Повесть, написанная на основе подлинных документов, посвящена работе советской милиции в годы Великой Отечественной войны. Действие происходит в одном из подмосковных районов, освобожденных от фашистской оккупации. В районном центре совершается несколько дерзких преступлений. Для расследования их на помощь местным работникам милиции приезжают сотрудники МУРа. Читатель встретится со знакомыми ему по книге «Комендантский час» героями — Даниловым, Муравьевым, Полесовым и другими.
V 1.0
Вышла в свет новая повесть Эдуарда Хруцкого «Тревожный август». Это вторая книга задуманной автором трилогии о тревожных буднях милиции в трудные военные годы.
В 1973 году издательство «Московский рабочий» выпустило первую книгу — «Комендантский час». Действия в ней развивались за сравнительно короткий отрезок времени июль — октябрь 1941 года. Герои ее, работники Московского уголовного розыска, вступили в схватку с матерыми бандитами, ставшими пособниками врага. Автору удалось передать в повести сложную атмосферу тех далеких героических дней.
Рисуя образы работников милиции, Эдуард Хруцкий раскрывает перед нами их многогранный духовный мир. Иван Данилов, Степан Полесов, Иван Шарапов и Игорь Муравьев предстают живыми людьми с их сомнениями, болью, любовью, ошибками Эдуард Хруцкий один из первых обратился к теме деятельности нашей милиции в годы войны, теме, безусловно, трудной и многогранной. Читатель и пресса по достоинству оценили работу писателя. Наглядным подтверждением общественного интереса явились положительные рецензии в «Литературной газете», «Красной звезде», «Литературной России», «Ленинском знамени» и других органах печати.
Во второй книге время действия еще более уплотняется. Об этом говорит и само название книги — «Тревожный август». Практически все основные события происходят в течение месяца 1942 года. Но, применив прием ретроспекции, автор переносит читателей на рубежи обороны Москвы в тяжелом сорок первом, на базу партизанского отряда, действующего на Украине, на улицы столицы. Раздвигая рамки повествования, Хруцкий показывает нам не только Москву, но и столичную область, бывшую ареной ожесточенных боев.
На страницах повести мы вновь встречаемся со знакомыми и полюбившимися нам героями, радуемся их удачам, скорбим об их потерях.
Мне кажется, основная заслуга автора заключается в том, что ему удалось создать образы мужественных, принципиальных, по-человечески талантливых людей.
Безусловно, выход подобной книги всегда вызывает определенные дискуссии. Часто в таких случаях спорят — реальны ли герои повести. Думается все же, что это непринципиально. Важно то, что автору удалось создать произведение, имеющее большое воспитательное значение, рассказать о том месте в общем строю борцов с фашизмом, которое занимали люди, носившие милицейскую форму.
У Данилова был знакомый инженер, который, как только садился в машину, немедленно засыпал. Делал он это независимо от длины пути и времени суток и одинаково крепко спал, будь он в такси или в своей, трестовской, машине, когда шофер вез его на очередной объект.
Над ним смеялись знакомые, о нем рассказывали анекдоты. И только потом Иван Александрович понял, что этот человек ни разу за много лет не выспался по-настоящему. Слишком много тогда нужно было построить, и слишком мало было специалистов.
Данилов вспомнил о своем знакомом, когда пришел к нему в кабинет всегда недовольный шофер Быков и, хмуро посмотрев на начальника отделения, сказал:
— Между прочим, до райцентра по нынешним дорогам часа четыре с гаком.
— А гак-то велик? — ехидно поинтересовался Данилов.
— Тоже с час.
— Тогда будем просто говорить: пять часов езды.
— А мне, товарищ начальник, при такой резине от вашей точности ни жарко, ни тепло.
— Тогда ты, Быков, мне фаэтон найми, я в нем поеду.
— Это еще что такое? — удивился шофер.
— Вот когда выяснишь, приходи, а пока иди готовь машину. Ясно?
— Куда яснее, — Быков вышел, нарочно громко хлопнув дверью.
«Все, — подумал Данилов, — через три часа сяду в машину и усну. Буду спать пять часов. Пусть только кто-нибудь попробует меня разбудить».
Он подошел к сейфу, отодвинул литую узорчатую крышку замка, с трудом вставил ключ. Ключ был новый. Прежний же, который, видимо, изготовили на заводе именно для этого сейфа, Иван Александрович потерял в декабре прошлого года. Впрочем, слово «потерял» было не совсем точным. Тогда осколком мины у него начисто срезало карман полушубка. В горячке боя он так и не заметил этого и только утром разглядел наконец и понял, почему всю ночь у него мерз правый бок. Естественно, что ключ искать было бессмысленно.
После того как батальон НКВД, в котором Данилов был заместителем комбата, расформировали и работники милиции вновь вернулись на свои места, вопрос о сейфе встал на повестку дня. Замначальника МУРа Серебровский просто предложил вскрыть его автогеном, но Данилов заупрямился. Ему жалко стало этот заслуженный чугунный ящик, который верой и правдой служил всем его предшественникам. Потом у сейфа была одна необычная особенность: как только открывали замок, он наигрывал какую-то никому неведомую мелодию.
— Ну, тогда сам его открывай, гвоздем, — сказал, уходя, Серебровский. — Ты, Данилов, прямо как старьевщик. Тебе бы из АХО новый сейфик принести — и порядок, а то ведь это чудище полкабинета занимает.
Замначальника скрылся за дверью, оставив Данилова один на один с сейфом. Иван Александрович позвонил в справочную, узнал номер телефона завода металлоизделий. Но главный инженер сказал Данилову, что их механики могут вскрыть только сейфы заводского производства.
— Спасибо, — поблагодарил Иван Александрович. — А вам неизвестно, где есть еще такие специалисты?
— По этому вопросу обратитесь в МУР, — рассмеялся невидимый собеседник и повесил трубку.
Что и говорить, адрес был наиболее верным. И вдруг Иван Александрович вспомнил Рогинского, теперь уже старика, бывшего медвежатника, потом колониста. Ему довелось видеть его перед самой войной, и тогда Рогинский со смехом сказал, что трудится «почти по прежней специальности» — заведует мастерской по ремонту сейфов. Мастерская находилась где-то на Трубной, практически в двух шагах от МУРа. Рогинского разыскали через час. Он минут пять покопался с замком, и кабинет снова наполнила старинная звенящая мелодия.
— Все, — усмехнулся Рогинский, — теперь, уважаемый Иван Александрович, давайте оформим наши отношения.
Он достал из кармана квитанционную книжку.
— А без этого нельзя? — спросил Данилов.
— Левыми делами не занимаюсь никакими.
— А как же теперь мне быть, записать вас в штат? Как открывать и закрывать это музыкальное чудо?
— Напрасно иронизируете, сейф у вас замечательный. Теперь таких не делают, их на всю Москву три осталось, а куранты работают только у вас. Ключ я вам сделаю часа через два, правда, замочек придется взять с собой.
В общем, после этого сейф стал работать, только ключ вставлялся туговато. Но вызывать старика второй раз времени не было.
Шестого мая, поздно вечером, когда Данилов собрался домой, благо казарменное положение отменили, позвонил дежурный.
— Иван Александрович, — взволнованно закричал он в трубку, — убийство! — Голос дежурного сорвался.
«Видимо, кто-то из новеньких, — подумал Данилов, — старики уже привыкли ко всему».
— Где?
— В Грохольском переулке.
— Хорошо, выезжаю.
Игорь Муравьев, Степан Полесов и новый пом-уполномоченного Сережа Белов еще не ушли, и это было очень кстати, так как посылать за кем-нибудь машину времени не было.
В автобусе их уже ожидали эксперты и проводник с собакой. Все было как обычно, обыкновенный выезд.
Автобус гремел по булыжникам переулков. Шофер гнал машину кратчайшим путем. Трясло.
— Слушай, — крикнул Муравьев из темноты, — Володя! Что, в Москве нет больше асфальтированных улиц?
— Есть, — ответил шофер, — но так дорога короче.
— Боюсь, Иван Александрович, — сказал Игорь, — что он нас не довезет. Ты нас не жалеешь, так собаку пожалей! — опять крикнул он шоферу.
— Ничего, — серьезно сказал проводник. — Туман привычный. Правда, Туман?
Собака молчала.
По крыше автобуса застучали ветки, шофер вывел машину в проходной двор.
— Ну, дает, — засмеялся Полесов, — сейчас дворами поедем.
Пронзительно заскрипели тормоза. Автобус остановился.
В переулке пахло липой. Было совсем темно, только узкие прорези замаскированных фар освещали несколько метров булыжной мостовой.
— Интересно, куда он нас привез, — спросил Данилов. — Как ты думаешь, Игорь?
— А кто его знает…
— Привез я вас правильно, — обиженно сказал шофер. — Вон там, видите?
Данилов наконец начал различать неясные фигуры у подъезда дома. Потом послышались торопливые шаги, к ним кто-то шел.
— Товарищ начальник…
— А, это ты, Смирнов, — Данилов по голосу узнал начальника розыска райотдела. — Ну, чего у тебя?
— Плохо у меня, четыре трупа.
— Да, хуже некуда. Что ж ты, меньше мне не мог приготовить?.. Ну, ладно, веди нас.
Глаза привыкли к темноте, и постепенно Данилов уже различал улицу, дома и деревья, которые казались неестественно большими.
Сзади по тротуару полоснул узкий свет фонаря.
— Пока не надо, потом, — не оборачиваясь, приказал Иван Александрович.
— Сюда, — сказал кто-то и услужливо распахнул калитку, — тут ступенька одна сломана, так что вы осторожно.
— Спасибо.
Первое, что он почувствовал, войдя в дом, был кисловатый запах пороха. Это означало, что здесь стреляли много. Данилов толкнул дверь и оказался на пороге маленькой прихожей.
На полу лежал человек в военной форме, рядом валялась фуражка с черным артиллерийским околышем. Осторожно переступив через труп, Данилов вошел в комнату…
В пять утра Иван Александрович вернулся в управление и, не заходя к себе, сразу же пошел к начальнику. В приемной сидел неизменный Паша Осетров.
— У себя? — спросил Данилов.
Паша вскочил, щелкнул каблуками и, оправив гимнастерку, ответил:
— Час как прилег. А что, важное что-то?
— Придется будить. — Данилов еще раз подивился Пашиной выправке. — Дело безотлагательное.
— А может, подождем, Иван Александрович?
— Нет, Паша, нельзя ждать.
Осетров скрылся за дверью и через две минуты появился вновь.
— Ждет.
Начальник, стоя у стола, застегивал гимнастерку. Одна щека его была помята до красноты. Он поймал взгляд Данилова, усмехнулся.
— Что смотришь? Вот на диване прилег. Все часок прихватил, пока ты жуликов ловишь.
Он потянулся всем своим большим, сильным телом, взял со стула ремень.
— Я перед войной, Иван, думал, поеду в отпуск, кроме творога, есть ничего не буду. Похудеть все хотел. Сейчас же ем все, что придется, а без ремня галифе бы потерял. Такая вот у нас нынче жизнь. Почище всякого лечебного питания. Ну, докладывай.
Иван Александрович сел к столу, достал из планшета бумаги.
— Плохое дело, — начал он, — давно у нас такого не было.
— Ты докладывай, Данилов, — начальник сел на диван, — а потом мы с тобой решим, что было и чего не было.
— Третьего мая в Москву с Дальнего Востока прибыл старший лейтенант Ивановский Сергей Дмитриевич. Цель приезда — служебная командировка. Ивановский сопровождал эшелон с техникой — пушки для фронта. После окончания дел он попросил у начальства разрешения задержаться на три дня в Москве у родителей. Ему разрешили. Шестого мая, вечером, он со своей девушкой пошел в кино. Кстати, она живет в соседнем с нами доме. По ее словам, когда они подошли к дому Ивановского, то заметили: на одном из окон часть светомаскировочной шторы оторвана и свет падает на улицу. Ивановский заглянул в окно и увидел, что какой-то человек бьет по лицу его отца. Он выхватил пистолет и бросился к дверям.
— Погоди-ка, — начальник встал, — это тебе девушка Ивановского рассказала?
— Да.
— А где она сейчас?
— У меня в кабинете ждет.
— Предусмотрительный ты, Иван, человек, — начальник усмехнулся, — с тобой работать хорошо. Ну, давай дальше.
— Нам повезло, что подруга Ивановского, Алла Нестерова, сразу же подошла к окну. Сначала она не поняла, куда бросился Сергей, только потом, догадавшись, подбежала к окну. Через порванную штору Нестерова увидела кусок комнаты и человека в военной форме. Тот поднял руку. И девушка поняла, что незнакомец собирается кого-то ударить. За окном все происходило, как в немом кино. Но внезапно раздался выстрел, звук которого не смогли приглушить оконные стекла, и неизвестный, так и не опустив руку, упал. Потом в комнате прогрохотало еще несколько выстрелов, и погас свет. Нестерова прижалась к стене. С крыльца сбежали трое. И только тогда она увидела «газик», стоявший чуть поодаль от дома. Машина развернулась и пронеслась мимо нее. И все же, несмотря на темноту, Нестерова успела запомнить последние две цифры номера — 06.
— Так, — начальник встал, — это уже кое-что. Ну а дальше?
— В квартире мы обнаружили убитых: лейтенанта, его родителей и неизвестного в форме ВОХРа. Найдена всего одна гильза от пистолета ТТ: судя по кобуре, этим оружием пользовался Ивановский.
— А в командирской книжке у него что записано?
— Все дело в том, — Данилов полез за папиросами, — что документов у лейтенанта не обнаружили.
— Значит, их забрали.
— Больше гильз не нашли, видимо, стреляли из наганов. Кстати, у убитого налетчика на поясе кобура от нагана. Точнее сообщат патологоанатомы и эксперты.
— Следовательно, картина такая. Четверо неизвестных врываются в дом Ивановского, избивают его родителей…
— Обыскивают квартиру, — добавил Данилов.
— Да, обыскивают. Значит, что-то ищут. Поэтому, видимо, и били, заставляли признаться. Им это «что-то» очень нужно было. Просто так на тройное убийство не пойдешь. В общем, поздравляю, Данилов: банда у нас появилась. Опасная банда. Что-нибудь взято из дома?
— На полу валялась шкатулка. Нестерова показала, что в ней убитая Мария Дмитриевна Ивановская хранила ценности. Нестерова считалась невестой сына, поэтому ей были известны некоторые вещи. Так, например, она рассказала, что там хранились сапфировые серьги с бриллиантами, которые покойная собиралась подарить ей к свадьбе.
Некоторое время они сидели молча, глядя друг на друга. Потом Данилов сказал:
— Не думаю, что Нестерова связана с этим делом. Девушка она хорошая, студентка, комсомолка.
— С тобой прямо страшно становится, Иван, — усмехнулся начальник, — ты мысли читаешь.
— Так работаем вместе сколько.
— Откуда у Ивановского-старшего драгоценности?
— Он ювелир, очень известный. Крупнейший специалист, так сказать, художник своего дела.
— Но ведь не из-за сережек к нему пришли. Сколько они, кстати, могут стоить?
— Об этом поговорю сегодня днем со специалистами.
— Надо узнать, зачем они приходили.
В дверях бесшумно появился Осетров:
— Товарищ начальник, там Муравьев товарища Данилова спрашивает.
— Давай зови его.
Игорь вытянулся на пороге. Данилов с удовлетворением оглядел его ладную фигуру, туго затянутую портупеей. Игорь последнее время ходил в форме. Гимнастерка сидела на нем как влитая, орден Красной Звезды, полученный за декабрьские бои под Москвой, заметно выделялся на сером коверкоте.
«Он поэтому и носит форму, — про себя улыбнулся Иван Александрович, — из-за ордена». И пока Игорь произносил уставные слова приветствия, Данилов подумал о том, как все же война взрослит людей. Прошло всего ничего, а Муравьев стал уже вполне зрелым человеком и толковым оперативником.
Игорь подошел к столу, сел в кресло. Даже по тому, как он держался в кабинете начальника, вызов к которому не всегда приятно кончается для любого работника МУРа, чувствовалось, что Муравьев знает цену своим словам и уж если решил что, то мнение свое будет отстаивать до конца.
— Сегодня утром я посетил директора производственного комбината Ювелирторга.
— Посетил, — Данилов засмеялся. — Ну Муравьев! Посетил — считайте, что вытащил человека утром из постели. Сработано оперативно, но не совсем вежливо.
Игорь развел руками.
— Ничего, — сказал начальник, — продолжай, Муравьев.
— Ивановский, — Игорь достал блокнот, — характеризуется с самой лучшей стороны. Старый большевик-подпольщик. В его мастерской резали шрифт для искровских типографий. Участник октябрьских боев семнадцатого года в Москве, воевал в гражданскую, но был отозван для работы по специальности в Гохран. В двадцатые годы выезжал в качестве эксперта за границу, при продаже наших драгоценностей. Активно участвовал в разоблачении группы Шелехес — Пожамчи.
— Так ты, Иван, его должен был знать, — перебил Игоря начальник МУРа, — ты же этим делом занимался.
— Нет, — Данилов покачал головой, — я тогда ездил арестовывать двух барыг, чисто техническая работа. Молодой был, еще, наверное, младше Игоря.
— Так, — начальник достал спички, закурил, — а я кое-что помню. Ну, давай дальше.
— Ивановский, — так же ровно и бесстрастно продолжил Муравьев, — награжден орденом «Знак Почета», имеет благодарности и грамоты ВЦИК и Совнаркома. В октябре 1941 года к нему в мастерскую поступило много ценностей, камней и золота от эвакуированных предприятий Ювелирторга Белоруссии и Украины.
— Так, так, — начальник застучал пальцами по столу. — Зачем они поступили?
— Для сортировки, оценки и реставрации.
— На какую сумму?
— Приблизительно на три миллиона рублей.
— Что дальше?
— В ноябре, когда обстановка под Москвой обострилась до предела, Ивановский и его помощник Попов сложили ценности в специальный ящик, опечатали его и вывезли из города. В дороге Попов умер от воспаления легких…
— Подожди, Игорь, — сказал Данилов. — А почему Ивановский не сдал ценности в банк?
— Тогда, в период эвакуации, поступило распоряжение работникам Ювелирторга самостоятельно вывезти ценности.
— Распоряжение, прямо скажем, не совсем понятное, но сделаем поправку на обстоятельства того времени, — сказал с иронией начальник. — Вот теперь кое-что проясняется.
— Как вывозились ценности из Москвы? — спросил Данилов.
— Ночью, на машине, с инкассаторской охраной.
— Все довезли?
— Сдано точно по акту, копия у меня.
— Мне кажется, товарищи, — начальник встал из-за стола, прошелся по кабинету, — кто-то знал, что ценности Ивановский увез домой. Знал, что увез, но не знал, что сдал государству. Вернее, не поверил. Психологически не мог обосновать. Думал, мол, ювелир, известный мастер, а здесь такие деньги сами в руки плывут. Я полагаю, что навел на Ивановского тот, кто знал, что у него хранятся ценности. Муравьев, поезжайте в кадры Ювелирторга, возьмите личные дела всех, кто сталкивался с Ивановским по работе…
За разговором никто не заметил, как наступило утро. Стало светлеть. Постепенно прохладный ветерок вытянул из кабинета слоистые клубы дыма, и все трое почувствовали, как они устали. Но их работа только начиналась, и никто не знал, сколько продлится она, сколько листов ляжет в папку с надписью: «Дело об убийстве гр-на Ивановского Д. М.».
Звонок телефона известил о начале нового дня. Начальник снял трубку. После первых же слов невидимого собеседника он внимательно поглядел на Данилова.
— Так, — говорил он кому-то, — понятно… Во сколько?.. Понятно. Так… Спасибо.
Он положил трубку, повернулся к Данилову:
— Это для тебя, Иван, из Московского управления НКВД. Королев звонил. Машина с похожим номером была в пять утра на Минском шоссе остановлена бойцами КПП, пассажиры оказали сопротивление. В общем, один убит, двое бежали. Пошли кого-нибудь из своих на место. Но главное — связи. Нам нужно отработать все связи Ивановского. Кстати, машина записана за первым автохозяйством Моссовета.
В коридоре Данилов встретил Полесова.
— Ты куда, Степа?
— За шофером, Иван Александрович. В шестнадцатое отделение поступило заявление от некоего Червякова, что вечером у него угнали машину ГАЗ с номером МО26—06.
— Угнали вечером, а когда он заявил?
— Утром.
— Привези его ко мне.
В том, что машину у Червякова никто не угонял, Данилов ни на минуту не сомневался: если угнали вечером, то почему об этом потерпевший не заявил сразу. И, уже сидя в кабинете, Иван Александрович порадовался работе своих ребят. Пока все шло четко, без осечек, но вот что будет потом — неизвестно.
В его комнате хозяйничало утро. На подоконнике сидел воробей и, наклонив голову, смотрел на Данилова круглым глазом, словно спрашивал: ну как, что нового, уважаемый Иван Александрович?
— Ничего нового, брат, — сказал Данилов воробью, — ничем тебя порадовать пока не могу. Ты залетай через месячишко…
Зазвонил телефон и спугнул птицу.
— Иван Александрович, — сообщали из НТО, — все точно, стреляли один раз из ТТ и еще три пули — из нагана, причем, судя по рисунку нарезов, две выпущены из одного и того же оружия.
— Следовательно, один из нападавших убил лейтенанта, а другой его родителей?
— Именно так. Теперь о дактилоскопии. Отпечатков очень много, но на шкатулке и шкафу идентичные отпечатки, проверяли по нашей картотеке.
— Вот что, вы бы их отправили для идентификации в наркомат. Чем черт не шутит, а вдруг там найдутся похожие пальчики.
— Хорошо, сделаем.
Данилов положил трубку, достал из стола блокнот и задумался: «Что же мы имеем, уважаемый Иван Александрович? Пока ничего конкретного. Нужно, видимо, начать с допроса Аллы Нестеровой. Тем более, что она ждет в соседней комнате».
Девушка вошла робко и осталась стоять у дверей. Данилов жестом пригласил ее сесть к столу. Некоторое время помолчали. Иван Александрович исподлобья внимательно разглядывал ее. Даже горе и усталость не стерли красок с лица девушки. Розовощекая, с большими синими глазами, черными волосами, она, безусловно, была очень хороша собой. Теперь Данилов понял, почему лейтенант Ивановский просил отпуск. Конечно, не из-за родителей, разве в этом возрасте вспоминают о них. Впрочем, вспоминают и думают, конечно, но лишь появится такая девушка и все. Как это здорово, наверное, гулять с ней по Москве, держать за руку, думать о ней в вагоне поезда.
— Вы очень устали? — задал первый вопрос Иван Александрович.
— Да, — Алла ответила тихо, одними губами.
— Я вас попрошу, подержитесь еще немного, ваши показания для следствия крайне важны. Ведь вы тоже, вероятно, хотите, чтобы мы поскорее нашли преступников.
— Конечно.
— Вы, наверное, голодны? Впрочем, что я спрашиваю, мы же оба ничего не ели, — Данилов взглянул на часы. — Врачи нам этого не простят. Подождите, я сейчас.
Иван Александрович зашел в соседнюю комнату. За столом покойного Шарапова сидел Сережа Белов. Увидев начальника отделения, он встал из-за стола, аккуратно оправил гимнастерку.
— Слушаю, товарищ начальник.
— Вот что, Сережа, попроси, чтобы мне принесли два стакана чаю, и расстарайся, сообрази чего-нибудь поесть.
— Я уже договорился, в столовой дадут в счет пайка.
— Молодец, только побыстрее, пожалуйста.
Сережа расстарался: чай был ароматный и крепкий. Первая утренняя заварка, ее еще не успели разбавить в буфете. Они пили чай и ели хлеб с маслом. На этот завтрак, по скромным подсчетам Данилова, пошло два командирских доппайка.
— Я прочитал, Алла, то, что вы написали, — Иван Александрович отставил стакан с недопитым чаем. — Может быть, еще хотите есть?
— Нет, спасибо.
Алла заметно повеселела, и это обстоятельство обрадовало Данилова.
— Так я прочитал, — продолжал он. — Понимаете, вы написали много интересного, но, к сожалению, кое-что придется уточнить. Прежде всего относительно серег. Вы не могли бы их, ну, нарисовать, что ли?
— Попробую.
— Вот вам карандаш и бумага.
Через несколько минут рисунок был готов.
— Так, — сказал Данилов. — значит, это сапфир. Кажется, синий?
— Знаете, такого глубокого синего цвета. А вокруг бриллианты небольшие, но Мария Дмитриевна говорила мне, что они очень старой работы, поэтому дорого ценятся. Они в их семье передаются женам сыновей.
— Вот как! Значит, эти серьги — талисман вроде.
— Скорее семейная реликвия.
— А сколько могла стоить эта реликвия, не знаете?
Алла посмотрела на Данилова с недоумением.
— Я понимаю, — сказал Иван Александрович, — многие вопросы покажутся вам не совсем тактичными. Но прошу понять меня, наша профессия такая, мы, как врачи-невропатологи, врываемся в человеческие души. Так что потерпите. Кстати, вы говорили, что серьги лежали в шкатулке. А что там еще было?
— Я не знаю. Нет, впрочем, погодите. Мне Сережа как-то показывал, там был Наполеон.
— Простите, кто?
— Да, Наполеон, — взволнованно сказала девушка, — печать такая. Наполеон в треуголке, руки скрестил на груди, и ниже кружок, на нем инициалы выгравированы. Печать. Сережа рассказывал, что в 1812 году, когда французы бежали из Москвы, ее забыли, а прапрадед его нашел эту печать.
— А из чего сделан этот Наполеон?
— Сережа говорил — из серебра.
— Теперь вот о чем расскажите. Вы жили рядом с Ивановскими, считались у них в доме почти родной. Правильно я говорю?
— Да.
— Так вот, не заметили ли вы чего-нибудь необычного в поведении Дмитрия Максимовича за последнее время?
— Нет, ничего особенного.
— Тогда постарайтесь вспомнить другое: перед отъездом Дмитрия Максимовича из Москвы в ноябре прошлого года вы у них не встречали посторонних?
— Видите ли, — Алла помолчала секунду. — Дмитрий Максимович никуда не уезжал. В ноябре заболела Мария Дмитриевна, и я ухаживала за ней.
— Как никуда не уезжал, — удивился Данилов, — а вы ничего не путаете?
— Да, точно, я говорю правду… Поверьте мне… — Нестерова заволновалась.
— Да вы успокойтесь, я вам верю. Тут неразбериха одна получилась. Вы уж помогите нам выяснить.
— Числа пятнадцатого ноября, — медленно, видимо стараясь ничего не упустить, начала рассказывать Алла, — да, по-моему, пятнадцатого, Дмитрий Максимович и его помощник Георгий Васильевич…
— Попов?
— Да, Попов, привезли домой тяжелый ящик. Привезли втроем.
— А кто третий?
— Шофер. Я еще удивилась: шофер, а очки у него выпуклые, как у очень близоруких людей. Так вот, они принесли тяжелый ящик. Потом шофер уехал, а Дмитрий Максимович сказал, что у них сломалась машина и надо ждать инкассаторов.
— Как я понял, инкассаторы должны были подъехать прямо к дому.
— Да, но что-то случилось, я уж не знаю что, и инкассаторы приехали только через неделю. Все это время Дмитрий Максимович и Попов дежурили в комнате, где стоял ящик, по очереди. У них даже наганы были.
— А когда приехали инкассаторы?
— Дмитрий Максимович все время звонил по телефону, а машины не было. Наконец, он сказал, что поговорит с замнаркома внутренних дел, которого знал лично.
— Он позвонил ему?
— Да. Той же ночью подошла машина с людьми в форме. А с ними какой-то начальник из Ювелирторга. Они вскрыли ящик, составили акт, а ценности положили в зеленые мешки. С ними уехал Попов, а Дмитрий Максимович остался, у него грипп начался сильный.
— Понятно, Алла. Вспомните, больше никто не заходил к Ивановскому?
— По-моему, нет.
— Ну вот мы и уточнили. Спасибо вам.
— Я могу идти?
— Конечно. Я попрошу, чтобы вас проводили.
Данилов встал, пожал девушке руку.
«Странно, — подумал он после того, как Нестерова вышла. — Выходит, что Ивановский никуда не уезжал из Москвы. Вот теперь все становится непонятным».
Иван Александрович сел на стул рядом с сейфом, прислонился виском к его холодному боку. Усталость чувствовалась в каждой клетке организма. Делать ничего не хотелось, даже думать. Мысль о том, что сейчас придется идти осматривать привезенную с КПП машину, показалась невероятной и отвратительной. Поехать бы в пивную на Малой Брестской, встать там в уголке за высоким столиком, пива выпить холодного, а потом… Потом домой, спать. Открыть окно — с прудов потянуло бы запахом свежести, и сон пришел бы невесомый и тихий…
Узор сейфа больно вдавливался в висок, но Данилов не замечал этого: он спал.
— Иван Александрович, — услышал он голос Белова, — товарищ начальник…
— Чего тебе? — спросил Данилов, не открывая глаз. Никакого уважения к старости.
— Товарищ начальник, Нестерова вспомнила, кто приходил к Ивановскому…
«В дополнение к моим показаниям, хочу сообщить, что в конце ноября 1941 года или в первых числах декабря к Ивановскому заходил тот самый шофер. Я узнала его по очкам. Пробыл он в квартире недолго. Больше я его не видела».
Данилов еще раз перечитал протокол допроса. Ну вот, кое-что есть. Теперь нужно установить шофера. Возможно, что он связан с убийством. Вполне возможно. Уж больно много совпадений.
Он позвонил Полесову. Трубку никто не поднял: значит, Степан еще не приехал. Данилов позвонил дежурному и попросил сведения обо всех разбойных нападениях и грабежах за последние шесть месяцев.
— Сейчас распоряжусь, — ответил дежурный. — Все абсолютно?
Данилов помолчал, а потом добавил:
— Нет, только группы. А также все сведения об использовании наганов. Кроме того, запроси отряды ВОХРа, не случилось ли у них чего за это время.
— Сделаем.
«А теперь надо пройтись, — подумал Данилов. — Просто выйти из управления и пойти по улице. На ходу думается легче».
Он запер кабинет. В коридоре было пусто. Прошел полпути к лестничной площадке, услышал, что в его комнате зазвонил телефон. Опять открыл дверь, надеясь, что звонок случайный и телефон замолчит. Но, видимо, на том конце провода сидел человек упорный, и аппарат продолжал звонить.
— Данилов!
Это звонил Полесов.
Иван Александрович приехал в отделение через двадцать минут. В дежурке сидел щуплый белобрысый человек и вертел в руках очки с выпуклыми стеклами. Данилов даже не удивился. Он просто ожидал этого, знал, что заявил о пропаже машины именно тот самый шофер в очках, о котором сообщила Нестерова.
Допрос он начал сразу, в отделении.
— Ваша фамилия, имя, отчество?
— Червяков Валентин Иванович.
— Год рождения?
— Мне двадцать восемь лет.
— Место работы?
— Механик первого автохозяйства.
— Почему же в вашем заявлении написано, что вы шофер?
— Это временно. Почти все водители на фронте, я из-за близорукости от службы в армии освобожден, поэтому с сентября прошлого года работаю водителем.
— С таким зрением?
— Что поделаешь, товарищ следователь, война.
Данилов встал из-за стола, прошелся по комнате. Червяков сидел спокойно, слегка прищуренные глаза за стеклами очков смотрели куда-то мимо Данилова, хотя лицо было обращено к нему..
— Номер вашей машины МО26—06?
— Да, а что, она найдена?
— Пока спрашиваю я.
— Извините.
Голос ровный. Очень спокойный голос. Данилов достал папиросу и начал разминать табак. Делал он это медленно, намеренно затягивая паузу. Червяков 22 продолжал молчать, все так же бесстрастно глядя мимо Данилова.
— Вы знакомы с Ивановским? — внезапно резко спросил Данилов.
— Да.
— В каких вы отношениях?
— Я не понимаю вопроса.
— Как часто вы с ним виделись и в какой обстановке?
— Виделся с ним в конце сорок первого…
— Точнее.
— В ноябре. В конце ноября. Мы ящик с ценностями возили, а у меня машина сломалась. Ну вот и пришлось…
— Что пришлось?
— Ящик к Дмитрию Максимовичу тащить.
— А вы знали, что было в нем?
— Конечно. Ценности. Большие ценности. Мы их должны были отвезти на семидесятый километр Горьковского шоссе. Там было какое-то учреждение, которое их принимало и отправляло в глубокий тыл.
— А откуда вы узнали о ценностях?
— Интересно, — Червяков поправил очки, — очень интересно. Вы, видимо, считаете меня человеком, которому ничего нельзя доверять? Так я должен понимать ваш вопрос?
— Гражданин Червяков, здесь спрашиваю я.
— Это почему же? Я, к примеру, даже не знаю, кто вы. Меня сюда пригласили, а мое право отвечать вам или нет.
— Логично, но неразумно. Я начальник отделения Московского уголовного розыска. Фамилия моя Данилов. Зовут Иван Александрович. Вам этого достаточно?
— Вполне, только прошу документы показать.
Данилов усмехнулся, вынул удостоверение. Он смотрел, как Червяков читает его, близко поднеся к глазам, и еще раз удивился, как такому человеку доверили машину.
— Все в порядке, — Червяков протянул обратно удостоверение. — Теперь спрашивайте.
— Мы остановились на том, что вам поручили помочь Ивановскому вывезти ценный груз.
— Да. Меня вызвали в нашу спецчасть, объяснили всю важность задания и даже выдали наган. Правда, машину мне дали старую, я сразу же написал об этом докладную записку.
— Почему же вам дали плохую машину?
— Теперь уже сказать трудно. Машина сломалась у Колхозной площади. Мы ее бросили и отнесли ящик в дом к Ивановскому.
— Вы помните этот ящик?
— Очень хорошо. Он большой, деревянный, сверху обитый тонким железом, по бокам две ручки.
— Больше вы не были у Ивановского?
— Был. В декабре.
— Зачем?
— В машине Дмитрий Максимович оставил чемоданчик с бельем. Я его обнаружил в гараже, на следующий день. Но отнести не мог. Меня срочно направили в Балашиху в ремонтные мастерские чинить разбитые на фронте машины. В декабре я вернулся и пошел к Ивановскому. Я очень удивился, застав его дома. А еще больше удивился, когда увидел в прихожей тот самый ящик. Тогда я понял, что Ивановский просто жулик. Я долго не решался сообщить о нем. Потом опять уехал в Балашиху. Приехал в апреле и решил пойти в Ювелирторг, в их промкомбинат, и сообщить.
Червяков снял очки, помолчал.
— В промкомбинате я передал заявление заместителю начальника охраны, фамилия у него странная, подождите, — Червяков достал пухлую записную книжку, близоруко поднес ее к глазам. — Ага, вот… Шантрель.
— А почему же вы к нам не пришли?
Червяков опять надел очки и посмотрел на Данилова. За выпуклыми стеклами глаза казались огромными, особенно зрачки.
— К вам я боялся.
— Ага. Так что произошло с вашей машиной?
— Ночью вчера ко мне четверо военных пришли. Да, кстати, тот самый Шантрель запретил мне говорить об этом. Ну, пришли военные…
— Какие?
— Обыкновенные, в гимнастерках, сапогах, с наганами. Допросили меня. Документ показали, что они из охраны промкомбината. Потом сказали, что воспользуются моей машиной, их якобы сломалась. А моя во дворе стояла. Вот и все. Утром машины нет, я и заявил.
— Побудьте здесь.
Данилов вышел в соседнюю комнату. Полесов сидел у самой двери.
— Слышал?
— Слышал.
— Поезжай в промкомбинат.
В кабинете директора промкомбината сидели двое: пожилой человек в гимнастерке военизированной охраны и девушка в милицейской форме. Директор повертел в руках удостоверение Степана и, возвращая, спросил:
— Вы к нам по поводу Ивановского или из-за этой кражи?
— Какой кражи?
— Да…
— А вы из МУРа? — взволнованно спросила девушка. — Вы что же, нам не доверяете?
— Кому это вам? — Степан присел на стул.
— Нашему отделению. Я следователь Анохина. Я думаю, что эту кражу мы сами размотаем.
Степан невольно улыбнулся. Это «размотаем» так не вязалось с ее аккуратной гимнастеркой, пушком на щеках и маленькими карими глазами.
— Вы уж объясните мне все по порядку, ладно?
— Дело простое. Очень простое, — горячо заговорила Анохина. — Вчера вечером пропало со склада четыре комплекта обмундирования. У нас есть предположение, что они похищены для продажи.
— Вы, наверное, подозреваете кого-нибудь? — Степан опять усмехнулся.
— Конечно, и усмешки ваши неуместны, товарищ…
— Полесов.
— Товарищ Полесов, — закончила Анохина.
— Вы не обижайтесь только, договорились? — примирительно сказал Степан. — Здесь все немножко сложнее. У нас есть мнение, что эти два дела тесно между собой связаны. Правда, пока это предположение. Вы расскажите, что случилось.
— Такое, значит, дело, товарищ уполномоченный, — откашлявшись, начал рассказ пожилой человек в вохровской форме. — Я начальник военизированной охраны промкомбината. Вчера кто-то взломал окно каптерки и похитил четыре комплекта обмундирования. Гимнастерки и шаровары. Между прочим, диагоналевые. Шерстяные, значит. Мы их перед самой войной получали. Так они без дела лежали до срока.
— А почему без дела? — поинтересовался Полесов.
— Так мужчин всех забрали на фронт. Женщины у нас теперь в охране, а им галифе без надобности. Думаем, что кто-то свой расстарался. На продажу или, вернее, на Тишинку, на харчи менять.
— Вы мне покажите склад.
— Пошли.
Промкомбинат был небольшой. Всего несколько аккуратных двухэтажных домиков с огромными окнами. Каменный забор, с вышками по углам и проволокой по гребню, отделял его от тихой Шаболовки. Степан уже знал, что на вышках постоянно дежурят бойцы охраны, по проволоке пущен ток, у ворот караульное помещение. Люди же несли службу отлично. Да и в самом комбинате ювелирные изделия занимали сейчас только треть производства. Рабочие, опытные мастера-ювелиры, привыкшие к необычайной точности, выполняли особо секретные задания фронта, такие, что знать об этом даже ему, Полесову — чекисту и большевику, не полагалось.
Нет, с улицы сюда не проникнешь. Да и какой вор полезет на охраняемый объект ради четырех комплектов обмундирования, за которые на Тишинке можно получить только водку с закуской. Нет, здесь что-то другое.
Каптерка была небольшой. Обыкновенная каптерка, как на заставе у него, когда Степан служил старшиной на границе. Те же стеллажи по стенам, тот же запах кожи и ружейного масла.
Сейчас тюки с гимнастерками валялись на полу.
— Какие размеры пропали?
— Один — пятьдесят четвертый, рост третий, два — пятьдесят второй, четвертый, и один — сорок восьмой, третий рост, — сказал начальник охраны.
— Вот видите, — повернулся к Анохиной Степан, — видите, как получается: если бы брал просто для продажи, то схватил бы первую попавшуюся пачку и ушел. А здесь он размеры выбирал.
Степан подошел к разбитому окну, присел на корточки, осмотрел пол. Потом, выйдя из помещения, обошел здание. Под окном на траве валялись осколки стекла. Полесов еще раз оглядел раму. Да, рассчитано, на дураков. В разные стороны торчало минимум четыре острых как ножи осколка. И ни одной нитки на них, ни одной капли крови.
Он повернулся к начальнику охраны:
— Окно разбито изнутри. Кто-то вошел, открыл ключом дверь, выбил окно и забрал вещи. Причем этот «кто-то» имел сюда доступ, у него был ключ. У кого есть ключи?
— Только у меня и еще запасной в караулке.
— Все ясно. Где ваш заместитель Шантрель?
— Он в ночь дежурил, теперь сутки свободный.
— Принесите из отдела кадров его личное дело.
Машину они оставили на улице. Шантрель жил во флигеле, в глубине двора. Шли порознь, обходя сквер, на скамеечках которого под деревьями сидели старушки. Флигель был маленький. Четыре окна выходили в заросший палисадник.
«Ничего себе, домик тихий, — подумал Данилов. Сиди у окошка, чай пей и дыши озоном. Прямо дача. Только не пил здесь чай Григорий Яковлевич Шантрель, 1900 года рождения. Он здесь другим делом занимался, совсем другим».
Данилов прислушался, во флигеле было тихо. Через открытое окно доносился голос из репродуктора: «…Роман „Мать“ занимает важное место в творчестве Горького. В нем пролетарский писатель…»
— Второго выхода нет, — сказал за спиной Муравьев.
— Понятно. Ты, Игорь, здесь останься, в палисаднике, цветочки там всякие посмотри… Понял?
— Так точно.
— Белов и Полесов за мной.
Входная дверь была закрыта, и Данилов постучал. Осторожно постучал, как знакомый. В глубине квартиры по-прежнему мягкий актерский голос рассказывал о творчестве Горького.
Иван Александрович постучал сильнее, потом еще. За дверью закончилась передача о Горьком и начался концерт Александровича.
— Так мы до вечера колотиться будем. Видимо, Григорий Яковлевич давно уже ушел. Ты, Сережа, сбегай за дворником или слесаря приведи, жалко же дверь ломать.
— А зачем, — сказал Белов, — замок здесь английский, давайте я в окно влезу и открою.
— Я тебе влезу, ишь жиганское отродье, — раздался за спиной голос.
Данилов оглянулся. Около них стояла старушка.
— А я смотрю и думаю, не к квартиранту ли моему гости. Вроде военные. Значит, к нему. Он спит, всю ночь дежурил, теперь не добудишься.
— Правильно, мамаша, — сказал Степан, — мы к Григорию Яковлевичу, к нему самому.
— С работы, что ли, или так, друзья?..
— Мы из милиции, — прервал ее Данилов, — вы уж откройте скорее, дело у нас к вашему жильцу срочное.
— Ну, если казенная надобность…
В маленькой прихожей были три двери.
— Вон там его комната.
Данилов дернул за ручку, дверь была закрыта изнутри.
— Вы постучите, он спит.
— У вас есть второй ключ?
— Да там задвижка…
— Степан, ну-ка попробуй, — Данилов достал наган. — А вы бы к себе в комнату пошли, — повернулся он к испуганной старушке.
Полесов отошел на шаг и ударил плечом в дверь. Створки разошлись, комната была пуста.
Когда-то один из учителей Данилова, старый оперативник Покровский, говорил, что жилище может многое рассказать о характере человека. Иван Александрович бывал в квартирах, на которые наложила отпечаток человеческая индивидуальность. Сколько он их повидал за время работы в угрозыске! Всякие видел. Но были и такие, как эта: здесь вроде ничего не говорило о характере и склонностях хозяина. Убогая старая мебель, пустой шкаф, под кроватью чемодан с грязным бельем.
— Позови Игоря, найди понятых и начинайте обыск, — приказал он Полесову, — а я пойду с хозяйкой поговорю.
Иван Александрович постучал в соседнюю комнату и скорее догадался, чем услышал, о приглашении войти. Хозяйка сидела в углу под иконой и, глядя на дверь, быстро крестилась. Маленькая, седенькая, с жидким пучком волос на макушке, она была похожа на добрую, ручную белую мышь, увидевшую кота.
— Да чего вы испугались-то, — приветливо улыбнулся Данилов. — Полноте. Ваше имя-то как, отчество?
— А ты, поди б, не испугался, если бы к тебе такие ловкие пришли? Имя мое Нина Степановна.
— Вы успокойтесь, мы вам ничего дурного не сделаем. Мы же из милиции.
— Вам видней, уважаемый, — хозяйка опять перекрестилась. — Вам видней. Вы молодые, грамотные, значит. Зачем старуха-то вам?
— У нас к вам никаких претензий. Мы вот к жильцу вашему.
— А я ему говорила. Ох, говорила. Ты человек, мол, военный, откуда продукты-то берешь? Одному столько не дадут.
— Какие продукты?
— Да всякие: и мука у него, и сахар, и мясо. Он говорил: родственники привозят. Значит, из-под Москвы. А я все равно не верила. Что это за родные такие, чтобы сахару привозили три мешка, сухофруктов тоже мешок, консервы опять же.
— А где он это держал все?
— Да на чердаке. Потом к нему его барышня приезжала. Тьфу, — старуха закрутила головой. Слово «барышня» она проговорила нараспев, с презрением. — Крашеная такая, кольца золотые. Она где-то по торговой части работала. Воровка, наверное. Я вот вчера пошла карточки отоваривать, а продавщица мне подушечки…
Старушка говорила долго и все не по делу. Но Даиилов не перебивал ее, он много на своем веку свидетелей видел, они были разные. Из одних слова приходилось тащить словно клещами, другие, наоборот, говорили много и охотно, часто о вещах посторонних, но в их рассказе, словно в пустой породе, иногда мелькало и очень важное. Поэтому он слушал Нину Степановну внимательно, иногда сочувственно кивая головой.
— Он мне, знаете, и говорит, — продолжала старуха, — время, дескать, сейчас голодное, а людям жить надо, питаться. Может, кто и у вас есть, кто всякие камешки там или золото на хорошие продукты обменяет. Я ему говорю: такими делами отродясь не занимаюсь…
— Ну зачем же так, Нина Степановна. Мы ведь кое-что все же знаем, например, о том, что вы ему помогли.
— Да господи, святой крест, начальничек, нет на мне ничего. — Старушка выпалила это быстро и замолчала, словно поперхнулась.
Стоп. Где же он ее видел? Глазки эти маленькие, словно буравчики. Пучок волос… Хотя нет, не было у нее тогда пучка. Маленькие руки с круглыми ладошками и короткими пальцами. Где? И фраза эта: «…начальничек, нет на мне ничего». Так тихие квартирные хозяйки не говорят. Они больше о карточках и распределителях.
И он вспомнил, вспомнил эти ее руки. Они сгребали золотую пыль из-под ювелирных тисков. Выглядела она тогда полнее, и голос у нее был хриплый от ненависти, а потом в Гнездниковском, МУР тогда находился там, она крестилась на портрет Дзержинского.
— Да, Нина Степановна. Годы идут, а замашки остаются старые. Нехорошо знакомых не узнавать.
— А я тебя, Данилов, сразу признала, — сказала вдруг старуха совсем другим голосом. Сказала и словно выпрямилась. — Поседел ты, а все такой же. Орел. Молодым тогда был, жалостливым. А сейчас, видать, заматерел. Дай, что ли, папироску.
Иван Александрович достал портсигар. Хозяйка взяла его, поглядела на выгравированную надпись: «Тов. Данилову за борьбу с правонарушителями. От Пермского исполкома».
— Ишь ты, от исполкома. А цена ему какая? Копейка цена.
— Здесь цена не по тому прейскуранту идет, Степановна, другая моему портсигару цена.
— Это понятно. Только в двадцать пятом ты от мужа моего, покойника, мог золотой иметь, с алмазной монограммой. Да не захотел. Видишь, железным балуешься. Другая, значит, цена?
— Это точно, другая. — Данилов чиркнул спичкой, дал прикурить. — Но разговор у нас не о муже покойном, а о жильце вашем.
— А я ему не судья. Он продукты на золото менял, а я при чем?
— Мы сейчас у вас обыск сделаем, тогда и посмотрим.
— Делай. Моя судьба прятать, а твоя — искать. Только про Гришку ничего не знаю и к его делам не причастная. А золото, если найдешь, так это мое. Папенькой моим, золотых дел мастером Крутовым, оставлено. Его никто у меня отобрать не сможет.
— Ладно, о золоте потом. Вы мне скажите, как к вам Шантрель попал?
— Пришел сам. Узнал, что сдаю комнату, попросил прописать. Я не стала отказывать. Человек он военный, мне с ним не так страшно.
Вошел Белов.
— Иван Александрович, в комнате — ничего, а на чердаке два ящика консервов нашли и мешок сахару.
— Хорошо, в машину погрузите. Да и хозяйку не забудьте. Она с нами в МУР съездит. Может, там и вспомнит чего. А здесь устроим засаду. Останешься ты и Полесов, со стороны улицы вас ребята из отделения подстрахуют.
В подъезде постовой, увидев Данилова, бросил руку к козырьку и шагнул к нему.
— Ты чего, Зенин?
— Вам передано немедленно к начальнику явиться.
— Ладно.
Иван Александрович провел рукой по щеке. Щетина отросла и кололась безжалостно. В таком виде наверх идти не хотелось, не привык он к этому. Когда-то давно молоденьким реалистом он пришел на работу в ЧК. Тогда и брить ему было нечего, пушок рос, но был порядок: каждый оперативник держал в ящике стола бритву и помазок. Феликс Эдмундович не терпел неаккуратности. Он сам в любое время суток был подтянут и выбрит, от других требовал того же.
Уже у кабинета Данилова поймал замначальника Серебровский.
— Ваня, тебя начальник два часа ищет, хотел в питомник ехать: собаку за тобой посылать.
— Я только побреюсь.
— Ваня, и думать не смей, если я все дела бросил и тебя ищу, значит, крайняя надобность.
Он обнял Данилова за плечи и повел к лестничной площадке. Серебровский был, как всегда, выбрит, и от него по-довоенному пахло одеколоном. Когда-то они с Даниловым работали в одной бригаде. У красавца Серебровского была необыкновенная особенность сразу располагать к себе женщин. Поэтому когда требовалось допросить кого-нибудь из «подруг жизни» клиентуры бригады, то лучше Серебровского сделать этого никто не мог. Женщины всегда становились на пути Сережи Серебровского, и не было у него из-за них служебного роста. Перед самой войной его забрали в наркомат, но там нашлась чья-то секретарша, и опять его отправили на старую работу, правда, с повышением.
— Слушай, ты где одеколон берешь? — поинтересовался Данилов.
— Страшная тайна, Ваня: в ноябре сорок первого я с одной дамой познакомился. Так она в тэжз работала. Когда их эвакуировали, она мне говорит: если нужно, я тебе одеколона продам сколько хочешь. Вот я и запасся. Да я тебе дам, у меня есть.
В приемной начальника у стены сидели трое военных с худыми, изможденными лицами; у одного рука была на перевязи. Увидев Данилова и Серебровского, они встали.
— Это к нам из госпиталей направили, — пояснил Осетров, — на пополнение оперативного состава.
— Вот что, — приказал Серебровский, — начальник сейчас уедет, а ты товарищей командиров накорми и проводи отдохнуть в общежитие. Как вернемся — поговорим.
В кабинете начальник, наклонившись, копался в сейфе.
— А, дорогая пропажа. Ну, как?
— Докладывать?
— Некогда, — он подошел к Данилову, — иди переодевайся, да побрейся. В горком нас вызывают, к секретарю.
— Так, — Данилов сел. — А зачем?
— Полегче чего спроси. Позвонил его помощник и говорит: давай с Даниловым. Я ему объяснял, что ты на операции, а он: разыскать. Через каждый час звонит — тобой интересуется…
На столе зазвонил телефон правительственной связи, или, как его называли, «вертушка». Начальник подошел, снял трубку.
— Да… Есть… Будем через сорок минут.
Он отошел от стола и еще раз оглядел Данилова.
— Двадцать минут тебе на бритье, на тары-бары всякие. И вниз. — И уже в спину крикнул: — Гимнастерку надень новую!
Данилов брился в общежитии, благо там стоял кипятильник с горячей водой. Бритва шла с треском, как коса. Иван Александрович глядел на себя в зеркало, и грустно ему становилось. Все-таки беспощадная вещь — время. Какие у него годы? Сорока двух еще нет, а вот и голова уже вся седая, и морщины. А, впрочем, еще ничего, не так уж он плох. Крепкий пока. Правда, иногда одышка появляется, да редко — головные боли.
— Хорош, хорош, — засмеялся за спиной Серебровский, — я тебе обещанное принес. На, владей, «Тройной». Только смотри! Я слышал, что после коньяка он на первом месте стоит по вкусовым качествам.
— Да полно тебе, — Данилов вытер лицо мокрым полотенцем.
— А ты пробовал?
— Было дело.
— Ну и как?
— Ты попробуй.
— Ты же знаешь, Ваня, что я только портвейн и пью.
— Аристократ. Твоя фамилия случайно не Юсупов-Серебровский?
— Нет, Серебровский-Сумароков-Эльстон, — замначальника засмеялся, обнажив белоснежные зубы.
И Данилов еще раз подивился его характеру. Серебровский был человеком мягким, веселым и щедрым. И все эти качества он сочетал с огромным личным мужеством и знанием дела.
К машине они вышли вместе.
— Ну, Ваня, езжай в верха. Только по дороге крепко подумай, какие у тебя подходы к рынкам есть.
— А мне-то они зачем? Рынки — это Серегина дело.
— Все равно подумай, об этом разговор будет. Мне сегодня верный человек в наркомате шепнул.
У машины уже стоял начальник. Он окинул взглядом Данилова и, ничего не сказав, открыл дверцу, сел на переднее сиденье. Иван Александрович устроился сзади. Шофер развернул машину, и та понеслась по полупустой Петровке, пугая клаксоном-кукушкой редких пешеходов.
Начинало темнеть. И сумрак этот был особенно заметен из-за светомаскировки. Дома глядели на улицу черными, ослепшими глазницами окон. Москва выглядела усталой. Правда, в сорок первом, в августе, тоже окна завешивали и баррикады строили. Но тогда и женщин нарядных много было, и мужчин в светлых костюмах. А сейчас все в темном, все будто в одинаковой форме. Но все-таки было что-то еще, чего Данилов никак не мог определить. И мысль эта не покидала его, когда они шли по длинным коридорам горкома партии, мимо одинаковых дверей с фамилиями на табличках.
Да, здесь все изменилось. Последний раз он был в этом коридоре в конце октября сорок первого года, тогда горком больше походил на Смольный времен революции. А теперь тишина, солидность, как и положено столичному комитету партии.
Они вошли в приемную, из-за стола им навстречу поднялся помощник, молодой человек в полувоенной форме, с кобурой на широком командирском ремне.
— Подождите, товарищи, у секретаря рабочие с «Серпа и молота», присядьте пока.
В приемной ждал уже один человек. Он широко улыбнулся Данилову, протянул руку.
— Не узнали?
— Ба! Виктор Кузьмич, да я тебя в штатском сроду не видел. Ишь ты, какой стал…
Это был Королев, капитан госбезопасности, с которым они вместе кончали банду Широкова. Он был одет в элегантный костюм, пиджак спортивного покроя сидел на нем, как влитой. Коричневая шелковая рубашка, галстук соответствовали тону костюма.
— Трудновато тебя узнать, трудновато.
— Это и хорошо. Нас с тобой не всегда узнавать надо. Слушай-ка, тут по моему ведомству кое-что для тебя пришло. На, читай.
«На ваш запрос сообщаем, что лесничий тов. Данилов Александр Андреевич в настоящее время является комиссаром партизанского отряда „Смерть фашизму“. Зона действия отряда (дальше зачеркнуто). Подпись, печать».
Данилов сглотнул комок, подступивший к горлу, и еще раз прочитал спецсообщение. Жив отец. Жив. А он уже и надеяться перестал. Комиссарит. Прямо как в гражданскую.
В это время распахнулась дверь кабинета, и из нее вышли люди. Они шли через приемную, о чем-то споря, видимо продолжая неоконченный разговор. Но Данилов не слышал их голосов и того, как помощник пригласил пройти в кабинет секретаря. В мыслях он был далеко, на Брянщине у отца, в его доме, окна которого выходили в лес и в котором было так хорошо и тихо.
— Ты что, заснул? — Начальник дотронулся до его плеча. Ждет, идем.
Секретарь горкома встретил их у дверей кабинета, крепко пожал руки, показал на кресла у стола, приглашая садиться.
— Можно курить, товарищи.
Неслышно появился помощник, поставил стакан с чаем и сел в углу кабинета в тени.
Секретарь прошелся по кабинету, остановился у стены.
— Я пригласил вас, товарищи, для того, чтобы совместно обсудить создавшееся положение. Вам хорошо известно, что вся Московская область освобождена от немцев. В настоящее время линия фронта проходит на рубеже Гжатска. Но наступление гитлеровцев продолжается, по-прежнему тяжелые бои идут в излучине Дона, враг рвется к Волге, хочет захватить Кавказ, лишить нас нефти. Государственный Комитет Обороны делает все, чтобы остановить и разгромить врага. Для этого успешно ведется реорганизация и перевооружение армии. Перед Московской партийной организацией поставлена задача — в кратчайший срок сделать наш город кузницей оружия. Москва и область становятся крупным центром оборонной промышленности. Вполне естественно, что мы просто обязаны создать все условия рабочему классу столицы для нормального труда. На нашем совещании должен был присутствовать представитель Московского военного округа, но он запаздывает, причина уважительная…
На столе тихо звякнул один из телефонов. Секретарь взял трубку и сказал одно слово: «Проси».
В кабинет вошел невысокий генерал-майор с зелеными звездами на защитного цвета петлицах.
— Извините за опоздание, — чуть глуховато сказал он, — был в частях.
— Ну вот, теперь все в сборе, — секретарь горкома сел за письменный стол. Товарищи, генерал-майор Платонов возглавляет охрану тыла войск МВО, он и доложит нам обстановку.
Платонов расстегнул полевую сумку, вынул бумаги.
— Дело такое. Обстановка в тылу наших войск, то есть в Московской области, в общем нормальная. Население освобожденных районов помогает бойцам и командирам чем может. Соответственно воинские части тоже идут навстречу нуждам трудящихся. Мы отдаем трофейную технику в восстанавливающиеся колхозы, на полях работают команды выздоравливающих бойцов, ну, конечно, продовольственную помощь оказываем. Но за последнее время в зоне действия наших подразделений имеют место случаи нападения на отдельные машины с продовольствием, на склады, фуражные пункты. С подробной сводкой я всех ознакомлю. По данным наших особых отделов, стало известно, что существуют вооруженные группы, сформированные из бывших уголовников, укрывшихся фашистских пособников и дезертиров. Это, товарищи, нарушает нормальную работу тыла действующей Красной Армии. Мы обратились к Московскому горкому партии с просьбой оказать нам помощь. Вот вкратце обстановка, — генерал полез за папиросами.
— У вас все, товарищ Платонов? — спросил секретарь.
— Пока все.
— Что скажет представитель госбезопасности? Королев встал, помолчал немного, видимо собираясь с мыслями.
— Госбезопасность располагает достаточно вескими данными о том, что вражеская разведка, причем обе службы — абвер и СД, постоянно засылает свою агентуру в наш тыл. Борьба с ней ведется успешно, наши компетентные органы располагают людьми, работающими в тылу у фашистов и передающими нам весьма ценные сведения именно по этому вопросу. Оставив надежду устроить панику, грабежи и беспорядки в Москве, враг сегодня решил прибегнуть к другим методам: вызвать недовольство жителей, нарушив снабжение, организовать черный рынок. Вражеские агенты торгуют через подставных лиц фальшивыми продовольственными карточками, причем в некоторых местах их просто сбрасывают с самолета. Надо отметить, что население столицы в целом проявляет высокую сознательность, большинство фальшивых карточек сдано. Но есть и другие лица, и именно на них делает ставку вражеская агентура. Эти люди являются косвенными пособниками врага, и наше дело их выявить. Кроме того, по нашим данным, немецкая агентура пустила в обращение фальшивые денежные знаки. Однако, считая, видимо, что это дело ненадежное, попасться можно, враг снова делает ставку на уголовный, деклассированный и чуждый нам контингент населения, чтобы организовать продовольственный кризис. Для этого сформировано несколько бандгрупп, и они начали действовать. Вот о них и говорил только что товарищ генерал.
Данилов слушал Королева, а мысленно уже перебрал все возможные подходы к рынкам, вспоминал все последние происшествия, связанные с продовольствием. Пока определенной картины не складывалось. Все распадалось, но, возможно, не так надо рассматривать эти случаи. Попытаться объединить их, найти систему.
Королев закончил и сел. С минуту все молчали.
— Разрешите мне, — начальник МУРа поправил ремень. Хорошо он выглядел в этом кабинете, высокий, широкоплечий, в красивой коверкотовой гимнастерке с тремя малиновыми ромбами на синих петлицах и двумя орденами Красного Знамени на груди. — Как я понимаю, нас вызвали для координации действий и создания единого руководства операцией. Но вот о чем мне хотелось бы доложить. Дело в том, что, начиная с июня 1941 года, работа наша приняла несколько иные формы. — Он раскрыл папку, достал отпечатанные на машинке страницы. — Вот, товарищи, пачки сводок за последние полгода. Никаких серьезных уголовных проявлений нет. Мелочовка.
— Что-что, — переспросил секретарь горкома, — как вы сказали?
— Мелочовка, — начальник несколько смутился, — ну, это на нашем профессиональном жаргоне означает мелкие дела, не представляющие особой угрозы. Однако и с этими проявлениями мы боремся…
— Это мы знаем. — Секретарь горкома взял сводку, пробежал ее быстро глазами. — Партийная организация Москвы в курсе дел милиции. Мы приняли соответствующее решение, обратились в Президиум Верховного Совета, и скоро об этом узнают все. Я понимаю вас так, что организованной преступности у нас нет. Как вы считаете, товарищ Данилов?
— К сожалению, работа у наших товарищей есть, правда, она, приняла действительно несколько иные формы. С начала войны не было заметно активизации старых профессионалов. Кроме банды Потапова — Широкова. Но, как видите, ее работа тоже была инспирирована немецкой разведкой. Сейчас, а именно сегодня, мы занимаемся одной группой. Данилов кивнул в сторону генерала и Королева.
— Значит, так, — секретарь горкома посмотрел на часы. Давайте составим план мероприятий, определим участки работы.
До темноты они сидели в коридоре. Степан нашел старую, двадцатых годов, подшивку журнала «30 дней» и читал «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова. Иногда он начинал хохотать. Тогда Белов, сидевший у двери, неодобрительно поглядывал на него.
Сергею читать не хотелось. Полистал «Огонек» и бросил. Да разве до чтения сейчас! Их оставили в засаде, а в такой обстановке всегда одно беспокойство. Впрочем, вот Полесов читает Ильфа и Петрова, смеется, ему почему-то спокойно. И «Двенадцать стульев» он открыл для себя впервые, а он, Белов, помнит их почти наизусть. В институте они соревновались, кто лучше знает роман. Выиграл он: на его вопрос, с какой стороны в Старгород вошел Бендер, никто не смог ответить. А вошел-то герой книги со стороны деревни Чмаровки. Такие вот дела были раньше…
Перед самой войной родители его уехали в Ташкент к бабушке. А Сергей собрал однокурсников, которые, конечно, были в городе, и они устроили вечеринку. Танцевали, пели, спорили и говорили о войне. Утром провожали девушек. Было пасмурно, улицы пусты, легкое вино туманило голову, и ребятам казалось, что нет более счастливых людей на земле, чем они. А потом выяснилось, что в те минуты, когда они спорили о возможности войны, она уже началась.
Он пошел в военкомат в понедельник, выстоял огромную очередь. Ему отказали: сильный грипп год назад дал осложнение на легкие. Тогда он решил схитрить: пошел в горком комсомола. И снова медкомиссия…
Родители остались в Ташкенте. Отец прислал пространное письмо, в котором советовал, как сохранить квартиру. Сергей, не дочитав, порвал это письмо: отношения с отцом были выяснены давно, еще в девятом классе.
В сентябре сорок первого он уехал рыть окопы. Под Москву послали бригаду из студентов московских вузов. Работали от темна и до темна. Делали перерыв, чтобы поесть из походных кухонь горячую жидкую кашу. Спали здесь же, в землянках. Каждый день приезжали военные инженеры, лазали по окопам, проверяли блиндажи, наносили их на карты. Газет не было, радио тоже. Но о том, что происходит на фронте, узнавали по приближавшемуся его дыханию. Именно дыханию, так сказал знакомый парень — первокурсник из ИФЛИ Андрюша Громов.
Ночью они сидели, курили на бруствере окопа. Где-то вдалеке, за лесом, грохотала канонада.
— Сейчас он стихнет, — прошептал Андрюша.
— Кто? — удивился Сергей.
— Фронт. Он дышит и только ночью засыпает. Слышишь?
— Ты мистик, Андрюша.
— Нет, понимаешь, я его как будто вижу: он словно огромный зверь, похожий на динозавра, что ли, он ползет все ближе, ближе. Он еще далеко, но мы уже слышим его дыхание.
— Так нельзя, — твердо сказал Сергей. — Это похоже на страх. А мы должны его остановить и остановим.
— Я понимаю, — помолчав, ответил Андрюша, — но мне вдруг становится не по себе, Сережа.
А через несколько дней канонада стала еще ближе. Казалось, что снаряды рвутся где-то совсем рядом, в нескольких сотнях метров. В полдень вместо кухни к ним примчалась полуразбитая полуторка с обгоревшими бортами. Из нее выскочил военный в ватнике, перетянутом портупеей.
— Кто здесь старший? Немедленно сматывайтесь: немцы прорвались! Немедленно!
С машины бойцы начали стаскивать длинноствольные противотанковые ружья.
— Идите вдоль леса, мимо деревни, к посту, — продолжал военный. — Не дай бог высунуться на дорогу!
Сергей бросил лопату, подошел к командиру. Под ватником на петлицах алела шпала.
— Товарищ капитан, я умею стрелять из винтовки и пулемета, я «ворошиловский стрелок», чемпион университета по стрельбе из нагана, я…
— Короче. Почему не в армии?
— Дважды пытался. Осложнение на легкие.
— Вы кто?
— Белов Сергей, студент второго курса юрфака МГУ.
— Разыщите старшину, получите винтовку. Кстати, здесь еще есть желающие остаться?
Добровольцев набралось около двадцати человек. Капитан выстроил их в одну шеренгу, прошелся вдоль строя, побеседовал с каждым.
— Белов, — приказал он, — ведите людей на опушку, там старшина Гончак, он переоденет вас и даст оружие.
Через час они получили кирзовые сапоги, ватники, ремни и пилотки. Подъехала машина. В кузове лежали винтовки. Оружие было не новым. На стволах пятна ржавчины, ложе и приклады с трещинами, побитые.
— Давайте, давайте, — торопил старшина. — Да не выбирай ты винтовку, все они одинаковые. Погоди, как тебя, Белов, вроде? Точно, ты пулемет возьми, тебе капитан приказал выдать. Обращаться умеешь?
И, увидев, как Сергей отделил диск и умело передернул затвор, как бережно платком начал вытирать прицельную планку, понял старшина, что знает студент пулемет. Не как кадровый боец, конечно, но для новобранца вполне сносно.
— Товарищ старшина, — попросил Сергей, — мне бы наган.
— А что, точно, — Гончак даже не удивился просьбе, — все правильно. Первому номеру личное оружие положено. Пойди погляди в кабине, там их несколько штук лежит.
В кабине полуторки прямо на полу лежали брезентовые кобуры с наганами.
А на опушке опять появилась машина, на этот раз с какими-то ящиками, потом еще одна — с красноармейцами, но почему-то винтовок у них не было. К четырем часам артиллеристы прямо на руках прикатили три маленькие пушки-сорокопятки, потом связисты протащили тонкую телефонную нитку. Так появился оборонительный рубеж. И если еще сегодня утром окопы и блиндажи были для Сергея чем-то неживым, не имеющим непосредственного отношения лично к нему, то сейчас пулеметное гнездо стало его защитой, и от прочности и надежности этой аккуратно выкопанной по грудь ямы зависела его жизнь.
Вторым номером Сергею дали Андрюшу Громова. Дотемна они провозились с окопом. Оказывается, вырыть его было полдела, главное — обжить: приспособить к себе. Когда совсем стемнело, старшина принес две банки мясных консервов, хлеб и сахар.
— За чаем сходите, там ребята вскипятили. Ну как, студенты, не страшно?
— Страшно, товарищ старшина, — сказал Андрей.
— Молодец, что правду говоришь. Только в кино не страшно, когда войну показывают.
— А вы боитесь, товарищ старшина? — спросил Сергей.
— Попривык я, Белов, кадровый я, еще финскую ломал. А так оно, конечно… Жить всем охота. Ну, давайте за чаем…
Утром на землю низко лег туман. Казалось, что он начинается прямо в окопе. Брезент, которым они укрылись, был мокрым, мокрыми стали ватники, пилотки, шаровары.
Мелко порубив сухие доски от ящика с патронами, они разожгли маленький костер и согрели чай. Пили, обжигаясь, и чувствовали, как тепло входит в каждую клеточку тела. Потом, когда сидели на дне окопа и курили, внезапно сверху посыпались комья земли. Вдоль траншей шел капитан и еще какой-то военный в кожаном пальто.
— В общем, вы поняли меня, Лукин, — говорил незнакомый командир резким, властным голосом, так обычно разговаривают люди, привыкшие к тому, что их обязательно услышат и выполнят все. — Вы должны продержаться до тринадцати часов, потом отходить к мосту.
— Есть, товарищ генерал, постараюсь.
— Что значит постараюсь, Лукин?
— С людьми плохо.
— Если бы было хорошо с людьми, я не заставил бы вас сидеть на этом рубеже. Я приказал бы вам наступать. Вы должны…
Шаги удалились, голоса смолкли.
Когда часа через полтора ветер разогнал туман и стало видно поле и лес за ним, где-то вдалеке послышался гул. Он постепенно нарастал.
— Приготовиться к атаке! — разнеслось вдоль окопов.
Мимо пробежал капитан.
— А, чемпион… Белов, слушай и запомни как таблицу умножения. Что есть основа боя в обороне? Глубже зарываться в землю и отсекать пехоту от танков. Понял?
— Понял, товарищ капитан.
— Ну, глядите, ребята. Я на вас очень надеюсь. Очень.
Сказал и побежал дальше. А они остались. Они не могли знать, что острие танкового удара противника, прорвавшего нашу оборону, растеклось и гитлеровцы громили тылы нашей потрепанной в боях армии. Командование срочно организовало вторую линию обороны, мобилизовав для этого всех, кто мог держать оружие. Не знали они также, что группа капитана Лукина, так со вчерашнего дня именовались шестьдесят бойцов и ополченцев, занимала участок по фронту протяженностью более километра и ее задача была отразить первый натиск противника, удержаться до подхода кадровой дивизии, снятой с другого участка фронта.
Впереди, у дальнего леса, показались фашистские танки.
— Вниз, Громов, вниз! — крикнул Сергей и удивился своему голосу. Теперь он тоже начал приказывать, и голос его стал властным, и слова короткими, как выстрел. — Готовь диски, Андрей, они должны быть всегда снаряженными! Понял?
— Понял, Сережа.
— Ну, давай.
Белов достал укрытый брезентом пулемет, еще раз протер прицел, вскинул «дегтяря» на бруствер, утопил сошники. И вдруг наступило спокойствие. Страх ушел. Был холодный приклад пулемета у щеки, узкая прорезь прицела, через который сегодня он видел мир.
Звонко и отрывисто ударили сорокопятки. Но танки шли так же спокойно, как и раньше. Наконец, около башни одного из них сверкнула молния, и над окопами вздыбилась земля. Запахло жженым. Теперь танки, стреляя с ходу, шли на окопы.
Все это видел Сергей словно в замедленном кино.
Сощурив глаза, он пытался разобрать, что там за танками. И когда машины подошли совсем близко, метров на пятьсот, он различил на их броне приникших людей. Внезапно один танк дернулся, по его боку пробежала синеватая молния. С брони посыпались солдаты.
Сергей перевел дыхание и плавно нажал на спуск. Двое упали сразу, словно ударились грудью о невидимую преграду, остальные, стреляя из автоматов, начали отползать.
Теперь Белов уже не видел ничего, кроме этих фигурок, которые хотели расползтись по полю. О том, что немцы могут двигаться вперед, он пока не думал, весь захваченный необычностью обстановки.
А вокруг шел бой. Били сорокопятки, глухо кашляли противотанковые ружья, стучали пулеметы. И весь размах боя видел только Лукин. Он видел, что три машины горят, но четыре других продолжают идти на окопы, видел, как заваливалась на бок одна из сорокопяток, как дергались в такт выстрелам спины наших бронебойщиков. Пока бой разворачивался в нашу пользу. Во-первых, противник не ожидал здесь встретить сопротивление, а во-вторых, он не знал, какими силами располагает обороняющаяся сторона.
Лукин понимал, что если ему удастся отбить эту атаку, то он получит передышку, пока немцы начнут перегруппировку. А там и до тринадцати часов недалеко. Вдруг капитан увидел то, чего боялся значительно больше танков, больше их лобовой атаки. Вдоль опушки шли два бронетранспортера с пехотой. Вот они остановились, и на землю стали прыгать солдаты. «Чуть больше взвода», — мысленно подсчитал Лукин. Развернувшись цепью, автоматчики начали фланговую атаку. «Теперь они ворвутся в пустые окопы и передавят всех поодиночке, как кроликов», — Лукин зло выругался. Подобрав автомат, он крикнул связному: «За мной!» — и бросился вдоль окопа.
Сергей, на секунду оторвавшись от пулемета, тоже увидел длинные, с высокими бортами машины. Он не знал, что это такое, но интуитивно почувствовал опасность.
— Андрей, бери диски, гранаты и за мной!
Они бежали вдоль окопа, спотыкаясь, и пулемет больно бил Сергея по плечу. Задыхаясь, домчались до края обороны, до той самой опушки леса, где вчера днем получали оружие.
Сергей выглянул из-за бруствера и увидел метрах в ста рассыпавшуюся цепь гитлеровцев, они шли мимо, обходя оборону с фланга. Он не торопясь утопил сошники, проверил деление на планке прицела и хлестнул длинной очередью почти в спину атакующим.
Капитан Лукин спрыгнул в окоп и увидел очкастого студента, лежавшего у задней стенки, — из простреленного виска текла тонкая струйка крови, и спину человека, приникшего к пулемету, она дергалась в такт длинным очередям. Вот он повернул потное, с грязными потеками лицо.
— Диск! Давай диск…
Лукин схватил магазин и протянул его Белову. И опять заработал пулемет и заходили лопатки под рубашкой, затряслась мальчишечья тонкая шея…
Что было потом, не удержалось в памяти. По сей день Сергей помнит только обрывки боя: грохот танков, липкая кровь, бегущая по щеке, дрожащее раскаленное тело пулемета. Потом они бежали с Гончаком через лес и тугие ветви хлестали по лицу. У моста в какой-то канаве они снова стреляли. И все время хотелось пить. Говорить он не мог, потому что сорвал голос. Где-то рядом разорвался снаряд, и больно заломило уши…
Слышать он стал только на следующее утро. Тогда на краю деревни Лукин выстроил двенадцать человек в обгоревших ватниках и рваных шароварах. Двенадцать из шестидесяти.
— Наша группа выполнила задачу. Мы задержали врага…
Подъехала машина. Лукин подал команду и строевым шагом пошел навстречу генералу.
Тот выслушал рапорт, повернулся к своему спутнику.
— Все-таки остановили, товарищ командующий.
— Молодцы, молодцы! — Командующий пошел вдоль строя, оглядывая людей. Смирнов, — скомандовал адъютанту, — принеси портфель. Спасибо, товарищи. У вас все кадровые, капитан?
— Никак нет. Вот тот боец, с пулеметом, — студент, добровольно попросился в группу.
— Как он воевал?
— Отлично, товарищ командующий, если бы не он, смяли бы нас с фланга.
— Подойдите, товарищ… — генерал обернулся.
— Белов, — подсказал Лукин.
Сергей, подхватив пулемет, вышел из строя.
— Спасибо за службу, доброволец, — командующий достал из портфеля серебряную медаль и прикрепил ее к ватнику Сергея.
А вечером ему стало плохо. Поднялась температура, кашель разрывал горло. Гончак на попутной машине отвез его в Москву, в госпиталь.
В ноябре он выписался. На прощание врач посоветовал Сергею беречь легкие.
— Ничего страшного нет, — сказал он. Но необходимо питание, воздух, покой.
Сергей пришел домой. В пыльной квартире стояла гулкая тишина. Он разжег газовую колонку, принял ванну. Лежа в горячей воде, разглядывал свои худые руки и думал о Гончаке, Лукине, ребятах.
На утро отправился в университет. Его сразу же привлекли к общественной работе — заставили составлять списки эвакуированных. На него приходили смотреть девушки и ребята с других курсов. Когда он шел по коридору, то вслед ему несся восторженный шепот. Он стал героем, он знал и видел такое, чего не знали и не видели другие.
Несколько раз Сергей был в военкомате, но безрезультатно. В первых числах января, рано утром, ему позвонили домой из горкома комсомола.
— Приходи сегодня в горком, — сказал заведующий военным отделом, — есть важный разговор.
Он пришел. В кабинете, рядом с завотделом, сидел человек в милицейской форме. Он внимательно поглядел на Белова.
— Ну, я пошел, — завотделом встал, — вы поговорите без меня.
— Моя фамилия Данилов, — сказал человек в форме, — я начальник отделения Московского уголовного розыска.
Так они познакомились. А через три дня Сергей Ильич Белов стал помощником оперуполномоченного в отделении Данилова. С ребятами он сошелся быстро. Поначалу он думал, что медаль «За отвагу» позволит ему чувствовать себя человеком бывалым и обстрелянным, но в отделении были награждены все. Иван Александрович получил такую же медаль еще в 1939 году, а к тому же за бои под Москвой имел орден Красного Знамени. Полесов и Муравьев носили по Красной Звезде, а у Степана еще и медаль была, правда, трудовая. Так что бригада их была, как шутил Полесов, орденоносная. Здесь прошлое в зачет не принималось. На деле требовалось себя показать…
Когда стемнело и читать стало невозможно, Степан отложил журнал.
— Ты не спишь, Сережа?
— Что вы, Степан Андреевич.
— Ну молодец, — Полесов встал, хрустко потянулся. — До чего же есть охота. Ты как?
— То же самое.
— Надо воды попить и покурить сразу. Очень рекомендую, отбивает аппетит начисто.
— Как вы думаете, Степан Андреевич, придет сегодня кто-нибудь?
— Вряд ли. Мы здесь так, для порядка сидим. Теперь нет дураков, которые бы после мокрого дела сами в засаду приходили.
— Так чего же мы, собственно, ждем?
— У моря погоды, вернее, дорогой Сергей Ильич, просто случая: вдруг в сеть, расставленную для щуки, заплывет ершик. Маленький, но умный, кое-чего знающий. Да. Вот уж стемнело совсем. Ты, Белов, сиди здесь, а я в комнату пойду. Вдруг в окно кто и заглянет…
К пяти утра он закончил дела. Вернувшись из горкома, уговорил Серебровского помочь ему допросить хозяйку Шантреля, и тот, как всегда, не подвел. Старуха рассказала все через полчаса.
— Возраст, — говорил потом Серебровский. — У меня, Ванечка, на таких особый настрой.
Правда, особенно важного от допроса Спиридоновой Данилов не ждал. Но тем не менее выяснилась одна любопытная деталь. Шантреля привел к старухе Володя Гомельский, известный фармазонщик и золотишник. Привел он его в июле сорок первого, а откуда приехал Шантрель, давали разъяснение следующие строчки протокола: «Я, конечно, как женщина честная, в чужие дела не лезла, но случайно услышала, что Володя Гомельский называл моего постояльца земелей, и они вспоминали общих знакомых и родителей Володи».
Теперь необходимо было, во-первых, разыскать Гомельского, во-вторых, узнать, откуда он родом. Однако все это пришлось отложить, так как начальника отделения, занимавшегося подобными делами, на месте не было, он, видимо, носился по городу, разыскивая свою беспокойную клиентуру.
Данилов позвонил в район и приказал снять засаду на Палихе. Она ничего не дала, впрочем, особой пользы он от нее и не ждал. Оставил ребят в надежде на то, что, может, кто-нибудь придет за продуктами.
— Вы за этим домиком смотрите в оба, будьте начеку. В конце концов, должен же кто-то прийти. Обязательно должен, — сказал он начальнику розыска райотдела. И, выслушав его длинную тираду о том, что людей не хватает и уж лучше пускай его самого, начальника розыска, пошлют на фронт, и что у него на территории «повисают» кражи, твердо добавил: — Это приказ начальника управления, и наше дело выполнять его.
Повесив трубку, Данилов запер кабинет и вышел на улицу.
Долго ждать трамвая на остановке не пришлось. Он вошел в вагон, который был совершенно пуст, лишь старичок кондуктор читал газету. Он сел у окна и задремал. От таблетки кофеина, которую он принял час назад, не чувствовалось бодрости, скорее наоборот. На остановках открывал глаза, невидяще глядел на знакомые улицы и снова погружался в полузабытье. Кондуктор тоненьким дискантом объявлял остановки.
На улице 1905 года Иван Александрович вышел. До дома было рукой подать, но идти стало трудно, ноги словно налились свинцом. Он все же поднялся на третий этаж и открыл дверь квартиры.
В прихожей, стараясь не шуметь, стащил сапоги и расстегнул портупею. Так с ремнем в руках вошел на кухню и увидел Наташу. Она стояла у плиты и улыбалась.
— Ну что, Данилов, наконец ты и обо мне вспомнил.
Она шагнула к нему, и он обнял жену, еще теплую ото сна и, как всегда, удивился, почему волосы у нее пахнут травой.
Когда он проснулся, в комнате царил полумрак от задернутых штор. Данилов взял с тумбочки часы. Стрелки показывали три.
Он сразу же позвонил в отдел и попросил прислать за ним машину. Потом быстро побрился, принял холодный душ (горячей воды, конечно, не было), больно вытерся жестким полотенцем. Тело приятно горело. Шлепая босыми ногами по нагретому солнцем полу, прошел в комнату, надел все чистое. У стола на спинке стула висели выглаженные гимнастерка и галифе. На скатерти лежала записка:
«Картошка в духовке. Поешь обязательно. Целую. Наташа».
Иван Александрович оделся и почувствовал зверский аппетит. Он еще не успел справиться с картошкой, как снизу послышались условные гудки машины — два коротких и длинный. Данилов запер дверь и спустился во двор.
За рулем сидел недовольный Быков. Всю дорогу до управления он жаловался начальнику на плохие условия работы в гараже, на отсутствие запчастей, плохой бензин и тому подобное. Тема эта была бесконечной. Шофер все бубнил, не давая Данилову сосредоточиться, наконец, у поворота на улицу Горького Иван Александрович не выдержал:
— Ты помолчал бы, Быков, а то голова от твоих колец и поршней пухнуть начинает.
Шофер замолчал, видимо, обиделся. Когда подъехали к управлению, Данилов, выходя, сказал:
— Завтра поговорю с кем надо. Выдадут тебе запчасти.
В своем кабинете он с удивлением увидел Агеева, бывшего прокурора района. В 1940 году тот вышел на пенсию, и многие сотрудники милиции с облегчением вздохнули. Агеев слыл человеком мелочным, злопамятным и крайне вредным.
Ходил он всегда в грубых сапогах и косоворотке, подпоясанной солдатским ремнем, на котором висела кобура. Любой спор начинал привычной фразой: «Мы институтов не кончали, нашим университетом, как сказал пролетарский писатель, кузня была». Но в сороковом прихватили его на хозяйственном деле. Агеев сам его вел, да что-то не сошлись у него концы с концами. В общем, отправили его на пенсию.
— Я смотрю, Данилов, — голос у Агеева был скрипучим и резким, — в чины ты вышел, ромб на петлицу надел. А с большевистской совестью как? А, Данилов?
От растерянности Иван Александрович на время потерял дар речи. А Агеев, зло прищурив глаза, копался в портфеле, доставал какие-то бумажки.
— Я теперь в отделе прокурорского надзора работаю, за вами, милицейскими, наблюдаю. Я хоть институтов не кончал…
— О кузне я уже слышал, — Данилов медленно наливался гневом, — старая песня. И попросил бы мне не тыкать, поскольку с вами, Агеев, в той самой кузне не работал, я в это время на рабфаке учился.
— Что вы сказали? Не рано ли нос задираете, — Агеев, наконец, достал из портфеля какие-то бумажки и протянул их Данилову. — Вот вам, так сказать, сюрприз.
Тот взял помятые листы. Это была отпечатанная на машинке копия заявления Спиридоновой. Быстро прочитав, Иван Александрович подошел к сейфу, открыл его, комнату наполнила тонкая старинная мелодия, и спрятал заявление.
— Все, идите. Вам официально ответят.
— Я пойду, — лицо Агеева неприятно исказилось, — я пойду, но кое-что и у меня осталось.
— Вот что, слушайте меня внимательно. На запрос горпрокуратуры мы ответим. Кстати, приложим старые, архивные справки о судимостях Спиридоновой, но в нашем письме будет указано, что вы, пользуясь своим служебным положением, пытаетесь оказать влияние на следствие. Только вот почему это делаете, интересно? Уж не из-за продуктов ли?
Данилов сказал это просто так, наугад и, по тому, как сразу побледнел Агеев, понял: попал в цель.
— А теперь идите, с горпрокурором мы свяжемся. Кроме того, узнаю, как вы опять на работу попали.
Агеев выскочил из кабинета, сильно хлопнув дверью.
«Ишь сволочь, — подумал Данилов, — опять воду мутит. Нет, таких близко к охране закона подпускать нельзя. Иначе они оправдают любое действие, лишь бы оно им выгодно было».
Он посмотрел на календарь, там было записано: позвонить Муштакову, начальнику отделения по борьбе с мошенничеством. Данилов решил не звонить, а зайти, благо кабинеты их были на одном этаже.
— Привет, — улыбнулся Муштаков, — привет героям сыска. Чего в наши Палестины? Никак, сняли тебя, Ваня, и бросили на новый ответственный участок.
— Пока не сняли. Но кто знает, все может быть, особенно если ты мне не поможешь. Послушай, говорят, что у тебя память хорошая.
— Пока не жалуюсь.
— Володю Гомельского помнишь?
— Ну как же, самый яркий из моих клиентов. Образование, эрудиция, умение одеться — все при нем.
— Так вот, он у меня по одному делу бочком проходит.
— Повезло тебе. А у меня он прямиком идет, эдаким паровозом.
— А где он?
— Я думаю, твои его уже повязали.
— В том-то и дело, что нет.
— Вот слушай, — Муштаков достал из стола бумагу, — этот деятель с какими-то орлами устроил самочинно два обыска.
— Он же вроде этим не занимался.
— Так это, Ваня, как говорят наши враги, плюсквамперфект, что значит давно прошедшее. Теперь он фальшивыми продовольственными карточками, конечно, промышляет.
— Что брали при обысках?
— Камни, золото.
— У кого?
— Тоже у сволочей. У тех, кто в прошлом году на людском горе наживался.
Данилов вкратце изложил Муштакову суть дела. Тот слушал внимательно, что-то помечал карандашом на листе бумаги. Когда Иван Александрович замолчал, Муштаков, подумав немного, сказал:
— Все дело в том, что Володя Гомельский родом из Харькова и Шантрель твой оттуда же. Сам понимаешь, что справки навести почти невозможно. Но все-таки надо попробовать; запроси наркомат, вдруг здесь их архивы, или кто-то из ребят эвакуировался, вполне реальное дело. Как ты считаешь? Там замечательный парень начальник угрозыска, Боря Пономарев, я у него в гостях был, он своих клиентов наизусть знает.
— Я человек невезучий, — Данилов встал.
— Кстати, Ваня, — Муштаков подошел к Данилову, — ты мне фотографии убитых дай. Я их своим лишенцам покажу, чем черт не шутит, может быть опознают они их.
— А зачем тебе фотографии? Твои лишенцы где?
— Один в Таганке, а другой у нас, во внутренней тюрьме.
— Ты им, так сказать, живую натуру покажи. Я к тебе Полесова пришлю, он и проведет опознание.
На том они и разошлись. Придя к себе, Иван Александрович отдал распоряжения Степану, а сам стал составлять письмо в наркомат по делу Шантреля.
С утра Игорь изучал личное дело Шантреля. С фотографии, приклеенной в левом верхнем углу анкеты, глядел на него большелобый человек с тонкими губами и крепким носом. По словесному портрету Муравьев знал, что волосы у Шантреля рыжеватые, вьющиеся, сзади круглая плешь, что роста он 176 сантиметров, лицо белое, без особых примет, телосложения упитанного. В день убийства Ивановского Шантрель находился на работе все время. Сменился он только в восемь часов утра. Из дома, по словам Спиридоновой, не выходил. Видимо, она просто не заметила, как Шантрель преспокойно вылез в окно.
В анкете и биографии изложен весь его жизненный путь. Что и говорить, анкета у него была безупречная. Однако обращал на себя внимание один факт. В личном деле Шантреля записана благодарность Союзювелирторга за доставку ценного груза. Когда Игорь посмотрел реестр привезенных ценностей, он своим глазам не поверил. Мимо таких денег не мог бы пройти ни один уголовник. Впрочем, возможно, инкассатор минского Ювелирторга Шантрель стал преступником позже, кто знает. Судя же по личному делу, разыскиваемый был человеком передовым.
Правда, оставалось еще одно обстоятельство. Хотя все, кто сталкивался с Шантрелем по работе, говорили о нем, как о человеке замкнутом, малоразговорчивом, однако стрелок охраны Казакова рассказывала, что видела Шантреля несколько раз с молодой художницей Валей Поповой и что Григорий Яковлевич с ней подолгу разговаривал. Это уже было важно. С такими данными можно идти к Данилову. Но прежде Игорь решил кое-куда позвонить.
Начальника отделения Муравьев застал за странным занятием. Данилов чинил настольную лампу.
— Ты чего? — буркнул он, не поднимая головы.
— Вот, Иван Александрович, — Игорь положил на стол бланк протокола допроса. — Я тут красным карандашом отчеркнул.
— Так, — начальник пробежал глазами протокол, — любопытно. Я тебя понял. Адрес установлен?
— Да. Скатертный два, квартира сорок один. Есть телефон. Живет с матерью, муж на фронте, детей нет. В райотделе никакими сведениями о ней не располагают.
— Ну и как думаешь действовать?
— Хочу сейчас к ней поехать домой.
— А откуда ты знаешь, что Попова дома?
— Звонил.
— Как представился?
— Другом Григория Яковлевича.
— Что она?
— Сказала, мол, что этому трепачу от нее надо.
— Да, на устойчивые отношения это мало похоже. Как ты считаешь?
— Думаю, что да. Но вдруг, Иван Александрович, она даст нам хоть какую-нибудь связь Шантреля. Хоть самую маленькую.
— Конечно, в нашем положении ничем не стоит пренебрегать. Поезжай. Только смотри в оба. Возьми людей из дежурной группы, мало ли что.
— Хорошо. Я лучше Белова возьму.
Вернувшись к себе в комнату, Игорь многозначительно поглядел на Сергея, который аккуратно писал какую-то бумагу.
— Сережа, хочешь со мной съездить?
— Куда?
— Есть дело, в цвет вышли, — Муравьев намеренно употребил жаргонные слова, зная по себе, как они действуют на новичков.
— Кого наколол? — серьезно спросил Белов.
— Маруху этого золотишника. Сейчас поедем повяжем ее. Ну, едешь?
— Конечно.
На ходу Игорь выпросил у дежурного автобус, разъяснив ему, что они едут брать важного фигуранта по делу об убийстве в Грохольском переулке. Дежурный помялся, но дал. Дело было свежим, и все управление только о нем и говорило.
Когда в Скатертном Игорь отпустил машину, Сергей понял, что его разыграли.
— Ну зачем же так, — сказал он с обидой, — я бы все равно поехал.
— Ты не сердись, — Муравьев внимательно разглядывал дом два, — я не знаю, что у нее в квартире творится. Может быть, там спокойно сидит наш друг Шантрель и пьет чай. Так что одному, понимаешь, ехать никак нельзя. Ну, пошли.
Лифт не работал, и они поднимались пешком. Дом был большой, старый, из тех, в которых любила раньше селиться профессура. Почти на каждой площадке обязательно попадалась дверь с медной табличкой, на ней была написана фамилия жильца.
— Эх, найти бы такую дверь с надписью: «Г. Я. Шантрель», — вдруг произнес Муравьев, — вот тогда…
Что тогда, он так и не договорил — они подошли к сорок первой квартире. Игорь поправил фуражку, расстегнул кобуру и переложил пистолет в карман галифе.
— Ты свой наган тоже в карман сунь. Мало ли что. Да кобуру застегни вот так. Помни, Сережа, — голос Игоря стал строгим, — чуть что… В общем, хорошо стреляет тот, кто стреляет первым.
— Ясно, — отпарировал Белов, — я Казачинского читал.
— Приятно иметь дело с интеллигентным человеком.
Игорь нажал на кнопку звонка. Дверь открылась сразу, будто их давно ждали. В проеме стояла женщина лет двадцати восьми в легком синем платье, облегающем ладную фигуру.
— Нам нужна гражданка Попова Валентина Сергеевна, — сказал Муравьев.
— Это я, как вы правильно заметили, гражданка Попова В. С.
— Вы разрешите к вам зайти?
— Пожалуйста. Судя по голосу, это вы звонили мне час назад?
— Совершенно верно.
Муравьев улыбнулся, а глаза уже обшаривали прихожую, фиксируя в ней каждую мелочь, каждый предмет.
— Проходите, — хозяйка рукой указала на полуоткрытую дверь в глубине прихожей. — Я одна.
— Если вы не возражаете, то я своего товарища здесь оставлю. У меня к вам, Валентина Сергеевна, дело деликатное.
— Ах, так. А я действительно подумала, что вы из милиции, товарищ майор.
Игорь никогда не был в таком звании. Он именовался оперуполномоченным МУРа и, как работник центрального аппарата, носил две шпалы в милицейских петлицах, то есть то же самое, что и майор РККА. Но ему нравилось, когда его называли воинским званием.
Они вошли в комнату, и Игорь, продолжая начатую игру, улыбаясь самой обворожительной из всех своих улыбок, спросил:
— А вы когда видели Григория Яковлевича?
— Вот что, дорогой товарищ, покажите-ка документы.
Игры не получилось. Муравьев вздохнул и достал удостоверение. Попова прочитала его внимательно, опустилась на диван, показала рукой на кресло, приглашая гостя сесть.
— Непонятно, — в голосе ее Игорь уловил нотки раздражения, — совсем непонятно, такая серьезная организация и такие… мальчишеские шутки. Как понимать прикажете?
— Действительно, нехорошо получилось, — сознался Игорь, — но, я думаю, Валентина Сергеевна, вы меня поймете. Нам очень нужно знать, где Шантрель.
Говоря столь откровенно, Игорь очень рисковал; если Попова действительно связана с Шантрелем, то она немедленно поняла бы, что в угрозыске ничего не знают, и попыталась еще больше запутать следы. Но почему-то Игорь поверил ей. Поверил этой комнате, обставленной просто, но со вкусом, поверил веселым натюрмортам на стенах, а главное — большой фотографии на стене. С портрета смотрел мужчина в форме лейтенанта, серьезно сдвинув густые брови, словно взглядом этим полностью отрицал, что в его доме может произойти что-то нечестное, противозаконное.
— Я видела Шантреля неделю назад, ну дней пять. Я точно не помню, — хозяйка удобнее устроилась на диване. — Он у меня вызывал странное чувство…
— Какое?
— Брезгливости, что ли, и жалости одновременно. Он был какой-то неестественный. Мне говорили, что у него горе, семья пропала без вести, а я этому не верила. У него глаза масленые, всегда противные очень. Я к нему как-то подошла и спрашиваю: вы, мол, в Минском комбинате не знали мою подругу художницу Стасю Шкляревскую? Он говорит: конечно, знал. Я начала с ним о Минске говорить, я там работала, а он ни одной улицы не знает. Потом все за виски хватался: мол, извините, контузия, помню плохо.
— Это очень интересно, то, что вы о Минске рассказываете, — Игорь весь подался вперед. — Ну, а еще что-нибудь?
— Он действительно оказался сволочью?
— Вроде бы. Кончим следствие, точно скажу.
— Так вы скажите, в чем его подозревают, или это нельзя говорить?
— Вам, я думаю, можно. Подозреваем в грязных махинациях с ценностями и продовольствием.
— Это очень похоже. Очень. Он мне несколько раз продукты предлагал. Говорил, что ему, мол, их родственники привозят. А один раз в компанию звал. В апреле. Пойдемте, говорит, пасху праздновать.
— А куда звал, адрес, может быть, помните?
— Говорил, что к друзьям, где-то в районе станции метро «Кировская».
— Да, не слишком точный адрес.
— Знала бы — спросила.
— Я понимаю.
— А вы, кстати, товарища вашего позовите, что ему в коридоре-то сидеть. Я чай сейчас поставлю.
— В другой раз, Валентина Сергеевна. Как-нибудь потом, обязательно, — Игорь встал, надел фуражку. — Ну, извините нас за беспокойство: как говорится, служба.
— Жаль, что не могла толком помочь вам.
— Нет, вы нам с Минском оказали услугу.
— Тогда очень рада.
На улице Белов спросил Игоря:
— Ну как?
— Глухо. Правда, кое-что интересно. Вот, например: Шантрель приехал из Минска, жил там, работал, ценности из Ювелирторга привез, а города не знает. Как ты думаешь, что это означает? Вот и я не знаю.
Они шли по Тверскому бульвару, который, кажется, был таким же, как и до войны. Это было удивительно. Так же на лавочках сидели старики с газетами, старушки что-то вязали, дети играли в траве.
— Я из университета домой по этому бульвару каждый день ходил, — внезапно прервал молчание Белов. — Здесь было все так же, как сейчас. Будто войны и в помине нет.
— К сожалению, есть, — Игорь посмотрел по сторонам. — Вон она, видишь?
Между деревьями, словно глубокий шрам, изгибалась траншея-щель, слегка прикрытая дерном. Чуть подальше была вторая. Да, война добралась и сюда, до этих мирных уголков, до этой тишины, запаха липы, яркой майской листвы.
Когда-то давно он читал о том, что человеческая жизнь похожа на полосатый матрас: узкие полосы — удачи, широкие — неприятности. Прочтя эти строки, а был тогда Данилов совсем молодым, шестнадцатилетним реалистом, он наглядно представил мир, расчерченный по этому принципу. Потом, естественно, забыл о прочитанном, но, работая в уголовном розыске, все чаще приходил к выводу, что не так уж не прав оказался тот самый литератор, написавший в журнале «Нива» за 1912 год уголовный роман «Золотая паутина».
Вот и теперь подтверждалось это парадоксальное сравнение. Начав дело Ивановского, они ступили на узкую полосу удачи, совсем узкую. А за ней начиналось широкое пространство безуспешных поисков. Если первые два дня принесли его группе относительный успех, то вот уже почти месяц Данилов и его люди не сдвинулись ни на шаг.
Вспоминая всю цепь удачных совпадений, Иван Александрович еще раз приходил к выводу: чем сложнее дело, тем легче идет оно поначалу. Седьмого мая, что уж тут греха таить, он втайне надеялся раскрыть убийство не позже чем через неделю. И предпосылки для этого были. Во-первых, показания Нестеровой о шофере-наводчике — только было собрались искать его, а он сам в милицию пришел. Потом уже Данилов проверил его показания, все совпадало. Червяков оказался человеком честным, трусливым немного, но честным. Во-вторых, показания самого Червякова, с помощью которых его ребята сразу вышли на Шантреля. И здесь, казалось, все идет как нельзя лучше: имитация кражи на комбинате, квартирная хозяйка — бывшая спекулянтка золотом. В-третьих, арестованные Муштаковым спекулянты опознали в одном из убитых человека, который приходил вместе с Володей Гомельским к ним с «обыском». Столько удачных совпадений — и сразу пустота. Дальше начиналась та самая широкая полоса неудач. За месяц дело не продвинулось ни на шаг.
— Что-то вы долго топчетесь на месте, орденоносная бригада, — сказал на очередном совещании начальник. — У меня это дело вот где, — он похлопал себя ладонью по шее. — Вы, между прочим, по городу бегаете, воздухом дышите, а я перед начальством отдуваюсь. Молчишь, Иван Александрович?
А что Данилов мог ответить? Ничего, совсем ничего.
После совещания начальник попросил его остаться, сел на диван, расстегнул воротник гимнастерки.
— Ну давай вместе помозгуем над этим ребусом. Что же у нас есть?
— Немного.
— Это как смотреть. Есть Шантрель, есть приметы всех четверых, правда, двоих уже можем списать. Какие размеры обмундирования похищены?
Данилов сказал.
— Значит, остались двое: один ростом примерно сто семьдесят пять, а второй — сто шестьдесят пять. Так? Теперь, что дал ГУМ?
— Отпечатки принадлежат убитому, некоему Музыке Станиславу Казимировичу, проходившему по делу о вооруженном нападении на инкассатора в Брестской области. Он к нам в картотеку попал после воссоединения западных областей. До этого, как указано в справке, промышлял контрабандой.
— Подарочек. Непонятно только, почему он там не остался. При немцах ему бы хорошая должность нашлась. Ты обрати внимание. Попова из промкомбината тоже говорит о Минске, и груз Шантрель оттуда доставил, а города не знает.
— Да я уж думал об этом.
— Ну и чего надумал?
— Решил: пусть и Королев голову поломает.
— Передал ему данные?
— Официальное письмо послал. Я к тому, что и Широков с Минском был связан.
— То-то и оно. Папиросы есть?
— Нет, кончились.
— Подожди, я у Осетрова возьму, у него в столе всегда лежат.
Начальник вышел и через минуту вернулся с черной пачкой, на которой золотыми буквами было написано: «Герцеговина Флор».
— Смотри, чем разжился, — засмеялся он.
— Где он их берет? — завистливо поинтересовался Данилов. Он взял одну папиросу, понюхал ароматный табак.
— Тайна. Личная тайна Осетрова. Сам пытался узнать — не говорит. Но вернемся к нашим баранам, — начальник глубоко затянулся, с силой выпустил струю дыма.
— Есть еще Гомельский.
— Между прочим, большая сволочь. Гастролер. Что о нем известно?
— Глухо. Как в воду канул. Его группа Муштакова ищет, весь город перевернули — пока ничего.
— Ладно. Теперь Спиридонова, старушка — божий одуванчик. Как с ней, наблюдение за ее квартирой ведется?
— Круглосуточно, но пока ничего интересного.
— Дай-ка мне акт баллистической экспертизы. Так… Понятно… Так, — начальник внимательно прочитал заключение экспертов.
— Я уже распорядился. Если где-нибудь будет применен наган или ТТ, все данные к нам.
— Только по Москве?
— Нет, по области тоже. Кроме того, есть еще Григорий Яковлевич Шантрель.
— Да, да. Его и Гомельского фотографии и приметы отправлены на все контрольные пункты, всем отделениям. Ориентировки разосланы представителям НКВД и работникам особых отделов. Москву им покинуть практически невозможно, — начальник погасил папиросу, встал, прошелся по кабинету. — Ну, вроде ты все сделал.
— Более того, объявлен всесоюзный розыск, пусть и в тылу посмотрят.
— Вот что, Ваня, твое отделение, как работающее на самом тяжелом участке, решено укомплектовать полностью. Сколько у тебя не хватает людей?
— Семь человек с заместителем.
— Сегодня всех получишь.
— Откуда?
— Из тайных фондов. Замом к тебе идет Парамонов из Сокольнического райотдела.
— Николай?
— Он самый. Доволен?
— Очень.
— А оперативников дадим из числа присланных нам раненых сержантов и командиров и рядовых милиционеров.
— Их же учить надо.
— А где я тебе академиков возьму? В ГКО напишу, верните, мол, нам людей, ушедших на фронт? Вот Парамонов их учить и будет. А ты со своими выделяешься в отдельную группу по ликвидации банды «ювелиров». Так операцию закодируем.
— А как же с рынками?
— Этим Парамонов займется. Ты сейчас все силы брось на ликвидацию этих бандюг. Помни, что дело на контроле у замнаркома. Он мне вчера сам звонил. Безусловно, обстановку понимает, поэтому и приказал для твоей группы выделить «эмку» из наркомовского резерва. Так что давай действуй. Я тебя дергать не буду, но сроку дам до первого сентября.
Данилов мысленно поблагодарил начальника. При такой ситуации это действительно большой срок. Можно было работать не торопясь, без излишней спешки, которая обязательно влечет за собой значительные ошибки. А их немало было за все время работы его, Данилова, в органах.
В тот же день Иван Александрович принимал пополнение. К нему направили четырех милиционеров из конвойного подразделения и трех военных, по состоянию здоровья негодных к службе в действующей армии. Милиционеры оказались людьми знающими, правда, опыта оперативной работы у них не было. А вот с демобилизованными ему просто повезло. Удружил ему Серебровский. Он позвонил Данилову по телефону и сказал:
— За тобой бутылка.
— Это за что же?
— Благодарить будешь всю жизнь, Ваня. Ребят тебе отобрал лучших. Сержант Никитин — бывший оперативник из Тулы, младший лейтенант Ковалев — начальник паспортного стола из Львова, а Ганыкин, лейтенант, юридическую школу окончил и нотариусом работал в Ленинградской области. Одним словом, юрист.
Новость была приятная. Иван Александрович пошел к начальнику и договорился, что Никитина и Ковалева назначит оперуполномоченными, а остальных пока помощниками. Потом вместе с Парамоновым они быстро получили для всех обмундирование, устроили их в общежитие недалеко от управления.
Утром следующего дня Иван Александрович вызвал Полесова, Муравьева и Белова.
— Вот, — сказал он, — прочтите приказ… Всем ясно? Освобождаю вас от всех дел. Передадите их Парамонову. Новички заканчивать будут. Весь сегодняшний день ваш. Помогите новым сотрудникам. Завтра начинаем работу. У меня все. Вопросы есть?
Вопросов не было.
Зазвонил телефон.
— Иван Александрович, к вам из госбезопасности товарищ поднялся, — предупредил дежурный.
Данилов еще трубку не успел положить, как в кабинет вошел Королев.
— У тебя совещание?
— Уже кончил. Идите, товарищи.
— Нет, ты их попроси задержаться. Как я понимаю, это и есть группа по работе над делом «ювелиров». Мое сообщение будет всем небезынтересно.
Королев взял стул и сел к окну, чтобы видеть находящихся в комнате.
— Вот какое дело, товарищи. Показания Поповой очень заинтересовали нас, мы послали своего сотрудника в оперативную партизанскую группу, действующую в районе Минска. В ее составе находилось несколько работников белорусского Ювелирторга. Наш сотрудник предъявил им для опознания фотокарточку Шантреля, ту самую, из его личного дела. Никто его не узнал. Это не Шантрель. Что нам удалось еще установить. Королев достал из планшета блокнот. Старший инкассатор Григорий Яковлевич Шантрель на грузовой машине с охраной выехал из Минска буквально за несколько часов до того, как в город вошли передовые немецкие части.
— Видимо, выехать выехал, — сказал Муравьев, — а в Москву доехал другой.
— Игорь, — Данилов строго поглядел на него.
— Ничего, ничего, — Королев полистал блокнот. — Дальше нами установлено, что дорога на восток в это время была блокирована, правда не надолго, фашистскими диверсантами. Так что выводы делайте сами.
— А вы что предполагаете? — спросил Полесов.
— Я думаю так, Степан Андреевич. Машину с ценностями немцы перехватили, охрану уничтожили, а потом подставили своих, они и довезли золотишко до Москвы. Комбинация почти беспроигрышная: человеку, спасшему большие ценности, поверят, да и документы у них были в полном порядке, переставить карточки — для специалиста дело плевое.
— Думаю, — сказал Данилов, — что если они пожертвовали ценностями, то неспроста посылали к нам этого человека.
— Насчет золота, — Королев усмехнулся, — они были спокойны. Считали, что захватят Москву с налета, так что ценности никуда не денутся. А вот для чего они человека послали, над этим подумать надо, — он показал глазами на оперативников.
Данилов понял и сказал своим:
— Вы свободны, действуйте. О сохранении в тайне услышанного предупреждать, надеюсь, излишне? Идите.
Когда все вышли, Королев, навалясь грудью на стол, тихо сказал:
— Опять, видно, Иван Александрович, вторглись вы в нашу сферу. Я с Сергеевым говорил об этом, он не возражает против совместной работы. Давай договоримся: берешь человека, если что интересное — сразу к нам.
— Боишься, Виктор Кузьмич, что я государственную тайну разглашу?
— Нет, совсем не так. Ни за тебя, ни за твоих ребят я не боюсь. Я боюсь другого. Слышал, как Сергеев говорит: меньше знаешь — больше живешь. Ну ладно, хватит об этом. Я тут материалы смотрел. В допросе Спиридоновой сказано, что этот аферист, как его…
— Гомельский.
— Да, так вот, Гомельский и тот, кто выдавал себя за Шантреля, земляки.
— Точно. По нашим предположениям, они оба из Харькова.
— Вот какое дело, друг мой Данилов, — Королев встал, прошелся по кабинету. — Есть одна комбинация, пока я еще не уточнил ничего, но через два часа полная ясность будет. Приезжай в наркомат к шестнадцати, — капитан, поглядел на часы, — нет, лучше к восемнадцати. Лады?
— Хорошо. Буду.
— Ну тогда я не прощаюсь.
Данилов вышел из управления в семнадцать тридцать. Машину вызывать не стал: от Петровки до площади Дзержинского, где помещался наркомат, было двадцать минут хода.
Погода испортилась, начал накрапывать мелкий дождик. Данилов ускорил шаг, через проходной двор вышел на Неглинную и оттуда быстро направился на Кузнецкий мост.
В управление милиции Данилов заходить не стал. Он позвонил Королеву прямо из бюро пропусков.
— Пришел, — обрадовался капитан, — а я тут кое с кем договорился. Ты жди, я сейчас.
Через несколько минут он спустился по лестнице и повел Данилова длинным переходом в другое здание. Иван Александрович здесь был впервые, поэтому разглядывал все с любопытством.
— Что, любуешься нашим метро? — усмехнулся Королев.
— Солидно сработано.
— Фирма. Это тебе не уголовный розыск.
— Уж это точно.
— Мало почтения в голосе слышу, товарищ Данилов, — Королев засмеялся и показал на дверь. — Нам сюда.
Потом лифт поднял их на четвертый этаж, и они шли длинными коридорами мимо одинаковых дверей с круглыми цифровыми табличками.
— Все, пришли, — Королев толкнул дверь и пропустил Данилова вперед.
Из-за стола навстречу им поднялся лейтенант с зелеными пограничными петлицами.
— Товарищи Королев и Данилов?
— Они самые, — капитан достал удостоверение. Лейтенант бегло взглянул на него и показал рукой на дверь:
— Товарищ полковник вас ждет.
В небольшом кабинете, одну стену которого целиком занимала завешенная шторкой карта, за столом сидел полковник погранвойск.
— Товарищ полковник, капитан госбезопасности Королев и начальник отделения Московского уголовного розыска Данилов, — доложил Королев.
— Мне звонили о вас, садитесь. Я дал команду узнать, есть ли в районе действия партизанской группы интересующий вас человек.
Полковник нажал кнопку. В дверях появился адъютант.
— Никитина ко мне.
«А порядок у них железный», — подумал Данилов. Он не успел спросить у Королева, к кому и зачем они идут, и поэтому чувствовал себя не в своей тарелке. А спрашивать у Королева именно сейчас было совсем неудобно: что подумает о нем полковник-пограничник. Видимо, этот отдел имел какое-то отношение к партизанским отрядам.
Данилов решил пока ждать.
— Разрешите.
В кабинет вошел майор с такими же зелеными петлицами.
— Ну, что у вас, Никитин?
— Мы связались по радио и получили ответ. Пономарев, начальник уголовного розыска Харькова, действительно находится в указанном вами соединении.
— Спасибо. Можете идти. Ну вот, товарищи, интересующий вас человек нашелся.
— Товарищ полковник, — Королев мельком взглянул на Данилова, и Иван Александрович увидел сразу повеселевшие глаза капитана. — Товарищ полковник, нам надо послать туда своего человека.
— Ну что ж. На этот счет также есть распоряжение замнаркома. Кто полетит? Кто-нибудь из ваших сотрудников?
— Нет, мои, к сожалению, все заняты. Придется послать кого-нибудь из наших коллег, — Королев кивнул в сторону Данилова.
— Прекрасно. Поторопитесь. Он должен быть у меня к двадцати одному часу.
Только теперь Данилов понял все до конца. Пономарев был тем самым человеком, о котором говорил Муштаков. Надо лететь к нему и показать фотографию того, кто выдал себя за Шантреля.
В коридоре Королев сказал:
— Знаешь, где мы были? У начальника штаба ОМСБОН[1] полковника Крылова.
Данилов присвистнул.
— Так-то. Видишь, как я все организовал. Теперь лови знай своих бандитов. Кто полетит?
— Я сам.
— Нет, брат, так не выйдет. Ты операцией руководишь, у тебя в руках все нити. Не выйдет.
— А жаль. Я на самолете ни разу в жизни не летал.
— Ничего, успеешь. Кончится война, возьмешь билет — и в Крым, с комфортом. Так кто полетит?
— Думаю, Муравьев.
— Это тот, молодой, с двумя шпалами?
— Тот самый.
— Вроде боевой парень. Не подведет?
— А чего сложного? На самолете туда и обратно да карточку Пономареву показать. Всего страху-то на сутки, — улыбаясь, сказал Данилов.
— Это точно. Дело пустячное. Рейс Москва — Великие Луки с посадкой в живописных местах, — в тон ему ответил Королев. Но тут же лицо его стало строгим. — Все может случиться, Иван Александрович, ведь в тыл летит.
— Я за него ручаюсь, Виктор Кузьмич, а если моего слова мало, то возьми у нас в парткоме рекомендацию, которую я вчера ему подписал. Для вступления в партию, между прочим.
Минут через сорок машина остановилась. По лобовому стеклу неожиданно скользнул узкий луч света.
— Документы! — скомандовал кто-то невидимый в темноте.
Полковник Крылов, сидевший на переднем сиденье, протянул бумаги. Часовой внимательно просмотрел их, потом передал кому-то. Наконец, раздался голос:
— Пропустить!
Со скрипом распахнулись металлические ворота. «Наверное, приехали на аэродром», — понял Игорь.
Еще минут десять машина шла в кромешной темноте. Муравьев из-за спины Крылова, напрягая зрение, пытался разобрать что-нибудь впереди. Сначала ничего не было видно, но потом привыкшие к темноте глаза начали различать большой предмет, лежащий на земле. Он пытался понять, что это такое, но так и не понял.
Машина остановилась.
— Приехали, — обернувшись, сказал Крылов.
Игорь вышел на летное поле, направился за полковником. Постепенно контуры неизвестного предмета стали более четкими, и Муравьев понял, что это самолет. Вот только какой, он не знал.
К Крылову подошел военный и доложил, что все в порядке.
— Вот тот самый человек, которого приказано доставить в отряд, — сказал Крылов. — Подойдите, товарищ Муравьев.
Военный, поздоровавшись с Игорем, пробормотал фамилию.
— Скорее идите к трапу.
— Спасибо, товарищ полковник, — Игорь шагнул к Крылову.
— Не стоит, мы же одно дело делаем, — он крепко пожал руку Игорю. — Помните, если что случится, действуйте по обстановке, не забывайте о звании чекиста.
— Я все сделаю, — голос Муравьева сорвался от волнения.
— А вот волноваться не надо, это же наша работа. Ну, счастливого полета, — полковник легонько подтолкнул Игоря к машине.
У трапа его кто-то услужливо подсадил.
— Осторожнее, осторожнее, — предупредил чей-то голос.
Игорь, оступившись, шагнул в черный проем двери. В салоне пахло бензином, нагретым металлом и еще чем-то непонятным. Он сделал несколько шагов по покатому полу. Впереди в темноте светились приборы. «Кабина», — понял Игорь. Он вдруг больно ударился коленом о какой-то острый выступ, почти упал на узкое металлическое сиденье у борта.
Колено заныло, и Игорь невесело подумал, что в такой ситуации ему только ногу сломать не хватает.
Постепенно он освоился с темнотой и понял, что кроме него здесь есть еще люди.
Загрохотал пол под чьими-то тяжелыми шагами, с лязгом закрылась дверь. Потом взревел мотор, и машина, чуть подпрыгивая, покатилась по полю.
Сразу же вспыхнула маленькая лампочка над дверью кабины пилотов, и Игорь увидел, что у противоположного борта сидят три человека в комбинезонах и летных шлемах. В салон вышел стрелок. Пройдя в хвост самолета, он занял место у турельного пулемета.
— Кто хочет, может курить, — бросил он на ходу.
Игорь достал папиросы, протянул пачку своим спутникам. Они молча взяли и так же молча закурили. Видимо, разговаривать никому не хотелось. Прислонившись к борту, Муравьев весь отдался новому ощущению — ощущению полета.
Несколько часов назад в управление приехал Данилов и, вызвав его в свой кабинет, сказал:
— Собирайся, полетишь к партизанам.
Он сразу не поверил. Начальнику отделения пришлось несколько раз подряд повторить эту фразу, пока смысл ее дошел до Игоря.
На инструктаж и сборы ушло около часа. Муравьев спорол с гимнастерки петлицы, отвинтил орден, вместо милицейского герба прикрепил к фуражке звезду. В одном он слукавил. Свое муровское удостоверение не оставил в сейфе, а взял с собой. На всякий случай. Кроме того, в полевую сумку он сунул пять снаряженных обойм к ТТ. Всего получилось семь. И потом, через день, понял, как был прав, запасаясь лишними патронами.
Муравьев не чувствовал, сколько прошло времени. Дремотное состояние охватывало его. Постепенно гул двигателей начал затихать. Спало возбуждение первых часов, и стали сказываться бессонные ночи.
Он, кажется, уже спал, когда вдруг услышал чей-то резкий голос:
— Заходим на костры! Приготовить оружие!
Игорь открыл глаза и расстегнул кобуру.
— Слышь, друг, помоги снять, — воздушный стрелок возился с пулеметом.
— А зачем? — поинтересовался Игорь.
— На посадку заходим, мало ли что… Вот так, спасибо.
Вдвоем они установили тяжелый ШКАС, развернули его пламегасителем к дверям.
— Ну, — стрелок улыбнулся, — пронеси господь.
Самолет, подпрыгивая, побежал по земле. Моторы заглохли, и сразу же наступила томительная тишина. Игорь достал пистолет, напряг слух. Дверь кабины распахнулась.
— Порядок, ребята, прибыли.
В темноте остро пахло какой-то пряной травой, где-то невдалеке плескалась вода. И это показалось Муравьеву слишком мирным и спокойным, точно таким же, как прошлым летом на даче в Раздорах, когда они с Инной вечерами ходили гулять к Москве-реке.
Вокруг закипела работа. Кто разгружал самолет, кто подтаскивал свежесрубленные деревья и складывал их рядом с машиной, готовясь, видимо, замаскировать ее на день.
Только один он стоял как бы в стороне и был совершенно чужим для этих людей.
— Эй, летуны, — раздался чей-то веселый голос, — кто из ваших пассажиров Муравьев?
— А ты их сам спроси, — ответили недовольно. — Наше дело кучерское — вези, а ваше — документы проверять.
— Муравьев я! — крикнул Игорь.
— А… Коллега. Привет, привет московским сыскорям, — навстречу Игорю шагнул высокий человек в милицейской форме. Он крепко пожал протянутую руку.
— Пойдем. Тебя как зовут?
— Игорь.
— А меня Пономарев, Борис, между прочим. Пошли ко мне, там поговорим, и отдохнуть с дороги я тебя устрою.
Они пересекли поляну и свернули на еле приметную тропинку. Шли минут десять.
— Прибыли. Заходи.
Игорь увидел землянку, прямо на ее накате росли березки. Они спустились вниз по обшитым досками ступенькам.
— Подожди, — предупредил Пономарев, — здесь у нас тесновато, я сейчас свет зажгу.
Над потолком вспыхнула автомобильная фара.
— Для тебя, столичного гостя, иллюминация. Вы-то, наверное, в Москве думаете, что мы, как кроты, в щелях сидим. А у нас, видишь, электричество.
Игорь огляделся. Землянка была довольно просторной: две койки, стол посередине, сейф в углу, на стене портреты Ленина, Сталина и Дзержинского, под ними висели автоматы.
Игорь присел к столу, расстегнул полевую сумку, достал фотокарточки и бланки протокола.
— Та-ак, — протянул Пономарев, — я смотрю, дело серьезное. Значит, по всей форме допрашивать будут.
Он сел напротив. И только теперь Муравьев смог как следует разглядеть его. Скуластое лицо с крепким носом, белобрысая челка, спадающая на брови.
— Я являюсь оперативным уполномоченным одного из отделений Московского уголовного розыска, — сказал Игорь и достал из кармана удостоверение.
Пономарев взял его, внимательно поглядел и протянул обратно.
— Слушаю вас.
Голос его стал строгим, официальным.
— Товарищ Пономарев, Борис Алексеевич, я обязан допросить вас в качестве свидетеля и предъявить вам для опознания следующие фотографии.
Муравьев разложил на столе три фотокарточки, на одной из которых под номером два был изображен тот, кто проходил по делу под фамилией Шантрель.
Пономарев аккуратно, один за другим, брал снимки и очень внимательно рассматривал их, близко поднося к свету.
«Неужели не узнает, — подумал с тревогой Игорь. Ну узнай его, узнай, пожалуйста».
— Пиши. — Пономарев положил карточки на стол. Глаза его смотрели так же спокойно, в лице ничего не дрогнуло.
«Мимо», — похолодел внутренне Муравьев. И пока он заполнял официальные данные, на душе у него было скверно. Пономарев же ровным, бесстрастным голосом диктовал:
— На фотографии под номером два мною опознан…
Он посмотрел на Игоря, чуть заметно усмехнулся краешком рта:
— Ну, что ты на меня уставился? Пиши. Итак, мною опознан особо опасный преступник Генрих Карлович Гоппе, 1899 года рождения, уроженец Харьковской области, из немецких колонистов. Социальное положение — сын крупного землевладельца. В 1925 году вступил в открытую борьбу с Советской властью. Находился в банде Смурого, после ее ликвидации из нескольких ушедших бандитов организовал группу, которая совершала вооруженные налеты на ювелирные мастерские в Харькове, Одессе, Киеве. Дважды судим. Последний раз, в 1940 году, приговорен заочно к смертной казни. Из-под стражи бежал. Так… Что еще?.. Да, фамилию немецкую Гоппе изменил в 1930 году. Стал Гоппа Геннадий Кузьмич. Впрочем, фамилий у него было много. В наркомате его дело есть, там и поглядите. Все, что ли?
Пономарев улыбнулся и стал прежним веселым и радушным хозяином:
— Ну, давай подпишу.
— Прочти, — Муравьев пододвинул бумагу.
— Ладно, верю. Слушай, да на тебе лица нет.
— Месяц твоего Гоппе ловим. Он у тебя сбежал, а мы ловим.
— Так давай меняться. Ты здесь оставайся, а я в Москву Генриха Карловича ловить поеду.
— Нет уж, каждому свое.
— Это точно. Но я тебе, Игорь, не завидую. Нет, не завидую, — повторил Пономарев. — Я эту сволочь Гоппе распрекрасно знаю. Я еще опером совсем молодым был в Киеве, брали его на Подоле, ушел он тогда, а плечо мне продырявил. Ты учти, он стреляет как бог.
— Что-то я в тире богов не встречал.
— Ну ладно, как снайпер. В общем, с ним надо чуть что и… — Пономарев щелкнул пальцами. — Понял? Ну, ложись поспи. У тебя целый день в запасе. Отоспись малость.
Муравьев заснул сразу, едва коснувшись головой подушки.
…Проснулся он с ощущением необычайной легкости. Так бывало раньше, в первые дни летних каникул, когда экзамены позади, лето кажется длинным, и каждое утро обещает что-то приятное и новое.
— Ну, наконец, а я-то думал, что ты экзамен на пожарника сдаешь, — раздался веселый голос Пономарева.
— Это как же? — Игорь сладко потянулся и сел, свесив с кровати босые ноги. В низкую дверь пробивался узкий луч солнца и приятно пригревал влажные от тепла пальцы.
— Это у нас так раньше говорили. Я родом-то из Липецка. Там до революции пожарная часть была. Так пожарники весь день спали. А потом по городу шатались опухшие. У нас смеялись: проспишь день на одном боку, значит, экзамен на пожарника сдал.
— Я-то, видно, не готов в липецкую команду.
— Ничего, война кончится, отоспимся. Ну, обувайся, пошли мыться.
— У тебя горячей воды нет?
— Есть. А зачем тебе?
— Побриться хочу. Как-никак столица.
— Сейчас принесу.
Быстро побрившись, Игорь вышел из землянки умыться и наконец-то рассмотрел лагерь. Прямо между деревьями виднелись накаты землянок, несколько шалашей приткнулись у кромки леса. Мимо него ходили какие-то люди в штатском, но с оружием; прислонясь спиной к телеге, глядела на Игоря высокая девушка в гимнастерке. Невдалеке горели костры.
— Мы пищу днем готовим, — пояснил Пономарев, — ночью нельзя. Немцы летают, обнаружить могут.
— А днем по дыму?
— А где он, дым-то?
Действительно, костры почти не дымили.
— Мы березовые дрова специально сушим. Они быстро горят, жарко и без дыма.
Игорь вытерся жестким вафельным полотенцем и еще раз огляделся.
— Потом посмотришь, пошли обедать.
— Как — обедать?
— Очень просто. Завтрак ты, дорогой мой, проспал.
После обеда Пономарев показывал ему лагерь. Они заходили в землянки, посмотрели оружейную мастерскую, склад трофейного оружия, госпиталь.
Игорь знакомился с самыми разными людьми: рядовыми партизанами, командирами и даже с комиссаром бригады. Его очень удивило, что в лагере много девушек, причем большинство из них были москвички, окончившие специальные школы.
Когда начало смеркаться, Пономарев сказал:
— Пора собираться. Пойдем заправимся на дорогу.
В землянке собралось несколько человек, как понял Игорь, все работники Харьковского управления НКВД. Один из них быстро разлил по кружкам что-то пахучее из круглой бутылки.
— Ром, трофейный. Ну, давай, ребята. За нас всех, оперативников.
Игорь глотнул, и у него перехватило дыхание. Ром был необыкновенно крепким.
— Ты не удивляйся, — сказал ему Пономарев. — Это мы только по поводу твоего отъезда. А так у нас очень строго с этим делом.
Потом, когда пили чай, он наклонился к Игорю и смущенно прошептал:
— Ты мне отлей своего одеколона немного. Понимаешь, девушка одна просила…
— Да я тебе весь отдам, и мыло, и лезвия, если хочешь. У меня в Москве еще есть, — Игорь обрадовался, что хоть чем-то может отблагодарить доброго человека за заботу.
— Вот спасибо тебе. А я даже попросить боялся. Я тебе тоже от всех нас подарок приготовил.
Пономарев подошел к кровати и вытащил из-под подушки две блестящие кожаные кобуры.
— На, владей. Парабеллум и «вальтер». Патронов к ним сейчас насыплю.
В дверь землянки кто-то заглянул.
— У вас человек из Москвы? Командир приказал срочно к самолету.
Игорь попрощался с Пономаревым у самолета. Вылет почему-то задерживали. Пилоты нервничали. Муравьев сел на поваленное дерево, закурил, пряча огонь папиросы в кулаке. Он курил и слушал ночь. Она была наполнена звуками, и звуки эти то замолкали, то вновь приближались к нему: казалось, что кто-то невидимый играет на странных музыкальных инструментах. Вот в темноте возник протяжный тоскливый крик, возник и оборвался внезапно, словно лопнула струна, а на смену ему спешили другие неведомые звуки и, отгоняя друг друга, смолкали вдалеке.
Ночь была пряной и росистой. И Муравьеву вдруг показалось, что никакой войны вовсе и нет, и захотелось ему, чтобы не кончалось очарование этой прекрасной, теплой ночи.
— Закурить есть? — рядом сел воздушный стрелок.
Игорь протянул пачку на голос:
— Чего ждем?
— Человека одного. Приказ из Москвы пришел обязательно забрать. Вот и ждем. А ночь-то идет.
— Ну и пусть идет.
— Смешной ты человек. Авиация — расчет точный. Мы можем только в темноте летать. Со светом «мессеры» появляются, встретишь их и… привет родителям.
Они посидели молча, думая каждый о своем. Потом стрелок сказал, тяжело вздохнув:
— А тут приказ: ждите! Командир говорит, давайте еще на сутки задержимся, а из Москвы передают: доставить этого человека немедленно.
Стрелок ушел, а Игорь продолжал сидеть и ждать.
Часа через два раздались чьи-то голоса, и сразу же взревел мотор самолета. Муравьев подошел к машине и, уже уверенно поднявшись по трапу, сел на скамейку у борта.
— Все? — пытаясь перекричать шум двигателя, крикнул высунувшийся из пилотского отсека штурман.
— Все! — ответил стрелок.
Машина, подпрыгивая, побежала по полю, металлические скамейки нещадно загремели. Внезапно тряска прекратилась: самолет начал набирать высоту.
Над кабиной опять зажглась тусклая лампочка. В свете ее Игорь неожиданно увидел немецкую офицерскую фуражку, тускло отливающую серебром. Она лежала в проходе рядом с начищенными сапогами, дальше шли мышино-голубоватые щегольские бриджи.
Перед Муравьевым сидел типичный немецкий офицер. Вернее, типично немецкой была нижняя половина. Вместо кителя с витыми серебряными погонами на белую рубашку была надета летная кожаная куртка.
— Что, — засмеялся незнакомец, — обмундирование мое не нравится? — Он достал из кармана бриджей портсигар, закурил сигарету. — Давайте знакомиться. О вас я кое-что знаю. Вы Муравьев из Московского управления НКВД. А моя фамилия Зимин.
— Откуда вы знаете мою фамилию?
— В отряде сказали. Предупредили, с кем полечу в Москву. Ну, как она?
— А вы давно там не были?
— С тридцать девятого.
— Да все такая же. Конечно, война свой отпечаток накладывает.
— Тяжело было в сорок первом? А мы переживали очень.
— Ничего. Выстояли. Обстановка в городе нормальная. Театры работают.
— Да ну?! Все?
— Нет, часть эвакуировалась, но я слышал, что и они скоро вернутся.
— Приеду, — мечтательно сказал Зимин, — высплюсь — и в Большой. Большой люблю. А как Третьяковка?
— Эвакуировали.
— Жаль, — Зимин длинно зевнул. — Ты уж извини меня, спать что-то хочется зверски. За столько лет первый раз дома.
И вдруг Игорь понял, где был этот человек, если даже самолет, везущий его в Москву, становится для него домом. Он глядел, как Зимин пытается устроиться поудобнее, и чувствовал к нему необычайное уважение.
Открылась дверь пилотской кабины, и выглянул штурман:
— Ну, как вы тут? Порядок? Через двадцать минут должны дойти.
Не успел он закрыть дверь, как вся кабина наполнилась грохотом, это заработал над головой крупнокалиберный пулемет. Со звоном посыпались на пол большие гильзы. Машину затрясло.
«Напоролись», — подумал Игорь и вспомнил разговор со стрелком. Страха не было — лишь неприятное ощущение собственного бессилия, видимо, от того, что он не участвовал в бою и не мог этого сделать.
Внезапно прямо над его головой что-то рвануло, и Игорь увидел, как. Зимин, согнувшись пополам, упал на пол кабины. Пулемет замолк, салон наполнило дымом. Чей-то голос крикнул:
— Держись! Садимся!
Потом он испытал чувство стремительного падения, раздался треск, и Игорь потерял сознание.
Очнулся он от боли. Первое, что увидел, это лицо пилота, склонившегося над ним.
— Где сумка? — спросил Муравьев.
— На тебе. Очнулся, слава богу. Встать можешь?
Игорь, опершись руками о росистую траву, поднялся. Ничего не болело, только немного шумело в голове. Он огляделся. Метрах в двадцати горел самолет. Штурман перевязывал Зимина, лицо которого побелело от боли. Рядом на траве стоял пулемет.
— Что делать будем? — спросил Муравьев пилота.
— Когда «мессеры» напали, штурман с Москвой связался. До линии фронта километров пятнадцать. Нам дали место, где можно ждать до темноты поисковую группу. Давай возьмем ребят и двинем потихоньку.
— Надо бы носилки соорудить.
— Нет времени. Понесем на себе, по очереди: двое несут, один отдыхает.
Внезапно вдалеке послышался лай собак.
— Быстрее! — крикнул штурман. — Чего вы там копаетесь!
— Отставить! — хрипло скомандовал Зимин. Я старший по званию, поэтому мне приказывать. Всем отойти, Муравьев ко мне!
Игорь подошел к лежавшему, опустился на колени:
— Слушай меня. С нами вы не уйдете от погони. Мы останемся…
— Нет, — Игорь покачал головой, — мы вас не бросим.
— Бросите. Еще как бросите. Потому что дело не в нас. Дело вот в этом пакете, — Зимин, сморщившись от боли, вытащил из внутреннего кармана куртки сверток. — Ты доставишь его вместо меня. Помни — от этого зависит не одна моя или твоя жизнь. От этого зависит жизнь сотен, тысяч людей, Так что действуй… — Он устало откинулся на траву, помолчал. — И еще. Как только перейдешь к нашим, свяжись с комиссаром госбезопасности Новожиловым. Запомнил? Повтори.
— Новожилов.
— Расскажешь ему все, отдашь пакет и скажешь, что Март ждет Пианиста каждую нечетную пятницу. Повтори… А теперь положите нас со стрелком к пулемету, мы им покажем цирк на конной тяге… Постой. Пистолет один оставь… к которому у тебя патронов больше…
Игорь отстегнул кобуру с ТТ, вынул из сумки пять запасных обойм.
Собаки были уже где-то совсем рядом. Их заливистый лай звонко несся над утренним лесом.
— Уходите! — крикнул Зимин. — Слышите? Уходите!
Когда они отбежали примерно на километр, за спиной басовито заработал ШКАС. Ему ответили глухие автоматные очереди. Игорь остановился, схватился за кобуру.
— Вперед! — крикнул, задыхаясь, пилот. — Тебе такое доверили! Вперед!
Когда они тяжело бежали прямо по ручью, шум боя за их спиной постепенно стих…
Часа через четыре, измученные, они сделали привал. Штурман достал карту и компас, что-то отмерил на карте циркулем, посмотрел на солнце, потом на часы.
— Все, командир, вышли. Мы на месте, — сказал он. — Теперь надо ждать.
Они лежали молча и ждали темноты. А летний день, как назло, тянулся долго. Казалось, что время остановилось и ночь больше никогда не придет сюда. Наконец, когда солнце приблизилось к вершинам дальних елей, совсем рядом затрещали сучья.
Игорь вынул пистолет, передернул: затвор. Краем глаза он увидел, что летчики тоже достали оружие.
В нескольких шагах от них послышалась немецкая речь. Сучья затрещали громче, и на тропинку вышли человек семь гитлеровцев. Они шли спокойно, смеясь и громко переговариваясь.
Игорь весь напрягся. Палец словно прикипел к спусковому крючку. Стволом пистолета он провожал каждого проходившего мимо него солдата. И долго держал в прорези прицела спину последнего гитлеровца, до тех пор, пока тот не скрылся в кустах.
Когда спало напряжение, он почувствовал невероятную усталость и страшное безразличие ко всему, что было вокруг. Лежал, лицом уткнувшись в колючий мох, и вдыхал запах нагретой солнцем, но все еще сыроватой земли. И ему не хотелось ни двигаться, ни поднимать голову, словно он спал и видел хороший сон, который немедленно исчезнет, как только он пошевелится.
— Ты как, — услышал он шепот пилота, — чего замолчал?
— Не могу, — сквозь зубы не проговорил, простонал Игорь.
— Ничего, терпи, придет наше время по счету получать.
Когда Игорь поднял наконец лицо, он увидел, что наступила темнота. Сколько же он лежал, уткнувшись лицом в землю, сколько находился в этом состоянии полузабытья?
Первым хруст веток услышал штурман. Он толкнул рукой пилота. Прислушались: со стороны линии фронта кто-то шел. Они вновь приготовили оружие. Треск все приближался. Наконец где-то совсем рядом крикнула кукушка.
— Наши, — прошептал штурман. — Слава богу.
…Потом они вместе с группой разведчиков переходили линию фронта. Спроси Муравьева на другой день, как все это было, он не рассказал бы. Не смог бы вспомнить все в деталях. Лишь какие-то отрывки, как вспышки, зафиксировались в его мозгу: лесная чащоба, потом стремительный рывок через нейтральную полосу, грохот автоматов, мертвенный свет ракет в ночном небе…
Помнил только, как сидел уже в землянке особого отдела дивизии. Начальник отдела, маленький худощавый майор, допросив их по всей форме, ушел на пункт связи ВЧ докладывать в Москву. Его не было часа полтора. Они сидели в разных углах землянки, напротив каждого из них — по сержанту.
Наконец майор пришел. Он долго смотрел на Игоря, словно жалея, что его придется отпустить, и сказал:
— Вас приказано накормить и немедленно доставить на аэродром, за вами послан самолет. Просьбы какие-нибудь имеются?
— Дай, наконец, поесть и выпить, — сказал пилот. — А то мы второй день маковой росинки во рту не держали. Разучились жевать, наверное.
— Все приготовлено. Приведете себя в порядок и ужинайте.
Игорь брился перед маленьким зеркалом, поставив лампу рядом с ним. Свет падал на мокрые от воды волосы, они отливали серебром.
«Словно седые», — подумал он и, положив бритву, пошел умыться еще раз.
Когда уже умытый, свежий, в начищенных сапогах и выглаженной гимнастерке, он сел за стол, штурман поглядел на него и присвистнул:
— Здорово тебя скрутило, Муравьев, полголовы поседело за один день.
Он ничего не сказал Игорю. Совершенно ничего. Муравьев так и не узнал, сколько папирос выкурил его начальник за эти два дня и о чем говорил он со знакомым врачом. Не узнал он и то, что теперь в ящике стола Ивана Александровича, там, где раньше лежали только патроны, заняла место совсем неприметная скляночка. Неприметная, но, ох, как теперь нужная Данилову. Без нее тот слово дал шага не делать. Да и как без нее обойтись, если частенько щемило слева. А положишь таблетку под язык, и все проходит.
Нет, ничего не сказал начальник отделения своему оперуполномоченному. Только руку пожал крепче и дольше обычного да как бы между делом бросил:
— Молодцом, старина. Сработано как надо.
И Муравьев знал, что больше начальник ничего не скажет, да этого и не требовалось. Зачем пустые слова? Нужно работать. А работы действительно хватало.
В тот же день из архива наркомата прислали дело Гоппе. Любопытное оно было, это дело. Любопытное и поучительное. Прочитав его, Данилов еще раз убедился в том, что только война позволила таким, как Генрих Карлович, он же Геннадий Кузьмич, всплыть на поверхность. Если бы не она, недолго бы находился Гоппе в бегах, приговор привели бы в исполнение.
В материалах дела обнаружил Данилов любопытную подробность. Оказывается, Владимир Ефимович Шустер, он же Володя Гомельский, скупал и перепродавал добытые бандой Гоппе драгоценности. Теперь все вроде бы вставало на свои места. Хотя дальше снова была неизвестность, широкая полоса неизвестности.
В показаниях Спиридоновой фигурировала некая блондинка, работавшая в торговой сети. И эту версию отработали, дружно, всей группой. Две недели ездили по всем торговым точкам. Конечно, попадались похожие, но не та.
И снова приходилось все начинать сначала. Надежда, что где-нибудь всплывут сапфировые серьги или серебряная печать, тоже была призрачной.
Так прошел весь июль. Начался август.
Но недаром Данилов твердо верил в силу улик. Не могли они кануть бесследно, как в воду. Должны всплыть. Только когда, вот вопрос.
Седьмого августа Данилову позвонил Скорин из областного угрозыска:
— Иван Александрович, извините, что беспокою, — Скорин был человеком вежливым. — Хочу вас некоторым образом обрадовать. В райцентре убит человек, пуля выпущена из интересующего вас нагана. Спецсообщение я уже послал.
«Начальнику МУРа. Срочно! Спецсообщеняе. 6 августа 1942 года участковый уполномоченный старший милиционер Ефимов обнаружил на пересечении дорог рядом с лесным массивом труп гражданина Ерохина Василия Петровича, работавшего председателем колхоза „Светлый путь“. На месте преступления следов не обнаружено. Из тела покойного извлечена пуля от револьвера системы „наган“, калибр 7,62 мм. По данным экспертизы, пуля выпущена из оружия, разыскиваемого Московским уголовным розыском по делу об убийстве гр. Ивановского.
Далее сообщаю, что Ерохин В.П. до начала войны работал в райкоме партии. Во время оккупации района немцами находился в партизанском отряде. Награжден медалью „За боевые заслуги“.
Проведенные нами оперативные мероприятия пока никаких результатов не дали.
Облугрозыск. Скорин».
Вот какие события предшествовали разговору Данилова с шофером Быковым. Поэтому сегодня Иван Александрович собирался в дорогу. Конечно, поездка предстояла не такая уж долгая. Но дело заключалось в том, сколько дней потребуется его группе на раскрытие очередного убийства. Найдет Данилов убийцу Ерохина, значит, выйдет на тех, кто приходил к Ивановскому. А то что эти два преступления одних рук дело, он ни на минуту не сомневался.
Так он и сказал начальнику МУРа, когда вместе с ним планировал командировку детально. Ехали они не просто как сотрудники милиции. Генерал Платонов прислал им бумагу, в которой группа Данилова именовалась оперативно-розыскной и строжайше указывалось всем представителям армейских подразделений оказывать ей любую необходимую помощь. Соответственное распоряжение по своей линии дало и Московское управление НКВД, которое подключило к работе своих сотрудников из областного уголовного розыска.
Итак, Данилов открыл сейф, вспомнив добрым словом старика Рогинского. Послушав незатейливую мелодию курантов, он достал из нижнего отделения маузер в деревянной кобуре и четыре коробки патронов. Оружием этим, кстати, тем самым, из которого в двадцать пятом году всадил ему пулю под сердце Широков, пользовался Данилов редко, только когда выезжал на ответственные задержания, когда точно знал, что придется вступать в «огневой контакт». Придумали же это определение. Раньше во всех документах писали «началась перестрелка», «вступили в перестрелку», а теперь вот нате — «огневой контакт». Слова какие-то казенные, серые. Правда, Данилов все равно в рапортах писал по старинке, но наверху редактировали. Да и черт с ними, с формами этими. Какая разница, как писать, лишь бы делу не мешало.
Данилов открыл чемоданчик, маленький совсем, чуть больше портфеля, и спрятал оружие на самое дно. Сегодня утром Наташа, уложив туда две смены белья, гимнастерку, мыло, бритву, помазок, в общем, все для ночлега, спросила:
— Ты надолго?
— Нет, — бодро ответил Данилов, — дней на пять, ну десять от силы.
— Дело серьезное, Ваня?
— Да что ты! Надо ребятам в райцентре службу помочь наладить…
— Только не ври, Данилов, ты же этого не умеешь. Как тебя жулики боятся, не понимаю?
— Они боятся наказания.
— По-моему, ты и есть наказание, только мое.
Целуя жену на пороге, Иван Александрович сказал на прощание:
— Да ты не бойся, Ната, всех дел — туда и обратно.
— Ладно, иди уж. Позвони или телеграмму пришли, когда надумаешь возвращаться.
Выйдя из подъезда, Данилов поднял голову и увидел лицо жены в окне за занавеской. Всю дорогу до трамвайной остановки он думал о том, что все-таки мало радости доставляет он ей. Совсем мало. Считанное число раз были они в театре, редко ходили в гости к друзьям, и не потому, что он не хотел, просто времени не было у Данилова днем, а были у него только ночи, да и то не все…
Дверь кабинета приоткрылась, заглянул Полесов:
— Мы готовы, Иван Александрович.
— С чем вас и поздравляю. Идем.
Все уже были в машине. Данилов сел рядом с шофером, помолчал и скомандовал:
— Поехали, Быков.
— Включить сирену?
— Не надо, тихо поедем, посмотрим город.
— А чего его смотреть-то, — мрачно заметил шофер, — город как город.
У Пушкинской площади машину остановил красный свет светофора. По улице Горького шли броневики. Около десятка тяжелых, в зеленой броне машин медленно двигалось в сторону Охотного ряда. Наконец последняя из них миновала перекресток, и Быков, дав газ, вывел свой автомобиль на бульвар. Здесь движения почти не было.
— Все, я сплю, — сказал Данилов. И повернулся к спутникам: — Ясно вам? Разбудите у КПП.
Он удобнее устроился на сиденье и закрыл глаза.
А машина продолжала мчаться по улицам Москвы. Пассажиры ее видели за опущенными стеклами знакомые улицы и дома. Многие строения с целью камуфляжа были покрашены зелеными полосами, окна по-прежнему оклеены крест-накрест бумагой. На зданиях некоторых учреждений, школ висели белые полотнища с красными крестами: в них разместились госпитали. Чем ближе к окраинам, тем больше менялся город. Витрины магазинов и окна первых этажей были закрыты мешками с песком. Из таких же точно мешков на углах и перекрестках сложены огневые точки. То там, то здесь стояли сваренные из рельсов противотанковые ежи, в скверах торчали стволы зенитных мелкокалиберных пушек. Все чаще попадались парные конные патрули, вместо милиционеров движение регулировали девушки в красноармейской форме. Это было своеобразным кольцом обороны города. И хотя положение на Центральном фронте стабилизировалось, более того, почти полностью прекратились налеты фашистской авиации, город готов был в любой момент отразить нападение врага.
Рабочий пригород Москвы стал военным лагерем ополченцев и бойцов истребительных батальонов. Рядом со станками на заводах стояли винтовки, по первому сигналу на помощь армии были готовы выйти, как в годы гражданской войны, полки московского пролетариата.
Столица была не только штабом обороны, не только мозгом войны. Она стала крепостью, о которую разбились лучшие армии вермахта, на подступах к ней нашли свою могилу сотни вражеских самолетов. Москва превратилась в кузницу оружия. Лозунг «Все для фронта! Все для победы!» стал нормой жизни москвичей.
Постепенно за стеклом машины началась совсем другая Москва: одноэтажные деревянные домики весело смотрели на улицу из-за зелени палисадников. Да и улицы изменились, кончился асфальт, начались булыжные мостовые. Трава пробивалась в щели между камнями, к покосившимся заборам прилепились лавочки. Улицы эти были тенисты, и пахло на них речной водой и цветами. Здесь замыкались кольцами трамвайные маршруты, кончались линии троллейбусов. Дальше начинались первые подмосковные деревни.
Выезд из города преграждал полосатый шлагбаум КПП. Возле него выстроилось несколько машин. Бойцы в гимнастерках с зелеными петлицами проверяли документы.
— Товарищ начальник, КПП, — позвал Быков Данилова, — прибыли.
Тот открыл глаза, огляделся, еще не придя в себя после сна, и полез в полевую сумку за документами. Проверка была тщательной. Лейтенант, начальник контрольно-пропускного пункта, внимательно просмотрел пропуска, командировочное предписание, проверил удостоверения. Рядом с машиной стояли два бойца с автоматами.
Наконец Данилов не выдержал и вынул бумагу, подписанную генералом Платоновым. Лейтенант, прочитав ее, ушел в помещение поста. Из открытого окна было слышно, как он говорит по телефону. Минуты через две он вернулся, протянул Данилову документы и взял под козырек. Шлагбаум подняли, и машина двинулась дальше.
Данилов смотрел на дорогу. Ему редко приходилось выезжать из Москвы. До войны раз в два года к отцу на Брянщину ездил да иногда к знакомым на дачу в Переделкино. Вот, пожалуй, и все. Как каждый горожанин, он обостренно чувствовал природу, но, проведя две недели у отца в лесничестве, Иван Александрович начинал тосковать по Москве. Ему не хватало людей, автомобильных гудков на улице. Вернувшись же в город, он вспоминал лес и тропинку, сбегающую к озеру, и желтые листья, плавающие в воде. Тогда, выбрав время, он уезжал в любимые Сокольники, забирался в глубину парка и мог часами бездумно сидеть на скамейке, вдыхая запахи зелени.
Но сейчас он почти не замечал ничего, кроме тех следов, которые оставила в Подмосковье война. И это были страшные следы. Они виднелись везде: на дороге, в поле, в лесу. Обгоревшие, вырванные с корнем деревья, глубокие ямы-воронки, которые аккуратно объезжал Быков, и гильзы, много поржавевших гильз — от маленьких пистолетных до крупных артиллерийских. Вот промелькнул повисший на деревьях обломок фюзеляжа самолета, а там, на обочине, лежат обгоревший остов машины и еще какое-то перекрученное железо, имевшее раньше назначение и форму. Могучая сила разрушения смяла его, затейливо переплела, и теперь никто уже не узнает, чему служил этот непонятный металлический предмет.
Когда машина выехала из леса, Данилов увидел на поле остовы сгоревших танков. Они застыли, уронив на броню дула орудий, застыли навсегда, как памятники о прошедших боях. Все поле было в обвалившихся окопах, на брустверах росли уже поблекшие полевые цветы. Танки по трансмиссию тоже заросли травой. Земля залечивала раны.
А дорога, стелясь под колеса «эмки», открывала пассажирам все новые и новые картины. Много они увидели за несколько часов пути: сожженные, но уже строящиеся деревни, почти разрушенные маленькие городки. Но не только это видели они. У военной дороги был свой особый быт, своя жизнь, отличная от других.
Навстречу им шли машины с ранеными, тягачи тащили искалеченную технику, сновали мотоциклисты и штабные бронетранспортеры. Они обгоняли колонны бойцов, далеко растянувшиеся вдоль обочин. Больше часа простояли у железнодорожного переезда, пропуская составы с закрытой брезентом техникой. Чем дальше они удалялись от Москвы, тем чаще их останавливали военные патрули. Дорогу охраняли. И не только ее, почти через каждый километр в лесу были до времени спрятаны зенитные пулеметы и пушки. Небо тоже охраняли. Дорога, словно артерия, связывала фронт с Москвой. И она была нужна фронту.
Когда проехали километров сорок от Москвы, по просьбе Полесова свернули на проселок и сделали короткую остановку. Все вышли из машины, разминая затекшие ноги, разбрелись по сторонам.
— Иван Александрович! — позвал откуда-то из чащи Белов. — Идите сюда, я криничку нашел.
Данилов пошел на голос и через несколько шагов увидел, что прямо из земли начинается маленький ручеек, вода его, наполняя деревянную бочку, переливалась из нее в маленький пруд.
— Вода чистая, — поднял мокрое лицо Сергей, — и холодная: зубы ломит.
Иван Александрович подошел к криничке, снял гимнастерку и с удовольствием опустил руки в ледяную воду. Набрал пригоршню и с наслаждением опустил в ладони разгоряченное лицо. Вместе с водой в Данилова входила свежесть и запах травы, цветов. Он лег на траву и, прищурив глаза, смотрел в голубое небо с ватными облаками; эти облака, не спеша плыли куда-то в безбрежную даль, а на смену им приходили все новые. Такие облака он видел только в детстве, когда приезжал на каникулы к отцу в лесничество.
Вспомнил он это, лежа на земле в нескольких десятках метров от фронтовой дороги. Вспомнил и пожалел, что так рано кончилось детство. И грустно ему стало, и ощущение это, внезапное и острое, почему-то затуманило глаза, и сладкой тоской сжало сердце.
— Какое сегодня число? — спросил он Белова.
— Восьмое августа.
«Так, — подумал Данилов, — все правильно. Сегодня мне сорок два исполнилось. Из них двадцать четыре года в органах. Такие-то дела, брат».
Он поднялся, натянул гимнастерку, поправил ремень и зашагал к машине. Раздвигая руками кусты, вышел к дороге и с недоумением остановился. На земле, рядом с машиной, была постелена клеенка, обыкновенная, в цветочек, которой обычно покрывают столы на кухне. На ней, на листах бумаги, лежала крупно нарезанная копченая колбаса, почищенная и посыпанная луком селедка, стояли открытые банки консервов. В котелке виднелась картошка.
— Это что же такое? — удивился Данилов. — По какому случаю банкет?
Ребята молчали, только Быков, как всегда мрачно, сказал:
— Случай имеет место быть, товарищ начальник, замечательный, прямо скажем, случай.
Он залез в машину и вынул оттуда две бутылки коньяку. Данилов все понял. Ребята специально съехали с шоссе, чтобы устроить этот импровизированный обед в честь его дня рождения. И ему стало легко и хорошо. Он хотел сказать что-нибудь строгое, чтобы скрыть смущение, но так ничего и не сказал, просто махнул рукой и опустился на землю.
Все расселись, разлили коньяк.
— Иван Александрович, — Игорь поднял кружку, — дорогой наш Иван Александрович, мы хотим за вас выпить.
— Счастья вам, — прогудел Быков.
— Долгих лет, — добавил Степан.
Только один Сергей молчал, глядя на начальника влюбленными глазами.
Через несколько минут стало весело и шумно. Данилов обвел лица ребят чуть увлажненными глазами.
— Вы закусывайте, — улыбался он, — на масло жмите, а то скажут потом, что я в командировке пьянку организовал.
— Эх вы, — почти крикнул Белов, — а подарок-то!
— Точно, — хлопнул себя по лбу Муравьев, — забыли.
Он достал чемодан и вынул из него светлую кобуру.
— Вот, Иван Александрович, это от нас.
Данилов взял протянутую кобуру, расстегнул ее, вынул вороненый «вальтер».
— Заряжен, — предупредил Белов, — бьет исключительно. Сам пристреливал.
На рукоятке пистолета была прикреплена пластинка с надписью: «И. А. Данилову от товарищей по МУРу. 2.08.1942 г.». Данилов расстегнул ремень, снял старую, видавшую виды кобуру, в которой лежал наган. Ему жалко было расставаться с привычным оружием. Как-никак, а этот наган служил ему почти десять лет. Но он все же надел новую кобуру, понимая, что этим доставляет удовольствие своим ребятам.
— Ну, Быков, наливай еще по одной, — Иван Александрович протянул кружку, — разгонную. Вот что, мои дорогие, спасибо вам за внимание, за подарок. Я догадываюсь, откуда он взялся, и это для меня вдвойне дорого. Мало у нас праздников, вернее, совсем нет их. Но ничего, мы потерпим. Я не знаю, когда придет праздник на нашу улицу. Знаю только, что он в дороге и имя ему — победа. Доживем ли мы до него? Постараемся, конечно. А теперь давайте о Ване Шарапове вспомним, о дорогом нашем товарище…
Данилов задумался, потом залпом выпил из кружки.
— Вот так. Те, кто доживет, за погибших выпьют на празднике нашем. А теперь все. Пора в дорогу. А вторую бутылку спрячьте. Найдем, кого надо, тогда отметим.
И снова их машина мчалась по военному Подмосковью. Опять их останавливали патрули и проверяли документы. Больше часа проторчали они у моста, где молоденький младший лейтенант, начальник переправы, пытался навести порядок. Он кричал тонким срывающимся голосом, хватался за кобуру. Но его никто не слушал. Шоферы, народ вообще трудноуправляемый, здесь, вблизи фронта, давали волю своим чувствам. Над мостом стоял гул автомобильных гудков, крики, грубая брань.
Данилов неодобрительно поглядывал из окна машины на происходившее. «Что они делают, — думал он, — словно нарочно создают пробку. А если налетят самолеты? И почему командиры, сидящие в кабинах некоторых машин, не вмешиваются?» Иван Александрович вышел из машины. За его спиной хлопнула дверца, оперативники последовали за ним. Они медленно шли вдоль колонны машин, и шоферы с удивлением глядели на четверых командиров милиции. Протиснувшись между скопившимися машинами, Данилов добрался наконец до середины моста. Он сразу же понял, в чем загвоздка. Полуторка, доверху груженная какими-то ящиками, столкнулась с прицепом другой машины. Данилов мысленно выругал начальника переправы, позволившего одновременно двустороннее движение.
Младший лейтенант суетился возле человека с петлицами техника-интенданта и здоровенного шофера в мятой, промасленной гимнастерке. По разгоряченным лицам споривших Иван Александрович понял, что дело может дойти до кулаков.
— А ну, прекратите, — почти не повышая голоса, скомандовал он. — Техник-интендант, ко мне!
— Ты кто такой? — повернулся к нему шофер. — Ты там пойди… — и осекся, увидев ромб в петлицах и орден над карманом гимнастерки.
— Что вы сказали? — чуть растягивая слова, переспросил Данилов.
Рядом с шофером выросла фигура Полесова, он крепко взял его за руку, повернул к себе.
— Отберите у него документы, — приказал Данилов, и опять к технику-интенданту: — У вас есть люди?
— Так точно.
— Немедленно пусть расцепят машины. Муравьев, бегом на тот конец моста, остановить движение.
Через пятнадцать минут сбившиеся в кучу машины пришли в движение. Шоферы, включив передачу задней скорости, медленно сводили автомобили с моста. Грузовик техника-интенданта вытащил на противоположный берег разбитый прицеп. Откуда-то взялись бойцы-регулировщики, заняли свои посты по обе стороны моста. Быков, пользуясь преимущественным правом, подогнал свою «эмку» прямо к Данилову.
— Ну вот и порядок, — Иван Александрович открыл дверцу. — А вы, младший лейтенант, — повернулся он к начальнику переправы, — учитесь командовать или уходите служить в банно-прачечный отряд. Ясно?
— Так точно, товарищ комбриг! — так и не разобравшись в знаках различия Данилова, младший лейтенант именовал его по-армейски.
— Документы водителя направьте по инстанции. Полесов, передай их младшему лейтенанту.
Приложив руку к козырьку фуражки, Данилов сел в машину.
В райцентр они приехали в сумерки. Еще раз показали документы и, узнав, где райотдел НКВД, оперативники направились сразу туда.
— Вот здесь мы вас и разместим, — начальник райотдела милиции Плетнев толкнул скрипнувшую калитку.
В густом палисаднике стоял маленький, в два окна, домик.
— Вы не смотрите, что он маленький. Место удобное. Машину во дворе под навесом поставите. Рядом, в соседнем доме, взвод истребительного батальона расположен. Телефонная связь с ним есть. Часовой ночью службу несет, так что и за вами приглядывать будут. Бойцов вы можете использовать во время проведения операции.
«Молодец, — подумал Данилов, — все предусмотрел». Он с симпатией поглядел на этого маленького суетливого человека.
— Второй вход есть. Там калиточка в заборе, в переулок выходит, вернее, на пустырь. Переулок был там до войны.
— Сильно город пострадал? — поинтересовался Полесов.
— Говорят, что нет. Я ведь нездешний. Когда немцев прогнали, партизанский отряд, который секретарь райкома партии возглавлял, ушел на запад, задание у них было особое. А начальник милиции вернулся в город. Только не дошел. Нашли его на окраине, у водокачки, убитым. Полагаем, что немцы. Их здесь первое время много было. Бежали так, что части свои растеряли. Я в Балашихе работал замначальника. Вот меня и сюда. Ну, располагайтесь, располагайтесь.
Когда подошли к крыльцу, Плетнев попридержал Данилова за локоть:
— Я там приказал стол накрыть. Чай и все такое. Так что ужинайте, отдыхайте.
— А вы?
— Не могу, мы с начальником угрозыска на станции операцию проводим.
— Что-нибудь серьезное?
— Нет, спекулянты.
— Удачи вам.
— К черту, — Плетнев крепко пожал руку, пошел к калитке. — Кстати, — крикнул он из темноты, — я участкового вызвал, завтра в восемь он будет здесь как штык…
— Спасибо.
В сенцах дома пахло полынью и еще какой-то травой. Они вошли в маленькую, чисто побеленную комнатку. На стене горела керосиновая лампа под зеленым абажуром. Свет ее был мягок и уютен.
«Хорошая комната», — подумал Данилов и еще раз мысленно поблагодарил Плетнева за заботу. В командировках очень важно, как и где приходится жить.
На столе стоял горячий самовар.
— Чай пить будете? — спросил Белов.
— Давай, — Данилов присел к столу.
Пока наливали чай, резали хлеб, открывали консервы, Данилов про себя планировал, что надо сделать завтра, с кем встретиться, куда съездить. Разговор за столом не клеился, все устали. Едва кончили ужинать, начали готовиться ко сну.
Иван Александрович сел на кровать, заскрипели пружины, он не успел еще снять гимнастерку, как зазвонил телефон.
— Товарищ Данилов, Иван Александрович? — зарокотал в трубке сочный басок. — Тебя лейтенант госбезопасности Орлов потревожил, начальник здешнего райотдела. Мне Виктор Кузьмич приказал тебя срочно в курс дела ввести, так что хочешь не хочешь, а приказ выполнять надо. Жду.
— А как найти твою контору? — спросил Данилов, принимая полудружескую, полуфамильярную манеру собеседника.
— Искать не придется. На улицу выходи, там тебя мои люди ждут. Цап-царап и ко мне в узилище, — Орлов захохотал. — Жду.
Данилов положил трубку. Молодец Королев, предусмотрел все. Завтра утром он, Данилов, придет в раймилицию, точно зная оперативную обстановку, сложившуюся на сегодняшний день.
Его ребята уже спали. Иван Александрович подошел к лампе, прикрутил фитиль.
— Кто?.. Это вы, товарищ начальник? — сонно произнес Белов, приподнимаясь на локте.
— Спи, спи.
Данилов, стараясь не шуметь, вышел в сени. Там постоял немного, чтобы глаза привыкли к темноте, и открыл дверь на улицу.
Он никогда не видел так много звезд. Казалось, что их специально зажгли сегодня. Молочная лука освещала двор, машину, забор в нескольких шагах. На вытоптанной дорожке лежало лунное серебро, и Данилов пошел по нему. Он не успел сделать и двух шагов, как сзади раздался негромкий голос:
— Стой!
Он обернулся: из окна машины торчал тускло поблескивавший в лунном свете ствол нагана.
— Это я, Быков.
Дверца «эмки» открылась, и шофер недовольно спросил:
— Куда едем?
— Никуда.
— А вы что же?
— Я по делам.
— Нет покою, — заворчал Быков, — ни себе, ни людям.
— Ты почему не в доме?
— Так привычнее.
Данилов распахнул калитку. Темная улица была пуста. Он огляделся, стараясь в мертвенном свете разглядеть людей Орлова. Нет никого. Но все-таки на улице кто-то был, и Данилов чувствовал это.
— Куда идти? — спросил он тишину. И она ответила ему:
— Прямо, пожалуйста.
Из темноты возник человек в форме. Знаков различия Данилов разглядеть не мог. Они пошли рядом, пересекли пустую рыночную площадь, свернули в переулок.
— Здесь.
Дом был приземистый, одноэтажный, сложенный из добротного кирпича. Такие раньше купцы строили под магазины.
Вошли в полутемный коридор, в глубине которого тускло горела лампочка. Дежурный у входа молча взял под козырек, видимо, его предупредили. Они прошли по коридору и очутились в небольшой приемной. За столиками с телефонами сидел сонный сержант госбезопасности. Он неохотно встал и поправил гимнастерку, видимо, ромб сыграл свою магическую роль. Распахнулась дверь, и Данилов шагнул в кабинет.
Навстречу ему от стола шел тонкий в талии, плечистый командир, маленькие усики делали его похожим на кого-то, а вот на кого — Данилов никак не мог вспомнить.
— Вот ты, значит, какой, — Орлов улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, — мне Королев говорил, да я тебя моложе представлял. Ну, садись, садись. Чаю хочешь?
— Покрепче, а то ты мне сон перебил.
— Ничего, — Орлов засмеялся, — выспишься еще. Мне приказано было: как приедет, сразу… А для нас приказ — закон. Тем более майор Королев.
— Капитан…
— Это когда было, а сегодня уже майор и начальник отдела. Так-то. С чего начнем?
— С городом и районом познакомь.
— Смотри, — Орлов разложил на столе карту города, — райцентр от войны почти не пострадал. Взяли его, считай, без боя, фронт чуть левее прошел. Поэтому наш город, можно сказать, уцелел, правда, немцы его заминировали, но подпольщики взрыв предотвратили. Ну вот смотри. Здесь, — Орлов провел по карте карандашом, — размещены подразделения истребительного батальона. Тут два госпиталя. Один армейский тыловой, а второй пересыльный. По всему городу размещаются тылы фронта. Авторемонтные, бронетанковые, артиллерийские мастерские. Ну, конечно, снабженцы, банно-прачечный отряд. На станции — продпункт. Ну, что еще. Вот здесь на окраине пограничники. А здесь… Сюда лучше без надобности не заезжай. Ну, конечно, если возникнет необходимость, то я помогу.
— Понятно. Какая оперативная обстановка?
— Сложная. Много работы по нашей линии.
— Что именно, если не секрет?
— Есть диверсионные группы. Пара радиостанций работает. Но пока справляемся… В районе сейчас колхозы восстанавливаем. Трудно, конечно. Мужчин нет, техники тоже, но уборка идет вовсю. Чем можем, помогаем фронту.
— Что ты думаешь об убийстве?
Орлов помолчал, постучал карандашом по столу:
— Сложно это. Ты, конечно, в курсе дела: убит зимой сорок первого начальник милиции.
— Да, мне Плетнев рассказал.
— Тогда экспертизы не провели, пулей не поинтересовались. Я-то пулю видел. Из нагана он убит был. Немцы в городе недолго стояли, но все равно «новый порядок» завели. И, конечно, пособники были: бургомистр, некто Кравцов, бывший инженер райкомхоза; начальник полиции, тот приезжий, фамилия Музыка, имя Бронислав; и брат его младший, командир «шнелль коммандо».
— Это что такое?
— Ну, «шнелль» по-немецки значит быстро. Вот они на скорости расстреливали, избивали, нечто вроде зондеркоманды, только русская.
— Как звали второго брата?
— Станислав.
— А где они сейчас?
— Где им быть, с немцами подались.
— Уверен?
— Стопроцентно.
— У тебя их фотографии есть?
— Конечно.
— А ты их самих-то видел когда-нибудь?
— Нет, я же новый, сразу после освобождения назначен.
— Тогда доставай фотографии.
— Сейчас прикажу дело принести, — Орлов вышел в приемную и минут через пять вернулся с тоненькой папкой. — Вот, смотри.
Данилов раскрыл первый лист дела с грифом «Секретно» и увидел приклеенный к тыльной стороне обложки конверт, вынул из него фотографию. Он сразу узнал того, в форме ВОХРа, найденного убитым в Грохольском переулке. Только на снимке он улыбался, светлые растрепанные волосы падали на лоб, и был он похож на самого обыкновенного молодого парня, немного выпившего на праздник и усевшегося фотографироваться. Второй казался постарше, и лицо его было серьезным и настороженным.
— Вот этот, — Орлов показал на второго, — начальник полиции, а этот…
— Этот, — Данилов расстегнул планшет, вынул снимок, сделанный на месте происшествия, — этот покойник.
— Откуда он у тебя? — Орлов даже напрягся весь.
— Вот поэтому мы и приехали.
— Ясно. Стало быть, бывший немецкий пособник превратился в обыкновенного уголовника.
— Считай, что так. Что думаешь об убийстве Ерохина?
— Думаю, дело рук этих гадов.
— Кого именно?
Орлов замолчал, неопределенно покрутил в воздухе рукой.
— Да, понимаешь, по нашим данным, где-то в районе прячется Кравцов, его несколько раз видели, но схватить не успели. Это первое. Из разговоров со старыми работниками советского аппарата я выяснил, что у Кравцова с Ерохиным были личные счеты.
— То есть?
— А вот так. Ерохин, когда был работником райкома, курировал городское хозяйство и несколько раз выступал против Кравцова. Второе. Он в местной газете статью опубликовал. Я ее читал. Принципиальная, надо сказать, статья. После этого Кравцова с должности сняли, перевели в рядовые инженеры и из партии исключили.
— Ну, я думаю…
— А ты не думай, — зло ответил Орлов, — чего здесь думать. Кравцов сволочь и немецкий холуй. Может, он с Музыкой в Москве и действовал. Ну, поехали дальше.
К работе приступили сразу после завтрака. Ровно в восемь часов Данилов был у начальника угрозыска. Тот, невысокий, немолодой уже человек с двумя шпалами в петлицах, явно робел, увидев людей из Москвы. Он нервно перекладывал бумажки на столе, все время поглядывая на Данилова.
Иван Александрович, поняв его состояние, решил сразу перейти к делу.
— С общим положением вещей мы знакомы, товарищ Сомов. Я попрошу познакомить нас с подробностями.
— Значит, так, — Сомов откашлялся, — об убийстве Ерохина вы знаете.
Данилов молча кивнул головой.
— Приехали мы на место — и ничего. Никаких следов. Была бы собака, так нет ее. Областное управление обещает…
— Об этом потом. Кто первый обнаружил убитого?
— Участковый, старший милиционер Ефимов.
— Он где?
— Ждет в дежурке.
— Пригласите его.
— Сейчас, — начальник крутанул ручку телефона. — Кто? Скажи Ефимову, чтобы ко мне поднялся. Сейчас будет, — он положил трубку. — Я здесь тоже недавно. До этого работал в Ногинске.
В комнату вошел высокий милиционер.
— Товарищ начальник, по вашему приказанию…
— Садись, садись, Ефимов, — Сомов махнул рукой. — Расскажи товарищам, как нашел Ерохина.
Ефимов сел. Держался он строго официально. Рассказ начал не сразу, а подумав немного.
— Я ехал в Глуховку… деревня у нас такая есть — Глуховка, там правление колхоза. Ехал я туда на лошади. Вдруг гляжу — на дороге вроде велосипед лежит. Я его сразу признал.
— Кого? — спросил Данилов.
— Да велосипед, товарищ начальник, заметный он больно…
— Точнее, пожалуйста.
— Да этот велосипед Ерохину как трофей достался, в его квартире немец оставил, вот он им и пользовался, лишь перекрасил, а краску только желтую нашел, другой не было.
— Понятно.
— Ну, а потом я его самого увидел. Он словно отдохнуть прилег, голова на траве, крови немного. Ну я, конечно, наган вынул и к роще, да там никого…
— А почему к роще?
— Я так понимаю, товарищ начальник, что Ерохина за старые партизанские дела убили. Тут у нас есть один гад, прячется где-то.
— Ну, об этом потом. Давайте на место съездим.
Сегодня здесь ничего не говорило о том, что три дня назад именно на этом месте убили человека. Данилов уже многое узнал о Ерохине. Орлов рассказал ему, что тот командовал оперативной группой в отряде, отличился в боях, был награжден. Перед самым освобождением города его ранили и после госпиталя демобилизовали вчистую. Он сам попросился в председатели колхоза. Пошел туда не за легкой жизнью, пошел как истинный большевик на самый тяжелый участок. Следствием установлено: Ерохина вызвали в райком партии. Он сел и поехал. А вот что случилось потом…
Дорога была покрыта слоем пыли. Казалось, что кто-то посыпал ее коричневатой мукой.
— Вот здесь, — сказал участковый, — тут он и лежал.
— Спасибо, я понял, — Данилов внимательно огляделся.
Судя по всему, Ерохин ехал с оружием, у него всегда при себе находился пистолет. Он его даже не вынул. Если бы убитый заметил опасность, то хотя бы кобуру расстегнул. Значит, Ерохина мог убить человек, хорошо ему знакомый и не вызывавший подозрения, либо стреляли из укрытия. Экспертиза показала, что пуля выпущена на расстоянии. Значит, кто-то поджидал Ерохина здесь, у развилки. Данилов еще раз огляделся, прикинул, как бы он сделал, если бы ему понадобилось незаметно подстрелить человека. Пожалуй, лучше выстрелить из этих кустов: они ближе всего к дороге, густые, заметить в них человека трудно. Данилов перепрыгнул через кювет, подошел к кустам. Все точно. Лучше места не найти. Он присел, аккуратно раздвинул ветви. Орешник рос вокруг крохотной полянки. Отсюда и стрелял преступник. Здесь-то он и поджидал Ерохина. Трава была примята, ветви вокруг поломаны. Иван Александрович лег и сразу же увидел маленькую рогатину, воткнутую в землю; он достал «вальтер», положил его стволом на рогатину. Точно, стреляли отсюда, причем устроился убийца с удобствами. Данилов приподнялся на колени и начал сантиметр за сантиметром осматривать землю. Убийца был чуть пониже его, лежал долго, вот следы от носков сапог. Устраивался удобнее, упор искал. Лежал, сучил ногами от нетерпения. Сколько же он ждал Ерохина? Данилов опять лег, пошарил в траве. Так, так. А вот еще. Долго ждал: три папироски выкурил. Ну и волновался, конечно. Не без того. Кто же предупредил-то его, что Ерохин в район собирается? Кто? Теперь зацепочка есть. Ох, есть зацепка. Надо в колхозе народ порасспросить…
Ему Данилов приказал осмотреть рощу рядом с дорогой. Сергей шел медленно, внимательно разглядывая землю. На память пришел куперовский Следопыт. Ему-то, наверное, многое рассказала бы эта трава. А для него, Белова, она была книгой, написанной на незнакомом языке. Правда, попадались какие-то обрывки ремней, полусгнившие тряпки, тот самый мусор войны, который обязательно остается после боев. Но все это было слишком старым. А ему, младшему оперуполномоченному, необходим какой-нибудь свежий след. Позарез необходим, до слез. Он сначала не заметил его, тот самый след. И даже чуть не наступил на него. Берестяное лукошко лежало в высокой траве, рядом — высыпавшиеся грибы.
Сергей застыл, внимательно разглядывая находку. Даже его не очень большой опыт подсказывал, что в такое голодное время человек не бросит просто так полную корзину грибов. Значит, кто-то напугал грибника, и он не только убежал, но и боялся вернуться и подобрать корзинку.
Затрещали кусты, к нему шли Муравьев и Ефимов.
— Нашли что-нибудь? — спросил участковый.
— Вот, — Сергей указал на корзинку.
— Так, — Ефимов опустился на колени, начал перебирать грибы. — А знаете, они свежие, им не больше трех дней.
— Как вы это определили? — недоверчиво спросил Муравьев.
— Вы человек городской, вам узнать трудно, а я в деревне вырос. По червякам, извините за выражение, вот смотрите, — участковый надломил шляпку.
Он уселся за стол начальника райугрозыска и оглядел собравшихся:
— Значит, так. Что мы имеем на сегодняшний день. Прежде всего нам известно следующее: Ерохина убил человек незнакомый. Он подкарауливал его, ждал около часа, ну чуть больше. Об этом свидетельствуют три окурка папиросы «Беломорканал» с характерным прикусом. Стрелял убийца из нагана, это тоже известно. Рост его приблизительно 176–178 сантиметров. Далее, убийцу кто-то предупредил, что Ерохин едет в райком. Отработкой этой версии займется Полесов, ну и, конечно, ему Ефимов поможет. Найдена корзинка, плетенная из бересты. Товарищ Ефимов имеет по этому поводу сообщение.
— Да какое тут сообщение, — смущенно откашлялся участковый. — Я так думаю, что за грибами ходил кто-то из близких деревень, то есть из Глуховки или Дарьина. В Глуховке дед живет, Захар Петрович Рогов, народный умелец. Он эти корзинки и плетет.
— Сколько лет умельцу? — спросил Игорь.
— Под восемьдесят.
— Я думаю, что его лучше об отмене крепостного права расспросить.
— Это, конечно, — в голосе Ефимова послышалось неодобрение, — он и про царский режим многое рассказать может, потому что память у него светлая.
— Вот ты, Муравьев, и займешься Роговым, — Данилов встал. — Времени терять не будем, начнем.
Сначала он увидел печные трубы. Обыкновенные трубы, которые видел сотни раз. Но теперь они казались совсем иными, не такими, как раньше. Были они незащищенно-голые, покрытые черной копотью. Они вытянулись неровной шеренгой, но даже сейчас продолжали делать то, что и было положено им. Почти над каждой вился густой дымок.
— Пожег Глуховку фашист, — вздохнул Ефимов. — Какая деревня была! В каждом доме радиоточка, электросвет до полуночи, клуб — лучший в районе.
Чем ближе они подходили к Глуховке, тем явственнее бросались в глаза следы разрушения. Особенно поразил их один дом. Три стены были целы, а четвертая и крыша отсутствовали. И именно эти стены, оклеенные розовыми в цветочек обоями, подчеркивали страшное горе, совсем недавно постигшее деревню. Но тем не менее она жила, эта деревня. Подойдя к околице, Полесов и Муравьев увидели землянки, выкопанные рядом с печками, свежеобструганные бревна, лежавшие на подворье, квадраты огородов.
Глуховка жила. На площади о чем-то неразборчиво бормотал репродуктор, укрепленный на высоком столбе, рядом стоял барак, над входом в который висел красный флаг.
— Правление колхоза и сельсовет, — объяснил Ефимов.
Народу на улицах почти не было. Все, как объяснил участковый, находились в поле на уборке.
— Давайте так сделаем, — предложил Степан, — вы с Муравьевым к вашему деду идите, а я в правление зайду.
Степан толкнул дверь, и она протяжно заскрипела. Полесов, согнувшись, протиснулся в узенький темный коридорчик, ощупью нашел ручку второй двери. Она была заперта. С трудом развернувшись, Полесов вышел на улицу.
Было уже около двух часов, и солнце пекло нещадно. Степан расстегнул ворот гимнастерки, снял фуражку. Что же дальше-то делать? Сидеть здесь и ждать? А кто его знает, когда появится колхозное начальство, тем более, что, как сказал участковый, все были в поле. Пойти туда? Конечно, можно, но надо знать точно, куда. Иначе дотемна промотаешься.
Степан осмотрелся. На улице было пустынно. По площади ковыляла отощавшая собака, остановилась, поглядела на незнакомого человека, словно думая, перепадет ли от него что-нибудь съестное, и, видимо поняв, что ничего путного от него не дождешься, пошла дальше.
«Зря отпустил участкового, — подумал Полесов, — Ефимов наверняка бы помог найти нужных людей». Степан еще раз огляделся и внезапно понял: трубы дымили, значит, печи кто-то топит. Он усмехнулся внутренне своей беспомощности и пошел к ближайшей трубе.
У первого двора забора не было, но уже заботливые руки подняли ворота. Они стояли как напоминание о том, что когда-то здесь жили хорошие, крепкие, любящие порядок хозяева. Степан решил войти именно через ворота, словно отдавая дань уважения тем, кто живет на этом дворе. Он толкнул калитку, с удовольствием услышал, как мягко, без скрипа подалась она, и решил, что на этом дворе должны жить люди во всех отношениях степенные.
Не успел он войти, как из-за обугленной печи выскочила огромная лохматая собака. Полесов мгновенно отступил назад, к воротам. Вид молчаливого пса не сулил ничего хорошего. Степан увидел прислоненный к воротам обломок штакетины и подумал, что это вполне пригодное в подобной ситуации оружие. Он взял доску и смело пошел на собаку.
— Ты чего это, товарищ военный? — окликнул его чей-то голос.
Из землянки вылезла старушка в засаленном зеленом ватнике.
— Да я, мамаша… — Степан так и не успел окончить фразы. Собака прыгнула, но он, увернувшись, сунул ей в пасть штакетину.
— Назад, аспид, пошел вон! — закричала старуха, замахнувшись на пса.
Собака поджала хвост и с рычанием покинула поле боя.
— Приблудная она, — извиняющимся голосом сказала старуха, — мы уж ее и прогнать хотели, да со своими больно она ласкова. А чужих, особенно военных, страсть до чего не обожает. Ты уж прости, сынок.
— Да что вы, мамаша. Я зашел спросить, где мне сейчас нового председателя найти.
— Клавдию, что ли? Так это моя дочь. Сейчас времени-то сколько?
— Третий час.
— Вот сейчас она аккурат и прибудет. Ты проходи на двор, подожди.
— А если ваша собачка опять со мною пообщаться захочет? — улыбнулся Степан.
— Иди, иди. Я ее привяжу.
Степан уселся на бревно, закурил. Над землей повисло неподвижное солнце. Казалось, что все живое замерло, только кузнечики продолжали свою бесконечную перекличку. Старушка не появлялась. Степану очень хотелось пить, и он мысленно выругал себя, что не спросил, как звать хозяйку. Неудобно же кричать на весь двор: «Эй, мамаша, напиться принеси!» А искать ее за кустами — дело небезопасное. Второй же раз с приблудной собакой он встречаться не хотел. Полесов вообще не любил собак. И шло это с далеких дней беспризорного детства. В Сибири, где он пацаном шатался по деревням, каждый двор караулили огромные злые волкодавы. Ох и натерпелся он от них — страшно подумать. Вот с тех пор и не любил их. Всех, независимо от породы, размеров и применения. Терпел только служебно-розыскных, как неизбежное дополнение работы.
За кустами, которыми порос двор, виднелся на скорую руку сколоченный сарайчик, оттуда доносились характерные звуки: кто-то работал рубанком. И по тому, как потрескивало дерево, как запинался резак, Степан понял, что орудует рубанком слабый и неумелый.
Он еще раз внимательно огляделся и пошел к сарайчику. Дощатое сооружение, которое он увидел, меньше всего напоминало сарай: просто навес, под которым стоял грубо сколоченный верстак. Старушка бойко, хотя и без сноровки, строгала доску.
— Хозяйка, — Степан подошел, погладил доску, — это не женское дело, давайте я помогу.
— Теперь, товарищ военный, все стало нашим, бабьим делом. Мужики-то на фронте, вот мы…
— Вот и пользуйтесь, пока к вам в наем мужик попал, — Полесов засмеялся и начал стягивать с себя гимнастерку.
— Спасибо тебе, сынок, я пойду пока обед погляжу, скоро Клавдия придет.
Степан удобно уложил доску, проверил пальцем резец: ничего, работать можно. Он вытер вспотевшие ладони и взял рубанок. Вжик — пошла первая стружка, желтоватая, ровно загибающаяся кольцом. Вжик — и сразу же терпко запахло смолой, а доска, по которой спешил резец, обнажила коричневатые прожилки и темные кружки сучков. Степан работал ровно. Эх, давно уже он не занимался этим делом. Бывший кузнец-деповец, он надел милицейскую форму несколько лет назад, а руки все равно скучали по труду, просили его. Энергично двигая рубанком, Степан подумал, что хорошо бы после войны уволиться и опять пойти в депо.
Он не замечал жары, мокрой майки, прилипшей к спине. Он был весь поглощен давно забытым процессом созидания, дающим человеку физическую радость, счастье.
— Где же ты, мама, такого работника нашла? — раздался у него за спиной густой женский голос.
Степан обернулся, вытирая тыльной стороной ладони потное лицо. Высокая, стройная женщина в выгоревшем сарафане, улыбаясь, протянула ему руку У нее были большие светлые глаза, густые, отливающие бронзой волосы, собранные в тяжелый пучок на затылке.
— Да вот, — Полесов пожал протянутую руку, — помог вашей мамаше немного.
— Спасибо. Только вы сначала скажите, откуда такие помощники берутся?
Степан расстегнул нагрудный карман гимнастерки, вынул удостоверение. Женщина внимательно прочитала его.
— Из Москвы, значит.
— Оттуда, Клавдия…
— Михайловна. Игнатова.
— Вот и познакомились. Вы мне за труды праведные водички бы дали помыться.
— Пойдемте, полью.
Ледяная колодезная вода обожгла разгоряченные работой плечи. Степан вымылся по пояс, надел гимнастерку. Он заметил, как женщина уважительно поглядела на орден, на шпалы в петлицах, и ему стало приятно.
— Я к вам, Клавдия Михайловна, по делу.
— Что это за судьба у меня такая, — она опять улыбнулась, — такой мужчина видный — и по делам.
— Жизнь такая, Клавдия Михайловна, — ответил Степан, а про себя подумал, что хорошо бы приехать к ней просто так, без всяких дел, помочь поставить дом, рыбы наловить, а вечером гулять с ней по пахнущему травой полю, обнимать ее упругие теплые плечи.
— Вы, Степан Андреевич, по поводу убийства к нам приехали?
— Точно. Хочу у вас спросить, как Ерохин узнал, что его в райцентр вызывают.
— Да очень просто. Я в правлении была. Я же в одном лице и зам, и агроном, и парторг. Позвонил по телефону Аникушкин, заворг, и просил передать, что Ерохина вызывают. Вот и все.
— Ну хорошо. Позвонил, передал, а вы что же?
— Я сразу к Ерохину пошла и передала ему. Он собираться стал, вывел велосипед и поехал.
— Сразу в район?
— Нет, мы с ним еще в правлении с час-два документы подбирали. Ну, а потом он уж и поехал.
— А кто еще знал о вызове?
— Да никто. Люди в поле были.
— Так уж и никто в правление не заходил?
Клавдия подумала, а потом отрицательно покачала головой.
— Нет, никто.
— Дела, — Степан задумался.
Все вроде совпадало. Убийца ждал Ерохина около часа. Значит, его предупредили сразу же, и он… Стоп. Конечно, он шел из райцентра. Точно, оттуда. Иначе бы он застрелил председателя сразу по выезде из деревни, в лесу.
— Спасибо, Клавдия Михайловна, — Степан встал, стряхнул с брюк приставшую стружку, — спасибо, я, пожалуй, пойду.
— Да куда же вы, Степан Андреевич? Так не пойдет. Из нашего колхоза гости голодными не уходят. Чем богаты…
Степан взглянул на нее и будто утонул в ее огромных глазах. Нет, не мог он так просто уйти от нее.
— Ну что, пошли к столу, — улыбнулась женщина.
Ну и дед. Ничего себе — восемьдесят лет. Да он покрепче его, Игоря, будет. Вон лапища какая, загорелая, жилы, словно канатики, перевились. Да такой этими вот пальцами пятак согнет. Старик сидел за столом, на них поглядывал хитровато, будто спрашивал: зачем пожаловали, граждане дорогие?
— Ты чего, Ефимов, пришел? А? Какая такая у тебя во мне надобность? И молодого человека привел. Никак, в острог меня засадить хотите, дорогие милицейские товарищи.
— Ты скажешь, — участковый сел на лавку, — тоже шутник.
— Так зачем же? Дело какое, али в гости?
— Считай, что в гости.
— А раз в гости, то иди к шкафчику, лафетники бери. А я мигом.
Старик вышел в сени. Игорь внимательно оглядел избу, вернее, не избу, а так, наскоро вокруг печки сколоченную комнату.
— Зачем лафетники?
— Самогон пить будем, — ответил Ефимов, расставляя на столе рюмки.
— Да ты что, в такую-то жару, на работе…
— Иначе разговора не получится, я этого деда распрекрасно знаю, характер его изучил лучше, чем Уголовный кодекс. Занятный старикашка. Между прочим, партизанский связной.
В сенях загремело ведро, появился хозяин с литровой металлической фляжкой.
— Ну, товарищи милицейские, садитесь. — Он быстро разлил желтоватую, резко отдающую сивухой жидкость по стопкам. — С богом, — хозяин опрокинул водку куда-то в бороду.
«Вот это да», — подумал Игорь и тоже одним махом выпил свою долю.
Самогон показался слишком теплым и очень крепким. Закуски не было, и Муравьев достал папиросы. Закурили.
— Ну, милицейские товарищи, — хитро прищурился хозяин, — какая во мне нужда?
— Ты, Кузьмич, — спросил Ефимов, — среди других свою корзинку узнать можешь?
— А то как же. Очень даже просто. Я в донышке, когда плету, обязательно крест выкладываю. А зачем тебе мои корзины-то?
— Нашли мы одну, вроде твоя.
— Это какая, эта, что ли?
— Она самая.
— И точно моя, я ее совсем недавно сделал.
— А кому, не помнишь?
— Ну как же, Виденеевым из Дарьина. Видишь, ручка проволокой обкручена, это их Витька сделал.
— Семья-то у них большая?
— У Виденеевых-то? Нет. Витька-пацан, невестка и сама старуха Мария Егоровна. А зачем они тебе?
— Дело, Кузьмич, у нас к ним срочное, безотлагательное дело…
У правления их ждал Полесов.
— Ну, что у тебя? — спросил он Муравьева.
— Вроде нашли. А у тебя?
— Глухо.
— Иди докладывай.
Они опять с трудом протиснулись в тамбур и попали в маленькую комнату правления. Степан подошел к телефону, висевшему на стене, закрутил ручку. В трубке что-то шумело, слышались отдаленные разряды. Наконец женский голос ответил: «Город». Степан назвал номер райотдела и попросил соединить его с Даниловым. Они с Игорем по очереди условными выражениями доложили о результатах.
— В Дарьино я поеду сам, буду там через час, — сказал Данилов.
Степан повесил трубку, посмотрел на Игоря:
— Далеко до Дарьина?
— Надо у Ефимова спросить.
Игорь высунулся в окно и подозвал участкового:
— Ефимов, до Дарьина далеко?
Участковый, подумав, ответил:
— Если лесом напрямки — минут двадцать, а по дороге, так час с гаком.
Они не успели еще дойти до околицы Глуховки, как их догнала полуторка, переделанная под автобус.
— Наша, — обрадовался Ефимов, — райотдельская.
Машина притормозила. Из кабины высунулся молодой светловолосый парень:
— Далече, Ефимов?
— В Дарьино. Ты бы нас подбросил, Копытин. Со мной товарищи из Москвы, а по такой жаре пехом взмокнешь.
— Садитесь.
Через несколько минут они были на месте. Дарьино, в отличие от Глуховки, совершенно не пострадало от оккупации. Дома стояли так, как им и было положено. Казалось, что война и не заходила в эти места.
— Н-да, — сказал Муравьев, — у меня создалось впечатление, что мы попали в рай.
— Вроде того, — отозвался Ефимов, — лучшая деревня на моем участке. Видите, вон там дом под шифером. Там Виденеевы живут. Вы идите туда, а я зайду к бойцам-ястребкам, их в деревне двое, что-нибудь насчет обеда соображу, а то от голода сил никаких нет.
— Вот это дело, — обрадовался Игорь, — а то вечер на носу, а мы еще ничего не ели.
Степан молчал. Он пообедал у председателя, и теперь ему как-то было неудобно говорить об этом.
— Пошли к Виденеевым, поговорим со старушкой.
Они разошлись по пыльной деревенской улице. Жара постепенно спала, пахло зеленью и рекой. У виденеевского дома Степан остановился, прислушался. Вроде собак не было. Они открыли калитку.
— Пошли.
На крыльце сидел белобрысый паренек и немецким штыком-ножом строгал палку. Он только поднял глаза на пришедших, продолжая так же яростно кромсать здоровую орешину.
— Ты Витька? — спросил Игорь.
— Витька, — ответил мальчик.
— Ну, тогда здравствуй.
— Здравствуйте, дяденьки. Вы из милиции?
— Точно.
— А зачем к нам?
— Да вот корзинку вашу в лесу нашли, — Игорь протянул лукошко, — занести решили.
— Ой, и впрямь наша. Ее бабушка потеряла.
— А где она?
— До соседа подалась, скоро будет. Вы подождите. Это у вас парабеллум? Да? У меня два таких было, да дяденька Ефимов отобрал.
— Где же ты их взял?
— А их по весне много на полях находили. И наганы, и автоматы. Немцы покидали. — Витька встал, начал собирать стружку. — Я за молоком пойду, а вы подождите бабуню, она скоро.
В углу двора за кустами малины лежали бревна с истлевшей корой.
— Пошли покурим, посидим, — сказал Степан, — а то день уж больно колготной, ноги гудят прямо.
Они присели, не спеша закурили.
— Понимаешь, Игорь, — Степан глубоко затянулся, папироса затрещала, — странная история получается. Выходит так, что о поездке Ерохина в райцентр никто и не знал.
— Так уж и никто?
— Знала только Игнатова, заместитель Ерохина.
— В такой ситуации никому верить нельзя.
— Фома неверующий, — Степан удивленно посмотрел на Муравьева. — Наоборот, надо верить, только, конечно, проверять все необходимо…
Где-то вдали на деревенской улице раздался треск мотоцикла.
— Вон, — усмехнулся Игорь, — бабка Виденеева едет.
Звук мотора все приближался и наконец оборвался, заглох у самого дома.
— Смотри-ка, — засмеялся Степан, выглядывая из-за кустов, — и точно бабка приехала.
У ворот стоял армейский мотоцикл. За рулем, положив автомат на колени, сидел боец без пилотки, из коляски, расстегивая кобуру, вылезал командир, петлиц его Степан не разглядел. Но в позе бойца, который глядел на дом, и в движениях командира Полесов вдруг почувствовал еще не осознанную опасность.
А командир уже приближался к воротам.
— Игорь, — шепотом скомандовал Полесов и выдернул пистолет.
Муравьев все сразу понял. Он быстро переместился ближе к дому, так что солнце оказалось за его спиной.
Военный подошел к крыльцу и уже занес ногу на первую ступеньку.
— Руки, — тихо, но необычайно твердо сказал Муравьев, — руки вверх!
Командир дернулся и чуть обернулся, неохотно отнимая руку от кобуры.
— В чем дело?
— Кто вы такой? — Игорь внимательно следил за неизвестным.
— Я помощник коменданта, нам сообщили, что в этом доме скрывается дезертир. — Командир повернулся лицом к Муравьеву: — Кто вам позволил…
— Об этом после. Документы.
— Пожалуйста, — лениво произнес старший лейтенант и сунул руку в карман галифе.
Игорь мгновенно почувствовал опасность: там второй пистолет! И в тот момент, когда неизвестный выдергивал руку из кармана, Муравьев, падая, нажал на спусковой крючок. Два выстрела слились в один. Им ответила длинная автоматная очередь, взревел мотор мотоцикла.
Старший лейтенант лежал, отброшенный к стене тяжелой пулей парабеллума, глядя перед собой остановившимися глазами, из угла рта на гимнастерку сбегала тоненькая струйка крови. Игорь только на секунду задержал на нем взгляд и бросился к воротам.
Степан, положив ствол нагана на изгиб локтя, целился в мчавшегося по улице мотоциклиста. Муравьев тоже вскинул пистолет, пытаясь поймать на мушку широкую, согнувшуюся спину.
Наперерез машине выскочили Ефимов и два бойца с винтовками. Мотоциклист рванул машину к обочине, стараясь выскочить на поле. Глухо ударил винтовочный выстрел. Над мотоциклом взметнулся клуб голубоватого света. Водитель, выброшенный взрывом из седла, объятый пламенем, пролетел несколько метров и упал в траву.
Когда Муравьев и Полесов подбежали к месту взрыва, Ефимов уже сбил огонь с одежды мотоциклиста. Игорь увидел сгоревшие волосы, черное, обуглившееся лицо и отвернулся.
— Живой, — Ефимов поднял голову водителя, — дышит. Боец наш по шине стрелял, да попал в бак с бензином.
У околицы в клубах пыли появилась «эмка». Это приехал Данилов.
— Так, — сказал Иван Александрович, оглядевшись, — атака слонов под Фермопилами. Живой? — он кивнул на мотоциклиста.
— Пока.
— Срочно в машину. Полесов с ним. В город, в больницу. Потом обратно. Срочно. Виденеева жива?
— Все в порядке, — ответил Игорь, — там, во дворе, еще один лежит.
— Научились стрелять… — Данилов выругался. — Мне не трупы нужны, а свидетели.
— Так ситуация…
— Догадываюсь. Машинку новую не терпелось опробовать…
— Иван Александрович…
— Я сорок два года Иван Александрович. Давай веди.
Они подошли к виденеевскому дому. У забора, прижав к себе Витьку, стояла старушка. Она с ужасом смотрела на оперативников.
— Что, напугалась, мамаша?
Старушка молчала, только сильнее прижимала к себе внука. Данилов вошел во двор, долго рассматривал убитого, словно пытаясь вспомнить, где видел это лицо. Нет, он просто был похож на всех покойников. А их много видел Иван Александрович на своем веку. Смерть делает всех людей похожими, покрывает лицо синевой, обостряет черты.
— Обыскать, — повернулся он к Белову, — внимательно только, а потом в машину и в город. Где хозяйка?
— Вон она, — кивнул Муравьев в сторону старушки.
— Так, — Данилов подошел к Виденеевой. — Вас как зовут? Ага. А меня Иван Александрович. Этот человек, — он показал на убитого, — хотел вас застрелить.
— Меня-то за что?
— А вот из-за этой корзинки.
— Не знаю, ничего не видела, — Виденеева закрестилась.
— Да вы погодите, погодите. Если вы не скажете, кого видели в лесу в день убийства Ерохина, я не могу ручаться ни за вашу жизнь, ни за жизнь ваших близких.
— Ишь ты как. Ты милиция, ты власть Советская. Ты меня и защищай. А то немец измывался, а теперь свои…
— Да погодите же, — устало сказал Данилов, — вы только скажите, о чем он с вами говорил.
— А о чем мне с кровопийцами говорить? Он мимо прошел, а я в кусты схоронилась.
— Это точно он, вы не обознались?
— Да я его рожу гадкую всю жизнь помнить буду. Он у немцев в городе бургомистром был.
— Ну вот видите, мы и договорились. Сейчас ваши показания запишут, и все. Игорь! — позвал Данилов.
— Иван Александрович, вот поглядите, — Белов протянул командирскую книжку убитого.
Данилов взял ее, раскрыл: фамилия — Ивановский, имя и отчество — Сергей Дмитриевич, воинское звание — старший лейтенант.
Все это, начиная с их приезда и кончая перестрелкой в Дарьине, произошло слишком быстро. Просто неестественно быстро. Создавалось впечатление, что кто-то специально следил за ними. Данилову даже не по себе стало. Казалось, что этот «кто-то» сейчас из темноты улицы смотрит в открытое окно. Впрочем, это и не исключено. Ведь успели уже о поездке Ерохина в город узнать и о старухе Виденеевой тоже. Информация была получена быстро. Двое преступников угнали военный мотоцикл, который ротозей связист оставил на улице. Неужели это Кравцов? Но для того чтобы руководить группой, он должен скрываться в городе. А это же неразумно. Не может человек, хорошо известный в районе, скрываться там, где его каждый знает. Нет, не может. Но ведь именно его видели на месте убийства. Данилов пытался выстроить мысли в логическую цепочку: «Погоди, погоди, давай-ка вспомним показания Виденеевой».
«Я услышала выстрел, очень испугалась и легла на землю, и тут мимо меня пробежал человек, в котором я узнала бывшего работника райисполкома, а потом немецкого бургомистра».
На вопрос Муравьева, сколько времени прошло между встречей и выстрелом, Виденеева ответила — минуты две. Не получается: от места засады до опушки рощи быстрым шагом минут пять — семь. Значит, не Кравцов стрелял в Ерохина. Он был на месте убийства, но стрелял другой.
У убитого «старшего лейтенанта» обнаружили пистолет ТТ Ивановского и его документы. Кроме того, в кармане у него находился пистолет «манлихер». Видимо, в Ерохина стрелял не он. Значит, есть еще третий. Он скрывается в городе, он убил Ерохина и, безусловно, руководит бандой. Теперь необходимо найти Кравцова. Непонятная с ним история приключилась.
Врач сказал, что «мотоциклист» в очень тяжелом положении, хотя обещал сделать все, что в его силах. Но когда раненый сможет давать показания и будет ли давать их вообще? Нет, надо искать Кравцова. Кстати, его жена живет в городе. Где же ее адрес? Ах, вот он. Данилов прочитал на клочке бумаги: «Первомайская, 26».
Он подумал, взять ли с собой кого-нибудь из ребят. Но они спят, не стоит будить. Лучше с Быковым.
В сенях послышались шаги. Данилов зажег фонарь.
— Кто там?
— Я, товарищ начальник, — вошел Быков, щурясь от света. — Вам телеграмма из Москвы.
«Начальнику оперативной группы МУРа Данилову.
Срочно! Спецсообщение.
9 августа сего года работниками отделения Муштакова в районе Тишинского рынка был обнаружен Шустер Владимир Григорьевич, он же Володя Гомельский. Из-за ошибки оперуполномоченного Петрова разыскиваемый ушел из-под наблюдения. По нашим данным, Шустер В. Г. часто появляется на рынке и в прилегающих к нему переулках, занимаясь спекуляцией драгоценностями. Предлагаю вести разработку Шустера параллельно с оперативными мероприятиями в райцентре, для чего откомандировать в Москву одного из работников вашей группы.
Начальник МУРа».
— Вы врываетесь ко мне ночью, и меня и Кравцова никто не может защитить. Я осталась за чертой? Всю жизнь учила детей гражданственности, объясняла им Советскую Конституцию, а теперь законы общества не распространяются на меня?
— Конечно, я пришел к вам ночью, нарушив правовые нормы. Я вообще не должен был приходить.
— Так зачем же вы пришли?
— Для того, чтобы не вызывать вас в райотдел. Для того, чтобы никто не знал о нашем разговоре.
— Что вам надо?
— Где ваш муж?
— Не знаю.
— Неправда. Обманывая меня, вы сами ставите себя за черту.
— Я не знаю.
— Вы учите Конституции, но нарушаете ее основное положение — скрываете врага общества.
— Он не враг.
— Кравцов служил у немцев бургомистром. Не так ли?
— Он выполнял задание райкома.
— Вполне возможно. Но почему уже почти год он прячется в лесу или еще где-то?
— Он выполнял задание райкома…
— Я это уже слышал, но почему же об этом никто не знает?!
— Мой муж спас город от взрыва, он…
— Это эмоции, а мне нужны факты.
— Он ранен кулаками, воевал с белофиннами.
— Прошлое.
— Вы не имеете права так говорить со мной!
— Имею. Мне его дала все та же Конституция.
— Он выполнял задание…
— Послушайте меня. Вашего мужа перед войной исключили из партии.
— Он мне сказал, что его восстановил подпольный райком.
— Факты?
— У нас во время оккупации был Васильев.
— Секретарь райкома? Это он сказал?
— Да.
— Факты, где факты?
— Отряд ушел, я не знаю, почему они не сообщили о муже.
— Кто знал о его связи с отрядом?
— Начальник НКВД и Васильев.
— Ваш муж подозревается в убийстве Ерохина.
— Этого не может быть!
— Все может быть, особенно сейчас. Почему он прячется?
— Он боится, вы же сами знаете, чего боятся люди.
— Знаю. Но я знаю и другое: честному человеку нечего прятаться, правда всегда найдет дорогу. И помните, что если он большевик, вернее, опять стал им, то ему незачем прятаться. Я ухожу и прошу передать ему, что он сам должен найти меня. Найти и рассказать об убийстве Ерохина.
Врач вышел, и они остались втроем: «мотоциклист», весь забинтованный, похожий на белую тряпичную куклу, сестра и он. Окно в палате было раскрыто, и поэтому горела синяя лампочка. В свете ее особенно резко выделялась обмотанная бинтами голова.
После операции, когда хирург пообещал Данилову, что «мотоциклист» будет жить, Иван Александрович приказал Полесову остаться. Во-первых, для безопасности задержанного, во-вторых, надеясь на то, что в бреду раненый скажет что-то важное для следствия. В палате было тихо, только раненый дышал тяжело. Казалось, что работает старая, изношенная паровая машина. Степан даже представил ее мысленно: текущие трубки, разработанный сухопарник, разношенные цилиндры. Точно такая стояла у них в техникуме когда-то. На ней практиковалось несколько поколений будущих специалистов по ремонту подвижного состава.
Он вдруг поймал себя на мысли, что не думает о задержанном как о человеке и что это сравнение с машиной в другой ситуации никогда бы у него не возникло. Он не жалел «мотоциклиста», а думал только об одном, как вытянуть из него показания. И сам внутренне подивился своему равнодушию. Даже постарался представить раненого среди дорогих и близких тому людей. Но так и не смог этого сделать. Он видел только вскинутый автомат, челку, упавшую на потный лоб, и прищуренные пустые глаза.
Этот человек сам сделал выбор, став за черту. А за ней для Степана находились только враги. И если до войны, как понимал Полесов, многих можно было еще спасти, перевоспитать (ярким примером тому служил Мишка Костров), то те, кто остался за чертой в самое трудное для страны время, сами вынесли себе приговор. И разговор с ними должен быть коротким.
Время тянулось бесконечно. Но именно это долгое однообразие успокаивало его, и Полесов постепенно начал думать о вещах, приятных ему. Он вспомнил Клавдию и ее сильные ловкие руки, накрывавшие на стол. Он пытался восстановить в памяти их разговор за столом, но детали его, как оказалось, забыл начисто. Главное же он запомнил. Они все-таки договорились встретиться. Степан сказал, что позвонит ей утром и уточнит время. Конечно, он может сказать Данилову, что надо еще раз сходить в Глуховку, поговорить с людьми, посмотреть. Но сама ложь претила ему, и он решил просто объяснить Ивану Александровичу все как есть, без уверток и глупой выдумки. Данилов поймет его, наверняка поймет.
Раненый застонал, сначала тихо, потом громче, заскрежетал зубами. Степан тронул сестру за руку.
— Ничего, — прошептала она, — так бывает, так часто бывает, почти всегда.
И снова наступила тишина, и снова будто остановилось время.
— Витя, — внятно и отчетливо произнес чей-то голос.
Полесов даже обернулся, но потом понял, что это сказал раненый.
— Я туда не доеду, — проговорил «мотоциклист», — у меня бензина не хватит.
Он застонал и затих.
— Бредит, — шепнула сестра, — он теперь все время будет бредить. Я их, обожженных, много видела.
Раненый опять начал стонать, иногда выговаривая отдельные фразы. Степан уловил несколько блатных словечек, которые обычно употребляют профессионалы, и понял, что «мотоциклист», как говорил Данилов, «самый сладкий их клиент».
Степан даже сел ближе, наклонился над ним, но тот заскрипел зубами и снова затих.
— Сейчас я ему укол сделаю, — сестра встала, загремела чем-то в темноте. — Пусть поспит спокойно. Ему сейчас главное — покой.
— Вы здесь начальник, — улыбнулся Степан, — вам видней.
— Вот скажите мне, — после паузы спросила сестра, — мы его вылечим, выходим, дорогих лекарств на него убьем массу, то есть отнимем их от раненых бойцов, а дальше?
— Что дальше?
— Ну вот, к примеру, мы бойца лечим или командира. Он за Родину пострадал. Встанет на ноги — ив бой. А этот куда? К стенке? Так зачем же его лечить? Только для того, чтобы он показания дал?
— Дело в том, что мы еще не знаем, кто он. Может, он случайно попал в банду. Вылечим, выясним.
— Ну, а если случайно?
— Значит, дадим возможность исправиться, вину искупить, и будет он таким же человеком, как все.
— А если все же не случайно?
— Это суд решит. Наше дело следствию материалы представить. Так сколько он спать будет?
— Я думаю, до утра.
— Тогда я пойду.
Степан вышел из палаты в темный коридор. Осторожно, стараясь не стучать сапогами, прошел мимо дремавшей у столика дежурной медсестры и спустился на первый этаж в прихожую, залитую синим светом. Здесь уже можно было закурить, и Степан достал папиросы, чиркнул спичкой. Из синего мрака выдвинулась фигура милиционера.
— Это вы, товарищ начальник?
— Я. Ты что, один здесь?
— Нет, у палаты второй дежурит.
— Молодцы, а я его и не заметил.
— Служба.
— Где телефон?
— Вот здесь, на столике.
Степан подошел, поднял трубку. С минуту она молчала, наконец, женский голос ответил: «Город». Полесов положил трубку, так и не назвав номера. Произошло что-то необъяснимое. Он пока и сам не мог догадаться, что именно. Но это слово «город»! Обычный отзыв телефонистки на коммутаторе. Он звонил Данилову из Глуховки, и ему ответили: «Город». Заворг райкома звонил Ерохину, и ему тоже так ответили. Значит, был третий человек, слышавший все эти разговоры. И он сидел на коммутаторе. Так, так. Неужели он нашел? Этот третий слушал и передавал четвертому. А тот… Вот на него-то и надо выходить через телефонистку на коммутаторе. И как он раньше не догадался? Ах, идиот! Степан даже зубами заскрипел.
— Вы что, товарищ начальник? — спросил дежурный.
— Ничего, — Степан потянулся к телефону, потом отдернул руку. — Вот что, ты знаешь, где мы разместились?
— Так точно.
— Поспеши туда, то есть пусть ко мне сюда бегут. Понял? Скажи: очень важное дело.
— А как же?..
— Я пока здесь побуду. Беги.
Он еще не верил сам, что нашел искомое. Слишком все это просто получилось: ведь тот, кого они ищут уже третий месяц, человек неглупый, точнее, умный и коварный. Хотя, может быть, потому и прибег к самому простому, а вместе с тем и необычному каналу связи: его ищут, шлют телефонограммы, а он обо всем этом получает исчерпывающую информацию.
Степан, забывшись, мерил шагами вестибюль больницы. Минут через двадцать распахнулась дверь и вбежал Сережа Белов.
— А где Данилов?
— Не знаю, ушел куда-то с Быковым.
— А Муравьев?
Белов пожал плечами.
— Вот что, Сергей, — Полесов вплотную приблизил лицо, — по-моему, я нашел связника, надо его установить.
— Я слушаю вас.
— Нет, пойдем вместе. Только вместе. Товарищ, — Полесов повернулся к милиционеру, — нам в Москву позвонить надо срочно, где у вас телефонный узел?
— На улице Коминтерна, это сразу за площадью, я бы вас проводил…
— Ничего, вы только объясните, как добраться побыстрее.
— Вы из больницы выйдете и сразу направо, потом мимо каменного дома. Правда, темно сейчас, это мы, здешние, все помним.
— Мы найдем. Если меня будут искать, скажите, куда пошел.
Город окутала плотная, без единого проблеска, темнота. Они шли по тротуару, иногда светя под ноги карманными фонарями. По дороге Степан рассказал Белову о своих подозрениях. Решение было принято одно: сегодня же ночью проверить всех, кто работал на коммутаторе шестого августа и вчера. О том, что должно это дать розыску, Полесов не думал. За время работы в милиции он приучил себя точно придерживаться первоначальной версии. Излишняя фантазия всегда ведет к горечи разочарований. А их у него было достаточно. Сейчас ему нужно, чтобы совпали два дежурства одного и того же человека. Только после этого он будет вправе выстраивать дальше цепочку предположений.
Они долго блуждали по темным улицам вокруг площади, мысленно кляня безлюдность ночного городка. Наконец Белов заметил узкую полоску света на крыльце одного из домов.
— Степан Андреевич, я пойду спрошу, — сказал он, — а то мы так до утра будем искать.
Сергей поднялся по ступенькам, толкнул дверь, она оказалась открытой. Полесов шагнул за ним. Они еще не успели переступить порог, как в маленьком, ярко освещенном тамбуре появился человек в форменной тужурке связиста, перетянутой ремнем с кобурой.
— Вам кого?
Глаза человека смотрели настороженно, рука лежала на кобуре.
— Мы из милиции, — Полесов достал удостоверение, — ищем телефонный узел.
— Он здесь находится, я его начальник.
— Нам бы хотелось поговорить с вами.
— Пойдемте.
Они вошли в большую комнату, заставленную огромными рамами с проводами, в центре ее блестела лаком и медью старая панель коммутатора, над которой горела маленькая лампочка. Какая-то женщина с полукружьем наушников на голове читала растрепанную книжку. Она на секунду повернула голову, но тут загорелся красный глазок.
— Город. Соединяю.
Что-то щелкнуло, и в металлическое кольцо плотно вошел штекер на гибком шнуре.
Вслед за начальником оперативники миновали зал и вошли в маленькую комнату с небольшим телефонным пультом и письменным столом в углу.
— Мой кабинет, — словно извиняясь, сказал начальник, — даже посадить-то вас некуда.
— Ничего, — Степан присел на край стола, — вы партийный, товарищ…
— Климов, Павел Сергеевич. С двадцать четвертого года.
— Дело у нас весьма секретное. О нашем разговоре никто не должен знать.
— Я понимаю, органы и все такое.
— Правильно понимаете. Вот что нам скажите. У вас есть график дежурств сотрудников?
— Кто вас интересует? Монтеры, техники?
— Нет, телефонистки.
— Конечно. Они как раз работают строго по графику. Правда, бывают замены, но редко.
— А график далеко?
— А вот, за вашей спиной.
Степан обернулся. На стенке был прикреплен разграфленный кусок бумаги.
— Кто дежурил у вас утром шестого августа?
Начальник узла связи чуть прищурил глаза, приглядываясь.
— Дробышева Нина. Нина Васильевна.
— А сегодня, вернее, вчера в шестнадцать часов?
— Она же.
— Понятно, — Степан сжал кулаки так, что ногти больно впились в ладонь. — Что вы о ней можете сказать?
— А что сказать? Вроде ничего за ней плохого не замечали.
— Что она при немцах делала?
— Да ничего, как и все, дома пряталась. Ну, поговаривают, мол, с военными она крутит. Да кто ее судить-то может! Незамужняя, живет одна.
— Давно она в городе?
— Нет. Перед самой войной приехала.
— Откуда?
— С Украины. Точно не помню. Если надо, я могу личное дело посмотреть.
— Не надо.
Степан помолчал. Его начали уже настораживать совпадения. Как профессионал, он давно уже уяснил, что чем больше случайных совпадений, тем меньше шансов для подтверждения версии. А здесь как-то все на Украине замыкается. И Гоппе и Володя Гомельский оттуда.
— Вы не могли бы ее внешне описать?
— Видная она. Интересная такая блондинка.
— Сколько ей лет?
— Двадцать восемь.
— Подождите-ка, — Полесову вдруг подумалось: не она ли та самая блондинка, приходившая к Шантрелю, которую они так долго и тщетно искали в Москве? — А она в Москву часто ездит?
— До войны случалось, а теперь нет. Да и когда?! У нас работы невпроворот.
— А что вы об ее личной жизни знаете?
— Да как сказать, — начальник узла смущенно улыбнулся. — Говорят, у нее какой-то военный есть. Но, знаете, как таким разговорам верить… Чего угодно наговорить могут.
— Вспомните, пожалуйста, утром шестого августа и вчера в шестнадцать часов Дробышева никуда не уходила?
— Насчет шестого не помню. Наши девушки дежурят сутками, иногда просят подменить их на полчасика. И я всегда подменяю. Им то в магазин сбегать надо — карточки отоварить, то домой. А вчера в это время я подменял Дробышеву. Она домой отпрашивалась. Правда, ненадолго уходила.
— А когда она вернулась, вы ничего особенного не заметили?
— Вроде нет, ничего. Пришла, надела наушники и стала работать.
— Хорошо, Павел Сергеевич, — Полесов встал. — У меня к вам просьба, проведите нас к Дробышевой домой.
— Пожалуйста. Только дежурного монтера разбужу.
Когда начальник узла вышел, Полесов сказал тихо:
— Это она, Сережа, и мы ее возьмем сегодня.
— Может, людей позвать? Ребят из райотдела.
— Не стоит. Что мы, втроем одну бабу не задержим?
Уже на улице, по дороге к дому Дробышевой, Степан спросил начальника узла:
— А вам, Павел Сергеевич, стрелять-то из своего нагана приходилось?
— Мне? — В темноте не было видно лица, но Полесов понял, что его собеседник улыбнулся. — Мне приходилось. На Халхин-Голе. Я там командиром взвода телефонистов был. Там меня и ранило, после чего списали вчистую. Потом здесь уже, в ополчении, дрался. Опять ранили…
— Это замечательно…
— То что ранен?
— Да нет, я о другом. Мы с вами, Павел Сергеевич, в дом пойдем, так что вы пистолет-то переложите из кобуры в карман, а ее застегните: вроде он там.
— А зачем?
— На серьезное дело идем.
— Как у вас в угрозыске все сложно… Женщину задержать — и столько приготовлений.
— Да нет, пожалуй, у нас все наоборот. Совсем просто. Только работа у нас такая, что ничего заранее предусмотреть нельзя. Идешь, кажется, к женщине, а попадаешь в банду. Особенно здесь, в прифронтовой зоне. Скоро?
— Да вот на той улице.
— Выходит, она на самой окраине живет.
— Вроде того. Ну вот и пришли.
В темноте дом казался вымершим. Степан прошелся вдоль забора, толкнул калитку. Она оказалась запертой.
— Собака у нее есть?
— Нет.
— Сергей, давай через забор.
Белов подошел, поднял руку, измеряя высоту, потом подпрыгнул, уцепился руками за край. Степан подтолкнул его, и Белов легко перебрался во двор. Он несколько минут повозился с замком, щеколда тихо звякнула, и калитка открылась.
— Так, — Полесов всмотрелся в темноту, — стойте здесь, я обойду дом.
Вернулся он через несколько минут.
— Сережа, встань к той стене, — прошептал он, — там два окна. Если что…
— Есть, — Белов, осторожно ступая, скрылся в ночи.
— Ну, Павел Сергеевич, — Полесов придвинулся к начальнику узла, — пошли. Будьте наготове.
— Я понял.
Они постучали в дверь, обитую дерматином, и стук получился глухой. Постояли, послушали. В глубине дома все было тихо. Тогда Полесов сошел с крыльца и сильно ударил в ставню. Потом еще и еще.
— Кто там? — спросил испуганный женский голос.
— Дробышева, это я, Климов!
— Павел Сергеевич?
— Он самый!
— Да что же такое?
— Ты открой, что я из-за двери кричать буду. Валю подменить надо. Заболела.
— А вы один?
— Нет, всех монтеров с собой взял. Конечно, один.
— Я сейчас. Оденусь только.
— Давай быстрее.
Степан, припав к двери, настороженно слушал дом. До него доносился какой-то стук, чьи-то легкие шаги, шорох. Нет, он не мог определить — одна была Дробышева или кто-то еще прятался в темной духоте дома.
— Я войду, — тихо сказал он Климову, — а вы в дверях встаньте. Чтоб мимо вас никто!
— Не пройдет.
И по этому твердому «не пройдет» Степан понял, что Климов шутить не будет, что вряд ли кто-нибудь прорвется мимо живого связиста.
За дверью послышались шаги, и из щели на крыльцо проник свет. Загремели засовы, дверь распахнулась.
На пороге стояла женщина, лица ее Полесов не разглядел, в левой руке она держала керосиновую лампу, правой запахивала халат у горла.
— Ой! — сказала она тихо. — Вы же не один, Павел Сергеевич…
— Ничего, ничего, — Степан начал теснить ее в комнату, — идите, гражданка Дробышева, я из уголовного розыска.
— Зачем это, зачем?! — Голос ее сорвался, и она, отступая, подняла лампу выше. Пятна света прыгали по прихожей, выхватывая из мрака отдельные предметы. Прихожая была маленькая, заставленная какими-то старыми картонками, обои на стене пузырились и отставали. Все это Степан уловил краем глаза. И понял, что здесь никто спрятаться не может и дверь из комнаты в прихожую выходит всего одна.
— Климов, — позвал он и услышал, как тот вошел в прихожую. — Вы, гражданка, засветите-ка лампу как следует и еще чего-нибудь зажгите. Только быстренько.
Дробышева выкрутила фитиль и вошла в комнату. Сразу же в маленькой столовой, обставленной старой, потемневшей от времени мебелью, стало светло и уютно. На столе стояли остатки ужина, бутылка вина и недопитая бутылка водки. Но главное, что увидел Степан, было два прибора.
— Вы одна в доме?
— Конечно, — Дробышева пожала плечами.
— А это? — Степан кивнул на стол.
— Вечером заходил мой знакомый, мы закусывали.
Полесов быстро оглядел комнату. Вот дверь закрытая, стол с закуской, этажерка с патефоном, тяжелый, резной буфет, на нем какие-то безделушки: собачка, поднявшая лапу, мальчик со свирелью, охотник; маленький Наполеон, поблескивая серебряным сюртуком и шляпкой, стоял между бронзовым охотником и чугунной собачкой. Сложив на груди руки, он спокойно глядел на человеческую суету, словно осуждая ее.
И тут Степан совершил ошибку. Подойдя к буфету, чтобы взять серебряную фигурку, он на секунду оказался спиной к двери, ведущей в другую комнату.
— Откуда она у вас? — Степан повернулся и сразу увидел открытую дверь. Пытаясь выхватить из кармана наган, он понял, что уже опоздал.
Его сначала обожгло и отбросило к стене, он упал, потянув за собой стул. Падая, все же поднял наган, но выстрелить не успел: вторая пуля словно припечатала его к полу. Умирая, он услышал голос Климова, хотя слов уже не мог разобрать. А потом увидел фонтан, который все увеличивался в размерах, и вода в нем падала бесшумно, постепенно темнея.
— Ложись, гадина! — крикнул Климов Дробышевой.
Из темноты спальни ударил еще выстрел, и пуля отбила от косяка двери большую щепку. Климов присел и выстрелил из нагана трижды, потом одним броском пересек комнату и опрокинул стол, загородившись его дубовым телом.
Он прислушался. Тихо. Только, забившись в угол, всхлипывала Дробышева. Что делать дальше, Климов не знал. И потому приказ охранять выход он принял как единственную для себя возможность что-то предпринять в сложившейся ситуации. Бывший лейтенант Климов знал, что приказ надо выполнять точно. Он вынул из кармана три патрона и засунул их в пустые гнезда барабана. Теперь он был готов.
На крыльце послышался топот. Бежало несколько человек, но это не смутило Климова. Он поднял наган. В комнату ворвался сержант с автоматом, за ним двое бойцов.
— Кто?.. Кто стрелял?
И вдруг сержант увидел Полесова, лежавшего на полу. Он сделал шаг к нему, вглядываясь.
— Степа! Полесов! — сержант наклонился к убитому.
Когда они проникли в спальню, то увидели маленькую дверь, ведущую в кладовку. Прямо посередине кладовки виднелась поднятая крышка люка погреба.
— Выходи! — крикнул сержант. — Выходи, сволочь!
Он вскинул автомат, и гулкая очередь разорвала тишину. На пол со звоном посыпались гильзы.
— Прикройте меня! — крикнул сержант и спрыгнул вниз.
Через несколько минут в глубине подвала вспыхнул свет фонаря.
— Ну что, Миша? — Один из бойцов наклонился к люку.
— Ход здесь, видно, во двор. — Голос сержанта звучал глухо.
Он не верил своим глазам. Не мог смириться с тем, что в углу комнаты лежал, разбросав руки, убитый Полесов, что две пули, выпущенные бандитом, оборвали его жизнь, и она ушла из этого большого и сильного тела.
Данилов изо всех сил пытался справиться с тяжелой волной ненависти, захлестнувшей его. Будто зачумленный, он посмотрел на забившуюся в угол Дробышеву и против своей воли тихо заскреб пальцами по крышке кобуры, еще не решаясь расстегнуть ее и вынуть оружие.
— Не надо, Иван Александрович, не надо, — сказал сержант и встал рядом с ним. — Незачем вам из-за этой суки под трибунал идти.
— Это ты прав, Миша, прав, не наступило время трибунала, — сказал Данилов и только тут понял, что рядом с ним стоит Костров, Мишка Костров, о котором думал последние несколько дней.
— Это ты, Мишка?
— Я, Иван Александрович.
— Видишь, горе у нас какое. Ах, черт возьми…
Дом заполнялся народом. Приехали люди из райотдела и из госбезопасности. Уже протокол писали, и Климов кому-то давал показания. И все они занимались его, Данилова, делом.
— Белов, — спокойно позвал Иван Александрович.
— Здесь, товарищ начальник.
— Немедленно прикажи посторонним оставить помещение.
— Есть!
— Сержант Костров, задержитесь, — добавил Данилов.
Теперь в нем словно сработала какая-то система: ушла ненависть, и жалость тоже, остался только профессионализм.
Иван Александрович наклонился над убитым, провел рукой по его лицу, закрывая глаза, внимательно рассмотрел пол рядом с телом Степана. Рядом с правой рукой лежал наган, левая крепко сжимала какой-то блестящий предмет. Данилов с трудом разжал пальцы и высвободил из них фигурку Наполеона. Он перевернул ее печаткой к свету, посмотрел инициалы.
— Где врач? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Здесь, — ответил Белов.
— Пусть увозит тело.
Он сказал и сам удивился. Как он мог сказать это слово: тело. А чье оно?! Это же Степа Полесов, спокойный, рассудительный, справедливый и добрый Степа Полесов. Один из самых лучших его, Данилова, друзей. Но он опять сжал внутри себя какую-то, одному ему известную, пружину. Начиналась работа, сыск, и у него не должно быть эмоций и переживаний — только объективная реальность.
Прибывшая оперативная группа райотдела НКВД внимательно осматривала каждый уголок дома, подвал, чердак. На стол ложились пачки писем, обрывки бумажек с надписями, деньги, ценности. Данилов бегло осматривал все это, но пока ничего интересного не было. Правда, нашли несколько ящиков водки, муку, сахар, консервы. Иван Александрович посмотрел на задержанную, она все сидела в углу, сцепив на коленях руки, уставившись взглядом куда-то в одну точку.
— Гражданка Дробышева! — громко позвал Данилов.
Она не шевельнулась, даже глазами не повела в его сторону. Стоявший рядом милиционер потряс Дробышеву за плечо.
— Да, да… Что?.. Это не я… Это все он, он!..
— Кто он? — Данилов шагнул к ней. Дробышева вскочила и прижалась к стене, закрыв лицо руками.
— Кто он? — повторил Данилов.
— Я скажу, я все скажу, я не хотела!.. — И она заплакала, почти закричала.
— Дайте ей чего-нибудь, пусть успокоится, — приказал Данилов милиционеру.
И пока Дробышева пила воду, стуча зубами о край стакана, он уже для себя решил твердо, что начнет допрос немедленно, пока она находится в состоянии нервного шока.
— Я предлагаю вам, — наклонился он к Дробышевой, — добровольно указать место, где ваши сообщники прячут ценности, оружие и боеприпасы.
— У меня нет ценностей… Нет… В сарае они что-то закапывали под дровами, а что именно, я не знаю. Только запишите, я добровольно, я сама… Чего же вы не пишете? Почему?
— Пожалуйста, без истерики. Все запишем и дадим подписать вам. Смотрите за ней, — сказал Данилов милиционеру и пошел к двери.
На дворе, кажется, начинало светать. Уже проступали очертания ближайших строений. Из-за закрытых дверей сарая пробивался желтый свет фонарей.
— Они там копают, — тронул Данилова за рукав Быков. — Как же так, Иван Александрович, а?..
— Не надо об этом сейчас… Потом, Быков, потом.
Дверь сарая распахнулась, и вышел Плетнев.
— Есть, — устало сказал он, — нашли.
— Что там?
— Патроны в цинках, два автомата, пулемет и еще золото — небольшой такой ящичек, но полный.
— Надо оформить как добровольную выдачу.
— Какая разница. Дробышевой уже не поможет. По нынешним временам все равно стенка.
— Это трибуналу решать, а не нам с тобой. Наше дело написать все, как было на самом деле.
— Вы какой-то странный, товарищ Данилов, — Плетнев пожал плечами, — она вашего опера заманила в засаду, а вы…
— Его никто не заманивал, он сам шел, и, между прочим, шел за правдой и погиб за нее. Поэтому мы, живые, с этой правдой обращаться как со шлюхой не имеем права.
— Ну как хотите, я, конечно, распоряжусь.
— Давайте и все документы мне.
— А нам?
— Вы себе копии оставите, а я бумагу соответственную сегодня же напишу.
Плетнев ушел в сарай, а Данилов достал папиросу, размял табак. Его уже не интересовало, что нашли в сарае, главное было зажато в холодной руке Степана. Та самая печать, серебряная фигурка Наполеона, похищенная из дома Ивановского. Значит, человек, убивший Ерохина, находится здесь, где-то совсем недалеко, может быть, в нескольких километрах. Теперь надо было допросить Дробышеву.
Они сидели в спальне. Данилов на стуле, Дробышева на разобранной постели, безвольно опустив плечи, зажав кисти рук между коленями. Окно было открыто. На улице стало почти совсем светло, но в комнате еще прятались остатки темноты, и поэтому лицо Дробышевой казалось особенно бледным.
— Что мне будет?
— Это решит суд. — Данилов встал, прислонился к стене.
— Я скажу всю правду.
— Единственное разумное решение. Итак, откуда у вас эта печать?
— Мне ее подарил Музыка. В мае, здесь у меня.
— При каких обстоятельствах?
— Они вернулись из Москвы: последнее время туда часто ездили…
— Кто они?
— Музыка Стасик, его брат Бронек и Виктор Колугин, их шофер.
— Кто это такой?
— Я не знаю. Он при немцах шофером в полиции служил.
— А что делал до войны?
— Он из этих мест. Судимый, тоже водил машину.
— Так, кто еще?
— Сережа, его так звали. Нет, они его называли Серый, он всегда в военной форме ходил. Веселый был, смеялся, пел хорошо.
— Фамилия Серого?
— Не знаю. Ни разу не слышала, чтобы называли его по фамилии.
— Кто еще?
— Еще четыре или пять человек с ними, но я их видела мельком, ничего не могу сказать.
— Хорошо, вернемся к печати. Так кто именно приехал к вам из Москвы и когда?
— Бронек и Виктор Колугин. Когда это было, не помню. Ко мне они пришли ночью. Пили сильно, и Бронек все плакал, он Стасика вспоминал, убитого, и поклялся за него отомстить.
— В каких отношениях вы были с братьями Музыка?
— Я дружила со Стасиком.
— Дружила, иначе говоря…
— Да, иначе говоря, спала. Я любила его, — Дробышева поднялась, и впервые за все время разговора глаза у нее оживились. Даже лицо стало другим: оно разгладилось, тени на нем исчезли, и появился румянец. И голос стал звонким. Таким голосом люди обычно отстаивают свою правоту.
Данилов глядел на нее и думал: да, эта женщина, безусловно, любила бывшего начальника полицейской команды Станислава Музыку, и ей безразлично, что делал он, кого убивал, после каких дел приходил в этот дом. Она просто любила. Впрочем, нет. Она невольно становилась сопричастной к жизни этого человека, становилась его помощником, а, следовательно, врагом всего того, что защищал Данилов. Значит, такую любовь он оправдать не мог. И сейчас она была для него не любовницей Станислава Музыки, а его соучастницей.
— Давайте оставим лирику, — резко сказал Иван Александрович, — лучше займемся фактами. Итак, как вы стали соучастницей Станислава Музыки?
— Я с ним познакомилась в октябре сорок первого, когда пришли немцы.
— Вы знали, чем он занимался?
— Да.
— И тем не менее поддерживали с ним отношения?
— Да! Да! Да! Мне было безразлично. Наплевать мне на все было! На вас, на немцев! Я его любила, понимаете это?!
— У меня хороший слух, так что кричать не надо.
— А я не кричу, я плачу.
— Это тоже лишнее. Вы находитесь на допросе, и мне нужны факты, а эмоции можете оставить при себе. Кто-нибудь знал о ваших отношениях?
— Только его брат.
— Что было потом?
— Когда немцев выбили, они прятались с неделю у меня, Станислав с Бронеком, Колугин и Серый. А потом они закопали какие-то ящики в сарае и ушли.
— Куда?
— Этого я не знаю.
— Допустим. Часто вас навещал Станислав?
— Раза два в неделю.
— А он не боялся приходить к вам?
— Вам не понять этого. Он меня любил.
— Что вы собирались делать дальше?
— Стасик говорил, что они должны кое-что сделать и тогда у нас будет много денег, мы уедем в Ташкент.
— Он приходил один?
— Да.
— А после его смерти?
— После его смерти пришел Бронислав и просил меня помочь ему. Он назвал мне несколько фамилий. Об этих людях я должна была передавать ему или Колугину все, что услышу.
— В числе названных была фамилия Ерохина?
— Да.
— Что вы еще передавали?
— Многое. Все переговоры милиции и НКВД, сообщения о вашем приезде, о том, что в Дарьине нашли свидетеля.
— Так, ясно. Кто был у вас сегодня?
— Я его видела впервые. Он был от Бронислава, звали его Константин.
— Зачем он находился у вас?
— Бронислав сказал, что для связи. Ему было необходимо знать, что вы собираетесь предпринять.
— Кстати, он не дарил вам никаких украшений?
— Нет. Наполеона, как я уже говорила, мне подарил Стасик.
— Хорошо. На сегодня все. Подпишите протокол. — Данилов повернулся к Белову, сидевшему за столом у окна: — У тебя все готово?
— Так точно.
— Дай подписать и отправь в райотдел.
«Ах ты, Мишка, Мишка. Вот ты какой стал, мой крестник. Старший сержант, две медали „За отвагу“. Молодец, ай какой молодец», — Данилов глядел на Кострова, на гимнастерку его ладную, на медали и радовался. Нашел-таки дорогу свою в жизни бывший вор Мишка Костров. Впрочем, нашел он ее давно, еще до войны, только шел по ней неуверенно, как слепой, палочкой дорогу эту трогал. А теперь его ничто не заставит свернуть с нее. Настоящим человеком стал.
— Ну что, Михаил, теперь давай поздороваемся. — Они обнялись. И постояли немного, крепко прижавшись друг к другу.
— Вот видишь, беда какая у нас.
— Это я, Ван Саныч, виноват. Я упустил гада. Эх! — Мишка скрипнул зубами, замотал головой. — Я бы его за Степу…
— Еще успеешь. Я тебе эту возможность предоставлю. Ты где служишь?
— После ранения при комендатуре нахожусь. А так я в разведроте помкомвзвода был. Подбили меня, попал в госпиталь, потом в команду выздоравливающих, ну, а затем сюда. Правда, говорят, временно. Иван Александрович, — Мишка заглянул в глаза Данилову, — как там мои?
— Нормально. Заезжал к ним, продуктов завез. Я же их эвакуировать хотел. Да жена у тебя с характером.
— Малость есть, — улыбнулся Мишка. — Так как же она?
— Ждут тебя, беспокоятся. Письма твои читать мне давали, фотографию из газеты показывали, где генерал тебе руку жмет.
— Это под Можайском генерал Крылов, комкор наш, первую медаль мне вручал.
— Да уж слышал о твоих подвигах, — Данилов улыбнулся.
— Какие там подвиги. А вы, значит, по-прежнему.
— Как видишь, нам генералы руку не жмут. Нас, брат, они в основном ругают.
— Да, вы скажете…
— Значит, слушай меня, Миша. Сегодня в восемь часов вечера придешь в райотдел НКВД, там тебя к нам проводят. С начальством твоим согласуют. А я пойду, Миша, плохо мне сейчас.
— Я понимаю, Иван Александрович, понимаю.
Данилов притиснул Кострова к себе, тяжело вздохнул и, резко повернувшись, пошел по переулку. Мишка смотрел ему вслед, и в усталой походке, опущенных плечах Данилова было столько горя, что у него, Кострова, защипало глаза.
Во дворе дома на подножке «эмки» сидел Быков. Данилов прошел мимо него, потом остановился, что-то вспоминая. Быков встал.
— Вот что, у тебя где коньяк?
— Здесь, в машине.
— Принеси, — Иван Александрович, тяжело ступая по скрипучим ступенькам, поднялся в дом.
В комнате он снял портупею, бросил на кровать, расстегнул крючки гимнастерки. Тут же появился Быков с бутылкой. Он остановился в дверях, не решаясь войти в комнату.
— Ну, чего стоишь, — не поворачиваясь от окна, сказал Данилов, — наливай.
— И себе?
— И себе налей. Помянем Степу.
Быков разлил всю бутылку в две кружки.
— Закусим чем, а, товарищ начальник?
— Ты как хочешь, я так прямо, — Данилов подошел к столу, взял свою кружку, несколько минут глядел на темную жидкость, подступившую к краям, и выпил ее в три глотка.
— Вы бы поспали, Иван Александрович.
— Ладно, Быков, ты иди. Мне одному побыть надо.
Данилов сел на кровать, внимательно прислушиваясь к себе. Коньяк горячил, разливался по телу и словно какую-то запруду ломал где-то под сердцем.
Очень давно, когда он, Данилов, пришел на работу в отдел по борьбе с бандитизмом ЧК, у него был друг — веселый и добрый Миша Резонов, студент-геолог, влюбленный в революцию. Они работали в одной бригаде и дружили крепко, взахлеб, как это случается только в молодости. Зимой девятнадцатого, под Новый год, когда они проводили очередную проверку в гостинице «Лиссабон», Миши не стало. И случилось все это совсем глупо. Когда они уже выходили в вестибюль, из дверей номера выскочил пьяный мальчишка в замшевом френче и офицерских бриджах и, крича что-то непонятное, стал палить из пистолета вдоль коридора. Он едва держался на ногах, и наган в его руке прыгал, посылая пули куда попало. Одна из этих пуль ударила Мишу в висок. Увидев, как падает Резонов, Данилов выхватил свой наган и с первого выстрела свалил бандита.
Потом они приехали в ЧК. Иван Александрович не говорил ничего, только почернел весь. Заглянул в комнату начальник бригады Чугунов, бывший прапорщик по адмиралтейству, выслужившийся во время войны из матросов, поглядел на него и закрыл дверь. Он снова появился минут через двадцать и поманил Ивана пальцем. Они зашли к Чугунову, и тот из-за дивана достал бутылку водки, запер дверь и налил Данилову стакан.
Иван с удивлением посмотрел на начальника.
— Пей, — сказал Чугунов, — только сразу. Так надо.
Данилов, давясь, выпил водку, и ему стало тепло и грустно. Придя к себе, он запер дверь, сел за стол к заплакал. Боль, сжимавшая грудь, уходила вместе со слезами, точно так же, как в детстве, когда он дрался с гимназистами на пустыре за артиллерийским заводом.
Но восемнадцать — это не сорок два. В юности все проще, легче приобретаешь друзей, спокойнее расстаешься с ними. После сорока друзья становятся как бы частью тебя самого, и потеря их напоминает ампутацию без наркоза. Да и плачется труднее, кажется, что жизнь высушила тебя и нет уж больше слез, есть только пронзительная горечь утраты, невероятной болью разрывающая сердце.
И, чтобы заглушить эту боль, Данилов лег лицом в подушку и заснул сразу, словно провалился куда-то в темноту. Он не слышал, как в комнату вошел Муравьев, как Быков рассказал тому о смерти Степана…
Проснулся Данилов так же внезапно. Сон освежил его, и он чувствовал себя неплохо, хотя тяжелое чувство утраты так и не покинуло его. В комнате было прохладно, остро пахло зеленью, и Иван Александрович понял, что прошел дождь. Он поглядел на часы: вытянувшиеся в одну прямую линию стрелки показывали восемнадцать. Значит, он проспал почти двенадцать часов.
Иван Александрович натянул сапоги и вышел на крыльцо. У машины на перевернутых ящиках сидели Быков, Муравьев и Сережа Белов. Они смотрели на начальника и молчали.
— Сейчас я побреюсь, — сказал Данилов, — и ты, Игорь, зайди ко мне минут через двадцать.
— Хорошо.
Данилов повернулся и пошел в дом.
Ровно через двадцать минут Муравьев вошел в комнату. Начальник стоял у окна свежевыбритый и холодно-официальный.
— В общем, так. Ты едешь в Москву, — сказал после некоторой паузы Данилов.
— В Москву?
— Да, да, вот почитай, — Иван Александрович подошел к столу, расстегнул полевую сумку, вынул спецсообщение.
Муравьев пробежал его глазами.
— Это обязательно?
— Просто необходимо, — Данилов вынул из кармана галифе серебряную фигурку Наполеона и поднес ее к лицу Игоря.
— Тот самый? Где взяли?
— У Дробышевой.
— Так. Значит, вышли.
— Вышли. Теперь нам нужен Гомельский и Гоппе. От них сюда нитка тянется. А у нее, у нитки этой, два конца. На одном Музыка, на другом Шантрель. Они-то думают, что мы их здесь трясти будем, и постараются при случае в Москву уйти, а там ты.
— Как думаете, Иван Александрович, подход к Гомельскому есть?
— Есть.
— Кто поможет?
— Костров.
— Мишка?! Где же он?
— Скоро будет здесь.
— Ну, Муравьев, знаю, слышал о ваших делах, — начальник МУРа встал, пошел навстречу Игорю. — Жаль Полесова. Очень жаль. Редкой души человек и прекрасный работник. Похоронили его?
— Да. Прямо там, на кладбище. Все, как положено, оркестр, цветы, памятник. Только ему это все равно.
— Ему да, а нам нет. Делу нашему не все равно, как хоронят людей, отдавших за него жизнь. Ты мне эти разговоры брось.
— Он мой друг…
— И мой, и Серебровского, и Муштакова, Парамонова. Мы все друзья. Ну, ладно, садись, поговорим, — начальник нажал кнопку звонка. В дверях появился Осетров. — Где Муштаков?
— В приемной.
— Проси.
— А, Игорь Сергеевич, — улыбнулся, входя Муштаков, — значит, мы с вами работать будем?
— Да.
— Ну и прекрасно, — Муштаков уселся в кресло, аккуратно поддернув выглаженные брюки. — Можно докладывать?
— Давай, — начальник закрыл ладонью глаза, — начинай.
— Видите ли, Игорь Сергеевич, — Муштаков сделал паузу, словно обдумывая следующее предложение, поглядел на Игоря, — данных у нас немного. Согласно нашей сводке-ориентировке, относительно Гомельского были предупреждены все сотрудники милиции. Девятого августа постовой заметил похожего человека на Тишинской площади и немедленно сообщил в 84-е отделение милиции. Оперуполномоченный Ларин, приехавший туда, также опознал Гомельского. Он довел его до Большого Кондратьевского и там потерял. Ларин работник опытный, на следующий день он опять был на площади. В одиннадцать часов Гомельский появился вновь и опять исчез на углу Большого Кондратьевского.
— Там проходные дворы, — сказал Игорь.
— Теперь все дворы проходные, заборы-то сломали на дрова, — начальник опустил руку, — ты продолжай, Муштаков.
— По оперативным данным, нам стало известно, что Гомельский часто бывает именно в этом районе и даже посещает пивную.
— Это которую? — поинтересовался Муравьев.
— Знать надо, — усмехнулся начальник, — она там одна.
— Да я этот район не очень…
— Придется изучить. Ну, какие у тебя соображения. Муравьев?
Игорь помолчал немного. Вопрос начальника застал его врасплох.
— Мы придумали два варианта. Первый — установить дежурство и арестовать Гомельского.
— Ишь ты, — начальник иронически поглядел на Игоря, — один думал или с Даниловым вместе? А если Гомельский туда больше не придет? Тогда что?
— Тогда на него должен выйти Костров.
— Где он? — Начальник встал.
— У меня дома сидит.
— Что ж ты раньше мне не сказал? — Он поднял трубку телефона: — Машину! — И повернулся к Муравьеву: — Едем к тебе в гости.
Из окна комнаты был виден двор. Совсем крохотный, с чахлыми акациями. Дома обступили его со всех сторон, образуя неровный квадрат. Они были старые, облезлые, в некоторых местах штукатурка отвалилась, обнажая дранку, уложенную крест-накрест. Окна первых этажей находились почти у самой земли, на подоконниках стояли горшки с цветами, лежали худые жуликоватые коты.
Мишка знал, что двор имеет несколько выходов в Большой Кондратьевский, на пустырь и еще один — на Большую Грузинскую улицу. Удобный оказался дворик, ничего не скажешь. Для всех удобный. Только те, кто знает об этих выходах, даже не догадывались, что закрываются они очень легко, и тогда из этого дворика никуда не выйти.
Мишку привезли сюда ночью. По легенде, придуманной ему Муравьевым, он домой показаться не мог, так как его еще с сорок первого ищут; а здесь он у подруги — Игорь все предусмотрел, даже это. Хозяйка квартиры Зоя, высокая брюнетка с яркими, чувственными губами, посмотрела на Мишку, прищурясь, и спросила:
— Это значит, он теперь мой любовник?
— Он, — кивнул головой Муравьев.
— Ну что ж, — Зоя оглядела Мишку с ног до головы, — парень он вполне ничего. Только глаза диковатые.
— Какие есть, — буркнул Мишка.
— Ну вот, видите, Игорь, — Зоя развела руками.
— Миша, — Муравьев положил руку на плечо Кострова. — Зоя наш сотрудник, но об этом во дворе никто не знает. Все считают, что она в клубе работает администратором. Понял?
— Я-то понял. Только урки тоже не дураки.
— Ты что, боишься?
— Это ты бойся. Мне чего, я опять на фронт, а тебя — в постовые, и будешь на Тишинке щипачей ловить.
— Ты это брось…
— Я же слово Данилову дал, что сделаю, и поэтому из-за вашей глупости вовсе не хочу Ивана Александровича подводить.
— Да я тебе точно говорю, что ее никто не знает. Она у нас по очень секретной линии работает. Ее даже наши сотрудники знать не должны.
— Ладно, там видно будет.
— В квартире три комнаты, дверь в одну из них обоями заделана, там постоянно будут находиться два наших сотрудника. Тебе надо Гомельского сюда заманить.
— Это понятно, но как?
— Он золото скупает и камни. Но помни, что не только скупает, а может и… В общем, вы с Зоей ими торговать начнете.
— Туфтой.
— Зачем? — Игорь достал из кармана коробку, выложил из нее на стол кольца, серьги, броши. — Здесь есть и настоящие. Зоя знает, какие можно давать в руки, а какие только показывать издали. Помни, ты пробрался сюда из Куйбышева, там со Степкой Ужом и Утюгом вы взяли ювелирный. Где Утюг и Степка, ты не знаешь, возможно, в Ташкент подались.
— А на самом деле?
— Там, — Игорь показал на стену, — убиты в перестрелке оба. Так вот, ты забрал долю и по документам сержанта Рыбина, вот они, пробрался в Москву. Все понял?
— Значит, могу ходить в форме?
— Можешь.
— И медали носить?
— Носи на здоровье. Твою жену предупредили. Если кто к тебе придет, его поведут, потом потеряют. Причем, поведут в открытую.
— Получается, что хата моя вся в «мусоре». Так выходит?
— Так. А теперь давайте детали оговорим.
Проговорили они почти до утра. Мишка должен был найти знакомых перекупщиков, предложить и продать им кольца и золотые диски, но главное — сказать, что есть бриллиантовая осыпь и просить за нее деньги большие. Осыпь надо показывать только издали, чтобы, не дай бог, не заподозрили. Правда, осыпь была подделкой редкой. Она лежала еще в музее Московской сыскной полиции. Делал ее известный ювелир Кохнер специально для подмены настоящей. Подлинник носила княжна Белосельская, за которой ухаживал один гвардейский офицер. Когда однажды на балу ей стало плохо, он подсыпал княжне в бокал с лимонадом порошок, а затем подменил осыпь. Княжна пришла в себя и ничего не заметила. Приехала домой, сняла осыпь, смотрит — одна веточка погнута, видимо, «гвардеец» торопился очень, когда пристегивал, руки дрожали. Вызвали ювелира, тот и заметил. Мошенника арестовали, он указал на Кохнера, у которого осыпь и нашли. А подделка осталась в музее, рядом с первым автогенным аппаратом для вскрытия сейфов и кистенем извозчика Чугунова. Позже она перекочевала в музей криминалистики МУРа.
Первое московское утро началось для Мишки неспокойно. Он нервничал, почти не мог есть. За стол сели все: кроме него еще Зоя и два оперативника. Мишка только чай выпил, а до картошки с консервами даже не дотронулся.
— Это ты зря, Михаил, — сказал рассудительный Самохин, — есть надо. Иначе перегоришь, на одних нервах тебе не продержаться.
Мишка кивнул головой, молча взял вилку, поковырял в тарелке и положил.
— Не хочется, — вздохнул он, — это пройдет. У меня и раньше так было, когда в разведку ходил, потом пообвык.
— А ты считай, что опять в разведку идешь, — сказала Зоя.
— Не могу, там враги…
— А здесь друзья, выходит? — прищурился Самохин.
— Нет, Самохин, тоже враги. Только на фронте самим собой остаешься, а здесь врагом становиться надо.
— Это ты прав. Противно. Потерпи уж, Миша, пожалуйста.
— Ну, заканчивайте, — сказала Зоя, — мне еще посуду помыть надо.
— Мы скоро, — Самохин глотнул горячего чая и тут же, открыв широко рот, начал судорожно втягивать в себя воздух.
— Не торопись, не торопись, — засмеялась Зоя.
Все просто. Женщина торопится на работу, а ей еще по хозяйству управиться надо. Просто, обыденно. И именно эта обыденность понемногу успокоила Мишку. А что, в самом деле, особенного? Начинается для него, старшего сержанта Кострова, новое дело. Да не такое уж оно новое. Когда в сорок первом он внедрился в банду Широкова, тогда оно действительно новым было. А теперь ходи по рынку, строй из себя удачливого урку да смотри в оба. Если что — он сам не прост. На ремне у него наган в кобуре, а в кармане галифе браунинг. Восемь патронов в обойме, а в них восемь никелированных пуль. Ну, попробуй подойди. А стрелять он научился. Еще как! Разведрота не такому научит. Ну, а на самый крайний случай есть у него нож. Нажмешь медную кнопку на ручке, и выбросит пружина жало стилета. Нож этот Мишка у убитого шарфюрера из диверсионной группы СС взял. Сначала завалил его в лесу под Рогачевом, а потом взял. Дважды пользовался он им и всегда наверняка. Мишка вдруг почувствовал, что хочет есть. Это было удивительно, и он пошел на кухню. Зоя из чайника обмывала тарелки, сложенные в раковину.
— Ты чего? — повернулась она к Кострову.
— Ты уж меня прости, понимаешь, есть захотел.
Зоя поглядела на Мишку и по-доброму улыбнулась.
— Ну, слава богу, успокоился.
— Вроде того.
— Садись, я как знала — отложила тебе. Погреть?
— Не надо.
Мишка уселся за кухонный стол и прямо из сковородки начал есть необыкновенно вкусную картошку и застывшие мясные консервы. Потом он допил остывший сладкий чай и вынул папиросу.
— Ну вот, теперь полный порядок, — сказал он довольно.
С утра он дозванивался до майора Королева: сначала тот был у руководства, потом сам проводил совещание, затем его опять вызвали к руководству.
— Вы передайте, пожалуйста, Виктору Кузьмичу, что его Муравьев из МУРа разыскивает по срочному делу, — попросил Игорь секретаря отдела.
— Хорошо, — ответил любезный женский голос, — я доложу.
«Вот так-то, брат, „доложу“, — подумал Игорь, вешая трубку, — начальству не передают, а докладывают».
Он только что вернулся из дому, куда заезжал буквально на час. Нужно было переодеться и взять кое-что из вещей. Когда он подошел к дверям квартиры, то увидел щуплого человека со связкой ключей в руке. Тот, наклонившись, копался в замке.
— Что вам надо? — спокойно спросил Игорь. Человек обернулся и, увидев милицейскую форму, почтительно захихикал.
— Я, понимаете, из домовой конторы. Площадь эвакуированных на учет берем.
— А кто позволил в квартиру лезть без спроса?
— Пустая она, товарищ начальник, а есть люди, желающие занять.
— В ней живу я.
— Нет, пустая. В ней Муравьева Нина Петровна проживала. Сейчас она в эвакуации, а сынок на фронте.
— Сынок — это я. И если я еще раз вас увижу…
— Извиняйте, извиняйте.
Человек исчез, словно растворился в полумраке лестницы. Муравьев вошел в квартиру и позвонил в домоуправление, рассказал о странном визите.
— Так, — ответил домоуправ, — интересно. Действительно, есть распоряжение Моссовета о временном вселении в свободные квартиры. — Он помолчал немного и добавил: — В общем, вы не волнуйтесь. За сигнал спасибо. Мне уже подобные поступали, да я думал… Вы сами в милиции работаете, поэтому знаете, всякие люди бывают. Еще раз спасибо за сигнал.
Игорь повесил трубку и подумал о том, как быстро повылезала из щелей всякая нечисть. Как умело маскировалась она до войны, платила взносы в МОПР и Осоавиахим, ходила на собрания, ждала своего часа. Но нет, их время не пришло и не придет никогда, для этого он и служит в уголовном розыске.
Муравьев открыл шкаф, достал из него синий костюм, тот самый, который сшил перед войной. На работе мать премировали талоном на отрез, и она взяла бостон специально для сына. Шил костюм знакомый мастер и, конечно, сделал все как надо. Всего один раз надел его Игорь, когда ходил с Инной в Большой театр на «Красный мак». Господи, давно же это было, как будто совсем в другой жизни! Он надел голубую шелковую рубашку, повязал полосатый галстук, натянул пиджак и подошел к зеркалу. Да, он казался себе необычным, просто отвык за два года от штатского костюма. Почти все время Игорь ходил в форме или в обыкновенной зеленой гимнастерке без петлиц.
Впрочем, тот, другой человек в зеркале, Муравьеву понравился. Костюм на нем сидел хорошо, даже с долей этакой небрежности, которая придает элегантность. Жаль только, что орден надеть нельзя. Он был бы кстати на этом костюме: темно-синий бостон, а на нем рубиновая звезда.
Игорь еще раз поглядел на себя в зеркало и начал собираться.
Машина ждала его прямо у крыльца подъезда. Когда он открыл дверцу, шофер, недовольно оторвавшись от газеты, рыкнул:
— Куда лезете, не видите, что ли? — Но тут же смущенно улыбнулся, замотал головой: — Вот это да. Игорь Сергеевич, быть вам богатым — не узнал.
— Ну что ж, это неплохо.
Приехав в управление, Игорь сразу же стал звонить Королеву. Майора не было, и Муравьев сидел в своей комнате, ожидая звонка. Пока все складывалось крайне неудачно. Ему необходимо было ехать на Тишинку, а проклятый телефон молчал. Игорь начал уже со злостью поглядывать на аппарат, словно именно он был виноват в том, что Королев никак не освободится. Конечно, можно было бы встать и уйти, но Данилов категорически приказал передать майору письмо и на словах добавить, что очень ждет результата.
А управление жило своей обычной жизнью, и Муравьев уловил ее сразу по возвращении. Она состояла из знакомых ему привычных забот. В кабинет заходили ребята из его отделения и рассказывали о новостях. Заглянул начхоз и сказал, что он, Игорь, поставлен на довольствие. Потом явился комендант и начал по ведомости сверять номер табельного оружия, числящегося «за оперуполномоченным первого отделения тов. Муравьевым И. С.».
— Все ждешь? — в комнату вошел Борис Парамонов.
— Как видишь.
— Завтракал?
— Нет пока.
— Я тоже не успел. Давай сообразим.
— У меня, к сожалению, ничего нет.
— Если бы я на таких, как ты, надеялся, — Парамонов встал, одернул гимнастерку, — давно бы ноги протянул. Я сейчас.
Он вернулся минут через десять. В одной руке Парамонов нес чайник, в другой — что-то завернутое в газету.
— Ну, давай, — он расстелил чистую бумагу, поставил банку консервов с яркой этикеткой.
— Ух ты, — удивился Игорь, — что это?
— Второй фронт.
— Что?
— Ну, консервы, колбаса американская. Вкусная, прямо сил нет.
— Я такой и не пробовал.
— А она только что и появилась, — Парамонов взял банку, и Игорь увидел сбоку, прямо на ней ключик. Борис повернул его, и жесть, закатываясь в трубочку, начала освобождать крышку.
— Придумали же.
— С умом делают. Вот сейчас в Москве появились консервы ихние, колбаса, тушенка свиная, сало консервированное, шоколад. Машины грузовые. Между прочим, в каждой, говорят, кожаное пальто лежит.
— Врут.
— Я тоже думаю. Наливай чай. Вот сахар в пакетике.
Игорь разлил чай, насыпал в кружки коричневатый крупный сахарный песок. До войны он такого и не видел никогда. Чай сразу помутнел, покрылся сероватой пенкой.
— Ничего, — Парамонов взял кружку, — зато он сладкий, лучше, чем сахарин. У меня от этого сахарина во рту кисло становится, словно я лимон со шкуркой съел.
— У меня тоже.
Игорь сглотнул слюну, следя за Парамоновым, который резал красноватую, покрытую желе, колбасу. Несмотря на подозрительный цвет, колбаса оказалась удивительно вкусной.
— Ну, как харч?
— Подходящий. Это ты что, спроворил где или из пайка?
— Колбаса-то? Пайковая. Видишь, наклейка какая? Помощь от союзников. Я вчера газету читаю, смотрю, сводка с ихнего фронта. В Месопотамии стычки патрулей, несколько раненых. И колбаса эта. — Парамонов повертел банку в руках. — Стычки, колбаска. Легко воюют, чужими руками, кровью чужой, а как мы немцу хребет сломим, так они сразу заорут: мы тоже, мол, дрались… Баночками этими. Как думаешь?
— А что думать? И я читал. О том, что на фронте появляются части из армии Роммеля, которая в Африке. Значит, могут они оттуда дивизии снимать, раз там только стычки патрулей. В общем, противно.
— Это ты точно сказал — противно. За консервы, конечно, спасибо, — Борис бросил пустую банку в корзину с мусором, — но история всем воздаст.
— При чем здесь история, — сказал Игорь, — разве в ней дело… Нам о сегодняшнем дне думать надо. Самим, без их консервов и патрулей.
Зазвонил телефон.
— Муравьев слушает.
— Товарищ Муравьев, соединяю вас с майором Королевым.
В трубке щелкнуло, и Игорь услышал Королева.
— Здоров, Игорь Сергеевич, что там, как дела?
— У меня для вас письмо от Данилова, приказано лично вручить.
— Раз приказано — вручай. Жду через двадцать минут. Пропуск сейчас закажут.
Через полчаса Игорь сидел в кабинете Королева. Виктор Кузьмич прочитал письмо, хмыкнул, поглядел на Игоря.
— Твой начальник думает, что госбезопасность — справочное бюро.
— Он просил на словах передать, что очень на вас надеется.
— А ты хоть знаешь, что в этом письме? Стало быть, не рассказал начальник. Хороший он у тебя мужик. Очень хороший. Иван Александрович пишет, что погиб Полесов. Жаль. Ведь у меня были соображения насчет него. Хотел к нам Степана Андреевича забрать.
— Он бы не пошел.
— Пошел бы. Докладывай, что у тебя.
Игорь медленно, стараясь не опускать мелочей, рассказал Королеву о готовящейся операции на Тишинском рынке. Майор слушал внимательно, временами что-то помечал в блокноте. Слушал, не перебивая, и, только когда Игорь закончил, сказал:
— Есть одна мелочь, которую вы, братцы, не предусмотрели.
— Какую? — встревожился Муравьев.
— Нельзя Кострову в форме-то ходить. На рынке военных патрулей полно, а документики, как я понял, у него липовые. Наверняка, заберут. Тогда как?
— Освободим.
— Это не вопрос. Как он потом там покажется? Или вы на дураков рассчитываете?
Игорь молчал. Он только теперь начал понимать, что так хорошо, на первый взгляд, продуманная операция внезапно оказалась под угрозой срыва.
— Немедленно переодеть Кострова, — приказал майор. — С начальником МУРа я созвонюсь. Иди. — И уже в спину сказал: — Данилову, если позвонит, передай: все сделаю.
Рядом с проходным двором два парня зазывали желающих.
— И только на туза! Только на туза! Как шестерку с восьмеркой подняли, так вы и проиграли! И только на туза! Как туз — так и денег картуз!
Один из них грязными пальцами с обломанными ногтями разбрасывал на фанерке три замусоленных карты. Оба были в кепках-блинчиках, под пиджаками грязные тельняшки, брюки заправлены в начищенные, смятые гармошкой хромовые сапоги. Они казались близнецами, сходство подчеркивали сальные косо подстриженные челки, спадающие на лоб, и золотистый блеск коронок под мокрыми губами. Вот к ним подошел какой-то человек, полез в карман. Вокруг сразу собралась толпа.
— Ну, дядя, — ощерился парень, — спытай счастье. Оно не лошадь, вдруг повезет.
— Давай.
— Сколько?
— Пятьсот.
— Предъяви.
Человек вытащил из кармана мятые бумажки:
— На, гляди. Теперь ты.
Парень достал из-за пазухи пять сотенных и положил их на дощечку.
— Метать?
Три одинаковые карты легли рубашками вверх. Человек подумал, выплюнул окурок с изжеванным мундштуком и осторожно поднял одну из карт.
— Туз, — пронесся по толпе вздох.
— Твое, — с сожалением сказал банкомет и протянул ему деньги. Может, еще? Иль боишься?
— Сколько?
— Эх, трус в карты не играет, на отыгрыш: ты тысячу, я тысячу. А?
— Годится.
Опять легли три карты. И опять по толпе прокатился восторженный шепоток.
— Может, еще?
— Хватит, — человек, не считая, сунул в карман комок денег и скрылся в толпе.
До чего любопытная была эта толпа своей невероятной пестротой! Кого только не встретишь здесь! Рынок разросся, занял все близлежащие переулки. Это было горькое порождение войны, с ее нехваткой, дороговизной, бедностью. Здесь можно было купить все. Краснорожие барыги в солдатских шинелях с чужого плеча могли продать хлеб и водку, пенициллин и зажигалки. Это была грубая и грязная накипь войны. Регулярно ее снимали, эту накипь, но она появлялась вновь, и бороться с ней было необыкновенно трудно.
Мишка, стоя на углу Большого Кондратьевского, наблюдал за этой толпой и думал: неужели нельзя облить бензином всю эту сволочь, облить и поджечь, пусть горит. Он даже Зое тихо сказал об этом.
— Зачем же так, Миша, — ответила она, — здесь не одни барыги. Нехватка, вот люди понесли сюда то, что могут продать или обменять, и нет в этом ничего зазорного. Люди свое, не ворованное, продают или на продукты меняют. А сволочи есть, конечно. Они здесь и собрались, потому что их, как магнитом, тянет к человеческому горю. Вон, видишь, — она кивнула головой в сторону игроков.
Мишка сам давно уже наблюдал, как эти двое нагло обманывают простодушных людей, зараженных азартом.
— Ну-ка, подожди, — Мишка шагнул к толпе.
— Зачем? — Зоя схватила его за руку.
— Сейчас увидишь.
— Миша!
— Так надо.
Мишка раздвинул плечами любопытных, подошел к банкомету.
— Что, товарищ военный, спытай счастье, — улыбнулся один из парней.
— Давай.
— А ставишь что?
— Вот, — Мишка вытянул из кармана золотое кольцо.
— Дай гляну, — сказал второй и протянул руку.
— Смотри из моих рук.
Парень наклонился, внимательно рассмотрел кольцо.
— Рыжье, — шепнул он напарнику, державшему карты.
— Сколько против него? — спросил банкомет, прищурившись.
— Три куска.
— Идет.
— Предъяви.
— Не в церкви…
— Здесь тоже не фраера.
Банкомет достал из кармана толстую пачку денег.
— Мечи.
Три карты шлепнулись на дощечку. Мишка пододвинулся к банкомету вплотную и крепко взял его за руку. Парень дернулся. Но Костров держал крепко.
— Ты что, фраер, а? — прошипел банкомет.
— Тихо, сявка, кого лечить решил? — Мишка выдернул из рукава банкомета карту, бросил на дощечку.
— Вот он туз, — сказал он спокойно, забирая деньги, и, повернувшись к угрожающе надвинувшемуся на него второму, добавил: — Тихо, тихо, сопли вытри, а то я тебя сейчас по стенке разотру.
Толпа весело загудела. Мишка повернулся и пошел к Зое. Вслед ему несся тяжелый мат.
— Зачем ты? — спросила Зоя.
— Золото им показал. Теперь, где надо, разговор пойдет, мол, появился карась с рыжьем.
— А что такое рыжье?
— Это на блатном языке означает золото.
Потом они продирались сквозь толпу. Мимо старушек, торгующих постным сахаром, пацанов, пронзительно кричавших: «Папиросы! Папиросы „Пушка“!», женщин с невидящими глазами, вынесших на рынок немудреные предметы домашнего быта, мимо юрких подростков в кепках-малокозырках.
Они шли через этот сорящий, гомонящий, торгующийся человеческий клубок, ища только им одним нужные лица. Их толкали, извинялись и бранили, но они продолжали свой путь. Купили у старушки сахар и пошли дальше, аппетитно похрустывая, приценились к совсем новеньким сапогам, постояли рядом со старичком, торговавшим старыми часами. Потом они выбрались из толпы и подошли к кинотеатру «Смена». У касс толпился народ: шел американский фильм «Полярная звезда». На огромной афише был нарисован горящий самолет. Здесь можно было передохнуть. Но напротив кинотеатра находилась как раз трамвайная остановка, и битком набитые красные вагоны выбрасывали на тротуар десятки людей. День был воскресный, и многие со всех концов города ехали на рынок.
— Давай подойдем, — сказала Зоя.
Они отошли за кассы кинотеатра, встали у проходного подъезда каменного двухэтажного дома, через него можно было попасть во двор.
— Да, — сказал Мишка, — к этой сутолоке привыкнуть надо. Сразу и не разберешься.
— Это сегодня, — ответила Зоя, — все-таки выходной.
— А в обычные дни?
— В обычные народу мало. Заняты люди, работают.
— Ну, а барыги?
— Эти-то здесь крутятся…
Внезапно она сжала Мишкину руку:
— Смотри!
Мишка, прикуривая, чуть повернулся и увидел на другой стороне улицы парня в знакомой кепочке-малокозырке и с косой челкой под ней.
Рядом с банкометом стоял высокий, сутулый человек в мешковатом, неопределенного цвета костюме. В нем Костров сразу же узнал того самого «счастливчика», выигравшего полторы тысячи. Они о чем-то говорили, иногда поглядывая в Мишкину сторону.
«Засуетились, сволочи, — внутренне усмехнулся Мишка, — три куска — деньги немалые. Посмотрим, что будет дальше». Он взял Зою под руку. Девушка сразу же прижалась к нему, игриво улыбаясь.
— Товарищ старшин сержант, — услышал Костров за своей спиной глуховатый, официальный голос. Он оглянулся и увидел пожилого младшего лейтенанта в очках и двух красноармейцев с винтовками. На рукавах у них алели повязки с белыми буквами КП.
Патруль! Мишка похолодел. Вот сейчас он достанет липовый документ и повезут его в комендатуру. Конечно, там все разъяснится, выпустят, но зачем лишние сложности, да еще на глазах этих двоих.
Тут ему в голову пришла дерзкая мысль.
Мишка подтолкнул Зою к проходному двору, а сам вытянулся, бросив руку к пилотке.
— Документы, — еще раз устало приказал командир и протянул руку.
— Есть, товарищ младший лейтенант, — Мишка краем глаза увидел, что Зоя уже скрылась в подворотне, теперь все было в порядке.
Мишка, оторвав руку от пилотки, медленно начал расстегивать карман гимнастерки, сделав незаметно полшага вперед. Теперь он стоял как раз между младшим лейтенантом и бойцом. «Ну, — внутренне собрался он, — давай, Миша. Давай!» Сильным ударом сапога он подсек ноги лейтенанта, одновременно правой ударил бойца чуть выше пряжки ремня. Не оборачиваясь, сбив с ног какую-то женщину, он бросился в подворотню. За спиной раздалось запоздалое: «Стой!» Но он уже был во дворе рядом со спасительным подъездом.
Зоя открыла дверь и увидела Мишку, прислонившегося к косяку, глаза у него были совсем шальные.
Костров вошел молча, косо посмотрел на Зою и сел на диван.
— Ну, как ты? — спросила она.
— Как видишь, — Мишка расстегнул ворот гимнастерки.
Заскрипела дверь в соседнюю комнату, показалась голова Самохина.
— Вы чего? — спросил он, удивленно глядя на Мишку.
— Патруль, — вздохнула Зоя, — напоролись, глупо совсем.
— Ну и что?
— Сбежали.
— А они?
— Они ничего, — сказал Мишка. — Им, старичкам этим, салажат ловить, а не нас. Знаешь, Самохин, — он хитро прищурился, — помог нам патруль-то этот.
— Как же так?
— А вот так, зови ребят, расскажу. Зоя, ты бы разыскала Игоря, пусть мне штатское пришлет, завтра опять пойдем в карты играть.
— Хорошо, допустим. Ну, если честно, я ничего не понимаю в специфике вещей, только по тону чувствую, что больной на поправку идет, — Данилов подвинулся к столу главврача. — Когда он сможет говорить? Поймите, это для меня сейчас главное.
— Как вам сказать, — врач посмотрел на Данилова, потом перевел взгляд куда-то за его спину, — ожоги. Сильные ожоги. Плюс, конечно, элемент симуляции имеет место быть. Я не бог, хотя понимаю вас отлично. Должен к тому же сказать, что он не транспортабелен пока.
— А это вы к чему?
— Возможно, вы захотите забрать его к себе. Возможно, ваши врачи…
— Доктор, — тихо сказал Данилов, почти шепотом, — вы же интеллигентный человек, о чем говорите! У нас работают точно такие же врачи, как и везде. Зря вы это…
Данилов откинулся на спинку, а главврач опустил руки, помолчал и наконец произнес:
— Не раньше чем через пять дней.
— Что же делать. Против науки не попрешь, — Данилов встал, протянул врачу руку. — Значит, буду надеяться.
Прежде чем выйти на улицу, Иван Александрович прошел к комнате, в которой лежал «мотоциклист». У дверей дежурил милиционер.
— Ну как? — спросил его Данилов.
— Да все так же, товарищ начальник.
Данилов немного постоял, посмотрел на плотно закрытую дверь палаты и, козырнув вытянувшемуся милиционеру, пошел к выходу. Вчера из Москвы прислали данные на «мотоциклиста» — Виктора Степановича Колугина, 1910 года рождения, по профессии шофера, уроженца города Дмитрова Московской области. В справке значилось, что Колугин Виктор Степанович судим дважды: в 1930 году по статье 168 УК РСФСР и в 1938 году по статье 86.
Итак, первый раз его судили за кражу лошадей, иначе говоря, за вульгарное конокрадство, второй раз — за браконьерство с отягчающими вину обстоятельствами. В общем, обе судимости слабые. Настоящим рецидивистом, судя по этому, назвать его нельзя. Но кто знает, что стоит за последней судимостью. Данилову часто приходилось сталкиваться с людьми, совершившими убийство и попавшимися на карманной краже. Год отсидел, замел следы и вернулся, а то, главное, чего он боялся, осталось нераскрытым. Возможно, Колугин пошел пострелять лося специально, с явным намерением отсидеть свои положенные полгода. Конечно, будь время, можно было бы поднять прошлые дела, посмотреть внимательно. Но не было у Данилова этого времени. Ежедневные допросы Дробышевой пока ничего не дали. Она твердо стояла на своем; возможно, действительно ничего не знала, что, кстати говоря, Иван Александрович считал самым вероятным.
Два дня они с начальником райотдела и Орловым прикидывали, где приблизительно может находиться база банды, не просто прикидывали, а даже проверили все подозрительные места, но там ничего не было. Перед глазами Данилова все время стояла карта района, вернее, той его части, где руководила гражданская администрация. В полосе дислокации войск тоже все было проверено.
Данилов не заметил, как сошел с тротуара и зашагал по мостовой. Только скрип тормозов за спиной вернул ему ощущение реальности. Он обернулся: в нескольких шагах от него остановилась машина. Шофер со злым лицом хотел, видимо, обругать забывшегося пешехода, но, увидев ромб в петлицах, осекся.
— Виноват, товарищ комбриг, разрешите проехать.
— Ты чего же не дал сигнала?
— Да он у меня не работает.
— Почему? — и тут Данилов увидел огромную заплату на радиаторе.
— Да вот, осколком немного покалечило, а вы, случаем, не заболели, товарищ комбриг, может, подвезти?
— Все в порядке, проезжай.
Машина, прижимаясь к тротуару, объехала Данилова, шофер еще раз из окна опасливо покосился на командира милиции в непривычно высоком звании.
Улица опять опустела. Она была провинциально тихой и пыльной. Над райцентром повисла жара. Раскаленный воздух дрожал над поникшими деревьями. В такую погоду портупея особенно жмет плечо, кобура необычно тяжела, сапоги раскалены, гимнастерка раздражает тело, а фуражка давит голову, словно обруч. В такую погоду не хочется ходить по улицам. Ничего не хочется, даже думать.
Данилов снял фуражку, вытер вспотевший лоб. Из-за постоянного недосыпания и чрезмерного употребления папирос сердце билось натужно, казалось, что кто-то сжал его рукой, и оно пытается высвободиться. Боли не было, и это пугало еще больше. Временами приходило непонятное паническое ощущение. Правда, врач, у которого он был месяц назад, объяснил ему, что подобное ощущение теперь будет постоянно преследовать его, но разве от этого становилось легче? Как всякий волевой человек, он мог почти всегда спокойно управлять своими чувствами. Людей абсолютно бесстрашных не существует. Данилов считал, что храбрость — это четкое выполнение своего служебного долга. Он боролся с преступностью, следовательно, просто обязан был идти на риск ради выполнения задания.
Нет, этот страх, приходивший к нему, был выше его обычного понимания, выше всего того, что он знал по сей день. Он шел не от разума, не от понимания каких-то вполне конкретных вещей. Он шел ниоткуда.
«Ничего, это пройдет, — успокаивал себя Данилов, — высплюсь, курить стану меньше, и все будет в порядке».
Иван Александрович свернул к дому, у ворот которого стояла запыленная «эмка». «Значит, Белов уже приехал», — подумал Данилов.
Во дворе Быков из ведра поливал Сережу. Лицо у Белова было такое, что Данилову самому захотелось снять гимнастерку и подставить потную спину под холодную колодезную воду. Он так и понял, что именно этого хотел сегодня с самого утра.
Иван Александрович поднялся на крыльцо, стянул сапоги, блаженно пошевелил пальцами босых ног. О боли он забыл начисто, словно ее и не было вовсе.
— Ну, что узнал, Сережа?
— Мы с военным комендантом станции проверили все документы за последние месяцы — ничего.
— В продпункте был?
— Был, все корешки аттестатов поднял, — Белов развел руками.
— Так, в общем, я предполагал это, но на всякий случай решил проверить, как они приезжали в город.
— Так вы думаете?..
— Просто уверен — базы их в соседнем районе. Только вот в каком? Соседних-то три. А времени у нас с тобой нет. Август. Последний месяц лета, стало быть, последние дни, отпущенные нам.
— Иван Александрович, — после паузы сказал Сережа, — но почему, почему так трагично: последние дни, последний месяц? Где логика? Нас в институте учили, что невозможно определить точные сроки раскрытия преступления, что это не должно планироваться.
— А кто тебе в институте читал лекции по уголовному праву?
— Профессор Сколобов.
— Жаль, что он у нас не работал.
— Где?
— В угро, вот где, побегал бы опером, тогда бы провел точную грань между теорией и практикой. А лекции читать, конечно, спокойнее, чем жуликов ловить. Это точно. Вполне возможно, что к концу месяца мы их не поймаем, вполне возможно. Только дело тут не в официальных сроках. Я не знаю, как в Америке полиция на это смотрит, а у нас главное — немедленно обезвредить преступника, чтобы он больше зла людям не смог принести. Для нас закон давно уже стал категорией не только юридической, но и нравственной, а нравственность, я имею в виду подлинную нравственность, — основа нашего образа жизни.
— Я понимаю, — смущенно сказал Белов, — только…
— А никаких «только» быть не должно. Пришел в милицию — живи по ее законам. — Данилов встал, направляясь в дом, у дверей оглянулся, увидел расстроенное лицо Сережи. — Ничего, все будет нормально. Хорошо, что ты думаешь об этом, спорь сам с собой, еще древние говорили, что истина рождается в споре.
До темноты Иван Александрович просматривал документы, относящиеся к делу. Их накопилось много. Протоколы осмотров, акты экспертизы, объяснения свидетелей, заявления от самых разных людей. Они относились и к сегодняшнему дню, и ко времени фашистской оккупации. Только теперь по-настоящему Данилов понял, кто такие братья Музыка. За каких-то два месяца они оставили о себе незабываемую зловещую память. Удивило другое, то, что братья не ушли вместе со своими хозяевами. Здесь-то и напрашивался вполне законный вопрос — почему? На этот счет у Данилова было три предположения: первое — не успели, второе — оставлены специально, третье, наименее вероятное, — остались сами, пытаясь использовать сложную обстановку для грабежей. Но все же он больше склонялся ко второй версии, так как она не только не исключала третью, но и дополнялась ею.
В двадцать втором году, в самый разгар нэпа, его, Данилова, друг — оперативник Алексей Мартынов, бывший матрос с Балтики, вернувшись в МУР после очередной операции, сказал:
— Вот, Ваня, скоро, совсем скоро, прихлопнем нэп, остатки ворья добьем, и вернусь я на флот. Только не на море, нет. В речники подамся. Там красота, плывешь себе, берега рядом, хоть рукой трогай. Плесом пахнет, с полей медом тянет. Я уже кое с кем переговорил, найдут мне работу, ну, конечно, подучусь, речным штурманом стану. Ты бы, Иван, тоже работу присматривал. Знаешь, когда все кончится, надо сразу правильную линию в жизни найти.
Тогда они были совсем молодыми: он, Мартынов, Тыльнер, Зуев. Совсем молодыми, твердо верившими в добро. С того дня прошло двадцать лет, а он все еще ловит жуликов. Алеша Мартынов не стал штурманом, правда, ушел на реку — в бассейновую милицию. Тогда они просто не понимали, что построение нового общества — процесс нелегкий. Мало уничтожить явное зло, необходимо искоренить невидимое, спрятанное в глубине человеческой души, а это процесс долгий и очень сложный.
Постепенно опустилась ночь и принесла долгожданную прохладу. Где-то на краю темного неба взрывались и гасли сполохи далекой грозы, и раскаты грома канонадой стелились над землей. Ветер стал влажным, и цветы за окном запахли особенно остро. Быков с Беловым уехали. Данилов сидел в темной комнате. Зажигать свет не хотелось, потому что тогда надо было бы закрыть окно и опустить маскировочную штору. Прислонившись головой к раме, он вдыхал эту ароматную прохладу.
Вскоре многодневная усталость взяла свое, и он задремал. Сон пришел легкий, невесомый, как елочная вата, и в нем была свежесть ночи, запах зелени и ожидание надвигавшейся грозы. И это тревожное ожидание постепенно наполняло его всего и стало основным, главным, и, еще не проснувшись до конца, он привычным движением выдернул из кобуры пистолет. А когда пришел в себя окончательно, то понял, что в комнате кто-то есть.
— Не стреляйте, пожалуйста, не стреляйте, — сказали из темноты, — я Кравцов.
— Садитесь. Если у вас есть оружие, положите на стол. Я вынужден вас задержать, гражданин Кравцов.
— Я пришел сам. Мне передала жена о вашей встрече. Я пришел потому… В общем, я понял, что вам можно верить.
— Спасибо, все это очень трогательно. Оружие!
— Я уже положил его. Сразу же как вошел.
— Я должен задать вам всего один вопрос. Кто убил Ерохина?
— Музыка… Я шел к городу, шел опушкой леса и видел Ерохина, он ехал на велосипеде. По моим расчетам, мы должны были встретиться с ним у поворота на райцентр.
— Зачем?
— Я не мог больше так жить. Не мог больше ходить в личине предателя. Я должен был поговорить с ним, рассказать все, как было, назвать некоторые детали, известные только ему. Они, эти детали, наверняка позволили бы ему поверить мне.
— Вы можете обо всем рассказать?
— Вы не поймете, вы не знаете…
— Так давайте попробуем, возможно, узнав, я пойму.
— Хорошо. Нет… Нет… Не зажигайте света, не надо. Или это у вас профессионально, как в книжках пишут, глаза чтобы видеть, руки?..
— В книжках многое пишут. Не хотите, будем сидеть в темноте.
— Хочу. Как мне вас называть?
— Иван Александрович.
— Да… Да… Вы никогда не поймете этого. Нет ничего страшнее, когда тебя считают врагом. Предательство — это… ну, не только черта характера, это, если хотите, профессия. Да, поверьте мне. Я не желаю вам, да и никому другому пережить то, что пережил я. Хорошо, хорошо… По порядку. Я пришел с финской. На фронте был сапером. Старшим лейтенантом. Воевал не хуже других, но, видимо, и не лучше… Награжден значком, памятным. Так. Приехал, снова дела принял… До меня здесь Малыхин работал, пьяница, очень плохой человек. Работу он развалил и, не сдав дела, уехал, написал заявление, что, мол, на «Северо-никель». Я принял дела, сразу начал восстанавливать все, но тут появилась статья Ерохина о городском хозяйстве. Он о Малыхине писал, а редактор взял да везде фамилию и поправил на мою. Мол, чего с уехавшего взять, а я рядом — ответить могу. А время, помните, какое было? Да, конечно, вы помните… Тут комиссия, ревизия… Васильев, наш первый секретарь райкома, был в отъезде, его замещал Блинов, человек хороший, но новый, с учебы к нам попал, не разобрался. В общем, исключили…
— А как Ерохин реагировал на все это?
— Он заявление писал на редактора и в мою защиту, но ему тоже чуть беспринципность не пришили. Однако мы с ним были всегда не то чтобы друзья, но уважали друг друга.
— Это заявление сохранилось?
— Да, на его основании потом был освобожден от должности редактор газеты. Именно после письма Ерохина прислали настоящую комиссию, разобрались, а тут уж война… Когда немцы подошли, меня вызвали в НКВД и предложили остаться в городе. В общем, все логично, я «обижен» Советской властью, даже инсценировали, что именно я спас от взрыва городское водоснабжение.
— С кем вы поддерживали связь?
— Только с Васильевым и Котовым.
— Котов — это начальник НКВД?
— Да.
— Вы знаете, что он погиб?
— Да, знаю. Он шел ко мне. Перед этим ночью ко мне домой пришел Васильев, он приказал спасти от взрыва город.
— Вы выполнили приказ один?
— Нет, у меня была группа, три человека, они погибли в перестрелке, а меня ранило, едва добрался до дому. Немцы уже отступали, и меня начали разыскивать как врага. Тут я узнал, что Котов погиб, а отряд ушел на запад.
— Почему вы не явились в органы?
— Как предатель я был бы немедленно расстрелян. А мне жить хочется, тем более, Васильев сказал, что меня восстановили в партии.
— Хорошо, о вашей деятельности я уже запросил отряд Васильева.
— Это правда?..
— Я всегда говорю правду, во всяком случае, стараюсь это делать. Расскажите об убийстве Ерохина подробно.
— Когда я увидел его едущим на велосипеде, то побежал, чтобы успеть к месту встречи. Вдруг раздался выстрел. Я обернулся и увидел, что Ерохин лежит, а из кустов выскочил человек…
— Вы узнали его?
— Потом да, когда встретил. Это был Бронислав Музыка, бывший начальник полиции.
— Что вы сделали?
— А что мне оставалось? Если бы меня увидели рядом с Ерохиным, то и убийство приписали бы мне, как врагу. Я решил убить Музыку, полез в карман и вспомнил, что забыл пистолет на пасеке.
— Где?
— Я скрывался на пасеке, здесь недалеко, у своего двоюродного брата-инвалида. А Музыку я все равно встретил. На опушке. Он увидел меня и засмеялся: не успел, мол, сказать, бургомистр? А я успел, рассчитался за тебя. Так всегда, дескать, пока вы, фраера, дергаетесь, деловые в цвет попадают.
— Вы точно передали разговор?
— С жаргоном этим? Точно! Потом он меня к ним звал. Говорил, мол, один пропадешь, а с нами и погуляешь и поживешь широко. Когда я отказался, он мне сказал: «Надумаешь, приходи на кирпичный завод к Мишке, сторожу, я его предупрежу, он тебя ко мне на дрезине доставит». Я испугался его откровенности, он зверь, вы же слышали о нем… Тогда я ему обещал, что приду точно, только, мол, возьму ценности. Он засмеялся и сказал, чтобы я не опаздывал, а если попадусь, то чтобы лучше стрелялся сразу, не ждал, пока коммунисты к стенке поставят.
— Что означают его слова «на дрезине»?
— От кирпичного завода идет узкоколейка четыре километра, прямо к торфоразработкам, они находятся на территории соседнего района.
— Так… Пока все, я вам верю, но до прихода подтверждения вынужден задержать вас.
— Я понимаю.
Он закрыл окно и опустил штору. Сразу в комнате стало темно и тревожно. Ощущение это длилось всего несколько секунд, пока он не зажег лампу. Даже крохотный поначалу огонек заставил его зажмуриться, таким ярким показался он после темноты. Теперь можно было осмотреться. Первое, что он увидел, — пистолет ФН, пятнадцатизарядный, лежавший на столе. Иван Александрович взял его, вынул магазин, передернул затвор, патронник был пуст. Полтора десятка тупоголовых, крупных как орехи пуль лежало в обойме. Теперь он окончательно верил Кравцову. Враги всегда досылают патрон в ствол, потому что им нужно стрелять, и желательно первыми. Данилов сунул пистолет в сумку и только тогда как следует поглядел на Кравцова, до этого он следил за ним боковым зрением, на всякий случай, по привычке. За столом сидел человек с острым лицом, чуть прищуренными от света лампы глазами. Он был худощав, скуласт, седые, слегка вьющиеся волосы падали на лоб. Иван Александрович сразу заметил, что инженер давно не был в парикмахерской, стригли его ножницами дома и делали это неумело.
— Пойдемте, — сказал Данилов. Кравцов встал, и только теперь Иван Александрович понял, до чего тот худ.
— Вы плохо ели это время?
— Нет, продукты были, просто нервы, я почти не спал и не мог есть.
Да, этот человек мало походил на преступников, которых обычно не терзают угрызения совести, они хорошо спят, да и аппетит у них отменный. Это вполне естественно, потому что их жизненное кредо состоит главным образом из трех компонентов: деньги, женщины, выпивка. Данилов вспомнил, как в тридцатом году налетчик Колов, по кличке Мишка Рябой, сказал ему доверительно: «Я, гражданин начальник, ем только в тюрьме, на воле я закусываю», Данилов пропустил Кравцова вперед, нажал на кнопку карманного фонаря, на секунду осветив крутые ступеньки крыльца. Начал накрапывать дождь, пока еще совсем редкий, но капли были крупными и падали тяжело, звонко. Гроза приближалась к городу, и сполохи ее вырывали из мрака дома, деревья, заборы. Они быстро шли по дощатому тротуару, проваливавшемуся под ногами.
— Если бы не война, — вдруг сказал Кравцов, — я бы к следующему году все улицы заасфальтировал.
Данилов молчал.
— Не верите? Мне уже деньги выделили, механизмы обещали подбросить.
— Верю даже в то, что именно вы все это сделаете сразу после войны.
— Эх, ваши бы слова да богу в уши…
Сильный дождь настиг их у самых дверей райотдела НКВД. По полутемному коридору они дошли до кабинета Орлова и, не обращая внимания на удивленного дежурного, толкнулись в дверь.
Орлов сидел за столом, положив голову на руки, видимо, дремал. Услышав скрип двери, он поднял голову, провел ладонью по лицу, словно снимая с него невидимую пелену, усталость нервного напряжения последних дней.
— Это ты, Данилов… — Потом он увидел Кравцова, прищурился, узнавая, включил рефлектор и направил свет на вошедшего: — Кравцов!
Орлов выскочил из-за стола, словно хотел дотронуться до него, ощутить реальность его плоти и успокоиться.
— Где взял? — повернулся он к Данилову.
— Сам пришел.
— С повинной?
— А ему, мне кажется, виниться не в чем.
— Ты это брось, Данилов! Слышишь! Брось! Ты кого под защиту берешь? А?
— Спокойно, Орлов. Здесь другое дело, совсем другое. Кстати, мне от Виктора Кузьмича ничего нет?
— Час назад пришло сообщение, работают с ним.
— Ну вот, давай подождем.
В дверь постучались. Вошел сержант и, покосившись на Данилова и Кравцова, положил на стол начальника папку.
— Свободен, — Орлов вынул из папки лист бумаги и начал читать его внимательно и долго, потом опустил его, постоял, словно обдумывая прочитанное, и вновь поднес к глазам. Затем с недоумением поглядел на Кравцова и протянул бумагу Ивану Александровичу.
«Данилову, Орлову.
На ваш запрос командир партизанского отряда „За Родину“, бывший первый секретарь райкома ВКП(б) тов. Васильев сообщил: „Тов. Кравцов из партии исключен неправильно, решение о его восстановлении получено. Тов. Кравцов работал бургомистром по моему заданию, проявил мужество и героизм, спас город от взрыва. Представлен к правительственной награде, которая и поступила к нам в отряд. Поздравляю тов. Кравцова с награждением орденом „Знак Почета“. Орденский знак и документы переправляю в город. Васильев“.
Верно: майор госбезопасности Королев».
— Читайте, — Данилов протянул сообщение Кравцову, — читайте и помните, что этот запрос на моем месте послал бы каждый. Я не отрицаю, разное было, но все равно людям надо верить, только тогда они, в свою очередь, поверят вам.
Но Кравцов не слушал его, он плакал.
— Тихонова ко мне, — приказал Орлов, открыв дверь.
Через несколько минут в кабинет вошел его заместитель.
— Вот что, Борис Петрович, немедленно распорядитесь прекратить розыски Кравцова.
— Бургомистра?
— Нет никакого бургомистра, ошибка это. Был наш товарищ, выполнявший задание.
— А основание?
— Сообщение из Москвы.
— Хорошо. Есть.
Когда Тихонов вышел, Орлов подошел к Кравцову, приподнял его со стула.
— Ну, брось, брось мокроту-то разводить, ведь не баба ты. Такое дело для людей сделал… Ну что с ним делать, Данилов, как ты думаешь?
— Товарищ Кравцов, успокойтесь, выпейте воды, напишите подробно все, о чем вы мне рассказали, особенно о кирпичном заводе.
— Я сделаю… А потом… потом я могу идти домой?
— Пока нет. Еще пару дней для всех вы бургомистр Кравцов. Да, кстати, возьмите ваше оружие, я думаю, оно вам пригодится и очень скоро.
— Я его провожу, — сказал Орлов. Он обнял инженера за плечи и повел к двери. — Сейчас напишешь, потом поешь, поспишь, — ласково, как ребенку, говорил он Кравцову.
Уже выйдя из кабинета, Кравцов обернулся:
— Спасибо вам, товарищи, спасибо. Я сегодня словно заново родился.
Орлов вернулся минут через десять, посмотрел на Данилова, развел руками.
— Ну, Александрыч, ты даешь. Как ты вышел-то на него?
— А чего проще. Я все показания о нем прочел. Смотрю, пособник, а крови на нем нет. Потом газетку достал со статьей Ерохина. Там его ругают сильно, а он в это время на финской мерз. Ну, а потом мне его жена многое рассказала.
— Да, дела… Слушай, что ты о заводе-то говорил?
— Неси карту, сейчас покажу.
Начальник МУРа внимательно прочитал рапорт Муравьева. Подчеркнул красным карандашом то место, где говорилось о столкновении Кострова с патрулем, и написал наискось:
«Тов. Парамонову. Муравьеву поставить на вид. Думать надо».
И в самом деле, глупо было начинать операцию, не предусмотрев такой мелочи. Конечно, ничего страшного не случилось, даже наоборот, версия Кострова в глазах «игроков» стала еще более прочной, да и вел себя Мишка, в общем, правильно, четко сориентировался в обстановке. Но все равно Муравьеву надо указать. Пусть учится. Быть настоящим оперативником совсем не значит стрелять хорошо да задерживать. Вон Муштаков, работает, как шахматист, психологию изучает. Но тем не менее, понимая достоинства Муштакова, начальник в душе ценил в сыске элемент риска, силы, напора. Он пришел в розыск в те далекие времена, когда смелость и хладнокровие считались самыми главными качествами агентов угро, когда ничего не было, кроме наганов, а эксперты, в лучшем случае, могли установить время наступления смерти.
Отложив рапорт Муравьева, он ознакомился с бумагой, присланной из отделения Муштакова, и еще раз удивился необыкновенной организованности в этом человеке. Муштакову удалось установить, что Сутулый был неким Фоминым Сергеем Сергеевичем, крупным мошенником и скупщиком золота. Оперативными данными подтверждалось, что именно с ним и был связан Гомельский. Таким образом, пока все развивалось точно по плану.
На столе звякнул внутренний телефон.
— Товарищ начальник, — докладывал Осетров, — сообщение от Данилова.
— Давай.
«Начальнику МУРа.
Срочно!
Спецсообщение.
Совместными с органами на местах усилиями нами обнаружена база бандгруппы Музыки — „ювелиров“. Вступив в контакт с подразделениями войск по охране тыла действующей Красной Армии, готовим войсковую операцию, о результатах доложу по выполнении. Данилов».
«Молодец, вот молодец, — подумал начальник. Как всегда, не торопясь, но точно в срок». В спецсообщении не было никаких подробностей, но он знал точно, что база банды блокирована, что ее участники находятся под пристальным наблюдением и что взяты они будут с наименьшими потерями. Начальник поднял телефонную трубку:
— Муравьева ко мне.
Игорь появился минут через десять. Вошел, доложил по форме, вытянулся у порога.
— Что стоишь? Вырасти хочешь? Хватит уже, эко вымахал. Садись. Ну, чем порадуешь?
— Жду данных.
— Жди, а вот Данилов вышел на банду, брать ее будет.
— Вышел? — обрадовано спросил Игорь.
— Вышел. Но это ничего не значит, ты свое дело делай. Гомельского хоть из-под земли, а представь мне.
— Вы так говорите, товарищ начальник, будто я ничего не делаю.
— Если бы ты ничего не делал, я тебя давно уже из угрозыска уволил бы. А дело я с тебя требую, на то я и начальник. Где Костров?
— Гуляет по рынку.
— Один или с Зоей?
— Один. Страхуем его тремя группами.
— Серьезно. Прямо как коронованную особу. И долго он с бытом Тишинки знакомиться собирается?
— Это как повезет.
— Ох, и смел ты, Муравьев, не по чину смел.
— А у меня другого выхода нет.
— Тоже правда. Что ты думаешь делать дальше?
— Хочу туда поехать.
— Не надо. Ты операцией руководи. Получай данные и решения принимай. Пойми, что ты не просто старший уполномоченный, а руководитель операции. Привыкай. Руководить — наука трудная, если делать это как следует.
И опять зазвонил телефон. Начальник снял трубку, молча выслушал, потом поманил пальцем Муравьева:
— Это тебя, — и протянул ему трубку.
— Игорь Сергеевич, — голос Муштакова звучал приглушенно, — сейчас мне передали: Костров находится в пивной на углу Большого и Малого Кондратьевских переулков, только что к нему подошел Фомин.
Костюм на нем был шоколадного цвета, с чуть заметной клеточкой. Брюки что надо, тридцать сантиметров, рубашка из крученого шелка, галстук. Особенно хороши оказались ботинки: тупоносые, простроченные, темно-вишневые, ну и, конечно, буклевая кепка-лондонка.
Все, что надо было, Мишка переложил в карманы, пистолет засунул за пояс сбоку. Теперь по переулку он шел спокойно. День будний был, народу немного, не то что в прошлый раз. Но наметанным взглядом Костров сразу определил: крутится кое-кто здесь. Выросший в блатном мире и познавший его законы, Мишка безошибочно научился отличать своих бывших «коллег» от нормальных людей.
На углу сидела старуха и торговала семечками. Мишка хотел было купить стакан, да раздумал. Новое обличье удачливого налетчика делало свои поправки на его поведение. Он должен был теперь соизмерять поступки в соответствии со своей «воровской профессией». Солидный блатной не может себе позволять того, что разрешает какая-то мелкота. Вот папиросы он купил у инвалида с пропитым лицом — за тридцатку пачку «Казбека». Инвалид, протягивая папиросы, внимательно поглядел на Мишку.
— На мне нарисовано чего или как? — спросил Костров.
— А что, глянуть нельзя, вроде новый человек…
— Ты гляди осторожно, — Мишка распечатал пачку, постучал мундштуком папиросы по крышке и улыбнулся, блеснув золотой коронкой, — а то вполне можно сделать тебе полное солнечное затмение.
— Ты чего это? Чего? — инвалид попятился.
— А ничего. Знаю я вас, убогих. Сам на костыле, а к куму раньше других добегаешь.
Он повернулся и пошел не спеша вдоль трамвайных путей к Курбатовской площади. День выдался нежаркий, иначе бы пропал он в своем шоколадном костюме и кепке. Небо заволокло тучами, вроде собирался дождик.
«Скорей бы, — думал Мишка, — кончить это дело, да Ритку с ребенком повидать. Вот ведь как получается: стоит сесть на трамвай — и через полчаса дома, да никак нельзя этого делать. Правда, Данилов, прощаясь, обещал, что выхлопочет мне отпуск, а Иван никогда не врет. Кремень мужик: сказал — сделал».
Мишка вспомнил о Данилове, и ему стало тревожно: зря он уехал из райцентра. Там, видно, дела веселые начались, не то, что здесь: гуляй по улице да на баб глазей. И в том тяжелом деле ему захотелось непременно быть рядом с Даниловым. Но тот просил его найти Гомельского, и он, Костров, обещал, а раз обещал, значит, найдет.
Володю Гомельского Мишка знал давно, в тридцать четвертом им пришлось даже сидеть в одном лагере. Володя был человек не злой, но чрезвычайно ушлый, он даже в лагере ухитрялся скупать золотые коронки. Как он это делал, никому неведомо было, но важен факт — делал. Отношения у них с Мишкой всегда были нормальными, и пару раз Володя взял у него кое-что, правда, мелочь. Золото Мишка не любил, всегда предпочитал наличные.
Так, задумавшись, он шел по знакомым переулкам мимо старых деревянных домов, палисадников. Он и не заметил, как вновь оказался в Большом Кондратьевском, рядом с пивной. И только здесь понял, что за два часа никого не встретил, вернее, не увидел. Мишка не торопясь огляделся. Что-то все же ему было здесь неуютно. Год фронтовой жизни, разведрота приучили его чувствовать опасность как бы кожей. Нет, что-то здесь не так. Он достал спички, чтобы прикурить, и, словно случайно, уронил коробок; наклонясь за ним, незаметно посмотрел назад. Вот она, рожа прыщавая в малокозырке. Так и есть, топает за ним, глаз не спускает.
«Шакал, — подумал Мишка. Присосался к кому-то, служит честно за блатной авторитет, за водку, за денежки, за то, чтобы во дворе пацаны со страхом и уважением на него глядели».
Он поднял коробок, чиркнул спичкой, прикурил папиросу. Что ж, пора создать им условия для встречи. Пора. Мишка усмехнулся внутренне и толкнул дощатую облезлую дверь пивной.
В лицо ударил душный, застоявшийся запах. В маленьком зале было шесть столиков, покрытых несвежими, потерявшими цвет клеенками. За стойкой, занимавшей всю стену, стояла могучая блондинка с необъятным бюстом. Она равнодушно взглянула на вошедшего, взяла перевернутую вверх дном кружку, поставила ее под кран.
— А может, я не пью пиво, — небрежно протянул Костров.
— Тогда сюда и ходить незачем.
— Может, я шампанское пью.
— А по мне хоть «Шартрез». Не хочешь пива, другие выпьют, а с такими запросами в «Гранд-отель» ходить надо.
— Ладно уж, поесть что-нибудь имеется?
— Сюда обедать не ходят, по нынешнем временам есть дома надо.
Мишка оглядел стойку. За стеклом сиротливо приткнулось несколько тарелочек с кусками селедки, обложенной кружочками вареной картошки.
— Ну ладно, пару пива, селедочку. А если?.. — Мишка подмигнул.
Буфетчица внимательно посмотрела на него, подумала. Костров видел, что она внутренне боролась с собой. Но, вероятно, профессиональная интуиция взяла верх, она поняла, что этот молодой пижон никак не может причинить ей вред. Да и вообще, видать, паренек тертый, много таких забегало к ней, а потом исчезало бесследно. Чем они занимались, она не знала, да и не хотела знать, у нее своих забот хватало.
— Ладно, — буфетчица осклабилась. — Сколько?
«Как укусит — полруки нет», — подумал Мишка и ответил:
— Как положено, к кружечке прицеп — сто грамм, а кружек-то две.
Буфетчица наклонилась под стойку и, выпрямившись, поставила перед Костровым граненый стакан, до краев наполненный водкой.
Мишка полез в карман, положил на стойку четыре радужных тридцатки, потом подумал и добавил еще одну.
Он сел за столик в самом углу, спиной к стене, и внимательно оглядел пивную. За соседним столом удобно устроилась компания здоровенных мужчин в темных костюмах, они тихо переговаривались, не обращая ни на кого внимания, только один из них, седоватый, коротко стриженный, поймав Мишкин взгляд, чуть заметно подмигнул и почесал щеку.
«Наши», — понял Костров, и ему сразу же стало легко и спокойно. Теперь здесь он был не один. Ребята из МУРа, его друзья и друзья Данилова, были рядом, и он чувствовал свое единение с ними, и от этого ощущения к нему приходила уверенность.
Мишка сел поудобнее и выпил полстакана, потом сдул с кружки белоснежную шапку и с наслаждением потянул пиво. Водка теплом разлилась по телу, и ему стало совсем хорошо. Шум в пивной находил морским прибоем, то накрывая его, то вновь откатываясь. Иногда он слышал обрывки фраз, чей-то смех. На какое-то время ему показалось, что войны нет вовсе и что сидит он просто так: шел по улице да и заглянул сюда. Но постепенно первый хмель начал проходить. Так с ним и раньше бывало: чуть ударит в голову, а потом пей сколько влезет — и ничего. Мишка решил заказать еще пива и было совсем поднялся из-за стола. Но в это время увидел, как от буфетной стойки к нему направляется юркий паренек в кепочке-малокозырке с четырьмя кружками пива в обеих руках. Нес он их аккуратно, стараясь не расплескать.
— Свободно? — Не дожидаясь ответа, паренек поставил кружки на стол и присел осторожно, словно кот.
— А может, у меня занято? Может, я подругу жду, к примеру, — Мишка, прищурившись, в упор поглядел на парня, — тогда как, а?
— Тогда я уйду, ты чего, уйду я, — парень отодвинулся вместе со стулом.
— Ладно уж, сиди. — Мишка полез в карман, вытащил тридцатку. — Ну, в железку зарядим?
— С тобой-то. Нет. С тобой пусть другие играют.
— По маленькой, чтоб время провести.
— Не буду.
— Не знаешь ты закона, сявка. Когда тебе деловой говорит, все исполнять надо. Запомни: в блатную жизнь вход рупь стоит, вошел туда — исполняй закон, тогда в авторитете ходить будешь.
— Так я всегда. Как кликуха-то твоя будет? Может, я слышал.
— Червонец я. Мишка Червонец.
— Как же, — в голосе парня послышались уважительные нотки, — много слышал от старших. Говорили, что вы по самому краю пошли.
— Говорили, — Мишка выплеснул в рот остатки водки, лениво пожевал картошку, — они много чего говорят. Сами падаль жрут, а нам завидуют. Значит, так, — он вынул из кармана скомканные деньги, — организуй выпить, закуску, ну, пива, конечно.
— Это мы в момент, прямо сейчас, — парень метнулся к стойке, о чем-то зашептался с буфетчицей, показывая на Мишку. Минуты через две он вернулся, присел у стола: — Сейчас все будет в лучшем виде.
— В компанию не примете? — спросил кто-то. Мишка поднял глаза и увидел Сутулого.
— Садись.
— Спасибо. Ну, как там? — Сутулый обратился к пареньку.
— Все сейчас принесут, Сергей Сергеевич, вот Червонец гуляет.
— Ладно, потом я отвечу. Здорово, Михаил. Не признаешь?
— Теперь я тебя, Фомин, признал. А тогда нет, больно исхудал ты, что чахотка бьет?
— Она. Врачи говорят: питаться лучше надо. Да где там… Каждую копейку горбом выбиваешь, прямо чистый лесоповал, — Фомин вздохнул, потянулся к кружке.
— Что-то я тебя на повале-то не видел, — ехидно сказал Мишка, — ты больше в нарядчиках придуривался.
— Кто как может, Миша, кому какая жизненная линия.
— А что ты меня пасешь, чего твои за мной бегают? Может, ты для МУРа стараешься?
— Ты меня за стукача держал когда разве? Нет. Мне мальчики мои сказали, что есть у тебя золотишко. Вот я прицениться и хотел. Может, сторгуемся?
— Может.
— Так покажи.
— Прямо здесь? — насмешливо спросил Костров.
— Зачем здесь, можем выйти.
— Золото есть и камни, только я им цену знаю.
— Про цену сейчас разговора нет. Слушок прошел, будто ты с каэрами спутался, у Резаного в банде был.
— Слушай меня внимательно, Фомин, — твердо сказал Мишка, — я сейчас и тебя и твою шестерку шлепну и уйду. — Он выдернул из-под пиджака пистолет. — На мне крови много, чуть больше, чуть меньше — роли не играет.
— Погоди, погоди, спрячь примус. Ты меня знаешь, а я тебя. Живи как хочешь, я тебе не судья, я о другом: есть товар — возьму, нет — разошлись. Годится?
— Добро, — Мишка сунул пистолет в карман, огляделся и вытащил кожаный мешочек. — Гляди, Сергей, вот что имеем, — он вытряхнул на ладонь осыпь.
Фомин весь подался вперед, стараясь получше рассмотреть. Мишка подержал ее немного и опять положил в мешочек.
— Большой цены вещь, — хрипло сказал Фомин, — у меня таких денег нет.
— Это точно, — Мишка покосился на пацана, услужливо расставлявшего на столе закуску и водку, — мне клиент с копейкой нужен. Есть у тебя такой?
— Найдем.
— Только ты помни: я к любому не пойду. Что за человек?
— Человек тебе хорошо известный. Володя Гомельский.
— Идет, — равнодушно ответил Мишка. Если бы кто знал, чего стоило ему это равнодушие! Ему хотелось кричать от радости. Он даже глаза опустил, чтобы Фомин, не дай бог, не прочитал бы в них эту его радость.
— Ну давай, — Мишка поднял стакан, — выпьем, Серега, за жизнь нашу, копеечную жизнь.
— Давай, — Фомин протянул стакан, чокнулся, — только копеечная она не для всех. Ты вот…
— Давай пей, — Мишка выпил стакан залпом, сморщился, отхлебнул пива.
— Ты, Мишка, — наклонился к нему Фомин, — скажи мне, какой мне интерес выйдет. Я тебя с Володей сведу, ты ему камни, он тебе деньги, а мне?
— Тебе, — Мишка задумчиво повертел в руках стакан, — польза тебе будет. — Он сунул руку в карман, увидев, как при этом беспокойно забегали глаза у Фомина. — Не бойся, вот, — он положил на стол две золотые десятки, — бери аванс. После дела еще три.
— Широкий ты парень, Червонец, люблю тебя, как брата люблю.
— Это потом. Когда Володю увижу?
— Сегодня в семь. Как найти тебя?
— Здесь. Хотя, нет. Я в одном и том же месте появляться не люблю. Сквер на Миусской знаешь? Там площадка детская есть, вот на ней буду в песочек играть. Ну, гуляйте, а я пойду.
— Так в семь?
— Точно. Только скажи Володе, что я на Тишинке этим заниматься не буду. Пусть другое место ищет. Когда мы с ним дело уладим, я тебе три червонца отдам, да и по мелочи кое-что у меня есть, на это у тебя денег хватит. Мне надо в Ташкент подаваться, а то климат у вас тут для меня неподходящий, — Мишка встал, кивнул Фомину и вышел из пивной.
Он бежал по коридору мимо сотрудников, изумленно оглядывавшихся на него. Остановился только у двери приемной, толкнул ее и, переводя дыхание, спросил у Осетрова:
— Где?
— Занят.
— Доложи, срочно!
Осетров из-за очков внимательно посмотрел на Игоря и, видимо, понял, что просто так человек из бригады Данилова не ворвется в приемную в таком виде.
— Подожди. — Он скрылся за дверью кабинета и сразу же вышел обратно. — Ждет.
Игорь рванул дверь и, не глядя, не узнавая тех, кто сидел в кабинете начальника, почти крикнул:
— Есть Гомельский!
— Что? — начальник приподнялся. — Где?
— Через два часа будет у Мишки на квартире.
Только теперь Игорь смог разглядеть сидевших за столом людей. Это были Муштаков, Парамонов и Серебровский.
— Ладно, садись! — приказал начальник и кивнул Серебровскому: — Продолжай.
— Из пивной Фомин поехал в Первый Казачий переулок, зашел в дом три, во дворе. Дальше мы его не повели, боялись расшифроваться. Пробыл он там минут десять и поехал к себе на Маросейку, адрес есть в деле. Один из сотрудников следил за ним, а другие остались в Казачьем. Проверкой установлено, что в доме три, квартира два, у некой Силиной, гримерши театра, проживает артист Сахаровский Владимир Георгиевич, эвакуировавшийся из Минска и работающий во фронтовой актерской бригаде. После предъявления фотографии Гомельского домоуправу оказалось, что Гомельский и Сахаровский — одно и то же лицо. В восемнадцать тридцать Фомин вышел из дома и поехал на Миусскую. Там он встретился с Костровым, поговорили они минут десять и разошлись. Фомину удалось остановить машину-полуторку и упросить шофера подвезти его. Номер машины МА17—47. Шофер допрошен. Фомин приехал в Казачий и пока находится там. У меня все.
— В общем, ситуация проясняется. — Начальник посмотрел на часы и повернулся к Муравьеву: — Так ты говоришь, что Гомельский будет у Кострова в двадцать два часа?
— Да, Зоя сообщила.
Минуту начальник раздумывал. Надо было принимать решение, как поступить: брать Фомина и Гомельского в Казачьем или на квартире у Зои.
— Какие есть мнения?
— Разрешите, — встал Муштаков. — Фомин и Гомельский под наблюдением, уйти они не смогут, мы блокировали переулок. Я думаю, их надо брать у Зои.
— Почему?
— Мне кажется, они не те люди, чтобы заплатить такие огромные деньги. Помните, Гомельский занимался «разгонами»? Так вот, они попробуют это и сейчас. Тут мы их всех и возьмем.
— Логично, — сказал Серебровский, — только ведь они характер Мишкин знают, оружие видели…
— Я тоже за квартиру Зои, — перебил его Муравьев.
— Ну что ж, начинаем. Блокируем квартиру, — начальник поднял телефонную трубку.
В этот вечер город продолжал жить своей обычной жизнью. В восемь часов закончился последний сеанс в кино, люди должны были до комендантского часа успеть домой; работали заводы, в магазины подвозили свежевыпеченный хлеб, его завтра утром раздадут по карточкам; кончилась третья смена в школе, радио передавало очередную сводку Совинформбюро. Все было как всегда, и никто не заметил, как появились и исчезли в Большом Кондратьевском переулке люди. Одни скрылись в проходных дворах и подъездах, в чахлых палисадниках, другие встали на трамвайной остановке, несколько молодых парней в летной форме с девушками в ярких платьях пошли по переулку. Никто ничего не заметил, все было буднично, обычно.
— Ты, наверное, считаешь меня сумасшедшим? — Володя посмотрел на Фомина изучающе. — Такие деньги отдать этому уркагану! Я что, печатную фабрику открыл?
— Мишка парень горячий, потом оружие… Баба эта.
— Ну и что, выпьем. Ему нальем из нашей бутылки. А когда он закосеет, я скажу, что деньги в портфеле, спрятаны в тайнике во дворе. Ты пойдешь за портфелем и откроешь дверь. Андрей и Лешка в форме войдут, ну тут обыск, изъятие…
— А потом?
— Что потом? Потом его в отделение поведут. Вернее, нас, а он смоется и будет рад, что ушел.
— Не поверит.
— Возможно. Главное — взять вещь. Понимаешь? А потом мы с тобой надолго исчезнем. Его же ищут. Я к нему на квартиру человека посылал, так он еле ушел, засада там. Мишка все равно из Москвы бежать должен. А ты думаешь, что потом будет? Высшая мера ему светит, за Резаного, да и за камушки эти.
— Ну, если так…
— Трус ты, Фомин, тебе бы с дураками в три листика играть.
— Какая моя доля?
— Сто тысяч, доволен?
— Пошли.
— Иди к Андрею и Лешке, они ждут, скажи, чтобы в полдесятого у дверей стояли. Понял?
Он надел форму, туго перепоясался ремнем с кобурой. Ему противен был тот костюм, в котором он сидел в пивной вместе с Фоминым. Теперь он опять стал старшим сержантом Костровым, фронтовиком-разведчиком, человеком, ничего общего не имеющим с известным когда-то Мишкой Червонцем. Наверное, никто не радовался, как он, окончанию операции. И не потому, что удастся увидеть жену и ребенка, несколько дней пожить дома. Другое, более сильное чувство, жило в нем. Сегодня, а это он знал точно, оплачен еще один долг.
Год назад, впервые согласившись помочь Данилову, он еще смутно, но сознавал, что это тот посильный вклад, который он, Мишка Костров, бывший уголовник, порвавший с прошлым, может внести в общее дело борьбы с фашизмом. Если после освобождения из колонии он с гордостью думал о том, что стал жить честно, как все, то со временем понял: люди, окружающие его, воспринимают происшедшее с ним как нечто вполне закономерное. Для них, его новых друзей и сослуживцев, это просто норма жизни. С тех пор Костров и свою жизнь разграничил четко: то, что было тогда, и то, что стало теперь. Стараясь вытравить из себя прошлое, он самоотверженно работал, начал учиться в школе. Но иногда, задумываясь о своей жизни, Мишка понимал: этого мало. Слишком велик был груз его вины перед теми людьми, которые поверили ему. Когда началась война, он сделал все, что мог, помогая Данилову. Ну, а как воевал, об этом можно судить по двум его медалям. Конечно, дело было не в Почетной грамоте, выданной ему на прежней работе, и не в медалях, полученных на фронте. Костров как бы рождался заново, в нем появились черты, удивлявшие его самого. Иногда, совершив тот или иной поступок, Михаил словно со стороны глядел на себя, не узнавая в этом новом человеке себя прежнего. За все, что произошло с ним, он был благодарен Данилову. Для него Иван Александрович стал непререкаемым авторитетом. Часто, собираясь что-то сделать, Костров мысленно советовался с ним, пытался поставить его в подобную ситуацию и сделать так, как поступил бы Данилов. Так было в сорок первом, когда он пошел на квартиру к Широкову, так было и сейчас.
Мишка ходил по комнате, курил папиросу за папиросой. Нервничал ли он? Пожалуй, нет. Интуиция, основанная на знании людей, с которыми он сталкивался в прежней своей жизни, подсказывала ему, что Гомельский обязательно придет. Не такой он человек, чтобы отказаться от больших ценностей. Мишка не нервничал, он ждал. Гомельского и Фомина. Ждал, когда медленно расстегнет кобуру, вынет наган и увидит их глаза. Все, поставлена последняя точка! Пусть знают они, кем стал он, сержант Костров.
Несколько раз в комнату заглядывала Зоя, но, посмотрев на Мишку, так же молча уходила.
— Ты ему не мешай, — сказал ей Самохин, — у него сейчас особый момент, вроде как экзамен.
— Он уже его сдал, — ответила Зоя.
— У него их много, экзаменов этих. Каждый новый шаг по жизни — экзамен.
Мишка подошел к окну, посмотрел в темный квадрат двора. Да, скоро осень, совсем скоро, а потом зима, самое тяжелое время для солдата. Куда он попадет через неделю, в какую часть, с кем служить будет…
— Окно надо закрыть и опустить маскировку, — услышал он за спиной чей-то голос. Так обычно говорят люди, привыкшие приказывать.
Мишка обернулся: в комнате стоял какой-то человек. К окну подошла Зоя, закрыла его, опустила штору. Щелкнул выключатель. От яркого света Костров на секунду зажмурился.
— Здравствуйте, Костров, — незнакомец протянул руку, — моя фамилия Муштаков.
— Здравствуйте, — Мишка пожал крепкую ладонь и вспомнил, что видел Муштакова в МУРе.
— Ждете гостей? А что же стол не накрыли?
— Зачем?
— На всякий случай, мало ли как они придут. Может быть, сначала один Фомин — посмотрит, проверит… Давайте, Зоенька, быстренько. Вам помочь?
— Да что вы, я сама.
— Прекрасно, — Муштаков внимательно посмотрел на Мишку. — Вы молодец, Костров. Я много слышал о вас, но даже представить себе не мог, какой вы молодец. Теперь осталась чисто техническая работа. Они придут, сядут за стол. Вы не волнуетесь?
— Нет.
— Отлично. Вы им налейте водку и скажите: «Зоя, принеси товар». Тут мы и войдем. Ну, а как себя держать вам, поймете по обстановке, лучше, конечно, чтобы наган был под рукой.
— Ясно, товарищ Муштаков. Как там Иван Александрович?
— У него все хорошо. К утру ждем от него сообщение о ликвидации банды. Кстати, после окончания операции вы уедете вместе с нами, мы завезем вас домой.
Мишка вздохнул. Тяжело, нервно вздохнул. Муштаков заметил это и улыбнулся.
А на столе уже стояла немудреная закуска: консервы, колбаса, холодная картошка, и еще были две бутылки водки.
Муштаков, словно режиссер сцену, оглядел комнату и, видимо, остался доволен.
— Вам надо выпить. Вам и Зое. Пусть они думают, что все уже пьяны. Да, гитара у вас, Зоенька, есть?
— Есть.
— Говорят, вы неплохо поете.
— Какое там.
— Не надо скромничать, — Муштаков взглянул на часы. — Давайте.
Мишка взял бутылку, налил две рюмки, посмотрел на Муштакова:
— А вам?
— К сожалению, в нашей работе не у всех такие приятные обязанности, как сегодня у вас. Пейте. — Он еще раз оглядел стол: — Вот что, пустая бутылка у вас есть? Так. Поставьте ее, пусть думают, что вы давно пьете. Кстати, закуску-то. Вот так. А то она уж больно нетронута. А теперь, Зоя, берите гитару. Пора.
Муштаков подошел к Мишке:
— Когда вы скажете: «Принеси товар, Зоя», это и будет сигналом. Только слишком не затягивайте встречу. В общем, начинайте.
Во дворе было тихо. Только с Большой Грузинской долетали трамвайные звонки. Игорь с Парамоновым и двумя оперативниками сидели в затхлом палисадничке. Впрочем, место они выбрали неплохое. Темнота закрывала их лучше любых кустов.
Они сидели и прислушивались к шарканью шагов в переулке. Время тянулось медленно, так всегда бывает, когда чего-то с нетерпением ждешь.
Наверху, в квартире, за маскировочной шторой, зазвенела гитара, и женский голос, приятный и не слишком громкий, запел:
Игорь прислушался. Это было похоже на старинный романс. Голос женщины звучал грустно, с ноткой потерянной надежды, и гитара подыгрывала ему с какой-то щемящей тоской. Игорь даже забылся, так захватило его внезапное пение. Но это длилось всего несколько минут. Под аркой раздались осторожные шаги. Кто-то вошел во двор, постоял, прислушиваясь, и снова скрылся под аркой.
Игорь осторожно потянул из кармана пистолет, спустил предохранитель. Щелчок показался ему выстрелом, и он внутренне весь сжался. Опять послышались шаги, но теперь уже шли несколько человек.
«Четверо», — сосчитал Игорь. Двое были в штатском, а двое в форме, это он определил по силуэтам фуражек, только в какой, различить не мог.
Вошедшие о чем-то посовещались вполголоса, потом вспыхнула спичка, кто-то осветил циферблат часов: «Через тридцать минут…» Дальше Игорь ничего разобрать не смог. Двое скрылись в подъезде, другие остались во дворе.
Парамонов сжал плечо Муравьева, и тот понял: оставшихся двоих надо брать.
В прихожей звякнул входной звонок один раз и после паузы еще два.
— Иди, Зоя, — Мишка кивнул на дверь.
Зоя прямо с гитарой вышла в прихожую. Костров услышал щелчок замка, потом чьи-то приглушенные голоса, среди которых явно различил сипловатый басок Фомина.
— Проходите, — громко сказала Зоя. — Мы вас уж заждались, почти все выпили.
— Неужели ничего не оставили? — Голос был бархатный, с игривой интонацией. Мишка скрипнул зубами от злости: «Ишь сволочь, прямо как в театре разговаривает».
В комнату вошел человек в светло-сером костюме со шляпой в руках. На лацкане пиджака блестел орден «Знак Почета».
— Здравствуйте, Миша.
— Здорово, Гомельский, — Мишка встал и, чуть качнувшись, шагнул навстречу вошедшему, — садись, гостем будешь.
— Ну, если не надолго.
— А надолго и не выйдет, — Мишка указал рукой на стул, — времени у меня во, — он провел по горлу ладонью.
— Понимаю, — Гомельский сел на стул, приняв изящно-небрежную позу полуразвалившегося на сиденье респектабельного человека. Он был точно таким же, как три года назад, когда Мишка встретил его в ресторане «Савой». Элегантным и сдержанным.
— Ну что ж, Серега, — позвал Гомельский, — где ты?
— Иду, иду. Я тут квартирку осмотрел.
— Не верите? — зло скосил глаза Мишка.
— Ну почему же. Просто проверяем. Нынче как: береженого бог бережет.
— Твоя правда.
Фомин вошел в комнату, тяжело подсел к столу, осмотрелся и потянулся к бутылке:
— Давайте, что ли.
— Нет, — твердо сказал Мишка, — это потом. Сначала дело.
— Не возражаю, — Гомельский внимательно поглядел на Фомина.
— Деньги с собой?
— Всегда. А товар?
— Зоя, — громко сказал Мишка, — Зоя, принеси товар.
Девушка встала и сделала шаг к двери.
— Нет, — вскочил Фомин — погоди, я…
Он не договорил. В руке у Мишки воронено блеснул наган.
Стена в комнате словно разошлась, и из темного проема шагнули трое с оружием. Гомельский сунул руку в карман.
— Не надо, Володя, — спокойно сказал Муштаков, — дом окружен.
— Я за папиросами, гражданин начальник, я не ношу оружия. Вы же знаете, на мне крови нет.
— Хочу надеяться. Встать! — скомандовал Муштаков.
Внезапно Фомин, опрокидывая стол, прыгнул на Мишку. В руке его тускло блеснуло длинное жало финки.
— Миша! — крикнула Зоя.
Костров не сдвинулся с места. Никто даже не заметил, как он успел ударить. Фомин мешком рухнул на пол. Выпавший из его руки нож воткнулся в щель между крашеными досками.
— Побил все-таки посуду, сволочь, — сказал побелевший Мишка, — воды принесите, надо на него плеснуть, чтобы очухался…
Королев вошел к нему в кабинет:
— Я в уголке сяду, пока ты его допрашивать будешь. Не возражаешь?
— Что вы, Виктор Кузьмич? Конечно.
— Как решил построить допрос?
— Хочу начать сразу с Гоппе.
— Думаешь, так? — Королев подвинул лампу, чтобы свет не падал на него. — Опасно. Битый он.
— Потому и поймет, что битый.
— Ну что ж. Давай.
Игорь поднял трубку:
— Задержанного Шустера ко мне.
Через несколько минут у дверей послышались тяжелые шаги. Игорь взглянул на вошедшего Гомельского. Да, это был уже не тот элегантный, похожий на артиста, человек. В кабинет ввели типичного обитателя внутренней тюрьмы, в ботинках без шнурков, без брючного ремня и галстука.
— Садитесь, гражданин Шустер. Меня зовут Муравьев Игорь Сергеевич.
— Очень приятно, — Шустер осклабился, — значит, я буду иметь дело с вами, а не с гражданином Муштаковым?
— Пока со мной.
— А вы из его конторы?
— Нет.
— Я так и понял. Но чем могу быть полезен вам? Я же фармазонщик, сиречь мошенник. Статья сто шестьдесят девятая. А позвольте полюбопытствовать, какие в вашей конторе любимые статьи?
Игорь взял со стола Уголовный кодекс, открыл нужную страницу, протянул Гомельскому.
— Вот эта, читайте.
Тот пробежал глазами.
— Нет, — он положил кодекс на стол. — Вы мне этого не примеряйте. Не надо, гражданин начальник. Там же вышка за каждым пунктом. А сейчас война. Не надо, я вас очень прошу…
— Где Гоппе? — перебил его Муравьев.
— Кто?
— Шантрель-Гоппе-Гоппа. Где он?
— Я не знаю.
— Вам дать показания Пономарева? Знаете такого?
— Харьковского! Не надо. Это же было раньше, давно. Я его не видел уже лет пять. Клянусь, мамой клянусь.
— Тогда давайте припомним Спиридонову.
— Тоже не надо. Я понял. Но в его делах я не участвовал.
— Вы скупали у него ценности?
— Было. Правда, всего несколько раз…
— Где он?
— Скажите, гражданин Муравьев, суд учтет это?
— Суд все учтет, — Игорь взял авторучку. — Адрес?
Допрос длился около часа. Муравьева интересовали только вопросы, связанные с Гоппе. Второй половиной деятельности Гомельского-Шустера должен был заниматься Муштаков.
Арестованный, поняв всю опасность ситуации, старался быть предельно откровенным. Да, он встретил Гоппе в Москве, да, устроил его на квартиру, знал, что разыскиваемый под чужой фамилией устроился в комбинат Ювелирторга, встречался с ним и покупал у него ценности. И это все. О деятельности Гоппе и его связи с Музыкой, о немцах он ничего не знал.
Когда Гомельского-Шустера увели, Королев взял протокол, еще раз внимательно прочитал его:
— Ну что ж, вроде все в порядке. Мне кажется, он рассказал все, что знал. Сейчас мои сотрудники возьмут дом под наблюдение. Мало ли кто захочет посетить нашего подопечного. Ну, а брать его будете вы, конечно с нашей помощью. Закроете дело Ивановского, и сразу Шантреля к нам. Договорились?
— Конечно, Виктор Кузьмич.
— Вот и прекрасно. Разреши, я от тебя позвоню. — Он набрал номер. — Славин, это я, Королев. Немедленно группу по адресу: Сокольнический вал, дом шесть, квартира десять. Да, только смотрите. Фотография у вас имеется? Добро. У меня все.
Он чистил маузер. Вынул его из чемодана, аккуратно стал протирать сухой тряпкой. Сегодня снова наступило время этого старого надежного оружия.
К операции по захвату банды готовились быстро, но тщательно. На оперативном совещании в райотделе присутствовали сотрудники госбезопасности и командиры подразделений по охране тыла. Той же ночью торфяники были блокированы. Решили подождать сутки, посмотреть, возможно, кто-то выйдет на связь с бандитами. Ровно на двадцать два часа сегодня назначили операцию.
Иван Александрович вытер оружие и вложил в деревянную кобуру. Ну вот и все. Сегодня вечером «периферийная» часть работы его группы будет закончена. Через час он вместе с Беловым, Быковым и Кравцовым должны подъехать к кирпичному заводу. Кравцов зайдет к сторожу, ну а там уже дело техники.
«Эмку» они оставили на поляне, где уже стояло несколько машин. Данилов подошел к группе командиров.
— Все готово? — спросил он Плетнева.
— Как будто так.
— Ну, мы пошли.
— Давайте. Только ты смотри, Данилов…
— Ничего, бог не выдаст — свинья не съест.
— Ты все шутишь.
— А в нашем деле иначе нельзя.
— Сторожка перекрыта. Он там один.
— Хорошо.
Данилов направился к своим. За Белова он не беспокоился. Но Кравцов… Сумеет ли он войти в сторожку спокойно, не вызывая подозрений? Бандит им нужен живой. Он должен подвести их к бараку, и на его голос Музыка откроет дверь. Это очень важная часть операции, потому что иначе придется штурмовать двухэтажное здание, а это значит потерять людей.
Данилов положил руку на плечо Кравцову.
— Дошлите патрон в ствол и поставьте пистолет на предохранитель.
— Я уже это сделал.
— Не волнуйтесь, мы будем рядом.
— А я не волнуюсь. Я когда к вам шел, волновался. А сейчас нет.
Кравцов сказал это твердо и уверенно. И Данилов поверил ему. Продумывая детально поведение Кравцова, Иван Александрович помнил постоянно, что тот — человек штатский, и совсем забывал о том, что инженер Кравцов воевал с белофиннами, выполнял ответственное задание в тылу врага. Впрочем, так он беспокоился всегда, когда не сам шел на опасное дело.
Данилов на секунду включил фонарик, осветил циферблат часов:
— Пора.
Они постояли, давая глазам получше привыкнуть к темноте, и потом гуськом, стараясь идти как можно тише, направились в сторону дороги.
До завода было около километра. Минут через двадцать они различили проступившие в темноте очертания его разбитых цехов. Он был разрушен весь, только одна труба почти не пострадала и возвышалась среди развалин. С каждым шагом эти развалины становились все ближе и ближе и постепенно начали приобретать самые невероятные, фантастические очертания. У первого строения они остановились.
— Ну вот, — прошептал Данилов, — дальше пойдете один.
Он крепко стиснул руку Кравцова.
Когда-то, много лет назад, совсем молодым комсомольцем он приехал в район строительства этого завода. Стройка в областном масштабе считалась ударной. Отсюда и началась его биография инженера. Кравцов одно время работал даже начальником вспомогательного цеха на этом заводе.
Он шел уверенно: что-что, а этот завод он знал как свои пять пальцев. Проходя по его разбитому двору, он жалел, что не может как следует определить степень разрушения, чтобы сразу прикинуть, сколько понадобится времени и средств для восстановления предприятия. Мысли его, совершенно неподходящие к обстановке и к тому делу, которым сейчас он должен был заняться, внезапно успокоили его, и все происходящее утратило остроту, стало обычным, таким же, как его мирная работа.
Обогнув стену цеха обжига, он увидел двухэтажное здание заводоуправления, рядом с ним находилась сторожка. Ее он узнал сразу по узкому лучику света, пробивавшемуся в занавешенное изнутри окно.
Кравцов опустил руку в карман, потрогал прохладную сталь пистолета. Ничего, он один, если понадобится, возьмет этого Мишку Банина, бывшего заводского кладовщика, жуликоватого и вечно болевшего человека. Впрочем, в болезни его Кравцов никогда не верил, даже после того, как Банина освободили от военной службы. А вот на торговле кирпичом налево Мишку чуть было не прихватили, да война спасла.
Кравцов подошел к двери и постучал. В глубине помещения раздались шаркающие шаги, потом кто-то спросил хриплым, словно спросонья, голосом:
— Кто?
— Свои, открой.
— А кто?
— Ты открой сначала, сволочь, а потом допрашивай, — зло вполголоса ответил Кравцов.
Дверь чуть приоткрылась, Кравцов толкнул ее и вошел в комнату.
— А… Герр бургомистр. Наше вам. Собрали вещички, стало быть!
— Много знаешь.
— Как есть, как есть. Прошу в мои хоромы каменные.
Банин посторонился, пропуская Кравцова. Тот шагнул, огляделся. Посередине стоял грубо сколоченный стол, к стене была прибита полка из неструганых досок, на ней стояли кружки и несколько фаянсовых тарелок, в углу прижался топчан, покрытый овчинным тулупом. В комнате пахло прогорклым салом, грязным бельем и водочным перегаром.
— Небогато живешь, — усмехнулся Кравцов, садясь на топчан.
— Как положено сторожу-пролетарию, — Банин шутовски поклонился, — куда нам до вашей милости.
— Это уж точно. До нашей милости, ох как далеко.
— Рукой не достать.
— Ну ладно, ты брось скалиться. К Музыке меня доставь.
— Это можно. Тем более имею от него такое распоряжение. Только самого Музыки нет, он послезавтра будет. А Горский там, ждет.
— А где же Музыка? — спокойно, стараясь не выдавать волнения, спросил Кравцов.
— По делам подался. Как я понимаю, за грошами. Вернется послезавтра и — прощай родные места. Уйдем мы все.
— Далече?
— Говорят, в теплые края.
— Ладно, ты меня все равно доставь.
— Чаю не желаешь?
— Нет.
— А водки?
— Тоже нет. Желаю быстрее уйти отсюда.
— Ишь скорый, где барахлишко-то?
— Здесь, в кирпичах припрятал.
— А… Ну я сейчас. Заправлюсь на дорогу.
Банин пошарил под топчаном, вытащил початую бутылку, посмотрел ее на свет.
— Маловато. Ничего, у ребят разживусь. Не будешь? Ну, как знаешь.
Он налил в кружку и одним махом выпил. Кравцов с отвращением увидел его дернувшийся небритый кадык. Ударить бы по нему ребром ладони… Он даже отвернулся, так ему захотелось это сделать.
— Ну вот, — Банин поставил кружку, постоял задумчиво, словно проверяя, подействовала ли на него водка. — Вроде все путем. Пошли, что ли, бургомистр?
— Ты это звание забудь. Понял? — зло сказал Кравцов. — Навсегда забудь. Не было этого. Никогда.
— Не сердись, Кравцов, что ты. Я же в шутку.
— С женой шути…
— Ладно, ладно, — Банин наклонился, приподнял половицу и достал ТТ.
— Это еще зачем?
— От плохих людей. Болото, оно и есть болото.
— Труслив ты больно.
— Осторожен, жизнь научила.
Он привернул фитиль лампы, дунул на нее. Плотная темнота окутала Кравцова.
— Идем.
Где-то заскрипела дверь, и Кравцов пошел на звук, оступился, чуть не подвернул ногу. В лицо ударила ночная свежесть, и он, как на огонь, пошел в сторону этой свежести, перешагнул порог и очутился на улице.
— Подожди, — сказал Банин, — я дверь запру.
— Зачем?
— Для порядка.
Он повернулся к двери и едва успел наклониться, как из-за угла выскочили двое и крепко взяли его за руки. Кравцов тут же сунул руку в карман задержанного и вынул пистолет.
— Добрый вечер, гражданин Банин, — сказал подошедший Данилов. — Зачем же запирать, не надо. Пойдемте к вам, потолкуем.
Войдя в комнату, Иван Александрович вынул спички, и снова вспыхнул желтый, грязноватый свет керосиновой лампы.
Два оперативника ввели Банана. Он осмотрелся, потом остановил взгляд на Кравцове:
— Счастлив твой бог, бургомистр, велел мне тебя Музыка на торфяники привести, говорил, ценности у тебя большие, там бы ты и остался.
— Губит вас всех жадность, Банин, ах губит, — сказал Данилов. — Но это все из области истории. Теперь к делу. Где Музыка?
— Нет его. Обещал быть через три дня.
— Куда он уехал?
— Этого я не знаю.
— Кто знает?
— Горский.
— Это который у Дробышевой нашего сотрудника убил? — спросил с деланным равнодушием Данилов.
— Он.
— Как я понимаю, вы, Банин, только связной?
— Точно, я в их делах не участник.
— Думаю, трибунал это во внимание примет. Так что запираться вам смысла нет.
— Я скажу.
— Вот и прекрасно. Сколько в доме бандитов?
— Пятеро. Нет, в самом доме всегда четверо и часовой один.
— Нарисуйте план дома.
— Как это?
— Вы бывали в нем? Покажите расположение комнат, кто где спит.
Данилов достал бумагу и карандаш. Банин начал что-то чертить, но линии получались ломаные, неровные, он никак не мог унять дрожь в руках.
— Вроде так.
Данилов взял бумагу, посмотрел.
— Это, видимо, лестница?
— Ага.
— Значит, Музыка и Горский спят на втором этаже. Ну, ладно. Сейчас вы повезете нас на торфяники. Вас окликнет часовой, вы ответите. Потом мы подойдем к дому, вас опять окликнут, и вы опять ответите. Только без шуток, Банин, — Данилов хлопнул ладонью по кобуре маузера, — ясно вам?
— Куда уж яснее.
— Вы, товарищ Кравцов, оставайтесь здесь.
— Как же так?..
— Никак. Вы свое дело сделали. Дальше уж наша забота.
На чем ему только не приходилось ездить за время своей работы! А вот на самолете и ручной дрезине не приходилось никогда. Данилов сидел на маленькой металлической скамейке, в лицо бил ветер, пахнувший тиной и плесенью, по обеим сторонам насыпи было болото. Они мчались в полной темноте, только скрип противовеса отсчитывал секунды и метры. Иногда Данилову казалось, что он летит навстречу этому упругому воздуху, сквозь ночную тьму и запахи тлена.
— Все, — услышал он шепот Банина, — дальше под горку сама пойдет.
Скрип прекратился, и дрезина, постукивая на стыках, сначала пошла быстрее, потом скорость ее стала уменьшаться. Через несколько минут колеса тихо ткнулись в шпалу. Банин и Данилов сошли на насыпь, сделали несколько шагов.
— Стой! — окликнули их из темноты. — Кто?
— Это я, Банин. Гостя привез.
— Ну давай, веди его в дом, да напомни, пусть меня сменят, а то…
Дальше послышался придавленный хрип, возня, и все стихло.
— Готово? — тихо спросил темноту Данилов.
— Порядок.
— Передайте, чтобы окружили дом.
— А я поначалу хотел вас на этой дрезине… — Банин замолчал, не окончив фразы, — значит, зря думал?
— Выходит, зря. Пошли.
Сейчас начиналась главная часть операции. Дом стоял в сотне метров, темный и молчаливый. Данилов подождал десять минут. Ровно столько времени, чтобы люди из группы обеспечения успели окружить дом.
— Сережа, — тихо сказал он Белову, — если что, ты этого… Понятно?
— Есть.
— Ну, Банин, иди зарабатывай себе снисхождение.
Они остановились у крыльца. Данилов расстегнул кобуру и вынул маузер. Стараясь не стучать сапогами, поднялись по деревянным ступеням, и Банин ударил кулаком в дверь.
— Кто? — раздалось через несколько минут.
— Я это, Банин.
— А… Привел…
Загремела щеколда.
— Пусть он выйдет, — прошептал Данилов. Дверь распахнулась. На пороге стоял человек, лицо его в темноте разобрать было трудно.
— Помоги вещи взять, — так же спокойно сказал Банин.
— Сейчас.
Человек шагнул на крыльцо, и Данилов ударил его рукояткой маузера по голове. Бандит начал медленно оседать на пол.
Сережа Белов, оттолкнув Данилова, бросился внутрь дома. За ним оперативники райотдела. Они должны были взять тех троих, в нижней комнате.
Данилов шагнул к лестнице, ведущей на второй этаж, и, когда он уже подошел к дверям, внизу грохнул выстрел. Сразу же в комнате раздался второй, и щепки, выбитые пулей, хлестнули его по щеке. Данилов толкнул дверь и прыгнул в комнату. Где-то в темноте был враг. Его присутствие Данилов ощущал каждой клеткой своего тела. Но где он был? Двигаться нельзя, иначе будет выстрел. Тук-тук, — билось сердце, — тук-тук. Данилов осторожно вынул фонарь и, нажав на кнопку, бросил его в угол. Сразу же в двух шагах от него темноту разорвала вспышка выстрела. Одним прыжком он пересек эти два шага, упал, подминая под себя человека, рывком заворачивая ему руки за спину. И, только услышав, как закричал, завыл от боли Горский, Данилов почувствовал, насколько у этого человека слабая рука и какой он сам тщедушный и немощный.
— Товарищ начальник! — раздался на лестнице голос Белова.
— Свет дай!
Вспыхнули карманные фонари. Данилов поднялся.
— Обыщите его, зажгите лампу. Все свободны. Белов, останься.
Горский сидел на кровати. При свете лампы лицо его казалось обтянутым желтым пергаментом. Он раскачивался, словно от зубной боли, придерживая левой рукой правую.
— Где Музыка?
— Нет его, гад!.. Нет!.. Он тебя найдет… Слышишь? Найдет! О-о! — Горский застонал.
— Слушай меня. Ты у Нинки убил моего лучшего друга. Я знаю, что меня накажут, но по военному времени дальше фронта не пошлют. Я — тебе трибунал.
Данилов положил руку на кобуру.
— Нет! Нет! — крикнул с ужасом Горский. Он прижался к стене.
— Адрес?
— Сокольнический вал… дом шесть, квартира десять… Он там будет завтра…
— Так-то, — Данилов опустил руку, — мразь.
Он повернулся и вышел.
Потом опять была дрезина, «эмка», которую Быков вел на предельной скорости. Уже стало совсем светло, когда они подъехали к райотделу. Данилов сразу же вошел к дежурному:
— Москву.
Через десять минут он докладывал о ликвидации банды. Начальник слушал, не перебивая. Только когда Иван Александрович назвал адрес, тот сказал спокойно:
— Мы знаем, там уже Муравьев дежурит.
— Завтра туда приедет Музыка.
— Понял тебя. Выезжай.
У машины его ждал Белов.
— Останешься здесь. Я в Москву. Оформишь документы как положено и возвращайся.
Девушка в синей форменной курточке с зелеными петлицами ходила по квартире. В большую амбарную книгу она заносила фамилии жильцов, номера телефонов, количество окон в каждой квартире. Это была новый уполномоченный штаба МПВО при домоуправлении. Когда-то этим делом занимался в доме старик пенсионер Соколов, но после того как его по состоянию здоровья эвакуировали в Пермь, место уполномоченного несколько месяцев пустовало. Правда, жильцы не особенно жаловались. Соколов был личность въедливая и крайне пунктуальная, несмотря на преклонный возраст, обладал хорошей памятью, и график дежурств он просто держал в голове. Новый же уполномоченный была веселая и, видимо, добрая девушка. Дело это для нее новое, поэтому она, не стесняясь, у всех спрашивала совета, интересовалась, как работал ее предшественник. Слух о ее появлении немедленно распространился по дому, и жильцы радовались, что теперь можно будет хоть немного отдохнуть от железной руки старика Соколова.
Так ходила новый уполномоченный с этажа на этаж, из квартиры в квартиру. Настала очередь и десятой квартиры. Девушка позвонила туда ровно в половине девятого. Сначала дверь приоткрылась, насколько позволила цепочка.
— Я новый уполномоченный штаба МПВО Дмитриева, разрешите войти к вам.
— Слышала, слышала, — хозяйка распахнула дверь, — проходите.
— Да я ненадолго. Хочу сегодня пораньше все закончить, домой надо. Ой, какой у вас халат миленький! Прелесть просто. Сами шили?
— Вам нравится? — Хозяйка, высокая, статная блондинка, довольно улыбнулась. — Это я перед войной купила в комиссионном.
— Наверное, львовский или рижский. Чудная вещь. Мне в ателье дней за десять до начала войны принес один знакомый целую кучу журналов мод с выкройками. К сожалению, не успела, теперь не до шитья. Клиентки разъехались, — вздохнула Дмитриева.
— А вы портниха?
— Была, даже в Доме моделей работала, а теперь вот, — она провела руками по куртке, — дядя устроил, чтоб не забрали на трудфронт.
— Страшное время, милая, страшное, — вздохнула хозяйка. — Проходите, смотрите, ради бога, не стесняйтесь. Вот кухня, одно окно. Теперь прошу сюда. Здесь два окна. А в другой комнате спит мой друг. Вы понимаете?
— Ой, конечно, конечно, — Дмитриева приложила ладонь к губам. — Я понимаю.
— Там одно окно. Заходите. Всегда буду вам рада.
Они подошли к выходной двери, и хозяйка начала поворачивать ручки замков.
— Тоже местная оборона, — улыбнулась она.
— И правильно, жулья-то развелось.
Дверь распахнулась, и с площадки в квартиру шагнул человек. Хозяйка не успела вскрикнуть — твердая ладонь зажала ей рот.
— Спокойно, — сказал вошедший, — НКВД. Где? — он повернулся к Дмитриевой.
— Там, товарищ майор, — показала она на дверь.
— Пошли, Муравьев.
Прихожая заполнилась людьми, но двигались они бесшумно, словно их вообще не было.
Королев подошел к дверям, слегка приоткрыл их. В небольшой, со вкусом обставленной комнате на диване спал человек. Гимнастерка с петлицами НКВД висела на стуле, там же лежал пояс с кобурой.
Осторожно ступая, Королев подошел к дивану, взял пояс, передал его Игорю, сунул руку под подушку, достал второй пистолет. Спящий только замычал во сне.
— Хороший сон — признак здоровых нервов, — сказал Королев и потряс спящего за плечо.
— Что… — спросил тот, вскакивая, — куда?
— В НКВД, Генрих Карлович, на Лубянку, — усмехнулся майор.
Гоппе сел на диване и, видимо, просто так, не надеясь, а скорее по привычке, сунул руку под подушку.
— Красиво работаете, — еще неокрепшим спросонья голосом сказал он.
— Стараемся. Одевайтесь.
Гоппе встал, подошел к окну. На веревочке, натянутой между рам, висело красное махровое полотенце. Он снял его, вытер лицо и бросил на диван.
— Вы это зря, Генрих Карлович, зря, — Королев сел на стул. — Мы ведь тоже не от конфирмации, повесьте-ка полотенце. А то завтра его Музыка не увидит и сбежит к себе на болота.
— Все знаете, — Гоппе тяжело посмотрел на Королева.
— Нет, кое-что еще нет. Придется вам поделиться с нами.
— Ну, это как сказать.
— Там посмотрим, а пока одевайтесь.
По улице шли люди. Мужчины, женщины, старики, дети. Военные и штатские. А он глядел на них из окна квартиры, ожидая, стараясь узнать в одном из прохожих Музыку. За эти дни он так устал, что даже перестал нервничать. Особенно последние сутки. Дом на болоте, бешеная гонка по разбитой дороге в Москву, еще одна ночь без сна. Он боялся только одного: вдруг Музыка не придет. Не потому, что информация может оказаться неточной. Нет, просто в такое время опасно шататься по тылам: милиция, госбезопасность, патрули, заставы по охране тыла. В любой момент может возникнуть перестрелка и какой-нибудь боец-патрульный завалит с первого выстрела так необходимого МУРу руководителя банды Бронислава Музыку.
Шло время, на кухне капала вода из крана, за окном на повороте скрежетали трамваи. За спиной Данилова вполголоса переговаривались оперативники, кто-то кипятил чай, кто-то рассказывал о своей родне. Он не поворачивался, ждал.
Данилов узнал его сразу. Высокий, худощавый военный, перебегая улицу, на секунду остановился и поглядел на окна дома. Полотенце висело на месте. Чуть покачиваясь от ветра, оно светилось на солнце, словно глаз светофора. «Ну, все», — Данилов облегченно вздохнул.
А Музыка подходил к подъезду. Посмотрев на полотенце в окне, он усмехнулся про себя: это же надо вывесить такой маяк! Да он своим ярким цветом привлечет внимание любого прохожего. Впрочем, черт с ним. Сейчас он поднимется к Шантрелю, выпьет, закусит и ляжет спать. А завтра возьмет документы, деньги да золотишко получит, и все. Прощай, болота, прощай, райцентр. Надо в Ташкент подаваться — так начальство велело. Горский знает, где его найти, а что касается остальных, то до них ему, Музыке, нет дела. Сейчас время такое, людей найти можно. Конечно, лучше совсем бы затаиться, даже от Шантреля. Неизвестно, как дело-то повернется. Вот уж второй год войны пошел, а где победа? Завязли немцы. По таким временам самое лучшее — сколотить банду, стволов пять, да трахнуть тех, кто камушки припрятал. А политика… От нее похмелье плохое.
В дверях он остановился, прислушался. На лестнице играла гитара.
Пели два голоса, мужской и женский, и получалось у них довольно слаженно, особенно под этот умелый гитарный аккомпанемент.
Музыка вошел в подъезд, стал медленно подниматься по лестнице. А над головой продолжалась песня:
Два курсанта артиллерийского училища и девушка спускались ему навстречу. Они были совсем молоденькие, форма на них еще не обмялась и сидела мешковато. Впереди шли высокий парень в пилотке (это он играл на гитаре) и девушка, второй чуть отстал от них, спускался, отбивая чечетку в такт песни.
Увидев командира, курсанты разом прервали песню и прижались к перилам.
— Виноват, товарищ капитан, — сказал гитарист.
— Ничего, — снисходительно махнул рукой Музыка, — веселитесь пока.
Он попытался обойти курсанта, но тут же кто-то из них, Музыка даже не увидел, кто именно, молниеносным приемом вывернул ему руку за спину. Острая боль пронзила его, он захрипел, опускаясь на колени, увидел только руку девушки, расстегивавшую его кобуру.
Дверь квартиры Шантреля распахнулась, и оттуда вышел высокий командир милиции. Он посмотрел на Музыку и сказал буднично, как будто ничего не случилось:
— Здравствуйте, Музыка, вот и довелось встретиться, а я боялся, что вас по дороге подстрелят.
И только тогда Бронислав понял все и закричал надрывно, страшно…
— Езжайте, — приказал Данилов, он еще раз взглянул на Музыку, сидевшего в машине между Муравьевым и Парамоновым.
— А вы? — крикнул Игорь.
— Я потом, позже.
Он пошел по улице, не видя людей и не замечая дороги. Спроси его, куда он идет, Данилов бы не ответил. Повинуясь внутреннему автоматизму, переходил улицы, пережидал машины у перекрестка. Наконец вышел к Сокольническому парку и только тогда понял, что именно сюда собирался прийти уже целый год.
Иван Александрович миновал трамвайный круг, вошел в ворота. С каждым шагом он углублялся все дальше и дальше в заросшие, давно не убиравшиеся аллеи. Но именно такими они нравились ему больше, они стали напоминать настоящий лес.
Людей почти не было. Только в березовой роще сидел на складном стульчике старичок и что-то рисовал. Данилову очень захотелось подойти к нему, но он постеснялся. Прошел еще метров двести и сел на лавку.
Лето подходило к концу. Уже появились первые желтые листья на дорожках, остро пахло свежестью. Данилов глядел на аллею и пытался вспомнить, где он уже видел все это. Пытался вспомнить и не мог. Тишина успокоила его, и он задремал. А когда открыл глаза и снова посмотрел вокруг, то вспомнил, что видел такие же деревья, лавочку и аллею в лесничестве у отца: в его кабинете висела цветная литография картины Левитана «Осенний день. Сокольники».
ОМСБОН — Отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД СССР.