GIRL OUT BACK

— Барни!

А не притвориться ли мне спящим? Глядишь, она и отвяжется.

— Барни!

Нет, угомониться она не желает.

— Ну что? — отозвался я.

Меня зовут Барни Годвин. Скоро мне стукнет тридцать лет. Я получил образование, хотя проку мне с него никакого, мои эндокринные железы в полном порядке, рефлексы в норме, и у меня есть жена, состояние которой тянет на двести тысяч долларов. Словом, жить можно.

— Меня просто интересует: спишь ты или нет?

Мою жену зовут Джессика Робертс Маккарен-Годвин. Ей тридцать четыре года, и она главная активистка движения «За сохранение деревьев на Минден-стрит» в Уордлоуском женском клубе. В настоящее время представляет собой платиновую блондинку с прелестными большими голубыми глазами, и ее фигуру после строгой десятидневной диеты с полным основанием можно охарактеризовать как соблазнительную. На левой лодыжке моей жены красуется золотая цепочка, не больно-то соответствуя ее облику ярой общественницы, зато это украшение отлично смотрится сквозь тонкий нейлоновый чулок.

— Ну и как, выяснила?

— Что выяснила?

— Сплю я или нет.

— Ну не будь таким букой.

Я счел за лучшее промолчать. Возможно, она и права: букой мне быть не следует. Ведь я же живу за ее счет.

— Разве этот лунный свет не восхитителен?

Лунный свет просачивался через жимолость, растущую под окнами спальни второго этажа, и падал на обнаженную ногу Джессики, когда она слегка приподняла ее и изогнула так, словно собиралась надеть туфлю на высоком каблуке или же позировать в качестве фотомодели для мужского журнала. На белой коже блеснула золотая цепочка. «Совсем неплохо, — подумал я. — Очень даже неплохо!»

— И о чем же ты думаешь? — поинтересовалась она.

Пьянея от увиденного и будучи поклонником красоты, я тотчас высказался в самой восторженной манере. Результат не заставил ждать: Годвин не из тех, кому надо дважды повторять приглашение.

Она развернула пикап и скрылась, шурша шинами по гравию. Я посмотрел ей вслед, пожал плечами и вновь вернулся в магазин. Ела она или нет — меня это не касалось, мое дело — продавать лодочные моторы. Отправляйтесь домой, мадам! Отправляйтесь к своему мужу, готовому вас согреть.

В офисе я возобновил поиски коробки с марками и наконец нашел ее в самом углу на дне нижнего ящика. Марок в ней оставалось от силы с полдюжины. «Пожалуй, не мешало бы пополнить запас», — подумал я. А заодно загляну и в банк, чтобы положить деньги на депозит: был уже понедельник, а у нас в сейфе все еще хранилась выручка за пятницу и за субботу.

Я открыл сейф, проштамповал и заверил чеки, затем сосчитал бумажки и серебро. Просуммировав наличность на счетной машинке, я только тут вспомнил про деньги, что уплатила мне миссис Нанн. Не мешало бы разменять эти двадцатки, чтобы было чем давать сдачу, хотя бы в начале дня. Отсчитав сорок долларов пятерками, однушками и мелочью, я понес разменные деньги к кассе и пробил «Без продажи», чтобы открыть ящик. Вытягивая эти двадцатки из-под валика в отделении слева, я снова как бы вскользь отметил хрустящую новизну тех двух, что были сверху. Даже не знаю почему: в любом бизнесе, где приходится иметь дело с наличкой, новые банкноты мелкого и среднего достоинства — вещь довольно обыденная. Возможно, потому, что обе Они лежали рядышком и края их слегка слиплись и завернулись под валиком. Одна из двадцаток была испачкана чем-то коричневым почти до середины по самому краю.

Я разлепил их, разложил мелочь и разменные деньги по соответствующим отделениям и запихнул одну двадцатку к себе в бумажник, чтобы купить на нее марок. Уже закрывая ящик кассового аппарата, я услышал шаркающие шаги по гравию. Это был Отис. Он отпер дверь и вошел как раз тогда, когда я спрятал бумажник в карман и сграбастал две другие двадцатки, предназначенные для банка. Отис закурил сигарету и печально взглянул на счетчик.

— Снова потрошите кассу, босс?

Его полное имя было Отис Олин Шоу. Ему было около сорока пяти, и он немного смахивал на Линкольна, с той лишь разницей, что у Отиса черные волосы начали выпадать, а макушка и вовсе облысела. На лице застыло кислое выражение, словно у гробовщика, только что узнавшего, что его лучший друг был кремирован конкурирующей фирмой и отправился в мир иной, оставшись ему должен триста долларов. Эта неизбывная печаль, однако, скрывала его юмор висельника, недюжинный интеллект и настоящую гениальность, когда дело касалось двигателей внутреннего сгорания.

— Доброе утро, герр Шопенгауэр, — отозвался я. — Как насчет веселенького словца?

Он лишь качнул головой, поплелся следом за мной в офис, уселся на письменный стол и с мрачным видом стал наблюдать, как я распихиваю в белый мешок, используемый мной для доставки в банк налички, банкноты и чеки.

— Только сегодня утром я говорил своей старухе, — сообщил Отис, — что у меня есть шанс добиться повышения зарплаты именно сейчас, когда героин начал дешеветь. Минимум до четырнадцати долларов в неделю.

Я добавил двадцатки к наличке, предназначенной для банка, и прикрепил квиток с новой расчетной суммой к ручке мешка.

— Не рассчитывай на это, — возразил я. — Качество героина становится хуже, и его идет намного больше.

Отис воздел руки к небу:

— О, ради себя я не попросил бы ни цента. Это просто из-за… ну, словом, старуха мне житья не дает. Она слоняется по городу и завидует молоденьким леди…

— Выпори ее, — предложил я, — и заставь сидеть дома. Что же ты за мужик, в конце концов?!

— У меня слишком доброе сердце, босс. Ей обычно приходится повсюду таскать за собой одного из малышей, который слишком слаб, чтобы ходить.

У него был всего один ребенок, крепыш лет четырнадцати, который и сейчас уже выглядел как защитник футбольной команды. Они владели собственным домом, а Отис за неделю выжимал до сотни долларов, считая зарплату, комиссионные и сверхурочные.

Он вернулся к себе в мастерскую. Я же открыл большие выдвижные двери магазина. Уже сейчас, в половине девятого, стояла удушающая жара: в это августовское утро на небе не было ни облачка. Я прошелся с веником по демонстрационному залу вокруг тележек и лодок. У нас на полу красовалось свыше дюжины моделей, начиная от крытой лодки для охоты на уток и кончая полностью оборудованной шестнадцатифутовой моторкой, которая стоила около двух тысяч долларов.

Дождавшись открытия банка, я отнес туда депозит. Филиал санпортовского «Мид-Соуф бэнк энд траст» был небольшим учреждением с двумя окошками для кассиров и письменным столом Уоррена Беннета за ограждением справа. Я занял очередь к окошку Артура Пресслера, поеживаясь от холода в помещении, где вовсю работали кондиционеры. В дальнем конце за барьером я увидел Барбару Ренфру, сидящую за машинкой. Она на миг подняла глаза, увидела меня и улыбнулась. «Сейчас самое время подбить к ней клинья, — подумалось мне. — Видит Бог! Сколько на меня уже возвели напраслины по этому поводу!» Затем я напрочь отмел эту мысль, ибо отнюдь не разделял непоколебимую веру Джессики в готовность Барбары в любой момент броситься ко мне в объятия.

Подошла моя очередь, и через зарешеченное окошко я увидел лицо Артура Пресслера. Он расстегнул холщовый мешок и начал суммировать чеки на счетной машинке, не делая ни единого лишнего движения, с точностью суперробота из третьего тысячелетия. У него было холодное выражение лица, волосы песочного цвета, очки без оправы и плотно поджатые губы. Я не мыслил существования Пресслера вне этой кабинки, словно беднягу приобрели в Ай-би-эм и накрепко привинтили к полу. Впрочем, Пресслер манипулировал с деньгами быстрее, нежели любой из известных мне людей.

Я закурил сигарету и стал наблюдать за ним. Он закончил с чеками и отложил их в сторону, затем надорвал обертку на наличке и начал раскладывать деньги в аккуратные стопки по их номиналу — в один, пять, десять и двадцать долларов. Тут Пресслер сделал такое, чего я ни разу не замечал за ним прежде. Он как раз считал двадцатки. Пятая или шестая из них была та самая одна из новых двадцаток, которыми расплатилась со мной миссис Нанн. Банкнот лег в стопку, и за ним было пошел другой, но тут кассир сбился со счета. Пришлось сделать паузу. Едва заметно покачав головой, Пресслер вновь собрал все двадцатки и начал считать заново. И опять сбился со счета. «Как странно, — подумал я. — Может, его шестеренки на сей раз плохо смазали?» Он передал мне дубликат депозита, я вышел из банка и направил свои стопы в сторону почты.

В этом не могло быть ни малейших сомнений: я уже видел снимки Хайга несколько раз в газетах, а один из них даже красовался на почте на стенде под заголовком «Их разыскивает полиция».

Внимательно просмотрев все снимки, я откинулся на спинку кресла и покачал головой.

— Никогда не видел никого похожего, — сообщил я. — Но не кажется ли вам странным, что еще «горячие» денежки почему-то появились в спортивном магазине? Как-то не вяжется.

Рамси задумался.

— Нам не дано ничего знать наперед. К тому же банкнот мог побывать в нескольких руках, перед тем как попасть сюда.

— Иными словами, личность, которая пользуется этими деньгами, может и не знать, что с ними не все ладно?

— Тоже верно. Вот вы же ведь не знали?

— Полагаю, вы не имеете права посвящать меня в курс дела?

Едва заметно улыбнувшись, Рамси покачал головой:

— Боюсь, что пока не вправе.

Затем он попросил разрешение лично проверить кассу. Естественно, ничего интересного там не оказалось. Мы обменялись рукопожатиями, и он укатил. Наблюдая, как он выруливает на улицу, я чувствовал, что злополучная двадцатка вот-вот прожжет дырку в моем бумажнике. Пришлось терпеть и, сгорая от любопытства, дожидаться, пока выйдет Отис.

— Что же это за двадцатка? — спросил он.

— Не знаю. Но она чертовски «горячая».

— Да уж. Вы не смогли бы устроить больший переполох, даже если бы в качестве депозита подсунули бомбу с часовым механизмом.

— Наверное, она из выкупных денег, — предположил я, — или же была украдена при ограблении банка. Да мало ли что.

Отис повернулся, намереваясь вернуться к себе в мастерскую.

— Классной торговлей мы здесь занимаемся. Клиенты по высшему разряду. Как вы думаете, может, мне следует начать носить в петлице красную гвоздику в знак принадлежности к мафии?

Как только он скрылся в мастерской и принялся за работу, я вернулся в офис, уселся за стол и вытащил из бумажника свою двадцатку, потянувшись при этом за блокнотом, где был записан номер. Номера на обоих банкнотах были не только очень близки, но еще и следовали друг за другом. Один заканчивался цифрами «23», другой — «24».

Я перевернул двадцатку, изучая пятно, и ощутил сильное возбуждение. И на моей двадцатке пятно было того же размера и на том же самом месте. Видимо, банкноты находились в одной пачке, когда эта красящая субстанция — не важно, что именно, — была пролита на них.

Я послюнявил палец и потер им по пятну. На пальце остался след чего-то коричневатого.

Высохшая кровь? Весьма драматично, но неправдоподобно. Кровь более темного цвета, и ее надо было бы соскребать. Это просто пятно. Но как оно сюда попало? Отметка не столь уж бросалась в глаза, однако и на другой двадцатке оказалась точно такая же.

Это могла быть ржавчина, обычная окись железа, попавшая при соприкосновении со ржавым металлом. Раз уж пятна были столь незначительными, значит, они оказались на двадцатках еще до того, как деньги попали в руки подозреваемого. А посему напрашивалось предположение — уж не хранились ли банкноты какое-то время в металлическом контейнере в сыром месте?

Я закурил сигарету и откинулся на спинку кресла. Нет, все это чушь собачья. Сама мысль о том, что Хайг имеет к этому хоть какое-то отношение, была бы просто-напросто смехотворна, если бы не тот факт, что его фотокарточка фигурировала среди прочих. Что и говорить, настоящая головоломка, с какой стороны ни подойди! И еще более восхитительной ее делало то обстоятельство, что Хайг словно бы исчез с лица земли, прихватив с собой сто шестьдесят восемь тысяч долларов.

Мне нужен был предлог, и за десять минут до закрытия магазина он представился как по заказу. Двое рыбаков тормознули возле нас по пути в Санпорт. У них было семь окуней, самый маленький из которых весил фунта три.

— Где? — сразу же спросил я.

— На озере Самнер.

— На живца? Или глушили гранатами?

— Спиннингом. На блесну.

— Хватит заливать, — бросил я. — Это в августе-то?

— Сущая правда, — уверили ребята. — Мы нашли подземный ключ. Вода там настолько холодная…

Тем временем вышел и Отис. Он окинул рыбу обреченным взглядом и перевел его на меня:

— Как долго вы будете отсутствовать?

— Где именно? — вопросом на вопрос ответил я.

— Увы и ах, — произнес он заупокойным голосом.

Озеро Самнер подходило как нельзя лучше, ибо находилось за девяносто миль отсюда.

— Ну раз ты так настаиваешь… Только ради тебя я брошу все и отправлюсь на рыбалку.

— Вы хотите, чтобы и Пит помогал мне?

Пит был его сын. Во время летних каникул он иногда подрабатывал в магазине.

— Конечно, — уверил я и, прошествовав в мастерскую, подобрал себе приличный лодочный мотор мощностью в три лошадиные силы. Я отнес его в свой фургон, где пристроил в задней части салона вместе с канистрой горючего к нему. Затем мы закрыли магазин.

— Вернусь в ночь на вторник или в среду, — пообещал я. — Смотри в оба. Если появится еще одна двадцатка из той серии, сразу же звони в Санпорт. ФБР хочет, чтобы мы вели для них наблюдение. Вот тебе номер одной из купюр.

Я покатил домой. Загоняя фургон на дорожку под дубами, я увидел в гараже «крайслер» Джессики. Стало быть, она уже дома и наверняка вне себя из-за того, что я так непочтительно отнесся к мистеру Селби. «Значит, конец перемирию», — подумалось мне.

Джессика, одетая в какую-то легкую вязаную хламиду, была на кухне, выписывала чек для Рибы за ее работу по дому в течение этого дня. Мне показалось это довольно странным: она, правда, никогда не носила чересчур облегающих одеяний, но при этом не создавалось впечатления, что под ними скрывается примерная ученица колледжа, плоская как доска. Наверное, среди моих предков каким-то образом затесался турок, поэтому я излишне чувствителен к пышным формам и исходящим от них волнам материнской нежности. Она успела побывать в парикмахерской, и ее волосы были уложены и блестели, словно полированный хром. Широкое лицо с полноватым ртом несло на себе печать чисто женской сварливости — и это последнее полностью соответствовало действительности.

Она обратила на мою скромную особу свой голубой взгляд и улыбнулась с убийственной нежностью:

— О! Никак явился домой, дорогой, да еще так рано. А я уж думала, что ты вообще не выберешься сегодня из магазина.

Эта фразочка предназначалась скорее для Рибы, нежели для меня, и сработала, по-моему, на полную катушку. Та схватила чек и заторопилась к черному ходу, не желая попадаться моей половине под горячую руку.

Я открыл холодильник и вынул из него банку пива:

— Меня вынудила приехать пораньше важная причина. Я отправлюсь удить рыбу.

— Какая прелесть! Риба, твой муж часто ездит на рыбалку?

— Да, мэм, — ответила Риба.

— По-моему, просто замечательно, когда у мужчины есть хобби, ты согласна?

— Да, мэм, — согласилась Риба и поспешно удалилась. Ей уже было за сорок, и она давно уяснила, как воюющие стороны обращаются с мирным населением.

Голубые глаза Джессики вспыхнули. Это была, если можно так выразиться, зарница приближающейся грозы.

— Ну и ну! Ты никак не мог оторваться хотя бы на пять минут от своих драгоценных игрушек, чтобы выказать уважение жене, зато готов все бросить и укатить на рыбалку. И как по-твоему, что подумал о тебе мистер Селби?

На этот раз ей вряд ли удастся вывести меня из себя. Я был слишком занят другим, чтобы думать о ней.

— О, он ничуть не возражал против моего отсутствия. Представляю себе, с каким удовольствием он без помех любовался на твои ноги!

Я глотнул пивка и живо представил, как этот ханжа мистер Селби пускает слюни при виде частично открытых его взгляду женских бедер. Этот скользкий тип вечно маневрировал, пока не оказывался в позиции, откуда мог безошибочно поразить цель.

— Мистер Селби — джентльмен…

— Чего никак не скажешь про некоторых из присутствующих, — закончил я за нее. — Ты принесла домой ту бумагу, которую мне надо было подписать?

— Я же сказала тебе, что она должна быть заверена нотариусом, — огрызнулась моя половина.

— Поэтому ты и обошлась без меня. Клянусь Богом, это послужит мне хорошим уроком: в следующий раз, поджав хвост, опрометью побегу к хозяйке по первому ее зову.

— Просто тебе нравится унижать меня, вот и все!

— Нет, — возразил я, — как говорится, бес попутал! Я действительно был очень занят и забыл, как именно выскакивать из коробочки, когда ты нажимаешь кнопку…

— Ты меня утомляешь.

— Вот и отдохни. Я отправлюсь на озеро Самнер и пробуду там до среды.

Она обдала меня холодным взглядом:

— Уилеры будут у нас вечером, чтобы сыграть в бридж. Но тебя это не касается, верно?

— Пусть остаются дома и собачатся без нас, — хмыкнул я. — Неужели для этого нужен дополнительный стимул?

Джессика круто повернулась и вышла из кухни с величественным видом, какой бывает у сатаны в преисподней. Я же допил пиво и спустился на цокольный этаж. Оставшись один, я тут же забыл о размолвке и прочих житейских мелочах, вернулся мыслями к таинственным банкнотам, и рой всевозможных догадок закружился в моей голове. Знала ли миссис Нанн, что деньги «горячие»? Вряд ли. Тогда как они к ней попали? И почему сразу две двадцатки? В раздражении я отмел все вопросы. Ни на один из них не было ответа, и я только попусту тратил время, ломая голову. В общем, я в темпе начал собирать соответствующие причиндалы: спортивную сумку с рыбацкой одеждой и бритвенными принадлежностями, коробку со снастями, спиннинг, мазь от комаров и постельные принадлежности. В запасах провизии и кухонной утвари необходимости не было: Нанн содержал там нечто вроде столовки наряду с тремя старыми хижинами, лодками и моторами, сдававшимися напрокат.

Побросав все это в фургон, я вырулил со стоянки, затем свернул на Мэйн-стрит и направился к северу в сторону озера Самнер. Джавьер раскинулось на юго-западе, и, таким образом, мне предстояло сделать порядочный крюк, чтобы попасть туда, но когда начинаешь лгать, то надо быть последовательным до конца.

На окраине города я остановился у станции обслуживания. Хозяин станции Уэнделл Грэхем был заядлый рыбак и частый посетитель нашего магазина.

— Счастливый, дьявол, — заявил он. — Озеро Самнер, говоришь? Я слышал, что там раздолье для нашего брата-рыбака.

— Я дам вам знать, — пообещал я.

Отъехав от города на девять миль, я свернул на местную дорогу, ведущую на юг. Через двадцать миль она сливалась с 41-м шоссе, идущим на север. Это шоссе огибает густой лес и проходит неподалеку от озера Джавьер.

Когда я свернул на 41-е шоссе, на трассе было всего несколько машин. Только один раз на подъеме я смог разглядеть глухую низину на западе, хотя само озеро никоим образом не просматривалось. Оно разделялось на множество бухточек, которые не были видны из-за леса. В конце спуска находился плохо огражденный S-образный изгиб, где за последние три года нашли свою гибель пять человек. Я машинально снизил скорость, невзирая на то что дорожное покрытие было сухим, исподволь заметив белые кресты на обочине, поставленные дорожным департаментом в тех местах, где машины сошли под откос по каким-либо причинам. У меня мелькнула какая-то мысль, но опасное место кончилось и я перестал ломать голову.

Пятнадцать — двадцать минут спустя я снова свернул направо, съехал с шоссе, и вырулил на проселочную дорогу, которая, отчаянно петляя в низине, вела к озеру. Солнце уже зашло, и в лесных зарослях сгущались сумерки. Когда фары высветили казенные почтовые ящики и старый дорожный знак справа, я снизил скорость и вырулил на пыльную колею, ведущую на север сквозь давным-давно заброшенное поле, отданное на откуп сорнякам и ядреной крапиве. Немного погодя так называемая дорога пошла вниз через лесную чащобу, где в темноте порхали светлячки.

Чуть позднее я миновал старый фермерский дом, притулившийся неподалеку. В окне поблескивал слабый свет керосиновой лампы. Затем я пересек поток — рукав озера — по расшатанному деревянному мостку. Особо низкие участки дороги были засыпаны гравием для лучшей проходимости в сырую погоду. Фары моей машины выписывали огромные световые дуги, выхватывая из темноты древесные стволы, пока я петлял между ними. За мостком дорога раздваивалась, и одна колея забирала влево. Дорожный знак упал, но я вспомнил, что он указывал направо. Спустя несколько минут машина выехала на простор. Когда я остановился и заглушил мотор, то услышал хор лягушек на берегу озера.

Здесь были четыре постройки: три маленькие, беспорядочно сгрудившиеся на краю заливчика, и одна большая — впереди и справа от меня. Яркий свет струился из проема открытой настежь двери. Я увидел только одну машину — пикап, за рулем которого этим утром находилась миссис Нанн. Вырубив свет фар, я вылез из фургона.

— Кто там? — окликнул мужской голос. Говорящий стоял в тени, подле дверного косяка.

— Годвин, — отозвался я, — из Уордлоу.

— О, — мужчина вышел на свет и отдернул занавеску, — милости просим.

Я последовал за ним. В наспех сколоченном помещении потрескивала керосиновая лампа, повешенная к стропилам на проволоке. Вокруг нее в вечном танце кружились насекомые, натыкаясь на колпак. Слева была небольшая стойка с тремя вращающимися табуретами, а за стойкой находился ящик со стеклянной крышкой, содержащий всякую всячину для рыбной ловли. В глубине, с другой стороны, имелось небольшое занавешенное окно и дверь между стойкой и ящиком. Видимо, эта дверь вела в апартаменты хозяев. За стойкой стояли также коробки со льдом и плита с газовым баллоном на две конфорки и решеткой для гамбургеров. На полках над плитой размещались пачки сигарет, жестянки с супом и сгущенкой, а также пирожки в целлофановых пакетах. Вдоль стены на стеллажах содержали запас круп и специй, несколько дешевых журналов и большую стопку комиксов. Я озадаченно уставился на эти книжонки. Неужто их читает мистер Нанн? Честно говоря, я не очень-то жаловал хозяина.

В разные времена он был констеблем и помощником шерифа, пока из-за какой-то политической заварушки не лишился своего места у кормушки, и, как поговаривали, поделом — ибо был нечист на руку. Но невзлюбил я его не из-за того, что уже после своей отставки он дважды меня надул, — ненависть претит мне, — а просто потому, что он по-прежнему мнил себя крутым, как если бы до сих пор носил кобуру с кольтом.

Он прошел за стойку, зажав сигарету в губах, и чиркнул спичкой о ноготь большого пальца: жест, явно позаимствованный из какого-то вестерна. Он был ростом с меня, но тощий, как жердь, с блеклым, худым лицом — его словно с трудом натянули на кости черепа. В глазах цвета вишневой наливки не было ни капельки тепла. Бросив спичку на пол, он бесстрастно воззрился на меня сквозь облачко сигаретного дыма.

— Чем могу служить? — спросил он.

— Я хотел бы воспользоваться одной из ваших хижин и лодкой на пару дней. Как клев?

— Так себе. — Он неопределенно пожал плечами. — Вы никогда не были здесь прежде?

— Да нет, был раз или два, — возразил я. — Охотился на уток, до того как вы купили это место.

— Поэтому и решили теперь поймать рыбку?

— Верно, — поддакнул я. Он явно не относился к тем дельцам, которые стелятся перед новым клиентом, но я не слишком-то обращал на него внимания. Меня интересовало, где они держат свою наличку и сдачу. Кассы нигде не было видно.

— Вам нужно что-нибудь еще? — поинтересовался он.

Я взглянул на него. В свете керосиновой лампы грубые черты его лица казались зловещей маской. На нем была лишь потная нижняя рубаха, его руки и плечи смотрелись как наглядное пособие по анатомии — кожа да кости. Его пристальный взгляд не выражал ровным счетом ничего.

— Что вы имеете в виду?

— Мотор? Проводник? Приманка? Вам понадобится еще что-нибудь, кроме лодки?

— Нет, — отказался я, лелея надежду на то, что он позволит мне остаться.

— Занимайте хижину рядом, — разрешил он. — Она не заперта.

И все же я должен заглянуть в их кубышку с наличкой, где бы она ни находилась. Я не затем проделал такой путь, чтобы сразу же отправиться на ночлег.

— Как насчет сандвича и чашки кофе? — спросил я.

— Слишком поздно.

— Знаю, что поздно, — согласился я. — Но я ничего не ел с самого обеда. После работы тут же отправился сюда.

— Видать, здорово спешили. Неужто так не терпится порыбачить?

— Да, — отозвался я, чувствуя, как моя нелюбовь к нему все крепнет.

Даже не повернув головы в сторону двери, находящейся позади него, он окликнул: «Джуэл!»

Никакого ответа. Только шипение лампы и слабый стук ударяющихся о колпак насекомых. Хозяин уже приготовился было окликнуть жену вновь, но это не понадобилось. Миссис Нанн вышла в комнату, одетая в голубую мужскую рубашку и грубые рабочие штаны. При виде меня она едва заметно вздрогнула, но быстро овладела собой. Ее лицо вновь стало непроницаемым.

— Сваргань мистеру Годвину гамбургер! — распорядился он.

— На ночь глядя?

— Время — не твоя забота. Он так торопился сюда, что остался без ужина.

Джуэл на миг молча уставилась на его макушку, а затем направилась к коробке со льдом. Я уселся на табурет перед стойкой. Она зажгла конфорку и шмякнула на решетку кусок мяса. Какой-то жук врезался в лампу под потолком и упал на стойку, где и остался лежать на спине, громко жужжа. Через минуту или две мясо зашипело и хозяйка перевернула его лопаточкой. Откуда-то вылез таракан и прошествовал по краю стойки. В ярком свете он весь блестел. Взглянув на таракана, Джуэл небрежным движением откинула волосы с лица.

— Жир, — еле слышно обронила она.

Он скосил глаза в ее сторону:

— Что?

— Я сказала: жир.

— Ну и что?

— Ничего. Нравится мне, как им пахнут волосы.

— Ты хочешь сказать, что с тебя на сегодня хватит?

— С чего ты взял? Немногие женщины могут похвастаться тем, что они источают такой аромат, словно всю ночь проспали, положив голову на прогорклый гамбургер…

Женщина подняла глаза и, поймав его взгляд, тотчас замолчала. В помещении вновь наступила мертвая тишина. Затем ее нарушил телефон: раздались один длинный и два коротких звонка.

Нанн зашел за стойку и снял трубку допотопного аппарата — вместо диска номеронабирателя у него была ручка сбоку, — укрепленного на стене возле двери.

— Хэлло, — произнес он. — Да, это Нанн… Конечно… Конечно… О’кей… Где-то в начале дня… О’кей, буду готов. Пока! — Затем, перед тем как положить трубку, он издевательски бросил в микрофон: — Ребята, если вы пропустили начало разговора, поясняю: мне звонил мужик из Вудсайда. Он хотел бы приехать завтра на рыбалку и просит меня быть его проводником. Вопросы есть?

После чего бросил трубку на рычаг и произнес: «Общая линия».

Округа была населена людьми, которых он не любил. В таком случае не помешало бы завести сменщика и организовать круглосуточное дежурство у телефона, чтобы постоянно хамить всем соседям.

Хозяйка подала мне гамбургер:

— Кофе нет. Хотите кока-колу?

— Годится, — ответил я.

Джуэл открыла бутылку, поставила на стойку, потом повернулась и вышла в дверь, не произнеся ни слова. Нанн облокотился на стойку с другой стороны и смотрел, как я ем, также храня молчание. Меня это вполне устраивало, так как я не хотел нарываться на грубость.

Покончив с едой, я встал и вынул из кармана бумажник:

— Сколько с меня?

Он покачал головой:

— Рассчитаемся перед отъездом, сразу за все.

— А по мне, лучше платить по ходу дела — мороки меньше, — запротестовал я. Мне не терпелось взглянуть на его наличку.

Он пожал плечами:

— Хорошо. Это будет… сейчас посмотрим… сорок пять центов.

Я вытащил пятерку. Он взял коробку из-под сигар с полки, поставил на стойку и снял крышку. Там лежали четыре или пять бумажек, но я не мог разглядеть, какие именно. Он посмотрел на пятерку в моей руке и покачал головой:

— А помельче нет?

— Поищу, — ответил я и, покопавшись, достал доллар. — Дайте еще пачку «Хэмела».

Он повернулся, чтобы достать сигареты с полки. А я сунул руку в коробку и просмотрел банкноты: две пятерки, несколько бумажек по одному доллару и какое-то серебро.

Никаких двадцаток там вообще не было.

Он отсчитал мне сдачу. Я вышел наружу, подогнал машину к последней хижине и занес в нее вещи. Расстелив свои постельные принадлежности на продавленном старом матрасе, я выключил свет и улегся. В темноте назойливо и тонко пищали комары, а я лежал, покуривая сигарету. На берегу им громко вторил хор лягушек, до меня донесся также плеск рыбы с озера, которая то ли играла, то ли охотилась.

Деньги? Из этой дыры? Я, должно быть, спятил!

Но тогда откуда взялись эти двадцатки? Я же видел их своими глазами. Тут я тихо выругался и потушил сигарету. Вся эта моя затея — полный абсурд. Неужто я и впрямь надеюсь найти какую-то связь между этим жалким, затерянным в лесу кемпингом и тайной Билла Хайга?

Его называли Бешеный Пес Хайг, хотя родители нарекли Уильямом. Кличка Дикий Билл, данная ему затем, казалась вполне уместной, но не совсем точной. Больше всего такое прозвище подходило отчаянным гонщикам и трюкачам и менее всего раскрывало истинную сущность Хайга. Он являлся атавизмом. Ему бы орудовать во времена Кэлли-Пулемета[1], «мальчиков Флойда» и грабителей дилижансов. Хайг был воплощением насилия. Но как ни странно, вплоть до того момента, когда его имя под броскими заголовками попало на страницы газет два года назад, — а тогда ему уже исполнилось двадцать шесть лет, — его единственный привод был за мелочевку: кражу машин. Впрочем, он вскоре дозрел и стал неистовым, как викинг, с тем лишь исключением, что его страсть к насилию проявилась в ограблении крупных банков.

За шесть месяцев Хайг и его банда ограбили три больших банка. В этих дерзких и жестоких ограблениях ему сопутствовали огневая мощь и слепая удача, но последний налет был менее удачным. Хайг, по-видимому, ничего не знал о защитных устройствах, да и знать не желал. Планирование операций был не его конек — он просто врывался внутрь и огнем прокладывал себе дорогу. Ограбление первого банка в Сент-Луисе принесло ему в результате смерть кассира, охранника и около девяти тысяч долларов. Второй банк был в пригороде Детройта. Тут он стал обладателем девяноста тысяч долларов, но всего лишь на несколько минут, так как член его банды, в чьих руках находилась большая часть добычи, был убит на улице рядом с банком во время перестрелки с полицией. Хайг и еще двое спаслись бегством, унося с собой двенадцать тысяч долларов, убив одного патрульного, а второго оставив с пулей в бедре. Газеты пестрели жуткими заголовками.

Дикого Билла взяли в феврале в Санпорте, чему немало способствовали густая сеть полицейских участков, содействие ФБР, улучшенная система тревожного оповещения и пробки на дорогах. А точнее сказать, накрыли всю банду Хайга. Он совершил налет на «Голф ферст нэйшнл» с тремя подручными. Они убили охранника, ранили банковского служащего и грабанули почти сто семьдесят тысяч долларов. Потом случилось неотвратимое: их бегство превратилось в настоящую бойню. Они оставили своего подельника Реда Джоули на ступенях банка с пулей в брюшной полости. Водитель машины, на которой они удирали, был убит выстрелом в голову, не проехав и квартала. Другой бандит, что сидел рядом на сиденье, открыл дверцу, вышвырнул водителя и сам сел за руль. Хайг был на заднем сиденье с сумкой, в которой находилась добыча. Двадцать минут спустя на окраине города, но в пределах досягаемости полиции машина налетчиков врезалась в грузовик, ползущий со скоростью шестьдесят миль в час. Оба автомобиля по инерции выскочили за разделительную черту на полосу встречного движения и столкнулись еще с двумя машинами. Полиция прибыла к месту аварии в считанные минуты. Бандит-водитель был все еще за рулем… мертвый, со сломанной шеей. А Хайга и след простыл.

Казалось, будто он преспокойненько выбрался из разбитой машины, поднялся на борт «летающей тарелки» и отбыл на Марс, вместе с награбленными деньгами. Его нигде не было. Деньги тоже исчезли. В тот день никто больше не видел Хайга.

С большой натяжкой можно было предположить, что ему удалось улизнуть за полторы минуты, когда царили паника и неразбериха. Но вот что просто не укладывалось в голове — это как он мог бесследно исчезнуть, несмотря на тщательные поиски, которые продолжаются по сей день. Казалось, просто нет места, где бы Хайг мог прятаться. Для преступного мира он был слишком уж «горячим». Хайг был убийцей полицейских и самой желанной персоной для всемогущего ФБР, где он проходил как особо опасный преступник. Ему бы не удалось купить себе убежище ни за какие деньги у кого бы то ни было.

И полиции о нем уже известно было все.

Ред Джоули успел дать свидетельские показания перед смертью. Те сведения, которые из него вытянули о Хайге, вполне потянули бы на трехтомную биографию Дикого Билла. Надо ли говорить, что ФБР не преминуло посетить те места, откуда Хайг был родом, и теперь у них имелись его фотографии, словесные портреты, отпечатки пальцев и целое досье привычек. Его снимки красовались на первых страницах всех газет и украшали стены всех почтовых отделений в округе. И все же, образно говоря, результаты равнялись нулю. Хайг как в воду канул. И вместе с ним бесследно исчез жирный куш, сорванный во время самого крупного ограбления в истории штата.

Я закурил вторую сигарету и, глядя в темноту, снова усомнился в том, что эта история с двадцатками имеет какое-то отношение к Хайгу. Но черт побери, факты — упрямая вещь! Я мысленно разложил все по полочкам.

Во-первых. Деньги так и не нашли.

Во-вторых. Деньги все еще ищут, и часть их, по меньшей мере, идентифицирована по номерам.

В-третьих. Эти две двадцатки являются вещественным доказательством. ФБР заинтересовано в том, чтобы выяснить их источник. И мне среди прочих снимков была показана и фотография Хайга.

В-четвертых. «Горячие» банкноты пришли отсюда.

Но где же логика? Сам Хайг из Сан-Франциско. Он типичный горожанин. Ему и дня не выжить в этой болотистой глухомани, даже если бы он смог добраться сюда, не говоря уже о том, что только последний дурак будет прятаться в совершенно незнакомых и непривычных для себя местах. Да он сразу же засветился бы здесь как белый среди готтентотов!

Впрочем, не стоит спешить с выводами. Не исключено, что Хайг мертв. Будь он до сих пор жив — ФБР давно было уже его нашло. Однако это лишь осложняет разгадку тайны. Почему не обнаружены его останки? И как деньги попали сюда… ну, эти самые две двадцатки? Предположим, кто-то в силу стечения пока еще неизвестных обстоятельств стал их обладателем: даже тупица догадался бы, что, если в здешних местах ему попадается чемодан полный денег, надо крайне осторожно их тратить. Итак, почему сразу два новеньких и хрустящих банкнота достоинством двадцать долларов каждый оказались в таком месте, где даже потрепанная двадцатка тут же привлечет к себе внимание?

Впрочем… Джуэл сказала, что провела ночь в городе. Может, там у нее и появились эти деньги? Нет. Как-то не вяжется. Нанн просил ее забрать моторы, поэтому должен был и снабдить деньгами. Банкноты пришли отсюда. Как ни крути, а стало быть, либо Нанны захапали всю добычу сами, либо кто-то, имея при себе деньги ограбленного банка, потратил часть их именно здесь. Нанна можно исключить: он бывший полицейский, и если бы решился потратить «горячие» денежки, то сделал бы это там, где их не так легко обнаружить.

Я ухмыльнулся, когда до меня вдруг дошло, что все мои теории и предположения зиждятся на убеждении, будто некто, волею судеб завладевший награбленной добычей, непременно мошенник, если не хуже, а отнюдь не честный человек, который просто обратился бы к ближайшему копу и передал бы тому сумку с деньгами. А всему виной закон Годвина о порочности человеческой натуры, который гласит: «Степень порядочности прямо пропорциональна расстоянию до источника искушения и обратно пропорциональна масштабу искушения».

Я пытался придумать какой-нибудь способ, дабы заставить Джуэл расколоться насчет этих двадцаток. Но все, что приходило на ум, не выдерживало никакой критики, ибо так или иначе могло вызвать подозрения. Уже одно мое появление здесь спустя всего несколько часов после ее визита в магазин выглядело странным, а уж если я предприму какие-либо действия… Короче говоря, прошло немало времени, прежде чем я заснул.

С утра пораньше меня разбудил шум автомобиля, паркующегося возле кемпинга. Я оглядел свою скромную обитель. Крыша была из гофрированных листов металла, а пол из плохо подогнанных сосновых планок, обтесанных хуже некуда. Помимо кровати, здесь еще были железная печурка для обогрева во время сезона охоты на уток и деревянный ящик, на котором стояли ведерко с водой и тазик для умывания. Я торопливо ополоснул лицо, облачился в рыбацкий костюм цвета хаки и вышел наружу, чтобы почистить зубы. Стояла такая тишина, что с непривычки в ушах зазвенело и возникло ощущение, что вот-вот раздастся взрыв. Водная гладь небольшого залива, окаймленного подступающими стеной высокими деревьями с густыми кронами, была темной и непотревоженной, над ней клубился туман. Восемь или десять «скифов» были пришвартованы к сходням, которые отражались в воде, как в зеркале. Все было влажным от росы.

Вновь прибывший в любом случае должен отправиться в местную «штаб-квартиру». Я последовал его примеру и тоже вошел в бревенчатую постройку. Здесь вновь горела лампа, ее белый свет струился из открытой двери, сливаясь с серыми рассветными красками. Джуэл Нанн, в шортах и мужской рубашке, жарила яичницу. Услышав шум отодвигаемой занавески, она бросила на меня мрачный взгляд, и я увидел, что ее глаза припухли и покраснели, как от бессонницы или от слез. Сам же Нанн доставал приманку из ящика. Он коротко кивнул мне. Другой мужчина, должно быть тот самый, что звонил на ночь глядя, сидел у стойки. Он с любопытством повернул голову. Я его не знал: худощавый, седеющий человек на пятом десятке, одетый в отглаженные брюки.

— Доброе утро, — вежливо поприветствовал мужчина.

— Доброе утро, — отозвался я и, усевшись за стойку, заказал кофе и два яйца.

Мы ели в полном молчании.

Наконец мужчина позавтракал и расплатился. Из глубины помещения вышел Нанн. Он нес навесной мотор для лодки.

— Вы готовы, Годвин? — поинтересовался он.

— Незачем пороть горячку, — отозвался я. — Просто скажите: какая лодка?

— А какой у вас мотор?

Я кивнул на тот, что был у него в руках:

— Такой же.

— Тогда берите номер шесть.

Они с мужчиной вышли. Я услышал, как они вытаскивают вещи из машины, пока доедал яйца. Поднявшись с табурета, я достал из бумажника пятерку, вручил ее Джуэл и переместился вдоль стойки к коробке от сигар, над которой она копошилась, отсчитывая сдачу. В коробке были те же самые деньги, что я видел накануне. Да и чего, собственно, я ожидал? Моя затея вновь показалась мне глупой.

Я вышел. Уже окончательно рассвело. Вернувшись к себе в хижину, я развесил постельные принадлежности на проволоке, натянутой между деревьями, чтобы они проветрились днем. Отперев дверцу фургона, вынул мотор и понес его к сходням. Нанн со своим пассажиром уже были готовы к отплытию, но он все еще возился с мотором. Подняв глаза, он кивнул мне на «скиф», на носу которого была грубо намалевана шестерка. Я водрузил мотор на транец и закурил сигарету, прежде чем вернуться к себе за снастью.

Я сгонял в хижину и уже выгружал на «скиф» рыболовные принадлежности. А они по-прежнему оставались на том же месте. Седеющий мужчина сгорал от нетерпения, но молчал. Сам же Нанн, по-видимому, вовсе не спешил отчаливать: он потихоньку вычерпывал воду из «скифа».

Когда я закончил погрузку, он пару раз нехотя дернул за веревку стартера.

— Я-то думал, что вы починили эти моторы, — кивнул он в мою сторону с кислой миной.

— А то как же, — отозвался я. — Откройте выпускной клапан.

Он хмыкнул и открыл клапан. На следующем рывке мотор завелся.

— Следуйте за нами, если хотите! — крикнул он, заглушая шум мотора. — Лучшая рыбалка там, куда мы отравляемся!

— Спасибо, — громко произнес я в ответ, удивляясь этому приступу щедрости. Седовласый мужчина заплатил Нанну, чтобы он был его гидом, а тот предлагает мне свои услуги бесплатно.

Они отправились вверх по заливу. Я завел мотор ручкой и устремился следом, однако вовсе не намереваясь и дальше висеть у них на хвосте. Я люблю рыбачить в одиночестве.

Джавьер — это не просто большое озеро, скорее это озерная система. Огромное водное пространство находится в нижней части Джавьера, представляя собой мелководье шириной в милю и такой же длиной. Все же остальное — обширная сеть протоков, заводей и заболоченных участков леса, связанных между собой водными путями, доступными лишь искусному лодочнику. Некоторые заводи и протоки достигают до четверти мили в ширину. Я не боялся заблудиться: в моей коробке со снастями была крупномасштабная карта местности, где все это было обозначено в деталях. Мы вышли из заливчика на открытую воду, держась ближе к тине и корягам восточной стороны. Солнце было еще невысоко, и воздух оставался прохладным и свежим.

Нанн забрал влево и вошел в проток в верховьях залива. Я же проследовал вперед. Через несколько минут я вырубил мотор и пустил лодку в дрейф, сам же начал готовить спиннинг. Место, выбранное мной, находилось у открытой воды, но восточнее протока, в котором скрылись Нанн со своим пассажиром. Передо мной был еще один извилистый проток с густыми лесами по берегам, уходящий на северо-запад.

Я стал выбирать леску, и почти сразу же заклевало. Около получаса я упивался всеми прелестями рыбалки, выуживая и подсекая не очень крупных окуней и напрочь забыв о банкнотах. Солнце стояло почти в зените, начало припекать. Поверхность озера была как стекло.

С началом жары клев сразу же кончился. Я несколько раз менял наживку, но все безрезультатно. Кончив забрасывать спиннинг, я закурил сигарету и в этот миг услышал шум навесного мотора. Оглянувшись, я увидел лодку, которая направлялась в тот проток, что находился передо мной. В лодке был один человек. Он выплыл в открытое озеро, слегка изменил курс и примерно через семьдесят пять ярдов свернул к заливчику, где был расположен кемпинг. Я помахал ему рукой, и он в знак приветствия поднял руку — мужичонка в рабочей одежде и соломенной шляпе с большими полями. Лодка была не арендованной: все лодки Нанна были зеленого цвета. «Наверное, местный», — подумал я. Выше на болотах жили в основном ловцы ондатр — трапперы — и несколько самогонщиков.

Я вновь принялся рыбачить, но уже машинально, ибо меня снова стали одолевать все те же вопросы. Солнце сияло как медь, и его отблески на воде слепили глаза.

Некоторое время спустя я вновь увидел мужичонку в соломенной шляпе — он выплыл из заливчика, направляясь уже обратно вверх по озеру. Проследовав в пятидесяти ярдах от меня, он приветственно взмахнул рукой и вошел в тот же самый проток, из которого и появился не так давно. В носовой части «скифа» я разглядел какую-то картонку. «Делал закупки», — решил я, вспомнив небольшой запас бакалеи, который хранился в кемпинге.

Утро тянулось невыносимо медленно. У меня было несколько поклевок рыбьей мелюзги, но окунь, судя по всему, погрузился в дневную спячку. Мне хотелось пить. Вся эта моя затея с двадцатками — пустая трата времени. До меня дошла наконец абсурдность происходящего, и я с отвращением завел мотор. Отправлюсь обратно в город и выкину эту чушь из головы.

Я направил лодку вниз по озеру и взглянул на часы, когда вошел в устье заливчика. Был уже двенадцатый час. Возвратиться в город, после того как зарезервировал хижину и лодку на два дня? Мое поведение наверняка покажется странным, но я просто сошлюсь на плохое самочувствие. Вырубив мотор и пустив лодку по инерции к сходням, я услышал в наступившей тишине шум машины где-то среди деревьев за вырубкой. Я быстро зачалил «скиф» и стал ослаблять зажимы, чтобы снять мотор. «Время терпит, — подумал я, — начну загружать барахло в фургон после того, как что-нибудь выпью».

Убаюкивающий шелест жаркого полдня опустился на кемпинг. Я пересек вырубку, достиг «штаб-квартиры» Нанна и вошел внутрь. Джуэл Нанн подметала пол у стойки. Она повернулась — на ее лице промелькнула тревога, но тут же исчезла, когда она увидела меня.

— У вас есть холодные напитки? — с надеждой спросил я.

— Только кока-кола, — ответила Джуэл. — Пива нет.

— Дайте бутылку. И стакан воды, если можно.

Она зашла за стойку и открыла коробку со льдом. Затем откупорила бутылку и налила мне воды из кувшина. Я достал бумажник и извлек из него десятидолларовую купюру, намереваясь заплатить за хижину и лодку.

Джуэл подняла на меня глаза и, достав коробку из-под сигар, заглянула внутрь.

— У вас нет ничего помельче?

Она подумала, что я просто хочу заплатить за кока-колу. Я хотел было объяснить, но тут мне пришло на ум, что не мешало бы еще разок заглянуть в коробку, прежде чем признаться в том, что отбываю в город. Я как бы случайно шагнул вперед и устремил взгляд в коробку. Там не было ни единой двадцатки. «Ну, — спросил я себя с отвращением, — теперь-то, наконец, убедился?»

— Мне бы… — Я осекся, как только на глаза мне попался десятидолларовый банкнот. Вдоль одного его края тянулась узкая полоска красно-коричневого цвета.

Может, он был тут все это время. Ведь я охотился исключительно за двадцатками. Нет! Прошлой ночью в коробке лежали только пятерки и однодолларовые бумажки. Нынче утром вновь прибывший расплатился за завтрак долларовой купюрой, тогда как я вручил им пятерку.

Итак, кто-то появлялся здесь и расплатился за что-то этой десяткой, получив одну из пятерок на сдачу. У меня едва не захватило дух. Все приобретало иной смысл и становилось очень интересным!

— А помельче ничего нет? — вновь спросила Джуэл и пристально посмотрела на меня.

— Ох, — спохватился я, затем полез в карман и достал монету в двадцать пять центов. — Вот, нашел. И дайте мне еще кока-колы, пока будете искать сдачу. Чертовски хочу пить.

В другой руке у меня все еще была десятка, когда она отвернулась, чтобы открыть холодильник. Мне хватило доли секунды, чтобы бросить свою десятку в коробку и выхватить ту, другую, что лежала там. Не успела Джуэл обернуться, как я уже запихнул банкнот в бумажник. Потом положил четвертак на стойку, и она дала мне десять центов сдачи, ведать не ведая о подмене. Да и как она могла заметить: полоска вдоль края была настолько узенькой, что вряд ли кто-нибудь обратил на нее внимание. Мне не терпелось хорошенько рассмотреть банкнот, но сейчас были дела и поважнее.

Я уселся на табурет возле стойки и глотнул кока-колы. Джуэл же отправилась в глубь комнаты за метлой, которую пару минут назад прислонила к стене.

Закурив сигарету, я развернулся на вращающемся табурете.

— Вы, случайно, не работали манекенщицей? — огорошил я ее.

Она пораженно застыла, а потом обернулась:

— Нет! А почему вы спросили?

— Не знаю, — пожал я плечами. — В вашей походке что-то есть. Вас никогда ей специально не обучали?

Она покачала головой:

— А почему вы так думаете?

Я неопределенно взмахнул рукой с зажатой между пальцами сигаретой.

— Грация. Плавность. Назовите это как хотите. Вас не затруднит пройтись до двери и обратно?

Джуэл разом посуровела, и я подумал было, что она собирается послать меня ко всем чертям. Однако хозяйка вновь прислонила метлу к стене и сделала так, как ей было сказано. Я внимательно наблюдал: она была грациозной от природы, но жизненные перипетии не прошли для нее бесследно, а в данный момент ею владели еще скованность и настороженность. Впрочем, в последнем обстоятельстве был повинен я сам.

— Поставьте ноги вместе! — рявкнул я. — Вы что, на забор карабкаетесь?

Словно задохнувшись от негодования, она остановилась.

— Простите, миссис Нанн, — поспешно заявил я, улыбнулся и, как бы сдаваясь, чуть приподнял руку. — Видите, сдаюсь… то бишь прошу прощения, — вырвалось у меня непроизвольно. — Я ляпнул не подумав. Поймите меня правильно: даже, казалось бы, малейший промах, допущенный сознательно, со временем может превратиться в изъян, который подобен ложке дегтя в бочке меда. Вы понимаете, о чем я?

— Не совсем.

Видимо, она и в лучшие времена не отличалась сообразительностью, а сейчас и вообще ни в чем не была уверена. Любая женщина прекрасно чувствует лесть, но не в состоянии совладать с переменой темпа. Разрушьте привычные стереотипы, и она полностью потеряет ориентацию. А как только контроль над собой и окружающими ослабевает, самое время поманить ее свистком.

— Ну, — добавила она, — вы и наглец!

Когда отступают — атакуй. Нахальство — второе счастье. Оно может стоить вам разбитой губы, но чаще всего приносит желанный результат, если вы, конечно, умеете вовремя остановиться. Я окинул ее оценивающим взглядом: сначала лодыжки, затем длинные и в высшей степени привлекательные голые ноги, узкую талию, натягивающие ткань рубашки округлые груди — и, наконец, остановил глаза на бледном лице, выдержав ее гневный взор. Осмотр доставил мне нескрываемое удовольствие. Она шумно перевела дыхание.

— О, — произнес я в замешательстве, словно только сейчас осознал, как некрасиво поступил. — Пожалуйста, извините. Я вовсе не хотел быть бестактным. Просто представил вас в вечернем платье.

Она сочла за лучшее промолчать, явно не зная, как вести себя дальше.

— Женщины, умеющие носить одежду, — сказал я, — выглядят поистине изумительно.

Взяв бутылку кока-колы, я небрежной походкой подошел к Джуэл и вложил бутылку ей в руку. Она взглянула на меня с легким любопытством, все еще недоумевая, что ей предпринять. Я же широкими быстрыми шагами подошел к занавешенной двери и стал в проеме, лениво щурясь на залитую солнцем площадку перед кемпингом.

— Какое прекрасное место! — восхитился я.

На миг воцарилась тишина. Кто мог быть в том автомобиле, шум которого я слышал, когда причаливал к сходням? Но может, кто-то был и перед этим?

— Что вы подразумевали, говоря о моих ногах? — произнесла она за моей спиной.

— Забудьте об этом, — ответил я. — Еще раз простите мою дерзость.

— И все-таки почему? Многие женщины ходят расставив ноги.

— Верно. Они не понимают одной простой вещи.

— Какой же?

— Эти женщины ходят как вьючные животные.

— Вот как?

Я обернулся к ней и ухмыльнулся:

— Наверное, вы думаете, что у меня не все дома. Еще раз извините, я не имею никакого права отпускать подобные замечания и тем более переходить на личности. Но это просто… скажем так, излишняя чувствительность. По моему мнению, высокие женщины прекрасно смотрятся лишь тогда, когда у них хорошая походка. Поэтому я всегда огорчаюсь, видя, что женщина не может себя преподнести наилучшим образом. А вы очень щедро наделены от природы… Все, замолкаю. Не буду испытывать ваше терпение. Впредь мне наука: держать язык за зубами.

Джуэл задумалась, а затем сказала:

— По-моему, здесь не на что обижаться, а тем более возмущаться.

Она и не подумала возобновить свое занятие. Ее лицо просветлело и стало задумчиво-мечтательным, а в голосе зазвучали робкие дружеские нотки. Рыбка клюнула.

Я вырубил мотор и направил лодку под густую сень растущих вдоль берега деревьев. Время перевалило уже за полдень, и по моим прикидкам, я проплыл более мили с тех пор, как вошел в устье извилистого протока, по которому недавно проследовал Клиффордс, ощущая себя затерянным, как в дельте Амазонки. Ничто не нарушало полуденную тишину. Проток, достигающий здесь около ста ярдов в ширину, материализовался из гущи деревьев позади меня и скрылся из виду за следующим изгибом.

Я открыл коробку с рыболовными принадлежностями и достал аккуратно сложенную карту местности. На ней был означен и проток, где я сейчас находился: это самый западный рукав озера, ближайший к шоссе и простирающийся почти параллельно ему на расстояние две-три мили. Где-то поблизости отсюда должна проходить дорога с автотрассы. Она шла на юг от того самого предательского S-образного изгиба…

Я невидящим взглядом уставился на карту. Что за дьявольщина?! Какая разница? Не здесь — так в другом месте. Грунтовая дорога — на карте просто тонкая линия — упиралась в этот проток и никуда дальше не вела. Я глянул на масштаб, указанный внизу, и прикинул расстояние. Примерно еще четыре мили до лачуги, где живет Клиффордс.

Я положил карту в коробку и вынул из бумажника десятидолларовую купюру. Она была старая, засаленная, липкая — точно такая же, как и миллионы других, за исключением узкой полоски вдоль самого края того же красновато-коричневого цвета на том же самом месте. Почему же не на другом? Ответив на этот вопрос, я задрожал от возбуждения и трепета. Нет сомнений, что банкнотов было множество, и все они непременно были уложены в тугие пачки так, что для красящего реагента оказался доступным только этот конец. Я послюнил палец и провел по полоске — он слегка запачкался, а на банкноте остался еле заметный след. То же самое вещество, что и на двадцатке.

Тут меня разобрал смех. Точнейший химический анализ, проведенный в лабораториях Годвина! Я гоняюсь за лунным светом, и когда наберу его полную шляпу, то начну выкладывать на небе радугу.

Клиффордс — это абсурд. И все мои скоропалительные выводы тоже. Это почти наверняка должен быть Хайг или исчезнувшая добыча Хайга, за которой идет охота. Вот почему Рамси показал мне его фотокарточку. Поэтому нет никакой связи между этим хладнокровным убийцей и безвредным старым эльфом, помешанным на космических кораблях и детективных небылицах. «Протри глаза», — посоветовал я себе. Клиффордс жил здесь в полном одиночестве задолго до того, как Хайг начал свою фантастическую карьеру. Я установил сей факт без особого труда. Хайгу сейчас должно быть двадцать восемь лет, а Клиффордсу почти сорок пять. Их нельзя даже назвать шапочными знакомыми: все, у кого Хайг за последние десять лет попросил хотя бы спичку, были выявлены и досконально проверены ФБР.

Итак, что я имею? Ничего!

Не-ет. Не совсем. У меня есть все основания полагать, что этот эльф, соскочивший с резьбы в бытность свою еще железнодорожником, преспокойно тратит денежки Хайга.

Я крутанул ручку мотора.

Окружающая местность лежала под палящими лучами солнца, лишенная каких-либо признаков человеческого жилья. После получасового путешествия по протоку я начал вглядываться в правый берег, выискивая конец грунтовой дороги. Вскоре я его засек: небольшая полянка с пологими склонами для спуска на воду лодок с тележек. Там же виднелись старые кострища, но машин я нигде не заметил. Сбросив обороты, я стал высматривать хижину или же лодочный причал. За очередным поворотом проток расширялся и уходил вперед почти на милю, изрядно заросший водными растениями с левой стороны. Примерно на середине пути я увидел «скиф», притулившийся в небольшой бухточке возле правого берега. Мотор на корме был поднят и накрыт парусиной. Самого Клиффордса видно не было, но, проплывая мимо, я краем глаза заметил побитую непогодой серую стену среди деревьев. Неужто хижина?

Я проследовал дальше, не снижая скорости. Не исключено, что он слышал шум моего мотора, но разве возбраняется случайному рыбаку оказаться поблизости? Сделав очередной поворот, я проплыл еще милю или две, прежде чем вырубил мотор и взялся за спиннинг. Целый час я в точности имитировал все необходимые движения рыбака. Затем залил в мотор горючего из канистры и пустился в обратный путь. «Скиф» все еще находился в бухточке. Клиффордса же я нигде не видел. Возможно, он решил вздремнуть после полудня или читал.

Я спускался по протоку, пока не проникся уверенностью, что он больше не слышит шум мотора. Новые модели немного тише, чем старые. Как раз перед последним поворотом у самой грунтовой дороги я заглушил мотор и подогнал лодку к тому месту, где над водой нависали ветви большого дерева. Укрыв лодку под сенью густой зелени, я крепко привязал ее и выбрался на берег.

Никакой тропы здесь не было и в помине. Ориентируясь время от времени на открытую воду, я продирался сквозь лесную чащобу. Было невыносимо душно, и вскоре моя рубашка насквозь промокла от пота. Разъяренная голубая сойка обозвала меня последними словами на птичьем языке, возмущаясь моим дерзким вторжением в чужие угодья, немного погодя мне пришлось уносить ноги от дикой свиньи, когда я наткнулся на ее выводок поросят. Через двадцать минут бегства я вновь забрал влево, выбираясь на берег озера. Увы, до цели было еще далеко. Пришлось вновь продираться ярдов двести, а затем снова выбираться на берег озера. На этот раз мне повезло. Я миновал последний изгиб и увидел перед собой прямой отрезок протока. Бухточка, где стояла его лодчонка, находилась, конечно, на этой стороне, но отсюда увидеть ее не представлялось возможным. Впрочем, это не имело особого значения. Если он выйдет из хижины, то я увижу его. Усевшись под деревом, я закурил сигарету. Было десять минут четвертого.

Конечно, Клиффордс может и не выйти. В его распоряжении триста шестьдесят пять дней в году для рыбалки — и не грех взять себе выходной. А посему если он не покинет свою хибару, то придется попытать счастья завтра.

Время тянулось нестерпимо долго. Вокруг меня вились комары, и я курил сигарету за сигаретой, бросая окурки в воду ради предосторожности. «Разве это занятие для взрослого мужчины? — подумал я с отвращением. — Почему бы мне не пройти в хижину и не почитать вместе с ним занимательные книжки о похождениях утенка Дональда? Из всех глупых…»

В этот миг я услышал, как завелся его мотор. Клиффордс выплыл из бухточки и направился в мою сторону. Я отошел подальше от берега. Он заглушил мотор и расположился почти напротив меня. Затем установил снасти и начал ловить рыбу, время от времени направляя лодку ударами весел. Хорошо!

Я подался назад, повернулся и рванул с места. Спустя несколько минут я оказался на краю вырубки. Резко остановившись, я стал внимательно изучать расчищенное от деревьев и кустарника место, притаившись среди стволов. Справа от меня скособочились две некрашеные ветхие постройки, частично укрытые в тени. Ржавое колено дымовой трубы удерживалось на крыше проволокой, прикрученной к одному из перекрытий. Небольшое окно было открыто. Другая лачуга размером с гараж на одну машину была ближе ко мне. На ее задворках густо росли сорняки. Окно и дверь я не увидел, но решил, что они находятся в передней части постройки. Я осторожно прокрался вперед, опасаясь нарваться на собаку. Никого. Хотя не исключено, что она могла быть в хижине.

Я бесшумно проскользнул к заднему окну и заглянул внутрь. В хижине была только одна комната, притом пустая. Напротив я увидел распахнутую настежь дверь и разглядел через нее проблески воды за деревьями. Поспешно зайдя за угол, я увидел бухточку, где он держал свою лодку. До нее было около пятидесяти ярдов. Отсюда мне были видны лишь клочки озера в той стороне, где рыбачил Клиффордс, но я нисколько не волновался, что он находится вне поля моего зрения. Хозяин хижины должен отсутствовать по меньшей мере час, и я в любом случае услышу, когда он будет заводить мотор. Итак, я ступил внутрь.

Комната была не очень большая, футов пятнадцать или двадцать, с маленькими окошками на стенах и одной дверью. В глубине стояла кухонная плита, возле которой были сложены дрова, сосновый стол и два стула, а также большой деревянный ящик, покрытый клеенкой. Судя по всему, он служил обеденным столом и раковиной, так как весь был уставлен грязной посудой. В полках на стене хранился запас продуктов, немного тарелок и кухонная утварь. Сковородка и два больших котелка висели на гвоздях, вбитых в стену над плитой. Справа стояла неубранная кровать, а слева находились старый комод, выцветший от времени, и дорожный сундук. Пневматический дробовик и ружье 22-го калибра в углу, рядом с сундуком.

Всюду, куда ни кинешь взгляд — на столе, на сундуке, под кроватью и на полу у стен, были стопки старых комиксов и дешевых журналов, на обложках которых красовались обворожительные девочки, умершие насильственной смертью в соблазнительных позах. Пол давно не подметался. Я глянул на грязные тарелки и неубранную кровать. Ну, мой визит к нему не имел своей целью инспектировать жилище на предмет санитарии и образцового содержания, с тем чтобы потом вынести порицание или одобрение.

Я начал с комода. Наверху не было ничего, кроме сложенного полотенца и очков с толстыми линзами. В верхнем ящике лежали носовые платки, бритвенный прибор, маленькое зеркало и две коробки с патронами 25-го калибра. Два конверта с обратным адресом «Южной Тихоокеанской железной дороги». Может, чеки вручались под расписку? Не мешало бы выяснить истинный размер его пенсии. Я начал было осматривать один из конвертов, когда заметил кончик бумажника, выглядывающий из-под носовых платков. Я поспешно вытащил его и раскрыл. В нем было семь десяток, пятерка и четыре однодолларовые купюры. Но все без пятен по краям.

Внезапно я ощутил себя обиженным и обманутым. Подойдя к окну, я начал вертеть десятки так и этак, рассматривая на свету самым тщательным образом. Зря старался. Они ничем не отличались от миллионов других. Я пожал плечами и положил деньги обратно в бумажник. В нем не было никаких других документов, удостоверяющих личность, кроме старых водительских прав, выданных в Нью-Мехико в 1953 году. Они были оформлены на Уолтера Е. Клиффордса, проживающего в Лодсбурге. Рост пять футов шесть дюймов, вес сто пятьдесят два фунта, волосы каштановые, глаза голубые. Родился в 1905 году.

Я убрал бумажник в ящик на строе место и снова взялся за конверт. Вытащив из него расписку, я слегка присвистнул от удивления. К ней все еще был приложен чек. Такая же история повторилась и с другим конвертом. Я порылся в носовых платках и извлек еще один конверт с чеком. Всего чеков было на сумму пятьдесят восемь долларов пятьдесят центов, и ни по одному из них Уолтер Е. Клиффордс не получал денег с самого мая. «Он, должно быть, пользуется огромной популярностью в отделе депонентов», — подумал я. И явно не страдает от нехватки наличных, несмотря на то что, по словам Джуэл, ежемесячно тратит сумму равную трети его пенсии на комиксы и журналы. Может быть, он получает пособие от общественных фондов? Нет, для этого надо, чтобы стукнуло шестьдесят пять. Однако пока ясно одно: его финансы не поют романсы.

В двух других ящиках хранилась одежда. Я задвинул их и приступил к сундуку. Он был не заперт. Сбросив груду журналов, я поднял крышку, сразу же ощутив сильный запах нафталина. Съемное отделение сверху было заполнено всякой всячиной: еще одни очки в футляре, гильзы для дробовика, пластиковая коробка с блеснами, пузырьки с лекарствами и набор для чистки ружей. Я вытащил верхнее отделение и отложил в сторону. На дне был ворох зимней одежды. Я начал вытаскивать ее, ощупывая карманы пиджаков и плащей. Больше в сундуке ничего не было, кроме нескольких журналов, лежащих на самом дне.

Я покачал головой, все еще стоя на коленях подле сундука, в недоумении вглядываясь в пустоту. Должно же что-то быть!

Самый верхний журнал был из серии «о настоящих преступлениях». На его обложке молодая особа с кремовой кожей, одетая как дорогая шлюха, со всех ног удирала от типа с огромным ножом в руке. Ах, молодость, молодость! Что за безумное преследование?.. Какие трубы и тамбурины? Что за дикий экстаз?

Я в раздумье нахмурился. «Почему эти журналы хранятся в сундуке?» У Клиффордса с полтонны этой макулатуры разбросано по всей комнате — что же в них такого особенного? Я взял журнал. Под ним были еще два: один с криминалом иного содержания, судя по обложке, а другой — справочник карманного формата по наиболее нашумевшим преступлениям. Меня охватило беспричинное возбуждение, и во мне вновь проснулся азарт кладоискателя. Оглавление журнала-справочника было на обложке. Я быстро пробежал его глазами и на самой середине остановился.

«Загадка Дикого Билла Хайга».

Я бросил справочник и стал лихорадочно листать один из журналов в поисках содержания. Вот оно! С жадностью впился в него глазами — и едва не пал духом. Ничего! Неужто опять дал маху? Я снова вернулся к началу и принялся читать внимательнее: «Девушки в камере пыток», «Ключ к разгадке кровавого пятна», «Хладнокровная блондинка», «Обнаженное кто-то и что-то», «Остался ли этот человек в живых?».

Стоп! Заглянем на страницу 43.

Я заглянул и улыбнулся. Все верно: о Хайге.

Со вторым журналом было уже легче: нужная мне история занимала первые полосы: «Будет ли когда-нибудь разгадана тайна Билла Хайга?»

«Не знаю, дружище, но дай мне немного времени. Как раз сейчас я тружусь над разгадкой этой тайны». Я закрыл журнал и вновь бросил на дно, поверх остальных. Затем все поместил обратно в сундук, в точности как и было, закрыл крышку и водрузил сверху кипу журналов, после чего перетряхнул свою постель, перевернул и прощупал матрас и подушки. Вытащил ящики из комода и просмотрел ниши. Заглянул в плитку и снял котелки со стены, чтобы удостовериться — нет ли чего за ними. Развалил все кипы журналов и перелистал каждый. То и дело я подходил к двери, чтобы взглянуть в сторону бухточки, и снова продолжал обыск. Я старался возвращать все на прежние места, но не пропустил ничего. Даже пошерстил запасы продуктов и заглянул под крышки трех кастрюль с патокой. И все впустую. Деньги были только у него в бумажнике.

Конечно, вся добыча слишком велика, чтобы ее можно было спрятать в этой хижине. И тем не менее он должен был иметь часть награбленного под рукой. Если бы мне удалось найти даже одну из тех двадцаток… тогда бы я знал наверняка. В конце концов, все эти статьи в журналах могли оказаться всего лишь совпадением. Вдруг он идеализирует преступников или собирает хайгиану так же, как некоторые коллекционируют мистические байки о Шерлоке Холмсе? Дьявольщина! Мне позарез нужны веские доказательства.

Я обошел хижину снаружи и проследовал в сарай. Там было мало света даже с открытой дверью, но постепенно мои глаза привыкли к темноте. У одной стены лежали дрова, на скамье справа — останки навесного мотора для лодки, а также канистра с горючим на пять галлонов и дюжина побитых дробью утиных подсадок. В глубине у стены стояла пара весел. Пол представлял собой плотно утрамбованную землю, без малейших признаков того, что ее когда-либо копали. Над скамьей висела старая охотничья куртка. Я снял ее и тщательно проверил карманы. Прошло уже много времени, и я нервно вслушивался, ожидая, что вот-вот раздастся шум мотора Клиффордса. Как быть с дровами? Я не успею развалить поленницу и потом сложить ее обратно. Придется наведаться сюда завтра. Что еще? Я быстро взглянул вокруг себя и решил залезть под скамью. Тусклый свет едва позволял разглядеть очертания. Я выудил из кармана зажигалку и чиркнул ею, держа перед глазами, — и не сдержал глубокого вздоха.

Скамья была сооружена из планок размером два на шесть; длинная служила сиденьем, а короткие крепили ее к стене. К двум коротким дощечкам была прибита секция из планок, образуя как бы карман, в котором торчала картонка. Я вытащил ее и вылез наружу.

И тут у меня вырвался беззвучный свист, когда я извлек содержимое на свет Божий. Купюры все еще были перетянуты бумажными лентами: две пачки десяток и одна — новеньких двадцаток. Меня била нервная дрожь от возбуждения, когда я смотрел на эти три пачки денег. Двадцатки и одна пачка десяток имели вдоль одного края пресловутую ржавую отметку, а на другой пачке десяток даже и следов ее не было. Я улыбнулся. Теперь надо узнать самое главное — где спрятано все остальное, и я это непременно выясню. А для начала необходимо сделать так, чтобы они прекратили циркулировать.

Десятки были старыми банкнотами с разрозненными номерами, так что пусть он тратит их и дальше. Я поместил десятки в картонку и спрятал в тайник под скамьей. Двадцатки, однако, в его руках равносильны атомной бомбе. Я запихал их к себе в карман. Выпрямившись, я собрался было покинуть сарай, как вдруг услышал звяканье крышки плиты в хижине. Ну и дурак же я: почему мне не пришло в голову, что Клиффордс по пути в бухточку может продолжать ловить рыбу и не заводить мотор вообще? Как я вернусь отсюда? Дверь сарая прекрасно просматривалась из окна хижины, но если повезет, то мне удастся улизнуть незамеченным. Я подкрался к двери и осторожно выглянул. И тут у меня мурашки побежали по коже. Клиффордс вышел из хижины и теперь направлялся к сараю.

Путь наружу был отрезан. Я стремительно развернулся, лихорадочно думая, где бы спрятаться, и заведомо зная, что укрыться негде. Затем юркнул под скамью и вжался в угол, когда вошел Клиффордс. Из укрытия мне были видны его ноги почти до бедер и также пушка 38-го калибра, выглядывающая из кобуры. Нынче хозяин сарая был Ваттом Эрпом. Я затаил дыхание и молился, чтобы, заглянув сюда, он не принял меня за одного из «мальчиков Клэнтона».

Он набирал дрова, укладывая их на руку, и был так близко, что я мог бы дотянуться до него. Сначала я пожирал Клиффордса глазами, а затем отвел их и постарался даже не думать о нем. Он мог ощутить пристальный взгляд или же — чем черт не шутит? — прочитать мои мысли.

Немного погодя он вышел из сарая.

Я разом обмяк, но заставил себя бесшумно выскользнуть из-под скамьи и посмотреть ему вслед. Он дошел почти до угла, и когда стал заворачивать, я в два прыжка выскочил из двери, резко свернул направо и скрылся за сараем. До меня донесся грохот: Клиффордс бросил дрова возле плиты. Все, что мне сейчас предстояло сделать, — это поскорее скрыться в гуще деревьев, оставаясь вне поля зрения старого чудака.

Когда я наконец добрался до лодки, солнце уже садилось, и водный путь, которым мне предстояло возвращаться, оказался в тени. Присев на корточки под деревьями на берегу, я поспешно вытащил двадцатки из кармана и осмотрел их. Номера шли подряд, и эта была та самая пачка, из которой и попали ко мне две двадцатки через миссис Нанн. Я сосчитал банкноты. Их оказалось сорок семь. На такое я даже надеяться не мог.

Потрачены были всего-навсего три двадцатки. Одна уже была у Рамси, но он не знал, откуда она взялась и кто ее потратил в моем магазине. А если Клиффордс истратил недостающую третью в городе, то должен был сделать это более трех месяцев тому назад — именно столько времени он там не появлялся. У Наннов ее тоже не было. А если двадцатка побывала у них в руках и оказалась потраченной, значит, где-то в цепочке имеется неувязочка или две, иначе ФБР уже нагрянуло бы в кемпинг и устроило владельцам допрос с пристрастием.

Оставшиеся в пачке банкноты должны быть уничтожены сию секунду. Я сорвал ленту и начал комкать двадцатки и бросать их кучкой на землю. Затем остановился. Почему бы не сбить ФБР со следа, раз уж двадцатки попали ко мне в руки, а заодно и отвести от себя подозрения? Я невольно ухмыльнулся. Вытащив из пачки семь купюр, я убрал их в бумажник, вместе с той, что у меня уже имелась. Оставшиеся были скомканы и добавлены в общую кучку. Я щелкнул зажигалкой и поджег необычное топливо. Восемьсот долларов вспыхнули ярким пламенем и превратились в пепел. Я тщательно смел кремированные останки в озеро и затем для верности вылил канистру воды на то место, где полыхал костер. Заведя мотор, я взглянул на часы.

Четверть шестого. Если потороплюсь, то успею в Эксетер прежде, чем автобус, идущий на север, пройдет через Канзас-Сити и Чикаго.

Нанн и его рыбак еще не прибыли: я не заметил их следов, пока причаливал к сходням. Я побрился, переоделся и направился в столовую. Там было пусто.

— Миссис Нанн! — окликнул я.

Она появилась в дверном проеме. На ее лице возникло отчужденное и отсутствующее выражение, едва она заметила меня. Создалось впечатление, что ей хотелось бы, чтобы я поскорее убрался с глаз долой.

— Я отправлюсь в город. Вам ничего там не надо?

Джуэл покачала головой:

— Благодарю вас, нет. А завтра вы собираетесь ловить рыбу?

— Да, — кивнул я и сделал шаг вперед.

— Я… — начала она было.

Я повернулся. Она вновь сделала попытку заговорить:

— Простите…

Я уже позабыл неприятную сцену, разыгравшуюся в полдень, но ей, несомненно, пришлось гораздо тяжелее. Трудно жить с мерзавцем. Я ободряюще улыбнулся:

— Выбросьте это из головы. Мне не следовало бы ошиваться здесь и мешать вам.

Джуэл ничего не ответила. Когда я вышел, она все еще смотрела мне вслед. Я выбрался на машине из низины, а затем выехал на 41-е шоссе и свернул направо. Эксетер был южнее миль на двадцать. Это был окружной центр с населением около двенадцати тысяч жителей. Купив «корочки» для мелких денег в лавчонке, что, по счастью, оказалась еще открытой, я покатил дальше и припарковался возле автобусной станции. Сложив восемь двадцатидолларовых банкнотов и присовокупив к ним одну пятерку и две однодолларовые бумажки — свои кровные, — я запихнул все это в «корочки» и убрал в карман. Было уже темно. Когда пришел следующий на север автобус, я двинулся через зал ожидания на посадку. Автобус здесь останавливался надолго, так как в этом месте был пункт отдыха: водитель и большинство пассажиров вышли. Зайдя в салон, я занял место поближе к выходу. Достав «корочки» с деньгами из кармана, уронил их на пол и затолкал ногой под сиденье спереди. Мой финт остался незамеченным — никто из пассажиров не обратил особого внимания на мою персону. Посидев еще немного, я сделал вид, будто только сейчас обнаружил, что остался без сигарет. Выйдя из автобуса, я прошел через зал ожидания и вернулся к себе в фургон. Спустя десять минут автобус тронулся, а я все еще сидел в фургоне, преспокойно покуривая. Вряд ли мой «подкидыш» найдут до конца маршрута в Канзас-Сити или Чикаго, где начнут мыть автобус и делать профилактику. Сто шестьдесят семь долларов отвлекут внимание ФБР от Годвина, так как эти денежки попадут в обращение минуя стол находок. Сие никому не принесет никакого вреда, и если моя задумка сработает, то ФБР перестанет держать нашу округу под «колпаком». Это был самый надежный способ, какой я только мог придумать.

Клиффордс, конечно, заметит исчезновение двадцаток, но тут уж я бессилен что-либо предпринять. Известно ведь, как работают в ФБР: эти ребята на полпути не останавливаются. Уже сейчас все кто надо в округе осведомлены и лишь выжидают, держа ушки на макушке. Стоит хотя бы одной двадцатке «засветиться» — и пиши пропало! Клиффордс не так уж много мог и сделать в конечном итоге, разве что перепрятать десятки в другое место, и это меня вполне устраивало. Я охотился не за десятками. А если он решится пополнить свой запас наличности, ну что ж — тем лучше! Пусть сам Клиффордс покажет мне дорожку к денежкам Хайга.

Я поехал обратно к озеру. У меня в голове началась было та же самая чехарда, но я заставил себя выбросить всю эту дурь из головы. Какая, к черту, разница, откуда у Клиффордса эти деньги?! Ведь нельзя отрицать очевидное только потому, что вы не понимаете его источник! Признаем же мы время как таковое, и даже изобрели часы, хотя до сих пор не знаем, что это такое. Опять же и жить продолжаем, несмотря на тот факт, что не знаем, откуда взялась жизнь, — просто живем, и все тут!

Осознание всей значимости и подлинного масштаба происходящего снизошло на меня впервые за то время, что я на свой страх и риск начал проводить расследование. Еще несколько часов назад это была интригующая загадка, нечто абстрактное, вся прелесть которого имела скорее отношение к самой проблеме, нежели к конкретной материальной выгоде. Последний вариант казался мне наименее вероятным, хотите — верьте, хотите — нет. В душе я сомневался, что отдельные доказательства, сложенные воедино, приведут меня к положительному ответу, а стало быть, Хайг окажется тут совершенно ни при чем. Но сейчас…

Это были деньги… осязаемые, реальные и конкретные. Целое состояние. Фантастическое количество денег. И больше не оставалось никаких сомнений, что они у Клиффордса, ибо я своими глазами видел эти десятидолларовые банкноты. Двадцатки еще могли быть выброшены самим Хайгом, так как были слишком «горячими». Но у Клиффордса имелись еще и десятки в пачках, и он прятал их в чем-то, подверженном ржавчине. Все, что мне надлежит сделать, — это найти деньги. Никто не должен знать, что добыча Хайга попала ко мне в руки. У меня хватит смекалки и силы воли, чтобы уничтожить ту часть денег, которые можно хоть как-то идентифицировать, и воздержаться от скоропалительных трат. Отправлюсь во Флориду и займусь лодочным бизнесом, чтобы начать понемногу отмывать деньги. Лодки я знаю, люблю и понимаю в них толк — мой бизнес прогремит на всю страну. Да там денег хватит на… И тут я спохватился.

Иллюзии! Ведь пока я владею ими только в мечтах.

Ха!

Я съехал с шоссе в сторону кемпинга, тем временем мой мозг лихорадочно работал. Долго это продолжаться не может: в любой момент Клиффордс волен отправиться к тайнику и взять еще денег, а что, если он откопает пачку, которая может быть идентифицирована? Не исключено, что сплошную нумерацию имеют и другие пачки двадцаток. Он только чудом пока не влип и с одной-то этой пачкой. Слишком уж он неуравновешен, непредсказуем да и придурковат — прямо скажем, — чтобы ему можно было доверить такую вещь. Клиффордс мог проболтаться, начать хвастать или закупать циркулярные пилы, возомнив, что комиксы — не его хобби. Да мало ли что! Я просто должен был вынудить его поскорее отправиться к тайнику, не без моего ведома конечно.

— Привет, — отозвался я. — Как поживаете?

— Простите, что беспокою, — поспешно произнесла она, — но вы забыли у нас одну из своих рубашек…

— Премного благодарен за звонок. Суньте куда-нибудь, чтобы не мешалась, и в свой следующий приезд к вам я ее заберу.

— Я захватила ее с собой.

— А где вы?

— В Хемпстеде, в аптеке. Мне пришлось отправиться туда за покупками, и я решила рубашку захватить с собой. Я могу оставить ее здесь… или же если у вас найдется несколько свободных минут, то приезжайте сюда и я передам вам ее лично…

Джуэл явно смущалась, с трудом подбирая слова и не зная, как выбраться из этого потока сбивчивых объяснений.

Хемпстед находится в пятнадцати милях к югу от города. Именно там надо съехать с шоссе, чтобы попасть на озеро Джавьер. Глупо, конечно, гонять туда и обратно ради старой рубашки цвета хаки, но мне казалось невежливым так вот прямо заявить об этом. И потом, я, возможно, узнаю еще что-нибудь о Клиффордсе, если переговорю с ней. Сейчас важно получить как можно больше информации.

— Конечно, я непременно приеду, — уверил я. — Огромное спасибо за заботу.

Я оставил вместо себя Отиса и рванул по шоссе из города. Не прошло и двадцати минут, как я уже был в Хемпстеде. В этом поселке с тысячным населением жители в округе занимаются выращиванием томатов. Шоссе проходит где-то на расстоянии полумили, а возле подъездных путей железной дороги находится большой ангар для хранения и упаковки томатов. За ним раскинулся так называемый деловой район. Солнце палило нещадно. Все было тихо и, казалось, погрузилось в дремоту. Я увидел пикап Джуэл, припаркованный у бакалейной лавчонки, а напротив, через улицу, была аптека. Вырулив на свободное пространство за аптекой и вылезая из машины, я неожиданно увидел его.

На тротуаре были фермеры в рабочей одежде, одна или две девочки-подростка в джинсах, но этот один-единственный — явно не принадлежал к числу тех, кто выращивает томаты. Он только что вышел из скобяной лавки на другой стороне улицы и теперь, закуривая, изучал фасады соседних магазинов. На нем была шляпа, серый костюм, а под мышкой он держал тощий портфель. Конечно, это мог быть и торгаш, но даже издалека в нем нетрудно было разглядеть агента ФБР по его настороженному виду и тщательно отглаженному костюму. Не иначе как они и здесь уже установили наблюдение. Оставалось только надеяться, что мой «подкидыш» в автобусе заставит их прошерстить банки в Канзас-Сити или Чикаго. Сейчас же мне стало не по себе.

Я толкнул дверь и вошел в аптеку. Пара допотопных вентиляторов лениво вращалась под потолком, едва разгоняя воздух. Двое мальчишек-подростков, неуклюже развалившиеся на вращающихся табуретах перед фонтанчиками содовой, походили на оплывшие от жары восковые фигуры. В глубине здания был прилавок и отделение для отпуска лекарств по рецептам, а справа за журнальными стендами три переговорные кабинки. Посреди помещения стояли стеллажи с косметикой, конфетами и прочими товарами, рассортированными по назначению. Джуэл из одной кабинки наблюдала за дверью. Увидев меня, она смущенно улыбнулась.

Я приблизился.

— Хорошо выглядите, — произнес я, приветливо улыбаясь.

На ней было миленькое летнее платье с короткими рукавами и кружевным воротом, и помада на сей раз была подобрана удачнее. Узкая голубая лента подхватывала рыжеватые волосы и заканчивалась милым бантом сверху. На вид теперь ей можно было дать от силы лет двадцать, не более.

— Рубашка в этой бумажной сумке, — робко сообщила она. Сумка стояла перед ней на столе с парой небольших свертков и недопитым лимонадом.

— Не возражаете? — осведомился я, присаживаясь. — Я хочу поблагодарить вас, а стоя это делать как-то неудобно.

— О, конечно. — Она смешалась. — Садитесь, пожалуйста. Правда, я тороплюсь.

Джуэл была наивна как дитя, которое сунуло пальчик в воду и тут же в тревоге отдернуло. Нет, тому причиной был не я. Всему виной беспросветность ее жизни. Возможно, любой, кто принимает ванну раз в неделю и не чешется на публике, добьется успеха, если возьмет на себя труд восстановить ее веру в свою привлекательность и желанность для мужчин. Джуэл позвонила мне, и клянусь Богом, сейчас этим человеком был я: она еще не осознавала, насколько сильно желает, чтобы ее действительно соблазнили, но была не против вновь ощутить к себе интерес мужчины и прибегнуть к кое-каким женским уловкам, не заходя слишком далеко.

Интересно, ничего не скажешь, но у меня на уме было совсем другое. Если я и начну бегать по чужим женам, то ареной моих любовных подвигов уж точно не станет внутренний дворик Нанна. Эта тупая сволочь в два счета свернет мне башку.

Несколько минут мы вели ни к чему не обязывающий разговор, и когда она начала собираться, я вновь поблагодарил ее за заботу.

— Я провожу вас до машины, — предложил я.

— Благодарю, — ответила она. — Я хотела бы приобрести здесь еще кое-что. Вы подождете?

Джуэл стала обходить стеллажи с парфюмерией и вскоре остановила свой выбор на флаконе душистого жидкого мыла для ванной. Когда она повернулась, чтобы отнести флакон к кассиру, я увидел в двери аптеки мужчину в сером костюме. Он вошел и встал рядом с нами к прилавку, пока продавщица заканчивала обслуживать посетителя. Я замер между фэбээровцем и Джуэл Нанн. Вот он положил свой портфель на прилавок, она же поставила флакон и открыла сумочку.

В эту минуту из-за конторки вышел фармацевт и вопросительно произнес:

— Да, сэр?

Мужчина вытащил небольшие черные «корочки», и я не ошибся! Раскрыл их и объявил:

— Я из Федерального бюро расследований…

Вот тут-то купюра и явилась на свет Божий, ужасный ночной кошмар, остановить который не представлялось никакой возможности. Я увидел ее прежде, чем Джуэл положила банкнот на прилавок, но сделать что-либо был бессилен. На меня словно напал столбняк. Слева приближался кассир. Двадцатка лежала на прилавке рядышком с портфелем.

— …хотел бы побеседовать с хозяином, — продолжал тем временем агент ФБР.

«Он не видел ее», — отметил я. Агент не сводил глаз с фармацевта. Кассир был уже рядом. Я наконец вышел из оцепенения.

— Еще чего! — выпалил я Джуэл и схватил купюру с прилавка. — Уберите ваши деньги. Позвольте мне отблагодарить вас…

Я выхватил у нее сумочку, впихнул в нее банкнот и закрыл. Агент все еще продолжал разговаривать и даже не оглянулся. Можно было перевести дух.

— Но почему, мистер Годвин?.. — начала было она.

— Не будьте глупышкой, — с улыбкой сказал я и выложил на прилавок пятерку.

«Ну а как быть дальше?» Я лихорадочно пытался придумать что-нибудь, пока меня самого бросало то в жар, то в холод. Опасность далеко еще не миновала: купюра по-прежнему оставалась у Джуэл.

— Не надо, — сказала она нерешительно.

— Тс-с, — цыкнул я, улыбаясь. — А что, если, допустим, вы обождете меня на улице и не станете больше препятствовать мне?

— Но почему?

— Сами… увидите. — Я властно взял ее за локоть и повел к двери. Она вышла из аптеки, все еще пребывая в полном недоумении.

Кассир уже завернул флакон и отсчитывал мне сдачу. Агент ФБР и фармацевт удалились в глубь здания. Я быстро осмотрелся вокруг в поисках чего-нибудь подходящего. Тут мой взгляд упал на витрину. Вот то, что надо!

— Я возьму флакончик «Эскапейд», — обратился я к кассиру, — и, пожалуйста, в подарочной упаковке.

Положив коробочку с духами в карман, я вышел из аптеки. Джуэл на противоположной стороне улицы укладывала пакеты и свертки в свой пикап. Подойдя, я поставил флакон с мылом на сиденье и услужливо открыл ей переднюю дверцу. Она забралась внутрь и хотела было что-то сказать.

Я предостерегающе покачал головой и потупил взгляд.

— Послушайте, — тихо произнес я. — На вашем пути домой, в двух милях отсюда, есть узкая дорога, что сворачивает направо в сосновый бор…

— Нет, — возразила она. — Я… я не могу.

Тут я поднял голову — и наши глаза встретились.

— Пожалуйста, — попросил я. — Я только хочу поговорить с вами. Всего лишь, клянусь вам!

Она смешалась. Ей хотелось бы, но по законам «мыльных опер» подобный сюжетный поворот непременно сопровождают устрашающей концовкой, а по ходу действия облекают в трагические тона.

— Не спешите с ответом, — продолжил я. — Просто подумайте над моим предложением. Оно абсолютно безопасно. Мне чертовски надо перекинуться с вами парой слов. Если вы будете там — отлично, если же нет — что ж… — Тут я развел руками и пошел к своей машине. Джуэл отъехала.

Я закурил сигарету и обождал минут пять. Вытащив бумажник, я тщательно проверил его содержимое, дабы убедиться, что там есть двадцатка. Их оказалось целых три. Выбрав самую новую и хрустящую, сунул ее в карман брюк вместе с духами.

Выехав из поселка, я свернул на дорогу к Джавьеру. Лучше бы Джуэл была в условленном месте, ибо если ее там не окажется, то мне надо будет придумать что-то еще, и притом быстро. В следующий раз она вытащит двадцатку где-нибудь в радиусе ста миль, и ФБР тотчас накроет ее. Кстати, откуда у нее этот банкнот? Ведь я трижды заглядывал в их коробку с наличкой. Возможно, банкнот все это время находился в сумочке Джуэл? Такое мне просто не приходило в голову.

Я доехал до развилки и свернул. По сути дела, здесь были две колеи, ведущие в густой сосновый бор. Я миновал поворот, за которым была небольшая полянка возле ручья, и, не увидев там ее пикапа, понял: дело дрянь. Она не пожелала выполнить мою просьбу и свернуть с шоссе. Желая убедиться окончательно, я вылез из машины и осмотрел внимательно обе колеи. Никто не проезжал здесь вот уже много дней. Я проклял женщин за их несговорчивость и извращенное представление о мужчинах. Что ей втемяшилось в голову? Неужели она думает, что я насильник?

Надо было на что-то решаться, и немедленно. Я остановился и прислушался. Позади меня громыхала машина. Я глубоко вздохнул. Этим женщинам всегда надо все драматизировать!

Джуэл остановилась, и я подошел к ее машине.

— Я вернулась, — сообщила она. — Конечно, не следовало бы. Но уж если всего один раз…

Я открыл дверцу и уселся за руль, а она подвинулась, уступая мне место. В лесу стояла полная тишина. Джуэл уставилась в ветровое стекло. Я коснулся кончиком пальца ее подбородка и начал поворачивать ее голову, очень медленно и нежно, пока она не оказалась напротив. С минуту я молча смотрел ей в глаза, затем скользнул взглядом по лицу и тихо произнес:

— Я все знаю и сам.

— Нам не следует этого делать.

— Разумеется. Я женат, вы замужем, и мы оба несвободны. Но я просто должен сказать вам — раз уж это наша единственная встреча, — что вы очень хорошая и милая. И еще вы очень красивая.

— Вы и правда так думаете?

Я едва заметно улыбнулся:

— А вы думаете иначе? Странная вещь, но, когда зазвонил телефон, я думал о вас. Представляете, каково мне было снять трубку и услышать ваш голос?

— Признаться, я надеялась увидеть вас вновь. Ужасно, не правда ли?

— Вовсе нет, — успокоил я ее.

— Нет, ужасно, Барни.

Откуда, черт возьми, ей известно мое имя?!

— Звучит не слишком-то весело.

— Зато честно, — возразила она. — И незачем себя обманывать.

— Вы, конечно, правы. Это чистое безумие, с какой стороны ни посмотреть.

— Мне лучше уехать.

— Прямо сейчас?

— Да, — ответила она. — Да! Пожалуйста…

— Хорошо, — неохотно согласился я. — Но сначала я хочу подарить вам кое-что.

— Не стоит…

— Тс-с, — прервал я. — Это сущая безделица, и она вас ни к чему не обяжет. Я положу ее к вам в сумочку, и если муж начнет спрашивать, притворитесь, что нашли ее по чистой случайности. Но, возможно, вы вспомните меня, когда будете пользоваться ею.

Я взял сумочку с сиденья.

— Закройте глаза, — потребовал я.

Джуэл подчинилась. Я открыл сумочку. Двадцатка все еще лежала там, отдельно от перетянутых резинкой денег. Я быстро вытащил ее и заменил той, что была у меня в кармане. Затем опустил туда коробочку в подарочной упаковке, закрыл сумочку и положил ей на колени.

— Все готово? — спросила она.

— Почти, — отозвался я, после чего обхватил ее лицо ладонями и нежно поцеловал в губы. — Теперь все.

Она прижала свои ладони к моим и открыла глаза.

— Не надо, — прошептала она.

— Знаю. Но ничего не мог с собой поделать. Вы так прекрасны и невинны, ну совсем как спящий ребенок…

«Заткнись, похотливый лицемер. Ты же заполучил свою двадцатку! Неужто хочешь заполучить и чужую жену в придачу?»

— Я… Я должна ехать, Барни.

— Ну, пожалуйста! Еще минуту.

— Нет! Прощайте, Барни!

— Хорошо. — Я поцеловал ее вновь, и она слегка вздрогнула. Обняла меня и на миг тесно прижалась, а потом отстранилась.

— Выходите, — произнесла Джуэл, словно борясь с собой.

Я и сам не хотел так легко отступаться, особенно после прошлой ночи, когда принял решение держаться от жены подальше, и мне стоило больших трудов убедить себя, что соблазнять Джуэл никогда не входило в мои планы. Однако раз я затеял этот спектакль, надо доигрывать роль благородного рыцаря до конца. Довольно неохотно я вылез из машины и закрыл дверцу.

— Мне нельзя искать с вами встречи?

— Нет, — ответила она. — Я вам не доверяю.

— А вам хотелось бы верить мне?

Она ничего не сказала в ответ, развернула пикап и покатила прочь, даже не оглянувшись.

Когда шум от ее колымаги стих вдали, я вытащил двадцатку из кармана. Она была в точности такая же, как две другие, — новехонькая и замаранная по краю. Вспомнив, что банкнот лежал на прилавке, почти под носом у агента ФБР, я невольно содрогнулся.

Щелкнув зажигалкой, я поднес язычок пламени к уголку двадцатки и стал наблюдать, как она горит. Затем растер пепел в порошок, высыпал в колею и забросал сверху песком. После чего сел в машину и поехал обратно в город.

Я едва не извелся за субботу, борясь с искушением немедленно отправиться на озеро, но сумел-таки отложить поездку туда до воскресенья. Приходилось быть очень осторожным: любой необдуманный поступок с моей стороны мог обернуться нежелательными последствиями и даже оказаться опасным.

Джессика наблюдала за мной, пока я загружал в машину поздним субботним вечером свою амуницию и рыболовные снасти, и мы впервые за последние трое суток разговорились.

— Не зачастил ли ты на рыбалку? — спросила она.

— О, при чем тут рыбалка? — возразил я. — Возложу на голову венки из цветов и буду гоняться за нимфами на островках, поросших лесами. Лучшего упражнения для поясницы не придумать!

Она повернулась, чтобы уйти.

— А если еще и поймаешь одну, — добавил я, — век будешь купаться в золоте. — Пусть найдет себе такого мужа, который будет безропотно сносить все ее выходки.

Я провел ночь в своей келье на цокольном этаже и пустился в путь еще до рассвета, позавтракав в ночном кафе при выезде из города и прихватив с собой термос с кофе и сандвичи. С первыми лучами солнца я свернул с шоссе на дорогу к верховьям озера и начал петлять среди деревьев. Ехать приходилось медленно, так как от дороги осталось одно название, и за эти две короткие мили я окончательно осознал всю тщетность своих потуг отыскать что-либо в такой глуши. Просто смешно! Доживи я до двухсот лет — и то мне не преуспеть в столь безнадежном занятии. Вряд ли на этих необъятных просторах и впрямь удастся найти чемодан, да к тому же спрятанный. Нет, это дохлый номер! Клиффордс сам должен отвести меня туда.

«А то как же, — подумал я. — Держи карман шире!» Он, возможно, не наведывался к тайнику вот уже несколько месяцев, и нет ни единого шанса, что отправится туда именно в тот день, когда я окажусь поблизости.

Как же быть? Махнуть на все рукой, отказавшись от борьбы? Нет, должен же быть какой-нибудь способ, и я найду его рано или поздно. Насилу выбравшись из колеи, я спрятал фургон не доезжая до конца дороги. В воскресенье сюда могли наведаться и другие рыболовы, а раз так, то не исключено, что кто-то из них узнает мою машину.

Однако пока на стоянке кемпинга никаких автомобилей видно не было. Я срезал путь, продираясь в чащобе параллельно берегу озера, и вскоре услышал, как зафырчал и наконец завелся лодочный мотор. «Не Клиффордса ли движок?» — подумал я. Выбравшись к воде, откуда был виден длинный прогал перед его хижиной, я заметил какой-то «скиф» с сидящим в нем мужчиной, направлявшийся в верховья озера. Я прошел еще немного и кинул взгляд на бухточку. Точно, лодки не было. Немного выждав для пущей верности, я ощутил себя здесь полным хозяином.

И первым делом посетил сарай. Две пачки десяток все еще были в картонке: видимо, он пока не знает, что двадцатки исчезли. Я положил десятки на место и прошел в хижину, беспомощно озираясь и злясь на себя. Мне уже известно, что деньги не в хижине. И какого же черта ожидаю здесь найти? «Идею, — подумал я. — Надо изобрести какой-нибудь план». Но в голову, как назло, ничего не приходило. Жилище было неопрятным и запущенным, как и в прошлый раз. Грязной посуды стало еще больше; на тарелках виднелись следы сладкой патоки. Я вспомнил, что видел целых три кастрюли с нею, и решил, что он использует патоку в качестве приправы.

Я вышел наружу и направился в обход хижины, время от времени нагибаясь и заглядывая под нее. Она стояла в двух футах над землей, и пространство между сваями прекрасно просматривалось. И нигде никаких признаков, что землю копали. Я даром тратил время: чего ради осматривать хижину снаружи, когда тайник мог находиться где-то в радиусе пятидесяти миль? Может, по той лишь причине, что все остальные варианты казались настолько безнадежными, что не хотелось даже и приступать к ним?

Внезапно мое внимание привлек мусор в пятидесяти ярдах от хижины у самого леса, и я поплелся туда. Там была свалка Клиффордса: небольшая куча пустых жестянок и битой посуды, старые журналы и зола из плиты. Взяв палку, я отгреб весь этот хлам в сторону ровно настолько, чтобы увидеть землю под ним: если вы собираетесь схоронить что-либо в почве, то использовать мусор для отвода глаз — довольно хороший способ, скажу я вам. Но здесь тоже не было никаких свидетельств того, что землю копали. Я потыкал палкой вокруг — всюду то же самое. Тяжело вздохнув, я вновь сгреб в кучу банки и бутылки, приводя мусорную свалку в первоначальный вид. Затем внезапно замер, уставившись на что-то непонятное, попавшееся мне на глаза.

Я наклонился и поднял загадочный предмет. Это был кусок почерневшего в огне металла, небольшой и слегка похожий на ручку от чашки. И тут понял, что это такое. Металлическая угловая накладка фибрового чемодана! Я еще поковырял палкой землю, и вскоре моим глазам предстали части обеих застежек, замок и одно из колец, к которому крепился конец ручки. «Вот и доказательства, — подумал я, — на тот случай, если бы я все еще в них нуждался. Неужели это все, что осталось от знаменитого чемодана Хайга?»

Пожав плечами, я вновь схоронил почерневшие от огня металлические части в куче мусора. Пока проку от находок было немного. Теперь сомневаться не приходилось — он сжег чемодан, но что сделал с деньгами? Я проследовал в густые заросли деревьев и начал кругами прочесывать местность, внимательно глядя себе под ноги.

Около десяти утра я услышал шум его мотора, когда он возвращался с рыбалки. И неожиданно для самого себя вернулся под защиту деревьев. Должно быть, из чистого любопытства. Ведь у этого человека был ключик ко всей этой таинственной истории, а я не знал о нем ничего или почти ничего: раза три-четыре видел его с приличного расстояния, да еще долгую и страшную минуту пристально вглядывался в его задницу, прячась под скамьей. Я с большими предосторожностями выбрал место, откуда мог видеть входную дверь хижины. Убедившись, что густая молодая поросль не только служит надежным укрытием, но и позволяет наблюдать сквозь просветы, я улегся наземь и стал ждать. Из трубы на крыше клубился дымок, и спустя некоторое время в двери показался хозяин, после чего уселся на порог с чашкой кофе в руках. Я по-прежнему не мог хорошенько разглядеть лицо Клиффордса, но у меня создалось впечатление, что он действительно толстячок-коротышка; внушительный ковбойский пояс с кобурой придавал ему нелепый и гротескный вид. Немного погодя он отставил чашку и, крадучись, прошествовал во двор — видимо имитируя походку какого-то героя из вестернов. Потянувшись к кобуре, он выхватил пушку 38-го калибра: неумолимый, с холодными глазами переселенец встретил бандита на улице ранним вечером и успел раньше выхватить оружие. «Получай, ты, знаменитый преступник!» Он повторил свой финт с пушкой несколько раз, практикуясь в искусстве владеть кольтом с тем поистине магическим совершенством, благодаря которому стал бичом правосудия и грозой для отбросов общества. «Ах ты, лысая, маленькая сволочь!» — подумал я.

Наконец Клиффордс вернулся в хижину, а когда опять вылез наружу, то держал в руках журнал. Сев на пороге и поставив ноги на ступеньку, принялся читать. Видимо, на улице было прохладнее, чем в хижине. Клиффордс держал журнал очень близко к лицу, и я заметил на нем очки, на которые наткнулся во время обыска. Судя по всему, острота его зрения была намного ниже минимального стандарта, которому должны отвечать зоркие, как у ястреба, глаза блюстителей порядка, более того, не будь очков, ему вообще не удалось бы прочесть ни строчки.

И тут какая-то смутная идея начала вызревать у меня в голове.

«Обожди-ка! Не петушись, — предостерег я себя. — Постарайся припомнить». На нем не было очков ни тогда, когда я дважды видел его в лодке, ни сейчас, когда он манипулировал пушкой. Очки — это первое, что бросается в глаза, когда встречаешь охотника или рыболова. Выходит, он мог обходиться без них, да и обходился. Возможно, очки предназначались только для чтения? А вот мог ли он читать без них? Я продолжал изучать его, наблюдая, как он едва ли не водит носом по странице, и припоминая, какой толщины были линзы. Вот он, шанс! Меня бросило в дрожь от возбуждения, когда отдельные фрагменты головоломки стали складываться воедино. Он сам приведет меня к деньгам и никому никогда не скажет, что сделал это.

Как только Клиффордс устал читать и скрылся в хижине, я покинул свой наблюдательный пост и затерялся среди деревьев. Вернувшись к своему фургону, я съел сандвич, выпил кофе, а затем уселся покурить и подумать. Первое, что мне необходимо сделать, — попасть к нему в хижину. И желательно сегодня, ибо это избавит меня от лишней поездки. Я сгорал от нетерпения. Может, удача еще благоволит ко мне и после полудня Клиффордс вновь отправится на рыбалку? Я вернулся на берег озера и стал ждать. Часы тянулись нестерпимо долго. Наконец, после пяти вечера раздался шум заводимого мотора, и Клиффордс на лодке выплыл из бухточки. Он направлялся в дальний конец протоки: должно быть, утром нашел место, где хороший клев. Я продрался через заросли кустов и деревьев и, оказавшись перед его халупой, все еще слышал вдали шум мотора.

Зайдя в хижину, я стал распоряжаться как у себя дома. Окуляры, что были у него на носу, валялись на комоде там же, где и в первое мое посещение. Я быстро подошел к сундуку, смахнул на пол кипу журналов и поднял крышку. Вторые очки тоже были на месте — в верхнем съемном отделении — и находились в футляре. Я вынул их и сравнил обе пары. Насколько можно судить, они ничуть не отличались — и у тех, и у других были толстые линзы, дающие чудовищное увеличение. Тем лучше для меня и хуже для Клиффордса. Я вложил запасные очки в футляр, сунул к себе в карман и закрыл крышку сундука. Оставив другие очки на комоде, я покинул хижину. На обратном пути к машине выбросил те очки, что забрал, в озеро вместе с футляром. Они сразу же пошли ко дну. Я же погнал обратно в город.

Когда я прибыл домой, Джессика куда-то смоталась. «Наверное, ушла в кино», — подумал я. Меня это ничуть не волновало: у нас с ней все кончено — и пусть катится ко всем чертям! Как только я завладею наследством покойного мистера Хайга… Нет, одернул я себя, не так быстро. Пока здесь так сильно припекает и ФБР не поставило крест на всей округе, придется, возможно, залечь на дно месяцев на шесть и переждать.

Я принял душ, побрился, переоделся и затем стал копаться в чемоданах в поисках того, что мне было нужно. Нашел старую фотографию на паспорт и черный бумажник из тонкой кожи, которым пользовался, когда надевал парадный костюм. Что еще? Ах да — кусок чистого пластика. К сожалению, нигде ничего подходящего — тот, что был в моих водительских правах, оказался слишком мал. Ну, тогда придется поискать в магазине.

Я покатил туда. Было уже темно. Я открыл дверь, прошел внутрь, запер дверь, впотьмах пробрался в офис и включил лампу над письменным столом. Закрыл на ставню единственное окошко. Как у нас насчет пластика? И тут меня словно осенило — я прошел в демонстрационный зал и вытащил из ящика коробку с искусственными мухами, насаженными на крючки, одну из тех, что не имели внутри отделений. Достав нож, я срезал днище, слегка закруглил ножом уголки и получил ровный и прозрачный лист размером три на четыре дюйма. Решив, что он слишком чистый, я прошел в мастерскую и начал тереть его мотком тонкой стальной проволокли, чтобы немного поцарапать. Теперь, пожалуй, в самый раз.

Вернувшись в офис, я вырезал окошко во внутреннем клапане бумажника размерами чуть меньше пластика. Затем подложил его под это окошко и приклеил. Все это положил на стол и прижал сверху толстым справочником, чтобы клей схватился покрепче, пока буду готовить идентификационную карточку.

Я никак не мог вспомнить, как в точности она выглядит, а потом до меня дошло, что в этом и состоит ответ на мой вопрос. Какая разница — как выглядит ксива, — главное, была бы фотография и всякие там подписи. Я нашел инвентарную карту, вставил ее в пишущую машинку и напечатал небольшую формочку, удостоверяющую, что мистер… является действительным членом общества «Дочери американской революции»[3] и имеет право приставать к прохожим на улице после соответствующего освидетельствования психиатром. Затем впечатал «Джордж А. Вард» в пропуск после слова «мистер», подписался этим именем в нижнем левом углу и размашисто, но крайне неразборчиво вывел какую-то подпись в правом. Потом прилепил клеем к формочке свою фотографию на специально отведенном для нее месте. «Весьма впечатляюще», — подумал я, критически изучая свое творение. У меня не нашлось ничего такого, что можно было бы использовать вместо печати, но такой пустяк вряд ли мог иметь какое-либо значение. Я обрезал инвентарную карту до нужного размера, втиснул ее под пластиковое окошко бумажника и посадил на клей, размышляя по ходу дела — какое полагается наказание за попытку выдать себя за представителя федеральной власти, пусть даже с такой липой, как у меня. Однако что мне за дело, раз все равно никто ничего не узнает.

С ордером было легче. Я взял со стола одну из стандартных форм для ипотеки о финансовой компании, заполнил ее на имя Клиффордса и поставил подпись Уильяма Батлера Йейтса, продемонстрировав еще раз свое умение писать размашисто, красиво и неразборчиво. Собрав обрезки кожи и пластика, оставшиеся после моих манипуляций ножом, я выбросил их в мусорный контейнер позади магазина. Затем вложил ордер и свое рукотворное творение — липовый мандат — в конверт, заклеил клапан, положил в карман и возвратился домой. Джессики все еще не было. Оно и к лучшему: мне не хотелось, чтобы она ломала голову над моим странным поведением.

Только когда я поднялся наверх, чтобы взять чемодан из чулана в холле, и отнес его в спальню, мне стала ясна причина ее столь долгого отсутствия. К подушке на той стороне кровати, что была моей до тех пор, пока я не перебрался в свою берлогу на цокольном этаже, была приколота записка. «Милый жестик, — решил я, — сам черт хитрее бы не придумал. Если бы я так никогда и не увидел эту записку, Джессика была бы не виновата!»

«Просто на тот случай, если это тебя заинтересует, — гласила записка, — я уехала в Санпорт, чтобы провести неделю на побережье. Не забудь вовремя выпроводить свою кошечку. Или кошечек».

Отлично! За исключением Отиса, в магазине, пожалуй, не осталось никого, кто мог бы заметить мои финты или полюбопытствовать по поводу моего странного поведения. А управиться с Отисом мне вполне по силам, хотя задачка и не из легких. Я поставил на кровать открытую кожаную сумку и вернулся в чулан. Выбрав строгий костюм консервативного покроя из легкой ткани, я аккуратно сложил его, отнес вместе с прочими атрибутами в спальню и положил в сумку.

Может быть, у нее там друзья. Какая-нибудь одноклассница, которая вышла замуж за некоего Кляйнфелтера, он подвизается в хлопковом бизнесе и играет на бирже. Окопался на побережье и знай себе плетет паутину. Кого это волнует?

Посмотрим! Белая рубашка, запонки, голубой галстук. Осталось еще место для мягкой соломенной шляпы, чтобы уложить ее, не помяв и не повредив.

Сам Кляйнфелтер, должно быть, пузатый, лысый и способен говорить только о структуре налогообложения. Но Джессика приехала повидаться с миссис Кляйнфелтер. Они вспомнят с ней все эти наивные вечеринки, вспомнят этого урода — мальчишку Роуботтома, у которого уши были как лопухи…

«Дьявольщина, — подумал я. — Что мне за дело, зачем она оправилась в Санпорт и с кем она там? Мы разошлись как в море корабли и даже больше не спим вместе. И она вольна делать все, что сочтет нужным».

В любом случае Джессика не позволит себе зайти слишком далеко. Это не ее стиль. Ну может быть, со слоновой грацией она начнет по возвращении шерстить все в доме в поисках доказательств присутствия каких-то женщин и устроит мне веселую жизнь, но лично себе она не позволит…

Или позволит?

«Ну смотри, глупец: у тебя на нее ушло дней шестьдесят, и ты не пляжный мальчик, с мускулистым телом и пустой головой. Ты тертый калач…»

Но тогда все было по-другому. Сейчас она раздражена, вся кипит от ярости. В ней столько злости, что ей нипочем разнести в пух и прах укрепленный лагерь бойскаутов.

Я уложил одежду и конверт в чемодан, захлопнул крышку и отнес в заднюю часть фургона, где прикрыл парой старых одеял и пробковым спасательным поясом.

Одному в пустом доме не очень-то весело, и я долго ворочался без сна. «Нервы, — подумал я, — то ли еще будет?»

Я свернул с шоссе 41 на короткую дорогу, надеясь, что нынче здесь не окажется никаких рыбаков. Ведь сегодня как-никак понедельник. Сделав последний поворот по извилистой колее, что с помпой именовались дорогой, я увидел площадку кемпинга и вздохнул с облегчением. Везде было тихо и пустынно, как в верховьях Ориноко.

Я вылез из фургона, хорошенько изучил маршрут через лесные заросли, а затем сдал фургон назад, на сотню ярдов от дороги. С разводным ключом и пустой канистрой я подлез под днище фургона и отвернул пробку топливного бака. Наполнив канистру, я слил оставшийся в баке бензин прямо на землю, завернул пробку и снова вылил в бак четверть канистры. Если машина заведется, то горючего должно хватить на милю, а то и до самого шоссе. Крепко завинтив колпачок канистры, я спрятал ее в кустарнике, хорошенько запомнив место, чтобы найти ее даже в темноте. Затем вновь забрался на сиденье и нажал стартер. Машина завелась. Снова выехав на дорогу, я припарковал машину так, чтобы капот смотрел в сторону шоссе, а сама она находилась достаточно далеко от площадки кемпинга и не могла быть замечена с проплывающих по озеру лодок.

Вытащив чемодан, я переоделся. Особо тщательно повязал голубой галстук, пользуясь зеркальцем заднего вида, чтобы добиться желаемого результата. Надел шляпу, облачился в пиджак и разорвал конверт, содержащий мою липовую аккредитацию и ордер. Распихав все это по карманам, положил свои старые слаксы и спортивную рубашку в чемодан и вновь убрал его в фургон, накрыв сверху одеялами. Сняв регистрационные «корочки» на машину с рулевой колонки, спрятал их в кустах поблизости. Возможно, в этом и не было необходимости, но подстраховаться не мешает. Больше в машине не осталось ничего, что помогло бы меня идентифицировать. Проверив, с собой ли у меня запасной ключ зажигания, я закрыл дверцы на замок и сунул футляр с ключами в карман. Итак, все готово: я — безжалостный и смертельно опасный особый агент Д.У. Вард «с зорко глядящими вдаль глазами», как принято выражаться в вестернах. Я даже забеспокоился — не означает ли эта игра в слова, что нервишки у меня начинают сдавать. Нет, пока все было в порядке. Волноваться вроде бы не из-за чего: предстоящая операция не вызывает у меня опасений.

Я пошел напрямик, низом, чтобы выиграть время. Маловероятно, что в такое время Клиффордс на озере, а мне первым делом надо попасть к нему в хижину во время его отсутствия. Когда я добрался до края леса, откуда была видна бухточка, то обнаружил, что его лодка все еще там. Самого Клиффордса нигде не было видно. «Наверное, прикорнул в холодке», — подумал я.

Притаившись среди деревьев, я прождал три четверти часа. В 4.15 или чуть позже он вышел из дому и направился к лодке. На голове у него было соломенное сомбреро, на ковбойском поясе красовалась кобура с пушкой, в руках — спиннинг. Крутанув ручку мотора, он направил лодку прямо к заводи, заросшей кувшинками на другой стороне протока. Я обогнул вырубку и вышел прямо к хижине. Завернув за угол, я видел Клиффордса в просвете между стволами: он был на расстоянии почти двухсот ярдов и всецело посвятил себя рыбалке. Шансы на то, что он заметит меня, очень малы. Я скользнул к двери и вошел в хижину.

Очки для чтения валялись на комоде поверх одного из его астрологических журналов. Взяв их, я заметил следы небольшой починки, которой они подверглись с тех пор, как видел очки последний раз. По краю правой линзы шла узкая полоска белой ленты, видимо, для того, чтобы лучше держалось стекло в оправе. Я встревожился: неужто он заметил пропажу запасных очков? С другой стороны, то, что одна из дужек расшаталась и линза стала выпадать, еще не повод копаться в сундуке в поисках запасной пары.

Бросившись к сундуку, я смахнул журналы и открыл крышку. Очков не было. Закрыв сундук, я поспешно начал рыться в ящиках комода, затем провел беглый обыск всей хижины. Но очень скоро до меня дошла вся абсурдность моего поведения. Пусть он даже обнаружил пропажу запасных очков — что это меняет?

За столь короткое время он вряд ли приобрел запасные. Ведь сам-то он, похоже, торчал здесь безвылазно. Одна из причин, по которой я изъял запасные очки, и состояла в том, чтобы исключить саму возможность замены Клиффордсом очков на новые к тому времени, когда я сюда вернусь. Пока все шло по плану. Время терять было нельзя, и я решил заняться теми очками, что лежали на комоде. Положив очки на ладонь левой руки, я стал постукивать по стеклам рукояткой ножа. По ним побежали паутинки трещинок, но сами линзы уцелели. Положив очки на прежнее место, я слегка повернул их так, чтобы они лежали боком к входной двери.

Пришла пора готовить сцену к началу спектакля. Я выглянул наружу. Клиффордс был едва виден за густой зеленью. Войдя в сарай, я на карачках залез под скамью и вытащил из тайника картонку. Две пачки десяток все еще были в ней. Поспешив к мусорной куче, я извлек из нее на свет Божий металлические части от сожженного чемодана. Все это было отнесено мною в хижину. Расчистив кухонный стол от накопившихся на нем грязных тарелок со следами патоки, я передвинул его к середине комнаты и поставил рядом с ним стул.

Высыпав обгоревшую фурнитуру на стол, разместил куски металла так, словно исследую их самым дотошным образом, а затем достал из картонки деньги. Одну пачку десяток оставил в бумажной банковской обертке, а вот другую, содержащую банкноты с пятнами по краям, разложил веером по столу, оставив стягивающую их бумажную ленту в целости и сохранности. Отступив на шаг, окинул взглядом свою работу. Картина получилась впечатляющая. Теперь оставалось только ждать. Я выбрал особо грязную тарелку, дабы использовать ее под пепельницу, закурил сигарету и уселся на стул. Будем надеяться, что его рыбалка не затянется до бесконечности. Мне хотелось форсировать события: бездействие угнетало меня, заставляя нервничать.

Минут через двадцать послышался шум мотора. Но Клиффордс только прогнал лодку вдоль заводи. Я нетерпеливо выругался. Еще четверть часа прошла в тягостном ожидании. Наконец вновь затарахтел мотор, и, выглянув наружу, я увидел, как Клиффордс направляется в бухточку. «Итак, — подумал я, — спектакль начинается. Не дай промашки, приятель!»

Выйдя за дверь, я притаился за стеной. Клиффордс заглушил мотор, чтобы войти в бухточку по инерции, а вскоре я услышал, как он по тропинке поднимается к хижине. Звуки шагов стали громче. Вряд ли он попытается всадить в меня пулю из своей пушки, но, как говорится, береженого Бог бережет. Как только он оказался рядом с дверью, я вышел из-за угла ему навстречу.

— Мистер Клиффордс? — спросил я. — Мистер Уолтер Е. Клиффордс?

Он резко остановился, держа в одной руке спиннинг, а в другой — на леске, продетой под жабры, — большого окуня. Невинные голубые глаза округлились от изумления. Он выглядел как напуганный ребенок.

— Что такое?

— Вы мистер Клиффордс? — настойчиво повторил я.

— Точно, — ответил он, немного приходя в себя. Затем нахмурился, словно я спрашиваю чушь: мол, кем еще он может быть? — Я живу здесь один, — пояснил он. — А что вы хотите?

Я сделал шаг к нему и извлек из кармана черные «корочки»: бумажник с липовым удостоверением.

— Вард, — сообщил я, широко раскрыв бумажник и тут же захлопнув у него перед самым носом. — Федеральное бюро расследований. Вы арестованы, мистер Клиффордс.

— Арестован, — повторил он, бросил на землю спиннинг и рыбу.

Я весь напрягся, но Клиффордс всего лишь поднял вверх руки.

Это выглядело чуточку театрально, но меня вполне устраивало. К моему немалому удивлению, он внезапно сделал шаг назад, повернулся лицом к стене и, опершись о доски руками, привстал на носки, застыл в напряженной позе.

— Что?.. — начал было я.

И тут до меня дошло. Именно так поступают с опасными преступниками: ставят к стенке на вытянутые руки. Это лишает их возможности сопротивляться, пока у них изымают оружие. Я расстегнул его ковбойский пояс, поймал на лету, когда он начал падать, сунул к себе в карман пушку 38-го калибра, а сам пояс швырнул в открытую дверь. Все как в лучших фильмах. Клиффордс до сих пор не сделал ни единого движения, застыв в неудобной позе, и я уж было собрался скомандовать ему «вольно», но вовремя спохватился.

Это был его арест, ей-богу, и Клиффордс хотел, чтобы все происходило по правилам. Ведь я же еще не обыскал его на предмет спрятанного оружия. Поэтому, нагнувшись, я ощупал его со всех сторон обеими руками.

— Порядок! — кратко уведомил я.

Он выпрямился и повернулся ко мне. На круглом личике эльфа застыло удивленное выражение.

— ФБР, — произнес он в благоговейном страхе. — Что вам известно?

Я извлек сложенную форму для ипотеки из нагрудного кармана и протянул ему.

— Это федеральный ордер на ваш арест.

Он взял липу с такой осторожностью, словно бумажка могла взорваться у него в руках. Затем развернул «документ» и уставился на него, хлопая глазами.

— Я не могу читать без очков, — объяснил он. — Они в хижине.

Я кивком указал на дверь:

— Пройдемте.

Я следовал за ним вплотную. Едва Клиффордс сделал шаг в сторону комода, как я тут же резко остановил его:

— Не двигаться! Встаньте посреди комнаты!

— Да, сэр! — отчеканил он.

— Где очки? Я возьму их сам.

— На крышке комода.

— Хорошо! — распорядился я. — Не двигаться.

Я подошел к комоду, стараясь держать Клиффордса в поле зрения, и нащупал очки. Они тотчас выскользнули из моих пальцев. Я постарался подхватить их другой рукой — и в результате они с силой шмякнулись о стену. Стекла разбились.

— Проклятие! — выругался я. — Прошу прощения, мистер Клиффордс! У вас есть запасные?

— Конечно, — поспешно уверил он и пояснил, что сменная пара в сундуке.

Конечно, мы их не нашли там, и я набросился на него с угрозами привлечь к ответственности за то, что он пытается ввести в заблуждение агента ФБР. Демарш был предпринят мной с целью усыпить его бдительность, если у него, паче чаяния, хватит смекалки заподозрить неладное.

Однако он даже не стал оправдываться. Я взглянул на Клиффордса и сразу понял: он заглотил приманку. Повернув голову, он не отводил глаз от вещественных доказательств на кухонном столе.

Как бы сдавшись, он замотал головой.

— Надо было предполагать, — произнес Клиффордс, — что мне никогда не удастся спокойно смотаться с этим.

Я все рассчитал правильно. С Клиффордсом не было никаких проблем.

Подойдя к бедняге, я осторожно вытащил «ордер» из его безвольных пальцев и положил к себе в карман.

— Присаживайтесь, — предложил я сочувственно.

Он скорее рухнул, чем сел на стул. Когда же, оторвав глаза от денег, он поднял их на меня, то я был поражен выражением на его лице. Вместо ожидаемого мною тупого отчаяния в лице Клиффордса сквозило что-то сродни неподдельному восхищению.

— Как вам удалось это найти? — спросил он.

— Не ваша забота, — отозвался я. — На все про все нам хватило одной минуты. Предупреждаю: все, сказанное вами, может быть использовано против вас. Вы здорово влипли, мистер Клиффордс.

— А что, репортеры будут? — осведомился он. — Как по-вашему, они сфотографируют меня и напечатают мою карточку во всех газетах?

Он напоминал мне ребенка, питающего надежду, что его возьмут на пикник. Я же собирался взять Клиффордса за жабры и нагнать на него страху, а посему надо было уже сейчас спустить его с небес на землю.

— Кажется, вы еще не осознали, сколь безнадежно ваше положение, — заявил я, нахмурившись.

— Ох, — насторожился он, — а в чем, по-вашему, меня обвинят?

Я неторопливо закурил, закрыл зажигалку, убрал ее в карман, пока он томился в ожидании ответа. Пусть попотеет.

— Надеюсь, ничего серьезного? — предположил он, не в силах выдержать мое молчание. — В конце-то концов, все, что я сделал, — это нашел…

Я с наслаждением затянулся и целую минуту взирал на него пристальным взглядом.

— Вы даже не знаете о содеянном вами? — с деланным изумлением спросил я. — Вам грозят серьезные неприятности, но изображать невинность или прикрываться незнанием законов — плохой способ защиты, это лишь усугубит вашу вину.

Он беспомощно уставился на меня:

— Но… Я даже почти ничего не истратил.

Я покачал головой:

— Боюсь, что вы и впрямь плохо знакомы с законом, мистер Клиффордс, однако хочу еще раз напомнить: незнание закона не освобождает от ответственности. Разве вы не понимаете, что во время захвата похищенного вами был убит человек? И что это убийство без смягчающих вину обстоятельств?

— Но, мистер Вард, я к этому не имею никакого отношения.

— К сожалению, — строго возразил я, — это не совсем так. В ту самую минуту, когда вы присвоили деньги, ничего не сообщив об этом властям, вы стали соучастником преступления. Вы столь же виновны перед законом, как и Хайг. Однако, если даже федеральное обвинение будет звучать для вас как «умышленное сопротивление отправлению правосудия» или «непреднамеренное свершение уголовного преступления», еще неизвестно, в чем вас обвинят власти штата на предварительном слушании.

Я не был уверен в правильности формулировок, которыми сыпал, но Клиффордс еще меньше меня разбирался в казуистике уголовного законодательства. Главное, мои слова принимались им за чистую монету. Подавшись вперед, он так и ел меня глазами.

— Власти штата, возможно, захотят заключить вас под стражу по обвинению в убийстве, — продолжил я, все больше воодушевляясь. — Конечно, этому будет предшествовать дополнительное расследование.

— Убийство?

Я кивнул:

— Конечно, мы не вправе утверждать это, пока не осмотрим тело, но окружной прокурор настаивает на эксгумации. Он полагает, что Хайг был еще жив, когда вы его нашли: он был убит вами с целью завладеть деньгами…

— Мистер Вард, — не выдержал Клиффордс и прервал меня, — он был мертв. Мертв вот уже много дней. Когда я нашел его, над ним уже кружились птицы.

Я почти не сомневался, что он говорит правду, но сейчас необходимо держать его в страхе, чтобы он сам проболтался про деньги.

— Пока это лишь ваши слова, — сказал я. — Только после осмотра тела можно будет с уверенностью что-то утверждать. Ну а как поступят с вами, меня уже не касается. Я здесь просто затем, чтобы забрать вас. И конечно, найти деньги.

— О, я сам покажу вам, где они! — тотчас воскликнул он. — А мне это поможет? Я имею в виду…

— Я не могу идти ни на какие сделки, — перебил я его очень строго. — Хотя, конечно, вам этой пойдет только на пользу, особенно если вы не успели много потратить.

— Да я почти совсем их не тратил. — Тут он потупил голову. — Но я сжег все эти боны и прочие бумаги вместе с чемоданом.

Я осуждающе покачал головой:

— Разве это не говорит о наличии злого умысла в ваших действиях?..

«Еще два часа этой тягомотины, — подумал я, — и мне будет по плечу любой экзамен по юриспруденции».

Клиффордс вздохнул:

— Мне очень жаль, мистер Вард.

— Мне тоже, несмотря на все хлопоты, что вы нам доставили. Вы не преступник — во всяком случае, не были им вплоть до недавнего времени, и в вашем возрасте… даже десять лет…

— Десять лет? — в ужасе повторил он, не веря своим ушам. Теперь оставалось лишь добить его.

— Да, это в лучшем случае, — рассеянно подтвердил я, словно думая о чем-то другом. — А то и больше. Дело-то нешуточное. — И тут я сделал ход конем. — Забудьте эти мои слова, — выпалил я, как бы спохватившись. — Я не судья, а всего лишь офицер, произведший арест, и не в моей компетенции говорить о том, какое вам предъявят обвинение.

Он опустил глаза.

— А я и не знал, что это так серьезно, — признался бедолага.

Я нахмурился и с пафосом произнес:

— Скажите, во имя всего святого, как вы решились на такое? Ведь, судя по вашим словам, вы много не истратили. Так что же вы собирались сделать с этими деньгами?

— О, идея созревала во мне потихоньку все это время, — ответил он. — И наконец я стал думать, что, возможно, мне и удастся воплотить в жизнь свою заветную мечту.

— Ну и какая же это мечта? — поинтересовался я. Мы даром тратили время, но меня распирало от любопытства.

— Я хотел купить кокосовую ферму, — сказал он.

— Кокосовую?.. — пораженно уставился я на него.

Круглое лицо Клиффордса стало задумчивым и отрешенным.

— На одном из тех островов, — продолжил он, даже не глядя на меня, — что далеко на юге, я хотел бы владеть самим островом и всем, что на нем находится. Я бы жил в большом доме на вершине холма, и еще там были бы ниггеры. Носил бы сапоги и шляпу надсмотрщика и хорошо относился бы к ниггерам. Лечил бы их, когда заболеют, и вершил бы суд, когда один из них стащит что-нибудь у другого.

И больше на острове не было бы ни одного белого, кроме моего помощника и его жены. Помощник, как вы понимаете, — это тот, кто управляется с ниггерами и получает от меня приказы, а его жена выглядит как Вилма Бэнки… — Тут он замолчал, представив себе волнительную картинку. — Вы помните Вилму Бэнки?

Я отрицательно покачал головой:

— Нет, но мне известно, кого вы имеете в виду. Они просто время от времени меняют имена.

— Как бы то ни было, — мечтательно произнес он, — эта жена надзирателя должна выглядеть точной ее копией, и едва он отлучался бы на другой конец острова, чтобы осмотреть кокосовые пальмы, она бы приходила и оставалась со мной, потому что я для нее целый мир и она на все согласна. Он бы, конечно, знал об этом, но ничего не мог бы поделать, так как я бы очень много ему платил и ему бы не хотелось терять такую работу…

Клиффордс глубоко вздохнул. Я же размышлял: а не проще ли было ему жениться на этой фифе Бэнки, оставив помощника с носом, но, возможно, в таком случае его мечта лишилась бы романтического ореола?

— Ну, взбодритесь, — посоветовал я. — Рано или поздно вы устали бы от нее и весь ваш остров показался бы вам сущим адом, на котором негде спрятаться от женщины.

Его, видимо, покоробили мои слова.

— Мне, верно, не следовало говорить об этом. Почему-то я решил, что все сказанное мною не покажется столь уж глупым.

— Так где же деньги? — устав толочь воду в ступе, спросил я. — Не пора ли отправиться на их поиски.

— Люди всегда смеются надо мной. Думают, что у меня нет никаких чувств…

«О Боже, он вот-вот расплачется!»

— Дьявольщина, да я и не собираюсь смеяться над вами, — уверил я. — У каждого американца обязательно есть своя мечта. Моя, например, просто связана с самыми разными актрисами — только и всего! Имя моей мечты — Легион!

Он все еще смотрел на меня с подозрением и обидой.

— Я никогда о такой не слышал.

— Слышали, конечно, — возразил я. — Долорес Легион. Ее имя у всех на слуху. Ну так как насчет денег? Где они?

— Ладно, покажу, — ответил он. — Но сначала не расскажете ли, как вы, ребята, вычислили, что деньги у меня?

— Это было нелегко, — признался я. — У нас ушло на это целых полтора года. И нам так и не удалось бы их найти, если бы вы не истратили те самые купюры, которые мы смогли узнать…

— Наверняка двадцатки, — прервал он. — Я знал об этом. Я знал…

«Ты узнал о них слишком поздно, Бвана Сахиб».

— Тогда почему же вы их тратили?

— Не задумывался, пока не сбыл три из них. Только потом заметил, что номера идут по порядку. Вы поэтому их и засекли?

— Нет, мы так и не нашли источник, но знали, что он находится где-то здесь. Поэтому и начали разрабатывать другую версию, исходя из новых предпосылок. Хайг смотался с места аварии — это было и ежу понятно — и выбрался из Санпорта — там никто не рискнул бы спрятать его: слишком уж он был «горячим». Поэтому напрашивался вывод: до прибытия полиции он силой проник в идущую мимо машину и под дулом пистолета вынудил водителя увезти его из Санпорта. Такое часто случается. Непонятно было другое: почему водитель потом уже не обратился в полицию? Даже если бы Хайг убил его и захватил машину, то все равно нашлись бы друзья или родственники, которые заявили бы об исчезновении человека. Но никто к нам так и не обратился. И только когда на сцене появилась первая ваша двадцатка, для нас забрезжил свет в конце тоннеля. Допустим, водитель скончался, прежде чем успел сообщить нам, но его смерть должна была носить ненасильственный характер, чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений.

Мы проверили отчеты патрульных за тот день и нашли, что и требовалось доказать. Спустя шесть часов двадцать минут после того, как Хайг исчез из машины, в которой уходил от преследования, когда та врезалась в грузовик, некая супружеская пара преклонного возраста в «плимуте» 1950 года попала в автокатастрофу в двух милях отсюда по причине темноты и сильного дождя. Супруги мгновенно погибли. Они следовали не по той дороге, что им была нужна, и вели машину с большей скоростью, чем обычно. Надеюсь, вам теперь ясно, что Хайг был в их машине, и он заставил их где-то дожидаться темноты.

Возможно, он был ранен и находился в шоке, после того как «плимут» свалился в кювет, поэтому не осознавал, куда идет. За ним наверняка тянулся кровавый след, но сильный дождь смыл все следы. И когда извлекли пожилую супружескую пару, то в машине не оказалось ничего, что указало бы на Хайга.

А дальше все пошло как по маслу. Проверив здешних обитателей, мы нагрянули и к вам. Хорошенько обыскали ваше пристанище и нашли то, что осталось от чемодана Хайга, а также новенькие двадцатки и плюс к ним еще и эти десятки.

Когда я кончил, Клиффордс глубоко вздохнул и взглянул на меня с благоговейным страхом. Затем наконец произнес:

— А я думал, что смогу беспрепятственно воспользоваться ими.

Я покосился на него и слегка нахмурился.

— Вам это почти удалось, — сообщил я. — Не сделай вы один опрометчивый шаг… Ну а сейчас покажите мне, где остальные деньги.

Клиффордс встал:

— Конечно, — с готовностью отозвался он. — Еще три тысячи хранятся под домом. Если только вы их уже не нашли.

«Разве не удивительно, — промелькнуло у меня в голове. — Добавьте их еще к почти тысяче на столе — совсем неплохо для начала. Надеюсь, конец будет не хуже!»

— А остальные? — поинтересовался я.

— Я закопал их в трех металлических ведерках под упавшим деревом. Это в миле отсюда, в верховьях озера.

— И как много денег? Вам известна сумма?

Клиффордс кивнул:

— Я считал пачками. На это ушла уйма времени. Всего сто тринадцать тысяч долларов.

«Это прямо смех! — подумал я. — Все, что от меня потребовалось, — взять да спросить».

— Гм-м, — произнес я в раздумье. — Сумма совпадает с теми цифрами, что нам дали в банке. Ну, начнем, пожалуй!

Мы извлекли заначку, что хранилась под домом. Денежки, оказывается, были прямо у меня над головой, когда я в прошлый раз заглядывал сюда в поисках тайника, но я высматривал нечто более крупное и более бросающееся в глаза. Заначка сплошь состояла из десяток, по пятьсот долларов в пачке, была завернута в вощеную бумагу и лежала на слеге. Я отнес деньги в хижину, и Клиффордс покорно следил за всеми моими действиями.

— С теми, что из сарая, всего здесь три тысячи восемьсот сорок долларов, — торжественно провозгласил я, пересчитав банкноты.

Клиффордс отыскал бумажную сумку. Я же уложил в нее деньги, аккуратно свернул сумку и туго перетянул оказавшимся у него скотчем. Сверху написал сумму, а затем снабдил ее биркой: «Найдено близ хижины». Клиффордс смотрел за мной во все глаза, будучи под сильным впечатлением от «полицейской» рутины.

— Нам еще придется вернуться в хижину, чтобы вы собрали вещи, которые хотели бы взять с собой в тюрьму, — обрадовал я хозяина, — поэтому не стоит тащить сумку с собой. Мы заберем ее на обратном пути. Ну-ка, глянем… — Я отодвинул кипу журналов и комиксов от стены и укрыл за ней сумку с деньгами. — Здесь она будет в сохранности, — заключил я.

Клиффордс кивнул:

— Конечно. Ко мне сюда никто не заходит.

— Так вы сказали, около мили?

— Да, совсем близко.

— Я изжарюсь по дороге туда и обратно в своем пиджаке, — заявил я, скидывая его. Достав из кармана пушку Клиффордса, я сунул ее под брючный ремень. Затем извлек из внутреннего кармана липовый ордер на арест, и когда втискивал его в задний карман брюк, то вытащил кожаный чехольчик с ключами и зажал его в руке. Потом я как бы выронил чехольчик, пока вешал пиджак на спинку кровати; он упал на пол в самом углу. Я сделал вид, что ничего не заметил.

Зато Клиффордс не замедлил обратить мое внимание на сей факт:

— Мистер Вард, у вас выпали ключи.

— Ох. — Я поднял их. — Благодарю. Если бы я потерял ключи, нам пришлось бы несладко.

— Ваша машина на стоянке в конце дороги?

— Да, — отозвался я, взял пиджак, опустил ключи в карман и опять повесил пиджак. Клиффордс не сводил с меня глаз. Затем мы вышли наружу.

— Нам нужна лопата? — спросил я.

— Да, сэр, — отчеканил он. — В сарае есть одна, вполне подходящая. Сейчас принесу.

— Прекрасно.

Я позволил ему без сопровождения завернуть за угол. Что-то в его поведении стало внушать мне беспокойство. Уж больно он был глуп и неискушен: мне приходилось едва ли не открытым текстом оповещать его о том, о чем я хотел вначале лишь слегка намекнуть. Согнувшись, я заглянул под дом. Мне были видны его ноги, когда он направлялся к сараю. Через секунду он вышел оттуда и зашагал обратно. Не дождавшись его появления я, выхватив пушку, ринулся ему навстречу.

— Эй! — взревел я, но, столкнувшись с ним, сделал вид, что испытал огромное облегчение.

Клиффордс уставился на меня во все глаза:

— Что случилось, мистер Вард?

— Уф-ф… ничего, — выговорил я. «Нет, — думалось мне. — Должны же у него в башке крутиться какие-то мыслишки насчет целой мили впереди. В противном случае придется наставить его на путь истинный». Я тяжело вздохнул и продолжил: — Даже не знаю, о чем я думал, когда позволил вам скрыться из виду. Ради вашего же блага, мистер Клиффордс, советую не упоминать о моей промашке, когда мы окажемся у нас в офисе.

— А почему? — удивился он.

Я не на шутку испугался. Нельзя же быть таким тупым!

— Почему? — резко переспросил я. — Да потому, что у меня есть уже один прокол в личном деле. Из-за своей неосторожности я позволил сбежать одному пленнику и не собираюсь схлопотать еще и второй. Вы могли бы сейчас сбежать, и если следователь узнает о моей промашке, то добром это не кончится. Для нас обоих, — добавил я зловещим тоном.

— О, не тревожьтесь, — утешил он. — Я ничего ему не скажу.

— Ну, тогда все в порядке, — уныло заявил я. В моем взгляде, устремленном на него, можно было прочесть совсем иное, пока я вновь запихивал пушку за брючный ремень. — Но не пытайтесь в дальнейшем воспользоваться моей рассеянностью. Я не спущу с вас глаз.

— Попытка к бегству? — уточнил он, не веря своим ушам, и отрицательно покачал головой с подкупающей серьезностью. — Нет, сэр! Только не я, мистер Вард!

Я впился в него пристальным взглядом, чувствуя, как у меня по коже побежали мурашки. Он и впрямь говорил на полном серьезе. И каждому его слову, к моему ужасу, можно было верить.

Клиффордс глянул на лопату и пнул ее.

— Бесполезно пытаться обхитрить ФБР. Мне это доподлинно известно.

Я постарался унять охватившее меня беспокойство и ничем не выдать себя.

— Вот и хорошо, — буркнул я.

Матерь Божья, до чего же он глуп! Клиффордс должен сделать ноги! Не сейчас, а после того, как мы выкопаем деньги. «Ну, — лихорадочно размышлял я, — надо вдолбить ему мысль о побеге. Я строил все свои расчеты, ожидая от него слишком многого. Клиффордс не рассчитывает на бегство, потому что я сам еще не убедил его в том, что это возможно. А когда я ему покажу, как это легко, да еще и «поцелую» на прощание, он непременно сделает мне ручкой».

— Надо быть сумасшедшим, чтобы валять дурака с ФБР, — разглагольствовал он тем временем. — Стоит хотя бы взглянуть, как вы, ребята, сцапали Диллинджера[4], Келли-Пулемета и Карписа…

У него был бзик по поводу ФБР. И все эти вооруженные агенты были его героями. А тут и я еще, оказывается, подлил масла в огонь.

— А когда вы объяснили, как ваши ребята вышли на меня… — Он вздохнул и сделал паузу. — Нет, сэр, мистер Вард. Не беспокойтесь на мой счет. Я не доставлю вам никаких хлопот.

«Ты был на высоте, Годвин. Хорош, дальше некуда! Валяй в том же духе и расскажи ему, какой ты толковый малый. Объясни, как ты блестяще пользуешься дедукцией. Чего там, не стесняйся. Нарисуй яркий образ Годвина — неутомимого и неподкупного охотника за преступниками — и ты этого дурня не отгонишь от себя даже револьвером!»

Я должен что-то сделать, до того как мы выкопаем деньги. Я должен купить его без сучка и задоринки. От этого зависит все.

— Ладно, пошли, — распорядился я. — Будете указывать мне путь. И не забывайте: я вооружен!

— Да, сэр! — Он едва ли не вытянулся в струнку.

Было уже далеко за полдень, и перед хижиной протянулись длинные тени. Мы начали продираться через лесную чащу на север, постепенно отклоняясь от озера.

— А Хайг тоже где-то здесь?

— Нет, сэр. — Он указал направо. — Неподалеку от грунтовой дороги, на расстоянии мили от шоссе.

— Ну, сегодня мы беспокоить покойника не станем, — сообщил я. — Доставим вас сюда завтра или послезавтра, и вы покажете нам точное место. Окружной прокурор захочет присутствовать, да и коронер тоже.

— А что они смогут узнать сейчас? — спросил он, целеустремленно продираясь вперед и даже не оборачиваясь. — Ведь прошло уже полтора года.

— Вероятно, не очень много, — ответил я. — Конечно, если вы выстрелили в него и пуля угодила в кость… это сразу же станет ясно. Или если вы хватили его чем-нибудь по голове и проломили череп…

— Но я не делал ничего подобного, мистер Вард. Я говорю вам чистую правду. Вот как было дело: я охотился на белок и увидел, как кружатся птицы…

— Они что, клевали его?

— Нет, просто рассаживались на деревьях.

— Тогда у вас была хорошая возможность получить представление о причине его смерти.

— Разумеется. Он серьезно пострадал в автокатастрофе и умер от потери крови. Это было очевидно. Я еще удивился, как это он смог так далеко уйти от шоссе. На нем буквально не было живого места, но хуже всего — глубокая резаная рана на правой руке.

— И чемодан был рядом с ним?

— Он прямо-таки лежал на чемодане, а рука его все еще сжимала ручку. Как будто он пытался закрыть деньги своим телом.

— Гм-м, — пробормотал я. — А у Хайга не было переломов? Трещин на черепе или других травм?

— Я не знаю, — признался он.

— Понятно. Звучит вполне правдоподобно. Придерживайтесь этой версии, и если у него не окажется черепных травм или кое-чего похлеще, то вам, возможно, удастся откреститься от обвинения в преднамеренном убийстве.

— Поверьте мне, мистер Вард! — воскликнул бедняга.

— Я-то вам верю. Но вот суд… как он себя поведет, никто не может знать наперед. Спросите любого адвоката. Да, кстати, у вас есть адвокат или вы кого-нибудь знаете? Это ваше конституционное право, и я буду откровенен с вами. Если бы здесь был адвокат, то он первым делом посоветовал бы прекратить разговаривать на эту тему. Ни в чем не признаваться. Ибо все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

— Да, сэр, — ответил он.

Можно ли пронять его вообще? С трудом продираясь сквозь густые заросли в своей большой шляпе, он напомнил мне кругленького и усердного гнома, выполняющего важную миссию, возложенную на него принцессой фей. Клиффордс не убивал Хайга. Он не сомневался, что мы убедимся в этом, когда выкопаем труп. Ему нечего бояться. Агенты ФБР были его кумирами: его снимки появятся в газете вместе с одним из них, то бишь со мной. Ни в чем таком уж серьезном обвинить его не смогут: он же всего лишь нашел деньги. И даже почти не истратил. Никто ничего ему не сделает.

Мне стало не по себе. Я должен как-то посеять в нем сомнения и влить ужас.

— Вы должны в точности придерживаться своей истории, — сказал я, оставаясь в двух шагах от Клиффордса, когда он начал петлять по низине. — Вам наверняка удастся отмазаться от обвинения в убийстве, но вот федеральные обвинения — сокрытие фактов, чинение препятствий в отправлении правосудия, присвоение награбленного и т. д. и т. п. — нелегко опровергнуть. Конечно, то, что при попытке задержания Хайга были жертвы, только усугубляет дело. Это эквивалентно убийству без смягчающих вину обстоятельств, как вам известно. Вы ведь занимались изучением преступлений, не так ли? Я имею в виду, в познавательном плане.

— Да, сэр. Я прочел об этом все, что мог. Но я никогда…

— Да, знаю, знаю, — прервал я. — У вас нет ни одного привода. Мы проверили ваше досье. И не случайно вышло так, что вы едва не ввели в заблуждение все ФБР.

— Вы это о чем? — опешил он.

— О чем? — с недоверием переспросил я. — Вы подошли ближе чем кто-либо в истории правосудия к тому, чтобы полностью скрыть преступление и уйти от ответственности. Вы полтора года успешно водили всех нас за нос, и нам никогда не удалось бы добраться до вас, если бы не три двадцатки, что вы решили истратить. Но и тут я хочу отдать вам должное. Вы спохватились, что дали маху, да, к счастью для нас, слишком поздно.

— Гм-м, — промычал он и не без гордости признался: — Да, сэр, это верно! Вам, ребята, просто фортуна улыбнулась с этими двадцатками.

— Совершенно верно, — с жаром подтвердил я. — В противном случае нам бы так и не удалось выйти на вас. Когда я был в Вашингтоне в прошлом месяце, меня вызвал сам Эдгар Гувер, и мы уже в пятый раз обсудили с ним этот случай. И я заявил ему, что мы имеем дело с любителем, но отнюдь не дилетантом.

Клиффордс горделиво распрямил плечи. «Неужто я на это рассчитываю? — подумалось мне невольно. — Шито белыми нитками — согласен, но только грубой лестью его и прошибешь».

— И что же он ответил? — поинтересовался Клиффордс.

— Он согласился со мной, конечно. Такие случаи можно объединить в особую группу, если заниматься ими достаточно долго. За всеми ними стоит изощренный ум, и тебе ясно, что имеешь дело с интеллектом на порядок выше обычного, но это все — и больше никаких зацепок. Ни тебе отпечатков пальцев, ни фоторобота; отсутствуют почерк, метод и аналог, по которым можно классифицировать преступление и выйти на исполнителя, ибо это никому не известная личность. С профессионалами куда легче, а вот любитель-самоучка высечет нас в два счета.

— Ну, сэр, значит, так оно и есть, раз вы говорите, — бросил Клиффордс через плечо.

Дьявольская смекалка, гений-дилетант по части криминала — все это с моей подачи начало отождествляться в нем применительно к собственной персоне. А почему бы и нет? Ничуть не труднее, чем изображать из себя Ватта Эрпа.

— Вот как вы нас высекли, — продолжил я тем временем, — или, вернее, высекли бы, если бы не досадный для вас прокол. Однако больше такого не случится в ближайшую тысячу лет. Мы же ничего о вас не знали. У нас не было ни ваших «пальчиков», ни ваших фотографий. С тем, чем мы располагали, далеко не уедешь: вы могли бы прятаться от нас всю оставшуюся жизнь, и нам так и не удалось бы вас сцапать. Но теперь, когда я доставлю вас в город, мы снимем у вас отпечатки пальцев и сфотографируем — словом, заведем досье… Впрочем, это уже совсем другая история. Именно по этой причине я сейчас должен быть особенно осторожным с вами. Так что не забывайте: я не отстану от вас ни на шаг и у меня оружие.

— Нет, — ответил он, и я заметил, что на сей раз он не присовокупил слово «сэр». — У меня нет никаких шансов. Ведь вам наверняка светит повышение по службе, когда вы меня доставите в целости и сохранности?

— Не исключено, — согласился я. — А поэтому уж постарайтесь вести себя как следует — и никаких шуточек!

Я вытащил пушку и тихо начал выщелкивать заряды в другую руку и по одному выбрасывать в кусты. Он ничего не слышал и даже не оборачивался. Затем громко взвел курок.

— Как, по-вашему, меня на самом деле отправят в тюрьму? — поинтересовался он.

— Придется, — тотчас уверил я. — Чтобы другим было неповадно. Если вам безнаказанно удастся ускользнуть из лап ФБР, то тут же найдутся другие, которые захотят сделать то же самое.

— Там… очень плохо?

— Ну-у, — протянул я, — естественно, в тюрьме не сладко. На то она и тюрьма. Но многим удается выдержать до конца срока. Даже в вашем возрасте. Вы слышали, конечно, много разговоров о том, что там ломаются или сходят с ума, однако в действительности такое случается не часто. О тюрьме любят разглагольствовать те, кто не имеет о ней ни малейшего представления. Они сгущают краски и делают акцент на тех вещах, что хоть и плохи, но вполне терпимы, и оставляют без внимания гораздо худшее. Тем самым искажается подлинная картина. Не так страшны плохая пища, однообразие и скученность, о которых столько пишут, как, например, гомосексуалисты и извращенцы. Они превращают тюрьму в настоящий ад.

— Они… они превращают?

— Да. На свой лад. Вам приходится смотреть за ними в оба. Они все время пристают к вам, и единственный способ отвязаться от них — это подраться. Но драка есть нарушение тюремных правил, поэтому вы лишаетесь всех своих привилегий. Надзиратели и охранники настолько перегружены работой и их так мало, что порой просто нет возможности проводить детальное разбирательство, по какой причине заключенные получили увечья во время драки, и они просто наказывают и правых, и виноватых. А если вы, защищая себя, приобретете репутацию смутьяна, то надзиратели устроят вам веселенькую жизнь. Нет, лишь крепкий и крутой мужик может постоять за себя и дать понять гомикам с самого начала, что им лучше оставить его в покое. Остальным же стоит больших трудов держаться подальше от этой публики.

Клиффордс промолчал. Мы немного изменили направление, чтобы не забрести в конец низины, где все еще стояла вода.

— Как вы ухитряетесь находить тут дорогу? — притворно удивился я. — Я бы здесь заблудился за пять минут.

— Ничего особенного, — ответил он. — Надо просто запоминать путь, которым идете.

— Легко сказать, — возразил я. — Мне, наверное, понадобится дня два, чтобы выйти к хижине.

Он немного помолчал, а затем спросил:

— Какой сегодня день?

Я нахмурился:

— Что? Понедельник.

— Нет, я имею в виду — какое число?

— Двадцать девятое августа.

— О!

— Мы уже близко, не так ли?

— Еще двести ярдов, — сказал он.

— Признаться, я рад, что мне не придется одному выбираться из этих джунглей, — обронил я. Что же делать — вновь брать его в оборот? И так все уже разжевал и даже в рот положил, осталось разве только пообещать, что сам отведу его за ручку и спрячу там, где его никто не найдет. Пожалуй, нет смысла продолжать вдалбливать что-либо ему в голову. Оставалось лишь молиться, чтобы до него наконец дошло.

— Почти дошли, — сообщил он. — Видите вон то упавшее дерево?

И я увидел. Один из кряжистых дубов упал, видимо, несколько лет назад, сломав дуб меньших размеров и примяв кустарник. Мы прибавили ходу. «Через час солнце уже сядет», — подумал я, прикинув угол падения лучей сквозь густую листву у нас над головой.

— Это под тем большим комлем, — объяснил Клиффордс и начал пробираться вдоль поваленного ствола.

Я наблюдал за ним, стараясь ничем не выдать охватившего меня возбуждения. Ствол здесь дюймов на шесть приподнимался над землей, поддерживаемый сломанными сучьями, и вся почва была покрыта плотным ковром опавшей листвы.

Он отгреб листья из-под массивного ствола, как навесом прикрывавшего это место, и я увидел, как осела земля. Клиффордс стал на колени и принялся шуровать лопатой. Вскоре я услышал лязг металла. Наклонившись и взглянув через плечо Клиффордса, я уставился в яму.

— Я выкопал деньги месяцев пять назад и переложил их в новые ведра, — сообщил он, — уж больно быстро они ржавеют.

Затем Клиффордс отбросил лопату в сторону и стал выгребать землю руками. Теперь я увидел все три ведерка. Они были закопаны в ряд, днищами кверху. Клиффордс вцепился в первое и начал раскачивать его, чтобы можно было вытащить из земли. Я опустился на колени и принялся за другое ведро, крайнее в ряду. Сначала поддалось его ведерко, а затем и мое. Клиффордс довольно легко теперь вытащил и среднее, так как соседние больше его не удерживали. Ведерки лежали рядышком на опавшей листве в лучах заходящего солнца. На них были коричневатые пятна ржавчины и комья сырой земли. Но они показались прекраснее греческих ваз. Я закурил, внезапно осознав, что я весь взмок от пота, моя рубашка прилипла к спине, затем вновь стал на колени, не в силах налюбоваться ведрами и наслаждаясь восторгом долгожданного момента.

Это были стандартные ведра вместимостью в галлон, используемые в здешних местах для хранения сиропа или патоки, наподобие тех кастрюль, что я видел у него в хижине. Каждое имело проволочную дужку и крышку того же диаметра, что и само ведро. Клиффордс туго закрыл крышки да еще и залил их расплавленным парафином. «Неплохо, — подумал я, — знай он еще о силикагеле для обезвоживания, избавился бы и от ржавчины внутри».

— Хотите открыть их? — поинтересовался он.

— Да, хотя бы одно.

Я поставил ведерко на попа между нами. Клиффордс достал нож, соскоблил парафин и лезвием поддел крышку. Она наконец поддалась и, выскочив из гнезда, упала на землю. Я заглянул внутрь и испугался, что он услышит, как гулко забилось мое сердце. «Ну что тут скажешь, — подумал я, — целый галлон денег!»

Ведерко было доверху набито деньгами. Пачки пятерок, десяток, двадцаток и пятидесятидолларовых купюр. Пачки лежали плашмя, были втиснуты по бокам и изогнуты по окружности ведерка, сложены пополам — словом, заполняли каждый дюйм свободного пространства. Десятки, например, были вплотную притиснуты к пачкам пятидесяток, а когда я вытащил пачку пятерок, то под ней оказалась пачка сотенных. Я поспешно положил банкноты обратно. Не дай Бог, заметит, как дрожат мои руки.

— Вот уж действительно куча денег, не так ли? — спросил он.

Самое время избавиться от него. «Пора, — решил я, — только бы не дать маху». Я бросил окурок на землю, затоптал его и кивнул:

— Порядок! Можете закрыть крышку. Надо поторапливаться, пока не стемнело.

Яма с отвесными краями, откуда мы извлекли ведра, была позади меня, разве что немного правее. Клиффордс склонился над ведерком, закрывая крышку. Я быстро оглянулся, чтобы точно определить местонахождение ямы. Затем вытащил пушку, шагнул назад и, почувствовав под ногой край ямы, сделал вид, что оступился.

— Проклятие! — громко выругался я, взмахнул руками и упал. Пушка выпала у меня из рук. Я ударился плечом о сук, и он с треском сломался.

Клиффордс вскочил и, бросившись ко мне, опустился рядом на колени:

— Эй, мистер Вард! С вами все в порядке?

Я встал на четвереньки:

— Как будто да. Просто забыл про эту чертову дыру.

— Вот, позвольте вам помочь. — Он протянул мне руку.

Пистолет упал в яму, и я забросал его сверху землей. Клиффордс даже не заметил. Пушка была незаряжена, но я все же не хотел, чтобы он завладел ею.

Мне надо было подняться. В тот же самый момент, едва лишь я встал на правую ногу, как тут же словно задохнулся и опустился на землю. Проведя рукавом по лицу, чтобы стереть пот и грязь, я вымолвил дрожащим голосом:

— Ох, моя лодыжка! Обождите минуту!

Клиффордс наблюдал, как я расшнуровываю ботинок. Мне удалось скорчить довольно правдоподобную гримасу боли, когда я стаскивал ботинок и начал ощупывать ступню и лодыжку.

— Горит как в огне, — вымолвил я, — но не думаю, что перелом. Скорее растяжение или вывих.

— Вы сможете идти?

— Не знаю. Подождите, вот только соберусь с духом и снова попробую встать.

Что я и сделал, и на сей раз закатил сцену даже похлеще прежней. Теперь, со стоном опустившись на землю, я точно подгадал так, чтобы оказаться рядом с ведерками.

— Дохлый номер, — обреченно выдохнул я.

Он беспомощно огляделся вокруг:

— Может, мне удастся вырезать для вас что-нибудь вроде костыля?

«Да беги же! — в ярости подумал я, обливаясь потом от страха. — Если у тебя есть хоть какие-то мозги, то, Бога ради, заставь их работать! Сколько же тебе намекать?»

— Нет, не этим ножом, — возразил я. — Нужно что-то потяжелей, типа топора. Да и чертово копыто надо бы потуже перебинтовать. — Я шевельнул ногой и поморщился от боли. — Ой-ой!

— Ну… — предложил он, запинаясь. — У меня в хижине есть бинты и целая аптечка. А также эластичная лента.

— Много нам проку с того, раз это в хижине, — буркнул я.

— Давайте разорвем вашу рубашку и пустим ее на жгуты.

Да как же заставить его шевелить мозгами?! Я отчаянно замотал головой:

— На это уйдет целый бинт или простыня. И вдобавок мне еще нужен костыль.

— Тогда, — сообщил он, — придется вернуться в хижину. У меня там есть топор, и я смогу срубить молодое деревце, чтобы сделать из него костыль. И принесу простыню…

Я холодно оборвал его, не дав закончить фразу:

— Вы что, спятили? Или принимаете меня за сумасшедшего? — Морщась от боли, я встал на колени, обратившись к нему лицом, чтобы он смог наконец заметить, что я потерял пистолет якобы при падении.

— Я не вижу иного способа, — начал он было вновь.

— Хорошенькое дело, не так ли? — прервал я с убийственным сарказмом. — Мы полтора года бились, чтобы сцапать вас, а сейчас я за здорово живешь позволю вам ускользнуть? Стоять! Нет, отступите на шаг! Я не хочу, чтобы вы подходили ко мне вплотную.

Он подчинился и пристально уставился на меня. Похоже, до него понемногу начало доходить. В нем стал просыпаться преступный гений — профессор Мориарти, — но уж больно медленно, в час по чайной ложке. Еще один напряг с моей стороны, глядишь, он и дозреет.

— По-вашему, я такой дурак, что поверю в ваше возвращение? — спросил я с издевкой. — Вы уже все обдумали заранее, и в хижине есть кое-что на случай бегства не с пустыми руками, не так ли?

Клиффордс ничего не ответил, но я словно воочию видел, как натужно вращаются шестеренки в его мозгу. В хижине тридцать восемь сотен долларов. И по меньшей мере целых двадцать четыре часа форы, пока спохватятся, что он исчез… Именно это пришло ему в голову.

Я нахмурился, напустив на себя задумчивый вид:

— Но может быть… А вы точно вернетесь? Ведь вам без машины далеко не уйти…

Я увидел, как его осенило и на сей счет, когда я резко оборвал фразу и прижал ладонь ко рту. Ключи от машины! Они остались в кармане моего пиджака, лежащего на кровати у него в хижине! Еще немного усилий с моей стороны — и мы, похоже, разойдемся как в море корабли.

— Стоять! — отчаянно завопил я и потянулся за пушкой. Но тут на моем лице отразилось горькое изумление — я обнаружил, что остался без оружия. И начал лихорадочно оглядываться в поисках пистолета.

От ярости и отчаяния стал кричать в голос. Клиффордс медленно попятился прочь.

— Не шевелиться! — заорал я. — Вы арестованы. Сейчас же вернитесь!

Я попытался подняться на ноги, чтобы броситься за ним, но снова опустился на колени, демонстрируя якобы полную невозможность сделать хотя бы шаг.

— Вернитесь! — надрывался я. — Немедленно вернитесь!

Клиффордс продолжал пятиться.

— Они найдут вас через день или два, — пообещал он. — С вами все будет в порядке. Но, по-моему, ФБР допустило ошибку, когда послало за мной только одного человека.

«И особенно столь глупого, как вы», — закончил я его мысли. Клиффордс одарил меня ухмылкой, повернулся и припустился бежать кратчайшей дорогой к хижине.

Едва он скрылся из виду, я усмехнулся и встал на ноги. Затем сел на бревно и закурил. Представление подобного рода отнимает немало сил, а этот спектакль не только получился душещипательным, но и держал меня в напряжении до самого конца. Главное сейчас — дать Клиффордсу уйти: а сам я выберусь отсюда когда-нибудь, да это уже не имеет значения. Клиффордсу вновь придется идти пешком на своих двоих, после того как закончится бензин и машина заглохнет где-нибудь на дороге, и нам обоим станет не по себе, если я, заполнив бак, выскочу на шоссе раньше, чем он поймает попутку. Возможно, он даже потратит время на то, чтобы собрать кое-что из манаток, ибо не сомневается, что я в состоянии ползком добраться до стоянки раньше завтрашнего утра, да и то при условии, что найду туда путь. И даже в этом случае мне не удастся покинуть низину раньше, чем за мной пришлют людей.

Я докурил сигарету, предвкушая, как открою два оставшихся ведерка. Таких минут в жизни крайне мало, и стоит вам их использовать, как они растают навсегда. Я отдал себе должное за ловкость и смекалку, проявленные при подготовке и проведении операции. «Не плохо, — ободрил себя я. — Конечно, удача улыбнулась мне в самом начале, но решение самой проблемы заслуживает положительной оценки и может служить образчиком чистой работы. Маленький шедевр крупного надувательства», — мысленно отметил я.

Но хватит петь себе дифирамбы — пора за работу! Загасив окурок и встав на колени, я достал нож. В считанные секунды все три ведра были открыты.

Это было подобно тому, как увидеть во сне, что вы завладели Форт-Ноксом[5], а проснувшись, обнаружить у себя в руках ключи от его сокровищницы и пропуск с правом выноса золотых слитков. Два других ведерка ничем не отличались от первого: они были битком набиты пачками купюр самого разного достоинства, от пятерок до сотенных. Я поспешно снял рубашку, расстелил на земле и стал выгружать на нее деньги, не считая их, а просто выискивая те пачки, которые намеревался уничтожить. Когда мне в руки попадала пачка с хрустящими новехонькими банкнотами, я откладывал ее в сторону. За несколько минут я все их отсортировал подобным образом. Конечно, позже мне предстояло вновь произвести осмотр уже тщательнее, но и сейчас я выявил большую часть не внушающих доверия пачек. В итоге оказалось: еще четыре упаковки двадцаток, шесть — десяток и две пачки банкнотов достоинством в пятьдесят долларов.

Для пущей верности я распечатал каждую пачку и просмотрел банкноты, чтобы убедиться, что номера идут подряд. Увы, так оно и было! Я быстро пересчитал деньги, суммируя цифры, проставленные на обертках. Двенадцать пачек вместе составили в итоге двенадцать тысяч долларов, что мне показалось странным совпадением, ибо суммы самих пачек варьировались от пятисот до двух с половиной тысяч долларов, в зависимости от номинации.

Я взглянул на маленькую стопку денег.

«Ладно, давай теперь действуй дальше! Посмотрим, как у тебя получится. Только не тяни резину, раздумывая, нельзя ли воспользоваться этими деньгами лет этак через десять? Они всегда будут представлять для тебя опасность, и мир не настолько огромен, чтобы можно было где-то спокойно их тратить. Так что приступай к этому незамедлительно!»

Я разложил все двенадцать пачек на земле вокруг ямы. После чего откопал пистолет и вновь сунул за пояс. Потом стал срывать стягивающие пачки ленты, комкать купюры и швырять на дно ямы. Собрав внушительную кучку, я щелкнул зажигалкой, поднес язычок пламени к уголку пятидесятидолларового банкнота и бросил его сверху. Деньги дружно занялись, и вскоре на дне ямы ярко запылал необычайный костер. Я продолжал срывать ленты и подбрасывать банкноты в пламя, следя за тем, чтобы все они сгорели дотла. Мне припомнился тот, другой костер из денег на берегу озера, и я с горечью подумал, что если так и дальше пойдет, то жечь деньги станет моей привычкой, а это, прямо скажем, дорогое удовольствие. Когда двенадцать тысяч долларов превратились в золу и пепел, я взял палку и разворошил остатки костра, чтобы убедиться, что ничего не осталось. Затем копнул лопатой и все хорошенько перемешал. И только потом засыпал яму, утрамбовал лопатой землю и забросал охапками опавшей листвы. «Да, мальчики, — подумал я об агентах ФБР, — след, по которому вы идете, остывает не по дням, а по часам».

От размышлений меня оторвал какой-то звук. Я выпрямился и внимательно прислушался: похоже на шум лодочного мотора. Я ухмыльнулся. Клиффордс и впрямь так скорее доберется до стоянки в конце дороги и при этом не станет мучиться с багажом, таща его на себе. Я затаил дыхание, но так и не понял, слышал ли я мотор на самом деле, или мне только показалось. Расстояние в целую милю — это вам не шутка, а ведь он еще и удалялся от меня. «Доброго тебе пути, Уолтер! Я удостоился чести смутить твой кроткий дух, однако это длилось недолго, и да будут пастбища для тебя всегда зелеными и тучными! Ну, в том, что они достаточно зеленые, — подумал я, — сомневаться не приходится». У него с собой те самые три тысячи восемьсот долларов, что я оставил, и если их не тратить на такие предметы роскоши, как кокосовые фермы, то этих денег вполне хватит не на один год. В любом случае, даже если ему бы удалось осуществить свою мечту, этот самый помощник пристрелил бы его, в который уже раз застав со своей женой.

Я встал на колени возле расстеленной рубашки и принялся вновь укладывать деньги в ведерки. Странно, в то время как на двадцатках была полоска ржавчины, сами ведерки были чистыми и блестящими внутри. Совсем забыл, он же заменил их несколько месяцев назад! Часть денег все еще хранила следы прежней ржавчины, но избавиться от нее в наше время не проблема. Проведите несколько минут в библиотеке — и получите ответ. Я ухмыльнулся. Можно будет даже написать книгу «Ржавчина — и как с ней бороться».

Покончив с упаковкой денег, я бросил на них последний восхищенный взгляд и стал закрывать крышки. Потом, надев рубашку, сел покурить перед дальней дорогой. Надо еще подождать, чтобы не наткнуться на Клиффордса, если вдруг ему взбредет в голову вернуться в хижину за одним из своих комиксов. Сейчас он, по моим расчетам, уже возле кемпинга садится в мою машину.

Только тут я заметил, что в пылу возбуждения, охватившего меня при виде денег, так и не обулся. Дотянувшись до ботинка, я надел его, но зашнуровывать не стал. Уж больно хотелось, не делая лишних движений, просто сидеть на опавших листьях, привалившись к стволу, и, покуривая, думать о ста одной тысяче долларов, находящихся прямо передо мной.

Докурив, я загасил окурок о землю и взглянул на часы. Пора! Почти шесть вечера. Я наклонился, чтобы зашнуровать ботинок, — и замер. За моей спиной послышался шум шагов по сухим листьям.

Резко повернувшись всем телом, я со все возрастающим ужасом начал вглядываться в лесную чащу. Клиффордс! Он, пыхтя, пробирался ко мне, преисполненный собственной значимости, а в руках у него были бумажная сумка и самодельный костыль.

Я знал, что должен отвести взгляд в сторону, но никак не мог себя заставить. Вот так и сидел, тараща глаза, пока Клиффордс с треском продирался через кусты. В голове у меня пульсировала только одна мысль: теперь нам обоим не миновать тюрьмы.

Клиффордс приблизился и остановился неподалеку, глядя на меня с опаской и протягивая бумажную сумку и костыль.

— Не стреляйте, мистер Вард! Я передумал. Вы только взгляните — какой славный я вам сделал костыль.

Он продолжал протягивать его мне. Ему так хотелось услышать похвалу в свой адрес.

— Вы… — Я поперхнулся, замотал головой и вновь сделал попытку заговорить. Наконец мне удалось собраться с мыслями. — Я думал, что вы смотались. Что же вынудило вас вернуться?

У него был вид побитой собаки.

— Мне не следовало даже и пытаться, — признался он. — Прошу вас, ничего им не говорите.

Я чуть не взвыл от злости.

— Отчего же вы передумали?

— Это было чистое безумие — отважиться на такое, — вымолвил он, виновато глядя себе под ноги. — Затмение какое-то нашло. Но если вы пообещаете не говорить остальным, чтобы мой проступок не вменили мне в вину как отягчающее обстоятельство, то я помогу вам отсюда выбраться. И если вы не сможете вообще идти, то я на лодке доберусь до телефона мистера Нанна и позвоню к вам в офис, чтобы они выслали помощь. Мистер Вард, поверьте, я не брошу вас больше. Не заставлю одного с больной ногой выбираться отсюда. Да ни за что на свете!

Я арестовал Клиффордса, и теперь мне ни за какие коврижки не отделаться от него. Клянусь Господом, он доставит меня в ФБР, даже если на это уйдет целая неделя! Я крепко-накрепко привязал себя к этому кретину, которому голова дана разве что для шляпы. Если я возьму его в Санпорт и по дороге высажу из машины, то он через двадцать минут уже окажется в штаб-квартире федералов, живописуя о моих деяниях. Если оставлю его здесь и попытаюсь сбежать с деньгами, он все равно обратится в ФБР. Или же кому-нибудь проболтается, и ФБР тотчас все станет известно. А Рамси вмиг догадается, кто такой их новый особый агент.

Но почему он все же вернулся? Что заставило его передумать? У меня голова пошла кругом. Есть ли смысл пытаться что-либо выяснить у этого олуха, все извилины которого можно пересчитать по пальцам? Да и была ли у него причина вообще?

— Бьюсь об заклад: вы рады, что я передумал, — услышал я.

— Да, — буркнул я. Может быть, он хотел, чтобы я бросился ему на шею и расцеловал?

Как бы финал этой истории не оказался плачевным лишь для меня. Возможно, они даже не притянут к ответу этого отшельника, у которого крыша поехала от долгого пребывания в одиночестве среди лесов и болот. Чего ради? У них же есть я! С их точки зрения, у меня достаточно интеллекта, чтобы отличить добро от зла, и, даже не заглядывая в законы штата и невзирая на мой федеральный статус гражданина, мне всучат с полдюжины обвинений и прижмут к ногтю. Уже сейчас я мог назвать некоторые из них: заговор, препятствие отправлению правосудия, уничтожение улик, выдача себя за федерального служащего, подделка документов и, вероятно, даже хищение в особо крупных размерах, а также соучастие в вооруженном ограблении. Добавьте к этому побег с целью избежать наказания. И еще: я ведь только что уничтожил национальную валюту Соединенных Штатов на сумму двенадцать тысяч долларов, которые они пытались вернуть в собственность государства. Для ФБР я теперь персона грата, да еще какая! За мной станут охотиться с не меньшим остервенением, чем в свое время за Гастоном Б. Минсом.

— Вы уже обулись? — удивился Клиффордс.

— Да, — сквозь зубы ответил я. — Ноге немного полегчало.

— Она вроде не сильно распухла. Как по-вашему, ее надо бинтовать?

— Не думаю.

Стоит ли тянуть его за язык и дальше? Впрочем, попытка не пытка.

— Ну, так почему же вы все-таки вернулись?

— Мне бы все равно не удалось сбежать, — произнес он все так же покорно. — Я понял это, едва лишь добрался до хижины.

Я тяжело вздохнул:

— Каким же это образом?

— Вы помните, я спрашивал у вас, какое сегодня число?

— Да.

— Ну, как только я оказался в хижине, то перво-наперво проверил. Я всегда так делаю, прежде чем приступать к какому-либо делу. И стало ясно как день, что у меня нет ни малейшего шанса. Расположение звезд в высшей степени неблагоприятно.

— Звезд? — Я вылупил на него глаза.

— В моем гороскопе, — пояснил он. — До первой декады ноября не стоит даже и пытаться — дохлый номер!

Я снова закурил и сел, глядя на землю. Может, и в самом деле нет никакого способа вдолбить ему в голову мысль о побеге. Мышление Клиффордса резко отличается от моего, и как я могу заставить его мозги работать в нужном мне направлении, когда сам не имею понятия, как эти мозги работают и есть ли они вообще? Вы всегда держитесь настороже на том фланге, где ожидаете атаки, а когда она случается где-то по периметру в соответствии с законом подлости, то вам остается лишь руками развести. Конечно, я видел у него в хижине астрологический журнал, но он не бросался в глаза на фоне остального чтива.

Я зашнуровал ботинок. Клиффордс вручил мне костыль, и я нехотя заковылял вперед, не слишком-то пытаясь произвести впечатление, что у меня и впрямь болит нога. Какое теперь это имеет значение?

— Я понесу эти ведерки, — заявил Клиффордс, продел сквозь их ручки черенок лопаты и вскинул на плечо. Мне осталось лишь изумленно взирать на него. — Я пойду медленно, — уверил он. — Вы только скажите мне, когда захотите остановиться и отдохнуть.

Клиффордс двинулся в путь. Я поплелся за ним следом.

Через секунду он глянул на меня через плечо:

— Ну как костыль?

— Замечательно, — заверил я, и мы двинулись дальше.

Ведерки — все три — тихо позвякивали друг о друга, покачиваясь в такт его шагам, и маячили прямо у меня перед глазами. Я старался не смотреть на них, старался не слушать их металлического позвякивания.

— Мы приведем вашу ногу в порядок, — ободряюще пообещал он.

— Конечно, — буркнул я.

— А когда доберемся до хижины, то воспользуемся лодкой.

Я тотчас вообразил, как было бы здорово, если бы мы пошли ко дну. Это как нельзя лучше подошло бы для жалкого финала моей столь блестяще задуманной аферы. Нечто вроде самоубийства было бы идеальным последним штрихом под занавес. «Что за мерзкий день, — думал я, пытаясь отвлечь свое внимание от злосчастных ведерок: причины всех моих бед и обманутых ожиданий. — И да упокоишься ты с миром, и да закрою я очи твои, разглажу морщины на челе и скрещу мертвые руки на твоей груди».

А ведерки меж тем позвякивали в унисон.

Они содержали в себе сто одну тысячу долларов, и всего лишь два человека знали об этом. Я с трудом отвел от них глаза и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Тени, протянувшиеся по земле, сгущались и походили на глубокие лужи, по мере того как садилось солнце.

Никто не знает, как я здесь оказался, и был ли сегодня в этих местах вообще. Никакого риска.

Самое страшное во всем этом — обыденность. Продолжай я идти так и дальше, то окажусь в тюрьме ни за что. А если не идти, то смогу выбраться отсюда с состоянием и избежать тюрьмы.

Смеркалось. Впереди виднелись вырубка и темнеющие очертания хижины.

«Не тяни, — подумал я, — и не дай нервишкам подвести тебя!»

У меня было всего два галлона бензина. Пытаться добраться до дому на этом количестве было слишком рискованно, да и в Хемпстеде все заправки могут оказаться закрытыми, поэтому я поехал в Эксетер, где и заправился горючим. Был уже одиннадцатый час, когда я наконец попал в Уордлоу, радуясь от души, что во всем доме буду в гордом одиночестве.

На улице было безлюдно. Я сразу поехал в гараж и опустил выдвижную дверь. Здесь была еще боковая дверь меньших размеров, выходящая на кухонное крыльцо. Я завернул за угол дома и вошел через передний вход. Включил свет на кухне, задернул занавески и внес через черный ход чемодан и сверток с одеждой.

Включив духовку, развесил перед ней на спинке стула мокрые брюки и галстук. Рубашка оказалась вся в пятнах от размокших сигарет, и если бы я бросил ее в мешок с бельем для прачечной, Джессика или Риба потом начали бы допытываться у меня, что же я с ней сотворил. Пришлось выбросить ее в мусорный бак за домом.

Поднявшись в ванную комнату с кухонными ножницами, я изрезал липовые «корочки», сделанные мною из черного бумажника, на мелкие кусочки и спустил их в унитаз. Туда же вскоре последовал и фальшивый ордер на арест, размокший до неузнаваемости. Сняв ботинки, я отнес их в чулан и поставил сушиться на подставку для обуви. Там же повесил и шляпу. Надев шлепанцы, вернулся в ванную, хорошенько причесался, а затем спустился и перевернул перед духовкой другой стороной брюки и галстук. Когда они стали просто влажными, разложил гладильную доску Рибы, достал электрический утюг и тщательно все отгладил. Аккуратно повесил брюки и пиджак на вешалку и отправился в спальню. Там я убрал костюм на прежнее место и галстук — тоже. Особый агент Вард бесследно исчез с лица земли.

Самое лучшее и приятное я приберег напоследок. Затащив чемодан к себе в «берлогу» на цокольном этаже, я плотно занавесил маленькие оконца и включил лампу для чтения подле большого кресла. Приволок туда же свой огромный дорожный сундук и вывалил из него старые книги, бумаги и одежду, которые все недосуг было выбросить, а точнее, никак рука не поднималась. Затем отыскал блокнот и карандаш и открыл вожделенный чемодан.

Сначала я разложил добычу на полу, все по отдельности: пачки сотенных, пятидесяток, двадцаток, десяток и пятерок, — и стал записывать суммы, проставленные на обертках и надеясь, что Клиффордс верно подбил общий итог.

Оказалось, что он ошибся. По моим подсчетам, получилось сто три тысячи пятьсот долларов. Я добавил к этой сумме три тысячи восемьсот долларов, которые все еще находились в бумажной сумке.

Итого, сто семь тысяч триста сорок долларов. Я уставился на цифры и тихонько присвистнул. И все это было мое, никто на земле не знал, что деньги Хайга у меня. Невольно мне пришло на ум следующее: удавалось ли кому-то в истории в одиночку сорвать такой куш и чтобы ни одна живая душа при этом даже и не подозревала его ни в чем подобном? Тщательно рассмотрев этот вопрос со всех сторон, я пришел к выводу: мое деяние поистине беспримерно. Именно то обстоятельство, что деньги Хайга как в воду канули, придавало делу прямо-таки фантастический характер. Абсолютно не прослеживалось никакой связи — по крайней мере, зримой — между Хайгом и Клиффордсом, равно как между Клиффордсом и мной, тем паче что оба — и Хайг, и Клиффордс — были мертвы…

Ну, гибель последнего случилась по его собственной вине, не так ли? Разве не я едва ли не ползал перед ним на коленях, умоляя его сбежать? Клиффордса сгубила глупость: надо же отдавать себе отчет — раз уж ввязался в такую крупную игру, то нельзя исключать даже смертельную опасность, а посему следует быть готовым к самозащите. Что ж, виновата только злодейка-судьба в том, что он не усвоил простую истину: в этом мире за все надо платить.

Я отправился на поиски сигарет, а вернувшись вновь, не отрывая глаз от пачек с деньгами, стал строить восхитительные планы. Месяцев шесть придется провести здесь, залечь на дно. К этому времени нашу округу должны будут уже оставить в покое и снять наблюдение. Так, глянем в календарь — это произойдет не раньше февраля.

Я отвезу свое богатство во Флориду и размещу на хранение в личных ячейках банковских сейфов. Наличка в больших количествах — вещь необычная в деловых операциях любого рода и может привлечь к себе внимание, поэтому придется открыть ряд текущих счетов в самых разных местах, понемногу перечислять на них деньги и постепенно объединить все счета в один. Буду вести себя тихо до середины лета — самого разгара сезона, — изучая западное побережье и бухты, чтобы купить небольшую пристань или начать строить свою собственную. А организовав бизнес, будет уже нетрудно отмыть деньги, помещая их небольшими суммами в банк под видом выручки и снова пуская в оборот во все увеличивающихся размерах. Процесс длительный, но вполне надежный.

Я уложил деньги на самое дно сундука, закрыв старой одеждой, что хранилась здесь и прежде: лыжным костюмом, которым не пользовался вот уже много лет, смокингом, униформой и парой двубортных костюмов. Тут мое богатство будет в безопасности: они никогда не полезут в мои вещи, да и в любом случае ключ от сундука есть только у меня. Положив в сундук сверху книги и бумаги, я закрыл крышку, запер его и вновь пододвинул к стене на старое место. Ключ же убрал в бумажник.

Все. Пора перекусить. Я прошел в кухню, сделал сандвич и открыл банку с пивом. Расположившись в гостиной, загрузил фонограф пластинками с ариями из опер «Евгений Онегин» и «Борис Годунов». Уж больно тихо было в доме. Спустя некоторое время выключил музыку и поднялся наверх. Приняв душ, нагишом улегся на кровать. Записка Джессики все еще была приколота к подушке. Я скомкал послание и бросил на туалетный столик. Хоть бы она поскорее вернулась! Даже ссора лучше, чем эта невыносимая тишина. Я выключил свет. На небе взошла луна, и ее мягкий свет струился в окно.

Меня уже клонило в сон, как вдруг я ощутил необъяснимую тревогу и резко сел на кровати. «Каким образом ему удалось прочесть свой гороскоп?»

Только сейчас я обратил внимание на его слова. А смысл их сводился к тому, что едва он оказался в хижине, как сразу же заглянул в гороскоп. Но ведь он же не мог читать без очков, а я их разбил перед этим!

Сей факт сбивал с толку и настораживал. Конечно, он уже ни на что не влияет, но я любил доходить до сути. Неизвестное таит в себе опасность. «Подожди, — подумал я. — Разбитые очки я нашел в мусорном ведре. Почти половина линзы все еще держалась в дужке. Ею можно было пользоваться, и хотя с большим трудом, но все же разобрать несколько слов. Да, так оно и было». Я с облегчением вздохнул.

Среди ночи я проснулся весь в холодном поту и запутался в простыне, потому что дико заметался на постели под влиянием мысли, посетившей меня во сне. Утром эта мысль вновь овладела мною, и волосы на голове зашевелились от ужаса. «Они непременно сцапают меня и отправят на электрический стул!» Я с трудом избавился от этого кошмара.

Сцапают меня? Как им это удастся? Как ни крути — такое просто невозможно! Во-первых, Клиффордс просто утонул. Это покажет любое вскрытие, а осмотр его лодки подскажет им, как это могло случиться. И во-вторых, я даже не знал его и никогда не был там, где он жил.

Я побрился, оделся и поехал в центр города позавтракать. Пока сидел за стойкой у Джо, вкушая дыню, вошел Рамси и, сев неподалеку от меня, кивнул и улыбнулся:

— Как самочувствие, мистер Годвин?

— Прекрасно, благодарю вас, — не замедлил я с ответом. — Ну что, удача еще не улыбнулась вам? — Это был пустой треп, ибо кому, как не мне, знать, что об удаче и речи быть не могло.

— Гм-м, пока не улыбнулась, — уклончиво отозвался он и вновь обернулся ко мне. — А как насчет рыбалки в здешних местах? Вы, судя по всему, в этом деле большой дока.

Должно быть, он наводил обо мне справки.

— Да, не отрицаю. Это часть моей работы, и сам я много рыбачу. Уж не хотите ли тоже попробовать?

— Пожалуй, займусь, когда пойду в отпуск. Что вы думаете об озере Самнер?

Я, ничуть не изменившись в лице, отпил кофе:

— Там неплохой клев.

— Вы и сами недавно побывали на этом озере?

— Да, — признался я. — Всего несколько дней назад. Правда, пока лишь один раз. Август — плохой месяц для нашего брата-рыболова.

— Да что вы?! Ну, если я и выберусь, то не раньше октября. Премного благодарен. В общем, прежде чем отправиться на рыбалку, заеду по пути к вам за консультацией.

— Конечно, — согласился я. — В любое время. Буду рад помочь.

На вкус дыня была как асбестовая прокладка, но я заставил себя проглотить все до последнего кусочка. Оплатив счет, покатил к магазину. Чего он хочет? Проверяет меня? Рамси здорово подействовал мне на нервы.

Отис уже открыл нашу лавочку и сейчас подметал демонстрационный зал. Спустя какое-то время он прислонил метлу к витрине и закурил.

— Маленькая хитрость, которой я научился в армии, — сообщил он. — Стоишь и наблюдаешь, а как увидишь, что приближается какой-нибудь чин, хватаешь метлу и начинаешь мести изо всех сил.

— Что было вчера? — поинтересовался я. — Удалось кому-либо прорваться сюда через твой заслон и купить что-нибудь до того, как ты успел ему помешать?

— А то как же! Само собой! Я держал это заведение открытым аж до тех пор, пока вы совсем не скрылись из виду. Пришлось за это время продать мотор на пять лошадиных сил. Да еще и за наличные.

— Хорошо, — отозвался я. В это утро мне было не до шуток.

Отис секунду хранил молчание и уже было отвернулся, но затем, видимо, передумал. Пытаясь удержать метлу на носке ботинка, он, пристально глядя на нее, воскликнул:

— Ах да, чуть не забыл! Этот малый, Нанн, позвонил часа через два после того, как вы отчалили.

— Да ну?

Он кивнул, все еще не сводя глаз с метлы:

— Хотел поговорить с вами, но я сказал, что вас не будет до конца дня. Тогда он захотел узнать, где вы.

— Что? — спросил я. Мне это совсем не нравилось.

— Да плакался по поводу тех моторов, что мы ему починили. Я попытался было выяснить у него, что же с ними такое, по его мнению, но он сообщил, что уже поцапался с вами из-за них, когда вы были у него в кемпинге на прошлой неделе.

Я быстро взглянул на него. Отис по-прежнему пристально взирал на метлу. Ну ведь было же еще и воскресенье. Я мог бы сказать ему, что был там в воскресенье. Но тут же понял — это без толку. Отис знал, что я соврал насчет озера Самнер. Но почему он так старается зациклить меня на Нанне?

Я не нашелся с ответом. Повисла тягостная пауза.

— Уф, босс, — нарушил молчание Отис, — я хотел бы уточнить по поводу тех двенадцати долларов в неделю, что вы мне платите: какая часть их, по-вашему, причитается мне за добрый совет? Некая птичка на хвосте принесла мне ваши небольшие проблемы.

— Даже и не знаю, — ответил я. — Пока я ничего толкового от тебя не слышал.

— Судите сами. Как-то раз мне обломился приз за то, что не сую нос в чужие дела. Стоит вам сказать лишь слово, и я буду придерживаться этого золотого правила в надежде поиметь еще один такой же приз, а может, и кое-что похлеще…

— Кроме как серпом по яйцам, ничего другого пообещать не могу. А теперь давай выкладывай, не тяни резину.

— Этому Нанну сам черт не брат. Поверьте мне, босс, капать на кого-то не в моих правилах, но он убил четырех человек, пока состоял у нас здесь в офисе шерифа…

— Ох, — только и сказал я.

Теперь все стало ясно. Отис думал, что я подбиваю клинья к Джуэл Нанн. Я вздохнул с облегчением. Ну, это вполне могло так показаться. Мы были тут с ней одни, когда она явилась за моторами, а затем я смотался за ней следом. Да она мне еще и звонила.

— Вот и все, — заметил Отис. — Тонкий намек на толстые обстоятельства. Надеюсь, вы не держите на меня зла?

— Конечно нет. Более того, спасибо!

— Наверное, я просто привык к вам. Если с вами что-то случится, то мне придется подыскивать другого сквалыгу-эксплуататора, чтобы запродать себя в рабство.

— Да еще и вкалывать в поте лица, — посочувствовал я.

— Вот-вот, — пожаловался он. — Это я и вдалбливал своей старухе нынче утром. Когда-то еще примут закон о пенсиях, по которому вы сможете удалиться от дел и жить себе припеваючи на фунт собачьего корма в неделю, как только вам стукнет ровно сто пять лет? У меня комок подкатывается к горлу, как подумаю о расставании с вами.

Мы с ним быстро достигли взаимопонимания, даже не пустив слезу по поводу возможной печальной участи, ожидающей меня, и мрачных перспектив, открывающихся перед Отисом в случае моей безвременной кончины. В общем, я должен держаться от миссис Нанн подальше. Отис вновь взялся за метлу. Я проверил вчерашнюю выручку, составил депозит для банка и запер деньги в сейф. Отис, пожалуй, заставил меня немного поволноваться, но все оказалось в пределах нормы. Хотя я знал, что никогда не смогу полностью расслабиться и почувствовать себя в безопасности, пока не выберусь отсюда окончательно. Совершенно безобидные вещи будут заставлять меня подпрыгивать на месте, и я стану шарахаться от собственной тени, ибо, как говорят, пуганая ворона куста боится. За это утро так произошло уже дважды, а ведь еще не было и девяти. Мне предстоит все время держать ушки на макушке и ни на секунду не терять бдительности. Нередки случаи, когда человек, находящийся в розыске, своим поведением выдавал себя копу, который и хотел-то вначале всего-навсего вручить ему счет за парковку.

По счастью, дела шли бойко, и у меня почти не было свободного времени, чтобы терзаться опасениями. В десять я покинул магазин, сдал деньги в банк и выпил чашку кофе. Когда вернулся, в магазин зашел местный торговец машинами, чтобы поговорить о лодках и попытаться подбить меня на покупку нового фургона, в то время как я уговаривал его приобрести лодку. Около получаса мы изощрялись друг перед другом в умении охаять чужой товар и превознести до небес свой. После одиннадцати я в одиночестве слонялся по демонстрационному залу, как вдруг зазвонил телефон. Отис выглянул из мастерской, но тут же вновь скрылся, когда увидел, что я взял трубку.

Поднеся ее к уху, я обрадовался, что опередил Отиса. Это была Джуэл Нанн.

— О, как поживаете? — спросил я, от души желая, чтобы она прекратила названивать. Пасть от руки Нанна — означало бы зайти в деле обеспечения себе алиби слишком уж далеко.

— Вы заняты? — поинтересовалась она.

— Да. — Если она думает, что я собираюсь сломя голову лететь в Хемпстед, то не иначе как спятила. — А вы снова с утра пораньше на посылках?

— Нет… Просто решила позвонить вам, пока я здесь, в Хемпстеде. Мне есть что вам сказать…

— За чем же дело стало? Я весь внимание.

— Не стоит говорить об этом по телефону.

— Ну, — запротестовал я, — это нечестно: вы разбудили мое любопытство. Хотелось бы мне все бросить и приехать к вам, но пока просто не вижу…

— О, это в любом случае не столь уж важно. Так, кое-что о мистере Клиффордсе. Вы помните…

Мне в спину словно впилась тысяча игл сразу. «Его никак не могли найти: даже в такой теплой воде тело всплывет не скоро. Так что же, черт побери, она имеет в виду?»

— Клиффордс? — переспросил я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Ах да, конечно! Мужичонка, который увлекается чтением комиксов. Что же он такого натворил?

— Да ничего, говоря по правде. И наверное, я…

— Нет, ни слова о Клиффордсе, — поспешно перебил я. — Мне хочется увидеть вас. Как вы на это смотрите?

— А вы и в самом деле хотите?

— Разумеется. Так. На это у меня уйдет не менее часа, но я непременно приеду. Встретимся на прежнем месте в лесу.

— Хорошо, — согласилась она. — Пока, Барни!

— До встречи! — Я положил трубку и сделал глубокий вдох. «Расслабься, — приказал я себе, — не лезь в бутылку! Его не могли найти так быстро. Наверное, Джуэл припомнила какую-то его блажь и хочет использовать ее как предлог для встречи со мной. Все еще носится с идеей пофлиртовать немного со стоящим мужчиной».

Я прошел в мастерскую и, прислонившись к верстаку, стал наблюдать, как Отис ковыряется в моторе. Минуты тянулись невыносимо долго. Хотелось наорать на него, чтобы он смотался на ленч и побыстрее вернулся. Часы показывали четверть двенадцатого, когда он отложил инструменты и начал ветошью оттирать руки.

Наконец Отис покинул магазин. Я рыскал по демонстрационному залу, не в силах усидеть на месте. Было уже пятнадцать минут первого, когда он соизволил вернуться. Я неприкаянно покрутился вокруг, а затем словно нехотя заявил, что, пожалуй, тоже отправлюсь перекусить, а на обратном пути заскочу на почту. Скорость фургона достигла семидесяти пяти миль, когда я выскочил за пределы города.

После поворота на Джавьер мне не встретилось ни одной машины. Оно и к лучшему! Я надеялся, что Джуэл все еще на месте и пока никуда не уехала. После ее звонка прошло уже часа полтора. Я свернул в сосновый бор. Ее машина стояла под большим деревом возле ручья. Дверца была открыта. Джуэл сидела за баранкой, одетая во что-то новое и голубое, положив ногу на ногу и глядя в мою сторону. Сейчас я находился в таком напряжении и так спешил, что, вопреки обыкновению, даже не удостоил стройные женские ножки восхищенным взглядом.

Джуэл робко улыбнулась и поднялась с сиденья. Она была и в самом деле хорошенькая, а это нелишне, когда предстоит разыгрывать из себя влюбленного. Взяв ее руки в свои, я пылко уверил:

— И как вам такое удается? С каждой нашей встречей вы становитесь все краше.

— Барни, опять? Вспомните…

Я нежно улыбнулся:

— Хорошо. Но сегодня мне как никогда трудно сдержать свое обещание.

— Мне тоже очень приятно вас видеть.

— Только вы не больно-то стремитесь к этому, — возразил я с упреком, а хотелось просто заорать. Когда же она кончит толочь воду в ступе и перейдет к Клиффордсу?

Джуэл вновь уселась на сиденье и отодвинулась. Я проскользнул за руль и начал подвигаться к ней, но она покачала головой. Надо же и поломаться немного. Черт бы побрал этих кокеток! Сколько она будет корчить из себя недотрогу? И как скоро я смогу перевести разговор на Клиффордса, если она будет продолжать в том же духе?

— Мы же можем просто поговорить?

— Да, — согласился я, — но только не надо от меня отворачиваться. — Взяв за подбородок, я повернул ее лицом к себе.

— Держу пари, что вы настоящий ловелас.

— Вовсе нет!

— Да, — улыбнулась она. — Вы слишком деликатно обращаетесь с женщиной.

Я тотчас засомневался: надолго ли еще хватит у меня деликатности? О Боже, заговорит ли она вообще о Клиффордсе?

— Что вы делали с тех пор, как мы виделись последний раз? — закинул удочку я.

— Да ничего интересного… — Она осеклась, а затем наконец вспомнила. — Ах да, мистер Клиффордс! Я чуть не забыла про него.

— О, — небрежно бросил я, — а я тем более. Ну и что же вы хотели о нем сообщить?

Она в смущении потупила голову:

— Барни… надеюсь, вы не думаете, что я использовала это просто как предлог, чтобы…

Я ободряюще улыбнулся:

— Конечно нет, моя очаровательная скромница, мне даже и в голову не могло прийти такое. Ну так что же с этим самым Клиффордсом?

— Мне просто вспомнилось, что вы в свое время заинтересовались им. И я подумала, что вы не прочь услышать что-нибудь новенькое…

Сколько же будет длиться это хождение вокруг да около?!

— Разумеется, — подтвердил я. — И что же он натворил?

— Это просто в голове не укладывается, — выдала Джуэл. — Его арестовало ФБР.

«Скажи же что-нибудь! — кричал мой внутренний голос. — Сделай что-нибудь! Не сиди сиднем — она и так уже таращится на тебя. Взгляни — может, это у нее крыша поехала? Может, ей лишь приснилось и от тебя ожидают только реплик типа: «Ну, никогда бы не подумал» или «Невероятно»? Мы же были на озере по меньшей мере в девять футов глубиной, и он потерял сознание и пошел ко дну».

— ФБР?.. — глупо уточнил я. — За что?

— Вы просто не поверите. Помните некоего Хайга, что напал на банк год назад, а то и больше? Он скрылся с кучей денег, и его так и не нашли…

Кровь ударила мне в голову, в висках запульсировало. Еще немного — и меня с полным основанием можно отправлять в дурдом.

— Я читал об этом, — сумел выговорить я. — Но при чем здесь Клиффордс?

— У него оказались деньги Хайга, — объяснила она. — Как они к нему попали, это отдельная история, но ФБР нашло их и арестовало Клиффордса.

— Что-то я никак не врублюсь, — поспешно вставил я. — Это в ФБР вам сказали, что он арестован…

— Нет, — спокойно возразила она. — Мне сказал мистер Клиффордс.

Осталось сделать только рамку. Все кусочки стали на свои места, и картина сложилась сама собой. И я, даже пребывая на грани отупения, все же не мог не воздать должное красоте картины и тому берущему за душу благоговейному ужасу, что она во мне вызывала. Клиффордс отправил меня на электрический стул абсолютно естественным для него способом. Он ведь был так горд, что его арестовало само ФБР.

Мне показалось, что я вновь слышу шум мотора его лодки.

— Расскажите подробнее, — попросил я, пытаясь изо всех сил держаться как можно непринужденнее. Если я заставлю ее разговориться, мне останется только слушать, а это в моем положении — самое лучшее.

— Можно сигарету? — попросила Джуэл.

— Конечно!

Я тоже взял сигарету и достал зажигалку.

Она улыбнулась мне с каким-то робким восторгом поверх пламени и сказала:

— И в самом деле смешно. Я никогда не думала, что узнаю вас так близко.

— Узнаете меня?

— Угу. Первый раз вы увидели меня, когда я заехала за моторами. Но я-то видела вас множество раз. В самом Уордлоу, разумеется. Моя кузина дружит с Барбарой Ренфру, которая раньше работала у вас. Она прелестная девушка, не так ли?

— Да, — ошалело согласился я. На меня вновь накатило отупение. Все фиксировалось лишь подсознательно. Каким-то образом Барбара Ренфру оказалась вовлеченной в эту чехарду, и мы все закружились по кругу, как в ролике с кадрами, надерганными из разных фильмов: Хайг, ФБР, Клиффордс и какая-то кузина. Нет, на самом деле это были две разные истории. Вся эта мешанина из имен — чисто женская уловка, имевшая целью выяснить спал ли я с Барбарой Ренфру. «С женщин станется, — подумал я. — Как ей еще не взбрело в голову выяснить: сплю ли я с Отисом?»

— А ваша жена излишне полновата и очень яркая особа, — продолжала меж тем Джуэл. — Кстати, когда она возвращается?

Я готов был сдаться. На колу мочало — начинай сначала! Затем на меня вдруг нашло просветление, и я увидел то, что проглядел прежде. Это была всего лишь соломинка надежды, но я ухватился за нее с отчаянием утопающего. Она же говорила мне, что Клиффордс малость «того».

— Моя жена? — переспросил я. — Скорее всего, на этой неделе. Но когда Клиффордс успел рассказать вам все эти подробности?

— Вчера вечером у себя в хижине.

— И он уже находился под арестом?

— Вот именно. Тогда-то он и рассказал про деньги.

Я с недоверием уставился на нее:

— Вы же сказали, что он к этому времени был уже арестован. Неужели агенты ФБР, стоя рядом, позволили ему беспрепятственно разговаривать с вами? А я-то думал, что арестованному запрещено говорить с кем бы то ни было, кроме своего адвоката.

Кажется, я вновь стал самим собой.

— Нет, — ответила она. — Там был лишь один человек из ФБР, да и то не в хижине. Он повредил ногу, когда они где-то выкапывали деньги, и мистер Клиффордс как раз занимался тем, что мастерил ему костыль.

— Вы не видели этого агента?

— Нет, я была там всего несколько минут.

— О, — удивился я. — Если Клиффордс был под арестом, как же он разгуливал один и на свободе?

— Видите ли, Барни, он вернулся в хижину, чтобы сделать костыль и отнести его вместе с бинтами туда, где находился этот агент из ФБР. Сам он ходить не мог.

Я нахмурился:

— Помнится, вы говорили, что Клиффордс малость чокнутый. Может быть, эта история всего лишь плод его воображения? Или он вычитал все это в своих комиксах?

— Нет, — возразила она. — Он говорил чистую правду!

— Вы уверены?

— Я видела на кровати пиджак того человека, когда мы вошли в хижину, чтобы завернуть в бумагу рыбу. И мистер Клиффордс показал мне деньги в бумажной сумке.

«С моей стороны это была неплохая попытка спасти положение, — подумал я, — да вот только не сработала. Джуэл даже доказывать ничего не надо: достаточно шепнуть в колодец — и несколько часов спустя половина людей ФБР, расквартированных в этой части страны, нагрянут в здешние края в поисках Клиффордса, а вторая половина начнет разыскивать человека, который его убил.

— А вы-то что там делали? — спросил я, желая заставить ее продолжить. Глядишь, и я тем временем что-нибудь придумаю.

Она затянулась и стряхнула пепел в окно.

— Иногда, выполняя его поручение, я доставляла то, что он просил, прямо к нему. Просто для того, чтобы прокатиться на лодке и хотя бы немного побыть вне кемпинга. И там же он расплачивался со мной…

Так вот почему у нее оказалась та самая двадцатка!

— Мы с Джорджем здорово поцапались. Он укатил в город. Это случилось вскоре после того, как я вернулась из Эксетера. Я просто должна была куда-то сбежать из проклятого кемпинга, не то сошла бы с ума. Муж бывает скор на расправу, и мне не хотелось попадаться ему под горячую руку, когда он вернется. Поэтому ближе к вечеру, поскольку мистер Клиффордс все еще не появился забрать очки…

— Очки?

Она кивнула:

— Бедный чудак без них не мог прочесть ни слова. Он уронил старые, и одно из стекол выскочило из оправы. Старик думал, что у него есть запасная пара, но когда начал искать…

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— В общем, он обнаружил, что потерял сменные очки, и, заявившись в кемпинг в понедельник утром, спросил, не смогу ли я заказать ему другую пару в Эксетере. Помните, когда я звонила вам последний раз, то именно этим и занималась. Рецепт на его очки имелся в «Берг оптикл компани».

Возможно, Берг как раз трудился над изготовлением очков для Клиффордса, когда я нагрянул к нему в Эксетер, пытаясь продать лодку. И все же, какая работа! Я вправе гордиться ею. Нельзя не признать, что с точки зрения мастерства и техники исполнения она совершенна, как шедевр искусства. Ни сучка ни задоринки, ни одного грубого мазка кистью. Налицо холодная и страшная красота кобры, изготовившейся к смертельному броску.

— Вот так я и оказалась в курсе его дел, — продолжала меж тем Джуэл. — Когда я появилась в хижине, он только что собрал чемодан и отнес его в лодку. Но, получив от меня очки, сразу же кинулся в хижину, чтобы прочесть свой гороскоп в одном из астрологических журналов, — можете себе такое представить? Затем вышел из хижины и заявил мне, что на поездке придется поставить крест. Он собирался податься в бега, но выяснил, что расположение звезд не благоприятствует побегу. Поэтому втащил чемодан и сумку обратно в хижину, распаковал вещи и рассказал мне всю свою историю.

Я промолчал. Да и что тут скажешь?

— Ну разве это не верный признак того, что у него поехала крыша? — задала она риторический вопрос. — Он мог бы сбежать, но не стал даже и пытаться, ибо звезды расположились не в том порядке.

— Да, — вяло согласился я. — А что думает по этому поводу Джордж?

— Он еще ничего не знает об этом. Если только не прослышал в городе.

Я с трудом сохранил выражение полного спокойствия на лице.

— Вы ничего не сказали мужу?

Джуэл покачала головой. Глаза ее стали задумчивыми.

— Нет, мы же были в ссоре. С той поры не разговариваем.

«Не торопись», — одернул я себя.

— А как отреагировали другие, когда вы рассказывали про Клиффордса? Ну, те, кто его знал. Готов поспорить — вот уж удивились, что все это время деньги Хайга были у Клиффордса…

— Жители Хемпстеда и знать о нем не знают, — возразила она. — И я еще никому, кроме вас, ничего не говорила.

Я весь обмяк, и мне хотелось лишь одного — уронить голову на руль и просто отдохнуть. Но что теперь? У меня не было способа воспрепятствовать ей сообщить о Клиффордсе еще кому-нибудь, а в тот самый миг, когда она откроет рот и скажет хотя бы слово, всю округу сразу же наводнят агенты ФБР, и я могу считать себя покойником. Не лучше ли сделать ноги, пока не поздно? Вряд ли. Это всего лишь отсрочит развязку и продлит агонию. Нет, я должен заставить ее молчать! Но как? Не могу же я просить ее никому не рассказывать об этом? Она не настолько глупа. Глядишь, и догадается!

Но ведь сумел же я остановить Клиффордса.

Я отогнал эту мысль, ощущая в душе пустоту и страх. Я не хотел этого, да и не был уверен — смогу ли? Уж больно опасно. «Опасно… для кого?» — подумал я. Что может быть опаснее того положения, в котором я сейчас оказался? Если только она выберется отсюда живой, то мне больше не выпадет шанса избавиться от нее — и тогда пиши пропало! Сейчас все благоприятствовало этому, второй такой случай уже не представится.

— А Джордж вчера вернулся домой? — спросил я.

— Да, но очень поздно.

Значит, он даже не в курсе, что она навещала Клиффордса. Постой-ка… У меня в мозгу раздался предостерегающий звонок. Что она говорила про рыбу? Ах да, окунь! Тот большой окунь, пойманный Клиффордсом.

— Минуту назад вы что-то сказали о рыбе, — напомнил я. — А какое отношение она имеет ко всему этому?

— О! Это была одна из самых крупных рыб, что ловил когда-либо Клиффордс. Он настоял на том, чтобы я забрала ее. Сказал, что Джордж, возможно, захочет подать ее к столу или выставить в буфете на всеобщее обозрение.

Ну вот и все — приехали!

— А Джордж спрашивал: откуда рыбина?

Джуэл покачала головой:

— Наверное, мой поступок заслуживает осуждения. У меня не было ни малейшего желания презентовать рыбину Джорджу, не говоря уже о том, чтобы возиться с ней потом на кухне, однако мне не хотелось и обижать старика категорическим отказом. Поэтому когда я оказалась на озере, то выбросила рыбину за борт.

Я только диву давался, как меня еще хватает попеременно выслушивать то смертный приговор, то его отмену.

Оставалась еще одна возможная неувязочка. Клиффордс говорил, что позвонит ей из тюрьмы и попросит собрать его вещи и продать кое-что. Но самой-то Джоуэл при нашем разговоре не было. Почему же он должен был сказать ей об этом после? Вероятно, старик и не думал ни о чем подобном, пока она не скрылась за поворотом. Ладно, оставим это на потом. Я уже и так хватил лиха, пытаясь предугадать, как поведет себя Клиффордс в той или иной ситуации.

— А Джордж знает, где вы сейчас? — поинтересовался я.

— Нет. Он был на озере. Сопровождает какого-то мужчину.

Иными словами: сейчас или никогда. Никто не в курсе ни ее, ни моего местонахождения. Надо что-то делать. Не могу же я сидеть здесь весь день, пытаясь собраться с мыслями.

— Барни, — произнесла она тихо. — Я боюсь его, когда он такой, каким был прошлой ночью. Он думает, что у нас с вами любовь. Мы-то знаем, что это не так, но…

«Вполне могло бы и быть», — мысленно закончил я за нее фразу.

И только тут до меня дошло, как близко я находился к самому краю пропасти. Меня бросило в дрожь. Конечно, надо что-то предпринимать, но уж никак не то, что совсем недавно казалось мне отличным выходом. Если что-либо с ней случится, полиция будет допрашивать меня часами и в конце концов загонит в угол. Да еще этот Отис… Он подозревает, что я кручу с Джуэл амуры, и Нанн, похоже, считает, будто я наставляю ему рога.

Но если это дышло повернуть другим концом, то выйдет именно то, что надо. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Все, что от меня требуется, — это увезти Джуэл подальше отсюда прежде, чем у нее появится шанс с кем-либо пообщаться. В общем, нам надо сбежать. Конечно, им станет известно, что мы сбежали на пару, но это даже к лучшему. Разве подобное не будет убедительным ответом на вопросы Рамси, если у него таковые появились? Я же знать ничего не знаю о деньгах Хайга, а все это время только и занимался тем, что отбивал жену у другого.

Я повернулся и обхватил ее лицо ладонями, с тревогой вглядываясь ей в глаза.

— Перейдем на «ты» — не возражаешь?

Джуэл кивнула.

— Ты действительно боишься Джорджа?

— Да и не знаю, Барни. Может, я просто глупышка, но…

— Оставь его, — решительно заявил я. — Мы уедем отсюда.

Джуэл уставилась на меня во все глаза:

— Мы… мы не можем…

— Нет, можем, — хрипло уверил я. — Ты не должна возвращаться к нему. Я тебя не отпущу. Если он посмеет тебя тронуть, то я убью его.

У нее просто не нашлось слов. Я выбил у Джуэл опору из-под ног, и сейчас главное было — не дать ей опомниться.

— Джуэл, я люблю тебя. Так больше продолжаться не может. Я просто не выдержу.

— Но… — прошептала она. — Ты же знаком со мной чуть больше недели!

Я убрал руки от ее лица и отвернулся:

— Не напоминай об этом. Знала бы ты — я уже тысячу раз пытался убедить себя, что это чистое безумие и мне не на что рассчитывать. Послушай, Джуэл! Ты не выходишь у меня из головы с той самой минуты, как я впервые увидел тебя. Почему я сейчас здесь? Неужели, по-твоему, я не понимаю всю опрометчивость своего поступка? Но я не мог противиться желанию увидеть тебя вновь. Время не имеет никакого значения. Неделя, пять минут или тысяча лет — мои чувства к тебе останутся неизменными.

— Барни…

— Выслушай, пожалуйста! Я должен объясниться. Конечно, я поступаю дурно: мы с тобой оба несвободны. Но мы сможем оформить разводы, после того как отсюда уедем. Поверь, Джуэл: ты постоянно стоишь у меня перед глазами. Я не сплю по ночам, думаю о тебе. Глядя на женщин, у которых рост как у тебя или глаза такого же… — «Серого», — услужливо подсказала мне память, — серого цвета, как туман на море, или твоя осанка и грация, мне кажется, что я вижу тебя и умираю от желания броситься и прикоснуться рукой. Ты даже не представляешь, в какую пытку превратилась моя жизнь!

Тут я поднял на нее глаза и сразу же понял, что дело на мази. Джуэл была сама нежность и сострадание. Дело было за малым: перейти от слов к немедленным действиям.

— Я люблю тебя, Джуэл! — страстно вырвалось у меня. Я поцеловал ее, и женские руки обвили мою шею. Я осыпал мелкими поцелуями ее лицо и наконец прошептал на ухо: — Дорогая, желанная моя…

Я только однажды остановился, чтобы выбросить пистолет 45-го калибра в лесные заросли на обочине.

— Спасибо, — с чувством произнес я, — и извини за то, что тебе пришлось пережить по моей вине.

— О, со мной все в порядке, — ответила Джуэл.

Сейчас она выглядела немного лучше, но ей не хотелось говорить о случившемся. Я быстро прокручивал в голове варианты, пока гнал машину к Хемпстеду, а потом по шоссе. Теперь все надо делать по правилам и самым естественным образом. Если мы бежим вместе, то вовсе не должны трубить об этом по всему городу. Мы просто где-то встретились и отбыли, заведомо зная, что наш побег не станет достоянием гласности уже через несколько часов. Я не мог допустить, чтобы она вступила с кем-то в разговор, пока мы благополучно не смотаемся отсюда. Единственное, что мне оставалось, — это отвезти Джуэл к себе домой и оставить там, пока я обналичиваю чек и напоследок сгоняю в магазин.

Никто не должен видеть, как она заходит в дом. Мой квартал был стар, и дома здесь находились на таком расстоянии друг от друга, дабы не раздражать обитателей скученностью. Здания стояли посреди больших дворов, густо засаженных зеленью, а за заборами проходила аллея. Можно было провести Джуэл по этой аллее. «Нет, — подумал я. — Зачем смешить людей? Игра в рыцаря плаща и кинжала, похищающего красавицу, может завести слишком далеко!» Мы просто прямиком заедем в гараж, а оттуда через кухонную дверь пройдем в дом. Нам придется сделать только четыре-пять шагов на виду жильцов единственного дома, что на противоположной стороне улицы. Если миссис Маклин случится именно в это время выглянуть в окно — ничего страшного! Мы же не таимся и не пробираемся под покровом ночи. Она просто дождется, когда мы уедем, и тогда уже отправиться оповещать прочих кумушек, что займет никак не пять минут.

Я свернул с шоссе. Джуэл положила свою руку поверх моей и придвинулась ближе. Подняла глаза и едва заметно улыбнулась:

— Это не отнимет много времени, а, Барни? Я хочу сказать: перед тем как мы уедем?

— Нет, — ответил я, — час-два от силы. Ты не возражаешь подождать меня в моем доме?

Она покачала головой:

— Нет, меня это вполне устроит.

Я свернул с главной дороги на городскую окраину и начал кружить, выбираясь на Минден-стрит. Дом был едва ли не угловым на Андерхилл — короткой боковой улочке, что выходила на Минден-стрит. Я свернул на Андерхилл, а затем вырулил на подъездную дорожку. Дверь гаража была поднята. Я загнал машину внутрь.

Похлопав Джуэл по руке, я сказал:

— Посиди здесь минуту.

Опустив дверь гаража, я вошел в дом через парадный вход, отпер боковую дверь, и вновь прошествовал к гаражу. Джуэл уже вышла в боковую дверь и стояла, поджидая меня, с сумкой в руке. Я взял сумку и провел ее на кухню. Там были задернуты все занавески, а в гостиной и столовой закрыты ставни. Мы прошли в гостиную, и я поставил ее сумку на пол.

Джуэл бросила свою сумочку на кофейный столик и обернулась. Я порывисто привлек ее к себе и стал целовать в подставленные губы и закрытые глаза, а затем восторженно прошептал на ухо:

— Дорогая, это не займет много времени, — я, надеялся, что ей, возможно, не захочется заниматься любовью сейчас с учетом всех обстоятельств.

Джуэл была почти готова отдаться мне, однако справилась с собой и отстранилась, запыхавшаяся, смущенная и вместе с тем счастливая.

— Нет, Барни. Давай поскорее уедем.

— Хорошо, сладкая моя! Устраивайся поудобнее.

Она села на софу возле фонографа и достала из сумочки сигарету.

Я дал ей прикурить от зажигалки.

Она улыбнулась и сообщила:

— Удивительно, прямо как во сне!

Я было направился к лестнице, но внезапно остановился, пораженный странной мыслью.

— Послушай, а как ты узнала, что моя жена уехала?

Джуэл с улыбкой укоризненно покачала головой:

— Глупый, об этом же сообщили в газете. Ты что, никогда в них не заглядываешь?

— О, — только и изрек я и стал подниматься по лестнице.

Да и что тут скажешь? Если обзавелся богатой женой, всегда можешь взять газету и узнать из нее, что делает твоя дражайшая половина. Я вытащил два своих чемодана из подсобки, принес их в спальню и стал швырять в них одежду. И еще мне была нужна другая сумка для денег, у меня только одна, в которой я хранил ключ.

Ну а почему бы не отправить багажом дорожный сундук? Я переложу деньги в сумку, выброшу все барахло, что сейчас хранится в сундуке, и упакую в него вещи, которые хочу взять с собой. Что мне мешает оставить сундук на кухонном крыльце и позвонить, чтобы его забрали и отправили в багажном вагоне экспресса до Майями. Вот и выход!

Я забрал из подсобки другую сумку и заторопился вниз. Джуэл все еще сидела на софе. Я поднял большой палец правой руки в знак того, что все идет хорошо, и, сказав: «Жди меня — и я вернусь!» — поспешно проследовал мимо нее на кухню. Она улыбнулась и не сдвинулась с места. Проходя в дверь столовой, я чувствовал на себе ее любопытный взгляд.

Спустившись к себе в «берлогу», я отодвинул дорожный сундук от стены и отпер его. Собираясь выкинуть первую вещь, что лежала сверху, взглянул на часы. 2.30. Через десять минут закроется банк. Конечно, у меня под рукой сотня тысяч долларов, и я могу оприходовать чек и позже из Флориды, но как на это посмотрят в ФБР, если они выяснят, что я сбежал, даже не удосужившись взять с собой деньги? Возможно, мне удастся избежать вопросов на эту тему, но зачем давать лишний повод для подозрений?

Я захлопнул сундук и взбежал вверх по лестнице.

— Спешу в банк, пока он не закрылся, — сообщил я Джуэл еще с порога. — Буду так быстро, как только смогу, радость моя.

Она улыбнулась и помахала рукой:

— Поторопись, Барни!

Я вышел в кухонную дверь и вывел из гаража машину. Удача все еще сопутствовала мне: удалось припарковать фургон прямо напротив банка на противоположной стороне улицы.

Быстро подсчитав свое сальдо, я выписал чек на шестьсот сорок долларов. Артур Пресслер, отсчитывая мне пятидесятки и двадцатки, только раз оторвал от них взгляд, как бы намереваясь поинтересоваться: почему я выгребаю со счета все до цента, но, видимо, решил, что ему не к лицу любопытство. Я взглянул на часы и тормознул у кафешки Джо, чтобы выпить чашку кофе.

Это был толстый, добродушный человек. Его шесть или семь длинных волосинок были зачесаны по диагонали на лысине, которая блестела, как полированная. Джо был еще и лучший стрелок навскидку из тех, кого я знал. Мы с ним не раз охотились на перепелов.

— Привет, Барни, — радушно произнес он. — Что у тебя общего с этими парнями из ФБР?

Я едва не поперхнулся кофе:

— А что такое?

— Да этот их тихоня Рамси — знаешь такого? — был тут уже дважды и все допытывался у меня, что ты за птица. Откуда сюда прибыл, долго ли здесь живешь, ну и прочая тягомотина. Ты, часом, не устраиваешься к ним на работу?

— Неплохая мысль, — ответил я.

— Ну тогда с тебя причитается. «Если вы думаете, что этот малый нечестен, — сообщил я ему, — то катитесь отсюда вон по той улице. Барни ходит ко мне вот уже третий год…»

— Ты настоящий друг, — с чувством заметил я и положил на стойку десять центов. Мне почему-то стало тревожно, причина же беспокойства была неясна. Скорее всего, у Рамси нет никакой зацепки по этому поводу, вот он и рыщет повсюду, задавая глупые вопросы. И все же мне было не по себе: Рамси вставал на моем пути каждый раз неожиданно. Нельзя не признать, что он настоящий профессионал.

Я поехал к магазину. На моих часах было без двадцати три. Когда я переступил порог, Отис из демонстрационного зала наблюдал за входной дверью, натирая воском киль моторной лодки. Увидев меня, он отправился к себе в мастерскую. Я огляделся вокруг и вдруг задался вопросом: чего ради мне было тащиться сюда? У Отиса есть ключ, он открывает магазин по утрам, а когда я отсутствую, посылает за сыном, чтобы тот обслуживал редких посетителей. Они бы так и продолжали копошиться, пока моя жена не вернулась. По сути дела, Отис вполне мог бы управлять магазином. Он неплохо разбирался в этом бизнесе и был кристально честен. Может, Отис и не знал, как работать на стороне и поддерживать огонь под шампуром, на который нанизаны перспективные проекты развития, или был не в курсе, под какими ракурсами подать наш бизнес широкой публике, дабы она не забывала о нашем существовании, но он мог обеспечить своей хозяйке стабильный доход… тут я себя одернул. Какого дьявола меня колышет, как она распорядится магазином? Да пусть хоть торговлю кошачьим кормом здесь открывает!

Я услышал шелест шин по гравию и оглянулся. Из машины со своим неизменным портфелем в руке вылезал Рамси. «Не исключено, что в действительности их несколько, — невольно подумал я. — Вдруг где-то существует машина, которая штампует Рамси, и кто-то забыл ее выключить». Ну, уже через час он сможет обратить свои взоры в поисках другой дичи.

Агент вошел в магазин.

— Добрый день, мистер Годвин, — поприветствовал он любезно.

— Добрый день, мистер Рамси!

— Наконец-то я всех здесь застал.

Что он хотел этим сказать? Намекает ли на то, что я все время в бегах, или же на то, что пытаюсь избежать встречи с ним?

— Уделите мне несколько минут вашего времени.

— Извольте, — с готовностью ответил я.

Мы прошли в офис, и я уселся на вращающееся кресло за столом. Он же расположился на стуле напротив и открыл портфель.

— Мне крайне неприятно, что продолжаю упорно отрывать вас от работы, — начал он, — но я все еще не теряю надежды зацепиться за ниточку, что приведет нас к тому, кто истратил ту самую двадцатидолларовую купюру. Странно, но ведь должна же еще хоть одна появиться на свет Божий? Наверняка ведь есть и другие где-то в округе.

Я нахмурился:

— Наверное, двадцатки попали к этому человеку случайно. — Я ломал голову: что сталось с купюрами, подкинутыми мною в автобус? Уж к этому-то времени они должны были вызвать переполох.

Он согласно кивнул:

— Да, такая возможность, конечно, не исключается. Среди прочих…

Я читаю ваши мысли, мистер Рамси. Это иголка, на которую вы хотите пришпилить меня как бабочку. В противном случае вы ни за какие коврижки не обмолвились бы о прочих возможностях. ФБР просто так не разбрасывается информацией. Вы имеете в виду, что личность, истратившая двадцатку, в курсе того, что ФБР обложило всю округу.

— Ну, — заявил я, втайне надеясь, что он расколется, — может, вы надумали нечто новенькое, что сдвинет дело с мертвой точки? Лично я чуть мозги себе не свернул, ломая голову над этой загадкой.

— Нет, ничего нового, просто я хочу поставить вас в известность, как всех дилеров и торговцев в округе: обращайте внимание на любые купюры, будь то новые или старые, любого достоинства, если увидите на них рыжевато-коричневую грязь, похожую на пятна ржавчины. Если вам доведется наткнуться на такие деньги, сразу же позвоните нам и сообщите, кто вам их дал.

— Конечно. Обещаю, — уверил я. — Что-нибудь еще?

Он улыбнулся:

— Взгляните на эти снимки.

У него их было штук пятьдесят, если не больше. Я не сомневался, что он подсунул их мне лишь для проформы, но тем не менее внимательно просмотрел все карточки. Среди прочих опять фигурировала фотография Хайга.

— Вот этого уже где-то видел, — сообщил я. — Но только не знаю — когда и где.

Рамси кивнул:

— Понимаю. Как полагаю, видели недавно?

— Нет! Я даже не уверен — видел ли его вообще, но если и видел, то давным-давно.

Он убрал снимки обратно в портфель и встал, протягивая мне руку:

— Благодарю за сотрудничество, мистер Годвин. Мы вам весьма признательны.

— Не стоит благодарности, — любезно ответил я. — Хотел бы, чтобы моя помощь была более ощутимой.

Мы обменялись рукопожатиями и я проводил его до двери. Перед тем как выйти на улицу, он остановился и обернулся. Я мгновенно насторожился.

— Я все еще не потерял надежду выбраться на рыбалку в октябре, — заявил он. — Что вы думаете об озере Джавьер?

— Ну, сам я рыбачил там не очень много, — выдал я домашнюю заготовку. — Но говорят, на озере хороший клев, особенно после того, как вода остынет.

— Что ж, премного благодарен.

Рамси укатил. Я остался стоять возле витрины, словно прирос к полу, лихорадочно размышляя. Может, я играю им прямо на руку? Предположим, они по какой-то причине подозревают меня, но знают, что им туго придется, когда начнут откапывать доказательства? Почему бы им тогда не запугать меня настолько, чтобы заставить удариться в бега, а зная, что денежки со мной, всего-навсего обыскать мою машину? Я должен оставить добычу здесь. Спрятать ее где-нибудь, а то и вновь закопать. Что мне мешает вернуться за деньгами сюда месяцев эдак через шесть, а лучше через год, когда здесь уже не будет так «припекать»? Да может, в действительности и ждать-то почти не придется, коль скоро они уверятся, что я охотился за Джуэл?

Стоп! Если они начнут обыскивать машину, то ведь и она там будет. «Вы ищете деньги мистера Хайга? А разве вы их не получили, когда арестовали мистера Клиффордса?» — удивится она. О, дьявольщина!

Ладно, Джуэл у меня. Так что же мне теперь с ней делать? Посадить в автобус, хотя бы до Санпорта? Я взглянул на часы. Один, проходящий, будет тут менее чем через десять минут. А вдруг затеет разговор с кем-нибудь из местных? Стоит ли так рисковать? Но если ее со мной не окажется, то мой поспешный отъезд покажется им подозрительным. Нет, она должна быть в машине со мной. Это мой единственный шанс. И если меня все же остановят, то вряд ли станут объяснять, за чем охотятся. Просто проверят машину, и все!

В любом случае надо отделаться от денег до того, как мы отчалим. Я должен найти в доме водонепроницаемую тару, поместить в нее деньги и вывезти их куда-нибудь за город, чтобы запрятать. Я же сказал ей, что одной ездкой не обойдусь. Она подождет дома. Пора пошевеливаться. Не собираюсь же я торчать здесь целый день.

Я окликнул Отиса. Он высунул голову из мастерской.

— Я собираюсь домой, — сообщил я. — Возможно, не вернусь.

— Понял, — отозвался тот.

Я вышел из магазина. Поворачивая за угол здания, я услышал, как зазвонил телефон. Нет, у меня слишком много дел, чтобы тратить время на разговоры по телефону. Из двери выбежал Отис и стал махать мне рукой вдогонку, но я упорно смотрел вперед, делая вид, что не замечаю его. Дьявол с ним, этим звонком: вряд ли он столь уж важный. При выезде на улицу мне пришлось ждать, когда меня объедет машина слева. Это оказался полицейский автомобиль, один из тех, что принадлежал департаменту шерифа. Однако он не проехал мимо, а свернул и стал рядом с моей машиной.

В ней сидел Грэди Коллинз, помощник шерифа, который обосновался здесь, в Уордлоу. Это был приятный крепыш лет двадцати пяти, в прошлом морской пехотинец и ветеран корейской войны.

Сдвинув белую шляпу на затылок, он ухмыльнулся:

— Приветик, Барни. А я как раз намылился к тебе.

— Что стряслось, Ястребиный Коготь? — спросил я. Почему ни в одной лаборатории не изобрели жидкий репеллент против копов — намазался такой мазью, и они начнут шарахаться от тебя как от прокаженного.

— Ты не знаешь мужика по имени Джордж Нанн? Он хозяин кемпинга на озере Джавьер…

Что дальше?

— Ну видел его раз или два. А что?

Прежде чем он ответил, я услышал, как кто-то подбегает к машине сзади, и оглянулся. Это был Отис.

— Междугородный для вас, — запыхавшись, доложил он. — Из Фелтона.

В Фелтоне у меня знакомых не было. Я никого там не знал, да и знать не желал.

— Скажи оператору, пусть переключит на мой домашний телефон, — распорядился я. — Буду там минут через пять. Спасибо, Отис.

Он повернулся и поспешил обратно.

— Ну так что с Нанном? — обратился я к Коллинзу. Я уже чувствовал себя как человек, бегущий в мешке. Если мне все же удастся выбраться отсюда, то обязательно возьму длительный отпуск.

— Я не знаю. У него речь как у азиата. Он позвонил совсем недавно и понес околесицу насчет тебя и своей жены. Якобы она с тобой, и Нанн хочет, чтобы ее задержали, дабы он смог с ней переговорить. Заставить вернуться домой.

Понятно! Нанн старается задержать нас, пока не раздобудет себе другую пушку, и тогда уже попытается убить обоих.

— Его жена… со мной? — удивился я. — А откуда он звонил? Из какого-нибудь опийного притона?

Коллинз ухмыльнулся и замотал головой:

— Ты достал меня, приятель. Видел ты ее или нет?

— Нет, — отказался я.

— То же самое и я сказал этой дурьей башке. А еще сказал, что не могу задержать его жену, пока он не подаст жалобу в письменном виде. Если он опять позвонит, то скажу ему, чтобы пошел и проспался. Ну и работенка у меня, ни дна ей ни покрышки!

— Ладно, еще увидимся, — попрощался я.

Он ухмыльнулся и поднял руку, отпуская меня.

Я проскочил на зеленый, пересекая Минден-стрит, и немного погодя уже был дома. Загнал машину в гараж, опустил дверь и бросился к крыльцу. Взбегая по ступенькам, вспомнил, что не позвонил в железнодорожную компанию насчет сундука. Ладно, сделаю это сейчас. Боже, да выберусь ли я отсюда вообще? И еще надо найти что-нибудь водонепроницаемое для хранения денег. Обязательно герметичное и нержавеющее. Да, надо, кстати, придумать предлог, чтобы объяснить Джуэл необходимость еще одной моей отлучки.

Я ступил в гостиную и в изумлении огляделся. Ее там не было.

— Джуэл! — окликнул я.

Никакого ответа. Вероятно, она поднялась наверх, в ванную. Я вновь окликнул, на этот раз громче, и опять в ответ — молчание. В пепельнице, которой она воспользовалась, были два окурка от сигарет со следами губной помады. Я повернулся в сторону столовой. Ее дорожная сумка лежала под столом на боку. Я быстро вошел в комнату и огляделся.

Джуэл здесь не было, но стулья почему-то были опрокинуты. И подле них валялась одна из ее туфель.

Тут я припустил бегом. Перескакивая сразу через три ступеньки, я так круто свернул в спальню, что потерял равновесие и врезался в стену. Джуэл лежала на кровати, лицом кверху, полуголая, а вокруг шеи был обмотан шнур от электрической бритвы. Обессиленно прислонившись к стене, я пытался справиться с накатившим приступом дурноты.

Внизу зазвонил телефон.

Трясущимися руками я оперся о стену. Я должен выбраться отсюда. Заставить себя думать. Что-то делать. Вызвать полицию. А телефон продолжал надрываться.

Я осторожно оттолкнулся от стены, не будучи уверенным, что устою. Необходимо позвонить в полицию, чтобы они схватили Нанна, прежде чем он покинет округу. Выбравшись из двери, я начал спускаться по лестнице и на полпути остановился. Отупение, охватившее меня, немного прошло, и мысли слегка прояснились. Позвонить в полицию. Джуэл была задушена в моей спальне шнуром от моей электробритвы, в то время как моя жена отсутствовала. Ее одежды были сорваны, она яростно сопротивлялась… Он хорошо все продумал.

Я был уже почти внизу. Телефон все еще надрывался. Может, если не отвечать, меня оставят в покое? Вряд ли, ведь я же сказал, что еду домой. Пришлось взять трубку.

— Мистер Годвин, — произнес бодрый женский голос. — Вас вызывает Фелтон.

— Я никого не знаю в Фел…

— Барни, дорогой! — Это была Джессика. — Как здорово вновь слышать твой голос!

Я присел на подлокотник большого кресла.

— Где?.. — начал было я, но тут же остановился, ибо до меня только сейчас дошло, что она звонит из Фелтона. — Как поживаешь? — тупо поинтересовался я.

— Просто отлично, дорогой. Умираю от желания видеть тебя. Я уже на пути домой и прибуду где-то через час. Сделала остановку, чтобы выпить чашку кофе, и решила оповестить тебя о своем приезде.

— Ты будешь здесь через час? — Я был в состоянии усвоить практически все, при одном условии, что мне это повторят два, а то и три раза. — Прекрасно!

— Ты мой агнец. Большая пушистая овечка. Я уже бегу, душка. Просто не удержалась, чтобы не позвонить тебе: так хотелось услышать твой голос. До встречи!

— Пока! — ответил я и положил трубку.

Какой широкий жест! После двух лет непрестанных нападок на меня и обвинений в том, что я волочусь за всеми юбками в этом штате, Джессика заблаговременно меня предупреждает, чтобы я успел избавиться от очередной девицы и спрятать концы в воду, дабы у нее не было повода закатить мне скандал.

Ну что ж, ее поступок, пожалуй, одна из тех немногих мелочей, что делают семейную жизнь сносной.

Слишком уж быстро на меня все это обрушилось, чтобы я сейчас полностью овладел ситуацией. Я посидел с минуту, спрятав лицо в ладонях. Был ли у меня хотя бы шанс убедить их? Они ничего не могли инкриминировать мне — это говорило в мою пользу. Но ведь и Нанну — тоже. Он все предусмотрел. Возможно, сперва ударил ее и сбил с ног прямо в столовой, а затем инсценировал насилие. Я мог обвинить его только на словах. А еще, конечно, рассказать им про оружие, выброшенное в озере, и показать кровоподтек на его виске. Но что это меняет? Да ничего. Лишь подтвердит его рассказ о том, что она ушла со мной. Факт, так сказать, налицо — он звонил в полицию и пытался заставить их задержать Джуэл, чтобы поговорить с ней и убедить ее вернуться домой. А я еще заявил полиции — в то время, как она лежала мертвая в моей спальне, — что и в глаза ее не видел!

Нанн хорошо потрудился! Я недооценивал его с самого начала. Он знал, что я буду отрицать присутствие у меня Джуэл, и, возможно, звонил Грэди прямо из моего дома. О Господи, каким же надо быть дураком, чтобы оставить ее тут, заведомо зная, что именно сюда он нагрянет первым делом! Ведь Джуэл узнала о том, что Джессика уехала, из газеты. Значит, и Нанн мог прочесть об этом.

Нет, мой единственный шанс — скорее делать ноги. И в моем распоряжении менее часа. Дело нелегкое, особенно белым днем. Как же я буду вытаскивать ее в гараж? Я выругался. Неприятности надо переживать по мере их поступления. «Да шевелись же ты, ради Бога!» — приказал я себе. Сбросив оцепенение, я ринулся вверх по лестнице. Немного помешкав, заставил себя войти в спальню — необходимо снять шнур с горла Джуэл, до того как накрою ее чем-нибудь. Шнур был обвит дважды и завязан на узел сзади. Пришлось один раз заглянуть ей в лицо. «Ну, похоже, она была уже без сознания, — подумал я, — возможно, это чем-то и поможет». Как знать?

Я развязал шнур, снял с шеи Джуэл и отнес его в ванную комнату. Пройдя в холл, достал одеяло из встроенного шкафа, где хранилось постельное белье, расстелил его на полу рядом с кроватью и переложил тело. Трупное окоченение еще не наступило, и управляться с ней не составляло большого труда. Я надел на нее порванную одежду. Лифчик, к счастью, был на ней, а штанишки я нашел в складках скомканного покрывала. Где-то должна быть еще одна туфля. Я обнаружил ее под кроватью.

Спустившись вниз, подобрал и ту туфлю, что валялась в столовой, и взял моток тугого шнура из ящика на кухне. К этому времени я уже полностью пришел в себя и мысль работала четко, но тяжкий груз необходимости делать все в темпе давил на меня все сильнее с каждой уходящей минутой. Времени было в обрез, и я полностью отдавал себе отчет, что малейшая оплошность будет стоить мне жизни.

Направляясь к лестнице, я задержался в гостиной, чтобы забрать ее сумочку и два окурка из пепельницы со следами губной помады. Положив все это вместе с туфлями и штанишками рядом с телом на одеяло, завернул его концы так, чтобы полностью закрыть Джуэл. Главное — не видеть больше мертвого тела. Я несколько раз туго обвязал шнуром сверток, чтобы одеяло не распуталось.

Так, теперь постель. Пятен крови было на удивление мало, но это объяснялось тем, что он старался разбить ей лицо, нежели исполосовать ножом. Были два маленьких пятна и одно побольше на покрывале, и в одном месте кровь просочилась сквозь обе простыни. Я сграбастал все это, отнес в ванную, отмыл там и пихнул в мешок с бельем для прачечной. Достав из шкафа новые простыни и покрывало, я вновь застелил постель.

Взяв две упакованные сумки, я поставил их в подсобку в холле. Та же, что стояла в моей «берлоге», не имела существенного значения. Джессика будет здесь задолго до моего возвращения, но она не захочет туда спускаться. Напоследок я вновь окинул спальню внимательным взглядом. Вроде бы все в порядке. С немалым трудом взвалив на себя одеяло с телом Джуэл, я отнес его вниз по лестнице, а потом на кухню. Поместив тюк возле самой двери, открыл ее, вышел и закрыл за собой.

Я изучал маршрут. Два шага по крыльцу, две ступеньки вниз и три широких шага до боковой двери гаража. С учетом расположения гаража и дома проход был виден лишь из дома миссис Маклин, расположенного напротив. Возвращаясь к кухонному крыльцу, я как бы невзначай взглянул на ее окна. Шторы были подняты в гостиной и в обеих верхних спальнях. Видимо, хозяйка дома. Дверь гаража закрыта. Машины перед домом не припаркованы, так что, судя по всему, в карты никто не режется.

Ну, пожалуй, я мог бы подыскать миссис Маклин занятие. Насколько можно было судить по наружной проводке, ее телефон имел два гнезда: одно в холле, а другое на кухне. Значит, два аппарата. Я прошел на кухню, но оставил дверь не на замке. В гостиной нашел ее номер и набрал. Раздалось три или четыре длинных гудка. Затем на том конце провода раздался щелчок, и когда я услышал «алло», то положил трубку и ринулся на кухню. Взвалив на плечо тело Джуэл Нанн, я пинком открыл дверь и рысью проследовал в гараж. Ни одной проходящей мимо машины. Повезло!

Фургон был открыт. Я запихал труп внутрь, согнув так, чтобы занимал как можно меньше места, а сверху накрыл одеялом и пробковым спасательным поясом. Вернувшись в дом, установил рычаг телефона в положение «Выключено на ночь» и вновь возвратился в гараж. Там была садовая лопата с короткой ручкой. Я подсунул ее и сумку Джуэл под одеяла. Все было на мази, кроме того, что я забыл оставить записку. После того как Джессика мне позвонила, было бы странно не черкнуть ей пару строк. Я вновь вернулся в дом, написал наспех какую-то чушь о том-де, что некий мой должник позвонил мне из Эксетера и пообещал отдать должок, если я приеду за ним сам. Записку оставил на кофейном столике. Конечно, ссоры теперь не миновать. Ну и что, мне не привыкать. Но зато у нее не будет причины заподозрить меня. Ну разве лишь в том, что я остался той же самой сволочью, за которого она вышла замуж два года назад.

Заперев входную дверь и черный ход, я открыл гараж. Оглядев последний раз фургон снаружи и изнутри, остался доволен. Все выглядело вполне нормально: в нем всегда было полно всяких лагерных принадлежностей, одеял и спасательных поясов. Я взглянул на часы. 4.25. Я опережал Джессику на добрых двадцать минут.

Я сел за руль и вывел фургон из гаража. «Закопаю Джуэл где-нибудь на съезде с дороги, ведущей к северной части озера Джавьер, — подумал я. — Хайг зарыт в тех местах, и никто его никогда не найдет». Мне сразу стало легче, я вновь выходил на финишную прямую победителем, несмотря ни на что. Все, что я должен теперь делать, — это упорно отрицать, что она вообще была со мной. Нанн ничего не докажет и едва ли решится зайти так далеко, чтобы рассказать, что же имело место в действительности. Он заявится в департамент шерифа и станет дожидаться, пока Грэди не обыщет мой дом, но там трупа уже не будет. На этом делу конец. К тому же теперь придется тревожиться насчет Клиффордса. В общем, все в порядке.

Я свернул на Минден-стрит. Оттуда только три квартала до светофора на Мэйн-стрит. Я увидел, что успеваю на зеленый, и поддал газу — и тут фортуна изменила Барни Годвину. Я унюхал гарь из движка еще до того, как посыпались подшипники, но к этому времени был уже на перекрестке и стал заворачивать. Лязг коленвала и горящих подшипников достиг крещендо, а затем конец коленвала пробил стенку цилиндра — и я приехал! Мотор заклинило. Шины взвизгнули и задымились, когда мой фургон застыл как вкопанный на пересечении Мэйн-стрит и Минден-стрит, перекрыв движение. Отовсюду послышались автомобильные гудки.

Во всем этом было жуткое очарование, ну как, например, наблюдать за разрушающейся на твоих глазах дамбой или смотреть замедленную съемку чудовищной силы взрыва. Вы знаете, что последует в результате, и однако, взгляд не можете оторвать от сменяющих друг друга сцен приближающегося несчастья. На тротуарах стали останавливаться и глазеть пешеходы — большинство их были мне знакомы. Цвета на светофоре изменились. Автомобильные гудки слились в пронзительный вой. Я увидел, как с тротуара сошел Грэди Коллинз и направился ко мне. Он беззлобно ухмылялся и покачивал головой.

— Барни, — произнес он, — ты когда-либо заливал масло в кардан? — Затем, не дожидаясь ответа, окликнул кого-то: — Эй, Гас! Заскочи-ка в забегаловку Джо и звякни Арту Маннерзу. Скажи ему: пусть подгонит свою аварийку и стащит колымагу Барни с проезжей части.

Я вылез из фургона. Если и было нечто необычное в моем лице или поведении, то он явно ничего не заметил. Грэди снова ухмыльнулся, глядя на мою тачку, и пустил машины в объезд.

Я торчал на месте, парализованный шоком и ужасом. На душе было пусто. Даже думать не хотелось. Прибыла аварийка и начала оттаскивать мой фургон в сторону. Пока помощник Маннерза возился с крюком и тросом, он сам глянул под капот, присвистнул и покачал головой. Затем опустился на четвереньки и заглянул под днище машины.

— Сливная пробка масла картера коленвала отсутствует, Барни, — сообщил он. — Кто-то свинтил ее или завернул так, что она выпала от тряски.

«Возможно, — подумал я с неестественным спокойствием на грани сумасшествия, — для него это и впрямь новость». У Маннерза не было моего печального опыта. Я обернулся и стал разглядывать прохожих, ища среди них Нанна. Вероятно, он не ожидал, что это произойдет так скоро: у него не было никакой возможности узнать о том, что Джессика уже на пути к дому и мне за недостатком времени придется вывозить труп средь бела дня. Нет, обожди-ка… Вот и он, собственной персоной. Любуется издали на спектакль и покачивается, изображая пьяного. Без сомнения, действительность превзошла его самые смелые ожидания.

— Будь я на твоем месте, Барни, — сказал Арт Маннерз, — я бы просто поставил сюда отремонтированный движок. А ты что думаешь?

— Звучит разумно, — ответил я.

— У меня сейчас по уши работы, так что не раньше чем через пять-шесть дней. А то и через неделю.

— Время терпит, — уверил я. — Спешить особо некуда.

— Завтра позвоню тебе с окончательной оценкой. До встречи, Барни.

Он уселся в аварийку рядом с помощником, и двойной катафалк с телом Джуэл Нанн медленно покатил по улице. Мне пришло в голову, что раз уж сейчас у меня не выступила на губах пена от бешенства, то я никогда не свихнусь за всю оставшуюся жизнь, впрочем — кто знает, — может, мои дни уже сочтены? Хорошо, хоть никто не смеялся. Я долго смотрел вслед «траурному кортежу», а затем повернулся и побрел по тротуару. К этой минуте шок и оцепенение постепенно прошли и я вновь был в состоянии думать. У меня остался один шанс на миллион, и он заключался в бегстве. Я должен бежать как можно дальше и как можно быстрее.

Деньги были все еще у меня, и если повезет, то я смогу смотаться вместе с ними. Я знал девушку в Новом Орлеане, которая меня спрячет, если только доберусь туда и скроюсь из виду раньше, чем разразится скандал и мое имя будет у всех на слуху. Сейчас было самое время: они, возможно, не станут заглядывать в фургон до самого утра. Если удача мне все же улыбнется, то я смогу выиграть целых два дня, пока они найдут тело Джуэл. Джессика прибудет домой на другой машине уже через несколько минут. Я доеду до Санпорта, брошу там машину и угоню другую. Общественным транспортом пользоваться нельзя ни в коем случае. Доберусь до Нового Орлеана и затеряюсь там с концами. С деньгами и девушкой для прикрытия я смогу выбраться из страны, когда страсти поутихнут. А сейчас надо хватать ноги в руки.

Движение на перекрестке нормализовалось. Я устремился по тротуару и свернул на Минден-стрит. Тут Грэди Коллинз помахал мне рукой и окликнул:

— Подсаживайся, Барни. Я подкину тебя до дому.

— Спасибо! — Я пересек улицу на зеленый свет, и когда забирался в патрульную машину, заметил Рамси. Он стоял на углу перед банком и с задумчивым видом смотрел перед собой.

Мы поехали вверх по Минден-стрит. Мне так и хотелось наорать на Коллинза, чтобы ехал быстрее. Скользкий след от пролитого машинного масла тянулся по проезжей части на всем пути от Мэйн-стрит до Андерхилл.

— Вот где выпала сливная пробка, — заметил Коллинз. — Прямо здесь. Странная вещь, не правда ли?

— Да, — буркнул я.

— Видимо, просто была плохо затянута и от вибрации мотора вывинтилась окончательно.

Я кивнул. Нанн, похоже, ослабил пробку на шестнадцатую часть оборота. Он не нашел посудины, куда можно было бы слить масло, и знал, конечно, что если выльет масло прямо на пол гаража, то я замечу лужу.

Грэди заехал на подъездную дорожку так, чтобы можно было без труда развернуть машину. Я выбрался наружу. Джессики все еще не было. Какого дьявола она задерживается? Я взглянул на часы: прошел без малого час с тех пор, как она мне звонила. Пора бы и приехать. А что, если авария или поломка? Мне позарез нужна ее машина. «Хватит паниковать, — приказал я себе, — у тебя еще есть время».

— Премного благодарен! — сказал я Коллинзу.

Он приветственно поднял руку и выехал на улицу. Я зашел в дом. Записка, оставленная мною для Джессики, лежала на кофейном столике. Я скомкал ее и отнес на кухню, чтобы выбросить в мусорное ведро. Мне не следует брать с собой ничего, кроме сумки с деньгами. И надо еще придумать какой-то предлог для немедленного отбытия на машине Джессики, чтобы выложить его ей в ту же самую минуту, как только она войдет в дом. Междугородный звонок. Некий старый друг в Санпорте жестоко пострадал в автокатастрофе. Я поторопился через кухню вниз по лестнице. Мне надо срочно переложить деньги в сумку, прежде чем она появится здесь. Надо все подготовить, и едва только она покажется на подъездной дорожке…

Я застыл на пороге своей «берлоги» и вытаращил глаза.

Крышка сундука была откинута, и на полу перед ним валялась груда старой одежды. Должно быть, я сошел с ума. Я же закрывал сундук! Конечно, закрывал. Я испустил вопль ярости и отчаяния. Нет, выходит, все же забыл запереть на ключ. Взглянув на часы, я увидел, что до закрытия банка осталось всего десять минут, захлопнул крышку, но не стал доставать ключ.

Какая разница? Меня так и подмывало закричать во весь голос. При чем здесь заперт сундук на замок или не заперт? Нанн не мог знать, что деньги в нем. И даже не подозревал об их существовании. У него не было никакого контакта с Клиффордсом. Это просто невозможно!

Я бросился к сундуку и тут увидел то, что валялось перед ним на полу, — небольшая кучка розового нижнего белья, чулок и мятых женских платьев. Нанн не заполучил деньги. Они были в ее дорожной сумке в задней части фургона, рядом с ее телом.

Я поддал тряпки ногой и выругался хрипло и бессвязно, едва не сходя с ума от ярости. Затем упал на них и стал рвать на части, когда меня вдруг осенило. Может, мне еще удастся заполучить деньги. Гараж будет открыт в течение нескольких минут. Все, что мне надо сделать, — зайти туда и достать сумку из-под одеял. Я же знаю, где она, и сумею вынуть ее, даже не открывая тела. Вскочив на ноги, я бросился вверх по лестнице. Оставив дверь открытой, выскочил на улицу. Джессики все еще не было. Я мог бы доставить сумку сюда к тому времени, как она приедет. Я бежал по Минден-стрит, сознавая, что обращаю на себя внимание прохожих. Через квартал свернул направо и побежал по улице, что шла параллельно. Один квартал. Второй. Я снова свернул налево. Я задыхался, сердце билось так, словно готово было выскочить из груди. Пришлось перейти на шаг. Вот впереди Мэйн-стрит. За поворотом находился гараж Арта Маннерза. Я свернул за угол и рванул через улицу. Гараж был все еще открыт. В широком дверном проеме виднелся мой фургон. Возле него никого не было. Они еще даже не заглядывали внутрь. Я ступил с тротуара и застыл на месте. По другой стороне улицы медленно приближался Рамси со своим неизменным портфелем. Поравнявшись с распахнутыми дверьми, он свернул и вошел в гараж. Я припустил бегом, но уже в обратную сторону.

UNCLE SAGAMORE AND HIS GIRLS

Вряд ли кто заподозрит дядюшку Сагамора[6] в политиканстве. Однако же, когда все кончилось, люди отзывались о выборах в нашем процветающем округе как о самом волнующем событии в своей жизни. Может, вы что и читали. Где только об этом не писали. Шум и гам поднялись ужасные. Всем поведали и про скипидарный бизнес, и про свиной корм, и как стреляли друг в друга, и как губернатор призвал национальную гвардию. В конце концов все так запуталось, что нельзя было понять, кто же кого выбирает.

Нет, сам он никуда не избирался — дядюшка Сагамор то есть. Как выразился Мёрф, он был не кандидатом; он был трибуном. Произносил речи тут и там. Но все обычно заканчивалось шумом по поводу того, как он возится со своим перегонным аппаратом да пытается разобраться, отчего это со свиным пойлом все так странно. Кажется, его просто хотели в это дело впутать, настроить всех против него. Сначала те, от шерифа, что выкопали алюминиевую фляжку во дворе. А потом этот Минифи Кудрявый захотел продать ему покрышки для грузовика. Но я забегаю вперед. Начну-ка лучше с начала…

Тетя Бесси тогда в очередной раз ушла от дяди Сагамора.

Она это частенько проделывала. Последний раз — за три дня до этого. Забрала свои денежки и пошла к Джимерсону, у которого был телефон, вызвать такси.

— Бога я чту, — сказала она папаше, — и сознаю, что это мой крест. Но порой мне становится невмоготу. Не понимаю, как Господь позволяет христианке жить с Сагамором.

— Бесси — прекрасная женщина, Сэм, — высказался дядя Сагамор после ее ухода. — Клянусь, все они таковы — это в их женской натуре. Попадет им шлея под хвост — они и взбрыкнут. И ничего с этим не поделаешь. Наслушается вдоволь про желчные камни у Виолы и воротится назад.

Так вот мы и лежали в тени крыльца. Было час дня. Солнце жарило, над пыльной дорогой жужжали мухи — все дышало миром и покоем. На дворе под большим дубом валялся мой пес Зиг Фрид. Было слышно, как дядя Финли сколачивает у озера свой ковчег. Папаша и дядя Сагамор смотрели на холм и о чем-то размышляли.

— Что-то больно тихо, — сказал папаша и предложил: — А не начать ли нам какое-нибудь дельце?

Дядя Сагамор задумался и пожевал губами.

— Не стал бы я сейчас ни во что ввязываться, Сэм, — ответил он. — Выборы на носу и все такое…

— Что-то не видал я тут последнее время ищеек, — заметил папаша.

— Где-нибудь поблизости да есть, Сэм. Эти шерифовы ребята свое отрабатывают.

— Думаешь, они и сейчас здесь? — спросил папаша.

— Ну, я бы ничуть не удивился. — Дядя Сагамор вытащил из кармана пачку табаку и, потерев ее о штанину, стал жевать табак.

Он был крупный мужчина, выше папаши, и вечно ходил в рабочей одежде. А рубашки не носил. И большую часть года ходил босиком. Пальцы его здоровенных ног поросли темными волосами, а подошвы были такие грубые, что прямо скрипели при ходьбе. У него был крючковатый орлиный нос и маленькие угольно-черные глазки, сиявшие, словно пуговицы. Когда он усмехался, то становился чем-то похож на волка. Густые, темные, с проседью волосы со лба до макушки прорезала широкая лысина. Еще он носил короткие темные бакенбарды.

— Вообще-то они наверняка высматривают в свои бинокли, — сказал он, загнав табак за щеку.

— Навряд ли они выследят, а? — спросил папаша.

— А вот я сейчас и проверю, — сказал дядя Сагамор, поднялся и вышел во двор.

Я хотел было последовать за ним, но папаша меня остановил.

Сдвинув заготовленные для топки дрова, дядя Сагамор выудил из-под них здоровенную стеклянную бутыль, свинтил с нее крышку и отпил — было там немного, на один глоток, — с отвращением отбросил пустую бутыль и вернулся на крыльцо.

Тут он о чем-то призадумался. Огляделся по сторонам и взялся за лопату, которая стояла у стены. Обойдя дуб, он приблизился к кустам ежевики. Я не мог понять его намерений. Казалось, он как будто что-то потерял и рассматривает землю под ногами, — но ничего там видно не было.

Снова быстро оглядевшись, он начал копать, расшвыривая землю. И очень некстати: едва он начал, как со стороны песчаной дороги за пригорком послышался шум автомобиля. Мы с папашей глазом моргнуть не успели, как он, нещадно пыля, въехал в ворота дома дяди Сагамора. Можно было поклясться, что это одна из полицейских машин: они всегда так носятся.

Дядя Сагамор увидал ее тоже. Он так и подпрыгнул. В первую минуту я подумал: бросит лопату и убежит. Но он вдруг стал поспешно зарывать яму. Закопав, быстренько переместился на другое место, подальше, и стал копать там, уже безо всякой спешки, не обращая внимания на подъехавшую прямо к нему машину. Мы с папашей сошли с крыльца и пошли к ним.

Это были Бугер и Отис — главные помощники шерифа. Бугер Ледбеттер был высокий и тощий и когда улыбался, то во рту у него сверкал золотой зуб. Нос у него был такой же большой, как у дяди Сагамора, а челюсть тяжелая, как у лошади. Отис Сирс тоже был тощий, но невысокий. Был он темноволос, со смешными усиками, словно выведенными ручкой над верхней губой. По щекам его спускались бачки. Оба они были в белых шляпах, в форме цвета хаки; в их кожаных кобурах лежали пистолеты с перламутровыми рукоятками; и вид у них всегда был очень самодовольный. Они вылезли, ухмыляясь, из машины и подошли взглянуть, что там раскапывает дядя Сагамор.

— Ну, Отис, — сказал Бугер, — кажется, мистер Нунан собирается снять урожай. Кто бы мог подумать?

Отис задумчиво пожевал губами:

— Не поздновато ли?

Дядя Сагамор воткнул лопату в землю и обернулся к папаше:

— А, да это шерифовы ребята! Сэм, ты ведь помнишь Бугера и Отиса?

— Ну да, — ответил папаша. — Здорово, джентльмены!

Они еще позубоскалили возле ямы, пока дядя Сагамор выкапывал землю и раскидывал ее вокруг.

— Ну, Билли! — крикнул он мне. — Что стоишь как вкопанный?

Я ничего не понял и спросил:

— Стою как вкопанный?

Он вздохнул и покачал головой:

— Шутишь, что ли, парень? Болтаешься тут целый день! Не знаешь, что червей для рыбалки нет? А когда я решил накопать их, ты уже обо всем позабыл!

Я не помнил ни о каких червях, но ничего не сказал. Никогда в точности не знаешь, к чему клонит дядя Сагамор.

Бугер и Отис поглядели друг на друга в недоумении. Потом Бугер сказал:

— Видишь ты, оказывается, мистер Нунан наживку копает. А я-то подумал: взялся собирать урожай!

— Ну да, — кивнул Отис. — Ну а раз ты уж подумал, скажи: что, по-твоему, можно вырастить на этом песчаном холме?

— Ну, не знаю, — отвечал Бугер. — Может, стекло. Говорят, на этой почве хорошо растут бутылки. Иной раз можно даже собрать очень хороший урожай — парочку сотен.

— Хм, — задумчиво протянул Отис, — не многовато ли будет? Разве что сажать обязательно в полнолуние? Да, но что же это мы тут прохлаждаемся? Надо помочь мистеру Нунану накопать червей.

Дядя Сагамор оперся на лопату и сказал:

— Ну, полно, ребята, никто вас не просит из кожи вон лезть.

Отис протестующе поднял руку:

— Прошу вас, ни слова больше, мистер Нунан! Да шериф нас сожрет с потрохами, коли узнает, как мы бездельничали. А вдруг вас хватит солнечный удар? Он нам всегда говорит: ребята, помогайте Сагамору Нунану всем, чем можете. Он у нас знаменитый налогоплательщик.

Отис взял лопату у дяди Сагамора и подбросил вверх ком земли. Сагамор уступил ему место.

— Вот, сэр, — обратился он к папаше. — Говорил я тебе, Сэм, шутники они. Вот бы поучиться нашим местным политиканам, которые жиреют на налогоплательщиках. А шерифовы ребята каждую свою минуту посвящают людям.

— А как же! — сказал папаша. — Всякому видно!

— А что еще меня злит, — продолжил Сагамор, — это когда невежды утверждают, что никто не преуспеет в политике, если не поленится оторваться от своей кормушки и…

Он не закончил, стараясь разглядеть, что там делают помощники шерифа. Отис перестал копать. Оба стояли, глядя на землю и покачивая головами.

— Какая удача для вас, что мы тут объявились! — сказал Отис. — Вы копаете не в том месте. Неподходящее место для червей.

Дядя Сагамор почесал ногой об ногу.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Могу поклясться, что только что накопал тут прорву червей.

— Ничего подобного, мистер Нунан, — потряс головой Бугер. — Так уж вышло, что мы с Отисом большие специалисты по червям. А тут их совсем нет. Надо поглядеть, не найдется ли более подходящего местечка.

Тут он указал на то место, где дядя Сагамор начал копать вначале.

— А, во-от! — протянул Бугер. — Кажется, вот оно.

— Именно так я и думал, — вторил ему Отис.

И они перешли туда.

Дядя Сагамор вытащил большой красный платок, отер им лицо и начал что-то говорить, но они не обращали на него внимания. Все мы проследовали за ними. Они присели на корточки возле разрытой земли. Бугер мял землю пальцами, важно кивая, словно нашел золотые россыпи.

— Да, здесь, похоже, получше, — произнес он. — Первоклассная почва для червей!

Сагамор кашлянул и начал подобострастно:

— Ну, ребята, здесь в точности такая же земля. Никакой разницы!

Бугер и Отис уставились друг на друга. Потом Бугер произнес:

— Не видишь никакой разницы? Тут не глядеть надо, а чувствовать.

— Вот попробуй-ка, — добавил Отис, вложив комок земли Сагамору в руку. — Попробуй на ощупь, прямо шелковая.

Но дядю Сагамора это что-то не особо заинтересовало. Он бросил комок на землю. Потом поскреб в затылке и сказал:

— Ну, вообще-то, насколько я помню, черви любят влагу. Может, надо копать чуть ближе к озеру?

— Нет, сэр, — ответил Бугер, отбирая лопату у Отиса. — Дальше искать смысла нет. А тут прямо рай для червей!

Он надавил на лопату, а мы все смотрели на него. Вся эта суета из-за червей казалась мне глупостью, но я ничего не говорил. Бугер продолжал копать, дядя Сагамор переминался с ноги на ногу. Несколько раз он порывался заговорить, но не решался. Казалось, ему недостает уверенности. Тут вдруг все мы услыхали, как лопата наткнулась на что-то твердое. Отис и Бугер посмотрели друг на друга озадаченно.

— Ну нет, это не червь! — сказал Отис. Он влез в землю рукой, потом поглядел на Бугера и покачал головой: — Можешь мне не верить, но это бутыль.

— Бутыль? — переспросил Бугер. — Что же, интересно знать, она там делает?

Дядя Сагамор вновь достал платок и вытер лысину.

— Хм, ребята, — сказал он, — наверное, что-то там разбилось из посуды, а Бесси выкинула…

— Ну да, — ответил Бугер, — должно быть, так.

Он важно поглядел на Отиса, но было заметно, что оба они с трудом сохраняют серьезность.

Внезапно Отис принюхался к пригоршне земли, которую поднес к своему носу, а затем к носу Бугера.

— Господи помилуй! — воскликнул он. — Вот уж точно богатая почва! Крепостью не меньше ста двадцати градусов!

Сначала захохотал один, потом другой. Потом оба заржали. Они хлопали себя по ногам, слезы катились у них по щекам.

Передохнув, Отис сказал:

— Должно быть, протекло. Надо достать и поглядеть, сколько там осталось.

Дядюшка Сагамор заерзал и стал оглядываться по сторонам, как будто вспомнил о чем-то срочном. Бугер поглядел на него и сказал:

— Мистер Нунан, вы же не собираетесь нас покинуть? Оставайтесь здесь.

Мы смотрели во все глаза. Они вытащили из ямы громадную бутыль, ухмыляясь, точно чеширские коты. В ней почти ничего не было. Бугер легко отвинтил крышку.

— Вот почему все вытекло, — сказал он. — Закрыли неплотно!

Он принюхался, ухмыльнулся и передал бутыль Отису. Тот тоже понюхал и сказал:

— Можно набраться, даже стоя рядом. Однако вещественных доказательств маловато…

— Конечно, — ответил Бугер. — Но они еще будут.

Дядя Сагамор, казалось, сохранял самообладание. Он тоже принюхался и отпрянул как бы в потрясении.

— Ну, знаете, — вымолвил он, — я, конечно, не специалист, но почти уверен: тут было спиртное. И откуда только оно тут взялось?

Бугер подмигнул Отису.

— А вот и не скажем, — ответил Отис. — Но тот, кто зарыл ее, славно над тобой подшутил.

Дядя Сагамор недоуменно потряс головой и обратился к папаше:

— Вот так, сэр, можно утратить веру в человека. Зарывают, понимаешь, спиртное где попало…

— И когда они это проделали? — вопросил папаша.

— Да кто ж их знает, — ответил Сагамор. — Нет, чтобы, подобно нам, трудиться не покладая рук от зари до зари, чтобы заработать и заплатить налоги…

— Ну, братец! — Бугер только головой покрутил.

Они опять рассмеялись. Потом Бугер вытер глаза и сказал:

— Давай покопаем еще и поедем. Жду не дождусь поглядеть на шерифа, когда мы к нему заявимся.

Он стал копать снова, а мы отступили, смахивая с себя землю.

Отис ухмыльнулся и сказал:

— Если наткнешься на червя, не рискуй. А то после этого снадобья он может на тебя кинуться!

Но может, мне лучше вернуться назад и рассказать вначале, как случилось, что мы с папашей стали жить на ферме дяди Сагамора. Видите ли, папаша был жучком на тотализаторе. Мы разъезжали по крупным городам вроде Хейли или Белмонт-парк, продавая клиентам сведения, получаемые приватным образом. Но прошлый год папашу стали слишком часто задерживать пинкертоновские сыщики. А потом еще эта женская благотворительная организация в Акведуке. Пока папаша отсутствовал, они меня забрали и грозились упрятать в исправительный дом, потому что мне было почти семь лет, а я ничего не мог прочесть, кроме программы скачек. Папаша освободил меня с обещанием отвезти сюда, на ферму к своему брату, чтобы пожить сельской жизнью, и вот с тех пор мы тут, и папаша помогает дяде Сагамору в разных его делах вроде дубления кож и изготовления спиртного. Спиртное тут вроде виски, только почти бесцветное.

А потом пошла вся эта неразбериха с гангстерами, и мисс Харрингтон изловили в речке совсем голую, а шериф обнаружил у дяди Сагамора в кладовке перегонный куб. Его с папашей увезли. А потом губернатор их простил, и они вернулись домой. Шерифу это не больно понравилось, и он стал посылать сюда своих людей и следить, не идет ли дым и не видать ли каких посудин, чтоб можно было сцапать их опять.

Ну так вот, становилось все жарче, и через несколько минут Бугер взмок. Тогда его сменил Отис. Яма стала глубже, но больше они ничего не нашли.

— Ну, Сэм, — сказал Сагамор папаше, — не вижу смысла нам с тобой тут стоять. Отчего бы нам не присесть?

Они двинулись в тень дерева. Дядя Сагамор, удобно пристроившись спиной к стволу, растянулся и выплюнул табачную жвачку, утерев рот тыльной стороной ладони.

— Вот я и говорю, Сэм, — начал он, — людей никогда не поймешь. Посмотри на этих ребят, ну чем не государственные деятели? И Бугер набриолиненный, и Отис с мышиными усиками — кажись, их чихом убьешь, а они трудятся, как каторжные!

Отис воткнул лопату в землю и стер пот со лба.

— Зря время тратим, — сказал он. — Судя по его поведению, тут больше ничего нет.

— Не верь ему, — отозвался Бугер, отбирая у него лопату. — Просто старый мошенник хочет, чтобы мы убрались. Уж тебе-то надо знать…

Тут он замолк, и мы услыхали, как лопата звякнула. Он что-то прорычал и быстро стал откапывать. Наконец они начали извлекать что там было, радуясь, словно нашли золотую жилу.

— Ну-ка поглядим, что в ней, — воскликнул Отис, — в этой солдатской фляжке!

Мы так и подпрыгнули. Они стояли по колено в вырытой яме, и Отис держал в руках эту штуку. Точно, это была алюминиевая солдатская фляга, на вид очень старая, как будто пролежавшая в земле долго-предолго.

— Ага, да она полная! — прорычал Отис взволнованно.

Потом ее перехватил Бугер и стал счищать с нее грязь.

— Ну вот и сгодится для жюри присяжных, — рыкнул он.

Дядя Сагамор нахмурился и изумленно уставился на находку:

— Ну, ребята, что-то я не припомню, чтобы я это когда видел…

— Ну как же, — откликнулся Бугер. — Она тут выросла сама, наполнилась сивухой и впала в спячку.

Дядя Сагамор не отреагировал. Он скреб подбородок, глядя на флягу, и рассуждал сам с собой.

— Черт подери, — бормотал он, — что-то вроде, кажется, знакомое. Только я это сюда не клал.

Отис забрал емкость у Бугера и стал отвинчивать крышку. Она держалась крепко. Он скрипел зубами от натуги, но все без толку.

— Заржавело, похоже, — пробормотал Бугер. — Ну-ка, дай я попробую.

И он стал тоже пробовать — и тоже безуспешно.

Дядя Сагамор все чесал голову.

— Знаешь что, Сэм, — сказал он, — у меня такое чувство, что я где-то эту штуку видел…

— Я ее сюда не клал, — ответил папаша.

— Ну-ка подержи! — скомандовал Бугер Отису. — Держи обеими руками, а я стану откручивать.

Они попробовали сообща, но опять неудачно. Похоже, они начинали злиться.

— Черт, — сказал Бугер, — как же он сюда его залил? Он уж лет тридцать самогон гонит.

— Он, наверное, стянул ее на какой-нибудь распродаже армейского имущества, — заметил Отис.

— Вот оно что! — воскликнул вдруг дядя Сагамор. — То-то эта штука мне знакома.

Бугер и Отис, перестав пыхтеть, уставились на него.

— Ты хочешь сказать, что купил ее на армейской распродаже?

— Нет. Ее мне дали те ребята из ссудной компании. Лет шесть-семь назад.

Бугер выпустил фляжку из рук, чтобы утереть пот.

— Славная вещица! — сказал он.

— Давай найдем камень, — предложил Отис. — Может, тогда крышка стронется с места.

Бугер стал рыскать в поисках подходящего камня.

— Так говоришь, они тебе ее отдали? — спросил папаша. — Что это за компания?

— Редландская, — ответил Сагамор. — Откуда-то из-под Уэйнсвилла, припоминаю. Я вспомнил, когда Отис сказал насчет армейской распродажи. Они, понимаешь, купили на какой-то распродаже…

— Ну, так и что там? — переспросил папаша. — Во фляжке то есть.

— А какое-то сердечное средство — из этих, для скорой помощи.

Отис нахмурился, стараясь что-то вспомнить.

— Ну, вот и камень, — сказал Бугер. — Теперь держи ее прямо и дай мне извернуться…

Отис, все еще глядя озадаченно, держал фляжку под мышкой и прикуривал сигарету. «Редландская», — повторял он то и дело.

— Что ты слушаешь его вранье! — напустился на него Бугер. — С какой стати какая-то ссудная компания станет раздавать фляги? И потом, они никогда не были в Уэйнсвилле.

— Нет, были, — упорствовал Сагамор. — Четверо их было, в большом грузовике.

— Знаешь, это все какие-то глупости, — сказал Бугер. — Ну-ка подержи, Отис! — Затем он призадумался и переспросил: — Редландская ссудная компания?

— Да что они тут, собственно, делали? — спросил папаша.

— Ну, я же говорю, они старались открыть этот самый сейф, — отвечал Сагамор. — У них были кувалда и дрель и все прочее. Колотили они страшно…

Бугер уставился на него округлившимися глазами.

— Сейф? — переспросил он.

— Они его купили на распродаже, — продолжал дядя Сагамор, — а когда сложили туда свои бумаги и всякую всячину, то оказалось, шифр не работает — что-то там случилось. В общем, открыть его не смогли. Они стали писать и требовать назвать им правильный шифр или прислать им кого-то, кто мог бы открыть, вы ведь знаете…

— Постой! — Отис резко обратился к Бугеру: — Ты помнишь? Они не нашли.

— Да как тут оказалось это средство? — спросил папаша.

— Ну, когда они уезжали, то сказали, что я могу его забрать, — ответил Сагамор. — У них его было две фляги, но, думаю, одну они выпили раньше. Ну и дрянь же была! Вроде оружейного масла. У меня желудок расстроился, спазмы были целый день.

Вот уж действительно было смешно. Отис побелел, как бледная поганка. Да и Бугер. Но оба ничего не сказали, просто побледнели.

Дядя Сагамор, казалось, их реакции не замечал, продолжая беседовать с папашей:

— Неужто им это нравилось? А может, они просто насмехались надо мной: мол, старик уже ничего не понимает. Можно было подумать, что это машинное масло — до того грязное.

Бугер и Отис прямо окаменели, так и застыли под палящим солнцем.

— Ну и как это называлось? — спросил папаша.

Сагамор промычал что-то неопределенное:

— Хм, Йеллер чего-то там. Погоди, йеллеровская мята. Так сказал тот, кто мне это отдал. Здоровый такой, весельчак, все шутки шутил. Меня еще все называл Эбенезером… такой уж был веселый. Давай лучше я расскажу все по порядку, как я на них наткнулся.

— Давай! — ответил папаша.

И они снова устроились в тени дуба, не обращая внимания на Бугера и Отиса.

Хотя я-то на них поглядывал. Я совершенно не мог понять, что с ними происходит. Может, их хватил солнечный удар? Они и правда выглядели неважно, по лицам у них тек обильный пот.

— Я это тряханул! — произнес Отис и зажмурился.

Тут Бугер заметил, что все еще держит камень, которым собирается снести крышку. Он тоже прищурил глаза и что-то беззвучно произнес.

— Что-нибудь не так? — спросил их я.

Казалось, они меня даже не слыхали. Я подсел к папаше послушать, что там рассказывает дядя Сагамор. Тот устроился поудобнее, перекатил табак за щекой и сказал:

— Ну так вот, я и говорю, было это лет шесть-семь назад. Как сейчас помню, пошел я поискать того старого мула — ты, верно, его не помнишь…

— Должно быть, нет, — покачал головой папаша.

— Так вот, он был такой чувствительный, можно сказать, ранимый и убегал, если я иной раз что-то ему говорил. Спускался вниз, прятался там и дулся на весь свет. Никогда не знаешь, что будет с мулом, на которого вдруг найдет, потому я и должен был пойти его поискать. Вот отошел я мили на две, на три от дома рано утром и вдруг услыхал какой-то шум. Ну я и пошел в ту сторону посмотреть и увидал там большой грузовик у болота, что близ старой дороги на лесоповал. И прямо на берегу стоял большой сейф, который пытались раскурочить те четверо. Наружную дверцу уже выломали, она валялась вся искореженная.

Дядя Сагамор запнулся и поглядел на Бугера с Отисом, словно только сейчас заприметив их странное поведение. Те даже не шевелились — по их потным лицам ползали мошки, а они не обращали на них внимания.

— Эй, — обратился к ним дядя, — что бы вам не бросить это дело? Видать, там все проржавело к чертовой матери. Без разводного ключа не обойдешься.

В ответ Бугер что-то придушенно пробормотал. Дядя Сагамор покачал головой и продолжал рассказывать папаше:

— Я таких решительных малых не видал. Вот, значит, наружную дверцу они отломали и добрались до внутренней. Я их никого не знал, но понял, что они из кредитного бизнеса, потому как на той первой дверце была надпись: «Редландская ссудная компания». Ну вот, они повернулись и взглянули на меня — поначалу без всякого удовольствия: может, боялись, что я им стану мешать, начну встревать не в свое дело. Потом такой здоровый — он у них, видать, был главный — спросил, кто я такой. Ну, я им рассказал про своего старого мула — что ищу его и все такое. Он тогда помягчел, хлопнул меня по плечу и сказал, что хорошо меня понимает: самому, мол, приходилось иметь дело с животными. «Ты, — говорит, — не тревожься, ничего с ним страшного не случится». Сказал, что зовут его Чарли и что он глава компании. У него еще был пистолет за поясом, потому как по закону он должен охранять сейф, когда его перевозят. Потом он подозвал другого, дал ему оружие и сказал: «Эбенезер тут потерял мула, сходи помоги ему отыскать, а потом быстро обратно». Я им сказал, что это очень любезно с их стороны, но я не могу позволить им тратить свое время на меня — поэтому занимайтесь, пожалуйста своим делом, говорю. Мы с ним присели, и я его спросил: что, они сейф открыть не могут, ключ, что ли, потеряли или что? Ну, он мне и говорит: «Ты прямо в точку попал». Тут-то он и объяснил, как они купили сейф на распродаже, а потом положили туда свои деньги и бумаги, а теперь открыть не могут. Они уж писали об этом прежним хозяевам четыре или пять месяцев назад, и все без толку, и решили поэтому взломать его, достать свое добро и купить себе новый. А тут остальные трое наконец отломали внутреннюю дверцу и стали вытаскивать все оттуда и складывать себе в мешки. Там была куча денег. Потом они перетащили сейф и дверцы в болото, потому как Чарли сказал: он терпеть не может, когда городские выезжают за город и оставляют после себя кучу мусора. Они погрузили мешки и все свое хозяйство в грузовик и собрались уезжать. А потом один из них кивнул на меня и спросил: «А как с этим хлебопашцем?» Чарли тогда говорит: «Да, надо бы Эбенезеру возместить чем-нибудь за пользование его участком. Может, отдать ему остатки нашего сердечного лекарства?» Прочие все согласились и показали мне это. А другая фляга лежала на земле пустая. Ну, я им сказал: «Очень рад. А что там, кстати?» Тут вот Чарли и сказал: это, говорит, настоящая импортная йеллеровская мята. «Да ну!» — говорю. «Ты ведь слыхал о такой?» — спрашивает он у меня. Ну, я не хотел показать, что я уж такая неотесанная деревенщина. «Конечно, — говорю, — слыхал, и не раз!» — «Видали?» — подмигнул он своим ребятам. А потом вдруг посерьезнел. «Постой-ка, — говорит, — мы кое-что забыли. Нельзя отдавать это Эбенезеру: это против закона, тут ведь сухой закон». Ну, прочие согласились. Тогда Чарли поднял палец и сказал: «Вот что, а если мы просто уедем и забудем эту штуку? А Эбенезер просто случайно ее найдет?» — «Ну да, — остальные говорят, — тогда все в порядке». Чарли усмехнулся, хлопнул меня по спине, залез в машину и сказал: «Подожди только, пока мы скроемся из виду — и она твоя».

Дядя Сагамор примолк и поглядел на Бугера с Отисом.

— Знаешь что, Сэм, — сказал он, — никогда я не видал таких решительных ребят. Уж как они старались открыть ее!

Ну а мне казалось, они вовсе не пытались ее открыть. А словно бы пытались передать ее один другому, но никак не могли. Лица их лоснились от пота.

— Ну и как же все это тут оказалось? — поинтересовался папаша.

— После того как они скрылись, — отозвался Сагамор, — я отвинтил крышку и попробовал, на что это похоже. Но она была ужасная на вкус, какая-то маслянистая и теплая — меня так и вывернуло. Потому я вернулся домой и кинул туда пару кусков угля, чтоб осадить всю гадость.

— Ну а потом-то не пробовал? — спросил папаша.

— Да нет. По чести сказать, я и забыл совсем про это, пока вот ребята только что не откопали.

Глядя на Отиса и Бугера, мне стало понятно, что они наконец решили сделать с флягой, которую держали в руках. Они хотели ее положить. Потихоньку сгибая колени, они старались опустить ее на кучу свежевырытой земли подле ямы. Можно было подумать, там полно золота или алмазов — так осторожно они двигались. Но они почему-то никак не могли бросить эту флягу на землю, а, затаив дыхание, безуспешно пытались опустить ее с лопаты, к которой она будто прилипла. Выглядело все это крайне нелепо — словно они неуклюже пританцовывали.

Тут дядя Сагамор поднялся и сказал:

— Ну-ка, ребята, дайте я вам помогу. Где этот ваш камень? Дайте я им разика два стукну хорошенько по крышке и…

При виде его они снова окаменели. Бугер забормотал что-то нечленораздельное, будто ему на спину плеснули холодной воды. Дядя Сагамор, подойдя к ним, взял у них фляжку и стал озираться в поисках подходящего камушка. Они все еще стояли, как бы не в силах поверить, что больше не держат ничего в руках.

— А, да вот он! — наконец нашел камень дядя Сагамор.

И тут они сдвинулись с места. Одним прыжком они сиганули футов на пятнадцать, нырнули в машину, дали задний ход, въехав в кучу дров, приготовленных для камина, описали дугу и скрылись с глаз долой.

Дядя Сагамор проводил их долгим взглядом, потряс головой, что-то хмыкнул и уселся на куче земли, держа флягу между ног. После двух-трех попыток он таки открыл ее, выплюнул табак, наклонил и сделал глоток. Потом отер рот ладонью и передал флягу папаше.

— Они здесь могут опять появиться, — заметил он. — Год выборов, и они тут всем интересуются.

— Похоже на то, — ответил папаша. — Между прочим, она, надо думать, была пустая?

— Ну да, пустая, — ответил дядя Сагамор, вновь закладывая табак за щеку. — Я ее нашел года два назад. Лето было засушливое, уровень воды сильно понизился. Черт его знает, что бы было, если б этот взломанный сейф всплыл. Полиция его давно искала. А потом болото после дождей опять наполнилось, и никто ничего не увидел.

— Это, говорят, сильно воспламеняющаяся штука, — сказал папаша.

— Да, после того как я увидал развороченную дверцу, я бы с нею не шутил. Но теперь бояться нечего. Прежде чем ее наполнить, я промыл ее водой.

Да, так вот, не прошло и часа, как явился и сам шериф — весь взмыленный.

Папаша и дядя Сагамор прикончили то самое во фляжке, и мы все опять лежали на крыльце, когда в ворота со стороны песчаной дороги ворвался автомобиль и остановился, едва не врезавшись в дуб. Из него вылез шериф с газетой в руке.

Это был круглолицый толстяк с белесыми усами. И еще у него были скверные вставные зубы, из-за которых он, когда волновался, шепелявил — то есть почти всегда. Он пересек двор, тыча газетой в дядю Сагамора и пытаясь что-то произнести.

Дядя Сагамор, казалось, был искренне рад ему и пригласил присесть. Шериф в конце концов взял себя в руки и обратился к дяде Сагамору:

— Сагамор Нунан, что это еще за небылицы вы рассказываете про флягу с нитроглицерином?

— С чем? — уставился на него дядя Сагамор.

Шериф выговорил несколько непечатных слов, потом продолжил:

— Эта фляга, что ребята тут выкопали…

— А, это! — Дядя Сагамор выплюнул табачную жвачку. — Вы, верно, имеете в виду мое сердечное лекарство. Они вам разве не сказали, что мне его дали те веселые ребята?

— Сказали. Я хочу знать, что там было.

— Что там было? Ну, то, что я и сказал: сердечное лекарство, такое интересное…

— Где оно? Что вы с ним сделали?

— Ну, мы его выпили.

— Выпили?

— Ну да. И знаете что, шериф, этот уголь прямо-таки замечательная вещь. Отфильтровал всю гадость, и вкус стал замечательный. — Дядя Сагамор достал из-за спины фляжку и добавил: — Знать бы, что вы приедете, так мы бы вам оставили чуток.

Шериф взял пустую фляжку, принюхался, потом выругался и швырнул ее во двор.

— Так! — заговорил он холодно. — Прошлый раз это было средство от тараканов, которое превратилось в виски. Теперь виски превратилось в нитроглицерин. Вот что я тебе скажу, Сагамор Нунан: тебе пока везет. Выгонишь еще хоть каплю спиртного — мигом очутишься в участке!

Дядя Сагамор, казалось, был оскорблен в лучших чувствах.

— Спиртное? Ну, шериф, кабы я опустился до этого, то уж выбрал бы время получше. Сейчас год выборов и все такое: человек не успеет достать сигару и спички, как все тут как тут: «Он курит!»

Шериф побагровел и сунул ему газету:

— Только попробуй, увидишь, что будет! Прочти-ка лучше вот это!

Покуда папаша с дядей читали, я просунулся, чтобы посмотреть. Это была местная газета, на первой странице, куда указывал шериф, было много непонятных длинных слов, но заголовок я разобрал: «Позор общества».

Смешно было наблюдать, как Кудрявый вел свои дела.

— Как ты думаешь, почему он не стал брать с нас деньги за шины? — спросил я папашу.

— Ну-у, — протянул он. — Он, что называется, из проигравших. Но с ним, конечно, можно иметь дело — так, по-дружески.

Ни к какому адвокату заезжать нам было не нужно. Мы остановились на площади у магазина. Там папаша купил колбасы и свиного сала, да еще коробку сигар. Спина у него прошла. Он мне дал пятьдесят центов, и я купил себе шоколадку и коробочку собачьих леденцов Зигу Фриду.

Мы уже садились в машину, когда рядом затормозил откидной автомобиль, из которого на нас воззрилась мисс Мэлоун. Мёрф вылез из машины потолковать с дядей Сагамором.

— Кто-то ему рассказал про тебя, — сказал он, — и он просто из себя вышел.

— Вы уверены, сэр? — вопросил дядя Сагамор.

— А я узнал про него, — кивнул Мёрф. — Он тут недавно. Как я понял, он из тех Минифи, с юга. Жулье первостатейное, своего не упустят.

— Хм, — хмыкнул дядя Сагамор, жуя табак, — кажется, я о них слышал.

— В общем, я бы его поостерегся, — заключил Мёрф.

Они поговорили еще — о погоде, о видах на урожай, о выборах; Мёрф сказал, что его бизнес в бильярдной идет туго: трудно доставать хорошие напитки для игроков. Он покупал гранатовый сок в Поттере, но плохо очищенный, да еще он вредит зубной эмали. Ну, меня-то не обманешь: я понял, что они говорили о спиртном — они всегда его так называют из конспирации. Короче, дядя Сагамор заявил, что после выборов пойдут дожди, а это урожаю на пользу. Мёрф согласился с ним и пошел в свою машину.

Мы отправились домой. Проезжая мимо автозаправки, мы услыхали свист, оглянулись и увидали Кудрявого. Он просил нас остановиться. Дядя Сагамор тормознул, и они с папашей переглянулись.

Кудрявый остановился у окна дяди Сагамора. В руках у него были две коробки. Он улыбался вполне дружелюбно.

— Вот, — он протянул коробки дяде Сагамору, — чтоб вы не подумали, что я забыл про камеры для покрышек.

Папаша и дядя Сагамор посмотрели на коробки с подозрением и ничего еще не успели сказать. Кудрявый продолжал:

— Бесплатно. Чтоб вы знали — я полдела не делаю. Вы у меня купили покрышки, а я даю вам к ним хорошие камеры.

— Ну, сэр, это просто необыкновенно! — ответил дядя Сагамор.

— Бросьте, — ответил Кудрявый. — Для хороших людей ничего не жалко. — Он ухмыльнулся и хлопнул дядю по плечу. Но глаза его, я видел, были настороже. — Так вы Сагамор Нунан? Я о вас много слышал.

— Правда? — отозвался дядя Сагамор.

— Точно, — подтвердил Кудрявый, вытаскивая пару сигар и предлагая их каждому. — Ну, не стану вас задерживать. Через день-другой вы, может, обо мне услышите. Просто хочу, чтоб вы меня запомнили.

— Запомним! — пообещал папаша.

— Уверен, запомните! — широко улыбнулся Кудрявый и пошел обратно.

Дядя Сагамор завел мотор, и мы поехали. Он хранил молчание.

— Что это он задумал? — спросил папаша.

В ответ дядя Сагамор лишь промычал что-то неразборчивое.

Но они у них уже были. Когда я подбегал к дому, открытый автомобиль Мёрфа уже стоял во дворе под дубом. Рядом папаша и дядя Сагамор читали листовки, как я догадался, привезенные им из города. Лица у всех были серьезные.

— Эй, у меня тоже есть! — крикнул я. — С аэроплана просыпались!

Никто не отреагировал.

— Насколько я понял, — сказал Мёрф, — он уже делит шкуру неубитого медведя.

— Думаешь, он может выиграть? — спросил папаша.

— Не стоит себя обманывать. Именно сейчас у него хорошие шансы. За ним газета, торговая ассоциация и Лига женщин-избирательниц. До заката весь округ по колено утонет в этих бумажках. Он уже продал автозаправку и купил грузовик со звуковым оборудованием.

— Хм, — дядя Сагамор сплюнул табак, — выходит, он действует энергично.

— Выходит, — кивнул Мёрф. — А еще говорят, он скользкий, как угорь. Прошлый раз тебе удалось застать его врасплох, потому что он тебя не знал.

И тут мы услыхали музыку. На дороге показался грузовик с трибуной, раскрашенный в красно-белый цвет, с надписями по бокам и с двумя громкоговорителями наверху. На грузовичке большими красными буквами было выведено:

Внезапно шериф побагровел и ухватил Джимерсона за грудки.

— Марвин Джимерсон! — взревел он. — Ну-ка рассказывай, что значит вся эта чертовщина? Что Сагамор Нунан затеял на сей раз?

Мистер Джимерсон подождал, пока шериф выпустит пар, и нехотя ответил:

— Шериф, вы видали кого-нибудь, кто мог бы сказать, что затеял Сагамор Нунан?

Шериф перевел дух и похлопал его по плечу:

— Ладно, Марвин, прости. Нервы стали ни к черту! Конечно, ты не знаешь. Если б ты мог это понять, то был бы мошенник не хуже его.

— Шериф, — сказал я, — понятно, почему доски спрятаны под сеном. Чтобы их дядя Финли не нашел и не употребил на ковчег.

— Это точно, шериф, — кивнул Джимерсон, — тут надо любую деревяшку прятать.

— Ну ладно, — глубоко вздохнул шериф, — но зачем ему свинарник и навес?

— Он не сказал, — ответил Джимерсон. — Остановился сегодня рано утром около меня и нанял. Пятерку заплатил.

— Уже заплатил? — прервал его шериф. — Ты хочешь сказать…

Мистер Джимерсон кивнул, словно сам не вполне в это верил.

— Ну да. Как он уехал, я потолковал с Прюди. Она сказала: «Что-то здесь не так!» Но когда я в городе показал деньги бухгалтеру Кловису, он подтвердил, что бумажка настоящая. Я ее положил в банк, а Кловис дал мне квитанцию. — И он вытащил квитанцию из кармана, словно желая лишний раз удостовериться, что она у него. — Как вы думаете, не станет он требовать деньги обратно?

Шериф поскреб подбородок:

— Ничего я не знаю, Марвин. Но я бы их потратил как можно скорее. Да, а где ты собираешься строить?

— Да где-нибудь тут. Он сказал, что вровень с тылом дома и что нужно проложить трубу под землей…

— Трубу?

— А! — воскликнул Бугер. — Помните водопровод, который он провел в заднюю часть дома?

— Ну да, — откликнулся шериф. — Так что это за труба, Марвин? Ему что, нужна вода для свиней?

— Но у него нет свиней, шериф.

— Ну так для свинарника?

— Кому нужна вода в свинарнике без свиней? — подумав, спросил в свою очередь Джимерсон.

Шериф открыл рот, не в силах ничего сказать.

— Чушь какая-то, — устало продолжил Джимерсон, — ну, то есть водопровод в пустой свинарник.

Шериф только фырчал.

— И потом, — добавил Джимерсон, — свинарник там никак не поставить. Он должен быть позади амбара, около того ягодного куста.

— Слушай, — сказал Бугер, — для чего-то вода ему ведь нужна?

Тут шериф не вынес. Он взвыл:

— Да, черт возьми! Пошли отсюда, пока совсем не одурели!

И они скрылись из глаз в клубах пыли.

Я продолжил лущить зерна. Мистер Джимерсон пошел за инструментом и принялся за дело. Вскоре он огородил площадку под строение, затем вколотил колья и сделал навес. Навес вышел на вид неказистый, но от солнца защищал и, думаю, выдержал бы и сильный ветер.

— Как вы думаете, зачем он ему? — спросил я.

Он не нашелся что сказать, сел в повозку и уехал.

В полдень я сходил на кухню, съел бутерброд и вернулся к своим трудам — я уже наполнил два мешка. Мне было очень интересно, что за бизнес будет у дяди Сагамора и у папаши. Захотелось, чтобы они поскорее вернулись. Примерно через четверть часа у ворот появилась машина, но это были не они. Из старого «форда» вылезли двое мужчин.

— Привет! — сказал я им.

— Здорово! — ответили они.

Они стояли и глазели на все это, словно не веря своим глазам. Потом один сказал:

— Это просто черт знает что! При всем честном народе!

— Может, он спятил, Руперт?

Тут подъехал другой автомобиль. Там сидел какой-то человек, и он тоже стал глазеть, потом сказал:

— Слышал об этом, да не поверил.

— А в чем дело? — спросил я.

Никто не отвечал. Оглядев друг друга, они расселись по машинам и укатили. Я опять занялся своим делом. В течение последующего часа подъезжали еще две машины, и все повторялось. «Прямо смех», — подумал я. А через полчаса воротились дядя Сагамор с папашей. На этот раз они ничего не купили, машина была пустая. Они поглядели на свинарник и навес, потом взяли ведра и присоединились ко мне. Я им рассказал и про шерифа, и про остальных.

— Вот как? — переспросил дядя Сагамор.

— Они очень интересовались, что это мы тут делаем, — пояснил я. — Кстати, а что это за бизнес?

— Ну, мы тут подумали немножко, — неопределенно высказался дядя Сагамор, — налоги растут, и у людей должно быть несколько рук, чтобы выжить. — И больше ничего не прибавил.

Теперь, когда мы трудились уже втроем, скоро набралось пять мешков зерна.

— Для начала неплохо, — сказал дядя Сагамор, погрузил мешки в грузовичок и уехал.

— Так, — сказал папаша, — теперь нам нужна горячая вода.

Мы набрали воды из колодца, наполнили бак и поставили его на плиту. Папаша сказал, что воды понадобится много, и мы воспользовались еще большим баком тети Бесси на заднем дворе. Начало выглядело интересно. К тому времени, как вода закипела, вернулся дядя Сагамор, и они выгрузили пять мешков с зерном.

— Теперь, Билли, не путайся под ногами и придержи пса, — попросил папаша.

Я позвал Зига Фрида, и мы уселись в сторонке, глядя на них и пытаясь понять, что они собираются сделать. Сначала они поставили вдоль стены в ряд восемь бочек. Потом дядя Сагамор стал отмерять сахар и зерно, а папаша носил из дому горячую воду. Они наполнили первую бочку доверху и перемешали содержимое.

Тут как раз появилась машина — такая же, как и раньше, только на этот раз в ней было много народу. А за ней еще одна. Из машин стали вылезать люди — по меньшей мере человек десять. Они все уставились на папашу с дядей Сагамором и на бочки. Дядя Сагамор поприветствовал их и больше не обращал на них внимания, продолжая отмерять сахар и зерно. Все они стояли в стороне, словно боясь приблизиться.

— Что я тебе говорил? — зашептал тот, кого звали Рупертом и кто уже побывал тут раньше.

— Теперь вижу, — потряс головой другой. — Что он собирается делать? Это же просто невозможно!

— Почему бы тебе его не спросить? — предложил кто-то.

— Я что, псих? Сам спроси!

Они переглянулись, явно не желая беспокоить дядю Сагамора вопросами. Папаша с дядей Сагамором перешли уже к третьей бочке. И тут подъехал еще один автомобиль. По звуку было ясно, что он из полиции.

— А вот и он! — произнес один из мужчин.

Все посторонились, продолжая наблюдать.

Папаша с дядей Сагамором, не обращая внимания, делали свое дело. Из машины выпрыгнули Бугер, Отис и шериф.

— Боже! — произнес Бугер.

— Ну-ка составляй акт! — злобно пробурчал Отис.

Шериф, поглядев на бочки, довольно кивнул, Поздоровавшись со всеми, он, заложив руки за пояс, с важным видом направился к папаше и дяде Сагамору.

— Сагамор Нунан, — объявил он, — вы арестованы.

Дядя Сагамор оглянулся. Он был так занят, что и не видал, как они подъехали.

— Привет, шериф, — отозвался он, — возьмите ящик и передохните.

— Ничего, — важно отрезал шериф.

— Сэм, возьми респиратор, — велел дядя Сагамор папаше. — Шериф, видать, хочет выиграть на выборах и все такое. А это, знаешь, первое дело.

— Ну да, — отозвался папаша, проверяя пальцем температуру воды, — я всегда говорил, ежели граждане голосуют как надо то все пойдет как…

— Вы арестованы! Оба! — повысил голос шериф.

Дядя Сагамор изумился:

— Арестованы? За что?

— За что, он спрашивает, — заржали Бугер с Отисом.

Шериф выставил вперед палец:

— За три бочки самогона — вот за что!

— Самогона? — поразился дядя Сагамор. Потом лицо его просветлело. — Вы, верно, имеете в виду свиное пойло.

— Свиное пойло? — Шериф побагровел, потом перевел дыхание и, взяв себя в руки, холодно указал на мешки с сахаром: — Ясно. Так, значит, вы готовите свиное пойло из сахара?

— Ну конечно, вместе с зерном, чтобы вес нагулять, — подтвердил дядя Сагамор. — Мы с Сэмом, понимаете, экспериментируем по-научному со свиным пойлом…

— Ладно, — обратился Бугер к шерифу, — давайте заберем старого мошенника в каталажку. Мы ведь не обязаны тут сказки слушать?

— Постойте, ребята, — ответил шериф. — Здесь пахнет еще какой-то гадостью. Мне это не нравится.

Дядя Сагамор, казалось, на все это не обращал внимания. Он сел на ящик, скрестив ноги.

— Присядьте, шериф, — предложил он, — я вам расскажу про нашу идею. Будучи, так сказать, в органах власти, вам, конечно, интересно будет узнать про новые методы, а мы с Сэмом не те люди, чтобы держать в тайне, как получить выгоду от свиней и…

— О Боже, — пробормотал Отис.

— Как я на это наткнулся? — продолжал дядя Сагамор. — Как-то раз смотрел я эти женские журналы у Бесси. Ну, вы знаете, сколько там всякой чепухи: и как отловить мужа, и как его удержать, и про завивку волос и всякие там корсеты. Ну и наткнулся я на фото очень толстой дамы. Ничего смешного в ней не было — до того она была толстая, что ни о каком замужестве, естественно, речи быть не могло. И тут же было другое фото — ее же, только она уже была кожа да кости, но счастливая до невозможности. Похоже, жирела она потому, что ела больно много сахару. Ну и меня как вдарило. Если такое случается с людьми, почему не получится со свиньями? Давай им много сахару — и они разжиреют на славу.

— Понятно, — тихо произнес шериф. — Светлая мысль — накормить свинью на двести долларов сахаром, чтобы она разжирела, и потом продать за восемьдесят. Одно меня удивляет…

— Что же? — заинтересовался дядя Сагамор.

Шериф ткнул пальцем ему в лицо и гаркнул:

— А где же свиньи, которых ты собираешься кормить?

— Видите ли, шериф…

— Здесь нет ни одной, Сагамор Нунан! И ты это знаешь. И никогда не было.

— Но, — удивился дядя Сагамор, — вы разве не видали загона, что построил Марвин? Да вон он!

— Вижу, он пуст.

— Ну, это пока мы не добудем нужных свиней, шериф. Собственно, мы с Сэмом последние дни их искали. А это требует времени. Тут спешить нельзя.

И он пустился в пространные рассуждения о свиноводстве, кормежке и тому подобном.

— Сагамор Нунан! — взревел шериф. — Это самогон!

— Тут мне всегда приходит на ум Бессин дядюшка Бродес, — продолжил дядя Сагамор, — когда он купил на ярмарке ту чертову наглую свинью. Бедный дядя Бродес с ней и так и сяк — лишь бы подружиться, а она — ну ни в какую. Окрысилась на все семейство. И кто только не советовал ему, что предпринять…

Шериф только отфыркивался.

— В конце концов все семейство перессорилось, — продолжал дядя Сагамор. — Тетушка Делия прямо-таки взорвалась и…

— Долго мы еще будем слушать всю эту ахинею? — вышел из себя Бугер. — Надеть на него наручники, забрать самогон и…

— Тихо! — скомандовал шериф. — Погоди. Теперь мне все ясно как день. Это именно то, чего он от нас ждет.

— То есть?

— Вот ты и пошел у него на поводу, — продолжил шериф, тяжко вздыхая. — Ну, привезешь ты его, а дальше что? С чем ты приедешь — с горячей водой, зерном и сахаром? Нет закона против того, чтобы человек смешивал все это, ежели он того желает. Перегонного аппарата мы не нашли, вся эта дрянь еще не перебродила. Ну и как ты докажешь, что это самогон? Окружному прокурору он скажет, что это свиное пойло. Сейчас тут, на месте, мы видим: свиней нет, а когда они пошлют кого-нибудь сюда посмотреть, они тут будут! Сотни! И не спрашивай меня, как он это сделает, сидя в тюрьме. Мы станем посмешищем, потому как отберем жратву у этих свиней, помирающих с голоду. И на нас накинутся всякие там человеколюбивые общества с обвинениями в незаконном аресте и…

— Так вы правда думаете, что это свиное пойло? — вопросил Бугер.

— Разумеется, нет, — отрубил шериф. — Из этого он сделает самогон! А для этого ему нужен перегонный аппарат, и мы должны его отыскать! — Шериф утерся своей шляпой, потом швырнул ее на землю и пнул. — На этот раз ты перехитрил сам себя, Сагамор Нунан! У тебя где-то здесь перегонный аппарат, и мы собираемся его найти! Судя по прошлому опыту, Бог знает, где ты его прячешь. Может, в дупле дерева, а может, ты носишь складной аппарат в своей одежде, или зарыл его в землю, или утопил в озере. А может, ты даже ухитрился запрятать его в собственного мула. Но мы его найдем! Ей-богу, ты отправишься в тюрьму, хотя бы это и стало моим последним земным деянием!

Подобрав шляпу, он криво нахлобучил ее и направился к машине. Бугер и Отис последовали за ним, и машина запылила вдаль.

Покачав головой, дядя Сагамор испустил вздох:

— Уж больно он волнуется, этот шериф. Все-то мечется, словно у него шило в заднице.

— Очень он обескуражился, — добавил папаша, — оттого, как мы, мол, станем готовить самогон из этой свиной еды.

— А мы ведь не станем, Сэм, верно? — Дядя Сагамор прицелился и сплюнул табак на ящерку. — Как можно спрятать перегонный аппарат, да еще в год выборов? Да при всех его ищейках? Нелогично как-то получается…

Слухи ширились. Повсюду в округе заинтересовались новым бизнесом дяди Сагамора. К тому времени как они с папашей наполнили все бочки, у нас побывало еще три машины, битком набитые народом. Все они глазели на мешки с сахаром и бочки и не верили глазам своим. Шушукались, качали головами и уезжали. А на другой день стали приезжать совсем другие гости.

Когда я проснулся, папаша с дядей Сагамором опять собрались уезжать. Они заплатили мне за первый день и наказали продолжать.

— А вы свиней ищете? — спросил я.

— Да, — отвечал папаша. — Может, мы не вернемся до завтрашнего вечера. Подобрать свинью для научного эксперимента — задачка не из легких.

Не прошло и двадцати минут после их отъезда, как показалась первая машина. И кто, вы думаете, там был? Минифи Кудрявый. Я как раз принялся за кукурузу, как услыхал музыку, и появилась красно-белая машина с громкоговорителями. А за ней еще. Вышел Кудрявый — в своем белом костюме, красном галстуке и большой белой шляпе. Поглядел нагло на ряд бочек.

— Здорово, малец! — крикнул он мне. — А где же весельчаки?

— Если вы про папашу и дядю Сагамора, то они поехали покупать свиней.

Он подошел и приподнял один из мешков с сахаром, лежавший на бочке.

— Искренне надеюсь, что они найдут что-то, прежде чем вся эта чудная пища испортится, — сказал он. — А то уж малость пузырится.

Из другой машины вышли двое: первый, водитель, был большой, краснолицый и важный, в льняном костюме, панаме и в очках. У другого, помоложе, висел через плечо большой фотоаппарат. Большой так и просверлил меня взглядом, а потом подошел к Кудрявому и воззрился на бочки.

— Это позор! — воскликнул он. — Мы станем посмешищем штата. Шериф тут стоит и смотрит, как разливают самогон!

— Очень мило с их стороны поднести мне выборы на блюдечке! — хохотнул Кудрявый. — Вот ведь старый дурак — я думал, он поумнее.

— Так, Дуг, — обратился большой к тому, с фотоаппаратом, — сделай снимки бочек, сахара и зерна. И пустого свинарника. И возьми крупно бочку с самогоном — чтоб не оставалось никаких сомнений.

Второй наладил все и стал снимать со вспышкой. Большой продолжал, оборотись к Кудрявому:

— А на первой полосе я распну шерифа. Он счастлив будет, если за него хоть родная жена проголосует.

— Есть еще идея, майор, — ухмыльнулся Кудрявый. — Снимите тут и мальчишку, а внизу припишите что-то вроде: «Местные спиртовики используют труд шестилетнего мальчика».

— Эй, — откликнулся я, — мне не шесть, а скоро будет восемь.

Они не обратили на это никакого внимания.

— Отлично! — откликнулся большой. — Запиши, Дуг!

Тут из дома выскочил Зиг Фрид. Он увидал Кудрявого, шерсть у него вздыбилась, и он яростно залаял. На этот раз я не утихомиривал его в надежде, что он таки Кудрявого покусает. Но тут стали подъезжать другие машины.

В первой была группа людей в рабочей одежде и в соломенных шляпах. Они высыпали и стали глазеть, как и все прочие.

— Народу достаточно, чтобы произнести речь, — подмигнул Кудрявый большому.

Следующие две машины были полицейские. Из них вылезли разъяренный шериф, Отис и Бугер и еще двое незнакомых.

Кудрявый помахал шерифу рукой:

— Привет, шериф! Если желаете проверить свиную пищу, знайте, она стала портиться.

— Слушай, Минифи, — взвился шериф, — я, точно так же, как и ты, знаю, что это самогон.

— А если так, — накинулся на него большой, — какого черта вы его не арестуете? Вам что, неведомо, что изготовление спиртного противозаконно?

— Вы меня достали с вашей газеткой, Кинкэйд! — огрызнулся шериф. — И не учите меня моему делу! Вы уже достаточно давно у нас, чтобы понимать, что нет смысла арестовывать Сагамора Нунана по незаконченному делу. Он из нас изо всех сделает посмешище!

— Ну, из вас-то точно, — отозвался Кинкэйд.

Они с Кудрявым расхохотались. Бугер и Отис явно изнывали от жары в своей форме.

— Прекратить! — гаркнул шериф. — Пошли искать вещественное доказательство в виде перегонного аппарата, с тем чтобы арестовать старого плута.

Тут он приостановился в смущении. Потому что следующий прибывший автомобиль был полон дам. Их было пятеро, все такие важные, вроде дам-благотворительниц.

— Вот так номер! — прошептал майор Кудрявому. — У них во главе старая драконша миссис Карстэрс из Лиги женщин-избирательниц.

— Ни слова больше! — прервал его Кудрявый, подмигнув. Он приосанился и снял шляпу. — Доброе утро, леди. Я Минифи Кудрявый. Самогон вот в этих бочках. Может быть, вы предпочтете, чтобы экскурсию провел шериф?

Все обернулись и уставились на шерифа. Он взмок, раскраснелся и готов был провалиться сквозь землю. Приподняв подолы, дамы осторожно заглянули в бочки.

— Ну и ну! — сказала одна из них. — В жизни бы не подумала…

Подъехали еще две или три машины. Толпа росла. Кудрявый объявил:

— Если дамы не против, я сделаю маленькое заявление!

— Начинайте, мистер Минифи, — сказала главная дама. — Мы все за вас.

Кудрявый взялся за микрофон:

— Доброе утро, дамы и господа! Говорит Минифи Кудрявый. Добро пожаловать на подпольную самогонную фабрику братьев Нунанов. — В толпе послышались смешки. — Разумеется, это незаконно, но мы тут в округе мыслим широко, по крайней мере последние лет двенадцать, и ребята Нунан желают, чтобы вы чувствовали себя как дома и приходили в любое время на экскурсии. Прихватите с собой детей. — Смешки усилились. — Мне тут пришла в голову одна мысль. Думаю, будет очень полезно, если шериф разработает специальную программу для школьников. — Некоторые дамы прыснули и стали глядеть на шерифа. Тот стал прямо-таки пурпурного цвета. — Самогоноварение — умирающее искусство там, где существует правозащита. И потому было бы грустно думать, что молодое поколение нашей великой нации растет, не ведая, как делать закваску или управляться с аппаратом. Ну откуда, действительно, шести-семилетним ребятишкам знать, для чего вот те медные трубы или, к примеру, как правильно установить небольшой перегонный куб в кухонной плите?

— Ну-ка задай им, Кудрявый! — крикнул кто-то.

Послышались аплодисменты.

— Какое нам дело до этого бездельника шерифа! — закричал другой. — Мы за тебя, Кудрявый! Сажай молодцов в кутузку!

— Благодарю вас, леди и джентльмены. Придет день выборов, и вы поймете, как положить конец всему этому безобразию. — Он опустил микрофон.

Некоторые стали рассаживаться по машинам и разъезжаться.

Шериф в полной ярости пнул ногой свою шляпу.

— Поезжай в город, — обратился он к Отису, — отбери человек двадцать надежных ребят и привези сюда. Мы разнесем эту чертову ферму в клочья, но отыщем аппарат!

— Есть, сэр! — повиновался Отис, прыгнул в машину и был таков.

Шериф с Бугером и двумя другими направились к низине.

А потом я углядел Мёрфа. Они с мисс Мэлоун сидели в открытой машине. Выглядел он бледновато. Я подошел к ним.

— Привет, Мёрф! — сказал я. — Я получаю доллар в день за то, что лущу зерно.

— Ладно, — машинально отвечал он, думая о чем-то своем. — Сагамор говорил, куда собирался?

— Нет. Сказал только — покупать свиней на откорм.

— Не постигаю! — помотал головой Мёрф. — Просто не постигаю!

— Крепись, — вступила мисс Мэлоун. Она была в синем платье с глубоким вырезом и выглядела прелестно. — У меня предчувствие, это будет такая политическая кампания, о которой станут говорить еще лет пятьдесят.

— Но послушай! Он же понимает, что должен остановить Минифи. Я понял, у него есть какие-то мысли. Но Боже мой…

Мисс Мэлоун вытащила сигарету:

— Ты же сам сказал, никто не разгадает, покуда дело не созреет.

— Но на этот раз я не так уверен. Этот Минифи гусь еще тот. А Сагамор еще и шерифа выставил на осмеяние. Слушай, может, он сам спутался с Минифи?

— Он не такой дурак, — ответила она. — Насколько я могла понять Кудрявого, ему бы и родная мать не поверила.

— Вот это-то меня и пугает. Лучше б я поставил на него, пока еще ставки были три к пяти. А то через несколько дней Бог знает что еще будет.

— Долго это длиться не может. Он или избавится от этого всего, или действительно скормит свиньям.

Мёрф повернул голову и увидал навес, возведенный Джимерсоном.

— А это что такое, Билли? — спросил он.

— Не знаю.

— Хорошенькое местечко для сарая — на открытом месте!

— А это потому, что там труба для воды из источника на пригорке.

— О Господи! — взмолился Мёрф. — Нет, быть не может. Даже Сагамор Нунан…

— Что там? — выглянула мисс Мэлоун.

— Ничего. Что-то я притомился. Поехали обратно.

Они уехали. Я ничего не мог понять изо всех этих россказней. Уехали Кудрявый со своей музыкой и Кинкэйд с фотографом, но народ все еще толкался. Я вновь занялся лущением и немного погодя свыкся с тем, что все на меня глазеют. Примерно через час вернулся Отис. С собой он прихватил четверых, а позади ехало еще три партии. Шериф стал шумно командовать, и все разбрелись в поисках. Так шло всю вторую половину дня. На закате все стали подгребаться к амбару. Шериф приплелся в полном изнеможении, оперся о машину и стал вытирать лицо шляпой.

— Ладно, народ! — сказал он. — Отрапортовать завтра здесь в восемь утра! Мы должны отыскать этот аппарат, хотя бы нам пришлось просеять всю землю.

Бугер тоже выдохся:

— Шериф, внизу ничего нет. Мы проверили каждый фут.

— Знаю. Но мы до сих пор искали там, где прячет обычный человек. А это Сагамор Нунан. Всем быть здесь в восемь!

Они уехали. Вскоре все разошлись.

Утром я заглянул в бочки и увидал, что Кудрявый был прав. Наверх поднимались пузырьки, пойло начинало портиться.

Только я приступил к работе, как показались автомобили. На этот раз с шерифом было человек двадцать пять. Он поглядел в бочки, выругался и велел прочесать все вокруг. К десяти часам я насчитал тридцать пять машин, не принимая во внимание тех, что приезжали и уезжали. Казалось, всем хотелось удостовериться собственными глазами и заключить пари, отыщет шериф аппарат или нет. Двое даже подрались, и Бугеру пришлось их разнимать. В полдень приполз шериф со своими людьми, мокрый от пота и выдохшийся.

— Аппарата нет, — заявил Отис. Он оперся о подпорку навеса, чтобы не рухнуть, и поглядел на бочки. — Не понимаю, что он затеял. И наверное, никто не поймет. Но аппарата тут нет.

— Сдаваться не будем, — сказал шериф. — Или найдем, или докажем, что здесь ничего нет. Начинайте искать в помещениях.

Они искали и в доме, и в амбаре, и даже в нашем фургончике. И у дяди Финли в ковчеге — я слышал, как он ругался. Потом я заметил Мёрфа. Он снова приехал в своем открытом автомобильчике и выглядел расстроенным.

— Эй! — окликнул я его. — Какова толпа? Почти как когда мисс Харрингтон потерялась.

— Ты еще не все видел, — ответил он. — Подожди до завтра. — И он протянул мне газету.

Раскрыв ее, я увидал, что вся первая страница занята фотографиями свиной еды и крупными надписями. И я тут был, лущащий кукурузу, и Кудрявый, указующий на бочки и ухмыляющийся. «Позор всего округа», — гласила надпись. Еще больше было напечатано на других страницах. Какие-то слова были непонятные, и я даже не пытался их прочесть. Но видно было, что Кинкэйд поработал на славу.

Там было написано:

Толпа замерла. Шериф так и стоял с раскрытым ртом.

— Механикой? — задушенным голосом переспросил он. — Ты сказал — механикой?

— Именно, шериф, — отвечал дядя Сагамор. — Видите ли…

Шериф вышел из себя. Он ткнул в него пальцем и гаркнул:

— Очень хорошо! Ты арестован!

Дядя Сагамор оглянулся в удивлении:

— За что, шериф?

Шериф засмеялся и покрутил пальцем у виска:

— Ну, такого надо было ожидать, особенно после тридцати лет потребления этого пойла. Так можно спятить. — И он опять обратился к дяде Сагамору: — Ты арестован за изготовление виски. За то, что незаконно держишь у себя сусло. За подпольную работу на самогонном аппарате.

— Но, шериф, я не работаю на самогонном аппарате. Вы же сами видите, он даже еще не собран. И уж это никоим образом не самогонный аппарат.

— О Господи, опять он за свое, — тяжко вздохнул Бугер.

— Понимаете, мы с Сэмом решили заняться скипидарным бизнесом.

— Скипидарным? — поразился шериф.

— Именно так. На нем, говорят, можно сделать неплохие деньги, если не боишься малость потрудиться. А то с этими налогами…

— Заткнись! — прорычал шериф.

В толпе началось брожение. Кто-то закричал:

— Что там за чертовщина? Почему вы его не арестуете?

Шериф призвал всех к тишине. Потом он посмотрел на Сагамора:

— Так ты, значит, берешь сахар и зерно и у тебя получается скипидар?

— Ну, нет, шериф, вряд ли. Я о таком не слыхал. Его надо получать из живицы. Берешь, значит, живицу и…

— Погоди! Давай-ка все по порядку. Ты получаешь скипидар из живицы, которой у тебя нет; и это пойло для свиней, которых у тебя нет.

— Ох, Сэм, совсем мы забыли про свиней, — охнул дядя Сагамор, — надо их загнать. Принеси-ка кормушку.

Он обошел свой грузовичок сзади и вернулся с двумя корзинками в руках.

— Ну разве не красавцы, шериф? — спросил он, сворачивая к амбару.

Толпа последовала за ним. Шериф тоже, трясясь от ярости. Я подоспел туда как раз к тому моменту, когда дядя Сагамор выпустил поросят из корзинок в загон. Среди сгрудившейся вокруг толпы раздались смешки, кто-то охнул.

Я не больно много понимаю в свиньях, но поросята выглядели слишком маленькими и худенькими, чтобы съесть всю эту пищу. Попади они в одну из бочек, они бы там утонули. Один из них растянулся, другой обескураженно присел.

Дядя Сагамор взглянул удовлетворенно на них, потом на шерифа:

— Мы пока что решили взять двух, шериф. Коли есть дело, нечего заниматься пустяками.

— Не привязать ли их, — предложил Бугер, — чтоб ветром не унесло?

— Нет, — сказал Отис, — это поросята-флюгеры. Они под ветром только вертятся. Главное, не налететь на них боком, не то порежешься.

— Ничего, они у меня разжиреют, — сказал дядя Сагамор. — Надо бы, Сэм, дать им поесть прямо сейчас.

— Ну да, — отозвался папаша.

— Сагамор Нунан! — взревел шериф. — Если ты предпочитаешь шутки шутить…

— Шутки? — переспросил дядя Сагамор. — Да какие уж тут шутки с голодными свиньями? Они обидятся, и с ними ничего не поделаешь целый месяц.

Папаша достал ведро, а дядя Сагамор поднял мешок над одной из бочек, чтобы зачерпнуть пойла. Он принюхался, пригнувшись ниже, и что-то промычал в удивлении.

— Что такое? — спросил папаша.

— Да, похоже, забродило. Погляди, Сэм, вон пузырьки лопаются.

— И правда, — принюхался папаша.

Они поглядели друг на друга озадаченно.

— Как ты думаешь, это не опасно?

— Не уверен, — отозвался папаша. — А вдруг у них будет изжога?

— Что же мы сделали не так, Сэм?

Прежде чем папаша успел ответить, в толпе засуетились. Вперед прорвался Кинкэйд. Он стал перед шерифом, весь вне себя, указывая пальцем на бочки:

— Чего вы ждете, шериф? Вот восемь бочек сусла. Вот самогонный аппарат. Вы собираетесь их арестовывать или нет?

— Заткнитесь, Кинкэйд! — заорал шериф. — И не учите меня! Вы что, думаете, я спятил? Ну, арестую я его, так он выйдет через час. Пока это все не собрано, это еще не самогонный аппарат. И, будучи собранным, это не станет незаконным, пока не будет вещественного доказательства в виде виски.

Папаша с дядей Сагамором, казалось, не обращали на всю эту сутолоку ни малейшего внимания, продолжая изучать свиное пойло.

— Ну, — сказал дядя Сагамор несколько разочарованно, — делать нечего, придется это вылить, Сэм, и начать заново.

— Пожалуй, что так, — согласился папаша. — Билли, дай им зерна. Им пока хватит.

— Виски? — завопил Кинкэйд, побагровев. — Вещественное доказательство? Боже милостивый, да какое еще доказательство вам нужно? Сагамор Нунан тридцать лет ничего, кроме виски, не делал! Вот его аппарат — у вас перед глазами! Он признал, что это аппарат. Вот восемь бочек сусла, уже забродившего.

Папаша с дядей Сагамором взяли одну бочку, вытащили ее из амбара и опрокинули. Явственно запахло кислятиной. Жидкость пузырилась, растекаясь по земле. Они вернулись и взяли другую. Народ стоял и смотрел на все это в полном недоумении.

— Смотрите! — завопил Кинкэйд. — Они уничтожают вещественные доказательства! Вы так и будете здесь стоять, жирный ишак?

— Не сметь меня так называть! — Шериф в ярости швырнул свою шляпу на землю. — Все это барахло не имеет силы в суде, покуда не докажут, что он пытался готовить из него самогон. Вы что, полагаете, кто-нибудь из присяжных, будучи в здравом уме, поверит, что Сагамор Нунан осмелился изготовлять виски при всем честном народе? Да вас засмеют!

Дядя Сагамор с папашей вытащили еще одну бочку и вылили и ее. Кинкэйд вновь закипятился, но тут сквозь толпу протолкался Кудрявый. Криво ухмыляясь, он взял его за плечо.

— Думаю, шериф, может быть, и прав, — сказал он.

Кинкэйд посмотрел на него, как на сумасшедшего, но позволил отвести себя чуть в сторону. Я же наполнил ведро зерном и понес его к поросятам. Они стали есть. Кудрявый говорил с Кинкэйдом. Я слышал, как он усмехался.

— Ну будьте же помудрее, — уговаривал он. — Вы не так разыгрываете партию. Не пытайтесь это нарушить, лишь придайте всему этому публичности.

— Но… но… его же надо в тюрьму!

— А как вы думаете, где он окажется, как только меня изберут? — нагло ухмыльнулся Кудрявый. — А пока сделайте только хорошие снимки, чтобы мы могли пригвоздить шерифа к стене.

Папаша с дядей Сагамором вылили и вымыли бочки. Шериф махал руками перед Бугером и Отисом. Толпившиеся повсюду люди горячо спорили, убеждая друг друга и приводя разные аргументы.

— Только для того, чтоб посмеяться над шерифом? — переспросил один другого. — А ты представляешь, сколько стоили сахар да эти котлы? А ты когда-нибудь слыхал, чтобы Сагамор Нунан что-то делал без выгоды? То-то же!

Остаток дня был интересный. Посетителей собиралось все больше, особенно после того, как вышла газета с фотографиями аппарата на первой странице. Кинкэйд и фотограф постарались дать побольше изображений папаши и дяди Сагамора в деле. А они на все это не обращали внимания. Налаживали механику, нарезали резьбу на трубах, собирали устройство.

Потом дядя Сагамор взял ведра, куски железа, топор, гвозди и пошел к соснам неподалеку. Я видел, как он делал V-образные надрезы на деревьях, прикреплял к ним железные желобки и подвешивал на гвоздях ведра.

— Вот тут мы наберем живицы, — сообщил он, израсходовав все, что захватил.

На закате мы покормили поросят. Корм пах нормально, однако, когда папаша зачерпнул его ведром, я заметил пузырьки, поднимающиеся изнутри.

— Все же, думаю, надо попробовать изготовлять малыми порциями, — заметил я.

Они ничего не сказали, но заметно встревожились. Естественно, было невыгодно продолжать выбрасывать корм. Стемнело, наблюдатели разошлись, но Бугер с напарником оставались. Ночью еще двое встали на караул. На следующий день было то же. Папаша с дядей Сагамором продолжали возиться с аппаратурой, не обращая внимания на народ. Я сходил посмотреть на деревья и увидал, что из надрезов начало капать.

Но всех интересовал свиной корм. К полудню стало ясно, что и эта партия закисла: во всех бочках запузырилось. Множество людей приходили и проверяли — я видел, как они переглядывались и кивали друг другу. «Завтра», — говорили они.

Дядя Сагамор с папашей поздно вечером, когда пошли кормить поросят, в самом деле расстроились.

— Ну, сэр, — сказал дядя Сагамор, — прямо сердце разрывается. Как ты думаешь, Сэм, что мы делаем не так?

— Прямо не знаю. Думаешь выкинуть сейчас?

— Может, хуже не станет. Давай подождем еще денек.

Пришельцы переглянулись.

Но наутро стало хуже: явный запах кислятины, лопающиеся пузырьки. Поросятам все же скормили ведро, но было ясно, что придется вылить семь полных бочек, если только не случится чуда. Меня снова засадили за зерно, а сами они занялись техникой: нужно было приладить еще несколько труб. Публика собиралась по-прежнему: поглядят на корм, покачают головой — и к аппарату.

Бугер занимал наблюдательную позицию близ бочек. Сидя за работой, я думал, что более дурацкого занятия в жизни не видал. Минут через двадцать явился шериф. Выглядел он так, словно не спал несколько ночей. Принюхавшись к пойлу, он длинно выругался и сказал Бугеру:

— Так, не спускай с них глаз! Оно забродило, и сегодня они попытаются что-то с ним сделать. С аппаратом они возятся только для отвода глаз — там уже все собрано.

— Успокойтесь, — сказал Бугер, — ни черта они не смогут сделать, разве только выбросить всю эту дрянь. Черт, тут, кроме нас, еще сотни три смотрят за ними…

— Единственная надежда у меня осталась, — горько осклабился шериф, — поймать его до выборов. Весь округ либо смеется надо мной, либо проклинает. И выберут они Минифи. Вчера вечером я пытался выступить на предвыборном митинге, так меня освистали.

Бугер задумался.

— Знаете что, — сказал он, — я думаю, он на это и рассчитывает. То, что выберут Минифи то есть. Минифи такой же мошенник, так что они вполне могли сговориться и…

— А, я уже думал об этом! Доказать невозможно. Я должен или поймать его с поличным, или доказать, что он не такой, каким представляется. Помоги-ка подвинуть бочки.

Они стали приподнимать бочки и глядеть, что под ними. Я еще подумал: они спятили.

— Тут ни труб, ни емкостей, — объявил шериф Бугеру. — Так что остается только вычерпывать.

И со словами «Не спускай с него глаз!» он удалился.

Я продолжал свое дело и думал: до чего же интересно — шериф хочет засадить дядю Сагамора в тюрьму, чтобы быть переизбранным, и Кудрявый хочет быть избранным, чтобы посадить дядю Сагамора. И чем все это кончится?

После полудня дядя Сагамор и папаша оторвались от аппарата и пошли в амбар. Толпа их не оставляла. Бугер навострил уши и следил за ними во все глаза. Они приподняли мешки со всех бочек, поглядели, зачерпнули и принюхались.

Дядя Сагамор снова был в замешательстве:

— Бесполезно, Сэм, прокисло, как и в первый раз.

— Отчего это, как думаешь? — спросил папаша.

— Нет, сэр, правда, не понимаю. Что-то мы не так делаем. Может, в следующий раз надо положить поменьше зерна и посмотреть, как будет. А это придется вылить.

Они подняли бочку, из которой кормили поросят, — она была полупустая, — и потащили туда, куда выливали пойло. Там еще лежали остатки полусухого сусла. Бугер глядел в оба, да и народ тоже не верил своим глазам. Они перевернули бочку, вылили ее и пошли за следующей.

Но тут все обернулись к воротам. Появилась машина с большим серебристым домом-прицепом — на нем еще что-то было написано, но с моего места было не разобрать. Потом я увидал, что водитель — женщина. Тут она остановилась, и все смогли прочесть надпись:

Ну, кажется, спорить с ними было бесполезно. Они явно вознамерились снова наполнить восемь бочек.

— Но, послушайте, — сказал я, — это не испортится три дня. Так давайте зальем одну бочку, чтобы поросята успели ее съесть.

— Нет, сэр, — ответил папаша, — мы так легко не сдадимся. Тут что-то не так, а что именно — нам надо понять.

— И кроме того, — добавил дядя Сагамор, — забежим вперед и посмотрим: а вдруг испортится, когда они уже съели, вдруг пузырьки станут лопаться у них внутри? Бедные поросята совсем потеряют к нам доверие. Хуже не бывает — жить с разочарованными свиньями.

И они замесили новую порцию. Ничего, думаю, удивительного, что все вокруг качают головами, они уже выкинули месячную норму и опять принимаются за старое. Шериф метался вокруг, суясь во все, как безумный. Потом явился из города Бугер с двумя командами, и шериф ринулся отдавать приказы:

— Двое смотрите за аппаратом! Прочие пусть разойдутся и ищут! Чтобы все тут вывернули наизнанку!

Не понял, что они искали, однако не нашли ничего. Толклись они здесь до заката. Потом шериф опять оперся о стену и стал вытирать лицо.

— Так, — сказал он, — может, они и вправду его выкинули. Бугер, скажи Христа ради, что это значит?

Бугер покачал головой, потом просиял:

— Слушайте, есть еще возможность, о которой мы не подумали. Просто он делает то, что говорит.

— У тебя был тяжелый день, — потрепал его по плечу шериф. — Надо бы тебе переодеться в сухое.

— Нет, правда. Разве не понятно, что он всех дурачит?

— Ну да. Только какой из этого прок? Ты когда-нибудь слыхал, чтобы Сагамор Нунан жертвовал чем-то просто ради смеха? Ему за это должны платить.

— Да, об этом я позабыл, — согласился Бугер.

На другой день все стало походить на сумасшедший дом. Повсюду, куда ни повернись, спорили и горячились. С ходу было видно, что ниоткуда ничего не вытекает и никоим образом невозможно изготовить самогон, потому что в одном котле была сосновая живица, а другой был пуст. Спрашивается: хорошо, а куда же девались четырнадцать бочек сусла и откуда взялся самогон, отдающий скипидаром?

Ну да, он собрался скормить три тысячи фунтов сахару двум худосочным поросятам, которые могли бы утонуть в одной бочке, и еще собрался произвести кварту скипидара. Но где же он делал этот скипидар? Все работало так, как нужно было дяде Сагамору. Где-то еще он делал самогон.

Как ему это удавалось? Я знал только, что он способен выгнать кварту самогона в пустыне из трех изюминок и с одной чашкой — вы и вспомнить не успеете, что две изюминки были ваши, да и чашка что-то знакомая.

Шериф хотел было перекрыть шоссе, но Бугер убедил его не привлекать для этого дополнительных сил. И потом, гнать любопытных было плохо из политических соображений. Пускай лучше сами обследуют аппарат и убедятся, что никак невозможно приготовить самогон из свиного пойла.

В конце концов они пустили сюда репортеров и фотографов, да еще и телевизионную бригаду. Везде засверкали фотовспышки, заработали осветительные приборы. Репортеры брали интервью у всех и каждого и наседали на шерифа: отчего он так чертовски уверен, что самогон производится, хотя видно же, что здесь это невозможно.

— Чтобы понять это, надо быть местным жителем, хорошо знакомым с историей и традициями этих мест, — отвечал шериф. — А точнее, с Сагамором Нунаном. Вот выйдите к этой толпе и предложите любому пари, что Сагамор Нунан не сможет затолкать вам в ухо сахару с зерном и вытащить из вашей шляпы виски. И если кто согласится, то я… — Тут он помялся и сказал: — То я куплю вам новую шляпу. И поставлю выпивку.

Папаша с дядей Сагамором, разумеется, не обращали внимания на все это. Они по-прежнему занимались скипидаром и техникой — опять разводили огонь, и никакого истечения жидкости не было, и опять гасили огонь водой. Трудно было сказать, что хуже — дым или пар от всего этого процесса.

Они собирались зажечь огонь в третий раз, как папаша сказал:

— Черт подери, чую запах скипидара!

— И я тоже, — подтвердил дядя Сагамор.

Они опять стали все осматривать. И тут папаша воскликнул:

— Да вот же! В конденсаторе! — Зачерпнув жидкости, он принюхался: — Ха! Он попадает в воду! Вот почему он не выходит с того конца.

И тут я вспомнил и сказал:

— Слушайте, у вас шесть трубок входит, а только пять выходит снизу. Одну вы потеряли.

Все принялись считать. Дядя Сагамор сказал:

— Как же так вышло, Сэм?

— Ей-богу, не знаю. Сейчас мы ее найдем.

Папаша стал отвинчивать трубу, идущую от источника, — хлынула вода, все отпрянули, чтобы не вымокнуть. Явственно ощутился запах скипидара. И вдруг все стали выкрикивать:

— Виски! Господи, ну да!

Все стали мочить водой руки и принюхиваться: одним мерещился слабый запах виски, другим — скипидара, третьи не чувствовали ничего. Опять пошли споры-разговоры. Бугер разнимал особо рьяных. Шериф, принюхавшись, объявил, что ничего не чувствует.

— Может, у вас простуда? — предположил кто-то.

— У него не простуда, а приятель, — крикнул кто-то из-за спины.

Шериф побагровел и выругался. Потом кто-то высказал предположение, что это пахнет остатками прокисшего корма, смытого водой.

— Сагамор Нунан! — взвыл шериф. — Откуда это тут взялось?

— Ну, шериф, похоже, кто-то занес это на подошвах, — ответил дядя Сагамор.

Стали осматривать топку.

— А кажись, видно, — произнес кто-то. — Маленький такой, толстенький, в зеленом плаще и курит сигару.

— Это он! — встрял кто-то другой. — Точно вижу это самое у него на подошвах. Только это, наверное, еще и лошади…

— Хватит! — рявкнул шериф.

Шум не прекращался еще час, пока Отис лазил в бак с водой и смотрел, как там загибаются трубки. Никаких тайных труб там не было, и готовить самогон так было нельзя. Он, однако, нашел, куда девалась шестая труба — она просто там кончалась, они забыли про нее. Что и объясняло, как скипидар попадает в воду. Отис вылез и наблюдал, как папаша с дядей Сагамором опять занялись установкой.

Шериф стоял рядом, утирая себе лицо.

— До выборов три дня, — пробормотал он с горечью, — а у меня нет шансов, Бугер. Не могу даже провести ни одну кампанию, а Минифи все призывает избирателей. — Тут он смолк, а потом произнес: — Избирателей? Господи, Бугер, как же я не додумался…

Бугер поглядел на кучу машин, скопившихся вокруг, и подтвердил:

— Ну да! Вы за четверть часа здесь переговорите со столькими избирателями, сколько Минифи не собрать и за целый день.

Шериф распрямил плечи:

— Ну, мы еще поглядим! Несись в город и вези сюда машину со звуком.

Папаша с дядей Сагамором продолжали возиться с трубами, а толпа наседала на них в попытках что-нибудь подглядеть. Примерно через полчаса воротился Бугер на машине со звукоусилителем. Он поместил ее в самом выгодном месте, откуда всем было слышно. Шериф взял микрофон.

— Друзья! — загремело в громкоговорителях. — Говорит шериф…

Раздались свист и улюлюканье. Другие призывали к тишине:

— Дайте ему шанс, может, он сможет объяснить всю эту неразбериху!

Все подвинулись ближе. Воцарилась тишина. Я взобрался повыше, чтобы хорошенько все разглядеть. Все это напоминало день скачек.

— Граждане, друзья! — продолжал шериф. — Вы, может, помните, до того, как пошла вся эта кутерьма, я собирался переизбираться, и теперь хотел бы с вами это дело обсудить. Я теперь под огнем за то, что не арестовал его за весь этот гвалт. Так вот, по нашей конституции, чтобы подвергнуться аресту, он должен быть обвинен в конкретном преступлении. И суду не важно, что вся его жизнь была нескончаемой серией надругательств над людьми. Отцы-основатели пытались защитить нас. Их можно извинить: в те времена еще не было Сагамора Нунана! Я не арестовал его, поскольку не было прямых доказательств нарушения закона.

Поднялся вой, последовали выкрики. Шериф сделал знак рукой:

— Выслушайте меня, сограждане! Я осознаю, опрометчиво было бы утверждать, что Сагамор Нунан в данный момент не совершает преступления. Но я смотрел за ним во все глаза пять дней и ночей, это правда. Все вы думаете, он гонит самогон. Обвинение справедливое, поскольку он занимается этим всю жизнь. Но на этот раз он его не делает. Думаю, что сумею это доказать. Сейчас мы к этому подойдем. Что же касается того, что он делает в действительности, то я не знаю. Может, это как в истории с доктором, который изобрел лекарство против болезни, которой нет. Возможно, он просто пытается изобрести новый вид преступления в надежде, что его назовут его именем, а может, такое преступление, которое может ускользнуть от закона в силу того, что оно, хотя и не причиняет явного вреда, все же направлено против лучших намерений общества и против человечества в целом. Теперь насчет самогона. Есть только две возможности — либо гнать его в этом аппарате, либо где-то в укромном месте. Так вот. Здесь другого аппарата нет. Расспросите любого из четырехсот человек, рыскавших тут на протяжении одиннадцати часов. Так что же остается? Только вот этот аппарат. Все, что я могу сказать вам: посмотрите сами! Там все на виду, упрятать что-нибудь негде. Да еще шесть или восемь труб, которые совершенно бесполезны. Они служат только для того, чтобы запутать людей, не представляющих, что такое настоящий самогонный аппарат. Такой уж он юморист! Там две части — одна пустая, в другой сосновый сок. Сотни из вас это видели. Поэтому ни спрятать сусло, ни изготовить самогон на этом абсолютно невозможно. Я хочу, чтобы каждый из вас сам удостоверился в этом!

Вдруг до меня донеслась какая-то ругань. Я оглянулся — там были дядя Сагамор и какой-то человек. Они спорили. У дяди Сагамора была под мышкой коробка, он как будто только вышел из амбара.

— Сагамор Нунан, мне нужны мои остальные деньги! — требовал человек.

Он был долговяз, светловолос, светлоглаз и одет в защитного цвета одежду. Лицо его раскраснелось, так он рассердился.

— Я тебе ничего не должен, Харм, — отвечал дядя Сагамор, пытаясь его оттолкнуть.

Харм не давал ему проходу.

— Ты меня больше не одурачишь! — закричал он, загораживая проход.

Люди стали оглядываться. Дядя Сагамор оттолкнул его свободной рукой и направился к своему грузовичку. Харм, выругавшись, бросился за ним. Коробка у дяди Сагамора выскользнула, он пытался ее подхватить, но она выскочила и упала. Раздались звук битого стекла и бульканье.

Народ бросился к ним. Дядя Сагамор, посмотрев на всех, сгреб Харма за шиворот и, приподняв его, произнес:

— Приказываю тебе убраться отсюда, Харм Бледсо!

Но, кажется, люди интересовались больше коробкой, чем дядей Сагамором и Хармом. Они устремились к ней, раскрыли ее и увидали четыре пинтовые бутыли. Все они треснули. Попробовав то, что лилось оттуда, они взревели:

— Самогон!

К ним уже спешил шериф, и Бугер едва протолкался сквозь толпу.

Дядя Сагамор еще крепче схватил Харма за воротник.

— Самогон? — заорал он. — Ты что же, притащил сюда самогон? Да я из тебя душу выну!

Шериф, пытаясь пробиться сквозь толпу, проорал Бугеру:

— Забери как вещественное доказательство!

Бугер никак не мог протиснуться. Да там уже ничего и не осталось — все развалилось на кусочки. Наконец шериф занял центр событий. Дядя Сагамор все еще тряс Харма.

— Шериф, я хочу, чтобы этот человек был арестован! — кричал он. — Принес ко мне свой самогон! Я честный к добропорядочный налогоплательщик…

— Заткнись! — оборвал его шериф.

Харм вырвался из рук дяди Сагамора. Он весь дрожал от возбуждения и гнева:

— Я тебя убью! В последний раз ты поливаешь меня грязью, Сагамор Нунан!

Дядя Сагамор попробовал опять схватить его, но Отис и двое других стали между ними. И тут Бугер и остальные, сгрудившиеся над пролитым самогоном, завопили:

— Скипидар! Чуете, в нем скипидар!

И пошел настоящий бедлам.

Люди не разошлись даже и ночью. Выйдя утром, я обнаружил многих спящими в машинах. Подкатывали свежие силы. Шериф, Бугер и Отис выглядели так, словно неделю не спали. Они обыскали все вокруг, но больше самогона нигде не нашли. Тогда опять принялись за аппарат — развинтили его весь на части, просмотрели все детали, измерили все вдоль и поперек, ища скрытые трубы, но не нашли ничего.

Некоторые привезли с собой экземпляры солидных газет, даже в них была наша история. В одной был заголовок «Черная магия?», в другой под фотографией подпись: «Тайна сохраняется. Мистификация или научное открытие? Откуда идет виски?»

Все были как драные коты. Дядя Сагамор производит виски на виду у целого округа, а его все никак не могут поймать! Мне уже надоело над этим думать. Смысла не было. Все обвиняли шерифа. Один даже сказал:

— Если он получит во вторник парочку голосов, его можно будет обвинить, что за него голосовали дважды.

Я покормил поросят и пошел в амбар. Папаша с дядей Сагамором, ворча на весь этот шум, пытались заново собрать технику. Наблюдали за ними, наверное, человек триста. Они отпускали саркастические замечания в адрес шерифа, Бугера и Отиса, все искавших скрытые трубы. В полдень папаша предложил мне сходить собрать живицы. Ведь когда весь этот шум стихнет, должны же они возобновить производство скипидара.

Я позвал Зига Фрида и отправился. В соснах было тихо-мирно, и никто за тобой не увязывался. Зиг Фрид стал бегать, ловить кроликов. Я уже собрал половину сбора, когда услыхал его лай откуда-то издалека. Потом он заскулил, словно от испуга, и бросился к амбару. «Интересно, — подумал я, — он вел себя точно так же, как тогда, ночью, когда перебудил всех».

Вдруг среди деревьев послышался голос:

— Чертова собака!

Я затаился и через минуту увидал его. Боже мой, это был Кудрявый! С ним был другой. Они продирались сквозь заросли куда-то в низину, словно стараясь скрыться из виду. Все это было удивительно. Я последовал за ними. Они остановились, присматриваясь, и тут я узнал второго: Господи, это же был Харм Бледсо!

— Осталось с четверть мили, — сказал он.

— Жду не дождусь, — скривил улыбочку Кудрявый.

Я ничего не понял и проскользнул вслед за ними. Мы спустились ниже, в ущелье, густо поросшее кизилом. Сделав несколько шагов, они остановились. Потом Харм раздвинул густой папоротник и вполз туда. Они исчезли.

Я подобрался сверху и, затаившись в кустах, посмотрел вниз. Они были там, Кудрявый веселился. Зрелище было презанятное.

Берег здесь круто обрывался вниз. За густым папоротником бил источник. Тут стояли четыре полные бочки с забродившим кормом, небольшой котел и водяной бак с медными трубками. С другой стороны размещалось восемнадцать бутылей, закрытых крышками, и канистра с покупным скипидаром.

Оглядев все это, Кудрявый стал смеяться до колик.

— Братец! — взмолился он. — Скажи, наяву это или во сне?

— Ладно, — ответил Харм, — лучше не забудь про мои деньги.

— Вот держи, — отвечал Кудрявый, доставая деньги из кармана и передавая ему.

Харм засунул их в штаны и принялся ругать дядю Сагамора. Он так разошелся, что даже глаза у него побелели и голос задрожал:

— Сукин сын! Мошенник! Работаешь на него, а он с тобой обходится как с собакой! Ну, на этот раз он зашел слишком далеко…

— Как же шериф это упустил? — удивился Кудрявый. — Конечно, скрыто хорошо, но когда четыреста человек…

— Это-то проще всего: он ведь предложил шерифу искать вначале, еще когда ничего здесь не было.

— Да, но первые порции скипидарного самогона появились еще до того, как они закончили свои поиски.

— Знаю, — ответил Харм, — это были остатки с его старого самогонного аппарата.

— А как же им удалось так быстро избавиться от сусла?

— А им и не надо было. Труба из амбара идет к полю и уходит в несколько бочек, упрятанных под землю. Когда аппарат был собран, им только оставалось ночью перетащить все сюда. В первый раз им, конечно, помогли девушки. Надо было лишь открыть верхний конец трубы и вставить воронку. Потом они вылили остатки корма — так, чтобы шериф видел. А во второй раз была ложная стрельба: это был я и еще один малый. Они тогда наполнили бочки свежей водой, чтобы была разница. Я этим занимался целый день. У нагревательного устройства маленькая бензиновая горелка, дыма вовсе нет. А потом он добавил чуточку скипидара в каждую пинту — для правдивости впечатления, что все выходит оттуда и негде больше искать. Еще они вылили с полпинты самогона в конденсатор для придания запаха…

— Неплохо постарался старый мошенник! — кивнул Кудрявый. — Если б не напоролся на меня, мог бы дурачить людей годами. Ох и прищучу я его теперь!

— Помни, — сказал Харм, — мне надо стать помощником шерифа. Это часть нашего договора.

Кудрявый потрепал его по плечу:

— Считай, у тебя уже звезда на лацкане. Вот как я сделаю: выборы послезавтра, так что завтра вечером я и кину бомбу.

— Да, но арестовать его должен шериф.

— Беда в том, Харм, что у тебя нет воображения. Ты не видишь всего в целом. Это будет произведение искусства! Слушай, — он закурил, присев возле котла, по его физиономии бродила улыбка, — об этом будут толковать от Северной Каролины до Техаса. А здесь поднимется такой шум, что губернатор пригрозит ввести войска, чтобы всех утихомирить. Тот, кто откроет им эту тайну, станет величайшим героем! Конечно, шериф произведет арест. А выгоду получу я. Вот уж поизмываюсь я над ним, когда растолкую избирателям, над чем он десять дней безуспешно бился. Ему стыдно будет голосовать за самого себя! Завтра в час я хочу там, около амбара, провести митинг. А вначале раздать десять тысяч листовок с обещанием все разъяснить. Думаю, соберутся все.

— Но Сагамор может не позволить тебе выступать на его земле — он уже раз остановил тебя…

— Ты слушай, я ведь тебе пытаюсь втолковать. Старый хрыч переоценил себя, он никогда еще в такую переделку не попадал. Конечно, глупо создавать из него врага, сказав, что я знаю, где запрятан аппарат. Я его подмаслю немного, может, пообещаю ему работенку помощником. Я их выведу на чистую воду — на трибуне. Представляешь, какая красота? Оба этих болвана на виду у сотен людей — представляешь себе их лица?

— Ни за что такого зрелища не пропущу! — злорадно ухмыльнулся Харм. — Правильно, что я тебе рассказал, а не шерифу. Он бы что-нибудь сделал не так.

Кудрявый хлопнул его по спине:

— Да уж, он бы тебе сотни баксов не дал. Ладно, пошли. Повидаю этих гениев.

Они стали пробираться через заросли. «Таких проныр еще поискать, — подумал я. — Этот Харм просто змея». И еще я испугался: что бы было, если б я не наткнулся на них? Надо быстрее все рассказать дяде Сагамору! Дождавшись, когда их шаги стихнут, я выбрался из укрытия и помчался в сторону поля.

Их нигде не было. Сотни людей слонялись вокруг, и разглядеть что-либо было трудно. Я стал расспрашивать шерифа, но, судя по его высказываниям о дяде Сагаморе, решил лучше воздержаться от упоминания его имени.

У амбара их тоже не было. И тут грузовик Кудрявого появился у ворот. Я побежал к дому — время обеденное, может, они там. Запыхавшись, я замер на пороге. Они резали колбасу.

— Папаша! — начал я. — Дядя Сагамор! Мне надо кое-что вам рассказать…

— Давай-ка отдышись, — ответил папаша. — Где ты был все это время?

Тут как раз раздались шаги Кудрявого. Он вошел и сказал:

— Привет всем!

— Папаша! — снова начал я.

Он на меня шикнул:

— После, Билли, погоди!

Кудрявый нерешительно оглядел комнату, словно извиняясь за что-то, и обратился к ним:

— Ну, народ, мой отец говаривал: «Выше всего цени человека, который признает свою неправоту». Я пришел извиниться.

— Да чего там, — ответил дядя Сагамор, — лучше раздели с нами трапезу.

— Нет, благодарю, я только хотел высказать сожаление, что распространял о вас слухи, что вы готовите самогон…

Делать нечего — надо было дождаться его ухода. Он продолжал свое вранье. Самое ужасное, что дядя Сагамор и папаша принимали его за чистую монету. Пора уже сместить этого пустоголового шерифа, говорили они, за то, что он мешает простым людям существовать, и если Кудрявый желает провести здесь митинг, они это только приветствуют.

Кудрявый прямо чуть не плакал:

— О, не знаю, что и сказать в ответ на такое христианское милосердие после того, что было. Поверьте, я сделаю все возможное, чтобы исправить трагическую ошибку. Господи, да я в своих листовках напишу, что разъясню все! А вы будете моими гостями на трибуне. Я вас представлю и засвидетельствую, что был не прав!

«Этого еще не хватало», — подумал я, и мне прямо плохо сделалось. Тут настала очередь чуть не заплакать дяде Сагамору. У него прямо сердце дрогнуло, сказал он, от радости, что у нас будет такой честный-благородный шериф, который не нападает на рабочего человека, исправно платящего все налоги. Они пожали друг другу руки, и дядя Сагамор притащил из спальни кварту спиртного, чтобы за это выпить.

— Имейте в виду, я, как правило, этого здесь не позволяю, — заметил он. — Это тут осталось с весны, когда доктор прописал Бесси…

Самогон пошел по кругу. Мне было невтерпеж: я переминался с ноги на ногу, дожидаясь, когда же мне можно все рассказать. Дядя Сагамор сказал: нельзя летать на одном крыле. Он пояснил, что где-то слыхал такое выражение, и предложил выпить еще. Кудрявому, казалось, больше не хотелось, однако он согласился. Раскрасневшись, он хлопнул дядю Сагамора по плечу и засобирался уходить. Папаша с дядей пошли за ним.

Я рванулся за ними, у меня на языке вертелось все, что надо было поскорее им сказать.

— Папаша! — опять начал я.

— Оставайся тут, — велел он мне, — и не вмешивайся во взрослые разговоры.

— Но…

— Билли, кому я говорю!

Они вышли вместе с ним и потолковали еще о чем-то. Как только он уехал, я бросился за ними, но в этой толчее потерял их из виду. Не было их ни в амбаре, ни в загоне. Я вернулся в дом: должны же они были доесть еду. В кухне их не было. Тут я услышал звук их грузовичка, вскочил как сумасшедший и понесся к ним.

Они как раз отъезжали. Я крикнул во всю мочь, но они меня не слыхали и скрылись за холмом.

Какой-то человек подошел ко мне:

— Они все тебя искали. Велели передать, что могут до завтра не вернуться. Чтоб ты не беспокоился.

К вечеру шериф стал разгонять людей — они всё спорили друг с другом, не желая уходить из боязни что-нибудь пропустить. Техника была все еще разобрана на части, и никто не понимал, отчего это дядя Сагамор с папашей уехали. История становилась все загадочнее.

Я же внимания на это не обращал. Не сойти бы до завтра с ума! Мне необходимо было рассказать им про хитреца Кудрявого до начала собрания. А если они не вернутся вовремя? Сыскать их было нельзя, даже если бы я отправился в город: я понятия не имел, куда они поехали. Поговорить мне было не с кем. И делать было нечего, разве что спрятать бутыли, но я рассудил, что это бесполезно, поскольку еще и котел и все прочее все равно там, а мне их не сдвинуть с места.

Я приготовил ужин, который почти весь съел дядя Финли — мне есть не хотелось. Дядя Финли все толковал про многочисленных грешников, толкающихся вокруг в поисках ковчега. То-то он порадуется, бубнил он, когда они все станут тонуть. Я еще долго не мог заснуть, размышляя, как было бы хорошо, если бы дядя Сагамор бросил делать самогон, — да только это все равно что с курильщиками: привычка!

Когда я поднялся, они еще не приехали. Я вскакивал при звуках каждого подъезжавшего автомобиля в надежде, что это они. Наконец мне стало совсем нестерпимо, и я поплелся в низину поглядеть: может, они каким-то чудом убрали оттуда все. Но нет. В еще большем испуге вернулся я домой — их все еще не было, а люди все прибывали. Они были возбуждены. Повсюду валялись листовки с призывами и объявлениями:

— Мёрф, — сказал я, — их надо предупредить!

— Наверное, слишком поздно, но можно хотя бы попробовать. Съезжу-ка в город, посмотрю.

Он уехал. Я продолжал наблюдать. Примерно через час с трибуной закончили. Спереди был маленькая подставка, позади — пара скамей, и все было затянуто цветной тканью. Наверху — надпись большими буквами: «Минифи — в шерифы!» и микрофон на металлическом стержне. Трое регулировщиков в белом указывали прибывающим водителям, где парковаться. Но никаких признаков дяди Сагамора и папаши не было.

А тут еще появился, скрипя, старый фургон. Он мешал другим машинам и вызывал брань владельцев автомобилей. Это был мистер Джимерсон, и фургон его, ей-богу, был полон помидоров. На боку была надпись: «6 штук за 10 центов». Он остановился близ загона. Я подбежал к нему узнать, не видал ли он дядю Сагамора. И тут подкатила полицейская машина.

Из нее вылезли шериф, Бугер и Отис — все с красными от усталости глазами, изнеможенные, как будто давно не спали. Шериф взял листок, оглядел толпу и трибуну и выругался:

— Какого дьявола он все это задумал?

— Я же вам говорю, — влез Бугер, — он сговорился с Минифи!

— Теперь это уже не имеет значения, — отвечал шериф с горечью. — Он уже отнял у меня какие-бы то ни было шансы. — Он взглянул на Джимерсона: — Ты что, собираешься продавать тут помидоры, Марвин?

— Я их ему продал, — ответил тот, — он у меня купил целый фургон.

— Сагамор Нунан? Купил помидоры?

— Выходит, что так, шериф. И заплатил мне сразу наличными. Прюди вначале заподозрила неладное, но когда я отвез деньги в город и показал бухгалтеру Кловису…

— Ладно, ладно! — отмахнулся от него шериф и пошел взглянуть на разобранный скипидарный аппарат.

Мистер Джимерсон сказал, что не видал папашу с дядей Сагамором со вчерашнего вечера. Я забрался на трибуну, чтобы рассмотреть все получше. Кругом было море машин, и они все подъезжали. Казалось, через четверть часа тут соберется весь округ. Люди в белой форме указывали места стоянки — у поля, рядом с дядифинлиным ковчегом и правее свинарника. Открытым оставалось пространство перед трибуной и ниже, к амбару и загону, и то там начали скапливаться люди. В толпе было много женщин. Все были возбуждены и говорливы и поглядывали на часы. Я действительно был напуган — еще немного, и начнется!

Затем я увидал Харма. Он стоял поодаль и словно кого-то высматривал. «Что-то он нервничает», — подумалось мне, когда я пробирался к нему поближе. Вероятно, он высматривал дядю Сагамора. Тут поднялся гул — прибыл Кудрявый.

Он поставил свою машину прямо перед трибуной — наверное, чтобы подсоединиться к громкоговорителям. Он был в белом модном костюме и ковбойской шляпе. Вылез из машины и принялся пожимать руки собравшимся. Мне прямо-таки стало тошно от мысли, как он одурачил папашу с дядей Сагамором и как он их опорочит. Тут сквозь толчею стал продираться Харм, пытаясь привлечь его внимание. Когда Кудрявый его увидел, тот только мотнул головой, ни слова не говоря. Кудрявый бросился пожимать всем руки и пошел за ним. Я спрыгнул с трибуны и проскользнул следом.

Я настиг их среди машин, затаившись под одной из них. Виднелись только их ноги, зато слышно было все.

— Надо было тебя отловить, — говорил Харм, — прежде чем ты заберешься туда, наверх…

— Что случилось?

— Оно исчезло! Они всё утащили!

— Что?! Послушай, что это еще за шутки?

— Ш-ш, не так громко! Это не шутки, черт подери! Говорю тебе, спустился я туда полчаса назад, просто проверить лишний раз — и ничего нет! Наверное, их что-то насторожило. Может, мы наследили…

— О Господь милосердный, что же это такое! Здесь пять тысяч народу ждут…

Он выругался, а я усмехнулся про себя: дядя Сагамор с папашей сработали вовремя. Тут я задумался: как же они смогли? Их же не было дома! А я был там всего три часа назад, и все было на месте. Я совсем запутался.

— И что же мне делать? — вопросил Кудрявый. — Через десять минут надо подняться на трибуну, встать перед всеми ними, а сказать-то нечего!

— Но, послушай…

— Отдавай назад сто баксов! — оборвал его Кудрявый. — И можешь распрощаться с мечтой о должности! Ну, если только ты со мной тут шутки шутишь…

Тут уже выругался Харм:

— Голова у тебя или что? Если б я с тобой хитрил, я бы просто сидел тихо, пока ты не повел туда народ и не показал всем пустое место…

— Да, об этом я как-то не подумал.

— Послушай-ка, — продолжил Харм, — вот что я тебе скажу — их еще можно достать.

— Как?

— Кроме этого места, есть еще три подходящих. То есть три потайных местечка, которые никто не знает. Я знаю, где они. Смогу их проверить за час.

— Черт, да ведь не могу же я держать здесь людей так долго!

— И не надо! Задержи их сколько сможешь — и начинай свою речь. А я их тем временем отыщу.

— Ну а дальше-то что? Ведь только я один должен знать, где это. Ты их не должен туда вести.

— Я и не собираюсь. Он же меня убьет! Есть другой способ.

— Какой? Он должен стоять здесь, рядом со мной, на трибуне.

— И хорошо. Пусть стоит тут, а не рыщет с ружьем, гоняясь за мной. Слушай, я беру машину и еду на ту дорогу, где мы стояли вчера. И когда найду место, сам я тебе сообщать не стану — это был бы провал. Тут со мной одна родственница, Снуки Маккаллум, — Сагамор ее не знает. Она подъедет, словно по пути из города, и шепнет тебе, а ты объявишь, что срочно звонят и что тебе нужно к Джимерсону, чтобы ответить. Тогда Нунаны ничего не заподозрят.

— Понятно, я еду с ней, встречаю тебя, и ты мне показываешь место.

— Да. Тебя не будет, ну, минут десять. Можно пока включить музыку или еще чего-нибудь. И народ будет доволен, и Нунаны останутся на месте. И мне надо, чтобы Сагамор был тут, а не поджидал меня с ружьем.

— Ладно, ладно. Это легко сделать. Я их уговорю, улещу. Но ты, приятель, уж не подведи. А не то плохо будет твое дело, когда я стану шерифом. Теперь давай двигай!

— Не волнуйся! Я буду в одном из тех трех мест. Пойдем к машине, я тебя познакомлю со Снуки, и мы отчалим.

Ноги двинулись. Я выполз из-под машины и проследил за ними. Они разговаривали спиной ко мне с какой-то женщиной — видно, мисс Маккаллум. Это была грузная девица с пышной грудью, в блузе с глубоким вырезом, в юбке и босоножках. Ее черные волосы были забраны сзади в пучок наподобие конского хвоста. Выглядела она, думается, неплохо. Харм ее представил, они поздоровались. Я собрался было вернуться к трибуне, как что-то меня остановило. Что-то в ней было знакомое, как будто я ее уже где-то видел. Хотел я ее рассмотреть повнимательней, но они уже уселись и поехали.

Подбегая к трибуне, я увидал вернувшегося Мёрфа. Один из тех, в белой форме, велел ему стать возле дядифинлиного ковчега, но Мёрф очень долго тряс ему руку, как будто давно с ним не видался, и тогда тот изменил свое мнение и разрешил поставить машину почти у трибуны. Из нее теперь можно было все видеть, даже не вылезая. Я забрался к нему.

— Ну что, нашли их? — спросил я.

— Ни малейшего следа! В любом случае теперь уже слишком поздно что-то убирать.

— Думаю, они уже все сделали, только толку от этого мало. Харм собирается отыскать…

— О чем ты толкуешь? — не понял он.

Я рассказал о подслушанном разговоре. Он задумался, нахмурившись.

— Говоришь, эта Снуки Маккаллум, или как там ее, показалась тебе знакомой? Но ты не смог ее узнать?

— Правильно.

— Постой, ты не видал тут мисс Мэлоун?

— Нет. А что?

— Я собирался ее привезти, да она куда-то ушла из магазина. А я как раз вспомнил, как Сагамор спрашивал про нее…

— Нет, это была не мисс Мэлоун. Он ясно сказал — Снуки Маккаллум. И потом волосы у нее черные, а у мисс Мэлоун — светлые.

— Цвет можно поменять. Да я не о том. Слушай, Билли, а те пинтовые посудины — ты их, случаем, не сосчитал?

— Конечно, их было восемнадцать. А что?

Он стал что-то обдумывать, приговаривая:

— И еще две… да еще четыре…

Тут я увидал папашу с дядей Сагамором и выскочил из машины.

— Мёрф! Вон они!

— Постой!

Но я уже кинулся к ним.

Грузовичок было не узнать: на нем была большая надпись: «Минифи — в шерифы!», изображения Кудрявого и лозунги помельче. И еще четыре бочонка чего-то. Позже я разглядел надпись: «Лимонад со льдом — бесплатно».

Машина остановилась. Люди уставились на нее, переговариваясь между собой. Папаша спрыгнул и стал открывать упаковки с бумажными стаканчиками. Люди сгрудились вокруг, поглядывая на фургон с подозрением, но явно желая холодного лимонада. Я стал туда проталкиваться.

— Разбирайте сами, граждане! — улыбался папаша. — Вам привет от Минифи, нашего будущего шерифа!

— Папаша! — позвал я. — Мне надо с тобой переговорить!

— После, Билли. Налей себе лимонада.

— Да послушай же!

— Что? Потом поговорим! Собрание начнется через минуту.

И он пошел наверх.

— Папаша! Мне надо сказать тебе…

Я потерял его в толпе. Попытался отловить дядю Сагамора, но и он пропал. Потом я заметил, как он направляется к дому. Попробовал кинуться за ним, но люди мешали. Когда, наконец, я вбежал в дом, в комнатах его не было. Кинувшись на задний двор, я сумел уловить лишь его тень. Лавируя между машинами, он что-то тащил. Непонятно что, но что-то длинное. И явно не хотел, чтобы другие это видели. Он вроде направился к зарослям позади изгороди.

Я все же попытался поймать хоть одного и заставить меня выслушать. Но все бесполезно — что-то вроде мелькнуло среди деревьев, но я не мог никого отыскать. Позади раздался рев толпы:

— Минифи! Хотим Минифи! Давай, Кудрявый!

Видать, он сдерживал их, сколько мог, но они стали проявлять нетерпение, не понимая, почему такая задержка.

Я метался, беспрерывно зовя дядю Сагамора, но он не откликался. «Все бесполезно, — подумал я. — Наверное, я его упустил. Лучше вернуться назад и подкараулить его у трибуны».

Я побежал назад. Тут в громкоговорителях раздался голос Кудрявого:

— Леди и джентльмены! — и потонул в криках толпы.

Я взобрался на крышу какой-то машины. Мне было видно все. Пространство между амбаром и трибуной было затоплено кричащими и машущими руками людьми. Кудрявый стоял у микрофона, распростерши руки перед толпой. А позади него на скамейке сидели папаша и дядя Сагамор. Они ухмылялись по-дурацки, и вид у них был, как никогда, гордый. «Кошмар! — подумал я. — Кудрявый ими вертит, как хочет».

Слезая с машины, я увидал шерифа. Он в полном одиночестве сидел возле загона на отсоединенном котле, свесив голову, и слушал вопли толпы. На минутку я даже пожалел его, хоть он и хотел засадить дядю Сагамора в тюрьму ради собственного переизбрания. Между ними было что-то вроде вечной войны, но эта война велась честно, а не исподтишка, как в случае с этим сладкоголосым Минифи.

По мере того как я подходил ближе, крики стали стихать. Стало слышно Кудрявого, все это его вранье: и как он рад быть здесь, и как счастлив, и как слезы навернулись ему на глаза.

— Все мы знаем — завтра выборы. Это мое последнее выступление в избирательной кампании, — пел он. — Не важно, проиграю я ее или выиграю. Суть в том, что я веду честную борьбу, без всяких там подвохов и грязных дел. Как говаривал мой отец, упокой, Господи, его душу…

От всего этого просто могло затошнить.

Оказавшись впереди, я забрался в машину Мёрфа.

— Не удалось вам поймать кого-нибудь из них? — спросил я.

Он не слушал, а только спросил:

— Слушай, Билли, ты уверен, что там было именно восемнадцать посудин?

— Ну да, я их сосчитал, — ответил я, не понимая, зачем это ему сейчас.

— Так, слушай, а ты не помнишь, какие у них были крышки?

— Да такие, вроде медных.

Он тихо кивнул, ничего не говоря.

— А что? — спросил я.

Но он, казалось, меня не слышит. Он сидел, уставясь на Кудрявого, красующегося перед микрофоном, потом как бы машинально вытащил сигарету с зажигалкой, но тут же забыл о них.

— Бедный сукин сын! — произнес он.

— Дядя Сагамор? — спросил я.

— Нет, Кудрявый!

— Так что же, Мёрф? — переспросил я.

— Ш-ш, слушай!

— А теперь, — продолжал медоточивый Кудрявый, — перед тем как продолжить, мне бы хотелось поблагодарить ребят Нунанов, Сагамора и Сэма, за их любезное согласие разрешить использовать их землю для нашего собрания. Чуть позже я вам расскажу, почему я решил провести свое последнее выступление тут, на их ферме, и, уверен, вы меня прекрасно поймете. А сейчас мне хотелось бы представить их вам. Леди и джентльмены! Вот мои добрые друзья и наши уважаемые сограждане Сэм и Сагамор Нунаны!

— Он их прямо умасливает, — сказал я.

Мёрф опять на меня шикнул.

Кудрявый повернулся к ним и похлопал в ладоши. Папаша с дядей Сагамором покорно привстали и по-дурацки раскланялись. Несколько человек хлопнули разок-другой, но в основном публика взирала на них настороженно. Они уже собирались сесть, как с дороги съехала машина и приблизилась, взметая пыль. При виде ее Кудрявый едва не запрыгал от восторга. Все правильно, это машина Харма. Значит, он нашел аппарат.

Она резко тормознула у трибуны, и из нее выскочила Снуки Маккаллум. Она явно торопилась, подходя к трибуне. Кудрявый наклонился к ней, она тихо заговорила с ним, а он в ответ кивал. Потом он подошел к микрофону:

— Леди и джентльмены! Должен попросить у вас прощения. Мне только что сообщили, что звонили от губернатора…

Пока он объяснялся, Снуки Маккаллум все поглядывала на ворота. У меня снова возникло чувство, что я ее уже где-то видел. И тут меня как током ударило: да это же миссис Хорн!

— Мёрф! — показал я ему.

Но он и так уже глядел на нее, а потом произнес:

— Чтоб мне провалиться!

— Так почему…

— Билли, сделай одолжение, веди себя тихо! Я не хочу этого пропустить, потому что ничего подобного больше не увижу. Если вдруг будешь время от времени узнавать кого-то знакомого, пожалуйста, не показывай на него. Просто следи за всем.

Я не понял, что он имеет в виду. С ума сойти — это была она! Она как-то помолодела и была теперь не блондинка, а жгучая брюнетка. И одета она была по-другому. Но к чему это все? Она все нервничала и поглядывала на ворота.

— Самое большее десять минут, — вещал Кудрявый в микрофон. — Уверен, мои добрые друзья Нунаны рады будут сказать вам несколько слов. Или вам поставят одну-другую пластинку. — Он похлопал папашу и дядю Сагамора по спине. — Ребята, позаботьтесь о наших друзьях! Я мигом вернусь!

— Ну да! — отозвался папаша. — Конечно, мы рады помочь, чем можем. Ну что же, граждане, хоть я и не думал не гадал держать перед вами речь…

Дальше все пошло очень быстро. Снуки Маккаллум, то есть миссис Хорн, уже прыгнула в машину и торопила Кудрявого. Только он забрался к ней, как какая-то другая машина с визгом ворвалась в ворота. Миссис Хорн нажала на газ, и машина, как испуганная антилопа, скрылась в клубах пыли.

Все уставились на вторую машину. Почти на ходу из нее выскочил здоровенный краснолицый мужчина. Выглядел он разъяренным, на боку у него болтался пистолет. Он вытащил из машины девицу и буквально поволок ее к трибуне. Тут он выхватил оружие, наставил его на папашу и заорал:

— Ну-ка, спускайся сюда, Минифи!

Девица попыталась освободиться.

— Это не он, Пол! — закричала она.

— Не он? — гаркнул мужчина и навел пистолет на дядю Сагамора, стоявшего на краю трибуны. — Только не говори, что это вот этот лысый старый черт!

— Говорю тебе, это не он, его тут нет, — окрысилась девица.

На вид ей было лет пятнадцать. Она была босиком, в простеньком ситцевом платьице, коротковатом для нее. Была она довольно хорошенькой, с иссиня-черными волосами и синими глазами. Волосы у нее были уложены в подобие прически. И опять у меня возникло какое-то странное чувство.

— Написано же тут: Минифи! — гаркнул человек, тыча пистолетом в транспарант. Он уже забирался по ступенькам, волоча за собой девицу. — Мне нужен этот чертов Минифи! Где вы его Прячете?

Толпа стояла, разинув рот. Папаша, вначале совершенно ошеломленный и испуганный, стал понемногу приходить в себя. Он двинулся навстречу мужчине.

— Слушайте, мистер, — начал он громко, — не знаю, кто вы, но если вы какой-то там… преступник и явились сюда, чтобы сорвать выступление мистера Минифи, так я вам скажу: ваше счастье, что его здесь нет!

— Преступник! — взревел тот. — Я тебе покажу преступника!

Девица, озираясь, пыталась высвободить руку. Я пристально вгляделся в нее и подумал, что схожу с ума. Это была Беби Коллинс.

— Мёрф! — позвал я.

Он даже не шикнул, а просто прикрыл мне рот ладонью. Он был в полном восхищении.

— Ладно, где же он на сей раз? — спросил человек папашу.

— Мистер Минифи сейчас говорит с губернатором штата по междугородному телефону, — пояснил папаша. — Будет лучше, если вы с вашей юной подружкой сядете в машину и…

— Ты мне сломаешь руку, Пол! — взвизгнула Беби Коллинс.

— И вот еще что, — быстро произнес папаша. — Если вы, мистер Пол или как вас там еще, похитили эту юную особу, вам будет нелегко уйти…

— Похитил? — взревел человек. — Эта особа моя…

— Придержите язык, мистер! — прервал его папаша. — Тут, знаете ли, присутствуют дамы. Постыдитесь! В вашем-то возрасте! Да она вам в дочки годится!

Тут подоспел дядя Сагамор и, ткнув пальцем в мужчину, сказал:

— Высечь вас надо публично, вот что! Невинная юная девушка — ей, верно, и четырнадцати нет…

— А вот станет Минифи шерифом, — вступил папаша, — и избавит нас от таких, как вы, вот что я вам скажу!

Человек побагровел и вытаращил глаза, словно перед ним были сплошь сумасшедшие. Длинно выругавшись, он потащил девицу обратно в машину, и они, клубя пылью, скрылись.

— Ну, сэр, — произнес дядя Сагамор, — воистину содрогнешься! Это чтобы в наше время белые рабовладельцы…

— Представляешь, до чего дошло — приличной женщине на улицу нельзя выйти, — вторил ему папаша. — Вот что получается, когда нет правозащиты…

— О Господи милосердный! — пробормотал Мёрф как-то удушенно.

Вытащив бутылку виски, он отпил из нее. Толпа шушукалась и волновалась. Дядя Сагамор сошел с трибуны, папаша поправлял микрофон. И тут въехала еще одна машина. Все уставились на нее. Я тоже глядел, краем глаза следя за дядей Сагамором — он тоже приостановился поглядеть, кто там приехал.

Этого я точно не знал. Такой костлявый, с большим красным носом, в белом костюме. Шел он неестественно прямо, на негнущихся ногах, словно боясь споткнуться. Он прошел прямо к трибуне, пожал руку папаше и хлопнул его по плечу.

— Простите, что припозднился, — объявил он. — Сразу и начну, вы не возражаете?

— Пожалуйста, — недоуменно ответил папаша. — Наверное, так и надо!

Человек шагнул к микрофону и положил на подставку какие-то бумаги:

— Леди и джентльмены, надеюсь, вы извините меня за задержку. Кажется, я заблудился по дороге, и мне пришлось возвращаться.

Папаша с дядей Сагамором переглянулись в удивлении. Затем папаша вернулся на место и сел на скамью. Стоявший человек вроде как качнулся и был вынужден ухватиться за стержень микрофона.

— Ну вот, — продолжил он, взглянув в бумаги, — когда меня попросили выступить в поддержку мистера Минифи, я счел это большой честью. Меня попросили не потому, что я знаменитость, или богач, или политик. Нет, я простой рабочий человек, как все вы тут. Меня попросили потому, что я его знаю — всю свою жизнь. «Ну, я не великий оратор, — сказал я им, — я не знаю, как правильно облечь в слова такие свойства, как честность, цельность, мужество, которые человек распознает в другом, кого уважает и кем восхищается». — «Правильно, — сказали они, — нам не надо ораторов, нам не надо высокопарных словес, просто нам нужны вы — простой и понятный человек, знающий его с детства. Скажите, что вы думаете о Минифи?» Ну так вот. Я думаю, что Минифи — великий человек!

Последовал радостный рев. Человек качнулся, перевернул страницу и продолжал:

— Так вот, попросту говоря, все, что я могу вам рассказать про Минифи, — это то, что он сам мог рассказать о себе, за исключением того, что он слишком скромен…

«Он такой же большой врун, как и Кудрявый», — подумал я. Слушать всю эту дешевку было скучно. Я поглядел на Мёрфа. Тот был в изумлении. Потом поглядел на дядю Сагамора — он исчез! А ведь стоял у ступенек. Я стал оглядываться и увидал его почти за толпой. Может, Мёрф прав, и его уже поздно предупреждать. Я совсем запутался и не знал, что и подумать. По крайней мере, расскажу ему про Харма и Кудрявого. И я пошел за ним.

Он проследовал за амбар и направился в сторону изгороди — в те заросли, где я его прежде потерял. Я пробирался за ним. Вдруг он остановился на секунду и подобрал что-то — Господи, это было его ружье! И в другой руке у него что-то было — квартовая бутыль. До меня дошло, что он специально это тут оставлял, — но зачем? Он двинулся дальше. Я хотел было его позвать, потом решил, что лучше не надо. По его поведению видно было, что он что-то задумал, и если я подниму шум, как бы он меня не огрел.

Но мне нужно было раскрыть эту тайну. В жизни я так не запутывался. «Если это политика, — подумал я, — так Бог с ней!» Даже здесь были слышны громкоговорители и голос того человека: Минифи то, Минифи се. Через несколько шагов голос стих, стало полегче.

Тут дядя Сагамор остановился. Он присел на бревно. Я увидал впереди открытое место и какую-то тропинку. А через минуты две услыхал чьи-то шаги и притаился. Это были миссис Хорн, Минифи и Харм. Они гуськом шли по тропинке. Вдруг перед самым дядей Сагамором Харм остановился, повернул обратно и побежал. Миссис Хорн и Кудрявый вышли на открытое место.

— Да никак это Кудрявый? — произнес дядя Сагамор. — Вот уж не ожидал тебя тут встретить.

Увидев сидящего с ружьем на коленях Сагамора, Кудрявый потерял дар речи. Пока они глазели друг на друга, я подобрался поближе.

— У губернатора все в порядке? — спросил дядя Сагамор.

Кудрявый только утерся платком и что-то вякнул. Оба они заметили, что Харм исчез, и поглядели друг на друга с некоторым облегчением.

— Как это он тут очутился? — спросила миссис Хорн, глядя на дядю Сагамора.

— А, — протянул дядя Сагамор, — мне показалось, тут где-то рыщет Харм Бледсо, грязная собака. Да, видать, я ошибся. Вы его, граждане, не встречали? Да вы его знаете?

— Н-нет, — промычал Кудрявый.

Миссис Хорн отрицательно покачала головой.

Дядя Сагамор поглядел на них обоих и причмокнул:

— Сдается мне, вы малость дерябнули, улучив момент? Да я не против! Привык помогать таким вот ребятам еще смолоду. Присаживайтесь. Давайте выпьем!

Он открыл бутыль и протянул ее миссис Хорн.

— Очень мило с вашей стороны, мистер, — отозвалась она и отпила, передав бутыль Кудрявому.

Тот тоже сделал глоток. Потом отхлебнул дядя Сагамор. Потом — опять миссис Хорн.

— М-м, — протянула она, — прямо так и пробирает!

Утеревшись ладонью, она уселась на бревно и передала бутыль Кудрявому.

— Э-э, спасибо, конечно, — промычал он, — но нам пора возвращаться.

— Да все нормально! — заметил дядя Сагамор. — Сэм там запускает ребятам пластинки на твоем проигрывателе. Куда торопиться?

— Ну… — И Кудрявый отпил немного.

Физиономия его стала краснеть, как и в прежние разы. Дядя Сагамор тоже отпил. Потом — миссис Хорн. Я ничего не мог понять. Кудрявый сказал: все, ему достаточно.

Дядя Сагамор рассеянно перезарядил ружье и сидел, постукивая по курку.

— И что этот Харм Бледсо рыщет как сумасшедший вокруг. Вы точно его не видали, ребята? — спросил он.

Кудрявый покрылся испариной и что-то промычал.

— Ну и ладно, — сказал дядя Сагамор. — Вы бы его не узнали, кабы увидели. Однако выпьем еще все по кругу. Чтоб нормально себя почувствовать, человеку надо выпить три-четыре хороших порции. Давайте-ка примите как следует!

Кудрявый принял, и глаза его начали стекленеть. «Еще глоток, — подумал я, — и он не сможет нахлобучить шляпу. Нашел с кем соревноваться — с дядей Сагамором».

Дядя Сагамор выпил еще и передал бутыль миссис Хорн. И тут я заметил, как, наклоняясь, она подмигнула ему, впервые дав понять, что она его знает.

— Ну, сэр, — сказала она, утираясь рукой, — прямо и не упомню, когда пробовала такой мягкий напиток. На-ка, губошлеп, — передала она бутылку Кудрявому, — пей, тут еще много.

Не в силах разобраться с этим пьянством, я пошел назад — поглядеть, как там папаша. И будь я проклят, если на обратном пути не слыхал все того же человека, расхваливавшего великого Минифи. Однако он что-то затянул!

Проходя мимо свинарника, я, кажется, снова увидел Харма. Около скипидарного аппарата вокруг какого-то человека в защитного цвета рубашке столпились шериф, Отис и Бугер. «Да нет, это глупо, — подумал я. — Зачем же ему возвращаться, когда он только что ускользнул? Сделай он еще шаг навстречу дяде Сагамору — и заработал бы хорошую пробоину».

Толпа вновь взревела — что-то там тот человек опять высказал. Я прыгнул в машину и поглядел на трибуну. Он все покачивался и, держась за стержень, зачитывал свои бумажки, а папаша, лучезарно улыбаясь, обводил толпу взглядом, словно призывая всех возрадоваться: какой замечательный человек Минифи!

Мёрф размышлял сам с собой.

— Не пойму я этого шутника! — бормотал он. — Обычная стандартная болтовня в пользу Кудрявого. Какая скука!

Я попробовал рассказать ему про дядю Сагамора и прочих, но он шикнул:

— Замолчи. Похоже, он закругляется!

— Минифи — защитник маленького человека! — читал докладчик.

Толпа ревела.

— Минифи — знаток человеческих отношений и борец за человеческое достоинство!

Опять рев толпы. Голос докладчика поднимался все выше:

— Итак, леди и джентльмены, мне доставляет большое удовольствие представить вам человека всеми любимого, почетного выпускника школы Родса, героя войны, преданного семьянина, вашего будущего шерифа и моего друга и соседа — Минифи!

Он выбросил руку в сторону папаши и дал знак толпе.

На секунду воцарилась такая тишина — можно было услышать, как булавка упала. Человек остановился в испуге, потом недоуменно обернулся к папаше. Тот судорожно глотнул и залился краской. Потом попытался криво усмехнуться и сказал в микрофон:

— Э-э… ну, вот вам, сограждане, пример подлинного величия. Мы все теперь как будто с ним познакомились. Я сам чувствую, словно знаю Минифи всю жизнь…

И тут словно прорвало — поднялся вой, свист, шум и гам. Кто-то орал:

— Что за чертовщина!

Другой вопил:

— Что тут творится?

Папаша пытался что-то сказать, но ему не дали. Человек на трибуне ничего не мог понять: он, как безумный, тыкал папаше в лицо свои бумаги, словно хотел убедить его в том, что он прочел все в точности, как там было написано. И удалился, скорчив рожу.

Мёрф отпил еще. Потом качнул головой и произнес слабым голосом:

— Ну, брат! Еще ведь не до всех дошло!

— Что? — спросил я.

— Ты понял? Это ведь, должно быть, тот малый, которого ждал Кудрявый, когда тянул время.

Толпа все вопила и бушевала. Видно было, что они набросились на папашу, хоть он тут был вовсе ни при чем. Все начали орать:

— Где Кудрявый? Почему он не возвращается?

Потом какой-то голос сбоку прорычал:

— Может, его захватили белые работорговцы!

Послышался смех и новые выкрики.

Папаша, с яростью посматривая в сторону ворот, как бы желая, чтобы скорее явился Кудрявый, произнес в микрофон:

— Через минуту он прибудет, граждане. Видно, у губернатора много тем для беседы.

— А ты что там делаешь? — выкрикнул кто-то. — Почему мисс Эмили там нет? Она собиралась прийти сегодня!

Папаша ухватился за это. Ему срочно требовался кто-то, чтобы утихомирить народ.

— Есть тут мисс Эмили? — спросил он в микрофон. — Будем весьма рады ее послушать.

На трибуну забрался человек и что-то пошептал ему. Папаша кивнул с радостным видом. Потом объявил:

— Наше счастье, граждане! Мисс Эмили — одна из его первых школьных учителей. Она знает его с малолетства. Она приглашена выступить. Она уже здесь, в машине.

Раздались выкрики, и толпа потихоньку стала стихать. Папаша с недавним докладчиком осторожно повели ее к трибуне, поддерживая с двух сторон, будто она была стеклянная. Мисс Эмили была высокая, тощая, достойного вида пожилая седая дама с пучком на затылке. Она носила дымчатые очки в металлической оправе. На ней была темная юбка и белая блузка с высоким воротничком. Шею обхватывало жемчужное ожерелье, на плечах красовался какой-то мех. В общем, важная была особа.

Они поднимались по ступенькам, когда показался дядя Сагамор. Он был один. Я подумал: «А где же миссис Хорн и Кудрявый?» Папаша пояснил, кто такая мисс Эмили. Было видно, что дядя Сагамор доволен и счастлив ее тут встретить. Он взял ее под руку, а тот мужчина отпустил. Они подошли к микрофону, и папаша объявил:

— Мисс Эмили говорит, она не очень хорошо себя чувствует, поэтому она скажет всего несколько слов. Граждане, поблагодарим мисс Эмили за преданность Минифи и за то, что она ради него предприняла эту длинную поездку!

Все зааплодировали. Ясное дело, всем она сразу понравилась. Приятно улыбаясь, она пошепталась с папашей. Тот кивнул:

— А, ваше лекарство. Ну конечно!

На подставке появилась вода, в которую мисс Эмили бросила какое-то свое лекарство. Потом она начала говорить:

— Я очень рада, что меня пригласили сегодня сюда, поскольку всегда следила за карьерой Минифи. Он был озорник, весельчак, но учился прекрасно и обладал качествами лидера…

Она продолжала. Через несколько минут она знаком попросила папашу долить в стакан воды. Она бросила туда еще лекарства и выпила. Ей это явно помогло, она как-то взбодрилась, стала четче выговаривать слова, выпрямилась и пригладила волосы.

Папаша с дядей Сагамором с удовольствием поглядывали на толпу. Выступавшая им очень нравилась, они были в восхищении от всего, что говорилось о Кудрявом. Мне же показалось, что она такая же пустомеля, как тот человек, и я потерял к ней интерес. Отвернувшись, я увидал кое-что интересное. К углу трибуны прислонилась высокая блондинка в темных очках. Она курила сигарету. На ней было предельно открытое платье. И самое интересное: когда она сняла на секунду очки, я узнал в ней мисс Мэлоун.

Я показал на нее Мёрфу. Тут он произнес:

— Ой-ой-ой, где же твоя шляпа?

Я опять поглядел на трибуну. Мисс Эмили продолжала говорить: еще в средней школе он выделялся цельностью, мужеством и большим личным обаянием, так отличающим его сегодня. Все это была та же трепотня, и я удивился, что же так взволновало Мёрфа? А потом я увидел: волосы у мисс Эмили растрепались. Пучок съехал с ее затылка, приоткрыв темную полоску — оказалось, под седыми волосами у нее были черные! Папаша с дядей Сагамором этого еще не заметили. Они стояли, приторно улыбаясь и как бы гордясь ею и Кудрявым. Она жестом попросила папашу добавить ей еще лекарства, снова пригладив волосы. Темная полоска стала шире.

Тут это наконец заметил дядя Сагамор. Гордая улыбка застыла у него на лице. Он стал сигнализировать папаше, но на виду у всех это не удавалось, а папаша улыбался и всем своим видом показывал: ну разве не прекрасное выступление? Тогда дядя Сагамор, сделав вид, что хочет добавить еще воды, решил поправить ей волосы. Однако сделал он это слишком неловко, и тогда уже и папаша увидал темную полоску, и его физиономия исказилась. Но беда не ходит одна. Другая была в том, что дядя Сагамор пытался убрать свою руку, а волосы тащились за ним. Сначала я удивился, а потом понял: это все из-за соснового сока, с которым они мучились на прошлой неделе.

Тогда папаша решил ему помочь и, якобы поправляя микрофон, положил ей на голову свою руку, чтобы высвободить руку дяди Сагамора. И все бы было прекрасно, если б не застрял сам папаша. Опять они стали возиться, и опять ничего не получалось.

Темную полосу в ее волосах можно было заметить только с первого ряда, все же прочие гадали, раскрыв рот, какого дьявола там возятся папаша с дядей Сагамором. Некоторые, было видно, просто взъярились. Что они делают с этой милой старой дамой?

Самое смешное было в том, что единственным человеком в толпе, не замечающим, что что-то происходит, была сама мисс Эмили. Они возились с ее прической, а ей все было нипочем. Она отпила еще лекарства и закурила сигарету. Потом бросила вниз спичку, выпустила клуб дыма и произнесла в микрофон:

— А теперь мне хотелось бы коротко коснуться военных успехов мистера Финнегана…

— Минифи! — шепнул ей на ухо папаша.

Но он стоял слишком близко к микрофону, и все услышали.

Толпа начала роптать. А тут еще в ворота въехал автомобиль Харма. Он остановился у трибуны, и из него вышли миссис Хорн и Кудрявый. Папаша и дядя Сагамор взглянули на них, и улыбки сползли у них с лица. Потом они посмотрели на мисс Эмили. Они, видно, пытались решить, которому из них остаться на трибуне и придерживать волосы мисс Эмили, а которому сойти и поддержать Кудрявого.

Миссис Хорн выглядела вполне прилично, а вот Кудрявый был весь развинченный. Шляпу он потерял, на лице его краснели следы губной помады, глаза остекленели, ноги не гнулись. Опираясь друг о дружку, они стали карабкаться по ступенькам.

С этого момента все пошло так стремительно и так перепуталось, что трудно было сказать, кто, что и где делает. Папаша наконец оторвался от волос мисс Эмили и поддержал Кудрявого.

— О Господи! — запричитал он. — Опять его старые военные раны! У него при этом всегда такие боли!

Он попытался поддержать Кудрявого и дать ему возможность отвернуться и стереть с лица губную помаду. А дядя Сагамор совершенно по-идиотски стоял на трибуне, держа руку на голове у мисс Эмили. Она выпила еще лекарства и, перекинув сигарету в угол рта, произнесла:

— Ну, где вся эта дребедень про его военные подвиги?

Порывшись в сумочке, она нашла какой-то клочок бумаги, но уронила его. Наклонилась подобрать и, к своему удивлению, увидела дядю Сагамора с накладными седыми волосами, прилипшими к его руке.

Ее собственные волосы оказались жгуче-черными. Потянувшись за бумажкой, она толкнула микрофон. Он упал на землю. Потом она потеряла свои дымчатые очки. Черт возьми, это была Кончита Маклеод! «Ну да, это и должна была быть она», — подумал я.

Выпрямившись, она стала читать про подвиги Кудрявого на войне, хладнокровно не обращая внимания на царивший вокруг бедлам. Из равновесия ее вывести было не так-то легко. Разумеется, без микрофона никто не слышал ни слова. Толпа улюлюкала.

Все это длилось не более трех секунд. Дядя Сагамор решил, что больше нет нужды возиться с ее волосами, раз она из-под них выскочила, и поспешил на помощь папаше. Тот попросил воды для Кудрявого — запить пилюли. Но поскольку они там все толкались, Кудрявый, похоже, вылил стакан на себя. Он вытащил из кармана большой розовый платок, чтоб утереться. Оттуда выскочили игральные кости и забренчали по трибуне.

При виде его платка миссис Хорн взвизгнула:

— Отдай его мне! — и забрала к себе в сумочку.

Тут что-то стало летать в воздухе и шлепаться на трибуну. Это были помидоры дяди Сагамора, те, что он намеревался продать. Кудрявый отшатнулся. Из его нагрудного кармана вывалились пистолет и бутылка виски. Никогда бы не подумал, что все это могло там поместиться. Идти он явно не был способен. Виски разлилось, и папаша запричитал:

— О Господи, это ж его лекарство! Придется заказывать опять…

Тут позади раздался крик. На трибуну взбиралась мисс Мэлоун в своем невозможном одеянии. Протягивая руки к Кудрявому, она завопила:

— Милый! Слава Богу, я тебя нашла! Теперь мы сможем пожениться!

Только он стал от нее отбиваться, как на трибуну ворвалась Беби Коллинс с краснолицым мужчиной. Она завизжала:

— Вот он, Пол! Вот этот, в белом костюме!

Шум стоял страшный, трибуна была забрызгана помидорами. Один попал дяде Сагамору в затылок, другой угодил Кудрявому в грудь. Он бросился в бега под градом помидоров. Папаша получил в ухо. Кто-то заорал:

— Держи вора!

И я даже на миг испугался, как бы их не линчевали. А в самом центре трибуны, среди всего этого гама красовался шериф. Над головой он держал две пинтовые бутыли, рот его открывался и закрывался, но из-за шума ничего нельзя было разобрать. Бугер и Отис возились с микрофоном. Через минуту все было готово. Шериф проорал:

— Тихо всем! Прекратить! Сагамор Нунан арестован!

Настала мертвая тишина.

— Я его поймал! Я все раскрыл! — орал шериф, держа бутыли. Слезы катились у него по щекам. — Я достал аппарат Сагамора Нунана! Глядите!

Толпа обернулась вослед его жесту и увидала машину, в которой лежали небольшой котел, бензиновая плитка, водяной чан и остальные посудины. Бугер и Отис надели на дядю Сагамора наручники. Тот стоял совершенно покорно, опустив голову.

— Скипидар! — выкрикнул шериф. — Он был возле аппарата! Он добавлял его в каждую бутыль, чтобы люди думали, будто он вытекает из этого чертова скипидарного аппарата, и чтоб мы не искали настоящий! И чтобы Минифи выиграл выборы, а я проиграл! Аппарат был в низине, в зарослях папоротника, в полумиле от дома! Он думал, я попался на его удочку и не стану больше искать! Но я оказался похитрее!

— Черт бы его побрал! — воскликнул я. — Это Харм ему все открыл.

— Ну да, — отозвался Мёрф. — А ты не думаешь, он не заслуживает немного поэтической вольности после того, что перенес?

Толпа опять взревела. Я взглянул на шерифа. В руках у него на этот раз была белая ковбойская шляпа.

— Там найден еще один предмет, — объявил он. — Может, кто знает, кому это может принадлежать? Тут есть инициалы: Дж. Л.М. Пусть владелец обратится в полицию, мы с радостью вернем ему его вещь!.

Толпа вновь взревела. Раздались крики:

— Он этого заслуживает! Пускай занимает свой кабинет!

У шерифа слезы продолжали течь по щекам. Он обратился к публике:

— Я знал, что когда-нибудь этот день придет! Я знал, что Господь не даст роду человеческому свернуть с цивилизованного пути и не загонит его обратно на дерево!

Толпа снова взвыла. Все потонуло в криках. Люди стали подниматься по ступенькам и трясти шерифу руку.

DEAD CALM

Закончив дела на палубе, Ингрэм спустился вниз и лег спать. Проснулся он на рассвете, то есть менее чем через четыре часа. Открыв глаза, он повернул голову и в полумраке каюты увидел спавшую на противоположной койке жену. На Рей была надета короткая хлопчатобумажная пижама без рукавов. Обхватив обеими руками подушку и разметав по ней свои рыжевато-русые волосы, она лежала на животе, повернувшись лицом к мужу. Даже во сне ее ноги были слегка расставлены и согнуты в коленях, как на палубе во время качки. За все это время она ни разу не выразила мужу своего недовольства, если не считать резкого словца, отпущенного ею в тот момент, когда чуть было не обожглась у плиты. А ведь от долгого пребывания в море, подумал Ингрэм, некоторые становятся очень раздражительными. Бесконечное скольжение по воде, частая качка, шум работающего двигателя, а также постоянное перекатывание предметов в ящиках и шкафчиках быстро выводит их из себя. Однако все эти неудобства Рей воспринимала вполне спокойно. Как сказала она, они проводили медовый месяц, никуда не спешили, и их уединенность от остального мира измерялась в миллионах квадратных миль.

Самого Ингрэма все шумы на яхте нисколько не беспокоили, и тем не менее каждый отдельный звук этой привычной для него какофонии скрипов, толчков и шорохов улавливался им, профильтровывался в его сознании, критически оценивался, и по любому отклонению в них от привычной нормы он мог судить о неполадках на судне. В этот ранний час на палубе все было тихо, ничто на ней не стучало и не хлопало — все было надежно закреплено и зафиксировано. Из камбуза доносилось дребезжание стоявшего на плитке чайника, на полке, висевшей над мойкой, тихо позвякивала посуда, а в ящике стола перекатывался карандаш. Яхта при покачивании на воде слегка поскрипывала, но это было вполне нормально. Если судно жесткое, то оно разрушилось бы при любом состоянии моря, как врезавшийся в стену автомобиль.

Часы пробили четыре раза. Ингрэм сладко потянулся. «В шесть утра уже станет совсем жарко, — подумал он, — а на море по-прежнему мертвый штиль. Слава Богу, что нам еще вчера удалось покинуть этот «цитрусовый рай». Дувший в течение шести часов легкий бриз должен был отнести их яхту по крайней мере еще миль на двадцать пять.

Он слез с койки и, осторожно ступая, чтобы не разбудить Рей, прошел на камбуз и поставил воду для кофе. Затем он снял пижаму, взял полотенце и, поднявшись по лесенке, вошел в рубку. Вся палуба была в утренней росе. Ее крупные капли покрывали латунную крышку нактоуза, а подушки, которые он вчера вечером перевернул, были мокрыми, словно на них лил дождь. Облако, появившееся в восточной части горизонта, окрасилось в ярко-оранжевый цвет. Стало совсем светло. Как и накануне вечером, ни малейшего ветерка. Поверхность воды в Тихом океане оставалась по-прежнему гладкой, словно зеркало, и только откуда-то издалека, со стороны Южного Гемпшира, бежала одинокая волна.

Стоя голым в рубке, Ингрэм в силу привычки бросил взгляд на нактоуз компаса. Их слегка покачивавшаяся на воде яхта в настоящий момент держала курс 290 и была почти на траверзе набегавшей волны. Он повернул голову и посмотрел вперед. Все вокруг было спокойно. Наступило утро, и оно, с ветром или без ветра, казалось ему идеальным. Как все-таки прекрасна жизнь, подумал Ингрэм. Он находился там, где хотел, в море, на приличной яхте вместе со своей Рей. Девятнадцать дней назад они покинули Панамский канал и, не придерживаясь никакого графика, взяли курс на Таити и острова, лежавшие к югу от него. Их плавание проходило вдали от мирской суеты. «Совсем забыл, вода в чайнике с минуту на минуту должна закипеть», — подумал Ингрэм. Спустившись в люк, он отключил топовый фонарь, затем вернулся на палубу и опустил за борт находившуюся под шлюпкой лесенку. Переступив через леер, он нырнул в воду. Всплыв на поверхность, Ингрэм энергично заработал руками и ногами. Обогнув судно, он отплыл от борта футов на пятьдесят, перевернулся на спину и влюбленными глазами уставился на яхту.

Дубовый каркас его двухмачтового «Сарацина», общая длина которого составляла сорок футов, а по ватерлинии — тридцать два фута, был обшит досками из красного дерева. Построили его менее десяти лет назад на верфи в Новой Англии. Яхта не была ни скоростной, ни крупногабаритной и не отличалась изысканностью линий, как некоторые, но палуба ее всегда оставалась достаточно сухой, а благодаря тому, что имела короткий свес кормы и глубокое погружение нижней части форштевня, не была подвержена сильному удару волн. Да, она специально предназначена для плавания по глубоководью, глядя на «Сарацин», подумал Ингрэм. Судно развивало довольно приличную скорость, и на нем можно было выбраться из любой, даже очень сложной, ситуации на море.

Он подплыл к яхте, поднялся на борт и убрал лестницу. Зайдя в рубку, Ингрэм энергично растерся полотенцем, а затем повязал его на бедрах. Он был крупным мужчиной, уже немолодым, сорока четырех лет, с мелкими чертами лица и серыми глазами. Его черные волосы, густо посеребренные на висках, пять дней назад скверно подстригла жена. Лицо, мускулистые плечи и спину покрывал ровный тропический загар. По его левому бедру до ахиллесова сухожилия тянулась светлая, лишенная волосяного покрова полоска. То был шрам, оставшийся ему в память о взрыве и пожаре, возникшем на судоверфи в Пуэрто-Рико, где он некоторое время работал. С тех пор хромота прошла, а вот шрам так и остался.

Решив одеться и приготовить кофе, Ингрэм поставил ногу на лестницу и перед тем, как спуститься вниз, посмотрел на линию горизонта. Ни одного облачка, которое могло послужить предвестником хоть небольшого ветерка, он так и не увидел. Здесь же, в поясе экватора, мертвый штиль на море мог быстро смениться настоящим штормом. Неожиданно Ингрэм остановил глаза и вернул свой взгляд на ту часть линии горизонта, которая виднелась над правым бортом судна. Он, кажется, что-то заметил. Да, действительно, там, у самой линии горизонта, виднелось крохотное пятнышко, которое, исчезнув, вскоре появилось вновь. Не сводя с него глаз, Ингрэм спустился в люк, снял с крючка большой, с пятидесятикратным увеличением, бинокль и посмотрел в него. Пятнышком на краю горизонта оказалось судно.

На таком расстоянии даже с помощью бинокля ему удалось определить лишь то, что оно двухмачтовое и с убранными парусами. Посмотрев на нактоуз, он установил, что оно лежит на курсе около 310 градусов. Ингрэм вновь посмотрел в бинокль, но так и не смог определить, есть ли кто-либо на его палубе или нет. Кроме того, яхта появлялась на линии горизонта, только когда ее поднимала набегавшая волна. Рей захотела бы на нее взглянуть, подумал Ингрэм, поскольку эта яхта оказалась первым плавучим средством, которое встретилось им с того момента, как они почти три недели назад покинули Панаму. Ну да ладно, она посмотрит на нее после завтрака. При таком штиле эта яхта все равно никуда не денется.

Он спустился вниз, надел шорты цвета хаки и тапочки. Вода в чайнике уже кипела. Отмерив молотого кофе, Ингрэм залил его крутым кипятком. Пока тот просачивался через бумажный фильтр, он, постучав ногтем по стеклу барометра, проверил его показания. При постукивании стрелка прибора, застывшая на 29,91, даже не шелохнулась. Эта цифра, время измерения давления и запись: «Штиль, ясно, ветер умеренный, слабая рябь»…

Рей перевернулась на спину, села и сладко зевнула. Закинув назад густую копну волос, она улыбнулась и произнесла:

— Привет, шкипер.

Ингрэм присел на краешек койки и поцеловал жену:

— Привет, красавица.

— После сна все красавицы, — шутливо отмахнувшись от него рукой, возразила Рей. — Спросонья у всех помятый вид и такой затуманенный взгляд, которого не смогут придать ни в одном косметическом кабинете. Хм… Я только что видела такой прекрасный сон.

— И что же тебе снилось? — спросил Ингрэм.

— Пресная вода. Огромная, размером с Род-Айленд, ванна с пресной водой, в которой растворили двести фунтов ароматизирующей соли…

— Тебе так этого не хватает?

Рей пощупала руками его еще влажные волосы.

— Глупости все это, — сказала она. — Да кому захочется быть чистой вдовой, если есть возможность стать женой грязного моряка?

— Слушай, супруга, выбирай слова. Я только что искупался в Тихом океане.

— Хорошо. Тогда с семи утра я перехожу на изысканный английский. В таком случае я грязная жена чистого матроса.

— Так-то оно вернее, мисс Макгрязнуля. А как на счет чашечки кофе?

— С удовольствием, — ответила Рей.

Она свесила с койки свои красивые длинные ноги, поднялась и исчезла в передней части яхты. Через несколько минут Рей вернулась умытая и причесанная, села на койку и перекинула ногу на ногу. Ингрэм протянул жене кружку с кофе и затянулся сигаретой.

— Мы здесь не одни, — сообщил он.

— Хочешь сказать, что еще кто-то пользуется нашим океаном?

Ингрэм кивнул.

— Я только что ее видел, — ответил он.

— Кого? Где?

— В трех-четырех милях от нас к северо-востоку. Очень похоже на яхту. Ял или кеч.

— Как ты полагаешь, куда они направляются?

— Пока никуда, — улыбнувшись, ответил Ингрэм. — Они, как и мы, стоят на месте.

— Вот если бы мы могли вместе с ними разом свистнуть ветра…

— Но и в штиль мы все-таки движемся. Этой ночью нас отнесло еще миль на двадцать — тридцать. Так что и при полном безветрии мы через несколько дней должны подойти к Трейдам.

— Да мне, собственно говоря, все равно. Ты не подумай, что я жалуюсь. У тех, кто на заштиленной яхте, есть свои преимущества.

— Интересно, какие же? Я вижу только одно.

— Так оно одно и есть: никому не нужно стоять за ее штурвалом.

— А мне казалось, что ты любишь порулить.

— Да, люблю, — лукаво улыбаясь, ответила Рей. — И все, больше на этот счет никаких комментариев.

— О, да ты суровая женщина. Слушай, я хочу после завтрака на несколько минут включить двигатель. Пусть просохнет. Так что, если хочешь, мы сможем подплыть к той яхте и поприветствовать своих соседей. Может быть, тебе захочется с ними поболтать или занять чашку сахара.

— Да, конечно. Но до этого мне бы хотелось немного поплавать. Как ты думаешь, никто меня с той яхты не увидит?

— Ну, если только у них на борту телескоп с Маунт-Паломар. Да, но ты можешь надеть купальник.

Рей фыркнула.

— Плавать в купальнике? — переспросила она. — Да это уже излишество.

После того как они позавтракали и помыли посуду, Ингрэм вернулся в рубку. Взошедшее над горизонтом солнце золотило гладь океана. К этому времени их «Сарацин» развернуло, но Ингрэм с помощью компаса определил его направление и с помощью бинокля без труда установил местонахождение соседней яхты. Теперь она находилась справа по борту от «Сарацина».

— Где она? — спросила подошедшая к Ингрэму жена.

На Рей был махровый халат, в руке она держала полотенце. Он протянул ей бинокль и указал, куда ей нужно смотреть.

— Ага… — водя биноклем, произнесла Рей. — Вот она. Она такая маленькая или только кажется такой?

— Кажется. Это из-за большого расстояния между нами.

— Да, уж очень она от нас далеко, — улыбнувшись, заметила Рей. — Я даже не вижу, есть ли кто на ней.

Вернув бинокль мужу, она спустила за борт лестницу и сбросила с себя халат. Перешагнув через бортовой леер, женщина немного постояла, а затем нырнула в воду. Появившись на поверхности, тряхнула головой, чтобы убрать прилипшие к лицу волосы. Пока жена плавала, Ингрэм ходил вдоль борта и проверял, нет ли поблизости акул. Каждый раз, когда она оказывалась в воде, его охватывало чувство беспокойства. Это только в фильмах показывают, что акулы всегда плавают, демонстрируя над водой спинной плавник.

— Далеко от лестницы не отплывай, — предупредил он жену.

— Хорошо, не буду, — пообещала Рей.

Проплыв несколько раз вдоль борта яхты, она схватилась руками за поручни лестницы и нащупала ногой ступеньку.

— Подожди, — остановил ее Ингрэм.

Он быстро спустился вниз, взял соусник и, налив в него пресной воды, вернулся на палубу. Рей, ничего не понимая, с удивлением смотрела за его действиями. Подойдя к борту, Ингрэм опустился на одно колено и, чтобы смыть с волос морскую соль, тонкой струйкой вылил на голову жены воду из соусника. Звонко смеясь, она поднялась по лестнице, обняла его и поцеловала.

— Это потому, что я тебя люблю, — сказал Ингрэм, такой же мокрый, как и вышедшая из воды жена.

Рей вновь поцеловала его и, уткнувшись лицом ему в шею, снова рассмеялась:

— Я вспомнила о той женщине, для которой был выстроен Тадж-Махал.

— Почему?

— Могу поклясться, что ее муж никогда не выливал ей на голову целую кварту пресной воды.

— Да, но он, наверное, осыпал ее голову изумрудами.

— Вот паршивец, — оттолкнув его, сказала Рей. — Пойду-ка я лучше оденусь. А то вдруг там у них на яхте все-таки есть сильный бинокль.

Ингрэм ушел в рубку, а она обтерлась полотенцем, обмотала им голову и спустилась вниз. Пульт управления двигателем яхты размещался в рубке. Включив зажигание, Ингрэм повернул рукоятку стартера. Двигатель завелся с третьего или с четвертого захода. Сначала он кашлянул, а затем ритмично затарахтел. Продержав его несколько минут на холостом ходу для разогрева, Ингрэм нажал на рычаг и взял в руки штурвал. Сделав разворот, он направил «Сарацин» в сторону видневшегося на горизонте судна. Теплый ветерок приятно холодил ему лицо. Теперь, когда яхта была на ходу, ее уже не покачивало, как раньше. Ингрэм поднес к глазам бинокль. Отыскав судно, он повернул «Сарацин» на несколько градусов вправо и сверился с курсом. 3,15 было в самый раз.

— Дорогая, — окликнул он супругу, — будешь подниматься, захвати для меня сигарету.

— Слушаюсь, шкипер. Только не гони яхту. Если они нас пригласят, то я должна быть одета и при макияже.

— У тебя для этого будет время. Мы подплывем к ним через полчаса, не раньше.

Она вышла на палубу через пять минут, одетая в «бермуды» и белую блузку. Ее все еще влажные после купания волосы были зачесаны назад и перетянуты ленточкой, на губах — помада. Рей прикурила сигарету, передала ее мужу и, подавшись корпусом вперед, стала вглядываться в увеличивающуюся на глазах яхту. При движении судна ее раскачивало, но она, упираясь босыми ногами в дощатый настил, легко сохраняла равновесие.

— И все равно нельзя сказать, есть ли кто на палубе или нет, — заметила Рей.

— Она от нас все еще далеко, — ответил Ингрэм. — Возможно, что там все еще спят.

— А это что? — не отрывая глаз от бинокля, удивленно произнесла Рей. — Мне кажется, что между нами и той яхтой что-то находится.

— Что это?

— Не знаю. Я видела на воде какое-то пятнышко. Сейчас оно исчезло… Нет, подожди, оно снова появилось.

— Может, это черепаха?

— Да нет. Оно больше, чем черепаха. Хочешь — посмотри сам.

Ингрэм вошел в рубку, а Рей, взяв в руки штурвал, повела яхту.

— А на воде почти мертвый штиль, — заметила она. — Этот предмет на воде я видела дважды, и мне показалось, что он на одной линии с той яхтой и нами.

Ингрэм поставил колено на сиденье, взял у Рей бинокль и, чтобы мачты «Сарацина» не мешали обзору, наклонился вправо. Поймав в окулярах бинокля судно, он принялся разглядывать его. «Да, это двухмачтовая яхта, — подумал он, — и немного больше нашего «Сарацина». Никого на ее палубе увидеть ему так и не удалось. Судно, слегка покачиваясь, стояло почти на траверзе к набегавшей волне. Опустив немного бинокль, Ингрэм стал искать на воде предмет, который заметила жена.

— Ну что, видишь? — спросила Рей.

— Пока нет.

Наконец он заметил его. На таком большом расстоянии этот предмет выглядел всего лишь маленьким пятнышком. Каждый раз, когда на него набегала волна, оно ненадолго появлялось, а затем исчезало.

— Все, я его увидел, — сказал Ингрэм. — А вот что это — никак не разберу… Нет, подожди… Это шлюпка.

— Пустая?

— Нет. В ней кто-то есть.

— Странное место для катания на шлюпке.

Ингрэм, разглядывая в бинокль лодку, нахмурился.

— Похоже, что она движется нам навстречу. Должно быть, нас увидели, — сказал он.

— Странно, почему они решили воспользоваться лодкой, — глядя мужу в затылок, заметила Рей. — Они что, не могли подплыть к нам на своей яхте?

— Не знаю, — ответил Ингрэм. — Может быть, она в неисправности?

Через несколько минут расстояние между «Сарацином» и шлюпкой сократилось настолько, что ее можно было видеть и невооруженным глазом. Сидевший в ней мужчина изо всех сил налегал на весла. Периодически оборачиваясь, гребец проверял, не сбился ли он с курса. Ингрэм никак не мог понять, почему он, заметив, что «Сарацин» идет ему навстречу, не остановился и не стал ждать подхода яхты, а продолжает усиленно грести. Судя по всему, он, не сбавляя скорости, проплыл уже более мили. Сидевшим в лодке оказался молодой мужчина в желтом спасательном жилете, но без головного убора.

Когда расстояние между ними достигло ста ярдов, Ингрэм отключил двигатель. В наступившей тишине стало слышно, как поскрипывали уключины приближавшейся к ним шлюпки. «Сарацин», замедляя ход, наконец остановился. Мужчина в лодке повернул голову и молча посмотрел на яхту. Шлюпка грозила на полном ходу врезаться носом в «Сарацин». Выскочивший из рубки Ингрэм подбежал к борту, перегнулся через перила и, ухватившись руками за нос шлюпки, попытался ее развернуть. Однако избежать удара ему так и не удалось — шлюпка боком ткнулась в яхту. Мужчина, сидевший в ней, отпустил весла. Одно из них стало скользить по борту «Сарацина», но Ингрэм, ловко подхватив весло, забросил его в шлюпку и спокойным голосом произнес:

— Все хорошо. Спешить уже не надо.

Мужчина пристально посмотрел на него, губы его дрогнули, но ни единого звука из себя он так и не выдавил. Ингрэм обошел пиллерс леера и подал мужчине руку. Тот, схватившись одной рукой за локоть Ингрэма, а другой — за пиллерс, прыгнул на палубу, едва не перевернув шлюпку. Сбив с ног Ингрэма, который плюхнулся задом на комингс, мужчина вцепился в опоясывавший рубку поручень. Взгляд Ингрэма упал на его руку. Внимание его привлекла не столько распухшая на ней глубокая царапина, сколько побелевшие от усилия пальцы, которыми незнакомец держался за поручень.

«Изголодался? — подумал Ингрэм. — Да нет, обессиленный от голода человек так бы резво не прыгнул. Скорее всего, его мучает жажда».

— Принеси воды, — попросил он жену. — Только не очень много.

Но Рей, упредив его просьбу, уже спускалась в каюту. Держась одной рукой за леер, а другой — за поручень рубки, мужчина медленно двинулся в носовую часть палубы. Ингрэм, готовый в любую секунду поддержать его, последовал за ним. Тот вошел в кокпит, плюхнулся на сиденье. Подрагивая плечами, он обвел взглядом море и, уронив на грудь голову, прикрыл лицо руками.

Поднявшаяся на палубу Рей принесла алюминиевую кружку, наполовину наполненную водой. Ингрэм взял ее и тронул мужчину за плечо.

— Выпейте воды, — сказал он. — Только маленькими глотками, а через несколько минут вам дадут еще.

Тот поднял голову и рассеянно посмотрел на Ингрэма, затем на Рей. В его глазах появилось удивление, словно он впервые увидел их. Как ни странно, но мужчина не производил впечатление человека, долгое время страдавшего от жажды: губы его не потрескались и оставались по-прежнему розовыми, язык не распух. Несмотря на золотистую бороду, он выглядел очень молодо. Его красивое, покрытое загаром узкое лицо не выглядело изможденным, хотя покрасневшие серые глаза явно свидетельствовали о том, что он долгое время не спал. Помимо спасательного жилета на нем были белые тапочки и защитного цвета шорты. Судя по всему, крепкого сложения мужчина оказался не только очень молод, на вид ему можно было дать чуть больше двадцати лет, но и находился в отличном физическом состоянии.

— О, спасибо. Огромное вам спасибо, — индифферентным голосом произнес он, взял кружку и, отпив из нее воды, поставил рядом с собой на сиденье.

Ингрэм, к своему великому удивлению, заметил, что в кружке осталась вода. Мужчина провел рукой по лицу и смущенно улыбнулся.

— Боже, как я рад вас видеть, — сказал он, а затем, словно мальчик, неожиданно вспомнивший о хороших манерах, быстро добавил: — Меня зовут Хью Уоринер.

— Джон Ингрэм, — представился Ингрэм, протягивая ему руку. — А это моя жена, Рей.

Уоринер попытался подняться, но Рей протестующе замотала головой и улыбнулась.

— Нет-нет, — сказала она, — сидите. Вам нужен отдых.

— Что с вами произошло? — спросил его Ингрэм.

Уоринер устало махнул рукой в сторону покачивавшейся на волнах яхты.

— Она тонет, — ответил он. — Ее уже несколько дней заливает водой, и я не думал, что она продержится на плаву до утра.

— А что с ней случилось?

— Не знаю, — ответил молодой человек. — Такое впечатление, что она везде протекает. Целую неделю я откачивал из нее насосом воду, но безрезультатно. Последние два дня я вообще от него не отходил. А этой ночью заливать ее стало еще сильнее.

Ингрэм молча кивнул. Судя по всему, судно осело, и щелей, через которые стала прибывать вода, прибавилось.

— Я уже думал, что мне приходит конец, — продолжил Уоринер, — но тут на горизонте появились вы. Затем я испугался, что поднимется ветер и вы, не заметив меня, пройдете мимо. Я дважды стрелял из ракетницы, но все без толку. Потом я понял, что вы из-за яркого солнца не смогли увидеть моих сигналов.

— Вероятно, в тот момент мы завтракали в каюте, — предположил Ингрэм. — А двигатель на вашей яхте сейчас под водой?

— Да. Но он уже давно не работает. Я пытался связаться с вами по радио, но так как вы меня не видели, то и радиоприемник свой не включали. Таким образом, мне ничего не оставалось, как добраться к вам на шлюпке. В любой момент мог подуть ветер, и вы тогда, подняв паруса, уплыли бы, — сказал Уоринер и, вздохнув, вновь провел по лицу рукой. — Как я счастлив, что вы меня все же заметили.

— Да, увидели мы вас чисто случайно, — улыбнувшись, произнес Ингрэм и снова завел двигатель. — Надо как можно скорее подплыть к вашей яхте. Сколько еще людей осталось на ее борту?

— Там уже никого нет, — ответил молодой мужчина. — Я был на яхте один.

— Один? — удивленно переспросил Ингрэм и невольно посмотрел на видневшееся вдали судно.

Даже на таком расстоянии было видно, что оно больше их «Сарацина».

— И вы в одиночку пытались пересечь Тихий океан? — спросил он.

— Нет. Когда мы отплыли из Санта-Барбары, нас на яхте было четверо… — дрогнувшим голосом произнес Уоринер и, уставившись на свои руки, тихо добавил: — Моя жена и еще одна супружеская пара умерли десять дней назад.

— О, какой ужас! — воскликнула Рей и чуть было не произнесла «Бедный мальчик!», но вовремя сдержалась.

Как-никак, Уоринер был ростом под метр девяносто и всего лет на шесть или восемь моложе ее. Но, глядя на красивого моложавого человека, стойко державшегося после перенесенного им горя, Рей испытывала к нему нечто вроде материнского чувства и естественное желание пожалеть и хоть как-то успокоить его.

— Как же это произошло? — спросила она и тут же добавила: — Подождите, об этом можно поговорить и позже. Хотите чего-нибудь поесть? Или, может быть, принести еще воды?

— Нет, большое спасибо, миссис Ингрэм. Я ничего не хочу, — ответил Уоринер. — Но вот если угостите сигаретой, то я не откажусь.

— Да-да, конечно.

Рей достала из кармана шорт пачку сигарет и зажигалку и протянула их Уоринеру.

— Почему вы не снимаете спасательный жилет? — спросила она. — Здесь и без него так жарко.

— О да… конечно же, — оглядывая себя, рассеянно произнес молодой человек и начал расстегивать жилет. — Я совсем про него забыл.

Сняв спасательный жилет, он положил его рядом с собой на сиденье.

Ингрэм прикурил потухшую сигару и выбросил спичку за борт.

— Так что с вами произошло? — спросил он.

— Какое-то пищевое отравление, — сказал Уоринер, хмуро поглядывая на дымок сигареты, про которую совсем забыл. — Все они умерли в один день. Один за другим в течение четырех часов. Это было ужасно… — Он удрученно покачал головой и продолжил свой рассказ тем же ровным, бесстрастным голосом: — Нет, с этим ничто не сравнится. Один в открытом океане с тремя больными, которым предстояло умереть. У всех были одни и те же симптомы. А я, зная, что вслед за первым умрут и остальные, даже не смог им помочь. Жена моя оказалась последней. Умерла она на закате дня. Самое страшное, что я был абсолютно здоров. Я смотрел на умирающих как сквозь стеклянную стену, через которую невозможно было пробиться.

Рей подошла к Уоринеру и положила руку ему на плечо.

— Я очень сожалею, — сказала она. — Не надо больше об этом говорить. Вам нужно отдохнуть. Может быть, поспите?

— Спасибо, — поблагодарил ее Уоринер, — но со мной все в порядке. Первые два дня после их смерти я места себе не находил, но потом взял себя в руки. Только тогда я заметил, что яхта протекает. Я стал откачивать воду насосом, но с каждым днем на ее откачку мне требовалось все больше и больше времени. Вскоре воды набралось столько, что единственным моим желанием стало удержать яхту на плаву. Если бы не оно, я бы, наверное, сошел с ума.

— А вы знаете, чем они отравились? — спросил его Ингрэм.

Уоринер в ответ кивнул.

— Единственно, чем они могли отравиться, — это консервированным лососем, — сказал он. — Рыба, судя по всему, оказалась испорченной. Сам я ее не ел — не люблю лосось.

— А что, банка была давно открыта?

— Нет. Всего за несколько минут до еды. Но это были не промышленные консервы. Лосось законсервировали Расс и Эстель. Это та самая супружеская пара, которая путешествовала вместе с нами. Дело в том, что Расс каждый год на неделю уезжал на реку Колумбия. Там он покупал у чинуков копченую рыбу, а свежую, им выловленную, Эстель консервировала. Расс всегда утверждал, что лосось, законсервированный ею, намного вкуснее того, что продается в магазинах. Когда мы отправились в Папеэте, они взяли с собой четыре или пять таких банок прошлогодней консервации. Десять дней назад, если мне не изменяет память, а я за последние дни совсем потерял счет времени, пришел черед Эстель готовить обед, Все изнывали от жары, и никто из нас особенно есть не хотел. Эстель случайно вспомнила про консервы с лососем и решила приготовить из него салат. Она смешала его с нарезанным луком, маринованными огурцами и добавила майонез. К ее лососевому салату я даже не притронулся, поскольку всегда считал, что лосось — еда для кошек. Поэтому я перекусил только сандвичами.

— И никто не почувствовал, что рыба испорченная? — сам не зная почему, спросил Ингрэм, который хорошо понимал, что трагедия, разыгравшаяся десять дней назад, уже свершившийся факт. — Возможно, банка была вздутой?

— Если и так, то Эстель этого не заметила. Честно говоря, перед тем, как готовить салат, она пропустила три рюмки рома. И мы, кстати, тоже. Если лосось и испортился, то запах его наверняка перебивал репчатый лук. Обедать мы сели около семи часов вечера. На следующее утро, после шести, Расс вышел на палубу, я как раз в то время стоял у штурвала, и сказал, что Эстель тошнит и у нее расстройство желудка. Он спросил, не знаю ли я, где лежат таблетки, которыми запасаются все туристы. Я передал ему штурвал и пошел искать лекарство. Я думал, что таблетки могут лежать в медицинском ящичке, который находился в центральной части яхты. Проходя мимо каюты друзей, я слышал, как рвало Эстель. Когда она выглянула в коридор, вид у нее был ужасный: лицо белое и в поту. Увидев, что это не Расс, Эстель замахала на меня руками, чтобы я отвернулся, и быстро скрылась в каюте. Я нашел таблетки, взял стакан с водой и, подойдя к их двери, позвал Эстель. Она сказала, что я могу войти. Я дал ей одну таблетку. Эстель проглотила ее, но все равно прозой должала тереть рукой лицо и трясти головой. «Боже, это от рома, — сказала Эстель. — Должно быть, у меня на него замедленная реакция». Голос ее звучал как-то смешно. Такое впечатление, что в горле у нее что-то застряло.

Я спросил, действительно ли это у нее от рома, а она ответила: «Не знаю. Ты у меня расплываешься в глазах, и я никак не могу сфокусировать на тебе зрение». Затем она вытянула перед собой руку и, посмотрев на нее, произнесла: «О Боже! Это же рука Пикассо. На ней семь пальцев…»

— Что? — прервал Уоринера Ингрэм и нахмурился. — Подождите… Когда двоится в глазах, то это… Я где-то об этом читал то ли слышал…

— То это при ботулизме, — подсказала ему Рей.

— Да, верно, — подтвердил Уоринер. — Так вы думаете, что они отравились не лососем?

— Нет, скорее всего, лососем, — ответила Рей. — Ботулизм — это один из самых опасных видов пищевого отравления. Дело в том, что при нем яд поражает нервную систему. Я где-то читала о ботулизме статью. Вот только других симптомов его я не помню. Но там точно говорилось, что у отравившегося двоится в глазах, ему трудно говорить и глотать.

— А вы знаете, какое при этом лечение? — спросил Уоринер. — У нас с собой было много хороших лекарств, и я перепробовал все, что только пришло мне в голову. Но ничто им не помогло. Вот если бы я знал, чем их спасти…

Рей покачала головой.

— Не думайте об этом, — сказала она. — При ботулизме мог бы помочь разве что особый антитоксин, но его в аптечках первой медицинской помощи ни у кого нет. Так что, будь вы даже врачом, вы бы все равно ничего не сделали.

— О нет, я бы сделал все, чтобы хоть немного облегчить их страдания, — возразил молодой человек. — Эстель, как я уже говорил, выглядела ужасно, но в тот момент я еще не осознавал, насколько она серьезно больна. Думаю, что и она этого не понимала. Неожиданно яхту нашу несколько раз сильно качнуло, и я услышал, как захлопали паруса. Решив, что после двух дней мертвого штиля наконец-то подул ветер, я поднялся на палубу. Расса за штурвалом не было — он стоял, перегнувшись через перила, и блевал за борт. Увидев меня, он сказал, что тоже отравился. Даже тогда я еще не знал, что это так серьезно. Думал, что это простое несварение, обычная проблема туристов. Я сказал ему, где лежат таблетки, посоветовал лечь в постель и, если он почувствует себя лучше, сменить меня часов в восемь. Расс покинул палубу. Дул устойчивый западный ветер, и мы плыли со скоростью не менее четырех узлов в час. Наше отклонение от заданного курса постепенно уменьшалось, и мне совсем не хотелось передавать штурвал Рассу. Поэтому, когда он в восемь часов меня не сменил, я даже обрадовался. Где-то в половине девятого на лестнице послышались шаги, и я подумал, что это кто-то из заболевших решил подышать свежим воздухом. Однако это была Лилиан, моя жена. Она принесла две чашки кофе, одну — для меня, другую — для себя. Мы пили кофе, когда она вдруг, схватившись за живот, согнулась пополам и побежала в каюту. Отойти от штурвала я не мог: наш «Орфей» настолько капризное судно, что даже на спокойной воде оставить его без управления нельзя. Спустив паруса, я направился вниз, чтобы проверить, как себя чувствуют остальные. Расс и Эстель лежали на койках, и, когда я вошел к ним, они даже не повернули головы. Расс стал жаловаться мне, что плохо видит и ему трудно говорить. У Лилиан таких симптомов пока не было — ее только тошнило и лихорадило. И тут мне стало по-настоящему страшно: я с больными в открытом океане, а медицинской помощи ждать неоткуда. Мы решили, что они отравились лососем, поскольку я был единственным, кто его не ел. Я достал из аптечки медицинский справочник в надежде найти в нем рекомендации на случай отравления. Однако того, что мне было нужно, я в нем не нашел. В справочнике говорилось, что делать при отравлении щелоком, йодом и другой ерундой, как лечить ожоги, приводить потерявших сознание в чувство, накладывать шины.

К десяти часам у Лилиан появились те же самые симптомы болезни. В глазах у нее двоилось, она с трудом говорила и глотала. Ветер на море стих, и в каютах стало жарко, как в печке. Расс и Эстель уже задыхались. Отчаявшись найти нужное лекарство, я попытался вывести их на палубу, но они настолько ослабли, что не могли передвигаться. Оставить же штурвал, чтобы вынести их наверх, я не мог. Зачем-то я распустил паруса. Это было глупо, потому что установилось полное безветрие. Но тогда меня охватила такая паника, что не знал, что делаю. Я давал заболевшим таблетки туриста, аспирин, обезболивающее и уже не помню, что еще. К полудню ни Расс, ни Эстель глотать уже не могли. Оба даже не говорили. Они только лежали на койках и давились от удушья.

Расс умер в начале четвертого. Я и не думал, как это жутко — смотреть на задыхающихся в душной каюте людей и чувствовать свое полное бессилие. Когда Расс перестал дышать, меня обуял страх: его смерть означала, что для Эстель и Лилиан спасения уже нет. Эстель к тому времени лежала без сознания и о смерти мужа, естественно, не знала. Лилиан находилась еще в сознании, но уже задыхалась. Она оставалась в нашей каюте и о кончине Расса тоже не знала.

Не прошло и часа, как умерла и Эстель. Остаток того дня стал для меня полным кошмаром. Помню, как Лилиан спросила меня о самочувствии наших друзей. Я сказал ей, что пойду и выясню. Постояв в каюте, в которой лежали два трупа, я вернулся к жене и сообщил, что Рассу и Эстель стало гораздо лучше. Заверив ее, что и она скоро пойдет на поправку, я выбежал в коридор: боялся, что она увидит мое лицо. Последний раз я молился, когда был еще ребенком, и конечно же забыл, как это делается. Полагая, что с палубы мои молитвы быстрее дойдут до Бога, я выбежал наверх и обратился к Нему с такими словами: «Ты уже и так забрал две жизни. Так оставь хотя бы третью!»

Лилиан умерла в начале седьмого. Когда она перестала дышать, наступила такая пронзительная тишина, что у меня заболели барабанные перепонки. Когда я выбежал на палубу, солнце уже садилось. Небо в западной части горизонта окрасилось в ярко-красный цвет, и вода в океане стала похожа на кровь…

Уоринер уронил голову на грудь и прикрыл ладонями лицо.

На глазах у Рей выступили слезы.

— Я вам сочувствую, — сказал Ингрэм.

«Все это выглядит как-то по театральному, — подумал он и тут же устыдился своей черствости. — Да, случись такое со мной, еще неизвестно, как бы я себя повел».

Ему захотелось к своей тривиальной фразе «я вам сочувствую» добавить еще какие-то теплые слова, но он их так и не нашел. Нет, облегчить душевные страдания ему поможет только время, подумал Ингрэм и завел двигатель.

— Пока яхта окончательно не затонула, заберем с нее все, что можно, — сказал он.

Уоринер помотал головой.

— Ничего ценного на ней уже не осталось, — ответил он. — Там все повреждено водой: радио, секстант, хронометр — все…

— А одежда?

— И она тоже. А потом, я не уверен, что смогу снова ступить на ее борт. Понимаете, что я сейчас чувствую? И это не только из-за того, что на ней умерли моя жена и двое друзей. Все они остались внизу, а я даже не смог их по-человечески похоронить. Представляете, на что они теперь похожи?

Ингрэм в ответ понимающе кивнул. Лицо Уоринера исказила душевная боль.

— Ни гробов, ни музыки, ни цветов… — продолжил он. — Тело своей жены я тащил по лестнице на веревке…

— Остановитесь! — вскричала Рей. — Не растравляйте больше свою душу!

— Я вас прекрасно понимаю, — сказал Ингрэм. — Если вы объясните мне, где находятся ценные вещи, то можете остаться здесь.

— Но я же говорил вам, что ничего ценного на яхте нет!

— Да, но мы должны забрать ваш паспорт, — заметил Ингрэм. — А кроме того, все оставшиеся на ней деньги. Когда приплывем в Папеэте, они вам потребуются. Иначе как же вы вернетесь домой? Потом, там остался корабельный журнал, документы на яхту…

Уоринер вздрогнул:

— Журнал, документы, паспорт и деньги превратились в ненужный хлам, который лежит под водой на глубине трех футов. А возможно, что я их вместе с водой выкачал за борт.

— Понятно, — сказал Ингрэм. — Но здесь еще один момент. Ваша яхта застрахована?

— Джон! — воскликнула Рей.

Что-то в голосе жены заставило его обернуться.

— Мне кажется, что ведем мы себя не как гостеприимные хозяева, — уже спокойно продолжила Рей, но по ее глазам было видно, что она раздражена. — Прежде всего мистеру Уоринеру надо как следует выспаться. Так что я иду вниз, чтобы приготовить ему постель. Дорогой, а ты поможешь мне передвинуть мешки с парусами.

Рей подошла к люку и стала спускаться по лестнице. Ингрэм молча последовал за ней. Глядя ей в спину, он чувствовал, что жена напряжена. Они прошли в носовую часть яхты, где находилось небольшое помещение, приспособленное ими под кладовку. В ней вдоль стен, сходившихся под углом друг к другу, стояли две кровати. Здесь хранились коробки с продуктами, нераскрытые банки с краской и лаком, мотки каната. На самих же кроватях лежали мешки с запасными парусами. Бортовые иллюминаторы, через которые струился слабый свет, не открывались, и воздух в комнате циркулировал только с помощью вентилятора.

Закрыв за собой дверь. Рей вплотную подошла к мужу.

— Джон Ингрэм, — громко прошептала она, — я тебя не узнаю. Мне стыдно за тебя. Никогда не думала, что ты такой бесчувственный. Неужели ты не видишь, что парень на грани нервного срыва? Ради Бога, перестань задавать ему вопросы, а лучше убеди его заснуть.

— Хорошо, дорогая. Конечно же я вижу, что он не в себе. Но мы все же должны попытаться спасти хоть какие-то его вещи.

— Он не хочет возвращаться на яхту. Ты это понял?

— Но ему не придется этого делать. Я же сказал ему, что на яхту схожу сам.

— А зачем? Ведь он внятно объяснил нам, что ничего ценного на ней не осталось.

— Знаю. Но не думаю, что все уничтожено водой. Одежда, например. А потом, он сам себе противоречит.

— Что ты имеешь в виду?

— Вспомни про радио. Он заявил, что оно повреждено водой, а перед этим говорил, что пытался по нему с нами связаться.

Рей тяжело вздохнула:

— Почему мужчины все понимают дословно? Ты что, думаешь, он машина? Джон, дорогой, он в один день потерял жену и двух своих друзей, затем десять дней провел абсолютно один на тонущей яхте. Да он, вероятно, за всю неделю и глаз не сомкнул. Да я на его месте и имя свое бы забыла.

— Ну хорошо… — начал Ингрэм.

— Тс-с… Не так громко, — прервала его Рей.

— Хорошо. Но почему он не хочет забрать документы на яхту? Ты мне это можешь объяснить? Если их судно застраховано, то он потратит уйму времени, чтобы доказать, что оно затонуло. У него не будет ни корабельного журнала, ни свидетелей, которые могли бы подтвердить, как все было на самом деле. Он покинул яхту в тихую погоду, когда на море был мертвый штиль. С меня же потребуют расписаться под заявлением, в котором будет говориться, что я видел, как она пошла на дно. А могу ли я утверждать то, чего не видел? Я же не был на ее борту и не знаю, насколько ее залило водой.

— Но он сам сказал, что яхта должна была затонуть к полудню. А из-за штиля мы стояли на месте, и если бы она пошла на дно, то мы бы это увидели. Ну ладно, хватит спорить. Пусть он хоть немного поспит!

— Да, конечно. Ему это сейчас просто необходимо.

Все еще чувствуя раздражение, Ингрэм сложил мешки с парусами на одну койку и стянул их веревками. Затем он поднялся на палубу. При его появлении Уоринер с биноклем в руках тут же опустился на сиденье. Похоже, что он только что наблюдал за своей яхтой. Солнце золотило его светлые волосы. Ранее коротко подстриженные, они за время путешествия успели отрасти и теперь прикрывали ему уши. «Красивый парень, — глядя на Уоринера, подумал Ингрэм. — Может быть, именно поэтому он и не внушает мне доверия?»

— Вы спрашивали, застрахована яхта или нет, — сказал Уоринер. — Так она не застрахована. Видите ли, мы с женой решили, что для такого малого риска страховой взнос слишком велик. А кроме того, если бы она затонула, то и мы бы вряд ли спаслись.

— А она что, очень старая?

— Да. Ей более двадцати лет. Я думаю, что при ее покупке нас здорово обманули.

— Но разве ее не освидетельствовали?

— Ну конечно, освидетельствовали, но не профессионалы. Это сделал один мой друг, который разбирается в яхтах.

Ингрэм кивнул, но от дальнейших комментариев воздержался. В данной ситуации говорить Уоринеру о том, что они с женой, покупая старую яхту, не прибегли к совету опытного специалиста и тем самым совершили большую глупость, было бы издевкой.

— А вы не знаете, что явилось причиной такой сильной течи? — спросил он. — Может быть, штормовая погода?

Уоринер покачал головой:

— В шторм мы попадали, но это было давно. Кроме того, шквалистый ветер дул совсем недолго. Так что прохудилась наша яхта потому, что была старая.

— Вы сказали, что отплыли из Калифорнии в Папеэте? — спросил Ингрэм. — Выходит, вас отнесло далеко на восток и экватор вы пересекли почти в тысяче миль к западу отсюда?

— Мы двигались поэтапно. Сначала к побережью Мексики в Ла-Пас, а затем в направлении острова Клиппертон, — ответил Уоринер и сделал попытку улыбнуться. — Послушайте, я очень сожалею, что доставляю вам так много хлопот, заставляю вас думать над тем, что вам совсем не нужно.

— Ну что вы, — ответил Ингрэм, чувствуя некоторую неловкость. — Мы очень рады, что смогли вам помочь.

Он впервые слышал, чтобы спасенный на море человек извинялся перед своими спасителями. Ингрэм вновь попытался понять, что же ему не нравится в этом молодом человеке, но ответа на мучивший вопрос так и не нашел.

Уоринер промолчал, а Ингрэм поднес к глазам бинокль и стал разглядывать тонущую яхту. Теперь она была настолько близко, что было видно, что находится на ее палубе. Однако он не мог понять, погрузилась ли она в воду еще больше или же все еще находится в прежнем состоянии. И нос ее, и корма возвышались над поверхностью моря, но было видно, что помещения, расположенные под палубой, затоплены водой, а судя по тому, как она тяжело качалась на волнах, воды в ней накопилось много. В низкой рубке, размещавшейся посередине судна, вместо иллюминаторов были окна. По своим очертаниям яхта больше напоминала парусник с двигателем. С низкой посадкой, внутренними помещениями, в каждом из которых можно было бы устроить коктейль для многочисленной компании, трудное в управлении и, несмотря на большие паруса, чертовски медленное. Скорее всего, она была построена для того, кто пользовался парусами, только когда кончалось топливо. Как бы то ни было, но Уоринер вложил в нее не менее тридцати тысяч долларов, и видеть, как тонет такое дорогое судно, было весьма печально.

— Однако на воде она устойчива, — не опуская бинокля, заметил Ингрэм. — Вы уверены, что спасти ее уже нельзя? Может быть, нам стоит поработать насосом и ведрами? Ну хотя бы выкачать из нее воду до уровня, когда можно было бы обнаружить, где она протекает?

Уоринер покачал головой.

— Это бесполезно, — ответил он. — Я всю прошедшую ночь откачивал из нее воду. И что же? За семь часов уровень воды уменьшился всего лишь дюймов на шесть.

Ингрэм, оторвав от бинокля глаза, посмотрел на него, а затем вновь продолжил разглядывать яхту. Уоринер ему определенно не нравился. Что-то в нем настораживало Ингрэма, а вот что конкретно, понять он никак не мог. Кому, как не Уоринеру, знать, сколько в его яхту налилось воды, и, может быть, зная, что ее не спасти, он уже не волновался о ней. Ведь, даже откачав из нее воду и заделав щели, он все равно не смог бы доплыть на ней до берега, поскольку управлять таким огромным судном одному человеку не под силу.

Солнце стало припекать еще сильнее. Ингрэм оглядел линию горизонта, надеясь увидеть на море хоть какое-нибудь темное пятно, которое бы известило о приближающемся ветре. Рей поднялась на палубу и, подойдя к Уоринеру, сказала:

— Ваша постель готова, мистер Уоринер. Постарайтесь хорошенько выспаться.

— Зовите меня Хью, — с улыбкой попросил он. — Даже не знаю, как вас и благодарить.

— Ну что вы. Не стоит благодарностей. Вам необходимо отдохнуть.

— Не сейчас. Не знаю почему, но спать мне совсем не хочется.

Рей кивнула.

— Да, все понятно. Вы слишком долго находились в стрессовом состоянии. Но я знаю, как вам помочь, — сказала она и покинула палубу.

Через минуту женщина вернулась, держа в руках начатую бутылку виски. Она налила спиртное в стоявшую рядом с Уоринером кружку.

— Этого как раз достаточно, чтобы вам полегчало, — сказала Рей.

Уоринер отпил виски и взял протянутую ему сигарету.

— Сейчас вы расслабитесь, а когда почувствуете, что сможете передвигаться, спускайтесь вниз и ложитесь.

— Спасибо, — поблагодарил ее молодой мужчина. — Вы очень добры.

Рей бросила за борт пустую бутылку и, прислонившись к рубке, закурила. Бутылка из-под виски с легким плеском ушла на четверть в воду и, покачиваясь на волне, стала наполняться морской водой. Вскоре на поверхности осталось торчать только ее горлышко. Ингрэм с безразличным видом наблюдал за тонущей бутылкой. Неожиданно он услышал, как о борт их «Сарацина» бьется шлюпка Уоринера. Места для нее на их яхте не было, а тащить ее за собой на буксире они конечно же не могли. Ингрэм оглянулся на Уоринера и уже собирался сказать ему, что со шлюпкой им придется расстаться, но что-то в лице молодого парня насторожило его.

Застывшим взглядом Уоринер смотрел мимо него на воду, и когда Ингрэм обернулся и посмотрел за борт, то ничего, кроме тонущей бутылки, не увидел. Набежавшая волна качнула ее, и бутылка, выпустив пузырьки воздуха, пошла на дно. Ничего не понимая, Ингрэм вновь посмотрел на Уоринера. Тот, поднявшись, уцепился руками за леер так, что костяшки его пальцев побелели, перегнулся через борт и уставился на медленно уходившую под воду бутылку. В прозрачной, словно воздух, морской воде, пронизанной яркими лучами солнца, ее было хорошо видно. Лоб Уоринера покрылся крупными каплями пота. Он стиснул зубы, как будто пытался сдержать крик. А бутылка тем временем опускалась все ниже и ниже. От поверхности воды ее отделяли уже шесть футов, затем десять, пятнадцать. Однако ее все еще хорошо было видно. Как только она исчезла, Уоринер закрыл глаза. Ингрэму не стоило труда догадаться, что представлял себе парень, глядя на уходившую на дно обыкновенную бутылку. Когда Уоринер вновь открыл глаза, Ингрэм увидел в них ужас.

Он уже собирался спросить парня, что с ним происходит, но, поймав на себе осуждающий взгляд жены, промолчал. Они оба посмотрели на море, а Уоринер отошел от борта и сел на прежнее место. Почему он так испуган, подумал Ингрэм и вспомнил, как тот, подплыв к ним на шлюпке, мертвой хваткой вцепился в поручни «Сарацина» и перепрыгнул на его борт.

— Скоро подует ветер! — неожиданно крикнула Рей.

Море у южной части горизонта стало быстро темнеть. Ингрэм бросился к грот-мачте, а Рей, пробежав к носу яхты, стала освобождать кливер. За долгие месяцы совместной практики они стали отличной командой.

Как только они ощутили первое дуновение ветерка, Рей заняла место у штурвала. Грот-шкот наполнился ветром, и «Сарацин» медленно двинулся с места. Как только яхта набрала скорость, Ингрэм, оглядевшись, кивнул жене, и та, круто повернув штурвал вправо, направила парусник в юго-восточном направлении, в сторону Таити.

На какое-то время Ингрэм совсем забыл про Уоринера. Закрепив грот-шток, он собрался заняться кливером, но тут увидел, что Уоринер его уже опередил.

— А бизань? — спросил парень.

Ингрэм в ответ кивнул.

— Возможно, ветер скоро и стихнет, — сказал он, — но яхту мы все равно приведем в полную готовность. Так что займемся и бизанью.

Уоринер улыбнулся. Казалось, что он полностью оправился от пережитого страха. Они вместе подняли бизань и расправили парус. Ингрэм наклонился и посмотрел на нактоуз.

— Мы можем сделать 235? — спросил он жену.

— Запросто. Сейчас мы идем строго по ветру, — ответила Рей и повернула штурвал чуть вправо. — Вот мы уже достигли 230… теперь 233… а вот и 235.

Ингрэм, задрав голову, посмотрел на парус и немного ослабил канат. «Сарацин» слегка клюнул носом и начал набирать скорость.

— Места на яхте для вашей шлюпки нет, — сказал Ингрэм. — Так что нам придется ее бросить.

— Да, конечно, — согласился Уоринер.

Ингрэм отвязал от пиллерса фалинь, смотал его и, бросив на дно шлюпки, оттолкнул лодку от борта «Сарацина». Та закачалась на волнах и через несколько минут превратилась в маленькое пятнышко на поверхности бескрайнего океана.

— Если ветер не стихнет, то я могу сменить вас на ночь, — сказал Уоринер женщине. — Если вы, конечно, не возражаете.

— Да не беспокойтесь вы об этом, — ответила ему Рей. — Вам надо пару дней хорошо отдохнуть. Когда проснетесь, мы вас накормим.

— Там, внизу, довольно жарко, — предупредил Ингрэм, — но вы можете открыть дверь и включить вентилятор.

Уоринер кивнул и подошел к лестнице. Прежде чем скрыться в люке, он бросил последний взгляд на свою тонущую яхту. Ингрэм посмотрел на жену и увидел в ее глазах слезы. Присев на корточки, он заглянул в люк. Уоринер шел по коридору в носовую часть яхты. Теперь, если они будут говорить с Рей нормальным голосом, то парень их не услышит.

— Ну, что ты об этом думаешь? — подойдя к жене поближе, спросил Ингрэм.

— Ты имеешь в виду то, как Он смотрел на тонущую бутылку? — переспросила Рей.

— Да.

Она покачала головой:

— Не знаю. Но горе и полная изоляция делают с человеком странные вещи.

— Да, но это была всего лишь пустая бутылка…

— Судя по всему, он смотрел на нее, а видел совсем другое, — ответила Рей, не отрывая глаз от компаса. — А как хоронят на море?

— Слава Богу, никогда этого не видел. Читал, что умерших заворачивают в брезент, привязывают к ногам груз и бросают в море. А что?

— Я не уверена, но… — произнесла Рей и беспомощно развела руками.

— Кажется, я знаю, о чем ты подумала, — сказал Ингрэм. — Но здесь я с тобой не соглашусь. Уоринер жадно смотрел на тонущую бутылку, представляя себе на ее месте завернутый в брезент труп. Зачем он это делал? Он что, мазохист? Ты видела, какие у него при этом были глаза? Нет, у этого парня явно итого с психикой.

— Да, наверное, — задумчиво кивнула в ответ Рей. — Но остаться одному на тонущей яхте после того, что случилось…

Она смолкла. Ветер начал понемногу стихать. Паруса повисли, и «Сарацин», проплыв по инерций еще несколько ярдов, стал сбавлять скорость. Затем ветер подул с прежней силой, но только для того, чтобы через пятнадцать минут окончательно стихнуть. «Сарацин» остановился и закачался на волнах. Ингрэм, все еще испытывая раздражение и недовольство собой, поскольку не знал, чем это раздражение вызвано, взял бинокль и посмотрел на тонущую яхту.

— Я хочу на ней побывать, — решительно сказал он.

— Зачем? — подняв на него глаза, спросила Рей.

— Не знаю. Но в этой истории для меня много непонятного. Во-первых, я не уверен, что яхта действительно потонет. А во-вторых, чтобы решиться на плавание в открытом океане, надо быть настоящим моряком. А какой настоящий моряк, едва завидев на горизонте чужое судно, сразу же бросит свое собственное? Любой на месте Уоринера сделал бы все, чтобы его спасти, а он даже не обратился к нам за помощью.

— Ты думаешь, что яхта не потонет?

— Я вижу, что она все еще на плаву, — продолжая разглядывать в бинокль яхту Уоринера, ответил Ингрэм.

Сколько он на нее ни смотрел, никаких изменений в ее положении он так и не заметил: яхта оставалась в воде на том же уровне, что и прежде. Однако это еще ничего не значило. На то, чтобы ей затонуть, могли уйти часы или даже дни.

— Он сказал, застрахована она или нет? — спросила Рей.

— Говорил, что нет.

— Тогда непонятно, как можно бросить в открытом океане такую дорогую яхту.

Ингрэм нахмурился.

— Да, но я не это имел в виду, — сказал он. — Если она и в самом деле такая дырявая, то ему одному воды из нее не откачать. Даже с помощью насоса. А потом, в одиночку с таким огромным судном Уоринер все равно бы не справился. Поэтому неудивительно, что он ее покинул. Да, он должен был бросить ее, но совсем не так. У меня подозрение, что Уоринер не хочет, чтобы на его яхте кто-то побывал.

— Но почему?

— Пока не знаю. Если рассуждать трезво, то некоторые его поступки мне трудно понять. Ты обратила внимание, что Уоринер вел себя пассивно до тех пор, пока наш «Сарацин» не тронулся с места и мы не избавились от его шлюпки?

— Но это могло быть простым совпадением.

— Конечно могло.

— Так ты намерен отправиться на его яхту на нашей шлюпке? — спросила Рей.

— Нет, — ответил Ингрэм и посмотрел назад, пытаясь увидеть брошенную лодку Уоринера.

Она качалась на волнах в нескольких сотнях ярдов от «Сарацина».

— Никаких проблем, — продолжил Ингрэм. — При первом же ветре мы подплывем к ней.

На волнах их яхту постепенно разворачивало, и вскоре ее нос уже смотрел на юго-восток. Ингрэм поднялся и поднес к глазам бинокль. Море с южной стороны вновь потемнело. Он взглянул на часы. Прошло почти полчаса, как Уоринер покинул палубу. Спустившись вниз, Ингрэм прошел по коридору и заглянул в каюту, где должен был спать Уоринер. Тот лежал на койке лицом вверх и тяжело дышал. Глаза его были закрыты.

Ингрэм вернулся в рубку в тот момент, когда снова подул ветер. Дул он с юга, как раз в направлении тонущей яхты, находившейся в полутора милях от «Сарацина». Посередине между ними качалась на волнах брошенная шлюпка Уоринера. «Сарацин» медленно двинулся вперед. Ингрэм снял с крыши рубки длинный багор и повернулся лицом к ветру. Дай Бог, чтобы он подольше не кончался, подумал он. Море до самого горизонта было темным и в мелкой ряби. Ингрэм подошел к рубке и с порога тихо спросил Рей:

— Видишь шлюпку?

— Вижу, — кивнув, ответила она. — Она появляется на гребне волны, а потом исчезает.

— Отлично. Мы подойдем к ней правым бортом.

Прошло пять минут. Ветер то дул, то стихал. До шлюпки уже оставалось менее пятидесяти ярдов. Ингрэм рукой показал Рей, чтобы та приняла немного влево, а сам, взяв в руки багор, замер у правого борта. Через несколько секунд шлюпка оказалась от Ингрэма футах в десяти, и он, зацепив ее багром, притянул к борту и ухватился за фалинь. Дальше лодка уже заскользила по воде на буксире.

— Отлично сработано, — улыбнувшись, сказал он жене.

Теперь они плыли напрямую к тонущей яхте. Потравив грота шкот и бизань, Ингрэм направил бинокль на яхту Уоринера. Она лежала на воде, повернувшись носом на запад, перпендикулярно гонимой ветром волне.

— Еще немного вправо, — сказал он Рей. — Подойдем к ней кормой ярдов на сто и ляжем в дрейф.

Ветер постепенно стихал, и скорость «Сарацина» неуклонно продолжала падать. Наконец ветер прекратился, поверхность моря стала гладкой, словно зеркало, паруса яхты повисли. Затем ветер снова подул и наполнил паруса «Сарацина». Теперь до тонущего судна оставалось уже менее полумили.

— Не нравится мне она, — произнесла Рей. — Уж больно тяжело покачивается.

— Все нормально. В ней просто много воды, — ответил Ингрэм.

— Ты уверен, что, ступая на нее, ты не рискуешь?

— Абсолютно. Не бойся, она подо мной не перевернется. У нее для этого слишком большой киль. А если и перевернется, то не сразу.

— Ну а если в этот момент ты окажешься внизу? Тебя же там может что-то задержать.

— Если почувствую, что она неустойчива на воде, то вниз я не полезу. Это я пойму, как только окажусь на ней.

Когда ветер вновь затих, «Сарацин» и яхту разделяло более двухсот ярдов. «Сарацин» прошел по инерции еще немного и, остановившись, стал покачиваться на волнах. Ингрэм сердитым взглядом смерил расстояние до яхты, затем внимательно осмотрел море вплоть до самого горизонта.

— Гладкое, как лысая башка, — недовольно пробурчал он и выбрал шкоты паруса. — А добраться до тонущей яхты мне все равно надо.

— Может, включить двигатель? — спросила Рей.

— Нет, Уоринер может проснуться.

— Сомневаюсь, — сказала Рей. — А какая разница, проснется он или нет?

Ингрэм задумался, а потом, пожав плечами, ответил:

— Мне совсем не хочется оставлять тебя с этим малым. А вдруг он не спит?

— Боже, что же в том страшного?

— Не знаю. Я понимаю, что глупо его в чем-то обвинять, но кое-что в нем вызывает у меня подозрение. Мы слишком мало о нем знаем.

— Какой же ты мнительный!

— Возможно, ты и права, но все-таки лучше, если он будет спать, — проворчал Ингрэм.

Он отвязал фалинь шлюпки и подтянул ее к борту «Сарацина». Прежде чем залезть в нее, он вновь оглядел море. В случае ветра оставлять Рей управлять яхтой было опасно: одна она с парусами бы не справилась. Однако на горизонте все было чисто, и ничто не предвещало ветра.

— Если вдруг снова подует ветер, — продолжил он, — постарайся развернуть «Сарацин». Я долго не задержусь.

— Хорошо. Будь осторожен.

— Да, конечно.

— Подожди. А ты не хочешь надеть спасательный жилет Уоринера? Он лежит все там же, на сиденье.

— Зачем? — улыбнувшись, спросил Ингрэм.

Он был уверен, что при таком спокойном море ему ничто не грозит. Непонятно, зачем только Уоринер надел его. Когда яхта, покачиваясь на волнах, в очередной раз накренилась в сторону шлюпки, Ингрэм спрыгнул в нее и оттолкнулся от борта.

Лодка отошла от «Сарацина» и плавно заскользила по воде. Ингрэм взялся за весла и, щурясь от солнечных бликов, погреб в сторону тонущей яхты. Подплыв к ней ближе, он увидел, что паруса ее небрежно свернуты, а на палубе в беспорядке разбросаны канаты. Главный гик опирался на шпангоут, но бизань раскачивалась из стороны в сторону и ударяла по парусам. Да, яхта ушла в воду не меньше, чем на шесть дюймов ниже ватерлинии, подумал Ингрэм. И качается она тяжеловато. Ему стало жалко ее. Впрочем, он всегда ощущал это чувство, когда видел попавшее в беду плавучее средство. Ингрэм слегка изменил направление шлюпки, чтобы проплыть мимо кормы яхты и взобраться на нее с правого борта. Название яхты и ее порт приписки были написаны большими черными буквами на выкрашенном белой краской транце:

Ингрэм попытался подать ей знак. Рискуя перевернуть шлюпку, он поднялся во весь рост и замахал руками. Однако Рей, склонившись над панелью управления, на мужа не смотрела. Стартер вновь затарахтел, и на этот раз двигатель яхты завелся. По спине Ингрэма пробежали мурашки. Он сел, схватил весла и, злясь на себя, снова начал грести. Посмотрев на него в бинокль, Рей выскочила из рубки, пробежала по палубе и остановилась у борта яхты. Поняв, что его раннее возвращение вызвано чем-то непредвиденным, она во что бы то ни стало хотела ему помочь. Расстояние между ними теперь составляло ярдов сто и продолжало неуклонно сокращаться. «Все будет хорошо», — работая веслами, успокаивал себя Ингрэм.

Когда он в очередной раз обернулся и посмотрел на яхту, внутри у него похолодело: слева от мачты, у самого настила палубы, появилась копна золотистых волос. То была голова Уоринера. Остановившись на ступеньке лестницы, он смотрел на корму.

Ингрэму показалось, что все вокруг него застыло и стало очень четким: корпус яхты, направленной к нему носом, низкая волна под ее форштевнем, паруса, ослепительно белые на фоне голубого неба, и лицо Рей, стоявшей перед рубкой. До «Сарацина» оставалось семьдесят пять ярдов, когда голова Уоринера стала медленно поворачиваться. Теперь все решали секунды, и самое страшное для Ингрэма было то, что помочь Рей он уже никак не мог.

Возможно, ничего ужасного и не произойдет. Может быть, Уоринер просто забыл о тех двоих, запертых им в каюте. А если он действительно спал, то спросонья не сразу поймет, что к чему.

Уоринер повернул голову и, увидев на воде шлюпку с Ингрэмом, а за ней — свою тонущую яхту, выбежал на палубу и кинулся к рубке.

Несколько секунд «Сарацин», замедляя ход, плыл с отключенной передачей, а затем его двигатель взревел. «В какую сторону повернет Уоринер?» — подумал Ингрэм. Рискуя потерять скорость, он обернулся и увидел, что яхта, до которой ему осталось рукой подать, делает правый разворот. Ингрэм налег на левое весло и развернул шлюпку почти под прямым углом к борту «Сарацина».

Теперь яхта оказалась слева от него. Он видел, как Рей попыталась дотянуться до ключа зажигания, но Уоринер, стоявший за штурвалом, грубо оттолкнул ее. Женщина упала на колени, затем быстро поднялась и бросилась на Уоринера. Ингрэм греб с такой силой, что прогибались весла. Глаза его заливало потом. Двигатель «Сарацина» уже работал на полную мощность, и нос яхты поворачивался быстрее, чем плыла шлюпка. Однако корма набиравшего скорость «Сарацина» надвигалась на Ингрэма. До нее уже оставалось двадцать ярдов… пятнадцать… Две борющиеся фигуры в рубке неожиданно распались. Уоринер занес над головой сжатую в кулак руку и ударил Рей. Ингрэм увидел, как упала его жена и, распластавшись на палубе, словно прося помощи, вытянула перед собой руку. Десять ярдов… четыре… три… Теперь «Сарацин» сделал полный разворот и начал уходить от сидевшего в лодке Ингрэма. Тот сделал последний отчаянный гребок, поднялся и, пытаясь уцепиться за огораживающие корму перила, прыгнул. Шлюпку отбросило назад, и Ингрэм, не дотянувшись до перил фута на два, упал в воду.

Он оказался в опасной близости от вращавшегося винта и мог потерять руку. К счастью, бурлящим потоком его отбросило от кормы, и, когда он всплыл на поверхность, «Сарацин» был от него уже в десяти ярдах. Набежавшая волна приподняла нос яхты, корма ее накренилась, и Ингрэм увидел лежавшую на палубе Рей. Ее волосы на фоне отдраенных добела досок выглядели абсолютно черными.

— Прыгай! — крикнул он ей. — Прыгай с яхты!

Но Рей даже не пошевелилась.

Впервые, будучи в море, Ингрэм совсем потерял голову. В надежде догнать удалявшуюся от него яхту он отчаянно заработал руками и ногами. Наконец поняв, что «Сарацин» ему не догнать, Ингрэм поднял над водой голову и, набрав полные легкие воздуха, крикнул:

— Прыгай, Рей! Прыгай!

Но Рей оставалась неподвижной. Она или была серьезно ранена, или потеряла сознание.

Шлюпка находилась позади Ингрэма. Оба ее весла плавали на воде. Ингрэм подобрал их, забросил в лодку, а затем забрался в нее и сам. Он никогда еще не испытывал такого страха, как сейчас. Его всего трясло, и единственное, что хотелось ему в эту минуту, — так это вцепиться в глотку Уоринера и задушить его.

Развернув шлюпку, Ингрэм поплыл назад, к находившемуся от него в двухстах ярдах «Орфею». Работая веслами, он думал только о том, что делать дальше. «Сарацин» удалялся, но Ингрэм все еще видел лежавшую на его корме жену.

Он повернул голову и посмотрел на тонущую яхту. Мужчина и женщина стояли на палубе и молча наблюдали за ним. После нескольких мощных гребков веслами шлюпка ударилась носом в борт «Орфея». Ни мужчина, ни женщина даже не пошевелились, чтобы принять от Ингрэма фалинь. Ингрэм, сложив весла на дно лодки, взял фалинь и, взобравшись на палубу яхты, привязал шлюпку к пиллерсу.

— У вас есть бинокль? — спросил он.

— Вы думаете, что вам удастся его догнать? — усмехнулся мужчина.

Ингрэм едва не врезал ему по лицу. И сдержался он вовсе не потому, что тот уже был ранен, — просто это было бы пустой тратой времени.

— Вам бинокль? — переспросил мужчина и указал большим пальцем на рубку. — Он там. На гвозде за дверью.

А женщина тем временем уже спускалась в рубку. Вскоре она появилась на палубе, держа в руке бинокль. Не глядя на нее, Ингрэм молча взял из ее рук бинокль и поднес его к глазам. «Сарацин» шел все тем же курсом. Отрегулировав фокус, Ингрэм увидел стоявшего за штурвалом Уоринера. Рей по-прежнему лежала на корме. Может быть, он забыл о ее существовании, подумал Ингрэм. Хотя кто знает, что творится в голове этого сумасшедшего ублюдка.

— У вас есть запасной компас? — не отнимая от глаз бинокля, спросил он. — Лодочный компас или какой-нибудь подобный прибор?

— Есть. В рубке, — ответил мужчина.

— Принесите, — приказал Ингрэм. — И положите его в шлюпку. Затем наложите азимутное кольцо на рулевой компас и непрерывно определяйте курс той яхты.

— Это еще для чего? — спросил мужчина.

Ингрэм опустил бинокль и впервые внимательно посмотрел на здоровяка.

— Делай, что я тебе сказал, сукин сын! — взорвался он. — И быстро! На той яхте моя жена. Когда этот подонок выбросит ее за борт, то я должен знать, где это произойдет. Если не буду знать, каким курсом идет яхта, то жену свою не найду.

— Хорошо, приятель, сейчас все сделаю, — пообещал мужчина.

Ингрэм вновь приставил к глазам бинокль и навел его на «Сарацин». Яхта находилась от них уже в полумиле, но он, хотя и нечетко, все еще мог видеть лежавшую на корме Рей.

— Да перестать ты! Делай, что он тебе сказал, — услышал Ингрэм голос женщины. — Найди компас, а я разыщу азимутное кольцо.

Ингрэм стоял неподвижно и смотрел на удаляющуюся яхту. Борясь с клокотавшей в нем яростью, он прокручивал все варианты развития событий. Ведь могло случиться так, что свою яхту, это маленькое белое пятнышко, уходившее за горизонт, он видит в последний раз. Это то, чего не должно было случиться. Ингрэм хорошо понимал, что стоит ему потерять над собой контроль, и шансов догнать яхту и спасти Рей у него не останется.

Судя по тому, что Рей не шевелилась, она все еще была без сознания. Если Уоринер выбросит ее за борт в таком состоянии, то она непременно утонет. Чем дольше он будет медлить, тем больше шансов, что Рей придет в сознание. С другой стороны, чем позже Уоринер решится сбросить Рей в воду, тем труднее будет отыскать ее. На шлюпку надежды никакой — на ней по волнам быстро не поплывешь. А Ингрэм должен был видеть, когда его жена окажется за бортом.

Когда разобрать, что творится на палубе «Сарацина», стало невозможно, Ингрэм залез на крышу рубки и, чтобы не свалиться с нее, широко расставил ноги. Он услышал, как под ним в корпусе «Орфея» плещется вода. «Если не удастся откачать воду и заделать все щели, то мы вместе с ней пойдем на дно», — подумал Ингрэм.

— Курс 240 градусов, — крикнула ему женщина.

— Спасибо, — не оглядываясь, поблагодарил ее Ингрэм.

Качаясь вместе с судном, он уже с трудом ловил в окуляры бинокля свою яхту. Чтобы отплыть так далеко, Уоринер должен был запустить двигатель почти на полную мощность. Рей, как сумел разглядеть Ингрэм, находилась все еще на корме. Через несколько минут «Сарацин» должен был уже скрыться за горизонтом.

— Никаких изменений. Курс пока 240, — доложила женщина.

— Отлично.

Минуты текли одна за другой. Ингрэм уже потерял ориентацию во времени. Он стоял на крыше рубки и старался ровно держать бинокль. Солнце пекло ему голову, а по его лицу струйками бежал пот. Корму он уже не видел, но по положению судна мог твердо сказать, что курса его Уоринер не поменял. «Сарацин» продолжал двигаться в юго-западном направлении.

— Все еще 240.

Ингрэм ощутил свою полную беспомощность. Теперь, даже зная, в каком месте Уоринер выбросит Рей, он все равно не успеет подобрать ее, потому что расстояние между ними слишком большое. А если Уоринер хоть немного изменит курс, то шанс разыскать ее в океане и вовсе исчезнет.

— Пока этого достаточно, — сказал он женщине. — Двигатель вашей яхты тоже затопило? Я имею в виду — он не работает?

— Да, он под водой, — ответила она. — А к тому же и топлива нет. Мы его полностью израсходовали.

Ингрэм провел биноклем по краю горизонта. «Да, чтобы сдвинуть эту цистерну с водой, потребуется штормовой ветер», — подумал он. Поверхность океана была гладкой и лоснящейся, словно масло. «Сарацин» уже скрылся из виду. От злости за свою беспомощность Ингрэм едва не выругался. В эту минуту он был готов проломить биноклем крышу рубки. Немного успокоившись, он слез на палубу и обратился к стоявшему рядом с женщиной мужчине:

— Как долго вы откачивали воду?

— За последние две недели ее с каждым днем прибывало все больше и больше, — ответил тот.

— А справиться с ней или установить места протечки вы так и не смогли?

— Нет, не смогли. Она, похоже, течет по всем швам. Поначалу мы откачивали воду два-три часа в день, затем — шесть, а за последние тридцать шесть часов мы от насоса не отходили. Так длилось до сегодняшнего дня. А на восходе солнца этот кретин ударил меня чем-то тяжелым по голове и запер нас в каюте…

— Хватит, — оборвал его Ингрэм. — Времени выслушивать историю твоей жизни у нас не осталось. Как твоя рана?

Мужчина пожал плечами:

— Ничего. Еще поживу. Во всяком случае до того, когда начнем тонуть.

— Его голову необходимо осмотреть, — сказал Ингрэм женщине. — Отведите его вниз, промойте рану и обработайте ее каким-нибудь антисептиком. Если потребуется наложить швы, срежьте ему волосы и позовите меня. Но только в том случае, если у вас есть хирургическая игла и нитки. И еще, захватите с собой пару ведер и две веревки футов по восемь — десять.

— Это еще для чего? — спросил мужчина.

Ингрэм резко обернулся:

— Каждый раз, когда я прошу что-то сделать, ты задаешь мне глупые вопросы. Чтобы я их от тебя больше не слышал. Понял?

— Слушай, не надо сотрясать воздух, — усмехнулся мужчина. — А не то свалишься за борт. Капитана Блада будешь изображать на своей яхте.

— Закончил?! — гневно сверкая глазами, спросил его Ингрэм.

— Пока да. А что?

— А вот то. Ты упомянул мою яхту? — Ингрэм кивнул в сторону горизонта, за линией которого недавно скрылся «Сарацин». — Он там. На ней моя жена, если только ваш маньяк не выбросил ее за борт. Не знаю, кем он вам доводится, меня это не волнует. Но он перебрался к нам с вашей яхты. Так что давай относиться друг к другу с пониманием. Мы догоним его, даже если нам придется для этого бежать по воде или выпить из вашей дырявой посудины всю воду. Времени уговаривать тебя сделать то или это у меня нет. Поэтому не задавай глупых вопросов. Я сейчас на взводе, так что не испытывай мое терпение. Понял?

Ни страха, ни ненависти в глазах мужчины не появилось. Он продолжал смотреть на Ингрэма с легкой усмешкой.

— Звучит более чем убедительно, — заметил он. — Если ты знаешь, что делать в этой ситуации, то командуй. Только учти, у меня на глупые приказы аллергия.

— Хорошо, — ответил Ингрэм. — Что с радио?

— Капут.

— А с приемником то же самое?

— Да. И то и другое питалось от основного аккумулятора.

— А почему, когда начала прибывать вода, вы не перенесли его наверх?

— Он к тому времени уже разрядился, а для генератора топлива не осталось.

«Ни электричества, ни радио, ни света», — с горечью подумал Ингрэм.

— Хорошо. Иди займись своей раной, — сказал он. — Только на весь день не исчезай.

Мужчина и женщина спустились вниз, а Ингрэм подошел к насосу, стоявшему позади рубки. Помпа имела рычаг, который в обычных условиях прикрывался откидной доской. Сейчас доска была откинута, и рычаг насоса торчал над поверхностью палубного настила. «Судя по всему, Уоринер, когда нас увидел, в одиночку откачивал воду», — подумал Ингрэм. Однако вместо того, чтобы позвать остальных, он ударил своего приятеля и запер его вместе с женщиной в каюте. Но почему он это сделал? Времени на то, чтобы разбираться с мотивациями психопата, не было, и Ингрэм, схватившись обеими руками за рычаг, начал качать воду. Он сразу понял, что насос мощный. Никаких признаков того, что агрегат в неисправности, не было. Ингрэм услышал, как за борт ровной струей потекла вода.

Он вспомнил о Рей и тут же заставил себя выбросить из головы все мрачные мысли. В противном случае он мог бы сойти с ума. «Черт возьми, где эти двое? Они что, до конца лета пробудут внизу?» — подумал он и тут же понял, что с момента их ухода прошло всего-то минут пять. Вскоре они появились с большими ведрами. Одно из них, судя по всему, было помойным. Мужчина принес еще и веревку. Крови на его лице уже не было. Голову от солнца ему прикрывала помятая соломенная шляпа.

— Рану зашивать не потребовалось, — доложил он.

— Отлично. Тогда покачай-ка воду, — распорядился Ингрэм.

— Яволь, майн фюрер, — ответил мужчина и, взявшись за ручку насоса, начал откачивать воду.

Ингрэм отошел к рубке и смерил его презрительным взглядом. Он что, клоун или идиот? Хотя какая разница…

Азимутное кольцо все еще было на компасе. Когда набежавшая волна приподняла яхту, Ингрэм увидел у самого горизонта белую точку. Это было все, что осталось от основного паруса «Сарацина». Он сверил его курс. Оказалось 242 градуса. Уоринер, очевидно, решил направления не менять. Но разве от этого что-либо зависело? Самое страшное, что, имея дело с ненормальным, никогда не догадаешься, что он задумал.

Вентиляционное окошко над каютой, располагавшейся под кормой, сверху было закрыто на стальную шпильку. Ингрэм вывернул ее, откинул оконную раму и заглянул вниз. Окно находилось по центру каюты, как раз между двумя стоявшими в ней койками. Мужчина, не отрываясь от помпы, и женщина, стоявшая рядом с ним, молча наблюдали за его действиями. Ингрэм взял веревку, привязал ее к ведру и бросил его вниз. Зачерпнув полное ведро воды, он поднял его и вылил воду за борт. Можно было так же работать и дальше, но ему мешал гик основного паруса, проходившего над окошком. Тогда Ингрэм отвязал его, отвел в сторону и скрыжевал. Теперь воду можно было черпать, упираясь ногами в края вентиляционного окошка. Он снова бросил ведро, зачерпнул воду и, подняв его, выплеснул воду за борт.

— Вот и отлично, — сказал Ингрэм мужчине. — Теперь уже намного удобнее. Пусть твоя жена встанет к насосу, а мы будем черпать воду ведрами.

Мужчина низко поклонился женщине и кивнул ей на насос.

— Памела, моя маленькая помощница… — начал он.

— Перестань паясничать, — оборвала его женщина и, подойдя к насосу, принялась качать воду.

Ингрэм был удивлен их коротким диалогом. Кем же они друг другу доводятся? А впрочем, какое ему до этого дело?

— Ведром с веревкой работать умеешь? — передав ведро мужчине, спросил он.

— Ну, воду из ботинок мне выливать приходилось, — ответил тот. — Не хочу хвастаться, но…

— Тогда приступай, — оборвал его Ингрэм.

Мужчина бросил вниз ведро. В него набралось около пинты воды, и, качнувшись, оно приняло вертикальное положение. Дергая за веревку из стороны в сторону, он гонял ведро по воде до тех пор, пока оно не затонуло. Вытащив его, мужчина выплеснул из него воду.

— Нет, так не пойдет, — сказал Ингрэм. — Смотри, как это делается.

И он показал ему, как всего одним движением набрать полное ведро.

— Так что за минуту можно вычерпать пять или шесть ведер воды.

— Ты думаешь, это нам поможет?

— Не знаю, — резко ответил Ингрэм. — Но одним насосом вы уже откачивали. И что же? Если, работая втроем, воду из яхты не откачаем, то можешь надевать плавки. До ближайшего берега тысяча двести миль.

— Не пугай меня так. Ты сказал, тысяча двести миль или двенадцать тысяч?

Ничего ему не ответив, Ингрэм взял в руки другое ведро. Между рубкой и опорой грот-мачты находилось еще одно окно. Рама его держалась на задрайках. Он поддел их ногой и, открыв окно, понял, что стоит над большой каютой. Она, как и предыдущая, была затоплена… Не долго думая, Ингрэм бросил вниз ведро, поднял его за веревку и выплеснул воду за борт. Гик грот-мачты мешал Ингрэму, и он, чтобы не задеть его, был вынужден пригибаться. Работать было не только неудобно, но и утомительно. В таком положении спина Ингрэма долго бы не выдержала.

«Бросил… зачерпнул… вытянул… вылил…» — повторял он про себя, считая количество вылитых в море ведер. На одно ведро уходило девять секунд. Таким образом, получалось округленно шесть ведер в минуту и минута между каждым ведром. Каждое ведро вмещало десять кварт, или двадцать фунтов, воды. Шесть тонн воды в час. Это примерно половина того, что перекачивала помпа. Вскоре они должны были убедиться, напрасны их усилия или нет. Долго втроем они работать не могли. Кому-то должен был потребоваться отдых, а в случае ветра один из них должен был встать к штурвалу.

Вылив очередное ведро в море, Ингрэм распрямился и посмотрел на юго-запад. «Сарацина» он там не увидел: яхта уже скрылась за линией горизонта. Он освободил фал грота, сделал петлю на том, что осталось от веревки, которую принес мужчина. Конец ее, длиною около четырех футов, Ингрэм оставил свободным. Затем он прикрепил петлю к концу фала и повесил себе на шею бинокль.

— Вы мне оба сейчас понадобитесь. Это ненадолго, — сказал Ингрэм и, когда они подошли к нему, спросил: — Сможете подтянуть меня к вершине мачты?

— Конечно, — ответил мужчина и, задрав голову, посмотрел на качавшийся на фоне синего неба рангоут. — Тебя поднять проще, чем меня.

— А почему не меня? — спросила женщина. — Я же из нас троих самая легкая.

Ингрэм покачал головой.

— Это дело не из легких, — ответил он. — Если выпустите из рук мачту, она ударит вас прежде, чем мы успеем вас спустить.

Ему и самому не очень нравилась эта затея: «Орфей» качался на волнах, а люди, которым он вверял свою жизнь, были ему совсем незнакомы. Но другого выхода не было, он должен был рисковать. Ингрэм отвязал фал рангоута.

— Тяните медленно, — предупредил он. — Поднимать будете меня до поперечин мачты. Когда остановиться, я вам крикну.

Взобравшись на гик, Ингрэм вставил ноги в петлю, зацепил концом веревки мачту и привязал его к скобе.

— А теперь тяните, — приказал он.

Фал под его весом натянулся, и Ингрэм короткими рывками пошел вверх. Первые двадцать футов подъема дались ему довольно легко, но чем выше он поднимался, тем сильнее ему приходилось сгибаться. Наконец Ингрэм достиг перпендикулярных мачте поперечин. Это была самая опасная часть подъема. Теперь, чтобы продвигаться дальше, ему предстояло быстро развязать веревку, служившую страховкой, перекинуть ее через поперечины и снова связать.

— Стоп! — крикнул Ингрэм.

Обхватив ногами мачту и держась за нее одной рукой, он свободной рукой развязал узел на страховке. Теперь, стоило ему сорваться с раскачивающейся мачты, он упал бы на палубу и разбился. А мачта тем временем качалась, словно маятник. Зависнув на секунду над левым бортом яхты, она пошла вправо. Дойдя до крайней точки траектории, резко остановилась, а затем пошла обратно. Руки и ноги Ингрэма были мокрыми от пота, и он едва держался на гладком стволе мачты. Он поменял руки, схватил правой рукой свободно свисавший конец веревки и перекинул его через перекладины. Затем, ухватившись правой рукой за мачту, левой прикрепил конец веревки к скобе.

— Теперь тяните! — крикнул Ингрэм. — Только медленно. И не больше, чем на два фута.

Когда поперечина мачты оказалась на уровне его живота, он перекинул через нее сначала одну ногу, потом другую.

— Отлично. Поднимайте дальше.

Когда до мачтового фонаря осталось три фута, Ингрэм снова крикнул вниз:

— Достаточно. Закрепите фал.

Он надеялся, что хоть один из стоявших внизу знал, как это сделать.

«Да, тому, кто страдает высотной болезнью, здесь делать нечего», — подумал Ингрэм. Это было похоже на скачки на дикой лошади, совершавшей прыжки на сорок футов. Ингрэм взял бинокль и глянул вниз. Там, в шестидесяти футах от него, была палуба. Большую часть времени он находился над водой и пролетал над яхтой только в тот момент, когда та принимала вертикальное положение. Каждый раз, достигая крайней точки качания, мачта грозила сбросить с себя Ингрэма.

Обхватив обеими руками мачту, он поднес к глазам бинокль. Поначалу, не увидев на горизонте «Сарацина», Ингрэм с ужасом подумал, что опоздал, и, только завидев наконец маленькую белую точку, с облегчением вздохнул.

— Если фал надежно закреплен, то кто-нибудь из вас сообщите мне курс! — крикнул Ингрэм.

— Но нам ее отсюда не видно, — крикнул в ответ мужчина.

— Нет, не ее, а наш. Я хочу знать, по какому курсу лежит «Орфей»?

Женщина прошла на корму и, просунув голову в рубку, посмотрела на нактоуз.

— Двести девяносто, — крикнула она Ингрэму.

Ингрэм посмотрел на палубу и визуально определил угол, под которым находился нос яхты. Угол примерно в четыре румба, решил он. Итак, 290 минус 45, получается 245. Выходило, что «Сарацин» следовал практически тем же курсом. Судя по всему, Уоринер вел яхту на Маркизские острова.

Если бы он хотел ввести их в заблуждение, то изменил бы направление, едва скрывшись за горизонтом. Времени с того момента, как «Орфей» с его голыми мачтами стал для него невидим, прошло вполне достаточно. Каким бы тяжело душевнобольным Уоринер ни был, полным идиотом назвать его трудно. Взять, к примеру, так ловко придуманную историю о ботулизме.

Ингрэм вновь приставил к глазам бинокль. Маленькая белая точка на горизонте исчезла, затем появилась снова. На яхте ли Рей? Или то, чего больше всего он боялся, уже случилось? Ингрэм закрыл глаза и мысленно помолился. Когда он снова открыл глаза, то «Сарацина» на линии горизонта уже не было. Он окинул взглядом море на несколько миль вперед и, не обнаружив на нем никаких признаков надвигающегося ветра, ощутил душевную боль. Непроизвольно Ингрэм глянул на часы. Они показывали девять пятьдесят.

Далеко, вдоль северной части горизонта, бушевал шквалистый ветер, а над «Орфеем», покачивающимся на воде, воздух был неподвижен. Жарко пекло солнце. Пот, стекавший с Ингрэма, не высыхал, а образовывал на его теле липкую пленку. У него было такое ощущение, будто по нему ползают насекомые. Пот проникал в уже промокшие до нитки шорты, бежал по ногам и попадал в тапочки. Согнувшись под гиком, он продолжал черпать ведром воду.

Бросил, поднял, вылил — и так без остановки. Мужчина, стоя на корме, с методичностью машины делал то же самое. Женщина откачивала воду насосом. Шум ровной струи воды, лившейся за борт, доносился до Ингрэма. Прошел час и десять минут, как он спустился с мачты. За все это время они вылили из яхты от девяти до десяти тонн воды, а ведра с водой, которые они поднимали, приходили наверх все еще полными. Перед тем как приступить к работе, Ингрэм даже не стал замерять уровень воды в каюте: в этом необходимости не было. В такой ситуации выбора для них троих просто не существовало: либо они в течение нескольких часов откачают из яхты воду, либо вместе с ней пойдут на дно. Если уровень воды в каютах повышался или оставался на прежнем уровне, шансов на спасение у них не оставалось. Если они прервутся на сон или все трое свалятся от изнеможения, «Орфей» непременно затонет.

Ингрэма начала мучить жажда. Тягучая слюна в его рту приобрела медный привкус. «Интересно, осталась ли у них пресная вода?» — подумал он и тут же вспомнил, что Уоринер, когда оказался на их яхте, совсем не хотел пить. Распрямив спину, Ингрэм посмотрел на корму. Женщина уже устала. Это было видно по застывшему выражению ее лица. У мужчины, хотя он и не жаловался, после ранения явно болела голова. В глазах его, помимо насмешливого удивления, с которым он воспринимал происходящее, застыла боль.

Ингрэм прошел на корму и взялся за рукоять насоса.

— Прервитесь и выпейте что-нибудь. Что толку в том, если вы потеряете сознание, — сказал он женщине и повернулся к мужчине: — И вы тоже.

— Я принесу воды, — сказала женщина и спустилась в каюту.

Ингрэм склонился над помпой. Вскоре женщина вернулась, держа в рука соусник, чашку и пачку сигарет. Поставив воду на крышу рубки, она достала сигарету и села, спустив ноги в люк рубки. На палубе укрыться от палящего солнца было негде, а внутри яхты наверняка стояла жуткая духота. Мужчина взял соусник и сел, опустив ноги в вентиляционное окошко каюты. Выпив воду, Ингрэм, подталкиваемый страстным желанием что-то делать, чтобы не думать о самом страшном, снова взялся за насос.

— Дорогая, сигареткой не угостишь? — спросил мужчина.

Женщина, даже не взглянув на него, молча протянула ему пачку сигарет.

— Сколько горючего осталось на вашей яхте? — затянувшись сигаретой, спросил Ингрэма мужчина.

— При нормальной скорости его, наверное, хватит на сто пятьдесят миль, — не отрываясь от насоса, ответил Ингрэм, — но, судя по тому, как быстро рванул отсюда этот сумасшедший, только на половину пути. Если, конечно, он до этого не сожжет двигатель.

— Допустим, сто миль он протянет, — сказал мужчина, — но даже и в этом случае найти его в океане будет нелегко.

— Да, трудно, — согласился Ингрэм, — но другого выхода нет. Придется прочесать порядка тридцати тысяч квадратных миль.

— Это не муху ловить в стакане воды. Я уже не говорю о том, что даже при отсутствии горючего он не остановится. Если подует ветер, он пойдет на парусах. «Ветер дует одинаково как на подлеца, так и на того, кто сердцем чист». Шекспир. Или это Салмон П. Чейз?

— Я же сказал, что другого выхода у нас нет, — резко ответил Ингрэм. — Направление его нам известно, и я могу с полной уверенностью сказать, что плывет он на Маркизские острова. Чтобы в этом убедиться, я и поднимался на мачту. Если удастся откачать из «Орфея» воду, то почему бы нам не последовать за Уоринером? Но если у тебя есть предложение получше, я его внимательно выслушаю.

Мужчина пожал плечами.

— Ну, ты только не кипятись, — сказал он. — Я просто оцениваю наши шансы. Разве это плохо?

— Нет, — ответил Ингрэм и уже собирался заметить, что Уоринеру придется на время оставлять штурвал, чтобы отдохнуть, но сдержался.

Мужчина пристально посмотрел на него.

— Вас на яхте было только двое? — словно прочитав его мысли, спросил он.

В ответ Ингрэм молча кивнул.

— Конечно, никогда не знаешь, что может выкинуть сумасшедший, но у вашей жены есть шанс, — сказал мужчина. — Этот подонок обожает слушать женские крики.

Ингрэм мог бы ухватиться за этот слабый лучик надежды, но он был не из тех, кто легко поддается самовнушению.

— Он что, прибудет в порт со свидетелем на борту? — спросил он.

— Наш Золотой Мальчик не так опасен, как кажется. Во всяком случае, жену твою он не изнасилует. О сексе Уоринер может не вспоминать по нескольку суток. Но если у твоей жены красивая грудь, то он вприглядку сонанирует в бумажную салфетку и на этом успокоится.

— Заткнешься ты когда-нибудь или нет? — буркнула женщина.

Ингрэм с любопытством посмотрел на нее. Как ни странно, но он впервые с того момента, как увидел ее сидевшей на койке в каюте, удостоил ее пристального взгляда. Со времени пребывания на борту «Орфея» Ингрэм относился к ней и мужчине как к средству, с помощью которого можно было бы спасти тонущую яхту и пуститься на ней вдогонку за своим «Сарацином».

Женщине было около сорока или даже все сорок. Несмотря на растрепанную прическу, усталое и вспотевшее лицо, выглядела она довольно симпатичной. Волосы ее были иссиня-черные, с седой прядью, а надменно смотревшие глаза — карими. Короткие землисто-серого цвета шорты и майка на ее загорелом теле выглядели почти белоснежными. В иных условиях Ингрэм конечно же обратил бы внимание на длинные стройные ноги женщины, но сейчас его интересовало только одно: в состоянии ли она снова встать к насосу. Странно, почему они так враждебны по отношению друг к другу? Какая кошка пробежала между ними? А о чем сейчас думает Уоринер? Наверное, вспоминает, как Рей защищала его. Похоже, что у него страсть к женщинам, которые старше его. А Рей тридцать пять. И тут Ингрэм впервые вспомнил, что на «Орфее» было четверо пассажиров.

— А что произошло с миссис Уоринер? — поинтересовался он.

Мужчина ухмыльнулся.

— Только то, что может произойти с женщиной, решившейся стать женой нашего Хью, — ответил он.

Женщина выпустила изо рта табачный дым и задумчиво посмотрела на Ингрэма.

— Не будем вводить вас в заблуждение, — произнесла она. — Дело в том, что я и есть миссис Уоринер. Я — жена этого питекантропуса эректуса.

Ингрэм не сказал ни слова, но женщина, увидев на его лице удивление, вяло улыбнулась и добавила:

— Да-да, я его жена.

— Наша мамочка обожает испорченных мальчиков, — иронично заметил мужчина.

Да, людей с таким характером, как у него, бьют, и довольно часто, подумал Ингрэм. И это несмотря на его физические данные.

Ингрэм назвал себя и добавил:

— Мы направлялись из Флориды в Папеэте.

— Рада с вами познакомиться, мистер Ингрэм, — сказала миссис Уоринер. — Извините за обстановку, в которой это произошло. А этот критически настроенный тип — мистер Белью. Если бы вы знали причину, по которой тронулся мой муж, вам бы все стало ясно.

Где четвертый член развеселой компании, для Ингрэма продолжало оставаться загадкой.

— А где же миссис Белью? — спросил он.

— Эстель утонула, — ответила она. — А возможно, что ее съела акула, когда…

— Или ей в голову угодили хоккейной шайбой, — прервал ее Белью. — А может быть, ее задавил пьяный водитель, сидевший за рулем спортивной машины.

Он сделал последнюю затяжку и бросил окурок в окно каюты, из которой еще недавно черпал воду.

— Мальчик Хью убил ее, — добавил мужчина.

— Это неправда! — довольно спокойно возразила женщина, но в ее глазах Ингрэм заметил негодующий блеск.

— Да-да, конечно. Извини, я ошибся, — с ехидцей в голосе произнес Белью и посмотрел на Ингрэма. — Наш дорогой Хью и мухи никогда не обидит. Он тихий, спокойный мальчик. Просто не знаю, что бы мы без него делали.

— Дурак! — теряя терпение, воскликнула миссис Уоринер. — Он правильно сделал, что врезал тебе по башке. Да за то, что ты сделал…

— Перестаньте! — прикрикнул на них Ингрэм. — Нашли время ругаться. Ну-ка, за работу!

Презрительно поглядывая на Белью, женщина подошла к насосу. Мужчина поднялся и, взяв в руки ведро, добавил напоследок:

— А когда Хью бьет эту старую мерзкую акулу, он всегда приговаривает: «Вот тебе. Ты это заслужила!»

Лицо миссис Уоринер побелело от гнева. Она двинулась на Белью, но Ингрэм схватил ее за руку и подвел обратно к насосу.

— Заткнись! — гаркнул он на мужчину. — Чем болтать, лучше воду черпай!

Белью смерил его взглядом, потом пожал плечами и произнес:

— Вот здесь ты, дружище, наверное, прав. Идти на дно вместе с яхтой мне бы не хотелось.

Ингрэм вернулся на свое место и начал яростно вычерпывать из каюты воду. Он понимал, что нельзя терять ни минуты. Что же это за сумасшедший дом? Яхта тонет, эти болваны грызутся друг с другом, как собаки, а он должен их разнимать и еще уговаривать. Нет, черт возьми, он заставит их работать до тех пор, пока они не высунут языки.

Так что же все-таки стало с Эстель Белью, четвертым членом экипажа? Поначалу Ингрэм и не собирался о ней вспоминать, но мысли о ней помогали ему не думать о судьбе Рей. Неужели и в самом деле неизвестно, что случилось с миссис Белью? Почему ее муж говорит, что Уоринер убил ее, а миссис Уоринер утверждает, что она стала жертвой несчастного случая? Несомненно, сам Уоринер, покинув «Орфей», чего-то опасался. Страх, гнавший молодого человека, и довел его до грани безумия. Так от кого он бежал? Только от Белью? Двадцать шесть дней пребывания на яхте с этим словесным садистом могли бы кого угодно вывести из терпения. Но тогда почему они решились на столь долгое совместное плавание, да еще на такой старой яхте? Должно быть, раньше они были друзьями, интересы которых никогда не пересекались. Они наверняка не знали, что значит вместе пробыть несколько недель на маленьком судне.

Рассуждая о пассажирах «Орфея», Ингрэм то и дело мысленно возвращался к мучившим его вопросам. К вопросам, на которые не было ответов. Что предпримет Хью Уоринер? Если он и впрямь сумасшедший, можно ли предугадать его действия? Убьет ли он Рей или выбросит ее за борт, потому что она свидетельница того, как он, угнав «Сарацин», оставил на тонущей яхте трех человек? А если Уоринер думает, что убил Белью? Скорее всего, он напал на своего приятеля сзади. Ударил его по голове, и тот, потеряв сознание, упал в воду. Поэтому Уоринер может посчитать себя убийцей. А Эстель? Возможно, что он виновен и в ее гибели. В таком случае возврата к прежней жизни у него нет, и ему не нужны живые свидетели его преступлений. Однако так мог думать здравомыслящий человек, а никак не психопат. И все-таки Уоринер, придумав столь душещипательную историю об отравлении трех членов своей команды, доказал, что он не такой уж и дурак. Кроме того, чтобы не быть разоблаченным, он усиленно отговаривал Ингрэма лезть на тонущую яхту. Так что едва ли Уоринер сумасшедший. Хотя кто знает, ведь и у психически ненормальных людей бывают порой проблески сознания. Возможно, временами он осознавал, что делает, а потом полностью отключался.

Ну и что из этого следует? Рей физически слабее Уоринера: он крепкого телосложения, молод, а она — женщина, к тому же без оружия. Ингрэм вздрогнул. Двустволка! Да-да, двустволка, которую он захватил с собой в плавание! Купил ее для охоты в Австралии и Новой Зеландии. Но она внизу, в каюте, и к тому же разобрана. Ствол и приклад, завернутые в промасленные шкуры, хранятся отдельно, в ящике стола. Но Рей обращаться с огнестрельным оружием не умеет. Сможет ли она собрать и зарядить ее? Какие могут быть вопросы? Конечно же нет. И вообще, смогла бы Рей выстрелить в человека? А если бы выстрелила и убила, то что было бы с ней потом? Весь остаток жизни ее мучили бы кошмары. Она с криками просыпалась бы по ночам. Все, хватит, приказал себе Ингрэм, довольно рассуждать о том, что может произойти без твоего ведома. Давай, черпай воду. Не может же она заливать яхту быстрее, чем ее откачивают. Должна же эта вода хоть когда-то кончиться.

Не прошло и получаса, как одновременно произошло два важных события. Первое: появились признаки того, что вода в каютах убывает. Это стало ясно по тому, как покачивался на волнах «Орфей», а кроме того, ведро при опускании иногда задевало пол и приходило наверх заполненным меньше, чем наполовину. Теперь уровень воды в яхте меньше фута, думал Ингрэм. Так что работы осталось этак часа на полтора. И второе событие: наконец-то подул ветер.

Ингрэм так усердно черпал воду, что понял это только тогда, когда лицом ощутил легкую прохладу. Распрямившись, он огляделся. Ветер дул с запада. В пределах видимости вся поверхность моря потемнела и покрылась мелкой рябью.

— Ветер! — крикнула миссис Уоринер.

— Да, — отозвался Ингрэм. — Продолжайте качать. К штурвалу встанете через минуту.

Он бросил ведро и, моля Бога, чтобы ветер не прекратился, принялся судорожно отвязывать гик грота. Освободив конец гика, он приподнял его, прицепил гардель к верхушке паруса, а затем, подняв парус, с помощью лебедки натянул его.

— У вас есть брезентовое полотнище? — спросил Ингрэм.

Он пока еще не представлял себе, как трудно будет на таком ветру сделать из большого куска брезента еще один парус. Но со вторым парусом «Орфей» поплыл бы хоть и не намного, но все же быстрее.

— Да, есть, — ответила миссис Уоринер. — А еще у нас есть большой нейлоновый спинакер. Он в рундуке. Вам показать?

— Нет, я сам найду.

В носовой части яхты располагался люк. Ингрэм открыл его и, сбежав по лестнице вниз, оказался по щиколотку в воде. Здесь было очень душно и влажно. За лестницей находилась дверь. Он открыл ее и вошел в рундук. Слева от него в коробе лежало шесть или восемь больших мешков. Вытаскивая мешки, Ингрэм смотрел на их маркировку. Судя по ней, в них лежали запасные гроты, бизани, кливера, трисели, спинакер.

«К такому богатому снаряжению да нормальную яхту!» — перебирая мешки, подумал Ингрэм.

Он вытащил один мешок наверх, отволок его на нос яхты и принялся разматывать меньший кливер. Ветер дул ему в залитое потом лицо. «Орфей», все еще покачиваясь, едва заметно разворачивался по ветру. Зафиксировав брезентовое полотнище на опоре, Ингрэм прикрепил к ее верхушке гардель и поднял его. Не зная, в каком положении находится парус, он поднял валявшуюся на палубе веревку, привязал ее к шкотовому углу, обвел веревку вокруг вантов и, обмотав ею блок, подсоединил к стоявшей рядом с рубкой лебедке. Во время правого крена яхты ветер раздул ее грот, брезентовое полотнище расправилось и дернуло за ванты. «Орфей» двинулся вперед. Когда судно начало слушаться руля, Ингрэм круто повернул штурвал, и яхта стала медленно разворачиваться по ветру. Он взглянул на компас, чтобы сверить курс. Он составлял 220 градусов. Повернув штурвал вправо, Ингрэм уравновесил паруса, но больше 225 градусов выжать из них не смог. Но и это было неплохо: расхождение в показателях курса «Орфея» и «Сарацина» оказалось совсем небольшим.

— Теперь вы встаете за штурвал, а Белью займет ваше место у насоса, — обратился он к миссис Уоринер.

Женщина взяла в руки штурвал, а Белью, впервые без комментариев, направился к насосу. Ингрэм расправил и поднял бизань. Ветер крепчал, и на волнах начали появляться белые барашки. Развив бурную активность, Ингрэм на время забыл о мучившем его страхе, но теперь, когда «Орфей» наконец-то заскользил по воде, страх за жизнь Рей и дикая злоба на Уоринера вновь обуяли его. Смогут ли они догнать «Сарацин»? При таком ветре он должен был давать не менее четырех узлов, в то время как их дырявый гроб двигался со скоростью чуть более минимальной, при которой слушался управления.

— Позвольте мне ненадолго снова встать за штурвал, — сказал Ингрэм женщине.

Он хотел проверить, не слишком ли круто они идут и не заполаскивают ли при этом паруса.

Миссис Уоринер отошла от штурвала. Взяв его в руки, Ингрэм повернул яхту на десять градусов влево, потравил паруса, но ничего ровным счетом не изменилось. «Орфей» продолжал двигаться с прежней скоростью и, как убедился Ингрэм, увеличивать ее не собирался. Яхта была похожа на загнанное животное, которое ни о чем, кроме отдыха, не помышляло.

На многое Ингрэм и не рассчитывал, но такое поведение яхты повергло его в уныние. Даже управляя ветром, за сутки преодолеть пятьдесят миль все равно бы не удалось.

Поняв, что все его попытки придать судну большую скорость тщетны, Ингрэм направил его по прежнему курсу и передал штурвал миссис Уоринер. Подойдя к краю палубы, он глянул за борт и увидел, что обшивка яхты ниже ватерлинии покрыта зелеными водорослями. «От судна с двадцатью тоннами воды внутри и такими густыми зарослями на днище трудно было ожидать чего-либо другого», — подумал Ингрэм. Удивительно, что оно еще как-то передвигается.

— Когда «Орфей» в последний раз выходил в плавание? — спросил он миссис Уоринер.

— Около восьми месяцев назад, — ответила она. — Во время покупки.

Что ж, другого ответа Ингрэм и не ожидал. Так что удивляться тому, что произошло со старой яхтой в открытом море, не следовало. Ингрэм зашел в рубку, вытащил из валявшегося на столе хлама карту Тихого океана и развернул ее. Если хозяева яхты и не знали, куда плыли, то наверняка помнили, из какого порта отчалили. Координаты последней стоянки «Орфея» должны были быть занесены в судовой журнал, но Ингрэм записям этих людей не доверял. Он вспомнил об отличном ориентире, трех звездах, замеченных им накануне вечером. Они располагались над морем в двадцати пяти милях по курсу в 235 градусов. Таковым было положение «Сарацина» на рассвете, в тот момент, когда Ингрэм заметил «Орфей». Тогда тонущая яхта находилась от них милях в пяти, лежа по курсу в 315 градусов.

Ингрэм нарисовал на карте карандашом крест: 4,20° южной широты и 123,30° западной долготы. Маркизские острова находились приблизительно в тысяче двухстах милях к юго-западу от них, а Галапагосские — более чем в двух тысячах милях за ними. Ближе других участков суши не было. Поэтому шансов на то, что они могут встретить проплывающее мимо судно, практически не существовало.

А можно ли вообще догнать «Сарацин», даже зная, каким курсом он идет? Вряд ли, подумал Ингрэм. «Сарацин» уже давно скрылся за горизонтом и теперь делает шесть узлов. Когда же горючее на нем кончится, он на одних только парусах пойдет с более высокой скоростью, чем «Орфей».

— Ветер попутный, — доложила миссис Уоринер.

Ингрэм вернулся на палубу. Ветер уже поменялся на северо-восточный, и теперь их яхта двигалась немного южнее.

— Мы ляжем на другой галс, — сказал Ингрэм.

Он отвязал брезентовое полотно, развернул парус вокруг опоры и завел его за ванты правого борта, затем накренил полотно на левый галс. Теперь курс «Орфея» составил 275 градусов, что было на 35 градусов западнее того, что требовалось. Через несколько минут ветер сменился, яхта развернулась и легла на желаемые 245 градусов. Внезапно ветер стих, а затем снова подул, но уже с северо-запада. Ингрэму вновь пришлось поменять положение брезентового полотна. Прошло еще десять минут, и ветер стих окончательно. «Орфей» по инерции проскользил по воде еще несколько футов и, остановившись, тяжело закачался на волнах.

Ингрэм оглядел горизонт. Во всех направлениях поверхность океана была ровной и гладкой, словно стальная пластина.

Итак, они преодолели меньше мили, а часы Ингрэма показывали двенадцать десять.

Поняв, что Джона рядом нет, Рей испытала отчаянный ужас.

— Где мы? Куда вы ведете яхту? — закричала она. — Мы должны вернуться назад!

Но Уоринер даже ухом не повел. Рей попыталась приподняться, но у нее сразу же закружилась голова. Ее затошнило. Она на мгновение закрыла глаза, а когда вновь открыла их, Уоринер уже отвернулся от нее и теперь смотрел на компас. Он сидел за штурвалом неподалеку от ее ног. Не оборачиваясь, парень протянул руку и схватил ее за левую коленку. Не сильно и не грубо, словно пытаясь только успокоить или удостовериться, что она никуда не исчезла.

Рей поджала ноги и попыталась отползти. Но ползти ей было некуда — она лежала на самом краю палубы, отрезанная от штурвала, от выключателя зажигания двигателя и от остальной части палубы. Чтобы добраться до них, надо было сначала проползти мимо Уоринера.

Рука парня соскользнула с колена Рей и, нежно касаясь ее ноги, дошла до ступни.

— У вас такие красивые ноги, — заметил он, снова обернувшись. — Это большая редкость. Женщины, особенно европейки, совсем не следят за своими ногами.

Рей сковал страх.

— Дело в том, что я часто задавал себе вопрос: «А не уехал ли Гоген в Полинезию только из-за того, что ему надоели ноги европейских манекенщиц?» — продолжал Уоринер, таинственно посмотрев на Рей. — Конечно, это глупо. Такое можно говорить разве что болванам на каком-нибудь коктейле.

«Боже, как же мне теперь с ним справиться?» — подумала Рей.

— Послушайте! — сказала она и села, ухватившись рукой за спасательный леер. — Мы должны вернуться! Вы что, не понимаете? Поверните скорее обратно. Вот так.

И Рей описала рукой дугу, словно объясняя глухонемому, в какую сторону ему следует повернуть штурвал. Поняв, что словами от него ничего не добиться, она закричала:

— Тогда это сделаю я! Дайте мне штурвал!

— Нет, — сурово произнес Уоринер, и улыбка исчезла с его лица.

Он недовольно пожал плечами и вновь уставился на нактоуз.

Рей в испуге оглянулась, но тонущей яхты не увидела. Приглядевшись, она заметила у самого горизонта маленькую точку. Шлюпку же на таком большом расстоянии увидеть было невозможно. Что стало с Джоном? Рей знала только одно: на борту «Сарацина» его не было. А они с Уоринером уже отплыли от того места, где она в последний раз видела мужа, почти на три мили. Более того, с каждой минутой расстояние это продолжало увеличиваться. Теперь спасти Джона могла только она. Рей схватила Уоринера за плечо.

— Плывем обратно! — потребовала она. — Мы должны вернуться!

Уоринер смахнул с плеча ее руку.

— Миссис Ингрэм, прошу вас, ведите себя благоразумно, — раздраженно произнес он. — Вы что, опять собираетесь кричать?

— О Боже! — воскликнула Рей.

Она попыталась успокоиться, так как поняла, что криками от Уоринера ничего не добиться.

— Я веду себя не благоразумно? Вы что, не понимаете, что там остался мой муж? Мы не можем бросить его в открытом море. Он же погибнет.

— Нет, он не погибнет, — отмахнулся от нее Уоринер.

— Но ведь ваша яхта тонет и…

— Может быть, и не потонет. Во всяком случае, он хотел на ней побывать. Не так ли? Так что это его собственная ошибка. — Парень посмотрел на Рей так, словно она не понимала очевидного, и задумчиво продолжил: — Вся моя беда в том, что я слишком доверчив. Я не понимаю, что движет людьми, пока они не окажутся в безвыходном положении.

Теперь Рей окончательно убедилась в том, что разговаривать с Уоринером бесполезно. Он не понимал ее, как она не понимала его. Тогда что же остается? Попытаться отобрать у него штурвал? Даже в состоянии крайнего отчаяния она понимала, что этого ей сделать не удастся. Если она вновь спровоцирует Уоринера, то на этот раз он может даже убить ее или выбросить за борт. Не смерть пугала Рей, ее страшило то, что, погибнув, она уже ничем не сможет помочь Джону. Ведь она для него оставалась последней надеждой на спасение. Нет, надо действовать иначе, подумала женщина. А как? Ответ неожиданно пришел сам собой: если она не в силах повернуть яхту, то надо ее хотя бы остановить. На море мертвый штиль, а с отключенным двигателем «Сарацин» может простоять без движения несколько часов или даже весь остаток дня. Вот если бы ей удалось вывести из строя двигатель, то Джон смог бы догнать их. Двигатель, однако, располагался внизу, под палубой, и, чтобы добраться до него, ей необходимо спуститься по лестнице. Но позволит ли ей Уоринер сделать это?

Рей перевернулась, поднялась на колени и, схватившись за спасательный леер, поползла по палубе.

— Меня… меня тошнит, — выдавила она из себя. — Я хочу перебраться в носовую часть.

— А почему бы не сделать это вон туда? — указав рукой за борт, спросил Уоринер.

— Не хочу, чтобы кто-то видел, как меня рвет, — ответила Рей.

— А, ну да, — сочувственно произнес он. — Простите, я как-то об этом не подумал.

Она не понимала всей рискованности задуманного ею до тех пор, пока не оказалась на середине лестницы. «Боже мой, — подумала Рей, — неужели и я теряю чувство реальности?» Элементарный человеческий инстинкт самосохранения уже не срабатывал, и она действовала подобно заведенной машине. Возможно, что Уоринер вовсе и не намеревался причинять зла ни ей, ни ее мужу. Просто они оба оказались на его пути. Парень не угрожал ей и не пытался ограничить ее в перемещении.

С того места, где находился Уоринер, он не мог видеть, что творится в каютах яхты, и Рей, спустившись по лестнице, исчезла из его поля зрения. Двигатель судна располагался под рубкой, в отсеке, отгороженном съемной панелью. Рей уже собиралась поднять ее, когда неожиданно поняла, что не знает, как поступить дальше. Идея повредить двигатель сама по себе была удачной, но о том, как это сделать и что предпринять потом, Рей не имела ни малейшего понятия.

Как только двигатель яхты заглохнет, Уоринер тотчас поспешит вниз, чтобы выяснить, что же случилось. Если ему удастся быстро устранить неисправность, то Джон догнать их не сможет. Прежде чем он поймет, что «Сарацин» остановился, пройдет некоторое время, а на то, чтобы подплыть к ним на шлюпке, ему потребуется не менее часа. Более того, ей надо было придумать, где спрятаться от Уоринера, — найти надежное укрытие, в которое он бы не смог проникнуть. Дверь в основную каюту изнутри не закрывалась. Тогда, может быть, передняя каюта? Ну нет, дверь в нее слишком хлипкая. Уоринеру ничего не стоит одним ударом выбить ее. Тогда кладовая. Дверь в нее более крепкая, да и запирается изнутри на задвижку. А кроме того, ее можно будет забаррикадировать хранившимися в ней ящиками с продуктами и тяжелыми мешками.

Надо спешить, скомандовала себе Рей. Она подняла панель. Громкий шум работавшего двигателя напугал ее. Рей побоялась, что его может услышать Уоринер, и испуганно посмотрела на ступеньки лестницы. Однако тень на них не появилась. Уоринер продолжал сидеть прямо над ней и, судя по всему, изменения в уровне шума двигателя так и не заметил. В машинном отделении было темно. Прямо над входом в него находился выключатель. Рей включила свет и вошла внутрь.

Двигатель вот уже как полчаса работал почти при полной нагрузке. Помимо жуткого шума и дыма, здесь еще сильно пахло горящим маслом. Рей вновь затошнило. Двигатель находился в центре. Справа располагались аккумуляторы зажигания и освещения, а слева — металлический рундук с запчастями и инструментом.

Рей внимательно осматривала двигатель, пытаясь найти на нем самый уязвимый узел. Хотя она и была в свое время заядлой автогонщицей, а кроме того, владела мастерской по ремонту европейских машин, о бензиновых двигателях она знала едва ли намного больше, чем обычная женщина. Но она помнила, что прервать их работу можно, отключив подачу горючего или искры зажигания. На маленькой медной трубочке, соединявшей топливный бак с двигателем, находился клапан. Его можно было перекрыть, но это вопроса никак не решало. Рей могла бы разбить молотком эту линию подачи топлива, но горючее вылилось бы из бака, и тогда яхта превратилась бы в бомбу замедленного действия. А что, если отсоединить электрические провода? Этот вариант был лучшим, но не идеальным: Уоринер справился бы с этой проблемой менее чем за час. Взгляд Рей упал на распределитель зажигания. Ответ был найден: разбить его, и двигатель навечно выйдет из строя.

И тут ей в голову пришла более удачная идея. Почему не снять колпачок с того места, откуда выходят провода? Она могла бы взять его с собой и запереться в кладовке. Без него двигатель работать не сможет, а когда Джон вернется на яхту, он его поставит обратно. Она видела, как он снимал колпачок, чтобы почистить контакты, и была уверена, что сможет его удалить. Для этого требовалось лишь потянуть за эти пять проводков и освободить два боковых зажима. Да, но на это уйдет больше времени, чем на удар молотком. А еще ей надо было успеть добежать до кладовки и запереться. Если она этого не сделает, то Уоринер, спустившись вниз, поймает ее и отберет колпачок. Рей замерла в нерешительности, но через мгновение улыбнулась: выход найден!

Сколько раз предупреждал ее Джон, чтобы она ничего не ставила на ступеньки лестницы. Тот, кто спускается по ним, не видит, что у него под ногами. Наступив на тарелку или блюдце, оставленные на ступеньке, человек обязательно поскользнется и упадет. Рей быстро прошла в каюту, сняла с полки над мойкой три кастрюли и, выйдя в коридор, поставила их в ряд на второй снизу ступеньке. «Сарацин» шел плавно, и свалиться с лестницы кастрюли не могли.

Рей низко пригнула голову и вошла в машинное отделение. При движении яхты в ограниченном пространстве между металлическим рундуком, двигателем и низким потолком отсека сохранить равновесие было трудно. Шум двигателя давил ей на барабанные перепонки, а от резкого запаха масла усиливалась тошнота. Рей медленно повернулась лицом к двигателю.

Ну, пора, сказала она себе и выдернула из колпачка средний провод. Двигатель мгновенно затих. Рей начала судорожно выдергивать остальные проводки. Она уже тянулась к четвертому проводу, когда «Сарацин» резко качнуло влево. Потеряв равновесие, Рей завалилась на двигатель и левым предплечьем уперлась в горячий выхлопной патрубок. От неожиданной боли ее вырвало. И тут над ее головой раздались торопливые шаги.

Рей поняла, что опоздала, но без колпачка убежать от Уоринера она не могла: другого шанса остановить яхту у нее уже не было. Она ухватила последний проводок, и тут новый приступ тошноты подступил к ее горлу. Изрыгая рвоту, Рей выдернула проводок и разжала боковые зажимы. Схватив колпачок, она кинулась в коридор. Просунув голову под панель, Рей увидела на лестнице справа от себя голые ноги Уоринера. Путь к отступлению был ей отрезан. Она опоздала всего на несколько секунд.

Правая нога Уоринера наступила на край кастрюли, та выскользнула, и он, сопровождаемый грохотом металлической посуды, упал. Рей уже выбралась из машинного отсека. Теперь, если ей удастся проскочить мимо Уоринера, прежде чем он успеет подняться на наги, она спасена. Зажав в ладони колпачок, женщина рванулась вперед. Когда она пробегала мимо лежавшего у лестницы Уоринера, он поймал ее за лодыжку. Она резко дернула ногой, освободилась, но, потеряв равновесие, ударилась о койку. Уоринер перекатился на живот и начал подниматься.

Отскочив от койки, Рей ворвалась в кладовую и захлопнула за собой дверь. Но запереться на задвижку она не успела: от удара Уоринера дверь приоткрылась. Рей надавила на нее плечом, ее ноги заскользили по полу. Еще минута, и Уоринер ворвется в кладовую. Она оглянулась и увидела позади себя на койке большие мешки с брезентом. Уперевшись в них правой ногой, Рей распрямила левую ногу. Сил отодвинуть назад крепкого парня у нее, естественно, не было, но в щель, образовавшуюся в двери, пролезть он не мог. Она услышала, как заскользили по полу ноги давившего в дверь Уоринера. Прошла минута. Рей чувствовала, что слабеет. В колене появилась дрожь.

Колпачок распределителя зажигания по-прежнему находился в ее руке, и теперь она думала, как бы от него избавиться. Куда его спрятать? Нет, это не пройдет. Уоринер знает, что колпачок у нее, и, ворвавшись в кладовку, непременно найдет его. Но колпачок из пластмассы, и, если она с силой ударит его обо что-нибудь твердое, он должен расколоться. Рей переложила колпачок в правую руку и изо всех сил бросила его об пол. Отскочив под небольшим углом, он попал в мешок, пролетел под принявшим почти горизонтальное положение телом Рей, ударился о дверной косяк и завертелся возле приоткрытой двери. Так что, просунув в щель руку, Уоринер наверняка дотянулся бы до него.

А Уоринер тем временем молча давил в дверь. Было слышно только его тяжелое дыхание, шарканье обутых в тапочки ног и плеск воды, ударявшейся в борт «Сарацина». Молчание Уоринера действовало на Рей устрашающе. Силы ее были на исходе.

Не выдержав напряжения, женщина отскочила влево. Дверь резко распахнулась, и Уоринер, пролетев мимо Рей, потерял равновесие и завалился на пол между двумя койками. Она подобрала колпачок, выбежала из кладовки и, проскочив через каюту, кинулась к лестнице. Когда голова и плечи ее были уже на уровне палубы, Рей завела руку, что выбросить колпачок за борт. И в этот момент Уоринер схватил ее за ноги. Рей выронила колпачок, и он, прокатившись по палубе, оказался на полу рубки. С трудом вырвавшись из рук Уоринера, она преодолела две последние ступеньки и, выбежав наверх, бросилась в рубку. Когда Уоринер всем телом сзади навалился на нее, колпачок уже был в ее руке. Упав на сиденье, Рей плотно прижала руку с колпачком к бедру.

Как ни странно, но Уоринер даже не попытался разжать ей кулак. Вместо этого он схватил ее за горло и начал душить. Рей втянула голову в плечи и прижала к груди подбородок. Уоринер приподнял ее, перевернул на спину и снова вцепился в шею. Она принялась бить его коленом в живот и хлестать по лицу рукой. Но и это его не останавливало — он продолжал сжимать пальцы на ее горле. Она видела над собой его искаженное в злобе лицо и горящие ненавистью глаза. От страха Рей закрыла глаза.

Она уже ничего не слышала, кроме тихих гортанных звуков, издаваемых Уоринером, и скрипа пластикового сиденья. Дышать ей становилось все труднее и труднее. Через закрытые веки Рей ощущала яркий солнечный свет, приобретавший красноватый оттенок. Высвободив руку, она, уже теряя сознание, наугад бросила колпачок распределителя. Поскольку звука катящегося по палубе предмета не последовало, Рей решила, что колпачок перелетел за борт.

Неожиданно Уоринер разжал на ее горле пальцы, и Рей вновь задышала. Открыв глаза, она увидела перегнувшегося через нее Уоринера. Обеими руками он держался за бортовой леер и смотрел на воду. Лица его она не видела. Она осторожно вылезла из-под него. Но он даже не пошевелился. Изготовившись бежать к люку, Рей оглянулась, чтобы проверить, не смотрит ли на нее Уоринер, и тут увидела на его лице страдальческое выражение. Она перевела взгляд на предмет, в который он вглядывался, и все поняла.

То был колпачок распределителя зажигания. Упав рядом с бортом яхты, он медленно погружался в пронизанную яркими лучами солнца и прозрачную, словно джин, морскую воду. В глазах Уоринера застыл ужас, подобный тому, с которым он раньше смотрел на тонущую бутылку. Вдруг его лицо исказила жуткая гримаса. Он закричал, упал на пол и прижался лицом к сиденью.

Увидев это, Рей остолбенела. Вцепившись руками в комингс, Уоринер, мотая головой, закричал:

— Нет! Нет! Нет! Я этого не делал! Я этого не хотел! Она сама виновата!

Сотрясаясь всем телом, он зарыдал.

Выйдя наконец из оцепенения, Рей бросилась к люку, на ватных ногах сбежала по лестнице и, очутившись в кладовке, заперлась на задвижку. Она достала из-под коек ящики с продуктами, забаррикадировала ими дверь, затем подтащила туда же мешки. Последний, шестой мешок с парусами Рей подперла железной койкой. От нервного и физического напряжения она вся тряслась и обливалась потом. Упав на койку, Рей поняла, что сил у нее больше не осталось. После удара, нанесенного Уоринером, щека ее опухла и сильно болела, а на руке после касания о горячий патрубок образовалось красное пятно. Страх за жизнь Джона не покидала ее. Сама же она, пусть и временно, находилась в безопасности: топора, которым Уоринер мог бы проломить дверь, на их яхте не было, а без его помощи добраться до Рей он вряд ли бы смог. Пока на море штиль, яхта с места не сдвинется, подумала она и облегченно вздохнула. Теперь ей оставалось только ждать.

А «Сарацин» тем временем продолжал плавно покачиваться на волнах. За дверью все было тихо. Слышался только скрип корпуса судна да позвякивание посуды. Немного успокоившись, Рей попыталась понять, что происходит с Уоринером. Несомненно, он сумасшедший. Как же она этого сразу не поняла? Ведь Джон не зря говорил, что этот парень вызывает у него подозрение. Вот если бы она проявила осторожность и не завела двигатель… Но что теперь сожалеть о том, чего не вернешь? И что заставило Джона так поспешно покинуть тонущую яхту? Может быть, он увидел там раненых или больных? Тогда почему он сел в шлюпку один? Подожди-ка, сказала себе Рей, ты, кажется, близка к разгадке. То, что обнаружил на яхте. Джон, должно было служить доказательством лжи Уоринера, а также того, что он не в своем уме или очень опасен. А вернуться на «Сарацин» Джон спешил потому, что опасался за ее, Рей, жизнь. Да, и все-таки что же он мог увидеть на тонущей яхте?

«Уоринер пытался меня убить, — продолжала размышлять Рей. — Так что не исключено, что он уже кого-то убил. А гонялся он за мной не потому, что хотел отобрать колпачок. Он даже не знал, что колпачок у меня. Уоринер хотел задушить меня за то, что мне каким-то образом удалось отключить двигатель. А тот ужас в его глазах, когда он смотрел на тонущий колпачок?.. Ведь он даже не понял, что это такое. Как и в случае с бутылкой из-под виски, Уоринер, глядя на него, представлял себе нечто другое».

«Я этого не делал!.. Я этого не хотел!..»

Эти фразы, брошенные им, — попытка оправдаться или вопли испуганного насмерть человека? Кто знает? Но история об отравлении, рассказанная им, явная ложь. Вероятно, на яхте разыгралась трагедия не менее страшная, чем та, которую описал Уоринер. Возможно даже, что он ее виновник.

Рей прислушалась. Из-за двери послышались шаги Уоринера. Она села, прижалась к спинке койки и стала ждать сильнейшего удара в дверь. «А вдруг дверь не выдержит?» — с ужасом подумала женщина и, чтобы не впасть в истерику, сдавила пальцами виски.

Раздался осторожный стук в дверь.

— Миссис Ингрэм, — жалобно произнес Уоринер.

«А ты, мамочка, похоже, сходишь с ума, — услышав его робкий голос, подумала Рей. — Сможет ли человек с таким голосом тебя обидеть? Боже, да что с тобой происходит? Так ведь недолго и рассудка лишиться».

Уоринер снова постучал:

— Миссис Ингрэм, простите меня! Я вовсе этого не хотел! Поверьте мне! Я… я разозлился, потому что мне показалось, что и вы против меня. Но вы не такая. Правда? Вы не можете быть такой. Вы же как Эстель. Как только я вас увидел, как только услышал ваш голос, то сразу понял, что вы совсем как она. Миссис Ингрэм, как ваше имя?

Рей не отрываясь смотрела на дверь. В горле у нее пересохло.

— Миссис Ингрэм!

Ей показалось, что он плачет.

— Ну хорошо, — раздраженно произнес он через минуту. — Я вижу, что вы снова ведете себя неразумно. Что ж, в этом вы сами виноваты.

Он повернул ручку и толкнул дверь. Увидев, что она не поддалась, он забарабанил по ней кулаками.

Рей с ужасом смотрела на дрожавшую дверную задвижку. Но та оказалась на редкость прочной.

— Но и вы хотели меня убить. Не так ли? — прокричал Уоринер и отошел от двери.

По его шагам Рей поняла, что он ходит по каюте. Вскоре раздался стук. Что делает Уоринер, догадаться было невозможно. Во всяком случае, попытку взломать дверь кладовки он пока не предпринимал.

«Заметил ли Джон, что мы остановились?» — подумала Рей. Если заметил, то он наверняка уже на пути к «Сарацину». Она взглянула на часы. Было без двадцати пяти десять. Да, через час или даже меньше Джон будет здесь. А вдруг с ним произошло что-то непредвиденное? Последний раз она видела мужа перед тем, как Уоринер ударил ее. Тогда он спешил к ней и греб изо всех сил. Нет, надо верить, что с Джоном все в порядке, сказала себе Рей. Иначе можно просто сойти с ума и стать такой как Уоринер. Она знала, что Джон в морском деле далеко не новичок и может справиться с любыми неприятностями. Это вселяло в ее сердце надежду. Если же Джон выбился из сил, то он мог бы повернуть обратно и высадиться на терпящую крушение яхту. И если она и в самом деле тонет, то он сделает все, чтобы залатать ее дыры.

Ход мыслей Рей прервал какой-то странный шум. Женщина удивленно оглядела кладовку и тут поняла, что это заработал стартер. «Неужели Уоринер проверил двигатель? — подумала она. — Если да, то заметил ли он, что колпачок распределителя исчез?»

Двигатель ожил и равномерно зарокотал. Лязгнула муфта сцепления, и «Сарацин» тронулся с места.

Рей уронила голову на грудь, закрыла лицо руками и чуть было не заревела от отчаяния. Она даже и не подумала заглянуть в ящик с запчастями, чтобы проверить, нет ли в нем запасного колпачка! А ведь она должна была это предусмотреть! Двигателем занимался Джон, и он всегда говорил ей: «Хочешь, чтобы на яхте все было в порядке, — не забывай о запчастях».

Первая лодка появилась у него, когда ему исполнилось двенадцать. После этого большую часть времени, за исключением двух лет учебы в Техасском университете, в который он поступил по окончании Второй мировой войны, Ингрэм провел на воде. Повзрослев, он стал профессиональным моряком. В Мексике Ингрэм был капитаном буксировщика, в шести странах и на трех океанах участвовал в спасательных работах, совершал на своей яхте чартерные рейсы, а полтора года назад еще работал на судоверфи в Пуэрто-Рико. Он имел дело со взрывами и пожарами, не раз попадал в шторм, но никогда еще не оказывался в такой ситуации, как сейчас.

Время было без пятнадцати минут три. В маске для подводного плавания Ингрэм находился под водой, в десяти футах от поверхности. Он обследовал левую часть днища «Орфея». То, что Ингрэм увидел, повергло его в ужас. В таком плачевном состоянии «Орфей» до ближайшего порта никогда не дойдет, и все усилия вычерпать из него воду бесполезны, подумал он, разглядывая обшивку. С помощью насоса и ведер можно только на час-два отсрочить его кончину.

После того как прекратился ветер, они вновь принялись откачивать воду. Двадцать минут назад, после часа непрерывной работы, им удалось понизить ее уровень в основной каюте до шести дюймов. Ведра приходили наверх наполненными меньше чем наполовину. Тогда Ингрэм объявил перерыв и начал задавать вопросы. Не повреждалась ли яхта плавающими предметами? Например, бревнами, подводными камнями или чем-либо подобным? Правда, вероятность этого в Тихом океане практически нулевая, но должно же было быть хоть какое-то объяснение такой сильной протечки.

Отвечала по большей части миссис Уоринер.

— Нет, — уверенно сказала она. — Мы ни на что не натыкались. Но если и наткнулись, то не заметили этого.

— А когда шли с включенным двигателем, необычной вибрации не ощущали?

Если была повреждена лопасть винта или погнулся вал, то вода могла просачиваться через сальник.

— Нет, все было нормально, — замотав головой, ответила миссис Уоринер. — Кроме того, в последнее время, а это более двух недель, двигатель на «Орфее» не работал.

— Пытаясь найти остров Клиппертон, мы израсходовали все топливо, — уточнил Белью. — Наш принц Хью, Великий Навигатор, знал, где находится остров, но его, как назло, словно кто-то постоянно от нас отодвигал.

Женщина холодно посмотрела на него, но, видимо сильно устав, решила промолчать.

— А как с погодными условиями? — спросил Ингрэм.

Оказалось, что и погода здесь ни при чем. Во всяком случае, те штормы, в которые они попадали, для нормальной яхты критическими не были. Через два дня после того, как «Орфей» вышел из Ла-Паса, подул сильный ветер, и они двадцать четыре часа не смыкали глаз: так и дежурили вчетвером на палубе. Пару дней их трепал порывистый ветер, сильнее того, в который они попали две недели назад, когда пытались найти остров Клиппертон. Тогда им показалось, что они проплыли мимо него.

— И после этого вы заметили, что яхта дала течь? — спросил Ингрэм.

Миссис Уоринер кивнула.

— Да, — подтвердила она. — Но поначалу сильной течи не наблюдалось. А потом с каждым днем воды становилось все больше и больше. А где-то три дня назад ситуация стала хуже некуда: вода залила каюту.

— А какая тогда стояла погода?

Женщина задумалась.

— Если мне не изменяет память, дул легкий ветерок, — сказала она. — Но накануне был сильный, порывистый ветер, и «Орфей» испытал килевую качку. Однако продолжалось это совсем недолго.

Ингрэм молча кивнул и повернулся к Белью.

— Когда отдышишься, берись за насос, — сказал он. — А я осмотрю наружную обшивку. Через полчаса сменю тебя.

Проходя через рубку, Ингрэм подумал о Рей, и страх за ее жизнь вновь овладел им. Страх, затаившийся в подсознании, — это такая вещь, которая, как ни борись, все равно даст о себе знать. Он может легко парализовать волю и разрушить человеческую личность. «Какие у Рей шансы остаться живой? — думал Ингрэм. — И вообще, существуют ли они? Не раскисай, возьми себя в руки, — приказал он себе. — Лучше делай для ее спасения то, что можешь, а о том, что сделать не можешь, не думай».

Пройдя по каютам, Ингрэм первым делом проверил то, что могло быть наиболее вероятным источником пополнения воды, — все трубы, проходившие по корпусу яхты ниже ватерлинии. Осмотреть он их не мог, так как они находились под водой. Ощупывая их руками, Ингрэм рассчитывал обнаружить не мелкие трещины, а огромные дыры. Однако трубы оказались в полном порядке: ни одна из них не была повреждена. Тогда он пролез в машинное отделение, где на уровне успевших проржаветь цилиндров огромного двигателя с мощностью в двести лошадиных сил плескалась вода. Ощупав подводной патрубок системы охлаждения, а также все трубки, подходившие к двигателю, Ингрэм убедился в их полной исправности. Значит, протекает сам корпус, и одному Богу известно, где именно, подумал он. Изнутри обнаружить течь можно было, лишь полностью удалив из яхты воду.

Но откачать ее всю с помощью только одного насоса — ведра стали бесполезными, поскольку зачерпывали меньше половины своего объема, — было невозможно. Вот если бы на судне оказался пожарный топор или ломик, то можно было бы проломить полы в каютах и черпать воду от самого днища.

Наконец глаза Ингрэма привыкли к темноте, и он провел взглядом по корпусу яхты. Судно оказалась с двойной внутренней обшивкой и диагональными швами. Он достал нож и стал наугад тыкать им в деревянные планки. В третью по счету планку лезвие ножа вошло словно в масло. По спине Ингрэма пробежали мурашки. Он начал обследовать все участки обшивки, до которых могла дотянуться рука, в том числе и те, что находились под водой. Вскоре он убедился, что огромные площади внутренней обшивки яхты и даже ее обрешетка поражены сухой гнилью.

Вернувшись на палубу, он поинтересовался у миссис Уоринер, есть ли у них маска для подводного плавания. Та ответила, что есть, и сказала, где ее найти. Надев маску, Ингрэм разулся, перебросил через левый борт конец веревки, по которой намеревался подняться на яхту, и прыгнул в воду.

«Сколько же она продержится на плаву?» — подумал он, разглядывая корпус ниже ватерлинии. Предсказать это было невозможно — слишком многое здесь зависело от погоды. При первом же порывистом ветре «Орфей» должен был камнем пойти на дно. В трех местах на изгибе покрытого водорослями днища Ингрэм заметил отошедшие от корпуса концы обшивных реек. Шипы, которыми они крепились к обрешетке днища, исчезли, и швы между досками раскрылись. Отплыв на безопасное расстояние от зловеще нависшей над ним яхты, Ингрэм всплыл на поверхность. Затем, обогнув ее нос, обследовал правый борт и убедился, что там ситуация еще хуже: Ингрэм насчитал шесть отошедших от обрешетки реек. Он вернулся на судно.

Увидев его, Белью отошел от насоса. Миссис Уоринер также приблизилась к нему.

— Что-нибудь обнаружили? — спросила женщина.

— Да, — ответил Ингрэм. — Не знаю, сколько эта старушка еще продержится, но до Маркизских островов она точно не дойдет.

— Что с «Орфеем»? — спросил Белью.

— Яхта поражена сухой гнилью. Она разъела внутреннюю обшивку и часть обрешетки. Эта такая болезнь дерева, которая возникает из-за плохой вентиляции. Стоит ей появиться, и она распространяется по древесине, словно оспа. Думаю, что, когда вы покупали яхту, на ней уже имелись небольшие очаги болезни, а ваш знакомый, который ее осматривал, этого не заметил. А теперь сухая гниль на всем днище. В такой ситуации даже крепкая внешняя обшивка отстанет от корпуса. Ни металлические заклепки, ни тем более деревянные штифты в прогнившей обрешетке не удержатся. А штормовая погода только усугубила положение. Нисколько не сомневаюсь, что то же самое произошло и с внутренней обшивкой. Так что чем дольше яхта качается на волнах, тем больше швов вскрывается на ее корпусе.

— Мы можем что-нибудь сделать? — спросила миссис Уоринер.

— Нет. Нам не остается ничего другого, как только откачивать воду.

Миссис Уоринер села на приступок палубы, прикурила сигарету и, задув спичку, бросила ее за борт.

— Извините, мистер Ингрэм. Я очень сожалею, — сказала она.

— О чем? — удивился погруженный в свои мысли Ингрэм.

Он лихорадочно перебирал возможные варианты спасения.

— О том, что уготовили вам такой печальный конец, — ответила она. — Нам следовало вывесить на «Орфее» карантинный флаг.

Белью непроизвольно бросил взгляд на бившуюся о борт яхты шлюпку. Ингрэм заметил это, но ничего не сказал, лишь как бы в ответ молча помотал головой: доплыть до берега на двухместной восьмифутовой шлюпке было нереально. Все равно что на велосипеде.

— Да, глупо на нее рассчитывать, — пожав плечами, произнес Белью, и его глаза сразу стали серьезными. — Жаль, что вам так и не удастся довести до конца свое дело.

— Кому? — вновь переспросил Ингрэм.

— Конечно же вам. У вас неясности с женой. Да и мне бы не мешало встретиться с мальчиком Хью. Хотя бы на пару минут, — ответил Белью и, сжав мощные кулаки, показал, что бы он сделал с Уоринером.

Миссис Уоринер только поморщилась и отвернулась. Ингрэму стало жалко ее.

— Пустое все это, — резко сказал он Белью. — Чем болтать, лучше воду качай.

Мужчина молча направился к насосу. Глядя на его бычью шею и широкие плечи, Ингрэм подумал: «А ведь такой бугай кому угодно свернет шею и даже не крякнет. Хорошо, что я с самого начала приструнил его».

Трудно сказать, почему Белью стал его слушаться и что у него на уме. Он производил впечатление человека, которого лучше не задевать. Возможно, он выполнял указания Ингрэма, поняв, что тот лучше его разбирается в морском деле и что, подчиняясь ему, можно спасти свою жизнь.

Присев возле рубки, Ингрэм начал надевать тапочки. С его мокрой головы все еще продолжала стекать морская вода. Поджав к подбородку колени, миссис Уоринер задумчиво смотрела на него и курила.

— Что за человек ваша жена? — спросила она Ингрэма.

— А что такое? — недовольно буркнул он.

Вопрос женщины ему не понравился. С какой это стати он должен обсуждать Рей с чужими людьми?

— Дело в том, что если она правильно поведет себя с Хью, то он ей зла не причинит.

— Хотелось бы верить, — ответил Ингрэм. — Получается, что вы сами не знали, как с ним обращаться. Когда я открыл дверь каюты, вы были насмерть напуганы.

Миссис Уоринер доверительно посмотрела на него:

— Просто были другие обстоятельства. Хью решил, что мы задумали его убить. Да и боялась я вовсе не за себя.

Ингрэм кивнул, вспомнив, как Белью чуть было не ударил его по голове деревяшкой. Похоже, что каюта, в которой он их обнаружил, принадлежала Уоринерам. Если сам Уоринер, когда заметил на горизонте «Сарацин», откачивал помпой воду, то почему в его каюте находился Белью? Возможно, что он сначала оглушил своего соперника, а потом затащил его в каюту и запер. Ингрэм пожал плечами. «Господи, мне-то до этого какое дело?» — подумал он.

— Ваша жена легко впадает в панику? — спросила миссис Уоринер.

— Да нет, — ответил Ингрэм. — Не думаю, что она слабонервная особа. Знаете, она не кисейная барышня и не пугливая старая дева. Ей тридцать пять, и до того, как стать моей женой, она дважды была замужем. Так что она знает, что такое мужчины, и ее ими не запугать. Правда, ей никогда не доводилось иметь дело с психами, но она занималась таким видом спорта, который требует мужества. Кроме того, моя жена — женщина достаточно умная, хладнокровная и находчивая. Когда ваш муж грубо оттолкнул ее от штурвала, она набросилась на него с кулаками. Конечно, действовала она чисто рефлекторно. Ведь все произошло так быстро. Так что если она жива… — голос Ингрэма дрогнул, и он резко дернул за шнурки тапочка, — если она жива, — продолжил Ингрэм, — то теперь поняла, что перечить такому господину нельзя.

— А на вашей яхте есть оружие?

— Да. Ружье.

Миссис Уоринер слегка поежилась и посмотрела на кончик дымящейся сигареты.

— И ваша жена смогла бы выстрелить? — робко спросила она.

— Не знаю, — ответил Ингрэм. — Любой на ее месте конечно бы выстрелил. Разве не так?

— А ей известно, что наш «Орфей» затонет?

— Она знает, что его заливает водой. Об этом нам сообщил ваш супруг. Вот только сейчас, я думаю, она не уверена, верить его словам или нет.

— Да, но полной уверенности в том, что наша яхта не потонет, у нее нет. Естественно, что она думает о худшем варианте: мой муж угнал вашу яхту, оставив вас на тонущем судне, — сказала миссис Уоринер, помолчала немного, а потом спросила: — Вы давно в браке?

— Почти четыре месяца. На яхте мы проводили медовый месяц.

Миссис Уоринер кивнула:

— Единственно, что я как женщина, так же проводившая медовый месяц, могу вам сказать: наступит такой момент, когда ваша жена перестанет трезво рассуждать — сработает инстинкт самосохранения. А он намного сильнее рассудка.

— Но о ружье она может и не вспомнить, — заметил Ингрэм. — А потом, я не уверен, что она сможет его собрать и зарядить.

— Но вдруг она задумает припугнуть им моего мужа? Вспомнит какой-нибудь детективный фильм и наставит на Хью ружье.

— Да, не зная, как из него стрелять, лучше бы она этого не делала, — резко произнес Ингрэм, дав понять, что разговор окончен.

Он поднялся и заглянул в люк каюты. Уровень воды в ней оказался выше, чем полчаса назад.

— Отдохни пару часиков, — предложил он Белью. — Теперь покачаю я. Мы не можем работать все сразу. А, кроме того, я хочу проверить, на сколько поднимется вода, если качать одним насосом. Так что спускайтесь вместе с миссис Уоринер вниз и попытайтесь уснуть. Вам необходимо отдохнуть.

— Хорошо, — согласился Белью.

Он отправился было вниз по лестнице, но остановился и спросил Ингрэма:

— Как же ему удалось вас так наколоть?

Ингрэм вкратце рассказал, как Уоринер приплыл на «Сарацин» и поведал свою жуткую историю об отравлении консервированной рыбой.

— Особенно меня насторожило то, что он не хотел возвращаться на «Орфей». Более того, он никак не хотел, чтобы я осмотрел яхту. Оснований подозревать его в чем-то нехорошем у меня не было, поэтому я особо и не настаивал. К тому же я совсем не хотел оставлять жену с незнакомым человеком. Только когда Уоринер лег спать, я все-таки решил забраться на вашу яхту. Но он, судя по всему, так и не заснул. А вы не знали, что Уоринера на «Орфее» нет?

— Нет, не знали, — ответил Белью. — Услышав шаги, мы решили, что это ходит Хью. После того как Уоринер меня ударил и запер нас в каюте, мы уже ничего не могли знать, тем более что он увидел вашу яхту. Ну и стервец же он! Как бы мне хотелось встретиться с ним!

— Ты хоть знаешь, почему он тебя ударил? — словно хлестнув плетью, спросила мисс Уоринер.

— А что, крошка, разве были другие причины? — произнес Белью и зашагал по лестнице.

Ингрэм удивленно посмотрел на женщину и начал качать воду. Миссис Уоринер осталась. Она повернулась к Ингрэму:

— Мне совсем не хочется спать. Вы не против, если мы поговорим?

— Пожалуйста, — ответил он.

Женщина сделала глубокую затяжку и уставилась на дымящуюся сигарету.

— Мне понятно, почему вы не хотите говорить о вашей жене, но мне бы очень хотелось знать, какая она. Представив ее себе, я бы могла предсказать, что произойдет на вашей яхте в течение нескольких часов. Вы сказали, что ей тридцать пять? Тогда она зрелая женщина. И наверное, симпатичная?

— Да, — ответил Ингрэм. — Она очень симпатичная.

Миссис Уоринер улыбнулась, но тут же погрустнела.

— Глупо задавать подобные вопросы молодоженам, — сказала она. — Жена ваша блондинка или брюнетка?

— Блондинка, — не отрываясь от насоса, ответил Ингрэм. — Или что-то вроде этого. Волосы у нее смешанного цвета: золотистого и рыжевато-коричневого. Можно сказать, что она светлая шатенка. Глаза — цвета морской волны, высокие скулы, очень стройная фигура, красивый загар. У нее одухотворенное, интеллигентное лицо, а ее выдержке и самообладанию можно позавидовать. Легко сдерживает эмоции, обладает чувством юмора. Если она решила стать моей женой, то последнее ей было просто необходимо.

— Ну, не надо на себя наговаривать, — сказала женщина. — У нее есть дети?

— Нет. То есть был сын, но он умер. От полиомиелита.

— Сожалею. Ребенок от первого брака?

— Нет, от второго. Первый брак у нее был несерьезным. Вышла она замуж во время войны. То есть Второй мировой…

— Спасибо за уточнение, — прервала Ингрэма миссис Уоринер, — но мне известно, о какой войне может идти речь. Продолжайте.

— Ей тогда еще и семнадцати-то не исполнилось, а он служил штурманом в военно-воздушных силах США. После войны муж вернулся обратно в свой медицинский колледж, а она стала работать. Жили они в сборном домике из гофрированного железа. Можете представить себе, что это такое. Они были слишком молоды для брака. Как я понял, муж особого рвения к учебе не проявлял и по всем предметам нахватал «хвостов». На этой почве начались ссоры. Долго это продолжаться не могло, и она уехала в Техас. Потом они оформили развод. Второе ее замужество — случай совсем иной. Развода не было: второй ее супруг погиб в авиакатастрофе.

— А сколько бы сейчас было ее сыну?

— Около двенадцати.

— Дети к ней тянутся?

— Не знаю, — ответил Ингрэм. — С ними ее я никогда не видел.

— Она человек чуткий, доброжелательный, способный к состраданию?

Заметив в глазах миссис Уоринер боль, Ингрэм понял, к чему она клонит.

— Жена очень чувствует чужую боль и всегда готова прийти на помощь. Вот только не знаю, проявит ли она все эти качества к вашему мужу после того, как он ее ударил.

— Не волнуйтесь, Хью быстро поймет, что она за человек. Он как рентгеновский аппарат. Только для этого ему нужно немного времени. А ваша супруга, если она такая умная, наверняка сумеет найти с ним общий язык. Вот только бы она не запаниковала.

— А почему он решил, что его задумали убить?

— Хью считает меня и Белью любовниками. Он уверен, что мы хотели избавиться от него и Эстель.

Миссис Уоринер даже не попыталась отвести от Ингрэма взгляд, и, когда произнесла эту фразу, глаза ее были абсолютно бесстрастными.

— Как ни печально, но основания для таких подозрений у него были, — продолжила она. — И в этом моя вина. Правда, еще недавно я во всех наших бедах винила Белью, но это только потому, что была сильно зла на него. Я, наверное, не меньше его виновна в том, что произошло с Хью.

Как ни трудно было Ингрэму в это поверить, но сидевшая напротив него женщина начинала вызывать у него симпатию. Ну что в том плохого, если она так откровенно говорит с ним о своих отношениях с мужчинами? Судя по всему, Уоринер ударил Белью из-за ревности.

— Послушайте, ваш муж достаточно взрослый или по крайней мере должен быть таким…

— Вся беда в том, — прервала его миссис Уоринер, — что ему не везло с теми женщинами, которые его привлекают и которых привлекает он. И что-либо изменить теперь уже слишком поздно.

— А что такое?

Женщина не ответила, и Ингрэму показалось, что она не расслышала его вопроса.

— Хороший вопрос, — после долгого молчания произнесла наконец миссис Уоринер, — и я на него вам отвечу. То, что произошло с Хью, я бы назвала трагедией. Объяснить это очень трудно, но я все же попытаюсь. Чтобы понять, почему с ним произошел нервный срыв, надо заглянуть в его прошлое. Представьте себе, мистер Ингрэм, такую ситуацию: Хью заподозрил, что Белью мой любовник, и решил, что мы оба настроены к нему враждебно. Он почувствовал себя очень одиноко. Рядом с ним не оказалось той женщины, на чьи колени он мог бы положить голову и которая смогла бы его утешить: сказать ему, что критики не правы, что банк просто забыл перевести деньги на его счет, что врач ошибся с диагнозом и что преподаватель, поставивший ему «неуд», предвзято к нему относится.

— Да, но он же не ребенок, а взрослый мужчина, — заметил Ингрэм.

— Верно. Пока вы ребенок, никакие проблемы вам не беспокоят: о вас заботятся родители и все вопросы за вас решают они. С годами против жизненных невзгод вы приобретаете нечто вроде иммунитета. Хотя иммунитетом это назвать трудно, скорее, вы приобретаете способность самому решать свои проблемы. А с Хью этого не произошло. И вот впервые за свои двадцать восемь лет он оказался с Тихим океаном фактически один на один. Даже без спасательного пояса, роль которого всю его жизнь играла его мать. Она для него — все. Он полностью зависел от своей матери и верил в нее как в Бога.

— Вы не слишком сгущаете краски? — спросил Ингрэм.

— Нет, не думаю. — Женщина задумчиво посмотрела на сверкающую гладь океана, розовевшего в лучах заходящего солнца. — Да, — произнесла она, — если знаешь, на что идешь, надо быть более ответственным. Я же Хью просто-напросто упустила.

Миссис Уоринер замолчала. Как же ей описать Хью человеку, который видел его только в состоянии нервного срыва, явившегося результатом боязни одиночества, издевок со стороны Белью и ее неправильного обращения с ним? Как заставить поверить, что за красивой внешностью «пляжного мальчика» скрывается ум, обаяние, чуткость и большой талант.

Как ни странно, но, когда она менее года назад встретилась со своим будущим мужем, он жил на яхте. Знакомство их состоялось на острове Родос, неподалеку от побережья Турции. То есть на другом конце света. Его ослепительно белая и, судя по всему, очень дорогая яхта, ходившая под панамским флагом, часто бросала якорь в заливе, напротив стоявшего там две тысячи лет Колосса. Хью жил на яхте один и занимался тем, что писал картины.

Но яхта была не его, а друга, который разрешил ему временно пожить на ней. С обезоруживающей откровенностью ребенка Хью при первой же встрече признался, что его волнуют женщины старше его по возрасту. Однако поздно, да, слишком поздно она узнала, что другом, одолжившим ему яхту, была как раз такая женщина — проживавшая в Риме очень богатая разведенная американка, которая относилась к красавцу Хью как к альфонсу.

Она видела в нем талантливого, но слишком красивого парня, испорченного покровительством женщин, этаких «суррогатных матерей», которые, заботясь о нем, тащили его в постель. Поняв слабую струнку его характера, она сделала для себя еще одно открытие: Хью оказался не таким уж и юным, не двадцатилетним мальчиком, как думала она, а двадцатисемилетним мужчиной. Но к тому времени она была в него по уши влюблена.

Ей же в то время было уже сорок. Она развелась с мужем почти два года назад. Грусть и печаль, вызванные одиночеством, прошли, и она ощущала только пустоту и желание вновь найти любимого человека. Она приехала в Европу. Общительная и обаятельная, она имела много друзей в Лондоне, Париже, на Антибах, во Флоренции и Бог знает где еще. Но она к ним не поехала, а отправилась из Афин сначала в Стамбул. Вернувшись в Афины, она посетила Корфу, исходила пешком Додеканес. Короче говоря, искала то, чего сама себе толком не представляла. На Родос она приехала в середине июля и намеревалась остаться там на четыре дня. Она встретила Хью, и эти четыре дня превратились в неделю, затем в две. В итоге пребывание ее на Родосе затянулось на месяц.

— Он художник, — рассказывала миссис Уоринер. — Причем хороший. Будь у Хью шанс, он стал бы великим. И не его вина, что женщины не давали ему покоя и…

— Если я вас правильно понял, — перебил ее Ингрэм, — сам он ни в чем не виноват.

Миссис Уоринер кивнула. Лицо ее при этом было мрачным.

— Если все упрощать, то можно сказать, что да. Но для этого есть свои причины.

— Не подумайте, что я вас осуждаю, но вы относитесь к нему уж слишком покровительственно.

— И все-таки не Хью виноват в своих слабостях, — возразила миссис Уоринер. — Таким сделало его окружение, причем началось это в самом детстве. За последние семнадцать лет с отцом своим он встречался всего один раз, да и то мимолетно. Хоть Хью мне об этом и не говорил, но я подозреваю, что он его просто ненавидит или Даже боится. Возможно, что в этом виновата мать Хью. Он говорил мне, что отец его очень грубый и жестокий человек. Однако можно ли верить только одной стороне, участвующей в семейном конфликте? Отец его был, а может быть, и сейчас является редактором и владельцем выпускаемой в Миссисипи небольшой ежедневной газеты. По словам Хью, истинным увлечением отца были пьянки, азартные игры, падшие женщины да охота на куропаток. К этому надо добавить и его страсть дразнить сына за то, что тому больше нравилось рисовать животных, а не стрелять в них. Могу поверить, что так оно и было. Добавьте сюда обожавшую его до безумия мать, эту озлобившуюся на бывшего мужа женщину. Семья распалась, когда Хью было двенадцать. Развод отец с матерью оформили позже. Мать, у которой своих денег было немного, увезла мальчика в Швейцарию. В Лозанне он поступил в частную школу, но все время жил на вилле, которую мать специально сняла, чтобы всегда быть с ним. Снова замуж она не вышла. Так что можете представить себе, какая опека была уготована мальчику. Хью и шага один сделать не мог. И конечно же постоянное сюсюканье, чередовавшееся с упреками вроде: «Ну как же ты сможешь оставить своего «мамсика» после того, что она для тебя сделала?» Закончив школу в Швейцарии, он два года проучился в Сорбонне, а затем там же, в Париже, начал, изучать искусство. Хью по-прежнему жил с матерью. Умерла она лет пять или шесть назад. Денег сыну оставила совсем немного, а он себя как художник пока еще не зарекомендовал. Но… — На губах миссис Уоринер появилась горькая улыбка. Вздохнув, она продолжила: — В то время в Европе было немало женщин средних лет, которые страстно желали помочь молодому бедствующему художнику, да еще такому красивому, с хорошими манерами и абсолютно свободному. — Миссис Уоринер махнула рукой, словно сердясь на себя. — Простите, — сказала она, — вы же хотели узнать, что здесь произошло. Как я уже говорила, объяснить это довольно сложно. К счастью, вы теперь знаете, как устроен наш «Орфей». Поэтому задача моя упрощается. Так вот, мы с Хью занимали каюту под кормой, а мистер и миссис Белью — в носовой части яхты…

— Да, но сначала объясните мне, кто такой Белью, — прервал ее Ингрэм. — Он что, ваш друг или живет неподалеку от вас в Санта-Барбаре?

— Но я живу не в Санта-Барбаре, а в Сан-Франциско, — заметила женщина. — Из Санта-Барбары мы выплыли, купив там «Орфей».

Миссис Уоринер вытряхнула из пачки сигарету и протянула ее стоявшему у насоса Ингрэму.

— Нет, спасибо, — поблагодарил он.

— Вы не курите?

— Курю, но только сигары, — ответил Ингрэм и ощутил острое желание закурить. — Так кто такой Белью?

— Писатель, — ответила миссис Уоринер и, увидев изумление на лице собеседника, улыбнулась: — Нет, он совсем не писатель вроде Пруста или Генри Джеймса. Он печатается в специальных журналах. Пишет о рыбной ловле и охоте.

— Постойте-ка, — нахмурив в раздумье брови, произнес Ингрэм. — Белью? Рассел Белью? Кажется, я читал некоторые его статьи. Да-да, о ловле рыбы-меч и о том, как он охотился в Мексике на диких баранов. Насколько я помню, его статьи сопровождались прекрасными фотографиями.

— Снимала его жена. Она была фотохудожником.

Ингрэм оторвался от помпы и, пройдя мимо миссис Уоринер, заглянул в люк. Несмотря на то что воду он откачивал не прерываясь, уровень ее в каюте все время поднимался. Когда Ингрэм вернулся к насосу, лицо его было сумрачным.

Женщина прикурила очередную сигарету и легонько дунула на пламя спички.

— Стало еще больше? — спросила она.

— Да, — ответил Ингрэм.

«Хладнокровия ей не занимать, — подумал он. — Да и Белью тоже. Слава Богу, что они не паникуют. Иначе что бы я делал один с двумя неврастениками на борту? Правда, неизвестно, как они поведут себя в дальнейшем. Но ведь и я за себя не могу поручиться».

— Но мы же можем продолжить черпать воду ведрами. Не так ли?

— Конечно.

— И как долго это продлится?

— Не знаю. Единственно, в чем я теперь уверен, — что лучше от этого не станет. Чем дольше будет качаться на волнах яхта, тем больше воды в ней будет. А при сильном порывистом ветре, как я уже вам говорил, «Орфей» может рассыпаться как карточный домик. Но забудем о ветре — мы против него бессильны. Будем считать, что яхта продержится неделю…

Ингрэм запнулся.

Миссис Уоринер вопросительно посмотрела на него.

— Что же вы замолчали? — спросила она.

«Какой смысл что-то скрывать от нее?» — подумал Ингрэм.

— Даже если мы продержимся на плаву еще неделю, нам все равно рассчитывать не на что. Ни к вечеру, ни к следующему утру воды в яхте не уменьшится, а на то, что в этот район океана заплывет какое-нибудь судно, рассчитывать бесполезно. Даже в том случае, если нас запеленгуют радаром, никто не поймет, что мы терпим бедствие. Так что единственно, на кого мы можем надеяться, — так это на Рей. Но это при условии, что она еще на «Сарацине» и что ей удастся найти общий язык с вашим мужем. Не исключено, что она сможет уговорить его повернуть обратно. Если такое произойдет — мы спасены. Второй вариант: ей каким-то образом удастся самой встать за штурвал. Вдруг Хью заснет или…

Ингрэм снова умолк, поняв, что зашел слишком далеко.

Миссис Уоринер кивнула. Выражение ее лица при этом не изменилось.

— …или ваша жена убьет его, — произнесла она.

«Если она смогла об этом сказать, то почему я не могу?» — подумал Ингрэм и спокойно продолжил:

— Совершенно верно. Однако, взяв в руки штурвал, Рей едва ли нас разыщет. Они уже от нас далеко, и жена для того, чтобы нас найти, должна постоянно следить за курсом «Сарацина». А кроме того, знать его скорость. Более того, через сто миль у них кончится горючее, и Рей придется ждать ветра. На это у нее может уйти несколько дней. На таком расстоянии от нас суммарная ошибка в курсе, которым яхта будет двигаться назад, окажется настолько велика, что, проплыв двадцать миль, Рей едва ли поймет, где находится.

Даже встретив проходящее судно, она не сумеет организовать наши поиски. У нас есть радиотелефон, но с его рабочим диапазоном до ближайшего берега не дозвониться, как, впрочем, и связаться с другими судами: они воспринимают сигналы бедствия на частоте в пятьсот килогерц, а не на телефонных частотах.

Итак, если ей все же удастся нас найти, то произойдет это не раньше, чем через двенадцать часов. Ну, может быть, чуть раньше. Если же они отплыли еще дальше, то шансов у нас практически нет. На яхте имеются сигнальные ракеты?

— Нет, — ответила миссис Уоринер. — Мы думали, что их у нас много, но когда искали, то не нашли.

— А как насчет масляных ламп? Если этой ночью Рей окажется поблизости, она сможет их заметить.

— У нас есть маяки. Большие и высокие.

— Отлично. Маяки подойдут. Мы оставим грот поднятым и прикрепим два маяка к вантам. Их мигание видно за несколько миль.

— Умно. А я про них как-то и не подумала.

— Это старый прием, который используется при плохой видимости или на оживленных маршрутах. Завидев такие сигналы, капитаны кораблей понимают, что что-то случилось, и дают команду тревоги. В любом случае приятно сознавать, что они на тебя не наткнутся и не потопят.

— Я очень рада… — начала было миссис Уоринер и вдруг замолкла.

— Чему?

— Я чуть было не допустила бестактность, — сказала она. — Хотела сказать, что я рада, что вы оказались на нашей яхте. Я вас могу сменить? Давайте я покачаю.

— А вы правда не хотите спать?

— Нет.

— Хорошо. Тогда вставайте на мое место, а я буду черпать воду ведром.

Ингрэм подошел к люку и, прежде чем бросить в него ведро, посмотрел на небо. На северо-востоке над горизонтом нависали мрачные тучи. Хоть они и были далеко, но выглядели все равно зловеще. Придется за ними понаблюдать, подумал Ингрэм.

Однако у нее был еще компас. Она взяла с койки коробку, сняла с нее крышку и стала искать, куда бы поставить компас. Его следовало расположить строго перпендикулярно осевой линии яхты и жестко закрепить. «Приставлю к перегородке», — подумала Рей. Да, справа от двери и подальше, чтобы можно было снова забаррикадироваться. Она поставила деревянную коробку с компасом в угол, прижав ее тыльной стороной к перегородке, и задумалась над тем, чем бы ее подпереть. Ящики с продуктами не годились: лежавшие в них консервные банки были металлическими. Лучше всего для этого подходил мешок. Закончив с установкой компаса, Рей присела рядом с ним на корточки и стала следить за картушкой. Поначалу она показала 227 градусов, затем 228… 229… 228… 227… 226… 226… 225… 224… 223… 224… 225… 226… 226… За пару-тройку минут показания компаса колебались в интервале от 220 до 231 градуса, а большую часть времени они были в диапазоне от 223 до 229 градусов. Так что курс, которым Уоринер вел яхту, вероятно, равнялся 226 градусам. Рей посмотрела на часы и записала в блокнот: «10.14 утра, курс — 226 градусов, расч. скорость — 6 узлов».

«Отлично!» — подумала она. Теперь ей предстояло постоянно следить за компасом и проверять, не поменялся ли курс «Сарацина». Уверенности в том, что курс в 226 градусов, определенный ею, абсолютно правильный, у нее не было. Он мог отличаться от истинного на двадцать или даже на тридцать градусов. Джон в свое время учил ее, как работать с компасом, объяснял ей загадочную природу магнетизма. Компас в рубке был откорректирован профессиональным настройщиком, который вставил в его нактоуз магнитные пластинки, исключавшие возникновение ошибок в показаниях прибора, вызываемых собственным магнетизмом яхты, исходящим главным образом от ее киля и двигателя. Компас, который был у Рей, такого приспособления не имел. Но это не имело никакого значения, так как он был неподвижен и ориентирован строго по осевой линии судна. Теперь, если бы Рей удалось завладеть штурвалом, она задала бы «Сарацину» курс в 226 градусов по своему компасу, а затем повела бы яхту, ориентируясь на тот, что находился на палубе. Однако отыскать дорогу назад было бы нелегко: чтобы вывести среднюю арифметическую величину ошибки в направлении движения, ей пришлось бы долго петлять. Как бы то ни было, но шанс разыскать в океане «Орфей» у Рей имелся. Но это при том условии, что «Сарацин» отплыл не слишком далеко.

Радуясь тому, что ей удалось осуществить главное, Рей забыла об остальных своих проблемах. Теперь же она о них вспомнила. Сев на мешок, она задумалась.

Если ей повезет, она сможет завладеть штурвалом. При условии, что расстояние до тонущей яхты будет не слишком большим…

Да, но как же нейтрализовать Уоринера?

Попытаться убедить его повернуть обратно? Так это она уже предпринимала и убедилась в тщетности своих попыток. Силой отобрать у него штурвал? И думать об этом нечего. Только пустая трата времени. Судя по всему, Уоринер рассматривал любое несогласие с ним или непокорность как угрозу собственной жизни. Так что идти на конфликт с ним бесполезно: при следующей попытке оказать ему сопротивление Уоринер наверняка убьет ее. Через пять минут он бы раскаялся в содеянном, возможно, даже стал бы плакать над ее трупом. Но какой от этого толк? Мертвой она бы уже не смогла спасти Джона. Поэтому все, на что могла решиться Рей в этой ситуации, должно было заканчиваться успехом с первой попытки.

Она понимала, что Уоринеру в конце концов потребуется отдых. Во время сна его можно было бы связать, а затем развернуть яхту и, отыскав тонущий «Орфей», снять с него Джона. Ухватившись за эту идею, словно утопающий за соломинку, Рей стала оценивать возможности ее реализации. Прежде всего, подумала она, невозможно связать крепкого мужчину только потому, что тот спит: едва она прикоснется к Уоринеру, он сразу проснется. Поэтому она должна ударить его по голове чем-то тяжелым. Но Рей никогда не приходилось оглушать человека, и она не знала, как рассчитать силу удара, чтобы он, потеряв сознание, при этом не скончался. Если удар будет слабым или не по месту, Уоринер, проснувшись, наверняка задушит ее. Не следовало забывать и о том, что вход в машинное отделение заколочен. Уоринер хоть и забил дверь гвоздями, но наверняка опасался, что она вновь попытается вывести двигатель из строя. Значит, чтобы обезопасить себя, он постарается не спать или перед тем, как заснуть, заколотит люк. В результате подняться на палубу она уже не сможет.

Но была и еще одна причина, по которой мог сорваться ее план: Уоринер ни за что не заснет до тех пор, пока они не окажутся настолько далеко от «Орфея», что спасти Джона будет невозможно. Каким бы сумасшедшим ни был Уоринер, он будет вести яхту, пока не кончится горючее. Рей ничего не знала о поведении ненормальных людей, но слышала, что обычный человек в состоянии повышенного возбуждения, сильного стресса или патологического страха может не спать очень долго. Так что, пока двигатель яхты работает, Уоринер от штурвала не отойдет.

Сколько же на яхте осталось горючего? При крейсерской скорости «Сарацина» его должно было хватить миль на двести. Когда они отплывали из Панамы, бак с горючим был полон. Джон включал двигатель хоть и каждый день, но ненадолго: только для того, чтобы подзарядить аккумуляторы и предотвратить порчу двигателя в условиях повышенной влажности тропиков. Предположим, что двигатель за девятнадцать дней плавания проработал в общей сложности десять часов. При умеренной скорости, на которой Джон вел яхту, они с включенным двигателем проплыли миль сорок пять — пятьдесят. Но Уоринер гонит «Сарацин» почти на полных оборотах, и горючего при этом расходуется несоизмеримо больше. Она не знает, на сколько именно, но Джон как-то сказал ей, что начиная с какого-то значения скорости ее повышение на один узел увеличивает расход горючего почти в два раза. Итак, при шести узлах его должно хватить на пятнадцать — восемнадцать часов работы двигателя. Уоринер завладел «Сарацином» в девять часов утра… Получается, что горючее полностью израсходуется где-то между двенадцатью и тремя часами ночи. К этому времени они с Уоринером окажутся от тонущего «Орфея» на расстоянии от девяноста до тысячи ста миль.

И что тогда?

Ответ был один. Очевидный и безжалостный: она Джона уже не найдет.

Предположим, что Уоринер к тому времени настолько устанет, что, позабыв запереть ее, уснет в рубке, а ей удастся оглушить его и связать. Однако горючего, чтобы повернуть яхту, у нее уже не будет. При таком штиле, который длится последние две недели, добраться до «Орфея» можно будет не раньше, чем через три или четыре дня. И это еще не самое страшное. Хуже всего, что обратного пути она не найдет — в навигации Рей была не слишком сильна.

Плыть заданным курсом при работающем двигателе — это одно, а петлять в океане, ориентируясь на записи, которые она делала в блокноте, и полагаться только на подводные течения — совсем другое. С такой задачей мог бы справиться разве что опытный штурман, способный ориентироваться по небесным светилам. Джон этому ее учил, и Рей знала, как пользоваться навигационными таблицами, но работать с секстантом толком не умела. Хотя, конечно, она могла бы справиться и с этой задачей, если бы ей был виден берег. И еще одна проблема стояла перед Рей: она могла пройти мимо тонущей яхты более чем в четырех милях и не заметить ее.

К тому же под действием подводных течений и легкого волнения океана «Орфей», пусть даже и частично затопленный, через три-четыре дня сменит свое местоположение.

Помнила Рей и о том, что «Орфей» продолжает тонуть. Это было заметно по тому, как он тяжело покачивался на волнах. В яхте полно воды, да и радио на ней, судя по всему, вышло из строя.

Уже сегодня на закате солнца они уйдут от «Орфея» так далеко, что отыскать его в океане станет невозможно. «Сарацин», все время продолжая движение, каждые десять минут будет уходить от «Орфея» примерно на милю…

Да, после захода солнца спасти Джона не удастся, снова подумала Рей и представила себе мужа одного в открытом океане. Она видела, как над его головой сгущаются сумерки, видела его напряженное лицо, морщинки под глазами, каждой из которых она еще недавно нежно касалась кончиками пальцев, его серые широко открытые глаза, которые смотрели на нее иронично и удивленно, но чаще всего ласково. В них нет страха перед неотвратимой смертью, скорее — печаль или сожаление. Он молча борется с волнами. Спасательного жилета на нем нет. «Если ты тонешь, а шансов на то, что тебя подберет проходящее судно, никаких нет, — сказал он ей как-то, — то лучше его и не надевать».

Неожиданно Рей затрясло. Она упала навзничь на мешки и, зажав рукой рот, чтобы ее не услышал Уоринер, горько зарыдала. Немного успокоившись, она вспомнила, как счастливы они были с Джоном вдвоем на «Сарацине», когда им обоим казалось, что никого, кроме них, в этом мире не существует. Незачем думать о том, что произойдет на закате, решила она. Так ведь можно и ума лишиться. Надо действовать!

Рей поднялась, оттащила от двери мешки, легко отодвинула ящики с консервами, словно они были пустыми, и взяла в руки свайку, замеченную ею среди мотков веревки. Женщина уже собралась было отодвинуть задвижку, но тут, к счастью, разум ее возобладал над эмоциями. Она устало закрыла глаза и уткнулась лбом в перегородку.

Да, у нее остался последний шанс, и упустить его она не могла. Уоринер был молод и наверняка обладал хорошей реакцией. Так что, как бы быстро и неожиданно она ни подкралась к молодому парню, он все равно сумел бы себя защитить. Более того, после этого он убил бы ее. А некоторое время спустя погиб бы и Джон. «Боже, ну почему я такая беспомощная! — подумала Рей. — Ведь должен же быть способ, как остановить этого Уоринера! Просто обязан быть!»

И тут она вспомнила про ружье.

Но чем могла ей помочь двустволка, лежавшая в каюте, в ящике под койкой, в разобранном виде — каждая часть завернута в отдельную промасленную тряпочку? После того как Джон принес ружье на яхту, он никогда его не собирал, только время от времени проверял, не заржавело ли оно. С двустволкой он намеревался охотиться то ли в Австралии, то ли в Новой Зеландии. В том же, ящике хранились и две коробки с патронами…

И зачем только эта бредовая идея пришла ей на ум? Что толку в том, что она попытается испугать Уоринера огнестрельным оружием? Ведь сумасшедший ничего не боится.

Женщина открыла глаза, и ее взгляд упал на свайку, которую она все еще сжимала в руке. Железяка была длиной чуть больше фута и из хорошей стали. Толстый ее конец плавно сходил на конус, так что свайка могла служить классическим холодным оружием. Из рассказов о море, которые Рей читала, она знала о пиратах XIX века, водивших свои парусники вокруг мыса Горн. Нет, ударить Уоринера, когда тот будет лицом к ней, ей не удастся. Удар свайкой она может нанести ему только сзади.

Но как это сделать? Конечно, как Уоринер отреагирует на удар, предсказать невозможно, но, если она выйдет на палубу с пустыми руками, он, скорее всего, первым на нее не нападет. При условии, конечно, что она не станет ему перечить, а тем более добиваться чего-то силой. Надо только дождаться момента, когда парень повернется к ней спиной. Но сделает ли он это после того, как она вывела из строя двигатель? Нет, вряд ли. Теперь он должен быть с ней предельно осторожен. Как бы то ни было, ей следовало сначала показаться ему на глаза и посмотреть, как он на это отреагирует.

Кроме того, оказавшись у него за спиной, она могла бы незаметно посмотреть на нактоуз и увидеть, каким курсом идет яхта. В дальнейшем это ей бы здорово помогло.

Да, но прежде, чем появиться на палубе, надо было спрятать на себе свайку. И Рей стала экспериментировать с железякой. Вытащив из «бермуд» подол блузки, она засунула свайку за пояс и прижала ее к левому бедру. Но в этом месте короткие брюки слишком плотно прилегали к ее телу и выдавали спрятанное под ними оружие. В таком виде предстать перед Уоринером она, естественно, не могла. Тогда Рей сместила железяку к животу. Та, пройдя в нейлоновые трусики, закрепилась в паху. Теперь она была незаметна, но тут женщина поняла, что допустила ошибку. Оказалось, что она засунула свайку в брюки толстым концом вниз, а следовало это сделать наоборот. Тогда она смогла бы быстрее извлечь ее и лучше нанести удар.

Сдерживая дыхание, Рей отодвинула задвижку и открыла дверь. Пройдя через каюту, она поднялась на нижнюю ступеньку лестницы и выглянула из люка. Ее голова располагалась ниже уровня рубки, но она все же сумела увидеть Уоринера. Правда, не всего, а только голову и голые плечи. Парень сидел за штурвалом и пристально смотрел на нактоуз.

Выше подниматься Рей не стала: она хотела увидеть, как отреагирует на ее появление Уоринер. С того места, на котором она находилась сейчас, ей в случае чего удалось бы снова укрыться в кладовке. Так что Рей решила держать Уоринера, как хищного зверя, на безопасном для себя расстоянии. Она смотрела на него и удивлялась тому, что этот с виду интеллигентный парень, с хорошими манерами и необычайно красивый, способен на убийство. Его облик никак не соответствовал тому, на что он был способен. И в этом самое страшное, подумала Рей. С бандитом или закоренелым убийцей хоть на миг можно найти общий язык, но как разговаривать с сумасшедшим, в голове которого творится неизвестно что?

Наконец Уоринер поднял глаза и, заметив Рей, улыбнулся. Улыбка была приятной. Он что-то произнес, но Рей из-за шума двигателя слов не расслышала. «Возможно, что его улыбка — уловка, на которую он пошел, чтобы выманить меня на палубу», — подумала Рей. Тем не менее придется рисковать. Она поднялась по лестнице. Руку, прижимавшую свайку, она старалась не напрягать, чтобы держаться как можно естественней. Поверхность моря за бортом оставалась все такой же блестящей, словно зеркало. Солнечные блики на воде ослепили Рей, и она зажмурилась. Привыкнув к яркому свету, она открыла глаза и, медленно ступая, направилась вдоль правого борта к корме. Взгляд ее был устремлен на горизонт, словно она пыталась увидеть на нем другую яхту. Только не торопиться, сказала себе Рей. Остановись, потом сделай один шаг, затем, медленно, другой. И никаких улыбочек — это будет выглядеть слишком глупо…

— Нет, сядьте вон там, — неожиданно произнес Уоринер и указал рукой на скамью, располагавшуюся по правому борту яхты. — Там я вас смогу видеть.

По тону его голоса или жесту трудно было понять, насторожен он или нет. Однако колебания Рей длились всего пару секунд. Она понимала, что момент для нанесения удара еще не настал, а не подчиниться его требованию нельзя.

— Зачем? — спросила Рей и, опустив левую руку, села на указанное место.

Оно располагалось всего в двух-трех футах от штурвала и нактоуза.

— Потому что мне нравится смотреть на ваше лицо, — ответил Уоринер и, чтобы лучше разглядеть Рей, подался корпусом вперед и слегка повернул голову влево. — Вы даже не знаете, что, когда на меня смотрите, становитесь похожей на выглядывающую из грота робкую наяду. Хотя нет. Наяды были греческими нимфами, а в чертах вашего лица все же больше скандинавского.

— Да, отчасти, — сумела выдавить из себя Рей, так и не поняв, заключался ли вопрос в его словах или нет.

— О да, вы определенно похожи на жительницу Скандинавского полуострова. Очень возможно, что незагоревшие участки вашего тела белы как снег, — сказал Уоринер и снова улыбнулся, как бы желая заверить Рей, что в обсуждении цвета ее интимных частей тела ничего неприличного нет. — Да, но мы заговорили о вашем лице. У вас потрясающее строение черепа. Знаете, что вы и в восемьдесят лет будете красивой? Я говорю это вам как профессионал. Ведь я же художник, а художники прежде, чем нарисовать чей-то портрет, изучают форму лицевой части черепа модели. У вас высокие скулы и раскосые глаза. А это — характерный показатель расы. Многие признали бы в вас славянку или татарку, но для меня эти черты чисто скандинавские. Жителям стран, расположенных вблизи Полярного круга, они могли достаться от выходцев из Западной или Центральной Азии…

Если бы Уоринер сейчас отвернулся от Рей, она не смогла бы ударить его, потому что просто бы не дотянулась. «Боже, за что мне такие испытания, — подумала она. — Я, цивилизованная женщина XX века, сижу с запрятанной в брюках свайкой, с которой возле мыса Горн не одно столетие назад промышляли пираты, и обсуждаю цвет своего тела, черты лица и строение черепа с человеком, отправившим моего мужа на верную гибель! Сколько же это будет длиться и где мне взять терпение, чтобы все это выдержать? Неужели мои мучения будут продолжаться до захода солнца? К тому времени я уже и сама сойду с ума».

Рей смотрела на Уоринера и пыталась отогнать от себя мрачные мысли. Она не чувствовала ни усталости, ни обреченности, ни даже страха. Теперь женщина знала, что, как только наступит удобный момент, она, не колеблясь, выхватит спрятанную под одеждой свайку и ударит ею безумца. Остановить его ничем невозможно, и, если она этого не сделает, Джон погибнет.

Тут, однако, ее неожиданно охватили сомнения, подобные тем, которые испытывает ребенок, пришедший в кондитерскую всего с пятнадцатью центами. Сумеет ли она, ударив Уоринера, оглушить его? Не дрогнет ли при этом ее рука? Сможет ли она, спасая мужа, покуситься на жизнь другого человека?

Когда Уоринер был спокоен и не проявлял признаков агрессивности, причинить ему зла Рей просто не могла. Сейчас она видела тихого молодого человека, который вежливо открыл бы перед ней дверь, уступил бы в автобусе место, а на коктейле подал бы бокал с шампанским. Нетрудно было догадаться, что этот воспитанный и образованный человек, будучи в нормальном состоянии, обидеть другого не способен. Тогда почему ей не попробовать найти к нему подход и убедить его, что он поступает плохо?

Возможно, что прежде она вела себя с ним не так, как следовало. Предпринимала попытки переубедить его, но делала это слишком грубо. Ведь она же сама была в истерике, кричала на него, явно давая ему понять, что он не в своем уме. Теперь Рей понимала, что допустила ошибку, исправить которую уже нельзя.

«Нет, все же я попробую еще раз, — подумала она. — Но на этот раз буду очень осторожна. Сначала мне надо установить с ним хоть какой-то дружеский контакт и только потом заговорить о главном. Так с чего же начать? Попросить Уоринера рассказать о себе? Нет, не годится. Он конечно же вспомнит о том, что произошло с ним на «Орфее», и снова станет невменяемым. Тогда, не касаясь всего, что связано с морем, расспросить о прошлом. Поговорить о живописи, хотя я в ней не очень-то и разбираюсь, рассказать ему о себе. Да, именно так я и сделаю», — решила Рей. Если все пойдет нормально, то Уоринер признает в ней прежде всего женщину, дружелюбно настроенную и способную к сопереживанию. Тогда, возможно, ей удастся проникнуть в его подсознание, понять, что движет его поступками, и направить их в нужном направлении. Боже, только бы найти с ним контакт, только бы найти…

— Это слишком затертое слово, но оно здесь вполне уместно, — донесся до нее голос Уоринера. — В этом я нисколько не сомневаюсь.

Рей, погруженная в свои мысли, не поняла, о чем это он. Может быть, продолжает говорить о ее лице?

— Простите, не поняла: вы это о чем? — спросила она.

— О сочувствии, — ответил Уоринер. — Бывает, что встречаются люди, с которыми можно говорить часами, хотя ты их до этого совсем не знал. Вы — одна из них. Это я понял, как только вас увидел. Поверьте, это не из-за вашей удивительной сексуальной привлекательности, которой вам не занимать.

Он улыбнулся, взглянул на компас и, наклонившись к штурвалу, снова посмотрел на нее.

— Я чувствовал, что мы понравимся друг другу, — продолжил Уоринер. — Я знал, что мы сможем говорить и понимать друг друга без переводчика. Кстати, я даже не знаю вашего имени.

— Меня зовут Рей, — сказала она и подумала: ну что ж, прекрасное начало. Уоринер сам взял инициативу в свои руки.

Рей достала из правого кармана «бермуд» пачку сигарет и зажигалку, вынула сигарету и попыталась прикурить. Однако сделать этого ей не удалось: яхта шла со скоростью в шесть узлов, и пламя зажигалки трижды задувало сильным ветром.

— Позвольте вам помочь, — предложил Уоринер.

Он достал из пачки две сигареты, прикурил одну, передал ее Рей, а вторую закурил сам.

«Боже, это же с его стороны шаг на сближение, за которым должны последовать и другие, — подумала она. — А может быть, я просто ничего не понимаю в современной психиатрии? Ведь психиатры всю свою жизнь тратят на то, чтобы разобраться, почему люди сходят с ума и как их снова вернуть в нормальное состояние». Как бы то ни было, но в общении с этим психически неустойчивым молодым человеком она вела себя правильно.

«Сарацин», взбираясь на длинную пологую волну, задрал нос и закачался.

Уоринер, в волосах которого играло яркое солнце, продолжал изучать лицо Рей. При этом его большие серые глаза смотрели на нее так доброжелательно, что ей захотелось забыть, что видела она в них, когда Уоринер душил ее.

— Спасибо, Хью, — приняв от него сигарету, поблагодарила она.

— Не стоит, мадам, — произнес он по-французски.

— Извините, но я по-французски не говорю, — сказала Рей и хотела добавить, что муж учил ее испанскому, но промолчала.

«Пока мы не наведем с ним мосты, лучше о Джоне не упоминать», — подумала она.

— Я уловил в вашем голосе южный акцент. Откуда вы?

— Из Техаса, — ответила Рей.

— А… понятно. Нефтяной штат. Там все богачи.

Рей помотала головой.

— Нет, — сказала она. — В каждом штате есть свои бедняки. Далеко не все, кто живет в Техасе, имеют собственные скважины.

— Вот видите, я же говорил, что мы понравимся друг другу. А я из Миссисипи. Родился там, — сказал Уоринер и добавил, что школу он окончил в Швейцарии и большую часть своей жизни провел в Европе.

— А ваши родители? — спросила Рей. — Они все еще живут в Миссисипи?

— Нет, — ответил он. — Моя мать умерла шесть лет назад.

— Очень сожалею. А отец? Он жив?

Рей была потрясена, как быстро изменилось выражение его лица.

— Нет! То есть я хотел сказать, что не знаю! — сверкая от возбуждения глазами, воскликнул Уоринер и, тут же успокоившись, добавил: — Я не видел отца много лет. Он все еще живет в Миссисипи, но мы с ним не переписываемся.

Рей перевела дух. «Судя по всему, я задела его больное место, — подумала она. — Но как и чем? По крайней мере, теперь ясно, что отца Уоринера на борту «Орфея» нет. Надо сделать вид, что я не заметила его бурной реакции, и сменить тему разговора».

Но Уоринер был уже абсолютно безмятежен.

— Не обращайте на меня внимания, — улыбаясь, произнес он. — А вы мне про себя ничего еще не рассказали. Ничего о вас не знаю, кроме того, что вы из Техаса, который, как вы со мной согласитесь, весь изрыт нефтяными скважинами. Предприимчивые там люди. Когда астронавты высадятся на Луну, то наверняка обнаружат на ней техасца, который уже успел купить ее, полностью кондиционировать и открыть там нефтяное месторождение. Но для начала я мог бы сам кое-что о вас рассказать. Например, что вы не единственный ребенок у родителей, что либо у вас в детстве был прекрасный дантист, либо ваши прародители имели очень хорошие зубы. Кроме того, у вас добрая душа, и вы способны понять чужое горе. Вы импульсивны, а социальное положение вас волнует мало или же не значит ничего. Все это, конечно, легко по вам определить, но кое о чем я все же догадался. Вот так-то. А теперь скажите мне, что искал леопард на склонах Килиманджаро? — Уоринер широко расставил руки, словно хотел охватить все пространство над Тихим океаном. — Он искал место для парковки или же слушал музыку?

Леопард умер, подумала Рей, испуганная столь быстрым изменением в его сознании. Она и представить себе не могла, что он может уйти от реального мира настолько далеко. Надо ему подыграть, решила она и ответила:

— Он слушал музыку. Возможно, не очень хорошую, может быть, незатейливую, сентиментальную мелодию. Но при этом что-то там видел.

— Что? — спросил он. — Самарканд? Тропу, исчезающую в тумане? Не край же Вселенной видел леопард с горы, потому что краев у нее нет.

— Нет, он видел другого леопарда, который слушал ту же музыку, что и он, — ответила Рей. — Второй леопард был красивым, с густым мягким мехом. Он, как и первый леопард, обожал музыку из мультфильмов про Микки Мауса и слушал ее в самых неподходящих для этого местах.

Рассказывать о себе незнакомому человеку ей было неприятно — это все равно что заполнять анкету Кинсли с вопросами о личной жизни или раздеваться на публике. Тем не менее Рей ничего не оставалось, как пересилить себя и продолжить разговор. Ведь от этого зависела жизнь ее мужа.

Женщина затянулась сигаретой. «Как-никак, — но рассказ о себе позволит Уоринеру лучше меня узнать», — подумала она.

— Примерно год назад, вечером в гостиницу Майами, в которой я жила, пришел один мужчина, — начала Рей. — Сурового вида и очень самоуверенный. Он слегка прихрамывал. Мне он сразу не понравился, и я ему тоже. Это я поняла, потому что в общении со мной он вел себя надменно. Тем не менее я верила в его искренность, а в тот момент это было совсем немаловажно. А верила я ему, поскольку считала, что человек, который с тобой не соглашается и совершенно безразличен к тому, какое впечатление он производит на окружающих, почти всегда честен.

Причиной, по которой мы оба оказались в Майами, послужила моя яхта. Большая двухмачтовая шхуна под названием «Драгун». Она принадлежала мне. Дружеские отношения у нас с ним не сложились с самого начала. Скорее всего, из-за серьезных разногласий по поводу шхуны. Для меня она была всего лишь частью моей собственности. Как земельный надел или акции. Владелицей ее я стала в результате несчастного случая и за два года побывала на ее борту всего лишь раз. Для него же судно, хорошее судно, было чем-то другим. Но самым важным на тот момент являлось то, что шхуна моя была украдена, а в ее краже полиция заподозрила этого мужчину. Его вызвали в полицейский участок, допросили, а потом отпустили, так как никаких доказательств вины не нашли. Как мне потом сообщили полицейские, он доставил им много неприятных минут: мужчина оказался не из тех, кто мог спокойно слушать, когда его называют вором.

Но будет, наверное, правильнее сразу рассказать вам, как мне досталась эта яхта. Тогда о подобных вещах я ничего не знала. Я была вдовой. Не столько богатой, сколько одинокой. У нас с мужем оказался долгий и счастливый брак. Муж был спокойным, мягким человеком. Обладал завидным хладнокровием и обожал рисковать. Звали его Крис Осборн, а занимался он торговлей недвижимостью. За свои сорок пять он несколько раз то богател, то разорялся. Перед тем как нам пожениться, я служила у него секретарем. Пока длился наш брак, я так толком и не могла понять, богаты мы или погрязли в долгах. Но не это меня тревожило. Без детей…

Рей не хотела упоминать о своем умершем сыне, поскольку для столь молодого человека, каким был Уоринер, дети вряд ли что-либо значили.

— Без детей, — продолжила она, — которым можно было бы оставить наследство, я не хотела копить деньги, которые мне были совсем не нужны. Мы с мужем были счастливы, а это я считала главным в жизни. Единственное, что меня огорчало, так это его частые командировки. Я очень скучала, не знала, чем себя занять, а участвовать в разного рода социальных мероприятиях не хотела. Я до того, как выйти замуж, работала, а членами благотворительных обществ были женщины из богатых семей. Они получили образование в дорогих школах и всегда могли дать понять, кто я такая. Унижения я бы не потерпела. Поэтому я открыла свое дело. Решилась на это только для того, чтобы на время отсутствия мужа чем-то себя занять.

Три года назад Крис погиб. Он летел в Лаббок, чтобы осмотреть заинтересовавшую его ферму, на которой разводили крупный рогатый скот. Во время сильной грозы самолет потерял управление и разбился. Я не буду утомлять вас разговорами о том, как тяжело быть вдовой, у которой одна радость в жизни — телефон. Думаю, вы и без того поймете, в каком положении я оказалась. На то, чтобы поправить дела погибшего мужа, у меня ушло два года. Мне самой пришлось разбираться в вопросах финансирования начатых им проектов, решать проблемы с Управлением по налогообложению. Это было очень сложно, но я сделала все, что могла.

Да, но вернемся все же к «Драгуну». Крис, как и я, в яхтах не разбирался. Он получил ее в качестве частичного платежа за контракт, заключенный во Флориде, и намеревался позже продать. После гибели мужа я два года решала финансовые проблемы, а яхта со сторожем на борту все это время стояла на якоре в Ки-Весте. Едва я подала объявление о ее продаже, как ее украли. Выяснилось, что какие-то люди, встретив сторожа на берегу, напоили его до бесчувствия и ночью угнали яхту. Мне позвонили в Хьюстон, и я тут же вылетела на место кражи. У полицейских оказались только две зацепки, позволившие заниматься расследованием. Первая — это шлюпка с «Драгуна», подобранная в море рыбаками неподалеку от местечка Грейт-Багама-Бэнк, расположенного к юго-востоку от Майами, а вторая — тот, на кого в первую очередь пало подозрение.

Сторож яхты сообщил, что за несколько дней до угона «Драгуна» на его борту побывал мужчина, который внимательно осмотрел яхту и сказал, что хотел бы ее купить. Сторож вспомнил его имя и фамилию. Полицейские незамедлительно предприняли поиски и взяли мужчину в гостинице. Они выяснили у него, кто он такой. Оказалось, что он долгое время был капитаном чартерной яхты на Багамах, проработал на судоверфи в Пуэрто-Рико, пока там не произошел мощный взрыв. В результате этого взрыва судоверфь почти полностью сгорела, а мужчина получил серьезные ожоги. Он объяснил, почему интересовался яхтой. Сказал, что его, специалиста по яхтам, в качестве консультанта нанял некий бизнесмен, президент крупной фармацевтической фирмы, пожелавшей приобрести судно для своих сотрудников. Отпустив мужчину, полицейские вскоре выяснили, что ни фармацевтической фирмы, ни ее президента, на которых он ссылался, не существует. Более того, сам «специалист», вернувшись из полицейского участка, тут же выписался из гостиницы. Словом, все говорило о том, что он один из тех, кто участвовал в краже «Драгуна». Единственное, в чем не была уверена полиция, — так это то, является ли он членом воровской шайки или же сам стал жертвой бандитов.

Удивительно, но сразу после допроса в полиции этот мужчина пришел ко мне в гостиницу, назвал свое имя, Джон Ингрэм, и сказал, что намерен разыскать мою яхту. Я пообещала ему заплатить, но он от денег отказался. И довольно резко. Сказал, что разыщет «Драгун» бесплатно. Я была рада принять его помощь, хотя он был мне весьма несимпатичен. Я тоже упрямая и не люблю, когда мне предлагают услуги в такой неуважительной форме.

Но я поняла, что он обязательно разыщет «Драгун», пусть даже для этого ему придется процедить ситечком весь Атлантический океан. Ошибка воров заключалась в том, что в качестве специалиста по яхтам они привлекли именно его, Джона Ингрэма, а не кого-то другого.

У него было подозрение, что яхта находится неподалеку от того места, где обнаружили шлюпку. Тогда мы взяли в Нассау напрокат гидроплан, обследовали район с воздуха и в конце концов нашли «Драгун» на песчаном перекате возле Грейт-Багама-Бэнк, в ста пятидесяти милях юго-восточнее Майами. Пилот посадил гидроплан возле яхты, мы поднялись на нее и застали там двух похитителей. Они пытались перевезти на «Драгуне» оружие в одну из стран Центральной Америки, но из-за шторма были вынуждены укрыться на побережье.

Джон отобрал у них яхту, один без буксира провел ее по мелководью, вывел в море и доставил в Майами. Если бы я все это время не была рядом с ним, то ни за что не поверила бы, что это сделал он. Я смотрела на него широко открытыми глазами и удивлялась его мастерству и сноровке. Задолго до того, как мы приплыли во Флориду, я поняла, что Джон мне далеко не безразличен. Я с ужасом смотрела, как Джон, причалив к берегу, сошел на пристань и сказал: «Ну вот, миссис Осборн, получайте свою проклятую яхту». Затем он повернулся и зашагал прочь. Я не отрываясь смотрела ему в спину, но он так и не обернулся. Тогда я точно знала, что, если он обернется, я не выдержу и брошусь к нему.

Понимаю, что нельзя вот так влюбиться в человека, с которым знакома всего пять дней. Но тем не менее это случилось. Наверное, это стало возможным благодаря необычной ситуации, в которую мы оба попали. Возможно, также и потому, что я каждую минуту была с ним, наблюдала за его действиями. А он оказался совсем не высокомерным и не упрямым. Просто очень гордым и очень одиноким. Он же понимал, что похитители яхты его хитро использовали. Из-за своей хромоты и одиночества Джон чувствовал себя ущербным и пытался это скрыть.

Оказалось, что и он полюбил меня. Приплыв в Майами, Джон не уехал. Ему потребовалось некоторое время, чтобы окончательно разобраться во мне, убедиться, что я не какая-то там богачка, вознамерившаяся подцепить себя очередного любовника, а просто женщина, у которой денег не больше, чем у него самого. Джон тогда заметил, что я видела его только в привычных для него условиях, а потому в других, то есть живя и работая на суше, он покажется мне малопримечательной личностью. Я понимала, что без меня он будет несчастлив. Еще до того, как он признался мне в любви, я уже была готова бросить все и бежать за ним на край света. Ничто в прежней жизни меня не связывало. Я влюбилась в него так же сильно, как и он в меня. Что же до нашей совместной жизни, то я смотрела на нее проще, чем он. Я знала, что с Джоном мне будет хорошо везде. Такова история моего знакомства с Джоном. Как «мыльная опера», сентиментальная и, наверное, очень банальная. Но я вас об этом предупреждала.

Через полгода после того, как я закончила дела в Хьюстоне и распродала все вещи, которые не хотела брать с собой в новую жизнь, мы поженились. Я также продала «Драгун», поскольку яхта была слишком большая для двоих, а потом мы купили «Сарапин». Со временем мы собирались заняться чартерными перевозками на Багамах или в Вест-Индии. Но это что касается будущего, а сейчас у нас с Джоном медовый месяц. Мы плыли с ним на Таити. Конечно, можно было бы лететь самолетом, но мы предпочли добираться туда морем. Мы не знаем, сколько продлится наше плавание и куда мы отправимся после Таити. Возможно, повернем обратно. Меня это вовсе не волнует. Для меня наш океанский вояж, можно сказать, осуществившиеся девичьи сны или бегство от бренного мира. Ведь кому же хочется все время слушать один и тот же барабан? А я люблю слушать свои. Те, которые впервые услышала вечером на своей яхте возле Грейт-Багама-Бэнк. Тогда я поняла, что и Джон слушает их. С той минуты их удары звучат в моих ушах. Я услышала их и сегодня на рассвете, за тысячу миль от земли, когда муж разбудил меня, заводя хронометр. Слышала я их в сотнях других мест, в разное время и в любую погоду. И всегда вместе с ним. Если же я больше их не услышу, то не захочу жить.

Женщина замолкла и, чтобы успокоиться, глубоко вздохнула. Если Уоринер не откликнется сейчас на ее рассказ, то не сделает этого уже никогда, подумала она и спокойным голосом произнесла:

— Хью, не пора ли повернуть назад?

У Уоринера, все это время с интересом наблюдавшего за ее лицом, дрогнули ресницы.

— Назад? — тихо переспросил он.

— Да. Чтобы подобрать Джона.

— То есть вернуться на то место?

— Да. Хью, мы должны это сделать. Вы же это понимаете не хуже меня…

Уоринер помотал головой.

— Нет, мы не можем вернуться назад, — твердо сказал он.

Рей почувствовала, что внутри у нее все напряглось. Только не кричать на него. Только бы не потерять голову, твердила она себе.

— Хью, пожалуйста…

Но можно ли, видя, что тебя не понимают, удержаться и не повысить голос? Как убедить этого идиота повернуть обратно?

— Хью, мы должны это сделать. И немедленно, иначе будет слишком поздно.

— Нет, — ответил Хью с нарастающим раздражением в голосе.

Рей с ужасом заметила, как поменялась его интонация.

— Хью, там мой муж. Я люблю его. Неужели вы думаете, что я смогла бы оставить его на тонущем судне? Да и вы тоже его не оставите. Вы на такое не способны. Если вы это сделаете, то как после этого сможете жить?

— Когда вам что-то нужно, вы всегда впадаете в истерику? Успокойтесь, ваш муж не утонет.

— Но ваша яхта тонет!

— Почему вы это все время повторяете?

— Вы сами сказали, что она тонет. Вы же сами это сказали.

— Я? — с искренним удивлением произнес Уоринер и, словно для него ничего более важного не существовало, посмотрел на нактоуз. — Не знаю, как я мог это сказать.

— Но если она не тонет, то почему вы покинули ее и приплыли к нам?.

— Почему? — резко спросил он и зло посмотрел на Рей. — Да потому, что они пытались меня убить.

Рей поняла, что стоит на краю пропасти, а отступать некуда. Пока она не выяснит причину нежелания Уоринера повернуть обратно, умолять его бесполезно.

— Кто пытался вас убить? — спросила она.

— Они оба, — ответил Уоринер, и тут его лицо стало как у воина, только что одержавшего победу. — Но я их перехитрил. Теперь им меня ни за что не поймать. Даже с помощью вашего мужа.

«Так вот оно что, — подумала Рей. — Мы сделали с Уоринером полный круг, и нас вновь разделяет та же пропасть. Слава Богу, что он не стал агрессивным. Если остаться с ним и продолжить разговор, может быть, удастся узнать, что произошло на «Орфее».

Свайка, спрятанная под одеждой, все еще была угрожающе холодной.

— Хью, вас никто не собирается убивать, — мягко сказала Рей.

— Что?

— Я сказала, что никто не хочет причинить вам зло.

Глаза Уоринера стали злыми.

— Вы хотите сказать, что это я вообразил?

Она поняла, в какую ловушку попала, и постаралась из нее выбраться:

— Совсем нет. Я хотела сказать, что вы, должно быть, ошиблись, что-то не поняли.

— Нет! Я знаю, что вы имели в виду. Вы думаете, что у меня с головой не все в порядке. Не так ли?

— Ну конечно же нет.

— Да-да, вы это имели в виду. Вы такая же, как и они. Сначала ваш муж решил, что я ненормальный, а теперь и вы! Бедняжка Хью подвержен галлюцинациям! — Должно быть, имитируя кого-то, Уоринер перешел на фальцет: — Хью, дорогой, тебе это просто показалось. Да-да, любимый мой, показалось.

— Хью! Перестаньте! — крикнула Рей.

Она надеялась, что командный тон ее голоса сможет вывести Уоринера из его состояния.

Уоринер крепче сжал в руках штурвал. По его глазам было видно, что он начинает злиться.

— А я-то уже подумал, что вам можно верить. Мне казалось, что вы такая же, как и Эстель.

Рей с ужасом наблюдала за ним. Это женское имя, Эстель, что-то для него значило и явно приводило в состояние повышенной возбудимости. Уоринер вцепился руками в штурвал, словно хотел его встряхнуть. На его горле выступили сухожилия, мускулы на руках и плечах напряглись. Он издал вопль, будто у него внутри что-то оборвалось. У Рей по спине пробежали мурашки. Прижавшись грудью к штурвалу, Уоринер закричал:

— Они убили ее! Они пытались убить нас обоих! А вы хотите им в этом помочь? О, я знал, что вы с ними заодно!

Он приподнялся с сиденья.

Сейчас ударить Уоринера свайкой для Рей было бы равноценно самоубийству: удар пришелся бы по его вытянутой руке. Если бы она бросилась бежать, то он наверняка кинулся бы за ней и догнал.

Рей, боясь пошевелиться, смотрела на парня и с ужасом ждала, что будет дальше. Ей казалось, что время остановилось. Наконец Уоринер плюхнулся на сиденье.

— Они ее убили! Они ее убили! — пронзительно прокричал он и уставился глазами на штурвал.

Рей поняла, что он совершенно забыл про нее. Губы его продолжали безмолвно шевелиться, а под глазом задергался нерв. Она не знала, что будет дальше, но решила подождать еще полминуты. Когда полминуты истекли, Рей медленно поднялась. Ноги ее дрожали. Уоринер на нее даже не посмотрел. Прижимая рукой свайку, она подошла к люку и стала спускаться по лестнице. Как только она оказалась в каюте, у нее подкосились ноги, и она упала на койку. Перевернувшись на спину, она тревожно посмотрела на люк. В него падал ровный свет, и при покачивании «Сарацина» солнечные лучи лизали ступеньки лестницы. Сквозь рокот двигателя Рей слышала, а может быть, просто чувствовала, как громко бьется ее сердце.

Она лежала на своей, правой, койке, на которой они с Джоном занимались любовью. Над ней висел радиотелефон. Дозвониться до мужа и попросить его о помощи Рей не могла. Под койкой в одном из стоявших там ящиков лежало ружье. На этот раз она вспомнила о нем уже без содрогания.

Рей спрыгнула на пол, пробежала по каюте и, влетев в кладовку, заперлась на задвижку.

На ее часах было одиннадцать десять. Подняв глаза, она обвела взглядом носовой отсек «Сарацина». Теперь эта каюта, приспособленная под кладовку, казалась уже не ее убежищем, а обыкновенным чуланом. Да она и выглядела как чулан.

Итак, у Рей оставалось семь часов, в течение которых ей предстояло принять окончательное решение. Убить Уоринера она не решилась бы, а за семь часов ожидания просто лишилась бы рассудка.

И что тогда?

Ответ был предельно ясен, но она, желая убедиться, все ли ею предусмотрено, решила еще раз разобраться в ситуации. Рей была спокойна, мозг ее работал четко. Она оказалась сильнее, чем предполагала. Но это была только прелюдия. Само представление еще не началось, думала она. Развязка его предвещала трагедию.

Рей могла убить Уоринера, выстрелив в него из револьвера. Однако, промахнувшись, она погубила бы и себя, и Джона. Ни того ни другого она допустить не могла. У нее оставался лишь один вариант — ждать. Но кто на ее месте смог бы выдержать семь часов адского напряжения? Ее нервная система дала бы сбой, как электроприбор при коротком замыкании. Свернувшись калачиком, она лежала бы на койке, сдувала с одеяла пылинки и ничего для спасения Джона не предпринимала?!

Нет. Могло случиться и по-другому. Впав в истерику, Рей могла бы выбежать на палубу и напасть на Уоринера. Со свайкой или даже без нее. Результат таких действий можно легко предугадать.

«Все-таки мне придется убить Уоринера, — подумала она. — И сделать это надо, пока я еще не сошла с ума».

Нет, не годится. Рей села на мешок и сжала в ладонях голову. Неужели ничего нельзя сделать, как только убить парня? Ведь должен же быть какой-то другой выход!

Ну где же он? Хорошо, начнем все с самого начала и по порядку. Чем же оглушить Уоринера? Теперь он насторожен, и ей не удастся подобраться к нему сзади. И снова та же ситуация: она сможет нанести только один удар, и если он не достигнет цели, то они с Джоном погибнут.

А если снова заговорить с Уоринером и попытаться переубедить его? И это после того, что с ним произошло? Да. Вести с ним долгий разговор обо всем на свете, за исключением одной темы. При одном упоминании о возврате назад он становится неуправляемым.

А вдруг Джон не погибнет? Вдруг «Орфей» вовсе не тонет? Так или иначе, убедиться в этом невозможно. Она же сама видела яхту, и по всем признакам в ней было много воды. И радио на «Орфее» не работало. Да и двигатель тоже. Иначе Джон кинулся бы за ними вдогонку. Выходит, что яхта действительно тонет. Даже если она и не погибнет в ближайшие несколько часов, Джон все равно не сможет выкачать из нее воду и залатать щели. Уоринер обмолвился, что на ее борту остались люди. Но их на палубе видно не было. Выходит, что они либо существуют в его воспаленном мозгу, либо он их убил.

«Попробую еще раз связаться с Джоном по радио», — подумала Рей. Она отперла дверь и, прижимая к телу свайку, вышла из кладовки.

Включив радио, она настроилась сначала на одну, а затем на другую частоту. На ее вызов по-прежнему никто не отвечал. В трубке слышался только треск атмосферных помех. Через двадцать минут Рей окончательно потеряла надежду связаться с Джоном и поняла, что только тянет время. Выключив радиоаппарат, она вернулась в кладовку, сняла с компаса показания курса и записала в блокноте: «11.40 утра, курс — 226 градусов».

Все выглядело аккуратно и очень деловито. Во всяком случае, у нее была иллюзия, что она хоть что-то делает.

Она, казалось, успокоилась, но через секунду перед ее глазами всплыла картина: над морем закат, а в воде — барахтающийся Джон. Он тонет. Рей уткнулась лицом в лежавший на коленях блокнот и зажмурилась. Затем она открыла глаза, так как с закрытыми глазами ей стало еще страшнее. И тут картина, словно слайд в автоматическом проекторе, сменилась другой. Рей увидела то, что может произойти, если она выстрелит в Уоринера.

Она никогда ни в кого не стреляла, хотя ее отец и два старших брата были заядлыми охотниками. Естественно, ей доводилось видеть подстреленную с близкого расстояния дичь. Она представила себе, как после ее выстрела будет выглядеть Уоринер, и тут же к ее горлу подступила тошнота.

А как же семь часов?

Может быть, просто припугнуть его? Наставить на него двустволку, как это делается в телевизионных фильмах, и сказать: «Ну, Хью, разворачивай яхту и плыви назад». Но можно ли напугать оружием человека и заставить его подчиниться, если он уже напуган? Этого Рей не знала, а чтобы узнать, ей надо было попробовать это сделать.

Но сможет ли она испугать Уоринера так сильно, что он забудет прежний страх? Возможно. Хотя только на время. Будет ли ее угроза применить оружие страшнее того, что он испытал на «Орфее»? Нет. Конечно же нет. Страшнее всегда выглядит то, чего не видишь. Он может просто не обратить внимания на двустволку или, придя в ярость, накинуться на нее.

Однако этот способ воздействия на Уоринера нельзя было сбрасывать со счетов. Даже если у нее был один шанс из тысячи. Решившись припугнуть его, Рей в случае сопротивления должна была бы нажать на спусковой крючок. А к этому она не была готова.

Но почему? Разве не сам Уоринер поставил ее в безвыходное положение?

С правовой точки зрения она имела полное право убить его. После состоялся бы суд, на котором Рей подробно рассказала бы об обстоятельствах совершенного ею убийства. И это все. В итоге ее бы оправдали. Но потом по ночам Рей просыпалась бы с криками, и до последнего дня жизни ее мучил бы один и тот же вопрос: а все ли она сделала для того, чтобы избежать преступления?

Если бы не последствия трагического акта, все было бы для Рей гораздо проще. Она не задумываясь осуществила бы его. Почему бы нет? Ведь жертвуют же некоторые своей жизнью ради спасения других. И все-таки любое убийство отвратительно, пусть даже оно вызвано желанием спасти любимого человека.

После долгих раздумий Рей наконец поняла, что, взвешивая все «за» и «против», себя она ни в чем не убедит. В своих душевных терзаниях она лишь бессмысленно тратила драгоценное время.

И вообще, сможет ли она собрать двустволку? Джон никогда не показывал ей, как это делается, а отец обучал ее обращению с оружием почти двадцать лет назад. Возможно, что ружье Джона иной модели, чем было у отца. Ведь огнестрельное оружие, как и автомобили, год от года меняется.

Но двустволка Джона проста по конструкции.

А может быть, это ей только казалось? Она же никогда не интересовалась ею.

В том случае, если она не сможет ее собрать, все решится само собой, и она не будет мучиться.

Рей опустилась на колени и вытащила из-под койки ящик. В нем лежали всего два свертка из мягкой овечьей шкуры: один продолговатый, а другой — короче и объемистее. Она взяла их и унесла с собой в кладовку. Закрыв дверь, положила оба свертка на кровать и принялась развязывать на них тесемки.

В продолговатом свертке находился только двойной ствол: две соединенные между собой трубки. В пузатом же свертке были две детали: приклад с предохранительной скобой и спусковыми крючкам и, как она поняла, ложе. Как эти две части соединялись со стволом, Рей понятия не имела.

На тыльном конце ствола имелся выступ, который, судя по всему, должен был входить в металлическую часть приклада. Женщина взяла ствол и приклад и попыталась их соединить. У нее получилось. Теперь они составляли единое целое.

Оставалась третья деталь, ложе.

Она казалась Рей лишней. Возможно, чего-то не хватает, подумала она. Ложе должно находиться под стволом, вот здесь, но оно ничем к нему не прикрепится. Рей возилась с ружьем без особой надежды на успех, как вдруг что-то щелкнуло, и ложе жестко зафиксировалось в прикладе. Рей в ужасе уставилась на двустволку. Все три детали, как по волшебству, оказались в сборе!

— Хью не давала покоя слава Гогена. Он мечтал уехать в Полинезию, чтобы, как и тот, сбежав от мирской суеты, поселиться на острове. Ему хотелось вести такой же образ жизни и создавать такие же шедевры. Мы вступили с ним в брак почти год назад, и произошло это в Европе. Хотя по поводу его затеи у меня и были большие сомнения, но я тем не менее дала себя убедить. Я всегда считала, что от так называемой «цивилизации» уже никуда не убежать. XX век не XIX, так что от нее не скрыться. Я была уверена, что, приехав в Папеэте, мы увидим там те же автоматические музыкальные автоматы, те же реактивные самолеты, которые способны доставить вас в любую точку света, услышим те же разговоры об атомной бомбе и в конце концов, ощутив потребность в красивой жизни, начнем делать всевозможные покупки. Кроме того, я сильно сомневалась, что там мы сможем продать нашу яхту. Однако мне хотелось, чтобы меня переубедили. Это, естественно, и произошло. Вы наверняка догадываетесь о некоторых причинах, побудивших меня согласиться с предложением Хью, но для ясности картины я все же о них вам расскажу. Я значительно старше Хью и, когда мы с ним встретилась, была вдовой, и довольно богатой. Как он выглядит, вы видели сами. Так что ситуация, казалось бы, сложилась предельно банальная. Но на самом деле все было совсем не так. Хью женился на мне вовсе не из-за денег. Мы действительно любили друг друга. Меня совсем не волновало, что думали о нас окружающие, и я хотела, чтобы Хью воспринимали таким, каким он был, а не каким казался. У меня есть небольшая, но очень хорошая коллекция картин, и я способна отличить талантливого художника от посредственного. Так вот, увидев работы Хью, я поняла, что он очень талантлив, и захотела ему помочь. Единственно, что я могла для него сделать, — это уберечь от назойливых опекунш от искусства.

Махнув рукой, миссис Уоринер на мгновение прервала свой рассказ:

— Но хватит об этом. Хью накупил множество книг о яхтах, о том, какие они, как ими управлять, и все их проштудировал. Для него было очень полезно совершить морскую поездку, и для этого мы наняли яхту и двух профессиональных моряков. Мы решили совершить круиз по Западному Средиземноморью, из Канн до Балеарских островов. Прошлой зимой мы вернулись в Штаты, купили «Орфей» и стали готовиться к путешествию по морю. Но уже к самостоятельному.

Женщина мечтательно улыбнулась.

— Тогда нас, я думаю, и подставили. Вы наверняка знаете, что делают игроки-мошенники, чтобы повысить ставки. Они дают новенькому возможность пару раз выиграть, а потом раздевают до нитки. Поездка из Санта-Барбары до Ла-Паса далась нам удивительно легко. Яхта вела себя отлично, погода стояла идеальная, Хью управлял «Орфеем» с полным знанием особенностей навигации, а в общении с супружеской парой, моими старыми друзьями, никаких трений не возникало. На пути следования мы заходили в Сан-Диего и Энсенаду. Все шло превосходно до тех пор, пока мы не прибыли в Ла-Пас. Супружеской паре из-за болезни пришлось покинуть нашу яхту и улететь в Сан-Франциско. Мы бросили якорь в порту Ла-Пас и задержались там почти на три месяца.

— И все это время вы жили на яхте? — спросил Ингрэм.

— Нет. На несколько недель мы улетели обратно в Калифорнию, а когда вернулись, часть времени прожили в гостинице. А что такое?

— Я думаю, что именно тогда и начала развиваться на вашей яхте сухая гниль. Если бы вы из Санта-Барбары сразу же направились в Папеэте, то вы туда, возможно, и добрались бы. Но за те три месяца, что ваш «Орфей» простоял в Ла-Пасе, болезнь древесины сделала свое дело.

Миссис Уоринер согласно кивнула.

— Да, — сказала она. — Но мы были вынуждены оставаться на берегу. «Орфей» — слишком большая яхта, и мы с Хью с ней бы просто не справились. Я обзвонила своих друзей, которые могли бы составить нам компанию, но все они из-за своей занятости плыть с нами отказались. Тогда мы написали брокеру, через которого приобрели яхту, и он прислал нам профессионального моряка по фамилии то ли Гровер, то ли Гловер. Но тот оказался не тем, с кем можно было бы отправиться в круиз. Этот моряк прилетел из Тиджуана мертвецки пьяным. Из этого состояния он не выходил все пять дней, что пробыл с нами в Ла-Пасе. И это несмотря на то, что мы ни разу не видели его пьющим. Возможно, что с медицинской точки зрения и интересно было бы понаблюдать за ним, посмотреть, сможет ли он на время путешествия воздержаться от алкоголя, но подвергать себя риску мы не захотели. Расплатившись с моряком, мы посадили его на самолет и отправили обратно. Мы уже собирались продать «Орфей», вылететь в Папеэте и, купив другую яхту, нанять экипаж из местных. Но тут в небольшом отеле мы познакомились с супругами Белью. Белью собирал материал для статьи о ловле крупной рыбы в Калифорнийском заливе. За две недели мы с ними очень сдружились и предложили плыть с нами.

Как позже выяснилось, это было большой ошибкой, которая и привела к трагическим последствиям. Стоит ли говорить, что Белью на берегу был совсем другим? Попав на яхту, он в конце концов проявил себя сполна. Правда, и миссис Уоринер это особо подчеркнула, все они вели себя неподобающим образом. Белью оказался человеком, с которым, за неимением более близких друзей, приятно посидеть на берегу в кафе, попить ледяного коктейля из высоких бокалов. Он вел очень активный образ жизни, повсюду ездил и мог рассказать много интересных историй. Причем без хвастовства. Он играл на гитаре и пел фольклорные песни на манер Берла Айвза. У Хью также был хороший голос, и они с Белью часто пели вместе. Они дважды или трижды устраивали маленькие концерты-экспромты для обслуживающего персонала гостиницы. Белью был крупным, мужественного вида мужчиной и выигрышно смотрелся на фоне красавчика Хью. Так что не понравиться миссис Уоринер он просто не мог. Тем более что Белью чем-то напоминал ей первого мужа. Только позже возникли такие ситуации, в которых можно было полнее узнать его. Выяснилось, что он жесток и нетерпим к любым проявлениям слабости.

С другой стороны, именно в море Белью мог почувствовать себя уязвленным. Ведь он говорил, что ничего не понимает в мореплавании, а с морем его связывает только рыбная ловля, в которой он большой специалист; что далеко в море он никогда не ходил и рыбу ловил на больших судах. А Хью, сидя с ним за одним столиком, рассказывал о том, как он один успешно провел яхту от Санта-Барбары до Ла-Паса. Возможно, что этими рассказами Хью задевал мужское самолюбие Белью.

Миссис Белью миссис Уоринер понравилась. Во всяком случае поначалу. Эстель была тихой, застенчивой женщиной лет сорока, с головой ушедшей в свою работу. Особой привлекательностью она не обладала и в отношении красавца Хью никаких тайных намерений не имела. Как сказала Лилиан, «живя с этим волосатым деспотом, Эстель накопила в себе огромный запас таких чувств, как нежность и сострадание». Поэтому неудивительно, что все эти чувства миссис Белью выплеснула на Хью, который в них остро нуждался. Ему нужна была мать или тот, кто мог бы его защитить. От морской стихии и от постоянно издевавшегося над ним Белью.

— А почему ему захотелось совершить совместную поездку? — спросил Ингрэм. — Я имею в виду Белью.

— Я даже не помню, кто первым предложил ее, — ответила миссис Уоринер. — Знаете, это была одна из тех идей, которые появляются совсем неожиданно. Тогда мы сидели в баре вчетвером и уже успели пропустить по паре-тройке коктейлей. А произошло это где-то на десятый день нашего знакомства. К тому времени Белью уже собрал весь интересующий его материал о рыбной ловле в Ла-Пасе и был уверен, что сможет написать репортаж и о нашей поездке. Я даже сказала ему, что мы с удовольствием оплатим им авиабилеты на обратный самолет. Да и путешествие наше должно было продлиться всего-то месяц.

Она горько улыбнулась и произнесла:

— Из Ла-Паса мы отплыли двадцать шесть дней назад…

А через неделю пребывания на яхте у них начались первые проблемы. Сильным ветром на «Орфее» порвало один парус, а второй сорвало с мачты и унесло в море. Швы на настиле палубы разошлись, и, когда ее заливало водой, все, что находилось внизу, намокало. Они проскочили мимо острова Клиппертон, поскольку Хью, по-видимому, ошибся курсом. В поисках злополучного острова, который, кстати, был необитаем, они израсходовали больше половины запасов горючего. Вскоре между ними начались ссоры. После того как Хью в третий раз пообещал всем, что остров вот-вот появится на горизонте, а тот так и не появился, попытки отыскать его были прекращены. «Орфей» заливало все сильнее, и с каждым днем все больше приходилось работать насосом.

А затем на яхте возникла ситуация, характерная для их случая: пробыв некоторое время в ограниченном пространстве, они стали раздражать друг друга. Белью начал язвить, повышать голос и в конце концов превратился в невыносимое существо. Он уже открыто издевался над Хью за его неспособность найти остров, говорил, что тот никудышный навигатор. А Хью вместо того, чтобы дать ему должный отпор, надувался и уходил в себя. Эстель, женщина чуткая и жалостливая, пыталась защитить парня от нападок мужа. Первое время Лилиан одергивала Белью, но потом решила, что это не выход: Хью, как мужчина, должен был сам поставить наглеца на место. Поняв, что помощи от жены ему больше не будет, Хью стал искать защиты у Эстель. После очередной издевки он искал общения с миссис Белью, а та, словно мать, как могла, утешала его.

— Конечно, меня это приводило в ярость, — продолжала миссис Уоринер. — Получалось, что я какой-то бессердечный монстр, который совсем не жалеет бедного мальчика. Естественно, Эстель руководили доброта и сострадание, но она никак не могла понять одного: Хью никогда не нес ответственности за свои поступки и не мог за себя постоять потому, что за него все это делали женщины. Таким образом, Эстель занималась тем, что продолжала портить Хью, а я пыталась помочь ему совсем иначе: заставить его быть мужчиной и постоять за себя. Видя, как он с обиженным видом отходит от Белью и направляется за утешениями к его жене, я была готова запереться в каюте и рыдать. В конце концов я повела себя с Эстель точно так же, как Белью с Хью: стала цепляться к ней по поводу и без повода.

Такого поведения Хью я долго вытерпеть не могла. Не могла больше видеть его жалким и неспособным постоять за себя. Не могла видеть, как другая женщина утешает его. Короче, я возненавидела их обоих. Себя тоже. В какой-то момент меня просто взорвало, и я решилась на отчаянный поступок. Стала в открытую флиртовать с Белью.

— Да, прием довольно старый, — заметил Ингрэм.

— Но довольно редкий для взрослых людей. Еще реже он приводит к трагическим последствиям. Произошло это однажды вечером в конце второй недели путешествия.

После ужина все поднялись на палубу. Миссис Уоринер встала за штурвал. Она дала возможность Хью, пока еще был виден горизонт, понаблюдать за горевшими в сумерках звездами и нанести их на карту. За ней, развалившись в шезлонге, сидел Белью, а Эстель одна на корме смотрела на угасающий закат. У Хью с определением местоположения по звездам ничего не получалось. Три линии, проведенные им на карте, не пересекались. Либо он ошибся в цифрах, либо в названиях звезд. Хью долго перепроверял их, но ошибку свою так и не нашел. Со звездной картой в руках он вышел на палубу. К тому времени взошла луна, и звезды на небе настолько потускнели, что определить их стало невозможно.

— Ну, как дела, Магеллан? — ехидно спросил его Белью. — Мы хоть в том же океане или уже нет?

Лилиан вся напряглась.

Хью ничего не ответил и уткнулся в карту. У Лилиан от жалости к нему сжалось сердце. Ей очень захотелось помочь Хью. «А собственно говоря, почему я должна ему помогать? — подумала она. — Он что, не может велеть этому идиоту заткнуться?»

— Вот что вам скажу, командор, — продолжил Белью. — Если вдруг окажется, что мы возле Грили, штат Колорадо, то у меня там приятель, владелец бара…

Лилиан закрыла глаза. Боже, Хью, да сделай ты хоть что-нибудь!

И он сделал: словно обиженный ребенок швырнул карту звездного неба на пол.

— Хью, — поспешно произнесла миссис Уоринер, — дай-ка я посмотрю. Может, смогу чем-то помочь…

Даже не посмотрев на нее, Хью развернулся и направился к миссис Белью. Закусив от обиды губу, Лилиан смотрела на стоявших рядом Хью и Эстель и едва сдерживала слезы.

Ей захотелось сделать всем больно, в том числе и себе.

— Расс, по-моему, мы здесь абсолютно лишние, — нарочито громко произнесла она. — Тебе так не кажется? В таком случае принеси нам что-нибудь выпить, и я помогу тебе решить все твои проблемы.

Хью и Эстель даже не шелохнулись, когда услышали смех Лилиан, а затем пение Белью.

Наблюдая за мужем и Эстель, не обращавшими на них внимание, Лилиан была готова броситься за борт. Она убрала руку Белью, залезшую ей под лифчик, поднялась и, спустившись в каюту, заперлась. В ту ночь Хью не пришел. Вероятно, он спал на палубе.

— Вот такая ситуация сложилась на нашей яхте, — вздохнула миссис Уоринер. — Так что все было подготовлено к тому, чтобы разразилась трагедия или хотя бы скандал. Тем не менее два дня спустя произошел всего лишь несчастный случай.

Я попытаюсь рассказать вам о нем со всеми известными мне подробностями. Ведь в тот момент все мы находились в разных местах. Из тех, кто мог бы дать этому случаю более-менее трезвую оценку, осталось только двое. Я и Белью. Многое из того, что произошло, я проспала. Было два часа дня. Паруса на «Орфее» висели, так как на море вот уже больше часа стоял мертвый штиль. За штурвалом находился Белью. Он ждал, когда подует ветер. Эстель лежала в передней каюте и читала книгу, а мы с Хью были в задней каюте, что под кормой. Чтобы не усугублять напряженность обстановки, я притворилась спящей.

Вскоре Хью вышел из каюты и поднялся на палубу. Белью, естественно, находился наверху. Ни тот ни другой не произнесли ни слова. Хью подошел к самому краю борта и, посмотрев на воду, увидел группу дельфинов. Они уже второй день сопровождали нас. Но это были не обычные дельфины, морские свиньи, а белобочки.

— Знаю таких, — кивнув, сказал Ингрэм. — Очень красивые существа и под водой смотрятся как языки пламени. Мексиканцы называют их «дорадо», что означает «золотой» или «позолоченный». Эти дельфины очень любят подплывать под суда.

— Да-да, те самые. И тут Хью вспомнил, что Эстель хотела сфотографировать их, когда на море будет штиль. Ничего не сказав Белью, он спустился вниз, прошел в салон, окликнул Эстель, которая лежала в каюте, отгороженной от салона шторами, и сообщил ей о дельфинах. Она ответила, что, как только наденет купальник, сразу же поднимется наверх. Белью, естественно, их разговора не слышал. Выйдя на палубу, Хью прошел на корму и спустился в нашу каюту. Там он надел плавки и, захватив с собой маску и трубку, вернулся на палубу. Белью за штурвалом уже не было. Он спустился в салон, чтобы сделать себе сандвич, и о том, что Хью вернулся, знать не мог. Вам известно расположение кают на «Орфее», и вы легче поймете, как все здесь происходило.

Ингрэм в знак подтверждения кивнул. Он понимал, что трагедия, о которой собиралась рассказать ему женщина, начинает приобретать формы.

— Через пару минут, — продолжила миссис Уоринер, — на палубе появилась Эстель. Наверх она поднялась по лестнице, которая вела из их каюты сразу на палубу. На ней был купальник, а в руках — трубка, маска и фотоаппарат. Свой обычный фотоаппарат с тридцатипятимиллиметровой пленкой она поместила в водонепроницаемый пакет из прозрачного пластика, туго завязала и повесила себе на шею. Хью перекинул лестницу через правый борт, и они с Эстель осторожно, чтобы не спугнуть дельфинов, спустились по ней в воду.

Поскольку все на яхте время от времени купались в океане, у нас было заведено правило: решил поплавать — поставь об этом в известность того, кто мог бы за тобой последить. Но Хью, судя по всему, был уверен, что Белью, покинув палубу, ушел к себе в каюту, и Эстель перед тем, как подняться наверх, обо всем его предупредила. Эстель же, не видевшая мужа, который в тот момент находился в салоне, думала, что раз Хью оказался на палубе раньше нее, то это сделал он.

Надев маски и вставив в рот трубки для дыхания, они начали подбираться к косяку дельфинов. Белью, вышедший на палубу, может быть, и посмотрел на воду, но, вероятно, их не заметил.

Я увидела Хью только через шесть часов. Он бредил, говорил несвязно. Из его рассказа я кое-как поняла, что они с Эстель пробыли в воде всего минут десять и отплыли от яхты не далее, чем на сто ярдов. Приблизившись к группе дельфинов, они нырнули: она — чтобы сделать снимки, а он — просто посмотреть. Первым всплыл Хью, и его тотчас охватила непонятная тревога. Он обернулся и, увидев, что «Орфей» от них уходит, дико закричал. Но Белью его не услышал.

Как я уже говорила, было два часа дня. Я проснулась где-то в половине четвертого и по углу наклона яхты и ее плавному скольжению поняла, что мы плывем. Хью в каюте не было, но я не придала этому никакого значения. Через несколько минут я встала, оделась, умылась и прошла в салон, чтобы приготовить себя чаю. В десять минут пятого я с чашкой в руке поднялась на палубу. Белью, естественно, находился у штурвала. Мы шли правым галсом и делали на таком ветру около двух узлов.

Когда я присела рядом с Белью, он только хмыкнул. Спустя минуту он насмешливо спросил меня:

— Ты позвала нашего великого Магеллана или сама вместо него встанешь за штурвал?

И только тогда до меня дошло, что Хью на глаза мне не попадался. Я подскочила, расплескав чай, и кинулась вниз. Поскольку ни на палубе, ни в салоне Хью не было, я решила, что он, воспользовавшись отсутствием Белью, зашел к Эстель. Прибежав в салон, я окликнула его, но никто мне не ответил. Я раздернула шторы и увидела, что каюта супругов Белью пуста. Тогда я проверила нашу каюту, но и в ней никого не застала.

Миссис Уоринер с криком выбежала на палубу и только тут обнаружила, что с правого борта яхты свисает лестница. А тем временем «Орфей» все набирал и набирал скорость.

— Когда? Сколько прошло времени? — закричала она Белью. — Ты, слепой дурак, упрямый осел, разве не видел, что они за бортом? Ты же их погубил!

— Заткнись! — резко ответил ей Белью. — Они же мне ничего не сказали.

— Ты должен был их видеть! Ты же находился на палубе! — кричала Лилиан, понимая, что, ругаясь с этим идиотом, лишь теряет драгоценное время.

Им ничего не оставалось, как, исходя из показаний курса, которым они шли с того момента, как подул ветер, рассчитать обратный курс и расстояние, на которое они отплыли. И то и другое было нелегким делом. Ветер несколько раз менялся, и Белью приходилось дважды менять направление движения. Скорость яхты также менялась от одного узла до трех с половиной. Значения приборов Белью не фиксировал. Он намеревался вывести средние величины и занести их в судовой журнал после сдачи смены.

Тогда Лилиан взяла в руки штурвал и, развернув «Орфей», повела яхту наугад. А Белью тем временем занялся расчетами. Минут через десять он уже приблизительно знал, сколько им плыть назад и в каком направлении.

У миссис Уоринер вновь появилась надежда, поскольку прошло только два часа, а ее муж и миссис Белью были отличными пловцами. Она знала, что Хью мог легко продержаться на воде четыре часа, а за это время они обязательно их подберут. Если только не собьются с курса.

И как назло ветер начал стихать. Затем он подул с новой силой, но через три-четыре минуты окончательно прекратился. Включить двигатель они не могли: все горючее на «Орфее» было уже израсходовано. Теперь яхта лишь слегка покачивалась на воде. Тогда они решили добираться на шлюпке. Белью хотел сам сесть в лодку, мотивируя это тем, что гребет быстрее, но Лилиан запротестовала. Она спустилась в шлюпку и налегла на весла. Отплыв от «Орфея» ярдов на двести, женщина поняла, что не знает, в каком направлении дальше двигаться. Тогда она вернулась к яхте, взяла у Белью компас и, зажав его между ног, снова пустилась в плавание. Однако можно ли отыскать людей в море, сидя в шлюпке? Конечно же нет. Из-за низкой посадки ни людей с лодки, ни саму лодку заметить практически невозможно.

Когда зашло солнце и стало смеркаться, миссис Уоринер была от «Орфея» уже на довольно приличном расстоянии. Она встала и несколько раз громко окликнула Хью. Вокруг ничего, кроме мерцающего света мачтового фонаря, который предусмотрительно зажег для нее Белью, Лилиан не увидела. Поняв, что искать мужа и Эстель бесполезно, она развернула шлюпку и поплыла обратно. Поднявшись на борт «Орфея», Лилиан спустилась к себе в каюту и, не зажигая света, упала на койку. Она смотрела в темноту и старалась не думать о том, что чувствовали Хью и Эстель, оказавшиеся во власти океана в тысяче милях от берега, когда видели удалявшуюся от них яхту. Спустя некоторое время к ней зашел Белью. Он попытался с ней заговорить, но она, погруженная в свои мысли, даже не поняла, что он сказал. Постояв немного, Белью отправился в переднюю каюту.

Через полтора часа она услышала над собой его громкий топот, а затем крик: «Я что-то слышал!» Лилиан пулей вылетела на палубу. На яхте горели центральный фонарь грот-мачты и фонари на ее перекладинах. Однако из-за разряженных аккумуляторных батарей свет их был чуть ярче, чем от стеариновых свечек. Тогда Лилиан сбегала в рубку, принесла ручной электрический фонарь и поводила его лучом по воде. Она тоже услышала звук. То был слабый стон. Но он доносился не с поверхности воды, а с палубы. Направив фонарь на звук, она увидела Хью. Прижавшись щекой к деревянному настилу, он лежал в футе от грот-мачты, крепко обхватив ее обеими руками. Плечи его тряслись, а из горла неслись какие-то нечеловеческие звуки. Первое, что бросилось в глаза перепуганной насмерть женщине, — это рана на тыльной стороне его правой ладони. Она была голубоватого цвета, открытая, но уже не кровоточащая. Хью взобрался на яхту один. Эстель поблизости не оказалось.

— Хью провел в воде шесть часов, — продолжала миссис Уоринер, — но, каким обессиленным он ни был, нам с большим трудом удалось оторвать его руки от мачты. Мы с Белью отнесли Хью в каюту и положили на койку. Когда он открыл глаза, взгляд у него поначалу был совершенно бессмысленным. Чуть позже он начал нас узнавать. А потом Хью повел себя очень странно: он спрыгнул с койки, в страхе забился в угол каюты и стал вопить. Из его несвязных слов я с трудом поняла, о чем он кричал: Хью решил, что мы с Белью задумали от него избавиться. Мы оставили его в покое. Белью ушел, а я легла и притворилась спящей, так как понимала, что у Хью, пробывшего долгое время в воде, началась истерика. Он еще долго визжал, вспоминая о какой-то акуле.

В конце концов Белью крепко зажал его в своих лапищах, а я ввела обезумевшему от страха Хью дозу морфия. Он сопротивлялся, а когда почувствовал укол, закричал словно бешеный.

После этого он никого из нас к себе больше не подпускал. Спал Хью, если, конечно, спал, в кладовке, забаррикадировав изнутри дверь. Спустя некоторое время он стал выглядеть вполне нормально. Ничего иррационального в его поступках не было, но он постоянно молчал. Стоило ему подойти к бортовым перилам, как на его лице сразу же появлялся ужас, и он тут же за что-нибудь цеплялся руками. В эти минуты Хью напоминал человека, страдающего акрофобией, который повис над землей на высоте в несколько тысяч футов. Мы с Белью попытались расспросить его про Эстель, но он снова сделался бешеным и закричал об акуле. После этого я уговорила Белью больше его не спрашивать.

Прошло три дня, и только тогда я узнала от Хью, что на них с Эстель напала акула. Он был еще в маске. Нырнув в воду, Хью ударил кулаком акулу по морде и постарался от нее отплыть. Вот откуда на его руке взялась рана. Поскольку Хью ушел на глубину, акула оставила его и напала на Эстель, которая находилась на поверхности. Она напополам перекусила ее. Помочь миссис Белью Хью ничем не мог. Выбравшись из окрашенной кровью воды, он поплыл к яхте. Но ужас, который он при этом пережил, сделал свое дело. Мало того, что на его глазах погибла Эстель, так он еще решил, что мы с Белью оставили их специально.

Получается, что Белью прав, подумал Ингрэм. Он уже хотел спросить миссис Уоринер, верит ли она тому, о чем им поведал ее муж, но вовремя понял бессмысленность такого вопроса. Если она и в самом деле верила, то только потому, что боялась правды. Ей, как никому другому, лучше было знать, от чего бежал ее муж. Но если она сделала свой выбор и взяла вину за случившееся на себя, то спорить здесь и вовсе не о чем. Кроме того, сейчас более важным было решить вопрос с их выживанием, а не заниматься выяснением правды. Психиатр, возможно, и разобрался бы в мотивах поведения этой женщины, но Ингрэм о психиатрии имел весьма скудные познания. Сейчас они находились на тонущем судне, и он, думая о Рей, делал все, чтобы не поддаться панике. В конце концов причина, по которой миссис Уоринер винила во всем себя, вероятно, не так уж и важна. Скорее всего, она корила себя за то, что так и не смогла перевоспитать Хью и сделать из него настоящего мужчину. Она заботилась и опекала мужа, как мать ребенка, который по ее недосмотру залез в пруд с золотыми рыбками и утонул.

Возможно также, что Хью действительно думал или сумел убедить себя, что жена и Белью нарочно оставили их на погибель. Естественно, что у него, пробывшего в море шесть часов, да еще и в темноте, мог появиться страх воды. Но Уоринер, когда смотрел на тонущую бутылку, боялся не воды. В тот момент он видел перед собой Эстель. Единственное, что было непонятно Ингрэму, — так это то, почему Хью, убив Эстель, через маску наблюдал за ее трупом.

Да, он видел рану на руке Уоринера. Но так поранить себя, ударив по шершавой морде акулы, невозможно. То была глубокая рана, оставленная либо зубами человека, либо осколком стекла маски для ныряния.

Скорее всего, Эстель, начав тонуть, в панике попыталась вцепиться в Хью, а тот ударом кулака от нее отбился. Убив миссис Белью, Уоринер мог бы легко оправдаться. Он мог сказать, что, оглушив вцепившуюся в него Эстель, он положил ее на спину и поплыл вместе с ней за «Орфеем» и что потом она у него выскользнула, а поймать он ее уже не сумел. Однако Хью к такой уловке прибегать не стал и свою вину в гибели женщины полностью отрицал. Он придумал историю с акулой, в которую не верил, но должен был поверить. В противном случае он впервые в жизни столкнулся бы с такой серьезной проблемой, как ответственность за чужую жизнь.

У Эстель на шее висел фотоаппарат. Но не облегченный, который специально предназначен для подводных съемок, а тяжелый, тридцатипятимиллиметровый. Он и в самом деле мог потянуть на дно потерявшую сознание хрупкую женщину, но не так быстро, чтобы Хью не смог ее поймать. Во всяком случае, до того момента, как в легкие Эстель набралась вода. А Хью определенно наблюдал за ней.

Нет, подумал Ингрэм, это совсем не обязательно. Возможно, что Уоринер только представлял себе, как она идет ко дну. Как бы то ни было, но можно легко себе вообразить ужас, овладевший Уоринером. Он видел, как опускается в морскую бездну тело женщины, которая по-доброму относилась к нему и которую он, спасая свою жизнь, в панике убил.

«Боже, о чем это я? — подумал Ингрэм. — Надо решать, что делать дальше».

Тем временем подул порывистый ветер, на море появилась рябь, и «Орфей» затрясло. Ингрэм посмотрел на северо-восток, где нависли тяжелые тучи, и увидел, что в двух милях от их яхты стеной идет дождь.

— Похоже, что самое время звать Белью, — сказал он.

Рей даже не помнила, как оказалась на лестнице. Она стояла на ступеньке и смотрела на залитое солнцем море. Впереди, в десяти футах от себя, она видела отливавшую золотом голову Уоринера, склонившуюся над нактоузом. Стараясь заглушить шум работавшего двигателя, Рей пронзительно закричала:

— Поворачивай обратно! Ради всего святого поворачивай яхту! Иначе произойдет что-то ужасное! Прошу, не заставляй меня этого делать! Пожалуйста!

Ответа не последовало. Уоринер молча глянул на нее, словно на уронившего поднос официанта, и снова уткнулся в компас. Рей, не зная, как поступить дальше, убежала обратно в кладовку, ухватилась одной рукой за железную койку, а другой — провела сначала по лицу, а потом по волосам. Она никак не могла понять, что у нее дрожало, лицо или рука. «Так предупредила я Уоринера или мне это только почудилось? — подумала Рей. — Нет, я все-таки была наверху, потому что дверь не только не заперта на задвижку, но, судя по ее хлопанью, еще и открыта».

Двустволка Джона все еще лежала на той койке, на которую она ее бросила. Собранная из отдельных частей, она теперь представляла собой грозное оружие. Рей отвела от нее глаза и посмотрела на часы. Было без четверти час. Время бежало так быстро, что она его не замечала. От тонущей яхты «Сарацин» находился уже в двадцати милях, а к заходу солнца, когда это расстояние достигнет пятидесяти, она окончательно сойдет с ума. Рей чувствовала, как у нее трясется подбородок. Женщина уже в который раз обвела взглядом тесную каюту, но ничего, кроме стен своей ловушки, из которой был только один выход, так и не увидела. Она только что попробовала запугать Уоринера, но у нее и этого не получилось. Хью оказался непробиваемым…

Неожиданно отчаяние и ярость, душившие Рей, прошли, и она стала удивительно спокойной. «Если я не спасу Джона, то он погибнет, — в который раз подумала она. — А у меня есть средство, как спасти его».

Поначалу ей показалось, что двигатель затих. Она прислушалась. Нет, он продолжал работать, но шум его уже доносился как будто бы издалека. В голове ее от прилива крови звенело, как после хинина. Ей казалось, что она находится под огромным стеклянным колпаком, который не только защищает ее от всех внешних звуков, но и не дает мыслить. Под этим колпаком ей очень холодно и душно.

Рей сделала шаг вперед и взяла с койки двустволку. Как ни странно, но у нее было такое чувство, что она знала, как с ней обращаться, и не раз из нее стреляла. Где-то глубоко в подсознании она уже смирилась с мыслью о том, что без ружья ей никак не обойтись. Рей прижала к плечу приклад и нажала на спусковой крючок. Однако выстрела не последовало. Но она не удивилась, так как знала, что у двустволки есть предохранительный механизм, предотвращающий самопроизвольный выстрел. Рей принялась осматривать ружье и сразу же его нашла — маленькую удлиненную кнопку на казенной части ствола. Рей надавила на нее, но та не поддалась. Тогда Рей попыталась сдвинуть ее, и эта попытка ей удалась: кнопка сместилась вперед на четверть дюйма. Рей нажала на спусковые крючки и услышала, как поочередно раздались два тихих щелчка.

Теперь ей оставалось только разыскать патроны. Нисколько не колеблясь, Рей прошла в заднюю каюту и, присев перед выдвинутым из-под койки ящиком, увидела в нем две коробки с патронами. Они были завернуты в полиэтиленовую пленку. В целях защиты от влаги на пленку был нанесен двойной или тройной слой лака. Для того чтобы вскрыть пленку, Рей требовался нож. В этот ящик помимо одежды, двустволки и патронов они уложили все, что представляло интерес для таможни: ее сигареты, сигары Джона, лекарства, поскольку некоторые из них содержали наркотические вещества, несколько бутылок виски и две или три бутылки рома.

Взяв из кухонного шкафчика нож, Рей подошла к ящику. Распоров ножом пленку, она открыла коробку, достала из нее два патрона и задвинула ящик под койку. Затем, вернувшись в кладовку, зарядила ружье, положила его на мешок и стянула с койки одеяло. Им после выстрела Рей намеревалась прикрыть труп Уоринера. После этого она, словно шедший на пламя пожарный, взяла одеяло за углы и, отвернувшись, развернула его. И тут ей стало страшно. Нет, надо идти, приказала она себе.

Рей перекинула через руку одеяло, взяла с мешка двустволку и вышла из кладовки. В голове ее так шумело, что она едва слышала рокот двигателя. Ноги ее были ватными, колени дрожали. Она шла, словно по темному тоннелю, и ничего, кроме залитой солнцем лестницы, перед собой не видела. Поднявшись на нижнюю ступеньку, Рей выглянула из люка.

Поверх комингса ей была видна только голова сидевшего за штурвалом Уоринера. Он смотрел на компас, губы его шевелились. Из-за шума в голове и рокота двигателя Рей не могла понять, говорит он или нет.

И тут Хью поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. При этом выражение его лица нисколько не изменилось. «Увидел ли он меня?» — подумала Рей. Продолжая шевелить губами, Уоринер вновь уставился на компас.

«Сейчас! Сейчас!» — прокричал ей внутренний голос.

Она бросила на лестницу одеяло и, сняв предохранитель с двустволки, просунула ее в люк. Положив ствол ружья на комингс, прижала приклад к плечу. Затем закрыла левый глаз и поймала в прицел голову Уоринера. Он находился от нее футах в десяти. И в этот момент Рей почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она просунула онемевший указательный палец в предохранительную скобу и прижала его к спусковому крючку. Теперь единственное, что ей оставалась сделать, — так это пересилить себя и нажать на спусковой крючок.

Рей закрыла глаза и опустила голову. Ей захотелось, чтобы кто-то помог ей сделать этот последний шаг. Но она была одна, и помощи ждать было не от кого. Открыв глаза, она увидела в прицеле все ту же красивую и такую ненавистную ей голову Уоринера. Рей вновь попыталась заставить себя нажать на спусковой крючок, но сделать этого так и не смогла. Поставив предохранитель в прежнее положение, она взяла двустволку, сошла со ступенек и в изнеможении опустилась на пол. Она не могла даже заплакать: ни слез, ни сил, чтобы разрыдаться, у нее уже не осталось.

Просидев у лестницы несколько минут, Рей поднялась, взяла двустволку и одеяло и прошла с ними в кладовку. Разрядив ружье, она бросила его на койку, а два патрона положила обратно в коробку. Ей стало до очевидности ясно, что убить Уоринера она не в состоянии. Даже ради спасения Джона она не могла хладнокровно застрелить человека, который сам не ведал, что творил.

«А может быть, я все же ошибаюсь? — подумала женщина. — Сейчас час дня, у меня в запасе еще пять часов…»

Рей чувствовала страшную усталость и полную опустошенность. Ей требовался отдых. Она присела на край койки и тут вспомнила, как, роясь в ящике в поисках патронов, на мгновение застыла в нерешительности. Чем же это было вызвано? Что такое особенное могло в тот момент привлечь ее внимание?

Должно быть, то, что она увидела в ящике. Ну конечно же аптечка! Но почему именно она? Может быть, потому, что лекарства, находившиеся в ней, имели прямое отношение к истории об отравлении, которую рассказал Уоринер? Нет, не поэтому. Хотя подождите. Да, наркотики! Это на лекарства, содержащие их, обратила она внимание. Конечно же в аптечке был морфин и шприц с иголками для подкожных инъекций. Ну и как они могли ей помочь? Вряд ли Уоринер позволит сделать ему укол снотворного или хотя бы успокаивающего. Нет, инъекция не годилась. Но там были и другие лекарства. Рей распрямилась и расправила плечи. Да, кодеин! Таблетки кодеина находились в пузырьке.

Вбежав в каюту, Рей вытащила ящик. Аптечка представляла собой деревянную коробку, закрывавшуюся на крючок. Откинув крышку, Рей стала судорожно рыться в аптечке. Перебрав бутылочки, пластиковые ампулы и маленькие картонные коробочки с аспирином, болеутоляющими средствами, йодом, ореомицином, спиртом, хирургическими иголками и нитками для наложения швов, она наконец нашла то, что искала. Это был небольшой пузырек с заткнутым ватой горлышком и завинчивающейся крышечкой. Вынув его из коробки, Рей прочитала приклеенную на нем инструкцию по применению: «При болях — одна таблетка, вторая — не ранее чем через шесть часов».

Всего в пузырьке было таблеток пятнадцать — двадцать. От одной, подумала Рей, Уоринер станет сонным. Хотя все зависит от индивидуальных особенностей его организма.

Она не знала, какова доза летального исхода. Наверное, больше четырех или пяти таблеток. Такая доза должна была свалить даже такого крепкого, молодого мужчину, как Уоринер. Но Рей вовсе не собиралась его убивать. Пусть даже таким безболезненным способом. Однако, приняв слишком малую для себя дозу, Уоринер мог и не заснуть. А это еще хуже, чем не давать ему ничего. С одной таблетки кодеина он мог прийти в еще более возбужденное состояние. «В таком случае дам ему три, — решила Рей. — Лучше перестраховаться». Да, но как заставить Уоринера принять их?

Добавить в еду или в питье? Наверное, в еду. Так он не почувствует вкуса таблеток. Она может их мелко истолочь, всыпать порошок в консервированную ветчину или во что-нибудь еще, где много специй, и сделать для Уоринера сандвич. «Нет, — подумала Рей. — Теперь все, что я ему предложу, вызовет у него подозрение. Он хоть и ведет себя иррационально, но все же не дурак».

Она немного подумала и впервые за последние четыре часа улыбнулась: ответ найден!

Рей задвинула ящик под койку и поспешила на камбуз. Поставив пузырек с таблетками на полку для сушки посуды, которая находилась рядом с мойкой, она взяла с нее высокий стакан, а из ящика — две чайные ложки. Затем положила таблетку в одну ложку, а другой изо всех сил надавила на нее. Высыпав порошок в стакан, Рей потянулась за пузырьком. Неожиданно «Сарацин» начал делать левый поворот, правый борт яхты накренился, и стакан с пузырьком заскользили по гладкой поверхности. Она успела схватить только стакан. Пузырек же упал на пол и покатился. Из него посыпались таблетки. Рей быстро поставила стакан в мойку, поймала пузырек и, опустившись на колени возле лестницы, стала собирать рассыпавшиеся по полу таблетки. И тут над ее головой раздался вопль спускавшегося по лестнице Уоринера. Женщина вскочила и побежала в кладовку. Но она опоздала. Когда она проскакивала в дверной проем, Уоринер был уже за ее спиной. Так что дверь за собой закрыть Рей не успела. Попав в ловушку, она обернулась и, увидев искаженное гримасой лицо Уоринера, едва не бросилась на него с кулаками.

— Это была акула! — закричал он и, схватив ее руки, больно сжал их. — Это была акула!

Паника, охватившая Рей, прошла, когда она поняла, что Уоринер ворвался к ней не для того, чтобы убить, а чтобы найти у нее поддержку. Сейчас он остро нуждался в ее помощи, в теплом слове, которое могло бы его успокоить. Если ему не перечить, а дать то, за чем он пришел, то он из этого состояния выйдет, подумала Рей. И тут она вспомнила, что держит пузырек с таблетками в руке. Быстро опустив руку, Рей прижала пузырек к бедру.

— Неужели вы не понимаете, что это была акула?! — вновь крикнул ей Уоринер.

В этот момент шедший на полной скорости «Сарацин» резко повернуло вправо. Не удержавшись на ногах, они оба упали. Миссис Ингрэм завалилась на койку, а Уоринер — на пол. Едва Рей приняла сидячее положение, как Хью поднялся на колени, обхватил ее ноги и уткнулся в них лицом. Плечи его тряслись. Левая рука Рей оказалась свободной, а правую, в которой она держала пузырек, Уоринер крепко прижимал к ее ноге.

— Да, Хью, конечно, это была акула, — сказала она и нежно погладила его по голове.

Уоринер поднял глаза и посмотрел на Рей. Ничего зловещего для себя она в них не увидела. Более того, они смотрели на нее умоляюще. В эту минуту Уоринер был похож на перепуганного ребенка.

— То была огромная молотоголовая акула длиной более двенадцати футов! — выпалил он. — Я пытался прогнать ее. Хотел спасти Эстель. Я ударил… я ударил ее по морде, но Эстель была на поверхности и изо всех сил била по воде руки и ногами. Ей следовало бы нырнуть. Если бы она оказалась на той же глубине, что и я… Вы же знаете, да и все знают, что акулы на тех, кто находится под водой, не нападают. Это было ужасно. Она перекусила ее пополам, и вся вода стала красной от крови…

Рей не знала, о чем это он, но прекрасно понимала, чего он хочет. Уоринер хотел реабилитировать себя, убедить ее, что ни в чем не виноват. Сейчас перед ней был не агрессивный молодой парень, а мальчик, затеявший во дворе драку или нечаянно разбивший футбольным мячом окно какой-то там миссис Крамер.

Рей снова провела ладонью по его волосам.

— Да, Хью, это не ваша оплошность, — мягко сказала она. — Конечно, это было жутко, но вы сделали все, что было в ваших силах.

Уоринер ослабил тиски, в которых сжимал ноги Рей, и только тогда она смогла высвободить правую руку. Пока он смотрел ей в глаза, женщина спрятала пузырек с таблетками в карман «бермуд» и облегченно вздохнула: Уоринер пузырька не заметил.

— Так вы мне верите? — с надеждой в голосе спросил он.

— Конечно верю, — ответила Рей.

— Я знал, что вы мне поверите. Да, чувствовал это, — сказал Уоринер и, словно в знак благодарности, вновь обхватил ее ноги и положил свою голову ей на колени. — Вы в самом деле не оставите меня? Это так ужасно… — произнес он уже вполне нормальным голосом и неожиданно замолк.

Рей опустила глаза и увидела, что Уоринер смотрит на койку, на которой она сидела. И тут она поняла, что он смотрит на двустволку. По ее спине пробежали мурашки. Он долго не отводил взгляд от ружья, а потом прошептал:

— Вы собирались меня убить.

— Нет, Хью. Нет. Послушайте меня. Оно же не заряжено.

Но Уоринер даже не шелохнулся.

— И вы тоже хотите меня убить, — теперь совершенно другим голосом произнес он.

Изогнувшись, Уоринер дотянулся до ружья, взял его за ствол и потянул на себя. Рей застыла. Бежать ей было некуда. За эти четыре часа она впервые была в одном шаге от победы над Уоринером и так обидно ему проиграла. Да, она сильно устала и не могла учесть всех мелочей.

С диким криком Хью вскочил на ноги и с размаху ударил двустволкой по стене кладовки. Ружейное ложе раскололось, и его осколки пролетели над головой Рей. Когда Хью взмахнул двустволкой, чтобы вновь ею ударить, Рей спрыгнула с койки и низко пригнула голову. Второй удар Уоринера пришелся по спинке металлической койки. Нанеся по кровати еще несколько ударов, он швырнул искореженную двустволку в заднюю каюту. Было слышно, как она, проскользив по полу, задела лестницу и, отскочив от нее, обо что-то ударилась. И в этот момент Уоринер, поворачиваясь, потерял равновесие — «Сарацин», который вновь изменил курс, резко качнуло. Уоринер ударился о перегородку рядом с дверью и опустился на мешок, который подпирал компас. Увидев, что он упал, Рей быстро поползла к двери. Но выскочить из кладовки она не успела: Хью одним толчком поднялся на ноги и встал на ее пути. Ей ничего не оставалось, как снова сесть на койку. Только не нападать на него, в страхе твердила она себе. Только не пытаться бежать. В этом маньяке скрывается душа потерянного и перепуганного насмерть ребенка. Ведь ему же ничего не стоило убить меня прикладом двустволки. Но тем не менее он этого не сделал.

Уставившись на Рей бешеными глазами, Уоринер сделал шаг вперед, остановился, а затем развернулся. Когда он склонился над мешком, Рей сразу поняла почему. Да, падая на мешок, Хью успел заметить компас и блокнот с ее записями. Подняв с пола компас, он с диким криком бросил его в стену. Деревянная коробка с треском разлетелась, зазвенели осколки разбитого стекла, а на стене расплылось спиртовое пятно.

Прежде чем Уоринер посмотрел на Рей, она тихо произнесла:

— Хью, иди ко мне.

И когда он уставился на нее своими застывшими глазами, она похлопала себя по коленям, на которых совсем недавно лежала его голова.

— Нет! — закричал Уоринер. — Вы хотите убить меня!

Он сжал кулаки, а потом, растопырив пальцы, шагнул к ней и остановился. Рей увидела, что Хью держит руки на уровне ее шеи. Поскольку в его движениях уверенности не было, она не чувствовала страха и продолжала смотреть на него ясными глазами.

— Не глупи, Хью, — сказала Рей. — Ты же знаешь, что ничего плохого я тебе не сделаю.

Женщина не знала, чем все это закончится, но голос у нее был хотя и твердым, но по-матерински ласковым и полным сострадания.

— Иди сюда, дорогой, — вновь похлопав по своим коленям, сказала она.

Уоринер кинулся к ней, упал на колени и, прижавшись лицом к ее ногам, зарыдал.

Рей почувствовала страшную усталость, но все же нашла в себе силы погладить парня по голове.

А двигатель яхты тем временем продолжал работать. «Сарацин» уже в который раз подняло волной, нос его развернулся, и он вновь изменил курс.

«На этот раз мне повезло», — подумала Рей. Ну конечно же причиной его гнева стала двустволка. Она знала, что теперь может держать над Уоринером контроль и что бояться его нечего. Конечно, уговорить Хью повернуть яхту обратно она не могла, здесь ей должен был помочь кодеин.

Вспомнив про разбитый компас, Рей посмотрела на противоположную стену кладовки, влажную от спирта. «Ну что ж, и с этой проблемой как-нибудь справлюсь, — подумала она. — Но чуть позже». Впервые после четырех часов импровизаций и хождения по лезвию бритвы у Рей появилась уверенность, что она все сможет.

Расселу Белью вновь снилось, что он делает загон для лося. Открыв глаза, он увидел перед собой Лилиан, которая тыкала в его плечо линейкой. Она смотрела на него, как на насекомое в привокзальном туалете. «Что еще нужно от меня этой герцогине калифорнийской? — первое, что подумал Белью. — Чтобы я поколотил ее, как это сегодня утром сделал Хью? Этот лютик золотистый надавал бы ей еще тумаков, если бы не заметил на горизонте яхту и не сбежал на нее».

— Что, мадам? — спросил Белью.

— Ингрэм попросил тебя разбудить, — ответила миссис Уоринер.

Ее тыканье линейкой доставляло ему удовольствие. Он повел рукой по бедру Лилиан и крепко сжал его.

— Тебе следовало бы взять палку, да подлиннее, — произнес Белью.

— И поувесистей, — ответила женщина. Она даже не сделала попытки отойти от койки или ударить его линейкой. — Ну, так ты встаешь?

Белью сел и свесил с койки ноги.

— Что теперь хочет этот сорвиголова? — спросил он.

— На нас движется шторм.

— И что?

— А то, что птичке пора улетать, а крылышки у нее подрезаны.

— Тоже мне, нашла время шутить.

— Какие уж тут могут быть шутки, — улыбнувшись одними глазами, произнесла Лилиан и, убрав со своего бедра руку Белью, поспешила наверх.

Потрясающая баба эта герцогиня, подумал Белью. Тверда как скала. Не то что ее хлюпик, за которого она вышла замуж. Правда, и она была в шоке, когда поняла, что здесь произошло.

В десять минут шестого Рассел Белью поднялся на палубу.

Вскоре небо заволокли черные тучи, подул сильный, порывистый ветер. Когда начался тропический ливень, миссис Уоринер и Белью спрятались в рубке, а Ингрэм остался качать насосом воду. Волосы промокшей до нитки женщины облепили ее лицо. Белью также был с непокрытой головой — при первом порыве ветра его широкополую шляпу сорвало и унесло в море. Люк рубки, как и те два, из которых они черпали ведрами воду, был закрыт. Шлюпку, на которой приплыл Ингрэм, пришлось поднять на палубу и крепко привязать. Теперь всем троим ничего не оставалось, как только качать насосом воду и уповать на Бога.

Из-за сплошной стены дождя видимость на море составляла всего несколько ярдов. Так что, куда движется шторм и какое пространство он захватил, точно определить было невозможно. Но Ингрэму, наблюдавшему за дождем, казалось, что тучи идут на север. Однако опасался он не ветра — его пугало то, что море, куда ни посмотри, выглядело абсолютно одинаково.

С юга на их яхту накатывались высокие волны, и она, с ее малой высотой надводного борта, лениво им сопротивлялась. «Орфей» то кренился набок, то входил в килевую качку. Его палубу то и дело заливало водой. Судно напоминало огромное смертельно раненное животное.

«Каким же чудовищным нагрузкам должен подвергаться ее киль!» — прислушиваясь к скрипу деревянной обшивки яхты, подумал Ингрэм. Прикрывая рукой лицо, он качал воду и думал о болтах, которыми крепились установленный на яхте двигатель и ее киль. Выдержат ли они? Не сломаются ли под такой огромной нагрузкой?

Однако болты не полетели, а через двадцать минут погода стала улучшаться. Выглянуло солнце, стих ветер. Как ни удивительно, но «Орфей» пока оставался на плаву. К шести часам, когда солнце повисло над линией горизонта, море успокоилось, и палубу яхты перестало заливать водой.

Открыв люк, Ингрэм заглянул в каюту и по уровню воды в ней сразу понял, что шансов продержаться до утра у них практически нет.

Когда Ингрэм заглянул через люк в салон «Орфея», лицо его помрачнело. «Сколько же можно себя обманывать?» — подумал он.

В течение получаса он и Белью вычерпывали воду ведрами, а миссис Уоринер работала насосом, но ее в каютах так и не уменьшилось. Хуже того — уровень воды поднялся на несколько дюймов. Похоже, что во время шторма вся внешняя обшивка яхты отлетела.

Развернувшись, он внимательно посмотрел на юго-запад, а потом на часы. Они показывали без десяти семь. Он бросил ведро и, подойдя к Белью и миссис Уоринер, произнес:

— Прервемся на минуту.

Белью вопросительно посмотрел на него. Лилиан распрямилась и смахнула волосы с изможденного лица.

— Хотите сказать, что воды стало меньше? — спросила она.

Ингрэм покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Мы просто-напросто не успеваем ее откачивать. Так что четверть часа роли не играет. А пока окончательно не стемнело, я хотел бы снова забраться на мачту и посмотреть вокруг.

Ингрэм повесил на шею бинокль, соединил строп с основным фалом и, взобравшись на укосину, вставил ноги в петлю. Затем он завел страховочную веревку за ствол мачты и громко произнес:

— Поднимайте!

После шторма море еще не успокоилось, и «Орфей» качало на волнах сильнее, чем прежде. Однако Ингрэму все же удалось забраться на перекладины мачты без каких-либо проблем.

— Достаточно! — поднявшись до уровня фонаря, крикнул он Белью и Лилиан. — Теперь закрепите веревку.

Обхватив ногами раскачивающуюся мачту, Ингрэм огляделся. На востоке небо уже стало темнеть, тогда как на западе оно все еще ярко пламенело. Такой красотой невозможно было не восхититься. При виде заката Ингрэм вспомнил о самых счастливых минутах в его жизни и помрачнел. Он был рад, что забрался на мачту, где никто не мог увидеть его лицо.

Ингрэм поднес к глазам бинокль и обследовал линию горизонта от юго-запада до востока. Ничего, отметил он про себя. Ровным счетом ничего…

Где она сейчас? Жива ли?

Бинокль в руке Ингрэма задрожал. Опустив его, он закрыл глаза. Через пару секунд щемящая боль в его груди прошла. Ингрэм вновь очень медленно повел биноклем вдоль линии горизонта и замер. Проглотив застрявший в горле комок, он попытался повернуть бинокль назад, на запад, где море окрасилось в темно-красный цвет, но не смог.

«Черт возьми! Неужели мне для этого надо кого-то звать?» — негодуя на себя, подумал Ингрэм и поднес к глазам бинокль.

То была мачта яхты.

«Орфей» стал крениться, и мачта из окуляров бинокля исчезла. Наконец Ингрэм снова поймал линию горизонта и сдвинул бинокль на дюйм вправо. Вот она! На фоне яркого заката мачта выглядела штрихом, проведенным остро заточенным карандашом. Чтобы бинокль не дрожал в его руке, Ингрэм крепче прижался к мачте «Орфея». Теперь он смог разглядеть и вторую, более короткую мачту.

— Опускайте! — крикнул Ингрэм.

Спускаясь с мачты, он уже знал, что делать.

В лучах заката лица молча стоявших внизу Белью и миссис Уоринер были ярко-красными. Опустившись на укосину, Ингрэм спрыгнул на палубу.

— Там яхта, — начал было он, но смолк под градом вопросов. — Подождите! Дайте же мне закончить! С нее нас могут не заметить, и тогда она пройдет мимо. Я видел только ее мачты. Яхта держит курс на север и идет западнее нас. Так что ближе она к нам едва ли подойдет.

— А мы не можем подать ей сигнал? — спросила миссис Уоринер.

— Можем. Но для этого нам придется поджечь «Орфей».

— Поджечь? — с отчаянием в голосе переспросила она. — А наш сигнал заметят?

— Думаю, что да.

— Вы так думаете? — встрял в их разговор Белью. — Это уже хорошо.

— Заткнись! — гаркнул на него Ингрэм. — Так что у нас есть отличный шанс. Сейчас мы от той яхты к востоку, а через пятнадцать минут за нами станет совсем темно. Кроме того, над нами облака, которые отразят свет.

— А если нас все же не увидят? Что тогда? — спросил Белью. — Только не утруждайте себя объяснениями. Дайте мне самому догадаться. Значит, так. Мы берем такси до отеля «Макальпин» и…

— Мы сделаем то, что в наших силах, — прервав его, холодно произнес Ингрэм. — Мы тонем. Уровень воды каждые полчаса повышается примерно на три дюйма. И это несмотря на то, что мы втроем одновременно ее откачиваем. Так что даже до полуночи нам не продержаться. Поэтому вам решать, миссис Уоринер. Ведь вы владелица яхты.

— Какие тут могут быть разговоры, — ледяным голосом произнесла Лилиан. — Конечно же поджечь.

Белью недоуменно пожал плечами.

— Тогда чего же мы ждем? — спросил он.

— А «Орфей» загорится? — спросила миссис Уоринер. — Ведь все, что находилось внизу, промокло, а то, что над палубой, после шторма отсырело.

— Тогда разведем костер в рубке, — ответил Ингрэм. — У вас совсем не осталось горючего?

— Ни капли.

— А на чем работает ваша плитка? На сжиженном газе или керосине?

— На керосине. В кладовке должно было остаться несколько банок.

— Отлично. А как насчет лакокрасочного материала? Я имею в виду скипидар, олифу, растворитель.

— Должны быть.

— Прекрасно, — сказал Ингрэм. — Итак, забирайте свои паспорта, деньги и судовой журнал. Ничего другого вы захватить с собой не сможете. Документы и деньги упакуйте во что-нибудь непромокаемое. Вылейте из шлюпки воду, положите в нее карманные фонарики и держите ее наготове. Наденьте спасательные жилеты. После это мне потребуется ваша помощь.

Не дожидаясь вопросов, Ингрэм круто развернулся и побежал в рубку. Схватив с полки карманный фонарик, он спустился по лестнице. Вода в салоне и передней каюте доходила ему до середины бедер. Добравшись до кладовки, он с трудом открыл дверь и вошел внутрь. Открыв стоявший в ней рундук, Ингрэм из-за темноты ничего в нем не увидел. Тогда он включил фонарик, направил его луч на рундук и положил зажженный фонарик на мешок с парусами. На верхней полке металлического шкафа лежали инструменты и малярные кисти. Сняв с полки топор с короткой рукояткой, он засунул его за ремень. На нижней полке, затопленной водой, покачивались ведра и прямоугольные банки емкостью в один галлон.

В ведрах должна была находиться краска, поэтому Ингрэм даже не стал их проверять. Банок оказалось штук двенадцать. Все без наклеек, поэтому, что в них, определить было невозможно. Но это Ингрэма совсем не волновало. Собрав банки в охапку, он, поднявшись по лестнице салона наверх, высыпал их на палубу.

На миссис Уоринер и Белью, который, наклонив шлюпку, выливал из нее воду, были спасательные жилеты.

Закат уже догорал, и над морем постепенно сгущались сумерки.

Взяв две банки, Ингрэм подошел к стоявшему на корме Белью.

— Ну, что теперь? — спросил тот.

— Теперь надо спустить лодку на воду, — ответил Ингрэм.

Разбив топором окно рубки, он бросил в него обе банки.

Миссис Уоринер уложила в шлюпку два фонарика и завернутые в промасленную шкуру документы и отошла в сторону. Подняв с палубы компас, который выпал из лодки, когда Белью ее переворачивал, Ингрэм сунул его обратно в шлюпку.

— Берись за нос, а я возьмусь за корму, — сказал он Белью.

Они приподняли лодку и, когда борт «Орфея» в очередной раз наклонился, мягко опустили ее на воду. Шлюпка плавно закачалась на набежавшей волне.

Передав миссис Уоринер носовой фалинь лодки, Ингрэм приказал:

— Оставайтесь на корме и ждите. Следите, чтобы борт яхты не перевернул шлюпку. — Затем он обратился к Белью: — Притащи из кладовки два паруса. Не важно каких. Положишь их возле грот-мачты. Потом принесешь все банки. Они стоят возле переднего люка.

— И куда их поставить?

— Перед кокпитом.

Ингрэм спустился в рубку, разбил топором ее второе окно и, вытащив из стола ящики, принялся рубить их на мелкие щепки. Затем он разорвал на полоски карты и диаграммы, уложил горкой на столе, а сверху прикрыл щепками от ящиков. Банку Ингрэм открыл с помощью все того же топора и тут же почувствовал едкий запах растворителя. Он вылил его на бумагу и щепки и взял вторую банку. В ней оказался керосин. Поплескав его на стены, стол и пол, Ингрэм подхватил со стола карту, достал из кармана зажигалку и чиркнул ею. Но она оказалась намокшей и дала пламя только с пятой попытки. Держа карту за угол, Ингрэм поднес к ней зажженную зажигалку; ее тут же объяло пламя. Бросив горящую бумагу на стол, он выбежал из рубки.

Возле грот-мачты уже лежали мешки с парусами, а сам Белью, таская банки, взад-вперед бегал по палубе.

Ингрэм перерезал ножом тесемки на укосине, которыми к ней крепился грот-парус, и, освободив строп, привязал фал к верхней части паруса. Распоров мешки, он вытащил из них запасные паруса, растянул их вдоль палубы и, положив один на другой, связал веревкой посередине. Эту огромную груду брезентового полотна Ингрэм подтащил к грот-мачте, а веревку привязал к фалу выше серьги. Когда мимо него с последней партией банок проходил Белью, он взял у него две и по очереди вскрыл их топором. Первая банка оказалась с олифой. Ее Ингрэм вылил на связанные между собой паруса. Во второй банке был керосин. Часть его Ингрэм вылил туда же, а остаток плеснул на парус, висевший на грот-мачте.

Из окон рубки, в которой завывал огонь, уже валил густой сизый дым.

— Помоги мне с фалом, — попросил Ингрэм Белью.

Они взялись за фал, потянули за него, и парус грот-мачты вместе с привязанными к нему запасными парусами пополз вверх. С них на палубу стали падать капли олифы и керосина.

— Да, для такого торжественного случая больше подошел бы бензин, — усмехнулся Белью.

— Если огонь перекинется на палубу, сразу садись в шлюпку, — сказал ему Ингрэм.

— Дружище, меня об этом можно было бы и не предупреждать. Это я только с виду такой тупой.

Закрепив фал, они побежали на корму.

Языки пламени, вырываясь из разбитых окон рубки, уже начали лизать ее крышу.

— Быстро в шлюпку, — приказал Ингрэм и кивнул в сторону Белью. — Ты спускаешься первым. Возьмешь весла.

Мужчина влез в лодку и, чтобы она не отплыла, ухватился обеими руками за борт яхты. Второй в шлюпку, но уже с помощью Ингрэма, спустилась миссис Уоринер.

— А вы разве не с нами? — удивленно спросила она.

— Лодка троих не выдержит, — ответил Ингрэм. — Опрокинется.

— Но у вас даже спасательного жилета нет, — запротестовала женщина. — Так что…

— Он мне не нужен, — прервал ее Ингрэм. — Отплывите на безопасное расстояние и ждите меня. Я хочу, чтобы огонь охватил всю яхту разом. Так что отплывайте. И чем дальше, тем лучше.

Сказав это, он помахал им рукой. Белью взял в руки весла и стал грести. Шлюпка, покачиваясь на волнах, отплыла от борта. Вскоре густеющая темнота поглотила ее.

Ингрэм подошел к восьми оставшимся банкам и начал поочередно вскрывать их топором. Первую, с тяжелым покрывным лаком, он отбросил в сторону. Упав рядом с грот-мачтой, она, расплескивая содержимое, покатилась по палубе. В следующей находился керосин. Ее Ингрэм бросил в другую сторону. Теперь скипидар. Банка с ним полетела в том же направлении, что и лак. Следующим был растворитель. По сравнению с предыдущими жидкостями он был самым летучим и легко воспламенялся. Банку с ним, чтобы она, не дай Бог, не опрокинулась, Ингрэм поставил на сиденье кокпита и зажал в коленях. Затем последовала олифа. Ее он бросил в сторону носовой части «Орфея».

Помещение рубки было объято пламенем. Ингрэм лицом ощущал его жар.

Лак, разлившийся у основания грот-мачты, начал вздуваться пузырями. Ингрэму надо было спешить: крыша рубки должна была вот-вот вспыхнуть.

Обнаружив в последней банке растворитель, он отшвырнул топор, взял банку, зажатую в коленях, и побежал на корму. Запрыгнув на нее, Ингрэм развернулся и кинул банку в окно рубки. Та была еще в воздухе, когда за ней последовала другая. Не дожидаясь взрыва, Ингрэм с разбегу нырнул в воду.

Когда шлюпка отплыла от «Орфея» на тридцать ярдов, Лилиан Уоринер обернулась и посмотрела на свою яхту. «Боже, и зачем только Ты свел нас в одном океане?» — подумала она, увидев бегущего по корме Ингрэма.

Он еще не успел войти в воду, как над рубкой с громким треском взметнулся огромный оранжевый шар. Паруса, подвешенные на грот-мачте, мгновенно вспыхнули. Над «Орфеем» в небо взметнулся гигантский огненный столб, и от него на расстоянии четверти мили стало светло как днем.

Подплыв к товарищам по несчастью, Ингрэм схватился одной рукой за планшир, а другой — снял тапочки и забросил их в шлюпку. И в этот момент лодку подняло волной.

— У вашей шлюпки невысокий надводный борт, — заметил он. — Но я думаю, что если вы будете сидеть в ней спокойно и не дергаться, то она не перевернется. Если все же окажетесь в воде, то учтите, что карманные фонарики важнее, чем деньги и документы. Поэтому постарайтесь, чтобы они не намокли. Хотя бы один из них. А дольше оставаться нам здесь незачем. Так что давайте двигаться на запад.

Белью обернулся, чтобы посмотреть на затухающий закат.

— Я ничего не вижу, — сказал он. — Свет от пламени над «Орфеем» слепит мне глаза.

— Поставьте компас строго перпендикулярно осевой линии шлюпки, зажмите его в ногах, — сказал женщине Ингрэм. — А чтобы Белью мог его видеть, светите на него фонариком.

Как только миссис Уоринер сделала так, как ей велели, Белью налег на весла и медленно повел шлюпку вперед. Ингрэм, держась одной рукой за транец, работал в воде одними ногами. Когда они проплыли сто ярдов, он обернулся на объятый пламенем «Орфей» и подумал: «Это похоже на ад». Паруса на яхте успели сгореть, но теперь огонь полыхал от носа до кормы, и его отблески в небе были видны в радиусе нескольких миль.

— Как вы думаете, успеет ли ваша супруга найти нас прежде, чем сгорит «Орфей»? — спросила миссис Уоринер.

— Нет, — ответил Ингрэм. — Минут через двадцать его надводная часть догорит, и он затонет. А ей добираться до нас еще час-полтора. Но это не важно. Главное, что она наверняка заметила огонь и, сверив по компасу курс, движется в правильном направлении.

Миссис Уоринер ничего на это не сказала.

Чем дальше отплывала шлюпка от «Орфея», тем сильнее над ней сгущались сумерки. Ингрэм ждал, что миссис Уоринер в последний раз взглянет на свою яхту, но она так и не обернулась. Сжимая в ногах компас, она сидела в лодке, низко опустив голову. «Наверное, плачет, глядя на нее, — подумал Ингрэм. — А если это и так, то об этом никто, кроме нее, не узнает».

Он знал, что их обоих терзает один и тот же вопрос: что они увидят на «Сарацине», когда поднимутся на его борт?

Вспомнив о своей двустволке, Ингрэм непроизвольно поежился.

Рей вновь включила двигатель на полные обороты. Она должна была вести «Сарацин» на максимальной скорости как можно дольше. Море встречало ее зловещей тишиной. Женщина знала, что, заглушив двигатель, она распишется в своем полном бессилии найти «Орфей», а уверенности в том, что ей удастся это пережить, у нее не было.

Часы показывали двадцать минут восьмого. Море пока еще просматривалось, а по бледно-розовой полоске над линией горизонта Рей могла определить, где находится запад. Однако минут через десять и море, и небо должна была поглотить темнота.

Рей стояла, держа штурвал одной рукой, и смотрела на север. Теперь в сгустившихся сумерках она едва различала очертания светлой головы и загорелых плеч лежавшего рядом Уоринера.

Неожиданно угловым зрением женщина уловила мерцающий вдали свет. Повернув голову, она увидела на восточной линии горизонта крохотный язычок пламени.

Боясь поверить своим глазам, Рей несколько секунд растерянно смотрела на него. Навернувшиеся слезы на какое-то мгновение ослепили ее. И в ту же секунду чувство растерянности у Рей прошло, прошло так же внезапно, как и появилось. Теперь она была готова кричать от радости.

Круто повернув руль, женщина взяла курс на восток. «Сколько же еще мне плыть?» — подумала она.

Поскольку «Орфей» невозможно было разглядеть в бинокль, значит, он находился за линией горизонта. А это шесть — восемь, а может быть, и все десять миль от нее. Но Джон на фоне заката должен был заметить «Сарацин». Он специально поджег яхту, чтобы подать ей сигнал. Единственно возможный и наверняка последний. Заметить «Сарацин» Джон мог, только взобравшись на мачту. Так что он должен быть не один. Но это сейчас не так уж и важно. Главное, что у нее теперь есть ориентир.

Через несколько минут язычок пламени исчез, но отблески его в небе остались. Рей стало не по себе. Сколько еще будет гореть «Орфей»? Если он находится от «Сарацина» даже в восьми милях, то добираться ей до него еще почти полтора часа. Сейчас она знает, что он от нее на востоке. Но чем это может ей помочь? Небо на западе станет черным, и ориентацию на море она потеряет. Остается одно: ориентироваться по звездам или созвездиям, которые она сможет определить. К несчастью, небо над тем местом, где горел «Орфей», стало заволакиваться облаками.

Рей непроизвольно посмотрела на север и вдруг вспомнила, что, поскольку они южнее экватора, Полярная звезда находится за горизонтом.

Она в отчаянии оглянулась назад, и тут вопрос отпал сам собой. Венера! Она только что появилась из-за облака, и дай только Бог, чтобы небо окончательно прояснилось. После того как солнце ушло за горизонт, прошло часа три.

Рей уже не так тревожно вглядывалась в темноту. Через двадцать минут над горизонтом в облаках вновь появилось розоватое пятнышко. Она выровняла по нему курс. Однако пятнышко начало постепенно таять. С того момента, как Рей увидела его, прошло тридцать пять минут. И тут пятнышко, словно пламя задутой свечи, неожиданно погасло. Это означало, что «Орфей» затонул.

Позади нее по-прежнему ярко светилась Венера. Вести яхту и постоянно оборачиваться было неудобно. Но не это тревожило Рей — курс, который выбирала она, ориентируясь по Венере, абсолютно точным оказаться не мог. Глядя на планету, ей, чтобы совместить ее с топом бизань-мачты, все время приходилось поворачивать «Сарацин» то в одну сторону, то в другую.

Оставив на минуту штурвал, Рей спустилась в люк и включила мигалки. В этот момент на Венеру наплыло облако. Когда она снова появилась, Рей поняла, что слишком сильно отклонилась: потеряв ориентир, круто ушла на юг.

Выровняв курс, Рей снова стала вглядываться в темноту в надежде заметить хоть какой-нибудь тусклый огонек. По ее расчетам, она должна была находиться от того места, где затонул «Орфей», милях в двух или трех. Со всех сторон ее окружала темнота.

Вскоре Венера потускнела, а потом и вовсе исчезла. Небо на западе постепенно заволакивали облака, а звезды над головой Рей проглядывали все реже и реже. Она понимала, что теряет последние ориентиры.

Через две минуты ориентироваться в открытом океане она больше не могла. У нее возникло такое ощущение, будто она находится на дне глубокого колодца.

Рей перевела двигатель на холостые обороты. Проплыв по инерции несколько ярдов, «Сарацин» остановился и плавно закачался на волнах. Двигаться дальше уже не имело никакого смысла. Кроме того, с каждым ярдом погрешность в курсе могла только увеличиваться.

Разъединив провода под приборной доской, Рей заглушила двигатель. Его громкий рокот помешал бы ей услышать голос Джона. Взобравшись на укосину грот-мачты, она огляделась, но ничего не увидела и криков о помощи не услышала. Спрыгнув на палубу, она сбегала вниз за сигнальной ракетницей.

По мигавшим в темноте огонькам Рей поняла, что Джон уже недалеко, максимум в четверти мили от «Сарацина». Предположив, что он может оказаться не в шлюпке, а в воде, она оставила на время штурвал и спустила за борт лестницу. На обратном пути у нее подкосились ноги и она чуть не упала. Ей было трудно дышать, сердце в груди стучало, словно молот.

Рей так пристально глядела на два маленьких огонька, как если бы хотела своим взглядом рассеять вокруг них темноту.

Осталось не более двухсот ярдов, подумала Рей и зажгла фонари на перекладинах мачт. Море вокруг яхты осветилось в радиусе ярдов тридцати. Заметив, что огоньки пропали, она в панике заметалась по палубе. Неожиданно огоньки вспыхнули вновь. Но уже в пятидесяти ярдах от яхты, прямо на ее траверзе. Вскоре послышался скрип уключин. Джон на шлюпке, подумала Рей.

Перегнувшись через борт, она разглядела на воде лодку и двух сидевших в ней людей. Того, кто греб веслами, Рей приняла за мужа. А на корме, судя по хрупкому силуэту, сидела женщина. Нет, на веслах вовсе не Джон. Этот мужчина крупнее его и совсем незнакомый. А где же тогда Джон?

И тут за кормой шлюпки в воде она увидела голову мужчины. Мужчина поднял руку и помахал ей. Ощутив боль в диафрагме, Рей вцепилась руками в спасательный трос и медленно осела. Она не могла ни поднять головы, ни выдохнуть.

— Я поднимусь на яхту первым, — сказал Ингрэм миссис Уоринер, видя, что произошло с женой.

А Лилиан тем временем с тревогой вглядывалась в «Сарацин». Ей казалось, что в кокпите за миссис Ингрэм кто-то лежит.

— Да, конечно, — дрогнувшим голосом произнесла она. — Спасибо.

Ингрэм подплыл к борту яхты и по спущенной в воду лестнице поднялся на нее.

Рей уже сидела прямо и, если не считать на ее лице огромного синяка, выглядела вполне нормально. Рядом с ней лежало тело Уоринера. Если бы Ингрэм не заметил, что руки и ноги Хью связаны веревками, он бы решил, что тот мертв.

— Он все здесь раскурочил. Он разбил… Он разбил… — пролепетала Рей и подняла руку, чтобы указать мужу на то, что натворил Уоринер.

Но Ингрэм уже заметил, что крышка с нактоуза сорвана, а вместо него зияет дыра. Выходит, что Рей сумела разыскать их, не пользуясь навигационными приборами. Ингрэм хотел что-то сказать, но у него неожиданно защипало в глазах и запершило в горле. Не поворачиваясь к сидевшим в шлюпке Лилиан и Белью, он, приглашая их подняться на яхту, махнул рукой и помог жене подняться. Рей в сопровождении Джона спустилась по лестнице в темную каюту. Она не могла ни говорить, ни даже расплакаться. Она чувствовала себя до предела опустошенной. Единственное, на что у нее хватило сил, — это обхватить обеими руками шею мужа и прижаться к его груди. Ингрэм, крепко обняв жену, закачался с ней из стороны в сторону.

— Боже мой… Боже мой, — уткнувшись лбом ему в шею, дрожащим голосом прошептала она.

От физического и нервного напряжения Рей настолько устала, что уже не понимала, что с ней происходит. Сладкая дремота волной накатила на нее. Закрыв глаза, она почувствовала, как сильные руки подняли ее, плавно понесли и положили на койку. Перед тем как забыться во сне, она услышала откуда-то издалека чей-то тихий шепот:

— Ты сегодня обедал?

— Нет, — ответил Ингрэм, проглотил подступивший к горлу комок и вытер глаза. — Как-то вылетело из головы.

Он снова поцеловал ее и понял, что она уже спит. Ингрэм вытащил из-под Рей руки и осторожно, едва касаясь ее шеи, проверил пульс. Даже убедившись, что пульс у нее ровный, руки своей он, не зная почему, не убрал. Наверное, потому, что ему очень нравилось чувствовать, что его жена жива и невредима.

Ингрэм поднялся и включил в каюте свет. Он хотел взять салфетку, чтобы вытереть Рей лицо, и тут его взгляд упал на валявшийся у лестницы искореженный ствол ружья. Увидев, что стало с его двустволкой, Ингрэм тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой.

При звуке голосов, раздавшихся над его головой, Рей едва шевельнулась.

— Оставь его в покое! — услышал он раздраженный шепот.

Следом раздался звонкий шлепок. Но и он не разбудил Рей. После того, что Рей пережила, она имеет право хоть на несколько минут забыться, подумал Ингрэм. Он представил себе, что происходит на палубе, и сразу же почувствовал себя старым и очень уставшим. Но другого выхода для него не было. Он должен был вмешаться.

Взбежав на палубу, Ингрэм увидел поднимающуюся на ноги миссис Уоринер. За ней на узкой полоске палубы стоял Белью. Мыском ботинка он пытался повернуть голову Уоринера лицом вверх и при этом приговаривал:

— Просыпайся, просыпайся, наш старый мальчик Хью. Посмотри, кто к тебе пришел. Ну проснись же.

— Все, хватит! Оставь его в покое! — приказал Белью Ингрэм.

Белью обернулся и вызывающе посмотрел на него.

— Полегче, сорвиголова, — сквозь зубы процедил он. — Ты получил назад свою яхту. Так что умерь-ка пыл. Теперь Уоринер мой.

— Да, ты прав. Я вернул себе яхту, и мне командовать на ней. Ты слышал, что я тебе сказал? Оставь Уоринера в покое!

Ингрэму было ясно, что Белью его приказа ни за что не исполнит. Назревала драка. Но в этот момент миссис Уоринер, на щеке которой после пощечины Белью розовело пятно, ледяным голосом угрожающе произнесла:

— Предупреждаю тебя. Не трогай его.

Белью сел на буртик кокпита и постучал пальцем по коленке Лилиан.

— Только не дави на меня, — сказал он. — Я уже рассчитался. С тобой и твоим школьным медалистом.

Веселенькое приключение — оказаться в тысяче двухстах милях от берега на сорокафутовой яхте с тремя психопатами, подумал Ингрэм.

— С меня хватит, — вдруг фыркнул Белью.

Ингрэм понял, что обстановка разрядилась. По крайней мере на то время, пока Уоринер спит или находится без сознания.

— Скажите, как миссис Ингрэм? — спросила женщина. — Она ранена?

— Как я понял, нет, — ответил Ингрэм. — Но она за этот день столько пережила, что очень ослабла. Она сюда сейчас выйдет.

Он уже повернулся, чтобы спуститься в каюту и взглянуть на жену, как Белью остановил его своим вопросом:

— Как же ей удалось связать этого мерзавца?

— Откуда мне знать? — резко ответил ему Ингрэм. — Надеюсь, что, не видев жену целый день, я имею право хоть немного побыть с ней!

Ингрэм замолчал, так как понял, что выходит из себя.

— Конечно, конечно, — ехидно произнес Белью. — Я понимаю, что вы, возможно, озабочены самочувствием своей супруги. А мне о своей заботиться теперь не надо. Я знаю, где она.

Ингрэм готов был вцепиться ему в глотку. «А как бы я себя повел, если бы на месте его жены оказалась Рей?» — подумал он. В такой ситуации злиться на Белью — это все равно что злиться на океан за то, что она в нем утонула.

— Слушай, Белью, — сказал Ингрэм. — Неужели я не понимаю, как тебе тяжело? Но Эстель уже не вернуть. Ты же делаешь себе только хуже…

— Что вы имеете в виду? — прервав его, настороженно спросила миссис Уоринер.

Она все поняла, но признаться в этом не хочет, подумал Ингрэм.

В этот момент над люком показалась голова Рей. Ингрэму так и не удалось побыть с ней наедине, рассказать, кто эти люди и что им предстоит дальше делать. Получалось, что в течение следующих двадцати — двадцати пяти дней они с Рей побыть вдвоем, без посторонних, уже не смогут. Понимая, что изменить ничего нельзя, он подавил в себе гнев. Ситуация на яхте сложилась слишком взрывоопасная, чтобы плакаться об испорченном медовом месяце.

Ингрэм бросился к Рей, помог ей подняться на палубу и усадил возле рубки.

— Дорогая, с тобой все в порядке? — спросил он.

Рей устало улыбнулась.

— Да, милый, — ответила она. — Только небольшая слабость.

— Познакомься, — сказал ей Ингрэм. — Это миссис Уоринер и мистер Белью.

— Привет, — произнес Белью.

Миссис Уоринер наклонилась и пожала руку Рей.

— Спасибо вам, — сказала она. — И примите мои извинения.

— Не стоит извиняться, — ответила Рей. — Все уже позади, и… Джон! Запасной компас! Он ведь и его разбил! Теперь мы остались без компаса.

— Да, я так и понял, — кивнул Ингрэм. — Но ничего страшного, у нас в лодке лежит один.

Пока он доставал компас, Лилиан и Белью отключили на мачтах фонари и вынули из свертка свои документы. Затем Ингрэм отвязал фалинь шлюпки, оттолкнул ее от борта «Сарацина» и, спустившись вниз, положил компас в ящик. Теперь все их надежды были связаны с этим прибором, и его следовало беречь как зеницу ока. Без него они бы навсегда исчезли в океане.

Поднявшись на палубу, Ингрэм присел возле жены.

— Дорогая, — обратился он к ней, — если можешь, расскажи нам, что здесь произошло. Как тебе удалось связать Уоринера?

— С помощью кодеина, — ответила Рей. — Я дала ему три таблетки из нашей аптечки. Подмешала в лимонад. Думаю, что часов шесть он проспит.

Ингрэм подошел к Уоринеру и, хотя был уверен, что Лилиан это уже сделала, прощупал у него пульс. Он хотел сам убедиться, что Хью жив. Остальные молча смотрели за его действиями. Пульс у спавшего Уоринера был ровным.

— С ним все в порядке, — сказал Ингрэм и вернулся к жене.

Завершив свой рассказ, Рей посмотрела на миссис Уоринер:

— Не знаю, что бы с нами произошло, если бы ваш муж не искорежил ружье, а я не дала бы ему кодеин.

Миссис Уоринер коснулась ее руки:

— Я все понимаю, дорогая. Забудьте об этом и давайте благодарить Бога, что все так благополучно закончилось.

— Девочки, — обратился к ним Белью, — не распускайте нюни. А нашей драгоценной мамочке печалиться не о чем — ее маленький сынок даже не ранен. Так что завтра посмотрим, кого он первой из вас убьет.

Рей вздрогнула и испуганно посмотрела на мужа.

— Что произошло с Хью? — тревожно спросила она. — Я никак не могла понять, о чем он говорил. Все время вспоминал какую-то акулу.

Ингрэм открыл было рот, но Белью опередил его:

— Ничего особенного мальчик не сделал, — разведя руки, ответил он. — Просто убил мою жену, а сегодня утром ударил меня по голове и, чтобы мы пошли на дно вместе с яхтой, запер нас с Лилиан в каюте. Потом он удрал. Но кто же будет возражать против таких маленьких шалостей мальчугана, если они делают его счастливым?

— Хью Эстель не убивал! — хлестко выпалила миссис Уоринер. — Лучше расскажи Ингрэмам, почему он нас запер?

— Минутку, минутку! Подождите! — прервав их словесную перепалку, воскликнул Ингрэм. — Рей многое выстрадала по вине Хью и имеет право знать, что между вами произошло.

Изложив вкратце всю предысторию жене, он снова обратился к Лилиан и Белью:

— Итак, послушайте меня. После того что с вами произошло на «Орфее», я не думаю, что сейчас самое время выяснять отношения. Мы находимся от ближайшего берега более чем в тысяче милях, и еще неизвестно, доплывем мы до Трейдов или нет. Если нам, конечно, повезет, мы доберемся до них только дней через двадцать, а то и больше. Нас на яхте пятеро, а условия проживания на ней рассчитаны только на двоих. Так что мы на нашем «Сарацине» как сельди в бочке. Я уж не говорю о том, что один из нас психопат, и очень опасный. Его придется держать связанным и постоянно следить, чтобы он никого из нас не убил или не наложил на себя руки.

— Да-а, — произнес Белью. — Ну и ситуация! Тогда нам ничего другого не остается, как держать Хью в клетке.

— Думаю, ты хочешь его убить, — продолжал Ингрэм. — В присутствии трех свидетелей… А что сделаешь потом? Убьешь и нас?

— Я не собираюсь его убивать. Вы что, думаете, я такой дурак? Нет, я хочу лишить его возможности двигаться и…

— Может быть, ты все-таки подождешь, когда я закончу? — разозлился Ингрэм. — Возможно, что после этого ты придумаешь еще что-нибудь веселенькое. Только имей в виду, что в этом случае мы вряд ли доберемся до берега. Еды у нас достаточно, а вот питьевую воду нам придется экономить. Но это еще не все. Я единственный из вас, кто может довести яхту до берега. Единственный, кто знает, как обращаться с навигационными приборами и ориентироваться по звездам. А еще я хочу сказать, что не собираюсь смотреть, как ты будешь выбивать дурь из ненормального, который сам не знает, что делает.

— Боже, и вы за него? — усмехнувшись, произнес Белью.

— Я просил меня не перебивать, — осадил его Ингрэм. — Для того чтобы бить больного, надо быть самому ненормальным. Я уже сказал, что мы этого не потерпим. Ты, конечно, можешь зверски избить и меня, но тогда я не смогу управлять яхтой. Но ты не такой дурак, чтобы сделать это. Во всяком случае, до того, как свихнешься и решишь, что сам способен вести «Сарацин».

И вот еще что. Об этом ты наверняка не подумал. Хью до смерти боится тебя, и, если ты его хоть пальцем тронешь, он окончательно сдвинется. А тебе вряд ли захочется все эти двадцать пять дней пробыть на одной яхте с умалишенным. Кроме того, «Сарацин» — не плавучий госпиталь, поэтому, если ты изувечишь Хью, он едва ли выживет. А ты хотел бы, совершив убийство, отвечать перед законом? Сомневаюсь. На несчастный случай такое не спишешь.

— А вы считаете убийство моей жены несчастным случаем?

— Боже мой, Белью! Хью же был смертельно напуган! И ты хочешь забить его до смерти только потому, что он испугался?

— Капитан Ингрэм!

На этот раз это была миссис Уоринер. Ингрэм повернулся к ней лицом.

— Белью прав, — с горечью в голосе произнес он. — И вам это известно. Не знаю почему, но вину за все произошедшее с вашим мужем вы почему-то берете на себя. Но Хью сдвинулся вовсе не из-за того, что решил, что вы с Белью задумали от него избавиться. Это вы придумали, чтобы скрыть истинную причину его помешательства. Не спорю, он боялся Белью, и сейчас его страх перед ним станет в сто крат сильнее. Но кто из нормальных людей, пообщавшись с вами хотя бы час, мог бы поверить в эту дурацкую историю? Поэтому вот что я вам скажу: ваш муж испытал шок еще до того, как ему в голову пришла эта бредовая…

— Подождите! — прервала его миссис Уоринер. — Вы же всего не знаете. Как вы думаете, почему мы с Белью оказались в одной каюте? Так вот, Хью ударил его и запер нас потому что, спустившись вниз, увидел омерзительную сцену: эта гнусная свинья пыталась забраться ко мне в постель. Что мог при этом подумать Хью? Если у него и были в отношении нас какие-то сомнения, то они моментально развеялись. А я шума не подняла. Посчитала, что лучше быть изнасилованной. Если бы Хью прибежал мне на помощь, то Белью до смерти избил бы его.

Ингрэм презрительно посмотрел на Белью и подумал: не надо его провоцировать, а то он и так уже как разъяренный зверь. Пусть они оба выпустят пар.

— Ее пытались изнасиловать! — выкрикнул Белью. — Ха! Может быть, ты еще скажешь, что я пришел к тебе за своим долгом? Да я вовсе не собирался тебя насиловать! Мальчик Хью вбежал в каюту с дубинкой! Ее он подобрал на палубе, когда увидел другую яхту.

«Вот сукин сын! — подумал Ингрэм. — Какой же он все-таки грязный подонок!»

— А почему вы решили, что Хью убил вашу жену? — спросила Рей. — Ведь вы же не видели, как это произошло.

Ингрэм схватил ее за руку и осуждающе покачал головой. Однако ее слова Белью пропустил мимо ушей.

По крайней мере теперь Ингрэм понял, почему женщина взяла всю вину на себя.

— Послушайте, — сказал он, — это ничего не меняет. Хью запер вас потому, что уже был невменяемым. А стал он таким, потому что не мог согласиться с тем, что по его вине погибла Эстель.

«Не слишком ли я резко это сказал? — мелькнуло в его голове. — Не взорвется ли Белью? Едва ли. Он же все прекрасно понимает. Если он и готов разорвать Уоринера на части, то на меня он не накинется. Я же здесь ни при чем. Так что единственно, в ком бы следовало разобраться, — так это в Лилиан».

Хоть Ингрэм и не являлся психоаналитиком и выступать в этой роли ему было не совсем приятно, он все же понимал, что ее одержимость в отстаивании своей виновности не менее опасна, чем желание Белью отомстить. Особенно она была опасна для самой миссис Уоринер. Она, не думая о себе, могла в любую минуту сорваться, схватить первое, что попадется ей под руку, наброситься на Белью и убить его.

«Впрочем, что мне за дело до их душевных тонкостей? — подумал Ингрэм. — Оставлю их, и пусть они перебьют друг друга. Почему я должен защищать Уоринера? Только потому, что он слабак? Ведь это он заставил страдать Рей. Более того, она из-за него могла погибнуть. Ну а как же миссис Уоринер? Она-то ни в чем не виновата. Зачем ей страдать из-за подонка Белью и неуравновешенного мужа? Нет, в таком состоянии оставить ее нельзя».

— Миссис Уоринер, послушайте меня, — вялым голосом начал Ингрэм. — Вы ни в чем не виноваты. Взяв всю вину на себя, вы мужу своему не поможете. У меня с головой пока все в порядке. Поэтому вот что я вам скажу. Думаю, что, если мы правильно поведем себя с Хью, он поймет, что никакая опасность от нас не исходит, и снова станет нормальным. Я совсем не уверен, что причиной сдвига в его сознании послужило чувство вины. Полагаю, что он стал таким только потому, что ему не верят. А такое может случиться с каждым. И ты, Белью, об этом знаешь. Ты…

— Нет, добрячок, не знаю, — прервал его Белью. — Я просто говорю, что такой, как этот мальчик Хью, с легкостью мог убить мою жену. Вот так-то. А с тобой, добрячок, на эту тему не хочу больше спорить! Лучше напиши об этом книгу!

Белью явно выходил из себя. Все попытки Ингрэма образумить его оказались напрасными. Он, как злая собака, с цепи мог сорваться в любую минуту.

«Пока Уоринер спит, надо убрать его с палубы. И сделать это как можно быстрее, — думал Ингрэм. — Пока он спит, проблем с ним не будет. Если удастся перетащить его вниз, то, возможно, эту ночь мы еще как-то переживем. А там, глядишь, к утру Белью успокоится. Но вытащить Уоринера из-за штурвала и спустить в каюту — задача не из легких».

Ингрэм уже хотел попросить Белью помочь ему, но тут вспомнил золотое правило: не отдавай приказов, если знаешь, что их не выполнят.

— Думаю, что лучшее место для Хью в передней каюте, — обратился он к миссис Уоринер. — Мы же, сменяя друг друга, можем спать на двух койках в большой каюте. Или, кто желает, в люльке на палубе. Так что, если вы возьмете вашего мужа за ноги, мы сможем отнести его вниз.

— Да-да, конечно, — ответила Лилиан.

— Нет, — рявкнул Белью. — Ни с места.

— Что? — удивленно произнесла миссис Уоринер.

— Твой лютик золотистый останется здесь, — сказал Белью и толкнул ее ногой в живот.

Лилиан упала.

«Да, тут словами не поможешь, — смерив Белью холодным взглядом, подумал Ингрэм. — Есть только один выход».

Он вскочил и, вложив в кулак всю свою силу, ударил наглеца в скулу. У Ингрэма был только один шанс нанести удар, и этот удар должен был быть сокрушающим. Но, уже коснувшись костяшками пальцев скулы Белью, он понял, что проиграл. Белью, уходя от удара, с поразительной для его габаритов легкостью отскочил в сторону и ударил его своим огромным кулаком в солнечное сплетение. Ингрэма пронзила страшная боль, и тут он получил второй удар, но уже в область сердца. Его отбросило на бизань-мачту, и, пока он стоял, вжавшись в нее спиной, Белью успел дважды ударить его в живот. Перед глазами у Ингрэма поплыли круги. Его затошнило. Он услышал, как за его спиной закричала Рей. Вскочив на ноги, миссис Уоринер кинулась к Белью. Но Ингрэм опередил ее. Оттолкнувшись от бизань-мачты, он левой рукой отразил очередной удар Белью и нанес ему удар справа. «Сарацин» качнуло на воде, Белью зашатался, и Ингрэм нанес ему третий удар. Белью начал падать спиной на сиденье кокпита. Ингрэм в этот момент продемонстрировал неплохой свинг, но, не удержавшись на ногах, завалился на Белью. Падая, он задел локтем лицо Уоринера. Тот зашевелился и захрипел.

Белью одной рукой зажал шею Ингрэма в замок, а пальцами другой попытался надавить ему на глаза. Но Ингрэм сумел увернуться. Он прижался лицом к его горлу, высвободил правую руку и, сдавив ладонью нос Белью, задрал его так, что он стал плоским. Оттолкнув от себя Ингрэма, Белью обеими ногами ударил его в грудь. Отлетев, Ингрэм ударился головой о бизань-мачту и опустился на колени. Краем глаза он увидел появившуюся из люка Рей. В поднятой руке она держала искореженный ствол его ружья. Подбежав к Белью, Рей замахнулась. Но он с ловкостью кошки извернулся, схватил ее за руку и резко дернул. Рей стала падать. Вырвав у нее ствол, Белью бросил его за борт и, оттолкнув от себя Рей, двинулся на поднявшегося с колен Ингрэма. Глаза у него были злыми, как у волка, а на губах, по которым текла кровь, играла надменная улыбка. Ингрэм попытался применить очередной свинг, но получил в голову сильнейший удар и завалился в кокпит.

Хотя сознание Ингрэм и не потерял, но подняться не мог. Его страшно мутило, а перед глазами все плыло. Он оттолкнулся руками от пола, но тут яхту качнуло, и Ингрэм вновь упал и устало закрыл глаза. Когда он их снова открыл, то в нескольких дюймах от себя увидел две ноги в белых брезентовых тапочках. Ингрэм смотрел на них с таким же интересом, с каким маленький ребенок разглядывает свой пупок. Затем откуда-то издалека за его спиной раздался крик. Тапочки исчезли. Ингрэм этому нисколько не удивился.

Наконец в голове у него окончательно прояснилось. Он попытался подняться, но снова упал. На этот раз на спину. Повернув голову в сторону штурвала, Ингрэм увидел сидевшего на полу Хью, а рядом с ним зловеще улыбающегося Белью.

— Нет, папочка! Папочка! Нет! Нет! Нет! — закричал Уоринер.

Ингрэма вырвало. Чувствуя тепло своей блевотины, он уперся руками в пол и снова попытался подняться. Неожиданно откуда-то появилась миссис Уоринер. Бросившись на Белью, она вцепилась ему в плечи. Тот легким поворотом корпуса сбросил женщину с плеч и, развернувшись, нанес ей пощечину. Миссис Уоринер закачалась и упала на ноги Ингрэма.

— Давай вставай, мальчик Хью, гроза акул, — произнес Белью и, схватив Уоринера за плечи, рывком поднял его с пола.

Судя по шевелению его губ, он что-то добавил, но Ингрэм этого не услышал: слова Белью заглушил душераздирающий крик миссис Уоринер. От ее крика у Ингрэма по спине пробежали мурашки, а на голове зашевелились волосы. Хью, скакнув вперед, сбросил со своих ног перерезанную Белью веревку. Затем он оборвал веревку, которой был привязан к пиллерсу, и напряг мускулы рук. Путы на его запястьях лопнули. В этот момент Белью обхватил Хью за талию и, оторвав его от палубы, встал на узкую полоску между кокпитом и бортовым поручнем.

Миссис Уоринер бросилась к Белью. Ингрэм перевернулся и встал на колени. Увидев под собой воду, Хью истошно закричал и обвил Белью руками и ногами. Глаза его от страха стали стеклянными. Ингрэм сумел подняться, но тут же упал на сиденье. Правый борт «Сарацина» наклонился, и Белью вместе с Хью стали заваливаться. Они уже были почти в горизонтальном положении, когда подбежавшая к ним миссис Уоринер обхватила одной рукой шею Белью. Через секунду этот клубок из трех человеческих тел перевалился за борт и рухнул в море.

— Фонарик! — крикнул Ингрэм поднимавшейся с пола жене, оттолкнулся руками от сиденья, поднял его крышку и достал маску.

Подскочив к краю палубы, он посмотрел вниз, но никого не увидел. Судя по всему, Белью, несмотря на свои физические данные, никак не мог высвободиться от каталептических объятий Хью, а миссис Уоринер, пытаясь расцепить двух мужчин, потеряла сознание.

Не долго думая Ингрэм надел маску и прыгнул за борт. Оказавшись под водой, он огляделся, но из-за кромешной темноты так ничего и не увидел. Дальше от него, куда падал свет от фонарей яхты, толща воды была несколько светлее, а здесь у самого борта «Сарацина» она была черной как смола. Перед тем как яхту вновь подняло на волне, Ингрэм успел нырнуть дважды, но безрезультатно. «Неужели их затянуло под яхту?» — подумал он и, снова нырнув, стал шарить в воде руками.

Коснувшись корпуса покачивавшегося на волнах «Сарацина», Ингрэм понял, что находится от него в опасной близости. Его охватила паника: потеряв ориентацию в воде, он мог заплыть под днище яхты и получить удар по голове, от которого потерял бы сознание. Отчаянно работая руками и ногами, Ингрэм отплыл вправо и уже пошел вверх, когда услышал глухие удары. Они колотят руками по корпусу, подумал он. И тут ему прямо в лицо ударил яркий свет. Всплыв на поверхность, он увидел стоявшую на краю борта Рей. В руке она держала включенный карманный фонарик.

— Они под «Сарацином», — крикнул Ингрэм. — Попробуй посветить под кормовой подзор.

Перебежав на корму, Рей перегнулась через борт и, вытянув руку с фонариком, направила луч под углом к поверхности воды. Ингрэм снова нырнул и подплыл к изгибу днища, но ничего, кроме освещенного светом руля под яхтой, не увидел. Дальше до самого носа судна было темно. «Сарацин» приподняло на волне, потом опустило и стало кренить вправо. И тут Ингрэм с ужасом увидел, как на него надвигается огромная черная масса. Он вытянул руку вверх и, коснувшись поросшего водорослями корпуса яхты, оттолкнулся от него. Резкая боль пронзила ему ладонь: отталкиваясь от днища, он порезался о прилипшую к ней острую ракушку. Когда судно стало заваливаться на левый бок, Ингрэм поднырнул под него и поводил руками. И тут он увидел Уоринера и Белью.

Они находились почти под ним. Их шедшие на дно тела медленно относило под корму. Руки и ноги Хью по-прежнему обхватывали Белью, ни один из них не шевелился. Над их головами тянулась вверх темная змейка, похожая на струйку дыма. То была кровь.

Ингрэм пошел на спуск, хотя понимал, что зря это делает. Ему уже не хватало воздуха, а Белью с Уоринером находились под ним футах в пятнадцати. К тому же их относило от него подводным течением. «А где же миссис Уоринер?» — подумал Ингрэм. Наверняка где-то над ними. Он должен ее найти.

Неожиданно его рука прошлась по чему-то мягкому. То были волосы Лилиан. Ингрэм вцепился в них рукой и под углом быстро пошел на подъем.

Он чувствовал в груди сильное жжение. «Удастся ли мне выйти на поверхность? — мелькнуло в его голове. — Надо быть круглым идиотом, чтобы заплыть под днище яхты, да еще на такую глубину. Ведь прежде всего я должен думать о Рей».

За секунду до того, как потерять сознание, Ингрэм вырвался на поверхность и, широко открыв рот, жадно глотнул воздуха.

Он находился под кормовым подзором в опасной близости от винта. Стараясь держать миссис Уоринер лицом вверх, Ингрэм поплыл к правому борту. Поняв, что Рей его заметила, он прокричал ей:

— Остальные слишком глубоко! Им уже ничем не помочь! Лестницу!

Рей исчезла, и через секунду прямо напротив него с правого борта опустилась лестница. Таща за собой по воде обмякшее тело женщины, Ингрэм подплыл к яхте. После побоев он чувствовал себя абсолютно разбитым и уставшим. Теперь его волновало только одно: сможет ли он поднять миссис Уоринер на яхту. Дорога была каждая секунда — женщина уже несколько минут находилась без сознания.

Ингрэм поднырнул под миссис Уоринер. Дождавшись, когда яхту качнуло вправо, он ухватился за поручни и нащупал согнутой ногой ступеньку. Распрямляя колено, он подцепил плечом ее бездыханное тело и, подняв его из воды, перевалил за борт. Лицо миссис Уоринер было скрыто под прилипшими волосами, а из порезов, оставленных ракушками на ее руках и ногах, текла кровь. Других ран или ушибов она, похоже, избежала.

Перевернув ее лицом вниз, Ингрэм начал делать искусственное дыхание. Изо рта миссис Уоринер хлынула вода. Прошла минута, другая, третья, а она никаких признаков жизни не подавала. Ингрэм уже готов был перевернуть ее и применить метод искусственного дыхания «рот в рот», как вдруг услышал тихий хрип. Миссис Уоринер пыталась дышать!

Неожиданно ее вырвало, а потом снова из ее рта полилась вода. Ингрэм едва успел отступить назад. Дыхание женщины стало равномерным. Через несколько минут она открыла глаза и повела взглядом. Поначалу он был у нее рассеянным, но потом стал осмысленным. Вдруг миссис Уоринер закричала и, сорвавшись с сиденья, кинулась к борту. Но Ингрэм был к этому готов. Он схватил ее, оттащил от края яхты. Лилиан, продолжая визжать, сопротивлялась, затем силы оставили ее, и она упала. Прижавшись лицом к деревянному настилу палубы, женщина зарыдала.

Рей появилась на палубе со стаканом. Усадив миссис Уоринер между собой, они силой заставили ее выпить его содержимое, а затем осторожно положили ее голову на мягкое сиденье кокпита. Через несколько минут она перестала рыдать и успокоилась. Теперь Лилиан лежала неподвижно.

— Что ты ей дала? — спросил Ингрэм жену.

— Таблетку кодеина, — ответила Рей.

Дрожащей рукой она извлекла из кармана сигарету, та тут же проскользнула между ее пальцев и упала на пол. Рей нагнулась за ней, но пошатнулась и опустилась на свободное сиденье кокпита. Ингрэм поднял сигарету, и она от его влажных пальцев тут же намокла. Он посмотрел на нее, смял и выбросил за борт.

Рей и Ингрэм молча переглянулись.

— Возможно, не ударь я его, он бы… — виновато поморщившись, тихо произнес Ингрэм.

Рей испуганно посмотрела на него.

— Да перестань! — надрывно крикнула она. — И никогда это не говори. Белью все равно бы утонул, и ты это прекрасно знаешь. Ты спас миссис Уоринер. Не так ли?

— Наверное, ты права.

Рей провела ладонью по лицу, затем опустила руку и посмотрела на нее. Рука тряслась. Рей сжала ее в кулак, а потом разжала.

— Надеюсь, что мне удастся не думать о том, что произошло, и не слышать… не слышать… — Голос ее дрожал, она проглотила подступивший к горлу комок. — На то, чтобы отнести ее в переднюю каюту, надеть сухую пижаму, обмотать голову сухим полотенцем, у нас уйдет много времени. Затем мне надо будет принять таблетку кодеина. Если я этого не сделаю, то ты всю ночь не заснешь от моих стонов. Пошли.

Имя американского писателя Чарльза Вильямса хорошо известно любителям остросюжетной литературы во всем мире. Секрет его популярности заключается отчасти в том, что герои его книг в большинстве своем обыкновенные люди, но волей автора им приходится решать нестандартные проблемы, полагаясь только лишь на собственные силы. К примеру, привлекательный во всех отношениях молодой человек, тяжело переживающий гибель пассажиров потерпевшего кораблекрушение прогулочного судна, среди которых была и его горячо любимая жена, в «Мертвом штиле» («Dead Calm»); торговец подержанными автомобилями, разрывающийся между добропорядочной девушкой и опытной потаскушкой в «Нет ведьмы яростнее» («Hell Hath No Fury»); потрясающе красивая Кэти Данбер — падший ангел и умная стерва в одном лице в «Цель оправдывает средства» («Nothing in Her Way»); девушка, жертва загадочного преступления, с улыбкой поджигающая свой дом в «Дыхании смерти» («Touch of Death»). Для Вильямса важно не только как его герои поступают в той или иной ситуации, но и почему они ведут себя именно таким образом. Несколькими штрихами он приоткрывает завесу над их прошлой жизнью, лежащей за рамками книги, и это, безусловно, обогащает детективную канву сюжета и наполняет ее глубоким психологическим содержанием.

Вероятно, не будет ошибкой предположение, что, изобретая сюжеты своих новых произведений, Вильямс руководствуется старинной французской пословицей «cherchez la femme» — «ищите женщину», поскольку, как правило, интрига его романов закручивается вокруг какой-нибудь длинноногой и ясноглазой особы. Но порой и человеку, от имени которого ведется повествование, приходится что-то скрывать. В этом случае напряжение только возрастает. Таков незыблемый закон жанра: читатель хочет узнать, кто же все-таки совершил преступление и как дальше будут разворачиваться события, но если он догадывается об этом с первых страниц, дальнейшие перипетии сюжета теряют смысл. Вильямс редко акцентирует внимание на самом ходе расследования, но зато он мастерски создает ситуации, когда сразу несколько персонажей находятся под подозрением и лишь какой-то малозначительный на первый взгляд факт выдает настоящего преступника. К слову сказать, Вильямсу прекрасно удаются образы негодяев всех мастей, вызывающие у читателя самую широкую гамму чувств — от простой антипатии до ненависти и омерзения.

Тонким романтизмом проникнуты произведения Вильямса, в которых действие происходит на море. Разыгравшаяся стихия и козни людей требуют от главных героев предельного напряжения усилий, чтобы выжить и по заслугам наказать виновников своих злоключений. Несомненной удачей является роман «Скорпионий риф» («Scorpion Reef»), его образная чувственность, неожиданные повороты сюжета и убедительность изложения продолжают традицию Джозефа Конрада[8]. Главный герой двух других морских триллеров — «На мели» («Aground») и «Мертвый штиль» — шкипер Джон Ингрэм чем-то напоминает отца Эрика Ромстеда, героя написанного ранее «Человека на поводке» («Man on a Leash»), сурового и бесстрашного норвежца, вставшего на пути у наркодельцов.

В качестве фона для своих произведений Вильямс нередко выбирает захолустные городки юга США, в которых происходят загадочные убийства, неожиданно пропадают без вести уважаемые граждане или появляются мошенники, готовые обобрать простодушных провинциалов. Роман «Девушка из большого города» («Big City Girl») повествует о прожженных негодяях, которые с легкостью манипулируют наивным героем и неискушенной в превратностях жизни героиней. Романам Вильямса нельзя отказать в занимательности, даже самые избитые сюжеты он подает так, что хочется дочитать книгу до конца. В каждом его романе есть некая «изюминка», которая делает их оригинальными и запоминающимися.

В 80-х годах, уже после смерти Чарльза Вильямса, по мотивам двух его романов были сняты кинофильмы. Это последний фильм Франсуа Трюффо «Скорей бы воскресенье!», сценарий которого мэтр французского кино написал сам на основе «Длинной субботней ночи» («The Long Saturday Night»). Экранизация «Мертвого штиля» с Сэмом Нейли в главной роли, предпринятая Орсоном Уэллсом, также была благосклонно принята критикой и зрителями.

В своем творчестве Вильямс всегда старался избегать стереотипных решений. Справедливости ради необходимо отметить, что он никогда не считался первоклассным писателем остросюжетного жанра. Отчасти это происходит из-за того, что художественный уровень различных его произведений очень неровен, книги последних лет не идут ни в какое сравнение с его ранними работами. Кроме того, критики ставили Вильямсу в упрек откровенное пренебрежение общепринятыми нормами морали, поскольку фабула многих его произведений имеет весьма двусмысленную нравственную подоплеку. Например, в «Бриллиантовом бикини» («The Diamond Bikini») злостные налогонеплательщики и самогонщики вызывают явную симпатию, тогда как представители власти выставлены в смешном и неприглядном свете.

Вильямс любит и умеет удивлять. Как правило, действие в его романах развивается довольно медленно, в начале повествование даже кажется несколько затянутым, но затем стремительно набирает темп, и под конец на читателя обрушивается лавина невероятных — и в то же время вполне реальных и оправданных в контексте данного романа — событий. У Вильямса нет романов-близнецов. Его перу принадлежит «Глубокое синее море» («And the Deep Blue Sea»), в котором многочисленная группа террористов берет в заложники пассажиров судна с горючим грузом на борту, и «Человек в бегах» («Man on the Run»), где основная коллизия сюжета строится на непростых взаимоотношениях беглеца от несправедливого правосудия и хозяина дома, в котором тот нашел приют. Одним словом, никогда не угадаешь, что скрывается под обложкой книги, автор которой замечательный американский писатель Чарльз Вильямс.

Hill Girl

Big City Girl

River Girl

Hell Hath No Fury

Nothing in Her Way

A Touch of Death

Go Home, Stranger

Scorpion Reef

The Big Bite

The Diamond Bikini

Girl Out Back

Man on the Run

Talk of the Town

All the Way

Uncle Sagamore and His Girls

Aground

The Sailcloth Shroud

Nude on Thin Ice

The Long Saturday Night

Dead Calm

The Wrong Venus

And the Deep Blue Sea

Man on a Leash

And Share Alike

Flight to Nowhere

Мертвая яхта

Нет ведьмы яростней

Клеймо подозрения

Слабые женские руки

Дыхание смерти

Большой обманщик

Человек в бегах

Бетонный фламинго

Глубокое синее море

Бриллиантовое бикини

Промедление смерти подобно

Человек на поводке

Девушка с холмов

Парусиновый саван

На мели

Девушка из большого города

Страх на побережье

Искренне ваш…

МАСТЕРА ОСТРОСЮЖЕТНОГО ДЕТЕКТИВА

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Келли-Пулемет, Джордж — знаменитый бандит 1930-х годов XX века. (Здесь и далее примеч. ред.)

Торквемада, Томас де (1420–1498) — испанский «великий инквизитор» (с 1483), духовник королевы Изабеллы и короля Фердинанда.

«Дочери американской революции» — женская общественная организация, объединяющая потомков участников войны за независимость.

Диллинджер Джон (1902–1934) — известный преступник, совершил серию убийств и ограблений банков. Был объявлен ФБР «врагом общества номер один». Несколько раз бежал из-под стражи. Был застрелен ФБР 22 июля 1934 года в г. Чикаго.

Форт-Нокс — военная база. Находится в штате Кентукки южнее г. Луисвилла. В 1935 году министерство финансов основало здесь хранилище золотого запаса.

Сагамор — вождь племени; крупная шишка (англ.-инд.). (Здесь и далее примеч. перев.)

Игра слов. One screwed duck — пьяная утка (англ.).

Конрад Джозеф (1857–1924) — английский писатель, автор романов-притч о трагическом уделе человека и конечном торжестве его духа, сломить который не под силу даже самым тяжким испытаниям.