Одной из характерных черт доримской и частично римской истории Испании является ее лингвистическая двойственность, в большой степени соответствующая и двойственности социально-политической. Уже было отмечено, что страна делилась на две основные зоны — индоевропейскую и неиндоевропейскую. Первая охватывала внутреннюю, северную и западную части Пиренейского полуострова. Она сформировалась постепенно, но появление ее относится к концу II тыс. до н. э.

Первые народы, говорившие на индоевропейских языках, стали проникать через Пиренеи, вероятнее всего, в конце II тыс. до н. э. В конечном итоге они были связаны с культурами бронзового века, развивавшимися в Центральной Европе, прежде всего с так называемой культурой полей урн погребения[1]. Общие изменения, происходившие во всем Старом Свете, задели и эту культуру. Под влиянием внутренних импульсов, а может быть, и под давлением других народов, пришедших с Востока, часть народов — носителей этой культуры — начала движение в различных направлениях, в том числе и к юго-западу. Результатом было распространение этой культуры на огромных пространствах Европы. Вопрос о языковой и этнической принадлежности носителей культуры полей урн погребения сложен и до сих пор не решен. Предполагают, что в обширной области расселения носителей культуры полей урн погребения сложился пока еще не расчлененный «древнеевропейский» язык, из которого позже вычленились кельтские, иллирийские, италийские и германские (возможно, и лигурийские) языки[2]. Но не исключено, что в это время в рамках самых ранних ступеней Галльштаттской культуры (так называемые Галльштатт А и В), относящихся еще к бронзовому веку и связанных с культурой полей урн погребения, уже формируется кельтский этнос[3].

Сравнительно недавно проникновение индоевропейцев на Пиренейский полуостров относили к первым векам I тыс. до н. э.[4] Однако новые методы анализа и новые находки позволили датировать некоторые местонахождения, явно относящиеся к культуре полей урн погребения, началом XI и даже XII в. до н. э.[5] Следовательно, можно отнести начало появления индоевропейцев в Испании ко времени ок. 1200 г. до н. э.[6] Относительно быстро новопришельцы заняли северо-восточную часть Пиренейского полуострова (совр. Каталонию)[7], откуда уже в X—IX вв. до н. э. проникли на юг, запад и юго-запад от этого ареала. Однако на северо-востоке сохранилось и старое население. Археологи отмечают сосуществование в этой области двух погребальных обрядов: старого — ингумации в пещерах и нового — кремации в урнах, помещенных под очень невысокими холмиками. Возможно, сохранение старого населения и стало причиной того, что позже в нынешней Каталонии происходит вторичное поглощение индоевропейских пришельцев старым населением и иберизация этой территории[8].

В других областях Испании индоевропеизация оказалась гораздо более прочной. Индоевропейцы постепенно заняли обширные пространства Пиренейского полуострова. На какое-то время он почти весь оказался индоевропеизированным. По крайней мере в IV в. до н. э. Эфор (Fr. Gr. Hist., fr. 131) утверждал, что Кельтика простирается вплоть до Гадеса. Возможно, это сообщение отражает более раннее состояние этнических взаимоотношений в Южной Испании[9], но все же оно свидетельствует о каком-то времени, когда кельтское присутствие действительно весьма ощущалось на крайнем юге Пиренейского полуострова. Позже индоевропейцы были оттуда в значительной степени вытеснены или ассимилированы неиндоевропейцами.

Исследования немногочисленных следов индоевропейских языков на испанской территории показывают, что в них присутствуют значительные иллирийские и Лигурийские черты[10]. Означает ли это, что ранние индоевропейцы на полуострове были лигурами и иллирийцами или же что перед нами остатки того языкового состояния, когда существовала древнеевропейская общность, предшествовавшая выделению отдельных языков и этносов? Однозначно ответить на этот вопрос пока невозможно. Во всяком случае можно уверенно говорить, что более поздние вторжения индоевропейцев в Испанию были уже несомненно кельтскими, хотя, возможно, влекли с собой и часть докельтского населения атлантического побережья Галлии[11]. Впрочем, термин «вторжение» вообще едва ли применим безусловно к этим событиям. Скорее речь должна идти об инфильтрации, проникновении этнических групп через Пиренеи на территорию полуострова[12]. Разумеется, такие группы должны были быть относительно значительны, довольно сильны и достаточно активны, чтобы либо вытеснить, либо подчинить и ассимилировать прежнее «средиземноморское» население, навязав ему свой язык, материальную культуру, религиозные и иные представления, лучше всего выраженные в погребальном обряде. Сейчас трудно решить, надо ли говорить о нескольких волнах таких инфильтраций или о постоянном проникновении индоевропейцев, в частности кельтов, через Пиренеи.

Кельты вообще были подвижным народом. Во время своих великих передвижений они распространились на огромной территории — от Ирландии на северо-западе до внутренних районов Малой Азии на юго-востоке. Однако испанские кельты к этим великим миграциям отношения не имеют. Их появление и расселение на Пиренейском полуострове относится к более раннему времени. Хотя отдельные группы кельтов из Галлии, вероятно, появлялись на полуострове и в конце I тыс. до н. э., в целом проникновение по пиренейским проходам и заселение Испании из континентальной Европы завершилось приблизительно к 500 г. до н. э.[13] К этому времени в кельтском мире происходят важные изменения. Первая культура западноевропейского железного века — Галльштаттская — сменяется Латенской. Некоторые исследователи даже вообще считают возможным говорить о собственно кельтах только как о носителях Латенской культуры[14]. Это, разумеется, преувеличение, ибо кельтский этнос сложился гораздо раньше. И хотя в Испании нащупываются некоторые следы латенского влияния, например в оружии, объясняемые сохранением торговых связей через Пиренеи, в целом там нет культуры Латена, а материальная культура испанских индоевропейцев продолжает Галльштатт (так называемая постгалльштаттская культура)[15]. Из трех типов кельтских топонимов (оканчивающихся на -брига, -дунум и -магус) в Испании засвидетельствован только первый, относящийся к более раннему слою кельтской топонимики[16]. Подобные топонимы, как и некоторые теонимы (например, имя бога Луга) засвидетельствованы в Галлии, но не встречаются в других местах кельтского мира. Видимо, можно говорить о более тесном этническом родстве с кельтами именно Галлии, в то время как связи с кельтами других стран, в том числе Британских островов, были более слабыми и, вероятно, опосредованными.

Хотя в Испании обнаружены следы лигуров и иллирийцев, основная масса индоевропейцев в ней была кельтской. Поэтому индоевропейскую зону Пиренейского полуострова можно с некоторыми оговорками назвать кельтской. Она сформировалась не сразу. Внутри нее происходили различные передвижения. Так, Страбон (III, 3,5) говорит о движении кельтов первоначально вместе с турдулами, поссорившись с которыми, они затем заселили Северо-Западную Испанию. При этом географ отмечает, что северо-западные кельты родствены тем, которые живут вокруг реки Анас (совр. Гвадиана). Это предполагает движение будущих жителей Галлеции с юга на север вдоль атлантического фасада Пиренейского полуострова. Если это не ученая конструкция самого Страбона или его источника (вероятнее всего, Посейдония), то перед нами отражение перемещений уже внутри кельтского мира. В принципе в этом нет ничего неестественного, тем более что этот путь уже был в свое время освоен носителями мегалитической культуры конца неолита и энеолита.

В конечном итоге к тому времени, когда Испания попала в поле зрения античных историков и географов, большая часть страны была населена индоевропейскими народами, преимущественно кельтами. Их ареал охватывал внутреннюю, северную (кроме крайнего северо-востока), северо-западную и западную части полуострова. Внутри этой зоны, вероятно, жили и неиндоевропейцы. Возможно, к ним относились вардулы (или бардулы) и, может быть, некоторые другие близкие им племена, которые населяли восточную часть Кантабрии и прилегающие к ней восточные районы с их узкими и замкнутыми долинами, препятствующими проникновению чужаков[17]. Если это так, то в этих племенах надо видеть предков современных басков[18]. С другой стороны, Плиний (III, 13-14) и Птолемей (И, 5,5) упоминают кельтиков, живущих рядом стурдетанами, причем вторично Плиний (IV, 111) упоминает кельтиков на северо-западе полуострова, где они еще имеют особое прозвище Неры. Возможно, перед нами остатки одного этноса (и не след ли это того или подобного движения кельтов, о котором говорит Страбон?). Часть оретанов (явно неиндоевропейцев), по Плинию (III, 25), именуется еще и германами, в чем, несомненно, надо видеть следы их смешения с индоевропейцами[19]. И все же в целом две зоны Пиренейского полуострова выделяются достаточно ясно, а начало этому было положено около 1200 г. до н. э., когда носители культуры полей урн погребения начали проникать через проходы Пиренеев в Испанию.

Во II тыс. до н. э. ведущей культурой испанского бронзового века была Эль-Аргарская, ареал которой занимает юго-восточную часть Пиренейского полуострова[20]. Аргарские поселения занимали высоты, господствующие над окружающей относительно плодородной территорией и позволяющие контролировать пути доступа к самим поселениям. Они были разного размера, укрепленными, и о некоторых из них можно, по-видимому, уже говорить как о протогородах. Своих мертвецов аргарцы хоронили под полом собственных жилищ, причем погребальный инвентарь показывает начавшуюся, а в некоторых случаях, вероятно, и довольно далеко зашедшую социальную и имущественную дифференциацию[21]. Занимались эти люди земледелием, скотоводством и ремеслом. Хорошо обработанные керамические сосуды и металлические изделия аргарских ремесленников распространялись далеко за пределами их собственной территории[22].

Торговые связи этой культуры не ограничивались Пиренейским полуостровом. Из Британии и Арморики (совр. Бретани) в Испанию приходили олово и янтарь. Аргарцы распространяли эти товары и собственные металлы в Средиземоморье. Находки, в частности, египетских фаянсовых бус на Крите, Мальте, в Южной Галлии, Юго-Восточной Испании, Арморике и Британии показывают путь, которым олово и янтарь шли с европейского Севера на Крит и в Египет. Одновременность появления этих бус в Британии и янтаря в Египте[23] подтверждает то, что бусы действительно имели отношение к пути олова и янтаря. Центром связи испанцев с Восточным Средиземноморьем была, вероятно, Сардиния. На самом Пиренейском полуострове или вблизи него имеются только случайные восточносредиземноморские находки[24], в то время как Сардиния показывает в относительном изобилии следы связей и с Эгеидой, и с Испанией[25]. Интересны находки в сардинском некрополе Ангелу Рую, где имеются и идолы кикладского типа, и керамика иберийского типа[26].

Около 1400 г. до н. э. начинается упадок Эль-Аргарской культуры, который, в частности, проявляется в том, что многие поселения покидаются, а оставшиеся беднеют[27]. Видимо, к этому времени истощаются рудные богатства юго-востока, ибо при технике того времени увеличить добычу было уже невозможно. Интенсивное земледелие привело к уменьшению плодородия полей, и все это заставило людей, покидая прежние укрепленные поселения, искать новые способы существования[28], более замкнутые и в большей степени направленные на удовлетворение самых примитивных нужд. Возможно, к этому надо добавить и внешние причины. В Восточном Средиземноморье господство переходит от минойских критян к микенским грекам. Последние были меньше заинтересованы в связях с крайним западом Средиземноморья, ибо, видимо, установили контакты с месторождениями северного олова и янтаря сухопутным и речным путем через Европейский континент[29]. В целом Эль-Аргарская культура не исчезла, но ее значение резко упало. И на первый план начала выдвигаться так называемая юго-западная культура.

Юго-западная культура, ареал которой охватывает южную часть современной Португалии и запад нынешней Андалусии, долгое время находилась как бы в тени Эль-Аргарской. Влияние аргарцев на носителей юго-западной культуры было довольно велико, оно, например, проявилось в подражании аргарской керамике. Но видны и ясные различия. Так, на юго-западе никогда не хоронили покойников внутри поселения, а тем более под полом домов, не использовали там и погребения в керамических сосудах, как это делалось на юго-востоке. Некрополи этой культуры состоят из цистовых могил, покрытых плитами[30].

Внутри юго-западной культуры выделяется район западной части современной Андалусии, где отмечаются две культурные группы: низменная в долинах рек Бетис (совр. Гвадалквивир) и Ибер (совр. Риотинто, и его нельзя путать с большим Ибером, совр. Эбро), где жители занимались в основном земледелием, и горная в верхней части долин этих рек и в горах, их окружающих, в которых основным занятием было скотоводство[31]. В начале I тыс. до н. э. сюда проникает новое население[32]. По языку это были индоевропейцы (возможно кельты). Вместе с ними на юго-западе Испании распространяется обычай ставить над некоторыми могилами (видимо, вождей или вообще выдающихся людей) каменные стелы[33]. Этановая культура как бы наложилась на старые, унифицируя их, сглаживая различия низменной и горной зон[34].

Археологические раскопки отмечают в ряде случаев появление новых культурных элементов в более верхних слоях существующих поселений и могильников. В других случаях старые поселения вовсе оставлены, а новые возникли на более низких холмах, но окружены более мощными стенами[35]. Пока не обнаружены следы насильственных разрушений. Но означает ли это, что все изменения произошли абсолютно мирно?

Авиен, использовавший очень древний источник, упоминает (244—249) город Герб, который был уничтожен бурями битв и только память о себе оставил. Этот город, по Авиену, располагался в истоках реки Ибер (Рио-тинто), где раскопки обнаружили горнорудное поселение Серро Саломон[36], которое, будучи весьма скромным, при всем желании не может быть принятым за город. Так что если принять сведения Авиена, то можно думать о существовании какого-то предшествующего поселения, достаточно крупного и укрепленного, недалеко от которого (тогда или позже) и возник горнорудный поселок. Несколько дальше (255—259) поэт говорит об изгнании с острова Картара кемпсов, которые разошлись в поисках новых мест. Авиен еще раз (285—286) упоминает этот остров, помещая его между двумя руслами реки Тартесс, так что события локализуются в самом сердце будущей Тартессиды. По-видимому, в этих достаточно туманных сообщениях отражены какие-то еще не ясные события, связанные с этническими передвижениями в конце II и в начале I тыс. до н. э. и предшествующие созданию Тартессийской державы.

Видимо, в этот период складывается тартессийский этнос. После крушения Тартессийской державы и уже в римское время район, в котором обитали тартессии, был населен турдетанами и турдулами. Страбон (III, 1,6) пишет, что одни писатели считают их разными народами, а другие — одним и тем же. При этом географ отмечает, что в его время уже никакой разницы между ними не ощущалось. В другом месте (III, 2, 11) он пишет, что Тартессидой прежде называлась страна, в которой теперь обитают турдулы. Плиний (III, 8; 13; 14) вовсе не упоминает турдетанов, а говорит только о турдулах, но это может быть связано с политико-административными условиями Южной Испании в конце республики — начале империи. Птолемей (II, 4) различает турдетанов и турдулов, но известно, что он иногда помещал на свои карты данные, почерпнутые из разных источников, что порой приводило к удвоению топонимов и этнонимов[37].

Подобное положение представлено в Южной Испании еще раз. Соседями турдетанов и турдулов были бастетаны (или баститаны) и бастулы. Страбон (III, 1, 7) пишет, что бастетанов называют и бастулами. В дальнейшем он их страну называет Бастетанией, как область турдетанов и турдулов — Турдетанией.

Для объяснения этих двух пар названий можно выдвинуть различные предположения. Два названия могут в обоих случаях относиться к одному и тому же народу, причем одно могли дать соседи, а другое быть самоназванием или близким к нему. Возможно также, что речь идет о разных, но близких друг к другу этнических группах или даже о потомках одного этноса. Возможен и третий вариант: это различные племена, но каким-то образом связанные с одним образованием: турдетаны и турдулы с Тартессом, бастетаны и бастулы с городом Мастией, или Бастой.

Чтобы оценить все эти возможности, надо иметь в виду, что эти названия встречаются у авторов уже римского времени и отражают этнонимию этой эпохи. У авторов более раннего времени или использовавших ранние, в том числе карфагенские источники встречаются другие названия. Полибий (III, 33, 9), перечисляя народы Испании, подчиненные Ганнибалу, называет терситов, т. е. тартессиев, мастиенов, оретанов и др. Ясно, что терситы (тартессии) — будущие турдетаны и турдулы, а мастиены — баститаны и бастулы. Тартессиев и мастиенов (каждых как одну этническую группу) упоминают Авиен (254-255,422-423), Геродор (F. Gr. Hist. Fr. 2А), живший около 400 г. до н. э., Гекатей (F. Gr. Hist, fr. 41-44), работавший в конце VI в. до н. э. Если о сведениях последнего можно спорить, так как от них сохранились только не связанные друг с другом фрагменты, то тексты Полибия, Авиена и Геродора — связные и не допускают внедрения в их ткань других данных. Поэтому из трех вариантов объяснения пар названий мы склоняемся к первому: два названия одного народа, одно из которых было, по-видимому, собственным или близким к нему, а другое дано соседями.

В обоих случаях два названия отличаются суффиксом. Суффикс -tan широко распространен на юге и востоке Пиренейского полуострова и считается иберским. Суффикс -ul в зоне распространения иберской культуры более не встречается. Эта уединенность формы имени народа подсказывает, что самоназванием скорее всего было «турдулы», «бастулы». Иберские же соседи называли эти этнические группы близко к их самоназванию, но оформляли эти топонимы в соответствии со своими нормами. Когда же позже, уже во второй половине I тыс. до н. э., тартессии иберизовались[38], они могли и сами принять иберское название, сохраняя в памяти и прежнее имя. М. Перес Рохас считает, что форма Tarte(ssi) могла перейти только в Turd(uli), исходя из туземной формы Tart(uli), а уже позже из Turduli образовалась форма Turdetani[39].

Кроме турдулов и бастулов, этноним с тем же суффиксом встречается на севере Испании. Это — вардупы (Plin. III, 25; 26; IV, 108; Ptol. II, 9; 65) или бардулы (Strabo III, 4, 12). Как уже упоминалось, они, скорее всего, были неиндоевропейцами и, пожалуй, позже приняли участие в формировании баскского народа. Плиний (IV, 112; 113) и Мела (III, 46) упоминают «древних турдулов» на севере Лузитании на берегу океана. Находка латинской надписи с упоминанием «Квадрата сына Матая древнего турдула»[40] подтверждает существование этого этноса. Упоминая в другом месте (IV, 118) тех же турдулов, Плиний пишет: «Turduli, qui Barduli (турдулы, которые бардулы)»[41]. Толкование этой фразы энциклопедиста может быть разным, но сейчас важно одно: подчеркивание родства этих народов. Перед нами связующее звено между народами севера и юга Испании. Все это позволяет сделать вывод, что и турдулы, и вардулы (и соответственно бастулы) — остатки «средиземноморского» энеолитического или даже неолитического населения Испании. В таком случае устанавливается определенное родство между турдулами и протобасками[42].

Таким образом, можно предположить, что в состав тартессийского этноса вошли как местные элементы, родственные будущим баскам, так и индоевропейские[43]. Последние принесли с собой некоторые аспекты культуры, включая имена, как имя единственного известного нам исторического тартессийского царя — Аргантоний[44]. Возможно, что пришельцы дали и династию государству. Формирование тартессийского этноса можно, по-видимому, отнести приблизительно к XI—X вв. до н. э., времени, которое М. Пельисер назвал ранней доколонизационной тартессийской фазой[45].

Территория юго-западной культуры, и ареал формирования тартессийского этноса в частности, входили в более обширную культурно-экономическую общность — атлантическую, распространившуюся от Британии до Северо-Западной Африки. Основой этой общности была торговля металлами и продуктами металлообработки, в том числе бронзовым оружием. Эта торговля особенно интенсифицируется начиная с середины XIII в. до н. э. И уже тогда устанавливаются первые контакты между этим регионом и Средиземноморьем, которые усилились в следующем столетии. Районом, соединяющим атлантический и средиземноморский регионы, был юго-запад Пиренейского полуострова[46]. И поэтому не случайно, что именно туда и направились финикийцы на первом этапе своей колонизации.

В результате финикийской колонизации Испания устанавливает прямые контакты с развитыми цивилизациями Восточного Средиземноморья. Многие вопросы, связанные с этой колонизацией, являются предметами споров, и самым, пожалуй, спорным является вопрос о ее начале. Античная традиция датирует его концом II тыс. до н. э., но с конца XIX в. и до сих пор большинство исследователей, особенно археологи, решительно отвергают столь ранние даты[47]. Поэтому этот вопрос надо рассмотреть в более широком контексте, не ограничиваясь только Испанией.

Фукидид (I. 8) называет финикийцев наряду с карийцами разбойниками, утвердившимися на островах Эгейского моря. А далее историк говорит только о карийцах и об изгнании их с островов критским царем Миносом. О прежнем пребывании карийцев на островах и о покорении их Миносом говорит и критское предание, сохраненное Геродотом (I, 171), а воспоминания о господстве карийцев на море дошли до раннехристианской хронографии (Евсевий)[48]. Как бы ни расценивать это предание, ясно, что сведения об изгнании карийцев нельзя распространять на финикийцев, как нельзя говорить и об одновременности пребывания обоих народов на островах. Геродот (II, 44; VI, 47) и Павсаний (V, 25,12) говорят об основании финикийцами храма Геракла на Фасосе и разработке ими золотых рудников на этом острове между Энирой и Кенирой. Эти названия, по крайней мере второе, считаются семитскими по происхождению[49].

Павсаний подчеркивает, что фасосский Геракл — тот же персонаж, которого почитают в Тире, и лишь позже эллины этого острова стали поклоняться греческому Гераклу. Исследование культа Геракла на Фасосе показывает, что речь идет о тирском Геракле[50]. Д. Ван Берхем предположил, что финикийцы прибыли на Фасос через Кос, Эрифры и Лемнос[51]. Это предположение подтверждается общим направлением торговых связей догреческого Фасоса, особенно связью с Лемносом, который, по Гомеру (И. XXIII, 745), был местом финикийского торжища[52]. Путь к Фасосу шел через Родос, где, по Диодору (V, 58, 2), также имелось финикийское поселение, основание которого он приписывает Кадму. Родосские же историки называют Фаланта предводителем финикийцев на острове (Ath. VIII, 360е).

В южной части Эгеиды финикийцы, по сообщению Стефана Византийского (v. Melos), основали на Мелосе одноименный город. Обосновались финикийцы и на Фере (Her. IV, 147). Финикийцам приписывает Геродот (I, 105) также основание святилища на Кифере. По Павсанию (III, 23, 1), это самое древнее в Греции святилище Афродиты, и в нем богиня представлена вооруженной. Такое изображение мало подходит к эллинскому представлению о богине любви, но вооруженной появляется Астарта, финикийская богиня любви, с которой обычно отождествлялась Афродита, на монетах финикийского Секси в Испании[53]. По Стефану Византийскому, сам остров назван по имени сына Финика, предка финикийцев, а обилие пурпуроносных моллюсков, столь важных для финикийцев[54], дало ему другое название — Порфирусса.

Еще Ф. Г. Моверс отмечал, что Родос, Фера, Мелос и Кифера лежат на дороге к западу[55]. А на западе была Сицилия.

Фукидид (VI, 2,6) замечает, что до прибытия греков вокруг Сицилии на мысах и островках жили финикийцы. Сомневаться в словах греческого историка нет оснований[56]. Лингвисты в качестве семитских выделяют такие топонимы, как Тапс, Пахин, Тамариций, Макара, Мазарес[57]. Все они связаны с восточным и южным побережьем Сицилии или с близлежащими островками. Эти места могли и раньше посещаться финикийцами, судя по находке финикийской статуэтки XIV—XIII вв. до н. э. в море у южного берега Сицилии[58].

После Сицилии финикийцам открывались Испания и Африка. Страбон (III, 2, 14; I, 2, 3), Диодор (V, 20; 35), Веллей Патеркул (I, 2, 3-4) связывают основание финикийцами колоний в этих землях. Испания и противолежащий берег Африки стали самыми западными районами финикийской колонизации. Важнейшим центром здесь становится Гадес, основанный, по Страбону (III, 5, 5), после двух неудачных попыток, что может объясняться неприятием финикийцев местным населением. На это может намекать и название города — Гадир (укрепление, огороженное, укрепленное место). Возможно, в промежутке между двумя попытками обосноваться в Испании тирийцы укрепились в Ликсе на африканском берегу[59]. Во всяком случае Плиний (XIX, 53) утверждает, что ликситское святилище Геркулеса, т. е. финикийского Мелькарта, было старше гадитанского. По Патеркулу, финикийцы через некоторое время после Гадеса основали Утику.

Итак, намечаются два пути финикийской колонизации: один — от Родоса вдоль западного побережья Малой Азии к Фасосу, другой — от того же Родоса вдоль южной кромки Эгейского архипелага к Сицилии, Африке и Испании. Эти пути упирались в золотые рудники Фасоса и богатую серебром Южную Испанию, куда, как и к Ликсу, выходили дороги атлантической торговли металлами[60]. Главной задачей промежуточных пунктов было, вероятно, обеспечение этих путей.

Когда же эти пути возникли? Геродот (IV, 147), опираясь на местное предание, говорит, что лаконцы прибыли на Феру через восемь поколений после финикийцев. Продолжительность поколения колеблется у Геродота от 30 до 40 лет, но в целом три поколения составляют приблизительно сто лет[61]. Следовательно, финикийцы появились на Фере за 240-320 лет до лаконцев. Последние же переселились на Феру, по-видимому, в самом начале VIII в. до н. э.[62] Следовательно, прибытие финикийцев надо отнести к первой половине XI или самому концу XII в. до н. э.[63]

Фукидид (VI, 112) вкладывает в уста мелосцам утверждение, что их община существует уже 700 лет. Как известно, Фукидид сам сочинял речи, но так, как они могли быть произнесены в реальности[64]. Поэтому едва ли надо сомневаться в утверждении мелосцев. Поскольку речь была произнесена в 416 г. до н. э., возникновение общины, по мнению мелосцев, надо датировать 1116 г. Разумеется, цифра 700 — округленная, и ее нельзя понимать буквально, но то, что мелосцы отнесли начало своей истории к концу XII в. до н. э., вполне вероятно. Так как основателями города были, по Стефану, финикийцы, можно говорить, что и поселение их на Мелосе датируется концом XII в. до н. э.

Датировку финикийских опорных пунктов на крайнем западе дают Мела (III, 46) и Веллей Патеркул (I, 2, 3). Первый утверждает, что гадитанский храм существует со времени Троянской войны, а по словам второго, Гадес основал тирский флот, бывший тогда сильнейшим в мире, на восьмидесятом году после падения Трои, т. е. в 1105 г. до н. э. Эти датировки подтверждаются независимыми источниками. Патеркул отмечает, что Утика была основана немногим позже Гадеса (I, 2, 4). В то же время Плиний (XVI, 216) пишет, что храм в Утике, основанный одновременно с городом, существует 1178 лет. Это сообщение датирует создание города и храма концом XII в. до н. э. На какие-то «Финикийские истории» ссылается Псевдо-Аристотель (De mirab. ausc. 134), говоря, что Утика была построена за 287 лет до Карфагена. В зависимости оттого, какую дату основания Карфагена мы принимаем, получаем для Утики 1112, 1110 или 1101 г. до н. э., что соответствует датировкам Плиния и Веллея Патеркула.

Таким образом, все дошедшие до нас хронологические указания, в том числе независимые друг от друга и перекрещивающиеся, не связанные с мифологией, дают близкие даты[65], укладывающиеся в последнюю четверть XII и, может быть, первую четверть XI в. до н. э., рисуя непротиворечивую картину ранней финикийской колонизации.

Все сведения об этом раннем этапе финикийской активности в Средиземноморье и Эгеиде (оставляя в стороне Кипр) можно разделить на две группы. К первой относятся данные, связанные с храмами и оракулами. К приведенным выше сообщениям о храмах на Фасосе и Кифере, в Гадесе, Ликсе и Утике надо прибавить рассказ Сграбона (III, 5, 5) об основании Гадеса по велению оракула Геракла, т. е. Мелькарта. Храмы обладали обширными сведениями об основании и истории святилищ. Геродот (II, 44) передает рассказ тирских жрецов Геракла-Мелькарта о том, что их храм был воздвигнут при основании самого Тира 2300 лет назад, т. е. в XXVIII в. до н. э. Эти данные подтверждаются находками тирской керамики, древнейшие образцы которой восходят именно к этому столетию, так что можно говорить о точности хронологических расчетов тирских жрецов[66]. Это позволяет с большим доверием отнестись и к другим сведениям, восходящим к храмовым традициям.

Геродот утверждает, что и тирский, и фасосский храмы Геракла он посетил сам. Так что его передача храмовой традиции непосредственна. Может быть, то же самое можно сказать и о Меле. Он родился в Тингитере недалеко от Гадеса. В это время гадитанский храм был очень известен, его посещали многие римляне, и связанные с ним рассказы будущий географ мог услышать еще в детстве. Хотя не исключено, что испанские впечатления были дополнены сведениями, почерпнутыми из различных источников, в том числе у карфагенянина Ганнона[67].

Одним из важнейших источников третьей книги Страбона считается Посейдоний[68]. Кроме того, сам Страбон именно в рассказе о Гадесе упоминает Артемидора. Оба автора, как утверждает сам Страбон (например III, 4-5), посещали Испанию, в том числе Гадес и его окрестности. Описывая гадитанский Гераклейон, Страбон (III, 5, 7) ссылается и на свидетельство Полибия. Видимо, через этих писателей географ получил сведения об основании Гадеса, причем конечным источником является рассказ самих гадитан, как об этом недвусмысленно говорит Страбон (III, 5, 5).

Сложнее определить источники Плиния, который в своей «Естественной истории» пользовался самыми разными материалами. Говоря о храме в Утике, он отмечает, что в нем сохранились балки из нумидийского кедра, оставшиеся нетронутыми со времени основания храма и города. В западно-семитских религиях детали первоначального храмового строения всегда играли большую роль. Можно в связи с этим вспомнить о том значении, какое имеет в иудаизме Стена Плача — единственный сохранившийся фрагмент иерусалимского храма. Да и в гадитанском храме, по словам Силия Италика (III, 17—20), деревянные балки сохранялись якобы со времени его основания. Поэтому представляется, что в конечном счете в основе плиниевского сообщения лежит именно традиция утикийского храма. Говоря о ликситском святилище, Плиний употребляет выражение ut ferunt, так что возникает вопрос о тех, кто это делает. Не исключено, что этими людьми могли быть жрецы храма в Ликсе.

Большинство храмов, о которых идет речь, — храмы Мелькарта (Геракла, Геркулеса). И это не удивительно. Мелькарт — царь города, владыка Тира — был покровителем этого города[69], олицетворением всего ценного и желанного для его жителей[70]. Естественно, он выступал и как покровитель колонистов. В двуязычной надписи с Мальты этот бог в финикийской части именуется Владыкой Тира, а в греческой — архегетом (KAI47). В греческой мифологии роль архегета-предводителя играл Аполлон. Так его именуют Фукидид (VI, 3) и Пиндар (Pyth. V, 60—61) именно в связи с основанием Наксоса в одном случае и Кирены — в другом. У Элия Аристида (Ог. 27, 5) мы находим рассуждения о различиях между функциями Аполлона как экзегета и архегета: в первом случае он посылает других основывать новые города, а во втором выступает как непосредственный ойкист[71]. Таким ойкистом ряда финикийских колоний выступает Мелькарт. Эта его роль особенно подчеркнута в Гадесе, ибо город был основан по его велению, да и позже Мелькарт вещал в гадитанском храме. Походы Мелькарта, как о них рассказал Саллюстий (lug. 18), рассматривались как мифологическая предыстория финикийской колонизации. Поэтому естественно, что во многих финикийских колониях существовали святилища этого бога и соответственно рассказы о его деяниях.

В современной науке широко распространено мнение, что культ Мелькарта возник или во всяком случае окончательно оформился только в X в. до н. э., в царствование Хирама[72]. Основанием этому служит переданное Иосифом Флавием (Ant. Iud. VIII, 5, 3; Contra Ар. I, 18) сообщение Менандра Эфесского о том, что Хирам разрушил старые храмы и построил храмы Геракла (т. е. Мелькарта) и Астарты, а также установил празднество в честь воскресения Мелькарта в месяце перитии, т. е. в самом начале весны. При этом Иосиф недвусмысленно говорит, что Менандр использовал местные источники или же перевел тирские хроники на греческий язык[73]. Так что сомневаться в словах Менандра едва ли возможно. Однако это сообщение, на первый взгляд, решительно противоречит рассказу Геродота, передавшего слова жрецов Мелькарта о том, что храм существует со времени основания города, и указанный им возраст, как отмечалось выше, соответствует археологическим данным.

Само по себе создание храма не означает введение культа. Даже если до Хирама в Тире не существовало святилища Астарты, это не означает, что там не было культа этой богини. Культ Астарты был очень древним и уже во II тыс. до н. э. широко распространенным не только в Финикии, но и далеко за ее пределами[74]. По Филону Библскому (fr II, 24), передающему, как он говорит, слова финикийского писателя Санхуньятона, именно на острове в Тире Астарта нашла упавшую звезду и посвятила остров себе. Поэтому из факта постройки Хирамом храма Мелькарта нельзя делать вывод о времени появления в Тире культа этого бога.

Тирский Мелькарт был, по-видимому, близок угаритскому Балу-Цапану. В мифах, сцены из которых изображены на воротах гадитанского Гераклейона, он предстает как олицетворение светлого начала, борющегося с темными порождениями хтонических сил[75]. Такой бог был связан с солнцем[76]. Недаром в сцене смерти Мелькарта «душу уносит к звездам пламя» (Sil. It. Ill, 42—44). Нонн (Dionys. X, 369) даже называет тирского бога повелителем огня. Этот огонь вполне правомерно можно рассматривать как воплощение солнечного. Тот же Нонн (Dionys. X, 370—374) называет тирского Геракла Гелиосом, пастырем человеческой жизни, скачущим по всему небу сверкающим диском, ведущим круг за кругом двенадцатимесячный год. На солнечный характер бога намекает рассказ о спасении Гадеса от нападения царя Ферона (Macrob. Saturn. I, 20, 12). В этих мифах Мелькарт выступает также как умирающий и воскресающий бог, подобный библскому Адонису, месопотамскому Таммузу или египетскому Осирису. Сохранился и миф, конкретно повествующий о гибели и воскресении Мелькарта, к которому мы еще обратимся.

Однако все эти мифы никак не отражают морской характер тирского владыки, его роль как предводителя колонизации. Можно думать, что они относятся к более древнему слою тирской мифологии. Храм в Гадесе был близок к тирскому как по архитексту (насколько можно судить по описаниям тирского храма и иерусалимского, построенного по тирскому образцу тирским архитектором), так и по концепции, ибо именно эти два храма (да еще более поздний в Тибуре) имели оракул[77]. Возможно, что гадитанские жрецы использовали для украшения храмовых ворот в какой-то степени тирскую модель. Если бы это предположение подтвердилось, то оно служило бы еще одним доказательством древности тирского храма Мелькарта.

Между тем морской характер «Царя города» отражается в мифе об основании Тира, как он изложен Нонном (Dionys. X, 443—534). Здесь рассказывается, что Геракл, т. е. Мелькарт, призывает основателей материкового Тира построить корабль и, переправившись на блуждающие в море Амбросийские скалы и принеся там жертву, остановить скалы и построить на них город. Этот призыв был выполнен, и на острове возник собственно Тир. В качестве образца для постройки кораблей бог предоставил рыбу навтил (т. е. кораблик). Таким образом, Мелькарт здесь предстает не только как основатель (хотя и косвенный) Тира, но и как изобретатель судостроения.

Мелькарт может выступать как морское божество, если связать этого тирского бога с Меликертом, одним из второстепенных морских божеств Эллады. В греческом мифе рассказывается, что Меликерт был сыном смертной женщины Ино, которая бросилась в море с младенцем на руках, и оба превратились в морские божества: Ино — в Левкотею, а Меликерт — в Палемона (Arollod. Ill, 4, 3; Ovid. Met. IV, 512-541). Ранее в науке признавалось тождество Мелькарта и Меликерта[78], позже оно категорически отвергалось[79], а сейчас иногда снова защищается[80]. Ино в греческом мире считалась дочерью Кадма (так считал уже Гомер — Od. V, 333—334). С другой стороны, Ино связана с богиней Илифией, и, вероятно, эти два имени иногда относятся к одному и тому же божеству[81]. По Страбону (V, 2, 8), в этрусских Пиргах имелось очень древнее святилище Илифии. Раскопки в Пиргах дали фрагменты греческой керамики с выцарапанным именем Ино. Там же были найдены знаменитые золотые пластинки с финикийской и двумя этрусскими надписями, из текста которых понятно, что этрусская Уни отождествлялась с Астартой[82]. Можно считать, таким образом, что, по крайней мере на Западе, Ино-Левкотея-Илифия отождествлялась с Уни и Астартой.

Известен тирский миф о рождении Мелькарта (Phil., fr. 27). Рассказывается, что верховный бог Эл во время войны против собственного сына Неба взял в плен его наложницу и отдал в жены брату Дагону. Эта наложница была уже беременной от Неба и вскоре родила сына Демарунта. Возможно, в этом образе почитался старинный общесемитский бог Астар, мужская ипостась Астарты[83]. Филон Библский отождествляет Демарунта с Зевсом (fr. 31), а Цицерон среди многих Геркулесов упоминает и сына Юпитера и Астерии, более всего почитаемого в Тире (de nat. deor. Ill, 16, 42). В звездной деве Астерии исследователи видят Астарту[84]. На барельефе, правда, уже римского времени, найденном в Тире, изображена сцена рождения Мелькарта Астартой[85].

Если эти рассуждения правильны, то получается, что Мелькарт и Меликерт были рождены одной и той же богиней — Илифией-Ино-Левкотеей-Уни-Астартой. Отождествление именно с Илифией показывает, что в данном случае и этрусков, и, пожалуй, финикийцев интересовал тот аспект богини, который связывался с ней не как с царицей богов, а как с родительницей, т. е. матерью Мелькарта. Став морским божеством, Меликерт греческого мифа именуется теперь Палемоном. Но Палемон — один из эпитетов Геракла (Hesych. v. Palaimon). Существовал также миф о рождении Палемона от Геракла и вдовы Антея (Pherekid. fr. ЗЗе). Следовательно, этот бог включается в Гераклов мифологический цикл, хотя, по-видимому, первоначально он с ним связан не был. Вероятно, после появления устойчивого отождествления Мель-карта с Гераклом мифы о Меликерте соединились с мифами о Геракле.

С Меликертом был связан дельфин: он подхватил упавшего в море ребенка. Статуя Меликерта на дельфине находилась в храме на Истме (Paus. II, 1,8). Именно дельфин перенес Меликерта, ставшего Палемоном, на Истм, и в месте его находки Сизифом стоял жертвенник Меликерта-Палемона (Paus. I, 44, 8; II, 1, 3). Меликерт на дельфине изображается на коринфских монетах[86]. Этот же морской зверь появляется на самых ранних монетах Тира во второй половине V в. до н. э., а на монетах следующего десятилетия мы видим Мелькарта, мчащегося на гиппокампе, а внизу под двойной линией волн — дельфина[87]. В чеканке Гадеса также появляется дельфин[88]. В том же городе во время празднеств в честь Мель-карта сжигалось чучело человека, сидящего на дельфине.

Из всего сказанного можно сделать вывод, что греческая сага о Меликерте воспроизводит, хотя, вероятнее всего, и в очень измененном виде, тирские рассказы о Мелькарте, о гибели и возрождении бога в морских волнах. Его апофеоз в морской пучине связан с морским аспектом его культа и образа.

Когда же возник морской аспект культа Мелькарта? Идентификация Мелькарта и Геракла появилась не позже VI в. до н. э., и позже Мелькарт уже ни с каким другим персонажем греческой мифологии не отождествлялся[89]. Гомер (Od. V, 333-335) упоминает морскую богиню Левкотею, бывшую некогда смертной Ино. Это может говорить о том, что в гомеровское время был уже известен весь миф, включая рассказ о прыжке Ино в море с Меликертом на руках[90]. Меликерт был связан с Беотией и Коринфом: в Беотии царствовал его отец, Амафант, там же жила Ино, дочь Кадма, основателя Фив {Apollod. 1,9,1; III, 4,1 —3). Характерно, что греческая мифология выводит Кадма именно из Тира, а не из Сидона, который у Гомера (а в подражание ему и у многих других античных поэтов вплоть до Овидия) выступает символом Финикии вообще. Находка цилиндрических месопотамских печатей XIV—XIII вв. до н. э. в фиванской Кадмее подтверждает существование каких-то взаимоотношений этого города и Востока в микенское время[91]. Это было время существования греко-финикийских связей в языковой и литературной сферах[92]. И само имя «Цор» могло превратиться в «Тир» только в микенское время[93].

Другим центром культа Мелькарта был Истм. На этот перешеек вынес Меликерта дельфин, и в честь Меликерта стали устраиваться Истмийские игры (Apollod. III, 4, 3; Paus. I, 44, 8; II, 1, 3), которыми распоряжались коринфяне. Вторым «хозяином» этих игр был Посейдон[94], что вполне естественно, ибо Посейдон принадлежал к сонму олимпийских божеств. Сложнее понять роль Меликерта. Трудно представить, что столь знаменитые игры, даже если в общеэллинские они превратились лишь при Кипселидах[95], были посвящены такому незначительному морскому божку, как Меликерт-Палемон. Естественнее полагать, что Меликерт в свое время играл гораздо более существенную роль, чем в I тыс. до н. э. И, может быть, лишь когда после дорийского нашествия Посейдон стал по преимуществу богом моря, каковым он еще не был в микенское время[96], он присоединяется к Меликерту в качестве «хозяина» Истмийских игр. Если Ино действительно связана с Илифией (или была одной из ее ипостасей), то надо вспомнить, что Илифия входила в состав микенского пантеона[97].

Все сказанное ведет к мысли, что культ Меликерта возник еще в микенской Греции, а следовательно, и морской аспект культа Мелькарта, отраженный в мифах о Меликерте и Ино, существовал уже во второй половине II тыс. до н. э. А это свидетельствует о правоте тирских жрецов этого бога, утверждавших, что их храм существовал со времени основания города. Значит, вполне возможно создание храмов Мелькарта на Фасосе, в Гадесе и Ликсе в конце II тыс.

Противоречие между рассказами Геродота и Менандра (а в достоверности того и другого нет оснований сомневаться), может быть, разрешает сам Геродот, сообщив далее, что в Тире имеется и другой храм Геракла — Геракла Фасосского. Видимо, это ипостась Мелькарта, почитаемая на Фасосе. Что некоторые финикийские божества могли иметь различные локальные ипостаси, подтверждается примером Астарты, сицилийской ипостасью которой была Астарта Эрицинская (Ath. IX, 51, 394; Diod. IV, 83, 4; Ael. Var. hist. I, 15)[98]. Поэтому возможно, что при Хираме в Тире был построен храм именно Мелькарта Фасосского[99], которому тирийцы так же поклонялись, как карфагеняне Астарте Эрицинской (Diod. IV, 83, 4; Ael. Var. hist. I, 15)[100].

Сложнее решить вопрос о празднике воскрешения Мелькарта, впервые установленном Хирамом (Ios. Ant. jud. VIII, 5, 3; Contra App. I, 18). Смерть и воскрешение принадлежат к глубинному слою мифологии Мелькарта, более древнему, чем его морской аспект. Но надо заметить, что появление культа какого-либо божества и праздник в его честь не всегда совпадают во времени. Например, Дионис относится к древнейшим божествам Греции, почитавшимся еще в микенские времена[101], а празднование Великих Дионисий было установлено в Афинах только при Писистрате[102]. Говоря о введении Хирамом праздника воскресения Мелькарта, обратим внимание на других персонажей мифа (Ath. IX, 47, 392f): убийцей Мелькарта является Тифон, а воскресителем Иолай. Под Тифоном подразумевается финикийский бог Йам или Мот (вероятнее первый)[103].

Интереснее фигура Иолая. По мифу, переданному Диодором (IV, 29—30), Иолай был предводителем флота своего дяди Геракла во время колонизации Сардинии, а позже действовал на этом острове самостоятельно. Далее Диодор говорит, что местные жители стали приносить жертвы богу Иолаю и провозгласили его отцом. Итак, сардинский Иолай был богом и отцом. На этом острове известен бог, носящий титул «отца», это Сардус Патер, Сард Отец. В раскопанном храме Цида в Антасе среди вотивных надписей в честь Цида встретилась билингва, в которой латинскому Sardi соответсвует финикийское Isd[104]. Отсюда вытекает, что Иолай греческих авторов — финикийский Цид. Этот бог выступает как целитель[105], так что его поведение в случае Мелькарта вполне понятно.

Открытие этого бога поставило заново вопрос о наименовании финикийцев сидонянами, об упоминании Сидона как первородного сына Ханаана и вообще о названии этого финикийского города, эпонимом которого может выступать Цид[106]. У Малалы (Chron. III, 69) сохранилось интересное сообщение, которое, хотя и в искаженном виде, могло восходить к древним финикийским сказаниям[107]: некий Сид, сын Египта, во времена Авраама стал основателем Сидона[108]. Подчеркивание роли Цида, с одной стороны, как спасителя Мелькарта, а с другой — его спутника отражает, видимо, сложные взаимоотношения Тира и Сидона. Таким образом, нет основания утверждать отсутствие в Сидоне культа Мелькарта во II тыс. до н. э. и по этой причине отвергать храмовую традицию, возводящую к столь отдаленным временам начало финикийской колонизации.

Необходимо заметить, финикийцы в заморских землях основывали не только храмы Мелькарта. На Кифере это был, как мы видели, храм Астарты. По Плинию (XVI, 216), храмом, основанным одновременно с городом Утикой, был храм Аполлона, которого исследователи обычно отождествляют с Решефом[109]. Выдвижение Решефа вместо Мелькарта, по-видимому, объясняется условиями создания Утики, куда, по решению тирийцев, была отправлена молодежь (Iust. XVIII, 4, 2). Воинственный бог[110], он вполне мог подходить к роли божественного покровителя такой беспокойной и динамичной части населения, как молодежь.

Вторую группу наших сведений о начальной стадии финикийской колонизации составляют сообщения, в которых храм или вовсе не упомянут, или упомянут вскользь, как известная данность. Ничего о храме не говорят мелосцы, отмечая лишь существование своей общины в течение 700 лет. Ради торговли, как отмечает Фукидид (VI, 2,6), поселились финикийцы на Сицилии и близлежащих островках. Диодор (V, 20, 1-2) пишет, что в надежде на большие богатства финикийцы устремились в Океан и основали на европейском побережье Гадес, в котором среди прочего находился и великолепный храм Геракла (Мелькарта). Совершенно молчит о храмах Веллей Патеркул, говоря об основании Гадеса и Утики тирским флотом, бывшим тогда сильнейшим в мире, и приводя датировку на 80 лет более позднюю, чем Мела, упоминающий об основании храма. Только о создании города, а не храма, сообщает Псевдо-Аристотель. Последний, говоря об основании Утики, ссылается на «Финикийские истории». Так как время основания этого города отсчитывается от даты создания Карфагена, можно полагать, что эти «истории» были произведением карфагенских авторов. Возможно, что это была одна из тех «Пунических историй», которые упоминает Сервий (Ad. Aen. I, 343, 378), ссылаясь при этом на Ливия. Известно, что в Карфагене существовала довольно обширная литература, хранившаяся в библиотеках, которые затем были переданы африканским царям (Plin. XVIII, 22)[111]. От одного из них, нумидийского царя Гиемпсала, узнал о «пунических книгах» Саллюстий (lug. 17, 7), откуда он почерпнул сведения о ранней истории Африки и истории финикийской колонизации, включая ее мифическую предысторию.

Источники Веллея Патеркула определить достаточно сложно. Одним из них, очень вероятно, был Непот[112]. С другой стороны, Непот, несомненно, знал произведения Сосила и Силена, верных спутников Ганнибала (Nep. Han. 13). У этих авторов Патеркул мог позаимствовать собственно финикийскую традицию. Последнее подтверждается и другими соображениями. Страбон (XVI, 2,22) замечает, что хотя поэты больше трубят о Сидоне, а Гомер и вовсе не упоминает Тир, колонии, высланные в Ливию и Иберию и даже по ту сторону Геракловых Столпов, воспевают больше Тир. Финикийская колония по ту сторону Столпов — несомненно, Гадес. Какие колонии подразумеваются под иберскими и ливийскими, точно не известно, но среди них могут быть и Карфаген, и Утика. Воспевание же Тира ясно ощущается в словах Патеркула, прославляющего морскую мощь тирийцев.

Сам Страбон неоднократно упоминает древнейшие финикийские плавания на далекий Запад и основание ими там городов, в одном месте (I, 3, 2) датируя их временем несколько позже Троянской войны. При этом он в данном случае ничего не сообщает ни о храмах, ни о велениях оракула, и это создает впечатление, что он использовал другой вариант предания, отличающийся от рассказа об основании Гадеса. Поскольку во всех этих случаях речь идет о возведении городов, это направление в предании можно назвать «городским».

«Городская» традиция, как кажется, противостоит храмовой. Порой они придерживаются даже разных датировок. Так, в случае с Гадесом храмовая традиция относит создание храма ко времени Троянской войны, т. е. около 1184 г. до н. э., а «городская» — к восьмидесятому году после падения Трои, что косвенно подтверждается, как уже говорилось, датой создания Утики по Псевдо-Аристотелю. Означает ли это, что храм действительно возник на несколько десятилетий раньше города? В принципе в этом ничего невозможного нет. Храмы могли быть своеобразными опорными базами и ориентирами в морской торговле, они давали гарантию божественного покровительства и, следовательно, какой-то, пусть даже иллюзорной безопасности купцам, сюда прибывавшим[113]. Возможно, что на Фасосе, например, вообще не было городского поселения, а богатства этого острова разрабатывал сам храм. С другой стороны, однако, Страбон (III, 5,5) говорит об одновременном основании города и храма, то же впечатление можно вынести и из слов Диодора (V, 20,1). На это можно возразить, что финикийцы до основания Гадеса, очевидно, посещали Испанию неоднократно, а Страбон свел все это к трем путешествиям. Но некоторые сомнения вызывает дата Мелы.

Прежде всего она противоречит всем остальным известным датировкам первого этапа финикийской колонизации, о которых говорилось выше. Если обратиться к метрополии, то существовала традиция, в соответствии с которой Тир основали сидонцы, бежавшие из своего города, разрушенного аскалонитами, за год до Троянской войны (lust. XVIII, 3,5), т. е. в 1195 г. до н. э. Эта традиция подтверждается Иосифом Флавием (Ant. Iud. VIII, 3, 1). Хотя Тир, несомненно, существовал задолго до этого времени, совпадение дат не может быть случайностью. Видимо, в это время произошло весьма важное событие в истории Тира, которое позволило отнести его основание именно к этому времени. По-видимому, появление традиции об основании Тира в начале XII в. до н. э. надо связать с переселением туда сидонцев и их стремлением поставить себя, по крайней мере, вровень со старым гражданским коллективом Тира[114]. А это должно было потребовать все же значительного времени. Так что трудно представить, что уже через десять лет тирийцы сумели основать храм своего бога на крайнем западе тогдашнего мира. Но характерно, что храм столь настойчиво подчеркивал свою древность в противоположность «городским» преданиям.

Впрочем, приведенные датировки смущают современных исследователей своей откровенной привязкой к Троянской войне и вообще довольно ясно выраженной эллинизацией всей этой истории. Это служит важным основанием сомнения в достоверности всей традиции о столь раннем основании Гадеса, Утики и других финикийских поселений. Возникло представление, что эта традиция имеет единое происхождение и что, возможно, у ее истоков стоят александрийские эрудиты, помнившие о роли, приписываемой финикийцам Гомером, и искусственно связавшие мифы о Троянской войне и о Гераклидах с путешествиями финикийцев[115]. Думается, что такая точка зрения едва ли верна. Уже Страбон, и об этом говорилось выше, различал Гомера, умалчивающего отирийцах, и финикийские колонии, тирийцев воспевающие. И хотя тот же Страбон (1,2,35) иногда называет финикийских колонистов на Океане сидонцами (правда, не от своего имени, а приводя мнение некоторых писателей) и так же поступает Саллюстий (lug. 78, 1), но если речь идет конкретно о городе-метрополии колонистов, то упоминается только Тир. Мы уже видели, что истоки этой традиции довольно древние и, вероятнее всего, собственно финикийские, а в самой традиции можно выделить две струи: храмовую и «городскую», далеко не всегда совпадающие.

Нельзя также говорить о перенесении на финикийцев мифов о Геракле. Скорее наоборот, Геракл, будучи типичным греческим героем, включил в себя и ряд восточных черт[116]. В рассказе о его десятом подвиге в изложении Диодора (IV, 17-18) герой возглавляет не только большое войско, но и флот. Параллельное предание, восходящее, по крайней мере, к Стесихору, излагающее древнейшую и именно греческую версию этого похода, представляет Геракла как «сухопутного» героя[117]. Этот факт, как и сам маршрут Геракла, совпадающий с районами финикийской колонизации на ее первом этапе, и наличие большого войска, что надо сопоставить с армией Геркулеса-Мелькарта во время его похода в Испанию (Sal. lug. 18), — все это ведет к мысли, что основа рассказанного Диодором мифа — финикийская, которая позднее была эллинизирована и включена в цикл мифов о Геракле[118].

Разумеется, эллинизацию финикийских преданий отрицать нельзя. Однако надо иметь в виду, что в эпоху эллинизма многие «варвары», стремясь включить историю своих стран и народов в общеисторический поток, создавали произведения на греческом языке. Это объясняет появление трудов Манефона и Бероса, создание Септуагинты[119]. Иудеи при всем стремлении оградиться от язычников настаивали на родстве со спартанцами (I Мае. 12, 6—7, 21). В свою очередь, греки обращались к истории туземных народов и государств, используя их историческую и мифологическую традицию для своих построений. Так поступил уже в римское время Филон Библский, использовавший для своей «Финикийской истории» старинный труд финикийца Санхуньятона, хотя, возможно, и переделал его в значительной степени в эвгемерическом духе. И в этом случае грекоязычный автор стремился, насколько возможно, приблизить финикийские божества к греческим, в ряде случаев отождествляя их. Тирские хроники были изложены на греческом языке Менандром и Дием. И вот тот же Менандр отмечает прибытие в Финикию Менелая после падения Трои (Clem. Alex. Strom. I, 140, 8).

Включение восточной истории в обешеисторический поток, в котором в эллинистическо-римское время определяющей была, естественно, история Эллады и Рима, вело и к принятию греческой исторической схемы, важнейшей вехой которой и была Троянская война[120]. Поэтому неудивительно, что, подобно античным авторам, и восточные писатели принимали эту хронологическую веху.

На Западе эллинизация местных преданий могла произойти еще раньше. В Карфагене эллинизация культуры отмечается уже в самом начале IV в. до н. э. Не исключено, что в этом же направлении могли действовать и гадитанские жрецы. Хотя в их храме наблюдалась явная настороженность по отношению к иноверцам, как это видно из слов Эктемона (у АV. Or. mar. 358-363) отом, что чужеземные мореплаватели, помолившись в храме, должны были как можно скорее покинуть его, само присутствие молящихся чужеземцев вело к установлению контактов с ними. И еще большая настороженность иудеев не мешала им, как мы видели, навязываться в братья к спартанцам. Так что римские и греческие авторы вполне могли принять «привязку» к Троянской войне от самих финикийцев. К тому же надо подчеркнуть, что определенная по отношению к этой войне дата основания Гадеса и Утики подтверждается датировкой Псевдо-Аристотеля и Плиния, не содержащей ссылки на войну.

Таким образом, у нас нет никаких оснований сомневаться в достоверности традиции, относящей первый этап финикийской колонизации к концу XII — началу XI в. до н. э.

Обратимся к метрополии. Вопреки существующему мнению[121], в Финикии около 1200 г. до н. э. не произошло никакой цезуры в историческом развитии. Катастрофические разрушения, связанные с этническими передвижениями этого времени, непосредственно Финикию не задели. И в этническом, и в политическом, и в экономическом, и в социальном, и в культурном отношении финикийская история конца II—I тыс. до н. э. представляет прямое продолжение предыдущей эпохи[122], и финикийцы даже выиграли от этих изменений[123]. Конечно, бурные события того времени не могли полностью обойти Финикию. Вторжение «народов моря» и других народов привели, вероятно, к притоку ханаанейского населения в Финикию. Филистимляне из Аскалона, как уже говорилось, разрушили Сидон, жители которого переселились в Тир. В результате в стране возникает демографическое напряжение. Если согласиться с тем, что жертвоприношение mlk явилось ответом на такое напряжение, то свидетельства этого жертвоприношения появляются в XII-Х вв. до н. э.[124] Между тем разрешить это напряжение путем экспансии вблизи собственной территории в тот момент финикийцы едва ли могли, так как территория, наиболее удобная для экспансии, расположенная к югу и юго-востоку, т. е. Палестина, была тогда полем ожесточенного соперничества филистимлян и евреев, а непосредственно у южных границ Финикии осели чекеры. Путь на восток преграждали горные цепи Ливана и Антиливана, вполне проходимые для торговых экспедиций или военных походов, но очень трудные для сравнительно массового переселения. К тому же в Сирии в это время уже появляются арамеи, заселяющие эту страну[125].

К тому времени финикийцы уже были хорошо знакомы со Средиземным морем. Находки бронзовой фигурки финикийского божества, о которой уже упоминалось, у южного побережья Сицилии, сирийской цилиндрической печати XIV в., остатки скорлупы страусовых яиц, идолов из костей гиппопотама и гребней из слоновой кости II тыс. и некоторых других вещей в Испании, египетских скарабеев, датированных до 1200 г., в Утике и Ликсе свидетельствуют об этом[126]. Очень интересной является находка железного меча на юго-востоке Пиренейского полуострова. Относящийся к концу II тыс. до н. э., меч был найден в окружении местных бронзовых предметов[127], и он мог быть только привозным из Восточного Средиземноморья, где железо уже было известно. Диодор (V, 35,4) говорит о плаваниях финикийцев ради приобретения серебра, которое они затем продавали грекам, азиатам и другим народам, получая от этого большие выгоды. В связи с этим Диодор рассказывает анекдот, как финикийцы отрубили якоря, заменив их серебром. Этот же анекдот повторяет Псевдо-Аристотель (De mir. aus. 135). И лишь после этих многолетних плаваний, обогативших финикийцев, те приступили к выведению колоний (Diod. V, 35, 5). Все это говорит о существовании стадии предколонизации[128].

На этой стадии очень важную роль играл Тир. В то время как Библ был главным звеном, связывающим Финикию с Египтом, Тир (может быть, вместе с Угаритом) активно участвовал в установлении западных связей[129]. Недаром греческая традиция упорно приписывает именно тирийцу Кадму основание Фив, которые Курций Руф (IV, 4, 20) даже называет тирской колонией наряду с Гадесом и Карфагеном.

Говоря о финикийской колонизации, нельзя забывать, что по существу это была лишь тирская колонизация, ибо единственной метрополией выступал Тир. Это целиком относится и к ее первому этапу. Думается, что выдвижение Тира обусловлено несколькими факторами. Во-первых, это уже отмеченное активное участие именно тирийцев в западных плаваниях и западной торговле. То, что Тир уже во II тыс. до н. э. был морским центром, обладавшим значительным портом, доказывается письмом тирского царя угаритскому[130]. Второй фактор состоял в том, что именно Тир принял беглецов из разрушенного Сидона, что привело к резкому увеличению населения, создав то демографическое напряжение, о котором говорилось выше, и, может быть, вызвало внутреннюю борьбу, отзвуком которой стало предание об основании Тира си-донцами. Наконец, надо иметь в виду ассирийскую угрозу. В результате похода Тиглатпаласара I Библ, Сидон и Арвад уплатили дань ассирийскому царю (ANET, р. 275). И хотя этот поход не привел к включению Финикии в состав Ассирийской державы[131], угроза была слишком значительна, чтобы ею пренебрегать. Вспомним, что много позже Исайя предлагал тирийцам под угрозой ассирийского нашествия переселяться за море. Не надо переоценивать страх перед ассирийцами, но совпадение дат правления Тиглатпаласара 1(1115—1077 гг. до н. э.) и первого этапа финикийской колонизации, как и неупоминание Тира среди данников царя, заставляют предполагать связь между этими явлениями.

Необходимость переселения в далекие страны была использована тирийцами для приобретения значительных экономических выгод. Фукидид (VI, 2, 6), Диодор (V, 20, 35, 4), Псевдо-Аристотель (De mir. ausc. 135) подчеркивают торговый характер деятельности финикийцев. Их важнейшей целью были драгоценные металлы. Недаром пути колонизации упирались в Фасос с его золотыми рудниками и богатую серебром Южную Испанию. Главной задачей промежуточных пунктов было, вероятно, обеспечение этих путей. Но и сами они, видимо, играли некоторую роль в торговле, поставляя серебро и золото, хотя и в меньших количествах, пурпурные раковины, хлеб[132]. В обмен финикийцы продавали масло, различные безделушки и разный мелкий морской товар, как пишет Диодор (V, 35). Под мелким товаром надо, по-видимому, подразумевать разукрашенные ткани, амулеты, изделия из кости и тому подобное[133]. Перед нами типичная колониальная торговля, какую вели карфагеняне на западных берегах Африки много лет спустя (Her. IV, 196) и через два с лишком тысячелетия англичане на берегах той же Африки. Подобная торговля не предполагает значительного уровня развития туземных контрагентов и может сводиться к «немому» обмену, как у тех же карфагенян.

В некоторых случаях финикийцы могли сами эксплуатировать рудники. Так было на Фасосе. Геродот, рассказывая об этом (VI, 47), употребляет слово κτιϭαντε (причастие от глагола κτιζϖ). Он всегда использует этот глагол, говоря об основании города или первом поселении на данной территории (например, I, 16; II, 99; IV, 144). Поэтому и в данном случае можно говорить, что для Геродота финикийцы были основателями фасосских рудников.

Финикийцы основывали и простые опорные пункты для ведения торговли или обеспечения ее безопасности, и фактории без постоянного населения, и якорные стоянки. Выше приводились слова Фукидида (VI, 2,6) о том, что ради торговли ('εμπορια.ενεκεν) финикийцы селились на мысах Сицилии и ближайших островках. В то же время употребление историком глагола οι'κε (в форме имперфекта ϖκουν) показывает, что речь идет не о временных торговых постах, а об относительно прочных поселениях с постоянным населением. В еще большей степени это относится к таким городам, как Утика и Гадес. Юстин (XVIII, 4, 2), говоря об основании Утики, отмечает две причины создания колонии: обилие в Тире жителей и необходимость высылки в колонию молодежи. Высылка излишних и беспокойных элементов населения была бы бесполезной, если бы речь шла о временной фактории, жители которой должны были вернуться. Трехкратная попытка основания Гадеса (Strabo III, 5, 5), вероятно, свидетельствует о непростых отношениях с местным населением[134]. Значит, и существовать этот город мог только как прочный пункте относительно значительным постоянным населением. Об этом же свидетельствует и его название (Гадир — укрепление[135]).

Сохранился миф (точнее, незначительный след мифа) об основании Гадеса героем Архалеем, сыном Финика (Fr. Gr. Hist. III С, 788F). Это упоминание дается со ссылкой на Клавдия Иолая, который включил его в свою «Историю Финикии». К сожалению, об этом историке и о его сочинении известно очень мало. Известно лишь, что он написал «Историю Финикии» не менее чем в трех книгах, и наряду с упоминанием основания Гадеса упоминает также об излечении в Финикии Геракла, т. е. Мелькарта, и об основании финикийцами города Дора на палестинском побережье. Но и то, что сохранилось, представляет большой интерес. Нет никакого сомнения, что перед нами отрывок из финикийской мифологии, хотя имя основателя Гадеса дано в греческой форме[136]. Автор даже пытается объяснить название основанного города иначе, чем это было принято в греческой литературе[137]. По его сообщению, оно происходит от финикийского слова gadron, что означает «построить что-либо из немногого». Это объяснение само по себе неверное, ибо название Гадир, несомненно, связано cgdr — стена и означает, как было сказано, «укрепление». Но Клавдий Иолай, может быть, не очень хорошо зная финикийский язык, связывает его с глаголом gdl — увеличивать[138]. И ссылка на финикийское слово, хотя и неправильно понятое, подтверждает финикийское происхождение мифа, на который Клавдий Иолай ссылается. Архелея он называет сыном Финика. Филон Библский (fr. 39) говорит, что Финик — греческое имя Хна. Последний же является эпонимом ханаанев-финикийцев[139]. Как и некоторые другие семитские народы, финикийцы возводили название своего этноса к мифическому первопредку, каковым и является Хна[140].

В XI в. до н. э. заморская колониальная экспансия Тира исчерпывается. Этому способствует ряд обстоятельств. К тому времени финикийцы установили прямые связи с источниками золота и серебра и создали сеть пунктов между этими источниками и метрополией. Тем самым экономические цели колонизации были достигнуты. Значительные изменения произошли на Востоке. После Тиглатпаласара I ассирийские цари уже не предпринимали похода за Евфрат, а скоро вообще Ассирия вступила в полосу глубокого упадка[141], и лишь через два столетия финикийцы вновь почувствовали ассирийскую угрозу. Пришли в упадок и другие большие государства Ближнего Востока. Не менее, а может быть, и более важную роль сыграли изменения у южной границы Финикии. Филистимляне стали более открыты, и в некоторых филистимских поселениях обнаружены следы мирного сосуществования филистимлян и финикийцев. Более близкие к Финикии чекеры, еще недавно пугавшие библского царя, резко ослабли, чем и воспользовались финикийцы. Раскопки показали, что в их поселениях, в том числе в столице Доре, приблизительно в середине XI в. до н. э. обнаруживается ясный слой разрушений, поверх которого поселяется совершенно новое и именно финикийское население. Это свидетельствует о завоевании чекерских городов, которые были заселены финикийцами[142]. Одним словом, финикийцы (именно тирийцы) нашли возможность решить свои демографические проблемы вблизи своей родины.

Таким образом, выделяется четко обозначенный во времени и пространстве первый этап финикийской колонизации в Центральном и Западном Средиземноморье. Промежуток приблизительно в два века отделяет этот этап от следующего.

В предыдущей главе говорилось о начале финикийской колонизации и о сложении тартессийского этноса. Во взаимодействии этих элементов родилась Тартессийская держава. Однако произошло это не сразу. Контакты между туземцами и восточными колонистами были чрезвычайно ограничены. Это явно связано с огромным различием в уровне развития тех и других. Диодор (V, 35, 3—36, 1) описывает испанских контрагентов финикийских купцов как людей, которые еще не знали ценности серебра. В его рассказе, как и в рассказе Псевдо-Аристотеля (De mirab. ausc. 135), содержатся сказочные детали и несомненные преувеличения, но все же эти сообщения отражают определенную реальность. Относятся они к доколониальному периоду, ибо, по словам Диодора, много позже финикийцы основали Гадес, а сами испанцы лишь через много времени узнали ценность серебра. В это время тартессии были по-прежнему больше связаны с Северо-Западной Европой, чем с Востоком[143]. Характерен в этом отношении клад из Бодональ де ла Сьерра, датируемый около 1000 г. до н. э., в котором нет ни одной вещи, обнаруживающей финикийское влияние, но зато имеются золотые изделия, подобные британским[144]. В этих условиях финикийская торговля в Испании приобретала типично колониальный характер, подобный тому, какой позже был характерен для карфагенской торговли на западном берегу Африки, когда контрагенты практически не вступали в прямой контакт друг с другом. Такая торговля не ведет ни к каким взаимным влияниям.

Это обстоятельство не мешало финикийцам извлекать значительную прибыль из торговли с местным населением Испании. Тот же Диодор говорит о доходах, получаемых финикийцами от торговли испанским серебром с Грецией, Азией (автор римского времени, видимо, подразумевал провинцию Азию, т. е. западную часть Малой Азии) и другими странами. Главным продуктом Испании было именно серебро, к которым присоединялись и другие товары. Если «таршишский корабль» Соломона, который вместе с флотом тирского царя Хирама участвовал в далеких заморских экспедициях, приходил именно из Таршиша, т. е. Южной Испании, что вероятнее всего, то главными продуктами Испании оказывались серебро, золото, слоновая кость (вероятно, получаемая из Африки) и диковинные птицы (I Reg. X, 22). Таким образом, с Запада на Восток доставлялись не товары, необходимые для непосредственного производства, а предметы роскоши и увеселения восточных дворов и знати.

В начале I тыс. до н. э. на юге Пиренейского полуострова начинают происходить изменения. Именно в X—IX вв. до н. э. район Онобы (совр. Уэльвы) и нижнего Бетиса приобретает индивидуальность, выделяющую его из общей картины Пиренейского полуострова. Возникают поселения на высоких, до этого не населенных холмах, господствующих над окрестностями. Сами поселения были, видимо, еще скоплениями хижин, а их жители занимались преимущественно земледелием и скотоводством[145]. Однако уже тогда выделяется знать, свидетельством чему является уже упомянутый клад из Бодональ де ла Сьерра.

Определенным ферментом, ускорившим социальное и политическое развитие тартессиев, стали, вероятно, северные пришельцы, о которых говорилось в предыдущей главе. Над могилами выдающихся людей они ставили каменные стелы с изображением преимущественно оружия, что свидетельствует о существовании военной аристократии[146], которая как бы наложилась на ранее существовавшие тартессийские общины. Ее появление ускорило ход социального развития Южной Испании. Исследователи выделяют два основных ядра этого развития: одно расположено в районе эстуария современных рек Риотинто и Одиель, а другое на Бетисе вокруг будущего Гиспалиса (совр. Севилья)[147], который в то время был гораздо ближе к морю, чем сейчас, ибо конфигурация побережья была иной и место нынешней долины вокруг нижнего течения Гвадалквивира занимал морской залив, выше которого находилось обширное озеро[148]. Именно вокруг этого озера и несколько выше по течению Бетиса и расположился важный очаг тартессийской цивилизации. Он сохранял некоторые консервативные черты, и его экономической основой было сельское хозяйство. Западный очаг был больше связан с морем[149]. Находка клада бронзовых изделий указывает на роль этого района в торговле металлом[150]. Вероятно, в IX в. до н. э. здесь начинают разрабатываться серебряные рудники[151], сыгравшие затем большую роль в экономической и политической жизни Южной Испании. Вероятно, именно как порт торговли металлом, в том числе и, может быть, особенно серебром, возник город Оноба (совр. Уэльва)[152].

Оноба не была единственным новым поселением этого региона. Возникают и другие поселения на мысах или холмах, расположенных преимущественно в важных стратегических пунктах, позволяющих контролировать как пути движения металлов, так и маршруты перегонки стад[153]. Необходимо подчеркнуть, что все они имеют местную основу, так что нельзя их возникновение приписывать северным или восточным пришельцам. Добыча и обработка металлов, особенно серебра и частично меди, появление нового вида керамики, изготавливаемой еще от руки, но довольно хорошего качества, свидетельствуют о выделении ремесленников. К началу VIII в. до н. э. весь район западной части нынешней Андалусии в археологическом плане представляет однородный культурный горизонт[154], который, учитывая сообщения письменных источников, может говорить о возникновении здесь Тартессийской державы.

Когда Тартессийская держава привлекла внимание греков, что отразилось в памятниках античной литературы, она занимала огромную территорию между реками Анас (Av. Or. mar. 223) и Теодор (Or. mar. 462). Судя по находкам тартессийских надписей, возможно, что какое-то время в ее состав входил и район между Анасом и океаном (современная Алгарве). Сами тартессии занимали сравнительно небольшую часть этого пространства, приблизительно от нижнего течения Анаса до среднего течения Бетиса. Именно в этом районе наиболее плотно встречается сетчатая и геометрическая, а позже и ориентализирующая керамика, характерная именно для тартессиев[155]. Остальную территорию населяли другие племена: кинеты (Fr. Gr. Hist. I, Herodor. fr. 2A), кильбикены (Av. Or. mar. 225), сельбисины, или эльбисины (Herodor. fr. 2A; Av. Or. mar. 423), мастиены, или массивны (Herodor. fr. 2A; Av. Or. mar. 422, 450) и ряд других[156]. Говоря о сельбисинах, Авиен (Or. mar. 422) упоминает «сельбисенские царства» (regna Selbisina), что говорит о сравнительной независимости (или, лучше, автономии) этого народа внутри Тартессийской державы.

Источники сообщают и другие известия. Так, юго-восточное побережье Испании в первой половине I тыс. до н. э. населяли мастиены, но Псевдо-Скимн (199) утверждает, что этим побережьем владели тартессии. Автор использует глагол κατεχϖ, а не ο’ιχεϖ, что явно говорит о господстве тартессиев, которые, по-видимому, сами там не обитали. Город Майнобора упоминается Гекатеем (Fr. Gr. Hist. I, Нес. fr. 42) как находящийся в земле мастиенов. Это, вероятно, либо Майнака, упоминаемая Авиеном (Or. mar. 427, 431), либо, вероятнее, туземный город, находящийся рядом с Майнакой[157]. Но остров напротив этого города находился под властью тартессиев (Tartessiorum iuris) (Av. Or. mar. 428). Вероятно, тартессиям принадлежали и пограничные земли у реки Теодор с городом Герной (Av. Or. mar. 462—463).

Все это позволяет сделать вывод, что Тартессийская держава представляла собой федерацию племен, находившихся под властью тартессиев. На территории этих племен (всех или нет, мы не знаем) имелись опорные пункты тартессиев, опираясь на которые, они и могли осуществлять свою власть. Что представляли собой эти пункты, сказать трудно. Авиен и Псевдо-Скимн употребляют выражения, свидетельствующие о власти тартессиев, но не о заселении ими этих пунктов[158].

Сколь велика была власть тартессиев над другими племенами? Точно ответить на этот вопрос невозможно, можно лишь высказать гипотезы. Геродор, работавший около 400 г. до н. э., в своем повествовании о подвигах Геракла дал картину земли и народов, ее населяющих[159], в том числе Испании. В сохранившемся отрывке (2А) говорится об иберском племени, которое населяет побережье и является одним племенем, лишь названиями делящимся по филам. Далее автор перечисляет эти «филы», и все они лежат в пределах, указанных Авиеном для Тартессийской державы[160]. Исключением являются кинеты, но они жили к западу от устья Анаса, где, как говорилось выше, археологи находят образцы тартессийской письменности, что позволяет сделать вывод о вхождении этой территории в состав Тартессиды.

Название «иберы» в данном случае, по-видимому, относительно позднее. Геродот (1, 163) различает Иберию и Тартесс, но более поздние авторы называют Иберией уже всю Испанию. Сведения самого Геродора, видимо, восходят ко времени не позже рубежа VI—V вв. до н. э. и более или менее современны источнику Авиена. С ним роднит Геродора упоминание ряда племен[161], которые Геродор называет филами, что обычно у греческих писателей обозначает подразделения одного народа или государства: на филы делились ионийцы, дорийцы и т. д., а с введением территориального деления граждане одного полиса, но не эллины в целом. Геродор также подчеркивает, что эти «филы» разнятся лишь названиями. Следовательно для Геродора или, скорее, для его источника Южная Испания составляла одно целое, и ни о какой самостоятельности населявших ее племен не упоминается.

Такое же впечатление можно вынести из слов Эфора (Fr. Gr. Hist. Eph. fr. 133), в соответствии с которыми иберы, населяющие западную часть земли, являются одним полисом. Слово «полис», как известно, обозначает не только город, но и государство, и страну либо область. Это в свое время настойчиво подчеркивал Страбон (VIII, 3,31), ссылаясь на Гомера, Стесихора и Еврипида. Поэтому можно полагать, что и у Эфора в данном случае этот термин означает государство. Будучи сам из эолийской Кимы[162], находившейся недалеко от Фокеи и с древности связанной с этим городом (Fr. Gr. Hist. II. Nic. von Damaskos fr. 51; Paus. VII, 3, 10—20)[163], историк вполне мог почерпнуть свои сведения у фокейцев[164], которые установили прямые связи с Тартессом. Так что можно, вероятно, говорить, что для малазийских греков в Испании существовало единое государство, каким в то время мог быть только Тартесс.

Наконец, обратимся к Геродоту (I, 163). Он говорит, что тартессийский царь Аргантоний предложил фокейцам при их первом посещении Тартесса поселиться в его стране, где они пожелают. Хотя греки в тот момент не воспользовались любезным приглашением царя, позже они основали на юге Испании свою колонию Майнаку (см. ниже). По словам Авиена (Or. mar. 427—428), она располагалась на мастиенском берегу, напротив острова, находившегося под властью тартессиев. Трудно предположить, что фокейцы создали здесь поселение вопреки воле хозяев противолежащего острова. Вероятнее всего, обоснование в этом месте было обусловлено предыдущим приглашением Аргантония. И если это так, то можно считать, что тартессийский царь распоряжался территорией подчиненных племен.

Все эти данные могут говорить о том, что суверенитет тартессиев и их царей над остальными племенами державы был довольно значителен. Для иностранного наблюдателя Тартессида выступала как одно государство или племя[165], отдельные части которого не казались ему самостоятельными единицами.

Перед нами политическое объединение, основанное на господстве одного племени над федерацией, членами которой являются подчиненные племена. Такая модель государства не уникальна. В отличие от Востока и греко-римского мира, где государство возникло на основе территориальной общины[166], известны государства, образовавшиеся на племенной основе. Видимо, на пути к такой государственности шли галлы, по крайней мере наиболее развитые из них, такие как эдуи[167]. К подобным государствам, по-видимому, можно отнести «варварские» королевства раннего Средневековья. Может быть, аналогию представляет Киевская Русь, держава Рюриковичей на ранних этапах своей истории, когда под властью полян оказались другие восточнославянские племена. Династия в этой державе была норманнская. И в Тартессиде, судя по имени царя Аргантония, династия могла быть индоевропейской (вероятно, кельтской), а не собственно тартессийской.

Когда возникла Тартессийская держава, сказать трудно. Ранние источники, сообщающие о ней, относятся, вероятно, к VI в. до н. э. Не очень-то помогает археология. Тартессийская цивилизация была ориентализирующей (подробнее об этом ниже). Первые следы восточного влияния в западной части Тартессиды, в том числе в Онобе, т. е. на территории самих тартессиев, начинают проявляться уже в IX в. до н. э.[168], а становление самой ориентализирующей цивилизации надо, по-видимому, отнести к первой половине VIII в. до н. э.[169] В восточной зоне начало ориентализации падает на середину этого столетия[170]. Явилось ли это явление результатом непосредственного финикийского влияния из колоний, которые уже появились на средиземноморском побережье Южной Испании, или же стало следствием включения Восточной Андалусии в ориентализирующий тартессийский круг? То, что, по Авиену, эта территория находилась внутри тартессийских границ, позволяет склониться ко второй возможности. Если принять эту возможность, то датировать распространение тартессийской власти на эту зону тоже можно приблизительно серединой VIII в. до н. э. Власть тартессиев распространялась и на север, на территорию современной испанской Эстремадуры. Там южное влияние начало проявляться в конце VIII в. до н. э.[171] Может быть, рубежом VIII—VII вв. до н. э. надо датировать включение этой территории в состав Тартессиды. Нельзя исключить, что населяли ее геродоровские глеты, жившие к северу от кинетов и являвшиеся одной из «фил» Тартессиды.

Соединяя и сопоставляя скудные известия античных авторов и дополняя их археологическими данными, можно получить общие представления о социально-политических отношениях в Тартессиде. Особое место среди письменных источников занимает рассказ Помпея Трога, сокращенный Юстином (XLIV. 4,1—14), передающий миф о тартессийских царях Гаргорисе и Габисе. Этот миф многократно привлекал внимание исследователей. В свое время было доказано его испанское происхождение[172]. Было также высказано мнение, что он является плодом греческой мысли эллинистического периода[173]. Существует и компромиссная точка зрения: греческая контаминация на туземной основе[174]. Думается, что греческое влияние все же в этом мифе не прослеживается. Связь с эллинской мифологией появляется только в самом начале, когда сообщается, что в области тартессиев титаны воевали с богами, но это выглядит лишь как справка историка для греко-римского читателя, чтобы он лучше представил себе место действия. Возможно, существование в этом районе litus Curense натолкнуло писателя на установление связи с критскими куретами[175]. В остальном действие развивается совершенно логично, без всяких ссылок на греческие мифы. Скорее, можно выявить некоторое финикийское влияние[176], что соответствует общему ориентализирующему облику тартессийской культуры. Некоторые же черты сходства между мифами и героями[177] объясняются общими законами мифотворчества. И Гаргорис, и особенно Габис — типичные «культурные герои», которым приписывается введение тех или иных достижений цивилизации. Едва ли, по крайней мере пока не будут найдены дополнительные и независимые сведения (а на это надеяться невозможно), можно считать этих царей в какой-то мере историческими фигурами и конструировать династию. Но важно другое: в мифе отражены реалии, которые несомненно существовали в тартессийской обществе, ибо бессмысленно приписывать «культурному герою» то, чего в реальности нет. И если Гаргорису приписывается введение собирания меда (XLIV, 4, I) или Габису — пахотного земледелия (XLIV, 4, 11), значит, эти отрасли хозяйства в Тартессиде существовали. Такой подход справедлив и к деталям социально-политических отношений.

Миф приписывает Габису введение законов (XLIV, 4, 11), освобождение народа от «рабских служб» и разделение плебса по семи городам (XLIV, 4, 13). Посейдоний (у Strabo III, 1,6) говорит о существовании у турдетанов, наследников тартессиев, законов в метрической форме. А. Шультен привел подборку примеров, показывающих, что метрическая форма законов — не такая уж редкость, причем все эти законы — архаические[178]. В рукописях имеется разночтение: в одних утверждается, что эти законы состоят из шести тысяч стихов, в других — что имеют шеститысячелетнюю давность. Если принять второе чтение, то законы — несомненно наследие тартессийской эпохи, а преувеличенная цифра 6000 лет говорит только об их древности. Но и при принятии первого варианта сама метрическая форма законов свидетельствует об их архаичности. Возможно, что в одном из них содержалось запрещение более младшим свидетельствовать на суде против более старших (Fr. Gr. Hist НА, Л7с. von Damascosfr. 103а). Это указывает на наличие в тартессийском обществе представлений родового мира. Но едва ли таким запрещением законы ограничивались. Содержанием другого закона могло быть запрещение народу «рабских служб».

Это указание вызывает ряд вопросов. Что такое «народ»? Надо ли понимать под ним всех подданных Габиса или тартессийскую аристократию? Что такое «рабские службы» и кто их исполнял, если народу это было запрещено? Термин populus встречается в тексте Юстина довольно часто — 94 раза, и еще дважды он встречается в «Прологах» к труду Трога, не принадлежащих Юстину. Он может обозначать весь народ, являясь синонимом gens, natio (например, I, 2, 3), государство (III, 2, 4; XX, 1, 7), господствующий народ, как, например, персов в державе Ахеменидов (X, 3,5), народ в противопоставлении знати (III, 2, 9; III, 3, 1; XVI, 4, 1—20). В «тартессийском пассаже» Юстин упоминает это слово еще раз: Габис связал законами варварский народ (XLIV, 4, 11). И ни в одном случае этот термин не употребляется для обозначения аристократии. Для этого автор (явно Трог, словоупотребление которого воспроизводит Юстин) использует понятие «сенат» (например, II, 7,4; V, 3, 5 и др.). Законами же, конечно, можно связать весь народ, а не только знать, и едва ли словоупотребление в отрывках из одного рассказа резко различается. Так что подразумевать под троговским «народом» аристократию нельзя. Но освобождение от «рабских служб» можно отнести к господствующему народу — тартессиям.

Что касается «рабских служб», то, конечно, под этим выражением можно подразумевать столь презираемый в классической древности ремесленный труд, но высокое развитие ремесла в Тартессиде, засвидетельствованное археологией, противоречит такому предположению. Само выражение «рабские службы» — довольно редкое. Мы, в частности, находим его в документе из Дура-Европос, в котором говорится, что некий Барлаас взамен уплаты процентов подолгу несет «рабские службы» у кредитора, исполняя все его приказы и не отлучаясь от него ни на один день, ни на одну ночь[179]. Возможно, что римский автор использовал такое выражение для обозначения подобного состояния, найдя нечто похожее в своем источнике. Но надо обратить внимание, что речь идет не о собственно рабах, а о рабских службах. О юридическом положении их исполнителей ничего не говорится. Поэтому можно выдвигать любые предположения: рабы, клиенты, крепостные, должники, но ни одно из них не имеет никакой опоры в юстиновском тексте. Можно лишь говорить, что эти «службы» выполнял какой-то класс зависимых людей.

В юстиновском тексте упоминается плебс. Этот термин встречается в произведении еще десять раз. Анализ всех употреблений Трогом — Юстином этого слова и сравнение (где возможно) с текстами других авторов, говорящих о тех же событиях, показывает, что во всех случаях плебс — часть граждан, противопоставленная аристократии, именуемой латинским автором сенатом, причем этот термин употребляется тогда, когда речь идет о государстве с олигархическим правлением: Афины до Солона (II, 7,4), Афины же в период господства «четырехсот» (V, 3, 5—6), Гераклея до Клеарха (XVI, 4, 1-20), Карфаген (XXI, 4,3), Сиракузы накануне прихода к власти Агафокла (XXII, 2,12). Вероятно, подобное положение сложилось и в Тартессе. То, что латинский автор использует римский термин, не удивительно. Саллюстий (lug. 19, 1), говоря о финикийской колонизации, тоже упоминает плебс, под которым явно надо понимать «малых», т. е. ту часть гражданского коллектива, которая была противопоставлена аристократии («могущественным»)[180]. Видимо, и Трог привычным для себя и, что еще важнее, для читателя словом обозначил группу населения Тартесса, свободную, но не входящую в состав аристократии.

По данным этого мифа, Габис распределил плебс по семи городам. О городах Тартессиды говорят и другие авторы. Так, упоминания ряда городов мы встречаем у Гекатея: Элибирга (Fr. Gr. Hist I, Нес. fr. 38), Каната (39), Мастия (41), Майнобора (42), Молибдина (44), а также, возможно, Ибилла и Сюалис. Авиен также называет некоторые города: Тартесс (Or. mar. 282), Массиена (450), Герна (463), крепость Геронта (263, 304). К ним можно прибавить Герб (244), ранее уничтоженный. Археологические данные дополняют эти сведения, позволяя говорить, что в VIII—VI вв. до н. э. в Тартессиде существовали подлинные города[181]. Эти города были ремесленными и торговыми центрами, хотя главным занятием населения оставалось, скорее всего, сельское хозяйство[182]. Правда, отождествить их с упоминаемыми в письменных источниках пока невозможно. Не найден и сам город Тартесс. Однако наличие городов не подлежит сомнению.

Но о простых ли городах идет речь в тартессийском мифе? То, что по этим городам был распределен плебс, говорит о том, что перед нами центры каких-то, видимо, территориальных подразделений Тартессиды[183]. А. Техера Гаспар высказал мысль о возможном сопоставлении их с племенами, упомянутыми Авиеном и Геродором[184]. Это очень соблазнительно. Геродор упоминает шесть подразделений иберского племени, но дальше в тексте идет непонятное слово, различно исправляемое разными учеными. Вспомним, что эти подразделения Геродор называет филами, используя словоупотребление своего времени.

Гекатеевские, авиеновские, геродоровские этнонимы не повторяются в этнонимике более позднего времени. Конечно, сопоставления между этнонимией двух эпох возможны и даже необходимы. Так, тартессии именуются турдетанами или турдулами, а мастиены — бастетанами или бастулами. Можно сделать и другие сопоставления. Но повторения все-таки нет. Гекатей, говоря о мастиенах, отмечает, что называются они по городу Мастии. У тех же мастиенов были, по Гекатею, и другие города: Майнобора, Сикс, Молибдина.

Все это позволяет сделать вывод о наличии в Тартессиде деления территории на отдельные округа, в какой-то степени подобные греческим филам. Эти округа явно были основаны на племенной базе: вероятно, каждое племя или группа племен, включая самих тартессиев, во главе с наиболее значительным городом образовывали такую «филу», центром которой и был город. Совпадение названия «филы» или племени с названием города может говорить либо об избрании тартессиями центрального города данного племени (при упорядочении ими территории державы) в качестве столицы, либо о распространении названия города на окружающую территорию. Фрагмент Гекатея о мастиенах говорит как будто о второй возможности. Но поскольку этот отрывок является единственным, приходится быть предельно осторожным.

Наличие в Тартессиде «плебса» подразумевает и существование аристократии. Археологические исследования показали резкое различие в уровне жизни и в способах погребения знати и простого народа. Знать хоронят в пышных гробницах типа гробницы «Ла Хойа» около Онобы или в камерах под погребальными холмами, как в Сетефилье, в то время как людей, занимающих более низкое положение, сжигают, и их пепел собирают в урны, помещаемые в сравнительно скромные ямы. Резко различается и погребальный инвентарь[185]. На территории Тартессиды найдены великолепные клады драгоценностей, как местных, так и импортных, преимущественно финикийских, свидетельствующие о богатстве тартессийской знати[186].

Аристократия занимала видное положение в политической системе Тартесса. В Канчо Роано раскопан комплекс дворцового типа, бывший, по-видимому, одновременно святилищем и экономическим центром, центром сбора и, вероятно, дальнейшего распределения продуктов, центром торговли[187]. Несколько позже подобные комплексы были раскопаны и в других местах Эстремадуры[188]. Эти комплексы находятся на окраине тартессийского мира. Поэтому кажется справедливым высказанное мнение, что подобные, но, может быть, еще более значительные центры должны были быть в сердцевине Тартессийской державы[189].

Политическая система Тартесса увенчивалась фигурой царя. О существовании царской власти говорит и миф о Гаргорисе и Габисе. Важно, что в нем упоминается способ наследования власти: Габис был назначен наследником царства своим предшественником (дедом и отцом одновременно) (XLIV, 4, 10), а после смерти Габиса царство удерживалось его наследниками (XLIV, 4, 14). Ясно, что в тартессийской среде не возникало никаких сомнений в прямом наследовании царской власти и в праве царя передавать эту власть своим преемникам. Ни о какой роли народа здесь не упоминается. Видимо, ее и не было.

До нас дошли имена некоторых тартессийских царей, но они мало что дают. Первым в этом списке обычно называют Гериона, с которым сражался Геракл. В этом мифе, по-видимому, отразилось какое-то знакомство греков с Дальним Западом[190], но все же Герион — чисто греческая фигура. Сохранился вариант мифа, согласно которому бой Геракла с Герионом происходил в Эпире (Fr. Gr. Hist I, Нес. fr. 149). Вероятно, Герион принадлежал к тем мифологическим фигурам, которых народная фантазия помешала на край известной ойкумены, и по мере расширения этой ойкумены сцены из таких мифов переносились все дальше к концу земли. Возможно, довольно рано действие сражения между Гераклом и Герионом локализовалось на острове Эрифии (Hes. Theog. 290, 983)[191]. Существование у испанских берегов острова с подобным названием (Plin. IV, 120) и, может быть, города или крепости, название которой греки восприняли как Крепость Геронта (Av. Or. mar. 263, 304), могло способствовать тому, что локализация мифа окончательно закрепилась за Южной Испанией[192].

Сложнее обстоит дело с Нораксом. С одной стороны, он полностью включен в греческую мифологическую генеалогию: по Павсанию (X, 17, 5), он — сын Эрифии, дочери Гериона, и Гермеса: Солин (IV, 1) тоже называет его сыном Меркурия. С другой стороны, имя Норакса в греческой и римской литературе больше не встречается[193], так что никакого другого происхождения, кроме тартессийского, мифология не отмечает, а в испанской ономастике встречается имя Нори (Норисси), которое сопоставляют с Нораксом[194]. Норакс считается основателем Норы на Сардинии, а связи между Испанией и Сардинией, как об этом уже говорилось, существовали во II тысячелетии до н. э. Активны они были и в тартессийскую эпоху[195]. Может быть, не случайно древнейшая финикийская надпись на Западе была найдена именно в Hope (CIS I, 144), причем по очень вероятному чтению там упоминается Таршиш[196]. Поэтому кажется возможным, что Норакс относится все же к мифическим тартессийским царям, позже соединенным с эллинскими мифическими фигурами.

Единственная историческая фигура в списке тартессийских царей — Аргантоний. Именно этот царь дружелюбно принял греков из Фокеи (Her. 1, 163). По словам Геродота, Аргантоний жил 120 лет и правил 80. Столь долгое правление хотя и удивительно, но в принципе возможно. Почти 100 лет правил в Египте Пиопи II и 66 лет — Рамсес II. Дай в Новое время Виктория находилась на британском престоле 67 лет. Труднее обстоит дело с долгожительством царя, тем более что существовала версия и о 150 годах его жизни, а то и царствования (Анакреонт у Strabo III, 2, 14). Но подобное преувеличение могло возникнуть уже в головах греков, пораженных долгим правлением этого царя.

Геродот (1, 163), рассказывая об Аргантоний, называет его царем, но в то же время указывает, что он xupavvise, на основании этого был сделан вывод, что Аргантоний был кем-то, напоминающим греческого тирана, что власть он захватил, опираясь на силу[197]. Однако этот глагол с генетивом часто означает просто «господствовать», «властвовать». Так, говоря о мидийском царе Киаксаре, Геродот (I, 73) употребляет ту же формулу. Между тем Киаксар был законным царем, сыном, как отмечает тот же Геродот, Фраорта и внуком Дейока[198]. Конечно, было бы очень соблазнительно рассматривать Аргантония как основателя новой династии и видеть в его филэллинстве стремление найти внешних союзников ради поддержки своей власти. Но текст Геродота не дает для этого оснований.

По словам Геродота, Аргантоний дал фокейцам деньги на строительство городской стены, и дал щедро. Огромность суммы явно поразила и самих фокейцев, и историка. Это свидетельствуете богатстве царской казны. Каким образом царь ее пополнял? Ничего не известно ни о собственных владениях царя, ни о системе налогов, ни о царском контроле над хозяйственной жизнью страны. Только из раскопок комплекса Канчо Роано и подобных ему можно сделать некоторые выводы. Комплекс Канчо Роано, как уже говорилось, представлял собой соединение дворца, святилища и хозяйственного центра. Поскольку этот комплекс, как считают археологи, не имел местных корней, а возник в результате южного (и ближневосточного) воздействия и свидетельствует об активном включении этого региона в тартессийский круг[199], то возможно, что и создан он был по тартессийской модели. Если бы это было так, то можно было бы сказать, что дворец тартессийских царей тоже (хотя и в большем масштабе, чем окраинный Канчо Роано) соединял черты царского жилища, храма и экономического центра. Возможно, такое положение царского дворца напоминало дворцы критских царей[200].

К сожалению, нет никаких данных о характере царской власти. Можно лишь говорить, что царь мог распоряжаться землей своего государства, в том числе землями подчиненных племен, как это видно из предложения фокейцам поселиться в его государстве там, где они пожелают (Her. I, 163). Если судить по рассказу Геродота, царь при этом не спрашивал ничьего совета, а тем более согласия. Но делать из этого далеко идущие выводы невозможно, так как конечным источником Геродота были рассказы самих фокейцев, а их совершенно не интересовал механизм принятия царского решения, но только сам факт приглашения и выдачи денег.

Много споров вызывает вопрос о божественности царской власти[201]. Важным доводом в пользу обожествления если не живого, то мертвого царя является погребальный монумент Посо Моро, свидетельствующий, по мнению X. М. Бласкеса, о посмертной героизации выдающихся личностей в Тартессиде[202], к которым царь, несомненно, относился. Если тартессийская монархия действительно похожа на минойскую, то доводы в пользу ее сакрального характера можно увеличить, так как на Крите царь возглавлял и религиозную систему государства. Впрочем, этот довод настолько гипотетичен и основан не на реальных фактах, а на логических рассуждениях, что от какого-либо суждения по этому поводу надо отказаться.

Таким образом, можно говорить, что в тартессийском обществе выделяются, по крайней мере, три социальных слоя: аристократия, «плебс» и зависимые исполнители «рабских служб». Первая сосредоточила в своих руках огромные богатства. Комплекс Канчо Роано показывает, что знать контролировала экономическую и в известной степени религиозную жизнь населения, а погребения свидетельствуют, что и после смерти аристократы стремились резко отличаться от остальных. Диодор (V, 36, 3) утверждал, что до прихода римлян рудники Южной Испании разрабатывали частные лица. Весь контекст диодоровского рассказа и его сравнение со страбоновским (III, 2, 9) показывает, что речь идет о турдетанах. Является ли разработка рудников частными лицами наследством тартессийской эпохи? Ни утверждать, ни отрицать это невозможно. Если же, по крайней мере, часть рудников и в тартессийскую эпоху находилась в частных руках, то владельцами могли быть только аристократы. Обладание рудниками могло бы легче объяснить богатства тартессийской знати.

«Плебсом» явно было свободное население, включая мелких производителей. Домашняя металлургия, какая обнаружена в поселении Серро Саломон[203], и небольшие, но уже специализированные мастерские, найденные в Онобе[204], свидетельствуют о существовании таких производителей. Если города, по которым Габис распределил «плебс», были действительно центрами «фил», то в состав «плебса» входили и подчиненные племена. А их знать могла включаться в состав аристократии.

Археологические раскопки подтверждают существование исполнителей «рабских служб». К ним могли относиться люди, работавшие в каменном карьере около Кармоны, или те, кто был похоронен в самой бедной зоне некрополей Тутуги и Тойа, обитатели хижин, расположенных около жилых домов[205]. Были ли они именно рабами, неизвестно. Однако само по себе наличие зависимого населения несомненно.

Все это говорит о далеко зашедшей имущественной и социальной дифференциации общества, перешедшего уже грань классообразования. Этому соответствует и политический строй, каковым была наследственная монархия. Местные аристократы, по крайней мере некоторые из них, могли быть представителями царской власти на местах. Думается, что таким представителем был хозяин Канчо Роано. На конгломерат племен, входивших в державу, была, видимо, наброшена сеть территориального деления, основанная все же на племенной базе. Значение местного центра было, однако, столь велико, что, по-видимому, от него происходило название племени. После падения Тартесса такое положение уже не наблюдается. Степень подчиненности племен была, вероятно, столь велика, что греческому автору они могли казаться простыми подразделениями государства.

Через всю античную и библейскую традицию красной нитью проходит представление о богатстве Тартесса. Благодаря связям Палестины с Тартессом, в царствование Соломона «серебро в Иерусалиме стало подобно камням» (I Reg. X, 27) и «его считали при Соломоне ничем» (I Reg. X, 31). Для Стесихора (у Strabo III, 2, 11) струи реки Тартесс, т. е. Бетиса, «серебронесущие», а в представлении Анакреонта (у Strabo III, 2,14) Тартесс — такой же символ богатства, как и рог Амалфии, рог изобилия. Самосцы, плававшие в Тартесс, привезли оттуда товаров на неслыханную сумму в 60 талантов (Her. IV, 152). Позже ходили рассказы о финикийцах, которые в обмен на оливковое масло и всякий мелкий морской товар получили столько серебра, что покрыли ими якоря (Ps.-Arist. De mirab. ausc. 135) или даже вовсе отрубили у якорей свинец и заменили его серебром (Diod. V, 35).

Богатство Тартесса было основано прежде всего на обладании металлами, особенно серебром. Посейдоний, а с его слов Диодор (V, 36,1—3) и Страбон (III, 2,9) говорят, что в Южной Испании имеется самое прекрасное серебро и в самом большом количестве по сравнению с другими странами. На богатства Тартесса (Таршиша) серебром указывает Иезекиил (27, 12) и автор (X, 21, 27). Имелось в Тартессиде и золото (Steph. Byz. v. Ibylla; Strabo III, 2, 3; Ps.-Scymn. 166). По свидетельству Посейдония, добывали там и олово, которое выкапывали из земли (Strabo III, 2, 9). Другие авторы (Av. Or. mar. 296—298; Ps.-Scymn. 163—166; Eust. ad Dion. Per. 337) говорят, что олово приносилось в Тартесс рекой. Сейчас трудно интерпретировать эти сведения, хотя возможно, что в истоках Бетиса действительно имелось в древности месторождение олова[206]. Может быть, олово доставлялось из других регионов к берегам Бетиса, а оттуда уже по реке шло в Тартесс. Вообще-то олова в Тартессиде было мало, и его действительно получали из других стран.

Металлы были главным, если не единственным экспортным товаром Тартесса в его торговле с финикийцами и греками. Иезекиил (27, 12) говорит, что Таршиш платил Тиру за его товары «серебром, железом, свинцом и оловом». По словам элейцев, сикионский тиран Мирон, одержав победу на 33-й Олимпиаде, отделал свою сокровищницу тартессийской бронзой (Paus. VI, 19,2).

В Тартессиде было два главных района добычи металлов. Первый располагался на западе тартессийского мира, в истоках реки Ибер (Риотинто) и близлежащих окрестностях. Часть руд обрабатывалась на месте. Полученный металл затем шел двумя путями. Один — на юг по реке в Онобу, ставшую важным торговым и ремесленным центром[207]. По-видимому, здесь тартессии торговали с иностранцами, в первую очередь с финикийцами. Другой путь вел на юго-восток к финикийскому Гадесу. Впрочем, туда шла руда и из другого места, расположенного восточнее истока Ибера. Если в поселении Серро Саломон руда и обрабатывалась[208], то отсюда она отправлялась в сыром виде, а металлургические поселения находились на пути к Гадесу — Сан Бартоломе де Альмонте и Техада ла Вьеха[209]. Видимо, конечным пунктом этого пути был город Кастийо де Донья Бланка, расположенный на другом берегу Гадесского пролива напротив Гадеса. Здесь (хотя и не точно на том же месте) существовало поселение еще с медного века, а сам город возник, по-видимому, в IX в. до н. э., и расцвет его начинается в следующем столетии[210]. Недавно его раскопщик выдвинул идею, что в действительности это была финикийская колония[211], но его доводы не приняты. Думается, что речь может идти о финикийском квартале внутри туземного города[212], подобного «лагерю тирийцев» в Мемфисе (Her. II, 112).

Другой рудный район располагался в районе верхнего Бетиса, где важным центром был Кастулон. Этот район был связан с финикийскими поселениями на средиземноморском побережье Южной Испании, возникшими начиная с первой половины VIII в. до н. э. Металлы шли по течению Хениля и через проходы Сьерры Невады[213]. Находки стел с изображениями оружия и колесниц в этом районе позволяют предполагать наличие тартессийского контроля за этим путем[214], но в целом этот контроль, вероятно, не был столь жестким, как в западной части Тартессиды, ибо населен этот район был все же не тартессиями, а подчиненными племенами. Наличие финикийских колоний на побережье, о которых пойдет речь позже, и прямых связей между этими колониями и верхним Бетисом свидетельствует об этом.

Естественно, что для финикийцев и греков Тартесс выступал в первую очередь как место торговли. Иезекиил (27, 12), обращаясь к Тиру, говорит о Таршише-Тартессе: «торговец твой», и для греков Тартесс был прежде всего эмпорием, местом торговли (Her. IV, 152)[215]. Однако Тартессийская торговля не ограничивалась Восточным Средиземноморьем. Расположенный на стыке Средиземноморья и Атлантики, Тартесс играл значительную роль в атлантической торговле и связях Северо-Западной Европы со средиземноморским миром. Авиен (Ог. шаг. 113—114) пишет, что обычаем было у тартессиев торговать в пределах Эстримнид. Сейчас принято, что эта территория совпадает с Арморикой (современной Бретанью)[216]. Район Тартесса издавна был важным центром атлантической торговли. Сохранил он это значение и после образования государства[217]. Торговал Тартесс также с Северо-Западной Африкой, Сицилией и Сардинией. Свидетельством связей с большими островами Средиземноморья являются, в частности, клад на горе Са Идда на Сардинии, где найдены вещи, подобные обнаруженным в Онобе, и находки в самой Онобе фибул сицилийского типа и топоров с боковыми отростками[218]. Видимо, отражением этих связей и является миф о Нораксе, тартессийском основателе Норы.

Кроме морских торговых путей существовали и сухопутные. О двух из них говорит Авиен: четырехдневный путь от устья Тага до берега тартессиев (Ог. таг. 178—180) и пятидневный — от Тартесса до Майнаки (Ог. таг. 180—182). Находки тартессийских изделий, в том числе бронзовых кувшинов, вытянутые сравнительно узкой полосой в северном направлении, показывают путь, которым тартессии проникали в Северо-Западную Испанию, богатую оловом. Этот путь во многом совпадал с более поздней римской дорогой, которая шла от Гадеса через Гиспалис и Эмериту Августу на север[219].

Всеми этими путями тартессии добывали недостающие металлы, которые затем вместе со своими либо экспортировали, либо обрабатывали. Многочисленные находки металлических изделий показывают высокий уровень тартессийского металлообрабатывающего ремесла[220]. Наряду с горным делом, металлургией и металлообработкой тартессии занимались гончарным делом, изготовляя керамику, сначала лепную, а затем под финикийским влиянием кружальную, обработкой слоновой кости, которую, вероятно, получали из Африки, созданием ювелирных изделий[221]. Изготовление предметов роскоши свидетельствует о существовании в Тартессе достаточно емкого внутреннего рынка для таких предметов, что надо связать с существованием аристократии. Можно говорить и о ткачестве, свидетельством чему являются находки грузил ткацких станков и даже кусков ткани.

Однако при всем значении торговли и ремесла экономика Тартесса во многом основывалась на сельском хозяйстве. В горных и предгорных районах это было преимущественно скотоводство. Авиен (Ог. таг. 218-221) говорит о разведении коз, шерсть которых затем употреблялась «для пользования воинов в лагерях и для покрывал морякам». В низменных районах развивалось пахотное земледелие, изобретение которого миф приписывает Габису (lust. XLIV, 4, 11). Занимались в Тартессиде и коневодством[222].

Можно говорить о выделении на территории самих тартессиев двух основных районов, различающихся своей экономикой. Онобский район был преимущественно металлодобывающим и металлургическим, а также, естественно, торговым. Гиспалийский, более консервативный по своему внешнему облику, был сельскохозяйственным[223]. Такое объединение различных экономических районов под властью одного владыки было характерно и для ближневосточных «империй» I тыс. до н. э.[224]

Выделение отдельных районов с различной направленностью экономики и отделение (хотя не полное) горнорудных районов от металлургических и металлообрабатывающих свидетельствуют о существовании экономической специализации отдельных территорий внутри Тартессийской державы. Сеть дорог, о которых уже говорилось и которыми дорожная сеть Тартессиды не исчерпывалась[225], связывала различные регионы и в значительной степени обеспечивала единство государства.

В начале главы говорилось, что ранние основания финикийских колоний на Западе, в том числе Гадеса, никак не повлияли на местное население, ибо слишком велика была разница в социальном и культурном развитии колонистов и туземцев. Однако постепенно финикийское влияние начинает обнаруживаться. Так, в X—VIII вв. до н. э. местные керамисты, не используя еще гончарный круг, уже стали изготовлять сосуды, подражающие ближневосточным[226]. Усиливающиеся контакты с финикийцами ускорили социальное развитие Южной Испании[227]. Образование Тартессийской державы, в свою очередь, стимулировало не только тартессийско-финикийские контакты, но и создание новых колоний в Испании. А это интенсифицировало связи между двумя народами.

Рис. I. Богиня с птицами

На первом этапе колонизации финикийцы обосновались в ряде пунктов Средиземноморья. Промежуток приблизительно в два века отделяет этот этап от следующего. За это время положение на Ближнем Востоке изменилось. Рост экономики железного века требовал большого количества металлов, причем не только драгоценных, но и необходимых для непосредственного производства. Экономической причиной образования ближневосточных империй, в том числе первой из них — Ассирийской, и было объединение под одной властью дополняющих друг друга хозяйственных регионов, включая источники сырья[247]. Однако многие такие источники находились настолько далеко, что были вне досягаемости восточных владык. Требовался посредник между этими отдаленными источниками и странами Ближнего и Среднего Востока, в том числе (а может быть, и особенно) такими государствами, как Ассирия и позже Вавилон[248]. Со времени первого этапа колонизации главным пунктом связи Востока с Дальним Западом, откуда доставлялось значительное количество металлов, был Тир[249].

В это время изменяется экономическое содержание тирской торговли с Тартессом-Таршишом. Может быть, через Тартесс привозимые финикийцами средиземноморские изделия достигали богатой оловом Северо-Западной Испании[250]. Еще в середине X в. таршишский корабль, как об этом говорилось в предыдущей главе, привозил ко двору Соломона (а можно думать, что и в Тир тоже) драгоценные металлы и предметы роскоши и забавы.

Рис. 2. Финикийские драгоценности

Как мы видели, колонизация была сложным процессом и имела неоднородный характер. Все же ее важнейшей предпосылкой была морская торговля. Как в торговле, так и в мореплавании существовали два сектора: царский и общинный. В договоре Асархаддона с Баалом названы корабли и тирского царя, и людей Тира. О существовании частной торговли наряду с царской красноречиво говорит сосуществование двух систем весовых единиц: царской и «ворот», т. е. общинной[300]. Сухопутная торговля в основном находилась в частных руках[301]. Эта торговля приносила большие выгоды. Исайя (23:8) сравнивает тирских купцов с князьями, а торговцев называет знаменитостью земли. Иное впечатление производит морская, особенно дальняя торговля. М. Э. Аубет справедливо говорит, что такая торговля требовала столь сложной организации и больших расходов, что была не под силу ни частным лицам, ни отдельным фирмам[302]. По-видимому, она в основном была в руках царской власти. О кораблях Хирама (а не Тира или тирийцев) говорит Библия (I Reg. IX, 27; X, 11; 22). В одном месте (I Reg. IX, 27) моряки даже названы рабами царя. Главным, а может быть и единственным торговцем своего города предстает тирский царь в пророчестве Иезекиила (28).

Поскольку колонизация была в значительной степени продолжением торговли[303], то и она должна была развиваться под царским контролем, а порой и по инициативе самого царя. Так, как уже говорилось, инициатором основания Ботриса и Аузы был царь Итобаал. Саллюстий (lug. 19,1) говорит о двух причинах финикийской колонизации — стремлении уменьшить население и удовлетворить жажду власти честолюбцев. Решение об уменьшении населения могла принять только государственная власть, т. е. в конечном итоге царь.

На первом этапе колонизации значительную роль играл храм. Возможно, такая его роль сохранилась и позже. В финикийских городах именно царь был тесно связан с божеством, в особенности с покровителем данного города, и важнейшей царской обязанностью являлась религиозная деятельность, обеспечивающая благосостояние города[304]. В колониях Запада, в том числе в Испании, огромную роль играл культ Мель-карта. Этот культ был особенно связан с царской властью в Тире[305]. Мелькарт выступал и как предводитель колонизации. Распространение его культа говорит о тесной связи колонизации с правительственной политикой.

Иное положение сложилось в Карфагене, где Мелькарт тоже весьма почитался, но все же не занимал столь видного места, как в испанских колониях Тира. Более того, сами карфагеняне больше уважали храм в метрополии, отсылая туда десятину от своих доходов и направляя туда священные посольства (Diod. XIII, 108; XX, 14; fust. XVIII, 7, 7; Polyb. XXXI, 12; Arr. Anab. IV, 2, 10). Но Карфаген был основан в совершенно других условиях, чем остальные колонии: его основателями были противники правившего тогда царя Пигмалиона, а возглавляла колониальную экспедицию сестра царя Элисса, ставшая царицей нового города. И Карфаген сразу же стал независимым от Тира. Так что некоторое «умаление» культа Мелькарта в Карфагене только подтверждает значение этого культа в утверждении зависимости колоний от метрополии. Культ Мелькарта играл важную роль не только в Испании, где находился знаменитый храм этого бога, но и на Кипре, Сардинии, Сицилии, Мальте[306]. Конечно, только на основании существования культа Мель-карта и даже его выдвижения на первый план нельзя говорить о зависимости того или иного города или народа от Тира, но в совокупности с другими данными это очень важно.

Города, основанные по царскому решению, зависели от тирского царя и входили в Тирскую державу[307]. Наместник царя в кипрском Карфагене именовался «сокен» и называл себя «рабом царя» (KAI 31). О зависимости Утики (видимо, этот город упоминается в испорченном тексте) свидетельствует дань, уплачиваемая царю, и карательная экспедиция, посланная царем после отказа от уплаты дани (los. Ant. Iud. VIII, 5, 3).

Во втором римско-карфагенском договоре среди общин, официально равноправных с Карфагеном, но в действительности ему подчиненных, упоминаются наряду с народом Утики тирийцы (Polyb. Ill, 24,2—3). Бессмысленно полагать, что в IV в. до н. э., когда персы господствовали над всей Финикией, тирийцы могли входить в Карфагенскую державу. Поэтому очень привлекательно предположение, что в данном случае речь идет об испанских финикийцах[308]. Подтверждением этому являются слова карфагенского полководца Магона, который, по сообщению Ливия (XXVIII, 37, 1), в конце II Пунической войны называл себя «союзником и другом» Гадеса. Это было признанием официального (хотя и не реального) положения этого города в рамках Карфагенской державы. А таковыми в договоре являются утикийцы и тирийцы. Общее наименование «тирийцы» не мешало тому, что жители каждого города называли себя особо: горожане Гадеса, горожане Секси[309]. Тем более характерно общее наименование, восходящее к временам, когда все эти города были, может быть, такой же частью Тира, как его материковые владения в самой Финикии.

Косвенным указанием на зависимость испанских колоний от Тира является пророчество Исайи (23). Там пророк говорит не только о «таршишских кораблях», но и о «поясе» вокруг «дочери Таршиша», и о необходимости для тирийцев в случае падения их города переселяться в Таршиш. Он упоминает также «укрепления Ханаана» по ту сторону моря. В связи с этим надо вспомнить, что имя Гадеса и означает «укрепление», «огороженное место». В пророчестве Исайи Таршиш фактически стоит на одном уровне с «землями Киттийскими», т. е. с Кипром, где финикийские города долго подчинялись верховной власти тирского царя.

В финикийских городах царская власть могла принадлежать только одному роду. Эти царские роды могли быть достаточно разветвлены, ибо в каждом из них существовали различные ветви, порой свергавшие друг друга с трона (и среди них могли быть даже совершенно обедневшие семьи вроде тирского садовника Абдалонима), и в то же время они были достаточно четко очерчены, что сразу же отсекало от возможных претензий на престол даже знатных аристократов, в этот род не входящих (ср.: Curt. Ruf. IV, 1,16-26; lust. XI, 10,8-9; Diod. XVII, 47)[310]. Ни об одном городе, основанном тирийцами за морем, кроме Карфагена, не известно, чтобы его основали члены царского рода. Поэтому можно предположить (но, конечно, только предположить), что даже города, созданные эмигрировавшими честолюбцами, а не правительством, тоже признавали, по крайней мере формально, верховную власть тирского царя. Тем более города испанских финикийцев («тирийцев») входили в Тирскую державу.

Вероятно, это обстоятельство и позволило ассирийскому царю Асархаддону утверждать, что все цари середины моря от страны Иа-ад-на-на до страны Тар-си-си преклонились к его ногам[311]. Иа-ад-на-на, несомненно, Кипр[312]. Под Тар-си-си, вероятнее всего, подразумевается Таршиш, т. е. страна Тартесса, где поселились колонисты.

Как конкретно осуществлялась власть царя? На Кипре имелся царский наместник — «сокен», «раб царя». Но, может быть, это объясняется близостью Кипра к Финикии? Пока в других колониях этот чиновник не засвидетельствован. Позже карфагенские колонии находились под контролем карфагенского представителя — его называли «тот, кто над общиной». По Аристотелю (Pol. II, 9, 1273b), карфагеняне посылали каких-то людей в города. А. И. Доватур доказал, что речь идет о посылке не колонистов, а управляющих[313]. Если карфагеняне заимствовали такую практику из метрополии, то можно думать, что и Тир имел в колониях, в том числе испанских, своих представителей. В рамках Карфагенской державы колонии имели значительное самоуправление. Так, Эбес имел свои вооруженные силы, без которых он не смог бы оказать сопротивление римлянам (Liv. XXII, 20,7—9), и свою монету[314]. В дошедших до нас официальных документах, как в договоре Ганнибала с Филиппом V, колонии вообще не упомянуты (в отличие от других элементов державы). Поэтому возможно, что понятие «господа карфагеняне», встречающееся в договоре (Polyb. VII, 9), охватывает граждан и Карфагена, и его колоний. Совсем не исключено, что такие отношения с колониями тоже были общетирской (и метрополии, и Карфагена) практикой.

В колониях, естественно, воспроизводилась социальная структура метрополии[315]. Политическая двойственность, существовавшая в Тире, должна была существовать и в его колониях. В самой Финикии можно говорить о существовании общины со своими институтами. Община существовала и в финикийских городах Испании. Община, город и народ имели одно обозначение 'т. ЭТОТ термин засвидетельствован в Гадесе[316], каки в некоторых других финикийских городах Запада (IFPCO Malta 6; IFPCO Sard. Neop. 8, 1; KAI 99; KAI 119). Обозначение одним словом и общины, и народа говорит о том, что народ считался, по крайней мере официально, высшей инстанцией общины[317]. Геродот (VII, 23) рассказывает, что финикийцы, угнанные Ксерксом на строительство канала, собирались на собрание. Естественно предположить, что и уехавшие на другой конец Средиземного моря тирийцы тоже собирались на собрания. Во главе общины мог стоять суфет, которому помогал магистрат, называемый Ливием на латинский манер квестором (Liv. XXVIII, 37, 2). Сообщение об их существовании относится к позднему времени, к 206 г. до н. э. Однако термин «суфет» очень древний и издавна означал в семитской среде главу или представителя политической власти, не имевшего, однако, царского титула, как это было в Эбле, Мари, Угарите[318]. В Тире после временной ликвидации монархии царская власть перешла к суфетам (los. Contra Ар. I, 21), и из текста Иосифа Флавия не создается впечатления нововведения. Так что вполне возможно, что суфет возглавлял общину Гадеса и много раньше 206 г. Можно представить ситуацию, при которой общинное самоуправление возглавлял выборный суфет, а царскую власть представлял «тот, кто над общиной».

Итак, можно говорить, что испанские финикийцы подчинялись тирскому царю. Только так можно объяснить приведенное выше заявление Асархаддона о распространении его власти до страны Тар-си-си[319]. И Страбон (XV, 1, 6), и Иосиф Флавий (Ant. Iud. X, 11, 1) упоминают сообщение Мегасфена о походе Навуходоносора вплоть до Столпов. Это, конечно, выдумка, но ее реальным основанием может быть подчинение Тира вавилонскому царю[320], что, видимо, было, по мнению вавилонян, как раньше ассирийцев, равносильно покорению далекой страны Тар-си-си в районе Столпов.

Связи между финикийцами и тартессиями были довольно тесными. И те и другие были заинтересованы друг в друге. Финикийцы получали от тартессиев столь необходимые им товары, которые затем в значительной степени экспортировались на Восток. Тартессии с помощью финикийцев открывали почти неисчерпаемый восточный рынок, приносивший его аристократии баснословные доходы, как можно видеть из богатых тартессийских кладов. Эта взаимная заинтересованность вела к обоюдовыгодному сосуществованию.

Ярким примером такого сосуществования является поселение Кастийо де Донья Бланка. Уже говорилось, что это было, вероятнее всего, местное поселение, в котором был финикийский квартал. Сами финикийцы, по-видимому, довольно настороженно относились к иностранцам. Арриан (Anab. II, 16, 7) и Куриий Руф (IV, 2,4) рассказывают, что тирийцы наотрез отказались впустить в город Александра, желающего принести жертвы в храме Геракла, т. е. Мелькарта. Разумеется, этот отказ был вызван в первую очередь политическими причинами, но нельзя исключить и религиозные мотивы. Авиен (Or. mar. 358—369), ссылаясь на Эвктемона, говорит, что в испанском святилище Геркулеса, т. е. того же Мелькарта, для иноземцев считалось нечестием долго задерживаться. Основной испанский храм Мелькарта находился в Гадесе, и он играл довольно значительную роль не только в религиозной, но и в экономической жизни финикийцев[321]. Так что ограничение иностранного пребывания вполне могло распространяться и на весь город. Но торговля требовала постоянных контактов. Отсюда, как кажется, и роль Кастийо де Донья Бланка, расположенного на противоположном берегу Гадитанского залива. Другой такой эмпорий мог существовать внутри тартессийского поселения Онобы. И возник он очень рано — в самом начале VIII в. до н. э.[322] Он обеспечивал связи с рудниками этого района.

Как уже говорилось, финикийское влияние привело к возникновению тартессийской ориентализирующей цивилизации. Глубину и разнообразие этого влияния трудно объяснить только активной торговлей. Явно существовало и более тесное общение финикийцев и тартессиев. Поэтому не кажется авантюристичным предположение, что какая-то часть восточных пришельцев поселилась в собственно тартессийской среде, в частности в долине Бетиса в районе Крус де Негро[323]. Такие финикийские анклавы могли существовать и в других местах Тартессиды[324].

И все же отношения двух сил были не идиллическими. Взаимная выгода, взаимозависимость и сосуществование не исключали конфронтации. Противостояние проявилось уже при основании Гадеса, созданного с третьей попытки. Сначала колонисты пытались обосноваться там, где позже был основан Секси, а затем в районе будущей Онобы (Strabo III, 5, 5), а это означает, что выбор мест был не случаен. И первые неудачи трудно объяснить чем-либо, кроме противодействия местного населения[325].

Конфронтация не исчезла и на втором этапе колонизации. В этом убеждает взгляд на географическую карту. Как бы ни характеризовать финикийскую колонизацию, была ли она торговой или аграрной, ясно, что наибольшие удобства представляет долина Бетиса и побережье в его районе, а также устье Ибера (Риотинто). В этом районе были сосредоточены серебряные и медные руды, столь привлекательные для восточных пришельцев, и путь к ним по долине был достаточно удобен. Многочисленные лиманы давали возможность подниматься вглубь страны, а сам Бетис был судоходен до Кордубы и даже выше, представляя собой прекрасный путь сообщения с внутренними районами Тартессиды (Strabo III, 1, 9—2, 3). Долина Бетиса была исключительно плодородной, чем позже активно воспользовались италийские колонисты. Тем не менее во всем этом районе была только одна финикийская колония — Гадес, основанный еще в конце II тыс. до н. э. А основная масса колоний располагалась от Геракловых Столпов на восток. Новые археологические находки, может быть, дадут следы еще каких-то финикийских поселений между Столпами и Гадесом, но едва ли радикально изменят общую картину[326].

Территория, где расположилась основная масса финикийских колоний (Av. Or. mar. 441), была гораздо менее удобна. Хотя прибрежная долина довольно плодородна, горы, подходящие достаточно близко к морю, сужают возможности земледелия. Путь через горы вполне возможен, но гораздо труднее, чем по долине Бетиса и равнине. Все это создает впечатление вынужденности оседания тирских колонистов именно в этом районе.

На западном побережье Пиренейского полуострова также имелись финикийские поселения — Абуль и некоторые другие[327]. Они возникли в середине VII в. до н. э.[328], хотя связи с этим побережьем финикийцы установили еще с начала VIII в. или, может быть, даже раньше[329]. И из поселения Ла Фонтета открывался путь к рудным богатствам восточной части долины Бетиса[330]. Таким образом, само расположение поселений, созданных в VIII—VII (а может быть, в IX—VII) вв. до н. э., показывает, что финикийцы как бы стремились охватить основную территорию тартессиев с юго-востока и запада. Это, на наш взгляд, можно объяснить только одним: тартессии не допускали своих восточных партнеров к основным источникам своего богатства[331], что не могло не вызвать конфликты.

Косвенное указание на такую конфронтацию содержится в пророчестве Исайи (23: 10): «Ходи по земле своей, дочь Таршиша, нет более препоны». Под «препоной», или, точнее, «поясом» (mezah), подразумевается пояс тирских колоний, опоясывающих землю Таршиша-Тартесса[332]. Ликвидацию этого пояса пророк ставит в один ряд с ассирийским нашествием, которое разрушит и сам Тир (23,13). 23-я глава пророчества относится к Первоисайи и создана в конце VIII в. до н. э.[333] Это пророчество не исполнилось ни на Западе, ни на Востоке, так как и Тир не был разрушен, и финикийские колонии на юге Испании продолжали не только существовать, но и увеличиваться в количестве. Но важно сейчас то, что слухи, может быть преувеличенные, о столкновениях на Западе дошли до Востока, что и отразилось в пророчестве Исайи.

Непосредственно о столкновении между тартессиями и финикийцами рассказывает Макробий (Saturn. I, 20, 12). По его словам, царь Ближней Испании Ферон напал на Гадес, но его нападение было отбито гадитанским флотом с помощью бога, сжегшего царские корабли лучами, наподобие солнечных, и львов, неожиданно появившихся на носах гадитанских кораблей и устрашивших нападавших. А. Шультен в свое время убедительно доказал, что упоминаемая в этой легенде Ближняя Испания — греческая близлежащая Иберия, название которой было неправильно понято Макробием или его источником[334]. Непосредственной целью атаки Ферона был храм Геркулеса, да и свой рассказ Макробий вставил в раздел о Геркулесе. Так что богом, спасшим Гадес, был явно Мелькарт. Взгляд на страну Ферона происходит как бы из Гадеса, и рассказ в высшей степени благоприятен для гадитан и враждебен Ферону. Все это ясно говорит о финикийском происхождении легенды[335].

Близлежащей к Гадесу и его храму Испанией могла быть только Тартессида. Мифические подробности сказания не являются основанием для отрицания самого события. В древности часты рассказы о помощи божества той или иной стороне, что не мешает признавать достоверность самих фактов. И даже если отрицать историчность нападения Ферона, надо признать, что такой рассказ мог возникнуть, если подобные атаки происходили. Если же признать достоверность исторического зерна легенды, то датировать его невозможно. Можно только говорить, что такое военное столкновение имело место.

Интересно сообщение Юстина (XLIV, 5, 2-3). Автор говорит, что соседние с Гадесом народы Испании (а ими могли быть только тартессии), завидуя росту нового города (непосредственно выше говорится об основании Гадеса и перенесении туда святынь Геркулеса), напали на гадитан, которые обратились за помощью к карфагенянам, и те спасли гадитан и покорили большую часть Испании. Этот краткий пассаж внутренне противоречив. Гадитане не могли обратиться за помощью к карфагенянам вскоре после основания города, так как он был создан почти на 300 лет раньше Карфагена. И даже если принять разделяемую большинством археологов датировку основания Гадеса только в VIII в. до н. э., невозможно считать, что уже тогда карфагеняне вмешались в дела Пиренейского полуострова и тем более покорили его большую часть, ибо еще в течение долгого времени Карфаген не имел для этого сил. Поэтому надо предположить три возможности: 1) либо Юстин, сокращая текст Помпея Трога, спрессовал в одну-две фразы относительно длинный рассказ о событиях в Испании, в том числе о войнах между тартессиями и гадитанами, соединив сообщения о войнах вскоре после основания Гадеса с повествованием о последней войне, в которую вмешались карфагеняне; 2) либо уже Трог или его непосредственный источник что-то не понял в истории военных столкновений на юге Пиренейского полуострова и резко сблизил во времени события, на деле далеко отстоящие друг от друга; 3) либо рассказ Трога — Юстина восходит в конечном итоге к карфагенскому источнику, которого интересовали только два факта: основание Гадеса и его знаменитого храма и помощь, оказанная Карфагеном гадитанам, и в дальнейшем подчинение значительной части страны.

Рассказы Макробия и Юстина говорят о войнах между Тартессом и финикийцами, особенно гадитанами. Видимо, тартессийские цари не теряли надежды все же вытеснить финикийцев с территории непосредственно самих тартессиев, где те обосновались еще до возникновения Тартессийской державы.

Причины такой конфронтации весьма понятны. Тартессии и финикийцы выступали соперниками на путях атлантической торговли. Еще важнее было, по-видимому, стремление тартессийских владык не допустить финикийцев непосредственно к источникам металла, приносящего большие доходы, дабы не потерять свое значение посредников. Отсюда и попытки либо по возможности вовсе вытеснить пришельцев с юго-западного побережья державы, либо, по крайней мере, сдержать финикийскую экспансию в этом районе. Несколько другое положение сложилось на средиземноморском побережье. Там на территории других племен власть тартессийских царей была, может быть, не столь сильна, как в области самих тартессиев. К тому же долины рек, по которым можно было пересекать горы и достигать и плодородной долины Бетиса, и минеральных богатств его верховьев, были довольно узкими и могли легко контролироваться. Всему этому не противоречит наличие финикийцев вне их колоний. В Кастийоде Донья Бланка, как и в Онобе, они, видимо, ограничивались только частью города (как в Мемфисе). Те из них, кто поселился в сельской среде, оказались в тартессийском окружении, став, может быть, подданными тартессийского царя.

Конфронтация, временами доходящая до открытых войн, не исключала сотрудничества и взаимозависимости. VII в. до н. э. был временем и наивысшего развития финикийских колоний, и наиболее активного воздействия финикийцев на тартессиев.

Диодор (V, 16, 23) сообщает, что карфагеняне через 160 лет после основания своего города создали колонию на острове Питиуссе. Если принять как наиболее вероятную дату основания Карфагена 823 г. до н. э.[336], то выведение колонии на Питиуссу надо отнести к 663 г. до н. э. Этой колонией был город Эбес. В последнее время ряд исследователей отрицает карфагенское происхождение Эбеса и настаивает на первоначальном обосновании на острове финикийцев из Южной Испании. Основным доводом является значительное количество керамики (преимущественно амфор, служивших тарой), происходящей в основном с испанского юга[337]. К этому прибавляется априорное рассуждение о неприсутствии Карфагена в этом районе до середины VI в. до н. э.[338] Эти доводы, однако, не представляются убедительными. Видимо, действительно, как полагают археологи, колонизация острова вначале носила чисто торговый характер, и в этом плане понятна относительно тесная связь с родственными колониями Южной Испании. Пока можно определить, что первым поселением на Питиуссе мог быть даже не Эбес, а Са Калета[339]. Впрочем, оба поселения могли существовать одновременно. А главное — нет никаких оснований опровергать Диодора, который ясно выразился αποικοι Καρχηδονιων[340]. Финикийцы, в том числе и обосновавшиеся в Южной Испании, явно и раньше посещали остров[341], но колония была создана именно карфагенянами.

Уже в начале VII в. до н. э. в Карфагене происходят важные изменения. По-видимому, расширяется территория города, изменяется карфагенская керамика, возрождаются старые ханаанейские традиции в погребальном обряде. Раскопки показывают большое количество греческой керамики, привозимой, видимо, непосредственно из Эгейского бассейна. Развиваются связи с этрусками и Египтом[342]. Карфаген в первой четверти VII в. до н. э. становится значительным торговым центром и, возможно, получает некоторое людское пополнение из метрополии. Но материковых владений у Карфагена в то время еще не было.

В этом контексте становится понятным выведение колонии на Питиуссу. На юге Пиренейского полуострова уже существовала сеть тирских поселений различного типа, входивших в Тирскую державу. Выступать против интересов своей метрополии и внедряться в эту сеть Карфаген в то время, вероятно, не мог и не желал. Поэтому он искал обходной путь к богатствам Испании. В момент колонизации сама Питиусса едва ли представляла интерес для карфагенян: если она и была населена, то ее жители, как и жители других Балеарских островов, стояли на относительно низкой стадии развития, их культура была прямым продолжением культуры предшествующего тысячелетия[343], и выгода карфагенян от контактов с ними представляется весьма сомнительной. Но Эбес, который, возможно, уже с VIII в. до н. э. являлся вехой на пути к Пиренейскому полуострову, мог быть хорошим плацдармом на подступе к испанским берегам в обход тирских колоний. Обладание Эбесом и вообще островом позволяло Карфагену занять ключевую позицию в этом районе. И археология показывает, что лежащее напротив испанское побережье действительно охватывается финикийской торговлей, там в VIII в. до н. э. возникло, как уже говорилось, финикийское поселение[344]. В какой степени в этой торговле участвовали сами карфагеняне, сказать трудно. Не исключено, что они во многом выступали как реэкспортеры испано-финикийской продукции. В VII в. до н. э. еще не было противостояния карфагенян и их соотечественников в Западном Средиземноморье. Расцвет поселения Ла Фонтета, созданного напротив Питиуссы, начинается в конце VII в.[345], т. е. после сравнительно недолгого прибывания карфагенян на этом острове. Наконец, не имеющему материковых владений Карфагену остров давал возможность вывести туда «излишнее» население.

Античные авторы передают многочисленные рассказы о пребывании в Испании различных мифологических героев[346]. Ценность этих рассказов невелика[347]. Большее внимание привлекают сообщения о ранней родосской колонизации. Если отвлечься от мифов, в которых действуют родосские герои, как Тлеполем, то традиция в основном сводится к известию о родосском основании Роды на северо-восточном побережье Пиренейского полуострова. Псевдо-Скимн (204—205) утверждает, что Роду основали сильные кораблями родосцы. Ему вторит Страбон (III, 4, 8; XIV, 2, 10) и со ссылкой на Страбона Евстафий (in: Dion. Per. 504). Но надо заметить, что эта традиция не единственная. На другую версию намекает Страбон, когда говорит, что «некоторые» считают Роду основанной родосцами. Следовательно, были и другие, придерживающиеся иной точки зрения. Их мнение передает тот же Страбон, сообщая, что Рода — городок эмпоритов (III, 4, 8). Псевдо-Скимн (204—207) и Страбон пытаются соединить обе версии, считая, что Рода была основана родосцами, а позже заселена массалиотами или эмпоритами. Уже само по себе наличие двух версий не позволяет принять безоговорочно одну из них[348].

Сообщение Псевдо-Скимна о том, что Рода была основана родосцами, сильными кораблями, надо связать с родосской талассократией (Diod. II, 13), которая, по Диодору, установилась через 256 лет после Троянской войны, что дает нам конец X в. до н. э. Страбон относит плавание родосцев и основание ими Роды ко времени до первой Олимпиады. О более позднем основании родосцами этого города нет речи, так что принять родосскую версию и отнести основание города к VII в. до н. э. или позже невозможно[349].

Рис. 4. Асклепий. Мраморная статуя из Эмпориона

Установление прямых контактов между Фокеей и Тартессом быстро привело к развитию греческого импорта в Онобе, в долине Бетиса, а также в финикийских поселениях средиземноморского побережья. В районе Онобы и около финикийской Малаки концентрируются и ранние греческие надписи (преимущественно граффити на черепках), находимые в Южной Испании[385]. Греческие изделия появляются также в районах, связанных с Тартессом, таких как Эстремадура и противолежащий берег Африки. Находимые вещи преимущественно восточногреческого происхождения, так что сомневаться в том, что их привезли в Испанию фокейцы, не приходится. Это в основном не столько предметы массового экспорта, сколько ценные престижные предметы (бронзовые сосуды, декоративные вазы), и находятся они преимущественно в могилах тартессийской элиты. Следовательно, главными контрагентами фокейцев выступают местные аристократы. Вскоре фокейцы стали доставлять в Южную Испанию также аттические и этрусские изделия[386].

Активная торговля с Тартессом требовала и наличия плацдарма для нее. В связи с этим встает вопрос о Майнаке. Авиен (Ог. таг. 427), смешивая в духе представлений, господствовавших в его эпоху, финикийскую Малаку и давно не существующую греческую Майнаку, пишет о Малаке, что в прежние времена она называлась Менакой. Далее, сообщая об острове, посвященном Светилу ночи и находящемуся под властью тартессиев, он, уже не упоминая Малаку, пишет «выше — город Менака» (431). Псевдо-Скимн (146—149) называет Майнаку массалиотским городом и самым дальним из всех греческих городов. О Майнаке пишет Страбон (III, 4, 2), отмечая ее крайнее расположение среди всех фокейских городов. Далее географ возражает против уже существовавшего и тогда смешения Майнаки с Малакой и указывает, что в его время (видимо, скорее, время его источника — Посейдония или Артемидора) Майнака уже полностью разрушена (κατεϭκαμμενη), но и в развалинах сохраняет вид греческого города в противоположность Малаке. Стефан Византийский (v. Маке), не назвал своего источника, утверждает, что Майнака — кельтский город. Источником лексикографа был, по-видимому, Эфор, так как именно этот автор включал Испанию вплоть до Гадейр в Кельтику.

У Гекатея (fr. 42) упоминается Майнобора, город мастиенов. А Шультен предположил, что Майн-обора — параллельная форма Майн-ака и, следовательно, Гекатей говорит именно о Майнаке[387]. Однако такое предположение трудно принять. Скорее всего, Майнобора Гекатея — это та же Меноба, которую упоминает Плиний (III, 8). Но если Майнака уже в I в. до н. э. лежала в развалинах, то Меноба существовала и в следующем столетии. Хотя определенная связь между Майнакой и Майноборой-Менобой вполне вероятна.

Источники, говорящие о Майнаке, разновременны. Но надо отметить, что Страбон (или его источник) констатирует наличие лишь развалин города. Те же авторы, которые говорят о Майнаке как о существующей, более ранние. Источник Авиена вообще принято относить к VI в. до н. э.[388] Утверждение Псевдо-Скимна, называющего Майнаку массалиотским городом, могло появиться только после возвышения Массалии и падения метрополии, т. е. не раньше 40-х гг. VI в. до н. э. С другой стороны, поэт называет Тартесс процветающим городом и упоминает тартессийские владения на юго-восточном побережье Испании. Ниже пойдет речь о гибели Тартесса, а пока надо сказать, что это произошло, вероятнее всего, на рубеже VI—V вв. или несколько позже. Так что датировать соответствующий пассаж поэмы можно второй половиной VI в. до н. э. Можно, следовательно, говорить, что в то время Майнака уже существовала.

Вероятнее, однако, что Майнака была основана раньше. Хотя город находился на территории мастинов, напротив него лежал остров, бывший под властью тартессиев (Ог. таг. 428). Ясно, что против воли тартессиев обосноваться здесь фокейцы не могли. Геродот (I, 165), говоря о переселении фокейцев на Корсику после захвата их города персами, в качестве причины оседания именно на этом острове, а не в Тартессе, где их дружелюбно принимал тартессийский царь, приводит смерть Аргантония. Так что и Майнаку на территории Тартессийской державы фокейцы могли основать только до смерти Аргантония. Поскольку Тартесс был местом всех устремлений фокейцев, едва ли они допустили большой перерыв между своей разведывательной и колониальной экспедициями. Поэтому думается, что правы те, кто относит основание Майнаки ко времени около 600 г. до н. э. или немногим позже[389].

Но ограничиться сказанным нельзя. А. Шультен в свое время локализовал Майнаку в устье Велсеса приблизительно на Серро дель Пеньон[390]. Однако проводимые там раскопки дали не фокейское, а финикийское поселение. На этом побережье вообще раскопано довольно много финикийских поселений и некрополей, но так и не найдено никаких следов фокейского города. Это привело к мысли, что такового и не существовало, что Майнака, если и существовала, то была финикийским поселением[391]. Комромиссная точка зрения, высказанная еще до открытия финикийских поселений на средиземноморском побережье, возрождена недавно: Майнака была не греческой колонией, а неким видом концессии внутри тартессийского города или рядом с ним[392]. Обе эти точки зрения решительно противоречат сообщениям античных авторов, причем описание Страбона показывает, что его источник, сам бывший в Испании, видел развалины Майнаки.

Майнака была, видимо, действительно связана с Майноборой-Менобой. Кроме города. Плиний еще дважды (III, 11, 12) упоминает реку Менобе (или Менубе). И это свидетельствует о местном происхождении корня названия города и реки. Однако же название фокейской колонии может быть греческим. Среди греческих топонимов есть несколько, имеющих корень μαιν, хотя большинство их находится в Аркадии[393]. Следы подобного корня отмечены и в Малой Азии[394]. Известно о существовании небольшой рыбки μαιν (по-видимому, анчоус), и именно от ее греческого названия через латинское таепа происходит современное испанское[395]. Рыбка была посвящена Артемиде, богине-покровительнице западных фокейцев (Eust. ad. Нот., I, 206). И сама Артемида иногда имеет эпитет uaivας[396]. С другой стороны, суффикс -ακ- встречается в различных местах грекоязычного мира, включая Малую Азию и Ливию[397]. На основании всего этого можно предположить, что фокейцы, прибыв к устью реки, восприняли ее название как производное от названия хорошо им знакомой рыбы, в изобилии в этих водах водящейся, и от эпитета их богини, что и дало им возможность соответственно назвать свое поселение, используя местное имя на свой лад. Существовал ли уже к этому времени мастиенский город, неизвестно. Авиен, как и другие авторы, умалчивают об этом.

Майнака была расположена в очень выгодном месте. Нахождение напротив нее острова, находившегося под властью тартессиев, давало им и прикрытие от возможного нападения врагов (учитывая проявленное дружелюбие тартессийского царя), и прямой контакт с тартессийским миром. К тому же этот город находился в начале пятидневного сухопутного пути, соединяющего его с самим Тартессом (Av. Or. таг. 180—182).

Положение Майнаки в Тартессиде неизвестно. Существует предположение, что она была пунктом торговли, эмпорием, подчиняясь политической и административной власти Тартесса[398]. В принципе в подчинении Майнаки тартессийской власти нет ничего невероятного. Но никаких доказательств такого положения нет. Авиен (Ог. таг. 428,432) просто упоминает напротив города остров под властью тартессиев, совершенно умалчивая об отношении тартессиев к Майнаке.

Находилась ли Майнака под властью тартессиев или нет, но ее значение в торговле греков с Тартессом было велико. Вероятно, именно через Майнаку осуществлялась фокейская торговля с Тартессом. Греки и сами проникали на тартессийскую территорию. Недалеко от холма Карамболо, где располагалось тартессийское поселение, была найдена небольшая фокейская монета первой половины VI в. до н. э. Незначительная стоимость монеты указывает на то, что она была, скорее всего, не знаком торговли, а, пожалуй, талисманом, подаренным тартессию его фокейским партнером[399]. Столь же незначительным было медное кольцо, уже давно обнаруженное в районе устья Бетиса, с архаической греческой надписью[400] с явными эолизмами, свойственными фокейской речи[401]. Эта вещь тоже не могла быть предметом торговли. Обе находки показывают, что фокейцы поддерживали, вероятно, не только торговые связи с Тартессидой.

Может быть, знаком и торговли, и более разносторонних связей с тартессиями были Гавань Менесфея и Оракул этого героя. О них упоминают Страбон (III, 1, 9), Птолемей (II, 4, 5) и Филострат (Apol. Tyam. V, 4), причем последний утверждает, что гадитане приносят жертвы этому афинскому герою. Время и путь проникновения этого культа на Пиренейский полуостров спорны. Предполагается, что его принесли афиняне, участвовавшие в фокейских плаваниях на Запад[402] (что нигде не засвидетельствовано и в условиях первой половины VI в. до н. э. едва ли возможно), либо что оракул возник в IV в. до н. э.[403] или уже после римского завоевания. Рассмотрим, однако, другую возможность.

Как известно, в греческой мифологии Менесфей выступает противником Тесея. Впоследствии, чтобы ярче оттенить благородство любимого героя, Менесфею были приписаны черты тирана и демагога (Plut. Thes., I, 32). Культ Тесея, ранее местного марафонского героя, стал общеаттическим, вероятно, со времени Писистрата и его сыновей[404] и, может быть, вытеснил культ Менесфея, ранее игравшего значительную роль. Об этом можно судить по роли, какую Менесфей играл в «Илиаде» (II, 546—556; XII, 331—374). Менесфей был правнуком Эрехтея {Plut. Thes. 32, 1). И хотя ничего не известно о связях Менесфея с Афиной, мы знаем, что его прадеду Афина покровительствовала. По-видимому, и на Менесфея распространялось ее покровительство. Об этом говорит то, что в городах, основание которых приписывалось Менесфею (италийский Скилетий и эолийская Элея), почиталась и Афина[405]. А Афина весьма почиталась в Фокее, где был древний храм богини (Paus. II, 31,6) и один из древних ксоанов {Strabo XIII, 1,41). У Павсания (X, 35,8) сохранилось предание, по которому отец Менесфея Петей был изгнан из Афин Тесеем и, уведя с собой людей из Стейрии, основал в Фокиде город Стейрис. А по легенде именно из Фокиды вышли предки фокейцев (Fr. Gr. Hist. Nic. von Damascos. 51; Paus. VII, 3,19). Дем Стейрия находился недалеко от Форика, откуда, по Николаю Дамасскому (fr. 51), фокидяне отплыли в Азию, чтобы там основать Фокею. Все это ведет к очень вероятному выводу, что культ Менесфея принесли с собой в Испанию фокейцы.

Гавань Менесфея находилась за Столпами несколько дальше Гадеса (Strabo IU, 1,9), недалеко от устья Бетиса, а оракул еще дальше в районе самого устья (Strabo 111, 1, 9). Было высказано предположение, что Гаванью Менесфея может быть Кастийо де Донья Бланка[406], однако раскопки показали, что это поселение было покинуто в конце III в. до н. э., по-видимому, в связи с событиями II Пунической войны[407], а Гавань Менесфея существовала и в римское время. Во всяком случае место ее нахождения за Столпами между Гадесом и Тартессом позволяет предполагать (если это поселение было действительно основано фокейцами), что речь шла о каком-то противовесе Гадесу и финикийскому кварталу в Кастийо де Донья Бланка, расположенному приблизительно в этом же районе. Возможно, речь шла о фактории, основанной с согласия тартессиев (трудно иначе понять это основан ие в сердце Тартессиды) в какой-то степей и для противовеса финикийцам. Думается, однако, что роль этой фактории была небольшой, ибо после вытеснения греков финикийцы не только сохранили ее, но и сами восприняли культ греческого героя.

Возможно, для обеспечения своих контактов с Тартессом фокейцы создали опорные пункты на средиземноморском побережье Испании, недалеко от тартесских границ. Страбон (III, 4,6) говорит о трех городках (πολιχνια) — колониях массалитов. Последнее утверждение возникло, по-видимому, после того, как в античной литературе появилось стремление приписать все создания фокейцев в Западном Средиземноморье массалиотам — самым знаменитым из фокейских колонистов на Западе. Одним из таких городков был Гемероскопий (v. Hemeroskopeion), который Стефан Византийский недвусмысленно называет колонией фокейцев. О Гемероскопий пишет также Авиен (476—477), называя его civitas. Поэтому непонятно стремление некоторых современных археологов определить этот город как призрак, который необходимо развеять, ибо до сих пор нет археологических следов его существования[408]. Однако, с другой стороны, в районе Гемероскопия и других городков, одним из которых был явно Алонис (Mela II, 98; Ptol. II, 6,11; Steph. Bys. v. Alonis), обнаружены следы греческого импорта начиная со второй четверти VI в. до н. э. и греческое влияние на местное население (скорее, на его знать), выразившееся в появлении некоторых элементов греческой архитектурной системы и грецизированной местной скульптуры[409]. Страбон отмечает, что недалеко от Гемероскопия находились богатые железные рудники. Здесь же был лиман с соленой водой. Возможно, добыча железа и соли дали дополнительный импульс появлению здесь эллинов[410]. Однако думается, что основной причиной основания этих городков, по крайней мере первоначально, было стремление обеспечить безопасный путь к Тартессу. Выражение Страбона подчеркивает незначительный характер этих поселений, хотя позже они могли изменить свой характер. Вероятно, сначала это были якорные стоянки или торговые фактории, эмпории, облегчающие связь с Тартессидой[411].

О времени основания Гемероскопия и других эмпориев мы точно судить не можем. Упоминание Гемероскопия Авиеном позволяет предположить существование его в VI в. до н. э. Если учесть, что к этому же веку относятся и признаки греческого присутствия и влияния как раз в районе Гемероскопия, то можно отнести основание этого городка ко второй четверти VI в. до н. э.

Итак, фокейцы активно внедрились в мир Южной и Юго-Восточной Испании, установили прямые контакты с Тартессом, обосновались на территории Тартессиды и вблизи нее, нарушили существовавшую до сих пор финикийскую монополию на связи Тартесса с Восточным Средиземноморьем. Это не означает, что греки и финикийцы составили два монолитных блока, вступивших в борьбу друг с другом. Археология доказывает, что они вступили во взаимные активные контакты. Вероятно, ни у финикийцев, обосновавшихся на юге Испании, ни у фокейцев не было сил для решительного противодействия друг другу. Ни те ни другие не могли в то время проводить политику вытеснения противника и предпочли установить друг с другом взаимовыгодные связи.

Другим районом фокейской колонизации на Пиренейском полуострове стала его северо-восточная часть. Важнейшей колонией здесь стал Эмпорион. Как пишет Страбон (111, 4, 8), эмпориты сначала поселились на близлежащем островке, затем называемом древним городом (παλαιαπολις), а затем переселились на материк. В современной литературе островное поселение называется Палеополем (следуя в этом Страбону), а материковое — Неаполем. Подобное передвижение на материк не удивительно. Известно, что эвбейцы сначала обосновались на Питекуссе и только позже перебрались на материк, основав Кумы (Киму). Также и милетяне сначала поселились на острове Березань, а затем уже на берегу Бугского лимана создали Ольвию. Отличие, однако, состоит в том, что Питекусса и Кима, Березань и Ольвия продолжали существовать как отдельные поселения, а Палеополь и Неаполь составляли один город.

Латинские авторы — Ливии (XXXIV, 9) и Плиний (III, 22) — приписывают основание Эмпориона фокейцам, а греческие — Псевдо-Скилак (2), Псевдо-Скимн (202-203), Страбон (III, 4,8), Стефан Византийский (v. Emporion) — массалиотам. Думается, что, как и в случае с Гемероскопием, более позднее возвышение Массалии привело к тому, что ей приписывали основание колоний, созданных их общей метрополией. Археологические исследования показали, что в VI в. до н. э. Массалия и Эмпорион вели различную внешнюю политику, в частности по отношению к этрускам[412], а на юге Галлии можно отметить следы конкуренции между этими двумя городами[413]. Такое положение не вписывается в предположение о массалиотском происхождении Эмпориона.

Сейчас можно считать установленным, что эмпоританский Неаполь был основан около 575 г. до н. э.[414] Поэтому вполне возможно предположение, что Палеополь появился вскоре после 600 г. Возможно, что первоначально новый город был лишь стоянкой на пути вдоль испанского побережья на юг[415]. Но торговое значение его проявилось очень скоро. Эмпорион сам становится значительным торговым центром, причем в первое время он, может быть, был даже больше связан с этрусками и карфагенянами, обосновавшимися на Питиуссе[416]. Впрочем, это не исключает и связи с туземцами — индикетами. В районе нового города, втом числе, кажется, на самом островке Палеополя, имелись местные поселения[417], и трудно представить, что фокейцы не установили с ними никаких контактов.

Первоначальное название города было, вероятно, Пирена[418]. Этот город упоминает Авиен (557—561), называя его богатым. Эмпорионом же могла называться торговая гавань города, подобно эмпориям эгестийцев и акрагантцев (Strabo VI, 2, 1). Но уже в том же VI в. до н. э., когда колония была основана, это название было перенесено на весь город, как свидетельствует письмо последней трети VI в., в котором он именуется Эмпорионом[419]. Для греческого уха это название долго звучало необычно: недаром и Псевдо-Скилак(2), и Псевдо-Скимн (202-203), и Полибий (111, 76, 1),и Аппиан (Hisp. 7, 10) дают понять читателю, что речь идет именно о городе. Римлянин же Ливии это обстоятельство никак не оговаривает. И все же торговое значение города стало причиной того, что такое неординарное название закрепилось за этим местом.

Побережье, где был основан Эмпорион, было населено племенем индикетов. Античные авторы дают им краткую и весьма нелестную характеристику. Авиен (523—525) говорит, что это племя суровое и дикое. Ливии (XXXIV, 9) называет их племенем диким и воинственным, неопытным в морском деле. Археологические исследования дополняют и несколько исправляют эти отзывы. Раскопано несколько местных поселений, располагавшихся либо на высоких холмах, либо на защищенных мысах, окруженных мощными стенами с башнями. Внутри местного общества уже возникает социальная иерархия[420]. Жители занимались не только охотой, как об этом говорит Авиен, но и земледелием и рыболовством[421] и даже вели торговлю, хотя и в очень ограниченных масштабах, с финикийцами, обосновавшимися на юге. Территория индикетов, по крайней мере ее часть, была довольно плодородна (Strabo III, 4, 9), она могла доставлять хлеб и вино[422]. Северо-Восточная Испания была богата также серебром и железом[423]. Сравнительно недалеко протекает самая большая река Пиренейского полуострова Ибер (совр. Эбро), прекрасный путь проникновения во внутренние области страны. Правда, Эмпорион возник не у самого устья Ибера, а несколько севернее, но это характерно для фокейских колоний: так, Массалия в Южной Галлии тоже была основана не в устье Родана, а недалеко от него. При тогдашнем уровне судоходства для гавани лучше подходили защищенные бухты, отлогие пляжи на них, устья небольших рек. Эмпорион и был основан на южном берегу залива, в устье реки, которую Мелай называет Клодианом (II, 89), а Плиний — Тицером (III, 22). Устье этой реки, по Страбону (III, 4,9), служило гаванью эмпоритам. Соседство большого водного пути давало торговцам дополнительные удобства. Так что территория индикетов хорошо подходила грекам для создания там колонии. По своему экономическому и социальному уровню индикеты и другие племена северо-востока стояли ниже тартессиев, но все же не были столь дики, как это представлялось Авиену и Ливию.

На северном берегу того же залива греки основали Роду. Как говорилось выше, существуют разные версии ее происхождения. Родосская, разделяемая рядом античных авторов, едва ли соответствует действительности. Остается мнение «некоторых», что ее основателями были эмпориты. Вполне вероятно и непосредственно фокейское происхождение[424]. Раскопки не прояснили окончательно этот вопрос, так как самые глубокие слои города все еще не открыты[425]. Если источник Псевдо-Скимна — Эфор, то в IV в. до н. э. уже была распространена версия об основании этого города родосцами. Поэтому думается, что в действительности Рода была основана много раньше, чтобы в Балканской Греции, по крайней мере, забылось ее истиное происхождение. Поэтому возможно, что Рода была основана в VI в. до н. э.[426] Это могло быть связано с прибытием в Западное Средиземноморье фокейцев, бежавших от персов. Но еще вероятнее, что Рода была основана фокейцами в самом начале века. Однако окружающие ее горы препятствовали торговым связям с местным населением, и греки предпочли основать поселение на южном берегу того же залива, где гор уже не было, и поэтому контакты с туземцами оказались более легкими. Можно предположить, что создание фокейцами эмпоританского Неаполя в большой мере было связано с теми проблемами, которые возникали у фокейцев в Роде.

Кроме Эмпориона и Роды на северо-восточном побережье Пиренейского полуострова был ряд городов, упоминаемых в поэме Авиена и носящих греческие или звучащие по-гречески названия: Гилакт, Гистра, Сарна, Тириха, Лебедонтия, Салаврис, Каллиполь (497-498, 509-511, 514—519). Кроме того, Авиен (491) и Гекатей (fr. 48) упоминают Херронес и Гиапс к югу от устья Ибера. Были ли все они или часть их греческими стоянками на пути в Тартессиду и позже исчезли[427] или же чисто местными поселениями, названия которых античные авторы воспроизвели в привычной их уху форме, сказать невозможно, ибо раскопки в этих местах не производились, а одних названий мало для утверждения эллинского происхождения.

Торговая функция Эмпориона и Роды была очень важной, если не главной. В Эмпорионе найдено большое количество керамики, происходящей из различных центров греческого мира. В первый период, естественно, преобладали изделия Малой Азии, но наряду с ними появляются коринфские, кипрские и навкратийские сосуды[428]. Приблизительно с 525 г. до н. э. становится ощутимым присутствие аттической керамики[429]. Активно торговал Эмпорион, как уже говорилось, с этрусками и финикийцами, особенно обосновавшимися на Питиуссе. Эмпоританская торговля переходит через Пиренеи. В ее сферу входит в первую очередь Юго-Западная Галлия.

Эмпориты и, возможно, жители Роды поддерживали активные контакты и с окружающим местным населением. Как уже говорилось, на острове Палеополя ко времени прихода греков жили, вероятно, индикеты. Судя по находкам местной керамики, туземцы обитали и в районе Роды и, может быть, на месте будущего города[430]. Находки местной керамики сделаны также в Неаполе. Местные вазы обнаружены в эмпоританском некрополе первых времен существования города[431]. В одном из ранних некрополей вместе с греческими могилами с трупоположением встречаются одновременные туземные могилы с кремацией, в которых пепел собирался в урны, что характерно для всех местных некрополей этого времени[432]. Характерно и то, что индикетские могилы появляются среди греческих погребений с довольно бедным инвентарем, а не в богатых некрополях[433]. Видимо, индикеты жили в фокейском городе вместе с бедными греками и хоронили их вместе с ними.

В более позднее время рядом с Эмпорионом существовал местный город, который у Стефана Византийского (v. Indike) назван Индикой. Он располагался вплотную к греческому, так что их разделяла общая стена (Liv. XXXIV, 9; Strabo III, 4, 8; Plin. Ill, 22). Находка греческих вещей, в том числе ваз VI в. до н. э., показывает, что туземный город возник приблизительно через столетие после фокейского[434]. Первоначальные отношения между двумя городами были, вероятно, мирные и, может быть, дружественные. Позже, однако, произошли неизвестные нам события, которые прервали такие связи. Тогда были введены строгие меры, запрещающие испанцам доступ в греческий город и тщательно охранявшие его от излишних контактов с окружающим населением (Liv. XXXIV, 9). Образцом послужили аналогичные меры, принятые в Массалии (lust. XLIII, 4, 11). Эти меры не прервали эмпоританскую торговлю, ибо испанский город оставался открытым для фокейцев, так как, пишет Ливии (XXXIV, 9), испанцы хотели воспользоваться выгодами торговли с греками, чей город был гаванью для иностранных кораблей. Об этом же свидетельствуют находки греческой и этрусской керамики в туземных некрополях.

Сфера фокейской торговли, естественно, не ограничивалась близлежащими окрестностями. Значительным центром торговли с греками было поселение Ульястрет, расположенное в 14 км от Эмпориона. Его жители стали устанавливать внешние контакты уже на рубеже VII—VI вв. до н. э., но их партнерами в то время были карфагеняне с Питиуссы. А с 575 г. до н. э. в Ульястрате появляется греческий и этрусский импорт, явно идущий через Эмпорион. И этот импорт резко увеличивается в третьей четверти VI в.[435] Греческая керамика, прошедшая через Эмпорион и, может быть, через Роду, найдена во многих других местах Северо-Восточной Испании[436].

Эмпориты продавали своим туземным контрагентам керамику. При этом заморская керамика (малоазийская, аттическая, этрусская) была, вероятно, премером роскоши, в то время как собственная эмпоританская служила для повседневного использования, а амфоры были тарой. Хотя нет прямых свидетельств торговли эмпоритов маслом и вином, судя по таре и по аналогии с Массалией, именно эти товары эмпориты продавали соседям. Индикеты же доставляли в Эмпорион «плоды полей» (Liv. XXXIV, 9), т. е., видимо, продукты питания, прежде всего пшеницу. К этому надо добавить металлы, которыми, как говорилось выше, эта область была богата. Из более отдаленных районов эмпориты могли получать дрок (эспарто), пригодный для корабельных канатов, который рос южнее по побережью (Strabo III, 4,9), а «поросшие соснами вершины Пиренеев» (Av. Or. mar. 555) могли давать корабельный лес. По-видимому, часть полученных товаров (думается, что прежде всего металлы) эмпориты реэскпортировали.

При всем значении торговли она не была единственной отраслью эмпоританского хозяйства. В Неаполе найдены керамические сопла кузнечных мехов второй половины VI в. до н. э.[437], что говорит о существовании металлообработки. Находки остатков арсенала с ядрами для пращей, наконечниками стрел и остатками катапульты[438] свидетельствуют о производстве вооружения. Можно предполагать и развитие судостроения. Эмпорион был значительным центром гончарного ремесла, создававшего собственную керамику[439]. По словам Страбона (III, 4, 9), эмпориты изготовляли также льняные ткани. Так что считать Эмпорион чисто торговым городом невозможно.

Сложнее вопрос об эмпоританском земледелии. В римское время эмпориты владели частью плодородной земли в окружающей области и частью Пиренеев (Strabo III, 4,9), но время приобретения ими этих земель неизвестно. Стбит, однако, обратить внимание на то, что долина, принадлежавшая Эмпориону внутри страны, называлась Юнкарийской. Это название происходит от латинского слова iuncus (камыш). Если бы греки давно владели этой долиной, было бы странно, что они не использовали ни греческое, ни местное название, а приняли латинское. Надо учесть, что источники Страбона при описании им Испании — греческие. Посейдоний и Артемидор, в устах которых должно было звучать эллинское название долины, если бы оно имелось. Вообще весь соответствующий пассаж относится к римскому времени, судя по ограничению эмпоританской территории в Пиренеях Трофеем Помпея. С другой стороны, в начале римского времени, в 195 г. до н. э., судя по описанию Ливия (XXXIV, 9), город был прижат к морю, и ни о каких его земельных владениях не было речи. Поэтому представляется, что эти территории были присоединены к Эмпориону уже после римского завоевания.

Однако полностью отрицать наличие какой-то земледельческой территории едва ли стоит. Уже то, что эмпориты, по-видимому, торговали вином и маслом, говорит о том, что где-то эти виноградники и оливковые рощи находились. В районе Эмпориона найдены хранилища для земледельческих продуктов, что тоже позволяет думать о существовании какой-то земледельческой округи[440]. Вероятно, Эмпорион все же владел небольшой сельскохозяйственной территорией, но занимались эмпориты такими культурами, которые целиком служили торговле.

Рассматривая фокейскую колонизацию в Испании, можно сделать вывод о ее торговом или, может быть, торгово-ремесленном характере, но никак не об аграрном. Это объясняется в первую очередь экономикой самой метрополии, в которой в силу природных условий земледелие не могло играть большой роли и соответственно было мало земледельческого населения. Поэтому фокейцы создавали свои колонии только после разведки, более или менее представляя, что их ожидает в этой земле. В первую очередь фокейцы выбирали удобные морские стоянки, бухты или устья небольших рек. Наличие же плодородной земли не играли для них большого значения. Вероятно, фокейские колонии на Пиренейском полуострове до римского завоевания вообще не имели или почти не имели хоры, земледельческой территории, а если и имели, то небольшую и использовали ее для получения еще одного предмета торговли. При таком характере колонизации фокейцы были заинтересованы, по крайней мере в период основания колоний, в хороших отношениях с местным населением, в его согласии на обоснование в его среде колонистов. По-видимому, во время своих разведывательных путешествий фокейцы и устанавливали подобные отношения. Это особенно ярко видно из истории отношений фокейцев с тартессийским царем Аргантонием. Да и в Северо-Восточной Испании они не могли создать поселение на острове Палеополя, а затем и на материке без согласия аборигенов, уже имевших там свои поселения. Однако такие добрососедские отношения не могли продолжаться долго. Обмен между колонистами и аборигенами был неэквивалентным, и это, став своеобразным видом эксплуатации, вызвало естественное недовольство местного населения[441]. А такое положение вело и к военным столкновениям. Явно именно поэтому эмпориты, как и их соотечественники в Массалии, были вынуждены принять жесткие меры для обеспечения безопасности своего города. В то же время едва ли все туземцы были заинтересованы в уничтожении или изгнании колонистов. Археология дает ясные доказательства продолжения контактов между эллинами и местным населением.

Создаваемые фокейцами колонии имели разный характер. Это были и подлинные города, хотя и небольшие, как Майнака и Эмпорион, и торговые фактории (не исключено, что сначала таковой была Рода, хотя никаких доказательств такой гипотезы нет), и простые якорные стоянки, служившие вехами на пути к Тартессу (видимо, такова была первоначальная роль Гемероскопия, как показывает само его название). Устанавливая контакты с местным населением, греки, естественно, влияли на него. В иберской культуре проявляется определенное эллинское влияние, но говорить о грецизирующей цивилизации, как это было сориентализирующей цивилизацией Тартесса, невозможно. Вероятно, сам характер греко-испанских связей, преимущественно чисто торговых, препятствовал этому.

Появление фокейских колоний на крайнем западе Средиземноморья усложнило ситуацию в этом регионе. Представление о существовании в древности двух монолитных блоков — греческого и финикийского, — резко противостоящих друг другу, не соответствует действительности. Во времена Гомера финикийцы часто посещали Грецию, и хотя отношение к ним было недружественным, они долго были по существу чуть ли не единственной связью Эллады с внешним миром, а затем они повлияли на появление ориентализирующей культуры Греции[442]. С началом Великой греческой колонизации эллины, пожалуй, стали играть более активную роль в сношениях с Финикией, создав в Восточном Средиземноморье несколько своих опорных пунктов[443]. На западе греко-финикийские отношения тоже развивались более или менее мирно и взаимовыгодно. Эвбейцы с Питиуссы и из Кимы и финикийцы Сардинии и Сицилии поддерживали достаточно тесные экономические контакты[444]. Финикийские колонисты на западе не проводили и, видимо, не могли проводить политику закрытия своих сфер торговли. Они были вынуждены допускать греков в эти сферы, а в ряде случаев служили посредниками, извлекая выгоду из такого положения.

Иную позицию занимал или, может быть, стал занимать начиная с VI в. до н. э. Карфаген. Превратившись в значительный торговый и ремесленный центр, он вскоре приступил к созданию своей державы и начал проводить избирательную политику по отношению к своим реальным или потенциальным конкурентам. Как показывают договоры Карфагена с Римом, карфагеняне открывали одни рынки, которые, по-видимому, считали держать открытыми более выгодным, и резко ограничивали, а то и вовсе закрывали другие. Самый ранний из этих договоров датируется 509 г. до н. э. (Polyb. Ill, 22). Но, вероятно, такая политика стала проводиться раньше.

Фокейцы, обосновавшиеся на западе, для которых торговля была важнейшей стороной их жизни, были заинтересованы в сравнительно хороших отношениях как с окружающей туземной средой, так и с уже находившимися в этом регионе финикийцами[445]. С другой стороны, их стремление, как и всяких торговцев, к максимальной прибыли не могло не вести к столкновениям и с туземцами, и с финикийцами, особенно карфагенянами, закрывающими свои рынки. Недаром уже вскоре после основания Массалии, совершившегося мирно и с полного согласия туземного правителя (lust. XLIII, 3, 4-13; FHG II, Arist. fr. 239), началась война с преемником этого правителя (lust. XLIII, 4, 3-10). Так же, кстати, сложились и отношения фокейцев, создавших Лампсак в Малой Азии, с местным племенем бебриков, которые сначала пригласили фокейцев, а затем пытались их уничтожить (F Gr Hist IIIA, Charon von Lamps, fr. 7).

Подобный путь прошел и Эмпорион, у которого период хороших и мирных отношений с соседями был дольше. Но примерно около 300 г. до н. э. и произошел конфликт, заставивший эмпоритов принять строгие меры по охране своего города, подобные массалиотским (Liv. XXXIV, 9; ср. lust. XLIII, 4,11)[446]. С финикийцами же, как и с этрусками, Эмпорион поддерживал достаточно хорошие отношения, как это видно из обилия финикийской и карфагенской, особенно эбеситанской, а также этрусской керамики в Эмпорионе и эмпоританской на Питиуссе[447].

Массалиоты же с первых шагов своей истории вступили в конфликт с Карфагеном.

О первой войне между Массалией и Карфагеном упоминают Фукидид (I, 13, 6), Павсаний (X, 8, 6) и Юстин (XLIII, 5, 2). Два первых автора связывают успешную войну массалиотов против карфагенян с основанием самого города. Об этом недвусмысленно говорит Павсаний: «Будучи кораблями сильнее карфагенян, они приобрели землю, на которой живут и теперь». Употребление Фукидидом глагола οικεω (основывать)[448] в форме participium praesentis свидетельствует, что, по мысли историка, война проходила как раз в момент основания Массалии. Однако надо иметь в виду, что оба автора писали в Балканской Греции (и, может быть, в Малой Азии)[449] и между ними и западными греками была цепь посредников. На каком-то посредническом этапе могло произойти объединение близких по времени, но не обязательно одновременных событий. Так что можно говорить, что речь идет о периоде основания Массалии[450].

Что касается сообщения Трога — Юстина, то надо подчеркнуть, что Трог использовал собственную массалиотскую историческую традицию[451]. Юстин, сокращая труд Трога, ограничился лишь одной фразой, но и из нее можно сделать вывод, что война с Карфагеном возникла после неудачной попытки местного царька овладеть Массалией. В античной традиции прослеживается тенденция связать основание Массалии с борьбой с враждебными соседями (Liv. V, 34,7—8; Av. Or. mar. 701; hid. Orig. XV, 1). Эта тенденция не имеет ничего общего с массалиотской традицией, настойчиво подчеркивающей мирное основание города. Но возникнуть она могла, если промежуток между основанием Массалии и началом войны с местным царьком был столь мал, что для немассалиотских авторов он просто исчез. Да и сами массалиоты уже в VI в. до н. э. стали ощущать враждебность соседей и считать их жестокими. Эти рассуждения ведут к тому, что нападение соседей на Массалию произошло сравнительно скоро после основания города. Поэтому и сообщение о состоявшейся затем войне с карфагенянами тоже можно отнести ко времени, немногим более поздним, чем это событие.

Фукидид и Павсаний говорят о морских победах массалиотов над карфагенянами. Юстин упоминает, что война вспыхнула из-за захваченных рыбачьих судов. Так что и в данном случае речь идет о морской войне. Весь контекст юстиновского рассказа благоприятен для массалиотов; поэтому можно полагать, что непосредственными виновниками конфликта были карфагеняне. Выдвижение такого повода к войне понятно. И в Фокее (lust. XLIII, 3, 5), и в Массалии (Strabo IV, 1,5) морская активность, включающая и рыболовство, и торговлю, и пиратство, играла первенствующую роль. С другой стороны, карфагеняне тщательно охраняли сферу своего влияния, стремясь не допустить туда возможных соперников. Поскольку в начале VI в. до н. э. сами карфагеняне едва ли имели значительные интересы в Южной Галлии, можно думать, что именно массалиоты вторглись в карфагенскую сферу. Таким местом мог быть район Балеарских островов, в том числе Питиуссы.

Ход войны неизвестен. Можно только говорить, что она не ограничилась одним сражением. Фукидид, говоря о ней, употребляет imperfectum глагола 'ενικων (побеждали), а Юстин отмечает, что массалиоты «часто пристыживали» (saepe fuderunt) карфагенян. И это не может быть синтезом рассказов о нескольких войнах, так как эпитоматор употребляет слово bellum в единственном числе. Результатом войны могла стать фокейская талассократия, продолжавшаяся 44 года (Diod. VII, 10). Так как эта талассократия едва ли могла пережить падение самой Фокеи или во всяком случае битву при Алалии, о которой речь пойдет позже, то массалиотско-карфагенскую войну надо отнести к 90—80-м гг. VI в. до н. э.

Фокейскую талассократию нельзя понимать как абсолютное господство на море. Речь идет скорее о ситуации морского преобладания, о которой говорит Павсаний и которая, по его мысли, была связана с преодолением карфагенского сопротивления[452]. Возникновение такой ситуации изменило соотношение сил на Дальнем Западе. Массалиоты не сумели (а по-видимому, и не ставили своей целью) вытеснить карфагенян с Питиуссы, но в некоторой степени сломили возможное препятствие своей торговле с Пиренейским полуостровом. Недаром, начиная со второй четверти VI в. до н. э., греческий импорт засвидетельствован в Восточной Испании[453]. Вероятно, в это же время массалиоты решились и на выход в Атлантический океан. Массалиот Эвтимен поплыл по океану в южном направлении, а неизвестный по имени мореплаватель (может быть, это был Мидакрит) — в северном. Один добрался до устья Сенегала, другой до Ирландии[454]. Экономического эффекта эти плавания, по-видимому, не имели, но сами попытки весьма примечательны.

Возвышение фокейцев сказалось и на карфагенянах. Хотя Питиусса осталась в их руках, там произошли некоторые изменения. В какое-то время между 600 и 575 гг. до н. э. пунийцы покидают поселение Са Калетта и концентрируются в Эбесе, который становится значительным городским центром[455]. Сам Карфаген, потерпев неудачу на море, обратился к африканскому побережью. Карфагеняне стали выводить колонии к востоку и западу от своего города. Так, незадолго до середины VI в. до н. э. был основан Керкуан[456]. Приблизительно в это же время карфагеняне утверждаются в старых финикийских городах Хадрумете и Лептисе и, возможно, Сабрате[457]. Это привело к тому, что карфагеняне начали брать в свои руки торговлю с внутренними районами Африки. Однако они не теряли интереса и к Средиземноморью.

Для Карфагена важным моментом стал распад Тирской державы. Первый удар ей был нанесен еще в конце VIII или в начале VII в. до н. э.[458] После поражения от ассирийского царя Синаххериба в 702 г. до н. э. тирс кий царь Элулай бежал на Кипр, где и был убит (ANET, р. 287—288). И уже Асархаддон принимал дань от финикийских городов Кипра непосредственно, не обращаясь к Тиру[459]. Падение Ассирии не привело к восстановлению тирской власти на острове. На западе тирская власть держалась дольше. Предсказанное Исайей разрушение тирского «пояса» не произошло. Но затем случились важные изменения. Их часто связывают с 13-летней осадой Тира вавилонским царем Навуходоносором[460]. Однако эта осада не была исключительным явлением в истории Тира, и после этих событий город был в состоянии восстановить свою мощь[461]. Но затем пришло время политических изменений.

В 564—556 гг. до н. э. в Тире не было царей[462], и город управлялся суфетами (los. Соntra Арр. 1, 21). Республиканский период истории Тира длился недолго, но этого было вполне достаточно для необратимых изменений. Тирская держава раскинулась на огромных пространствах Средиземноморья, и единственным цементом, ее скреплявшим, была царская власть. Ликвидация этого цемента разрушила и державу.

Карфаген и Тир были связаны определенными духовными узами и взаимными моральными обязательствами. Геродот (III, 19) говорит, что финикийцы Азии рассматривали карфагенян как своих детей, а те, если верить Курцию Руфу (IV, 2, 10), почитали тирийцев как своих родителей. Такое положение, видимо, распространялось и на все части Тирской державы, рассматриваемые как элементы единого политического целого. Распад державы и ликвидация тем самым этого целого освободил карфагенян от моральных обязательств перед соотечественниками в Западном и Центральном Средиземноморье. Это дало возможность Карфагену перейти к агрессии против других финикийских колоний.

Раньше считалось, что греческая угроза заставила западных финикийцев сплотиться вокруг Карфагена[463]. Однако факты противоречат этому. Лептис располагался на выходах к Средиземному морю путей транссахарской торговли и обогащался на ней. После подчинения Карфагену он выплачивал дань по одному таланту ежедневно (Liv. XXXIV, 62, 3). Едва ли такое подчинение было добровольным. Исследования в Сардинии показали, что подчинение финикийских городов этого острова Карфагену было насильственным[464]. По Юстину (XVIII, 7, 1—2), карфагенский полководец Малх подчинил часть Сицилии и афров, а затем воевал на Сардинии. Подчиненные части Сицилии и Сардинии могли быть только финикийскими[465].

Подчиняя финикийские города, Карфаген активно внедрялся в Центральное Средиземноморье. И здесь он снова столкнулся с фокейцами.

Около 540 г. до н. э. Фокея попала под власть персов, но перед этим ее жители покинули город и отплыли на запад. Правда, скоро часть фокейцев, истосковавшись по родине, вернулась, но другие переселились в Массалию и Алалию на Корсике (Her. 1, 164-166; Strabo VI, 1,1). Последняя была основана за 20 лет до этого, видимо, как промежуточная стоянка на пути между метрополией и галльскими колониями. Прибытие туда значительного количества беженцев из Малой Азии изменило характер поселения, которое стало (или могло стать) важным торговым и политическим центром в этом регионе, изменив политическую и экономическую ситуацию в Тирренском море[466]. Это вызвало страх и недовольство как карфагенян, так и этрусков, особенно города Цере. Результатом стал союз между ними.

Союз карфагенян и церетан[467] был недвусмысленно направлен против фокейцев. Вероятно, к этому времени между этрусками и массалиотами уже шла война. С нею, по-видимому, связано прекращение этрусской экспансии в Южной Галлии около 550 г. до н. э.[468] и взятие массалиотами под свой контроль поселения Сен-Блез[469], бывшего, вероятно, этрусской колонией[470]. Эпизодами этой войны были и грабежи соседей осевшими в Алалии фокейцами (Her. I, 166). Эти грабежи и стали основанием для нападения союзного этрусско-карфагенского флота на Алалию.

В ожесточенной морской битве при Алалии, происшедшей через пять лет после прибытия туда фокейских иммигрантов, последние одержали победу, но потеряли столько кораблей, что оказались бессильными перед возможным новым нападением врагов и покинули Корсику[471] и после недолгого пребывания в Регии основали Элею в Южной Италии (Her. I, 166—167)[472]. Возможно, к этому времени этруски обосновались у устья Арна, и это обстоятельство не дало возможности алалийцам отплыть в Массалию или какой-либо другой фокейский город Западного Средиземноморья, в то время как победа в морской битве открыла им путь на юг вдоль берегов Италии[473].

Битва при Алалии не была единственным сражением этой войны. Долго ли она продолжалась — неизвестно. Геродот (1, 167) рассказывает, что церетане были вынуждены искупить избиение пленных алалийцев, устроив в их честь гимнастические и конные состязания и принеся им обильные жертвы. Это надо связать с изменением церетанской политики по отношению к Элее[474]. А это изменение, в свою очередь, было вызвано разрушением в 510 г. до н. э. Сибариса, который до этого был главным пунктом связи Этрурии с Элладой[475]. Видимо, в Элее этруски, прежде всего церетане, стремились найти новый такой пункт.

После всех этих событий произошло размежевание сфер влияния[476]. Фокейцы, потеряв Корсику и устье Арна, утвердились на юге Галлии, в этрусскую сферу вошли как раз Корсика и устье Арна, а в карфагенскую — Сардиния[477]. Карфагеняне, как уже говорилось, в это время вели борьбу за подчинение Сардинии, в том числе и со своими соотечественниками, и битва при Алалии стала для них важным этапом в подчинении острова[478].

Эмпориты, по-видимому, в этих событиях не участвовали. В то время как этрусский импорт в Южной Галлии прекращается в середине VI в. до н. э., в Эмпорионе он продолжается, в том числе и после битвы при Алалии[479]. Не прекращаются и даже усиливаются связи Эмпориона с карфагенским Эбесом[480]. Это говорит о том, что фокейцы запада не выступали единым фронтом. Свидетельствует это и о различных интересах Эмпориона и Массалии. Интересы первого, по-видимому, были больше концентрированы на окружающих районах Испании и Балеарских островах, Массалия же стремилась к господству на море и, вероятно, к активной торговле с Тартессом, а также к непосредственному выходу к источникам олова. Это заставило ее вести более активную внешнюю политику. Видимо, обладая значительным экономическим потенциалом, Массалия становится и самым значительным фокейским городом запада и, может быть, устанавливает в какой-то степени свою гегемонию над другими фокейскими городами (кроме, пожалуй, Эмпориона и Роды). Этим можно объяснить, почему в античных источниках фокейские колонии (иногда даже и Эмпорион) называются массалиотскими.

Южная Испания, вероятно, непосредственно не участвовала во всех военных столкновениях, о которых говорилось выше. Но изменение соотношения сил в Западном Средиземноморье не могло не сказаться и на ней.

В предыдущей главе говорилось, что греческие товары, ранее привозимые финикийцами, теперь доставляются самими греками, и они обильно встречаются в различных местах Тартессиды. В Онобе греческий импорт становится особенно значительным приблизительно с 580 г. до н. э.[481], что надо связать с установлением фокейской талассократии после победы над Карфагеном. Видимо, опираясь на Майнаку и, может быть, Порт Менесфея, эллины активно торгуют с Тартессом, значительно потеснив на тартессийских рынках финикийцев. В условиях фокейского преобладания на море испанские финикийцы не могли противостоять грекам.

Положение меняется в середине VI в. до н. э. Раскопки в Онобе показали практическое прекращение греческого импорта приблизительно около 550 г. до н. э.[482] С другой стороны, имеется интересное свидетельство Геродота (1, 165), что фокейцы после бегства из родного города были вынуждены поселиться на Корсике. Геродот прибавляет в виде оправдания избрания именно этого острова, что Аргантоний уже умер. Смерть престарелого тартессийского царя, который ранее столь дружелюбно принимал фокейцев, явно стала причиной невозможности поселиться в Тартессиде. Приблизительное совпадение прекращения греческого импорта и невозможности для греков поселиться в Тартессиде говорит об изменениях в тартессийско-фокейских отношениях. Причину этого надо, видимо, искать в массалиотских плаваниях в Атлантическом океане, о которых упоминалось раньше.

Эти плавания, как отмечалось, не имели экономического эффекта, ибо не наблюдается резкого увеличения греческого импорта на атлантическом побережье ни Африки, ни Европы. Но эти плавания насторожили тартессиев. В конечном итоге они в свое время столь дружески отнеслись к фокейцам не из бескорыстной любви к эллинам, а из стремления найти в них союзников в своих непростых отношениях с финикийцами, с которыми они явно спорили за выход к источникам металлов и атлантической торговле. И терпеть подобное поведение эллинов они, конечно же, не могли. Возможно, что в Тартессе, как и во всех государствах, балансирующих между различными силами, существовали прогреческая и профиникийская «партии». Атлантические путешествия массалиотов дали резон последней. Смерть Аргантония послужила, вероятно, толчком к антигреческой реакции.

Сами массалиоты уже вскоре после основания города начали искать пути к источникам олова в обход Тартесса, устанавливая связи с жившими к северу от Массалии лигурами и кельтами[483]. Во второй половине VI в. до н. э. эти связи интенсифицируются, и возникает «оловянный» путь по родано-секванскому коридору непосредственно к оловянным богатствам Северной Европы[484]. Самым впечатляющим памятником греческого присутствия на этом пути является огромный бронзовый кратер из Викса[485].

Возникновение этого трансгалльского пути, лишившего тартессиев монополии на поставку металлов, прежде всего олова в Средиземноморье, могло стать одной из причин кризиса в Тартессе. Кризис проявляется в уменьшении производства бронзовых изделий, что, видимо, отражает недостаток исходных материалов — меди и особенно олова. Ощущается истощение серебряных рудников, на эксплуатации которых покоилось экономическое благополучие Тартесса и его аристократии. Нельзя говорить о полном прекращении разработки рудников, но рентабельность их, по-видимому, резко уменьшается, а некоторые и действительно прекращают работу. С этим связан упадок значения ряда поселений. Одни, как Оноба, сокращаются в размере (исчезает поселение на холме Сан Педро и уменьшается на холме Эсперанса); перестает использоваться богатый некрополь Ла Хойа. Другие, как Сан Бартоломе де Альмонте, и вовсе перестают существовать. Последнее особенно характерно. Это поселение было связано с Гадесом и являлось важной вехой на пути от рудников Асналкольяр к этому фи никийскому центру. Вероятно, этот путь теряет значение[486].

В VI в. до н. э. происходят важные изменения в социально-политической структуре Тартессиды. В ее восточной части и в средней долине Бетиса появляется значительное количество оппидумов, которые становятся центрами относительно небольшой окружающей территории[487]. В противоположность сравнительному обеднению некрополей в Онобской зоне здесь сохраняются богатые могилы, свидетельствующие о мощи и богатстве местной знати[488]. Такое же явление засвидетельствовано и вокруг Гиспалиса[489], т. е. в той части собственно тартессийской территории, где основой экономики было не горное дело, а сельское хозяйство. Подобное явление наблюдается и к югу от долины Бетиса в сравнительной близости к финикийским колониям. Там, в районе современной Ронды, покидаются прежние поселения и создаются новые — уже городского типа, укрепленные стенами, они и становятся экономическими центрами окружающей территории[490]. Эти факты свидетельствуют о том, что в значительной части Тартессиды появляются структуры, независимые или мало зависимые от центральной власти[491]. Были ли они уже полностью независимыми небольшими государствами (и, следовательно, Тартессийская держава уже распалась) или «княжествами», в той или иной степени признающими верховную власть тартессийского царя, неизвестно.

Можно представить, что в результате контактов с финикийцами местная знать обогащается и теперь стремится освободиться от зависимости от тартессийских владык. Экономический рост привел к росту сепаратизма.

Стремясь компенсировать свои потери от фактической (а может быть, уже и формальной) утраты контроля над восточными областями державы с ее рудными богатствами верхнего Бетиса и окружающих гор и от уменьшения доходов от серебряных рудников западной части, тартессии усиливают свое присутствие на севере как в рудных районах современной Эстремадуры, так и на пути к богатому оловом северо-западу Пиренейского полуострова. Недаром именно к VI в. до н. э. относится здание дворца-святилища Канчо Роано и других подобных комплексов Эстремадуры, и в это время именно район среднего Анаса становится важнейшим центром тартессийской культуры и экономики[492].

Однако эти усилия не дали особо значительных результатов. Восстановить богатство, основанное на разработке и частично переработке минеральных ресурсов, не удалось. В этих условиях центр тяжести тартессийской экономики перемещается в сельское хозяйство, в котором теперь активно применяют железные орудия[493]. Районы, экономика которых была основана не на горном деле и металлообработке, а на сельском хозяйстве, лучше приспосабливаются к новому положению вещей. В римское время Турдетания, т. е. территория бывшей Тартессиды, славилась хлебом, вином и оливковым маслом (Strabo III, 2, 6). Вино и масло раньше доставляли тартессиям финикийцы. Однако познакомившись с этой продукцией, туземцы, вероятно, и сами стали заниматься виноделием и оливководством. Под финикийским влиянием они начали во все большем масштабе производить керамику на гончарном круге[494]. Все это резко уменьшило зависимость от финикийского импорта, и тот резко сокращается, а в ряде мест и вовсе исчезает[495].

В результате этих событий и процессов изменяется и политический, и экономический пейзаж. В политическом плане — распад Тартессийской державы (даже если формально она сохраняется) и образование, особенно в ее восточной части, новых политических единиц. В экономическом — выдвижение на первый план сельского хозяйства и определенное «закрытие» тартессийской экономики. Таким образом, можно говорить о кризисе старых политических и экономических структур. Этот кризис задел в первую очередь тартессийскую аристократию[496]. Другой его жертвой были люди, связанные с добычей и обработкой металла, особенно серебра, и торговлей им.

Кризис Тартесса не мог не отразиться и на финикийцах, поселившихся в Южной Испании и связанных с Тартессом. Но причины изменений, происшедших в испано-финикийской среде, надо искать не только в Тартессе. Выше уже говорилось о распаде Тирской державы. Именно это событие, по-видимому, решающим образом повлияло на положение финикийских городов в Испании. С одной стороны, они освободились от верховной власти тирского царя и, вероятно, от необходимости платить ему дань (ср.: Ios. Ant. Iud. VIII, 5,3). В связи с этим должна была исчезнуть и должность «того, кто над общиной», представлявшего, может быть, царскую власть. В результате общинные институты становились единственными органами власти. С другой стороны, это лишило испано-финикийские общины политической и моральной поддержки метрополии, оставило их в одиночестве перед лицом и Тартесса, и греков, и Карфагена.

Распад Тирской державы пришелся на время фокейской талассократии. В этих условиях финикийцы встретились со все более усиливающейся конкуренцией греков. Последние стали вытеснять финикийцев с тартессийских рынков, как показывают, в частности, раскопки в Онобе[497]. Еще большее значение имело «закрытие» тартессийской экономики, а немногим раньше уменьшение доходности серебряных рудников и, следовательно, уменьшение притока металлов в финикийские города испанского юга. По-видимому, торговля металлом стала невыгодной для финикийцев. А именно металлы, судя по библейским данным, поступали на Ближний Восток из Таршиша, т. е. Южной Испании. Все эти обстоятельства потребовали перестройки и экономики испано-финикийских городов, и самой их сети.

Финикийцы оставляют ряд поселений и концентрируются в сравнительно немногих из них, находящихся в более выгодной позиции. Так, они покидают Тосканос и некоторые другие поселения[498] и концентрируются в Малаке. Этот город имел гораздо более удобный порт, что представляло финикийцам возможность более легких связей с внешним миром. В римское время, по словам Страбона (III, 4, 2), Малака была тесно связана с противолежащим берегом Африки. Видимо, такая связь возникла задолго до римского завоевания. Сам город был основан, по-видимому, на рубеже VII—VI или, скорее, в начале VI в. до н. э., чтобы заменить поселение Серро дель Вийяр в связи с резким изменением природных условий[499]. Позже, возможно, в Малаку переселяются и жители других финикийских поселений средиземноморского побережья. В конце концов в этом регионе остаются три значительных финикийских города — Малака, Секси и Абдера. В середине VI в. до н. э. финикийцы покидают Абуль на атлантическом побережье Пиренейского полуострова[500] и другие небольшие финикийские поселения этого региона, видимо, из-за бессмысленности их существования ввиду прекращения связей с Эстремадурой. В то же время, как кажется, финикийцы оставили поселение Ла Фонтета на восточном побережье полуострова[501]. Позже такая же участь выпадет острову Могадор у атлантического побережья Северной Африки[502].

Возможно, новые условия существования заставили испанских финикийцев сплотиться. Уже говорилось, что во втором римско-карфагенском договоре испанские финикийцы, скорее всего все вместе, выступают под именем тирийцев. Это было возможно, если они представляли определенное единство. У Ливия (XXVIII, 2, 12) встречается выражение «Гадитанская провинция» (Gaditana provincia). Судя по контексту, это крайняя южная часть Испании, охватывающая как само побережье, так и прилегающие территории с туземными городами. Возможно, что «тирийцы» и «Гадитанская провинция» — одно и то же, хотя после баркидского завоевания в «провинцию» могли включить и часть захваченных земель[503].

Утрата положения основного поставщика металлов на Ближний Восток заставила, по-видимому, испанских финикийцев искать другую экономическую нишу. Еще раньше в финикийских колониях развивалась не только торговля, и теперь значительное место в хозяйстве испанских финикийцев стала занимать обработка продуктов рыболовства и торговля ими[504]. Возможно, что такая перестройка хозяйства началась уже несколько раньше, т. е. в VI в. до н. э. Тогда, однако, в этом направлении делались лишь первые шаги. Но то, что в условиях разрыва или, во всяком случае, резкого ослабления связей с туземным хинтерландом колонисты были вынуждены концентрироваться на использовании ресурсов непосредственного окружения, несомненно. Это, разумеется, не означает, что в финикийских городах Испании полностью исчезло ремесло. Так, Гадес оставался важным центром изготовления ювелирных изделий, но их потребителями становится в основном высший слой самого гадитанского населения, а не тартессийская знать. В том же Гадесе продолжало развиваться гончарное дело, но это преимущественно была уже тара для продуктов земледелия и рыболовства[505].

Итак, в VI в. до н. э. Тартесс вступил в полосу кризиса. Но для исчезновения его с политической карты был необходим последний толчок.

Юстин (XLIII, 5,3) говорит, что массалиоты заключили с испанцами «дружбу», т. е. явно соглашение о союзе. В сохранившейся эпитоме нет никаких хронологических указаний. Ясно только, что это произошло после первой победоносной войны с карфагенянами и до нападения галльского вождя Катуманда на Массалию. Последнее имело место незадолго до нападения галлов на Рим (lust. XLIII, 5, 8), т. е. в начале IV в. до н. э. Так что для заключения массалиотско-испанского союза остается огромный промежуток времени более чем в полтора века. Однако V в. до н. э. считается временем определенного упадка Массалии[506], и едва ли массалиоты могли тогда свершить те славные дела, о которых говорил Трог и рассказ о которых Юстин сократил до нескольких предложений. Поэтому кажется предпочтительным отнести заключение этого союза ко времени до этого упадка, т. е. ко второй половине VI или самому началу V в. до н. э.

Кем были эти испанцы, из текста Юстина тоже не ясно. Но уже говорилось, что интересы массалиотов (в отличие от эмпоритов) концентрировались на юге Испании, т. е. в Тартессиде. Это позволяет говорить, что контрагентами массалиотов были именно тартессии. В 40-х гг. VI в. до н. э. союз с тартессиями не был возможен: ведь даже фокейцы, бежавшие из родного города, были вынуждены поселиться на Корсике, а не в Тартессиде из-за недружелюбной позиции Тартесса. Это сокращает хронологический промежуток.

Юстин (XLIV, 5, 2—3) рассказывает, что на Гадес напали соседи, завидовавшие росту города. Этими соседями могли быть только тартессии. Гадитане были вынуждены просить помощи у карфагенян, которые и гадитан от обиды защитили, и большую часть страны (провинции, как пишет латинский автор) подчинили своей власти. Совершенно ясно, что Юстин жестоко сокращает здесь оригинальный текст Трога, сводя к двум фразам повествование об основании Гадеса, куда были перенесены святыни Геркулеса (т. е. тирского Мелькарта), о росте города и о зависти к нему соседей, наконец, о нападении соседей на Гадес и обращении гадитан к единокровным карфагенянам, результатом чего стала военная экспедиция Карфагена. Здесь нет ни одного слова о вмешательстве божества, его явно не было и в оригинальном повествовании, ибо в противном случае Юстин не преминул бы рассказать о нем, так как он достаточно подробно излагает имевшиеся у Трога рассказы о всяческих чудесах и божественном вмешательстве, сводя к краткому конспекту собственно историческое повествование[507]. Весь контекст настолько благоприятен для карфагенян, что можно полагать, что конечный источник Трога был карфагенский.

К другому направлению традиции принадлежат почти совпадающие (различия имеются только в некоторых деталях) рассказы Витрувия (X, 13, 1—2) и Афинея Полиоркета (9) о штурме карфагенянами Гадеса. Из этих рассказов следует, что события развивались не столь ясно и прямолинейно, как повествует Трог.

Как представляется, в конце VI или в начале V в. до н. э. был заключен союз между Массалией и Тартессом. Он был основан на общих интересах. Массалиоты, вероятно, стремились вернуть себе позиции, завоеванные ими во время талассократии, атартессии — выйти из кризиса, изгнав финикийцев с побережья[508]. Хотя к этому времени восточная часть державы ускользнула из-под власти Тартесса, правители «княжеств» этой части тоже могли принять участие в общем предприятии. С этим согласуется упоминание Секси (Сикса) как города мастиенов (Fr. Gr. Hist I, Нес. fr. 43). Возможно, когда Гекатей писал свое «Землеописание», этот город действительно находился под властью мастиенов. Археологические и нумизматические данные недвусмысленно свидетельствуют о финикийском характере города[509]. Так что либо Гекатей просто локализует Секси в земле мастиенов, либо отмечает фактическую принадлежность города ко времени написания его труда. Отсутствие контекста не позволяет сделать окончательный вывод. Но во всяком случае исключить последнюю возможность нельзя.

Что касается Гадеса, то вполне возможно, что гадитане все же сумели отбить нападение тартессиев. Но карфагеняне, использовавшие их приглашение как повод к вмешательству вдела Пиренейского полуострова, не собирались уходить и взяли штурмом пригласивший их город. В принципе в этом нет ничего странного. Гадес не собирался уступать Карфагену свои позиции[510]. Обстановка кризиса и в связи с этим необходимость экономической перестройки тем более заставляла гадитан всеми силами удерживать свои позиции. Сардинский материал показывает, что карфагеняне не останавливались перед разрушением или вытеснением городов своих соплеменников[511]. Так что не удивительно, если и в Испании они прибегли к штурму Гадеса.

Установить дату этого события трудно. Приводимый ранее в качестве terminus ante quem 509 г. до н. э., т. е. год заключения первого римско-карфагенского договора, принять нельзя, ибо этот договор никакого отношения к Испании не имеет. Прекрасный мыс, за который римлянам плавать не разрешалось и который, следовательно, был границей если не владений, то сферы влияния Карфагена, вопреки мнению ряда исследователей[512], находился не в Испании, а в Африке[513], как это утверждал и Полибий (III, 23, 1-2).

Юстин говорит, что карфагеняне не только защитили гадитан, но и подчинили большую часть страны. Последнее, разумеется, явное преувеличение. Подчинение части Испании — это подчинение тех, кто напал на Гадес, т. е. тартессиев. Что случилось с самим городом Тартессом, неизвестно. В источниках, повествующих о более поздних событиях, он уже не упоминается. Поэтому можно думать, что он был или разрушен, или покинут. Тартессийская же держава окончательно распалась. Силий Италик (III, 391—405), перечисляя владения «Аргантониевых внуков», т. е. последние остатки Тартессиды, называет только города долины Бетиса и южного клина Пиренейского полуострова. Даже район Онобы им более не принадлежал.

Утверждение карфагенян в Южной Испании привело к закрытию пролива у Геракловых Столпов для их соперников и конкурентов. Хотя некоторые ученые в настоящее время считают карфагенскую блокаду пролива мифом[514], нельзя отрицать сообщения античных авторов. Эратосфен (у Strabo XVII, 1, 19) говорит, что карфагеняне топили чужие корабли, направляющиеся к Сардинии и Столпам Геракла. Это можно сопоставить со вторым римско-карфагенским договором, в котором содержится статья о безоговорочном запрещении римлянам торговать в Сардинии и даже просто посещать остров (Polyb. III, 24, 11). Поскольку римско-карфагенские договоры явно составлялись по уже существующему образцу[515], можно говорить, что подобные запрещения содержались и в договорах Карфагена с другими своими партнерами. Своим союзникам этрускам карфагеняне помешали обосноваться на одном из океанских островов (Diod. V, 20, 4).

Очень важны данные Пиндара. Поэт четыре раза упоминает о Геракловых Столпах как о границе мира (Ol. III, 43-44; Nem. III, 20—23; Nem. IV, 69; Istm. IV, 20). Особенно интересен отрывок из III Немейской оды, где Пиндар говорит, что более невозможно отправляться за Столпы Геракла в недоступное море. Обращает на себя внимание выражение ουκετια ευμαρες (более... невозможно). Это показывает, что поэт знал о тех временах, когда такие путешествия были возможны. В IV Немейской оде место Столпов занимает Гадес (Гадейра), а во фрагменте 256 упоминаются Гадейритские врата. Это свидетельствует о том, что Пиндару в принципе было известно положение в районе пролива, и то, что значительную роль в этом районе играл Гадес. Это неудивительно, ибо эти оды были созданы им в Сицилии или вскоре после возвращения оттуда[516]. III Немейская ода была написана в 474 г. до н. э., а самые ранние из интересующих нас — III Олимпийская и III Истмийская — в 476 г.[517]

Диодор (V, 20, 4) сообщает о том, что этруски открыли острова в океане, но карфагеняне не позволили им там обосноваться. Историк относит это событие ко времени этрусской талассократии. Эта талассократия рухнула в 474 г. до н. э. после разгрома этрусского флота сиракузянами в битве при Киме[518]. Из других случаев прохода некарфагенских кораблей через пролив известно плавание знатного перса Сатаспа, посланного царем Ксерксом в плавание вокруг Африки. По словам Геродота (IV, 43), ссылающегося на сообщение карфагенян, Сатасп, уже выплывший за Столпы, испугался продолжительности путешествия и безлюдности страны и, сославшись на мели, вернулся назад. Конечно, карфагеняне могли пропустить корабль из уважения к персидскому царю[519], но, с одной стороны, они слишком ценили свои позиции и к тому времени выступали как равноправные союзники Персии в войне с греками, а не как ее подданные, а с другой — союз с этрусками не помешал им воспрепятствовать этрусскому утверждению на океанском острове. Во всяком случае плавание Сатаспа было последним случаем прохода нефиникийского корабля через пролив до путешествия Пифея во второй половине IV в. до н. э. Ксеркс вступил на престол в 485 г. до н. э. То, что Сатасп сумел снарядить корабль, как кажется, можно датировать временем до похода Ксеркса на Грецию и до морских сражений при Саламине и Микале, т. е. в 485—482 гг. до н. э.[520]

Итак, в какое-то время до 474 г. этруски добрались до острова в океане, между 485 и 482 гг. Сатасп прошел через пролив у Геракловых Столпов, до 476 г. стало известно, что через пролив плавать уже невозможно. Это позволяет сделать вывод, что блокада была установлена между 485 и 476 гг. до н. э.

Естественно, массалиоты не оставались безучастными зрителями этих событий. Они, как уже говорилось, заключили союз с тартессиями. Из войны массалиотов с карфагенянами в это время известно только о морской битве при Артемисии (F Gr Hist IIB, Sosylos von Lakaed. fr. III). В этой битве командир массалиотского флота Гераклид Миласский, применив особый прием боя, разгромил флот карфагенян. Упоминание Гераклида помогает датировать битву. Геродот (V, 121) упоминает его как предводителя карийцев во время восстания против персов. Вероятно, после подавления восстания он бежал на Запад. Известно, что другой руководитель восстания — фокеец Дионисий — после поражения тоже перебрался на Запад и занялся грабежом карфагенских и этрусских судов в сицилийских водах (Her. VI, 17). Эти действия Дионисия надо рассматривать в рамках войны западных греков против Карфагена и этрусков. Гераклид, видимо, отправился еще дальше к западу, в Массалию. Это не означает, что битва произошла вскоре после персидской победы около 490 г. до н. э.[521] Миласскому беглецу еще нужно было время, дабы зарекомендовать себя на Западе, так чтобы массалиоты доверили ему командование своим флотом. К тому же трудно представить, чтобы массалиоты, одержав победу, согласились на установление карфагенской блокады пролива. Поэтому представляется, что битва произошла уже после этого события, т. е. после 485 г. до н. э. Был ли после этого заключен официальный мир, мы не знаем. Возможно, что победа при Артемисии предотвратила распространение карфагенской власти на юго-восточное побережье Пиренейского полуострова[522].

В качестве эпилога рассмотрения всех этих событий выступает проблема карфагенского присутствия на Пиренейском полуострове. Юстин (XLIV, 5, 3—4) ясно различает два этапа карфагенского завоевания Испании. Рассказав о счастливой экспедиции карфагенян, в результате которой те не только защитили соотечественников, но и подчинили часть Испании, он пишет, что после этого (postea) воодушевленные успехом карфагеняне послали для захвата Испании большую армию под командованием Гамилькара. Таким образом, баркидское и первое завоевания — эпизоды разные. О власти карфагенян над значительной частью Испании накануне I Пунической войны говорит Полибий (1, 10, 5). А далее, рассказывая о Гамилькаре, он же утверждает (II, 1, 6), что тот восстановил ('ανεκτατο) карфагенское владычество в этой стране.

Каковы были размеры подчиненной Карфагену территории, сказать трудно. Ясно, что под его властью находились старые тирские колонии, включая Гадес. Как уже говорилось, именно они, вероятнее всего, подразумевались под тирийцами во втором римско-карфагенском договоре. В таком случае они, подобно Утике, официально считались равноправными с самим Карфагеном. Этот договор начинается многозначительными словами: «Быть дружбе между римлянами и союзниками и карфагенянами, тирийцами, народом Утики с союзниками» (Polyb. III, 24, 3). Можно спорить о значении в данном случае термина «союзники», но ясно, что ни Утика, ни тирийцы к ним не относятся. В конце II Пунической войны карфагенский полководец Магон называл себя «союзником и другом» Гадеса (Liv. XXVIII, 37, 2). Такие «союзники и друзья» явно отличались от тех «союзников», о которых говорится в договоре. Возможно, что это и было официальным положением «тирийцев», т. е. испанских финикийцев, в Карфагенской державе. Факт выпуска испано-финикийскими городами своей монеты[523] свидетельствует, что они имели на это право. Характерно, однако, что чеканка этих монет ориентируется на карфагенские образцы[524]. Страбон (III, 5, 3) говорите большом флоте Гадеса. Ливии (XXVIII, 1—3) рассказывает, что после ухода Магона из Гадеса он уже при всех своих стараниях не смог туда вернуться. Едва ли гадитане смогли бы оказать столь решительное сопротивление (даже учитывая близость римской армии), если бы у них не было своих вооруженных сил: в противном случае Магон просто взял бы штурмом безоружный город, ибо карфагеняне не церемонились, когда им это было нужно, со своими соотечественниками, тем более в такой драматической ситуации, в какой оказался Магон. На последнем этапе войны с римлянами в 207 г. до н. э. карфагеняне разместили в Гадесе свой гарнизон, что позволило Магону совершить различные насилия (Liv. XXVIII, 2,16; 36, 3). Видимо, наличие гарнизона особенно возмутило гадитан, посланцы которых обещали римлянам выдать город и карфагенскую армию (Liv. XXVIII, 30,4). Исходя из сказанного, можно судить, что до этого карфагенского гарнизона в городе не было. Вероятно, такое положение можно распространить и на другие города испанских «тирийцев».

Власть карфагенян распространялась не только на финикийские колонии. Хотя утверждение Трога-Юстина о подчинении карфагенянам большей части Испании — явное преувеличение, появиться оно без каких-либо оснований не могло. Представляется, что после распада Тартессийской державы, от которой отпали и металлоносные территории Онобского района (хотя его население было тартессийским), то, что от державы осталось, признало власть Карфагена. В каком положении находились тартессии внутри Карфагенской державы, неизвестно. По словам Силия Италика (III, 391—405), владениями «Аргантониевых внуков» управляли собственные цари. Возможно, они находились на положении «союзников», которые управлялись своими властями, но были лишены внешнеполитической и военной инициативы и должны были поставлять контингенты в карфагенскую армию, а также платить подать (Diod. XXV. 10, 3); их верность обеспечивалась заложниками (Diod. XXIV, 10, 2), а попытка уклониться от подчинения рассматривалась как мятеж (Diod. XX, 38, 1). Видимо, реальные взаимоотношения определялись конкретными обстоятельствами. В 230 г. до н. э. зять Гамилькара Гасдрубал силой привел к покорности союзных нумидийцев (Diod. XXV, 10, 3), а в 204 г. до н. э. другой Гасдрубал был вынужден выдать свою дочь замуж за нумидийского царя Сифакса, чтобы обеспечить его верность (Liv. XXIV, 23, 4).

Вхождение в Карфагенскую державу привело к реальным изменениям в испано-финикийских городах. Описание Страбоном (III, 5, 3) Гадеса почти исключает наличие у этого города окружающей территории; настолько малы были его владения, что даже для собрания гадитане сходились в соседнюю Гасту (Strabo III, 2, 2). Учитывая, что Гадес добровольно сдался римлянам (Liv. XXVIII, 37, 10), нельзя думать, что территорию, если она была, у города отняли. Раскопки показали, что гадитанские некрополи V—III вв. до н. э. располагались очень близко к городу[525]. Но до захвата Гадеса карфагенянами какая-то территория у него имелась. Как рассказывают Витрувий и Афиней Полиоркет, еще до штурма города карфагеняне взяли и разрушили крепость (castellum, χωριδιον). Следовательно, какая-то территория вне городских стен у гадитан имелась. Поэтому можно предполагать, что карфагеняне после штурма отняли у гадитан их земледельческую округу. В других городах она могла сохраниться.

Экономический кризис и распад Тартессийской державы нарушили связи между финикийскими городами и внутренними районами Испании. Хотя в верхней долине горное дело не пришло в упадок и местная знать продолжала обогащаться[526], Малака и другие города средиземноморского побережья, ранее тесно связанные с этим регионом, в торговле металлом практически не участвовали. Наметившаяся, вероятно, еще в VI в. до н. э. перестройка экономической структуры привела к радикальным изменениям в их хозяйстве. По-видимому, еще большую роль стало играть земледелие, но особенное значение приобрело рыболовство и обработка его продуктов. Специальная рыбная приправа — гарум — становится чуть ли не главным товаром испано-финикийской внешней торговли. В Афинах V—IV вв. до н. э. эта приправа считалась продуктом «международного класса»[527]. Страбон (III, 3,4) выразительно связывает Секси с соленой рыбой. Изготовление гарума становится важным занятием и для гадитан, судя по найденным остаткам специальных мастерских[528]. Активно занимались гадитане и рыболовством. По словам Страбона (III, 3, 4), даже гадитанские бедняки ради рыбной ловли добирались на своих маленьких кораблях, называемых «конями» из-за украшения носа, до Ликса на атлантическом побережье Африки. И все же сфера гадитанской торговли солениями и продуктами рыболовства сужается, и гадитане пытаются компенсировать этот урон переходом к другим видам деятельности. В частности, с начала V в. до н. э. в городе появляются мастерские, изготовлявшие терракотовые маски и другие виды глиняной продукции[529].

Насильственное включение Гадеса в состав Карфагенской державы не привело, однако, к полной потере им положения в атлантической торговле. Карфагеняне и сами пытались взять в свои руки эту торговлю, и явно с этими попытками связаны атлантические путешествия Ганнона в южном и Гимилькона в северном направлении[530]. Первое путешествие было успешным, ибо именно в это время в северо-западной части Африки, до того тесно связанной с Южной Испанией, испано-финикийские изделия сменяются карфагенскими[531]. 0 торговле карфагенян с африканским побережьем рассказывает Геродот (IV, 196). Об успехе экспедиции Гимилькона говорить трудно. Во всяком случае на этом направлении карфагеняне не смогли (а может быть, по каким-то причинам и не захотели) вытеснить гадитан[532]. Авиен (Or. mar. 114—116) говорит о неоднократных путешествиях в район Эстримнид (Арморики, совр. Бретань) карфагенян и народа, живущего у Геркулесовых Столпов. При этом он противопоставляет их тартессиям, о которых говорит немного раньше (113). Народом, живущим у Геркулесовых Столпов, в этих условиях могли быть только гадитане. Видимо, старые морские традиции Гадеса позволили ему и в новых условиях сохранить (даже если и в уменьшенном масштабе) свою роль в атлантической торговле[533]. Северо-Западная Испания оказывается в это время важным рынком южноиспанских и, пожалуй, карфагенских торговцев, как показывают археологические находки[534], что полностью подтверждает сообщение Авиена.

Карфагеняне в это время стали и сами активно проникать на Пиренейский полуостров. Археология констатирует карфагенское присутствие на южном берегу полуострова[535] на рубеже VI—V и в V в. до н. э. Важным опорным пунктом карфагенян становится, видимо, Секси. Можно полагать, что карфагеняне, вытеснив мастиенов, сами укрепились в этом старом финикийском городе[536]. Другим их опорным пунктом в Испании становится Бария, которую раньше вообще считали основанной карфагенянами[537]. Теперь установлено, что этот город создан много раньше, во второй половине VIII в. до н. э., когда карфагеняне еще не проникали непосредственно на полуостров[538]. Однако весь характер материала V—IV вв. до н. э. говорит о пуническом, а не западнофиникийском характере поселения[539]. Город был расположен на берегу древнего залива, ныне превратившегося в устье реки Альмансоры. По ней можно было подниматься к району верхнего Бетиса и окружающим горам, богатым металлами. И карфагеняне, возможно, использовали этот путь в обход старых финикийских городов средиземноморского побережья, что доказывает обильный пунический материал в местных поселениях этого района. Недаром V—IV вв. до н. э. были временем наивысшего развития Барии[540].

Ослабление Массалии и, возможно, ограничение ее активности в Южной Испании пошло на пользу Эмпориону. Параллельно с сокращением и последующим исчезновением греческих продуктов в Тартессиде эллинская керамика начинает широко распространяться среди иберских поселений Северо-Восточной Испании[541]. V в. до н. э. был временем наивысшего подъема Эмпориона[542]. Он распространяет свою торговую экспансию за Пиренеи, поддерживает активные связи с Эбесом, устанавливает, по-видимому, прямые контакты с Афинами[543]. Важнейшим продуктом, экспортируемым эмпоритами, было зерно, приобретаемое ими у соседних иберов, а позже и масло. В обмен они получают вино и другие товары, а также керамику, в том числе художественную, имевшую, кроме хозяйственного, и ритуальное значение[544]. С середины V и особенно в первой половине IV в. до н. э. наблюдается значительный приток аттической краснофигурной и чернолаковой керамики в Испанию, в том числе и в зону, контролируемую карфагенянами[545]. Возможно, что карфагеняне и были реэкспортерами этой керамики, ибо в это время существовали довольно устойчивые связи между Афинами и Карфагеном[546]. Но не исключено и посредничество Эмпориона и Гадеса[547]. Видимо, через Эмпорион греческая керамика проникает и на северо-запад Испании[548]. И эти связи с важнейшим источником олова эллины сохраняют довольно долго. Важным партнером Эмпориона являлся карфагеннский Эбес. Как бы ни складывались политические взаимоотношения испанских греков и карфагенян, торговля между Эмпорионом и Эбесом никогда полностью не прекращалась. Иными оказались отношения эллинов с югом Пиренейского полуострова.

В середине IV в. до н. э. приток греческой керамики в Южную и Юго-Восточную Испанию резко сокращается, а около 310 г. прекращается вовсе[549]. Это можно связать со вторым римско-карфагенским договором. В этом договоре, заключенном в 348 г. до н. э., в качестве ограничительных пунктов римского мореплавания называются уже не только Прекрасный мыс, как в первом договоре, но и Μαοτια Ταροηιον (Polyb. Ill, 24, 4). Сочетание этих слов трудно для понимания. Вероятнее всего, Полибий, упомянувший это словосочетание еще раз в предисловии к договору (III, 24, 2) в nominativus, неправильно понял в латинском тексте архаическую форму genetivus pluralis Tarseiom за accusativus[550]. В таком случае это сочетание надо понимать как Мастия тартессиев, т. е. Мастия, находящаяся в стране тартессиев, в Южной Испании.

Впрочем, как ни понимать это словосочетание, ясно, что речь идет об испанском побережье. Мастия, вероятно, находилась на месте будущего Нового Карфагена[551]. Это свидетельствует о том, что юго-восточное побережье Испании теперь признается находящимся под карфагенским контролем. Вероятно, можно говорить, что приблизительно в середине IV в. до н. э. карфагеняне предприняли новое наступление в Испании. На этот раз под властью Карфагена оказались, как кажется, и внутренние районы юго-востока Пиренейского полуострова. Едва ли это произошло совершенно мирно, и есть свидетельства разрушений в ряде местных поселений[552]. В стратегических пунктах своих владений карфагеняне, видимо, построили укрепления[553], которые, может быть, походили на систему крепостей, отделяющих карфагенские владения на Сардинии от территории свободных сардов[554]. Таким образом, можно говорить, что карфагеняне подчинили и восточную часть бывшей Тартессийской державы. Возможно, что тогда была разрушена Майнака.

После своего утверждения на Пиренейском полуострове карфагеняне начали активную колонизацию. Псевдо-Скилак (1) говорит о карфагенских эмпориях в районе Геракловых Столпов. Приблизительно там же локализует города и поселения карфагенян Авиен (Or. mar. 375—376). Среди этих городов видное место занимает Картея, основанная карфагенянами, вероятнее всего, в начале IV в. до н. э., причем туда было переведено население из старого финикийского поселения на соседнем Серро де Прадо[555]. Это, несомненно, отражает консолидацию власти Карфагена на юге Испании и усиление его контроля над местными финикийцами. В 475—450 гг. до н. э. карфагеняне подчинили значительные территории в Африке, получив тем самым континентальные владения[556]. Это положило начало перестройке карфагенской экономики, в которой сельское хозяйство начинает играть значительную роль. На вновь захваченные территории карфагеняне выводят многочисленные колонии[557]. Эта новая политика отражается и на Испании. В V в. до н. э. начинается и в следующем столетии активно развивается сельскохозяйственная колонизация Питиуссы[558]. В IV в. карфагеняне обосновываются и на самом большом из Балеарских островов[559], хотя размах их колонизации этого острова был гораздо меньшим, чем Питиуссы. Возможно, с этим поселением связана и проблема ливофиникийцев.

Ливофиникийцев упоминает Авиен (Or. mar. 421). Геродор (fr. 2А) считает их колонистами Карфагена, а Псевдо-Скимн (196—198) говорит, что ливофиникийцы приняли колонистов из Карфагена. В римское время на юге Пиренейского полуострова встречаются бластофиникийцы (Арр. Hisp. 56) и бастулы, именуемые пунами (Ptol. II, 4, 6). Они жили на южном побережье Испании, а города, относимые Птолемеем к бастуло-пунским, находились на южном клине полуострова. В римское время эти города чеканили монеты с особыми легендами[560]. По Аппиану, это были отпрыски финикийцев, которых поселил здесь Ганнибал, выведя их из Ливии. В Африке действительно жили ливофиникийцы (Diod. XX, 55; Plin. V, 24). Разнобой в источниках и не особенно ясное повествование о них вызывает и разнобой в современных интерпретациях[561]. Можно все же предположить, что испанские ливофиникийцы были действительно переселены из Африки (но гораздо раньше Ганнибала). Но кем они были в Африке? Были ли они ливийцами, подчиненными Карфагену[562], или смешанным населением, состоящим из потомков финикийских колонистов и местных жителей[563]? Последнюю возможность исключить нельзя, если иметь в виду сообщение Саллюстия (lug. 77, 4) о браках между финикийцами Лептиса и нумидийцами и в связи с этим об изменениях в их языке. Позже эти африканские переселенцы могли смешаться с соседними бастетанами (бастулами), в результате чего и появилась новая смешанная этническая группа — бластофиникийцы или бастуло-пуны. Надо также иметь в виду, что ливофиникийцы упоминаются авторами, чьи сведения восходят к доримскому времени, а бластофиникийцы и бастуло-пуны относятся уже к римской эпохе.

Уже говорилось, что накануне первой войны с Римом обширные территории Испании были под властью карфагенян. Однако после этой войны под карфагенской властью осталась только узкая полоса побережья с собственно финикийскими городами. И в 237 г. до н. э. карфагенский полководец Гамилькар Барка начал новое завоевание Испании.

Накануне I Пунической войны власть Карфагена в Испании, вероятно, распространялась приблизительно на территорию бывшей Тартессийской державы. Однако в 237 г. до н. э. эти территории уже не были подвластны Карфагену, и верными ему оставались лишь финикийские города побережья. Когда это случилось, можно только предполагать. Карфагенское правительство очень ценило испанские владения с их богатствами, и даже во время второй войны с Римом, когда, казалось, было достаточно послать подкрепление в Италию, чтобы эту войну закончить в свою пользу, оно предпочитало отправлять подкрепление в Испанию, дабы не потерять ее. Первая война была гораздо менее напряженной, так что трудно представить, что Карфаген не предпринял бы мер по восстановлению своего господства на Пиренейском полуострове, если ему грозило крушение. Поэтому представляется более логичным, что ликвидация карфагенской власти в Испании произошла во время Ливийской войны (241—238 гг. до н. э.), когда судьба самого Карфагена висела на волоске и карфагенянам было не до далеких испанских владений.

Рис. 7. Монета с портретом Гамилькара. Аверс и реверс

Начиная с 237 г. до н. э., со времени высадки Гамилькара в Гадесе, подчиненная карфагенянам часть Испании управлялась практически представителями одной семьи — Баркидами. Гамилькар и его преемники были в первую очередь командующими армией, полководцами, как подчеркивают античные авторы, называющие их οτρατηγο (например, Polyb. II, 19; III, 13,2; Арр. Hisp. 6; 8; Diod. XXV, 10) или imperatores, duces (например, Liv. XXI, 2, 3; 3, 1; 21, 1). Карфагенская олигархия боялась тиранических поползновений своих полководцев, контролировала их, посылая своих представителей для надзора за ними, жестоко наказывая в случае малейшей провинности, порой ставила во главе армии двух равноправных командиров, ненавидящих друг друга[582]. Полководцы были лишены политической власти (Arist. Pol. II, 8, 5).

В III в. до н. э. положение изменилось. Во время I Пунической войны мы встречаем в Ливии стратегов, выполнявших гражданские функции: сбор налогов и податей (Polyb. I, 72, 2—3). Перед началом Ливийской войны так действовал Ганнон, бывший тогда стратегом Ливии (Polyb. I, 67, 1). Аналогичным было положение боэтарха, как его называет на греческий манер Полибий (I, 79, 2), на Сардинии. Видимо, в это время в практику Карфагенского государства входит институт, аналогичный эллинистической стратегии с сосредоточением в одних руках военной и гражданской власти над определенной территорией[583].

С юридической точки зрения полномочия Баркидов, по-видимому, не отличались от этого нового вида стратегии. При полководцах находились члены карфагенского правительства (Polyb. X, 8, 1; Liv. XXVI, 51, 2). В принципе над командующим стоял сенат, отдающий ему распоряжения. Так, например, произошло в 216 г. до н. э., уже во время второй войны с Римом, когда карфагенский сенат приказал Гасдрубалу двинуться с войсками в Италию для поддержки Ганнибала, только что одержавшего победу при Каннах. Это, видимо, не входило в планы Баркидов, и Гасдрубал, не желая уходить из Испании, заявил, что в случае его ухода вся Испания станет римской. Тогда сенат послал в Испанию армию и флот во главе с Гимильконом, и Баркиду ничего не оставалось делать, как начать выполнять сенатское распоряжение. И не его вина, что, потерпев поражение, он не сумел перейти Ибер и остался в Испании (Liv. XXII, 27, 9-29, 17).

И все же фактическое положение Баркидов было относительно самостоятельным[584]. Об этом свидетельствуют такие действия, как заключение договора с Римом, о котором уже упоминалось, основание новых городов (Diod. XXV, 10, 2), чеканка собственной серебряной и бронзовой монеты[585]. Интересен в этом отношении и способ наследования ими власти: Гасдрубал встал во главе армии после гибели тестя по воле народа (Polyb. III, 13, 3; Liv. XXI, 2, 4; Арр. Hisp 6; Diod. XXV, 2), Ганнибала избрали после смерти Гасдрубала сами воины, а народ лишь утвердил этот выбор (Polyb. III, 13,4; Liv. XXI, 3, I, Арр. Hisp 8; Hannib. 3), Ганнибал же, двинувшись походом в Италию, просто оставил в Испании брата (Polyb. III, 33, 6; Liv. XXI, 2, 1), и мы ничего не знаем о реакции в столице. Можно говорить, что Баркиды едва ли имели полномочия, каких до сих пор не было ни у кого, но осуществляли их самостоятельно. Этому способствовали различные факторы.

В первую очередь надо отметить тесную связь Баркидов с армией. Об этом, в частности, свидетельствует случай во время Ливийской войны, когда солдатам была предоставлена возможность выбора между Гамилькаром и Ганноном; они выбрали первого (Polyb. 1,82,12). О связях Баркидов с армией говорит и выбор Ганнибала полководцем. В тексте договора Ганнибала с македонским царем Филиппом V уполномоченными контрагентами царя выступают наряду с самим полководцем и присутствующими сенаторами все карфагеняне, воюющие вместе с Ганнибалом (Polyb. VII, 9, 1; 4). Видимо, они играли роль походного народного собрания, утверждавшего клятву своего высшего магистрата и сенаторов[586]. Такая связь с армией давала Баркидам твердую опору в их отношениях с правительством.

Вторым важным фактором было то, что Баркиды выступали не только как полководцы, но и как политические деятели, связанные с «демократической» группировкой. Уже говорилось о Гасдрубале. Но и другие Баркиды поддерживали связь с народом. Недаром Ливии (XXI, 2, 4) отмечает, что баркидская фракция пользовалась успехом больше у воинов и плебса, чем у умеренных. Роль народа в назначениях Баркидов во главе армии была велика: и Гамилькар, и его зять были провозглашены стратегами народом (Diod. XXIV, 12). А когда в Карфаген пришло известие об убийстве Гасдрубала, карфагеняне, дождавшись вестей из лагеря об избрании Ганнибала, собрали народи единогласно утвердили выбор войска (Polyb. III, 13, 4). А между тем в конце предыдущего столетия полководцев назначал сенат (Diod. XX, 10). Эти изменения были связаны с тем политическим кризисом после I Пунической войны, о котором говорилось выше. Баркиды не только пользовались поддержкой своей «партии», но и материально весьма щедро поощряли ее (Polyb. III, 17, 10; Liv. XXI, 15, 2; Арр. Hisp. 5; Nep. Ham. 5, 1).

Баркиды сумели добиться усиления своего влияния и в правящих кругах Карфагена. Не только их успех на поле боя, но и приток богатств из Испании привлек к Гамилькару и его преемникам симпатии карфагенских правителей. Немалую роль, вероятно, сыграл и прямой подкуп, как об этом пишет Аппиан (Hisp. 5). О росте влияния Баркидов в сенате говорят рассказы Ливия (XXI, 4; 11) об обсуждении вопросов, связанных с Ганнибалом: в 224 г. до н. э. еще существовала группа «лучших» — противников Баркидов, а при обсуждении сагунинского конфликта весь сенат, кроме одного Ганнона, был на стороне Ганнибала.

Наличие солидной политической опоры среди карфагенского гражданства позволяло Баркидам эффективно противопоставлять себя правительству, с чем оно должно было считаться. Это проявилось еще до похода в Испанию, когда олигархия неудачно пыталась привлечь Гамилькара к суду. А укрепление баркидской фракции внутри самого правительства сводило на нет попытки противников установить за ними действенный контроль. В этих условиях сенаторы, находившиеся при особое командующего, выступали не столько как наблюдатели и гаранты его конституционного поведения, сколько как офицеры его штаба и его помощники[587].

Третьим фактором, действующим в пользу Баркидов, была их связь с местным населением Испании. Внешне это нашло выражение, в частности, в женитьбах Гасдрубала и Ганнибала на дочерях испанских владык (Diod. XXV, 12; Liv. XXIV, 41, 7). В принципе все это не было новостью в истории Карфагена, но сочетание всех трех факторов стало уникальным явлением в карфагенской истории. Они и определили существование полунезависимой державы Баркидов.

Надо отметить, что эта держава охватывала не только Испанию. Еще во время Ливийской войны Гамилькар был назначен стратегом Ливии и отправился в Испанию, не сдав отчета по ливийским делам (Арр. Hisp. 4). Действуя в Испании, он послал Гасдрубала подавлять восстание нумидийцев (Diod. XXV, 10,3). Ганнибал же накануне II Пунической войны перевел испанское войско в Африку, а ливийское в Испанию (Polyb. III, 33, 8-9; Liv. XXI, 21, 11-13). Полибий (III, 33, 7) подчеркивает, что перед походом Ганнибал позаботился о безопасности Африки. Следовательно, юрисдикция Баркидов распространялась и на африканские земли, включая Нумидию. После 1 Пунической войны Карфаген потерял Сицилию и Сардинию. Так что фактически власть Баркидов распространялась на всю территорию Карфагенской республики вне самого Карфагена и земель вблизи города, входящих в карфагенскую хору.

Но обратимся к Испании. Население этой страны не было единообразным. В нем можно выделить четыре группы: старые тирские колонии, среди которых наиболее значительным был Гадес; карфагенские колонии, возникшие до похода Гамилькара (как Эбес); города, основанные Баркидами, в том числе их столица Новый Карфаген; масса местного населения, стоящего на различных ступенях социального и политического развития.

Поскольку Баркиды официально выступали как полководцы республики, их отношение к старым тирским и карфагенским колониям определялось отношением этих последних к Карфагену. И об этом уже говорилось. Теперь же обратимся к городам, основанным самими Баркидами. Эти города, вероятно, формально вошли в состав карфагенской хоры, подчиненной прямому управлению Карфагена и его представителей[588]; они возникли как опорные пункты Баркидов и как места расквартирования войск, по крайней мере в зимнее время (Diod. XXV, 10; Liv. 15, 3). Но и летом в Новом Карфагене располагался гарнизон в 10 ООО воинов (Polyb. X, 12, 2; Арр. Hisp. 19). Из рассказа Полибия (X, 12—15) о штурме Нового Карфагена римлянами видно, что жители города были безоружны, и только во время самого нападения командир гарнизона вооружил 2000 наиболее здоровых граждан. Такое положение, когда граждане были безоружны, а в городе постоянно находились войска, определяло и администрацию города. Ничего не известно о городских магистратах. Монеты, чеканившиеся в Новом Карфагене, выпускались не городом, а Баркидами[589]. Командир карфагенского гарнизона назван Полибием (X, 12, 2) τεταγμενος επι η ολες (поставленным над городом). Это может быть переводом пунического титула «тот, кто над городом» ('s'lqrt). Ему, вероятно, принадлежала власть в Новом Карфагене, как аналогичному чиновнику «тот, кто над землей» в ливийских округах Карфагенской республики, входящих в хору[590]. Земли и рудники в окрестностях Нового Карфагена принадлежали не гражданам, а карфагенскому государству, а точнее — его представителям Баркидам. Это вытекает из того, что после римского завоевания они стали собственностью римского государства (Strabo III, 2, 10; Сiс. agr. I, 5; II, 31). Известно, что после взятия города римский полководец Сципион вернул гражданам все имущество, пощаженное войной (Liv. XXVI, 47, 1). Следовательно, в имущество граждан рудники и земли не входили, и логично, что они от карфагенского государства перешли к римскому.

Большую часть населения державы Баркидов составляли местные народы. Баркиды сохранили их старую социально-политическую структуру, ограничившись взятием заложников (Polyb. III, 98, 1; X, 8, 3; Liv. XXII, 22, 4; XXVI, 47, 4)[591]. Испанские города были свободны от гарнизонов. Лишь незадолго до конца войны с Римом карфагенский военачальник распределил войско по общинам (Liv. XXVII, 2, 16). До этого времени, несмотря на подробный рассказ о событиях, упоминаний о гарнизоне нет. Да и переход на сторону римлян ряда городов и племен (например, Polyb. III, 99, 7; X, 34, 3; Liv. XXIV, 41, 7) был возможен только при отсутствии гарнизонов.

В этой политике были исключения. От сагунтинцев Ганнибал потребовал, чтобы они оставили свой город и поселились там, где он им прикажет (Liv. XXI, 12, 5). После взятия Сагунта полководец часть жителей раздал солдатам как рабов (Liv. XXI, 15, 1), а остальных изгнал из города. Известно, что в Сагунте находился карфагенский отряд (Polyb. III, 98, 5; Liv. XXIV, 42, 10). Под «прямое» управление было поставлено и племя баргусиев. Полибий (III, 35, 4) пишет, что Ганнибал после завоевания территории к северу от Ибера поставил Ганнона начальником (ηγεμονα) над всей этой страной, а над баргусиями и господином (δεσποτην). Слово bеonornv имеет у Полибия разное значение, но всегда обозначает полновластного господина[592]. Следовательно, и Ганнон по отношению к баргусиям был властелином, а не только контролировал их, как это имело место по отношению к другим племенам.

Такое ужесточение отношений объясняется исключительно военно-стратегическими причинами. Ведь ничего подобного не предпринимали карфагеняне по отношению к таким городам, как Салмантика (Гелмантика) или Арбакала, оказавшим им упорное сопротивление (Polyb. III, 14; Poliyaen. VII, 48). Конечно, города грабились, поля опустошались, собиралась большая добыча, порабощалась часть жителей, но все это не вело к изменению социально-политической структуры побежденных и даже к смене их владык. Иное дело было с Сагунтом и баргусиями. Первый находился в союзе с римлянами, и Ганнибал вполне мог опасаться, что он станет римским плацдармом к югу от Ибера. Баргусии же были единственным племенем к северу от этой реки, благоприятно принявшим римских послов накануне войны (Liv. XXI, 19, 7). Этим и объясняется жестокость Ганнибала.

Карфагеняне собирали с подчиненных какую-то подать[593]. Полибий (III, 13, 7) пишет о денежном сборе с Алтеи и других городов, захваченных Ганнибалом. Ливии (XXI, 5, 5) говорит, что Ганнибал после получения богатой добычи отменил прошлую подать. Возможно, податью обкладывались не отдельные лица, а целые общины, как это было в карфагенской части Сицилии[594]. Карфагенянам принадлежали некоторые рудники, не говоря о новокарфагенских, включенных, вероятно, в карфагенскую хору. Плиний (XXXIII, 96) сообщает, что рудник Бебелон давал Ганнибалу 300 фунтов серебра ежедневно. Определение дохода как ежедневного свидетельствует о том, что речь идет не о подати, а о принадлежности рудника Ганнибалу. Однако другие рудники оставались в распоряжении их местных владельцев. Известно, например, что жители Оронгиса сами добывали драгоценный металл из принадлежавшей им земли (Liv. XXVIII, 3, 5).

Ничего не известно о конфискациях земель покоренных народов с целью распределения ее между карфагенскими воинами. Правда, Ливии (XXI, 45, 5) вкладывает в уста Ганнибала перед битвой при Тицине речь с обещанием воинам земли в Италии, Африке, Испании, где кто захочет, и свободу от налогов. Это как будто предполагает, что и раньше карфагенский полководец раздавал земли солдатам, ибо без прецедентов подобное обещание едва ли могло вдохновить воинов[595]. Однако эти обещания очень уж напоминают слова и дела римских претендентов на власть во время гражданских войн. Полибий (III, 62—63) в аналогичном случае показывает Ганнибала, иным образом вдохновляющего своих воинов: показав пример жестокого обращения с пленниками, он говорит, что пути отступления его воинам отрезаны, так что им остается только победа или смерть, которая легче ужасов плена. Если считать, что Ганнибал действительно обращался к армии (а учитывая ее характер, в это можно верить), то, конечно же, более достоверен вариант Полибия и не только потому, что этот автор был ближе к описываемым событиям, но и потому, что он писал до гражданских войн в Риме и мышление этого времени не могло на него повлиять, как на Ливия. Поэтому можно говорить, что земли в Испании в основном оставались в руках их прежних владельцев.

Значительным этапом в укреплении власти Баркидов на Пиренейском полуострове было провозглашение Гасдрубала стратегом-автократором. Мы не знаем, какой испанский или карфагенский титул дали ему испанские вожди и царьки. Говоря о подобном акте, героем которого был Сципион, Полибий (X, 42, 2—4) и Ливии (XXVII, 19, 2) употребляют слово «царь». Сицилийский историк предпочел назвать Гасдрубала стратегом-автократором. Разумеется, Дидор преувеличивал, говоря о провозглашении Гасдрубала стратегом-автократором всеми туземцами, но в самом событии нет оснований сомневаться. Вероятно, как и в греческом мире, речь шла о концентрации в одних руках всех военных и политических полномочий без коренного изменения политического строя[596]. Разумеется, для испанцев речь шла о признании Гасдрубала, добровольно или нет, верховным вождем.

По-видимому, признание Гасдрубала иберами распространялось и на его преемников. После завоевания земель к северу от Ибера Ганнибал поставил во главе их Ганнона, которого Ливии (XXI, 23, 1) называет префектом (точнее, использует глагол praefecit), а Полибий (III, 35, 3) — гегемоном. Латинский титул точно соответствует пуническому 's'l (тот, кто над чем-либо), как назывались чиновники на территории карфагенской хоры[597]. К югу от Ибера в таком качестве префекты не встречаются. Ливии (XXVIII, 30, 1), правда, упоминает Ганнона, префекта Магона, но это — латинское обозначение офицера, стоящего во главе небольшого отряда. Надо думать, что испанцы, жившие в северу от Ибера, не признавали, в отличие от южных, в карфагенском полководце своего верховного вождя, и Ганнибал организовал управление ими на ливийский манер. В более же южных районах этого не требовалось.

Провозглашение Гасдрубала стратегом-автократором создавало новые отношения между карфагенским военачальником и испанцами. По отношению к последним он теперь выступает не только как чужеземец и магистрат враждебной республики, но и как собственный вождь. Установлению таких отношений способствовали браки Гасдрубала и Ганнибала с испанками (Diod. XXV, 12; Liv. XXIV, 41, 7). Диодор ясно связывает эти два события: «Когда он (Гасдрубал. — Ю. Ц.) взял в жены дочь иберского царя, то всеми иберами был провозглашен стратегом-автократором». Эти браки как бы вводили карфагенян в местную среду, что было важно в условиях родового общества или государства со значительными родовыми пережитками. Далее Диодор отмечает, что вследствие этого (o&ev) Гасдрубал основал Новый Карфаген и другой город. Видимо, положение верховного вождя иберов давало Гасдрубалу возможность распоряжаться территорией, необходимой для основания города. Правда, известно, что новый город основал и Гамилькар (Акру Левку), но это было недвусмысленным проявлением права сильного. Гасдрубал же создавал новые города на основании своего нового положения.

Занятие Баркидами положения верховных предводителей тех испанцев, которые входили в состав их державы как члены возглавляемого ими союза, изменило положение испанских воинов в их армии. Раньше все испанцы служили карфагенянам как наемники (например, Diod. XIII, 54, I)[598]. Даже во время I Пунической войны карфагеняне набирали среди иберов наемников, как говорит Полибий (1, 17, 4), хотя сам же несколько ранее (I, 10, 5) отмечает, что значительная часть Иберии была подчинена карфагенянам. На ином положении они оказываются в баркидской армии. В рассказе Ливия (XXIII, 29, 4) о битве на реке Ибер в 215 г. до н. э. ясно противопоставляются испанцы, поставленные в центр войска, и вспомогательные отряды наемников на левом фланге. Об этом же, вероятно, свидетельствует и то, что перед началом войны Ганнибал перевел часть испанского войска в Ливию, а ливийского — в Испанию (Polyb. III, 33, 8—9; Liv. XXI, 21, 11—13). По-видимому, испанские воины находились на том же положении, что и ливийские[599]. Перечисленные Полибием (III, 33, 9) племена, воинов из которых Ганнибал отправил в Африку, это те народы Испании, которые признали в карфагенянине своего предводителя: терситы (тартессии), собственно иберы, мастиены, олькады, ореты (оретаны), и это все — народы Южной и Юго-Восточной Испании. Среди них карфагеняне проводили принудительный набор, как это сделал Гасдрубал сын Гисгона в 206 г. до н. э. (Liv. XXVIII, 12, 13).

На ином положении находились кельтиберы, которые в обеих враждующих армиях выступали как наемники (например, Liv. XXV, 33, 4). Практически на правах союзников (подлинных союзников, а не подчиненных, чье положение прикрывается таким названием) действуют илергеты, живущие к северу от Ибера и возглавляемые Индибилом (Polyb. III, 76,6). Эти различия в положении испанских воинов в карфагенской армии отражают различное положение испанцев по отношению к карфагенским полководцам. Для одних эти полководцы были нанимателями, для других союзниками, для третьих верховными главнокомандующими, стратегами-автократорами, по выражению Диодора.

В качестве верховных вождей выступают Баркиды во внешнем мире как защитники своих подданных. Так, конфликт между сагунтинцами и турдетанами (или турболетами), подчиненными карфагенянам, даже если этот конфликт был спровоцирован самим Ганнибалом, послужил для карфагенского полководца поводом для нападения на Сагунт (Polyb. III, 15, 8; Liv. XXI, 13, 5; Арр. Hisp. 10).

Возвращаясь к тому, что говорилось ранее, можно понять, что способствовало относительной самостоятельности Баркидов. Каждый из отмеченных выше факторов не являлся абсолютной новостью для Карфагена. Так, в свое время Магонид Гамилькар был по матери сиракузцем (Her. VII, 166). Несомненно, тесную связь с армией имел Бомилькар, пытавшийся в 308 г. до н. э. захватить власть в Карфагене (Diod. XX, 43—44). Однако сочетание всех трех факторов в условиях подъема демократического движения было, пожалуй, уникальным явлением в карфагенской истории. Разумеется, политика Баркидов не шла в разрез с политикой центрального правительства, как это полагал Фабий Пиктор (Polyb. III, 8, 7), но в проведении этой политики они были сравнительно независимы.

Итак, в результате карфагенских завоеваний в Испании сложился союз племен и мелких государств, охвативший южную и восточную часть Пиренейского полуострова, к которому примыкали также Питиусса, уже давно подчиненная Карфагену, а теперь признавшая власть его полководцев, старые тирские колонии, города, созданные Баркидами. Вне его находились другие районы Испании, непосредственно подчиненные карфагенским чиновникам. Часть племен считалась союзниками Карфагена. И во главе всего этого конгломерата стояли Баркиды. Такое сочетание автономных и несамоуправляющихся частей государства было характерно для эллинистических держав.

Держава Баркидов была создана в первую очередь в результате военных акций Гамилькара и его преемников. Дипломатическая деятельность Гасдрубала дополняла их. Даже на юге, где речь шла о восстановлении карфагенской власти, баркидское завоевание создавало новую ситуацию, ибо покоренные народы подчинялись теперь недалекому правительству в Карфагене, а находившемуся в самой Испании полководцу. Поэтому власть Баркидов имела в значительной степени военный характер и основывалась на «праве копья». Этим она оказывалась очень похожей на власть диадохов[600].

Так же, как у эллинистических монархов, очень важна была личная связь Баркидов с подчиненным населением[601]. И то, что Магон жаловался на гадитан, которые не пустили в город его, союзника и друга (Liv. XXVIII, 37, 1), и факт, что власть Гасдрубала была основана в значительной степени на его провозглашении стратегом-автократором, доказывает личный характер связи. Заключая договор с Римом и не предоставляя его на утверждение в Карфаген, Гасдрубал действовал именно как вождь Испании, а не как магистрат Карфагенской республики. Конечно, этот договор, как отмечалось выше, был, вероятнее всего, беритом, основанным на старинной семитской практике, но использование этой практики в новых условиях было явно связано с новым положением Баркида.

Тесные связи с местным населением (как испанцами, так и давно жившими в стране финикийцами) подчеркиваются и чеканкой Баркидов. Мы не знаем, насколько превысили и превысили ли вообще свои конституционные полномочия Баркиды самим выпуском серебряной и бронзовой монеты[602]. Но надо обратить внимание на символику монет. Монеты, выпускаемые в свое время в Сицилии и предназначенные для армии, имели легенды, намекающие на эту связь: mhnt (лагерь), 'mmhnt (народ лагеря) и т. п. Ничего такого в баркидской чеканке нет. Монеты выпускала не армия, а лично полководец. Монеты достаточно хорошей пробы[603], они отличались от выпускаемых в то же время в Карфагене[604]. На реверсе баркидские монеты сохранили обычные карфагенские символы — коня или его голову, пальму, слона, нос корабля[605], но аверс резко отличался от карфагенских монет. На последних обычным было изображение женской головы, которое считается изображением Тиннит[606]. Эта богиня к тому времени играла первенствующую роль в карфагенском пантеоне, и ее «портрет» становится эмблемой Карфагена. Однако в Испании эта богиня большим почитанием не пользовалась. Ее культ хорошо засвидетельствован в карфагенских колониях, особенно на Питиуссе, но на материке он гораздо более редок[607]. И на баркидских монетах ее заменяет Мелькарт, который уже до этого появляется на монетах Гадеса[608].

Мелькарт занимал определенное место в карфагенском пантеоне. В городе был его храм (CIS 264, 5575), карфагенская ономастика засвидетельствовала его почитание. Но особым почитанием карфагенян пользовался храм этого бога не в своем городе, а в метрополии. Туда, а не в местное святилище отправляли карфагеняне десятину от своих доходов (Diod. XIII, 108; lust. XVIII, 7, 7). Постоянно направлялись в Тир «священные посольства» (Arr. Anab. ГУ, 2, 10; Polyb. XXXI, 12). Все это говорит о том, что карфагеняне рассматривали храм в Тире как основной, а свой — как имеющий чисто местный и второстепенный характер.

Иным было положение в Испании. Гадитанский храм Мелькарта был одним из самых известных в средиземноморском мире. Сам Гадес был основан по велению Мелькарта (Strabo III, 5, 5), а в храме находилась могила бога (Mela III, 46), который, по финикийским сказаниям, погиб в Испании (Sal. lug. 18, 3); можно думать, что там же локализовалось и воскресение Мелькарта. В Гадесе торжественно отмечался праздник гибели и воскресения бога[609]. Заметим, что гадитанский храм Мелькарта был не только религиозным, но и экономическим центром и, вероятно, казнохранилищем города[610]. Культ Мелькарта, отождествленного с греческим Гераклом и римских Геркулесом, был широко распространен и далеко за пределами Гадеса как в других финикийских городах, так и в туземной среде[611]. Заменяя карфагенскую богиню богом, особо почитаемым в Испании, Баркиды подчеркивали свою роль не столько как представителей Карфагенской республики, сколько как руководителей Испании, обосновывая этим культом свое право на власть в этой стране[612].

Большинство исследователей сейчас принимает, что лицу Мелькарта на монетах приданы портретные черты членов семьи Баркидов[613]. Это пропаганда собственного образа под личиной бога или претензии на обожествление? Возможно, что Баркиды надеялись, что их отождествление с божеством станет привычным для подчиненного населения. Этому способствовало и предание, согласно которому предки Баркидов прибыли в Карфаген вместе с его основательницей Элиссой и даже были, может быть, ее родственниками (Sil. It. I., 72—74; IV, 745—748). Известно, что финикийцы считали Мелькарта покровителем колонизации, далеких походов и экспедиций (KAI47). Его мифические походы рассматривались как предыстория финикийской колонизации. Да и сама Элисса была вдовой жреца Мелькарта Ахерба, убитого тирским царем (lust. XVIII, 4, 5). Так что и ее спутники находились под покровительством этого бога. Таким образом, Баркиды поддерживали связь не с божеством вообще, ас тем, которое покровительствовало данной семье и было широко распостранено в Испании. Характерно, что накануне своего похода в Италию Ганнибал не пожалел времени, чтобы отправиться в Гадес и принести торжественные обеты Мелькарту, обещая ему дары в случае победы (Liv. XXI, 21, 9), а свой поход на Апеннинский полуостров представлял как повторение похода Мелькарта-Геракла после его победы над Герионом. Баркиды стремились показать, что этот бог ведет их ко все новым победам[614].

С другой стороны, перед нами явное проявление индивидуализма, роста личностного начала, что характерно для эллинистического менталитета. В своей чеканке Баркиды вдохновлялись эллинистическими образцами. Образы Александра (недаром его статуя стояла в гадитанском храме) и диадохов, которые из полководцев сделались царями, явно вдоховляли Баркидов. Схожесть монет показывает, что они и сами сознавали свое духовное родство с эллинистическими владыками[615]. Появление на одной из серий монет изображения Мелькарта (под которым, по-видимому, подразумевался Гасдрубал) с царской диадемой говорит, что порой монархические претензии не очень-то и скрывались. Вероятно, появление этих монет, как об этом говорилось выше, надо связать с попыткой монархического переворота Гасдрубала. Недаром Гасдрубал построил себе в Новом Карфагене роскошный дворец. Сам этот город Полибий (III, 15, 3) называет βαοιλειον. Это слово обычно используется для обозначения столицы и царского дворца в эллинистических государствах[616].

Новый Карфаген может служить примером определенных социальных характеристик политического образования, сложившегося в Испании. Здесь выделяется ряд категорий городского населения: граждане, поселенцы, «ремесленники» и рабы. Естественно, на вершине этой пирамиды стояли граждане, но они, как говорилось выше, не были вооружены и практически не управляли городом, да и земли в окрестностях принадлежали не им, а государству, т. е. фактически Баркидам. Такое положение характерно для Александрии[617]. Так как Новый Карфаген был основан, по-видимому, на месте древней Мастии, то поселенцы были, вероятно, мастиены, продолжавшие жить в городе. Их социальное положение могло быть подобным «народу, живущему на земле» в ливийском Мактаре[618], которых можно сравнить с малоазийскими пареками эллинистического времени или поселенцами римских провинций[619]. Такой институт был известен и ханаанейско-аморейскому Востоку, как свидетельствует упоминание неполноправных поселенцев (геров) в Библии (Gen. XXIII, 5-41; Ex. II, 22; Deut. V, 14 и др.)[620]. Об их положении мы знаем немного. В Мактаре они привлекались к различным предприятиям общины, в том числе к строительству.

Большие споры вызывает положение тех лиц, которых Полибий (X, 17, 6—7) и Ливии (XXVI, 47, 1) называют ремесленниками[621]. Ясно, что они не граждане и не поселенцы, так как оба автора называют все эти три категории населения Нового Карфагена. Ливии в начале соответствующей главы пишет, что римляне захватили здесь 10 тысяч свободных людей, а затем гражданам они вернули имущество и рабов, а ремесленников превратили в общественных рабов, обещая в случае усердия освободить их после войны. Из этого вытекает, что до захвата города они не были рабами. Вероятно, речь идет о своеобразной общественной группе, зависимой от карфагенского государства (и его представителей Баркидов), а не отдельных людей и тем отличающихся от «клиентов»бодов[622]. Существование такой категории населения в баркидском городе характерно и напоминает некоторые зависимые слои на эллинистическом Востоке. Хотя в данном случае вполне возможно, что далеким истоком такого полурабского-полусвободного статуса «ремесленников» Нового Карфагена могло быть положение «царских людей» в самой Финикии. Но в новых условиях их статус приобрел новый смысл.

Таким образом, можно говорить, что держава Баркидов типологически была близка эллинистическим государствам. Однако в положении Баркидов и эллинистических царей имелась существенная разница. Первые все же не были полностью самостоятельны. Как уже говорилось, над полководцами стоял сенат, отдававший им распоряжения, при них находились члены сената. Когда Баркиды стояли на вершине своих успехов, реальный контроль правительства был минимален, а посланцы сената были скорее членами их штаба. Однако по мере поражений правительственный контроль усиливался, и чем дальше к концу II Пунической войны, тем меньше можно говорить о самостоятельной или полусамостоятельной державе Баркидов.

Итак, в результате деятельности Гамилькара и его преемников в Испании сложилось обширное политическое образование, своими размерами намного превосходившее ушедшую в прошлое Тартессийскую державу. В его рамках оказались народы, стоявшие на разных ступенях социально-политического развития. Карфагенское завоевание и включение в новую социально-политическую систему стимулировало развитие местного населения. Вполне можно представить, что дальнейший путь Испании мог пойти в рамках «пунизации». Карфаген к тому времени из восточного города превратился в античное государство[623], и это открывало испанским народам возможность перейти к античному обществу. Однако историческая реальность оказалась иной. В ходе II Пунической войны держава Баркидов рухнула. Ее наследниками стали римляне. В течение 200 лет они завоевывали Испанию, и уже внутри Римского государства народы Пиренейского полуострова проделали античный путь. Но прежде чем говорить о римском завоевании, надо рассмотреть, что представляли собой те народы, с которыми римляне столкнулись.

Как уже говорилось, Тартессийская держава распалась под ударам карфагенян. Но государство тартессиев сохранилось. Античные авторы неоднократно упоминают тартессиев, противопоставляя их иберам. Так, Псевдо-Скимн (198—200) говорит о тартесиях и сразу же после ню об иберах. Диодор (XXV, 10), рассказывая о походе Гамилькара, говорит, что тот воевал с тартессиями и иберами. Полибий (III, 33, 9) упоминая среди испанских народов, чьих воинов Ганнибал перевел в Африку, терситов, т. е. тех же тартессиев[624]. Силий Италик (III, 391—405) выделяет «владения Аргантониевых внуков». Ливии (XXIII, 26) сообщает о восстании тартессиев против карфагенян. После этого восстания тартессии исчезают из источников, и речь уже идет о турдетанах и более мелких царствах, существующих на тартессийской территории. Вероятно, только во время решающей схватки с Римом, когда карфагеняне не решили оставлять в своем тылу столь беспокойного подданного, Тартессида как политическое целое была окончательно ликвидирована, и на ее мест( возникли более мелкие образования.

Вернемся к Тартессиде V—III вв. до н. э. Упоминание Силием Италиком городов, подчиненных «Аргантониевым внукам», дает представление о ее территории. Все перечисленные поэтом города находятся в долине Бетиса и на крайнем южном выступе Пиренейского полуострова. Эта территория и в римское время отличалась известной индивидуальностью. По словам Страбона (III, 1, 6), ее жители имели иной, чем у остальных иберов, язык и письменность, свои исторические сочинения законы, составленные в стихах. Вплоть до середины I в. до н. э. здесь сильнее, чем в других местах, ощущалось финикийское влияние. Культура этого района отличалась большей простотой и сохранением старых традиций, идущих от времени существования Тартессийской державы[625]. Обычно эту культуру отличают от ориентализирующей тартессийской и называют турдетанской.

При сравнении территории «второй» Тартессиды с границами Тартессийской державы видно, что тартессии утеряли не только власть над другими народами Южной Испании, но и западную часть собственных земель, включая Онубский район. Это не могло не сказаться на экономической базе тартессийского государства в V—III вв. до н. э. Долина Бетиса отличалась необыкновенным сельскохозяйственным богатством, а омывающие Турдетанию воды обилием рыбы (Strabo III, 2, 4—7). Именно разработка этих богатств и стала основой процветания турдетанов и их предшественников — тартессиев. Отголоском их богатств явились слухи, что карфагеняне застали там серебряные бочки для вина и кормушки для скота (Strabo III, 2, 14). Серебро не исчезло из жизни тартесиев (ср.: Strabo III, 2, 8), но его стало меньше. Даже в центрах, оставшихся в составе Тартессиды, выплавка его сократилась. Так что первенствующую роль теперь играет именно сельское хозяйство, в котором преобладающее место занимают выращивание зерна и оливы, изготовление оливкового масла и скотоводство[626].

О формах сельскохозяйственного производства сведений нет. Однако о разработке рудников и обработке металла кое-что известно. Диодор (V, 36, 3) говорит о разработке южноиспанских рудников до прихода римлян частными лицами. Возможно, часть добытой руды обрабатывали на месте, как это было и раньше. Но часть, несомненно, перевозили в более крупные центры. Таким центром в средней долине Бетиса была Кордуба, где раскопки обнаружили следы металлургии, хотя и в меньшем масштабе, чем в предыдущую эпоху. Они же показали, что отдельных мастерских в Кордубе не было и что металлургия по-прежнему носила домашний характер[627]. При значительных находках местной керамики археологи пока не нашли гончарных мастерских; видимо, и гончарное ремесло было домашним.

Карта 1. Народы, населявшие Пиренейский полуостров в III в. до н. э.

Иберская цивилизация складывалась постепенно на большом пространстве от Гибралтара до Пиренеев, а какое-то время и до Родана, под воздействием многих факторов, включая финикийское и греческое влияние[654]. Эти влияния, особенно финикийское, были довольно значительными на юге и востоке Пиренейского полуострова. Население северо-востока такие влияния испытывало сначала в меньшей степени. В первой половине I тыс. до н. э. в этом регионе уже выделяется местная знать, концентрирующаяся, как кажется, вместе с обслуживающими ее ремесленниками в сравнительно небольших поселениях, занимавших важное стратегическое положение и контролирующих торговые пути. Они осуществляли какой-то вид власти над другими поселениями, где сосредоточивалось население, занимавшееся земледелием и животноводством[655]. Многое в социальной структуре этого населения еще неясно, но, видимо, можно говорить о начавшемся процессе социального, политического и экономического расслоения, сопровождавшемся иерархизацией поселений, когда одно из них осуществляет контроль над другими, близлежащими. Но говорить о том, что это были иберы, еще едва ли возможно.

Рис. 9. Иберский сосуд из Алькулиа де Эльче, Аликанте

Среди народов внутренней части Испании значительную роль играли кельтиберы, населявшие восточную часть Месеты и правобережную часть средней долины Ибера. Это — кельтский народ, основной фонд их материальной культуры восходит к галльштаттским культурам первой половины I тыс. до н. э., топонимика и ономастика кельтиберов — кельтская, к кельтским относится и их язык, хотя его место среди кельтских языков еще вызывает споры[692]. Плиний (III, 26) упоминает четыре «народа» кельтиберов. О четырех кельтиберских племенах говорит и Страбон (III, 4, 13). Поскольку в разных источниках (например у Аппиана) к кельтиберам зачастую причисляют разные племена, современные ученые склоняются к тому, что кельтиберских племен было пять: ареваки и пелендоны, населяющие так называемую Дальнюю Кельтиберию, и титты, лузоны и беллы, обитающие в так называемой Ближней Кельтиберии[693].

Во главе племен стоял вождь. Древние авторы называют его dux (Flor. I, 33, 13; 34; II, 13) или οτρατηγος (App. Hisp. 44, 45, 50 и др.). Только однажды Ливии (XXXV, 7, 6) упоминает царя Гилерна, говоря о союзных войсках вакцеев, вектонов и кельтиберов. Но кроме его имени ничего больше о нем неизвестно. Эти вожди избирались, и в первую очередь именно для выполнения определенных военных функций. Например, когда вспыхнула война с римлянами, ареваки, беллы и титты собрались в Нуманции и избрали своим вождем Кара (Арр. Hisp. 45). Хотя выборы проходили в Нуманции, городе ареваков, и жители Сегеды, города беллов, выступали как просители, предводителем был избран человек из Сегеды, поскольку он был, по словам Аппиана, самым опытным в военном деле. Решающим фактором, таким образом, оказывалось не происхождение, а опытность, что невозможно, если бы речь шла о монархе. Кар сам активно участвовал в военных действиях и погиб. После его смерти были избраны новые вожди — Амбон и Левкон, которые никак не были связаны с покойным Каром (Арр. Hisp. 46). Позже появились другие вожди, тоже не связанные со своими предшественниками. Детальный рассказ Аппиана упоминает вождей относительно редко. Все указывает на то, что функции вождей были ограниченны и кратковременны.

Вождей избирали на собраниях. Именно на таком собрании ареваков и других кельтиберов был избран Кар. После его смерти ареваки в ту же ночь собрались в Нуманции и выбрали Амбона и Левкона. Собрания могли решать и другие важные вопросы. Диодор (XXXI, 42) утверждает, что ареваки обсуждали на собрании вопрос о войне с римлянами и на собрании народ принял решение вести войну.

Однако как целое кельтиберское племя, а тем более союз племен, действуют редко. На территориях племен располагались различные города: у лузонов — Контребия, Нертобрига, Бильбилис, Комплега; у ареваков — Клуния, Терманция, Уксама, Сегонтия, Нуманция, Контребия Левкада, Арегада и др.; у беллов — Сегеда, Аркобрига, Аттас, Оцилис, Сегобрига, Контребия Белеска[694]. Кроме городов, упоминаются также крепости (castella) и неукрепленные деревни (vici, κωμαι) (Liv. XXXV, 22, 5; XL, 33; 47; Арр. Hisp. 77; Strabo III, 4, 13). Неукрепленные поселки были небольшими и насчитывали 50—100 жителей[695]. Они были, вероятно, родовыми поселениями. Города же были населены более плотно. Так, Нуманция насчитывала около 8000 жителей, а Терманция — 6500[696]. Города были центрами нескольких родов. Например, среди жителей Контребии Белески можно найти представителей не менее десяти родов[697].

Именно эти общины были реальными социально-политическими единицами. Так, совершенно самостоятельно действовали Комплега, Сегеда, Нуманция, Оцилис, Нертобрига, Палланция (Арр. Hisp. 44 50; 55). Этим городам подчинялись более мелкие, а также, видимо, крепости и деревни[698]. Известно, например, что нумантинцы держали гарнизон в небольшом городке Маллии (Арр. Hisp. 77). После римского завоевания именно такие общины стали основными ячейками римской административной системы[699]. Для сравнения можно отметить, что в Галлии такими ячейками стали целые племена.

Сведения об управлении общинами можно получить из латинской надписи из Контребии Белески (A. е., 1979, 377), точно датированной 15 мая 87 г. до н. э., и из кельтиберских надписей из того же города[700]. Во главе общин стоял сенат, т. е. городской совет. Судя по надписи, он имел судебные полномочия, но в других городах по поручению совета также выпускались монеты и заключались договоры[701]. И едва ли в Контребии его полномочия были меньше.

Исполнительную власть осуществляли шесть магистратов, возглавляемых претором (так он именуется на римский манер, его местное название неизвестно). Все шесть магистратов принадлежали к разным родам. По-видимому, каждый из них представлял свой род или, может быть, избирался общим собранием, но от своего рода. Так как в этом городе жили не менее десяти родов, ясно, что не все они одновременно были представлены среди магистратов. Представители одного рода не могли занимать две должности сразу. «Претор» и магистраты были в определенной степени и эпонимами своей общины, поскольку время составления латинской надписи определяется не только официальной римской датировкой, но и местной: когда это дело разбиралось, контребийскими магистратами были... (А. е., 1979, 377, 15—18).

Эти данные позволяют лучше оценить сведения античных авторов. Так, наличие совета отмечается в Бельгеде (Арр. Hisp. 100); во многих местах упоминаются старейшины, которые явно были членами совета. Диодор (XXXI, 9) называет имя одного из старейшин Бегеды, т. е. Сегеды, — Какюр. Скорее всего, это уже известный нам Кар, который был избран вождем объединенного войска в Нуманции. Если это так, то можно думать, что вожди избирались из числа старейшин. Видимо, магистратами Нуманции были упомянутые Плутархом (Tib. Grac. 6) архонты, которые обладали обширной властью в городе. У Ливия (XL, 49) встречается одно из редких упоминаний монархического титула в несомненной связи с кельтиберами: «царек» (regulus) Турр, чьи дети были захвачены римлянами в городе Альце. Вполне возможно, что речь идет в этом контексте о «преторе».

Основной ячейкой организации кельтиберов была родовая община, гентилиция[702], входившая в состав городских общин. До нас дошло несколько десятков упоминаний гентилиций[703]. Чаще всего упоминание гентилиции стоит между личным именем и патронимиком, и это свидетельствует о том, что родовая связь была для кельтиберов важнее, чем семейная. Это относится и к упоминаниям женщин, причем имя супруга также упоминается после гентилиции[704]. Правда, нельзя сказать, в таком случае отмечается род ее мужа или ее собственный. В латинских надписях упоминаются принцепсы гентилиций (CILII, 5763; A. e., 1946, 121; 122). Но неизвестно, возникла ли эта должность до или уже после римского завоевания.

Таким образом, кельтиберское общество сохраняло основные черты родового. Но старого родового равенства у кельтиберов уже не было.

С одной стороны, из общества выделяется знать. Явно знатным человеком был Аллюций, которого Ливии (XXVI, 50, 2) называет принцепсом кельтиберов. Тот же Ливии (XL, 49) упоминает nobiles в городе Альце. Валерий Максим (III, 2, 21) некоего Пирреза называет выдающимся среди всех кельтиберов по знатности и доблести. Нумантинским аристократом был Ретоген по прозвищу Каравний (Арр. Hisp. 94). Флор (I, 34,15) называет последнего нумантинского вождя Рекогеном. Это — тот же Ретоген. Из этого видно, что верховная власть в обществе принадлежала аристократам. Они даже жили в особом квартале города (Val. Max. III, 2, 7).

Рис. 15. Денарий из Секайсы. Аверс и реверс

Более архаичным представляется лузитанское общество. Хотя упоминания гентилиций на территории лузитан редки, но и по этим редким упоминаниям можно говорить о родовом характере этого этноса[717]. По Плинию (IV, 117), в римской провинции Лузитании существовало 45 народов. Их значительную часть составляли, по-видимому, собственно лузитанские «народы». Надпись 104 г. до н. э. говорит об одном таком «народе» — сеано. Здесь под властью наиболее крупного поселка, вероятно, находилось еще шесть. Сам главный поселок Сеано состоял из домов и полей (agros et aedificia)[718]. Хотя древние авторы не раз упоминают лузитанские города[719], собственно городов у лузитан практически не было. Речь могла идти о протогородах (oppida), укрепленных (castella) и неукрепленных (vici) поселках (Sail. Hist. I, 112). Видимо, такой «народ», совпадающий с родовым объединением, и был реальной социально-политической единицей.

Руководство общинами осуществляли старейшины, которых Плутарх (Sert. 10) называет архонтами. Для военных предприятий отдельные общины могли объединяться в более крупные союзы, во главе которых стояли избираемые вожди. Такими вождями были Пуник и Кайсар, ему наследовавший, но явно не его родственник (Арр. Hisp. 56). И лишь однажды лузитаны сумели создать более крупное образование, охватывающее всю совокупность их племен, к которым примкнули и некоторые другие. Во главе его встал Вириат, которого Флор (I, 33, 15) называет Ромулом Испании. Вириат был избран вождем в чрезвычайных обстоятельствах (Арр. Hisp. 61—62), и хотя иногда в источниках он определяется как «династ» (Diod. XXXIII, 1, 3), власть его явно основывалась только на огромном личном авторитете. Недаром после его убийства созданное им объединение тотчас распалось. Диодор (XXXIII, 1, 5) говорит, что лузитаны считали Вириата «благодетелем» и «спасителем». Если это не перенесение на лузитан обычных эллинистических представлений[720], то можно полагать, что в ходе успешных войн возникла какая-то религиозная санкция власти Вириата. Политическое и военное объединение под властью Вириата способствовало этническому сплочению, объединению более мелких общин в лузитанский этнос[721]. Однако и тогда наряду с Вириатом существовали и отдельные лузитанские предводители (Арр. Hisp. 68; 73).

Внутри лузитанского общества уже отмечается имущественное расслоение. Так, богатейшим человеком был некий Астолп, ставший тестем Вириата (Diod. XXXIII, 7). Привела ли имущественная дифференциация к социальной, мы не знаем. Но в любом случае лузитанские аристократы едва ли составляли такой же обособленный слой, как кельтиберские. Рассказы о лузитанских войнах говорят о довольно больших лузитанских армиях, что было бы невозможным, если основными военными силами были аристократические дружины. По словам Ливия (per. 52), Вириат был сначала пастухом, затем охотником, позже разбойником и, наконец, вождем[722]. Такая карьера в аристократическом обществе, подобном кельтиберскому, невозможна.

Лузитаны, по-видимому, переживали период так называемой военной демократии, и это объясняет особенно воинственный характер этого народа[723]. У лузитан существовал обычай, согласно которому молодые люди, не имеющие имущества, но обладающие смелостью и силой, уходили в недоступные места, где объединялись в банды, промышляющие разбоями далеко за пределами Лузитании (Diod. V, 34). Этот обычай, свойственный времени распада родовых отношений, напоминает италийскую «священную весну»[724], и он служил, видимо, одним из главных путей расселения лузитан. Молодые и, следовательно, наиболее динамичные элементы лузитанского общества и составляли, вероятно, те отряды, которые боролись с римлянами, не имея правильной родовой организации. Аппиан (Hisp. 68) упоминает об отрядах Курия и Апулея и называет их предводителей «главарями разбойников». По-видимому, такое противопоставление более или менее организованной армии Вириата отражало и разные принципы организации воинских сил.

Между лузитанами и кельтиберами в западной части Месеты жили различные кельтские племена, наиболее крупными среди которых были веттоны. В свое время через эту территорию проходил важный торговый путь из Тартесса на северо-запад Испании. Постепенное увеличение спроса и самих тартессиев, и финикийских колонистов, требовавших все больше товаров из северных районов, привело к интенсификации торговли, в которую во все большей мере вовлекалась местная аристократия. Археологические данные показывают, что в районе расселения веттонов и их соседей в западной части Месеты оседают в это время преимущественно различные предметы роскоши, а также ритуальные предметы. А это означает, что главными (если не единственными) потребителями южного импорта была племенная знать. Существовали ли в это время профессиональные торговцы, неизвестно, но, скорее всего, таких людей все же не было. Да и говорить о торговле в полном смысле слова, по-видимому, тоже невозможно. Южные вещи были, вероятно, в большой мере дарами, получаемыми местными аристократами, позволявшими за это пришельцам с юга проходить через их районы. В это время возникает ряд укрепленных поселений, расположенных на расстоянии 50—75 км друг от друга, и сеть более мелких, явно подчиненных крупным. Такие аристократические общины, видимо, и являлись реальными политическими единицами.

Кризис Тартесса и связанных с ним финикийских колоний, о котором говорилось выше, отразился и на обществе Западной Месеты. К этому надо добавить и начавшиеся в это же время передвижения соседних племен. По-видимому, существовали и какие-то внутренние причины, пока ускользающие от нашего знания. Все это привело и к кризису в местном кельтском обществе. Ряд старых поселений был оставлен. Но одновременно появляются новые, порой еще большего размера. Так, площадь поселения Лас Коготас составляет 14,2 га, а Месы де Миранда — 29,8 га. А позже появляются города (или, точнее, протогорода) площадью даже до 70 га. Совершенствуется оборонительная система, стены укрепляются башнями, а перед ними вырываются специальные рвы. Прекращение южной торговли было компенсировано установлением связей с иберами, через посредство которых к веттонам попадали и греческие изделия, в частности керамика. Расцвет этой торговли падает на IV в. до н. э., хотя она продолжалась и в более позднее время. Раскопки показали, что культура этой фазы является органическим продолжением предшествующей, так что речь идет не о смене культуры или этноса, а о развитии того же самого общества.

Находки в некрополях показывают большое богатство, но распределено оно очень неравномерно. Наряду с богатыми могилами имеются и бедные. Но и там и там встречается оружие (естественно, в мужских могилах), хотя в богатых могилах оно более роскошное. Веттонское общество явно было в большой степени иерархическим с господством аристократии, но и рядовое население полностью от военной деятельности отстранено не было. Веттоны отличались воинственностью. Страбон (III, 4, 16) рассказывает, как веттоны поражались римским воинам, в свободное время прогуливавшимся по лагерю, ибо, с их точки зрения, мужчины должны либо сражаться, либо отдыхать от сражений. Тот же Страбон (III, 1, 6) отмечает, что эта страна не очень плодородная. Здесь больше было развито скотоводство, чем земледелие, и веттоны славились как пастухи и всадники (Sil. It. III, 378). Они разводили свиней, быков и коров, а также коней, игравших огромную роль в военном деле. Всем этим занимались мужчины, а женщины собирали в обширных лесах каштаны и желуди, активно используемые в пище: их размалывали в муку и выпекали из этой муки хлеб (Strabo III, 3, 7). Владельцами стад были аристократы, и можно думать, что именно этот вид собственности и обеспечивал их богатство.

На территории веттонов и их соседей также, как и на землях кельтиберов, были широко распространены гентилиции, и все, что говорилось о кельтиберских гентилициях, приложимо и к гентилициям веттонским. Они также были родовыми единицами и являлись естественными рамками жизни определенного человеческого сообщества. Гентилиции играли довольно значительную роль в обществе; раскопки показывают, что каждая такая гентилиция занимала свое отдельное место в некрополе, и нет сомнения, что и в жизни именно гентилиция объединяла людей. В относительно крупном поселении обитало несколько гентилиций, хотя, как кажется, могли существовать и сравнительно небольшие родовые поселки. Никаких сведений об организации управления у веттонов до нас не дошло. На основании археологических находок можно только предполагать, что во главе каждой гентилиции стояла своя родовая знать, и в тех поселениях, где жили несколько гентилиций, какой-то орган, объединяющий аристократов отдельных родовых единиц, управлял данным сообществом. Никакие объединения более высокого уровня не засвидетельствованы[725].

Народы северо-запада Пиренейского полуострова — галлаики, астуры, кантабры — жили в условиях родового строя. Начавшийся было в IX в. до н. э. процесс иерархизации общества и выделения местной элиты был прерван; общество вернулось к более эгалитарной модели[726]. Вполне возможно, что огромное влияние на это явление оказало прекращение связей с Южной Испанией[727]. В результате социальное развитие началось заново и протекало довольно медленно[728]. Все авторы говорят о наличии здесь большого количества мелких племен, которых Мела (III, 15) называет «народами», а Плиний (III, 28) — и «народами», и «общинами». По Плинию, Астурия насчитывала 22 народа, Кантабрия — 9 общин, а Галлеция — 40. В состав астурийских и кантабрийских племен, как и кельтиберских, веттонских и лузитанских, входили гентилиции[729]. И так же как в Кельтиберии, принадлежность к этим коллективам была важнее семейной связи. Судя по договорам, которые уже в римское время заключали между собой гентилиции, например, дензонкоры и тридавы (CIL II, 2633), они были автономны и вели независимую политику. Впрочем, гентилиции признавали авторитет более высокого объединения — племени. Так, упомянутые дезонкоры и тридавы отмечают свою принадлежность к племени зелов. И Страбон (III, 3, 8), и Плиний (III, 27), и Птолемей (II, 6) говорят именно о племенах. После римского завоевания именно племена были приняты римлянами за административные единицы.

У галлаиков место гентилиции занимали центурии[730]. Вопрос об их сущности спорен. Думается, что это все же такие же родовые единицы, что и гентилиции. Центурий известно гораздо меньше, чем гентилиции. Это, как кажется, объясняется тем, что все упоминания таких коллективов дошли уже от римского времени, а Галлеция была более романизована, чем Астурия и Кантабрия, так что там меньше сохранились туземные институты. Каждый отдельный род жил в своем поселке. Такие поселки — castros — круглого или овального плана, расположенные на вершинах холмов, найдены археологами в большом количестве[731]. В зависимости от силы рода и количества его членов и размеры поселков тоже были различны. Поскольку при упоминании центурий обычно называется также и народ или община, можно думать, что именно последние и были структурными подразделениями галлаикского общества[732].

Надписи говорят о несомненном патриархальном обществе, но все же кантабрам, возможно и астурам, были свойственны и признаки материнского права. Страбон (III, 4, 18) пишет, что у кантабров мужчины дают приданое женам, дочери наследуют имущество и женят братьев. Вероятно, это связано с особенностями производства, ибо, потому же Страбону (III, 4, 17) и Юстину (XLIV, 3, 7), именно женщины занимаются там земледелием. Но упомянутые в надписях люди именуют себя по отцу, а матронимики совсем не встречаются. Среди известных божеств этого региона очень редки матриархальные Матери (Matres)[733]. К тому же главной отраслью хозяйства здесь, как и в Галлеции, было скотоводство (Strabo III, 3, 7)[734], а оно являлось чисто мужским занятием. У северных племен, возможно, уже начала выделяться военная аристократия и знатных людей героизировали в виде коней[735], но различия, видимо, проходили не внутри рода, а между родами.

В некоторых районах Испании жили племена, находившиеся на еще более ранней стадии родового строя. Такими были, например, харацитаны в Кельтиберии, обитавшие в пещерах (Plut. Sert. 17).

Итак, Испания и в этническом, и в социально-политическом плане представляла довольно пеструю картину. Финикийские и греческие колонии являлись небольшими, но очень важными ячейками развитого классового общества. Местные народы были очень разнообразны. В Южной Испании еще довольно долго существовало тартессийское государство, а затем на его развалинах образовались небольшие царства. Одновременно с ними на юге и юго-востоке Пиренейского полуострова и, как исключение, в одном случае на востоке возникли «номовые государства», состоящие из городского центра с округой. А за их пределами находились общества, еще не перешедшие рубеж между родовым строем и государством. Эти общества находились на разных стадиях родового строя, в том числе и весьма продвинутых. Некоторые из них стояли уже накануне превращения в государства. При этом пути становления государственности были различны. Если некоторые иберские племена (илергеты, эдетаны) шли к возникновению монархий на племенной основе, то кельтиберы — к аристократическим республикам. Другие родоплеменные объединения, как в неиндоевропейской, так и в индоевропейской зонах полуострова, были более отсталыми, но тоже в разной степени. Дальше других от уровня государственности стояли, по-видимому, харацитаны и, может быть, горные васконы, а также некоторые другие племена.

Планируя действия против карфагенян, римляне предполагали послать часть своей армии в Испанию под командованием консула Публия Корнелия Сципиона. Однако Ганнибал опередил римлян. Сципион находился в Массалии, когда узнал, что карфагенская армия направляется в Италию. С большей частью войска он вернулся, чтобы встретить армию Ганнибала при выходе из альпийских проходов. Но несколько легионов он все же, выполняя первоначальный замысел, отправил на Пиренейский полуостров под командованием своего брата Гнея. Войско Гнея Корнелия Сципиона в 218 г. до н. э. высадилось в Эмпорионе. С этого события начинается римское завоевание Испании, продолжавшееся с небольшими перерывами 200 лет, до 19 г. до н. э.

Проблемы, связанные с завоеванием Римом Испании, являются, пожалуй, наиболее исследованными во всей древней истории этой страны. Существует большое количество и исследовательских, и популярных, и даже художественных произведений, специально посвященных этой теме. Поэтому нет необходимости еще раз подробно анализировать ход событий[736], а стоит лишь сравнительно кратко изложить их ход.

Итак, в сентябре 218 г. Гней Сципион с двумя легионами (8800 человек) высадился в Эмпорионе. Эта греческая колония, боящаяся карфагенян, стала оперативной базой первых военных действий римлян. У карфагенян на Пиренейском полуострове было в это время 26 ООО воинов, но значительная часть их оставалась к югу от Ибера. Сначала римскому командиру пришлось встретиться не с главными силами карфагенян, возглавляемыми братом Ганнибала Гасдрубалом, ас частями Ганнона, стоявшего во главе области между Ибером и Пиренеями. Союзником пунийцев был вождь племени илергетов Индибил. В ходе мелких сражений и маневров Гней Сципион сумел привлечь на свою сторону некоторые испанские племена побережья и захватить город Тарракон, который с этого времени становится центром римских владений в значительной части Испании и их опорным пунктом в ходе войны (Polib. III, 76; Liv. XXI, 60-61; Zon. 8, 25; Арр. Hisp. 14). Эти успехи римлян встревожили Гасдрубала, который послал свой флот, чтобы перерезать связи римлян с Италией, которые осуществлялись в основном по морю. Однако в 217 г. до н. э. римская эскадра с помощью массалиотов разбила карфагенян в устье Ибера (Polyb. III, 95-96; Liv. XXII, 19-20).

В том же 217 г. до н. э. в Испанию прибыли римские подкрепления: корабли и 8000 воинов, возглавляемые Публием Сципионом (Polyb. III, 97, 2; Liv. XXII, 22, 1), который в качестве проконсула возглавил всю римскую армию в Испании. Отныне в дело вступают главные силы противников и их верховные командующие — Публий Корнелий Сципион и Гасдрубал, сын Гамилькара. Последний после поражения своего флота не решался перейти Ибер. Мы ничего больше не слышим о Ганноне, на некоторое время исчезает из поля нашего зрения Индибил. По-видимому военные действия между нижним течением Ибера и Пиренеями прекращаются, и эта территория закрепляется за римлянами. Зато последние делают попытку расширить сферу своих действий. Они переходят Ибер, пытаются захватить Сагунт. Хотя захватить город они не смогли, но предательство некоего Абелукса доставило им заложников, содержащихся в Сагунте (Polyb. III, 97-99), что позволило некоторым племенам перейти на сторону Рима. Пытались римляне, хотя и неудачно, захватить Эбес, но морские силы их еще не были достаточны для такой операции. Вновь римляне переходят Ибер уже в 215 г. В том же году на берегу этой реки в ожесточенном сражении встречаются основные силы врагов. Гасдрубал применил здесь ту же тактику, что за год до этого его брат в победоносной битве при Каннах. Однако на этот раз римляне сумели прорвать карфагенский центр, и армия Баркида потерпела тяжелое поражение (Liv. XXIII, 28—29).

Карта 2. II Пуническая война (218-202 до н. э.)

Первоначально административное положение Испании в составе Римской республики было неопределенно, хотя сразу же римское правительство поняло, что один человек управлять всей этой страной не может. Поэтому после отзыва Сципиона сюда стали посылать двух проконсулов, хотя четко сферы их деятельности, вероятно, не были разграничены. Полномочия проконсулов продлевались. Так, пять лет (205—201 гг. до н. э.) здесь действовали Лентул и Манлий, один год (200) — Гай Корнелий Цегети Манлий, два года(199—198) — Гней Корнелий Лентул и Луций Стерциний. Только в 197 г. до н. э. Испания официально была разделена на две провинции — Ближнюю и Дальнюю, во главе которых были поставлены ежегодно сменяемые преторы. Первыми преторами стали Гай Семпроний Тудитан в Ближней Испании и Марк Гельвий в Дальней (Liv. XXXII, 28).

И проконсулы, и преторы все время вынуждены были вести военные действия; недаром с посылкой преторов в каждую провинцию отправлено было по 8000 пехотинцев и 400 всадников на смену старому войску (Liv. XXXII, 28, 11). Римлян к этому вынуждала упорная борьба испанцев за свою независимость.

В 195 г. до н. э. положение в Испании для римлян стало столь грозным, что в дополнение к преторам (П. Манлию и Ап. Клавдию Нерону) сюда был послан и сам консул М. Порций Катон с двумя легионами, 15 000 пехотинцев и 800 всадников из числа союзников, и 20 кораблями (Liv. XXXIII, 43). В это время вся Испания была охвачена восстанием. В Ближней Испании восстали турдетаны, призвавшие на помощь кельтиберов. В то время как Катон вел упорные бои на севере, оба претора, соединив свои войска, действовали на юге. С большим трудом римлянам удалось справиться с испанцами. Катон, пользуясь и силой, и дипломатией, сумел подчинить авзетанов, суессетанов, илергетов и другие племена Ближней Испании и даже вторгнуться в Кельтиберию, хотя этот поход был чисто разведывательным, ибо у римлян еще не было достаточно сил для покорения этих земель. Затем консул пришел на помощь преторам против турдетанов (Liv. XXXIV, 11—21). Катон справил в следующем году пышный триумф, в котором продемонстрировал богатую добычу (Liv. XXXIV, 46, 2), но до покорения Испании было еще очень далеко.

Как только Катон покинул Пиренейский полуостров, там вспыхнуло новое восстание. Претор Ближней Испании Секст Дигиций потерпел поражение (Liv. XXXV, 1; Oros. IV, 20, 16), потеряв половину своей армии. Его преемник Гай Фламиний сумел восстановить положение, он разбил оретан, а в сражении у Толета — соединенные войска вакцеев, веттонов и кельтиберов (Liv. XXXV, 7, 6). Однако положение римлян едва ли было таким прочным, как можно было бы думать по сообщению Ливия. Во всяком случае римляне предпочли не менять командующего, а трижды продлевали командование Фламиния, который, таким образом, четыре года управлял провинцией (193—190 гг. до н. э.). А его преемнику Люцию Клавдию Гипсею прислали подкрепление, что вызвано было, вероятно, упорной борьбой кельтиберов. Борьба эта развертывалась пока еще в долине Ибера, римляне не решались вторгнуться на основную территорию этих племен. Только в 185 г. до н. э. оба претора — Люций Квинкций Криспин, правивший Ближней Испанией, и Гай Кальпурний Пизон, командовавший войсками в Дальней, — соединив свои армии, вторглись с юга в земли кельтиберов. После первого поражения они затем одержали noбеду (Liv. XXXIX, 30—31), но ощутимых результатов она не дала, ибо на следующий год военные действия вновь развернулись лишь на окраинах Кельтиберии.

Летом 181 г. до н. э. в Ближней Испании вспыхнула большая война (Liv. XL, 30, 1), вошедшая в историю под названием I Кельтиберской (FHA, III, стр. 212). Кельтиберы, соединившись, сумели выставить невиданное до тех пор войско — до 35 ООО человек. Претор Квинт Фульвий Флакк, мобилизовав союзников, вторгся в Карпетанию, захватил ряд городов, опустошил кельтиберские земли, завоевал несколько укреплений и был уверен в подчинении Кельтиберии. Он даже отправил в сенат посланцев, сообщивших о полном умиротворении провинций, о покорении Кельтиберии и выводе из Испании победоносной армии (Liv. XL, 30—33, 35; Арр. Hisp. 42). Однако новый претор Тиберий Семпроний Гракх, справедливо сомневаясь в истинности победных реляций, потребовал посылки новой армии в его провинцию (Liv. XL, 35—36). Флакк, узнав о скором прибытии преемника, решил не отдавать ему лавры окончательной победы и совершил новый поход в 180 г. Все эти походы и победы оказались бесполезными. Кельтиберы, терпя поражения в открытых сражениях, тем не менее не сдавались и продолжали упорное сопротивление. Прибывший в Испанию Гракх встретился с упорным и храбрым врагом. Обстановка в Испании была такова, что римское правительство продлило Гракху, как и его коллеге в Дальней Испании Люцию Постумию, командование на 179 г. и прислало подкрепление в 30 000 пехотинцев и 300 всадников (Liv. XL, 44, 4). Оба претора предприняли комбинированный поход, двигаясь один с востока, другой с запада через Лузитанию. Главная тяжесть войны выпала надолго Гракха. Ему удалось разбить кельтиберов в нескольких битвах, захватить некоторые их города (по словам Полибия, 300 городов, что было явным преувеличением, и над этим смеялся еще Посейдоний). Успехи римлян были действительно велики (Liv. XL, 47—50; Арр. Hisp. 43; Strabo IV, 13). Однако дальновидный претор понимал иллюзорность этих успехов и поспешил заключить с кельтиберами договор на сравнительно мягких условиях: платить налог (размеры его неизвестны, но, видимо, он был вполне посилен, ибо иначе договор не был бы столь желателен и приемлем для испанцев), поставлять вспомогательные войска и не строить новые города; к тому же некоторым он дал земли, объявив их друзьями римлян (Арр. Hisp. 43—44; Plut. Ti. Gracch. 5, 2). Этот договор закончил войну. В Ближней Испании надолго воцарился мир, изредка прерываемый восстаниями кельтиберов, вызываемыми произволом римских наместников, нарушающих Гракхов договор. Недаром Ливии неоднократно сообщает о процессах бывших преторов, обвиняемых в злоупотреблениях.

Карта 3. Римское продвижение в Испании в начальный период с 206 до 154 г. до н. э.

Новый этап римского завоевания и соответственно испанского сопротивления начался в 50-х гг. этого же века, когда на защиту своей свободы выступили одновременно и лузитаны, и кельтиберы, к которым присоединились и некоторые другие племена.

В середине 50-х гг. на территорию Дальней Испании, подчиненную римлянам, вторглись лузитаны во главе с Пуником. Армии римских преторов были разбиты и потеряли почти половину воинов. После этого к лузитанам присоединились веттоны, и объединенная армия двинулась к средиземноморскому побережью, населенному так называемыми бластофиникийцами. В сражении погиб Пуник, и его преемником становится некий Кайсар. Лузитаны, встречаясь с хорошо обученным регулярным римским войском, применяют своеобразную тактику, обеспечивавшую им успех. Если в сражении перевес оказывался на стороне противника, они отступали, вынуждая врага преследовать их. Когда же во время преследования вражеский строй распадался, они нападали на него и одерживали в конце концов победу. Поэтому столь часто античные авторы сообщают о громких победах римских полководцев над лузитанами, вслед за которыми идут поражения.

Эту тактику пришлось испытать уже претору 153 г. до н. э. Люцию Муммию. При преследовании казалось бы разбитых лузитан на его армию напали побежденные и наголову разгромили ее, убив до 9000 человек. Это поражение Муммия привело к тому, что к восстанию присоединились ранее мирные лузитаны, жившие к югу от Тага. Они вторглись в земли кониев, а затем даже переправились в Африку, но там были разбиты преследовавшим их Муммием. Это сражение, видимо, оценивалось в Риме столь высоко, что Муммий получил триумф, хотя война была еще далеко не кончена, а главные силы лузитан оставались непобежденными. Это заставило нового претора Марка Атилия Серрана приступить к более активным действиям. Ему удалось, вторгшись в Лузитанию, захватить город Окстраки и принудить веттонов и некоторые другие племена к миру. Этому способствовало и вторжение в Лузитанию из Ближней Испании консула Марка Клавдия Марцелла, взявшего Нертобригу. Однако как только римляне ушли на зимние квартиры, война разгорелась вновь.

В новой кампании, начавшейся, по-видимому, в начале 151 г. до н. э. (FHA, IV, стр. 102), повторилось то же самое: победа претора Сервия Сульпиция Гальбы и затем его разгром. Претору пришлось обращаться за помощью к консулу Люцию Лицинию Лукуллу, закончившему в это время войну с вакцеями в Ближней Испании. С двух сторон римские войска ударили по лузитанам. Потерпев поражение, лузитаны готовы были восстановить мир, и римские военачальники притворно согласились. А далее Гальба совершил такое предательство, что даже античные авторы, сочувственно относящиеся к римлянам, весьма его порицали. Гальба согласился восстановить старый договор и даже пообещал землю нуждающимся в ней лузитанам. Якобы для переселения на плодородные земли он разделил испанцев на три обособленные группы и, напав на каждую из них по отдельности, многих уничтожил, а остальных продал в рабство. И лишь сравнительно немногие сумели спастись, и среди них Вириат. В следующем 149 г. Гальбу за это вероломство даже привлекли к суду, но оправдали.

Это избиение чрезвычайно ослабило лузитан. Однако в 147 г. до н. э. они оправились, и война возобновилась. Гай Ветилий, претор Дальней Испании, сумел первоначально разбить их и даже загнать в место, где им грозила неминуемая гибель. Поэтому лузитаны запросили мира, и претор согласился на это. Однако вскоре верх взяло воспоминание о коварстве Гальбы. Под руководством Вириата лузитанам удалось вырваться из засады. Вириат становится верховным предводителем лузитан. С этого времени борьба приобретает новый размах.

Вириат, ранее пастух, был одним из самых талантливых полководцев и организаторов древней Испании. Недаром Флор (I, 33, 15) называет его Ромулом Испании. Первой жертвой Вириата оказался сам Ветилий. Он вместе с армией попал в искусную засаду, устроенную Вириатом, и был полностью разбит. Многие римляне, в том числе и сам претор, попали в плен (но Ветилий был убит испанцем, не знавшим его). Остатки римской армии, возглавляемые квестором, бежали в Карпесс (так этот город называет Аппиан). Квестор призвал на помощь воинов из числа союзных испанских племен, но и те были разбиты и уничтожены. После этого, как говорит Аппиан, квестор отсиживался в Карпессе, ожидая помощи из Рима. А Вириат вторгся в Карпетанию, разбил одну задругой несколько римских армий и безбоязненно прошел всю эту область. Эти поражения заставили римское правительство послать в Дальнюю Испанию консула 145 г. до н. э. Квинта Фабия Максима Эмилиана, сына Эмилия Павла. Сначала лузитаны одержали победы над отдельными римскими отрядами, но вызвать на бой самого Максима Вириату не удалось. Имея большой военный опыт и хорошо помня уроки столь частых поражений, Максим прежде всего реорганизовал войско и заново обучил его. Затем он стал нападать на отдельные лузитанские отряды, победами над которыми поднял дух своих солдат; он так защищал отряды фуражиров, что не давал лузитанам возможности напасть на них. И лишь после всего этого весной следующего 144 г. он вступил в борьбу с самим Вириатом и одержал первую после 153 г. победу.

После этих событий война приняла переменный характер. Вириат сумел заключить союз с кельтиберскими племенами ареваков, титтов и беллов и сам вторгся в Ближнюю Испанию, но потерпел неудачу. Тогда он отступил на свою старую базу, заманил претора Ближней Испании Квинкция, разбил его и заставил отсиживаться в Кордубе, разоряя без сопротивления страну бастетанов, т. е. Юго-Восточную Испанию. Это заставило римлян в 142 г. до н. э. вновь послать в Дальнюю Испанию консульское войско во главе с Луцием Цецилием Метеллом Кальвом, которого в следующем году сменил проконсул Квинт Фабий Максим Сервилиан. Хотя армия Сервилиана по численности в три раза превосходила воинство Вириата, тем не менее она была разбита, потеряла свой лагерь и укрылась в Итукци. Однако недостаток сил заставил Вириата отступить в Лузитанию. Только сам Сервилиан решился выйти из Итукци и начать преследование лузитан. Ему удалось захватить некоторые города, ранее занятые лузитанами, и даже вторгнуться непосредственно в Лузитанию. Однако во время осады римлянами города Эрисаны Вириат с главными силами вернулся и наголову разбил римские легионы. Вириат понимал, что силы слишком неравны. Разбив Сервилиана, он предложил ему заключить мир на условии, что он, Вириат, будет признан другом римлян, а лузитане получат земли, которыми они уже фактически владели. Сервилиан пошел на этот почетный для обеих сторон мир. Так в 140 г. до н. э., казалось, закончилась лузитанская война. Лузитаны отстояли независимость и приобрели земли.

Однако римлян такое положение на устраивало. Преемник Сервилиана Квинт Сервилий Цепион написал сенату, что такой мир недостоин Рима, и тот разрешил нарушить его. Армия Цепиона овладела городом Арсой и пыталась вытеснить лузитан из Карпетании. Вириат, имея войско, уступающее по численности римскому, сумел уклониться от сражения. В то же время против лузитан выступил и консул Марк Попилий Ленат, действовавший в Кельтиберии. Положение Вириата было довольно сложным. Лузитанский предводитель поставил своей целью добиться мира и восстановления договора Сервилиана. После неудачной попытки переговоров с Ленатом он обратился к Цепиону. Однако тот сумел подкупить его посланцев, и те предательски убили своего полководца во время сна. Это произошло в 139 г. до н. э.

Гибель Вириата не прекратила сопротивление лузитан. Под командованием его преемника Тавтала они прорвались вплоть до Нового Карфагена. Но чувствовалось отсутствие воинского таланта павшего Вириата. Теперь перевес был явно на стороне римлян. Лузитаны не сумели овладеть городом, а на обратном пути подверглись нападениям и в конце концов сдались Цепиону. Лузитания в принципе была покорена, хотя сопротивление давно казалось бы покоренных племен Западной Испании не прекратилось. (О войне с лузитанами: Арр. Hisp. 56-72; Liv. Per. XLVIII, XLIX, LIV; Polyb. XXXV, 2; Oros. IV, 21, 10; V, 4, 3; 14; Flor. I, 33, 15; Vel. Pat. II, 1, 3; 5, 3; De vir ill, 71; Diod. XXXIII, 1; Cas. Dio, fr. 75; 78.)

Еще не завершив войну с лузитанами, римские полководцы (Цепион и Децим Юний Брут) рвутся на северо-запад Испании. В 139 г. до н. э. Цепион воевал с веттонами, союзниками лузитан, а затем пошел походом против галлеков, а в 136 г. это сделал Брут. Походы были, по-видимому, вызваны стремлением римлян захватить богатые месторождения олова в этой части полуострова, с которой уже давно торговали гадитане. Однако, хотя Брут и получил почетное прозвище Gallaecus (Strabo III, 3, 1), Галлеция оставалась независимой до 20-х гг. I в. до н. э.

Одновременно с борьбой с лузитанами римлянам пришлось вести не менее тяжелую войну в центре Пиренейского полуострова. Здесь противниками их выступали кельтиберские племена, героически защищающие свою свободу. Как уже отмечалось, формально эти племена признали власть Рима и в соответствии с договором Гракха платили небольшую подать и обязались не строить новые города. Такое положение не устраивало римлян. Они воспользовались строительством новых стен в городе Сегеде и обвинили его жителей в нарушении Гракхова договора. Не располагая достаточными силами для сопротивления в одиночку, сегедийцы (из племени беллов) обратились к аревакам, сильнейшим городом которых была Нуманция. Во главе объединенных сил встал сегедиец Кар. Положение показалось римлянам столь серьезным, что они решили послать в Испанию консула 153 г. до н. э. Квинта Фульвия Нобилиора, причем срок его вступления в должность передвинули с 1 марта на 1 января (с этого именно времени новый год в Риме и стал начинаться с 1 января). Началась II Кельтиберская война, во многом сконцентрировавшаяся вокруг Нуманции.

Нобилиор сразу же двинулся против Нуманции, но по пути был атакован кельтиберами. Римляне понесли большие потери, но много погибло и кельтиберов, в том числе и сам Кар. Это заставило их отступить в Нумацию, где были избраны новые вожди. Нобилиор пытался штурмовать город, но во время штурма защищавшиеся сумели ранить одного из слонов в римской армии, который повернулся против своих же воинов, и этому примеру последовали другие слоны. Римский строй был нарушен, чем воспользовались нумантинцы. Они произвели вылазку и разгромили нападающих. Нобилиор пытался взять реванш за поражение у стен Нуманции и захватить некоторые другие, видимо, менее сильные города, но и он сам, и его префект потерпели новые поражения, так что к восстанию присоединились после этого новые поселения. Особенно опасным для римлян было выступление города Оцилиса, в котором хранились припасы их армии. Такое положение заставило римлян избрать консулом на следующий год опытного Марка Клавдия Марцелла, который уже дважды был консулом, а до этого претором в Испании. Он хорошо знал местные условия и понимал, что в создавшихся обстоятельствах необходимо проявить умеренность. Захватив Оцилис, он взял только контрибуцию (30 талантов серебром) и несколько заложников. Такая относительная снисходительность наряду с некоторыми решительными действиями по разгрому нападавших на римское войско привела к тому, что многие испанские племена и города запросили мира. Мир был восстановлен на условиях старого договора Гракха в 151 г. до н. э.

Однако консул 151 г. Люций Лициний Лукулл, прибывший в Ближнюю Испанию на смену Марцеллу, решил возобновить военные действия, ибо, как пишет Аппиан (Hisp. 51), он «жаждал славы и по бедности нуждался в деньгах». Характерно, что к этому времени слухи о тяготах испанской войны дошли до Рима, и солдаты, которые должны были отправиться с Лукуллом, возроптали, так что пришлось набирать воинов для испанского похода по жребию. Лукулл не решился начинать войну с нумантинцами и другими кельтиберами, заключившими договор с Марцеллом. Не спрашивая разрешения сената, он напал на вакцеев, проявив при этом больше коварства, чем доблести и полководческого искусства. Но после первых успехов он фактически потерпел поражение под Палланцией и был вынужден отступить в Турдетанию. О нападении на Нуманцию римляне уже не могли и думать.

Новая, III Кельтиберская война, вспыхнувшая в 143 г. до н. э., была частью мощного антиримского движения, охватившего Испанию. Поскольку военные действия в основном концентрировались вокруг Нуманции, эту войну называют обычно Нумантинской. Инициатором выступления были сами нумантинцы, примкнувшие в движению Вириата, но действовавшие самостоятельно. В 142 г. до н. э. под Нуманцией вновь оказались войска консула — Квинта Цецилия Метелла. Ему удалось захватить некоторые поселения ареваков, но города Нуманция и Терманция оказали римлянам упорное сопротивление. Все попытки захватить Нуманцию, которые предпринимали и Метелл, и консул следующего года Квинт Помпей, были неудачными. Правда, римлянам удалось в 141 г., по-видимому, захватить Терманцию, но Нуманция осталась неприступной. К тому же организовать долговременную и правильную осаду этого города римляне не могли: суровый климат, непривычный для римлян, заставлял их отступать на зиму в более южные районы. В 139 г. до н. э. нумантинцы сами пытались заключить мир, согласившись дать заложников и выплатить контрибуцию, так как их потери были довольно значительны. Однако римский сенат отказался ратифицировать договор, заключенный нумантинцами с Помпеем, и война возобновилась, хотя и не принесла особых успехов римскому оружию. Римская армия была деморализована бесконечными поражениями. Очередное их поражение вызвало присоединение к восстанию вакцеев, к которым присоединились и еще независимые кантабры. Консул 137 г. до н. э. Гай Гостилий Манцин пытался нанести удар по новым союзникам нумантинцев, однако вышедшие из города нумантинцы сами напали на его войска. Римляне были окружены, и в безнадежном положении только квестор Манцина Тиберий Семпроний Гракх (будущий знаменитый народный трибун) сумел спасти соотечественников от неминуемой гибели. Он воспользовался расположением кельтиберов к своему отцу, заключившему с испанцами в свое время сравнительно мягкий договор, и убедил нумантинцев пойти на мир. Заключенный договор повторял в основном условия прежнего. Но римский сенат счел его недостойным. И вновь начались военные действия. И вновь римляне терпели поражение за поражением.

В таких условиях консулом 134 г. до н. э. был избран Люций Корнелий Сципион Эмилиан Африканский, сын Люция Эмилия Павла, усыновленный сыном Сципиона Африканского Старшего, а самое главное — только недавно, в 146 г., сумевший победоносно закончить безнадежную, казалось, последнюю войну с Карфагеном. Сципион Эмилиан получил специальное поручение вести войну с Нуманцией, но дать ему новую армию римское правительство не могло. Поэтому, вооружив только 4000 своих друзей и клиентов, Эмилиан взялся в первую очередь за реорганизацию старой, уже воевавшей в Испании и полностью разложившейся. Он выгнал из войска проституток, торговцев и всех других, разлагавших дисциплину, затем суровыми мерами восстановил твердый порядок в рядах. Только после этого Эмилиан начал готовить солдат к походу. Но и то сразу на Нуманцию он не пошел, а сначала разбил ее союзников. Этим консул и нумантинцев лишил помощи, и воодушевил своих воинов. Во второй половине 134 г. Эмилиан с армией оказывается у стен непобедимого города. Он использует свой африканский опыт и опыт своих предшественников под Нуманцией, не пытаясь штурмовать стены или завязать правильное сражение. Консул решил удушить город осадой. Римляне построили новые лагеря, перерезали реку Дурис плотиной, лишили осажденных малейшей надежды на помощь извне. Попытки нумантинцев заключить с Эмилианом мир не увенчались успехом. Измученные долгой осадой, голодом и болезнями, дойдя до людоедства, нумантинцы в 133 г. до н. э. были вынуждены капитулировать. Победоносный полководец сравнял непокорный город с землей, а уцелевших жителей продал в рабство. Посланная из Рима специальная комиссия занялась устроением покоренных земель. (О кельтиберских войнах: Арр. Hisp. 44—49; 76—98; Liv. Per. XLVIII, LIV-LVII, LIX; Polyb. XXXV, 2-3, 5.)

Разгром лузитан после гибели Вириата и падение Нуманции явились переломными моментами в борьбе испанцев против римских завоевателей. Правда борьба еще продолжалась более 100 лет, но теперь уже римляне не встретили такого упорного сопротивления, как в землях лузитан и кельтиберов. Восточная, южная, западная и центральная части Пиренейского полуострова вошли в состав Римской державы. Теперь, когда жители этих областей выступали на борьбу, то речь уже шла о восстаниях, а не о сопротивлении агрессору. Особенно упорно восставали лузитаны. Против них воевали Гай Марий в 114 г. до н. э. (Plut. Маr. 6), Квинт Сервилий Цепион в 109 г. (Val. Max. VI, 9, 13), Марк Марий в 102 (Арр. Hisp. 100),Люций Корнелий Долабеллав 101-100(FНА IV, р. 148), Гай Целий Кальд в 99 (FHA IV, р. 149). Возможно, что с теми же лузитанами имели дело Марк Лициний Красе в 96—94 и Публий Корнелий Сципион Назика в 93 гг. до н. э. (FHA IV, р. 152, 153). Еще не раз волновались кельтиберы. Особенно значительные военные действия велись в Кельтиберии в 98—94 гг. до н. э., когда консул 98 г. Тит Дидий подавлял восстания уже подчиненных племен и расширял римские владения в центре полуострова (Арр. Hisp. 99-100; Plut. Sert. 3; Liv. Per. LXX). В этих боях впервые на испанской земле прославился Квинт Серторний, имя которого в будущем будет неразрывно связано с Испанией. Однако Дидий не завершил покорения Кельтиберии, и в 93 и 82 гг. в тех же районах действовал Г. Валерий Флакк, даже получивший триумф за победы в Испании (как, впрочем, и Дидий).

Рис. 17. Римский маяк («Башня Геркулеса»), Корунья

В 197 г. до н. э. завоеванная римлянами территория Испании была разделена на две провинции: Ближнюю и Дальнюю Испанию. Первоначально точные границы между ними установлены не были, и в условиях почти беспрерывных войн сфера деятельности каждого наместника определялась конкретными обстоятельствами[737]. После взятия Нуманции и прекращения, по крайней мере на какой-то период, активных военных действий на Пиренейском полуострове в 133 г. до н. э. специальная сенатская комиссия в составе десяти сенаторов, прибыв в Испанию, более четко установила границы провинций и статус наместников (Арр. Hisp. 99)[738]. Во главе провинций теперь встали проконсулы и пропреторы, в случае необходимости ведшие войны собственными силами. После этого Испания стала рассматриваться не столько как театр военных действий, сколько как совокупность двух обычных провинций, эксплуатируемых по нормальным римским правилам.

В первые годы после высадки римлян в Испании основным, если не единственным источником доходов римлян была военная добыча и контрибуции. В условиях почти не прекращающихся войн доходы из этих источников продолжали поступать и в римскую казну, и самим воинам. Затем римляне перешли к более регулярному извлечению доходов, обложив подчиненных податью. Она сначала, видимо, достигала 1/10 всех доходов местных жителей, а позже была сокращена до 5%. Подать испанцы выплачивали зерном или металлами, но могли и заменять их деньгами по опенке наместника[739]. Вскоре после завоевания Испания втягивается в торговую сеть римского Средиземноморья. Многие иберские и турдетанские общины стали чеканить свою монету[740]. Римские власти поощряли такую деятельность, дабы в условиях почти постоянных войн переложить на самих испанцев их финансовую тяжесть[741]. Многие испанские рудники перешли в собственность римского государства, а государство отдавало в наем или на откуп так называемым публиканам[742]. Разработка рудников приносила баснословные доходы. По некоторым подсчетам, доходы римской казны от этих рудников составили в 200—157 гг. до н. э. 87 миллионов денариев[743]. Естественно, сами публиканы извлекали из этих рудников еще больше доходов. Испания втягивалась в экономическую систему Рима.

Содержание истории римской Испании, как и других западных провинций Римской республики, а позже империи, во многом определялось ее романизацией[744]. Романизация — это сложный многоплановый процесс, имеющий различные аспекты. Первый — экономическая романизация, т. е. включение провинциальной экономики в общеримскую. Второй — социальная: распространение в провинциях социальных отношений античного общества в его римском варианте. Третий — политическая романизация, т. е. распространение римского гражданства, вытеснение местных политических институтов римскими, создание на месте туземных общин муниципиев и колоний, включение местного населения в политическую и сословную систему Рима. Наконец, четвертый аспект — культурная романизация, т. е. распространение латинского языка и вытеснение им местных языков, усвоение испанцами римской культуры, включая религию, и вообще всего римского образа жизни. Одним словом, романизация — это включение провинций в интегральную систему Римского государства. Ее результатом стал переход Испании к античному обществу.

Романизация осуществлялась по двум встречным руслам: переселение в страну римско-италийского населения, приносившего с собой привычные для него институты и образ жизни, и трансформация местного общества под влиянием господствующего народа.

Римско-италийская иммиграция на Пиренейский полуостров началась еще во время II Пунической войны. Уже первые римские полководцы стали основателями городов, явившихся очагами романизации. Плиний (III, 21) приписывает основание Тарракона братьям Сципионам. Будущий победитель Ганнибала стал основателем Италики, созданной им как лазарет для своих раненых воинов (Арр. Hisp. 38). В республиканское время переселились в Испанию такие ставшие потом известными фамилии, как Элии, Апонии, Дасумии, Ульпии и др.[745] Достаточно много было в Испании переселенцев к началу 40-х гг. I в. до н. э.[746], и в дальнейшем число их еще более увеличилось[747].

Лингвистические и ономастические исследования показывают, что Рим был источником переселения в самой незначительной степени. Основной поток шел из Кампании и прилегающих районов. Возможно, второй, но значительно меньший, шел из Этрурии[748].

Внимательное рассмотрение всех свидетельств, относящихся к появлению римлян и италиков в Испании, показывает, что это были преимущественно не ветераны, т. е. бывшие воины. Разумеется, полностью игнорировать ветеранский фактор нельзя, но надо иметь в виду, что он был не только не единственным, но, пожалуй, и не главным, по крайней мере, на протяжении большей части рассматриваемого периода[749].

Значительную роль играли, по-видимому, италийские «деловые люди». Главным объектом их внимания были рудники. Диодор (V, 36) пишет о массе италиков, хлынувших в испанские рудники. Изучение, в частности, ономастики Нового Карфагена показывает, что основная часть таких бизнесменов происходит из Кампании и что, по крайней мере, некоторые из них принадлежали к тем же известным кампанским фамилиям, что вели активные операции по всему Средиземноморью, в том числе на Делосе. К таким людям, например, относились Тициний и Верраний[750].

Находимые в различных местах Испании слитки с клеймами показывают, что многие италики стали арендаторами либо владельцами (после перехода рудников в частные руки) рудников или отдельных копей. Иногда они могли организовывать компании, сообща эксплуатирующие рудные богатства, как, например, «Общество Серебряной горы» в Илурконе[751]. Однако это не означает, что все эти люди переселялись в Испанию, хотя, по-видимому, были и такие. Многие же оставались в Италии, посылая для управления рудниками своих агентов преимущественно из числа отпущенников[752]. Диодор, говоря об устремлении в испанские рудники италиков и отмечая их корыстолюбие, рассказывает, что эти люди приобретали массу рабов, которых затем продавали руководителям работ (не уточняя, кем были эти руководители), а уже те, копая во многих местах, открывали золотые и серебряные жилы. Так что, кажется, не стоит преувеличивать роль италийских бизнесменов в иммиграции в Испанию и организации там горного дела. Наряду с такими относительно крупными предпринимателями пытались (и часто небезуспешно) завести свое дело «искатели счастья» из более бедных слоев италийского населения. Они брали в аренду небольшие рудники, создавая сравнительно мелкие рудодобывающие предприятия. Довольно много их концентрировалось в районе Нового Карфагена[753].

Значительной представляется роль крестьянства. II в. до н. э. был веком прогрессирующего обезземеливания этого класса римского общества. Общее развитие Рима и Италии вело к расширению относительно крупного сенаторского и всаднического землевладения в ущерб крестьянскому. Римский сельский плебс мог, однако, найти выход из положения: переселившись в город и став клиентами, бывшие крестьяне имели возможность жить за счет своего гражданского статуса. Римские политические деятели проводили (или пытались проводить) различные мероприятия в пользу римского крестьянства и вышедших из его рядов ветеранов. Римские бедняки могли воспользоваться и частью богатств, поступающих в Рим в результате завоевательных войн[754]. И римские граждане, естественно, не желали покидать Италию. Одним из пунктов аграрной программы Гая Гракха было выведение колоний, но предложение его соперника Ливия вывести двенадцать колоний в саму Италию способствовало повышению популярности последнего в ущерб Гракху, пытавшемуся создать колонию на месте бывшего Карфагена (Plut. G. Grac. 9—11).

В иной ситуации находились италики. Экономическое положение италийского крестьянства было не менее, а может быть, и более сложным, чем собственно римского. Италия долго не могла оправиться от последствий продолжительной и чрезвычайно разорительной Ганнибаловой войны[755]. Во II в. до н. э. продолжалась конфискация италийских земель и создание в Италии римских и латинских колоний. Так, уже в год окончания II Пунической войны значительные земли Самнии и Апулии были распределены среди ветеранов Сципиона (Liv. XXXI, 4, 1—2). В Самний римские власти переселили и побежденных лигуров-апуанов (Liv. XL, 38; 41). Это все обусловливалось как политическими целями (продолжение политики «разделяй и властвуй»), так и стремлением решить аграрный вопрос за счет италиков[756]. Такая политика отвечала интересам римского плебса, но зато вызывала страх и недовольство италийских крестьян. Характерна реакция италиков на аграрный закон Тиберия Гракха и обращение в связи с этим к Сципиону Эмилиану (Арр. Bel. civ. I, 19). Когда позже Ливии Друз, привлекая на свою сторону союзников, предложил дать италикам гражданские права, но занялся также выведением колоний в Италию и Сицилию, италиков последнее очень испугало, поскольку они боялись потерять свои земли, распределяемые в пользу колонистов (Арр. Bel. civ. I, 35—36).

И экономические процессы, и подчиненное положение италиков усиливали обезземеливание италийского крестьянства. Аппиан (Bel. civ. 1, 7—9) говорит о вытеснении италийских крестьян рабовладельческими хозяйствами, в связи с чем римляне даже стали опасаться, что Италия не даст им больше союзников. Сами италики подчеркивали последнее обстоятельство. Так, в 177 г. до н. э. и латинские граждане, и самниты жаловались сенату, что их города и поля так обезлюдели, что они не могут дать Риму требуемое количество воинов (Liv. XLI, 8). Кампания, Самний, а также Лаций оказались теми областями, где уже в первой половине II в. до н. э. процветали рабовладельческие виллы среднего размера, а в конце республиканской эпохи здесь находилась основная часть владений римского нобилитета[757]. Такие имения в те времена были наиболее доходными, и это, по-видимому, привело к их победе над крестьянскими[758]. На поддержку римских полисных институтов или отдельных членов римской олигархии италийские крестьяне, в отличие от римских, рассчитывать не могли. И они были вынуждены эмигрировать в провинции. Неудивительно, что именно Кампания и окружающие территории стали основным источником италийской эмиграции.

К эмиграции их подталкивало и то, что на родине многие из них не только терпели усиливающуюся нужду, но и являлись людьми «второго сорта». В провинциях же они считались представителями господствующего народа и, независимо от наличия или отсутствия римского либо латинского гражданства, рассматривались римскими властями как их опора[759]. Таким образом, переселившиеся в провинции италийские крестьяне приобретали и землю, и уважение.

Иммигранты приносили с собой привычные им формы организации общества. Ремесленники объединялись в коллегии. Так, в Новом Карфагене коллегии зафиксированы уже около 100 г. до н. э. (CILII, 3433; 5927)[760] Крестьяне соединялись в паги. Самое раннее свидетельство существования испанского пага относится к началу империи (CIL II, 5942), и при этом речь идет о юридической формуле[761], так что можно полагать, что к тому времени паг был, по крайней мере в устье Бетиса, привычным институтом. В Италии большая часть известных пагов располагалась в Средней Италии и Кампании[762], и это обстоятельство подтверждает переселение в Италию крестьян и притом именно из этих районов Апеннинского полуострова.

События в Италии в начале I в. до н. э. усилили процесс иммиграции в Испанию. Союзническая воина и последующие репрессии и конфискации Суллы вообще способствовали эмиграции в провинции. По словам Аппиана (Bel. civ. I, 96), победоносный диктатор разрушал многие города, налагал на их жителей штрафы и тяжелые поборы, в города отправлял колонистов, которым отдавал землю горожан, дабы иметь опору во всей Италии. И это не могло не вызвать массового потока переселения. Учитывая уже существующие контакты Кампании и Лация с Испанией[763], можно говорить, что часть населения этих областей перебралась на Пиренейский полуостров. Аппиан утверждает, что Сулла отнимал у италийских городов землю. Позже Цезарь, противопоставляя себя Сулле, также подчеркивал, что тот отнимал землю у ее владельцев для своих солдат (Арр. Bel. civ. II, 94). Можно, по-видимому, говорить, что основными жертвами Суллы были землевладельцы и, следовательно, они и переселялись в провинции.

Итак, социальный состав римско-италийских иммигрантов был довольно пестрым, но основную часть составляли италийские крестьяне. Они селились как в сельской местности, так и в городах.

Надо иметь в виду еще одну весьма важную группу иммигрантов, прибывавших в Испанию, — рабов и отпущенников. Во время завоевания часть испанцев порабощалась. Сколь велика была доля лиц, превращенных в рабов, по отношению к оставшимся свободными, неизвестно. Неизвестно, и какая часть новых рабов оставалась на самом Пиренейском полуострове, а какая вывозилась в Рим, Италию и другие регионы Римской республики. Но несомненно, что довольно много рабов ввозилось в Испанию. Позже какая-то часть их освобождалась, и многие отпущенники оставались в стране, к которой они уже привыкли. За время пребывания в рабстве у римских господ они сами тоже проникались римским духом и, становясь отпущенниками, превращались в агентов романизации. Наряду с ними в Испании стали появляться бывшие рабы, освободившиеся еще до своего приезда на Пиренейский полуостров. Все эти люди уже были включены не только в культурную, но и в социальную ткань римского общества, и их поселения или отдельные хозяйства становились, как и поселения италийских иммигрантов, очагами романизации[764].

Первые поселения иммигрантов создавались либо на месте уже существующих местных, либо рядом с ними. Первым основанным римлянами поселением на юге страны была Италика (Арр. Hisp. 38). По словам Аппиана, Сципион селил (συνωκεσε) раненых в городе, который назвал Италикой. Глагол συνικεω еще не означает, что речь идет об основании города, хотя может иметь и такое значение. Археологические раскопки внесли ясность в несколько двусмысленный текст. Теперь ясно, что римскому поселению на том же холме предшествовало турдетанское, причем на этот холм оно перебралось в IV или, вероятнее, в V в. до н. э. с соседнего холма, где поселение существовало еще раньше[765].

Первая латинская колония была выведена римлянами в Картею (Liv. XLIII, 3, 1—4), существовавшую, как уже говорилось, задолго до этого. Следующая по времени колония Кордуба была основана на холме, соседнем с тем, на котором располагался туземный город. Возможно, оба поселения, римское и местное, уже сразу рассматривались как части одного города или они скоро слились, хотя их первоначальное разделение отразилось в существовании двух виков внутри него: вика испанцев и вика иностранцев, под которым подразумевались иммигранты[766].

Спорно положение Тарракона. Плиний (III, 21) называет этот город «делом Сципионов» (opus Scipionum). Археологические исследования показывают очень слабые следы туземного поселения, а стены, которые ранее считались работой доримских местных строителей, оказались построенными в 218—211 гг. до н. э.[767], что подтверждает сообщение Плиния. С другой стороны, еще не решен вопрос о монетах с легендами kesse и Tarraconsalir[768], да и название города, вероятно, иберское[769]. Редкие находки аттической керамики могут свидетельствовать о существовании до-римского поселения[770]. Местное поселение, которое, по-видимому, и называлось Кессе, располагалось у самого побережья, а то время как римский город был создан на холме, который был не только хорошо защищен, но и позволял контролировать и местный город, и порт[771]. Римское поселение первоначально имело несомненное военное значение. В третьей четверти II в. до н. э., когда военные действия были перенесены далеко вглубь Пиренейского полуострова, произошли изменения и в Тарраконе. Римское и местное поселения объединятся в один город, перепланированный по римскому образцу[772]. В окрестностях Тарракона появляются первые римские виллы[773].

Существовали и города, основанные римлянами заново. Такова была, видимо, Валенция. Но надо иметь в виду, что это было специальное поселение, созданное в результате войн с Вириатом и, возможно, не для италийских иммигрантов, а для местных жителей, участвовавших в этих войнах[774].

Ряд созданных римлянами городов далеко не сразу получил привилегированный статус. Тарракон, будучи первым римским городом в Испании, быстро превратился в значительный экономический центр, что подтверждается керамическими находками, относящимися к начальному этапу существования города[775]. По своему значению он явно перегнал греческий Эмпорион (Strabo III, 4, 7; 9). Сюда переселялись жители Италии; часть их, возможно, оставаясь в Италии, направляла туда своих рабов и отпущенников, тоже уже проникшихся италийским духом. Здесь сооружались римские храмы, в частности храм Юпитера. В городе воздвигались статуи римского типа[776]. Тем не менее очень долго Тарракон не имел римского гражданского статуса. Во главе общины, которая состояла из «граждан» и «союзников», стояли, видимо, два магистра. Испорченная и дополненная Г. Алфёлди надпись позднереспубликанского времени свидетельствует, что один из них был отпущенником[777]. Такое положение едва ли возможно в правильной римской колонии. Так, в колониальном законе Урсона специально оговаривается, что отпущенники не могут входить в ordo[778]. Обычно считают, что колониальный статус Тарракон приобрел в конце республиканской эпохи, во времена Цезаря или его преемников, как вытекает из официального названия колонии colonia Iulia Triumphalia Таrrасо[779]. Видимо, уже ярко выраженный римско-италийский характер Тарракона стал причиной предоставления городу статуса колонии, а не муниципия, хотя новой дедукции, т. е. переселения туда новых граждан, не производилось.

Юридическое положение Италики на протяжении большей части ее существования в республиканскую эпоху неизвестно. Хотя это был первый город, созданный римлянами в Южной Испании, первой латинской колонией там была все же Картея (Liv. XLIII, 3, 1—4). Аппиан (Hisp. 38) говорит, что Сципион собрал в город, названный Италикой, раненых. Название, выбранное римским полководцем, говорит, что этими ранеными были, скорее всего, не римляне, а италики[780]. Трудно говорить о составе населения Италики, особенно в первое время. Известно, что уже со времени Сципиона в этом городке жили Элии, происходившие из пиценского города Адрии (SHA, Hadr. 1). Адрия была колонией с 80 гг. III в. до н. э.[781] Но принадлежали ли Элии к римским колонистам или пиценским поселенцам, неизвестно. В Италике жили Ульпии, происходящие из умбрийского Тудера, ставшего римским городом только в конце II — начале I в. до н. э.[782] Италиком был Люций Рацилий[783], патрон Минуция Силона из Италики (Bel. Alex. 52), участника события 47 г. до н. э. в этом городе (см. ниже). Явно италийского происхождения был Вазий, соучастник Минуция (Bel. Alex. 52). Таким образом, то, что из ономастики Италики республиканского времени известно, указывает скорее на италийское происхождение иммигрантов, статус которых до переселения неизвестен, но во многих случаях, вероятно, был негражданским.

В Италике жили и туземцы. Таковым был, скорее всего, Марций, действовавший в 162 г. до н. э. (Арр. Hisp. 66)[784]. Неизвестно, каково было соотношение этих двух элементов населения Италики. Раскопки показывают, что в республиканское время город носил практически туземный характер[785]. Это позволяет говорить о значительном влиянии местного населения и его роли в жизни Италики. Поэтому не кажется чрезмерно смелым предположение, что Италика долго была перегринным городом, т. е. городом, не имеющим ни римского, ни латинского гражданского статуса.

И другие города, основанные римскими полководцами во время войн в Испании, далеко не всегда сразу занимали привилегированное положение. Так, Тиберию Семпронию Гракху приписывается основание в 179 или 176 г. до н. э. Гракхуриса в память его побед над иберами (Liv. per. XLI) на месте местного города Илурциса (Fest. p. 97М). Его статус неизвестен, но весьма вероятно предположение, что он лишь много позже стал латинским муниципием[786]. Между тем этот город был одним из центров романизации в этом районе[787], на что, в частности, указывает широкое распространение Семпрониев в округе[788], и был заселен, по крайней мере в значительной части, римлянами (или скорее италиками), что определило его поведение во время восстания Сертория (см. ниже), когда он занял позицию, противоположную позиции окружающих кельтиберов (Liv. XCI). Основанный Помпеем в 70-х гг. I в. до н. э., Помпелон более ста лет дожидался привилегированного положения. Плинием (III, 24) он назван еще среди податных общин и стал муниципием в какое-то время до 119 г., когда в надписи (CIL II, 2959) появляются дуумвиры города[789].

Разумеется, не все римско-италийские города обязательно проходили фазу непривилегированных общин. Были города, с первых моментов получившие более высокий статус. Первой латинской колонией в Испании была Картея (Liv. XLIII, 3, 1—4). Правда, назвать ее подлинной колонией трудно: она была создана не для переселения туда колонистов из Италии, а ради поселения там детей римских солдат и местных женщин, к которым, возможно, присоединилось и неопредленное количество прежних жителей города[790]. Первой же подлинной колонией стала Кордуба (Strabo III, 2, 1). Хотя Страбон говорит о ней как о колонии римлян, исследования показали, что римской колонией она стала только во времена Цезаря или даже Августа, получив при этом имя Патриции (Plin. III. 10), а до того она была латинской[791]. Видимо, до Цезаря все колонии в Испании имели латинский статус, а колонии римских граждан появились в стране только со времени Цезаря, т. е. с 40-х гг. I в. до н. э.[792]

Население всех этих городов было смешанным. Часть переселившихся в Испанию италиков, вероятнее всего, не имела римского гражданства. Но жили там, в том числе и в латинских колониях, и римские граждане. В Италии римские власти порой селили своих граждан в латинских колониях, компенсируя уменьшение статуса увеличением земельного надела[793]. Не исключено, что такая практика применялась и в Испании. Некоторые римские граждане не теряли своего положения, составляя в латинской колонии или перегринном городе свою общину — конвент римских граждан (как это было, например, в Кордубе). Судя по рассказу Цезаря (Bel. civ. II, 19), кордубский конвент играл в этом городе очень важную роль. Именно его позиция определила в 49 г. до н. э. позицию всего города. И позже, во время восстания против цезаревского наместника Кассия, отпадение конвента привело к тому, что Кордуба стала одним из центров антицезаревской борьбы (Bel. Alex. 57-58).

Жили в этих городах и испанцы. Известен «испанский вик» в Кордубе[794]. В других случаях местные жители, возможно, не образовывали отдельного округа. Часть их, получив гражданство данного города, могла достичь высокого положения. Так, среди монетных магистратов Картеи были и потомок италийских переселенцев Вибий, и туземец Марций[795]. В надписи, найденной около Кордубы и датированной 49 г. до н. э., встречаются имена высшего децемвира и эдила общины. Эдил носил чисто италийское имя Марк Коран, сын Акрина, а высший децемвир местное имя — Биснес, сын Верцеллона[796]. Перед нами наглядный пример включения в правящую элиту города как потомков переселенцев, так и местных жителей.

И все же италийский элемент в колониях преобладал. Во всяком случае в городской элите доля иммигрантов и их потомков была большей, чем аборигенов. Изучение ономастики Бетики показало, что почти 52 % имен лиц, занимавших хоть какое-то видное положение, — италийские[797]. И это отразилось в большем авторитете римских колоний по сравнению с муниципиями. Хотя, обладая всей суммой гражданских прав, граждане тех и других юридически были равны, в общественном мнении колонисты стояли выше муниципалов. И при империи колониальный статус стали давать испанским городам в качестве награды.

Колонии официально выводились римским правительством или основывались римскими полководцами. Наряду с этой официальной колонизацией существовала и неофициальная иммиграция. В Испанию переселялись италики, стремившиеся в эту страну, столь славившуюся своими богатствами. Ремесленники, предприниматели и их агенты стремились в относительно крупные экономические центры и в рудные зоны, крестьяне — в наиболее плодородные области[798]. Особым плодородием отличалась долина Бетиса. Переселенцы, даже имевшие гражданство, необязательно селились в колониях. Они обосновывались также в непривилегированных городах и в сельской округе, образуя conventa или oppida civium Romanorum[799], с которыми должны были считаться и римские власти. Неизвестно, что стало с италиками, переселившимися в Испанию до Союзнической войны и бывшими тогда негражданами. Вероятно, с окончанием этой войны они все же гражданский статус не приобрели. Известные нам цифры граждан, прошедших ценз, не очень-то увеличились в первые годы после этой войны[800], и сравнительно небольшое увеличение могло произойти только за счет жителей Апеннинского полуострова, а не италиков, проживающих за его пределами. Так что юридически потомки италиков, переселившихся в Испанию до 88 г. до н. э., от местных жителей не отличались, хотя наделе такие отличия несомненны. Рассматривая расположение колоний и вообще территиорий, куда переселялись жители Италии, надо отметить их значительную густоту в долине Бетиса и окружающих районах, меньшую — на средиземноморском побережье и в долине Ибера. Кроме того, италики стремились селиться вдоль дороги из Италии в Южную Испанию, идущей вдоль средиземноморского побережья, которая предоставляла хорошие возможности для связей как с оставленной родиной, так и с наиболее богатыми районами провинции, не говоря об известном плодородии побережья[801]. За пределами этих территорий колонии стали появляться лишь в виде исключения и только уже после смерти Цезаря[802]. На этих же территориях деятельность иммигрантов послужила значительным толчком к романизации местного населения.

Римско-италийская иммиграция была одной стороной сложного процесса преобразований, происходящих в Испании. Другой стороной была трансформация местного общества. В первое время после начала римского завоевания иберские поселения пережили коллапс[803], явно связанный с военными действиями. Но по мере перехода к мирной жизни началось возрождение иберского общества, устанавливавшего все более тесные отношения с римским миром.

Отношения римлян к местным общинам определялось исключительно собственными интересами завоевателей. В первое время самым важным для них были, пожалуй, военные резоны. Многое определяло поведение той или иной общины, степень ее сопротивления. Общины, которые сравнительно легко принимали римскую власть, не только сохранялись, но и получали некоторые привилегии. Так, например, еще во время войны Рима с Карфагеном жители Кастулона, возглавляемые Кордубелом, сдали свой город римлянам, выдав им и находившийся в городе карфагенский отряд (Liv. XXVIII, 20, 8—12). В результате город был не только пощажен победителями, но и сохранил и даже укрепил свое первенствующее положение в регионе[804]. Подобное положение отмечается на северо-востоке, где долгое время римляне сохраняли практически нетронутой старую систему[805]. Но там, где это было возможно, они стремились перевести местное население из горных зон на равнины, где их было легче контролировать[806]. Кроме того, римляне сознательно проводили в Испанию уже опробованную в других местах, в том числе в самой Италии, политику «разделяй и властвуй». Поэтому они разрушали одни города, оставляли нетронутыми другие, возвышали третьи. Этот процесс резко ускорился во второй половине II в. до н. э. Возможно, что это стало следствием того урегулирования, которое было проведено после захвата Нуманции. Втягивание в римскую политико-административную и экономическую систему вело и к спонтанным изменениям в местных общинах. Те, которые были расположены в удобных местах, относительно процветали, в то время как другие приходили в упадок. И все же решающую роль во всем этом играли сознательные действия римской администрации[807]. Это все сказывалось на ходе и темпе романизации.

Романизация местного населения шла по двум осям: долина Бетиса и долина Ибера с прилегающим северо-восточным побережьем Пиренейского полуострова. Вдоль Ибера шли важные торговые пути, соединявшие северо-западную часть полуострова с Италией. В верхней части этой долины еще в 179 или 176 г. до н. э. римляне основали город Грак-хурис (Liv. per. XLI). Значительным центром в этом районе оказалась Контребия Белеска. Во всяком случае на нынешнем уровне археологических исследований именно в этом городе встречается наибольшее количество фрагментов римских и италийских амфор позднереспубликанского периода[808]. Римское завоевание окончательно разрушило относительную изоляцию, в которой все же жило местное население. Отсюда и из кельтиберов, и из иберов вербовались солдаты римских вспомогательных отрядов. Всадники Саллювитанской турмы за свою храбрость получили в 89 г. до н. э. от полководца Гнея Помпепя Страбона римское гражданство (FHA ГУ, p. 154-157)[809]. Неизвестно, был ли этот декрет Страбона совершенно уникальным явлением (по отношению к испанцам) или подобные дарования гражданства отличившимся иберам и кельтиберам уже были до этого, но до нас не дошли. В любом случае речь шла о награде, а не об установившейся практике. Массового распространения на испанцев гражданского статуса в те времена еще не было. Тем не менее этот акт Помпея Страбона был очень важен. Он положил начало появлению клиентелы Помпеев в Испании[810], и это сыграло некоторую роль в последующих событиях.

Важным показателем степени романизации средней долины Ибера в начале I в. до н. э. является так называемая Контребийская таблица, датированная 15 мая 87 г. до н. э., т. е. через два года после декрета Страбона, и содержащая результат третейского суда Контребии Белески по поводу спора соседних иберских и васконских общин (А. 6., 1979, 377)[811]. Сосинестаны продали саллвиенцам какую-то землю для проведения канала, но это вызвало недовольство аллавоненцев. Дело было передано на суд римского наместника. А контребийцы, получив от него полномочия арбитров, решили дело в пользу Саллвии, а не Аллавона. Вероятно, в условиях засушливого климата долины Ибера продажа земли саллвиенцам для проведения канала наносила какой-то ущерб снабжению водой аллавоненцев[812]. Не исключено также, что между аллавоненцами и сосинестанами шел спор за какой-то участок, и именно этот участок последние предпочли продать другой общине. Как бы то ни было, римский наместник Гай Валерий Флакк был вынужден заниматься этим делом, но он ограничился постановкой юридических рамок процесса[813], а решение передал на третейский суд соседней нейтральной общины, которые судили не по римскому, а по местному праву[814].

Бросается в глаза, что три общины (не говоря пока о Контребии) вступают в непосредственные и разнообразные отношения друг с другом и римской властью. Создается впечатление, что более крупных политико-административных или этнико-административных единиц не существует. Между тем известно, что Аллавон был городом васконов (Ptol. II, 6, 66), а Саллвия — седетанов (Plin. Ill, 24; Ptol. II, 6,62). Этническая принадлежность Сосинессы не установлена, но поскольку в это время между седетанами и васконами других народов не было, сосинестаны должны были относиться к одному из них. Судя по данным надписи, седетаны и васконы в этом районе уже распались на отдельные общины.

Эта мысль подтверждается и декретом Помпея Страбона. Воины, которым было дано римское гражданство, сгруппированы по их принадлежности к отдельным общинам без упоминания этникона. И сама турма названа по имени города, который, кстати, выступал одной из сторон в споре, разрешенном контребийцами, — Саллвии. Для сравнения надо отметить, что другие известные нам испанские вспомогательные части, набираемые во внутренних, северных и северо-западных районах Пиренейского полуострова, за немногими исключениями, назывались по именам не общин, а племен: астуров, кельтиберов, кантабров и др.[815] Правда, все эти войска относятся уже ко времени империи, но принцип наименования, вероятно, сохранялся.

Позже Цезарь, рассказывая о кампании 49 г. до н. э., упоминает только civitates (Bel. civ. 1, 48), а перечисляя присоединившихся к нему, говорит только о жителях городов (Bel. civ. 1, 60). Отражая уже более позднее время, Плиний (III, 24) в этом регионе называет тоже только города, хотя иногда упоминает и этнос, к которому город относится. Иберские монеты, которые стали выпускать в начале II в. до н. э., преимущественно несут названия городов, хотя встречаются и названия племен, как, например, васконов и седетанов[816]. Видимо, какое-то время городские и племенные монеты сосуществовали, и это означает, что наряду с общинами, эмансипировавшимися от «народа», существовала часть этого же «народа», живущая прежней жизнью. Подтверждением этому является упоминание в императорское время когорт испанцев-васконов[817].

Видимо, можно говорить, что старые племенные объединения распадались, что отдельные общины, по крайней мере наиболее значительные, выходили или уже вышли из-под контроля племени, чеканили собственные монеты, вступали в разнообразные сношения друг с другом и с римской властью без всякого учета племени[818]. В выделении отдельных городских общин надо видеть важный результат начавшейся романизации.

Иначе обстоит дело с Контребией. Ее второе имя — Белеска — намекает на племя, к которому принадлежали контребийцы. В Испании насчитывалось три города с названием Контребия[819], и дополнительное имя должно было уточнить, о каком именно городе идет речь. Но этим функции второго названия не ограничиваются. Этот город выпускал монеты с легендой belaiscom[820]. Окончание -соm, являющееся окончанием кельтского genetivus pluralis, говорит, что это название относится к этнической единице[821]. Контребия, таким образом, выступает как центр белесков. Независимо от того, существовали ли у белесков другие города, Контребия рассматривала себя как столицу племени и выпускала от его имени монеты. Видимо, речь идет об общине внутри кельтиберского племенного объединения лузонов.

О внутренней структуре Аллавона и Саллвии известно мало. Саллвиенцы на общественный счет (publice) разместили колья, т. е. произвели разметку будущего канала. Перед нами, следовательно, коллектив, община, в которую входили также сельчане или горожане, занимавшиеся земледелием, ибо именно земледельцам был нужен канал. И этим Саллвия не отличалась от других общин не только Испании, но и всего древнего мира. То же самое можно сказать об аллавонцах, вступивших в спор за участок земли.

В надписи упоминается Sosinestana civitas. Civitas не сводится к городу. Так, Ливии (XXXIV, 16, 3) упоминает семь крепостей бергезитанской civitas. Мы не знаем размеров сосинестанской территории. Возможно, экономическое значение Сосинесты было невелико[822]. Но то, что ее территория занимала какое-то пространство вне городских стен, несомненно. И на этой территории существовала не только общественная земля (ager publicus), но и частная (ager privatus). При этом в надписи оговаривается, что проведение канала через частную землю сосинестаны будут считать законным, только если саллвиенцы заплатят деньги (видимо, сверх того, что они заплатят всей общине при покупке земли) по оценке нейтральных судей.

Ни один источник не упоминает в этом районе частные земли в период завоевания. Это, разумеется, не означает, что их и не существовало. Это говорит только о том, что ни полководцев, ни авторов подобная вещь не занимала. Археологические же данные показывают, что до прихода римлян ни в поселениях, ни в некрополях этого района невозможно выделить более богатые дома или могилы[823]. Это свидетельствует о том, что в то время не существовало значительного имущественного расслоения. А это косвенно свидетельствует и об отсутствии частной собственности на землю. Поэтому, как кажется, можно считать, что ager privatus появился в иберской среде в результате романизации.

Возможно, результатом романизации явилась и структура имен лиц, защищавших дело саллвиенцев и аллавоненцев: личное имя, патронимик, место происхождения (например, Турибас, сын Тейтабаса, аллавоненец, — Кассий, сын Эйхара, саллвиенец). Ни родовая, ни племенная принадлежность не указывается. Это означает, что в этих общинах территориальный и семейный принцип занял место родового.

Контребийская община имела другой характер. Контребия Белеска, как об этом говорилось в соответствующей главе, была центром поселения нескольких гентилиций. Значение этих родовых объединений было довольно велико: контребийцы именуются не только по своему имени и отцу, но и по гентилиции, причем упоминание гентилиции стоит в genetivus pluralis между личным именем и патронимиком[824]. Следовательно, Контребия Белеска в большей степени, чем ее неиндоевропейские соседи, сохраняла прежний характер.

Имена, упомянутые в надписи, — местные. Лишь в одном случае можно, хотя и без достаточных оснований, предполагать восстановление римского имени Cassius[825]. Но и в случае такого восстановления нельзя говорить о гражданском статусе носителя этого имени. В декрете Помпея Страбона три уроженца Илерды носят римские имена (хотя имеют туземные патронимики), но римское гражданство получают только по этому декрету. Так что можно говорить, что все участники разбираемого дела — неграждане.

Язык «Контребийской таблицы» — латинский, и притом довольно хороший, без грамматических ошибок. Используется то написание слов, какое было принято в то время: постоянно пишется ei вместо долгого, а иногда и краткого i, ai вместо ае, а вместо союза cum используется quom. Это свидетельствует о хорошем знании языка и авторами надписи, и тяжущимися сторонами. В то же время язык другой большой надписи из Контребии Белески, предназначенной для внутреннего пользования, — кельтиберский[826], а легенды монет и этого города, и соседних, в том числе Саллвии и Аллавона, выполнены иберскими буквами на местных языках[827]. Следовательно, во II—I вв. до н. э. на этих языках еще говорили. Языки эти принадлежали к разным языковым группам. Саллвиенцы были седетанами, а те — иберами. Аллавон населяли васконы, возможно, предки басков. Языки и тех и других — неиндоевропейские. Неиндоевропейские и имена саллвиенца и аллавоненца в «Контребийской таблице». Белески же были кельтиберами, чей язык относился к кельтским, индоевропейским. Все эти люди, общаясь друг с другом, нуждались в языке межэтнического общения. Таковым и выступил в начале I в. до н. э. латинский язык — язык завоевателей. Внутри же общин еще широко использовались местные языки.

Итак, в 80-х гг. I в. до н. э. у части, по крайней мере, седетанов и васконов место племенной общности заняла городская община, включающая сам город и его сельскую округу. Семейные и локальные связи заняли место родовых. У кельтиберов родоплеменной строй оказал большее сопротивление римским порядкам. У них еще сохранились гентилиции как реальные ячейки общественной жизни. Структура имени показывает, насколько важна была принадлежность человека к такой ячейке.

Под римским влиянием общинные порядки уже начали изменяться. У сосинестанов из общей земли, которая на римский манер именуется ager publicus, выделяется частная (ager privatus), и тем самым социальная структура местной общины приближается к римской, в которой разделение общественной и частной земли играло большую роль. Латинский язык, являвшийся единственным официальным языком западной части Римской державы, уже проник к местным народам, которые использовали его для сношения с римскими властями и для межэтнического общения.

Однако еще сохранилось значительное число местных элементов. Сами общины не имели ни римского, ни латинского права, хотя отдельные люди, как всадники Саллвитанской турмы, уже могли получить гражданство. В самих общинах и, по-видимому, в межобщинных взаимоотношениях сохранялось местное обычное право. Внутри общин жители еще использовали местные языки.

Другая ось романизации — долина Бетиса, бывшая самой богатой и поэтому самой притягательной областью Испании. Римляне и италики начали обосновываться здесь довольно рано. Еще во время войн с карфагенянами Сципион основал Италику, а позже Гракх — Илитурги[828]. Именно здесь появились первые колонии, созданные римлянами, — Картея (Liv. XLIII, 3, I) и Кордуба (Strabo III, 2, 1). Селились переселенцы, как уже об этом говорилось, и в сельской местности. Эта территория, населенная турдетанами, была завоевана римлянами довольно рано. Восстания Кулхаса и Луксиния, о которых говорилось в предыдущей главе, привело, по-видимому, к разрушению их царств. И после этого мы практически ничего не слышим о турдетанских монархах. Только в 45 г. до н. э. появляется царек Индон (Bel. Hisp. 10), но мы не знаем, где он правил и каковы были пределы его власти. Место царств занимают отдельные города. Уже в 195 г. до н. э. Катон имел дело с городом Туртой (FHA III, р. 189). В начале II в. до н. э. Кармона находилась под властью царя Луксиния (Liv. XXXIII, 21, 6), а в 151 г. до н. э. римский наместник Гальба, потерпев поражение от лузитан, бежал в этот город, и, судя по рассказу Аппиана (Hisp. 58), Кармона подчинялась непосредственно наместнику. В рассказах Аппиана (Hisp. 62; 65; 70) о рейдах Вириата в Турдетанию и соседнюю Бетурию речь идет только об отдельных городах. Во II в. до н. э. города Южной Испании начали чеканить свою монету сначала с местными, а затем и с латинскими легендами, и именно города были «хозяевами» монеты[829]. Появление латинских легенд говорит и о распространении латинского языка. Гнусавый акцент кордубских поэтов, воспевавших подвиги Метелла в 70-х гг. до н. э., вызвавший насмешки Цицерона (Arch. 10, 26), свидетельствует, что этими поэтами были местные жители.

И на юге появляются первые граждане, такие как гадитане, упомянутые Цицероном (Balb. XVIII, 50—52). В императорское время в Бетике были широко известны Люции Эмилии[830], предок которых мог получить римское гражданство от Люция Эмилия Павла, претора Дальней Испании, действовавшего в 90-х гг. II в. до н. э. (Liv. XXXVI, 2,6). С Кальпурнием Пизоном, наместником этой провинции в 154 г. или другим Кальпурнием Пизоном, занимавшим этот пост в 112 г. до н. э., могут быть связаны многочисленные Кальпурнии Бетики[831]. В 82 г. до н. э. Сулла направил в Испанию Гая Анния. В условиях острого политического противостояния тот, привлекая к себе симпатии местного населения, мог давать гражданство. Так, возможно, появились Апнии, игравшие позже значительную роль в жизни Испании. Правда, судя по описанию Плутарха (Sert. 6), Гай Апний занимал свой пост в Ближней Испании, но распространение этой фамилии в Бетике императорского времени говорит и о распространении гражданского статуса на жителей Дальней Испании[832]. Не исключено, однако, что появление Апниев в Испании связано с проконсулом Титом Аннием Руфом (или Луском), действовавшим еще в 20-е гг. II в. до н. э.[833] Однако, как и в долине Ибера, каждый такой акт был единичным, и ни о каком массовом даровании гражданства местному населению не было речи. Вне немногочисленных колоний и других форм объединения граждан явно господствовало местное право и местные политические и общественные отношения.

В конце II — первой трети I в. до н. э. на востоке и юге Испании происходит значительная перестройка экономической жизни, приведшая к перестройке и социально-политической структуры местного населения. Там, где военные действия давно закончились и наступило умиротворение, хозяйственная жизнь начинает применяться к новым реалиям. Испанское зерно, а затем масло и вино, постепенно завоевывают италийский рынок. Важную роль играет добыча и обработка металлов. Так, например, в I в. до н. э. значительным центром обработки меди, добываемой недалеко от города, становится Мунигуа[834]. Все это заставляет иберов покидать свои прежние поселения и перебираться туда, где появились возможности и производить столь нужные продукты, и продавать их. Те поселения, которые и ранее располагались в удобных местах, процветают. Наряду с ними создаются новые, и некоторые из них относительно быстро превращаются в значительные торговые центры. Здесь возникают отношения уже не старого, а нового римского типа, в том числе некое подобие римских вилл, хотя их хозяева чаще всего являются не иммигрантами, а туземцами[835]. В районах, вовлеченных в эти процессы, старые племенные структуры исчезают почти полностью. Этому способствует римская политика. Когда местные общины сдавались римлянам, то чаще всего это оформлялось как полная капитуляция — deditio, что означало полную сдачу на милость победителя[836]. Иногда победители порабощали побежденных. Однако чаще они сохраняли существующие общины. Но при этом земля, включая территорию города (если он был), официально конфисковывалась, а затем возвращалась теперь уже подданным. Эта земля становилось ager redditus (возвращенная земля), и за это ее прежние владельцы должны были платить римским властям дополнительные подати[837]. Но этим римляне не ограничивались. Зачастую они проводили кадастр новоприобретенных земель, заново их распределяли в своих интересах, дабы обеспечить административный контроль и лучшую собираемость налогов, совершенно не учитывая ни существующие структуры, ни интересы основной части жителей[838]. Новое распределение земель происходило и в случае основания римлянами города, независимо от того, создавался ли город на основе уже существующего туземного поселения или строился заново. Так, например, произошло при создании Герунды во второй четверти I в. до н. э.[839] Все это вело и к преобразованию территориально-политической системы. Политические события I в. до н. э. убыстрили происходившие изменения.

В I в. до н. э. Испания была вовлечена в гражданские войны, бушевавшие в Римской республике и приведшие в конце концов республику к гибели и замене ее империей. Когда во второй половине 80-х гг. в Италии разворачивалась борьба между марианцами и сулланцами, один из марианских вождей — Квинт Серторий, назначенный наместником Испании, туда удалился и стал готовиться к войне с Суллой. Однако в тот раз использовать Испанию как плацдарм для борьбы с правительством Рима Серторию не удалось. Он вскоре был выбит оттуда сулланцем Гаем Аннием Луском (Plut. Serv. 7) и был вынужден бежать в Африку. Но затем для него пришла пора взять реванш. В 80 г. до н. э. в очередной раз восстали против римской власти лузитаны, и они предложили Серторию командование ими. Серторий вернулся на Пиренейский полуостров и развернул военные действия, встав во главе испанцев (Plut. Sert. 10-11; Liv. Per. XC).

Карта 4. Испания во времена Сертория (по Шультену)

В 54 г. до н. э. Помпей, только что отбывший свое второе консульство, был назначен проконсулом обеих испанских провинций. Однако он остался в Риме, а в Испанию послал своих легатов, которые от его имени управляли провинциями и командовали стоявшими там войсками. Афраний находился в Ближней Испании, Петрей — в той части Дальней Испании, которая при империи станет провинцией Лузитанией, а Варрон — в будущей Бетике (Арр. Bel. civ. II, 18; Plut. Pomp. 52; Caes. 28; Liv. per. CV; Vel. Pat. II, 48, 1). Когда в 49 г. до н. э. началась новая гражданская война и Помпей с основными силами перебрался на Балканский полуостров, Цезарь, занявший Рим, не решился преследовать соперника, оставив в тылу помпеянские войска. Поэтому сначала он отправился в Испанию. Афраний и Петрей соединили свои войска, но Цезарь, умело маневрируя, сумел свести на нет их преимущество. Местные жители поддержали Цезаря, и в битве при Илерде помпеянцы были разбиты (Caes. Bel. civ. I, 39-55; 59-87; Арр. Hisp. II, 42-43; Suet. Iul. 34). Третий легат Помпея Варрон, увидя враждебность местного населения, без боя капитулировал (Caes. Bel. civ. II, 17; 19—20).

После этих побед Цезарь мог считать «испанский вопрос» решенным: теперь стоявшие там легионы не могли ударить ему в тыл в разгар решающей схватки с Помпеем. Однако вскоре этот «вопрос» неожиданно возник вновь, причем местом действия стала та часть Испании, которую Цезарь считал наиболее для себя безопасной, — будущая Бетика. Непосредственным виновником этого стал цезаревский наместник Дальней Испании Квинт Кассий. Сравнительно недавно он был квестором Помпея в Дальней Испании (Сiс. Att. VI, 6, 4), но, возвратившись из Испании и став народным трибуном, выступил решительным сторонником Цезаря и врагом Помпея. Его бегство вместе с Марком Антонием из Рима к Цезарю стало для последнего предлогом к началу гражданской войны. С ее началом он принял участие в военных действиях, командуя, по-видимому, отдельным отрядом, с которым захватил Анкону, но был оттуда затем выбит (Сiс. Att. VII, 18, 2). Когда Цезарь занял Рим, Кассий и Антоний созвали заседание сената, на котором Цезарь выступил с речью (Cas. Dio XLI, 15, 2). А затем Кассий отправился с Цезарем в Испанию. После битвы при Илерде, еще не зная, каким будет поведение Варрона, да и провинциальных общин тоже, Цезарь направил Кассия с двумя легионами в Дальнюю Испанию (Caes. Bel. civ. II, 19, 1). Подчинив Дальнюю Испанию, Цезарь назначил Кассия наместником этой провинции (Caes. Bel. civ. II, 21; Cas. Dio XLI, 24, 2) в ранге пропретора[869], причем раньше Кассий претором не был. Назначая его наместником, Цезарь явно рассчитывал на то, что Кассий уже был известен тамошним жителям по своей прошлой должности. Правда, Цезарь не учел, что эта известность была скорее негативна, ибо Кассий с того времени ненавидел эту провинцию, а провинция платила ему взаимной ненавистью, ярким проявлением которой было покушение и ранение квестора (Bel. Alex. 48, 1). Кассия даже пытались привлечь к суду за злоупотребления в провинции (Сiс. Att. V, 20, 8), хотя судя по всему, суд так и не состоялся. Цезарь понимал, что положение в Дальней Испании все же не столь прочно, как ему хотелось бы, и он оставил Кассию четыре легиона, к которым сам Кассий добавил еще один, набранный в провинции (Caes. Bel. Civ. II, 19, 1; 21, 3; Bel. Alex. 50, 3). Были в распоряжении Кассия и другие силы (Bel. Alex. 50, 3; 53, 1), так что всего под его командованием находилось не менее 30000 воинов. Это явно свидетельствует о напряженности положения в провинции.

Рис. 18. Юлий Цезарь

17 марта 45 г. до н. э. в битве при Мунде Цезарь наголову разгромил помпеянскую армию. После этого сражения вооруженной оппозиции Цезарю реально не существовало. Цезарь настолько осмелел (или, может быть, обнаглел), что отпраздновал триумф за победу над согражданами. Гражданская война отныне считалась полностью законченной. Однако почти ровно через год (без двух дней) Цезарь был убит, и вскоре начался новый тур гражданских войн, который привел Римскую республику к окончательной гибели. Основные события этого тура происходили в центре и на востоке Средиземноморья. Но и Запад не остался полностью в стороне от этих войн. В Испании военные действия были связаны прежде всего с деятельностью Секста Помпея.

В битве при Мунде Секст Помпей не участвовал. Он возглавлял помпеянский гарнизон в Кордубе (Bel. Hisp. 3, 4; Cas. Dio XLIII, 32, 4). Узнав о поражении и понимая, что защитить город своими небольшими силами даже с помощью горожан он не в состоянии, Секст после неудачной попытки вооружить рабов посоветовал кордубцам самим договариваться с победителем, а сам с небольшим отрядом ушел в горы (Bel. Hisp. 32, 4—5; Cas. Dio XLIII, 39, 1). В Дальней Испании он не задержался, а предпочел уйти в Ближнюю Испанию[883], где у его отца еще со времени войны с Серторием имелась довольно обширная клиентела[884]. Там он начал собирать свои силы.

Вначале Цезарь не обратил никакого внимания на Секста (Арр. IV, 83). Действительно, тот был еще довольно молодой человек, главное, почти без военного опыта. Ему было в то время от 21 до 23 лет[885]. К началу гражданской войны в военную службу он еще не вступал, а находился вместе со своей мачехой Корнелией на Лесбосе. Там их навестил отец, и они сопровождали его в последнем плавании в Египет. Там Секст и Корнелия стали свидетелями предательского убийства отца и мужа. Египтяне пытались захватить и их корабль, но, пользуясь благоприятным ветром, они сумели уйти от преследования и направиться в Африку. Об участии Секста в африканской кампании ничего определенного не известно; во всяком случае в первых рядах помпеянцев он не был. После поражения Секст, как и другие выжившие помпеянцы, перебрался в Испанию, где встал под знамена своего старшего брата Гнея (Cas. Dio XLIII, 30, 4). Гней явно не обольщался насчет военных талантов брата. Он направил его в Кордубу для защиты этого города. С одной стороны, этот город был для помпеянцев очень важен, и тот факт, что его гарнизон возглавлял Секст, гарантировало от его перехода на сторону Цезаря. Но с другой — это поручение исключало Секста из рядов непосредственно действующей армии. Да и в самой Кордубе гораздо большим авторитетом, чем младший сын Помпея, видимо, пользовался местный богач Скапула, бывший инициатором и главой антицезаревского восстания. Характерно, что Цезарь, направив после Мунды специальный отряд на поиски и убийство Гнея, и не подумал послать подобный отряд в погоню за Секстом. Однако скоро он понял, что ошибся: молодой Секст сумел проявить себя и как довольно способный военный командир, и как политик.

Секст и не подумал просто отсиживаться. Он нашел поддержку на северо-востоке Пиренейского полуострова (Cas. Dio XLV, 10, 1) и занялся там собиранием всех сил, способных противостоять Цезарю. Поддержка местного населения позволила ему иметь довольно безопасную базу. Из числа аборигенов он набрал какое-то войско и начал вести с ним по существу партизанскую войну против цезарианцев. К нему действительно скоро стали собираться противники Цезаря; даже из Африки прибыл местный царек Арабион (Арр. IV, 83), в свое время лишенный трона Цезарем. Секст располагал и довольно значительными средствами, которые позволяли ему даже чеканить собственную монету[886]. Эта чеканка служила Сексту не только для платы его сторонникам, но и для пропаганды, как это обычно было. Главным лозунгом Секста, отразившимся и на его монетах, было pietas[887]. Как известно, «благочестие» было одним из базовых понятий в римской системе ценностей[888]. Недаром позже оно наряду с доблестью, милосердием и справедливостью входит в четверку качеств, характеризующих идеального правителя (ср.: R. g. 34). В первую очередь благочестие подразумевало исполнение человеком своего долга перед богами, но также и перед умершими предками[889]. Цицерон (de leg. II, 26) даже разделяет понятия долга перед богами и перед родителями: справедливость по отношению к богам — это религия, а по отношению к родителям — благочестие. Уже Гней младший, выбирая «благочестие» своим паролем перед битвой при Мунде (Арр. II, 104), подчеркивал этим свое преклонение перед памятью отца. Тот же смысл вкладывал в это понятие и Секст, который к образу отца прибавил и образ погибшего брата. На его монетах появляется фигура Благочестия с пальмовой ветвью в правой руке и скипетром в левой, что подчеркивает победу благочестивого полководца и власть благочестия в результате этой победы. На монетах Секст изображал отца, а лицам двуликого Януса были приданы черты отца и брата[890]. Секст принял также и гордое имя Великий, именуя себя Секстом Помпеем Магном, а несколько позже Секстом Магном Пием, подчеркивая свою неразрывную связь с отцом и братом, а иногда даже использовал Магн как praenomen, акцентируя свою личную причастность к величию отца[891]. Именно на этом аспекте деятельности и пропаганды Секста акцентируют внимание исследователи[892].

Однако именно в I в. до н. э. pietas приобретает и более широкое значение: исполнение долга перед родиной[893]. Цицерон (rep. VI, 16) говорит, что долг перед отечеством выше долга перед семьей. Впрочем, эти два аспекта pietas были тесно связаны друг с другом, ибо, по словам того же Цицерона (de leg. III, 90), для государства было важно, чтобы граждане исполняли свой долг перед родителями, даже если те совершали нечестивые поступки. По-видимому, Секст, как ранее и его брат, вкладывал в понятие «благочестие» как семейное, так и политическое содержание. Для них борьба с Цезарем являлась прямым продолжением всей войны, начатой переходом Цезаря через Рубикон в январе 49 г. до н. э. Помпеянцы и их союзники рассматривали этот переход как нечестие, как нарушение гарантированных богами установлений Римской республики (что, впрочем, было недалеко от истины), так что выбор лозунга должен был наглядно противопоставить богобоязненное войско помпеянцев армии клятвопреступника Цезаря.

Наконец, стоит обратить внимание еще на один аспект этого понятия. В трактате «О природе богов» (1, 116) Цицерон после указания на то, что pietas есть справедливость по отношению к богам, говорит, что если человек не общался с богом, то и бог не имеет с ним никакого правового отношения (ius), т. е. исходя из принципа do ut des, бог не может рассчитывать на благочестие человека, если сам ничего этому человеку не дал[894]. И выдвигая pietas как лозунг борьбы, сыновья Помпея подчеркивали не только свое благочестие, но и поддержку богов. Как известно, в последние десятилетия республики ее видные политические деятели, прежде всего претенденты на власть, утверждали свою особую связь с тем или иным божеством. Особенно широко пользовался этим Цезарь. Возводя свой род непосредственно к Венере, он сделал эту богиню своей главной покровительницей. Род Помпеев не был столь знатен. Он был плебейским, и первый консул Помпей появился только в 141 г. до н. э., да и то ничем особенным себя на этом посту не проявил. И сыновья Помпея противопоставили уверениям Цезаря в особых связях с Венерой свою справедливость по отношению ко всем богам Рима[895]. Это особенно ярко проявилось накануне битвы при Мунде, когда паролем для своей армии Цезарь избрал «Венеру», а Гней Помпей младший — «Благочестие» (Арр. II, 104). И Секст, выдвигая тот же лозунг, рассматривал свою борьбу как прямое продолжение борьбы брата. Для него под Мундой было проиграно сражение, но не вся война, и свои действия он рассматривал как прямое продолжение предшествующей кампании с тем же лозунгом, с тем же провозглашенным уважением к богам и той же уверенностью (по крайней мере, для окружающих) в ответной поддержке богами его дела.

Другим символом на его монетах является нос корабля[896]. И это не случайно. По словам Аппиана (IV, 83), Секст начал свою борьбу с цезарианцами в Испании с морских разбоев. Эти морские рейды, по-видимому, дали ему своеобразный «начальный капитал», после чего он уже в том же 45 г. до н. э. приступил и к сухопутной войне. Возможно, уже тогда, оставшись единственным вождем помпеянских сил, он был своими сторонниками признан (или сам себя провозгласил) императором[897]. Учитывая печальный опыт Мунды и не располагая еще значительными силами, Секст избрал партизанскую войну, и направленный Цезарем в Испанию Гай Каррина ничего не мог с ним поделать. Цезарь заменил Каррину Гаем Азинием Поллионом, уже бывшим в Испании и, вероятно, сражавшимся там под знаменами Цезаря при Мунде (Арр. IV, 83-84; Cas. Dio XLV, 10, 1-3). Поллион занимал пост претора, но в ранге претория был послан в Испанию, как кажется, еще до окончания своего преторского года. Видимо, ситуация на Пиренейском полуострове показалась диктатору уже довольно серьезной. Сравнительно скоро у Секста собрались довольно значительные силы, и он смог уже перейти к открытым действиям. И в начале 44 г. он даже сумел захватить Новый Карфаген. Развивая свое наступление, в марте 44 г. до н. э. Секст подчинил себе город Барию, находившуюся уже в Дальней Испании. Там его застигло известие об убийстве диктатора (Сiс. Att. XVI, 4, 2; Cas. Dio XLV, 10, 3-4).

Убийство Цезаря и вторжение Секста Помпея в Дальнюю Испанию изменило ситуацию на Пиренейском полуострове. В Дальней Испании была сильная клиентела Цезаря, но бездарное и жестокое управление Квинта Кассия изменило настроение провинциалов, и значительная часть провинции стала антицезаревской (Bel. Alex. 52-59). Это ясно проявилось в 46—45 гг. до н. э. Победа Цезаря при Мунде и последующее кровавое усмирение провинции (чего стоила только его расправа с Гиспалисом), казалось, привели к успокоению. Но появление там Секста, с одной стороны, и известие о гибели Цезаря — с другой, сразу же привели к новому выступлению. К Помпею присоединилось еще шесть легионов из этой провинции. Цицерон (Att. XVI, 4, 2) пишет, что это были легионы, оставленные Помпеем в Дальней Испании. Видимо, речь идет о бывших солдатах помпеянской армии, оставшихся на юге Испании после поражения при Мунде. Теперь они присоединились к Помпею, что изменило ситуацию в его пользу. Цицерон, сообщая об этом, упоминает также о перемене настроения во всей провинции и стечении к Сексту людей со всех сторон. Цицерон неприкрыто радуется этому обстоятельству, так что в данном случае вполне возможно понятное преувеличение оратором реакции провинциалов, но само сообщение едва ли совершенно безосновательно. Можно говорить, что какая-то часть и самих провинциалов активно поддержала Секста. Чеканка монет с именем Секста[898] в Салации, расположенной на побережье океана, подтверждает это. Легаты Секста чеканили медные ассы в городах будущей Бетики Урсоне и Белоне и соседнем Миртилисе[899]. Это ясно свидетельствует о том, что значительная часть Дальней Испании признала власть Секста Помпея.

Убийство Цезаря имело еще одно следствие. Незадолго до своей гибели Цезарь назначил Лепида, являвшегося его начальником конницы, наместником Трансальпийской Галлии и Ближней Испании (Арр. II, 107; Cas. Dio XLIII, 51, 8), оставив за Поллионом только Дальнюю Испанию. И Лепид начал собирать войска, которые должны были с ним уйти за Альпы. Но мартовские иды застали Лепида с его воинами в Риме, и он принял активное участие в событиях, последовавших за убийством Цезаря[900]. Правда, ничего существенного ему добиться не удалось. Антоний провел закон об уничтожении диктатуры вообще, и это лишило Лепида не только поста начальника конницы, ибо уже и диктатора более не было, но и легальной основы его пребывания в Риме. Получив в качестве утешения сан верховного понтифика, Лепид был вынужден удалиться из Италии. Но он не желал завязнуть в испанских делах. Так практически и не появившись в Испании, он сконцентрировал свои войска в Галлии, ожидая развития событий.

В Испании сложилась патовая ситуация. У Поллиона не было сил справиться с увеличившимся войском Помпея. Лепид считал для себя гораздо важнее следить за событиями в Италии, чтобы в любой подходящий момент иметь возможность в них вмешаться. Секст Помпей тоже не стал форсировать события, а предпочел начать переговоры. Возможно, к этому его толкала оценка своих позиций в Риме. А об этих позициях свидетельствует Цицерон. В публично произнесенных «Филиппиках» он всячески превозносит Секста, называя его подобным своему отцу, которого, в свою очередь, считает «светом римского народа» (Phil. V, 39), славнейшим юношей (Phil. XIII, 8) и выражая радость по поводу того, что государство снова увидит сына Гнея Помпея (Phil. XIII, 9), одновременно обвиняя Антония в недостойном поведении по отношению к Помпею и его имуществу (Phil. V, 39—41; XIII, 9). В письмах господствует иное настроение. Исследователи обратили внимание, что в отличие от Брута и других людей, более или менее близких Цицерону, оратор ни разу не называет Секста noster (наш)[901]. Следовательно, в круг Цицерона сын Помпея Великого ни в коей мере не входил. Сразу после мартовских ид в эйфории, вызванной убийством диктатора и кажущимся обретением свободы, Цицерон вспоминает о Сексте, сражающемся в Испании, и Цецилии Бассе, который в то время воевал против цезарианцев в Сирии (Fam. XI, 1, 4). Но позже настроение Цицерона меняется. На это его толкает изменение политического положения в самом Риме, когда в союзе с частью цезарианцев во главе с Октавием, казалось, можно было обойтись без помощи Помпея и Басса, но не в меньшей степени и страх перед непредсказуемым Секстом. Цицерон одновременно и боится, что Секст «отбросит щит», прекратив всякую борьбу (Att. XV, 29, 1), и страшится, как бы тот не явился с войском в Италию, развязав новую гражданскую войну (Att. XIV, 22, 2; XV, 21, 3; 22). Видимо, военные действия на западной и восточной окраинах республики — в Испании и Сирии — настоящей гражданской войной в Риме не представлялись. Такая настороженность Цицерона по отношению к Сексту была, вероятно, известна и самому младшему Помпею, а выражала она не только личные взгляды и чувства Цицерона, но явно и всего сенатского большинства, лидером которого в тот момент Цицерон являлся.

Едва ли мог Секст рассчитывать и на городскую массу. Ее настроение было непостоянным. Память о Помпее Великом не была столь уж глубока. Много позже Секст действительно приобретет популярность у части римского плебса (Арр. V, 25), но это произойдет в совершенно других условиях. А пока римская толпа была настроена резко процезариански, как показывали все события весны 44 г. до н. э. И в этих условиях сыну Помпея было важно восстановить позиции своей семьи в Риме, чтобы вновь приобрести начальную опору, с которой он мог уже начать свое возвышение. Думал ли при этом Секст о захвате власти в государстве, сказать трудно, ибо никаких положительных свидетельств этому нет, а его практические шаги, казалось, говорили об обратном. Но, с другой стороны, Секст едва ли отличался от людей своего поколения. В этом поколении существовали «белые вороны», у которых еще имелись какие-то политические принципы. Таким был, несомненно, Брут и, может быть, Кассий. Но при всем к ним уважении реального влияния такие люди почти не имели и были обречены на поражение. Основная масса политических деятелей этого поколения, к которому принадлежали такие люди, как Антоний, Лепид и сам Секст Помпей, стремилась только к собственному утверждению. Недаром многие из них сравнительно легко переходили из лагеря в лагерь в зависимости от политической конъюнктуры. Если какие-либо красивые лозунги и выдвигались, то только для привлечения как можно большего числа сторонников. И Секст, будучи плоть от плоти этого поколения, был честолюбив не менее Антония или Лепида. Но для достижения своих целей он, по-видимому, первоочередным считал необходимость возвращения положения своей семьи. И Секст заменил военное наступление дипломатическим.

Летом 44 г. до н. э. Секст через посредство своего тестя Л. Скрибония Либона обратился с письмом к консулам Антонию и Долабелле с предложением роспуска всех войск и возвращения ему, Сексту, отцовского имущества, прежде всего дома. Копию этого письма через того же Либона он передал Цицерону и его друзьям (Сiс. Att. XVI, 4, 1-2). Это свидетельствует о том, что он стремился не только (а может быть, и не столько) к переговорам с Антонием и Долабеллой, которых он иронически называл «консулы или они под каким-нибудь другим именем», намекая на отсутствие реальных выборов, но и к созданию благоприятного общественного мнения. Цицерон охотно пошел навстречу Помпею, тем более что главным приобретателем имущества Помпея был Антоний. По его инициативе к адресатам были прибавлены преторы, народные трибуны и сенат, чтобы не дать консулам замолчать это письмо и придать ему самую широкую огласку. Этим письмом Секст явно пытался добиться положения лидера или одного из лидеров антицезарианских или, в тех условиях точнее, антиантониевских сил. Конечно, добиться этого он не смог, но замалчивать его позицию было уже невозможно, тем более что Цицерон поддержал его требования в своих выступлениях (Phil. II, 75; XIII, 11-12).

В таких условиях Лепид предпочел пойти на переговоры с Секстом. Сколь долго и как интенсивно они шли, сказать трудно. 25 октября 44 г. до н. э. Цицерон (Att. XV, 13, 4) писал Аттику, что дела в Испании идут очень хорошо, так что в это время Секст со своими войсками находился на Пиренейском полуострове. Но еще до начала нового года Секст уже заключил соглашение с Лепидом, по которому он должен был получить возмещение за конфискованное имущество, а за это покинуть Испанию (Сiс. Phil. V, 41; XIII, 9; 12; Vel. Pat. II, 73; Cas. Dio XLVIII, 17, l)[902]. Это соглашение было ратифицировано сенатом и оформлено как его постановление (Арр. III, 4; IV, 94). Цицерон (Phil. V, 41) в связи с этим упоминает волю не только сената, но и римского народа. Это может свидетельствовать о подтверждении соглашения народным собранием (хотя не исключено, что употреблена просто принятая формула). Таким образом, речь шла не о частном соглашении двух военных и политических деятелей, а о решении римского правительства. Своих основных целей Секст не добился, но все же вернул себе определенное легальное положение. Цезарь рассматривал войну 46—45 гг. до н. э. в Дальней Испании как мятеж против государства и, следовательно, сыновей Помпея как мятежников, не достойных его милосердия. Теперь же согласием на возмещение имущества римское правительство отказывалось от прежнего взгляда. Более того, по условиям этого договора Сексту Помпею возвращалось гражданство (Cic. Phil. V, 38-41), которого он был лишен Цезарем. Это было уже важным шагом к достижению цели. Выполняя условия соглашения, Секст еще до наступления 43 или в самом начале этого года покинул Испанию и перебрался в Массалию поближе и к Италии, и к Лепиду. Вскоре он официально был назначен сенатом префектом флота и морского побережья (Vel. Pat. II, 73; Арр. III, 4; Cas. Dio XLVIII, 17, 1). Это давало ему законное право держать армию и флот, и он забыл о своем прежнем требовании роспуска всех войск.

С Помпеем ушла и часть, по крайней мере, его армии, в том числе и части из туземцев. Позже испанцы сражались под знаменами Секста на Сицилии[903]. Но это не привело к успокоению в самой Испании. Для значительной части местного населения поддержка лидера одной из политических группировок, оказавшихся в тот момент в оппозиции к римскому правительству, послужила толчком к их самостоятельному выступлению. Как и во времена Сертория, эта часть испанцев использовала сложившуюся ситуацию для ведения антиримской борьбы. И преемникам Цезаря пришлось применить значительные силы для подавления этого движения уже после ухода Секста Помпея.

По первому разделу западной части республики, произведенному в 43 г. до н. э., Испания была предоставлена Марку Эмилию Лепиду (Арр. Bel. civ. IV, 2—3), причем управлять ею он должен был через легатов, оставаясь сам в Риме. Добившись удаления Секста Помпея из Испании, Лепид, по-видимому, принял меры для укрепления своего положения в этой стране. Одним из инструментов достижения подобных целей являлась гражданская политика, и надписи показывают большое количество Эмилиев, сконцентрированных преимущественно в городах восточной части Ближней Испании[904] (т. е. там, где действовал и Секст). Другой мерой было основание колоний. И Лепид основал колонию на месте туземной Цельзы, назвав ее Виктрикс Юлия Лепида[905]. Лепиду, вероятнее всего, принадлежит и создание колонии Юлии Илици (или Илицтаны)[906]. Судя по надписи, являвшейся частью кадастра, проведенного при основании колонии, сама колония была создана, скорее всего, в 43 г. до н. э.[907] Первыми колонистами были либо уже получившие римское гражданство испанцы, либо потомки италийских переселенцев во втором, по крайней мере, или в первом поколении. Обе колонии были созданы Лепидом в тех районах, которые являлись основными театрами действий Секста.

Испания недолго оставалась в сфере власти Лепида. В 40 г. до н. э. по договору между Антонием и Октавианом вся западная часть государства, кроме Африки, была предоставлена последнему (Арр. Bel. civ. V, 51; 65). И теперь уже Октавиану пришлось иметь дело со все еще сопротивлявшимися испанцами.

Вскоре после того как Испания перешла под власть Октавиана, он был вынужден направить туда шесть легионов под командованием своего друга Кв. Сальвидиена Руфа. Неизвестно, успели ли они принять участие в военных действиях в Испании, так как вскоре были отозваны для войны с Люцием Антонием (Арр. V, 19; 24; Cos. Dio XLVIII, 10, 1), но сама посылка столь значительного войска говорит о серьезности положения на Пиренейском полуострове. Уже в 30-е гг. в Испании активно действовали полководцы Октавиана, ведя упорные войны. Первым из них был Гней Домиций Кальвин. Он был направлен в Испанию в 39 г. до н. э. и действовал там до 37 г. Кальвин был опытным политическим и военным деятелем, ранее выступавшим против Цезаря, но затем перешедшим на его сторону и уже его не покидавшим. Он участвовал в битве при Фарсале, в войне против Фарнака, в африканской кампании. При расколе цезарианцев он оказался на стороне Октавиана[908]. Уже сама посылка такого испытанного командира и сторонника говорит о серьезности положения в Испании[909]. О том же говорит и состояние римских войск, которые, по-видимому, уже разложились. Когда часть его армии во главе с одним из его помощников попала в засаду противников, воины просто-напросто бросили своего командира и бежали. Кальвину пришлось прибегнуть к децимации. Эту меру не применяли в римской армии со времени Красса, который таким же образом восстановил дисциплину среди своих воинов во время войны со Спартаком. Да и во время Красса это было уже чем-то забытым и необычным. После восстановления такой жестокой мерой порядка в войсках Кальвин начал наступление на врагов (Cas. Dio XLVIII, 42, 1-3). Дион Кассий называет этими врагами варваров и конкретно церетанов. Так что речь идет именно о местном населении. Церетаны населяли восточную и центральную часть района Пиренеев[910], т. е. приблизительно ту же территорию, возле которой первоначально действовал Секст. Однако Кальвин действиями только там не ограничился. Овладение таким важным стратегическим районом, как территория церетан[911], дало ему возможность дальнейших военных операций. Он распространил их и на район Оски[912]. В свое время Оска была столицей Сертория, и этот район был как бы сердцем серториевской державы. С другой стороны, именно в этом районе и в близлежащей долине Ибера более всего концентрировалась испанская клиентела Помпеев[913]. И все эти совпадения едва ли были случайными.

Операционной базой Кальвина был, возможно, Эмпорион, использованный римлянами в этом качестве еще во II Пунической войне и в начале завоевания Испании. И с Кальвином, видимо, связывается преобразование этого города в муниципий, по крайней мере, его испанской части[914], что можно рассматривать как благодарность эмпоритам за их поддержку в войне[915]. В начале выступления Секста Помпея Эмпорион, как кажется, выступил на его стороне[916], но неоднородность этого двойного (или к тому времени даже тройного) города привела к тому, что значительная часть горожан поддержала октавиановского полководца в его войнах с соседними иберами. С Кальвином связано возведение в ранг муниципия и Оски[917], которая, видимо, тоже поддержала Кальвина в его военных операциях в этом регионе. И Кальвин, со своей стороны, стремился привлечь к себе местное население. Об этом говорит не только предоставление муниципального статуса Оске, но и то, что чеканенные в этом городе его монеты воспроизводили стиль кельтиберекой чеканки[918]. За свои победы Кальвин получил в 36 г. до н. э. триумф и еще вовремя пребывания в Испании титул императора (CIL I, р. 461, 478)[919]. О значении побед Кальвина говорит еще и тот факт, что именно со времени его наместничества стала отсчитываться «испанская эра», которая пережила римское владычество и сохранялась вплоть до арабского завоевания Испании. По-видимому, действия Кальвина принесли этой части Испании мир, и это было высоко оценено[920]. Вообще Август считал, что именно с его правления начинается новая эра в Риме[921]. И то, что он и его преемники сохранили «испанскую эру», говорит об осознании значения побед Кальвина не только испанцами, но и римским правительством.

На смену Кальвину был послан Гай Норбан Флакк. Он, как и Кальвин, уже был известным военным командиром и испытанным сторонником триумвиров. Он активно и успешно сражался против республиканцев в 42 г. до н. э., а во время болезни Октавиана в битве при Филиппах вместо него командовал лагерем. В 38 г. до н. э. Норбан был консулом и затем сменил Кальвина в Испании, получив затем, как и его предшественник, триумф и титул императора[922]. С ним связано основание колонии Норбы Цезарины[923]. Этот город был расположен в Дальней Испании на территории будущей Лузитании на старинном важном пути к рудным регионам Северо-Западной Испании[924]. В связи с этим нужно вспомнить, что лузитаны активно поддерживали помпеяцев даже после поражения последних при Мунде и пытались не дать Цезарю овладеть Гиспалисом, а позже успешно сражались против Дидия и убили его (Bel. Hisp. 35—36; 38; 40). Явно либо для борьбы с лузитанами, либо для предотвращения их выступления зимой 44—43 гг. до н. э. Азиний Поллион расположил свои легионы в Лузитании (Сiс. Fam. X, 33, 3). А решившись уйти со своими войсками из провинции, он оправдывался тем, что легионы нужнее провинций, которые затем можно будет легко возвратить (Сiс. Fam. X, 31, 6). Так что угроза полной потери Дальней Испании в случае ухода оттуда войск Поллиона явно существовала. Отмеченная выше возможная чеканка монет Секста в лузитанской Салации также говорит о поддержке помпеянцев в этом регионе. Поэтому можно думать, что и Норбан сражался в основном с лузитанами, и это тоже можно рассматривать как последние отзвуки войны с помпеянцами, в том числе с Секстом Помпеем. Таким образом, основными районами действий Кальвина и Норбана были северо-восточная часть Ближней Испании и западная часть Дальней, т. е. именно те, в которых отмечена и активность Секста Помпея.

На этом военные действия в Испании не прекратились. После Кальвина и Норбана триумфы и императорские титулы за победы в Испании получали Люций Марций Филипп, Аппий Клавдий Пульхр, Гай Кальвизий Сабин, и уже в самом начале 20-х гг. Тит Статилий Тавр (о его триумфе не известно, но он был императором, что предполагает и триумф[925]) и Секст Аппулей. В триумфальных фастах триумфы всех этих полководцев, как и Кальвина и Норбана, обозначались просто ex Hispania (CIL, p.461, 478). О районе действий преемников Норбана до Тавра ничего сказать нельзя. Тавр же сражался уже против кантабров, астуров и вакцеев (Cas. Dio LI, 20). По-видимому, с теми же врагами имел дело и Аппулей, и их кампании можно рассматривать как начало той войны, которую немногим позже повел сам Август, подчиняя Северную и Северо-Западную Испанию.

Накануне решающей схватки между Октавианом и Антонием Испания, как и другие западные провинции и Италия, принесла присягу Октавиану (R. g. 25). В 30 г. до н. э. Октавиан, победив Антония, стал единственным повелителем государства. В январе 27 г. до н. э. его власть была официально оформлена, и он, в частности, получил почетное имя Августа. Началась история Римской империи, составной частью которой были испанские провинции.

К концу республиканской эпохи почти вся Испания была подчинена Риму. Независимыми оставались только северные и северо-западные районы, подчинение которых приходится уже на время Августа. Всю обширную территорию, политически подчиненную Риму, в отношении романизации можно разделить на три зоны. Первая охватывает большую часть Пиренейского полуострова: внутренние и западные районы Ближней Испании и западную часть Дальней (будущую провинцию Лузитанию). В этой обширной зоне нет почти никаких следов романизации. Здесь в отдельных пунктах стояли римские легионы, в некоторых местах время от времени, видимо, появлялись римляне. Но легионные территории были отделены от окружающей их местной среды и изолированы от нее[926]. Из всей этой области римляне добывали сначала большую военную добычу, а затем получали налог, но нет даже сведений о разработке ими рудников во внутренних и западных районах Испании[927]. Редки здесь и следы римского импорта.

На всей этой территории сохранялся старый родоплеменной строй. Здесь действовало местное право[928], даже если оно официально и не признавалось. Население говорило на своих языках, как это видно по эпиграфическим памятникам и монетным легендам[929]. На всей этой территории в эпоху Республики не было ни одного города, кроме, может быть, колоний, созданных после смерти Цезаря, римского или латинского права. Можно говорить, что вся эта зона оставалась чисто туземной, подчиняясь Риму только политическими средствами.

Вторая зона составляла прямую противоположность первой, будучи полностью или почти полностью романизованной. Это в первую очередь долина Бетиса. Страбон (III, 2, 15), чьи источники в целом восходят к позднереспубликанскому времени, утверждает, что турдетаны приняли не только латинский язык, но и весь образ жизни и, забыв свой язык, почти превратились в римлян. Провинциалы действительно понимали латинский язык, как это видно из того, что Цезарь дважды обращался к ним с речью (Caes. Bel. civ. II, 21; Bel. Hisp. 42)[930]. Свидетельством культурной романизации являются монеты, на которых, наряду с местными, все чаще появляются латинские легенды. На многих монетах этого региона появляются двуязычные надписи, которые после 45 г. до н. э. полностью заменяются латинскими[931]. В этой зоне очень редки турдетанские имена[932] и почти нет следов местной религии. По свидетельству Цицерона (Arch. 26), здесь в 70-х гг. до н. э. уже были местные поэты. Существовали здесь и устроенные на римский лад школы; в одной из них учился Сенека Старший, который из-за гражданских войн не мог попасть в Рим и получить образование там[933].

Экономика Южной Испании оставалась прежней, но со II в. до н. э. устанавливаются тесные связи с Италией. Уже в I в. до н. э. самые большие корабли приходили в италийский порт Путеолы из Испании (Strabo III, 2, 6). В еще большем масштабе осуществлялся импорт италийских продуктов. Археологические данные показывают, что долина Бетиса была наводнена италийской керамикой, значительную часть которой составляют винные амфоры[934]. Обилие импортных сосудов привело к прекращению производства не могущей конкурировать с ней местной керамики приблизительно в середине II в. или на рубеже II—I вв. до н. э.[935]

В процессе завоевания исчезли мелкие местные царства, образовавшиеся на развалинах Тартессиды. Страбон в III книге своей «Географии» не раз говорит о народах Южной Испании: турдетанах, турдулах, бастетанах и т. д. Однако в данном случае речь идет не о реальных политико-административных единицах, а о жителях соответствующих областей. Эта традиция удерживалась и в географии более позднего времени. Те же народы упоминает Птолемей (II, 4, 4—11), когда о племенных объединениях Южной Испании заведомо не могло быть речи. Зато Плиний (III, 7—17), чьи данные восходят к источникам конца республики или в крайнем случае начала империи[936], говорит только о городах Бетики. Большинство городов было податными, не имевшими ни римского, ни латинского гражданства, но все же городами. Город уже был основной политико-административной единицей на юге Пиренейского полуострова, что полностью соответствует римской системе.

Важной составной частью романизации является распространение рабства[937]. Рабов здесь было уже столь много, что Секст Помпей, освободив и вооружив их, пытался защитить Кордубу от войск Цезаря (Bel. Hisp. 34; Cas. Dio XLIII, 39, 1). К богатым рабовладельцам принадлежали Скапула, хозяин многочисленной рабской фамилии (Bel. Hisp. ЗЗ)[938], Вибий Пациан, владелец большого имения, в котором скрывался Красе в 80 г. до н. э. (Plut. Crass. 4).

Таким образом, средняя и нижняя долина Бетиса предстает уже глубоко романизованной территорией, в которой для полного завершения этого процесса не хватало только получения большинством населения римского гражданства (меньшинство его уже имело, особенно со времени Цезаря)[939].

К той же зоне относятся и отдельные города средиземноморского побережья Ближней Испании. Таким был Новый Карфаген, ставший «почетной» колонией, вероятнее всего, в 45 г. до н. э.[940] Чисто римско-италийским городом был Тарракон[941]. Римскими или глубоко романизванными городами этого побережья были Валенция[942] и, может быть, Барцинон и Бетулон (Plin. III, 22).

Третью зону составляли горные районы верхнего Бетиса, горы, окружающие долину этой реки, атлантическое и средиземноморское побережье будущей Бетики, средиземноморское побережье Ближней Испании (исключая те города, о которых только что шла речь), нижняя и средняя долина Ибера. Эта зона занимала как бы промежуточное положение между первыми двумя. С одной стороны, здесь присутствовали значительные признаки романизации. В первую очередь это экономическое освоение римлянами и италиками горнорудных богатств Бетики, приносящих сказочные барыши. Так, по Страбону (III, 2, 9), четверть медной руды Бетики составляла чистая медь, а хозяева серебряных рудников добывали в день эвбейский талант, т. е. 26 кг чистого серебра. Плиний (XXXIV, 165) говорит о двух рудниках этой области, из которых один давал 400 тысяч, а другой 200 тысяч фунтов металла в год. Эти богатства шли в основном в Италию через порты южного побережья, среди которых выделялся Гадес (Strabo III, 4, 2). Ясные следы связей с Италией обнаруживаются и в восточной части Ближней Испании, откуда шло в Италию, в частности, лацетанское вино, а присутствие там италийской керамики говорит о ее импорте[943]. Свидетельством перестройки экономической системы является распространение монеты, выпускавшейся по римскому образцу[944]. Плиний (III, 19—25) перечисляет значительное число городов этой зоны, что свидетельствует о распространении городской системы. На монетах имеются латинские или двуязычные легенды[945]. В рудниках работали рабы (например, Strabo II, 2, 10), хотя использовался труд и свободных людей[946].

Наряду с этими несомненными признаками романизации отмечается и живучесть старых институтов. Тот же Плиний, говоря о восточной части Ближней Испании, кроме городов, называет и «народы», в том числе такие крупные, как эдетаны, церетаны, бастетаны и др. На окраинах Бетики, т. е. в переходной зоне, римский энциклопедист тоже отмечает некоторые «народы» (III, 8; 13). Следовательно, несмотря на широкое распространение городской системы, она еще не стала единственной, как в романизованной зоне. В горнорудной зоне значительную часть работников составляли свободные. Это были туземцы, еще сохранившие свою культуру[947]. В греческих и финикийских городах еще жил свой язык. В ряде мест отмечаются следы местных культов, как культ Нетона. Чаша из Тивисы, относящаяся к I в. до н. э., украшена мифологическими сценами и говорит о живучести иберской мифологии[948]. Мифологические сцены изображаются на иберских вазах, основным центром производства которых была Юго-Восточная Испания[949]. В ряде мест Восточной Испании туземные и импортные сосуды сосуществуют. I в. до н. э. вообще считается временем расцвета иберской скульптуры и вазописи[950]. Все это свидетельствует о том, что в этой зоне, несмотря на далеко зашедшую романизацию, местная цивилизация сохраняет свои позиции.

Различные факторы вели к романизации местного населения и появлению ее различных зон. Нельзя забывать тот простой факт, что римские институты и римская культура были принесены победителями и побежденные волей-неволей должны были к ним приспосабливаться. Латинский язык был языком администрации, суда, религии и торговли, и он становится, как говорилось выше, и языком межэтнических сношений в туземной среде. Во время долгих и упорных войн многие испанцы попадали в рабство, причем значительная часть их, вероятно, оставалась в Испании, принужденная к работе в рудниках. Эти люди независимо от своей воли втягивались в социальные отношения римского общества[951]. Представители местной знати, общаясь с римлянами, не могли не поддаться влиянию господствующей культуры. Римские боги оказались сильнее местных, и это привело к распространению их культов. Содержание оккупационной армии, а затем необходимость платить налоги привели к возникновению и широкому распространению (особенно на юге и востоке Пиренейского полуострова) денежной системы[952], а это, естественно, влияло на экономическую и социальную жизнь испанцев. Некоторые социально-политические структуры разрушались в случае активного сопротивления.

Большое значение имело привлечение местного населения к военной службе во вспомогательных частях[953]. В течение многих лет, проведенных подчас далеко от родины, воины воспринимали не только латинский язык, но и весь римский образ жизни, а вернувшись к себе, становились ревностными его проводниками. Некоторые ветераны в качестве муниципальных землевладельцев получали участки земли[954], которые и становились ячейками античной формы собственности и рабства как главной формы эксплуатации. Этот фактор нельзя переоценивать, но и игнорировать его вовсе тоже невозможно. Определенную роль играла политика, особенно во время гражданских войн, когда римские политические и военные деятели относительно широко раздавали гражданство туземцам. Принципиально новый шаг в этом направлении, как уже говорилось, сделал Цезарь.

Не последнюю роль играло перемещение местного населения. Это явление, например, отмечено в северной части средиземноморского побережья Пиренейского полуострова, где были оставлены многие ранее существовавшие иберские поселения[955]. В ряде случаев римляне насильственно переселяли людей, особенно из горных крепостей в долины. Несколько позже так поступил Август с кантабрами, но так римские полководцы поступали и раньше. В других случаях сами испанцы по разным причинам уходили из родных мест либо в рудники, где можно было что-то заработать, либо в большие города, где существовала надежда разбогатеть. Анализ ономастики Нового Карфагена показывает, что в этот город устремился довольно значительный поток людей из других районов Испании, причем некоторым действительно удалось пробиться в господствующий слой горожан[956]. В новых условиях, в разноплеменной и разноязычной, а главным образом латиноязычной среде люди довольно быстро забывали старую культуру, приспосабливаясь к новой, господствующей. Во многих городах, особенно приморских, жили также пришельцы из Африки, Греции, Малой Азии, Сирии, что придавало этим городам космополитический облик, подрывая основы старой цивилизации.

Все это наносило сильнейший удар старому обществу, старой культуре, старому образу жизни, создавало важнейшие элементы нового, античного, римского провинциального общества и его культуры. В единую систему эти элементы сложились под воздействием римско-италийской иммиграции, о которой шла речь в начале главы.

Италики, поселившиеся в Испании еще до получения римского гражданства, по-видимому, и оставались негражданами. Хотя фактические различия их с туземцами были довольно большими, отсутствие юридической пропасти способствовало сближению местных жителей и иммигрантов. Нельзя сбрасывать и демографический фактор. Конечно, при обращении к древности манипуляции с цифрами весьма условны, но учитывать их все же надо. Полагают, что население Испании было сравнительно невелико: всего 5 или 6 миллионов человек, из которых в двух сравнительно романизованных зонах проживало около половины. Конечно, те приблизительно 30 тысяч римлян и италиков, которые жили в Испании в начале I в. до н. э., не могли решительно повлиять на местную среду. Однако с 80-х гг. этого века положение решительно меняется. По некоторым расчетам, в Бетике жило уже около 100 тысяч римских граждан. Во всяком случае в 49 г. до н. э. из них уже можно было набрать два легиона воинов-граждан[957]. К этому надо добавить тех граждан, которые жили в городах Ближней Испании, и италиков, гражданства не имевших. Можно, таким образом, говорить, что иммигранты из Италии составляли не менее 1/10 всего населения юга и востока Испании. И эта одна десятая, несомненно, оказывала громадное влияние на своих туземных соседей.

Анализируя номенклатуру провинций, Р. Сайм пришел к важному выводу: «хорошие» римские имена носят романизованные туземцы, в то время как у италийских переселенцев господствуют старые nomina[958]. Рассматривая с этой точки зрения ономастику Бетики, мы почти не найдем там «хороших» имен. Обычны там Бебии, Дасумии, Элии, Ульпии, Аннеи и др., свидетельствующие об италийском происхождении их носителей[959]. Судя вообще по редкости в Бетике «хороших» имен, турдетаны тоже принимали италийские имена, что свидетельствует о сильном влиянии их соседей-италиков и о значительной роли иммигрантов в распространении гражданства среди аборигенов.

В городах восточного побережья, даже в таких романизованных, как Новый Карфаген, наряду с италийскими именами, чьи носители, безусловно, преобладали в городской верхушке, встречаются и такие, которые говорят об иберском или кельтском происхождении этих людей[960]. По-видимому, здесь слияние двух элементов было все же недостаточно полным.

Прибывшие в Испанию переселенцы оказывались в разном положении. В Бетике они селились как в городах, так и в сельской местности, и их экономическое положение мало отличалось или совсем не отличалось от положения турдетанов. И в городах, и в сельских пагах жили и те и другие, тесно общаясь друг с другом. Это привело к сильным взаимным влияниям, хотя, разумеется, влияние иммигрантов как представителей господствующего народа, пользующегося к тому же поддержкой властей, было гораздо большим, чем влияние аборигенов. В некоторых городах восточного побережья, таких как Новый Карфаген или Тарракон, положение было похожим. Это привело, как и в Бетике, к более интенсивному взаимному влиянию, хотя и в меньшей степени.

Иным оказалось положение в «переходной» зоне. Там пришлого населения было, видимо, меньше. А главное, положение иммигрантов и аборигенов было различным. Граждане колоний, таких как Валенция, имели сравнительно мало контактов с окружающей местной средой. Там же, где такие контакты имели место, переселенцы (и граждане, и неграждане) оказывались в более выгодном положении. В горнорудных районах местный и иммигрантский элементы противостояли друг другу как хозяева (или арендаторы) рудников и их рабочая сила (Strabo III, 2, 10)[961] в других районах — как эксплуататоры (хотя, может быть, и косвенные) и эксплуатируемые. В таких условиях влияние пришельцев тоже существовало, но было менее интенсивным, чем там, где те и другие жили в одинаковых или близких условиях.

Что же касается обширной территории, входящей в вовсе не романизованную зону, то там италийских колонистов вообще не было, а римляне представали перед местным населением только как администраторы и воины стоявших там легионов. Ни экономических, ни культурных контактов между ними и огромной массой иберов, кельтиберов и других народов не было. И население этой зоны оставалось целиком в сфере местных цивилизаций.

Такова была картина Испании к концу 30-х гг. до н. э.

Римская империя являлась совершено иным типом государства, чем Римская республика. Если вторая была конгломератом провинций под властью полиса Рима, то империя стала единым средиземноморским государством со столицей в Риме. «Верхи» провинциального общества включались в правящую элиту империи, а жизнь «низов» всего государства более или менее нивелировалась (хотя и в эпоху империи жизнь в самом Риме давала большие преимущества, да и определенные предубеждения против провинциалов сохранялись еще довольно долго). Экономические связи все больше охватывали всю державу, что давало возможность возникновения элементов регионального разделения труда. Латинский язык в западных провинциях почти вытеснил местную речь не только в официальном общении, но и в повседневной жизни. На задний план были оттеснены, а то и вовсе ликвидированы местные культы, а авансцену заняла римская религия, в свите которой распространялись некоторые восточные культы. И даже на римском троне появились выходцы из провинций. Разумеется, все это появилось не сразу с победой Августа, а стало плодом долгого процесса, начало которому было положено еще в конце республики, а итог бы подведен в 212 г. эдиктом императора Каракаллы[962] уже в начале мощного кризиса, покончившего с ранней империей.

Когда Октавиан стал единственным повелителем государства в 30 г. до н. э., а в начале 27 г. до н. э. оформил все полномочия главы государства, став принцепсом и, в частности, получив имя Августа, еще не вся Испания была включена в его империю. Между тем установление после окончания гражданских войн «римского мира» означало не только создание политической стабильности внутри государства, но и укрепление его рубежей. Возросло и значение природных и человеческих ресурсов провинций для Италии и Рима[963]. Полное подчинение Испании было важно и для самого Августа, чтобы укрепить его положение во главе государства и утвердить славу покорителя вселенной[964]. Поэтому уже вскоре после создания принципата Август завершил завоевание Пиренейского полуострова, причем ему самому в 27—25 гг. до н. э. пришлось побывать в Испании. В 19 г. до н. э. были полностью подчинены Астурия и Кантабрия[965], и на этом «внешние» войны в Испании надолго прекратились. Отдельные выступления в 16 и 2 гг. до н. э. (Cas. Dio LIV, 20, 2; CIL VI, 31267) были изолированными и последними эпизодами, не идущими ни в какое сравнение с ожесточенными войнами двух предшествующих столетий. Отныне развитие страны проходило в рамках римской административной системы[966].

Август продолжил политику Цезаря и полководцев, воевавших в Испании в 40—30-х гг. до н. э. Для ветеранов легионов, воевавших в Испании, были выведены колонии, как Эмерита Августа, Цезаравгуста, Гемела Тукци, Лавиоза, Салария и другие. Ряд городов, как Билбилис, получил статус муниципия[967]. Вероятнее всего, при Августе был окончательно оформлен муниципальный статус Гадеса, причем инициатором этого оформления, как и некоторых других испанских деяний принцепса, был, пожалуй, Агриппа[968]. Август также предоставил латинское право целому племени церетанов[969]. Как и для Цезаря, для Августа в его политике по отношению к местным народам Испании была важна позиция, которую те занимали в недавних гражданских войнах, и первый принцепс поддерживал прежде всего тех, кто в те времена выступал против помпеянцев[970]. Во вновь завоеванной области на севере и северо-западе Испании были основаны такие города, как Астурика Августа, Бракара Августа, Лук Август. Однако эти города едва ли сразу получили привилегированный статус. Упоминание в середине I в. римских граждан, занимающихся делами (negotiantur) в Бракаре Августе (CIL II, 2423) говорит о том, что остальные бракаравгустанцы римскими гражданами не были.

Проведение Августом цезаревской политики объясняется тем, что он встал перед теми же проблемами, что и покойный диктатор. Нужно было удовлетворить армию, дав землю ветеранам, а сделать это было можно, только привлекая, кроме италийских, и провинциальные земли. Утвердить свою власть в провинциях только силой оружия было трудно, необходимы были и политические меры. При этом военно-стратегические цели роли, пожалуй, не играли (по крайней мере, в Испании). Удовлетворяя стремление бывших воинов к земле, Август селил их, как правило, в уже более спокойных частях страны. Август, как и Цезарь, людей, ставших в его правление римскими гражданами, включал в трибу Галерию[971]. Упоминания этой трибы могут отражать распространение римского гражданства в Испании в цезаревско-августовский период. Располагая эти упоминания на карте, мы видим, что Галерия, кроме таких городов, как Гадес, Тарракон, Новый Карфаген, особенно густо встречается в долине Бетиса; несколько реже, но все же достаточно плотно на северо-востоке полуострова, а также в долине Ибера, в верхней части долины Дуриса, вдоль Тудера и Анаса, в низовьях Тага, в южной части Лузитании и только два раза на недавно покоренном Северо-Западе[972]. Ясно, что города с преимущественным наличием Галерии располагаются в самых плодородных и наиболее важных в экономическом отношении зонах, а также вдоль более значительных путей сообщения[973], но не в стратегически значимых районах. Целью Августа явно было не закрепление завоеванных территорий, а укрепление своего влияния в уже умиротворенной части Испании.

В этом плане интересен пример Цезаравгусты, основанной на месте туземного города Сальдубы (Plin. III, 24). Первой целью Августа было поселение там бывших воинов IV Македонского, VI Победоносного и X Парного легионов[974]. Но преследовал император и другую цель. Новая колония решительно отодвинула в тень находившуюся недалеко Цельзу. Последняя была основана Лепидом[975]. Август вычеркнул из ее официального названия имя бывшего триумвира, заменив его старым туземным именем города, и колония стала называться Виктрикс Юлия Цельза[976]. Но этим он не ограничился. Август подозрительно относился к опальному Лепиду даже тогда, когда тот был лишен всякого влияния. Светоний (Aug. 54) рассказывает, что когда сенаторы по приказу императора пересматривали списки сената и голосовали друг за друга, один из них подал голос за жившего в ссылке Лепида, что вызвало большое недовольство принцепса. И в Испании Август не доверял колонистам Лепида и пытался затмить их значение важностью собственной колонии. И он своего добился. В период его правления Цезаравгуста становится одним из важнейших центров Северо-Восточной Испании, затмевая игравшую ранее эту роль Илерду[977].

И все же нельзя не отметить различия в политике Цезаря и Августа. Цезарь переселял в провинции не только ветеранов, но и пролетариев[978]. Единственным несомненным ветеранским поселением Цезаря в Испании был город Бетис, который Страбон (III. 2, 1) выразительно противопоставлял соседнему Гиспалису. Последний, следовательно, был населен не ветеранами. Бетис явно был незначительным поселением, ибо больше он вовсе не упоминается. Возможно, Цезарь, создавая пролетарские колонии, стремился удовлетворить римский плебс в условиях сокращения хлебных раздач и антидемократической политики времени диктатуры. Надо учесть также, что провести массовую демобилизацию Цезарь просто не успел: известно, что ко времени убийства Цезаря в Италии и Риме собралось довольно большое количество отслуживших воинов, еще не отправленных в колонии (Арр. Bel. civ. II, 120).

Колонизация же Августа носила исключительно ветеранский характер. По крайней мере, нет ни прямых, ни косвенных свидетельств переселения первым принцепсом городского или сельского плебса в провинции. Сам Август говорил только о колониях воинов, которых он вывел в провинции и в Италию (R. g. 3, 3; 28, 1—2). В Испании колонии создавались для целых воинских частей, участвовавших в последних компаниях на Пиренейском полуострове[979].

Причины изменения характера колонизации надо искать в первую очередь в ситуации в самой Италии. При Августе, по-видимому, завершился процесс юридического уравнения италиков и римлян. Официально бывшие союзники стали равноправными с римлянами после Союзнической войны. Но от словесного признания до реального равноправия дистанция оказалась довольно большого размера. Лишь ценз 27 г. до н. э. показал резкое увеличение числа граждан, которое достигло 4 млн 63 тыс. (R. g. 8) по сравнению с полутора млн в 46—45 гг. Это можно объяснить только действительным включением в римский гражданский коллектив италиков[980].

В 70—30-х гг. до н. э. в значительной степени изменилась этно-социальная структура ряда областей Италии. После своей победы Сулла обрушил на италиков, в основном поддерживавших его врагов, жестокие репрессии, конфисковывал их земли и раздавал своим ветеранам. Страбон (V, 4, 11) говорит о запустении Самния в результате деятельности Суллы. После этого в Самнии фактически исчезают последние следы местного языка[981]. Исчезает и этрусская цивилизация, и последняя датированная надпись на этрусском языке относится к 10 г. до н. э., хотя сам язык в качестве «священного» дожил до времени императора Клавдия[982]. К тем же мерам прибегали и триумвиры, особенно Октавиан. После битвы при Акции распределение земель в Италии ветеранам продолжалось, причем ветеранам не только самого победителя, но и Лепида и Антония[983]. Правда, на этот раз император платил за конфискуемые земли (R. g. 16). Но в данном случае это не имеет значения, ибо аграрный передел продолжался. В результате можно, по-видимому, говорить о возрождении среднего крестьянства, особенно в долине Пада и в центральной части Италии. Виллы среднего размера господствуют в Южной Этрурии, Лации и Кампании[984]. О небольших хозяйствах своего времени часто пишет Гораций, сам ставший мелким землевладельцем после возвращения ему конфискованного отцовского имения. В частности, во втором эподе он описывает идеальное поместье, включающее пашню, виноградник, луг для пастьбы скота, пасеку и обрабатываемое самим хозяином, его женой и домашними рабами.

Значительная часть собственников таких имений была, вероятно, иной, чем в досулланское время. Это были, как кажется, ветераны Суллы, Цезаря и триумвиров и их потомки. Многие бывшие владельцы земли, видимо, эмигрировали, и на время Суллы падает последний значительный всплеск италийской кретьянской колонизации, в результате чего мог быть исчерпан людской потенциал эмиграции. Другие, особенно во времена второго триумвирата и принципата Августа, могли уйти в города, очень выгодно было переселяться в Рим, где власти подкармливали городской плебс. Это широко делал Август (R. g. 5; 15). Его примеру часто следовали богачи других городов. В некоторых городах создавались анионные кассы[985]. Законом Юлия (то ли Цезаря, то ли Августа) устанавливался штраф за спекуляцию зерном. Так что в принципе и бедняки имели возможность прокормиться, не уезжая из Италии.

Все это, вероятно, и стало основной того процветания Италии, которое отмечается исследователями агустовского времени[986]. Это процветание оказалось временным, и уже при Тиберии начался кризис[987], ибо экономические законы действовали неумолимо. Однако этот кризис проходил в совершенно иных условиях, чем раньше, и не привел к увеличению италийской эмиграции, в частности в Испанию.

Другое важное отличие августовской политики от цезаревской — ее большая консервативность. По словам Светония (Aug. 40, 3), Август предпочитал откупаться деньгами, чем предоставлять римское гражданство и тем самым разбавлять римскую кровь. Это видно и из сравнения числа привилегированных городов, созданных соответственно Цезарем и Августом в Испании. В данном случае важнее число муниципиев, чем колоний, ибо количество первых определяет степень вовлеченности местного населения в римскую административно-политическую и социальную систему. Принимая за основу данные X. Гальштерера и учитывая только те города, чей муниципальный статус более или менее надежно засвидетельствован, мы получаем 19 цезаревских и только 10 августовских муниципиев[988], и это несмотря на то, что Август правил несравненно дольше, чем Цезарь.

Точную дату выведения многих колоний и дарования муниципального статуса тем или иным городам Испании установить трудно. Последняя более или менее датированная колония Августа на Пиренейском полуострове — Цезаравгуста — была выведена не позже 12 г. до н. э.[989] Под 13 г. до н. э. Дион Кассий (LIV, 25, 1) сообщает об основании Августом городов в Галлии и Испании. Сам Август (R. g. 16, 1) писал, что размещал отставных воинов не только в колониях, но и в муниципиях, и не только италийских, но и провинциальных, оплачивая, правда, конфискованные участки. Император не уточнил, о каких провинциях идет речь, но исключать испанские провинции нельзя, учитывая важность и продолжительность последних испанских кампаний. Проводил такие мероприятия Август дважды: в 30 и 14 гг. до н. э. После последней даты речь шла уже только о проданных для воинов муниципиях (R. g. 16, 2).

Прекращение августовской ветеранской колонизации в Испании[990] во многом объясняется реорганизацией испанских провинций. Дион Кассий (LIII, 12, 4—5) пишет о происшедшем в 27 г. до н. э. разделении провинций на императорские и сенатские и называет среди провинций, отданных народу, Бетику, а среди провинций Цезаря — Лузитанию и Тарраконскую Испанию. Среди «провинций народа» и Страбон (XVII, 3, 25) располагает ту часть Дальней Испании, которая находится около рек Бетис и Анас. И ранее (III, 4, 20) географ утверждал, что Бетика принадлежит народу, а остальная Иберия (т. е. Испания) — Цезарю.

Однако уверенность в правильности такого утверждения начинает колебаться при обращении к «Деяниям божественного Августа». Здесь (R. g. 28, 1) Август утверждает, что он вывел колонии в «обе Испании» (in... utraque Hispania). Между тем известно, что Август выводил колонии не только в Тарраконскую (бывшую Ближнюю) Испанию, что оправдывало бы заявление о «двух Испаниях», но и в Бетику. Так, в последней возникли колонии Астиги Августа Фирма и Августа Гемела Тукци (Plin. III, 12). Эпитет «Августа» ясно указывает на создание этих колоний после 27 г. до н. э.[991]

Стиль августовских «Деяний» — ясный, четкий и недвусмысленный. Другое дело — отбор, освещение и интерпретация фактов[992]. Выведение колоний в обе Испании, как и в другие провинции, не было делом, за которое Август мог бы стыдиться, но скорее весьма похвальным, с его точки зрения, так что оно не требовало каких-либо искажений ради тех или иных политических выгод. Известно, что это произведение — источник достаточно надежный, когда события, там упомянутые, благоприятны для принцепса[993]. Учитывая внимание Августа к юридическим нюансам его полномочий, трудно представить, что он ошибся в числе испанских провинций, одна из которых была передана сенату и народу. Из этого можно сделать только один вывод: в то время, когда в Испанию выводились августовские колонии, там существовало две провинции, а не три, как можно бы судить по рассказу Диона Кассия.

Дион Кассий был довольно поздним историком. Правда, он тщательно собирал источники, рассказывающие о более раннем времени, в том числе о времени становления принципата, убежденным сторонником которого он был. Историк справедливо полагал, что акт 27 г. до н. э. был основополагающим для создания столь почитаемой им политической системы[994]. Но с другой стороны, уже давно было установлено, что на эти события Дион Кассий смотрел из перспективы своего времени, в связи с чем допускал порой ошибки, в частности, рассматривая провинции и их названия в том виде, какой они имели в его время, а не во время описываемых событий[995]. Так, говоря о доавгустовском времени, он не использует название «Дальняя Испания», а говорит о Бетике и Лузитании (XXX, 52, 1; XLIII, 29, 3; XLIV, 10, 2). Так что совсем не исключено, что, называя среди испанских провинций Бетику уже в 27 г. до н. э., Дион Кассий допускает анахронизм.

Что касается Страбона, то он основное внимание уделял физической географии и этнографии, а политическая география его интересовала мало. Например, при описании Лузитании он (III, 3, 3—5) говорит, что эта страна расположена к северу от Тага (что совершенно не совпадает с императорской провинцией, в которую были включены земли и к югу от этой реки), а затем включает в нее территории вплоть до нынешнего Бискайского залива, которые ко времени написания его труда[996] уже были частью Тарраконской Испании. Говоря о Бетике, географ уточняет, что эта страна так именуется по реке, а по жителям — Турдетанией, но указанные Страбоном границы не совпадают с провинциальными (III, 1, 6). А рассказывая во второй главе третьей книги о Турдетании, Страбон вообще забывает ее римское название. И только в самом конце описания Пиренейского полуострова Страбон (III, 4, 20) вдруг обращается к административно-политическим реалиям. Так же обстоит дело и с общим обзором и с делением провинций, которые даны в самом конце страбоновского труда (XVII, 3, 25). Так что на основании «Географии» Страбона можно говорить только о существовании трех испанских провинций, из которых одна была сенатской, в момент окончания работы над этим произведением, т. е. в начале тибериевского правления[997], но никак не о времени появления этих провинций и административных границ между ними.

Известно, что при разделе провинций важнейшим, хотя и не единственным критерием было наличие или отсутствие в провинции войск, связанное с угрозой войн, вражеских нашествий или внутренних волнений (Suet. Aug. 47). Ко времени смерти Цезаря и в последующие годы Южная Испания была одной из самых вооруженных областей государства[998]. После ухода из Испании Секста Помпея опасность для этой наиболее романизованной зоны Пиренейского полуострова уменьшилась. И все же сохранение на севере и северо-западе полуострова еще не подчиненных племен представляло определенную угрозу для всей страны, тем более что Испания традиционно считалась весьма опасной с военной точки зрения. Так что в 27 г. до н. э., сточки зрения римского правительства, еще не существовало условий для разоружения испанского юга.

Известно, что Август дважды побывал в Испании. Первый раз это происходило в 27—25 гг. до н. э. и было связано с войной на севере и северо-западе Пиренейского полуострова[999]. Сам Август с гордостью пишет, что он усмирил галльские и испанские провинции (R. g. 26, 2). В другом месте (R.g. 12, 2) он говорит: «Когда в консульство Тиб. Нерона и П. Квинтилия я вернулся из Испании и Галлии, удачно совершив дела в этих провинциях, сенат ради моего возвращения постановил освятить алтарь Августова мира на Марсовом поле». Упомянутое консульство относится к 13 г. до н. э., и, следовательно, это путешествие Августа происходило много позже первого. Поводом к отъезду в Испанию могло быть восстание на севере в 16 г. до н. э. (Cas. Dio LIV, 20, 2), но оно все же едва ли было столь масштабным, чтобы требовалось присутствие самого императора. Так что удачно совершенными делами Августа в Испании и Галлии было что-то иное. Этим иным было, как кажется, решение ряда внутренних проблем уже покоренной страны.

Рис. 19. Aвгуст

Преемники Августа из династии Юлиев-Клавдиев в целом продолжали политику основателя принципата. Хотя Испания уходит на периферию правительственного внимания, полностью игнорировать эту страну императоры не могли. Все более возрастала экономическая роль Испании в общеимперском хозяйстве, огромно было значение ее природных и людских ресурсов[1013], выходцы из Испании начинали занимать заметное место в политической и культурной жизни Рима[1014]. Провинциальная политика Юлиев-Клавдиев была непоследовательной. С одной стороны, объективное развитие вело к усилению взаимозависимости различных частей империи, к росту значения провинций, и императоры не могли этого не учитывать. К тому же, привлекая провинциальную знать и даже порой вводя ее представителей в сенат и даже делая консулами, принцепсы стремились частично нейтрализовать влияние старой республиканской аристократии, сделать сенат и сенатский аппарат более управляемым. С другой стороны, сами же императоры тормозили интефацию провинций в общеимперскую структуру.

Частично такая непоследовательность объясняется личными качествами государей. Человеком весьма консервативного склада был Тиберий, и политику он проводил консервативную. Провинции он рассматривал только как источник доходов, но именно поэтому, будучи хорошим администратором, стремился при всей тягости налогов не наваливать их чрезмерно на провинциалов. По Светонию (Tib. 32), Тиберий писал наместникам, что хороший пастух стрижет овец, но не сдирает с них шкур. Именно при Тиберий началась масштабная разработка золотоносных рудников Лузитании[1015] и, может быть, других территорий северной части Испании. При этом императоре процесс романизации и урбанизации резко притормозился[1016]. И все же даже тогда сфера римского и латинского гражданства в Испании расширилась. Вероятно, при Тиберий муниципиями стали Клуния и Термес (А. e. 2004, 788), а колонией Дертоза[1017]. Появление в Испании Тибериев Юлиев при всей их немногочисленности свидетельствует также о персональном предоставлении гражданства[1018]. При Тиберии появляются и первые сенаторы из Бетики[1019].

Преемники Тиберия отличались различным характером. Но для них всех характерно стремление расширить базу собственного господства с помощью провинциалов. Особенно этим отличался Клавдий, который, правда, мало сделал непосредственно для Испании, но косвенно способствовал укреплению ее контактов с остальной империей. Так, аннексия Мавритании усилила связи Бетики с этой страной[1020]. При Клавдии новые общины получают привилегированный статус[1021]. Увеличивается количество происходящих из Испании сенаторов, а Л. Педаний Секунд из Барцинона в 43 г. стал консулом-суффектом[1022]. Уже при Калигуле засияла звезда Сенеки, который при всех превратностях судьбы оставался видным политическим деятелем, писателем и философом при трех принцепсах, достигнув вершины своей карьеры в первые годы правления Нерона[1023]. Однако карьера Сенеки никак не свидетельствует о политической роли Испании в империи. В целом Нерон уделял основное внимание восточным провинциям, особенно Ахайе (Греции), и, возможно, это вызвало недовольство провинциальной аристократии Запада, что и отразилось в событиях гражданской войны 68—69 гг.[1024] С другой стороны, при Клавдии или Нероне среди преторианцев появляется испанец Г. Помпоний Потенций (А. e. 2004, 724). Провинциал включается в самую элитную часть римской армии.

Непоследовательность провинциальной политики императоров в еще большей степени, чем личными качествами принцепсов, объясняется, пожалуй, положением в Риме. Сенаторы и примыкающие к ним знатные всадники занимали резко консервативные позиции. В свое время в условиях гражданских войн и репрессий положение римской аристократии значительно пошатнулось, а многие ее члены были просто уничтожены. Но, стабилизировав свою власть, Август пошел не только на примирение со старой знатью, но и на намеренное ее возвышение. Сама правящая династия принадлежала к высшей знати и привлекала к себе другие аристократические роды[1025]. При преемниках Августа отношения между принцепсами и сенаторским сословием стали более сложными, но в целом сенаторы сохранили первенствующее положение в римском обществе[1026]. «Золотым временем» римской аристократии была республика, и многие сенаторы придерживались староримских этических ценностей[1027], в число которых входило и сознание своего превосходства над провинциалами, стремление не допустить их уравнения с природными римлянами[1028]. И даже когда императоры «разбавляли» сенат выходцами из италийских муниципиев и провинций, сенат благополучно ассимилировал этих людей, как это он делал с novi homines в период республики. И сенатор Сенека, будучи провинциалом, испанцем, издевался над покойным Клавдием, что тот решил одеть в тогу всех — и греков, и галлов, и испанцев, и британцев (Арос. 3, 3). При всем своем раболепии сенат находил силы противодействовать попыткам принцепсов чрезмерно расширить сферу гражданства и число вышедших из новых граждан сенаторов. Самый яркий пример тому — неудача Клавдия пополнить сенат представителями всей «Косматой Галлии»: встретив стойкое сопротивление сената, император пошел на уступки, добившись доступа в сенат только для эдуев (Тас. Ann. XI, 23—25).

Против расширения гражданства выступал и плебс. Хотя он уже не играл той политической роли, которая была столь заметна в последний век республики, но еще представлял значительную силу, которая могла вмешаться в ход событий, как это было в 37 г., когда именно выступление плебса способствовало установлению единовластия Калигулы (Suet. Cal. 14, 1). Императоры всегда подкармливали плебс, и забота о снабжении Рима всегда была у них одной из самых главных. И плебс не желал резкого расширения кормящихся за счет императоров. Ему, пожалуй, еще в большей степени, чем просвещенным сенаторам, было свойственно предубеждение против неримлян[1029].

Отношение всадников к провинциальной политике императоров было неоднозначным. Верхушка сословия обычно выступала заодно с сенаторами. Часть всадников была уже вовлечена в имперскую администрацию и, естественно, обязана была проводить политику правительства (Тас. Ann. XII, 60). Значительная их часть была еще связана с откупами, сбором налогов и пошлин (Тас. Ann. IV, 6; XV, 50-51), разработкой недр и другими доходными делами. Их отношение к расширению прав провинциалов было противоречивым. С одной стороны, их достоинство римских граждан облегчало им ведение дел в провинциях и ослабляло угрозу местной конкуренции, но с другой — постоянные связи и общие интересы должны были втянуть их в местные дела и способствовать их сближению с провинциалами. Наконец, надо отметить, что во всадническое сословие входили и некоторые провинциалы, ставшие римскими гражданами и имеющие требуемый ценз. Так, по словам Страбона (III, 5, 3), в Гадесе насчитывалось 500 всадников. Присутствие этих людей влияло на настроения сословия[1030].

Несмотря на свои деспотические наклонности, императоры не могли не учитывать расклад сил в Риме. И это, естественно, влияло на их провинциальную политику и сдерживало интефацию провинций в державу. Конечно, различные провинции ощущали это по-разному. Некоторые из них при всем этом уже во второй половине I в. были достаточно романизованы. Это в первую очередь относится к Бетике и восточной (особенно северо-восточной) части Тарраконской Испании.

Значительным этапом в истории Испании стала фажданская война 68—69 гг. и последовавшее за ней правление династии Флавиев.

Начало гражданской войне положил наместник Лугдунской Галлии Г. Юлий Виндекс, поднявший в марте 68 г. знамя восстания против нероновской тирании. Это восстание было направлено не против Рима, а против произвола и эксцессов правящего императора[1031]. Виндекс обратился к наместнику Тарраконской Испании С. Сульпицию Гальбе с предложением возглавить движение, дабы придать силу телу, ищущему голову, и стать освободителем рода человеческого (Plut. Galba 4; Suet. Galba 9, 2). И Гальба после некоторых колебаний принял предложение Виндекса.

Обращение к Гальбе было неслучайным. Он был не только членом знатного рода Сульпициев, а по материнской линии связан с не менее знатными родами Мумиев и Лутациев Катулов, но и был близок к дому Августа. Его мачеха Ливия Оцеллина была родственницей Ливии Августы, жены первого принцепса, и в детстве Гальба часто бывал при дворе Августа и пользовался особым расположением Ливии, а позже преемников Августа, что позволило ему сделать блестящую карьеру (Suet. Galba 3). Он был претором, консулом, наместником ряда провинций; огромно было и его богатство[1032]. Свою связь с Ливией подчеркивал и сам Гальба: став императором, он помещал на своих монетах портрет Ливии с надписью DIVA AVGVSTA[1033]. В устах молвы все это превратилось в утверждение, что Гальба — вообще родственник Ливии (Plut. Galba 14). Характерно в этом плане, что префект Египта Тиберий Юлий Александр, еще не зная, какое официальное имя примет Гальба, назвал его, в частности, и Ливием[1034]. Светоний (Galba 5, 2) пишет, что Ливия очень любила юного Гальбу и даже оставила ему по завещанию пять миллионов сестерциев, которые, однако, Тиберий сначала сократил, а затем и вовсе не выплатил. Насколько это сообщение соответствует действительности, сказать трудно. Не исключено, что оно — лишь отзвук пропаганды, распространяемой Гальбой и его сторонниками в сенатских кругах, которая должна была также и особой милостью Ливии обосновать право нового принцепса на власть и таким способом передачу ему auctoritas дома Цезарей и Августа. Все это давало Гальбе моральное право занять место принцепса. Недаром Нерон, столь легкомысленно отнесшийся к восстанию Виндекса, впал в полное отчаяние при известии о выступлении Гальбы, заявляя, что все уже кончено (Suet. Nero 42, 1). И это при том, что сил у Гальбы было не так уж много[1035]. Вскоре к Гальбе присоединились легат Лузитании М. Сальвий Стон и квестор Бетики А. Цецина Алиен, но это не увеличило сил Гальбы, так как ни Лузитания, ни Бетика не имели регулярных войск.

Приглашение присоединиться к антинероновскому движению Гальба получил в Новом Карфагене, там он и принял это предложение, не взяв, однако, императорского титула, а объявив себя легатом сената и народа (Plut. Galba 5; Suet. Galba 10, 1). На этом этапе он в своих выступлениях и воззваниях подчеркивал жестокости Нерона, его несправедливость, выставлял себя мстителем за невинные жертвы, действуя в духе полководцев республиканского времени. Его чеканка полностью соответствовала этой программе. На монетах, выпускаемых Гальбой в Испании, изображались Марс и бюст свободы, фигуры Согласия и Победы, такие легенды, как MART ULTORI, LIBERTAS P. R., VICTORIA P. R. и т. п. Знаком союза с восставшей Галлией явилась монета с изображением Испании и Галлии и легендой CONCORDIA HISPANIARUM ET GALLIARUM. Изображение за фигурой Испании рога изобилия говорило о грядущей эре счастья и богатства, последующей за гибелью тирана[1036]. Светоний (Galba 10, 1) рассказывает, что Гальба при своем провозглашении легатом сената и народа вывел с собой знатного мальчика, сосланного Нероном на Балеарские острова и специально привезенного в Новый Карфаген. Это доказывает тщательную подготовку Гальбой и его штабом самого события[1037]. Туже цель преследовал и первоначальный отказ от императорского титула. Гальба либо стремился создать впечатление отсутствия личной заинтересованности в борьбе с тиранией, либо, может быть, искренне мечтал о восстановлении республики[1038].

Все эти лозунги и жесты были рассчитаны на римское восприятие, т. е. на самих римлян и романизованных провинциалов. Однако поведение самого Гальбы, как и события в Галлии, показывают, что дело было более сложным. Вскоре после акции в Новом Карфагене Гальба получил оракул от местной знатной девицы, подтвержденный жрецом Юпитера в Клунии, что из Испании выйдет повелитель мира (Suet. Galba 9). Местные храмы могли выступать центрами туземной антиправительственной оппозиции, и их роль в событиях гражданской войны была довольно велика[1039]. Характерно в данной ситуации выдвижение Клунии. Этот город находился в зоне, еще далеко не полностью романизованной, где еще сильны были туземные институты и образ жизни. Именно в Клунию Гальба удалился, узнав о поражении Виндекса. Туда принесли ему известие о смерти Нерона и о признании его, Гальбы, в Риме императором, и там новый принцепс принял этот титул перед толпой, собравшейся у его дома (Plut. Galba 6—7; Suet. Galba 11). Подтверждением значения Клунии в Гальбовой эпопее является чеканка им уже после захвата Рима монеты с легендой Hispaniae Clunia Sul. Явно в награду город был возведен Гальбой в ранг колонии и получил когномен Сульпиция[1040].

Для охраны побережья Тарраконской Испании и Нарбоннской Галлии Гальба создал префектуру морского побережья этих двух провинций[1041], а для марша на Рим — VII Гальбанский (позже Парный) легион, во главе которого поставил М. Антония Прима[1042]. Прим, уроженец галльского города Толозы, бывший сенатор, выгнанный Нероном из сената, хорошо подходил для командования легионом, который должен был стать ударной силой гальбанского похода. Светоний (Galba 10, 2) пишет, что легионы (в действительности один легион) Гальба набрал из плебса провинции. Были ли они все римскими гражданами, а таких было уже относительно много в Испании, или же Гальба, подобно помпеянцам во время войны с Цезарем, создал «туземный» легион, предоставив его солдатам римское гражданство[1043], неизвестно. Позже этот легион сыграл огромную роль в гражданской войне, во многом обеспечив победу Веспасиана, и, возможно, благодарность ему явилась в значительной степени основанием для Веспасиана предоставить латинское право всем испанцам (см. ниже). Если это так, то значительное место в легионе занимали неграждане. Некоторым подтверждением этого служит то, что среди трибунов нового легиона были люди из трибы Квирины[1044], причислением к которой Веспасиан давал гражданство испанцам. VII Парный легион и позже набирался преимущественно из испанцев, причем большинство их происходило из трех северо-западных конвентов Тарраконской Испании[1045]. Может быть, это — продолжение традиции, установленной Гальбой. Легион был официально оформлен 10 июня 68 г.[1046], т. е. еще до получения Гальбой известия о провозглашении его императором, так что создание легиона надо рассматривать как экстраординарное явление. Именно с этим легионом Гальба отправился в Рим, оставив бывший ранее в его распоряжении VI Победоносный легион в Испании. Вероятно, вновь набранному легиону новый император доверял гораздо больше, чем набранному прежде, где была значительная доля италиков. Создал Гальба и вспомогательные части из провинциалов (Suet. Galba 10, 2). Одной из таких частей была когорта васконов (Тас. Hist. IV, 93). Вспомогательные части вообще рекрутировались среди жителей северо-западной части Пиренейского полуострова.

И опора на религиозные представления кельтиберов, и вероятный набор войск преимущественно среди жителей менее романизованных территорий Испании, и избрание в стране основной резиденцией Клунии, где он принял императорский титул и расположил первоначальную квартиру вновь набранного легиона, и поход на Рим именно с этим легионом — все это говорит о расчете претендента на трон именно на эту поддержку и на эту зону. Конечно, Гальба не упускал из виду и римских граждан. Из всадников он набрал себе телохранителей (Suet. Galba 10, 3). По словам Светония (Galba 10, 2), Гальба создал нечто вроде сената (velut instar senatus) из числа знатных людей, отличающихся возрастом и разумностью. Видимо, гальбанский «сенат» был составлен из лиц, принадлежавших к муниципальной и колониальной элите Тарраконской Испании. Возможно, что в состав этого временного органа входили и люди из непосредственного окружения Гальбы.

Положение скоро изменилось. Нерон был свергнут и бежал, а затем убит. Сенат и народ провозгласили Гальбу императором (Plut. Galba 7)[1047], и сам Гальба, узнав об этом, принял имя Цезаря (Suet. Galba 11). После этого он двинулся на Рим. Тацит (Hist. 1, 6) пишет, что путь Гальбы в Рим был долог и кровав. По Светонию (Galba 12, 1), города, медлившие примкнуть к Гальбе, сурово наказывались вплоть до разрушения стен и казни местных властей с их семьями. Упоминания Светонием (Galba 12, 1) и Плутархом (Galba 11) Тарракона и Нарбонна позволяют определить маршрут движения Гальбы. Из Клунии он двинулся по дороге, идущей от Астурики Августы через Клунию до Тарракона и там соединяющейся с Августовой дорогой, бывшей в то время самым обычным и самым кратким сухопутным путем из Испании в Италию. Последняя шла через восточную часть Тарраконской Испании и Нарбоннскую Галлию, т. е. через самые романизованные части западных провинций[1048]. Так что именно на этой дороге ему явно и встречались города, медлившие к нему примкнуть. Следовательно, если менее романизованная зона Испании была опорой Гальбы, более романизованные территории воспринимали Гальбу неоднозначно. Это подтверждается и галльским материалом.

В Испании в какой-то степени повторилась ситуация Серторианской войны, когда более романизованные территории выступили против мятежного полководца, а мало романизованные его решительно поддержали. Мероприятия Гальбы вообще несколько напоминают дела Сертория, но результат их оказался более благоприятным. Такое поведение различных территорией определяется рядом факторов.

На провинции едва ли действовали разрушительно безумства Нерона[1049]. Тацит (Ann. XVI, 5) рассказывает, что прибывшие в Рим муниципалы и провинциалы с изумлением смотрели на происходившее в столице: видимо, там, вдалеке от центра государства, им это было неизвестно, да и не очень-то волновало. А достигнутым положением они, по-видимому, дорожили и не решались поставить его под сомнение своим участием в гражданской войне. К тому же в провинциях Нерон был довольно популярен. Известно, что в 58 г. он выступил с инициативой отмены пошлин, в том числе портовых, но противодействие сената помешало претворению этого замысла в жизнь (Тас. Ann. XIII, 50). Император все же принял ряд мер по ограничению произвола откупщиков и обязал провинциальных наместников разбирать вне очереди дела против них[1050]. Эти меры имели или могли иметь эффект в наиболее романизованной зоне с более активной экономической жизнью, теснее связанной коммерческими узами с Италией. Так что у жителей наиболее романизованной части Испании и Галлии не было особого резона активно поддерживать сторонника и в какой-то степени ставленника «злого» сената против «доброго» императора.

Еще важнее, как кажется, было объективное противостояние менее романизованным территориям с иным образом жизни и иной организацией. В провинциях сосуществовали итало-римский и туземный миры, и это требовало сплочения первого перед лицом второго. Поддержка туземного мира вызвала оппозицию итало-римского, и он остался более или менее лоялен к Нерону.

Победа Гальбы была победой сенатской аристократии, то есть республиканских элементов принципата[1051]. В известной степени Гальба возобновил прежнюю политику конца республики, когда поддержка провинциалов оплачивалась теми или иными льготами, включая предоставление гражданства. Испании Гальба уменьшил налоги. По-видимому, речь шла о снижении таможенных пошлин с 2,5 до 2%.[1052] Клуния, где его провозгласили императором, где в решающий момент он получил поддержку, была возведена им в ранг римской колонии[1053]. В Бетике Гальба создал муниципий Антикарию, учитывая, вероятно, стратегическое значение этого города, господствующего над дорогой, ведущей из Кордубы к портам средиземноморского побережья, особенно к Малаке[1054].

Убийство Гальбы явилось поражением сената и староримской аристократии. Пришедший ему на смену Отон опирался уже преимущественно на преторианцев и на некоторые верные ему войска. Хотя его правление было чрезвычайно кратковременным, новый император не оставил без внимания провинции, в том числе испанские. До своего присоединения к антинероновскому движению Отон был наместником Лузитании и поэтому хорошо представлял значение Испании в борьбе за власть. Он произвел новую дедукцию в Эмериту {Тас. Hist. 1, 78), причем наделы новых колонистов были не меньше прежних[1055]. С целью привлечения на свою сторону сенатской Бетики Отон вывел новых колонистов также в Гиспалис, а к провинции были присоединены некоторые города Мавритании (Тас. Hist. 1, 78), что должно было увеличить доходы Бетики. Этими мероприятиями он расчитывал укрепить свое положение в очень важной в экономическом и стратегическом отношении стране во время войны с Вителлием. Недаром Тацит (Hist. I, 78) пишет, что эти и другие подобные мероприятия Отона были рассчитаны на завоевание императором популярности. Тем большим разочарованием для Отона стал переход Испании и стоявших там войск на сторону Вителлия (Тас. Hist. I, 76).

Принципат Вителлия был кратким, но ярким эпизодом римской истории. Вителлий стремился объединить вокруг себя разные сословия, но активно его поддержал только городской плебс[1056]. И разгром и убийство Вителлия явились поражением римского плебса. Значительную роль в поражении Вителлия сыграла позиция Средней Италии, которая в своем большинстве поддержала его соперника Веспасиана. Это сказалось на последующих событиях.

Гражданская война, нанеся поражение двум основным консервативным силам — старо-римской сенатской аристократии и римскому городскому плебсу, — открыла пути для дальнейших реформ. И Веспасиан по своему происхождению, по своему характеру, по своему весьма реалистичному уму вполне подходил для проведения реформ, закрепивших результаты гражданской войны.

Новый император, по словам Светония (Vesp. 9, 2), «высшие сословия, и истощенные различными убийствами, и запятнанные старым небрежением, очистил и пополнил». Аврелий Виктор (Caes. 9, 9) утверждает, что сенаторов к тому времени осталось всего двести человек. Может быть, это число чрезмерно преуменьшено[1057], но в любом случае можно говорить о резком сокращении количества сенаторов, причем сокращение шло за счет наиболее знатных и старинных родов, бывших главными жертвами репрессий Юлиев-Клавдиев и малодетности, а то и бездетности сенаторских фамилий[1058]. Используя старинную цензуру (censu more veterum exercito), Веспасиан увеличил число сенаторов до тысячи, привлекая для этого, по словам Аврелия Виктора (Caes. 9, 9), лучших людей отовсюду (undique). Светоний (Vesp. 9, 2) уточняет, что и в число сенаторов, и в число всадников он включал достойнейших и честнейших людей из италиков и провинциалов, изгоняя при этом недостойных. Это привело к резкому изменению соотношения сил в высших сословиях империи. Если раньше старые сенаторы более или менее благополучно ассимилировали «новых людей» из италийских муниципиев и провинций, то теперь члены старой римской аристократии растворились среди новопришельцев. Практически весьма радикально изменился правящий класс империи[1059].

Видимо, можно говорить о завершении целой большой эпохи, начатой Союзнической войной. Тогда был нанесен решающий и принципиальный удар по Риму как полису. Реально процесс предоставления италикам гражданских прав завершился, по-видимому, при Августе, но их представители не играли значительной роли, растворяясь среди римского нобилитета. Теперь же именно они выходят на первый план. Это имело огромное значение для истории всей Римской империи. В историческом плане барьер между Римом и Италией был важнее, чем между Италией и провинциями. Теперь этот барьер окончательно рухнул, и это превращало Рим из полиса, стоявшего во главе огромной державы, в столицу территориального государства. Преимущество в этом государстве пока имели италики. Так, среди сенаторов, происхождение которых известно, при Веспасиане италики и римляне составляли 83,2 %[1060]. Но путь ко все большему включению провинциальной элиты в руководящие институты государства был открыт, и число провинциалов в сенате неуклонно увеличивалось, а некоторые из них даже достигли трона. Провинции становились составной частью средиземноморского государства.

Под этим углом зрения надо рассматривать предоставление Веспасианом латинского права всем испанцам, до этого не бывшим ни римскими, ни латинскими гражданами. Об этом важном для Испании акте говорит Плиний (III, 30). О дате этой веспасиановской реформы ученые спорят. Большинство считает, что это произошло в 73/74 гг., т. е. во время цензуры Веспасиана и Тита[1061], другие — в 70/71-м, во время, непосредственно последовавшее за гражданской войной[1062]. Для решения спора посмотрим на текст Плиния.

В начале III книги своей «Естественной истории» Плиний дает политическую географию Бетики и большей части Тарраконской Испании, а в IV книге снова обращается к Испании, описывая уже приокеанскую часть Таррраконской Испании и Лузитанию. В самом конце первого «испанского пассажа» перед упоминанием Пиренеев автор и сообщает одеянии Веспасиана. Это упоминание выглядит чужеродно, как справка, в последний момент вставленная в уже оформленный текст[1063]. Плиний хорошо знал Испанию. В 73 г. он занимал пост прокуратора в Тарраконской Испании[1064]. О хорошем знании Плинием испанских реалий свидетельствует очень точное описание рудников, которое, как показывают последние исследования, полностью отвечает фактам[1065]. Не удивительно, что Плиний не просто перечисляет города и народы Испании, как это он делает при описании большинства других стран и провинций, но и дает статистический обзор правового положения различных испанских общин. Между тем правовые различия должны были исчезнуть после реформы Веспасиана[1066]; во всяком случае ликвидировались податные города и «народы».

Конечно, изменение статуса общин произошло не сразу. Но Плиний не мог не учитывать последствий реформы, даже если они еще не проявились во время его пребывания в стране, и это должно было отразиться на его описании Испании. Но не отразилось. Следовательно, в 73 г. прокуратор Плиний о веспасиановском акте еще ничего не знал. Плиний закончил свой труд в 77 г., когда и преподнес его Титу во время его шестого консульства (Plin. praef. 3). Возможно, что к этому времени автор вернулся в Рим после пребывания в разных провинциях[1067] и узнал о деянии Веспасиана, что и заставило его внести упоминание об этом деянии в уже практически готовый текст.

Цензура Веспасиана, которую он осуществлял вместе с Титом, была очень важной вехой его правления[1068]. Он явно заранее готовился к этой должности, судя по неоднократному упоминанию его как censor designatus[1069]. Именно тогда Веспасиан произвел радикальные изменения в составе сената. В качестве цензора он реорганизовал территорию самого Рима, и Плиний (III, 66) точно датирует это действие 74 г., делая его второй вехой в истории города после основания Ромулом.

Как бы ни толковать выражение Плиния iactatum (iactatur, iactatae) procellis rei publicae Latium tribuit, ясна связь акта Веспасиана со смутами в государстве, т. е. с гражданской войной. Но это совсем не требует хронологического сближения войны и веспасиановской реформы. Несомненно, одним из средств «излечения» от смут стало изменение состава сената, но произошло это во время и в результате цензуры Веспасиана и Тита. Может быть, с ликвидацией последствий уличных боев в декабре 69 г. связана активная деятельность императора в самом Риме, но и это относит Плиний к действиям Веспасиана как цензора. Все это позволяет присоединиться к тем исследователям, которые датируют веспасиановскую реформу в Испании 74 г.

Испания вошла в сферу внимания нового императора еще раньше. Явно до 74 г. на северо-западе страны была создана колония Флавиобрига на месте туземного города Амана (Plin. IV, 140). Возможно, в первые же годы своего правления Веспасиан подтвердил сделанное Гальбой сокращение таможенных пошлин для Испании[1070]. Сначала сохранил он и монетный двор в Тарраконе, возобновивший свою работу при Гальбе, и только в 73 г. была прекращена тарраконская чеканка[1071]. Вскоре после победы Веспасиан вывел из Испании все находившиеся там легионы[1072]. Задабривая, с одной стороны, Испанию, а с другой — лишая ее военной силы, он укреплял свои позиции на крайнем западе Империи.

Эти мероприятия шли в русле прежней римской политики. После же окончательной победы в Иудейской войне и подавления восстания Цивилиса на северо-востоке Галлии Веспасиан принял принципиально новые меры.

Первой из них было, по-видимому, возвращение в Испанию набранного там VII Парного легиона. Само по себе передвижение войск не было чем-то чрезвычайным. Но этот легион был набран Гальбой именно в Испании, и хотя теперь он состоял не только из испанцев, совпадение места происхождения и места квартирования могло создать новую ситуацию. Испания находилась довольно далеко от границ империи, войны в самой Испании давно закончились, и легион здесь обладал не столько военными, сколько полицейскими функциями, обеспечивая порядок в жизненно важных для государства районах. Недаром местом его квартирования стала северо-западная часть страны, так что он держал под контролем в первую очередь богатые рудники этого региона[1073].

Видимо, именно поведение этого легиона в гражданской войне стало для императора толчком к принятию им еще более важного решения: распространения на Испанию латинского гражданства. Гальба особенно доверял этому легиону и взял только его в поход на Рим. Впоследствии легион активно участвовал в гражданской войне и при известии о провозглашении императором Веспасиана сразу же примкнул к нему. Решающую роль на заключительном этапе войны сыграл легат VII Парного легиона Антоний Прим, которого поддерживали солдаты и центурионы (Tас. Hist. III, 2—3). В войне на стороне флавианцев участвовали и другие легионы, но этот занимал особое положение: он был недавно набран в провинции, что могло определить отношение благодарного победителя к данной стране.

Может быть, был еще один толчок при выборе именно Испании. Она, особенно ее менее романизованная часть, была первоначальной базой антинероновского движения Гальбы. А Веспасиан и его сторонники подчеркивали уважение к памяти этого императора. Так, вступив в Италию, Прим приказывал всюду восстанавливать изображения Гальбы и делал это, как замечает Тацит (Hist. III, 7), из расчета принести выгоду флавианцам и убедить людей в возрождении дела Гальбы. А в Ирнитанском законе, о котором позже пойдет речь, Гальба оказался единственным императором периода гражданской войны, там упомянутым (Lex Irn. XIX, 20; XX, 35; VA, 13).

Разумеется, все это было не больше, чем толчком к принятию окончательного решения. Главным были значимость Испании в общеимперской экономике[1074] и стремление включить испанскую элиту в правящий слой империи. Но подобные выгоды могла представить императору, например, и Галлия. Так что при выборе страны для проведения такой реформы указанные выше соображения могли сыграть свою роль.

Веспасиановская реформа была оформлена особым императорским эдиктом[1075]. Но для проведения его в жизнь необходимо было провести ценз. Для этого, в частности, в Тарраконскую Испанию был послан Л. Юний Кв. Вибий Крисп, назначенный легатом пропреторского ранга и помощником наместника провинции специально для проведения ценза (adiutor in censibus accipiendi Hispaniae Citerioris). Выбор именно этого человека был неслучаен. Видный оратор и доносчик нероновского времени, он не только «остался на плаву» при Веспасиане, но и вошел в ближайшее окружение нового императора (Тас. Or. 8). Будучи первый раз консулом при Нероне, Крисп в начале веспасиановского правления стал проконсулом Африки, а с марта по май 74 г. снова был консулом, причем его коллегой был Тит[1076]. И последнее обстоятельство еще яснее говорит о высокой степени доверия к Криспу нового правительства. Это, несомненно, свидетельствует о том значении, какое придавал Веспасиан осуществлению преобразования Испании.

До нас дошли фрагменты законов, определяющих управление муниципиями, созданными реформой Веспасиана. Все они датируются временем Домициана, т. е. были составлены приблизительно через десятилетие после веспасиановского акта. В науке существуют различные объяснения этому факту[1077]. Выражение Плиния Hispaniae universae ясно подразумевает предоставление латинского права всей стране, а не отдельным ее жителям или городам, а распространение трибы Квирины в различных районах страны[1078] подтверждает слова римского энциклопедиста. Вероятно, такое положение можно объяснить следующим.

Эдикт Веспасиана, по-видимому, установил сам факт дарования латинского гражданства. Уже одно это стало основой преобразования местных общин в муниципии латинского права. При этом совсем не обязательно было присвоение городу флавиевского когномена[1079]. В письме саборенцам (CIL II, 1423) Веспасиан в качестве особой милости разрешил их городу присвоить свое имя. Власти же города уже назывались кваттуорвирами и декурионами, что означает наличие у него муниципального статуса еще до получения письма[1080]. Кваттуорвиры отмечены и в других муниципиях, как Мунигуа, которому свое письмо направил Тит в 81 г. (А. e. 1962, 288). Позже в этих же городах высшими городскими магистратами названы дуумвиры, так же как и в городских законах Сальпенсы, Малаки, Ирни. Может быть, сведения о кваттуорвирах относятся к переходному периоду[1081], когда в отсутствие специального закона, определяющего детали городского устройства новых муниципиев, их жители создавали магистратскую систему по своему усмотрению и соответственно избирали магистратов.

Проведенный после эдикта Веспасиана Криспом и его коллегами ценз должен был и разделить по сословиям новых латинских граждан, и, вероятно, выявить, какие местные общины могут претендовать на муниципальный статус. Муниципий должен обладать определенной территорией, и во время проведения ценза некоторые менее значительные города могли быть включены в территории более значительных. Так, Карбула упоминается Плинием (III, 10) как отдельный oppidum, но в 74 г., т. е. в год ценза, она является пагом (CIL II, 2322), причемpagani явно благодарят императора за латинское право[1082]. С другой стороны, поселение (ныне называемое Сан Эстебанде Гормос) стало частью территории Уксамы при получении последней муниципального статуса при Тиберий, а при Флавиях превратилось в самостоятельный муниципий[1083]. Естественно, административно-политическая карта Испании не осталась неизменной и после Флавиевой реформы, и по разным причинам статус того или иного города мог изменяться.

В муниципальных законах при упоминании эдиктов Веспасиана, Тита и Домициана первые два соединяются постпозитивным союзом -ve, а третий — союзом aut (Lex Irn. XIX, XX, XXII, XXIII; Lex Salp. XXII, XXIII)[1084]. Стилистические соображения явно мало обременяли авторов законов; во всяком случае употребление нескольких одинаковых союзов для соединения стоящих рядом однородных членов часто встречается в тексте законов. Возможно, авторы имели в виду две группы эдиктов: Веспасиана и Тита, с одной стороны, и Домициана — с другой.

Веспасиан, издав эдикт о предоставлении всей Испании латинского гражданства, вероятно, ограничился только самыми общими рамками. После проведения ценза, может быть, сам Веспасиан, а может быть, уже Тит урегулировали новыми эдиктами управление и внутреннюю жизнь новых муниципиев. Возможно, Тит разделил первоначальный кваттуорвират на дуумвират и эдилитет[1085] и создал квестуру. Во всяком случае, если Тит, как и его отец, 7 сентября 79 г. обращался к кваттуорвирам и декурионам, то в городских законах домициановского времени кваттуорвиров нет, а есть дуумвиры, эдилы и квесторы, при определении полномочий которых законы ссылаются на эдикты Веспасиана, Тита и Домициана. Стремясь сохранить хорошие отношения с реформированным сенатом, Веспасиан и Тит, возможно, ограничились урегулированием городской жизни в провинциях, которые со времени Августа находились под прямым управлением принцепса, т. е. Тарраконской Испании и Лузитании.

Политика Домициана в целом была противоположна политике его отца и брата. Приняв титул господина и бога, он взял курс на создание самодержавной монархии[1086]. С другой стороны, Домициан стремился упорядочить управление провинциями (Suet. Dom. 8, 2). В таких условиях естественно стремление к более активному вмешательству в дела сенатских провинций. Вероятнее всего, при Домициане создается провинциальный культ императора в сенатских провинциях Запада[1087]. Обращал внимание Домициан и непосредственно на Испанию. Так, по его приказу была построена специальная дорога Домиция Августа, отходившая от старой дороги Августа и облегчавшая доступ к более отдаленным районам страны (А. e. 2004, 746). И в таком случае вполне понятно установление этим императором уже в первые годы своего правления городского управления и правил городской жизни латинских муниципиев сенатской Бетики. А ведь именно в этой провинции и найдены фрагменты муниципальных законов времени Домициана[1088]. Не исключено и создание специального закона, который адаптировал к новому времени и новым условиям старый Юлиев закон о муниципиях Италии; копиями этого Флавиева закона и являются те, фрагменты которых найдены в Бетике[1089]. Может быть, эти обстоятельства побудили некоторые старые римские колонии подчеркнуть свое превосходство над новыми, и притом латинскими муниципиями. Этим можно объяснить переписку и выставление в Урсоне старого закона Антония[1090].

После деятельности Флавиев положение в Испании изменилось. Процесс юридической унификации страны, начавшийся еще во времена республики, особенно после Сертория и Цезаря, завершился. Если раньше там существовали римские, латинские, союзные, свободные и податные общины, то теперь остались только две первые категории. Все жители страны стали либо римскими, либо латинскими гражданами. Получение латинского гражданства открывало путь к римскому и, следовательно, давало возможность местной верхушке войти в правящую элиту империи. Возрастает число сенаторов, выходцев из Испании[1091]. И уже через два года после убийства Домициана на римский трон вступает выходец из Испании Траян, которого сменяет другой уроженец этой же страны Адриан.

Флавиевы реформы завершили романизацию Испании с юридической точки зрения. Однако реально степень романизации оказалась различной в разных частях страны. Как и в конце республики, в I—II вв. в Испании можно выделить три зоны: полностью (или почти) романизованную, романизующуюся и нероманизованную. Их наличие отражает два принципиально различных пути романизации. Границы зон совершенно изменились по сравнению с 40—30-ми гг. I в. до н. э. Романизованная зона теперь занимает всю Бетику и восточную часть Тарраконской Испании (кроме Балеарских островов). Эти территории уже давно были вовлечены в экономическую систему Средиземноморья. Прибытие итало-римских колонистов и вхождение страны в орбиту римского воздействия привели к усилению импорта и из Италии, и из стран греческого Востока, товары которого в то время широко распространялись и в Италии. Оттуда шли в Испанию вино, масло, керамика, предметы роскоши и произведения искусства[1092].

Положение изменилось во времена Августа. Тогда из Северо-Восточной Испании начало экспортироваться лаетанское вино[1093]. Уже в конце августовского правления в одном из кладов Остии испанские винные амфоры составляли 32% всех находок. Тогда же в Бетике началось, хотя пока и весьма скромно, изготовление оливкового масла на экспорт. Соответственно ремесленники стали изготовлять сосуды для перевозки этих продуктов. Приблизительно с 30-х гг. I в. испанские амфоры, содержащие масло Бетики и вино Тарраконской Испании, в значительном количестве появляются в Италии и Риме, а с середины века находимые в Остии остатки испанской тары составляют уже более 30 % всего обнаруженного материала[1094].

Карта 5. Развитие городов в Испании в период Римской империи

Зона, которую можно несколько условно назвать романизующейся, т. е. та, где процесс романизации к моменту кризиса был еще далеко не завершен, охватывала большую часть Испании, включая Балеарские острова. Там почти все свободные жители после реформы Веспасиана юридически тоже были латинскими гражданами, а лидеры их общин имели все шансы стать гражданами римскими и даже войти в высшие эшелоны имперской иерархии. Но в I—II вв. этого практически не произошло. Город и в этой зоне являлся ячейкой античного мира. Хотя никаких фрагментов городских законов в этой зоне не найдено, можно все же говорить, что политическая структура тамошних городов была аналогична существовавшей в Бетике[1174]. Однако самих городов там было намного меньше, их сеть гораздо менее плотной, а территории соответственно более обширны[1175].

Среди городов этой зоны было мало колоний. В Лузитании их насчитывалось всего пять, причем три из них (Эмерита Августа, Метеллин и Паке Юлия) располагались в долине Анаса недалеко от границы с Бетикой и могут быть причислены скорее к романизованной зоне. Все колонии этой провинции находились вне собственно лузитанской области, в более развитых южных и центральных районах, включенных в Лузитанию при образовании провинции[1176]. Во внутренних районах Тарраконской Испании к югу от Карпетанских гор имелась всего одна колония Либисоса, которая, однако, так никогда и не стала значительном городом ни в экономическом, ни в политическом, ни в культурном отношении[1177]. В северной части внутренних районов этой провинции тоже имелась только одна колония Клуния, которая была возведена в этот ранг за свои заслуги в антинероновском движении[1178]. Одна колония Флавиобрига находилась и на севере Испании (Plin. IV, 110)[1179], но ее появление, вероятнее всего, тоже не было связано с появлением там нового населения.

Римляне рассматривали колонии как свою главную опору в провинциях. Недаром столицы всех трех испанских провинций были колониями. Это относится и к конвентам. В Бетике из пяти конвентов четыре имели свои центры в колониях. Исключением был Гадес, но это древнейший город страны, один из важнейших экономических и культурных центров региона, во время гражданской войны доказавший свою верность Цезарю (Caes. Bel. civ. II, 20—21). В Лузитании центрами трех конвентов тоже были колонии.

Рис. З2. Римский амфитеатр в Мериде

Наконец, надо отметить существование третьей зоны, занимающей малодоступные горные районы севера, где римский мир был представлен только политически. Там родовой строй существовал в полном расцвете, и его разложение произойдет уже после падения Западной Римской империи[1276]. Это третья, полностью нероманизованная зона Испании. Ее размеры были, вероятно, не очень велики, но игнорировать ее существование нельзя.

Хотя результаты романизации в различных регионах Испании были разными, в целом к концу II в. Испания была совершенно иной, чем в начале римского завоевания. Тогда за пределами финикийско-карфагенских и греческих колоний классовое общество и государство существовали лишь на юге, представляя собой осколки распавшейся Тартессиды, а вне их немногочисленные «номовые» государства, как Сагунт или Кастулон. На остальной территории страны господствовал родовой строй на разных стадиях развития, и в ряде случаев местное общество уже стояло накануне перехода в классово-государственную стадию своего существования.

К концу II в. родовые отношения сохранились нетронутыми только в ограниченной зоне северных гор, а в других местах центра, запада и северо-запада значительно трансформировались и начали исчезать. Еще существовавший в отдельных местах родовой уклад значительной роли в экономической, социальной, политической и культурной жизни уже не играл. Распространяется античный уклад полисного типа, который господствовал в Южной и Восточной Испании и играл заметную роль на остальной территории страны. Старые «народы» исчезли, и основными административными единицами стали городские и квазигородские структуры. Наряду с этими укладами — исчезающим родовым и наступающим античным — в Испании были представлены также римский уклад неполисного типа и территориально-общинный в селах, расположенных на муниципальной территории. Подобная картина была характерна и для других регионов Римской империи и определяла социально-политическую структуру этого государства.

В конце II в. вместе со всей империей Испания вступила в полосу кризиса.

Во второй половине II в. начинают появляться первые симптомы надвигающегося кризиса. Уменьшается экспорт масла из Бетики в Рим и Италию, прекращают работу серебряные рудники Нового Карфагена, и сокращается добыча металлов в рудниках Бетики. С другой стороны, уменьшается ввоз в Испанию предметов искусства из Италии[1277]. Последнее, видимо, объясняется обеднением испанских потребителей. В то же время сравнительно недалеко от городов появляются роскошные виллы, украшенные мозаиками, представляющие собой подлинные сельские дворцы. Одновременно прекращается новое строительство в городах, уменьшаются в них частные «благодеяния». Так, в Эмерите Августе в 60—80-х гг. не появляется никаких надписей, никаких строительных работ не ведется, не ремонтируется пришедший в упадок театр, но именно в это время в окрестностях Эмериты появляются первые виллы[1278]. Связь между двумя феноменами несомненна.

Это не означает, что города уже пришли в упадок. Но внутри городов происходят важные изменения. Если раньше воздвигали статуи, ставили посвятительные надписи, строили храмы, театры и другие сооружения, давали горожанам пиры и устраивали игры как города (муниципии и колонии), так и частные лица, то во времена Марка Аврелия и Коммода, т. е. в 60—80-х гг. II в., почти все мероприятия, связанные со значительными расходами, проводятся городами[1279]. Связано ли это с уходом богачей из города в деревню или с возрастающим равнодушием богатых граждан к муниципальным делам, в любом случае это признак начинающегося кризиса городского устройства. Характерна в этом отношении надпись, в которой один видный горожанин благодарит Антонина Пия (т. е. еще до 161 г.) за то, что тот освободил его отпущенника от обязанностей августала (CIL II, 1275). А еще совсем недавно и сами богачи, и их отпущенники ревностно добивались тех или иных городских должностей. Но поскольку именно город являлся основной ячейкой античного общества,

изменения внутри него показывали наступление кризиса самого античного мира.

Симптомом надвигающегося кризиса явилось и возрастание политической нестабильности. Еще во времена Антонина Пия в Испании был раскрыт заговор, возглавляемый Корнелием Присцианом, который, вероятнее всего, был легатом Тарраконской Испании и сам происходил из этой страны (SHA, Ant. 7, 2). Император предпочел никакого расследования по этому поводу не проводить, и дело ограничилось сенатским судом над самим Присцианом, который после суда покончил жизнь самоубийством. К сожалению, деталей этого дела мы не знаем[1280]. В правление Марка Аврелия мавры из-за пролива дважды вторгались в Бетику (SHA, Маrс. 21, 1; CILII, 1120, 2025). В отражении одного из этих вторжений принял участие будущий император Септимий Север (SHA, Sev. 2, 4)[1281]. Притом же Марке Аврелии происходили какие-то волнения в Лузитании (SHA, Marc. 22, 11). Может быть, они тоже были связаны с мавританскими нашествиями[1282], но, скорее, все же это могло быть восстанием, о котором мы ничего не знаем, кроме упоминания о нем[1283]. В 187 г. через Пиренеи перешли в Испанию отряды Матерна, которые, по словам Геродиана (1, 10, 2), разоряли всю страну кельтов (т. е. Галлию) и иберов (Испанию), подходили к большим городам, одни из них сжигали, другие грабили. Историк явно преувеличил масштаб движения. Оно охватило, видимо, только северную часть Пиренейского полуострова. Но все это было грозным предвестием надвигающегося политического кризиса[1284].

Итак, уже во второй половине II в. намечаются некоторые признаки кризиса, охватившего и экономическую, и социальную, и политическую сферы. События 90-х гг. II в. открыли эру самого кризиса.

В ночь на 1 января 193 г. был убит император Коммод. Ставший императором Пертинакс продержался на троне недолго: его тоже убили. Против нового принцепса Дидия Юлиана выступили полководцы Септимий Север, Клодий Альбин и Песцений Нигер. Первый, оказавшийся ближе всех к Риму, и стал новым главой государства. Он заключил союз с Альбином, дав ему титул цезаря и управление западными провинциями, включая испанские, а сам, отправившись на восток, разгромил и уничтожил Нигера. Однако в 195 г. Альбин выступил против Севера, и теперь гражданская война распространилась и на запад. В сражении при Лугдуне в феврале 197 г. Альбин был разбит и покончил с собой. Септимий Север остался единственным повелителем империи.

В этой гражданской войне легат Тарраконской Испании Л. Новий Руф, посланный туда, вероятно, Коммодом или Пертинаксом[1285], выступил на стороне Альбина, за что и был казнен победителем (SHA, Sev. 13, 7). Однако VII Парный легион — единственная крупная воинская часть в Испании — не поддержал легата и занял просеверовскую позицию, что позже было отмечено присвоением ему почетного прозвища Pia (Благочестивый)[1286]. В одной надписи (CIL II, 2634) упоминается Квинт Мамилий Капитолии, легат (видимо, юридический[1287]) Астурии и Кантабрии, бывший одновременно и командиром (dux) VII легиона. Командование легионом не входило в сферу деятельности Капитолина, так что этот шаг легата можно объяснить только чрезвычайными обстоятельствами. Ими были, вероятнее всего, проальбинская позиция законного командира и смещение его войсками[1288]. Этот легион, как говорилось в предыдущей главе, формировался преимущественно из средних слоев населения внутренних и западных конвентов Тарраконской Испании[1289], и хотя связи между армией и окружающим населением были весьма слабыми, в создавшейся обстановке, видимо, настроение населения оказало влияние на солдат. По-видимому, романизующаяся зона Испании в развернувшейся гражданской войне или высказалась в целом за Севера, или оказалась нейтральной, но ни в коем случае не проальбинской.

Иное положение сложилось в романизованной зоне. Здесь на стороне Альбина оказались не только легат Тарраконской Испании, но и происходившие из этой зоны сенаторы, казненные за это Севером (SHA, Sev. 13, 1—3). Правда, среди них не было полного единства, и некоторые выступили на стороне Севера, как это сделал Публий Корнелий Ануллин из Илиберриса, сделавший позднее при этом императоре блестящую карьеру (CIL II, 5506). Но в основном знать этой области выступила против Севера. Об этом свидетельствует крушение многих знатных фамилий Бетики: из 20 сенаторских фамилий, игравших значительную роль во II в., в первой половине III в. остались только шесть. С исторической сцены ушли Ацилии, Элии, Эмилии, Бебии, Дасумии, Гельвии, Манлии, Порции, Валерии и другие[1290].

Септимий Север послал в Ближнюю (т. е. Тарраконскую) Испанию в качестве легата и полководца Тиб. Клавдия Кандида; он воевал против мятежников Испании, врагов римского народа, на суше и на море (CIL II, 4114). Указание на то, что Кандид был послан не только в качестве легата, но и полководца (хотя легат императорской провинции и так осуществлял общее командование стоящими там войсками), свидетельствует о чрезвычайной обстановке в стране. Произошло это в 198 г.[1291], т. е. уже после битвы при Лугдуне. И это не было единичным актом Севера. В том же году с таким же поручением отправляется в Галлию Марий Максим (CILVI, 1450). Оба полководца уже прославились в гражданской войне: Кандид одержал важную победу над Нигером в Малой Азии, проявив при этом личную смелость (Cas. Dio LXXIV, 6, 4—6), а позже активно участвовал в восточном походе Севера; Максим в качестве командующего Мизийским войском успешно осаждал и взял Византии; оба активно участвовали в битве при Лугдуне, и оба затем стали консулами-суффектами — Кандиддо посылки в Испанию, а Максим после миссии в Галлии[1292]. Выбор таких опытных командиров свидетельствует о серьезности положения в Испании и Галлии.

Итак, уже после разгрома Альбина Кандиду пришлось воевать в Испании на суше и на море против «врагов римского народа». Кто же были эти «враги»? VII Парный легион к ним явно не принадлежал. Кроме легиона, в Испании в это время стояли и вспомогательные части: четыре пехотные когорты и одна кавалерийская ала — II Флавиевская ала испанцев, римских граждан. До нас дошла надпись (А. e., 1967, 237), повествующая о том, что в 197 г. эта ала воздвигла за свой счет новую статую божеству непобедимого августа Септимия Севера. Исследовавший эту надпись А. Гарсиа и Бельидо предположил, что ала выступила на стороне Альбина и разрушила статую Севера, а теперь в искупление своей вины воздвигла новую статую, отмежевавшись теми самым от тех сторонников «узурпатора», которые разрушили прежнее изображение[1293]. Эта интерпретация представляется вполне логичной. Само название алы подчеркивает, что она набиралась исключительно из римских граждан. Таких на северо-западе, где стояла ала, было немного, так что возможно, что ее воины набирались из более романизованных районов Испании. Это и сказалось, по-видимому, на ее позиции, противоположной позиции легиона. Надо подчеркнуть, что надпись, о которой идет речь, точно датирована 197 г. Следовательно, против Кандида, прибывшего на Пиренейский полуостров, в следующем году эта ала не воевала. Поэтому представляется, что в свое время воины алы ограничились пассивным актом — разрушением статуи, но не приняли активного участия в гражданской войне, тем более что стояла ала вместе с одним из подразделений VII Парного легиона. После же известия о победе Севера воины поспешили «смыть грех» и выразить величайшее почтение победителю.

Таким образом, врагами Кандида и его императора не были воины регулярной армии — ни легионеры, ни солдаты вспомогательных частей. Но в Испании, как и в других провинциях, существовали и нерегулярные когорты, набираемые в случае необходимости и составлявшие по существу городскую или провинциальную милицию[1294]. Наличие таких частей засвидетельствовано надписями, в том числе законом Урсона (CIL II, 5439, CIII). Существовала, в частности, когорта Бетики (CIL II, 5127) и юношеская когорта Сервия из Кастулона (CIL II, 3272). Имелись подобные воинские части и для охраны побережья (CIL II, 4217, 2224, 4226; CIL XI, 623). В условиях, сложившихся после битвы при Лугдуне, только такие отряды, связанные непосредственно с городами и провинциями, могли оказывать сопротивление войскам Кандида. Это показывает, что Бетика и восточная часть Тарраконской Испании выступили против Севера на стороне Альбина.

Вероятнее всего, когда Альбин, бывший до того цезарем и официальным соправителем Севера, двинулся на завоевание римского трона, города и сенаторы (по крайней мере, большинство из них) Бетики и восточной части Тарраконской Испании поддержали его. Такая позиция облегчалась выступлением на стороне претендента легата Тарраконской Испании Новия Руфа. Однако общины внутренних и северо-западных районов Тарраконской Испании заняли иную позицию (просеверовскую или нейтральную), и это сказалось на позиции воинов. В такой вспомогательной части, как II Флавиевская ала испанцев, римских граждан, могли проявиться антисеверовские настроения (учитывая происхождение воинов), но и оно ограничилось уничтожением почетной статуи императора. В этих условиях просеверовский юридический легат Астурии и Галлеции Мамилий Капитолии принял на себя командование VII Парным легионом, выведя его тем самым из подчинения Руфу. Велись ли на территории Испании военные действия, неизвестно. После же битвы при Лугдуне даже колебавшиеся воины поспешили признать победителя и искупить свои колебания. Север, всегда старавшийся быть в ладу с воинами, видимо, удовлетворился таким жестом. Но на Пиренейском полуострове сторонников погибшего Альбина осталось еще много, и это были не воины, а города и сенаторы, с которыми можно было не очень-то считаться, и для их усмирения был послан в Испанию Кандид. Трудно вообразить, что после гибели Альбина и явного перехода на сторону Севера находившихся в Испании воинов испанские города и их милиции повели наступление против северовских войск. Вероятнее, они пытались оказать сопротивление карательным акциям северовского полководца, что и вызвало военные действия на суше и на море. Кандид был послан в Тарраконскую Испанию. Был ли кто-либо послан с такими же полномочиями в Бетику, мы не знаем. Но северовские репрессии, обрушившиеся и на эту провинцию, показывают, что и там не обошлось без сопротивления. Как бы ни была последовательна политика Севера, в какой логический ряд ни выстраивались бы его мероприятия, каждое в отдельности было вызвано конкретными обстоятельствами. И то что репрессии и конфискации, о которых пойдет речь ниже, в большом масштабе засвидетельствованы в Бетике, говорят, что и эта провинция провинилась перед Севером.

События гражданской войны показали ясную оппозицию двух зон Испании — романизованной и романизующейся. Определенную роль в выборе позиции сыграли, по-видимому, экономические мотивы. Южная и Восточная Испания экономически были связаны с Галлией[1295] и поэтому выступили на стороне императора, признанного в ней. Экономика внутренних районов была более автаркична, и общины этих регионов могли действовать без оглядки на поведение Галлии; к тому же основной отраслью хозяйства северо-запада была добыча металлов, в первую очередь золота, основным потребителем и хозяином которого был император и императорская казна в Риме[1296]. И не учитывать этого местные общины не могли.

Пожалуй, еще большее значение имели различия в социальных структурах этих двух зон. Восток и юг были в экономическом, социальном, политическом и культурном отношении аналогичны Италии и Нарбоннской Галлии. И там и там сенаторская и муниципальная знать преимущественно заняла антисеверовскую позицию[1297]. Несмотря на социальную оппозицию крупной сенаторской и средней муниципальной собственности, сенаторы выступали в определенной степени как лидеры тех районов, из которых они вышли, так что вполне возможно, что бетийские и восточнотарраконские города пошли за сенаторской знатью своих провинций.

В романизующейся зоне положение было иным. Здесь еще велика была роль местных структур и местных элементов жизни. В социальной борьбе, которая во многом скрывалась за войной претендентов на трон, они в конечном итоге поддержали того из них, кто, может быть, не сознавая этого, выступил против сенаторской элиты римско-италийского и романизованного провинциального общества.

Эти события показали также, что города романизованной зоны, несмотря на явные признаки кризиса, были еще довольно сильны, чтобы выступить в качестве самостоятельной силы, и притом столь значительной, что Северу пришлось отправить против них одного из своих лучших полководцев. Следовательно, в 90-х гг. II в. город в этой зоне был еще очень важным элементом социально-политической структуры.

В борьбе, развернувшейся в конце II в., римские и романизованные города Испании потерпели поражение. Следствием победы Севера были конфискации и репрессии. Как писал биограф Септимия Севера (SHA, Sev. 12, 1—3), император уничтожил многих знатных испанцев и галлов, а своим детям оставил столько, сколько никакой государь до него, после того как большая часть золота Галлии, Испании и Италии сделалась императорской. При этом значительная часть конфискованного имущества перешла не в казну, а в личное владение принцепса и его семьи. Недаром именно тогда было впервые создано специальное управление личным имуществом императора (SHA, Sev. 12, 4).

Клейма масляных амфор Бетики и надписи на них показывают, что в структуре собственности этой провинции произошли значительные изменения, связанные с деятельностью Севера[1298]. В надписях исчезают имена частных навикуляриев, т. е. в данном случае морских торговцев бетийским маслом, и появляются ссылки сначала на двух, затем на трех и, наконец, одного августа. Речь идет о Севере и Каракалле, Севере, Каракалле и Гете, одном Каракалле[1299]. Каракалла был провозглашен августом 19 октября 198 г. Через 11 лет, в конце 209 г., августом стал и Гета. Следовательно, передел собственности в Бетике происходил между 198 и 209 гг. (в официальное правление Септимия Севера и Каракаллы), вероятнее всего, ближе к началу этого срока. Клейма показывают, что в руки императоров перешли также некоторые имения и связанные с ними амфорные мастерские[1300]. В некоторых случаях речь идет о прямом захвате собственности представителей муниципальной знати, как это было с имением Л. Сервия Поллиона, занимавшего должности в соседних городах Кармоне и Мунигуа[1301].

Часть конфискованных владений и мастерских перешла к сторонникам Севера. Некоторые имения Бетики в это время меняют собственников, но не переходят в руки императора[1302]. Известно, что Севера все же поддержали некоторые испанские сенаторы, и именно в их руки, видимо, перешла часть имущества, отобранного у сторонников Альбина[1303].

Все эти меры привели к значительным изменениям в социально-экономических отношениях в Бетике. Торговля ее маслом стала императорской монополией. В сельском хозяйстве этой наиболее развитой провинции Испании образуется крупная земельная собственность, в первую очередь императорская, и сделано это было за счет преимущественно муниципального землевладения. То же самое можно сказать и о сфере торговли. Характерно, что когда при Александре Севере была снова разрешена частная торговля маслом[1304], воспользоваться этим сумели немногие; видимо, удар, нанесенный Севером, был столь силен, что городские землевладельцы и торговцы оправиться уже не смогли.

К сожалению, отсутствует подобный материал из Тарраконской Испании. Однако можно предполагать, что в ее восточной части происходило то же самое. Вероятно, для решения различных вопросов, связанных с конфискованным имуществом, туда был послан Квинт Гедий Руф, которого надпись(СIL II, 4121) называет censitor H(ispaniae) C(iterioris)[1305].

Ударом по романизованным испанским городам явилась и экономическая политика Септимия Севера и Каракаллы. Была ликвидирована таможенная льгота для Испании, которая теперь тоже должна была платить не 2, а 2,5% при вывозе из страны, как и другие провинции; повышены косвенные налоги, в частности налог на наследство; ухудшилась монета, что привело к инфляции и, следовательно, росту дороговизны и снижению жизненного уровня[1306]. Это все ударило в первую очередь по городскому населению в большей степени, чем сельскому, связанному с рынком, и по развитой романизованной зоне, полностью втянутой в общеимперскую экономическую систему. В правление Каракаллы исчезают надписи с упоминанием местных богачей, совершавших акты благодеяний по отношению к своим городам[1307]. Это связано с упадком городской жизни, который начался, как уже говорилось, раньше, но ускорился в этот период. Результатом стал экономический кризис в этой зоне.

На юге и юго-востоке Испании уменьшилась и даже на какое-то время прекратилась добыча металла и производство гарума[1308]. Сократился вывоз из Бетики масла, и это не было обусловлено обстановкой гражданской войны: в Остии по-прежнему много масляных амфор, но испанские все больше заменяются африканскими, пока в 50-х гг. III в. испанский импорт полностью не уступает место африканскому[1309].

И масло, и гарум изготовляли в основном муниципальные землевладельцы, так что в уменьшении и даже прекращении экспорта этих товаров надо видеть ясный знак кризиса южноиспанского города. Политические и экономические меры Септимия Севера и Каракаллы нанесли удар по самим основам существования античного города Испании — земельной собственности муниципальных землевладельцев, торговле и частично ремеслу горожан. Конечно, сами города продолжали существовать, в некоторых из них даже воздвигались новые сооружения. Но эти сооружения были обычно статуями императоров, чаще всего Септимия Севера, а в политических условиях того времени их надо рассматривать как попытки загладить свое поведение во время гражданской войны, подобно тому, как эта сделала II Флавиевская ала в 197 г. Эти статуи устанавливают почти исключительно сами городские общины, а не частные лица из среды городской элиты, как это было раньше. Посвящения, сделанные отдельными богачами, крайне редки, а во времена Галлиена, т. е. в середине века, прекращаются вовсе[1310]. Одновременно увеличивается количество роскошных вилл в окрестностях городов[1311]. Это свидетельствует об оттоке богатств из городов, незаинтересованности богатых граждан в городских делах. А возможности городов ограничиваются постановкой необходимых статуй.

Другим признаком слабости муниципиев и колоний было назначение императором кураторов, преимущественно из всадников, от имени правительства заботящихся о благосостоянии этих городов. Первые кураторы начали появляться еще при Марке Аврелии, как, например, Секст Юлий Посессор в небольшом муниципии Арве в Бетике (CIL II, 1180), но особенно эта практика распространилась со времени Септимия Севера[1312].

Происходят определенные изменения и внутри еще сохранившихся имений. Со второй половины II в. в амфорных клеймах наряду с именами владельцев мастерских и поместий начали появляться имена рабов, иногда с буквой F (fecit)[1313]. Видимо, внутри имений некоторые мастерские, а может быть, и части самого имения отдавались в пекулий, т. е. в самостоятельное хозяйствование рабам. В тоже время число надписей с упоминанием рабов и отпущенников резко сокращается[1314]. Можно, вероятно, говорить о кризисе рабовладельческих отношений в испанском античном обществе.

Иное положение сложилось в обширных районах центра, запада и северо-запада Испании, т. е. в романизующейся зоне. В Римской империи в это время вообще наблюдается перемещение центров экономического развития на менее романизованные территории[1315]. И это обстоятельство в полной мере проявляется в Испании. Первые признаки кризиса в романизующейся зоне отмечаются только во второй четверти III в., когда появляются кураторы Клунии, а около некоторых городов Лузитании — виллы, подобные южным и восточным, только еще более роскошные[1316]. Это, однако, не приводит к экономическому кризису.

Продолжают активно разрабатываться золотые руды северо-запада, хотя некоторые рудники, особенно в Астурии, и прекращают свою деятельность. Практически все милиарии (верстовые столбы) с именами императоров северовской династии найдены на северо-западе Пиренейского полуострова[1317]. Вероятно, с целью приближения управления непосредственно к рудникам при Каракалле создается на северо-западе отдельная провинция Антониана (CIL II, 2661), которую после убийства этого императора снова присоединили к Тарраконской Испании[1318], но сама попытка была многозначительной и позже повторилась.

Ремесло в этой зоне не хиреет, а переориентируется. Так, прекращается изготовление испанской сигиллаты, создаваемой по италийским и галльским образцам[1319], а на смену ей пришла керамика, воспроизводящая формы и орнаменты доримских кельтских сосудов[1320].

Одновременно оживляются дорийские формы социальной жизни. Даже люди, живущие в римских городах, отмечают свою принадлежность к тому или иному племени[1321]. Продолжают существовать гентилиции и центурии, отмечаются теперь рабы и отпущенники рода (CIL II, 5812). В 212 г. Каракалла издал эдикт, согласно которому почти все свободные жители империи становятся римскими гражданами. При этом новые граждане получают имя Аврелиев[1322]. В Испании этот эдикт имел значение именно для романизующейся зоны; здесь встречается больше сотни Аврелиев, причем некоторые из них сохраняли туземный когномен, как Ребуррин (CIL II, 4007) или Таннепесер (CIL II, 4840). Конечно, по сравнению с многими другими частями империи в Испании этот эдикт имел меньшее значение, так как многие, если не большинство испанцев уже имели римский гражданский статус: после реформы Веспасиана путь к нему был открыт[1323]. Но все же его значение нельзя недооценивать, ибо он включал в общественную жизнь империи какую-то часть испанского населения, до того от нее отстраненную. Другое дело, что сама эта общественная жизнь в условиях кризиса (а затем и позднеимперского общества) хиреет и сходит на нет.

Таким образом, кризис античных форм жизни в этой зоне не привел к общему кризису, так как здесь место римских структур начали занимать не успевшие отмереть туземные. И эта зона начинает выдвигаться на первый план в Испании, показателем чего является появление при Северах сенаторов, отсюда происходящих[1324].

В 235 г. был убит император Александр Север. Это событие не только покончило с династией Северов, но и открыло эру почти беспрерывных гражданских войн, военной анархии, варварских вторжений. Испанию долгое время эти событиями практически не задевали. В стране располагался всего один легион, и его солдаты уже по одной этой причине не имели никакого шанса возвести на трон своего кандидата. Испания находилась вдали от самых угрожаемых границ — германской и персидской — и в политическом отношении оказывалась одним из самых спокойных углов Римской империи. Хотя и в меньшей степени, но продолжали существовать торговые связи с Римом, по крайней мере в Бетике[1325]. Однако в целом экономический кризис продолжался, распространившись теперь и на романизующуюся зону. Там усиливаются отмеченные выше элементы «кельтского возрождения» и одновременно приходят в упадок античные города. После того как вновь была разрешена частная торговля маслом, в надписях и клеймах амфор снова появились имена частных лиц, но их очень немного[1326]. Как уже отмечалось, в середине века экспорт бетийского масла в Италию и Рим полностью прекращается. Раскопки города Мунигуа в Бетике показали, что он беднеет, в нем уменьшается, а затем и вовсе исчезает монета, территория города сокращается[1327]. Одновременно увеличивается количество роскошных сельских вилл, являющихся центрами владений негородской знати и резиденцией их владельцев[1328]. Итак, можно говорить, что продолжаются те процессы, которые развивались на предыдущей стадии кризиса и которые ускорили события конца 50—70-х гг. III в.

В 260 г. в Галлии императором был провозглашен Постум. Он не пошел на Рим и создал фактически независимую Галльскую империю[1329]. Большая часть Испании признала его и тем самым вошла в состав этой империи. Лишь значительная часть Бетики, связанная с противоположным побережьем Африки, где стоял легион, сохранивший верность Галлиену, осталась вне владений Постума[1330]. Еще до этого франки и аламаны прорвали рейнскую границу и, пройдя через Галлию и Пиренеи, вторглись в Испанию (Aur. Vict. De Caes. XXXIII, 3; Eutrop. VIII, 8, 2; Or. VII, 22; Hier. Chron. 1830 Schoene). Это было первое германское вторжение на Пиренейский полуостров (если не считать вторжения кимвров и тевтонов, отбитых кельтиберами в конце II в. до н. э.). В Испании германцы нападали на города и богатые виллы, а затем переправились на кораблях в Африку, откуда неизвестно каким образом вернулись в Германию. Археология показывает одновременное или почти одновременное разрушение городов и вилл, датируемое самым концом 50-х или первой половиной 60-х гг. III в. Этим же временем датируется множество монетных кладов; видимо, владельцы спешили спрятать свои деньги перед нашествием врагов[1331]. Многие города и виллы были разрушены полностью, некоторые из них позже не восстанавливались. Римские авторы, говорящие об этих событиях, упоминают захват варварами только Тарракона. Поэтому вполне возможно, что германцы действительно захватили и разрушили лишь этот город, а затем оттуда перебрались в Африку[1332]. Возможно, германское вторжение послужило детонатором народных движений, которым и надо приписать большинство разрушений, по крайней мере, маленьких городков и сельских вилл[1333].

После убийства Постума, во время борьбы претендентов за галльский трон, Испания предпочла признать власть римского императора Клавдия II. Этот император пришел к власти в 268 г., но испанские надписи в честь него датируются только вторым и третьим годами его правления[1334]. Поэтому можно говорить, что власть Рима была восстановлена в Испании в 269 г. По-видимому, испуганная германским вторжением и, может быть, связанными с ним народными движениями испанская знать, не надеясь на соперничающих друг с другом генералов в Галлии, предпочла опереться на привычную власть Рима. Надписи в честь Клавдия II концентрируются в восточной части Тарраконской Испании и частично Бетике, т. е. в районах, наиболее пострадавших от военных событий. Возможно, что именно Клавдий окончательно покончил с варварами и повстанцами и восстановил мир на Пиренейском полуострове[1335].

Мир в Испании продержался недолго. Серединой 70-х гг. III в. датируется новая волна разрушений, на этот раз охватившая внутренние, северные и частично западные районы Пиренейского полуострова[1336]. Эти разрушения могли быть связаны с новым варварским нашествием[1337], но скорее все же с внутренними событиями в империи[1338]. В это время на Рейне императорами были провозглашены Прокул и Бонос, которых признали Галлия, Британия и Испания (SHA, Prob. XVIII, 5; 8), и их признание испанцами было облегчено тем, что Бонос происходил из Испании (SHA, quadr. tyr. XIV, 1). Император Проб разгромил Боноса и восстановил свою власть в тех районах империи, которые признали рейнских узурпаторов, в том числе и в Испании. После гибели Проба его имя было выскоблено из многих надписей[1339], что, видимо, отражает подлинное отношение испанцев к этому императору. Поэтому можно думать, что Испания подчинилась Пробу не добровольно.

Эти события, как и варварское вторжение конца 50—60-х гг., могли послужить толчком к народным выступлениям, тем более что приблизительно в это же время в соседней Галлии началось мощное восстание багаудов[1340]. Разрушения действительно охватили не столько города, сколько виллы, что обычно характерно именно для восстаний, а из относительно крупных городов разрушена была только Клуния, пожар в которой был, пожалуй, тоже делом повстанцев, а не варваров[1341].

Все эти политические события еще более углубили кризис античного общества на территории Испании. Видимо, с целью помочь испанским землевладельцам залечить раны (а может быть, и стремясь в условиях борьбы с Боносом привлечь их к себе) Проб разрешил им насаждать виноградники и изготовлять вино (SHA, Prob. XVIII, 8). В свое время Домициан приказал сократить наполовину виноградники в провинциях, но, по словам Светония (Dom. 7, 2), не настаивал на выполнении этого эдикта. Едва ли эффекты домициановского постановления были очень уж ощутимы в Испании (этому противоречит развитие испанского виноделия), но теперь этот эдикт был официально отменен. Однако мероприятие Проба ожидаемых экономических результатов не дало, и мы ничего не слышим об испанском вине ни в III в., ни позже. На экономической деятельности губительно отражались действия пиратов, разбойничавших в Средиземном море. В обстановке почти беспрерывных гражданских войн императоры не имели сил обращать внимание на положение на море, и в результате разрываются морские пути, соединявшие испанские порты с гаванями Италии, прежде всего с Остией[1342]. Глубочайший хозяйственный упадок был характерен для Испании в 80-х гг. III в., когда вся империя, и Испания в частности, начала выходить из кризиса.

Эдикт о ценах, изданный Диоклецианом в 301 г., из всех испанских продуктов упоминает только церетанский окорок, астурийскую шерсть и, может быть, гарум (Ed. Diocl. 4, 8; 25, 7; 3, 6; 7); нет ни бетийской шерсти, столь прославленной в свое время Страбоном и Марциалом, ни бетийского же масла, ни тарраконского вина. При перечислении тарифов на перевозки по определенным морским путям эдикт упоминает только пути в Испанию (Ed. Diocl. 28; 35, 15—17, 67—69), но ни одного из Испании[1343]. Создается впечатление, что Испания в это время была только потребителем, но не экспортером, а те испанские товары, которые все же упоминаются, шли через каких-то посредников. Такое впечатление подтверждает и «Морской итинерарий», датируемый первыми годами правления Диоклециана[1344]. В нем перечисляются пути из Испании только в Тингитанскую и Цезарейскую Мавританию (495, 2—496, 2; 510, 2—513, 3). В Испании в 260—280-х гг. не было изготовлено ни одной мозаики[1345]. Потребителями мозаик были богатые латифундисты, но в трудные и беспокойные годы они, по-видимому, предпочли затаиться и не заниматься украшением своих имений.

В 284 г. на востоке императором стал Диоклециан. В следующем году его соперник Карин, правивший западом, был убит, и Диоклециан стал повелителем всей империи. С этого времени начался выход империи из кризиса. Кризис 193—285 гг. был всеобъемлющим, он потряс самые основы античного мира. Это же произошло и в Испании. Конкретные результаты кризиса в двух различных зонах Испании оказались разными.

В романизованной зоне юга и востока Испании число сельских вилл резко сократилось, и за их счет широко распространились виллы, бывшие центрами обширных латифундий, которые, как показывают раскопки, образовались в результате слияния нескольких небольших имений, ранее принадлежавших разным собственникам[1346]. Как и в первой половине века, многие из них находились в окрестностях больших городов[1347], но большинство их все же возникло на периферийных территориях. Большинство названий вилл, происходящих от имен их первых владельцев, образовано с использованием суффикса -еn, характерного, по мнению Р. Менендеса Пидаля, для языка некультурных слоев населения, включая сельских рабов. В списках топонимов современной Андалусии, более или менее совпадающей с римской Бетикой, насчитывается 118 таких названий[1348]. Видимо, владельцы таких вилл происходили далеко не из самых культурных кругов провинциального населения. Среди имен первых владельцев латифундий практически нет тех, какие засвидетельствованы для лиц, игравших хоть какую-то видную роль в республиканское или раннеимперское время. Перед нами — новые люди, не связанные со старой муниципальной и провинциальной аристократией.

Сельское население, вероятно, влияло и на городское (а не наоборот, как это было ранее). Свидетельством такой культурной рустификации является происшедшее, хотя еще и неофициально, изменение названия Нового Карфагена: именно в III в. этот город, по-видимому, и стал именоваться Картагеной[1349].

Сам город, однако, не исчез. Некоторые ранее процветавшие города пришли в упадок[1350], размеры городов сократились[1351], во многих городах самыми пышными и богатыми строениями теперь оказываются не общественные здания и храмы, а частные дома богачей. В Малаке, например, после разрушений 60-х гг. не восстанавливается театр[1352], а ведь именно театр раньше был одним из зримых знаков принадлежности к римскому обществу, приверженности римскому образу жизни. Но сохранилась муниципальная организация города. Города по-прежнему управлялись куриями и магистратами. Их юрисдикция распространялась на окружающую территорию, хотя та и уменьшилась из-за развития латифундий и императорских имений. За городом сохранялось право и даже обязанность иметь свои вооруженные силы: именно они позволили городам сопротивляться германцам не только в V, но и в VI в., а вестготские короли в том же VI в. предписывали наместникам использовать в полицейских акциях военную силу городов[1353].

Экономическое значение города снизилось. Одни виды ремесла, в первую очередь те, которые обслуживали городскую элиту, как, например, производство портретов, так и не возродились. Другие вновь набрали силу. К ним относится изготовление керамики, происходившей от более ранних форм, но более низкого качества[1354]. Некоторые города сохраняли роль торговых центров[1355].

Города этой зоны продолжали основываться на мелкой и средней собственности античного типа. Ремесленники объединялись в коллегии, как fabri Subidiani (Vives, 5822). На земледельческой территории существовали средние имения куриалов, как теперь стали называть членов высшего сословия горожан (раньше их именовали декурионами), и мелкие владения «сельского плебса», т. е. крестьян, являвшихся частью муниципального коллектива[1356]. На муниципальной территории сохранился паг (CIL II, 1082). В таких имениях натуральное хозяйство развиваться не могло, и муниципальные землевладельцы, как и горожане в целом, нуждались в торговле. Недаром наибольшее количество обычного импорта (не произведений искусства) найдено именно на юге и востоке Пиренейского полуострова[1357].

Таким образом, в романизованной зоне на востоке и юге Испании отмечается сосуществование античного городского и латифундиального секторов социально-экономической и политической жизни. Удельный вес каждого из них установить трудно. Но важно то, что город не исчез, не феодализировался. Однако важен и другой аспект: в IV в. эта зона уже видной роли не играла. Центр тяжести экономического и социального развития передвигается в менее романизованную зону, в ту, которая раньше была названа романизующейся. Характерный признак этого: Траян и Адриан, первые римские императоры-провинциалы, правившие в 98—138 гг., происходили из Бетики, а еще один испанец на римском троне, Феодосии (378—395), — из внутренних районов Испании.

В этой второй зоне городов и раньше было намного меньше, а после кризиса они за немногими исключениями переживали полный упадок[1358]. В экономике этой зоны ведущую роль играли латифундии. В них разводили коней, овец и свиней, выращивали хлеб, т. е. именно они давали те продукты, которые шли из Испании в Италию в IV в.[1359] Золото давали рудники, бывшие собственностью императора. Крупная внегородская собственность здесь первенствовала. Именно хозяева латифундий включались в правящую элиту Поздней империи[1360]. И это главным образом «новые люди». Так, происхождение Феодосия можно проследить только до его деда Гонория, жившего при Константине. Происхождение других еще темнее. Некоторые homines novi выдвинулись в период кризиса или последовавших за ним гражданских войн, как Ацилий Север, происходивший из всадников; встав на сторону Константина, он поднялся до самых верхов аристократии[1361].

Из 200 испанцев, известных по литературным источникам и игравших роль в политике и культуре IV—V вв., 40% имеют латинские имена, 30% — греческие и 30% — туземные[1362]. Если учесть, что многие греческие имена пришли в Испанию с христианством, как имя Феодосии, и что латинская культура еще сохраняла свое влияние, можно прийти к выводу, что большое количество местных имен говорит о туземном, а не римско-италийском происхождении если не всего, то значительной части правящего слоя позднеримской Испании. Родовое имя Феодосия и некоторых других представителей испано-римской аристократии этого времени было Флавий. Поэтому можно думать, что перед нами потомки местной знати, получившие гражданство во времена Флавиев[1363], скорее всего — в годы правления Веспасиана. Они и были хозяевами латифундий.

Исследование топонимики этой зоны показало, что многие современные названия, связанные с именами древних вилл, происходят не от антропонимов латинского происхождения, как на юге и востоке, а от долатинских нарицательных имен и названий родоплеменных объединений[1364]. Как уже говорилось, такие объединения в Испании еще сохранялись в III в., и часть их могла трансформироваться в латифундии. Одновременно другая часть продолжала превращаться в территориальные сельские общины. Недаром названия некоторых местностей в III—IV вв. имели форму латинского или кельтского genetivus pluralis (Vives, 851; Itin. Ant. 424; Hydat. 128).

Можно говорить, что кризис III в. нанес удар по элементам римского мира, существовавшим в этой зоне, и способствовал развитию мира туземного. Это заключалось в первую очередь в трансформации местных социальных структур, причем шла она в двух направлениях: преобразование родовых общин в территориальные и образование латифундий. Это вызвало и «кельтское возрождение» в культуре. Расширяется и в ряде случаев возрождается почитание местных богов, казалось бы, давно забытых или полузабытых. Одни из них в той или иной степени ассимилируются с римскими, а другие выступают в чистом виде. Именно в это время ставятся стелы с изображением знатных мертвецов, героизированных в виде всадников или коней. Возрождаются местные погребальные культы. Это возрождение проявляется также в архитектуре вилл, в формах и росписи сосудов, в изготовлении кинжалов[1365]. Подобные явления отмечаются и за Пиренеями[1366]. Испания включается в общий процесс возрождения доримских форм жизни и культуры, которые были оттеснены романизацией, а теперь вновь выступают на авансцену.

Однако надо иметь в виду, что возрождение местной культуры и развитие местных порядков были относительны. Все эти территории оставались в рамках Римской империи и ее провинций, подчинялись римским властям. Здесь стояли римские войска, которые, хотя уже и были частично варваризованы, все-таки оставались существенным элементом римского общества и государства. На всех этих территориях действовало римское право, по которому жило все население, и никаких следов местного права к тому времени не осталось. Экономические связи с другими частями империи, хотя и ослабли, но не прервались полностью. Вплоть до полного вытеснения язычества христианством сохранялись элементы официальной римской религии, а некоторые владельцы вилл знали и любили греко-римскую мифологию. Латинский язык здесь оставался единственным, хотя во многих случаях, особенно в сельской местности, может быть, уже не обладал чистотой литературного. Местные латифундисты включались в элиту именно римского государства. Туземный мир входит в структуру римского, принимая в то же время многие его элементы. Так что надо говорить не столько о победе туземного мира над римским, сколько о слиянии ослабевшего римского и усилившегося туземного в один, обладавший новыми качествами, отличный и от кельтского (включая кельтиберский), и от античного римского. Видимо, на обширных пространствах менее романизованной зоны Испании в результате кризиса III в. и под его воздействием возникает общество романо-кельтского синтеза.

Таким образом, в ходе и в результате кризиса античного общества на территории Испании появляется система вилл, являвшихся центрами внегородских латифундий, которые наряду с императорской, а позже и церковной собственностью представляли собой социально-экономический сектор, противоположный античному, основанному на городе как основной социальной единице с его мелкой и средней собственностью. Но здесь проявляются различия по зонам. В одной оба сектора сосуществуют, и город, хотя уменьшившийся и обедневший, продолжает играть важную социальную, экономическую и даже политическую, а тем более культурную роль. А другой город теряет свое значение, и бесспорное превосходство переходит к внегородскому сектору, вышедшему из туземного мира. Во всей Испании происходит разрыв в господствующем классе. За немногими исключениями общественная, политическая и культурная элита Испании не имеет ничего общего с прежними верхами общества. Но в одной зоне это были поднявшиеся наверх элементы римско-испанского населения, а в другой — представители туземного мира. В одной зоне латифундии возникли в результате слияния мелких и средних имений под властью одного собственника, в другой, по крайней мере частично, — путем трансформации родовых общин. В одной зоне новое позднеримское общество появляется в результате преобразования старого античного, в другой — в ходе синтеза античного и местного, кельтского.

Изменения и страдания III в. не могли не найти отражения и в идеологической сфере. Кризис этого времени был столь всеобъемлющ, что он нашел яркое выражение и в идеологии, особенно в религиозной сфере. Уже говорилось о возрождении кельтской религии. Происходят значительные изменения и в религии римской. Приходит в упадок императорский культ. На второй план отходят такие ранее широко почитаемые божества, как Меркурий и Аполлон. Зато продолжает почитаться Диана, которая в значительной степени идентифицируется с местными богинями и в культе которой был силен мистериальный оттенок. На первый план выступают нимфы, божества вод, здоровья, небесные боги, дававшие, видимо, надежду на потустороннее спасение[1367]. Посвящения великим богам были обычно официальными от имени городов, общин, корпораций. Теперь же большинство посвящений — глубоко личные. Первое место в религиозной жизни Испании III в. занимает отдельная человеческая личность, страдающая и жаждущая надежды. Поэтому многие испанцы, как и вообще жители империи, обращаются к восточным, главным образом мистическим, культам.

Это в первую очередь относится к восточно-греческой Немезиде, которая из богини мести превращается во владычицу подземного мира и мстительницу за всех обиженных в земном мире[1368]. Другим широко распространенным божеством становится иранский Митра; следы его культа отмечаются в основном в западной части Тарраконской Испании и частично в Лузитании, т. е. там, где в III в. стояли войска или хотя бы отдельные отряды. Насколько глубоко культ Митры проник в гражданскую среду, сказать трудно[1369]. Все эти и подобные божества были сравнительно малознакомы испанцам, разочаровавшимся в прежних богах; они казались более сильными и были больше связаны с самой личностью верующего. В еще большей степени это надо сказать о христианстве.

Долгое время появление в Испании христианства связывалось с деятельностью апостола Иакова, сына Зебедея. Последующие исследования показали, что это не так, что предание о пребывании Иакова в Испании появляется в латинской христианской традиции только около 600 г.[1370] Что касается апостола Павла, то в «Послании к римлянам» он дважды (XV, 23—24; 29) говорит о своем намерении в будущем отправиться в Испанию, но нигде в Новом Завете не говорится об исполнении им этого своего намерения. Только в более поздних произведениях раннехристианской литературы порой встречаются упоминания о миссии Павла в Испании, но они довольно редки и чисто риторичны[1371]. Уже в Средние века на юге Испании, находившейся еще под властью арабов, сложилось предание, явно соперничавшее с рассказами об Иакове, ходившими на севере, об «апостольских мужах», принесших христианство на Пиренейский полуостров во второй половине I в.[1372] Во II в. уже появились христианские общины. Первые, хотя и очень неопределенные, сведения об этом содержатся в сочинении Иринея «Против ересей» (I, 10, 2). Это сочинение датируется приблизительно 180 г., а через двадцать лет Тертуллиан (Adv. Iud. 7) уже утверждал, что христиане были «во всех пределах Испании». Хотя это утверждение содержит явное преувеличение, едва ли надо сомневаться в самом факте существования христианских общин на Пиренейском полуострове. Первые из них возникли в Бетике. Находились они, вероятнее всего, в Акци, Кордубе и Гиспалисе[1373]. Несколько позже общины появились в некоторых других городах провинции. В середине III в. послание карфагенского епископа Киприана засвидетельствовало наличие христиан в Легионе (стоянке VII Парного легиона), Астурике, Цезаравгусте и Эмерите[1374]. В Тарраконе раннехристианское кладбище начало использоваться в III в.[1375] Затем христианство стало распространяться и в других местах. Археологические данные и сведения Актов мучеников позволяют выделить три основные группы христианских общин: первую — восточное побережье Пиренейского полуострова от Диания до Пиренеев, долина Ибера и частично Северная Испания; вторая — Южная Испания, преимущественно Бетика; третья — центр полуострова[1376]. Источники распространения новой религии в каждой из этих групп были, видимо, разные.

Бетика всегда была тесно связана с Италией. Все южные общины, появившиеся до IV в., располагались вдоль морского побережья и дорог от берега к Бетису, а также в долине этой реки[1377]. Кордуба и Гиспалис были в числе главных звеньев связи Бетики с Италией. Напрашивается вывод, что христианство приходило сюда вместе с торговлей, а первыми миссионерами были торговцы. И неважно, были ли это испанцы, узнавшие о новой религии в Риме и Италии, или пришельцы с Апеннинского полуострова, принесшие с собой новые верования. Эта мысль подтверждается и тем, что христианские саркофаги южной группы стилистически связаны с Римом, а одни из них даже с Грецией[1378]. На юге были найдены статуи «Доброго пастыря», подобные обнаруженным в Италии, Греции и Малой Азии[1379].

Иначе обстоит дело с группой общин средиземноморского побережья и Ибера. Сходство терминов, используемых в агиографической литературе и литургии этой группы испанских христиан и Карфагена, похожие планы базилик, стилевое родство саркофагов, распространение мозаичных надгробий, какие встречаются только в современном Тунисе, на Балеарских островах и в Северо-Восточной Испании, обращение к карфагенскому епископу Киприану, а не к римскому папе[1380] для решения церковных дел — все это показывает, что христианство в этой группе общин распространилось из Северной Африки[1381]. В этом же районе локализуется мученичество африканцев Феликса и Кукуфата[1382]. В Северной Африке христианство начинает распространяться, по-видимому, во II в. Первые сведения о нем относятся к 180 г.[1383] Отсюда эта религия попадает в Испанию благодаря торговцам и, видимо, солдатам[1384]. Через Балеарские острова и Тарракон (где найдено 6 из 12 надписей африканцев в Испании) новая религия движется со своими пропагандистами по средиземноморскому побережью, по Иберу, а оттуда переходит в северо-западную часть страны. Может быть, оттуда, а возможно и с юга, христианство проникает в центральную Испанию.

Сравнивая три зоны распространения христианства, надо отметить различия между ними. В Бетике христианских общин было много и в крупных, и относительно мелких городах. В северо-восточной и северной зоне они ограничиваются только крупными городами, причем их плотность увеличивается к востоку, к побережью Средиземного моря. Все это совпадает с распространением романизации. Самая романизованная провинция — Бетика — дает и наибольшее число общин. На менее романизованном северо-западе христиане встречаются только в новом провинциальном центре (Астурике) и городе, выросшим из легионного лагеря. Несколько иное положение сложилось в центре полуострова. Там христианство принимается туземной знатью. На одном саркофаге сохранилось неримское имя владельца — Aticuenato[1385].

Первоначально испанские общины управлялись не епископами. Существовало ли в испанских общинах демократическое устройство, как это было в I — начале II в. на Востоке и, пожалуй, в Италии, неизвестно. Во главе испанских общин встали пресвитеры, и только позже произошел переход к монархическому епископату. Нам известен список епископов Гиспалиса. Вторым в этом списке назван Сабин, который участвовал в Илиберрийском соборе в начале IV в. Следовательно, первый епископ, Марцелл, исполнял свои обязанности в середине или даже второй половине III в.[1386] С другой стороны, как об этом говорилось выше, гиспалийская община возникла одной из первых. Вероятно, в середине III в. или несколько позже произошло не основание общины, а переход руководства к епископу. В некоторых же общинах этот переход не завершился и в начале IV в., ибо постановления Илиберрийского собора подписали не только епископы, но и пресвитеры ряда общин. Но и там, где он уже произошел, рядовые члены еще могли играть значительную роль. Так, рядовые верующие Легиона и Астурики сместили своих епископов Басилида и Марциала и заменили их Сабином и Феликсом, причем последний был призван из другого города — Цезаравгусты[1387]. Можно говорить, что время кризиса — это время формирования испанской Церкви.

Как и в других местах империи, в Испании христиане не раз подвергались гонениям. Первое произошло при императоре Деции в 250—251 гг., а второе — при Валериане в 257—260 гг.

Важным этапом истории испанского христианства стал первый поместный собор, созванный в Илиберрисе в начале IV в. В это время христианство еще не стало религией большинства испанцев. Оно ограничивалось пока только городами. В постановлениях собора нет ничего, что можно было бы отнести к сельскому населению. Раскопки вилл показывают, что их владельцы еще в IV в. были язычниками[1388]. Но и в городах христиане составляли меньшинство. О весьма незначительном распространении христианства говорит и относительно небольшое количество мучеников, т. е. жертв гонений III — начала IV в.: 28 человек, из которых 18 относятся к одной Цезаравгусте[1389].

Трудно установить социальный состав ранних христианских общин. Из послания Киприана (Ер. 67) известно, что отступник Марциал являлся членом языческой коллегии, участвовал в ее пирах и хоронил своих сыновей на ее кладбищах. Этот факт вызвал возмущение карфагенского епископа, но христиан Астурики и Легиона, видимо, не шокировал. Языческой коллегией была, видимо, коллегия «маленьких людей», и такие коллегии вообще притягивали низшие слои населения. Илиберрийский собор предоставлял возможность вступления в общины отпущенникам (с. LXXX), возницам и актерам (с. LXII), бывшим проституткам (с. XLIV), т. е. низам общества. Ничего не говорится о рабах как о самостоятельных членах церкви, упоминается лишь требование к господам запретить своим рабам иметь идолов (с. XLI).

С другой стороны, те же постановления свидетельствуют о наличии в общинах богачей, имеющих рабов (с. V, XII), финансистов (с. XX), причем финансовыми операциями не брезговали и клирики, включая епископов (с. XIX, XX). В общины входили и представители муниципальной знати, в том числе дуумвиры, и даже языческие жрецы — фламины (с. II, III, LV, LVI). Руководство испанской Церкви в это время стремилось совместить пребывание в общинах таких людей с неприятием государства и языческой религии. Отлучались от церкви только те фламины, которые участвовали в жертвоприношениях (с. II), а если они лишь исполняли жреческие обязанности, то их можно было восстановить в церкви через два года (с. II, IV). Дуумвиры же и другие магистраты уходили из общины только на год, в течение которого осуществляли свои полномочия (с. LVI). Таким людям явно принадлежало руководство. Ни о каком относительно демократическом устройстве общин уже нет речи. Клир противопоставляется основной массе верующих, а руководство полностью принадлежит епископам[1390]. Сами епископы являются уже довольно богатыми людьми, полностью внедрившимися в социально-экономическую ткань общества. Недаром для епископов предусматривалась возможность заниматься торговлей, хотя и только в пределах провинции, отмечалось наличие у них и других клириков отпущенников и наемников (с. XIX). О наличии в христианских общинах знати свидетельствует пример мученицы Евлалии из Эмериты, происходящей из знатного рода (Prud. Peristeph. III, 1—2).

Таким образом, христианство начало утверждаться, хотя пока только в городах, среди самых разных слоев населения.

Итак, мы видим, что в результате кризиса античного мира резко меняется провинциальное испанское общество. Широко распространяется и в обширной менее романизованной зоне становится господствующим латифундиальный уклад, теряют свое значение города, утверждается новый господствующий класс, начинает распространяться новая религия — христианство.