки или даже из прогулочного двора Солженицын никак не мог. Не потому, что тюрьма с видом на великую русскую реку (где когда-то «гулял» Стенька Разин) — слишком большая и непозволительная роскошь для заключенных, а потому, что такова была жизненная ситуация. Заметим, что и пресловутый холм был расположен в стороне, противоположной от реки. Т. е. и насчет наблюдавшихся им «Жигулевских ворот Волги» Солженицын явно фантазировал: ему только чудилось, что он их видел.

Так, может, и «женщина на холме» ему только причудилась или просто сочинилась? Тем более, учитывая такой важный и непоколебимый фактор, как пятиметровый глухой забор вокруг пересыльной зоны. В какую же его щель, при попустительстве охранников, заглядывал 3/к Солженицын, чтобы видеть и коз, и женщину, и трепет ее волос?!

Верить в эту историю, столь живописно рассказанную Солженицыным, нет оснований еще и потому, что его друг Д. М. Панин, бывший с ним рядом, ничего подобного не вспоминает. Зато вспоминает другое: «Куйбышевская пересылка, куда мы попали, по сравнению с другими была домом отдыха. Кормили лучше, чем в других местах…» ^{182}.

Сытому, вовсе не исстрадавшемуся заключенному, конечно, далеко до тех драматических высот, на которые пытался подняться Солженицын, говоря о привидевшейся ему женщине-памятнике. Между прочим, фальшь этой сцены становится еще более очевидной на фоне той потрясающей лагерной подлинности, которую воссоздал — тоже обращаясь к образу женщины — в одном из своих колымских рассказов («Дождь») В. Шаламов:

«.. Я вспомнил женщину, которая вчера прошла мимо нас по тропинке, не обращая внимания на окрики конвоя. Мы приветствовали ее, и она нам показалась красавицей — первая женщина, увиденная нами за три года. Она помахала нам рукой, показала на небо, куда-то в угол небосвода, и крикнула: «Скоро, ребята, скоро!» Радостный рев был ей ответом. Я никогда ее больше не видел, но всю жизнь ее вспоминал — как могла она так понять и так утешить нас. Она указывала на небо, вовсе не имея в виду загробный мир. Нет, она показывала только, что невидимое солнце спускается к западу, что близок конец трудового дня. Она по-своему повторила нам гетевские слова о горных вершинах. О мудрости этой простой женщины, какой-то бывшей или сущей проститутки — ибо никаких женщин, кроме проституток, в то время в этих краях не было, — вот о ее мудрости, о ее великом сердце я и думал, и шорох дождя был хорошим звуковым фоном для этих мыслей. Серый каменный берег, серые горы, серый дождь, серое небо, люди в серой рваной одежде — все было очень мягкое, очень согласное друг с другом. Все было какой-то единой цветовой гармонией — дьявольской гармонией…» ^{183}.

Этой параллелью с Шаламовым можно не только очертить границу между подлинно художественной трагической прозой и вымученными публицистическими фантазиями Солженицына, но и высказать одно предположение. Не возникает ли у читателя ощущения, что истинным источником «вдохновения» для автора «Архипелага» в эпизоде на куйбышевской пересылке мог быть этот, известный ему рассказ Шаламова — т. е. не имеем ли мы дело с тонко закамуфлированным заимствованием чужого образа?[117]

Сюжетика «Архипелага ГУЛАГ», как известно, не подчиняется принципам хронологии — она сознательно хаотизирована, хотя и разбита на тематические «гнезда», которым старается следовать писатель. Поэтому неудивительно, что к теме куйбышевской пересылки Солженицын вновь обратился уже в третьем томе, в части пятой «Каторга», в главе «Ветерок революции», в другом ракурсе, перекликающемся отчасти с вышеприведенными воспоминаниями Д. М. Панина:

«До чего на Куйбышевской пересылке было вольно! Камеры порой встречались в общем дворе. С перегоняемыми по двору этапами можно было переговариваться под намордники…

Все эти вольности нас пуще раззадоривали, мы прочней ощущали под ногами землю, а под ногами наших охранников, казалось, она начинала припекать. И, гуляя во дворе, мы запрокидывали головы к белесо-знойному июльскому небу…» ^{184}.

Подчеркнем, ни о какой женщине на холме речи уже не идет — словно ее и не было, и автор рисует? казалось бы, полную (хотя и временную) идиллию. Но поразительно, что же следует за фразой о столь беззаботно расслабляющем «июльском небе»? Буквально следующее:

«Мы бы не удивились и нисколько не испугались, если бы клин чужеземных бомбардировщиков выполз бы на небо. Жизнь была нам уже не в жизнь…»

Бабах, как говорится, гром среди ясного неба! Сытая, почти вольная жизнь, без всякой работы, как в «доме отдыха», и вдруг — она уже «не в жизнь»! Что же случилось? И что за «клин чужеземных бомбардировщиков» померещился автору?

Все дело, видимо, в том, что Солженицына снова одолела его болезненная политизированность, и он решил (задним числом, почти 20 лет спустя после описываемых событий), придать им некий актуальный фон, вспомнив о тогдашнем конфликте СССР и США из-за Кореи и слухах о возможности применения атомных бомбардировок против СССР, Эти собственные поздние фантазии писатель воплотил в самом, пожалуй, скандально известном пассаже из «Архипелага», где утверждается, что не доехавшие еще до рабочего лагеря заключенные вдруг стали бурно роптать и возмущаться своим положением, поминая при этом якобы даже президента США Г. Трумэна, чтобы он сбросил атомную бомбу на СССР. Приведем дословно этот пассаж Солженицына:

«…Встречно ехавшие с пересылки Карабас привозили слухи, что там уже вывешивают листовки: “Довольно терпеть!” Мы накаляли друг друга таким настроением — и жаркой ночью в Омске, когда нас, распаренное, испотевшее мясо, месили и впихивали в воронок, мы кричали надзирателям из глубины: “Подождите, гады! Будет на вас Трумен! Бросят вам атомную бомбу на голову!” И надзиратели трусливо молчали. Ощутимо и для них рос наш напор и, как мы ощущали, наша правда. И так уж мы изболелись по правде, что не жаль было и самим сгореть под одной бомбой с палачами. Мы были в том предельном состоянии, когда нечего терять» ^{185}.

Удивляет здесь очень многое. И слухи о листовках «Довольно терпеть» (тут должно быть ЧТО-ТО одно — или слухи, или листовки), и «накаление друг друга таким настроением», и «предельное состояние, когда нечего терять» (и это состояние этапируемых, после «домов отдыха» на пересылках, еще не понюхавших лагерных порядков?). А главное, кто же эти не раз повторенные «мы», призывавшие заокеанского президента сбросить атомную бомбу на свою страну?

Судя по описаниям самого Солженицына, а также Панина, контингент этапа составляли: 1) уголовники, 2) западные украинцы; 3) прибалты; 4) москвичи, осужденные по 58-й статье. Невозможно представить, что все они дружно, хором, призывали Трумэна, чтобы «сгореть под одной бомбой с палачами», тем более что основная часть этого контингента была полуграмотной, никогда не читала газет и вряд ли даже знала имя американского президента. Могли выкрикивать в данный момент подобные угрозы только сильно «продвинутые» в политике московские этапники, «изболевшиеся по правде» и находившиеся в каком-то особом психическом трансе из-за невероятных страданий. Но никаких оснований для подобного транса, как и страданий, тогда, до прибытия в лагерь, повторим, не существовало. «Распаренное, испотевшее мясо месили и впихивали в воронок» — это явные красоты стиля Солженицына, потому что «месить» (т. е. избивать в кровь до костей) заключенных у охраны никаких причин не было, а «распаренными, испотевшими» те были только потому, что отправка из омской тюрьмы в Степлаг производилась, согласно биохронике Солженицына, в середине августа, т. е. в пик местной жары. Не перегрелась ли тогда (или позже) голова у писателя настолько, что он стал видеть в Трумэне благодетеля, вовсе забыв, что тот был инициатором атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки?

Для охлаждения этого горячечного пафоса будет очень уместно привести свидетельство о том же моменте прохождения этапа Д. М. Панина:

«В подземной, камере знаменитой Омской тюрьмы мы устроили вечер шуток, чтобы развеселить многих новичков с Западной Украины, влившихся в нашу этапную группу после Куйбышевской и Челябинской пересылок. Тон задал Саня, но сразу же отошел. Он не любил терять зря времени. Уже в то время он сосредоточенно накапливал материалы для будущих книг и размышлял над ними. Вечер продолжили мастера клоунады и юмористических рассказов…» ^{186}.

Может быть, история про Трумэна, сочиненная Солженицыным, и была продолжением этого «вечера шуток»? По крайней мере, поверить в нее, с учетом всех приведенных обстоятельств, абсолютно невозможно: это чистейшая фантазия Солженицына, часто, как мы уже знаем, нагнетавшего «страсти-мордасти» на пустом месте. А читатели с опытом, знающие роман «В круге первом», могут увидеть в приведенной «картинке» «Архипелага» обыкновенный самоперепев или самоповтор автора. Вспомним, что говорит в романе дворник «шарашки» Спиридон, «мудрец из народа», обращаясь к Глебу Нержину — alter ego автора:

«Если бы мне, Глеба, сказали сейчас: вот летит такой самолёт, на ем бомба атомная. Хочешь, тебя тут как собаку похоронит под лестницей, и семью твою перекроет, и ещё мильён людей, но с вами — Отца Усатого и всё заведение их с корнем, чтоб не было больше, чтоб не страдал народ по лагерях, по колхозах, по лесхозах? — Спиридон напрягся, подпирая крутыми плечами уже словно падающую на него лестницу, и вместе с ней крышу, и всю Москву. — Я, Глеба, поверишь? нет больше терпежу! терпежу — не осталось! я бы сказал, — он вывернул голову к самолёту: — А ну! ну! кидай! Рушь!!» ^{187}.

В этот монолог тюремного дворника, мечтающего об атомной бомбардировке Москвы, поскольку у него «нет больше терпежу» (подметать листья во дворе?), тоже не слишком верится. Но видно, что самого автора давно волновала эта сверхфантастическая (если не сказать — бесовская) идея, и она каким-то образом была близка ему. Однако в романе он вложил эту идею в уста персонажа, а с персонажа что взять — блаженный…

Но в документальном «Архипелаге» Солженицын говорит гораздо четче и определеннее: «Мы кричали: “Будет на вас Трумен! Бросят вам атомную бомбу на голову!”», — т. е. получается, что кричал и он сам, солидаризируясь с такой угрозой. А это — независимо от того, был ли подобный случай на омской пересылке или не был — свидетельствует о вполне конкретных политических умонастроениях писателя[118].

Так, может быть, правильно, что людей с подобными умонастроениями — апеллировавшими уже тогда к врагам своей страны — государство ссылало в места отдаленные? И стоит ли тогда нам горевать над «несчастной» судьбой Солженицына, какой он ее живописует в «Архипелаге»? Тем более, что он избрал эту судьбу, как мы знаем, добровольно.

На мой взгляд, горевать нужно скорее над бедными читателями, поверившими всем многочисленным цветам воображения писателя, которые подчас нельзя назвать иначе, чем бредовыми. Но вряд ли кто сможет отрицать, что все «фантазии» Солженицына служили его рациональным политическим целям.