Светало. Утренний воздух был свеж и покоен, а солнце еще не превратилось в раскаленный медный котел, подвешенный к небосклону. Умирать не хотелось, и не хотелось питать своей кровью Святую Землю, истосковавшуюся по влаге. Но два войска уже застыли в тягостном ожидании на полпути между Аккрой и Хайфой. Ровное, как струганая доска, безводное и необъятное пространство, что идеально подходит для конных сшибок, разделяло противников. По потрескавшейся от зноя равнине гулял ветерок — слабый, мирный не предвещавший бури. Пыль не поднималась выше конских бабок. А противостоящие армии казались друг другу далеким и безобидным миражным маревом.

Странные то были армии. Невиданные, немыслимые… Над первой — многочисленной, шумной и пестрой — зеленые полотнища пророка Мохаммеда развевались рядом со знаменами Христовых рыцарей. Мусульманский полумесяц соседствовал с красными на белом крестами тамплиеров и белыми на красном — иоаннитов. Панцирная кавалерия правоверных стояла бок о бок с закованными в латы воинствующими монахами Храма и Госпиталя[1]. А спесивые светские рыцари Иерусалимского королевства, не принадлежавшие ни к одному из орденов и позабывшие перед лицом общей опасности былые усобицы и распри, выстраивались единой линией авангарда вперемежку с легковооруженными лучниками сарацинов. Живая стена эта, готовая ударить первой или первой же принять вражеской удар, пестрела рыцарскими гербами, разномастными стягами, вымпелами, нашеломными намётами[2], куфьями[3], яркими щитовыми эмблемами восточных воинов и причудливой арабской вязью.

Еще более удивительно выглядело воинство, противостоявшее объединенным силам европейцев и сарацинов. Тут тоже хватало крестов, причем, с избытком. Только все они сплошь были черными. Правильные четырехконечные и усеченные — «Т»-образной формы — тевтонские кресты украшали белые знамена и белые щиты. И белые плащи братьев ордена Святой Марии, надетые поверх кольчуг и лат. И серые котты полубратьев-сержантов. И стальные нагрудники орденских кнехтов.

Черными крестами были помечены также туши огромных стальных монстров песочного цвета. Их было всего несколько штук, но каждый стоил целой армии. Словно ожившие барханы, с металлическим лязгом и скрежетом, они ворочались среди рыцарской конницы и внушали ужас одним лишь своим видом. Чудовища раскатисто взрыкивали, пугали коней, испускали клубы вонючего дыма. Вокруг железных гигантов рокотали трехколесные повозки, не нуждавшиеся в лошадиных упряжках. Из повозок хмуро взирали люди без броней, мечей и копий, но в чудных желто-коричневых одеждах неместного покроя, в касках-колпаках, украшенных миниатюрными рожками, и со страшным оружием, незнакомым оружейникам Запада и Востока.

Такие же воины выпрыгивали из самоходных коробов на колесах. Выпрыгивали — и растягивались длиной цепью. Каждый нес на груди знак орла, широко раскинувшего крылья. И красную, с черным кантом, повязку на левом рукаве. А на повязке — белый круг. А в круге — черный крест. Но особенный, не такой, как у тевтонов. Свороченный набок. С изломанными концами.

Облаченные в оливковую форму солдаты цайткоманды СС, несли на себе фашистскую свастику.

Немецкие танки с угрожающим ревом начали выдвигаться вперед, занимая позицию на ударном острие тевтонского клина. Позади — слева и справа рассыпались мотоциклисты и автоматчики. А уже под их прикрытием выстраивалась боевая трапеция орденского братства. Рыцари — в голове и на флангах, оруженосцы, стрелки и кнехты — внутри. Магистры, маршалы и комтуры — сзади.

Носители повязок с поломанными крестами действовали быстро и молча. Лишь изредка в их рядах звучали на немецком отрывистые краткие команды, похожие на собачий лай. Братья ордена Святой Марии пели протяжные церковные гимны. Разноязыкое воинство на другом конце поля тоже истово молилось перед боем. Противники тевтонов просили помощи у Христа и Аллаха.

Потом вдохновенные моления в обеих армиях прекратились. Разом, вдруг, словно по команде. Смолкли танковые и мотоциклетные двигатели. Несколько секунд гнетущей тишины — и новые звуки устремились к небесам. Пронзительный рев рогов, всполошный вой труб, гулкий бой барабанов…

Христианско-мусульманское войско ударило первым.

— Бо-се-ан![4] — огласил окрестности боевой клич рыцарей Храма.

— Про Фиде![5] — клич госпитальеров-иоаннитов) — подхватили братья ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

— Деус Волт![6] — провозгласили рыцари авангарда.

— Аллах Акбар! — дружно грянули идущие в атаку сарацины.

Кавалерийский вал катился на черные германские кресты, выбивая подкованными копытами пыль из иссохшей земли. Немцы не отвечали и не двигались. Немцы выжидали. Немцы подпускали противника ближе.

И еще ближе.

И еще…

Певучие стрелы и короткие арбалетные болты взвились в небо и тысячежальной тучей обрушились на выползших далеко вперед стальных монстров. И — ничего. Стрелы ломались, болты отскакивали от танковой брони.

Это, однако, не остановило атакующих. Луки и арбалеты были заброшены в наспинные саадаки и седельные чехлы. Опустились тяжелые копья и поднялись щиты. Сверкнули на солнце обнаженные клинки — прямые и кривые. Громче, яростнее и отчаяннее грянули боевые кличи.

— …е-ан!

— … и-де!

— … олт!

— … ар!

А потом…

— Фоейр!

… потом криков слышно не стало. И рогов, и труб, и барабанов. Только заглушающие все и вся громовые раскаты покатились по высохшей равнине. И устремились далеко за ее пределы.

Танковые пушки, пулеметы, «шмайсеры», карабины снайперов и минометы, установленные в кузовах грузовиков и полугусеничных тягачей, встретили атакующих оглушительными залпами по всему фронту. Разрывы мин и снарядов, свист пуль и осколков. И вопли умирающих. И ржание перепуганных, сбрасывающих всадников коней. И разлетающиеся куски человеческих тел, и рваная сбруя, и разбитые щиты, и искромсанные доспехи. И кровь… И кровь… Много крови… Людей и лошадей выкашивало десятками, сотнями.

Разношерстный авангард полег сразу, сбитый первыми порывами огненного смерча. Но кавалерийская лавина, следовавшая за ним, не останавливалась. Лавина уже взяла разгон. И рыцари, и сарацины были наслышаны о могуществе немецких колдунов и знали, на что идут. А потому упрямо шли дальше. Мчались, неслись.

С именем Христа и Аллаха на устах задние ряды пролетали по трупам передних. И натыкались на новые залпы. И тоже разбивались о стену огня и свистящего металла, так и не добравшись до врага.

А вокруг плевалась сухими комьями, выла и ревела вздыбленная земля. Выл и ревел горячий воздух, пахнувший вдруг отвратительным смрадом с отчетливым серным душком. И в конце концов взвыли и взревели сами небеса.

Две огромные птицы — все с теми же черными крестами на неподвижных крыльях — обрушились из-под облаков на головы атакующих. Звено «Мессершмиттов» стремительными демонами ада проносилось над смешанным, утратившим порядок и напор рыцарско-сарацинским войском. Смертоносный град сыпался сверху, не зная пощады…

Осколочным снарядом разнесло в клочья эмира Дамаска Илмуддина[7] и его телохранителей. Взрывной волной сбросило с перебитого конского крупа благородного Жана д'Ибелена, сына Бальана II и Марии Иерусалимской[8], который возглавлял передовые отряды наступавших. Пропали из виду три золотых льва на красном поле — герб магистра Сицилии, Калабрии и Великого магистра ордена Храма Армана де Перигора[9] Где-то под окровавленными трупами сгинул еще один красно-золотистый геральдический знак — три желтые крепостцы на червленом фоне, составлявшие древний герб магистра братства Святого Иоанна Иерусалимского Гийома де Шатонефа[10]. Пали зеленые знамена сарацинских шейхов и сеидов, пали сшитые из двух полос — белой и черной — штандарты тамплиерских магистров, маршалов, сенешалей и командоров. Пали красные с белыми крестами стяги иоаннитов.

И только тогда началось наступление крестов черных. Взревели и рванули вперед танки. Вслед за ними сдвинулась с места тевтонская «свинья». С шага — в рысь. С рыси — в тяжелый галоп…

— Готт мит у-у-унс![11] — вскричали из-под глухих ведрообразных шлемов братья ордена Святой Марии.

Эсэсовцы наступали безмолвно. За них говорило оружие. И шума оно производило куда больше, чем воинственные возгласы союзников.

Ситуация на поле боя изменилась. Нападавшие больше не нападали. Расстрелянные, рассеянные, сломленные, лишенные знамен и военачальников, они наконец в полной мере осознали тщетность бессмысленной атаки. И отходили, отступали, бежали… Лишь немногие еще пытались сопротивляться. Отдельные разрозненные группки, сохранившие подобие боевого строя, смыкали ряды. Всадники спешивались, не надеясь более на взбесившихся израненных лошадей. Вставали плечо к плечу, щит к щиту. Тамплиеры, иоанниты, сарацины, рыцари-одиночки, предпочитавшие смерть в бою позорному бегству…

А смерть была неминуема. В небе кружили неумолимые «Мессершмитты». Танки уже не стреляли — танки просто давили храбрецов, что осмеливались встать у них на пути. В пробитые «тиграми», «пантерами» и «рысями» бреши по отчетливым следам гусеничных траков — по кровавой каше из тел и смятого металла — вклинивался живой таран тевтонских всадников. Пулеметчики и автоматчики на флангах прикрывали атаку и расчищали путь рыцарскому строю. Самим орденским братьям оставалось лишь довершить расправу.

Бронированное рыло и фланги «свиньи» раскрывались, распадались на части, выпуская из своего чрева легкую конницу и пехоту братства Святой Марии. Тевтонские кнехты и эсэсовские автоматчики добивали раненных. Конные братья, полубратья и оруженосцы уже без всякого порядка неслись меж танков и мотоциклов. Порядок теперь был не нужен: скоротечная битва закончилась, начиналась погоня и избиение.

В Палестине вершил свою волю новый хозяин.

Дубовый стол, длинные скамьи, заполненные меньше чем на треть, знакомые лица. Угрюмые, мрачные лица… Старая гвардия: новгородец Дмитрий, татарский юзбаши Бурангул, польский пан Освальд, литвин Збыслав, прусс дядька Адам, китайский мудрец Сыма Цзян. Да еще княжеский писец и ученый муж Данила. Да Гаврила Алексич, оставленный Александром Ярославичем в помогу. Вот, собственно, и все.

Место владыки Спиридона пустовало. Новгородский архиепископ отправился с очередной неотложной ревизией по дальним монастырям и скитам. Лучшего времени не нашел! И посадник Твердислав куда-то запропастился. Тысяцкий Олекса тоже почему-то явиться не соизволил. Давно уж послан отрок за обоими, но до сих пор — нет никого. Пришлось начинать без них.

Да, в просторной горнице, где обычно проходили княжеские советы, сейчас было угнетающе малолюдно. И сам князь отсутствовал. И большая часть его думных людишек не сидела по своим местам. Снова в походе наш Ярославич. Псковичи, уже пару месяцев жившие без своего князя, совсем распоясались. Тамошний посадник польстился на ливонские посулы и переметнулся к немцам. Лазутчики донесли: орденские рыцари уже выступили к городу. Надобно было порядок наводить и притом незамедлительно, не растрачивая драгоценное время на вечевую склоку, сбор ополчений и снаряжение новгородских полков. Тут шла гонка с немцами: кто поспел, тот Псков и съел. А от Пскова-то до Новгорода — рукой подать.

Князь увел с собой, почитай, всех своих ратников. И татар Арапши заодно. Оно и понятно: быть может, драться с ливонцами придется, или, чего доброго, штурмовать псковские стены, а это — не фунт изюма съесть. Так что в Новгороде осталась лишь малая дружина. Ну, то есть, очень малая. Во главе — воевода Василий. Василько, как кличет его сам Александр Ярославич. Василий Бурцев — бывший омоновец, бывший рыцарь, а ныне… Бурцев невесело усмехнулся: вроде как замкнязя он тут ныне.

В отсутствие Александра, прозванного после давней победы над свеями Невским, у него, у зама-воеводы, должна болеть голова о порядке в буйном Новограде. Присматривать нужно, чтоб посадник не чудил, чтоб вече не своевольничало, да чтоб купцы-бояре, с немчурой тайную дружбу водящие, лихих делов не понаделали. В общем, ответственность — жуть, а реальных рычагов воздействия на норовистых новгородцев — никаких. Дружина в сотню воинов — вот и весь его административный ресурс вкупе с силовыми и карательными органами. Та же сотня обеспечивает охрану княжеской семьи и семейств дружинников. И Аделаиды…

Бурцев улыбнулся, вспомнив о жене. Грустит милая женушка чего-то в последнее время много, а поговорить по душам все как-то недосуг. Ничего, вот вернется князь… Но до тех пор ему с малой дружиной надлежит беречь покой горожан. И любимой. Бурцев вздохнул. Эх, дружина, мать-перемать! С такими силами, блин, и детинца Новгородского не шибко удержишь, ежели что…

Нет, военного, да всякого оружного люда в городе, конечно, хватало и даже, на взгляд Бурцева, с избытком. Но то все ратники из местных, пришлому князю вне военных походов не подотчетные. У посадника, да у тысяцкого — свои гриди и паробцы. И у владыки-архиепископа — личная дружина. И у бояр, что познатнее, есть немалые отрядики, и у купцов-богатеев тоже. И ничейные разбитные ватаги повольников шныряют по улицам. Коли подступит к Господину Великому Новгороду какой враг извне, объединятся, конечно, ратные люди. Плюс к тому ополчения кончанские и уличанские старосты соберут. В общем, супостату мало не покажется.

Но вот если червоточинка изнутри город разъест? Если бунт вспыхнет — слепой, безумный, с повсеместной резней и избиением? Много ли тогда сделаешь с двумя полусотнями верных людей? А червоточинка ведь имеется! Немало новгородских купцов, да бояр, да житьих людей[12] терпят сейчас убытки от торговой блокады, которую незримо, но твердо держат немцы после Ледового побоища.

Дело-то известное: побежденные пытаются одержать верх над победителями не мечом, а звонкой монетой. Экономически удушить, так сказать. А новгородская знать спит и видит, как бы наладить с прусской Ганзой выгодную торговлишку. Любой ценой наладить. Но цена, блин, тут одна: неудобного Александра Ярославича — долой, изрядный кус новогородских земель — под власть ливонцев, а там, глядишь, начнет немчура новгородцев в католичество обращать. Вот тихо-незаметно и превратимся в орденскую провинцию…

Мелкие своеземцы — владельцы сябров-складников[13], небогатые торговцы, лавочники, ремесленники, молодший или черный городской люд, — те пока поддерживают князя Александра. Смерды-закладники[14] и батраки-половники[15], изорники[16], огородники, хочетники[17] всякие — тоже. И это ведь, если рассудить, большая часть Новгородской республики, но, увы, увы… Крикливым бестолковым вече завсегда крутит-вертит, как пожелает, организованная и денежная верхушка. Совет Господ. Господа Новогородская и иже с ними. А как раз эти-то ребята Александра и недолюбливают.

Бурцев думая невеселую думку, меланхолично постукивал ногтями по дубовой столешнице. На столе пусто: пировать — это, пожалуйста, в другое время и в другом месте. Здесь же о деле разговоры говорятся.

Слово держал Данила. В неизменной своей монашеской рясе, с вечной берестяной грамоткой в высохших руках. Говорил ученый муж спокойно, тихо и рассудительно. Но о тревожных вещах говорил:

— … Вот с тех пор ни один новгородский купец, что за Царьград ушел, и не возвращался. И паломники, отправившиеся в Ерусалим-град, тоже сгинули безвозвратно в Святых Землях. Ни слуху, ни духу, ни весточки какой-никакой от них…

Хреново… Бурцев перестал барабанить пальцами — пальцы сами сжались в кулак. Все это тоже смахивало на какие-то хитроумные вражеские козни. А что? Северную торговлишку Новгород, а с ним — и вся Русь, считай, уже потерял. Если еще и старый добрый путь из варяг в греки им перекроют — совсем ведь кисло станет! Сейчас вот за Царьград русичей не пускают. Потом — к Царьграду не доберешься, а там — и выход на Черное, да Азовское моря блокируют. Запрут Русь в одном котле с безжизненной Степью, отрежут от Европы и богатых восточных стран…

— Что в орденских владениях слышно? — хмуро поинтересовался Бурцев.

— Да ничего особенного, воевода. Новый немецкий орден, вроде как, в Святой Земле объявился. Хранители Гроба себя именуют. Не желают признавать ничьей власти, даже власти своего латинянского патриарха. Воюют с сарацинами, да с другими орденами. Вот и все, что известно. А так… сказки всякие рассказывают.

Бурцев крякнул досадливо. Не до сказок сейчас. Небось, новые фанатики Гроб Господень охранять подрядились, да сами же чудес всяких понасочиняли. Времена, блин, такие — крестоносцы всех мастей прямо помешались на орденах! Госпитальеры там, тамплиеры всякие, да прочих братств, что помельче, — не счесть. И немцы — в первых рядах. Эти — вообще массовики-затейники на почве создания духовно-рыцарских орденов. Меченосцы, ливонцы, тевтоны, теперь вот Хранители какие-то. Ну да ладно, Ерусалим-град далеко, а своя рубашка, как говорится…

— Ближе к делу, Данила. У нас в Новгороде как обстановка?

Данила покачал головой, что само по себе уже не внушало оптимизма. Пожевал губами, ответил:

— Плохо, воевода. На Торговой стороне неспокойно. Дюже неспокойно. Как князь отправился в поход, так боярские и купеческие людишки сразу народ баламутить стали. Пуще других вощники Ивановской ста[18] стараются. И не только у Предтечи — всюду за Волхвом их наймиты к бунту подстрекают.

Бурцев скрипнул зубами. Да, Ивановская сотня — сила серьезная. В былые годы предтеченские нажили капиталы на торговле с Ганзой и ныне вершат весь торговый суд Новограда. Членство в этом купеческом «клубе» стоит пятьдесят гривен серебра. Сумма немаленькая. Кто сможет внести ее, тот в состоянии потратить деньги и на решение иных насущных вопросов. На изгнание ненавистного князя, например.

— Боюсь, как бы вечевой колокол на Ярославовом Дворище не ударил, воевода… — добавил Данила. И осекся.

Накаркал муж ученый! Ну, прямо как в воду глядел! Далекий, но явственно слышимый гул донесся из-за стен детинца — с противоположного берега Волхва. И то был не задорный запевала веселого перезвона церковных звонниц. Одинокий угрюмо-всполошный звук большого колокола Никольского собора ни с чем не спутаешь. Бу-у-м! Бу-у-ум! Бу-у-ум! Били в набат. Там, за рекой, на Торговой стороне сзывали вече…

Собрание онемело.

И все, блин, к одному! Грохнула дверь, вбежал в горницу отрок из молодшей дружины, давеча посланный за посадником и тысяцким. Замер, держась за косяк. Запыхался парень — слова молвить не может. Глаза — квадратами, рожа красная, губы дрожат.

— Беда, воевода! — тяжко выкашлянул, наконец, отрок. — Тысяцкий убит. Посадник к Ивановской ста примкнул. Волнуется вся Торговая сторона. Еле к Волхову протолкался.

— Ну вот, — выдохнул Бурцев. — На-ча-лось…

Ох, не вовремя ты отлучился, княже Александр. До чего же не вовремя!

Ярославово дворище Господина Великого Новгорода гудело. Колокольный гул и гул людских голосов сливались воедино. Площадь перед Никольским собором обратилась в живой бурлящий котел — многоголовый, многорукий, крикливый, бездумный. Раскрасневшиеся лица, раззявленные в воплях рты, сжатые кулаки. И над всем этим — буханье вечевого набата.

В толпе отдельными, но частыми кучками стояли угрюмые здоровяки с дубьем. Все — из купеческих повольников. А кое-где поблескивали и брони оружных бойцов. Вооруженные группки словно специально распихал кто вечевой площади и сделал это грамотно, — так, чтоб при необходимости всюду, сразу достать и утихомирить недовольных или шибко умных.

Разномастного люда понабежало со Славенского и Плотницкого концов уйма — не то что яблоку, огрызку негде пасть. Многие новгородцы, правда, пока не могли взять в толк, что произошло. Их быстро вводили в курс дела услужливые доброхоты. А со ступеней собора орал, перекрикивая колокол и толпу, здоровый, конопатый и необычайно звонкоголосый парень.

— Татары сёдни девку новгородскую снасильничали-и-и!

Голосистого оратора Ивановской ста знали многие. Знали новгородцы и о том, что надрывал глотку Мишка Пустобрех только за большую плату. Впрочем, сейчас о чужой мошне не думалось. Позабылось как-то и Мишкино прозвище. Уж слишком нежданной и тревожной оказалось новость.

— Татары?! — охнуло вече, — Снасильничали?!

Даже колокол стих… Только эхо долго звенело еще над Ярославовым дворищем.

— Да не могет того быть! — возмутился кто-то. — Княжьи татары — бесермене смирные!

— Бесермене — они и есть бесермене! — осадили несогласного.

Где-то над толпой поднялась и опустилась дубинка. Несогласный больше не возражал.

— Злы-дни-и-и! — дружно возопили подкупленные заранее вечевые крикуны. — Не-хрис-ти-и-и! Бал-вох-ва-лы-ы-ы!

— Сам Арапшаа, воевода татарский, над бедняжкой измывалси-и-и! — громко запричитал конопатый.

— Арапша?! — в пронесшемся над толпой возгласе послышалось удивление и возмущение.

Татарского нойона, служившего при княжеской дружине, знали многие. И темных делишек за этим язычником-иноверцем пока не замечалось.

Опомниться изумленным новгородцем Мишка не давал.

— Бесермены княжьи лютуют в Господине Велико-о-ом, — надрывался оратор. — Так доколе терпеть будем бесчинства нехристей, братия-а-а?!

— До-ко-ле?! — слаженным многоголосым басом подхватили из толпы крикуны-подпевалы.

— Доколе? — отозвалось-таки взбудораженное заводилами вече.

Толпа разогревалась, и конопатый принялся за главное:

— А в сем княже Александр пови-и-инен! Пошто князь бесерменами себя окружи-и-ил?! Пошто в дружину свою иноверцев принима-а-ает?! Пошто чернокнижие и колдовство богопротивное привеча-а-ает?

— По-што? — вновь ладно, как по команде, вопросили луженые глотки купеческих людишек.

На этот раз вече, однако, замялось, засомневалось, загомонило вразнобой. Одно дело возмутиться бесчинствами пришлых иноверцев и совсем другое — кричать супротив князя, не единожды уже спасавшего Новгород от лютого ворога.

А Мишка Пустобрех все гнул свое, припоминая до кучи былые «грешки» Александра Ярославича:

— Пошто князь свеев бить ходил по своему разумению, не дожидаясь воли веча Новогородского-о-о?!

О том, что лишь благодаря стремительному рейду и внезапному нападению был разбит шведский ярл Биргер, Мишка не упомянул.

— Пошто немецкое небесное воинство князь воевал оружьем адовым — богопротивными громометами, губя свою и наши души-и-и?!

О том, что у неведомого и могущественного «небесного воинства», принявшего сторону ливонцев, имелось «адово оружие» похлеще, Мишка тоже благоразумно умолчал. И о том, что могло сотворить это оружие с новгородской ратью и Новгородом — не заикнулся.

— По-што? — азартно ревели крикуны.

Людской котел на площади волновался, бурлил, пыхтел паром, но взрываться не спешил., О Ледовом побоище со смертоносными громами, свистом незримых стрел и ревом невиданных боевых машин здесь еще помнили хорошо.

— Кабы князь не злил ливонцев, так шли бы товары беспрепятственно и от нас в неметчину и из неметчины к нам! — кричали одни.

— Кабы князь не противился немцам, лежал бы Новоград под ливонской пятой! — возражали другие.

— А не лежал бы! Немцы промеж себя нонче разобраться не могут. Новым магистром никак не обзаведутся. Мир нам с ними нужон. Тогда бы торговлишка процветала. Тогда бы богател Новоград!

— Купчины бы богатели, да бояре, что дружбу с орденом водят, а простому люду от того какая польза?! Да и немцы за мир большую плату хотят — на колени поставить Господина Великого! Все верно Ярославич творил!

— Долой Александра!

— Не слушай Пустобреха, люд честной!

Страсти накалялись. Спорили до хрипоты. Но замелькали дубинки — и сторонников князя слышно не стало.

— А пошто князь при себе чернокнижника Ваську, незнамо откуда взявшегося, держи-и-ит?! — вопил Мишка Пустобрех. — Пошто возвысил его-о-о?! Пошто воеводой постави-и-ил?!

Возгласы одобрения, согласный гомон… Нового княжеского воеводу тут побаивались даже больше, чем Арапшу, а потому и недолюбливали больше. Но все же и этого оказалось мало, чтобы окончательно всколыхнуть народ. И Мишка добавил:

— Так я вам сам скажу, пошто, братия-а-а! Да за ради того, чтоб колдовством бесовским и балвохвальством вольного нашего Господина Великого Новогорода под себя подмять, аки какую-нибудь «свинью» ливонскую-у-у!

А вот это — уже серьезное обвинение. Мишка Пустобрех высказал вслух то, что подспудно давно уж терзало многих.

— Не люб нам такой кня-а-азь! — У конопатого от натуги аж глаза на лоб полезли. — Не лю-у-уб, братия-а-а!

— Не лю-у-уб! — вторили купеческие глоткодеры. — Во-о-он!

— Так нет же князя в городе! — пытался кто-то образумить баламутов. — Обождать надоть, браты! Пускай вернется спервоначалу Александр Ярославич, а уж после держит ответ перед вече, коли виновен.

— Не надо-о-о нам князя-а-а! Не пущать более Александра в Новогоро-о-од! Смерть княжьим людя-а-ам! Смерть бесермена-а-ам! Смерть Ваське чернокнижнику-у-у!

Оратору Ивановской ста еще пытались перечить из толпы, но десятки луженых глоток ладными выкриками заглушали отдельные разрозненные голоса. А где криков было недостаточно, в ход снова шли дубинки. Приготовленные загодя ослопы быстро утихомиривали недовольных. Пару раз уже сверкнула на солнце и обнаженная сталь. Оно и понятно: какое ж вече без доброй драки-то? Но в этот раз до массового мордобоя дело не дошло. Проворные купеческие наймиты шустро валили с ног самых голосистых оппонентов. Те же, что горлом не вышли, перекричать Мишку со товарищи уже не могли.

Через четверть часа Пустобрех и его многочисленные припевалы полностью заправляли вечем. Весьма кстати какие-то веселые краснорожие парни с шутками-прибаутками выкатили на площадь невесть чьи бочки с крепкой брагой. Крики у Никольского собора стали радостными, после — хмельными. И живой котел, в конце концов, взорвался. Сначала площадь вобрала в себя людей, толпившихся на прилегающих к Ярославому дворищу улочках и прослышавших о дармовом угощении, а затем выплеснула шумную человеческую массу к Волхову.

Разгоряченная, нетрезвая толпа направлялась на Софийскую сторону. Толпа валила на детинец. С окрестных улиц подтягивались, сбегались опоздавшие. Вливались, присоединялись, даже не разобрав, в чем дело. По привычному разумению «куда все, туда и я» — лишь бы не стоять в стороне. Людей с дрекольем стало заметно больше. Заточенной стали — тоже.

— Порешить насильников и бесерменов княжьи-и-их! — Мишка Пустобрех вел народ, упиваясь собственной значимостью. Где-то и он тоже раздобыл себе узловатую дубинку, коей размахивал сейчас воинственно и яростно. — В Волх-реку балвохвало-о-ов! Ваську — на косте-е-ер!

— А-а-а! О-о-о! — вторили сотни пьяных глоток.

— Торговая сторона Софийских бить идет! — визжали от восторга мальчишки, облепившие крыши и деревья.

На вечевой площади остались немногие. В сторонке — за Никольским собором под охраной гридей — с довольными улыбками перешептывалась группка богатых новгородцев. За бронями и шеломами плечистых телохранителей виднелись дорогие купеческие кафтаны. Да пара-тройка высоких боярских шапок. Да мозолило глаз черное пятно — ряса странствующего монаха. Что за монах, какой, откуда — и не разглядишь. Огромный капюшон полностью закрывал лицо.

В горнице больше не молчали. Кричали, шумели, спорили. Бурцев слушал. Пока только слушал…

— Свое вече скликать надобно, Василь! — наседал Дмитрий. — Собрать народ перед Софией, объяснить… Чтоб супротив Торговой стороны было с кем выступить.

Ага, это для новгородцев обычное дело: созвать два вече перед Софийским, да Никольским соборами, а после — на Волхов и стенка на стенку… Кто победит — тот и прав. Только не для того ведь его князь оставил, чтоб бойню кровавую устраивать. Да и нет времени затеваться с альтернативным вече. Если на Торговой за дело взялись предприимчивые ребятки из Ивановской ста, значит, у них там все схвачено. Вечевой колокол Николы — это последняя точка. Гудел он больше для порядка, традиции ради. Так что скоро… скоро уж повалит народ через Волхов.

— Дружину на мост выводи, Вацлав, — горячился пан Освальд. — Всю дружину до единого ратника. Стеной встанем, не пропустим бунтовщиков!

И это тоже не вариант. Дружины-то той — кот наплакал. Может и не устоять перед разгоряченной толпой. А если заговорщики еще и на Софийской стороне народ баламутят, если вдруг ударят в тыл — тогда, точно, конец. Нет, нельзя выводить единственную сотню из детинца — сомнут мужики новгородские, массой возьмут, задавят, затопчут.

— Гонца слать нужно за князем, а пуще — за владыкою, — заметил писец Данила.

Дело говорит ученый муж: был бы в городе Спиридон, может, и утихомирил бы толпу. Архиепископа-то своего новгородцы уважают. Не одно побоище уже предотвращал владыка. Но когда еще тот Спиридон доберется до Новгорода?

За окном застучали копыта. Пронзительный крик ворвался в горницу:

— Идут, воевода!

Так… Вернулся еще один отрок, посланный наблюдателем на Торговую сторону. Парень не из пугливых — понапрасну орать не станет. Раз кричит «идут», значит, в самом деле, катится разгоряченная толпа к Волхову. Эх, революционеры хреновы!..

Совет загалдел с новой силой. Всяк доказывал свою правду. И тут, блин, вече базарное устроили!

— Хва-тит! — Бурцев грохнул кулаком о дубовые доски стола.

Стало тихо. Воевода поднялся. Глянул вокруг хмуро, зло. Все, демократия кончилась. Чрезвычайное положение в городе. Время отдавать приказы и приказы исполнять.

— Гаврила, снаряди двух гонцов к князю и владыке. Пусть выезжают с Загородского конца. Там сейчас должно быть безопаснее всего. Дмитрий, выводи дружинников на стены. И стойте там, покуда весь детинец не разнесут по бревнышку. И после — стойте. Бурангул, на тебе — лучники. Сыма Цзян, ты — в резерве. Жди в оружейной. В моей личной оружейной. Поможешь, если совсем туго будет. Ключ я тебе выдам…

— Моя понялася, Васлав, — кивнул китаец. На княжьей службе Сыма Цзян уже выучился сносно говорить по-русски. — Моя все понялася…

— Данила, ты собирай слуг, смердов и холопов княжьих — всех, кого найдешь в детинце. Пусть дружинникам подсобят — камни и стрелы подносят, да готовят котлы с варом. Освальд, Збыслав, дядька Адам, баб и детишек гоните в княжий терем. Там стражу нести будете. Головой за них отвечаете.

Гордый шляхтич Освальд Добжиньский заартачился.

— Не прятаться нам надобно, не ждать бунтовщиков, а самим выходить навстречу, пока не обложили крепость со всех сторон.

— Ты отсюда никуда не выйдешь, пан Освальд, — жестко оборвал Бурцев. — Останешься в детинце. Вместе со всеми.

— Да почему, пся крев?!

— А потому что! Здесь семья князя. Здесь дети и жены княжьих людей. Здесь твоя Ядвига, в конце-концов!

«И моя Аделаидка тоже здесь», — чуть не вырвалось у него.

— Если нас перебьют под стенами детинца, то и тех, кто за стенами остался — не пощадят.

Освальд в ответ лишь злобно сверкнул очами. Но ничего не сказал. Дошло, вроде, до рыцаря, чем чревата геройская смерть малой княжеской дружины.

— Обороните детинец, во что бы то ни стало, други, — не приказал уже — попросил Бурцев. — Алексич останется за старшего. Подчиняться ему беспрекословно, как мне.

— А ты?! — спросили все разом.

— Я? — Бурцев немного помедлил с ответом, оглядывая лица соратников. — Я — на мост.

— Как на мост?! Один?!

— Один.

— Зачем?!

— Образумить попробую мужиков новгородских. Поговорить. Для начала…

— А после? — по глазам видно — в благополучный исход переговоров не верил никто.

— После видно будет, — буркнул он.

— Но воевода…

— Это приказ! Ворота детинца за мной закроете сразу. Кто сунется следом — утоплю в Волхове собственноручно.

Приказ есть приказ — к этому Бурцев свою дружину приучил давно. Провожать его не стали. Это тоже был приказ. И без того сейчас дел невпроворот. Каждая пара рук и каждая минута дорога. Но у стены детинца чуть ли не под копыта бросилась женская фигура.

Аделаидка?! Откуда прознала?

— Возвращайся, Вацлав… — любимые, полные неизлитых слез, глаза смотрели снизу вверх.

— Ну, конечно, милая.

— Возвращайся, возвращайся, возвращайся, — как заклинание, твердила она.

Малопольская княжна шла рядом, держалась за стремя, до самых ворот шла.

— Обязательно, слышишь, обязательно возвращайся. Ты должен! Мы с тобой еще многого не сделали. Главного не сделали в этой жизни.

Он улыбался, кивал. Он не слушал. Думал, как бы не ломанулась дочь Лешко Белого за ним в ворота.

Обошлось… Дружинники из привратной стражи бережно и деликатно отцепили Аделаидку от стремени, оттерли в сторонку. Хорошо — не выла, не плакала, не причитала, милая, хороня заживо, как иные бабы неразумные. Нет, правда, — спасибо на том. С жениным воем в спину уезжать было бы вдвойне тяжелее.

Ворота закрылись, едва конь вышел из-под низкой арки. Глухо стукнули обитые медью дубовые створки. Заворочался в смазанных пазах тяжелый засов. На мост через Волхов Бурцев въехал в гордом одиночестве. В пугающе гордом… Спешился, привязал коня к толстым жердям ограждения — темным сухим, потрескавшимся от солнца и времени. Шагнул вперед…

Впереди — на удивление безлюдно. Ни души на том берегу. Внизу, под ногами — ленивые воды Волхова. Вверху, над головой — ясное безоблачное небо. Мост, на котором стоял Бурцев, — длинный, широкий, прочный. Как и подобало мосту, нависавшему над большой рекой и связывавшему две части великого града. Немало злых бунтов, жестоких баталий не на живот, а на смерть, немало кровавых кулачных да палочных потех повидал этот мостик. Сегодня вот тоже намечалась неслабая разборка.

На Торговой стороне загудело, загомонило приближающееся людское многоголосье… Берег быстро оживал, заполнялся народом. Разношерстная человеческая масса лавиной валила к мосту из тесных, бедняцких, и широких, зажиточных, улиц и была подобна второму Волхову, пущенному поперек реки.

Толпа вступила на мост. Бревна и дощатый настил отозвались испуганной дрожью. Да уж, господа новгородцы… Рожи — красные, пьяные. Глаза — осоловелые. В руках — палки, а кое у кого — и сталь обнаженная. Впереди — конопатый заводила с дубинкой. Никак Мишка Пустобрех?! А и в самом деле — он! Ну, теперь и дурному ясно, чьи уши торчат за бунтом. Точно, купчишки Ивановской ста, стонущие без прибыльной торговли с немчурой, народ на князя натравливают. Тех самых мужиков, что в ополчении на Чудском льду вместе с Ярославичем ливонцев били! Ох, и непостоянен же ты, Господин Великий Новгород! Как девка капризная…

Толпа приближалась. Конь позади всхрапнул, начал рваться с привязи. Оборвет повод — пиши пропало. Там, у седла, приторочено оружие. В руках у Бурцева оружия не было. Потому что не должно быть. На переговоры ведь, вроде как, вышел. Для начала… Оружие в руках оппонента — оно всегда нервирует, толкает на необдуманные, необратимые поступки, а тут нужно постараться решить дело миром. По возможности.

Шлем свой с забралом-личиной одевать Бурцев тоже не стал: пусть открытое лицо видят новгородцы. Авось, так доверия больше будет. На нем позвякивала лишь трофейная кольчуга, штандартенфюрера СС Фридриха фон Берберга. Хорошая такая кольчужка, надежная, оружейниками Третьего Рейха выкованная, не поддающаяся ни мечу, ни копью, ни стреле. Хотя с другой стороны… Положительной плавучестью фашистская чудо-бронь не обладает. Так что если сбросят с моста — это верная смерть. Как скоро идут на дно люди в доспехах, Бурцев уже видел. На Чудском озере.

Разгоряченная людская масса перла вперед, а ему полагалось стоять. А невесело стоять одному, да супротив пьяной толпы… Толпа — сила дурная, беспощадная. Захочет — враз затопчет, задавит, заглотит вместе с кольчугой, и не подавится. Мост ходил ходуном, скрипел и пошатывался. Новгородцы были уже близко и останавливаться не собирались.

Бурцев поднял руку, рявкнул хорошо поставленным воеводским голосом:

— Сто-о-оять! Вашу мать!

— …ать! …ать! — разнеслось над Волховом.

Как ни странно, но они остановились. Наверное, только лишь от удивления, что вот он, один-одинешенек, пеший, неоружный, кричит на них и еще на что-то смеет надеяться. Однако гомон стих. Залитые глаза выражали интерес. Что ж, уже лучше — можно начинать переговоры.

— Что нужно, новгородцы?! — тут главное давить до конца и ни в коем разе не выказывать своего страха.

Бурцев страха не выказывал. Бурцев сам пошел на толпу. Поджилки, правда, тряслись, но со стороны заметно не было. Шаг был твердым, решительным. Раз, два, три шага… Хватит.

После недолгой заминки навстречу выступил Мишка. Ухмыляется, Пустобрех, чувствуя за спиной безликую, безвольную силу, поигрывает дубинушкой, тоже идет уверенно, вразвалочку. Но глазенки все ж-таки бегают…

— С князем Александром говорить хоти-и-им! Пусть ответ держи-и-ит!

Пустобрех повернулся к толпе, призывно взмахнул дубинкой, будто дирижерской палочкой.

— Пущай ответит князь! — раздались зычные голоса.

— Пу-щай!

Ага, у конопатого тут еще и группа поддержки имеется! Это хуже…

— Нету князя! — во весь голос гаркнул Бурцев. — Я за него!

— А кто ж ты таков? — недобро сощурил глаз Мишка Пустобрех. Дубинка в его руках так и ходила из ладони в ладонь. Руки у парня, видать, здорово чесались.

— А то не знаешь, Пустобрех? Воевода княжий. Василием кличут.

— Это-то нам ведомо. А вот откуда ты взялся на наши головы, воевода Василий? Кто твои отец-мать? Иль ты бесов сын, как о тебе люди говорят?

— Откуда взялся? Отец-мать? — Бурцев хмыкнул. Ага, так вам и выложи о себе всю подноготную…

Ни к месту, ни ко времени вспомнилась засевшая в голове еще со школьных лет былина о Ваське Буслаеве. Зачин сказания так и рвался с языка. А что? Чем не легенда для нездешнего чужака. Бурцев не удержался — продекламировал насмешливо, глядя прямо в глаза Мишке:

— В славном великом Нове-граде, а и жил Буслай до девяноста лет… То мой отец, Пустобрех. Ну, а мать — Амелфа Тимофеевна. Доволен теперь?

— Брехня! — пьяно вскричал кто-то.

В передние ряды протолкался лохматенький, щупленький — соплей перешибить можно — нетрезвый человечек с изъеденной оспой лицом и оттопыренными ушами.

— Это я! Я Васька, Буслаев сын! Это мою маманьку Амелфой Тимофеевной кличут! Что же такое деется, люди добрые?!

Крикнул — и юркнул обратно в толпу. Вот, блин! Васька Буслаев! И смех, и грех! Да и ты тоже, Васек, хорош! Сглупил, сглупил. Былинок в детстве перечитал…

Толпа недовольно ворчала: самозванцев здесь не жаловали. Значит, один-ноль в пользу Мишки Пустобреха. Нужно срочнонабирать очки.

— Хватит лясы точить, новгородцы! — рявкнул Бурцев. — Говорите, чего надо, и разойдемся подобру-поздорову!

— Подобру-поздорову — это уже навряд ли, — осклабился Мишка. — А для начала нам надобен бесерменин княжий Арапша!

— Зачем?

— А живота его лишить хотим. Дабы впредь девок новгородских не портил.

Бурцев нахмурился. Что еще за чушь?! За княжьими дружинниками никогда подобного беспредела не водилось, а за татарскими союзниками Ярославича — и подавно. Жесткая школа ханских туменов, где казнят за малейшую провинность, не проходит даром: дисциплины в степняцких отрядах будет поболее, чем в разбитных новгородских ватагах.

— Где та девка? Покажите ее! — потребовал Бурцев. — Устроим разбирательство по всей строгости. Кто виновен — накажем.

Мишка замялся. Ясное ведь дело: никакой девки нет и в помине. Есть провокация. Дешевая и безграмотная притом! Но Пустобрех-то этого нипочем не признает. Тем более прилюдно.

— Отдавай Арапшу! — завопили из толпы.

— Он снасильничал!

— Точно знаем!

Крикуны-заводилы не зевали — волновали толпу.

— Когда?! — рыкнул Бурцев, — Когда снасильничал?

— Сегодня, — не подумав, брякнул Мишка Пустобрех. — Утром.

Что и требовалось доказать!

Бурцев отвесил пьяной толпе земной поклон, чем немало удивил и озадачил новгородцев. А главное — заставил умолкнуть купеческих наймитов. Затем провозгласил в наступившей тишине — громко и торжественно:

— Так пусть знает честной новгородский люд, что Арапша отбыл вчера вместе с князем, а посему никак не мог сотворить того, в чем его обвиняют.

В толпе загомонили, заволновались. Воинственный пыл спадал, недоумение росло. Если проблема только в Арапше — то она решена. Увы, все оказалось не так просто.

— Колдун Васька татарина-балвохвала защищает! — снова выкрикнули откуда-то из задних рядов. — На костер чернокнижника! Бе-е-ей!

Мишка напал первым. Пустобрех подошел уже достаточно близко и только выжидал подходящего момента, чтобы пустить дубинку в ход. И, видимо, подходящим счел кульминацию переговорного процесса. Подбодренный крикунами-зачинщиками, Мишка перехватил свое оружие двумя руками, размахнулся с плеча, ухнул…

Слишком долгие приготовления — Бурцев отреагировал быстрее. Разворот, уход с линии атаки…

Дубинка Мишки — небольшая, но увесистая вязовая палица — ударила сверху вниз, прогудела в воздухе, стукнулась толстым концом о дощатый настил моста, отскочила от сухого дерева. Когда Пустобрех размахивался второй раз, Бурцев вспомнил рукопашное прошлое. Тренированное, не скучающее без учебных спаррингов на дружинном дворе тело вспомнило само… И тело ответило. Бурцев достал конопатого здоровяка ногой. Легко, да с подскоком.

Позиция — лучше не придумаешь! Противник беззащитен: обе руки с дубинкой задраны вверх, позвоночник выгнут, корпус откинут назад. Тут и просто толкнуть его достаточно, чтоб опрокинуть. Но толкаться в бою Бурцев не привык. В бою он бил сильно и жестко. Как правило… Мишка Пустобрех исключением из правил не был.

Удар в челюсть. Пяткой. А на пяточке — каблучок тяжелого сапожка. А на каблучке — стальная подковка. В общем, вышло неслабо: сильнее вышло, чем кастетом. Мишка не успел ничего предпринять. И понять, вероятно, тоже. Высокие удары с ноги непривычны здешним кулачным бойцам. Ногами новгородцы разве что добивали или, точнее, дотаптывали павшего противника в лютом бою стенка на стенку. А чтоб вот этак — в морду, да в нокаут… Здесь такое еще было в диковинку.

Пустобрех грохнулся на мост. Упал навзничь — всей хребтиной о доски. Да так и застыл. Надолго, судя по всему. Выроненная палица откатилась в сторону. Бурцев поднял дубинку. Хотел зашвырнуть подальше в Волхов, да передумал. Замершая, было, толпа уже выплевывала, одного за другим, новых крепких ребятушек с дрекольем. Тоже, видать, зачинщики — из тех, что заодно с Пустобрехом были.

— Колдовством Мишку одолели! — орали парни в голос, заводя хмельной люд. — Истинно, колдовством! Не задрать православному христианину ноги выше головы! Балвохвальские то штучки!

Толпа волновалась. Крикуны с дубьем наступали. Бурцев пятился, подняв трофейную палицу. Приходилось ему однажды участвовать в палочном бою. Со Збыславом в Силезии дрался по польской правде. Но тогда бились один на один. И щит тогда на левой руке висел. Сейчас противников было больше, а щита — нема. Один пропущенный удар — и хана! От богатырского удара богатырским же ослопом, наверное, даже чудо-кольчуга не спасет — сшибут, блин, с ног на раз-два. А уж если шарахнут по черепу…

— Навалимся всем миром, правослывны-я! Хватай Ваську-чернокнижника-а!

«Мир», однако, медлил. «Мир» хотел вначале посмотреть на палочную потеху.

В этот раз напали сразу двое. Одного Бурцев уложил на подходе — вмазал Мишкиной палицей в голову — новгородец свалился, не пикнув. А вот от дубинки второго мужичка едва успел прикрыться. И, не мешкая, хорошенько засадил подъемом сапога противнику промеж ног.

Крикун-зачинщик согнулся в три погибели, упал в корчах. Отполз, причитая:

— Пошто по срамному месту бьешь, Васька-ирод-нечестивец?!

Бурцев добавил. Дубинкой по макушке. Тоже, блин, рыцари выискались! Сначала прут вдвоем на одного, а потом упрекают, что бой не по правилам!

А к нему уже подскочили еще трое.

Ну что сказать… Любили в Новограде палочные бои, Перуном еще завещанные[19]. Однако в боях этих, как и в сшибке на кулачках, ставка делалась прежде всего на силу и удаль молодецкую, а не на ловкость или мастерство.

Мужики просто хватали дубье за один конец и били другим. Грубо, сильно, без затей. Сверху, да сбоку — наискось. Сбоку, да сверху. Мешая друг другу, а то и задевая ненароком в горячке сражения собственных товарищей. Защиты или тычковых ударов в палочном бою эти ребята не знали. Бурцев знал. И то знал, и другое. И кое-что еще. И дрался в иной манере. Как когда-то лупил скинов резиновой дубинкой в ОМОНе, как рубился мечом в Польше, Пруссии и на льду Чудского озера. А еще… Перехватив палку посередке, он ловко орудовал ею, как автоматом в рукопашной. С прикладом и с примкнутым штыком. Пока это помогало.

Из толпы выскакивали все новые и новые крикуны с дрекольем. Но все — не профессиональные бойцы, а так — пропойцы-наймиты, шумливая вечевая дружина с пудовыми кулаками и усохшими мозгами, привыкшая брать числом и горлом. Бурцев вертелся, крутился, как белка в колесе. Уклонялся, парировал, отбивался, сам наносил удары — благо, ширина моста не позволяла противникам зайти в тыл. И отступал к лошади, оставляя на мосту побитых и калечных.

От него отстали. Получив неожиданно жесткий отпор от одиночки, вечевые костоломы чесали репы, хорохорились, однако сызнова лезть под палку Бурцева не спешили. Бойцы пятились. Стонали раненные, возбуждено шумела хмельная толпа.

— Народ честной, да что же такое деется?! — громко и отчетливо возопил кто-то. Кажется, это был тот самый Василий Буслаев в засушенном виде. — Приблудный Васька-чернокнижник, самозванец бесов, наших бьет, новогородских!

— У-у-у! А-а-а! — возмущение и негодование.

А вперед уже проталкивались купеческие вояки. При броне и шеломах. С щитами, мечами, копьями…

«От этих ребяток палочкой уже не отмахнешься!» — подумал Бурцев.

… и с луками.

Стрела с тяжелым граненым наконечником нежданно-негаданно вылетела из толпы, ударила в плечо. Сильно ударила — едва не опрокинула. А вот это уже грубеж! Если б не трофейная кольчужка Фридриха фон Берберга, было бы хреново. Любую другую кольчугу бронебойная стрела, пущенная почти в упор, продырявила б в два счета.

— Кол-дов-ство! — заорали в толпе.

— Броня от стрел заговоренная на Ваське!

— Хватай его-о-о! В костер его-о-о!

И вот тут толпа подалась. Заревела многоголосым пьяным басом, хлынула на бойца-одиночку.

Сомнут! Сметут! Снесут! Это было ясно, как Божий день. Им всем было ясно. Бурцев досадливо сплюнул. Эх, мужики новогородские, вот ведь доверчивый и склочный народец! Ладно, палку — в Волхов. Пришла пора пускать в ход тяжелую артиллерию, а за неимением оной, придется воспользоваться…

Бурцев нырнул под брюхо лошади. Там, с другой стороны к седлу приторочен «MG-42», отбитый у цайткоманды СС на Чудском озере. Ручной пулемет со сложенными сошками готов к бою. Коробка барабанного магазина на полсотни патронов топорщится слева. Первый патрон ленты — в патроннике. Взята эта бандура, вообще-то, на крайний случай. Но уж куда крайнее-то?! Бурцев выругался: он так надеялся договориться без пулемета! Ан не дают…

Пьяная орущая толпа ничего не видела. Или не желала видеть. Или не желала понимать. Толпа не остановилась, когда Бурцев выступил из-за лошади с 11-килограмовым «МG-42» наперевес. Пулеметный ремень давил плечо, зато руки почти не ощущали веса оружия. А толпа надвигалась. Метров двадцать уже осталось. Или пятнадцать. Бей хоть прямо с рук — не промахнешься. Но нельзя же вот так сразу устраивать расстрел демонстрантов!

Первую очередь Бурцев пустил поверх голов — в белый свет, как в копеечку. Грохот и раскаты затяжного эха над Волховом… Бьющаяся от ужаса лошадь на привязи. И многоголосый нечеловеческий вопль…

— Гро-мо-мет! У него громомет!

Толпа встала. Как вкопанная. В каком-то десятке метров. Ага, проняло?!

— Расходились бы вы по домам, гой еси, люди добрые! Мля!

«Добрые люди» с дурными глазами и красными испуганно-злыми лицами тормозили. Он поторопил: вторая очередь прочертила неровную границу между Бурцевым и толпой. Пули застучали о мост под ногами новгородцев. С дощатого настила полетела щепа. Пунктир пулевых отверстий отчетливо обозначился на затоптанном до черноты дереве.

Есть! Толпа кричала и пятилась. Отвоевано еще метров пять. Десять… Были б новгородцы не пьяными — бежали б давно, теряя порты. А так — нет. Так соображают долго. Впрочем, хмельные головы быстро трезвели.

— Уходите, пока добром просят, а? — снова предложил Бурцев.

Он стоял. Толпа откатывалась. Отступали здоровые, отползали побитые. И слава Богу! Лишь бы в людей стрелять не пришлось.

И словно кто прочел его мысли.

— Не бо-и-ись, христиане! Не могет Васька гром и стрелы незримые колдовские в нас метать! В том нам заступа Божия перед чернокнижием нечестивым!

Толпа остановилась где-то на середине моста. Засомневались люди, загомонили, стряхивая оцепенение ужаса. Выходило не так, как хотел Бурцев. О страшной силе «невидимых стрел» были наслышаны все. Но, похоже, новгородцам, действительно, невдомек, почему колдовской громомет шуметь — шумит, а людей не валит. Стрельбу вхолостую — на испуг — здесь не признавали. Смертельное оружие должно бить насмерть — так разумели новгородцы. А если оружие не бьет… Значит, не страшное оно уже и не смертельное вовсе. Бунтари приободрились:

— Вперед, други! Господь оборонит нас! Нешто отступим теперь перед балвохвалом?!

— Бе-е-ей колдуна!

— В Волхов людишек княжьих!

— Круши-и-и!

— Васько-то один всего!

— На костер его!

— А девку чернокнижника растянуть и четвертовать!

— Только потешимся с ней по первоначалу!

— Га-га-га!

Пьяным взбудораженным людом управлять просто. Пьяный взбудораженный люд хорошо разумеет громкий окрик, да ко времени брошенное глумливое словцо. А вот остановить возбужденную толпу нелегко. Остановить ее может разве что вид собственной крови. И чем крови той будет больше, тем лучше.

Живая стена боязливо, осторожно, но все же снова надвигалась на Бурцева.

Вид крови?.. Снова палить в воздух или под ноги — бессмысленно. Это будет демонстрация слабости. А слабость только раззадорит обозленных новгородцев. Стрелять на поражение? Нельзя. Свои же, русичи. С ними ведь бок о бок немца воевали! И что же, косить теперь их из немецкого же пулемета?!

Но и не стрелять нельзя. Если не остановить толпу сейчас, на мосту — просочится зараза на Софийскую сторону, всколыхнет весь Великий Новгород. Когда-то, много лет… много лет тому вперед омоновское оцепление в Нижнем парке вышло навстречу бритоголовым скинам — вышло без оружия, уповая на одни лишь спецсредства и собственную крутизну. То была ошибка. Сейчас Бурцев мог ее повторить. А мог и не повторять.

Он поднял теплый ствол «MG-42»:

— Да стойте же вы, дурни!

Дурни стоять не желали. Дурни шли. Лезли на пулемет. Хмурые, злые, рычащие, кричащие… Испуганные и от того еще более страшные.

— Смерть колдуну!

— Смерть бесерменам татарским и княжьим дружинникам!

— И женам их и детям!

— Долой князя!

Вот ведь гадство! Бурцев тряхнул пулеметом:

— Остановитесь! Одумайтесь, олухи царя небесного!

Он отступил. На шаг. На два…

Его больше не слушали и не слышали.

Он остановился.

— Сто-о-оять, говорю!

Никакой реакции…

Раздавят. Сначала его, потом остальных.

Палец чесался о спусковой крючок. Бурцев стиснул зубы. Жаль… Но иначе — никак. Вы уж простите, мужики новогородские, только Аделаидку я вам на растерзание не отдам.

Ох, палец чесался. И противостоять этому зуду никак невозможно. Что ж, по крайней мере, на мосту нет баб и детишек. А вот там — за спиной, за воротами детинца есть.

Он ударил в толпу. Метров с десяти. Понизу, по ногам. Длинной-предлинной очередью. Пулемет заплясал, задергался в руках.

И снова крики, и снова вопли. Только громче, только истошнее, только страшнее, чем прежде. Словно гигантской косой полоснуло нетрезвых мужиков под коленки. Люди падали друг на друга беспомощными, орущими кулями. Цеплялись друг за друга. Валили друг друга. Много людей: новгородцы стояли плотно, и каждая выпущенная пуля валила по несколько человек зараз.

На черный грязный мост и в свинцовые воды Волхва брызнуло красным. Бурцев показал толпе ее кровь. И толпа шарахнулась прочь.

Остались только раненые — те, что не смогли встать и уйти. Десятка два с простреленными ногами корчилось на скользких досках. Слабо шевелились еще трое — сбитые в палочном бою. Проклятье! Были и убитые. Два. Нет, три… Нет, пять… Целых пять человек, падая, угодили под идущие понизу пули. Или пляшущий «МG-42» все же ударил чуть выше, чем рассчитывал Бурцев?

Полдесятка убитых. Двадцать раненых. Остальные калечили и убивали друг друга сами. Над Волховом царили паника. И давка… Новгородцы бежали с моста. Но плотная пробка копошащихся человеческих тел не пускала беглецов. Одни безумцы сбивали с ноги топтали других. И лезли по телам, по головам..

Воздух звенел от криков. Под напором людской массы рухнули ограждения. В воду новгородцы сыпались целыми гроздьями. И доплыть до берега суждено было не всем.

Сейчас, с ремнем фашистского пулемета на плече, Бурцев и сам чувствовал себя каким-то эсэсовцем с закатанными по локоть рукавами. А что? «МG-42» в руках, трупы под ногами, разбегающаяся в панике толпа. Сверхчеловек, мля!. Бурцев швырнул пулемет на черные доски с красными потеками. Ну отчего?! Зачем так?! Почему иначе нельзя?!

Он шел к раненым — помочь, перевязать, спасти… Те, превозмогая боль, отползали прочь. Крестились, проклинали, стонали, плакали… Лопоухий мужичонка — тезка с грозной фамилией Буслаев, с перебитой правой голенью вдруг вцепился в ограждения моста, подтянулся, охнув, перегнулся через перила.

— Куда, дурень?!

Мужик обернулся к Бурцеву, выругался — зло, страшно, матерно. Смачно плюнул. Бросился вниз.

По-че-му?! Да почему же?! Бурцев остановился, тупо глядя на кровавый след, что оставил лопоухий тезка.

— Не зама-а-ай, — тихонько проскулили под ногами.

Знакомый голос. Знакомый, только утративший былую силу и звонкость. Будто громкость сбавили, будто заглушку вставили…

Мишка Пустобрех очнулся! Купеческий горлопан и заводила, перебаламутивший по заказу Ивановской ста вече, притащивший пол-Новгорода на мост — под пулемет!

Этого Бурцев сбросил в Волхов сам.

И снова гудел колокол, и вновь шумело вече. Теперь уже в детинце — перед Софийским собором, под присмотром дружинников Александра Ярославича, нукеров Арапши и гридей архиепископа Спиридона. Князь с дружиной, благополучно отогнав ливонцев от Пскова, вернулся на следующий день после бунта. Владыка прибыл в ночь. И вот творился суд. Судилище, точнее, — громкое и беспощадное.

Зачинщики волнений из Ивановской ста, конечно, бежали, предатель-посадник — тоже, так что подсудимый нынче был только один: вече требовало от князя казни воеводы-чернокнижника. Спиридон принял сторону новгородцев. Александр же твердо стоял на своем.

— Василько будет жить! — в который уж раз доносился от Софии зычный глас Ярославича.

Сам Бурцев сидел в пустой горнице — в той самой, с необъятным дубовым столом и длинными скамьями, где проходили княжьи советы. Вроде как под негласным домашним арестом сидел. Вокруг, правда, Дмитрий, Гаврила, Бурангул, Освальд, дядька Адам и Збыслав. Гаврила Алексич тоже здесь. Все хмурые, молчаливые, при оружии. Будут драться за своего воеводу, ежели что. И за дверями тоже сгрудились верные бойцы, многие из которых проверены еще в Польше и Пруссии.

А в уголке тихонько всхлипывала, надрывая сердце, Аделаидка. Жена пана Освальда Ядвига Кульмская как могла утешала малопольскую княжну. Да разве ж утешишь ее сейчас…

Бурцев вздохнул. Воспоминания лезли в голову. О лучших временах воспоминания, о славных деньках… Как ведь оно все было! Из Дерптского похода он с женой и верными соратниками вернулся к Александру Ярославичу. Князь дослушал сказку, недосказанную тогда — на Чудском льду под Вороньим Камнем. Подивился. Ездил потом с малой дружиной — искал в новгородских землях арийские башни перехода. Платц-башни — так их называли эсэсовцы цайткоманды.

На земли соседей Александр не лез — к чему ненужные ссоры? А магические башни, отмеченные в карте фон Берберга под Новгородом и у Пскова — на реке Великой, обнаружил скоро. Выставил сторожей — тем и ограничился. Ну, не пожелал православный князь с балвохвальством стародавним связываться. А может, не захотел ненароком хуже, чем есть, сделать. «Пусть чужое колдовство впредь спит в своем логове нетревожимо, и да будет так!», — объявил свою волю Ярославич.

Князь даже не позволил Сыма Цзяну сотворить блокирующие магическую силу башен заклинания. И Бурцеву впредь иметь дело с языческими строениями запретил.

Да он-то, как раз, и не рвался особо. Без ключей — малых шлюссель-башен — от этих древних развалин толку мало: время себе не подчинить, а связывать магией колдовские руины в единую сеть ради мирового господства в тринадцатом веке… Глупо это. Фашикам оно, может, и нужно, а Бурцеву — ни к чему. Бурцеву хватало того, что есть.

Ярославич-то принял его хорошо, обласкал — грех жаловаться. В старшую дружину взял, воеводой вот поставил. Боярином при себе сделать хотел, да тут уж сам Бурцев воспротивился — к чему ему боярская шапка? Шелома доброго хватит, да друзей старых в подначальной дружине…

Мудрый князь не жалел казны и милостей — сполна платил за верность и доблесть не только русичам, но и толковым иноземным союзникам. А потому тот, кто примыкал к дружине Ярославича, как правило, оставался при ней надолго и с великой радостью. И тут уж Александра не интересовало мнение Господина Великого. Пришлому князю требовалась надежная и крепкая опора, а среди взбалмошных новгородцев такой ни в жисть не сыскать.

Правда, иноземцам приходилось осваивать русский. Древнерусский, вернее. Ничего, справлялись. Справились и бойцы Бурцева — вся его интернациональная ватага. Ну, разве что китаец Сыма Цзян еще забавно коверкал славянскую речь, как прежде — татарскую, и веселил своим чудным выговором княжескую дружину.

В общем, с людьми все выходило славно, а вот с захваченным оружием фашиков — иначе. Подбитые танки и расстрелянные мотоциклы благополучно ржавели на Чудском озере, но все остальное можно было использовать. Сразу же после Ледового побоища Бурцев загорелся идеей создать при дружине Александра небольшой отрядец — этакий мобильный конно-стрелковый взвод или хотя бы отделение, вооруженное трофейными «шмайсерами» и пулеметами. Выделил с позволения князя часть боеприпасов из арсенала цайткоманды на учебные стрельбы. Увы, дружинники — даже ветераны дерптского похода — все еще робели перед «громометами» и хоть шума на стрельбище производили много, но меткостью не отличались. Ребята, бормоча то молитвы, то заговоры от злых сил, жали на курок, крепко жмурясь, и облегченно вздыхали, когда все заканчивалось.

Должный интерес к эсэсовским «самострелам» и необходимое для успешных занятий бесстрашие проявляли только сам Бурцев, китайский мудрец Сыма Цзян, да жадная до чужих тайн Ядвига. Бывшую шпионку тевтонского ландмейстера настолько занимали диковинки «небесного воинства», что Бурцев не удержался — дал в индивидуальном порядке этой рыжей бестии несколько практических уроков стрельбы. И из «шмайсера», и из ручного «МG-42».

Возлюбленная добжиньского рыцаря визжала от ужаса и восторга. Пару раз даже попала в мишень. Просила «погромыхать невидимыми стрелами» еще, но Бурцев отказал. Такой дай волю — все патроны переведет развлечения ради. Зато Ядвиге и Сыма Цзяну, как самым продвинутым в стрелковом деле, было позволено сколь угодно долго лязгать затворами и упражняться с разряженным оружием. А вот до гранат у них дело так и не дошло.

Новгородцев не на шутку встревожили занятия Бурцева. Господин Великий Новгород всегда опасался за свою свободу, но порой опасения эти, умело подогреваемые местной знатью, превращались в болезненную фобию. Вот и пополз по городу слушок, будто Александр заключил договор с нечистой силой, а княжеский воевода-чернокнижник — посредник в том договоре. «Ты, княже, немцев одолел адовым оружием и им же теперь нашу вольницу прибрать к своим рукам хочешь!» — обвинило вече Ярославича.

Речи те были неприятны и опасны. И дабы не будоражить народ понапрасну, князь устроил показательную казнь колдовских «громометов». Все как положено: крестный ход к Волхову и — бултых, бултых… С моста… Ствол за стволом, ящик за ящиком…

Однако в речные воды кануло не все. Кое-что из трофеев предусмотрительный Ярославич припрятал и передал на хранение Бурцеву. Князь знал теперь куда больше других и не видел уже дьявольского промысла в грозном оружии будущегоНаоборот желал иметь в своем распоряжении хотя бы малую его часть. Стрельбы, конечно, пришлось прекратить, но несколько «шмайсеров», с полдесятка гранат, небольшой запас «невидимых стрел» и пулемет «MG-42» заняли свое место в заветном подвальчике, ключ от которого Бурцев всегда держал при себе.

Там же, в тайном арсенале, лежала и чудо-кольчуга Фридриха фон Берберга, что не налезала на князя, но оказалась впору княжескому воеводе. А вот прочный щит, да тинаново-вольфрамовый меч-кладенец Александр оставил себе. В комплекте не хватало только шлема — рогатое боевое ведро эсэсовского штандартенфюрера благополучно упокоилось на дне Чудского озера вместе с головой фон Бербергова оруженосца.

Снова возмущенный гул донесся с площади перед Софией. Из-за фашистской кольчужки да пулемета разгорелся весь сыр-бор! Если б дружина Бурцева изрубила бунтовщиков мечами и переколола копьями, если б спалила при подавлении массовых волнений полгорода, если б вырезала подчистую семьи смутьянов — никаких претензий к воеводе, наверное, и не было бы. Но обратить против новгородцев «невидимые стрелы» и свалить запретным «колдовством» два с половиной десятка человек — это, как оказалось, совсем другое дело. И вот…

— Пошто воевода утаил громометы адовы?! — вопрошало вече.

— Моя воля такова была! — держал ответ Александр.

— Не добрая то воля, княже!

— А кабы немец Псков занял и к Новогородским стенам подступил, тогда добрая стала б?!

— Васька-чернокнижник не немцев — новгородцев калечил и живота лишал.

— А что еще ему оставалось?

Ответа не было. Были возмущенные разноголосые вопли…

— Не надобен нам такой князь!

— Не надобен такой воевода!

Спорили долго. И владыка держал слово. И Господа Новогородская. И черные люди кричали.

Кое-кто еще пытался под шумок сбросить князя. Не вышло. Без зачинщиков Ивановской ста — никак. Но…

— Не надобен Васька-воевода Новгороду! — тут уж голоса с вечевой площади звучали слаженно, единодушно. Никаких подстрекательств, никаких подкупных крикунов сейчас не требовалось. Бурцев слышал пресловутый глас народа.

— Не-на-до-бен!

— Все колдовские самострелы-громометы в Волхо-о-в! Все без остатка!

— И доспех Васькин заговоренный — туда же!

Однако жизнь своему воеводе князь все же отстоял:

— Громометы — берите, топите! Кольчугу — тоже! Нужен вам другой воевода — да будет так! Но Василько казнить не позволю!

На том и порешили.

Вече расходилось, гудя и бурля. Но все же мирно расходилось. А через четверть часа в горницу вступил хмуролицый князь в сопровождении владыки Спиридона. Сказал, отведя глаза:

— Нужен мне, Василько, верный человек в Пскове. Князя псковичи себе никак не выберут, и неспокойно там нынче. Да и за балвохвальской башней никто лучше тебя не присмотрит. Что, возьмешься?

Бурцев усмехнулся. Вроде как почетная ссылка выходит? Альтернатива казни и позорному изгнанию. Что ж, оно и к лучшему. Буйным Новгородом он уж сыт по горло.

— Возьмусь, княже, — Бурцев кивнул. — Только людей своих с собой заберу.

— Бери, — охотно согласился Александр, — И еще дам сколько потребно. Ты уж прости, Василько, но новгородцы тебе здесь все равно жить не дадут. И…

И к величайшему удивлению владыки, гордый князь Александр Ярославич по прозвищу Невский, не гнувший спину ни перед врагом, ни перед другом, поклонился вдруг в пояс своему воеводе.

— … и спаси тебя Господь, что не пропустил бунтовщиков к моей семье и к семьям дружинных людей. Не держи зла, Василько, ни на меня, ни на Господина Великого Новгорода.

Бурцев вздохнул, кликнул китайского мудреца, протянул ключ от тайного арсенала, что перестал быть тайным:

— Сыма Цзян, сдай князю оружие «небесного воинства». Все оружие. И кольчугу немецкую не забудь.

Китаец молча кивнул и вышел с князем за дверь. Эх, славная будет нынче пожива ненасытному, ничьей воле неподвластному Волхову.

… Уезжали скрытно, как тати. Поздней ночью уезжали. Лишь выбравшись из притихшего города, заполили факелы. А на душе при всем при этом было хорошо и покойно.

— Васлав… — Сыма Цзян вдруг заговорщицки подмигнул глазом-щелкой.

— Что, Сема?

Китаец приоткрыл седельную сумку. Два «шмайсера» и ручная граната-колотушка «М-24» на миг попали в факельный свет.

Ну, проныра китайская! Приныкал! Заховал-таки от Ярославича!

— Да как ты…

— Не сердися, Васлав — зашептал Сыма Цзян. — Князя Александра говорилась, что в Пскова-города тоже сильна неспокойна и…

— Что «и»?

— Князя сама положила эта в моя сумка, когда никто никакая не видела. Князя сказала — отдавай для Василька.

Ах, вот оно в чем дело! Прощальный подарочек, значит. Ну, спасибо, князь, на добром слове… Бурцеву стало веселее.

— Ну-ка Дмитрий, Гаврила, чего как на похороны едем? Запевайте!

Теперь можно. Дурной буйный Новгород давно уж позади. А под рукой два ствола с гранатой. Чего еще желать?

Подтянули все. Даже китайский мудрец Сыма Цзян и татарский юзбаши Бурангул старательно выводили разудалую древнерусскую, слов которой и сам воевода толком не знал.

Одна лишь дочь Лешко Белого, малопольская княжна Агделайда Краковская, смотрела печально. Но слезу, скользнувшую из-под ресниц, в темноте не заметил никто.

— Ну, в чем дело, Аделаидка? — он держал ее за плечи и всматривался в лицо жены. И гадал: ну отчего ж оно так выходит? Почему любимое лицо ни с того, ни с сего вдруг становится чужим и отрешенным? Он не находил тому разумного объяснения. Не мог найти.

Новгородские беды остались позади, а в Пскове все складывается, как нельзя лучше. Народец здесь — после рейда Александра Ярославича и изгнания изменников-израдцев — притихший, покладистый. И под началом у Бурцева — полтыщи дружинников. И лучший дом на дружинном подворье достался воеводе и его молодой жене. Живи, да радуйся. Ан, нет!

Она отводила глаза — красные, воспаленные. Ночью плакала. Опять…

— Я ведь вижу — сама не своя ты, Аделаидка. Может, скажешь, наконец, что стряслось?

И вновь нет ответа. Лишь взгляд, исполненный невысказанной муки. Лишь слабая выстраданная улыбка на дрожащих губах. Лишь слезы в уголках глаз.

— Слушай, может, нам пора с тобой бэбика завести? Нет, в самом деле, пора ведь?

— Кого? — она озадаченно взмахнула ресницами.

— Ну, ребенка…

Аделаида молча мотнула головой. А по щекам — дорожки слез.

Бурцев вздохнул. Отпустил жену. Почти отбросил. Не нежно — грубо. А как с ней еще? Никакой, блин, нежности не хватит, если молчит как партизанка.

Подошел к окну. Душно… Тошно… За мутным бычьим пузырем, уже натянутым к грядущим холодам в небольшом оконном проеме, трудно что-либо разглядеть.

Хотелось чистого свежего воздуха. Но эта закупорка… Бурцев сплюнул, рванул раму с пузырем на себя. Труха, пыль, сухой мох и утренний ветерок с ранней, почти осенней, прохладцей ворвались в горницу. И шум дружинного подворья посреди псковского Крома…

Неприступный Кром — древний детинец, кремль-первооснова наиважнейшего новгородского пригорода жил своей обычной жизнью. Главная и единственная пока крепость Пскова, не обросшего еще Довмонтовой стеной и Середним градом, и градом Окольным, и Завеличьем. Крепость, стоящая на высоком скалистом мысу, промеж рек Великой и Псковой — там, где малая речка под острым углом впадает в большую.

Удобное место для цитадели… Над медлительными речными водами на мощном земляном валу — две деревянные стены. Стены образуют вытянутый, чуть изогнутый, — и удлиненный со стороны Псковы клин. А в основании треугольника-детинца — от реки до реки — непреодолимой дугой выгибается мощная стена из камня, обмазанного глиной.

«Пръступная» — так именовали ее сами псковичи. Ибо только здесь, в междуречье, можно идти на приступ, не потопив войска в реках. Было у каменной стены Крома и иное название. Перси… И нет тут ничего общего с женской грудью. Имеется в виду воин-крепость, каменной грудью встречающий ворога.

Под Персями прорыт ров — Гребля, соединивший две реки и превративший псковский Кром в солидных размеров островок. Через Греблю переброшены мосты. Два — по числу проездных городских ворот. Первые — самые старые, Смердьи ворота, расположены у Смердьей башни, что высится над рекой Великой. Вторые — новые Троицкие или Великие — не так давно прорублены под Троицкой башней возле Псковы-реки во славу князя и святого угодника Всеволода-Гавриила[20].

Обе башни грозно вздымаются по краям каменных Персей. Еще одна — башня-Кутекрома поставлена в устье Псковы или «в куту Крома». Четвертая — Снетная башня, где хранится запас снеди, тоже нависает над малой Псковой-речкой, дабы отпугивать недруга, мыслящего добраться до Крома вплавь. Помимо башен, над укреплениями псковского детинца возвышаются купола деревянного Троицкого собора. Там до сих пор псковичи оберегают, как величайшие святыни, раку с мощами Всеволода-Гавриила, а также щит и меч святого князя.

Внимание Бурцева привлекло оживление, возникшее на дружинном подворье, Что там еще? Люди суетились вокруг человека в монашеском одеянии с огромным, откинутым назад капюшоном. Никак, гость пожаловал? Хм, и не православный монах — католик. Это не то, чтоб очень удивительно. Это, в общем-то, нормально для новгородских земель: вольная торговая республика издавна не притесняет иноверцев, но все же сейчас такие времена… Да и рейд Александра, распугавший всех латинян… А этот святой отец, видать, издалека пришел. Эвона как заляпался — по самую тонзуру.

Черная грязная ряса пилигрима не радовала глаз. И черные грязные проплешины, размытые дождем в усохшей к осени траве на дружинном подворье — тоже. Ранняя осень в этом году будет. Осень… Надо же, осень Скоро совсем… До чего быстро время летит — никаких цайт-прыжков не надо!

Больше двух лет уж прошло после Ледового побоища. После разгрома ливонцев и эсэсовской цайткоманды. И после смерти несостоявшегося любовничка Аделаиды — штандартенфюрера Фридриха фон Берберга.

Бурцев оглянулся на супругу. Та стояла на прежнем месте, потупив взор. Теребила платье. Молчала в покорном ожидании мужниных слов. Да уж, домострой отдыхает… От прежней взбалмошности княжны не осталось и следа. И было в этом что-то… Что-то подозрительно неправильное было.

Это уж не первый их разговор. И — судя по упорному молчанию Аделаиды — далеко не последний. Да, чего-чего, а упрямости, у полячки не отнять. Но и упертость ее сейчас — особая, непривычная. Тихая какая-то, податливая, не противящаяся, а обволакивающая, если нажать. А оттого и вовсе непреодолимая.

Она молчала. И Бурцев чувствовал — тут не каприз, не мимолетная прихоть. Агделайда Краковская пережила прерванный цайтпрыжок в башне перехода Взгужевежи, и все ее детские капризы канули в Лету. Малопольская княжна после «просветления» стала серьезней, вдумчивей, мудрее, что ли. Но улыбаться-то не разучилась! Отнюдь! Веселилась всегда. До сих пор. До недавних пор. А сейчас… Нет, не башня ариев повинна в беззвучных ночных рыданиях дочери Лешко Белого. Что-то другое грызло изнутри и вытягивало радость жизни из Аделаидки.

Аделаида всхлипнула. Бурцев с ожесточением потер лоб. Ну, что? Что не так?! Раньше этой отрешенности, и тоски этой он за женой не замечал. Потом заметил. Но не придал значения. Потом придал. Но не заговорил. А когда заговорил — не добился ни-че-го. Ничегошеньки! Аделаида молчала. И, как водится, от недосказанности и неясности тревожные мысли лишь сильнее донимали Бурцева. Особенно по утрам, когда он видел заплаканные глаза супруги. В чем дело? Ностальгия по родной Польше? Болезнь какая? Или, может, снова кто в сердце княжны запал и смотреть она уже не может на законного супруга?

Аделаида молчала…

— Послушай, я хочу знать, что происходит. — Он говорил спокойно и твердо, расхаживая по скрипучим, выскобленным до блеска половицам. — Я ведь все равно докопаюсь, рано или поздно.

Аделаида подняла испуганные глаза. На миг. И опустила снова.

— Прости, Вацлав. Боюсь, бросишь меня, коли правду узнаешь…

— Я? Брошу? Да что ты несешь?!

— А узнаешь ты скоро. Как призадумаешься крепко, так все сам и поймешь. И не видать нам более былого счастья.

Бурцев остановился перед женой:

— Значит, так, Аделаида. Не знаю уж, что ты там себе вбила в свою прелестную головку, но какая бы беда ни приключилась…

— Ох, не зарекайся, милый, не надо. И не сердись. Пожалуйста…

В сенях громыхнули дверью. Послышались быстрые шаги. Туды ж растуды ж! Никого и никогда здесь не научишь стучать, прежде чем войти!

А в горницу, громыхая железом, уже вваливался Освальд Добжиньский. Дверь за собой шляхтич не прикрыл. Стало свежо, потянуло сквознячком.

Бывший польский рыцарь-разбойник, а ныне знатный дружинник князя Александра, скалился во весь рот. Высокий, длинноусый, краснощекий он, казалось, наполнил собой и запахом ранней осени всю просторную избу.

— Тю! Агделайда, да ты никак плачешь? Обижает тебя твой Вацлав? Ты, ежели что, мне сразу говори — я его на поединок вызову.

— Чего надо? — оборвал неуместное паясничанье Бурцев.

— Мне — ничего, — отозвался тот. — А вот к супружнице твоей гость желанный явился. Так что возрадуйся, княжна и утри слезки-то!

— Гость? — малопольская княжна в изумлении воззрились на пана Освальда.

Бурцев нахмурился. Здрасьте-пожалуйста! Только гостей им сейчас не хватало! Не ждем, вроде, никого.

— Кто таков? Что за гость? Откуда?

— Монах странствующий. Ажно из самых святых земель идет. К тебе, Агделайдушка, просится.

В заплаканных глазах Аделаиды промелькнул интерес. А что, может, и вовремя незваный гость пожаловал — глядишь, и отвлечет княжну от неведомых тягостных дум…

— И чем же я могу помочь святому отцу? — спросила она.

— Весточку он тебе принес, Агделайда.

— Весточку? — Полячка смахнула слезу. — От кого?

— От братца твоего! От Болеслава…

— От Болеслава?! Не может быть!

Аделаида вмиг просветлела лицом. Захлопала в ладошки. Радовалась сейчас княжна ну совсем как прежде!

— Не может? — Освальд лукаво подмигнул. — А вот глянь-ка сюда. Это монах тебе просил передать.

На ладони добжиньца лежал крестик. Маленький, серебряный, неброский, но изумительно тонкой работы. Знаком был Бурцеву этот крестик. Точнее, не этот — другой, точная его копия — тот, что носила на шее Аделаида.

— Пилигрим в Кракове побывал, — объяснял Освальд. — Князь малопольский Болеслав Стыдливый с супругой своей венгерской княжной Кунигундой Благочестивой приветили паломника, обласкали, да при дворе оставили. Молва-то их самих чуть ли не святыми сделала, так что тут дело понятное. А недавно до Болеслава дошли от купцов слухи, будто в новгородских землях при славном витязе Вацлаве живет дочь Лешко Белого. Измучился братец твой, Агделайда. Хотел сам в гости ехать или посольство снарядить, как полагается, да опекун его — дядя Конрад Мазовецкий — воспротивился.

Старик Конрад — известный немецкий прихвостень. Русичей на дух не переносит, и юному князю Болеславу без ведома своего шагу не позволяет ступить. Ну а паломничек в благодарность за приют и хлеб-соль вызвался помочь княжескому горю: тайком от Конрада отправился вызнать, верно ли люди говорят, а коли верно — так и весточку передать пропавшей сестрице от братца. Ушел странник из Малопольских земель тихо, незаметно: одинокий пилигрим — это ведь не княжеское посольство с дружиной. Ну, и с божьей помощью добрался до Пскова.

Подробностей Аделаида не слушала. Взяла крестик с руки рыцаря, сняла с шеи свой. Оба были схожи — один в один!.

— Да, это крест Болеслава, — княжна улыбалась — Вацлав, я хочу поговорить со святым отцом.

— Не возражаю, — пожал плечами он.

В самом деле — пусть скорбящая незнамо о чем супруга получит хоть какое-то утешение. Бурцев всадил раму с бычьим пузырем на место, кивнул добжиньцу:

— Пойдем-ка, Освальд, кликнем пилигрима.

Долго искать паломника не пришлось Вон, стоитл у крыльца в плотном кольце дружинников. Монах улыбался, вроде бы демонстрируя приязнь, но глаза латинянина оставались холодны. Да, улыбка та — для виду, для отвода глаз. В глубине души католический падре, видно, все же, не жаловал сторонников византийской «ереси» и был в своих убеждениях непоколебим.

Бурцев протолкался поближе, прислушался. Пилигрим вещал что-то о Гробе Господнем и чудесах Святой Земли. Но вещал осторожно, стараясь обходить острые межконфессиональные вопросы и не будоражить чужую паству. Дипломат, однако… И — удивительное дело — по-русски латинянин говорил вполне сносно.

Да и вообще странен был странник. Кряжист, будто гном, в кости широк. Плотный, но не толстый — не жирком, как иная монастырская братия, а мясом оброс. Привычного для многих клириков брюшка — нет и в помине. Аскетической худобы и изможденности тоже не заметно. Зато из-под широких одежд нет-нет, да и вынырнет рука, осеняющая на католический манер крестом покатую грудь. Мускулистая, крепкая рука — такой не крестное знамение творить, а секирой махать, да чтоб поувесистей…

Если б не выбритая макушка и монашеская ряса, Бурцев ни в жисть бы не подумал, что перед ним — святой отец. Бывший омоновец обшарил гостя глазами. А то мало ли… Знавал он однажды монахов, прятавших под рясами «шмайсеры». В Кульме два года назад те монахи такого переполоху наделали… Но нет — этот пилигрим мирный: ни пистолета, ни автомата, ни иного оружия из-под заляпанных грязью одежд не выпирало. И кольчужка под рясой, вроде, не звенит. Простой деревянный крест на груди, четки на запястье, да небольшая походная котомка на сучковатой палке-посохе, что прислонена к крыльцу — вот и весь багаж.

— Эй, падре, — окликнул он гостя.

Монах оборотил к Бурцеву лицо. Все та же фальшивая улыбка, все тот же неприязненно-острый взгляд пронзительно серых глаз.

— Отец…

— Бенедикт, — смиренно склонив голову, представился странник.

— Отец Бенедикт, милости прошу в дом.

Котомку гостя он внес сам. Заодно ощупал содержимое узелка. Ничего опасного: тряпье, да, может, харчи какие. Бурцев расслабился. Что он, в самом деле, прибодался к монаху? Человек услугу оказал — привет Аделаиде от краковской родни привез, а он все подвох ищет.

Наскоро накрыли стол — благо, на службе у щедрого князя было чем. Аделаида первым делом испросила у пришельца из Святой Земели благословения, а уж затем насела с вопросами. Монах отвечал спокойно, торжественно и неторопливо. Говорил много, но все больше о Божьем промысле, нежели о житье-бытье в Краковских землях. И демонстрировал при этом знание не только русского, но и польского языка. Бурцев слушал, мотал на ус. Как выяснилось, побитое, потрепанное татарами при Легнице и русичами на Чудском озере тевтонско-ливонское братство утрачивало былое влияние на Польшу. Даже братец Аделаиды, несмотря на тихий нрав, начинал задумываться, так ли уж необходима ему дядина опека, в значительной степени опиравшаяся на орденские мечи.

Дальше гость долго и занудливо разглагольствовал о добродетелях Болеслава Стыдливого и Кунигунды Благочестивой. Потом рассказывал скучные сказки о Святой Земле. Бурцев, к слову, поинтересовался насчет Хранителей Гроба, смутные и противоречивые слухи о которых доходили до Руси.

— Есть такие, — скупо ответил странник-богомолец. — Новый немецкий орден. Уж года два действует. А больше о нем, собственно, и сказать нечего.

Постепенно темы для разговора иссякли. Аделаида однако прощаться не спешила. Все поглядывала искоса на мужа, мялась… Наедине хочет побыть со святым отцом? Ладно, чего уж там, пусть пообщаются. Извинившись перед гостем и сославшись на занятость, Бурцев поднялся из-за стола, вышел.

Как только в сенях стукнула дверь, Аделаида бухнулась на колени. Поймала руку монаха, прильнула щекой, всхлипнула:

— Святой отец, Господом молю — спаси, помоги советом! Мочи нет терпеть!

Бенедикт нахмурился.

— Встань, дочь моя.

Пилигрим поднял княжну, усадил на лавку подле себя, огладил русые волосы полячки, чуть приобнял сотрясающиеся в беззвучных рыданиях плечи. Успокоил…

— Теперь говори, что гнетет тебя?

— Камень, отец Бенедикт. Тяжкий камень на душе лежит. И супругу милому о том сказать боязно.

— Прелюбодеяние?

Она отшатнулась.

— Как можно? Вацлава своего я люблю всем сердцем. И никто более… — Аделаида запнулась, вспомнив Фридриха фон Берберга.

Покраснела густо. Добавила:

— Теперь мне более никто не нужен. А горько мне от бессилия собственного чрева. Бесплодна я, святой отец. Не могу подарить мужу ни сына-наследника, ни дочь. Пока Вацлав вопросов не задает — мужчины о таких вещах задумываются не сразу. Ну, а как дознается он, что тогда будет? Бросит ведь меня Вацлав. Кому немощная жена нужна?

Монах молчал, размышляя. В холодных серых глазах паломника отражался испуганный взгляд дочери Лешко Белого и блеск невысказанной мысли.

— У Болеслава с Кунигундой тоже нет и не будет детей, — заметил странник. — И они не ропщут. Твой брат и его жена дали обет целомудрия. Они сознательно не предаются плотским утехам, дни и ночи проводя в душеспасительных молитвах.

— Грешна я, святой отец, — вздохнула княжна. — И слишком люблю Вацлава. Не по мне такой подвиг духовный. Ребенка я хочу. И Вацлав — чую — скоро о том заговорит.

— А твой муж? Любит ли он тебя?

Она всхлипнула:

— Пока — да. Что будет дальше, когда откроется моя женская немощь, — не знаю.

— Любая немощь — не что иное, как наказание за грехи наши, дочь моя, — вкрадчиво заметил отец Бенедикт. — И не одну тебя постигла такая кара.

Аделаида покорно склонила голову:

— То мне ведомо, святой отец. Вон — живой пример перед глазами. Ядвига — подруга моя и сестра названная — в прошлом великая распутница и грешница — тоже бездетна. По доброй ли воле или из-за кары Божьей — не знаю. Но рыцарь ее, пан Освальд, и не желает иметь наследника, покуда не вернет себе взгужевежевскую вотчину или не обретет новую. Да и сама Ядвига не шибко убивается. Но у нас-то с Вацлавом все иначе. Ужель я так сильно прогневила Господа, что…

Рыдания, душившие Агделайду Краковскую, не дали ей договорить. Паломник задумался. Но думал он недолго:

— Может, не твоя в том вина? Может, Господь не желает одаривать наследником твоего мужа? Расскажи, что он за человек? По пути сюда я многое слышал о нем. И, знаешь, некоторые вещи заставили меня насторожиться. Поговаривают, будто Вацлав колдовством и магией привлек под знамена новгородского князя нечистую силу и, якобы, потому русичи разбили ливонских рыцарей на Чудском озере.

Аделаида гневно сверкнула очами:

— Поклеп! Напраслина! Вацлав не имеет ничего общего с нечистым. Это ливонцы фон Грюнингена заключили союз с воинами изломанного креста, лживо именовавших себя небесным воинством.

— Но говорят…

— Мало ли что говорят! Я знаю Вацлава лучше, чем кто-либо другой. Два года назад, после разгрома немцев на озере Чудском, он мне поведал свою историю от начала до конца. Истинную историю, которую прежде от всех скрывал…

Монах прищурился.

— И что же это за история, дочь моя?

Голос паломника прозвучал бесстрастно, холодно и отстраненно. Княжна, спохватившись, прикрыла рот ладошкой:

— Я… я не могу говорить об этом. Вацлав просил. Я дала слово…

Пилигрим давил тяжелым взглядом:

— И все-таки… Если ты испрашиваешь моего совета и если ты, действительно, желаешь докопаться до сути своей беды, я должен хотя бы в общих чертах знать, каков человек, от которого ты ждешь и не можешь дождаться ребенка?

— Он … — Слова Аделаиде давались с трудом. — Он из другого мира… Мира ненаступивших времен… В это трудно поверить и еще труднее понять, но… Ох, нет, простите, святой отец. Я не могу. Это невероятная история. Но в ней нет ничего предосудительного. Это сокровенная тайна моего супруга. Поговорите лучше с ним… Если он сочтет нужным, пусть откроет ее сам. Знаете, я уговорю Вацлава рассказать вам обо всем. Или нет, лучше попрошу, чтобы он позволил мне…

— Не стоит, дочь моя, — покачал головой латинянин. — Этого делать не нужно. Сейчас важно другое: ты уверена, что знаешь о своем муже все? И знаешь истину?

— Да, святой отец. Мы давно не скрываем друг от друга ничего. То есть… — она всхлипнула, положив руку на живот. — То есть почти ничего.

Отец Бенедикт кивнул:

— Что ж, я верю тебе, дочь моя. Если в тайне Вацлава нет греха, тогда нужно искать иную причину твоих несчастий. В каком браке вы живете?

Княжна опустила глаза. Княжна рассказала…

— Вот и ответ на твой вопрос, Агделайда. — Монах смотрел прямо, жестко, неумолимо. — Служитель божий венчал вас под страхом смерти не в храме святом, как положено, а средь глухих куявских лесов. Это грех, ибо ваша разбойная свадьба не угодна Господу. В том грехе часть вины лежит на брате моем, коего вы силой принудили творить обряд, но ваша вина неизмеримо больше. А более всего виновата ты. Потому и покарал тебя Господь, не дав детей и радости материнства.

— Каюсь, святой отец. Но что же нам теперь делать? Венчаться с Вацлавом снова? Я знаю — он не откажет. Ради меня он согласится венчаться хоть в православном, хоть в католическом храме. Ну, я так думаю…

— Дважды под один венец не ходят, — насупил брови странник. Голос его звучал все так же сурово. — А ты уже слишком погрязла в грехе и блуде. Ты испрашивала у меня совета, Агделайда Краковская, дочь Лешко Белого? Так вот тебе мой совет: замаливай, пока не поздно, свои и мужнины грехи в монастырской обители. Коли хочешь, я сам проведу тебя к сестрам, которые…

Она отстранилась. Сказала твердо:

— Нет! В монастырь мне еще рано. Я ведь говорила, что судьба Болеслава и Кунигунды — не по мне. Господь милостив, и я верю — он простит меня за недостойное венчание, ибо венчались мы с Вацлавом хоть и не по всем правилам матери церкви нашей, но по великой любви. Если же не дано мне иметь ребенка, то и Вацлава я терять не согласна. Время, которое нам отмерено для жизни вдвоем, я возьму сполна — до последнего дня. А уж потом… Может быть, потом и придет черед монашеской обители, а покуда рядом муж мой любимый… Спасибо за совет, отец Бенедикт, но коли нет для меня иного пути…

Она выразительно глянула на дверь.

Монах кивнул. Монах подобрел лицом, хотя глаза его по-прежнему обдавали стальным холодком.

— Что ж, есть еще один способ, дочь моя. Верный способ. Если ты сильна духом и крепка верой, то во искупление грехов своих не медля отправляйся в Святую Землю поклониться Гробу Господню. Я знавал немало женщин, чье иссохшее чрево оживало после паломничества к Иерусалимским святыням. Думаю, Господь, видя твое усердие и раскаяние, смилостивится и над тобой тоже. И в великой милости своей простит грех великий. И тебе простит, и Вацлаву твоему.

Агделайда Краковская посветлела. Вновь пала на колени, прильнула устами к крепкой руке странника:

— Благодарю, святой отец! Надежда, что мне подарена…

Рука богомольца вырвалась. Указательный палец поднялся назидательно.

— Уйми веселье и не радуйся прежде времени. Дорога твоя будет нелегкой и долгой. Ибо ты должна смирить гордыню и отправиться в путь, как подобает кающейся грешнице — без свиты, без мужниной или чьей-либо еще защиты, пешком и в убогом рубище.

Полячка улыбнулась в ответ:

— Для меня это лучше, чем провести остаток дней в монастыре. Сколь ни трудна дорога, рано или поздно она завершится. А уж когда я вернусь к Вацлаву, все у нас будет иначе. Совсем иначе. Вот только…

Она задумалась.

— Что тревожит тебя, дочь моя? — спросил латинянин.

— Вацлав ни за что на свете не согласится отпустить меня одну.

— Даже ради спасения твоей и своей души? Даже ради обретения сына или дочери?

— Видите ли, святой отец, мы уже расставались не единожды. И теперь мой супруг боится потерять меня снова. Я хорошо знаю Вацлава — он, скорее, посадит меня под замок, либо сам отправится следом — тайно ли, явно ли. А ведь это не будет угодно Господу?

Отец Бенедикт чуть скривил губы в подобии улыбки:

— Не будет. Но тебе совсем необязательно говорить обо всем мужу. Коли любит — он поймет и примет тебя после возвращения из Святой Земли. А нет — так нужен ли тебе такой супруг? Решайся.

Аделаида, помолчав несколько секунд, кивнула:

— Я решилась, святой отец.

— А я благословляю! Аминь!

Странствующий монах осенил склоненную голову княжны крестным знамением …

— Ох, и не нравится мне этот латинянин. — Сотник Дмитрий еще раз зыркнул на затянутое пузырем окно.

— Что ж так? — Бурцев и сам не отводил глаз от дома. Неспокойно отчего-то было на душе.

— Да уж больно сыто выглядит для калики перехожего.

— Ну, мало ли… паломников из Святой Земли многие привечают. И накормят, и напоят. Не одни ж Болеслав с Кунигундой такие сердобольные.

Дмитрий гнул свое:

— Вон и Бурангулка верно подметил: пехом монах прибыл, а обувка-то не сбита даже, не стерта. Как же он дошел до Пскова, не стоптав подошвы, а? Не по воздуху же перенесся!

Татарский юзбаши Бурангул стоял тут же — цокал языком, качал головой, твердил без умолку:

— Плохой гость, плохой…

— Да уж, конечно, — из последних сил бодрился Бурцев. — Незваный гость — он завсегда хуже татарина.

Никто не улыбнулся.

— Плохой гость… — повторил степняк.

— Моя тоже так думайся, — вставил свое слово китайский мудрец Сыма Цзян. — Не похожая эта путника на божья человечка. Беда можется статься.

— Ну, хватит вам, накаркаете еще!

Блин, сговорились, они, что ли… Вот ведь тоже друзья-соратнички! Вместо того, чтоб успокоить — нервы треплют. Хорошо хоть Освальд со Збыславом и дядькой Адамом не принимают участия в импровизированном слете кассандр. Пока новгородец, татарин и китаец в три голоса грузили воеводу мрачными пророчествами, польский рыцарь, здоровяк-литвин и пожилой прусский лучник оживленно обсуждали новости, принесенные пилигримом из Польши.

— А ты, все-таки, подумай, Василь, — не унимался Дмитрий.

Бурцев поморщился. Да думает он, думает… Не каждый день ведь встречается накачанный, как культурист, паломник. Но крест, даденный Болеславом, снимал с монаха все подозрения. Ну, или почти все. Аделаида подделку раскусила бы в два счета. Да и он сам тоже. Нательный крестик жены Бурцев изучил до мельчайших подробностей. Заметил бы, если б что не так.

Княжна вышла на порог первой. Не вышла — выскочила, козочкой сбежала. Радостная, веселая. От былой кручины не осталось и следа. И все тревожные мысли Бурцева вмиг улетучились. Улыбается Аделаидка — да и ладно! За то странному пилигриму многое простить можно. Эх, выведать бы еще, чем пронял так паломник нашу несмеяну.

Отец Бенедикт со своей котомкой появился следом. Неторопливый, но тоже довольный. Будто кот, слизнувший чужую сметану.

Бурцев попросил Дмитрия:

— Кликни какого-нибудь отрока из молодшей дружины — да посмышленей. Пусть пристроит гостя на отдых.

Добавил, подумав:

— Ну, и присмотрит пусть за святым отцом. Так, на всякий случай.

Новгородец понял. Правильно понял. Кивнул:

— Двух лучших отроков при латинянине поставлю. Глаз с него ребятки мои не спустят.

… А ночью было круто и страстно.

— Милый! Милый! Любый мой!

Только что народившийся молодой месяц тщился заглянуть за мутный бычий пузырь окна, а Аделаида, охладевшая в последнее время ко всем радостям жизни, словно пыталась наверстать упущенное.

— Милый! Милый!.. А-а-ах!

— Ну, ты даешь, подруга! — Бурцев, обессиленный и счастливый, едва дополз со смятого ложа до братины с медовухой. — Откуда такая ненасытность-то? Прямо как последний день вместе живем.

В густом полумраке опочивальне воевода не видел, как посерьезнело и погрустнело лицо жены.

— Василь! Вставай! — кто-то яростно тряс его за плечо.

Утренние лучи только-только пробивали муть окна, после бурной ночи не хотелось шевелиться. Постель казалась просторной и уютной. Покидать ее? Неужто придется? Неужто заставят?

— Василь!

Он с трудом разлепил глаза. Проморгался…

Да какого тут происходит?! Совсем сдурели! Бесцеремонно вторгаются прямо в опочивальню княжеского полутысячника! Будят в такую рань без сигнала тревоги! Кто посмел?! Кого тут спустить с крыльца пинком под зад?! Вот ведь мля-размля! Пороть дружинников надо за незнание хороших манер!

— Дмитрий, ты, что ль?

Этот без причины тревожить не стал бы…

— Я. Поднимайся, Василь! Скорей!

— Да тише ты!

Бурцев проснулся окончательно. Правая рука рванула меч из-под ложа, левая торопливо шарила в полутьме по скомканной постели. Новгородец-сотник сопел как паровоз и говорил, не таясь. Не дай Бог, Аделаидку разбудит, напугает.

— Что стряслось, Дмитрий? Поход? Набег? Город штурмуют?

А родного, теплого, разомлевшего от сна тела в ночной сорочке рука никак не нащупывала. Там, где должна бы лежать Аделаида, валялись лишь смятые медвежьи шкуры.

И вот тут-то Бурцева словно из ушата ледяной водой окатили. Вскочил как есть — в исподнем. С мечом в руке. Готовый рубить и кромсать. Куда?! Где?!

— Не поход, не набег, Василь, и не штурм, — хрипел над ухом встревоженный голос новгородского сотника. — Монах! Латинянин!

— Какой монах?! Какой латинянин?!

Бурцев не понимал. Ничего н не понимал. «Куда?! Где?!» — билось в голове. Она ведь засыпала под утро на его плече. И должна спать сейчас вот здесь, на этом самом месте!

— Ну, тот самый, — бормотал Дмитрий. — Пилигрим. Бенедикт который. Сбежал. Ушел по Смоленской дороге с час назад, едва Смердьи ворота открылись.

К едрене матере пилигрима! Аделаида где?!

— Где она?! Жена моя где?!

Брошенный меч звонко грянул об пол. Бурцев двумя руками схватил сотника за грудки, будто тот и никто другой был повинен в исчезновении полячки.

— Пусти Василь. С ним супружница твоя ушла — с монахом этим.

— Как так ушла?!

— А вот так! Вдвоем вышли из города. На рассвете. С первым же купеческим обозом. Агделайда сказала страже, будто хочет проводить пилигрима и получить последние напутствия от святого отца. И…

— И?

— Не вернулась княжна.

— Погоди, а как же сторожа, которых ты к монаху приставил?

— Обоих отроков нашли в гостиной избе, куда определили Бенедикта. Мертвыми нашли, хоть и при оружии. У одного кадык сломан. У другого шея свернута. Напал, видать, нежданно латинянин этот и голыми руками с обоими управился. А уж потом с супружницей твоей встречаться пошел.

Бурцев тяжело опустился на постель. Вот тебе и падре, вот тебе и святой отец! Да, всякое у них с Аделаидой бывало, но чтоб княжну умыкнули прямо с супружеского ложа — такого еще не случалось. Хотя какое там умыкнули — сама ведь пошла. Как за Фридрихом фон Бербергом, что два года назад вскружил голову неразумной девчонке. Правда, сейчас было что-то другое. Сердцем чуял Бурцев — совсем иное сейчас было.

За окном на дружинном подворье уже царил переполох. Бряцало железо, ржали кони, суетились, кричали люди.

— Погоня? — коротко спросил Бурцев.

— Снаряжается, — так же кратко отрапортовал Дмитрий. — Общую тревогу я поднимать не стал. Тебя вначале разбудить решил, да ребят наших, да сотню Алексича.

— Я сам поведу! — Бурцев вскочил с ложа, подобрался. Не время сейчас раскисать.

Оделся быстро — по старой армейско-омоновской привычке. Штаны, сорочка, сапоги. Толстый стеганый поддоспешник. Кольчуга — не утопленная в Волхове неуязвимая фон Бербергова бронь, конечно, но тоже добрый доспех. Створчатые, будто гигантские моллюски, блестящие наручи. Куполообразный шлем с забралом-личиной — вроде княжеского, только без позолоты. Простые ножны на поясе. В ножнах — подобранный с пола меч. Распоряжения Бурцев давал на ходу — сбегая с крыльца.

— Коня мне. Нет, двух. И чтоб у каждого по загонному коню было.

— Стоит ли? — засомневался Дмитрий. — Агделайда с монахом пешком ушли. А купеческий обоз мы и так нагоним.

— А если Бенедикта сообщники дожидались с лошадьми?

Новгородец умолк. Бурцев продолжал:

— Со мной едут только наши.

«Только наши» — значит, старая гвардия — проверенные в Польше, Пруссии, на Чудском озере и под Дерптом ветераны. Надежный костяк всей его полутысячной дружины. Дмитрий молча кивнул.

— Всем быть при оружии. И знаешь, что еще… Скажи Сыма Цзяну, пусть прихватит самострелы-громометы, что выдал князь. И гранату тоже — ну, ту малую булаву, начиненную громом и молниями.

— Даже так?! — удивился Дмитрий. — Хочешь взять оружие «небесного воинства»?

— Да, хочу, — отрезал Бурцев.

Уж очень не нравился ему странный монах, профессионально расправившийся с двумя вооруженными отроками и одной-единственной беседой склонивший дочь Лешко Белого к тайному побегу. С такими «божьими людьми» ухо надо держать востро.

— Гаврила, стой! — Алексича, при доспехе и с булавой, он перехватил у конюшни. — Ты остаешься с гарнизоном. И сотня твоя тоже.

— Да как же, воевода?!

— А так! Пока меня не будет в Пскове — принимай команду над дружиной. Посадника поднимите. И всем быть начеку. Миша, дружок твой, путь помогает —, пешцев на стены выводит.

— Так ведь в дозоре Миша-то, — напомнил Гаврила. — У балвохвальской башни дежурит.

— Значит, без Миши управляйся. Все. По коням!

Небольшой вооруженный отряд с запасными лошадьми в поводу промчался под аркой Смердьих ворот, вылетел на накатанную обозами Смоленскую дорогу и скрылся в лесах по-над рекой Великой.

Новгородец Дмитрий вез воеводский вымпел. Треугольник алой материи бился на ветру. Рядом — в руках татарского юзбаши Бурангула — развевался сигнальный бунчук. Тесной группкой вокруг воеводы-полутысячника и знаменосцев скакали Освальд, Збыслав, дядька Адам и Сыма Цзян. Седельную сумку Бурцева оттягивали «шмайсер» и осколочная граната-колотушка «М-24». Китайский мудрец — единственный толковый автоматчик из всей дружины — тоже вез у седла «МП-40».

Чуть поотстав, следовало сопровождение: четыре десятка русичей и степняков-кочевников — немногие уцелевшие в битвах участники Силезского похода Кхайду-хана. Всего в погоню отправилась неполная полусотня.

Обоз настигли быстро. Расспросили. Узнали у перепуганных купцов: да, видели, да выходили из Смердьих ворот еще двое — странствующий монах-латинянин и красивая, но печальная женщина в рубище. Но оба отстали от обоза — свернули с дороги в лесную глухомань, едва скрылись из виду башни псковского Крома. А куда направились — неизвестно.

Для полноценной облавы людей не хватало. Но и вывести из Пскова всю дружину, оставив город без охраны, Бурцев не имел права. А ну как дерзкая выходка отца Бенедикта — всего лишь военная хитрость? Что если поблизости затаились ливонцы и ждут — не дождутся, когда, встревоженный похищением воеводовой жены, гарнизон покинет крепость? Да и возвращаться назад в Кром — значит терять драгоценное время.

Без толку кружили битый час, пока не отыскали, наконец, следы беглецов. Свежие отпечатки подкованных конских копыт… Лошадей — с полдюжины. Все-таки не один был Бенедикт! Ждали все-таки монаха в условленном месте верные люди и быстрые кони.

Двинули по следу. Вышли к единственной тропке в этих лесах. А узкая стежка вела к…

Стоп! Арийская башня! Уж не в ней ли кроется разгадка таинственного похищения? Только вот на кой сдалась Бенедикту эта башня? Зачем католическому монаху с чужой женой бежать к языческой святыне древних ариев? Ладно, по крайней мере, в бессмысленных блужданиях появилась хоть какая-то цель.

— К балвохвальской башне! — приказал Бурцев.

И опустил забрало-личину. Что-то подсказывало: будет жарко.

Коней пустили в галоп. Если дело, действительно, в ней, в этой треклятой башне, то — спасибо Александру Ярославичу — охрана там поставлена не зря. Добрая охрана, надежная… Сторожа-дружинники уже должны были скрутить святого отца и задержать спутницу Бенедикта. Опытные воины Миши Новгородца — лучшего друга Гаврилы Алексича всегда стражу несут справно. Это вам не пара беспечных юнцов-отроков. Да и сам Миша — парень не промах. Смышлен и силен наш Миша. И все-же…

— Дмитрий, — Бурцев повернулся к знаменосцу. — Возьми двух человек и скачи вперед. Сгоняешь к балвохвальской башне в дозор. Разведаешь, что, да как. И поосторожней в дороге. От латинянина этого чего угодно ожидать можно.

Дозорные вернулись через полчаса. Ошарашенные, взволнованные. «Беда!» — сразу понял Бурцев.

— Что там, Дмитрий?

— Миша убит. Ребята его — тоже.

— Что?!

Новгородец протянул руку:

— Вот, взгляни…

Ох, ни фига ж себе! Маленькая стрелянная гильза лежала на огромной ладони русича. Девять миллиметров — калибр «ПМ». Или «МП»… «МП-40» — «шмайсеровский» калибр!

Час от часу не легче! Бурцев взял гильзу. Да, вне всякого сомнения, «шмайсеровская». Точно такую же, только в золотой оправе, носила Аделаида. Сувенирчик то был взгужевежевский. Подвесочка, побрякушка, безделушка… Но это… Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Это-то что такое?

Бурцев прикрыл глаза, пережидая буханье в груди и шум в ушах. Опять?! Неужели, опять цайткоманда? Но ведь у Бенедикта в котомке никакого оружия не было — сам проверял! Да, у Бенедикта не было. А у поджидавших его сообщников?

— Возле балвохвальских развалин такого добра много набросано, — как сквозь вату, доносился до Бурцева голос Дмитрия. — Невидимые стрелы летали там, Василь. Я осмотрел тела погибших и…

Он не слушал своего сотника.

Бум! Бум! Бум! — громыхало в груди. Бред! Бред! Бред! — билось в мозгу. Ну не может этого быть! Никак не может! Цайткоманда СС уничтожена два года назад. Вся уничтожена. Единственный уцелевший эсэсовец — кульмский сержант-шарфюрер должен был либо сойти с ума на проклятой мельнице, либо сдохнуть на тевтонской виселице.

Что ж, выходит, иногда, мля, они возвращаются! Выходит, что-то он все же упустил. Выходит, достал не всех хронодиверсантов фон Берберга. А вдруг это новая цайт-диверсия? Новая цайт-команда? Не-воз-мож-но! Невозможно такое! Без малой башни перехода, без заклинания-якоря… Или все же возможно? Вопросы, вопросы… Одни лишь вопросы — и не единого ответа. Сам виноват, успокоился, блин, за два года, оброс жирком на княжьих харчах, потерял нюх на опасность. Кретин! Хватать нужно было сразу подозрительного монаха и устраивать допрос с пристрастием, а не приглашать в свой дом, не оставлять наедине с Аделаидой.

— Василь, мертвых надо бы отвезти в Псков, да схоронить. — Дмитрий тронул его за плечо. — А то давно уж они там лежат.

— Давно? — Бурцев удивленно глянул на сотника.

— Сутки, а то и поболее.

Ясно… Все становилось ясно, как Божий день. Бенедикт не пробивался сегодня с боем к башне ариев. Он явился из нее. Вышел раньше, как выходили из донжона Взгужевежи штурмовики фон Берберга. Вышел, ударил в спину Мишиным ратникам, перебил охрану. После — осмотрелся, обнюхался и лишь тогда отправился в Псков. Дальше — все просто: Аделаиду в охапку — и бегом обратно к магической платц-башне. Примчался, пробормотал заклинание перехода — и ищи-свищи теперь ветра в поле.

— Там, у башни никого нет? Живых, я имею в виду?

— Мы никого не видели, Василь. Да и не смотрели особо. Откуда там живые? Нашли вот трупы, да кусочки от невидимых стрел — и сразу к тебе.

Конечно. Никого в древних развалинах и не будет! Бенедикт — не дурак дожидаться погони. Бенедикт вообще не дурак. Дурак не смог бы невесть где раздобыть крест Болеслава Стыдливого и провести Аделаиду вокруг пальца. Впрочем, крест — это уже не важно. Важно — куда святой отец направился по незримым тропам арийских магов? Куда увел Аделаиду?

«Ушли! Ушли! Ушли!» — пульсировало в мозгу. Безвозвратно ушли…

Или не безвозвратно?

Васек, возьми себя в руки! До полнолуния еще далеко, и будь даже у Бенедикта малая шлюссель-башня, ему не переправить Аделаиду в будущее. А магического ключа-башенки у Бенедикта нет. Не может быть! Все магические ключи уничтожены. Заклинание-«якорь»? Тоже сомнительно… Ставить «якорь» в двадцатом столетии должен переправленный туда человек из тринадцатого. Слишком сложно… И, опять-таки, без шлюссель-башни тут не обойтись.

Но тогда… Тогда, выходит, обратного цайт-прыжка не было! Была телепортация. Перемещение в пространстве, но не во времени!

А раз так… Бурцев вдохнул глубоко и сильно. Раз так, то он отыщет Агделайду Краковскую хоть на краю света…

— Сыма Цзян, ты еще помнишь арийские заклинания?

— Моя ихняя никогда не забывайся!

— Хорошо! Сможешь провести нас через арийскую башню дорогой Бенедикта?

Сейчас не до запретов князя Александра! Сейчас только древняя балвохвальская магия позволит им настигнуть беглецов. Последнее перемещение от башни к башне в пределах одних временных границ оставляет четкий след, которым можно воспользоваться — это Бурцев прекрасно усвоил еще в Дерпте. А мудрец из Поднебесной Сыма Цзян знал, как идти по магическим межбашенным следам.

— Пройти туда, куда прошла монаха и твой жена, можна, — закивал китаец, — но только если в башня не выставляйся колдовская защита.

Точно! Бурцев скрежетнул зубами. Он совсем забыл! Если Бенедикту известно, как блокировать магический портал — защита, наверняка, стоит. Ладно, проверить это можно только одним способом.

— Дмитрий! Гонца в Псков, — приказал Бурцев. — Доложить обо всем Гавриле. Пусть усилят караулы, пусть известят князя Александра. И… и на нас пусть пока не рассчитывают. Мы ищем Аделаиду. Все.

Гонец ускакал через полминуты. Что ж, можно считать, долг воеводы исполнен, псковский гарнизон предупрежден. Пора…

— За мной! — рявкнул Бурцев.

И всадил шпоры в конские бока.

Снова мчали по лесу — пригнувшись, во весь опор, не жалея лошадей и собственных глаз. Ветви хлестали по шеломам и кольчугам. Упругие мохнатые хвойные лапы норовили сбросить с седла. Высокий кустарник цеплялся за ноги всадников и конские попоны. А копыта взметали грязь и первую опавшую листву едва ли не до самых верхушек сосен-великанов. Зато к древним развалинам поспели меньше, чем за четверть часа.

Первыми на открытую поляну влетел воевода со знаменосным отрядом из шести человек. Ворвались тесной гурьбой, натянули поводья, оглядываясь, дожидаясь остальных.

Тишина. Заповедная затаенная тишь заброшенного колдовского места…

Огромные, замшелые, обросшие чахлым кустарником и неказистыми кривыми елочками, глыбы громоздились на обширной лесной проплешине. В центре — гигантский круг-мегалит. То самое, пропитанное арийской магией основание башни. Вокруг — бесформенное каменное месиво. А под камнями — тела в боевых бронях. Десять дружинников. Одиннадцатый — Миша. Узнать бойцов сейчас можно было лишь по доспехам: лица и незащищенные железом части тела уже погрызены зверьем. Кое-где под металлом белеет голая кость.

Судя по пробитым кольчугам, щитам и шеломам, в каждого дружинника вошло по нескольку пуль. Больше всего досталось Мише — его буквально изрешетили автоматными очередями.

Можно вообразить, какая тут была пальба. Развалины арийской башни извергли целый отряд, и отряд немалый. В грязи под копытами поблескивали щедрые россыпи гильз. Ну словно специально напоказ вывалены. Как приманка. Напоказ?! Приманка?!

Додумать тревожную мысль Бурцев не успел. Обманчивая тишина взорвалась. Да как! Грохотом по ушам. Знакомым лаем ручного «MG-42» и стрекотом «шмайсеров». Пулемет ударил с открытого пригорка — справа. Автоматчики били из леса — слева. И из-за разбросанных глыб тоже били…

Отставшая дружина Бурцева попала под прицельный перекрестный огонь. Стрелки из засады грамотно отсекали от командного авангарда отряд сопровождения. Отсекали и безжалостно уничтожали.

Длилось это недолго. Старая гвардия полегла в считанные секунды. Все четыре десятка. С лошадьми. Полудюжина уцелевших под знаменем и бунчуком всадников, во главе с псковским воеводой, вертелась на месте, пытаясь сладить с перепуганными конями. Отступать назад — по трупам и пристрелянной тропе — теперь поздно, неразумно… Оставалось одно — прорываться вперед, к развалинам арийской башни. Развалины звали, манили и…

— За камни! — приказал Бурцев.

Нагромождение циклопических плит было здесь единственным надежным укрытием. И единственным шансом на спасение. Или хотя бы на отсрочку неминуемой гибели.

Они погнали. Они рвались меж двух огней — пулеметным и автоматным. Но и их тесную группку уже поймали в прицелы. Пули взметнули фонтанчики грязи под копытами. Выщербили замшелые глыбы. Рухнул на полном скаку конь Освальда. Покатился через голову раненого жеребца Збыслав. Ловко спрыгнул с падающей лошади Бурангул.

«Понизу бьют — по коням, — догадался Бурцев. — Живьем хотят взять!». Правильно догадался: и под ним седло вдруг нырнуло вниз. Земля же, наоборот, поднялась, встала на дыбы, ударила с маху. А рядом уже падали с подстреленных лошадей дядька Адам и Сыма Цзян.

Стрельба стихла. Неожиданно — как и началась. В грязи бились и ворочались конские туши и человеческие тела. Кони хрипели, молотили воздух перебитыми ногами. Люди откатывались в сторону.

— Не расползаться! — прикрикнул Бурцев. — Все ко мне!

Его конягу сшибли у каменного развала, неподалеку от основания арийской башни перехода. Укрытие вполне годилось для круговой обороны. Было бы только чем обороняться.

Бурцев судорожно развязывал седельную сумку со «шмайсером». Сыма Цзян тоже не сплоховал — срезал свою, шустрой змейкой юркнул под глыбы. Что ж, два ствола — это уже кое-что.

Остальные тоже были в сборе. Сломанный стяг и бесполезный бунчук лежали на истоптанной земле, но оружия своего никто не бросил. Привалились спинами к древним каменным плитам Освальд и Дмитрий с обнаженными мечами. Збыслав нервно позвякивал цепью кистеня-мачуги. Дядька Адам и Бурангул тянули из колчанов первые стрелы.

Конечно, теперь их отсюда не выпустят. Но и так просто не возьмут. «Эх, жаль, тесно сидим», — сокрушено подумал Бурцев. Одной гранаты хватит, чтобы нашпиговать осколками всех до единого. Но гранаты в их сторону пока не летели. Стрельба тоже не возобновлялась. Слышно было лишь жалобное ржание раненных лошадей.

— Эй! Полковник Исаев! Ты-ты, который воевода Василий…

Голос — наглый, громкий — прозвучал из-за соседнего завала. Кричали по-русски. Не по-древнерусски даже, а именно по-русски — на языке, знакомом Бурцеву с детства. Правда, с отчетливым немецким акцентом.

— С тобой говорит оберштурмфюрер СС Вильгельм Майер. Твоя жена у нас. Если хочешь увидеть ее целой и невредимой — выходи. Дружков твоих не тронем. Нам нужен только ты. Даю на раздумье три минуты. Решай — время пошло!

Вот так, значит, да? Про полковника Исаева этим ребяткам известно. А Аделаида в их игре — всего лишь первый малый приз. И одновременно — приманка. Настоящая же охота ведется за ним. И что теперь? Выйти? Сдаться? Это проще всего. И глупее всего. И дело даже не в собственной судьбе. Выполни он сейчас требование гитлеровцев — и, считай будет подписан, смертный приговор соратникам, напряженно взирающим на него. Обещаниям фашиков — грош цена. «Небесному воинству» невыгодно оставлять свидетелей своего возвращения.

— Чего хотят? — нахмурился Дмитрий. Русичу из тринадцатого века понять язык двадцатого столетия непросто.

— Хотят, чтоб я сдался.

— Не делай этого, Василь! Слышь, не верь им, не выходи!

Освальд тоже качал головой. И Бурангул. Мнения остальных можно не спрашивать — Збыслав, дядька Адам и Сыма Цзян молчаливо и деловито готовились к бою.

— Пол-ков-ник, первая минута прошла-а! — проорали из-за камней. — Осталось две-е!

Горластый гад… Бурцев мучительно соображал. Выходить? Не выходить? Если выйти, ценность сведений, которыми располагает Аделаида о своем муже, а значит, и ценность жизни самой княжны в глазах фашиков сразу снизится. Основным источником информации станет он. А его супруга превратится в предмет манипулирования, в рычаг воздействия на источник. О том, как этот рычаг используют, о том, что сделают эсэсовские палачи с Аделаидкой, не хотелось даже думать.

— Две минуты вышло! — объявил невидимый оберштурмфюрер. — У тебя осталось шестьдесят секунд, полковник. Подумай об Агделайде! Подумай о своих людях, которым суждено умереть из-за твоего упрямства.

Думал… Бурцев думал. И делал выводы. Во-первых, пока он на воле, Аделаиду не тронут — наоборот, будут беречь, как зеницу ока, как синицу в руке, на которую, глядишь, — и клюнет парящий в небесах журавль. Во-вторых, — пока он сидит здесь, за каменной баррикадой, среди верных соратников, сюда не залетит ни одна граната, ни одна пуля. Ценный источник информации будет живым щитом для остальных осажденных.

Неожиданная догадка заставила его улыбнуться. Елки-палки, а ведь эсэсовцы не знают, кто из них кто! Возможно, отец Бенедикт и дал своим приспешникам словесный портрет псковского воеводы, возможно, монах и сам сейчас наблюдает за операцией. Да только пилигрим не видел «полковника Исаева» в боевой броне. Сейчас же под закрытыми шлемами, опущенными забралами, полумасками и застегнутой наглухо бармицей не шибко и различишь физиономий. Вон даже Бурангул с Сымой Цзяном зыркают узкими глазками из-под надвинутых по самые брови шишаков с меховой оторочкой, а стоячие стеганые воротники плотных, в металлических нашлепках боевых кафтанов закрывают азиатам всю нижнюю часть лица. Збыслав и дядька Адам тоже теперь носят дружинные шеломы со стрелками-наносниками и защитной кольчужной сеткой спереди. Освальд воюет в трофейном ведре-топхельме. Дмитрий смотрит через глазницы полумаски. Сам Бурцев носит шлем с личиной. А надежный, но простой доспех воеводы-полутысячника ничем не выделяется среди броней рядовых дружинников.

В общем, немудрено, что немцы не решились выбивать тесную группку под командным стягом и сигнальным бунчуком — побоялись ненароком уложить «Исаева». Не угадав, кто из передовой полудюжины является воеводой-полковником, гитлеровцы посекли очередями задние ряды дружины, да срезали лошадей авангарда. И теперь кусали локти: хотелось достать важного пленника, а никак.

— Время, полковник! Ты выходишь?!

Бурцев на слух засек позицию оберштурмфюрера. Метров тридцать пять до нее будет. Эсэсовский переговорщик сидел на одном месте — не переползал от камня к камню, не двигался. Что ж, если постараться, можно подкинуть Майеру «гостинец».

Бурцев отложил в сторону «шмайсер», вытащил из седельной сумки «М-24». Граната была не на боевом взводе. Предстояло отвинтить от цилиндрического корпуса ручку с воспламенителем и пороховым замедлителем, вставить внутрь капсюль-детонатор, снова прикрутить деревянную рукоять к железной «колотушке».

— Вы-хо-дишь?!

Нет, выходить нельзя, ни в коем случае нельзя. Но нужно потянуть время — продемонстрировать готовность выйти. Нужно выдвинуть условие — особое, изначально невыполнимое.

— Вильгельм Майер! — крикнул Бурцев. — Ты сказал, моя жена у тебя? Я хочу знать, что она жива! Покажи ее мне! Тогда поговорим!

Пауза. Молчание. Ага, кажется, он попал в точку. Отец Бенедикт, как и следовало ожидать, давно отправил отсюда Аделаиду по магическому порталу.

В наступивший тишине Бурцев подготовил гранату к бою. Сжал в правой руке. Левой — вытянул шнур с фарфоровым шариком на конце. Чека такая у фашиков…

Переговорщик вновь подал голос. С того самого места, где сидел раньше — вот и славно!

— Полковник, ты должен понимать, что в сложившейся ситуации условия ставим мы!

Майер еще пытался быть наглым и нахрапистым. Бурцев не уступал:

— Мне нужны гарантии, оберштурмфюрер! Без них я не выйду. И не пытайтесь меня обмануть. Я прошу немногого: покажите мне жену.

— Но…

— Никаких «но»! Теперь я даю время на размышление. Минуту!

От такой дерзости Майер снова заткнулся. Надолго. Да, все ясно: была бы здесь Аделаидка — уже показали бы. Ничем ведь не рискуют.

Минута прошла. Наверное…

— Эй, оберштурмфюрер?! — поторопил Бурцев.

Вильгельм Майер отозвался. Гонора у него заметно поубавилось:

— Я не могу сам решить этот вопрос, полковник. Мне нужно доложить начальству. Твоя жена находится сейчас в другом месте.

Что ж, лишь бы не в другом времени. Бурцев вырвал фарфоровую бусину из деревянной рукояти «М-24».

— Девчонка жива, уверяю тебя, полковник…

Бурцев выждал немного: замедлитель в немецких гранатах времен Второй мировой тлеет слишком медленно. А бросать надо так, чтобы враг не успел вышвырнуть «гостиниц» со своей позиции.

— Мы готовы доказать это, но нам потребуется время.

Время! Чуть привстав, он швырнул гранату на голос. Нырнул обратно — за камни. Взрыв. Вскрик.

Одним оберштурмфюрером стало меньше…

Ага, не ожидали?! В щель меж замшелыми глыбами видно было, как заметались по развалинам встревоженные фигуры в желто-коричневой форме, касках того же песочного цвета и ботинках с короткими крагами. Странный прикид… Вообще-то похожее обмундирование во время Второй мировой носили солдаты Вермахта из Африканского корпуса и эсэсовцы, воевавшие в Италии, на Балканах и на Юге России. Блин, откуда ж явились эти фашики?!

Впрочем, размышлять на эту тему некогда. Бурцев саданул из своего укрытия короткими очередями. Рядом — над ухом — вторил «шмайсер» Сыма Цзяна. Бурангул и дядька Адам тоже изловчились — успели выпустить по стреле. Эсэсовцы опять залегли, затаились. Причем четверо упали явно не по своей воле.

Ответных гранат и пуль в их сторону не летело. Что лишний раз доказывало: Бурцев пока нужен немцам живым. А значит, можно безнаказанно вытворять что угодно.

И этой возможностью он не преминул воспользоваться.

— Ублюдки! — рявкнул Бурцев. — Я хочу видеть свою жену! Немедленно!

Ублюдки не отвечали. Ублюдки переваривали. Тайм-аут…

Патовая ситуация могла длиться сколь угодно долго. Но время все-таки работало на фашиков. Эх, если б только пробиться к основанию платц-башни… И если б произнести заклинание перехода. И если б заклинание сработало… Позиция мертвого оберштурмфюрера — справа. Кольцо магической площадки — в другой стороне. И даже немножко ближе. Нужно всего-то преодолеть каких-то три десятка метров. Но удастся ли?

Бурцев высунулся из-за камней. Туда и обратно — на разведку. Его поприветствовали точной пулеметной очередью. Пули пошли понизу, ударили в землю. Взвизгнули рикошетами под коленками. Так… Их укрытие держат под прицелом. Позиция пулеметчиков близко — рукой подать. Не промахнутся ребятки, в общем. А бить стараются по ногам. Сначала по ногам. Но уж потом, когда гитлеровцы опознают «полковника Исаева» — с остальными они церемониться не станут. Нет, лезть сейчас напролом — все равно, что сдаваться. А не лезть — измором возьмут.

— Ну, что делать-то будем, парни?

Он смотрел на них. Они — на него. Каждый уже занял место для боя. Лучники — Бурангул и дядька Адам — примостились поудобнее меж камней, раскладывают стрелы у щелей-бойниц. Сыма Цзян со «шмайсером» залег рядом. Освальд и Дмитрий с мечами наголо блокировали проход в их импровизированную крепость. Збыслав пригнулся и покачивает своим страшным кистенем, готовый в любую секунду распрямиться, вскочить, нанести сокрушительный удар железной гирькой на всю длину руки и цепи.

— Драться будем, Вацлав, — ответил за всех Освальд.

Ну, что ж, видно, это есть наш последний и решительный… На милость победителя в их ситуации лучше не рассчитывать. Не явит милости этакий-то победитель.

Бурцев еще раз обвел взглядом соратников. Суровые лица не выражали никаких эмоций. Глаза смотрели спокойно и понимающе. Каждый знал: скоро смерть. И укрытие станет общей каменной могилой. «Но хоть нервишки супостату потреплем, — подумал Бурцев, — а то, глядишь, и прихватим еще кого с собой. Чтоб оберштурмфюреру Майеру скучать не пришлось».

Бурцев не строил никаких иллюзий. Тут все просто: или плен, или смерть. В его положении смерть предпочтительней. Его смерть означает жизнь Аделаиды. Хоть какую-то, хоть сколько-то…

— Вы как хотите, но меня взять живым не должны, — отдал последнее распоряжение Бурцев. Все поняли? Когда придет время… и если я сам уже не смогу… В общем, действуйте. Хоть видимой, хоть невидимой стрелой, хоть мечом, хоть кистенем…

Молчание. Слов не надо. Глаза говорили: поняли… выполнят… Живьем своего воеводу супостату не отдадут.

Тишину неожиданно нарушили вопли, гиканье и конское ржание, донесшиеся из леса. Бурцев вздрогнул. Вздрогнули все. Судя по нервной, судорожной стрельбе — фашики тоже.

Он рискнул — осторожно выглянул из-за камня. Эсэсовские «шмайсеры» вразнобой били по мелькавшим меж деревьями конным фигурам. Со всех сторон доносились крики и команды на немецком. Однако же! Фашистов вокруг пряталось никак не меньше взвода.

Застрочил пулемет. Тот самый, что держал на мушке полудюжину Бурцева. «МG-42» шмолил длинными неэкономными очередями, лупил без умолку и без всякой, казалось бы, на то надобности. Пулеметчики не сбивали объявившихся незнамо откуда всадников. И бастион с осажденными дружинниками не обстреливали.

Странно… Пули летели куда-то мимо. Совсем мимо. Хрен знает, куда летели эти долбаные пули. Над шлемами, по крайней мере, не свистело. В каменных плитах укрытия не визжали рикошеты. Зато среди гитлеровцев поднялся жуткий переполох. Словно… Словно эсэсовский пулеметчик эсэсовцев же и поливал огнем почем зря.

— Что там? — из-за валунов уже выглядывали все. И никто ничего не понимал.

Освальд не удержался — шагнул за глыбы, выпрямившись в полный рост. Добжинского рыцаря не сшибли, не срезали очередью. И назад свинцовым горохом не загнали. Кажется, об их маленьком отрядике забыли. Кажется, немцев волновало сейчас другое.

— Василь, неужто подмога?! — вскинулся Дмитрий.

— Не должно бы. Но похоже на то.

— Кто бы это мог быть, Вацалав? — пробормотал Бурангул.

— А я почем знаю?

Не гадать сейчас нужно, а пользоваться случаем. И рвать когти. Далеко убежать, конечно, не дадут, а вот преодолеть тридцатиметровку, отделяющую их от основания платц-башни… Почему бы и нет? Попытаться стоило.

А дальше — дело техники. Магической техники. Если на древних руинах не стоит блокировка, они легко смогут пробудить память арийского портала. Память у него хоть и короткая, но надежная, так что балвохвальская башенка должна отправить их по следу Бенедикта. Если же магический блок уже поставлен… Что ж, значит, они погибнут не здесь, а тридцатью метрами дальше. Терять-то все равно нечего.

Пулемет стих. Надо решаться!

Бурцев повернулся к дружинникам:

— Все за мно-о-ой!

Он рванул первым. С мечом в ножнах и автоматом наперевес. Не замечая тяжести доспехов, не слыша и не видя ничего вокруг, кроме…

Первый фриц появился справа — меж двух приваленных друг к другу плит. Желто-коричневый мундир, каска с рожками… Очередь — Бурцев ударил с бедра. В каменной арке стало пусто. Еще один — слева под осклизлым валуном. Каска и ствол «шмайсера»… Вторая очередь. Третьего свалил Сыма Цзян. Четвертого — стрела Бурангула.

Стремительный бросок завершился благополучно. Отряд псковского воеводы спешно занимал новую позицию — в основании платц-башни. Возможно, потребуется прикрывать Сыма Цзяна, пока китаец будет шаманить с арийской магией.

Спасительный пулемет все молчал. «Шмайсеры» строчили вразнобой, не понять куда. А за нагромождением каменных глыб — совсем рядом — слышалась подозрительная возня. Кто-то быстро и скрытно пробирался к ним.

Фашики?! Решили лезть в рукопашную? Ну-ну…

— Тихо все! — шикнул Бурцев.

Он накинул ремень «шмайсера» на плечо, чтоб можно было садануть очередью на весу, с левой руки. Правой потянул из ножен меч.

— Не стреляйте! — предусмотрительно крикнул кто-то из-за валуна.

Знакомый женский голос… Мелькнуло перепачканное платье и встрепанная рыжая голова.

— Ядвига?!

И не одна! Вместе с супругой добжиньского рыцаря меж камнями, пыхтя и ругаясь, протискивался здоровенный воин в доброй кольчуге с зерцалом во всю широченную грудь, в шлеме с полумаской, с богатырской булавушкой в руках и в желтых изношенных сапогах.

Сапоги эти нельзя было не признать. Некогда прочные, богатые, из крепкой кожи тачанные, теперь они выглядели совсем плохонько, заношенно. То была обувка шведского ярла, захваченная аж четыре года назад в Невской битве. Новый хозяин Биргеровы сапоги берег, как зеницу ока, и надевал лишь по большим праздникам, да перед великими сечами — на удачу. Ну, а носил эти прохудившиеся трофеи, конечно же…

— Гаврила?! Как вы здесь?! Откуда?!

Сотник Гаврила Алексич помог полячке перебраться черезкаменный завал. Освальд подхватил жену. Обнял.

Гаврила скинул шелом. Взмокшие русые волосы делали его сейчас похожим на грозного взъерошенного зверя. Смотрел сотник хмуро, и ликом был мрачнее тучи.

— Мишу убили, Василий…

— Убили, — вздохнул Бурцев.

Вот оно, значит, в чем дело! Новгородские богатыри Гаврила и Миша сызмальства корешами были не разлей-вода, а тут такое…

— Ну, я и не усидел в Кроме, — Алексич грохнул пудовым окольчуженым кулаком по мшистому камню.

С камня посыпалось.

— Сразу, как прибыл твой гонец, я тоже послал вестников в Новгород к Александру Ярославичу. Оставил посадника верховодить гарнизоном, да собирать ополчение, а сам — уж ты прости, воевода, что ослушался приказа твоего — вывел свою сотню из города. За стенами супружница Освальдова нас нагнала, увязалась за дружиной. Пристала, как банный лист: мол, за миленком своим поеду и сестрицей названной, и все тут! Упрямая — жуть. Я гоню ее, а она ни в какую. Ядвига обещала в сторонке переждать, ежели драка будет. А мне спорить недосуг было. Так что — не обессудь и ты, Освальд, — пришлось взять ее с собой. В сторонке правда, твоя женушка не стояла…

Как понял Бурцев из беглого рассказа, Гаврила повел воинов прямиком к балвохвальской башне. Мчались во весь опор. Потом услышали выстрелы. Гаврила приказал дружинникам, не подставляясь под «невидимые стрелы», отвлечь внимание противника. Сам же, спешившись, отправился к древним развалинам в обход.

Пока эсэсовские автоматчики из внешнего кольца оцепления почем зря палили на шум, крики и неясное мельтешение среди деревьев, Алексич влез на холм, откуда хорошо просматривались балвохвальские развалины, и неожиданно для самого себя вышел с тыла к пулеметному гнезду эсэсовцев.

В скоротечной рукопашной схватке с богатырем-новгородцем расчет «МG-42» не имел никаких шансов. Булава Гаврилы в два счета размазала обоих пулеметчиков по окопу. Только тогда сотник и обнаружил, что неугомонная Ядвига тайком следовала за ним.

Пока Гаврила шипел и бранился, полячка легла к пулемету. Бывшая кульмская шпионка хорошо запомнила уроки стрельбы, что давал ей Бурцев. Ну, а немцы, сидевшие в развалинах, были видны с холма как на ладони. И Ядвига вдарила.

Наверное, опытный пулеметчик покрошил бы гитлеровцев в капусту, она же… Вряд ли полячка нанесла серьезный урон противнику, но напугала основательно. Под плотным беспорядочным пулеметным огнем эсэсовцы отступили с позиций, попрятались кто где и не смогли уже сдержать команду Бурцева. Не заметили и проскользнувших к платц-башне Гаврилу с Ядвигой.

— Ну, ты даешь, Ядвижка! — только и вымолвил Бурцев.

— А что такого? — Рыжая улыбнулась, хлопнула ресницами. — Я ж все прекрасно помню, Вацлав. Громомет — как арбалет. Нужно направить его на цель и нажать на крючочек внизу. Сразу полетят «невидимые стрелы». Главное — не бояться шума. Я и не испугалась. Я все делала так, как ты рассказывал и показывал. Было даже весело!

«Слава Богу, нас в запале не перестреляла!» — подумал Бурцев.

Вслух похвалил:

— Молодчина! Прямо, Анка-пулеметчица!

Полячка польщено улыбнулась. Напомнила:

— Ядвигой меня вообще-то кличут.

— Там немцы скоро оправятся, — напомнил Бурангул.

В самом деле. Медлить нельзя. Или уходить, или готовиться к бою.

— Сыма Цзян! — позвал Бурцев.

Не было нужды — китаец уже творил заклинание перехода. И — сработало! Сработало ведь! Засияла, заструилась колдовским светом из-под замшелых глыб пробуждающаяся древняя магия. По основанию разрушенной арийской башни расходились мерцающие круги. Портал не был заблокирован! Ха! Видимо, отцу Бенедикту известны не все древнеарийские хитрости.

Багровое сияние становилось густым и ярким. Пелена древней магии наползала на камни, окутывала группку людей. От холодного кроваво-красного света слепило глаза.

Стрельба стихла — сотня Алексича либо отступила, либо была перебита вся до последнего бойца. Вокруг слышались только крики на немецком. Эсэсовцы уже не таясь — в открытую сбегались к пульсирующему магическому кокону. Но не стреляли — по-прежнему боялись задеть «полковника Исаева». Еще надеялись взять живым. На этот счет, видимо, имелся строгий приказ. У Бурцева такого приказа не было. Последние «шмайсеровские» пули он выпустил в расплывающийся мир. Там, за багровой границей, упали две зыбкие фигуры. Потом и целиться, и просто смотреть стало нестерпимо больно.

Бурцев зажмурился.

Магический переход завершился.

Бетонная коробка. Большая, просторная… Бетонный пол, бетонный потолок, три бетонных стены. Вместо четвертой — стальные ворота. Именно вместо — то бишь, во всю стену. Этакие огромные, ангарные. Запертые и тоже окрашенные в грязно-серый бетонный цвет. За воротами, вроде бы, плескалась вода. Да и вообще, сыровато было тут…

В стене напротив ворот — маленькая, почти не выделяющаяся на общем фоне дверца. Бронированная, похоже, с мутным окошком в ладонь величиной. И здесь заперто!

Под потолком, разгоняя остатки багровой магической мути, тускло светится одинокая голая лампочка. Хм, значит, поблизости имеется электрогенератор. По углам вверху виднелись щели, с массивными жалюзи в два-три слоя. Вентиляция, что ли? Если так, то работала она из вон рук плохо: в помещении душно и затхло. Бурцев снял шлем.

Ох-хо-хо… На привычные арийские башни перехода все это походило мало. Кто ж так облагородил древние руины? И бетоном залил, и ворота нацепил, и лампочку под потолком подвесил.

Его спутники, позвякивая железом, недоуменно топтались вокруг, ощупывали шершавые стены. Да уж такую диковинную кладку им, наверное, видеть еще не доводилось. Богатырь Гаврила подошел к двери, навалился плечом. Дверь не поддалась.

— Где мы, Василь? — Дмитрий озирался по сторонам. Обнаженный меч новгородца невесело поблескивал в слабом электрическом свете.

Бурцев ответил честно:

— Не знаю. Только все это здорово смахивает на ловушку.

Остальные догадки он пока держал при себе. Неужели эсэсовские застенки? Неужели все-таки цайт-прыжок, а не телепортация? Но как? Как такое возможно? Да нет же, нет, во времени перенестись они не могли. Но куда тогда их забросила нелегкая?!

— Ловушка? Думаешь, Бенедикт специально заманил нас сюда? — негромко спросил Бурангул.

Лицо у юзбаши было встревоженным, рука тянулась к колчану. Кочевник, выросший на степных просторах, хоть и старался подавить накатывающий приступ клаустрофобии, все же сильно нервничал в тесноте замкнутого пространства.

— Бенедикт? Заманил? — Бурцев задумался. — Может быть, и так. Очень может быть…

Он проверил свой «МП-40». Пусто… Ни одного патрона в «шмайсере»! Сыма Цзян тоже растерянно развел руками — нету, мол. Зато длинная татарская стрела уже легла на тугую тетиву. Только вот стрелять Бурангулу пока не в кого.

Бурцев попытался хоть что-то различить в смотровом окошке стальной дверцы. Увы, по ту сторону царила непроглядная тьма. Значит, по эту — эффект зеркала: он мог сейчас любоваться лишь собственным отражением в толстом стекле. Глаз, правда, вроде бы, уловил движение незримого наблюдателя. Но с таким же успехом это могло и просто почудиться.

— По крайней мере, отсюда всегда можно вернуться обратно, — напомнил дядька Адам. Пожилому бородачу тоже крайне не нравилось все, что он видел вокруг, и прусс, следуя примеру татарина, вытащил стрелу. — Тем же колдовским путем вернуться, которым мы и прибыли сюда. Так ведь?

Дядька Адам исподлобья смотрел на китайского мудреца — знатока сокровенных знаний ариев.

— Да, в самом деле! — подхватил Бурангул. — Глупо было бы умирать от голода и жажды без смысла и чести в этом каменном сундуке. Уж лучше пасть в бою от невидимой стрелы немецких колдунов…

Возвращаться Бурцев пока не собирался. Если Аделаида здесь, он пойдет до конца. Но ребята правы — проверить пути отхода все же стоило. Княжну ведь, скорее всего, придется уводить той же дорогой, какой они сюда явились.

— Сыма Цзян, мы, действительно, сможем уйти отсюда, когда потребуется? — спросил Бурцев.

— Во Взгужевежа наша смогла, в Кульма смогла, почему здеся не можна? Я сказывайся заклинания древняя ария и моя, твоя и вся наша сразу отправляйся в колдовская башня возле Псковская города. Твоя хочет провериться как здеся работай магия?

Бурцев не ответил. Китаец, восприняв молчание воеводы как знак согласия, быстро и уверенно проговорил магическую формулу арийских колдунов. Раз проговорил, другой. И — уже озадаченно, непонимающе — третий… Пробубнил встревожено еще раз. Затем в полном недоумении повернулся к Бурцеву.

Узкие глаза азиата сделались широки. — Никака!

Вот именно — никака! Бурцев и сам видел это. Ни единого, даже самого слабенького отблеска багрового колдовского света. Портал закрыт. Силы древней арийской магии не желали больше подчиняться мудрецу Поднебесной.

— Что, Сема? Что все это значит?

Маленький сухонький китаец сник, сгорбился, стал еще меньше.

— Магическая врата была открытая, когда наша проходилась через нее. Потома, когда наша прошла, какая-то гада закрыла врата.

Блок! Бурцев выругался. Все-таки магический блок! Да, Бенедикт позволил им воспользоваться порталом, да, позволил перебраться из развалин балвохвальской башни сюда. Но это — билет в один конец. Пока Бурцев и его дружинники, ослепленные вспышкой перехода, протирали зенки, святой отец захлопнул дверь мышеловки. Как заметил в окошко наблюдателя их появление — так сразу и захлопнул! Несколько слов древнего заклинания под дверью бетонной коробки — и готово…

— Сема, думай! — потребовал Бурцев. — Вспоминай, Сема, тексты древних манускриптов! Как нам разбудить эту долбаную арийскую магию? Как взломать магический блок?

— Ломать магическая блока?! — китаец сделал большие глаза.

— Да-да! Колдовство какое-нибудь, мать его за ногу! Или еще что…

— Там, где стоится блока, наколдовывать сумеет только тот, кто блока ставился.

— Неужели вообще нет способа?!

— Ну…

— Ну?

Бурцеву показалось, будто он уловил сомнение в голосе старика. Или нет? Или это просто писк отчаяния и подмена действительного желаемым? Но ведь Сема Цзян не сказал «нет»! Мудрец из Поднебесной сказал «ну»!

— Ну же, не тяни, отец!

Китаец ответил с печалью в голосе и диким акцентом, выдававшем крайнюю степень волнения:

— Будь здеся ваша полный тройня — твоя сама, Васлав, рыжий Ядвига и твой красавиц-жена Агадалайда, сразу сталось бы хорошо. На ваша троя положил печать просветлений колдовской Взгужевежа-башня. Такой печать — большой сила. Если из вся ваша трое наделать одна инь-янь-связя, тогда, можется, и получивается совладать с магическая блока. Можется… Моя точно не знавать.

Что за «инь-янь-связя» имел в виду китаец, Бурцев уточнять не стал. Все равно… Аделаидки с ними нет, а значит…

— Это отпадает, — скрипнул зубами Бурцев. — Другие варианты? Говори все, что знаешь!

Старик пожал плечами, уселся по-татарски на бетонный пол и с безнадежно-невозмутимым видом буддиста-смертника завел нараспев:

— Если дыхание космическая Дракона[21] — всемогущая повелителя магическая сила, которая…

— Твою мать! — взорвался Бурцев. — Брось ты эти свои китайские заморочки — не до них сейчас! Русским языком скажи. И покороче. По-жа-луй-ста, отец!

— Если вечный незримый энергия ци, — бесстрастно бубнил Сыма Цзян, — вибрирующий во вся наша мира от начальная времена и до конечная…

— Еще короче… — взмолился Бурцев.

Китаец вздохнул — обиделся. Покачал седой головой, сетуя на непроходимую тупость и невыдержанность собеседника. Встал. Объяснил сварливо:

— Моя говориться: есть ци. Вездя есть!

— Везде. Ци. Энергия такая. Знаю, — кивал Бурцев. — Дальше?

— Ци — это гармоний мира.

— И что?

— Ци мира держит вся на своя места. И магическая сила арийская колдуна держит в башня перехода. И не отпускается ее внаружу.

— Понял. Вроде как равновесие сил…

Бурцев ударными темпами постигал основы древнекитайской философии применительно к древнеарийской магии. Галопом по китаям, блин! Да с хромым на арийское копыто конем!

— Твоя хоть и глупая, Васлав, но хорошо соображается, — отвесил старик сомнительный комплимент.

Назидательно подняв мозолистый крепкий палец, Сыма Цзян, продолжил:

— Равновесий нарушивается, когда малая колдовская башня открывает дорога из большая башня для древняя арийская магия и для человек, который пользуйся этот магия.

— Ясно.

— Равновесий нарушивается тоже, когда якоря-заклинания выплескивай древняя магия из большая башня…

— И это понятно, — поторопил Бурцев.

— Но ци много вездя и во вся. И вездесущийся ци быстро загоняй магия обратно в башня. Поэтому много и долго арийский магия не бывайся.

— Да не ходи ж ты вокруг да около, ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Скажи, как можно быстро высвободить магию перехода без малых башен, «якорей», блоков и прочей колдовской чепухи!

— Сломать гармоний между ци и древняя заклятия ария, — вздохнул китаец.

— Так за чем же дело встало? Ломай! Или религия не позволяет?

Китаец понуро опустил голову.

— Для такой дела нужен очень-очень громадный и очень-очень плохой энергия, Васлав.

— Некромантия? — похолодел он.

Н-да, с этим у них туго. Помнится, фашистские эзотерики, чтобы победить время и забросить в прошлое цайткоманду фон Берберга, использовали некротическое поле польских концлагерей. Здесь же такой номер не пройдет.

Сыма Цзян покачал головой:

— Твоя не угадалась. Хуже, чем магия большая смертя.

Бурцев ругнулся — обреченно и с матом. Если уж даже «большая смертя» им не помощница, то…

— Что тогда?

— В Поднебесная эта зовется ша ци — энергия пустых сил разрушивания. Вроде та, который убивал колдовской Взгужевежа-башня, только еще больше.

— Да куда уж больше-то!

Вообще-то Взгужевежу «убивал» взорванный склад с боеприпасами цайткоманды. Штабеля ящиков с оружием, гранаты, мины и патроны, наваленные под потолок — по самое не хочу — вот и все ша ци.

— Больше-больше, много больше, — твердил китаец.

— Ну, больше — так больше — фиг с тобой.

Сему все равно не переупрямить, если уж дело касается многомудрого древнекитайского бреда. Пусть уж стоит на своем и бредит себе дальше. Главное Бурцев уже уяснил: чтобы высвободить сейчас магическую силу арийской башни, требуется невиданная разрушительная мощь. Они ею не обладают — и точка.

— А еще нужно, чтобы какая-нибудь колдуна в другая места и время указалася путя для освобожденная магия ария, — добивал не успокоившийся китаец. — И чтобы тама и здеся был ночь полной луны. Только тогда ша ци делай дырка в ци. А магия арийская колдуна делай вечная коридора через весь время и места. Эта сложная, Васлав. И не нам эта под силу.

— Сам вижу, — буркнул он. Старик его вконец запутал. Голова шла кругом и начинала побаливать. — Теперь вижу, что не для средних умов твоя ша ци и не по нашим возможностям. Ладно…

Он повернулся к дружине, вслушивавшейся в разговор, но мало что понимавшей.

— Все, обратной дороги нет, — угрюмо объявил соратникам Бурцев. — Будем сидеть здесь, пока не придут те, кто нас запер. Не думаю, что они заставят себя ждать.

— Да пусть только попробуют сунуться, — Освальд Добжиньский хрипел от ярости. — Первых двоих я беру на себя.

Ведрообразный топхельм добжинец держал в левой руке — тут и без шлема дышать тяжко. В правой руке рыцаря — меч наголо. Отточенная сталь с гудением рассекла спертый воздух. Освальд показывал темному окошку в маленькой дверце, что намерен драться до конца.

— Да погоди ты, не горячись, — поморщился Бурцев, — Первыми супостата встретят стрелами Бурангул и дядька Адам. Пусть встанут здесь — между дверью и теми воротами. Вот так, да. Остальные — у стен. Освальд, Збыслав, Дмитрий — справа. Я, Гаврила и Сыма Цзян — слева.

— А Ядвига? — спросил Освальд.

— Будет держаться за тобой. Если удастся прорваться — на месте не стоять. Прикрывайте лучников и Ядвигу, и бегом, куда я укажу. Латы скиньте. От невидимых стрел они вас не спасут, а бежать будет несподручно. Да и еще… Мои слова о том, что меня ни при каких обстоятельствах не должны взять живым, остаются в силе.

Брони и шеломы со звоном попадали на пол.

— Теперь — ждать, — вздохнул Бурцев.

— И долго? — Гаврила Алексич молодецки поигрывал булавой. Ну никак не мог смириться богатырь с заточением и вынужденным бездельем.

— Сколько нужно, — пробурчал Бурцев, — столько и подождем.

— И-эх! — Гаврила, что было сил, саданул булавой по стене.

Брызнули мелкие осколки бетона. И еще раз. И еще… Алексич остервенело крушил стену. Ладно уж, пускай пар выпустит, раз такая нетерпячка.

Сотник наконец притомился, отошел — недовольный, весь в цементной пыли. Преграда, увы, стояла незыблемо. А всех богатырских трудов хватило на небольшую вмятину в шершавой стене. Да, долго придется Алексичу долбиться. Извини, парень, но даже в тебе не наберется столько разрушительной энергии ша ци, чтоб совладать с такой стеночкой. Бетон — сразу видать — хорош. Из такого бетона, небось, доты строят. Такой бетон на обстрел тяжелой артиллерии рассчитан, а уж удары булавы выдержит и подавно.

Гаврила отдышался, встал у ангарных ворот. Гхакнул, размахнулся, громыхнул с плеча. Сталь загудела, но не поддалась.

Новгородец перешел к дверце. И ее испытал на прочность. Тщетно — та даже не вздрогнула. Следующий удар пришелся по смотровому оконцу. Ни трещинки! Толстое, по всей видимости, пуленепробиваемое стекло тоже выдержало. Но у невидимого наблюдателя за ним, кажется, сдали нервы.

— Стой, Гаврила! — рявкнул Бурцев.

Грохот прекратился. Алексич зыркнул налитыми кровью глазищами:

— Что еще?!

— Тихо!

Они замерли. Все.

Вслушивались в новый звук. Такого прежде не было. Едва слышное шипение доносилось откуда-то сверху, из-под потолка. Из угловых жалюзи. В свете лампы, в клубах цементной пыли было видно — внутрь накачивают… накачивают…

Газ! Так вот что это такое! Газовая камера! Обстоятельства изменились. Кто-то, вероятно, решил, что возиться с опасными пленниками — себе дороже. Кто-то пришел к выводу, что сможет обойтись без Бурцева и его спутников. Кто-то сделал ставку на Агделайду Краковскую и перестал нуждаться в «полковнике Исаеве». Кто-то решил избавиться от них. Просто и быстро.

Газ быстро заполнял помещение. Слишком быстро…

— Аделаида! — прохрипел Бурцев.

Это было последнее, что он сказал.

И о чем успел подумать.

А первое, что увидел Бурцев, разлепив глаза, была склонившаяся над ним фигура в черном монашеском одеянии. Чистилище, что ли? Вокруг плясали зловещие тени, порожденные танцем живого пламени. Или не чистилище, а что похуже? Но нет. Фигура придвинулась. Из-под громадного капюшона взирала знакомая физиономия — скорбная и глумливая одновременно. Но скорбь деланная. А ухмылка самая что н на есть натуральная. Над ним попросту издевались. Отец Бенедикт!

Бурцев дернулся… А «никака», как говорит Сема Цзян. Руки-ноги не слушались. Голова не поворачивалась. Сама по себе черепушка была тяжелой, словно ртутью набитой по самую макушку. Вот-вот, казалось, жидкий металл засочится из ушей. И еще чья-то железная хватка крепко держала за горло.

При каждом движении подбородок скребся щетиной о что-то шершавое, занозистое. И руки почему-то находились на уровне ушей. Он скосил глаза. Е-пс! Колодки! Самые натуральные — тяжеленные, окованные железом, стянутые болтами, со здоровенным — с кулак Гаврилы — замком.

И на босых (обувь валялась рядом) ногах — та же беда! Верхнюю и нижнюю колодки соединяла, не давая толком разогнуться, ржавая цепь крупного звена. Еще одна — такая же толстая и короткая цепура тянулась к массивному кольцу в стене. Однако же! Вообще-то от эсэсовцев можно было ждать чего угодно, но такое махровое средневековье… Их тут что, на галеры продавать собрались?

— Почему… колодки? — прохрипел он.

— Надежно, привычно… Для этих времен, — Бенедикт улыбался, наблюдая за возней беспомощного пленника. — К тому же ничего более подходящего под рукой не оказалось.

Бурцев изловчился — повернулся, качнувшись всем корпусом вправо, влево… Осмотрелся.

Теперь они находились в сыром подвале. Просторном, безоконном и мрачном, поделенном решетками на отдельные камеры. Их камеру освещал чадящий факел в заплесневелой деревянной подставке на выщербленной каменной стене. Под факелом — скелет. Смоляная капель уже прилично вычернила человеческие кости и почти целиком окутала мертвеца частыми антрацитовыми нитями тягучего савана.

Где-то на грани факельного света Бурцев различил каменную лестницу в несколько грубо вытесанных ступенек. Лестница вела к узкой низенькой дверце. Но ржавая колодочная цепь слишком крепка и коротка, а выход из подземелья слишком далек, недостижимо далек.

Отовсюду несло прелой соломой, мочой, гарью, крысами, тленом, мокрым камнем, затхлой водой и страхом. Человеческий страх, оказывается, тоже оставляет запах. И эта кислая тревожная вонь въелась уже достаточно глубоко в кладку подвальных стен. «Не мы здесь первые, — подумалось Бурцеву, — Не мы и последние». Но в данный момент, кроме отца Бенедикта, псковского воеводы и его спутников, в этом жутковатом подвале не было никого.

Прикованные к стенам пленники слабо шевелились, звякали цепями и цедили сквозь зубы проклятия. Дмитрий, Бурангул, Гаврила, Освальд, Збыслав, дядька Адам, Сыма Цзян, Ядвига… да, все тут. И все живы. Пока. Но именно это и казалось странным. Их ведь перетравили как тараканов в газовой душегубке!

Бурцев облизнул пересохшие губы. Проговорил с трудом:

— Как? Что это было?

Монах-пилигрим вопрос понял правильно. Ответил спокойно, с ухмылочкой:

— Всего-навсего усыпляющий газ. Новая разработка химиков Третьего Рейха. А ты, должно быть, здорово перепугался, да, полковник?

«Угадал», — подумал Бурцев. Говорить, однако, не стал. Не говорить сейчас надо — думать. Но подтравленный мозг отказывался работать. И выдавал лишь немногое. Самое очевидное.

То, чего Бурцев так боялся, все же случилось: его взяли живым. Всех их взяли живыми. И после газовой атаки заковали в примитивные колодки. Контрасты, однако…

— А где… Моя жена где?

— В другом месте. Ценные бумаги следует держать в разных банках, полковник. А ценных пленников — в разных темницах.

— Она здесь? В этом времени?

Кивок.

— Да. Пока да.

Он вздохнул с облегчением. Замолчал. Прикрыл глаза.

— Что совсем обесилил, полковник? — с нарочитой заботливостью просюсюкал Бенедикт. — Может, желаешь, подкрепиться перед беседой? Так — пожалуйста… Кушать подано.

Брезгливая гримаса. Кивок на глиняную миску с чем-то осклизлым и отвратным, стоявшую у ног колодника. Такие же посудины виднелись и подле остальных пленников. Вот чем, значит, здесь кормят… Ну и пакость! Пан Освальд и Гаврила уже успели перевернуть свои миски. Только Бурцев сомневался, что объявленная ими голодовка хоть что-либо изменит.

— Откуда ты… — начал он.

В горле было сухо — Бурцев закашлялся, не закончив фразы.

— Взялся? — вновь перехватил инициативу эсэсовец в одежде монаха. — Из центрального хронобункера СС. Тебе ведь должно быть известно это, полковник.

— Кто ты такой?

— Штандартенфюрер СС, если тебе от этого станет легче…

Бурцев вздохнул. Еще один! История повторялась. Только если прежний штандартенфюрер — Фридрих фон Берберг — играл роль благородного странствующего рыцаря, то этот косит под монаха-пилигримма.

Гитлеровец в рясе осклабился:

— … Но ты можешь называть меня просто отец Бенедикт, сын мой.

— Чем ты здесь…

Опять предательский кашель!

— Занимаюсь? — участливо переспросил Бенедикт. — Приблизительно тем же, что и фон Берберг. Налаживаю связь между цайткомандой и полезными нам людьми. И многими другими вещами.

— Но цайткоманда СС уничтожена!

— Цайткоманда Фридриха фон Берберга — да, — Бенедикт улыбнулся еще шире. — Наша — нет.

— Ваша? Что-то о вашей цайткоманде я раньше ничего не слышал.

— И не мудрено. О нашей деятельности не подозревали даже штандартенфюрер фон Берберг и его помощник оберфюрер Фишер. Мы работаем над более важным проектом, который ни в коей мере их не касался.

— Не понимаю!

— Видишь ли, полковник, прусско-ливонская возня фон Берберга — всего лишь автономный эксперимент по локальному изменению исторического процесса путем минимального вмешательства…

— Ничего ж себе минимального! — Бурцеву припомнились и танки на Чудском озере, и «Мессершмитт» с дерптского аэродрома, и мотострелки на «Цундаппах», и эсэсовские автоматчики в тевтонских рядах.

Его замечание проигнорировали.

— …Эксперимент, результаты которого нам надлежало изучить тщательнейшим образом. Но все же операция Северной группы цайткоманды — это малая часть большой игры.

— А большая часть?

— Это мы. Средиземноморское ядро цайткоманды.

Средиземноморское? Ох, Васек, далековато же от Новгорода тебя забросила древняя магия арийского портала!

— И в чем заключается ваша игра?

— Ну, скажем так: фон Берберг решал тактические задачи. Мы же осуществляем стратегическое руководство межвременной операцией цайткоманды СС.

Стратегическое руководство? Бурцев задумался.

— И как же ты попал в прошлое, стратег?

— С Кульмской группой. Помнишь монахов Вильгельма Моденского?

Еще бы не помнить! Что-что, а кульмскую эпопею Бурцев не забудет по гроб жизни! И фашиков с «МП-40», обрядившихся в одежды святых отцов, — тоже. Но…

— Их же повесили! Всех ваших псевдомонахов с псевдоепископом во главе.

— Не всех. Меня сия печальная участь миновала. Я покинул кульмскую комтурию сразу же после достопамятного турнира на берегу Вислы и занялся вербовкой агентов и поисками платц-башен, до которых не успел добраться фон Берберг. Псковская башня, кстати, была в их числе.

Что ж, понятно теперь, когда Бенедикт поставил там магический «якорь»!

— Башни перехода — это все, что тебе было нужно?

— Нет, конечно. Еще перед турниром — пока фон Берберг и его люди договаривались с ливонцем фон Грюнингеном и строили козни против старика фон Балке, я вел переговоры с третьей силой.

— Опять тевтоны?

— Угадал. Два года назад в Кульме ее представлял посол тевтонского братства из Святых Земель ландмейстер Генрих фон Хохенлох[22]. Но Палестина далека от Прибалтики, а тамошняя верхушка утрачивает былое влияние на дела ордена[23], так что во вспыхнувшей после смерти Конрада Тюрингского борьбе за власть никто не принимал фон Хохенлоха в расчет. Я принял. Палестинский ландмейстер выслушал меня, воочию убедился на Кульмском турнире в силе оружия «небесного воинства» и не стал отказываться от сотрудничества с цайткомандой. Видишь ли, полковник, Иерусалимский Дом Братства Святой Марии не прочь разыграть свою карту в Средиземноморской политике. Нам этот стратегически важный регион тоже весьма интересен, так что мы с фон Хохенлохом быстро нашли общий язык. А начав со Средиземноморья, позже можно добиться грандиозных результатов…

— Мировое господство?

— Именно. Успешный крестовый поход на Восток невозможен без подчинения Запада. А уж подмяв под себя и Запад, и Восток, немцы станут диктовать свою волю всему миру в тринадцатом веке, чтобы кардинальным образом изменить геополитическую ситуацию в двадцатом.

Бурцев вздохнул. До чего же знакомые речи!

— В Святых Землях мы основали новый немецкий орден, — с кривой ухмылкой сообщил штандартенфюрер. — Свой орден…

— Хранители Гроба? — теперь-то догадаться об этом было совсем не трудно.

Монашеский капюшон шевельнулся в согласном кивке:

— Тринадцатый век требует соответствующих названий. «Небесное воинство», «Хранители Гроба» … Все это дань времени. Но дело, как ты понимаешь, не в названиях.

— А что, в палестинских владениях Тевтонского Ордена тоже имеются башни перехода? — сменил тему разговора Бурцев.

— Платц-башня есть в Иерусалимском Храме Соломона. В назначенное время фон Хохенлох отбил ее у тамплиеров. Я поставил там «якорь» и первый цайт-прыжок прошел благополучно. После этого вытеснить из города храмовников, пришедших к ним на помощь иоаннитов и прочую рыцарскую шваль не составило труда.

Да уж, если на иерусалимские улицы вместе с тевтонами вышли автоматчики и танки цайткоманды СС ничего удивительного в этом нет.

— Мы брали город за городом, замок за замком, — продолжал Бенедикт. — Били и рыцарей, и арабов. Решающее сражение произошло под Аккрой. Не сражение даже, а так… Там мы потеряли с десяток человек и обрели власть над всем Иерусалимским королевством. А теперь действуем уже и за его пределами. Скоро, очень скоро изменения в прошлом отразятся на будущем. У твоей России, полковник, и у ее союзников нет шансов.

— Не ты первый так говоришь, не ты последний, — скривил губы Бурцев.

— Третий Рейх будет править миром!

— Ну, положим, ты-то сам этого никогда не узнаешь наверняка, падре. Без малой башни перехода тебе не выбраться из тринадцатого столетия.

— Ошибаешься, полковник, — улыбка под монашеским капюшоном была холодной и неприятной. — Да, конечно, у нас имелись определенные планы на шлюссель-башни Взгужевежи. Но в нашем распоряжении имеются и иные способы покорения пространственно-временных сфер.

Бурцеву вспомнились полубредовые разглагольствования Сыма Цзяна о вездесущей энергии гармонии ци и ее разрушительном антиподе.

— На ша ци, что ли, уповаете? — хмыкнул он.

— Чего? — насторожился Бенедикт.

— Ну, там, устроить какой-нибудь супервзрывчик в полнолуние, — продолжал издеваться Бурцев, — чтоб высвободить сокрытую мощь магической башни. А?

Штандартенфюрер вдруг резко отстранился. Немец, явно, был удивлен и даже напуган неожиданной осведомленностью пленника. «Блин, неужто, угадал!», — поразился Бурцев.

— Да, — медленно и тихо ответил Бенедикт. — Мы, в самом деле, намерены взорвать платц-башню, но откуда вам-то это известно, полковник?

— А вот древние тексты надо внимательно читать!

Бурцев судорожно соображал. Взорвать башню… Значит, в самом деле, взорвать?! Это что-то новенькое… И, судя по всему, вполне реальное!

Эсэсовец, тем временем, взял себя в руки.

— Ладно, вижу, ты весьма подкованный в этих вопросах собеседник, — сухо заметил он и тут же расплылся в елейной улыбке. — Что ж, тем занимательней будет наша беседа. Действительно, в одной из платц-башен мы намерены активизировать достаточно мощный заряд. Потом — бум! — и магический потенциал, скрытый в ней, высвободится весь, без остатка. Что в свою очередь спровоцирует реакцию всей сети арийских башен. Начнется перекачка невиданных сил, которыми мы и намереваемся использовать. И уж тогда…

— А что тогда? — осторожно поинтересовался Бурцев.

— Время, как таковое, перестанет существовать. По крайней мере, для нас. Дранг нах остен — это вчерашний день, полковник.

Вчерашний день? Странно, вообще-то, слышать такое от эсэсовца двадцатого столетия, устраивающего диверсию в тринадцатом. Блин, до чего же относительным стало со всеми этими хроновывертами доброе старое понятие «вчера»!

— А сегодняшний? Под каким лозунгом истинные арийцы проводят сегодняшний день?

— Дранг нах цайт, — любезно ответил Бенедикт.

— Дранг — нах-х… — Бурцев выдержал выразительную паузу. — А вот цайт… Что с ним станет, со временем после ваших долбаных экспериментов?

— О, ничего страшного, не волнуйся. Конца света не произойдет. Просто спица древней магии, отточенная мощью германского оружия, проколет зыбкую материю мироздания. Сделает одну-единственную дырочку. И откроет тоннель от начала времен и до скончания оных. Вечный, стабильный, стационарный тоннель, который сам станет неотъемлемой частью данности нашего мира. Тоннель свяжет центральный хронобункер цайткоманды с платц-башнями всех временных и пространственных зон. Представляешь, полковник?! Такое не снилось даже арийским колдунам!

Бурцев не представлял. Он смотрел на немца и думал… Эсэсовец не оперировал такими отвлеченными понятиям, как ци и ша ци и, возможно, поэтому его рассказ казался более убедительным, чем сбивчивая речь Сыма Цзяна. И Бурцев верил фашику. Ну, хотя бы потому, что особого смысла лгать у отца Бенедикта сейчас не было.

— Но зачем все это? Тоннели какие-то, дырки во времени… Мало вам цайт-прыжков?

— Неужели не понятно, полковник? Цайт-прыжки по законам древней магии безнадежно устарели. Они нас больше не устраивают. Слишком сложно, слишком много затрат и ограничений и при этом слишком мало отдачи. А вот межвременной тоннель — совсем другое дело! Его можно использовать всегда, без помех. По такому коридору можно перебрасывать войска в любой момент, в любое место, в любом количестве. Гонять туда-сюда целые армии. Хоть в прошлое, хоть в будущее. Мы перестаем играть по правилам арийских магов, полковник. Скоро мы взломаем эти правила и установим свои.

— Эх, знали бы бедолаги-арийцы…

— У них не было наших возможностей.

— И амбиций, — добавил Бурцев.

— И амбиций, — согласился эсэсовец в рясе. — И гибкости мышления. Мы просто, хм… творчески подошли к наследию предков. Решили, так сказать, привнести в допотопную магию элементы прогресса.

Вот, мля! Модернизаторы-рационализаторы хреновы!

— А что, для того, чтобы заминировать платц-башню, обязательно нужно было забираться в прошлое?

— О, ты, похоже, все-таки не до конца представляешь, с какими силами нам приходится иметь дело, полковник. Создание цайт-тоннеля — процесс двусторонний. Двувременной, точнее. Если на одном хронологическом отрезке высвобождается магический потенциал, значит, на другом команда посвященных магов-ловцов непременно должна контролировать его и тянуть к себе через время и пространство. Иначе вместо стабильного цайт-тоннеля получится непредсказуемая хаотично блуждающая аномалия. А как явствует из расчетов наших эзотериков, идеальная разница во времени между магическим всплеском и его ловцами составляет ровно семь веков.

Бурцев тряхнул колодкой на шее.

— Так вот почему цайткоманда выбрала сороковые тринадцатого столетия?! Вот почему вы здесь?!

— Ничего случайного в этом мире нет, полковник, — улыбнулся штандартенфюрер.

Бурцев думал пару секунд перед следующей репликой. Решился, наконец. Вряд ли гибель Взгужевежевского замка теперь представляет тайну для пронырливых фашиков, так что…

— А знаешь, штандартенфюрер, — заявил он твердо, — ничегошеньки-то у вас не выйдет. Я ведь собственноручно уже взрывал одну башенку перехода в Куявии. Причем, в полнолуние. «Башня-На-Холме» называется. Взгужевежа. Слыхал о такой? Так вот, если то, о чем ты говоришь — правда, там сейчас должна быть та-а-акая дыра! Такая, как ты выразился, хаотично блуждающая аномалия, что бесконтрольная утечка магической силы из сети арийских башен давно идет полным ходом.

Немец расхохотался:

— До чего же ты наивен, полковник! Да, твой взрыв во Взгужевеже уничтожил наш гарнизон и разрушил целый замок, но при этом высвободил лишь ма-а-алюсенькую толику магической силы. Да и та использовалась крайне нерационально. А чтоб добиться успеха, чтобы взять всю мощь древних башен и продырявить само время, требуется заряд помощнее.

Ну вот, опять двадцать пять! Сначала Сыма Цзян убеждал его, что ша ци должна шарахнуть сильнее целого склада боеприпасов, теперь этот гитлеровец говорит то же самое.

— А у вас, выходит, есть кое-что «помощнее»? — язвительно спросил он.

Вообще-то, блин, с этих фашиков станется эксперимента ради напихать взрывчатку не в одно складское помещение, а забить ею все подземные галереи, каких-нибудь древнеарийских развалин, да еще и заминировать окрестности…

— Есть, — с неожиданной серьезностью ответил штандартенфюрер, — но тебя это пусть не волнует. Думаю, тебе будет интереснее узнать другое. Имеется ведь еще один способ перемещения во времени — твоя жена. И скоро мы этот способ опробуем.

— Что?! — Бурцев встревожился, и не на шутку. — Что ты сказал?!

— Твоя милая супруга, полковник, в ближайшее полнолуние заменит нам шлюссель-башню. Наши медиумы утверждают, что Агделайда пережила во Взгужевеже прерванный цайт-прыжок с последующим уничтожением платц-башни, в которой начинался переход и шлюссель-башни, при помощи которой он происходил. И та малая часть высвобожденной магической силы, о которой я упоминал, обрела власть над Агделайдой. Твоя жена сама стала живой шлюссель-башней или, как говорят сотрудники эзотерической службы, — шлюссель-меншем, этаким ходячим ключом к вратам времени. А живая башня, хоть это и не цайт-тоннель, все же гораздо удобнее, чем мертвая поделка из древних камешков.

Обычная малая башня перехода намертво привязана к одному месту — к своей увеличенной копии. Шлюссель-менш же имеет магическую связь со всеми платц-башнями сразу. Причем, для цайт-прыжка с его участием не требуется даже ментальной поддержки медиумов. А это тоже бо-о-ольшой плюс. Найти талантливых медиумов непросто, еще труднее их сохранить. Цайт-прыжки требуют от них предельной концентрации и колоссальных энергетических затрат. По сути, эти обряды вытягивают из бедняг все жизненные соки, так что медиумы у нас долго не выдерживают. Истощение и… В общем, мрут, полковник, мрут, как мухи.

Но шлюссель-менш — совсем другое дело. Нужно лишь произнести формулу перехода. Дальше он без малейшего вреда для здоровья способен выбирать и использовать любой из множества возможных путей во времени и пространстве. Выбрать и использовать сам, по своему желанию. Или по чужому. Ведь человеческой волей можно управлять. Посулы, пытки, гипноз, магия…

Бурцев застонал. Его аж трясло от бессильного бешенства.

Так-так-так… Вот, значит, чем аукнулись события двухлетней давности! Вот он, побочный эффект прерванного межвременного перехода во Взгужевежевском замке! Вот оно, пресловутое арийское просветление, о котором толковал тогда Сыма Цзян!

— К сожалению, самостоятельно приступить к опытам по созданию шлюссель-менша мы не могли. Для этого пришлось бы уничтожить, как минимум, одну платц-башню и одну шлюссель-башню. А при отсутствии гарантированного результата для нас такие жертвы неприемлемы. Но все может измениться. И очень скоро. Пока вы были в отключке, наши медиумы выяснили, что прерванный переход оставил свой след и на тебе, полковник. И еще на той вон девчонке, — Бенедикт кивнул в сторону Ядвиги.

Ну, конечно! В свое время фашики пытались отправить Ядвигу в хронобункер СС вместе с Аделаидкой. А сам он вступил в сияющий магический круг, вызволяя пленных полячек. Вступил и вышел. И, следовательно, стал третьим участником прерванного перехода.

— Правда, три пленных шлюссель-менша — слишком много, чтобы держать их вместе вблизи платц-башни. Медиумы опасаются, что между вами установлена ментально-магическая связь на… — Бенедикт понизил голос до шепота, ухмыльнулся похабно, — на сексуальной почве…

Бурцев промолчал. Уж не на эту ли «инь-янь-связь» намекал ему давеча Сыма Цзян? А ведь имелась связь, чего уж там. Не только с законной женой, но и с красавицей-Ядвигой. Давняя, правда, пьяная связь, от вспыльчивого пана Освальда тщательно скрываемая, но… Но кто бы мог подумать, что китаец и фашики придадут этому такое значение?!

— Если вы действительно связаны, и если хотя бы один из вас знает заклинание перехода, — вкрадчиво продолжал Бенедикт, — общими усилиями вы могли бы преодолеть даже магический блок платц-башни и вызвать серию неконтролируемых цайт-прыжков. Собственно, поэтому вас и пришлось разделить.

Гм, вот, оказывается, каково быть шлюссель-меншем! Больше трех не собираться, да?

— Слышь, ты, гад, я ведь все равно разыщу жену, — пообещал Бурцев. — Рано или поздно, но разыщу. И если с ней…

— Тихо-тихо-тихо, полковник, — штандартенфюрер поднял палец к губам. — Не нужно шуметь. Если бы ты был свободен, и если бы на здешней платц-башне не стоял мой блок, поиски не доставили бы тебе особых хлопот. Ментально-магическая связь между шлюссель-меншами сохраняется в пространстве и во времени. Тебе достаточно было бы просто представить себе Агделайду, произнести магическую формулу перехода и…

— И?

— И шел бы ты спокойно по ее астральному следу, как явился сюда по моему. Шел бы, пока не пришел. Но проблема-то в том, что отсюда тебе, полковник, не выйти. Сидеть тебе здесь до полнолуния, до обратного цайт-прыжка с участием твоей хм… шлюссель-жены.

— Коз-з-зел!

— Ну, а в зависимости от результатов межвременного перехода мы решим, что с тобой делать дальше.

— До полнолуния еще есть время!

Хоть и слабое, но все же утешение…

— О да, и немало! Почти месяц. Так что пока ты можешь упрямиться, стоически выдерживать пытки, наблюдать за медленной смертью своих соратников и мучить себя предположениями о судьбе супруги. Или, если хочешь, поговорим о деле сразу? Это существенно облегчило бы и твою участь, и участь прекрасной Агделайды.

Бурцев не отвечал. А на душе было хреново. Похоже, методы у фон Берберга и у этого святоши в рясе одинаковые: сначала ошарашить, вывалить на пленника уйму откровенной, честной или, по крайней мере, весьма правдоподобной, но угнетающе негативной информации, подавить тем самым волю, убедить, что никаких шансов на спасение нет, а уж потом начинать допрос по существу.

— Давай так, полковник, — предложил эсэсовец, — я расскажу, до чего докопалась наша разведка, а ты поправишь, где ошибусь. И дополнишь мои слова. Итак, нам стало известно следующее…

А: вскоре после Легницкой битвы при загадочных обстоятельствах во Взгужевеже погибает первый посланник цайткоманды, а с ним — Верховный магистр Тевтонского Ордена Конрад Тюрингский. При этом кто-то помогает прежнему владельцу Освальду Добжиньскому захватить замок, разнеся мощным взрывом надвратную башню;

Б: на Кульмском турнире, организованном двумя конкурирующими ландмейстерами братства Святой Марии фон Балке и фон Грюнингеном, появляется тайный безгербный рыцарь, не имеющий ничего общего с цайткомандой, и повергает всех присутствующих в шок стрельбой из пистолета-пулемета «МП-40». Фон Берберг, кстати, называет этого загадочного стрелка не иначе, как полковник Исаев;

В: у новгородского князя Александра появляется новый фаворит, знакомый не только со стрелковым оружием, но и с военной техникой двадцатого столетия, причем, именно он оказывает неоценимую помощь русским в сражении на Чудском озере;

Г: некто на захваченном танке цайткоманды и в сопровождении русско-татарской конницы врывается на Дерптскую базу фон Берберга, уничтожает гарнизон, затем превращает в руины Взгужевежу, а в заключение наведывается с краткосрочным визитом в Кульм. И что интересно: во время своих перемещений наш таинственный герой активно использует магию арийских башен.

Бурцев скребнул небритым подбородком по шершавой колоде на шее. Да, эти средиземноморские фашики с домашним заданием справились на «отлично»…

— Между прочим, мои люди встретились с последним уцелевшим бойцом группы фон Берберга, — продолжал Бенедикт. — С тем кульмским шарфюрером, что прятался на старой мельнице. Парень в мельчайших подробностях описал тебя, полковник. Его слова полностью совпали с сообщениями наших новгородских агентов о новом воеводе князя Александра Ярославича. И еще одна яркая деталь выдала тебя, полковник. Твоя приметная красавица-жена Агделайда. Краковская княжна, между прочим. Перебравшись из орденских владений на Русь, вы уже не скрывали ее происхождения.

Бурцев попытался кивнуть — непроизвольно вышло, и подбородок опять уткнулся в дерево. Да, не скрывали. Чего скрывать-то? Опасность ведь миновала. Так они с Аделаидкой наивно полагали…

— Вывод напрашивался сам: кульмский тайный рыцарь, полковник Исаев и герой Ледового побоища воевода Василий — одно и то же лицо.

С помощью платц-башен в Новгородские земли были переброшены наши лучшие разведчики. По моему приказу тебя и твою супругу взяли в оперативную разработку. Кроме того, мои люди под видом купцов, нищих, странствующих монахов и разбойных ватаг прочесывали Новгородские земли и соседние русские княжества в поисках твоих помощников. Увы, ничего интересного обнаружить не удалось.

Поначалу мы грешили на глубокую конспирацию — перепроверили все еще раз. И по-прежнему — нигде и ничего. В общем, должен признать, отсутствие у тебя, полковник, элементарного прикрытия и тылового обеспечения сильно озадачивало. До сих пор мы не имеем представления об истинной цели твоей миссии в прошлом. Вот и решили выяснить.

— Волнения в Пскове и Новгороде ваших рук дело? — спросил Бурцев.

— Да, не стану скрывать, без нашего участия тут не обошлось. Нужна была большая смута, чтоб под шумок, незаметно выкрасть тебя из Новгорода.

— Выкрасть? А мне казалось, меня собирались утащить на костер и поджарить заживо, как колдуна-чернокнижника.

— О, нет, полковник, с тобой обращались весьма осторожно. Странно, что ты этого не заметил. Зачинщики беспорядков стояли в первых рядах, и им были даны четкие инструкции: брать тебя только живым. За живого воеводу мы обещали нашим помощникам из Ивановской сотни большую, неслыханно большую награду. А какой же купец откажется от хорошего барыша? А насчет костра… Знаешь, вообще-то тот костер еще сложить нужно было.

— Но в Новгороде у вас ничего не вышло!

— А кто мог предположить, что ты выйдешь на мост с пулеметом?! Наши агенты приложили немало сил, чтобы вынудить князя Александра избавиться от трофейного огнестрельного оружия.

«Наши агенты!» Бурцев мысленно выругался. А он-то думал!

— Судя по их донесениям, княжеская дружина была обезоружена. Увы, сведения эти оказались неверными. Уж не знаю точно, кто перехитрил новгородцев — ты или князь, но твои пулеметные очереди на Волхове разогнали толпу. После провала новгородской операции пришлось действовать иначе. По схеме фон Берберга. В свое время именно он безошибочно определил твое самое уязвимое место, полковник, — Агделайду. И ею я занялся лично.

— Но крест? — спохватился Бурцев. — Крест Болеслава? Откуда он у тебя?

— От Болеслава, — ухмыльнулся Бенедикт. — Этот набожный юноша и его непорочная малолетняя женушка Кунигунда Благочестивая никогда не снимают с себя крестиков. Но если в княжеской свите появляется монах-пилигрим с крепким снотворным, то и у князя однажды ночью может вдруг потеряться нательный крест.

— Он нужен был тебе как повод?

— Да, для первого знакомства с твоей женой и разговора наедине. Следовало найти способ выманить Агделайду за городские стены. Ну а потом отвлекающая засада у цайт-башни…

— Отвлекающая?

— Разумеется. Тебя должны были отсечь от основных сил, заманить к магическому порталу и пленить. Или заставить воспользоваться платц-башней и загнать сюда, ко мне. В ловушку.

— Умно с этой твоей засадой, — вынужден был признать Бурцев. — Точнее, глупо с моей стороны.

Эсэсовец самодовольно кивнул:

— Не будь засады там, ты бы ожидал ее здесь.

— «Здесь» — это где? — осторожно поинтересовался Бурцев.

Да, не мешало бы выяснить. Если Аделаиду эсэсовцы держат сейчас в Иерусалиме, то Бурцев со своей дружиной находятся…

— В Венеции, — дружелюбно ответил Бенедикт.

— Где-е?! — не подпирай подбородок колодка, у Бурцева, точно, отвисла б челюсть.

— В крепости командорства Санта Тринита, некогда возведенной на обломках цайт-башни. Орден Святой Марии по моей рекомендации не так давно выкупил замок. И это только начало. У тевтонского братства большие планы на Венецианскую республику[24]. У нас — тоже. Венеция — удобное местечко. Отсюда можно контролировать все Средиземноморье — и торговлю, и военные операции.

— Но почему именно Венеция? Почему не Генуя? Почему не Пиза? Почему не…

— Я же сказал, полковник: когда-то здесь стояла башня ариев. К сожалению, часть ее ушла под воду. Пришлось ставить дамбу, вести дренажные работы, лить уйму бетона. В итоге местная платц-башня превратилась в бункер с выходом прямо в Большой Канал. Ты, наверное, обратил внимание на ворота, когда находился внутри? Те самые, которые твой друг пытался выломать булавой.

Эсэсовец оскалился. Бурцев попытался отвернуться. Куда там — с колодкой-то на шее!

— Да уж, представляю, как радуются венецианцы соседям из СС и братства Святой Марии, — пробурчал он.

— Венецианцы нас боятся — этого достаточно. Да, вначале были недовольные. Крепость Санта Тринита даже пытались штурмовать несколько аристократишек, не терпящих вмешательства чужаков в свои дела. Но пулеметы быстро заткнули рты горлопанам. Ты ведь и сами уже знаешь, как легко это делается. По Новгороду знаешь.

Бурцев предпочел промолчать.

— А наши показательные рейды по местным еврейским кварталам даже добрых католиков заставляют трепетать от страха. Так что теперь недовольных в Венеции нет. Есть напуганные. А это разные вещи.

— И венецианцы согласны мириться с таким положением дел?

— Не все. Скажу по секрету — за мной даже охотится лучший во всей Италии наемный убийца, подкупленный благородными интриганами. Только вряд ли у него что-то выйдет, покуда на моей стороне дож Венеции. Видишь ли, товарищ Исаев, местный управитель синьор Джакопо Типоло[25] ведет опасную и незримую борьбу с венецианской аристократией, а надежных союзников у бедняги нет. Так что мечи братства Святой Марии и пулеметы Хранителей Гроба нужны ему сейчас до зарезу. А нам жизненно необходимы его тайные агенты, которые есть в Венеции всюду. Мы заключили союз с дожем…

— Надо же, и здесь нашли себе Муссолини! — поразился Бурцев.

— Совершенно неуместная аналогия, полковник, — сухо ответил Бенедикт. — Синьор Типоло просто дает нам возможность закрепиться в Венеции. Мы же поддерживаем его в противостоянии с сенатом. До поры до времени поддерживаем — пока он полезен. Здесь нас еще мало, чтобы полностью контролировать ситуацию, так что приходится опираться на шпионов дожа и его многочисленную гвардию. Пока синьор Типоло нам нужен, уж мы найдем к нему подходы. Поверь, мы хорошие психологи, полковник.

Да, кстати, о подходах и психологии… Бурцев глянул под капюшон монаха-эсэсовца:

— Чем ты выманил мою жену из Пскова? Как заставил ее пойти за собой?!

Бенедикт оживился:

— О, все оказалось проще, чем я думал. До смешного просто! Агделайда страстно желает иметь от тебя ребенка.

— Ребенка?! — Бурцев растерянно захлопал глазами. — При чем тут ребенок?!

Тупица! Да все при том же! Вот в чем дело! Вот почему Аделаидка ходила, как в воду опущенная!

— Бездетность давно угнетает твою супругу, полковник, — с участливой издевкой говорил эсэсовец. — На этой почве у бедняжки развился серьезный комплекс. А стоило посулить ей решение проблемы — и Агделайда сама побежала за мной. Как собачка! Правда, по доброй воле она дошла лишь до леса, где нас поджидали мои люди. Дальше твою жену пришлось тащить силой.

Бурцев дернулся. Звякнула цепь, не пуская. Тяжелые колодки повалили приподнявшееся было тело обратно к стене.

Бенедикт неодобрительно покачал головой:

— Спокойно, спокойно, полковник… Не знаю, известно тебе или нет, но мужчина и женщина из разных времен не могут зачать ребенка, покуда хотя бы один из них принадлежит своему времени. Мы уже проводили эксперименты — бесполезно. Что-то там с хромосомами и временным парадоксом. Я не ученый, поэтому не стану тратить время на объяснения. Но если ты будешь упираться, мы можем продолжить эти опыты. С Агделайдой. Она, хоть и славянка, но весьма мила. А под моим началом так много арийцев, истосковавшихся по женской ласке.

— Убью! — прорычал Бурцев.

В глазах эсэсовца блеснул плотоядный огонек:

— Знаешь, я, пожалуй, начну первым, и, поверь, монашеская ряса не будет мне помехой. Потом брошу твою девчонку в солдатские казармы. Глядишь, и обманем природу числом да массой. Может, и родится какой-нибудь ублюдок, а Агделайда познает, наконец, радость материнства…

Ноги сделали это сами. Поднялись вместе с колодкой и резко опустились. Не на голову эсэсовца в рясе — нет. До головы не дотянуться. Край колодки ударил по глиняной миске с тюремной бурдой. Миска раскололась. Брызнула вверх битыми черепками и осклизлым варевом. Большая часть попала на шерстяные штаны-шоссы Бурцева. Но кое-что залетело и под монашеский капюшон.

Бенедикт вскочил. Что-то звякнуло. Что-то встопорщилось сбоку — что-то, очень похожее на кобуру. Да, здесь не псковский Кром, здесь ничто и никто не помешает святому отцу разгуливать с оружием. Штандартенфюрер судорожно вытер лицо. Дышал он тяжело. И говорил со всхрипом, едва сдерживаясь:

— Ладно, полковник. Вижу, сегодня беседы у нас с тобой не получится. Что ж, посиди, подумай. Продолжим завтра. Но если и второй раз мы не найдем общего языка, солдатские казармы покажутся твоей женушке детскими забавами — это я тебе обещаю. А вот за это, — Бенедикт брезгливо отряхнул капюшон, — за это умрет один из них.

Эсэсовец обвел горящим взглядом дружинников Бурцева.

— Прямо сейчас и умрет. Кого мне выбрать? Не посоветуешь, товарищ Исаев?

Дверь в подвал отворилась с омерзительным скрипом.

— Господин! Отец Бенедикт!

По лестнице сбежал невысокий пухленький человечек в одежде тевтонского кнехта. Черная плотная куртка, на груди — «Т»-образный крест, на голове — шлем-шапель, на поясе — короткий меч и увесистая связка ключей.

— В чем дело?! — холодно осведомился псевдомонах.

— Виноват, — кнехт низко склонил голову. — Прибыли посланцы синьора Типоло. Люди дожа требуют немедленной встречи с вами. Они привели…

— Проклятье! — вспылил штандартенфюрер. — Что им нужно?

— Задержан брави[26], — понизил голос кнехт. — Тот самый. Джезмонд Одноглазый…

Бенедикт переменился в лице.

— Где он? Где Джезмонд?! — эсэсовец в одежде монаха шагнул к служке.

Кнехт развел руками:

— Так здесь он уже. Дож прислал его под охраной верных гвардейцев. И я посмел потревожить вас, чтобы доложить…

— Немедленно ко мне! — приказал Бенедикт. — Прямо сейчас! Прямо сюда!

Кнехт торопливо скрылся за дверью.

— Похоже, полковник, твоим друзьям повезло, — проронил Бенедикт, не оборачиваясь. — Ими я займусь позже.

Немец нервно расхаживал по темнице. Взволнованный, должно быть, до крайней степени. Длинные монашеские одежды, перепачканные тюремной баландой, вздрагивали и опадали широкими складками, подобно крыльям летучей мыши. На Бурцева и его спутников штандартенфюрер СС больше не смотрел. А вот на вход в темницу нет-нет, да и бросал нетерпеливые взгляды.

Лишь когда за дверью звякнул металл, Бенедикт остановился, набросил на голову капюшон, обрел невозмутимо-величественный вид.

Дверь снова скрипнула. Кнехт семенил впереди, указывая дорогу посланникам дожа. Следом вышагивал рослый широкоплечий воин — по всей видимости, предводитель венецианской стражи. Одет он был в гибкий кожаный панцирь, обшитый стальными пластинами, и плащ с капюшоном. Левая рука покоилась на эфесе широкого палаша с чашеобразной гардой, с плетенной из тонких стальных прутьев. С широкого пояса свисал также пухлый кожаный кошель. Массивный золотой перстень, поблескивающий почему-то не на большом пальце руки, где ему было бы самое месте, а на цепочке, тоже мог принадлежать только ну очень богатому человеку. На ногах бравого вояки красовались башмаки с высокой подошвой и некое подобие обтягивающих колготок — ярких и разноцветных. «Словно с балетной сцены спрыгнул», — неприязненно подумал Бурцев.

Зато на голове «танцора» возвышался массивный шлем-барбют[27]. Выделывать балетные «па» с таким намаешься, а вот рубиться — в самый раз. Шлем имел «Т»-образную прорезь, открывавшую глаза, нос и тонкогубый рот воина, однако надежно защищал лоб, виски и щеки. Барбют здорово смахивал на античные боевые головные уборы. Будь у этого горшка на покатой макушке гребень с конским хвостом, венецианского рубаку можно было бы принять за какого-нибудь заплутавшего во времени эллина.

Позади «эллина» шли еще двое. Тоже в несуразных колготках и высоких грязных башмаках, но без мечей и панцирей. Из доспехов на них были лишь толстые стеганые куртки и легкие каски. Из оружия — короткие копья, древками которых венецианцы бесцеремонно подталкивали пленника со связанными руками.

Джезмонд Одноглазый оказался маленьким невзрачным человечком с наглой улыбочкой на небритом лице. Если бы не черная повязка через правый глаз, заурядная внешность грозного брави вряд ли отложилось бы в памяти.

Однако неброский облик наемного убийцы, вероятно, с лихвой компенсировали его незаурядные профессиональные качества. По крайней мере, вслед за венецианской стражей в подземелье сразу вошел дополнительный конвой. Два тевтонских брата-рыцаря в белых нагрудных коттах с черными крестами — оба без доспехов, но при мечах. И два эсэсовца в форме знакомого уже Бурцеву песочного цвета и со «шмайсерами» на брюхе.

Кнехт отступил в сторону. Тевтоны и фашисты замерли у двери. Венецианцы остановились перед Бенедиктом. Джезмонд тоже встал. На монаха-эсэсовца он не смотрел, зато с любопытством вглядывался в лица колодников. Видимо, заранее изучал будущих сокамерников, а может быть, и соседей по эшафоту.

— Кондотьер, — штандартенфюрер еле заметным кивком поприветствовал начальника стражи.

— Святой отец, — эллинско-венецианский шлем-барбют склонился гораздо ниже монашеского капюшона. — Я прибыл по личному поручению синьора Типоло.

«Эллин» говорил по-немецки с сильным акцентом.

— Подтвердите ваши полномочия.

Венецианец снял с шеи массивный перстень на цепочке. Протянул. Проговорил — без нажима, без агрессии, как бы между прочим:

— Вообще-то, по пути сюда я уже трижды показывал знак дожа.

На его замечание не обратили ни малейшего внимания. При свете факела Бенедикт долго изучал рисунок на печатке.

— Да, это перстень синьора Типоло, — наконец, подал голос штандартенфюрер.

Немец вернул кольцо.

— Я вас слушаю, кондотьер.

— Синьор Типоло передает вам своего пленника Джезмонда по прозвищу Одноглазый в знак признательности и вечной дружбы с благочестивым братством Святой Марии и могущественными Хранителями Гроба, — торжественно объявил венецианец.

— Благодарю, — голос Бенедикта звучал сухо и недовольно, — но, право, не стоило так рисковать и самим везти его ночью через весь город. Если бы Джезмонд провел пару лишних часов в дворцовой тюрьме, мир не рухнул бы.

Начальник стражи скорбно вздохнул. Заговорил, словно оправдывая своего господина:

— Синьор Типоло уже не верит в надежность своих тюрем и преданность надзирателей. Даже душные камеры Пьомби и осклизлые от влаги Поццы[28] вряд ли уберегут человека, знающего слишком много. А Джезмонду известно, кто из членов сената жаждет смерти дожа. Вряд ли пленник дожил бы до прибытия ваших людей. Яд, кинжал или удавка — и Джезмонд замолчал бы навеки… Даже на самого искусного брави, закованного в колодки, всегда найдется свой брави.

Эсэсовец нахмурился:

— Неужели все настолько плохо? Дож уже перестал быть хозяином в дворцовых тюрьмах?

— Вам должно быть известно, отец Бенедикт, насколько тяжело и непрочно положение синьора Типоло, — потупил взор венецианец. — Большой Совет разросся непомерно. Вместо оговоренных венецианскими законами четырехсот восьмидесяти сенаторов из шести округов там числятся по несколько представителей почти всех влиятельных кланов республики. Дошло до того, что не граждане Венеции, а Большой Совет сам назначает трибунов, которым надлежит ежегодно избирать сенаторов. Малый же совет — Совет Сорока, некогда вершивший лишь правосудие над преступниками, ныне заправляет практически всеми делами республики. При этом сенаторы спят и видят, как бы превратить дожа Венеции в нарядную, но безвольную марионетку. Синьор Типоло противится этому, но за сенатом стоят большие интересы и большие деньги. Благородным семействам Венеции неугоден неуступчивый дож. Главой республики они намерены провозгласить своего ставленника — синьора Моро из гильдии стеклодувов, а синьора Типоло…

Красноречивый взгляд, брошенный начальником стражи на палаш у бедра, избавил его от необходимости заканчивать фразу.

— Сейчас, когда мой господин, благодаря вам, — еще один почтительный поклон «эллинского» шлема, — заключил дружественный союз с братством Святой Марии и Хранителями Гроба, сенаторы взволнованы сверх всякой меры. А поэтому — да, святой отец, даже дворец дожа, даже тюрьма дожа наводнены шпионами и соглядатаями. Однако сенаторы опасаются могущественных Хранителей Гроба еще больше, чем синьора Типоло, а потому брави Джезмонд Одноглазый прибыл в Венецию, чтобы устранить вместе с дожем и вас, отец Бенедикт.

— Мне все это хорошо известно, кондотьер. Скажите лучше, где вы задержали Одноглазого?

— Его схватили уже во дворце дожа. Как и с чьей помощью Джезмонд проник туда, выясняется. Сам он пока не сказал ни слова. Но синьор Типоло полагает, что ваши люди сумеют развязывать язык упрямцу.

— Это так, — серьезно кивнул эсэсовец.

— Только синьор Типоло убедительно просит, чтобы вы позволили и нам присутствовать на допросе. Моему господину тоже хочется поскорее узнать имена заговорщиков, заплативших этому брави.

Щека штандартенфюрера чуть дернулась. Немец, однако, быстро совладал с собой:

— Не возражаю, кондотьер. Приступим прямо сейчас. Пусть это представление будет первым уроком и для моих новых друзей.

Бенедикт выразительно глянул на пленников в колодках. Ухмыльнулся.

— Палача сюда. Живо!

Служку-кнехта из темницы как сквозняком выдуло. Уходя, он плотно притворил дверь. Тевтонско-эсэсовская стража застыла у входа. У рыцарей руки словно прилипли к эфесам мечей. У автоматчиков — к «шмайсерам». К немцам деликатно отступили и венецианцы. Гвардейцы дожа не желали мешать процедуре допроса. Только наблюдать. Только слушать.

Бенедикт стоял напротив Одноглазого. Штандартенфюрер в монашеской рясе с интересом юного натуралиста рассматривал связанного брави.

— Ну так что, Джезмонд? Будем ждать пыток, или все-таки заговоришь? Кто тебе платит? Чьи приказы ты исполняешь?

Наемник-убийца молчал.

— Хочешь сказать, что не понимаешь немецкого? Надо же! А о тебе ходят та-а-акие легенды! Говорят, ты превосходно владеешь английским, французским, немецким, итальянским… Неужто, врут?

Молчание…

— А может, зря упрямишься, Джезмонд? У тебя ж ничего не вышло. Господь хранит меня — ты не находишь? Так стоит ли противиться воле Божьей?

Киллер растянул губы в злой улыбке и в этот раз, вопреки ожиданиям, ответил. В самом деле — по-немецки. Четко, без акцента:

— Тебя хранит вовсе не Господь, Бенедикт, а Князь Тьмы. Но он не всесилен. Ты умрешь, червь, именующий себя Хранителем Гроба.

— Забавно, — кажется, «святой отец» начинал веселиться. — И когда же, позволь узнать?

Дерзкий киллер Джезмонд Одноглазый оскалился в лицо собеседнику:

— Сегодня. Сейчас!

Его движения в неверном свете трескучего факела не уловил, не заметил никто. Никто, наверное, и не понял, отчего ухмылявшийся мгновение назад Бенедикт вдруг изменился в лице и подался назад.

Веревки, как казалось до сих пор, туго и надежно стягивавшие запястья Джезмонда, словно по волшебству спали с пленника. Откуда-то из широкого рукава в ладонь брави скользнул миниатюрный кинжал с узким лезвием.

— Убить! Всех! — хрипло вскричал «святой отец».

Бенедикт уперся спиной в стену, сунул руку под рясу. «Ищет пистолет» — понял Бурцев.

Однако сразу вырвать оружие из путаных складок монашеского одеяния оказалось не просто. А Джезмонд уже прыгнул к жертве. Удар наемного убийцы был молниеносен Удар был неотразим: снизу вверх, под левое подреберье. Этот одноглазый тип мастерски владел приемами ножевого боя!

Однако и Бенедикт демонстрировал завидную реакцию. Первый выпад противника штандартенфюрер отбил ногой. Рука брави ушла в сторону, но клинка своего Джезмонд не выпустил, развернулся Рассек воздух обманчивым движением. И пырнул снова — коротко, сильно. И вновь острие кинжала не достигло цели. Отточенная сталь пропорола черную ткань, скрежетнула по металлу.

Ого! А святоша-то наш, оказывается, носит кольчужку под рясой! Да не простую, небось, а созданную в тайных лабораториях Третьего Рейха.

Джезмонд не растерялся, нанес третий удар. И целил уже под капюшон — в незащищенное лицо монаха-эсэсовца. Уклониться — нельзя. Бенедикт попытался резким движением перехватить левой рукой руку убийцы. Чуть-чуть промахнулся: пальцы штандартенфюрера цапнули острую сталь. Сдавленный вскрик. С левой руки немца брызнула кровь. Но правая уже держала «Вальтер».

Словно почуяв, откуда исходит опасность, одноглазый киллер не разворачиваясь, почти вслепую полоснул бритвенным лезвием по правому запястью псевдомонаха. Еще вскрик… Пистолет ударился о каменные плиты пола.

— Убить!

Да, сейчас Бенедикт мог только кричать. С порезанной левой ладонью и рассеченным правым запястьем не шибко-то подерешься.

— У-бить!

Вообще-то, времени для исполнения приказа — выше крыши. Давно уж можно было скосить дерзкого брави очередью. А при достаточной расторопности — и достать мечом. Непонятно, почему стража медлит? Тормозная какая-то у Бенедикта охрана. Да и венецианцы эти тоже…

Бурцев глянул на дверь темницы. И сразу понял все. Точнее, окончательно запутался в происходящем.

Один эсэсовец с разрубленной грудью валялся у ног «эллина». Скрюченные мертвые пальцы вцепились в «шмайсер», но так и не сделали ни единого выстрела. А начальник венецианской стражи добивал второго фашиста. Выроненный «МП-40» лежал в стороне. Широкий палаш кондотьера поднимался и опускался над согбенным телом. Тело шаталось и истекало кровью. Наконец тело упало.

Подручные «эллина» уже нанизали на копья обоих тевтонских рыцарей. Орденские братья были без кольчуг, так что копейные острия легко вошли в нагрудные кресты белых котт, вышли из спин и припечатали тевтонов к стене прежде, чем те успели пустить в ход мечи.

Подмога? Нет, на помощь немцам никто не спешил. Наверное, дверь темницы так плотно закрыта, что снаружи никто не слышит криков. Ни криков, ни предсмертных стонов. А может, там сейчас просто нет никого.

— Стой, Джезмонд! — Бурцев попытался остановить неотвратимое — у него еще имелись вопросы к штандартенфюреру. — Стой!

Да кто бы его тут послушал!

Узкий клинок брави скользнул где-то под подбородком Бенедикта. Кровавый фонтан ударил в серую осклизлую стену, оставив на каменной кладке темный жирный след. Бульканье в рассеченном горле, недолгая судорога…

Все! Ниточка к Аделаиде была перерезана вместе с сонной артерией отца Бенедикта.

Да, венецианский брави Джезмонд Одноглазый не зря ел свой хлеб. Операция по ликвидации эсэсовца-монаха была проведена блестяще. Бурцев плюнул с досады. Более чем блестяще проведена! Правда, вряд ли теперь этим рыцарям плаща и кинжала удастся незаметно улизнуть из Бенедиктова логова…

Тело штандартенфюрера еще подрагивало, когда дверь в темницу отворилась. Прокол-с, синьор брави! На пороге возникла фигура великана в грязном, заляпанном темными разводами фартуке. Ага, прибыл палач, за которым посылал отец Бенедикт. И не один: бледное лицо знакомого уже Бурцеву кнехта-служки выглядывало из-за широкой спины вошедшего. С полсекунды длилась немая сцена. Потом…

— О майн Готт! — детина в фартуке с неожиданным для его габаритов проворством шагнул назад, отпихнув кнехта, схватился за дверь.

Захлопнуть ее, задвинуть снаружи засов — и наемный убийца со своими подручными окажется в ловушке. Ближе всех к выходу стоял «эллин»-кондотьер. Он-то и бросился в атаку.

Не успел.

Дверь захлопнулась.

И тут же распахнулась вновь. Грузное тело заплечных дел мастера ввалилось в темницу и упало на трупы эсэсовцев. В широкой спине палача торчал короткий меч кнехта. Сам же он — по-прежнему бледный и нервно улыбающийся — снова стоял на пороге. Махал руками, шептал:

— Шнель! Шнель!

Бурцев хмыкнул. Ну, дела! Тут, блин, оказывается, заговорщик на заговорщике сидит и заговорщиком же погоняет.

— Откуда взялся этот громила в фартуке? — зашипел «эллин» на тевтонского служку. — Ты, что ли, привел?!

Кнехт испуганно замотал головой.

— Хэр хэнкер[29] пришел с отцом Бенедиктом. Ждал за дверью. Услышал крик. Захотел посмотреть. Я просил не беспокоить отца Бенедикта. Он не слушал. Сказал, чтоб я бежал за подмогой, а сам открыл дверь…

— Хватит болтать, — оборвал Джезмонд сбивчивый лепет немца. — Вон теми лучше займись.

Брави указывал кнехту на колодников.

Так, значит, да? Бурцев невесело усмехнулся. Все правильно: профи не должны оставлять случайных свидетелей. На то они и профи.

Кнехт вырвал меч из спины убитого. И, не пряча окровавленной стали, торопливо засеменил к пленникам. Первым на его пути был Бурцев.

Клинок, царапая колодку, коснулся шеи. Мазанул чем-то липким по коже. Кровь. Пока чужая…

Бурцев сжал зубы, зажмурил глаза.

Что ж, так тоже можно освобождать из колодок — снимая голову с плеч.

А кнехт отчего-то замешкался. Пыхтел, скрежетал металлом о металл.

Бурцев приоткрыл глаза. О, как! Орденский служка-то вовсе и не собирался убивать пленника. Меч торчал в глубоком пазу колодки, а служка вставлял ключ в замок деревянного ошейника.

Вставил. Повернул…

Замок лязгнул. Открылся.

А вот теперь пришла очередь меча. Одно движение — и две посаженные на клинья, разбухшие от влаги колодочные половины развалились, отделяясь друг от друга. Звякнули цепью, грохнули об пол.

Плечам стало легко. Натертой шее — свободно. Ту же операцию кнехт повторил и с ножными колодками. Молча отошел к следующему пленнику — к Освальду. Пухленький человечек действовал быстро и уверено. С тюремным инструментом он обращаться умел.

Бурцев поднялся на ноги, потянулся, разминая затекшие кости, глянул исподлобья на одноглазого спасителя. Брави улыбался. То ли насмешливо, то ли дружелюбно — так сразу и не разберешь.

— Благодарю, — буркнул Бурцев. — Но позволь один вопрос. Зачем ты убил Бенедикта?

— За убийство Бенедикта мне хорошо заплатили, — киллер оскалился еще шире. — Поэтому я его убил.

Понятно… В самом деле — глупый вопрос. Можно было и не спрашивать…

— А мы? Зачем тебе понадобились мы?

— Ровно столько же мне заплатят за вашу свободу. Поэтому я вас освобождаю.

Хм…

— И кто платит?

— Человек, который очень опасается Бенедикта и Хранителей Гроба и который очень хочет побеседовать с вами.

— Что за человек?

— Узнаешь позже. Сейчас у меня нет времени для объяснений. О фретта! (я спешу (итальянск.))

Бурцев вспылил. Да за кого его тут держат? За игрушку в чьих-то интригах? Нет, так дело не пойдет! Следовало с самого начала расставить все точки над «i».

— Слышь, ты, как там тебя, Джеймс Бонд…

Джезмонд посмотрел на него с нескрываемым интересом. С испугом даже.

— Откуда тебе известно? — киллер перешел на шепот.

— Что? — опешил Бурцев.

— Ты почти угадал мое прозвище.

— Какое прозвище? — он положительно ничего не понимал.

— В Британии меня называли Банд… Джеймс-Банд… Что значит Джеймс-банда. В драке я один стоил целой банды.

Это было сказано не без гордости. И так вполне могло быть на самом деле, но… Банд? Джеймс Банд?!

— О, мамма миа! — выдохнул Бурцев.

Вот так совпаденьице! Он не знал, плакать ему или смеяться. Этот итальянский брави с пиратской повязкой на лице, с кликухой, созвучной имени киношного супермена, и с безупречным немецким не лез ни в какие ворота.

— Мамма миа? — Джезмонд — Джемс Банд еще выше приподнял бровь. — Ты говоришь по-итальянски?

— Нет, мать твою!

Бурцев выругался. Загнул от души — по-русски. Все равно ведь трехэтажный мат тут никто не поймет. Ошибся… Брави понял. Заметил невозмутимо. Тоже на русском. На древнерусском:

— Я так и думал, что ты русич.

Определенно, сюрприз здесь следовал за сюрпризом!

— Да, елки-палки! Я-то русич, но ты?! Неужели… тоже?!

— Вообще-то, я англичанин…

— Хм, что ж, я рад знакомству, сэр Джеймс Банд.

— Я не сэр, — мотнул головой одноглазый. — Я не из знатной семьи и зарабатываю на хлеб тем, чем брезгуют заниматься благородные господа.

— Ну и занимался бы в своей Англии, — хмыкнул Бурцев. — Сюда-то тебя как занесло?

— В Британии у меня слишком много влиятельных врагов, жаждущих моей смерти. Сам понимаешь — работа такая.

Бурцев кивнул. Он понимал. Профессия наемного убийцы, действительно, не располагает к завязыванию дружественных отношений.

— Мне пришлось покинуть родину. Выполнял заказы за границей. Довелось побывать и убийцей, и телохранителем. Долго скитался по Франции, Германии, Польше, Италии…

— Но язык?! Русский язык?!

В самом деле, а как же великий и могучий?

— Во время своих странствий я побывал и на Руси. Пришлось наблюдать за одним князем. Недолго, правда. Но язык руссов я все же выучил. Учитель мой — православный монах-расстрига, принявший католичество — ругался, кстати, почти так же скверно как ты.

— Погоди, а о каком князе-то идет речь? — насторожился Бурцев.

— Об Александре Новгородском.

— Ах ты, гад! — вспылил Гаврила.

С тех пор, как они заговорили по-русски, высвобожденный из колодок Алексич внимательно прислушивался к беседе. Теперь вот не усидел — полез в драку. Пудовый кулачище новгородца чуть-чуть не дотянулся до физиономии брави. А дотянулся бы — так, точно, быть бы одноглазому безглазым.

Джеймс вовремя отступил. В руке брави блеснул нож.

— Тебе не терпится испытать остроту моего кольтэлло?[30] — невозмутимо осведомился наемный убийца.

— Гаврила, спокойно! — Бурцев поспешил встать между разъяренным богатырем и бесстрастным брави. — Все уже в прошлом. А ты, Джеймс, тоже, будь любезен, убери-ка эту свою хреновину… «коль в тело» или как там она называется?

— Кто нанял тебя шпионить за князем Александром Ярославичем? — никак не унимался новгородец. — Бояре-изменники? Купцы? Ливонцы? Зачем? И сколько тебе заплатили, иуда?

Вместо ответа — надменная усмешка:

— Я не желаю разговаривать с тобой, русич.

Было ясно — брави сам с трудом сдерживает гнев и вряд ли удовлетворит сейчас навязчивое любопытство новгородского сотника.

— Да я! — совсем взбеленился Гаврила. — Да тебя!..

К ним уже спешили встревоженные венецианцы.

— Хватит, сказал! — рыкнул Бурцев. — Уймись, Алексич! Это приказ!

Гаврила — весь красный и злой — отступил, скрежеща зубами.

Брави вновь повернулся к Бурцеву:

— Я вижу, ты здесь главный. Так, может, назовешь свое имя? Мое-то ты знаешь, уж не ведаю, откуда.

— Василий, — хмуро представился Бурцев.

Затем, хмыкнув, добавил:

— Буслаев.

Мол, и мы тоже не лыком шиты, мистер Джеймс Банд.

— А Джеймсом Бондом я тебя назвал случайно. Просто… знавал я в свое время одного шпиона и убийцу с таким именем. Не лично, конечно, а так… гм… понаслышке знавал. Вот и брякнул наобум.

— Ну-ну… ладно, не будем об этом. — Задумчиво пробормотал новый знакомый. — Скажи лучше, за что тебя отец Бенедикт в колодки засадил?

— А вот у него бы и спросил, — скривился Бурцев. — Вместо того чтоб резать. От живого Бенедикта было бы больше пользы, чем от мертвого.

Одноглазый пожал плечами:

— Возможно. Только выкрасть его живого, не поднимая шума, не удалось бы. А по доброй воле святой отец с нами нипочем не пошел бы. Кстати, не забывайте синьор Василий Буслаев, нам тоже еще предстоит выбираться из этого милого местечка.

Бурцев умолк. Да уж, милое местечко… Пробиваться, небось, придется с боем. Взять, что ли, кольчужку штандартенфюрера? Ладно, обойдемся. Стягивать ее с мертвеца — долгое дело, а времени сейчас — в обрез. Да и кто знает, придется ли эсэсовский доспех кому-нибудь впору? И бежать в нем неудобно. А от пули все равно не спасет.

Он взял другие трофеи. Поднял «Вальтер» Бенедикта, сгреб под мышку «шмайсеры» эсэсовцев-охранников.

— Умеешь с этим обращаться? — поинтересовался Джеймс.

Бурцев кивнул.

— Это хорошо, — брави был краток.

Расторопный кнехт, тем временем, разомкнул последнюю колодку — на ногах Ядвиги. Пленники быстро обувались и подтягивались к воеводе. Один из «МП-40» Бурцев вручил Сыма Цзяну. Освальд и Дмитрий взяли мечи тевтонских рыцарей.

Венецианские гвардейцы глазели на освобожденных узников с любопытством. Даже пытались улыбаться. Улыбки, однако, выходили вымученными и неискренними.

Джеймс и кондотьер что-то обсуждали с кнехтом. Бурцев прислушался к немецкой речи.

— Что с ключами? — спрашивал начальник венецианской стражи.

Кнехт снял с пояса гремящую связку, отстегнул два ключа:

— Этот — от внутренней решетки канала, этот — от внешней.

— Лодки?

— К внутренней решетке привязана одна гондола. Больше загнать туда не удалось.

— Ладно, будем надеяться, что хватит, — буркнул «эллин». — Посты?

— Если плыть под самыми стенами крепости — не заметят. Но на мосту с внешней решеткой — дозор. Его никак не миновать.

— Орденские братья? Хранители?

— Хранители.

— Плохо.

— Их только двое, и наблюдают они за Большим Каналом. Можно подобраться с тыла и влезть на мост…

— Джезмонд?

Брави кивнул:

— Думаю, справлюсь.

— Тогда вперед. Ты, — взгляд кондотьера уперся в кнехта, — уйдешь с нами. Тебе ведь не хочется объясняться с Хранителями по поводу случившегося здесь?

Кнехту не хотелось.

«Интересно, кто же все-таки командует операцией? — гадал про себя Бурцев. — Одноглазый агент 007 или этот тип в железном колпаке под антику? Или у них тут разделение труда?»

По пути не встретили никого. Видимо, кнехт хорошо знал, где и как миновать охрану. Вышли в коридор, освещенный редкими чадящими факелами, свернули направо. Еще раз. Спустились по ступенькам вниз. Попали в полузатопленную галерею, откуда сразу потянуло сыростью, запахом тины и стоялой воды. Дальнейший путь преграждала массивная решетчатая дверь под низкой аркой. В конце туннеля виднелся слабый рассеянный ночной свет. Ночь уже?! Однако! Бурцев почесал в затылке. Интересно, сколько же времени они находились в отключке после газовой атаки?

Бурцев подошел к самой воде, заглянул за решетку, поинтересовался шепотом:

— Там что, ров?

— Канал, — так же тихо ответил Джеймс. — Идет через резиденцию отца Бенедикта. Здесь — тайный выход из замка.

Канал посреди крепости?! Ишь ты! Венеция — одно слово…

Решетка уходила под воду на треть, а то и больше. Утопленный металл покрывала ржавчина, кое-где свисали грязные клочья водорослей. Однако тяжелый замок, железный засов и приподнятые чуть ли не к самому арочному своду мощные петли, на которых держалась решетчатая дверь, располагались над водой и прямо-таки лоснились от жира. По-видимому, смазывали их тут часто и обильно.

За решеткой покачивалась на привязи маленькая чуть скособоченная узкая лодка-плоскодонка. С одним-единственным длинным и легким кованым веслом на корме. С заниженным правым бортом, через который полагалось опускать это весло в воду. С металлическим гребнем, венчающим круто изогнутую носовую часть. Ну, здравствуй-здравствуй, венецианская гондола…

На 11-метровые весельные «такси» поздней Венеции эта лодочка, правда, походила мало. Миниатюрная гондолка была рассчитана лишь на трех человек, а вместо стандартного венецианского черного цвета борта гондолы покрывали грязно-серые остатки некогда яркой краски.

Кнехт-проводник влез в воду по пояс, поднялся по решетке, как по лестнице, до замка, повернул ключ. Дверь отворилась. Ни навесной замок, ни внутренний засов, ни петли даже не скрипнули. Полминуты спустя Джеймс и один из копейщиков «эллина» уже сидели в лодке. Венецианский гвардеец отложил оружие и взялся за весло, мигом перевоплотившись в гондольера. Брави держал в руках второй ключ кнехта и кинжал.

— Ты поплывешь с нами, — шепнул одноглазый убийца Бурцеву. — Если не получится уйти без шума, пригодится твое умение обращаться вот с этим.

Палец киллера указывал на трофейный «шмайсер».

— Поплыву, — согласился Бурцев.

Отчего бы и нет? Быть полноправным напарником всегда приятнее, чем обузой.

Копейщик-гондольер вел их легкое плавсредство мастерски: ассиметричная лодка ни разу не царапнула бортом о стены тесного туннеля, не пробудила эха предательским всплеском. Быстро и бесшумно гондолка выскользнула из затопленной галереи к невысокому, широкому и крепенькому арочному мостику.

Снаружи мост прикрывала небольшая — в рост человека — деревянная стена. Видимо, мостик этот являлся частью оборонительного комплекса замка, и штурмовать его с внешнего канала было бы полнейшим безумием. Однако здесь — внутри крепости — над водой нависали только вычурные перильца. С тыла мост был беззащитен.

Гондола вплыла под арку. Джеймс ухватился за низкий свод. Венецианец мягко уперся веслом в сваи моста. Вдвоем они легко погасили инерцию движения. Лодка бесшумно остановилась.

Замерли. Прислушались…

Бурцев держал «шмайсер» наготове. Но пока в его услугах нужды не возникало: гондолу не заметили. Сверху звучала негромкая немецкая речь. Переговаривались двое. Лениво, сонно. Обычный мужской треп о женщинах. В этот раз обсуждались достоинства и недостатки итальянок.

Осмотрели преграду…

Проход под мостом блокировала уже не дверь, а целые ворота: раздвижная решетка отделяла внутренний канал Санта Тринита от внешнего. Почти под самой аркой решетку сковывала нехилая цепура. С цепи свисал замок — помощнее и посолиднее предыдущего.

Джеймс положил ключ на дно лодки, взглядом указал вверх. Копейщик-гондольер кивнул: понял, мол. Вытолкнул лодку назад — из-под моста.

Секунда — и брави в гондоле уже не было: нож в зубы, прыжок… Джеймс повис на ограждении моста, подтянулся, вскарабкался наверх. Шустро так вскарабкался — японские ниндзя отдыхают!

О том, что профи сделал свое дело, Бурцев догадался лишь по оборвавшейся на полуслове фразе. Был еще чуть слышный полувздох-полустон. И все. Больше ничего. С моста свесились ноги Джеймса, а затем и сам он мягко скользнул в лодку.

— Оружие не прихватил? — поинтересовался Бурцев.

— Тяжелое у них оружие, — объяснил Джеймс. — Лодку потопит.

Ясно. Пулемет, небось, станковый…

— К воротам, — распорядился киллер.

Нос гондолы уткнулся в решетку. Джеймс провернул в замке ключом. Цепь разомкнулась. Решетчатые створки чуть скрежетнули, раздвигаясь. Впрочем, шум быстро стих: Джеймс отворил ворота ровно настолько, сколько требовалось для прохода их юркой, узкой гондолы.

Выплыли в…

— Большой Канал, — кивнул Джеймс на широкую водную гладь, раскинувшуюся перед ними.

Да, канал был большой. Река целая, а не канал. Но прямые улочки на том берегу хорошо просматривались даже ночью и простреливались, наверное, не хуже. Так что пулеметное гнездо на мосту было вполне уместно. Бурцев глянул вверх. Ага, все правильно, тут вам не перильца, тут так просто не перемахнуть. Отвесная, ровная — и пальцем не зацепиться — стена над аркой, узкие бойницы, рыльце пулемета в поперечной прорези. С этой стороны на мост не влез бы даже ловкий брави.

— Чем скорее уберемся отсюда, тем лучше, — шепнул Джеймс. — Там, справа — водные ворота Хранителей Гроба. И охраняются они намного лучше, чем эти.

Водные ворота Хранителей Гроба? Видимо, имеется в виду выход из бетонного бункера, который фашики возвели на месте платц-башни. Эх, пробраться бы туда, сказать заклинание перехода и… Но нет, ничего не выйдет: Сыма Цзян уже обломался однажды и совсем ни к чему устраивать танцы на граблях. В венецианской башне ариев стоит магический блок отца Бенедикта. И снять блокировку может лишь тот, кто ее поставил. А тот, кто ее поставил, лежит с перерезанной глоткой в темнице замка Санта Тринита.

Гондола свернула влево, ушла с Большого Канала в небольшую протоку. Кованое весло опускалось и поднималось без плеска. Холодные звезды приплясывали в черной воде. Скалился растолстевший месяц. Ох, быстро же он толстеет! Бурцев подумал о близящемся полнолунии. Стало тоскливо…

Копейщик-гондольер вел лодку под самой крепостью. Гондола лавировала в тени парапетов и нависших над водой зубчатых заборал, шла замысловатыми зигзагами, едва не царапаясь бортом о выступы замковых укреплений. Где-то над головами беглецов горели факелы, однако заметить с верхних площадок жмущуюся к самым стенам гондолу было сейчас непросто. Но и вечно так продолжаться не могло! Рано или поздно придется ведь отлепиться от цитадели. Выйти из мертвой зоны. И неминуемо попасть на глаза дозорным.

Гондола благополучно обогнула угловую башенку, вплыла под деревянный мост, соединявший крепостные ворота с противоположным берегом.

— Стоп, — одними губами приказал Джеймс.

Гондольер навалился на весло. Лодка встала.

Под мостом было темно и сыро. Воняло плесенью и нечистотами. Зато осклизлые сваи, поддерживавшие бревенчатый настил, оказались сбиты друг с другом толстыми досками. Здесь, как на насестах, могло бы запросто разместиться человек десять. Причем, незаметно для крепостной стражи.

На досках остались Бурцев с Джеймсом. Гондольер со всеми предосторожностями отправился в обратный путь — за следующей партией пассажиров. Странный какой-то план побега… Чартерными рейсами, да вокруг крепости. Ну, положим, до рассвета они могут себе позволить такие прогулки.

— А дальше куда? — шепотом спросил Бурцев. В томительном ожидании был один плюс: время для разговоров. — Стоит нам высунуться из-под моста — и всех перестреляют, на фиг, со стен.

— Значит, отправимся отсюда прямо на кладбище, — хмыкнул невозмутимый брави. — Не волнуйся. Бенедикт уже мертв, вы — свободны. Надеюсь, Господь и дальше не оставит нас своей милостью.

Свободны?! Да уж, хороша свобода! Разбухшие почерневшие сваи торчали из воды подобно окаменевшим чудовищам. Под ногами колыхалась вонючая жижа. Где-то вверху перекрикивалась стража. «Наверняка, и здесь тоже стоит пулемет», — подумалось Бурцеву.

— А дожа ты тоже будешь устранять, полагаясь на Божью милость и самозванцев в доспехах венецианской стражи?

— Они вовсе не самозванцы, — ответил Джеймс. — Кондотьер, действительно, возглавляет гвардию синьора Типоло. А двое его солдат — личные телохранители дожа.

— Очень интересно! Телохранители дожа водят дружбу с Джезмондом Одноглазым! Почему же тогда дож до сих пор жив? Или, быть может, уже нет?

— А зачем ему умирать, нашему славному щедрому дожу?

— Погоди-погоди, если я правильно понял, некий господин нанял тебя, чтобы освободить нас, убить Бенедикта и синьора Типоло?

Единственный глаз Джеймса насмешливо блеснул в полумраке:

— Это синьор Типоло нанял меня.

— Что?! — Бурцев чуть не свалился со своего насеста.

— Нанял, и дал мне в помощь своих лучших людей, — продолжал Джеймс. — И сам же распустил слух, будто я, по воле сенаторов, охочусь за ним и отцом Бенедиктом. Это было нетрудно. У синьора Типоло есть люди и возможности, чтобы любому слуху придать правдоподобную окраску.

Так-так-так… Значит, венецианский управитель и его многочисленные агенты гнали фашикам дезу.

— Но зачем?! Зачем дожу понадобилась обманывать и убивать собственного союзника?

— Обманывать — чтобы отвести подозрения от себя, а убивать… Попробую объяснить. У синьора Типоло сейчас очень шаткое положение. Пытаясь упрочить свои позиции в противостоянии с Большим Советом и Советом Сорока, он вступил в сговор с отцом Бенедиктом, представлявшем интересы ордена Святой Марии и нового немецкого ордена Хранителей Гроба. Во время этих переговоров о Хранителях еще мало что было известно. Но, как вскоре выяснилось, их могущество растет необычайно быстро. А их оружие, выплевывающее громовую смерть, сильно смахивает на колдовство.

— И поэтому дож, как добрый католик, решил не связываться с сомнительными союзниками?

— Причина в другом. Человек синьора Типоло — подкупленный тевтонский кнехт, который сейчас помогает нам бежать — сообщил, что, закрепившись в Венеции, Бенедикт намерен смахнуть с шахматной доски все мешающие ему фигуры. Абсолютно все! По замыслу святого отца, властвовать в Средиземноморье должна не Венецианская республика, а орден Святой Марии и Хранители Гроба. Иными словами, после сенаторов, рано или поздно, будет уничтожен и сам синьор Типоло.

Таким образом, новый союзник дожа оказался на поверку опасным противником. Даже более опасным, чем Большой и Малый Советы. И синьор Типоло решил нанести упреждающий удар, а заодно столкнуть своих врагов лбами. Завтра утром будет объявлено, что некие злоумышленники похитили перстень с печатью дожа.

— Похитили перстень? — недоумевал Бурцев.

— Перстень олицетворяет власть дожа, и перед его обладателем в любое время дня и ночи должны открываться все двери и врата Венеции. Именно благодаря перстню синьора Типоло немецкая стража пропустила нас в крепость Санта Тринита.

Похоже на правду… Бурцев вспомнил, как долго и внимательно разглядывал Бенедикт массивную золотую печатку. Наверное, в самом деле, колечко это — не простое украшение. Что-то вроде татаро-монгольской пайзцы, которую выдал ему в Силезии Кхайду-хан и которая осталась в псковском Кроме.

— Хорошо. Утром Венеция узнает, что дож остался без своего перстня, и что дальше?

— «Виновных» быстро найдут и казнят как изменников республики. Но сначала проведут «следствие» и непременно «выяснят», что к краже причастны представители Советов. — Насмешливый тон и мимолетная улыбка, трижды скользнувшая по губам брави, отчетливо указали Бурцеву на слова, которые следовало бы взять в кавычки. — Тевтонам и Хранителям дадут понять, что пропажа заветного перстня синьора Типоло, а значит, и смерть отца Бенедикта лежит на совести сенаторов, жаждущих рассорить дожа с союзниками.

В Венеции вспыхнет тайная, а возможно, и явная война между стремительно утрачивающей свои позиции аристократией и не окрепшими еще для силового захвата власти немцами. За войной этой синьор Типоло сможет наблюдать со стороны, время от времени оказывая помощь слабейшему, чтобы сильнейший, не дай Бог, не одержал верх.

— Хм… По-моему, это слишком сложно и рискованно, Джеймс. Наверное, можно было найти другой способ убрать Бенедикта и подставить сенаторов. Неужели для этого обязательно лезть в крепость Санта Тринита?

— Обязательно. Синьор Типоло пожелал не только убить своего прежнего союзника, но и обзавестись новыми.

— Кем же?

— Вами.

— Нами?!

— Шпион-кнехт донес, что отец Бенедикт готовится к захвату важных пленников из далеких новгородских земель. Это обстоятельство чрезвычайно заинтересовало синьора Типоло. Потом в крепости, действительно, появились узники. Сначала одна узница. Девушка… кажется, ее звали Агделайда…

— Где она?! — вскинулся Бурцев.

— Это мне не известно. Она исчезла так же неожиданно и необъяснимо, как и появилась. Наш шпион говорит о какой-то магии Хранителей. И утверждает, что девушка уже находится в Иерусалиме.

— В Иерусалиме?!

— Там расположена главная резиденция Хранителей Гроба.

Бурцев сокрушено покачал головой. Аделаидка, действительно, была здесь и… И исчезла… Ис-чез-ла!

— Потом появились вы, — закончил Джеймс. — За вами-то я и отправился в темницы отца Бенедикта.

— Не за нами, — вздохнул Бурцев. — За двойной оплатой. Убийство Бенедикта и освобождение ценных пленников одним махом…

Брави пожал плечами:

— Разве сейчас это имеет значение?

Они умолкли, не сговариваясь: под мост снова вплывала гондола. Вторым рейсом прибыли Освальд, Ядвига и Сыма Цзян. Стройная полячка и щуплый старик китаец сошли за одного человека: лодка хоть и сидела глубоко, но воды не зачерпнула. Едва пассажиры выбрались на дощатый «насест», гондольер отчалил за следующей партией.

Перевозчик знал свое дело прекрасно: курсируя туда-сюда, под самым носом у крепостной стражи, он так ни разу и не привлек ее внимания.

Последними ожидали прибытия начальника венецианской стражи и кнехта-шпиона. Однако на пассажирской скамеечке сидел только «эллин».

— Где немец? — встревожился Джеймс.

И осекся, разглядев темные пятна на бортах гондолы. Свежая кровь.

Кондотьер что-то вякнул в ответ по-итальянски. Бурцева однако это не устраивало.

— Я тоже хотел бы знать, что происходит, — заговорил он по-немецки. Немецкий тут, похоже, понимали все. — Куда девался тевтонский кнехт?

— Мы расстались, — оскалился под барбютом венецианец. Рука его ласково поглаживала палаш. — Тевтон был нужен, пока служил при Бенедикте. Более в его услугах никто не нуждается.

Джеймс нахмурился.

— Но не было нужды и в его смерти. По крайней мере, ни о чем подобном мы с тобой не договаривались.

— Джезмонд, это всего лишь продажный тевтонский плебей!

— Это такой же христианин, как ты и я, а губить понапрасну христианскую душу — грех.

— Странные слова я слышу от брави, — хмыкнул «эллин» — Откуда в тебе сегодня столько добросердечия?

— Где ты оставил труп, кондотьер? — невежливо ответил вопросом на вопрос Джеймс.

— Да нигде. Просто сбросил в воду под замковым мостом.

— Глупо! Очень глупо! Ты подумал о том, что произойдет, если труп вынесет течением из-под стен? Подумал о страже, которая дежурит наверху?

— Тевтонский плебей должен был умереть, — упрямо процедил сквозь зубы кондотьер. Упрямо, но уже не так уверено… Видимо, с этим кнехтом, действительно, вышел прокол.

— Должен? — брави смотрел сверху вниз зло и недобро. — В самом деле?

— Он слишком крепко с нами связан.

— И это — залог его преданности. Он мог бы еще пригодиться синьору Типоло, кондотьер.

— Кагата![31] Он не нужен синьору Типоло. Синьор Типоло распорядился его убрать. И хватит об этом, брави! Делай свою работу, а я буду делать свою.

— Тот немец тоже делал свою работу…

Они замерли. Один — в покачивающейся лодке, с ладонью на палаше. Другой — меж сваями моста, с ножом в руке.

— Ребята, вы выбрали не самое подходящее время для ссоры, — негромко заметил Бурцев. — Кажется, у нас гости.

Странные то были гости. По темной водной глади канала двигались светлые пятна. А над пятнами — огни. Много пятен, много огней…

Бурцев присмотрелся. Большие белые гондолы — вот, что это такое! Целая эскадра больших белых гондол. На высоких изогнутых носах лодок горели факелы. На каждой у кормы — человек с веслом. Пассажиров не видно, однако борта за малым не черпали воду. Лодки, явно, шли не порожняком. Белые гондолы везли неведомый груз, скрытый от глаз белыми же полотнищами.

Лодки двигались неторопливо и бесшумно, подобно призракам. Но плыли не таясь. «И нашего моста они никак не минуют», — отчетливо осознал Бурцев.

Выяснение отношений между наемным убийцей и кондотьером прекратилось. Удивительно, но эти двое смотрели на приближающуюся армаду улыбаясь. А копейщик-гондольер спокойно привязывал свою лодчонку к сваям. Два копья мирно лежали на дне угнанной из Санта Тринита гондолы. А посередине — весло. Ни драться, ни убегать никто не собирался.

Белую флотилию заметили и в крепости. Наверху уже гудел хриплый рог, раздавались лающие команды и звенело железо. Бурцеву показалось, будто он различает даже лязганье передергиваемых затворов. А гондолы все плыли, как ни в чем не бывало, без шума, без спешки. С передних, наверное, уже можно было разглядеть фигуры людей, гроздьями висевших под мостом. Или еще нельзя?

Со стен закричали. По-немецки. Требовали остановиться — и притом немедленно, интересовались, кто плывет среди ночи под крепостными стенами и какой груз везет. С небольшим запаздыванием немецкую речь переводили на итальянский.

Безмолвные гондольеры, — в самом деле, на каждой лодке было лишь по одному человеку, — повинуясь приказу, опустили в воду широкие веста, притормозили. Несколько лодок глухо стукнулись бортами. Флотилия встала, запрудив канал яркими огнями и призрачно-белыми силуэтами. Чудное это было зрелище…

Несколько мгновений над черной водой висела напряженная тишина. Слышно было, как факельная смола капает с носов гондол и возмущено шипит в холодной ряби жидкого антрацита. Наконец, стражникам ответили. С самой первой лодки. На чудовищном немецком:

— Хэр! Синьор! Мы всего лишь перевозчики мертвых, и наш груз опасен не более, чем могут быть опасны покойники. Мы смиренно просим пропустить нас к Греховному кладбищу, дабы там предать земле тела недостойные погребения в освященной христианской земле.

— Так это что же, похоронные лодки?! — изумился Бурцев. — Такой веселенькой беленькой окраски?! Кого эти шутники хотят обмануть?!

— Никакого обмана нет, чужеземец, — ответил Джеймс. — Бьянко… белое здесь и сейчас уместно, как нигде и никогда. Да будет тебе известно: белый цвет в Венецианской республике — цвет траура.

Гондольер, тем временем, осторожно — чтобы не раскачивать перегруженную лодку — перебрался с кормы на нос. Поднял факел, откинул покрывало. Осветил окоченевшие ноги и руки, что сухими безжизненными палками торчали над бортом.

— Какого чета вы устраиваете свои похороны ночью?! — не унимался наверху бдительный страж.

— Синьор, мы не хотели бы смущать добрых католиков и благонадежных граждан республики видом такого количества покойников. И таких покойников.

— Каких таких?! И почему вы направляетесь за город — к дальнему Греховному кладбищу? Там же хоронят только самоубийц, отпетых разбойников, лицедеев да еретиков. Где вы набрали столько грешников? Откуда вы вообще взялись на наши головы?

— Мы плывем с острова Спинаулунга, известного также, как Джудекка.[32]

— Джудекка? Еврей-город?

— Да, синьор. Господа Хранители Гроба прошлой ночью снова изволили навестить Джудекку.

Наверху хохотнули:

— О, нам это известно! Говорят, там было весело.

— Но на острове осталось много трупов, хэр синьор. Если их не вывезти, в городе может начаться мор … Хоронить евреев неприятно, но кто-то должен выполнить эту работу.

— Да уж, да уж… приятного мало. Перетопили бы просто этих жидов — и дело с концом.

— Нельзя, синьор. Если мертвецы попадут в городские каналы…

— Знаю, знаю… Слышал уже — мор… Ладно, увозите эту еврейскую падаль с глаз долой, да побыстрее.

— Грацие, хэр синьор!

И вновь гондольеры гребли широкими коваными веслами. Плавучие катафалки продолжали свой скорбный путь. Похоронная процессия приближалась к мосту. Приблизилась. Уже почти вплотную!

Бурцев замер. Сейчас… вот сейчас их и обнаружат. Непременно обнаружат! Никак ведь нельзя не заметить людей, нависших прямо над головой.

Однако гондольеры не замечали. Или просто делали вид? Определенно, эти венецианские хароны либо слепы до безобразия, либо по неведомой причине весьма умело скрывают свое изумление. Перевозчики мертвых величественно и невозмутимо направляли погребальные лодки под мост.

Они, что же, так все и проплывут — мимо, молча, со скоростью сонных черепах?

Проплывали… Медленнее даже, чем вплывали…

Первая гондола прошла совсем рядом, едва не опалив факельным огнем рыжие волосы Ядвиги. За ней — вторая. И третья…

Четвертая неожиданно повернула к сваям моста.

— Куа![33] — шепотом позвал гондольер.

Венецианские гвардейцы не зевали. Один из копейщиков кондотьера ловко скользнул в лодку, откинул белое полотнище…

В этой гондоле трупов не оказалось. Только плетеные корзины, доверху набитые камнями. Они-то и обеспечивали видимую осадку судна. Быстро и без плеска груз пустили под воду. Место в лодке освободилось.

А мимо проплывала пятая гондола. И шестая. Водные катафалки походили друг на друга необычайно, и там наверху — на крепостной стене — сейчас трудно было заподозрить, что какая-то из лодок на время покинула процессию и задержалась под мостом дольше, чем следует.

— Что все это значит? — Бурцев повернулся к Джеймсу.

Тот улыбался:

— Что мы спасены. Я ведь говорил тебе — отсюда мы направимся к кладбищу.

Ловко! Операция по убийству Бенедикта и освобождению ценных пленников была продумана до мелочей.

— В этой гондоле могут укрыться четыре не очень тяжелых человека, — поторопил брави. — Один уже там.

В самом деле! Венецианский страж, помогавший спускать под воду корзины с камнями, растянулся на дне лодки. Гондольер призывно махал остальным.

— Ядвига, Освальд, Бурангул… — приказал Бурцев.

Все трое послушно спустились вниз.

— Главное — не двигайтесь, пока не отплывете от крепости, — напутствовал Джеймс.

Излишнее предостережение. Никто не шевельнулся. С ролью трупов четверо живых пассажиров, укрывшихся под белыми погребальными покровами, справлялись безукоризненно.

Еще одна лодка проскользила мимо. Следовавшая за ней — свернула, остановилась под сваями моста. Второй страж спустился вниз. Вместе с ним отправились тяжеловесы Збыслав и Дмитрий. Следующим рейсом отплыли дядька Адам, здоровяк Гаврила Алексич и начальник венецианской стражи при всем своем доспехе. В последней гондоле, освобожденной от камней, залегли Джеймс, Бурцев и Сыма Цзян.

Неприятное это было путешествие. Щеку холодила сталь трофейного «шмайсера». В ребра упирался сунутый под поддоспешник «Вальтер» Бенедикта. От лодки-катафалка и тряпки над головой несло давней смертью и стоялой водой. В небольшую щель между бортом гондолы и смятым краем грубого покрывала виднелся медленно удаляющийся мост и крепость командорства Санта Тринита. На стенах и башнях цитадели горели факелы и мелькали тени. Под мостом — меж темных свай покачивалась брошенная лодка. Ее пришлось оставить: угнанная темная гондола не вписывалась в белую погребальную флотилию.

А из-под моста появлялись все новые и новые плавучие катафалки с мертвецами.

Задорный и веселый, плохо вязавшийся с профессией перевозчика мертвых, голос гондольера раздался над самым ухом Бурцева. Их смуглокожий «харон» — парень с маленькими черными усиками а ля жигало много и быстро говорил по-итальянски. Джеймс перевел все сказанное в двух словах:

— Можно вылезать.

Бурцев сбросил с головы пропахший тленом саван. Вздохнул полной грудью. Хорош-ш-шо! Чувствовалась волнующая близость моря. А небо на горизонте окрашивалось предрассветным маревом.

Теперь гондольеры работали веслами быстрее. Ленточка похоронной процессии шустро двигалась по водному лабиринту от канала к каналу, от проливчика к проливчику, от островка к островку. Живописные пустыри венецианских окраин и густо застроенные, заваленные отбросами зловонные улочки сменяли друг друга.

Кое-где из воды торчали полосатые шесты. У шестов на привязи терлись боками гондолы, гондолищи и гондолки самых разнообразных расцветок. Запах моря все ощутимее смешивался с миазмами средневекового города-порта. Нечистоты, отбросы, гнилая рыба… Амбре еще то.

— Великая Венеция! — хмыкнул Джеймс.

Бурцев так и не понял, восхищается брави или ерничает…

Еще один поворот. Они плыли теперь по узкому и прямому, как копейное древко, канальчику, соединявшему две крупные протоки. Над каналом нависали дома — большей частью двухэтажные. Нижние — сырые, затхлые и непривлекательные — этажи были приспособлены под мастерские, торговые лавки, склады и всевозможные подсобки. Верхние имели более обжитой вид. Значительную часть времени венецианцы предпочитали проводить здесь — поближе к свету, теплу и свежему воздуху.

В глаза бросалось страстное желание хозяев максимально расширить жизненное пространство наверху. К фасадам домов лепились разномастные балкончики, балконы и висячие террасы. Некоторые протяженными галереями окружали здание со всех сторон. Порой дома на противоположных берегах канала едва не касались друг друга верхними надстройками. «Раздолье для влюбленных!» — подумалось Бурцеву, когда гондольер проталкивал лодку под одной из таких вот балконных арок. Влюбленных… Что-то кольнуло в сердце. Где ж ты сейчас, милая Аделаидка?

Украшенные крылатыми львами ставни и двери домов были закрыты. По обе стороны канала царило сонное безлюдье. Только где-то впереди какой-то синьор, напрочь лишенный музыкального слуха, негромко, но старательно, со страстным придыханием выл серенаду под чудовищный аккомпанемент неопознанного струнного инструмента.

Бурцев вскоре увидел певца. Молодой и щеголеватый, в узких ярких штанах, пышном камзоле, широком черном плаще, пестром берете и с коротким мечом на поясе он сидел в маленькой, богато и безвкусно украшенной гондоле. Обратив взор к пустующему балкону, артист-самоучка нещадно терзал лютню. Гондольер-извозчик, тоже вооруженный мечом, опершись на весло, терпеливо ждал, когда влюбленный господин изольет душу.

Приближение похоронной флотилии прервало ночной концерт. Краткий раздраженный приказ лютниста — и слуга-гондольер втолкнул лодку в тень двухэтажного особняка, укрепленного сваями. Что поделать: любовные серенады и траур — вещи несовместимые.

Похоронная процессия не останавливалась. Пара дюжин — никак не меньше — белых гондол с горящими факелами на изогнутых носовых гребнях длиной цепочкой проплыла мимо и пробирались по прямому фарватеру дальше, до тех пор, пока…

Начальник венецианской стражи властно взмахнул рукой. Четыре лодки с беглецами выбились из общего потока, отплыли в сторону, остановились, повинуясь веслам гондольеров.

Джеймс встревожившись, о чем-то спросил по-итальянски. Кондотьер с соседней лодки что-то негромко ответил.

— В чем дело? — насторожился Бурцев.

— Мы должны плыть к Греховному кладбищу, — объяснил брави. — Но впереди — устье Большого Канала.

— И что?

— Ночью его перекрывают цепью на случай нападения пиратов и генуэзского флота. Сегодня городская стража должна опустить цепь, чтобы можно было беспрепятственно выввезти мертвецов из города.

— Ну, и?

— Кондотьер предлагает пропустить вперед лодки с трупами — проверить, все ли в порядке, а самим высадится и подождать.

— Что ж, разумно, — похвалил Бурцев. — Осторожность нам не помешает.

— Так-то оно так, но вообще-то в мои планы не входила эта остановка.

— Да ладно тебе, Джеймс. Успеется еще на кладбище-то. Мы будем ждать здесь?

— Да, совсем недолго. Если цепь на Большом Канале опущена, за нами вернутся и мы поплывем дальше. Если что-то не так, это удобное место для бегства. Здесь легко затеряться.

— Ну, так и беспокоиться нечего! У вас, я смотрю, все схвачено…

Брави не ответил — наемный убийца настороженно зыркал по сторонам. Блин, приступ паранойи у него, что ли? Тихо ведь вокруг. Бурцев отвернулся от берега, глянул на погребальную процессию.

— Слушай, Джеймс, а как вы вообще все это устроили? С евреями? С похоронами?

— А? Что? — озирающийся брави не сразу понял, о чем его спрашивают, — Ах, это… Люди дожа помогли. Да и сам Бенедикт весьма кстати вчера затеял резню на Джудекке. У немцев на Венецию большие планы. Но первым делом они решили взяться за евреев. Сначала Бенедикт вынудил дожа переселить всех венецианских евреев на один остров. Потом заставил отдать ему этот островок на откуп. Хранители Гроба и братья Ордена Святой Марии заявили, что наведут свой порядок в греховном гнезде иудеев. Ну и наводят…

Насколько я знаю, это уже третий погром на Джудекке. Еще немного — и остров совсем обезлюдеет. Говорят, в Иерусалиме немцы не оставили ни одного еврея. То же самое, видимо, ждет и Венецию. Старейшины еврейской общины заваливают дожа подарками и слезно умоляют переселить их на соседний остров Изолу. Там сейчас живут оружейники, но еврейские купцы и ростовщики готовы выкупить мастерские за любые деньги. Они согласны безвылазно жить в добровольной изоляции, лишь бы крестоносцы ордена Святой Марии и Хранители Гроба оставили их в покое. Гетто кажется сейчас венецианским иудеям землей обетованной.

— Как-как ты сказал? Гетто?

— Так здесь называют оружейные мастерские.

Вот, значит, откуда пошло это милое словечко…

Брави умолк. Бурцев тоже. Мимо проплывала очередная гондола с жертвами фашистско-тевтонского порядка. Почти борт о борт с ними проплывала. Гондольер ли, случайно зацепивший веслом плотную ткань, или усиливающийся ветер был в этом виноват, но край белого покрывала на лодке оказался откинут.

Еще одна причина, почему евреев лучше хоронить ночью… Бурцев увидел молодую женщину. Возможно, некогда красивую, но ныне изуродованную до жути. Темные волосы, характерные черты лица, нос с горбинкой не оставляли сомнений в ее национальности. А вот глаз у женщины не было. Вообще. На тускнеющие предутренние звезды она смотрела запекшейся кровью пустых глазниц. Сквозь прорехи разорванного платья виднелось покрытое синяками и порезами тело. На остатках одежды выделялась несуразная желтая нашивка.

— Джеймс, а это еще что?

— Синьор Типоло, по наущению Бенедикта, распорядился, чтобы все венецианские евреи носили такие вот отличительные знаки.

Лодка уплыла.

— Звери! — на соседней гондоле всхлипнула Ядвига.

Да уж, зрелище не для слабонервных.

Брави вдруг замер, словно к чему-то прислушиваясь. Напряжение наемного убийцы передалось Бурцеву.

— Что-то случилось, Джеймс?

— Не знаю, — чуть слышно выдохнул брави.

Такой ответ не устраивал Бурцева. Он тоже начинал тревожиться.

— Мы сейчас в безопасности?

— Возможно, — как-то уж очень уклончиво ответил Джеймс. — Городские мосты перекрыты на ночь. А на гондолах нас догнать будет непросто. Если конечно…

— Что?

— Тихо!

Далекий гул разносился над сонным городом в предрассветном мареве. Средневековую Венецию будил… будил… Звук моторов будил венецианскую республику!

— Мерда![34] Минькья![35] — британец Джеймс выругался по-итальянски. — Они уже подняли тревогу! Быстрее, чем я рассчитывал!

«И „они“ тоже знают дорогу на кладбище», — догадался Бурцев.

Единственный глаз брави с ненавистью смотрел на гондолу кондотьера. Догадаться, о чем сейчас думает Джеймс, было нетрудно.

— Кнехт? — спросил Бурцев.

— Кнехт, — кивнул брави. — Тело вынесло течением. Стража увидела.

Да, не стоило убивать этого бедолагу, а уж убив, нужно было хотя бы грамотно замести следы. «Эллин» этого сделать не сумел. И вот, пожалуйста…

Звук нарастал, звук быстро приближался…

— Летящие гондолы отца Бенедикта! — в ужасе выкрикнул кто-то.

— Что? — не понял Бурцев — Какие-какие гондолы?

Ответа не последовало.

— Мерда! Мерда! Мерда! — разорялся такой, как казалось до сих пор, невозмутимый брави с туманного Альбиона.

Фак! Фак! Фак! — невольно захотелось поправить Бурцеву. А уж потом добавить по-русски, позамысловатей. Да так, чтоб уши завяли.

— К берегу! — приказал брави.

— К берегу! — крикнул кондотьер.

Причалить к обрывистому, скользкому от нечистот и помоев, жутко неудобному для высадкипарапету, однако, оказалось непросто. Каждый гондольер хотел сделать это первым, и в итоге никто не мог пробиться сквозь сплошную мешанину белых катафалков. Лодки, набитые живыми и мертвыми, теснили и отталкивали одна другую. Кто-то прыгал в воду, кто-то пытался плыть дальше по каналу. Но поздно! Слишком поздно…

Бурцев обратился в слух. Ему уже доводилось слышать в тринадцатом веке и рев танкового двигателя, и вой атакующего «Мессершмитта», и тарахтенье «Цундаппа» с коляской. Но это… Самолет? Нет. Автомобиль? Нет. Мотоцикл? Тоже нет. Похоже… Похоже на катер. Или, точнее, на небольшую моторную лодку. А еще точнее — на две лодки.

Он не ошибся. Моторки со свастикой на приподнятых носах вынырнули из-за поворота. Самые обычные моторки… Обе неслись по прямому руслу канала, оставляя позади барашки вспученных волн.

Блин! Да с такими моторизированными «гондолами» цайткоманда СС может контролировать все водные артерии Венеции. Впрочем, сейчас в моторках сидели не только эсэсовцы. Бурцев с удивлением обнаружил, что фигуры автоматчиков в непромокаемых плащах, гитлеровских касках и со «шмайсерами» наизготовку виднелись лишь на корме и на носу. Места в середине занимали союзнички гитлеровцев — тевтонские арбалетчики. По два на лодку.

А потом удивляться времени не осталось. Приблизившись, немцы сразу, без переговоров открыли огонь на поражение. Сухо протрещали над водой автоматные очереди. Просвистели стрелы тевтонских арбалетчиков…

Сразу три погребальных лодки перевернулись. Зашипели гаснущие факелы. Из-под белого покрывала-савана в воду вывалились мертвецы. Этим телам в одеждах с желтыми метками уже не суждено было добраться до кладбищенской тверди. И не только им: к мертвым евреям с Джудекки присоединялись скошенные очередями гондольеры.

Начав расправу с хвоста траурной процессии, карательные экипажи «летящих гондол» быстро продвигались вперед. Опрокинулось еще две лодки, груженые трупами. С третьей упал гондольер — в его спине по самое оперение засела толстая стрела. Падая за борт, бедняга опрокинул горящий факел. Факел уткнулся в мертвый груз плавучего катафалка. Погребальное покрывало затлело, занялось огнем. Затрещало, задымилось…

По лодке Бурцева, Джеймса и Сыма Цзяна пока не стреляли. Видимо, в свете факельных огней преследователи разглядели, где находится «полковник Исаев», и все еще надеялись взять его живым. Потому и щадили тех, кто рядом. Но только если очень рядом.

Когда их гондольер с усиками жиголо в отчаянии прыгнул за борт и попытался добраться до берега вплавь, «шмайсеровская» пуля вышибла бедняге мозги. Да так, что забрызгало все лодки вокруг. Хорошо хоть проворный брави успел дотянуться до брошенного весла.

Еще несколько пуль ударило в борт кондотьерской гондолы. Никого там, вроде, не задело, но щепа так и сыпанула сухим фонтаном.

— Летящие гондолы отца Бенедикта! Летящие гондолы!

Живые еще перевозчики мертвых кричали в панике. Да, видимо, с такими патрулями Венеция уже была знакома…

Бурцев не кричал. Бурцев действовал. Отпихнул назад, на корму, Джеймса — нечего путаться под ногами. Вытащил из-под скомканного покрывала «МП-40». Бросил через плечо:

— Брави, держи гондолу на месте, чтоб не дергалась.

Джеймс понял все с полуслова. Опустил весло в воду, навалился, остановил пляшущую лодку, развернул носом к нападавшим.

— Сыма Цзян, к бою!

— Моя уже!

Сообразительный китаец распластался по дну гондолы со своим «шмайсером» наизготовку.

Бурцев опустился на колено — стрелять, стоя в раскачивающейся лодке, все-таки, несподручно.

— Сема, твоя та, что слева и поближе, — дал он последнее указание. — Моя — правая дальняя. Пли!

Они лупанули одновременно. Бурцев — короткими расчетливыми очередями снял автоматчиков с кормы и носа. Ударившая под выстрел волна помешала, правда, достать арбалетчиков. Впрочем, это было не важно. Лишенная управления и не сбавившая скорости моторка с перепуганными тевтонами ударилась о берег канала, подскочила, достав задранным носом до нависшего над водой балкона.

Крик. Треск… Арбалетчики полетели за борт. «Летающая гондола» осела, переломилась. Сверху рухнуло полбалкона. С плеском припечатало по воде.

Сыма Цзян, тем временем, из положения лежа засадил длинную очередь по второй моторке. Китаец опустошил весь рожок. Изрешетил нос со свастикой, прошил борт, свалил переднего автоматчика, ранил обоих арбалетчиков и, кажется, задел фашика на корме — тот не смог, либо не успел отклонить лодку. А может, не захотел. «Гондола» с навешенным сзади мотором шла на таран.

Запоздалая попытка Джеймса увернуться от удара результата не принесла. Моторка мазанула по борту, разнесла в щепки полкормы, перевернула плавучий катафалк, вытряхнув в воду всех троих. Но расколола и свой собственный искрошенный пулями нос. Отскочила в сторону, врезалась в соседнюю гондолу с трупами, раздавила, опрокинула ее, перевернулась сама, затонула, увлекаемая ко дну захлебывающимся двигателем.

Из обоих экипажей «летающих гондол» вынырнул лишь одинчеловек. Эсэсовец. Без оружия, без каски. Фриц отчаянно барахтался среди мертвых евреев, лихорадочно цеплялся то за обломки лодок, то за набухшие, помеченные желтым одежды покойников. Но судорожная борьба длилась недолго. Чье-то кованое весло дотянулось до головы немца. Удар, всплеск, пузыри — и Хранитель Гроба скрылся под водой.

Бурцев тоже едва держался на плаву. Автомат пришлось бросить сразу, но вот увесистый — с кило — «Вальтер» Бенедикта за пазухой неумолимо тянул ко дну. Да и промокший поддоспешник… А достать пистолет или сбросить толстую, перетянутую ремнем куртку и не захлебнуться при этом самому было совсем не просто.

Рядом шумно отфыркивался Сыма Цзян. Китаец тоже избавился от «шмайсера» и, похоже, чувствовал себя сносно. А Джеймс? Вон он! Брави бултыхался чуть поодаль, ухватившись за расстрелянную венецианскую труповозку.

Сквозь запруду из мертвых тел и перевернутых лодок к ним пробивались уцелевшие гондолы. Слишком, слишком медленно! Бурцев очень старался не хлебнуть ненароком грязной водицы из канала Венеции. Эка гадость!

Помощь пришла неожиданно. С берега.

— Синьоры! Синьоры!

Кто-то протягивал древки копий.

Хотелось немедленно схватиться за эти неведомые спасительные соломинки. Но…

— Кто такие, Джеймс? — захлебываясь прокричал Бурцев.

Вместо брави ответил кондотьер:

— Мои люди.

Простреленная лодка «эллина» едва держалась на плаву, и венецианец уже перебирался на берег. Гаврила и дядька Адам последовали на ним.

Значит, все в порядке?

Бурцев вцепился в копье. Его вытянули. Усадили. Накинули на плечи что-то сухое, теплое. Промокший, съежившийся и казавшийся от того еще меньше, чем обычно, Сыма Цзян тоже сидел на берегу, кутаясь в чей-то плащ. Из гондол на сушу выпрыгивали остальные пленники Бенедикта. Кондотьер и двое его подручных-копейщиков с кем-то поздоровались и негромко перебросились несколькими фразами. Вокруг мелькали штаны-колготки, кожаные куртки, тускло поблескивали наконечники копий, каски, шлемы. В самом деле, венецианская гвардия… Из узких зловонных переулков выходили все новые и новые гвардейцы.

Последним из канала извлекли Джеймса. Вид у брави был жалок. Мокрая черная повязка чудом удержалась на глазу киллера, не иначе, как следил за этим британец специально. А вот за сапогами не уследил — утопил свои сапоги Джеймс Банд.

Наемный убийца сел в грязь, обхватив колени руками, и почти сразу же повалился набок. Закашлялся. Однако, похоже, было кое-что еще, что доставляло ему больше беспокойства, чем попавшая в легкие вода.

Не переставая отхаркиваться, Джезмонд Одноглазый зыркал по сторонам своим единственным оком. И на венецианских гвардейцев смотрел так, как не смотрят на друзей или союзников.

— Ты чего, Джеймс? — изумился Бурцев.

— Не понимаю… — тихо простонал тот. — Почему они здесь… Сейчас… Ведь был уговор — на Греховное кладбище… Что-то тут не так… Что-то… Кондотьер?!

«Эллин» даже не обернулся на зов. Начальник венецианской стражи вполголоса отдавал приказания уцелевшим гондольерам. Гондольеры кивали и спешно отплывали прочь. Трупы из воды вытаскивать перевозчики мертвых явно не собирались. Странно…

— Кондотьер?

И вновь — никакой реакции.

Джеймс медленно поднялся. Не разгибаясь, шагнул вперед.

— Кон-доть-ер?

Бурцев первым увидел копейное острие, нацеленное в спину брави. Нет, два острия…

Что именно заставило его предупредить Джеймса? Может быть, этот дерзкий брави был ему все же более симпатичен, чем хитромудрые венецианцы. Может, поступки киллера казались понятнее и естественнее, чем действия копейщиков «эллина». Может, сомнения Джеймса зародили неясные подозрения и в душе Бурцева. А может, просто по жизни не любил он таких вот ударов в спину. Даже если речь идет о спине наемного убийцы.

— Джеймс! — крикнул Бурцев. — Сзади!

Да, Джезмонд Одноглазый не зря считался профессионалом высшей пробы. Весь его жалкий вид, скованность членов и непрекращающийся кашель, как рукой сняло. Или все это изначально было игрой на публику — изумительной в своей правдоподобности игрой, которой Джеймс ловко усыплял бдительность венецианских гвардейцев?

— … ади!

Бурцев еще кричал, а брави уже подобрался, крутнулся на месте. Не отпрыгнул от копейных наконечников — нет. Наоборот. Извернувшись, уклонился, юркой ящерицей ушел из-под колющих ударов. Отбил ладонями копья в стороны, ловко вскользнул, вклинился меж ними. И…

Копейщики хороши в строю. Эти же двое оказались вне строя. Джеймс приблизился к ним на расстояние вытянутой руки. И в вытянутой руке наемного убийцы блеснула сталь смертоносное жало верного кольтэлло выпало из рукава в ладонь.

«Молодец!» — невольно восхитился Бурцев. Этот средневековый шпион и киллер, пожертвовав сапогами, умудрился, однако, сохранить при себе оружие.

Джеймс орудовал ножом с потрясающей, просто нечеловеческой ловкостью. Брави волчком вертелся между стражниками. А его малентький, почти игрушечный, клинок наносил страшные раны.

Сейчас, в плотном ближнем бою длина древкового оружия — не преимущество, а помеха. И солдаты-копейщики уже мало отличались от скота на бойне. Раз, два, три… Вжик-вжик-вжик. И еще — вжик. Сухожилия на ногах и руках. Бедренные и сонные артерии. Глаз, шея… Каски и кожаные панцири оказались бесполезными. Оба венецианца повалились к ногам Джеймса.

Хрип, кровь…

На все — про все ушло не больше двух секунд. Еще с полсекунды длилась немая сцена. Потом началась всеобщая движуха. Пошло-поехало потом…

На дядьку Адама, Бурангула и Ядвигу, стоявших чуть в сторонке, налетел вдруг добрый десяток солдат. Откуда-то появились ремни и веревки. Грубо и живо венецианцы скрутили всех троих.

Видя такое дело, Освальд и Дмитрий схватились за мечи. Но не успели даже вырвать клинки из ножен. Ни тот, ни другой. Поляка и новгородца сбили с ног копейными древками, навалились скопом… Снова ремни, снова веревки…

Похоже, сбежавших пленников отца Бенедикта, в отличие от Джеймса, гвардейцы дожа убивать пока не собирались. Только вязать. Но легче-то от этого не было. Что же это получается, елки-палки?! Их освободили из одной темницы, чтобы бросить в другую?

Бурцев больше не рассиживался — подскочил Правда, стоял на ногах недолго: болезненный удар копья под коленки завалил и его. За спиной возник тот самый гондольер, что чартерными рейсами вывозил их под мост из цитадели Санта Тринита.

Збыславу тоже не повезло: в тылу у литвина оказался сам кондотьер. Тяжелой рукоятью палаша «эллин» с размаху саданул Освальдова оруженосца по голове. Збыслав обмяк, осел, повалился головой вперед. В приготовленные путы.

Лишь Гаврила Алексич и китаец Сыма Цзян пробились к Джеймсу. Русский богатырь ловко перехватил копье одного из нападавших, мазанул владельца древкового оружия о камни, отправил бесчувственное тело в канал и, размахивая трофейным копьецом как оглоблей, занял непробиваемую оборону.

Китайский у-шуист с не меньшим успехом махал руками и ногами, демонстрируя изумленным венецианцам чудесами невиданной в этих краях боевой акробатики. Первый же копейщик, сунувшийся было к невзрачному старичку, отлетел назад и плашмя грохнулся на спину. Бурцев с удивлением отметил, что и Джеймс месит врага не только верхними, но нижними конечностями. Правда, верхними получалось все же лучше: в руке брави по-прежнему поблескивал кинжал.

Британский киллер, китайский мудрец и новгородский дружинник выстроили живой треугольник, прикрыв спины друг друга. Венецианцы тоже перестроились. Люди кондотьера стояли теперь сплошной стеной, ощетинившейся копьями. Стена эта отрезала упрямую троицу и от канала, и от темных улиц. Стена надвигалась. Около полусотни венецианских гвардейцев противостояло сейчас трем бойцам. Остальных — повязали. И Бурцева вязали тоже. Двое. Торопливо, мешая друг другу. Только это и помогло высвободить руки. Того, кто навалился на ноги, видно не было. Зато у парня, сидевшего на груди, с головы слетела каска. Сложив ладони в лодочки, Бурцев, что было сил, шарахнул венецианца по оттопыренным ушам. Получилось смачно и звонко.

Оглушенный солдат вскрикнул, отпустил пленника, схватился за отбитые лопухи. Из правого текла тонкая струйка крови. Что ж, от такого удара запросто могла лопнуть барабанная перепонка. Следующий удар был еще болезненнее — кулак Бурцева впечатался в кадык венецианца. Гвардеец, хрипя, повалился набок.

Второго противника Бурцев просто отпихнул. Согнул ноги и резко распрямил. Венецианец шлепнулся на пятую точку, выругался и бешено вращая глазами, снова начал подниматься. К нему уже бежала подмога. Трое. С копьями. И с веревками. У Бурцева оставалось полторы-две секунды. Что ж, не один Джеймс выбрался на берег с оружием. Самое время проверить, на что годится немецкий «Вальтер» после водных процедур. Благо, вытащить из-за пазухи пистолет Бенедикта на суше проще, чем в воде.

Щечки рукояти из коричневого пластика ладно легли в ладонь. Предохранитель здесь слева… Убрать…

«Вальтер» не подвел.

Венецианцы уже заносили над Бурцевым тупые концы копий и сапожищи с тяжелыми высокими подошвами. Проворные руки уже тянули ремни и веревки, когда грохнул выстрел.

Солдаты в ужасе отскочили в стороны. Не все: один, с дыркой в груди, остался лежать возле хрипящего «лопуха» со сломанным кадыком. Следовало ковать железо, пока горячо. И Бурцев не тратил времени зря — он не стал даже подниматься. Замер, сидя, с пистолетом наизготовку. Глаза выискивали следующую жертву.

Венецианские гвардейцы кричали и пятились. Не ожидали, да?! Копейная стена распадалась. Кондотьер, размахивая над головой палашом, дико орал на подчиненных. Ага, вот она, самая подходящая цель! Главное правило любой войны: первым делом выведи из строя вражеского командира. Бурцев вывел. Грянул второй выстрел. Пуля вошла под шлем-барбют. «Эллин» рухнул.

Венецианцы отступали теперь гораздо шустрее. Чтоб подбодрить ребят, Бурцев добавил еще. «Железо» он ковал до тех пор, пока гвардейцы дожа не сделали ноги. Пять раз подряд ковал.

Канал, и прилегающие к нему улочки опустели на счет «пять». А пистолетная обойма? Бурцев осмотрел оружие. На коротком затворе, в его задней части, имелась типичная «Вальтеровская» фишка — указатель наличия патрона в патроннике. Патрон наличествовал. Ну конечно. Семь штук израсходовано, а емкость магазина — восемь патронов. Один остался.

«Прямо, как по заказу, — подумалось Бурцеву. — Последняя пуля — себе».

Первым делом Джеймс примерил сапоги кондотьера. Сапоги оказались немного великоваты, но в остальном… Новая, добротная и крепкая обувь на толстой надежной подошве. Изношенные ярловы сапожки Гаврилы смотрелись рядом с ней совсем уж убого.

Затем брави срезал с пояса «эллина» пухлый кошель. А закончил мародерство, сняв с шеи мертвеца золотой перстень на цепочке. Дорогая и увесистая штучка: такой печаткой заехать по морде — мало не покажется.

Бурцев попросил посмотреть колечко. На золотой поверхности он различил гравюрку изумительной работы — крылатый лев в мельчайших деталях. Даже перья прорисованы с невероятной четкостью.

— Это и есть тот самый хм… «похищенный» перстень дожа, — проронил Джеймс. — Теперь на обручение синьору Типоло потребуется другой. Впрочем, я думаю, замена уже готова.

— Обручение? У синьора Типоло есть невеста? — рассеянно осведомился Бурцев.

— О, нет, дож слишком стар для этого. Я говорю о сенсо — обряде обручения с морем. Он должен состояться завтра.

— Обручение с морем? — Удивился Бурцев. — Это еще что за извращение?

— Местная традиция, — хмыкнул Джеймс. — Глупая, но венецианцы чтут ее свято. Каждый год дож Венеции выплывает в лагуну на парадной галере «Буцентавр» и опускает в воду свой золотой перстень, провозглашая от имени Венецианской республики что-то вроде: «О море, обручаюсь с тобой в знак неизменного и вечного владычества над тобой»[36]. Но хватит об этом. Нам нужно думать не о завтрашнем празднике, а о том, как уцелеть сегодня.

— Немцы? — Бурцев настороженно огляделся.

— Без своих летящих гондол немцы доберутся сюда не скоро. Они ведь еще не стали полновластными хозяевами этого города. А вот люди дожа…

Бурцев еще раз посмотрел вокруг. Окна и двери домов — закрыты. Вокруг — ни души. Напуганные стрельбой улочки замерли в тревожном ожидании. Только его дружинники бродили среди трупов — ребята подбирали венецианское оружие, да Ядвига хлопотала возле Збыслава. Здоровяк-литвин уже пришел в себя. Ощупывает шишку на затылке, что-то зло и невнятно цедит сквозь зубы. Ничего, жить будет. Такую черепушку рукоятью палаша не проломить.

— А что люди дожа, Джеймс? Кондотьер — вон он лежит, его молодчики разбежалась.

— Они вернутся… — заверил одноглазый убийца — С новым предводителем вернутся и довольно скоро.

— Думаешь? — Бурцев глянул в лицо, перетянутое мокрой черной повязкой.

— Уверен.

Кажется, брави знал, о чем говорит. Он вообще много чего знал, этот наемник. Только не особенно спешил делиться своими познаниями. До сих пор Бурцев вынужден был мириться с таким положением дел. Но теперь… нет, теперь этот номер не пройдет.

— Джеймс, а, похоже, тебя сегодня кинули по-крупному.

— Что? Кинули?

— Предали, говорю, тебя синьор Типоло и его гвардейцы. Отныне ты в одной гондоле с нами. Это во-первых. Во-вторых, ты мой должник. Если бы я не предупредил тебя, в твоей спине было бы сейчас две дыры. Каждая — размером с копейный наконечник.

— К чему ты клонишь? — Джезмонд Одноглазый прищурился.

— Я хочу знать то, что известно тебе. Пришла пора объясниться до конца, Джеймс.

Брави медлил с ответом недолго. Но заминка все же была очевидна.

— Ладно, давай объяснимся. Только быстро. Что именно тебя интересует?

— Почему люди дожа прибыли сюда с веревками? Почему начали вязать нас, даже не попытавшись договориться? Ты утверждал, будто мы нужны синьору Типоло, как союзники. Но до сих пор я считал, что союзников встречают иначе. Или в Венеции так принято?

— Сознаюсь, я гм-м… несколько исказил факты. Чтобы не нервировать тебя и твоих друзей раньше времени. Дож, действительно, весьма заинтересован в союзе с любыми силами, которые представляют опасность для ордена Святой Марии и особенно — для Хранителей Гроба…

— Но?

— Но прежде чем вступить в контакт, синьор Типоло намерен досконально изучить потенциального союзника. Дож — разумный политик, он не любит неожиданностей и неопределенности. С отцом Бенедиктом и Хранителями Гроба синьор Типоло уже обжегся. Больше не желает.

— Ну и изучал бы себе на здоровье! Зачем вязать-то сразу?! Что, нельзя было просто побеседовать? Сели бы, выпили по бокальчику венецианского винца, как цивилизованные люди. Пообщались бы по душам. Задал бы твой синьор Типоло свои вопросы, мы бы ответили…

— И вы бы сказали всю правду? Не будь наивным. Пленники под пытками расскажут больше, чем поведают по доброй воле гости и послы. А уж развязывать языки палачи синьора Типоло умеют не хуже пыточных мастеров отца Бенедикта.

— А вот один наш общий знакомый, — Бурцев указал взглядом на труп кондотьера, — говорил, будто дож больше не является полновластным хозяином своих тюрем.

— Это ложь, рассчитанная на тевтонов и Хранителей. От нижних этажей Поццы и до свинцовых крыш Пьомби любое слово синьора Типоло — закон.

— Что ж, охотно верю. Но если дож задумал бросить нас в свои застенки и подвергнуть пыткам, как после этого он намеревался заключать с нами же союз против немцев?

— Не с вами. На самом деле замысел был такой. Сначала вытянуть из вас информацию: кто и почему угрожает могущественным Хранителям Гроба в далеких новгородских землях. А уже потом — имея на руках все козыри — вступать в переговоры с силой, которую вы представляете.

Бурцев невольно улыбнулся. Вот бы удивился дож-интриган, узнай, что никакой такой загадочной «силы» нет и в помине!

— Ваша же участь, увы, была предрешена заранее, — спокойно продолжал Джеймс. — Вы бы просто исчезли. Без следа. Ну, или, может быть, ваши тела всплыли бы в каком-нибудь из городских каналов. Тот, кто после этого пожелает выяснить правду, узнает, что вы находились в крепости Санта Тринита — в плену у тевтонов и Хранителей Гроба. Тот же, кто станет копать глубже, выяснит, что вас у отца Бенедикта похитили «заговорщики» из Венецианского Сената. Те самые, что предварительно выкрали и кольцо дожа. А синьор Типоло окажется ни при чем.

— Хорошо, другой вопрос. Почему кондотьер изменил место встречи, не поставив тебя в известность? Почему мы так и не доплыли до Греховного кладбища? И почему, наконец, тебя самого хотели убить? Есть соображения на этот счет?

— О, да. Теперь есть. Моя смерть тоже была задумана с самого начала.

— Ты слишком много знал?

— Сверх всякой меры. По сути, я единственный человек во всей этой истории, не преданный с потрохами синьору Типоло. Я работал за деньги, а значит, за деньги мог бы выдать тайну дожа Хранителям Гроба.

Бурцев усмехнулся:

— Вообще-то, эта логика не лишена здравого смысла.

— Возможно. Но, наверное, дело не только в этом. Мой труп удобно предъявить в качестве доказательства.

— Доказательства чего?

— Что люди дожа напали на след заговорщиков и убийц отца Бенедикта, и что синьор Типоло находится на стороне Хранителей Гроба. Меня бы опознала стража Санта Тринита. Немцам объявили бы, что Джезмонд Одноглазый не пожелал сдаваться и при аресте погиб в схватке с городской стражей. Так что труп брави — хороший козырь в этой игре. Труп лишнего не скажет, но при этом скажет достаточно.

— Но кондотьер с перстнем дожа и двое его подручных? Их ведь немцы тоже запомнили. Наверняка, запомнили!

— Их ждала бы участь тевтонского кнехта. Вряд ли синьор Типоло пощадил бы кондотьера и гвардейцев. Слишком опасно…

— И они не догадывались об этом?

— Все трое — преданные, тупые и жадные псы дожа. Псам обещали награду и надежное укрытие за пределами Венецианской республики — этого оказалось достаточно. Только вот синьор Типоло редко исполняет свои обещания.

— А ты? Ты доверял дожу?

Джеймс осклабился:

— Будь я столь доверчив, то погиб бы давным-давно. Доверчивые брави долго не живут.

Я настоял на том, чтобы половину причитающейся мне суммы выплатили сразу, а вторую взял с собой кондотьер для окончательной расплаты на кладбище. Мои условия приняли. Но в крепость Санта Тринита меня доставили со всеми предосторожностями, как опасного пленника, чтобы… — Джеймс криво усмехнулся. — Чтобы у меня не возникло соблазна сбежать с деньгами дожа, не выполнив работы. Веревки на моих руках были намотаны особым способом — больше для виду, в рукаве лежал кольтэлло. Знаешь, есть такие потайные карманы-ножны, из которых оружие выпадает прямо в ладонь. Но с меня не спускали глаз. Всю дорогу я лопатками чувствовал острия копий. Кондотьер тоже не вкладывал в ножны свою чиавону[37]. Дож приказал убить меня при малейшей попытке к бегству. В общем, моя стража вела себя со мной так осторожно, что немцы не могли заподозрить подвоха. А кольцо дожа окончательно решило дело. Меня препроводили к Бенедикту. Дальнейшее ты знаешь.

— Но я не знаю, что ты задумал. Ты ведь что-то предпринял? Как-то обезопасил себя?

Джеймс кивнул:

— Похороны евреев с Джудекки организовал дож. Но повязать вас и избавиться от меня прямо в погребальных гондолах было бы непросто. А на Греховном кладбище, куда мы направлялись, меня ждали верные люди.

— Верные? — недоверчиво хмыкнул Бурцев. В свете всего услышанного истинная верность в Венецианской республике казались чем-то уж очень нереальным.

— Да, верные! — отозвался Джеймс. — Я хоть и незнатный наемный убийца, но, в отличие от дожа, не обманываю своих помощников. Для меня это непозволительная роскошь. И мои люди прекрасно все понимают. К тому же, часть денег дожа — и часть приличная — бралась в расчете на них. Брави не должен быть слишком скупым, если не хочет, чтобы жизнь его оказалась слишком короткой.

— Разумно, но тебя все равно переиграли.

— Переиграли, — согласился Джеймс. — У синьора Типоло везде есть глаза и уши, так что я не удивлюсь, если ему стало известно о засаде на кладбище. Но, скорее всего, дож ничего не знает наверняка, а просто правильно просчитал мои действия. Потому и приказал гвардейцам встретить нас здесь. Наш синьор Типоло — старый хитрый лис. И очень-очень осторожный…

— Ну, ты, положим, тоже не лыком шит. Скажи честно, Джеймс, на кой все-таки тебе понадобились кладбищенская засада?

Брави перестал улыбаться.

— Я же только что объяснил…

— А я не верю. Сдается мне, ты сказал не всю правду, брави. Твоим верным людям, коль уж они у тебя имеются, проще было устроить засаду по пути к крепости Санта Тринита — когда тебя вели к Бенедикту. А что? Кондотьер и двое гвардейцев — охрана небольшая. Напасть, перебить всех троих, освободить тебя, прихватить денежки синьора Типоло — и дело с концом. Это ведь безопасней. Если ты с самого начала догадывался о замыслах дожа, к чему вообще было рисковать и лезть в логово Хранителей Гроба?

Джеймс еще делал удивленное лицо, а под рукавом — у самой кисти уже топорщилась сталь.

— Ты сам хотел схватить нас, — Бурцев смотрел наемному убийце в глаза, — а после продать тому, кто подороже заплатит — синьору Типоло или Хранителям. Ты слишком любишь золото, брави, и ты, наверняка, смекнул, что мы очень, очень ценные пленники. Поэтому и только поэтому ты добровольно отправился в темницы Санта Тринита!

— Ошибаешься. Меня не интересует золото.

— Перестань лгать, Джеймс, мать твою, Банд. И убери, пожалуйста, свой дырокол или как там его… кольтэлло… Я не собираюсь с тобой драться. Незачем уже. Я просто хочу понять — с нами ты теперь или нет. А для этого мне нужно знать все. Скажи прямо: хотел нас пленить или…

— Хотел, — спокойно признался Джеймс. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но нож свой киллер все же затолкал подальше в рукав. — Только ни синьор Типоло, ни Хранители Гроба тут ни при чем.

— А кто? Кто при чем?! Хватит ходить вокруг да около! На кого работаешь, брави?

— Ты имеешь в виду…

— Чьи приказы выполняешь — вот что я имею в виду! Кому подчиняешься? На-ко-го-ра-бо-та-ешь?

— На папу.

— На кого? — настал черед Бурцева удивляться.

Он решительно ничего не понимал. Что еще за пахан такой нарисовался?!

— На какого-такого папу? На чьего папу?

— На Его Святейшество Григория Девятого. Я послан в Венецию Папой Римским.

Бурцев аж рот разинул от изумления.

— Погоди-погоди! Хочешь сказать… Брави-глоткорез на службе у святого престола?

— А чему ты удивляешься, синьор Василий? Наш мир несовершенен. И не все проблемы в нем решаются посредством молитвы и проповеди.

— Ну да, при решении некоторых никак не обойтись без кольтэлло наемного убийцы, — хмыкнул Бурцев. — Короче, Папа должен быть с кулаками, так?

— С кулаками? Вообще-то это не самый подходящий образ для Его Святейшества, но в целом мысль мою ты уловил правильно.

Да уж, Джеймс Банд, не прост ты, совсем не прост. Человечек с двойным дном — вот ты кто, брави!

— Ладно, предположим, я тебе верю. Но зачем Папа послал тебя сюда?

— Сначала не сюда. — мотнул головой Джеймс. — Сначала в Палестину. Я отправился в путь, как только из Святых Земель начали приходить тревожные слухи о новом ордене, колдовством обращающим в бегство целые армии и не желающем подчиняться никому, не признающем даже власти Святого Рима.

— Хранители Гроба? — посерьезнев, спросил Бурцев.

— Хранители Гроба, — эхом отозвался Джеймс.

— Значит, по поручению Папы ты шпионил за ними?

— По поручению Папы я собирал информацию о них.

Информации Джеймс Банд набрал немало. И теперь выкладывал все ровным бесстрастным голосом. Бурцев слушал брави, не перебивая, и лишь гадал, как вообще можно говорить о ТАКИХ вещах ТАК невозмутимо?

— Иерусалим пал за одну ночь, — сообщил киллер. — Сначала тевтонские рыцари, никогда ранее не представлявшие серьезной силы в Святой Земле, учинили резню в резиденции своих давних соперников тамплиеров. Потом к тевтонам примкнули другие — невиданные, неведомые — воины. Из Храмовой Горы Святого Города вышли люди, говорящие на диковинном немецком, носящие странные одежды и владеющие громовым оружием, что не знает пощады. Затем на улицах появились колдовские боевые машины. Ни крестное знамение, ни заточенная сталь не могли их остановить.

Братья ордена Храма были рассеяны и перебиты. Та же участь постигла и иоаннитов-госпитальеров, пытавшихся остановить немцев, а уж потом… Потом тевтоны и их союзники, повелевавшие смертоносной магией, уничтожали всех, кто попадался на пути. Гибли воины-крестоносцы и мирные христианские паломники, гибли мусульмане и иудеи, гибли старики, женщины, дети. Лишь магистры Арман де Перигор и Гийом де Шатонеф с небольшими отрядами иерусалимских рыцарей смогли вырваться из города через Яффские и Сионские ворота.

Из оставшихся в окружении дольше всех сопротивлялась община Хранителей Святого Гроба византийских и греческих монахов, к которым примкнули русские паломники и большая часть православного населения Иерусалима. Греки заперлись в монастыре святых Констанина и Елены, где под звуки молитв и псалмопений держали оборону, пока не были перебиты все до единого — от диакона до патриарха.

Очевидцы рассказывали, что в ту ночь было шумно и было страшно, как никогда. Казалось, наступил конец света, и люди, запершиеся в домах, каялись и молились кто Христу, кто Аллаху. Над городом разносился чудовищный рык, грохот и раскаты грома при ясном звездном небе. Вспыхивали отблески колдовского огня, полыхали пожары. А наутро уцелевших горожан выгнали на улицы — убирать трупы. Трупов было много…

Вечером того же дня — когда всюду еще витал запах гари, крови и смерти — немцы объявили, что божьим провидением на защиту Гроба Господня и во установление Царствия Небесного на Святой Земле и за ее пределами ниспослано непобедимое воинство. Воинство этоназвалось именем им же уничтоженной греческой монашеской общины. Так в Иерусалиме явился орден Хранителей Гроба. На башнях и стенах вместе с тевтонскими штандартами поднялись знамена изломанного креста — символа нового ордена…

Из дальнейшего рассказа Джеймса явствовало, чтовскоре немцы принялись подминать под себя Палестину, не считаясь ни с чьими интересами. Но любое действие неизбежно порождает противодействие. Растущее могущество братства Святой Марии не устраивало многих, а стремительный натиск Хранителей Гроба пугал всех. На борьбу с воинствующими германцами поднялись и Иерусалимское королевство, и находившиеся в вассальной зависимости от него графство Эдесса, графство Триполи и княжество Антиохия.

В войну втягивались новые и новые участники. Кого-то возмущало владычество над христианскими и мусульманскими святынями невесть откуда взявшейся «колдовской армии», кто-то не желал уступать тевтонам и «рыцарям сломанного креста» свои земли и замки, а кто-то просто боролся за право жить, которое не очень-то уважали оккупанты. Для первых, вторых и третьих власть эсэсовцев, подкрепленная тевтонскими клинками, казалась наибольшим злом, поэтому все, кто мог, искали компромиссы с наименьшим. Искали и находили.

В Святой Земле началось объединение необъединимых, казалось бы, сил. Католические священники и муллы правоверных благословляли воинов на один и тот же ратный труд. Христиане-негерманцы, которых грубо и бесцеремонно вытесняли из Палестины, договаривались с мусульманами, коих эсэсовцы с тевтонами вовсе не считали за людей и истребляли без жалости и без счета. Храмовники-тамплиеры и госпитальеры-иоанниты, забыв о соперничестве и тайной вражде между орденами, спешно налаживали контакты. Несговорчивые английские и французские паломники тоже нашли общий язык. Даже палестинские феодальчики всех мастей, яростно грызшиеся за каждый клочок сухой бесплодной земли, уняли свой норов, чуя становление новой империи и скорый конец мелкопоместной власти.

Но каток Цайткоманды СС и Тевтонского Ордена, ощетинившийся стволами и мечами, безжалостно трамбовал Святую Землю, сминая любое сопротивление. Остановить крестоносный «асфальтоукладчик» силы объединенной антинемецкой коалиции попытались под Аккрой. Именно там произошло решающее сражение. И именно там защитники Палестины потерпели сокрушительное поражение. Немцы теперь полностью контролировали Иерусалим, Аксалон, Яффу, Аккру, Тир, Сидон, Бейрут, Тивериаду и практически все крупные замки Иерусалимского королевства. Гарнизоны эсэсовцев и тевтонов стояли также в Триполи, Антиохии, Эдессе, Краке и Маргабе. Святая Земля была окончательно и бесповоротно утраченна как для мусульманского, так и для христианского мира.

Чтобы хоть как-то легализовать свою власть, новые хозяева Палестины прочили на Иерусалимский престол государя — марионетку — германского императора Фридриха Второго, которому совсем не обязательно, а точнее — и вовсе нежелательно было появляться в Святой Земле. Фридриху надлежало носить громкий титул, тешить свое тщеславие и никоим образом не вмешиваться в фашистско-тевтонские дела. Удаленная, так сказать, и совершено непыльная королевская работенка. Императора это устраивало. Император надеялся в дальнейшем на реальную помощь фиктивных палестинских «вассалов» в усмирении непокорных князьков, что растаскивали Германию на куски. И у императора имелись основания в самом скором времени ожидать в Европе могущественных завоевателей Святой Земли.

На Палестине Хранители Гроба и тевтонское братство останавливаться не собирались, о чем свидетельствовала их возрастающая активность в Венецианской республике. Венеция превращалась в плацдарм для скрытой подготовки к следующему этапу экспансии, а у европейских государств появились шансы разделить судьбу Иерусалимского королевства.

Первым заволновался Папа Григорий Девятый. Его Святейшество уже был наслышан о некоем «небесном воинстве», устроившем два года назад переполох в Прибалтике. И понтифик хорошо представлял, чем чревато появление грозных Хранителей Гроба, слепленных, явно, из того же теста, под самым боком у Рима. Пока война шла в далекой Святой Земле, Папа ограничивался осторожным шпионажем, увещеваниями, призывами к благоразумию и обещанием всевозможных Божьих кар на головы зарвавшихся германцев. Германцы воззвания понтифика игнорировали.

Собственно, тевтонские братья и своевольный император Фридрих Второй раньше тоже частенько действовали вопреки воле Святого Престола, но после палестинских событий они рискнули вступить в открытую конфронтацию с Римом. Хранители же Гроба — те и вовсе делали вид, будто папской власти уже попросту не существует. То есть ее совершенно не принимали в расчет! И вот это-то обстоятельство настораживало больше всего. Близилось время решительных действий.

Его Святейшество Григорий Девятый объявил, что непокорные будут отлучены от церкви. Хранители Гроба в ответ обвинили католическую церковь в отступлении от учения Христа, заронив, тем самым, зерна Реформации на три столетия раньше срока. Папа пригрозил новоявленным палестинским еретикам крестовым походом. Те в свою очередь пообещали смести Рим с лица земли.

— И, судя по всему, это — не пустые слова, — закончил рассказ папский брави Джеймс Банд. — Среди рыцарей Иерусалимского дома ордена Святой Марии, действительно, ходят слухи о некоем чудо-оружии, способном сжигать целые города. Говорят, с его мощью не сравнятся даже смертоносные громы и боевые машины Хранителей.

Бурцев хмыкнул. Пресловутое вундер-ваффен? Знаем-знаем… Надо же, и здесь, в тринадцатом веке, фашистская пропагандистская машина работает на полных оборотах, дурача доверчивых аборигенов.

— Вранье все это, Джеймс. Смею тебя заверить — вранье чистой воды.

— Нет, — покачал головой Джеймс, — отец Бенедикт, в самом деле, готовился к атаке на Рим — об этом сообщил кнехт из Санта Тринита. Всех подробностей наш лазутчик не знал. Он сказал только, что немцев интересуют какие-то старые развалины, расположенные на берегу Тибра под стенами Рима. Башня площади, башня-площадка — так, кажется, ее называют Хранители.

— Платц-башня, — поправил Бурцев.

И задумался. И там, выходит, наследили маги ариев. В принципе, если в Риме тоже имеется большая башня перехода, интерес фашиков к городу вполне оправдан. Да, не все так просто…

— Что еще говорил кнехт?

— Что атака должна была состояться сразу же после новгородской операции Хранителей Гроба. Вы почему-то показались отцу Бенедикту более важным и опасным противником, чем Его Святейшества.

— Очень лестно, — фыркнул Бурцев. — И?

— Хранители Гроба долго следили и тщательно, чрезвычайно тщательно планировали вылазку в Новгород и его окрестности.

— Они хорошо все спланировали, — согласился Бурцев. — А ты…

— Сначала я должен был просто устранить отца Бенедикта. Позже у меня появилась еще одна задача — отбить у немцев хотя бы одного новгородского пленника и тайно переправить его в Рим.

— И ради этого тебя специально перебросили из Палестины в Венецию?

— Я лучше других справляюсь со своей работой, — это было не хвастовство — констатация факта. — И, кроме того, я прилично говорю по-русски.

— Более чем… Что ж, теперь-то я понимаю, по чьему приказу ты учил язык и следил за Александром Ярославичем. А может, и не только следил, но и готовил покушение… Его Святейшество Папа, так?

— Служу Святому Риму, — тихо произнес брави, склоняя голову.

Вот ведь блин! Аж, самому захотелось ответить по-полковничьи, по-исаевски. Рявкнуть: «Служу Советскому Союзу!» Ну или России.

— Ваш деятельный, молодой и умный не по годам новгородский князь — герой Невского И Чудского сражений, союзник татарских варваров, любимец народа и потенциальный вождь всех русских княжеств начал доставлять матери нашей церкви некоторые гм… беспокойства.

— Пока не пришлось побеспокоиться о другом? О Хранителях?

Молчание… Знак согласия?

— Ладно, замяли, — Бурцев сменил тему. — Дож знал, что ты посланник Рима?

— Нет. Но и действовать самостоятельно, без его ведома, я не мог. В Венеции трудно что-либо скрыть от вездесущих шпионов синьора Типоло. Поэтому я сам предложил ему свои услуги, когда стало очевидно, что дож опасается новых союзников больше, чем старых врагов. И запросил громадную даже по меркам богатой Венецианской республики цену. Если б я оценил жизнь отца Бенедикта меньше, это было бы подозрительно.

— Понимаю. А потом ты хотел сбежать вместе с нами и с денежками синьора Типоло — и от Хранителей сбежать, и от дожа, так?

— Деньги дожа меня не интересуют — я же говорил! А вы — да. Вы — другое дело. Вы должны были попасть в Рим. Особенно ты, синьор Василий. Тебя Бенедикт считал самым ценным пленником.

— Ну-ну. Только вот незадача: в Рим-то мне совсем не нужно. Я теперь планирую другое путешествие.

— Куда?

— В Палестину.

— Ты не очень похож на паломника.

— У меня там другие дела.

— Синьора, которую Бенедикт пленил первой? Синьора Агделайда, да?

— Ты поразительно догадлив, Джеймс. Эта синьора, между прочим, моя жена.

Брави ненадолго задумался.

— А знаешь, я ведь мог бы быть тебе полезен, Василий.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Бурцев.

— Сделку. Я помогаю тебе, если сначала ты…

— Сначала мне нужно в Палестину, Джеймс.

— Ну, положим, сначала тебе нужно отсюда, — усмехнулся киллер. — Всем нам надо убираться и поскорее. Мы слишком много времени тратим на разговоры. А новый отряд гвардейцев синьора Типоло может появиться в любую минуту. Ты подумай пока, а договорим как-нибудь позже.

Что ж, в этом он, пожалуй, был прав. Первым делом нужно уносить ноги, а уж потом… Мысли переключались на решение более насущных проблем.

— Что ты предлагаешь, брави? Пробираться к твоей кладбищенской засаде? — Бурцев окинул собеседника испытующим взглядом.

— Нет. Как раз сейчас к Греховному кладбищу соваться не стоит. Это будет первое место, где нас станут искать и немцы, и гвардейцы дожа.

— Тогда куда?

— В портовом районе есть таверна «Золотой лев» с постоялым двором. Излюбленное место венецианских моряков и тайный притон контрабандистов. Там можно укрыться на время. И там же можно узнать о судах, отправляющихся в Святые Земли.

Бурцев усмехнулся:

— Посланник Папы знает притоны контрабандистов?

— Просто это самое надежное место. И проверенное. Мною проверенное. Там мы будем в безопасности.

— Ага, как же, — буркнул Бурцев, — будешь с тобой в безопасности. С этакой-то отметиной на лице.

Он поднес ладонь к правому глазу.

— Каволата! — пренебрежительно отозвался Джеймс.

— Что?

— Ерунда, говорю.[38]

— А вот я так не думаю. Скоро в городе начнут отлавливать всех одноглазых. А ты… Извини, но уж очень броская у тебя примета. Немцы, шпионы или гвардейцы дожа выйдут сначала на тебя, потом — на нас.

— Выйдут на меня? — Джеймс широко улыбался. — Неанке кацо![39] Ни-ког-да!

Удивительнейшая самоуверенность!

— Ты говоришь так, будто за ночь добрая половина венецианцев окривела на правый глаз, — Бурцев начинал терять терпение от того, что этот хитрец не желает осознавать очевидного. — Ты слишком заметен, Джеймс!

Киллер, по-прежнему, демонстрировал в кривой улыбке крупные белые зубы.

— Если бы меня можно было так просто обнаружить, я не стал бы лучшим брави Италии. Поверь, о моей неуловимости ходят легенды.

Бурцев молчал, скептически осматривая собеседника. Легендам он все-таки верил меньше, чем собственным глазам. Даже живым легендам. Особенно если у них есть все шансы стать мертвыми.

— Ладно уж, — хмыкнул Джеймс. — Придется открыть секрет Джезмонда Одноглазого.

Наемный убийца сдернул с лица повязку. И… и перестал быть одноглазым. Око, прятавшееся за черной полоской ткани, было зрячим и абсолютно здоровым.

— Приятно вновь взглянуть на мир двумя глазами, — проморгавшись, заявил киллер.

— Так ты… Ты не…

— Нет, конечно. Повязка — всего лишь маскировка, позволяющая вводить в заблуждение тех, кто слепо верит в одноглазого убийцу.

— Что ж, убедил, — усмехнулся Бурцев. — Потопали к твоему «Золотому льву».

Джеймс замялся.

— Э-э-э… Видишь ли, мосты еще перекрыты. К порту сейчас лучше добираться по воде.

— Ну, так поплыли!

— Боюсь, не выйдет. На всех места в гондолах не хватит.

Каволата! Вот уж каволата, так каволата! В самом деле, похоронная процессия уплыла давным-давно. Перевернувшиеся разбитые и изрешеченные пулями лодки потонули. На плаву оставались лишь две белые гондолы. Те, на которых приплыли венецианские гвардейцы-копейщики, Ядвига, Освальд, Бурангул, Збыслав и Дмитрий. Лодку Джеймса, Бурцева и Сыма Цзяна потопила моторка с крестом. Кондотьерская гондола, привязанная к берегу, тоже никуда не годилась: в борту и днище зияли частые пулевые отверстия. Внутри плескалась вода. Далеко на такой посудине не уплывешь. А две гондолы на десятерых — слишком мало.

— Кому-то из твоих людей придется остаться здесь, — сказал Джеймс. — Ненадолго. Мы за ним вернемся.

— Вернемся? Ты сам-то веришь в это?

Брави отвел глаза:

— Но[40]. В этом не будет нужды. Гвардейцы дожа нас опередят. Или немцы. Но кем-то нужно пожертвовать, чтобы дать возможность спастись остальным.

Бурцев хмуро глянул вокруг:

— Сколько человек должно остаться?

— Я бы оставил самых тяжелых. Двух. Еще лучше — трех.

Самыми тяжелыми были Гаврила Алексич, Дмитрий и Збыслав. Хотя нет, Збыслав ранен: литвин все еще держался за голову. А под глазами — синева. Не иначе, как сотрясение мозга. Легкое — скоро пройдет, но пока из Збыслава плохой вояка …

— Останутся двое, — твердо заявил Бурцев.

— Даккордо[41] Думаю, остальные доплывут благополучно. Я сам поведу одну лодку и покажу, как управляться с веслом. Это не очень сложно…

Бурцев отошел к здоровякам-новгородцам. Шепнул негромко:

— Гаврила, Дмитрий… Мне нужен доброволец для важного и опасного дела. Очень может быть, что дело закончится смертью.

Вперед шагнули оба. Хмурые, мрачные, решительные. Готовые на все. Вот так всегда…

Бурцев махнул рукой:

— Тяните жребий.

Оставаться выпало Алексичу.

— Только один? — брави уже стоял рядом. Хмурился недовольно…

— Вторым буду я. — Ответил Бурцев. — У меня тоже вес немаленький.

Такого поворота Джеймс никак не ожидал. От былой невозмутимости не осталось и следа.

— Почему ты?! — понизил голос папский шпион-убийца. — Твое место в гондоле, Василий.

— Эх, сказал бы я тебе, брави, чье место в ганд… Да не буду — все равно не поймешь!

— Это ты не ничего понимаешь, русич! — киллер взволнованно зашептал ему в самое ухо. — Кнехт-лазутчик говорил, что твоя персона больше всего интересовала Бенедикта. Значит, и дож в первую очередь пожелает захватить тебя. И потом, кроме меня только ты знаешь, где мы будем искать убежище. Если тебя схватят, если под пытками вызнают о «Золотом льве»…

— Не доверяешь, Джеймс?

— Ну, не то чтоб… — бесстрастный брави совсем смутился. — И все же не понимаю, почему?

Да уж куда тебе!

— Во-первых, я просто не привык прятаться за чужими спинами. А во-вторых, ты прав: для Хранителей Гроба и дожа лишь я один представляю ценность. И, смею заверить, для Папы Римского — тоже. Так что пусть у тебя даже не возникает мысли выкрадывать и переправлять в Рим кого-либо из моих ребят — это бесполезно. Ну а в-третьих… — стволом «Вальтера» Бурцев оттолкнул Джеймса от своего уха. — Вот эта штуковина однажды уже отпугнула гвардейцев дожа. Так что впредь они будут бояться меня больше, чем кого-либо из нас.

Он, действительно, очень рассчитывал на это.

— Но твой железный дито не может вечно извергать руморэ смерти!

— Как-как ты сказал? Дито? Руморэ?

— Палец. Шум…

Бурцев развеселился. Оригинально! «Вальтер», наверное, еще никто так не называл.

— Да, все верно. «Шума смерти» в моем «железном пальце», действительно, осталось немного. Но, надеюсь, гвардейцам дожа об этом неизвестно. И давай закончим наш спор, Джеймс. Время дорого. Ступайте к лодкам. Грузитесь и отчаливайте по-быстренькому. А мы с Гаврилой уж как-нибудь сами доберемся до твоего «Золотого льва».

Брави вздохнул:

— Идите вдоль каналов в восточном направлении. Главное для вас — попасть на портовые улицы. А там к «Золотому льву» вас проведет любой моряк. В таверне найдете хозяина. Узнаете его по красной роже. Не ошибетесь — вряд ли во всей Венеции сыщется вторая такая физиономия. Спросите у него британца Джеймса. Меня позовут. И на вот еще, возьми… Здесь золото. Много золота.

Он протянул мешочек кондотьера. Кошель был пухлым и увесистым, внутри позвякивало.

— Бери-бери, не стесняйся. В конце концов, ты мне сегодня жизнь спас.

— Спасибо! — изумленно поблагодарил Бурцев.

Кажется, он ошибался насчет этого парня. В чем — в чем, а в жадности папского брави обвинить нельзя. Жмоты не расстаются с презренным металлом так легко.

— Но зачем нам столько-то?!

— Чтобы ваши проводники были сговорчивее и расторопнее. И хозяин «Золотого льва» — тоже. Сарацинские мешочки[42] в Венеции открывают двери, развязывают языки и заставляют людей быстрее переставлять ноги. Это почти такое же верное средство, как перстень дожа.

— Так, может, нам все же стоит взять не деньги, а перстень дожа?

— Нет. Я снимал его с кондотьера не для того.

— А для чего же?

Вместо ответа Джеймс зашвырнул печатку синьора Типоло в грязные воды канала.

Ого! Еще один нехилый поступок! Этот брави, действительно, совершенно равнодушен к золоту. А вот Бурцеву, честно говоря, было немного жаль массивного золотого колечка с рисунком тонкой работы. — Не расстраивайся, русич, — Джеймс улыбался. — Носить перстень дожа теперь опасно. Оставлять здесь — неразумно. Перстень будут искать, а тот, у кого его найдут, неминуемо погибнет. Возьми лучше чиавону.

Брави протянул палаш кондотьера. Что ж, хороший совет. Бурцев взял. Когда в «железном пальце» закончится «шум смерти», стальная чиавона ему ой, как пригодится.

— Даст Бог, еще свидимся, Василий.

Судя по глазам Джеймса, не так, чтоб очень он на это рассчитывал. Хотя очень хотел…

Они отплывали на двух перегруженных белых гондолах, едва не черпая бортами воду. И снова живые лежали вповалку под саваном, предназначенном для мертвых. Первую гондолу вел Джеймс. На корме второй стоял Сыма Цзян — с веслом в руках и в плаще кондотьера. Плащ оказался чрезмерно велик, зато позволил бывшему советнику Кхайду-хана надежно укрыть под капюшоном лицо с глазами-щелочками. Что было весьма кстати: китаец-гондольер, да на погребальной венецианской лодке — это все-таки слишком броская экзотика.

С гондолой Сыма Цзян управлялся почти так же ловко, как брави. Многоопытному мудрецу видимо, довелось, немало поплавать по речушкам Поднебесной на легких китайских джонках, так что и к белой кособокой посудине он приноровился довольно быстро.

Ждать, когда плавучие катафалки скроются из виду, Бурцев и Гаврила не стали. Воевода и сотник двинулись в сторону восходящего солнца. К венецианскому порту. Они пробирались вдоль канала. Шли между жавшихся друг к другу домов по узким, заваленным отбросами проходам, прыгали через кучи мусора и зловонные лужи. Теперь было понятно, почему венецианцы предпочитают обувь на высоких платформах.

Шум раздался спереди. Стук тех самых высоких башмаков-колодок. И бряцанье железа. И тихая настороженная речь. И почти сразу — шаги сзади… Два отряда двигались навстречу друг другу. Два немаленьких отряда. Джеймс был прав: гвардейцы дожа все-таки вернулись. Гвардейцы начинали прочесывать улицы.

Бурцев и Гаврила переглянулись. Бежать? Поздно! Да и некуда им бежать. Справа — глухая каменная стена. Высокая — не перелезть. Слева — нависший над каналом особняк — тот самый, под балконом которого распевал серенады влюбленный лютнист. Двухэтажный домишко принадлежал какому-нибудь местному богатею. Большой, просторный — есть, наверное, где укрыться. Да только не про их честь то укрытие. Тяжелые двери с вычурной резьбой, маленьким смотровым окошком и барельефом, изображающим над притолокой крылатого льва — заперты. На узких — головы не просунуть — окнах-бойницах нижнего этажа — массивные ставни.

А шаги и голоса все ближе. Венецианская стража вот-вот вывернет из-за угла. А то и с двух сторон сразу. Не сговариваясь, они стали спина к спине. Гаврила перехватил поудобнее короткое трофейное копье. Бурцев вынул из ножен палаш-чиавону. Левой рукой нащупал за пазухой рукоять «Вальтера». В «железном пальце» оставался последний «шум смерти» Шумок. Заключительный аккорд…

Скрипнуло. Негромко, но очень уж неожиданно — над самым ухом. Два бойца, приготовившихся уже подороже продавать свои жизни, отскочили в сторону. И воззрились в удивлении на приоткрытую дверь особняка. Изящная женская ручка призывно махала из узкой щели.

— Синьорэ! Куа прэго![43]

Размышлять было некогда. Раз дверь открывается, значит, это кому-нибудь нужно. И вряд ли в данный момент нужно больше, чем им самим. Бурцев впихнул Гаврилу в полумрак чужого дома первым. Следом ввалился сам. Закрыл дверь. Задвинул здоровенный засов. Прислонился спиной к тяжелой створке.

Их спасительница стояла напротив. Невысокая чернявая смуглокожая женщина. Молодая — ненамного старше Аделаидки. В руках — подсвечник. Зажженная свеча — толстая и оплывшая — давала достаточно света. Хозяйка рассматривала гостей. Гости глазели на хозяйку. Да, было на что. Блестящие карие глазки — обворожительные, но чуть припухшие и покрасневшие будто бы от слез. Нос горбинкой. Пышные, будто вымытые модным шампунем из телерекламы, волосы. Высокая объемистая грудь, выпирающая из застенков тесного платья.

Округлые плечи и длинная шея были прикрыты платочком. На платке — очень милая вышивка: золотой крылатый лев, напоминавший рисунок с печати дожа. Тонкие ухоженные руки с длинными пальцами… Один из пальчиков прижат к губам. Безмолвный жест, понятный на всех языках мира: молчать!

Они и молчали. С минуту, наверное, провели в полной тишине, прислушиваясь, как за дверью стихают шаги. Стихли…

— Красивая, — нарушил молчание хриплый шепот Гаврилы.

Даже в темноте было видно, как горят глаза новгородца. Бурцев возражать сотнику не стал. Да, красивая — чего уж тут.

Темноокая красавица тоже что-то прошептала. Бурцев развел руками — не понимаю, мол, улыбнулся виноватой улыбкой. Венецианка знаком велела следовать на ней. Пошла впереди, освещая путь трепещущим пламенем свечи.

Их вели по первому этажу, забитому неразличимым в потемках хламом. Потом по узкой скрипучей лестнице — на второй. Поднялись… Несколько шагов прямо по коридору. Поворот направо. Остановились перед небольшой дверью. Незнакомка открыла.

Спальня…

Хозяйка указала на ложе. Кровать была добротной, широкой — троих выдержит. Да хоть четверых! Резные львы на спинках выжидающе смотрели на вошедших. Небольшое зеркало в массивной золотой оправе отразило побледневшие лица гостей.

То есть как это? Вот так вот сразу? И с двумя одновременно?! Гаврила озадаченнокрякнул. Отступил обратно к двери.

— Чего это она, Василий? — в голосе неустрашимого новгородского богатыря послышался испуг. — У нас, на Руси, так не принято…

Бурцев тоже недоуменно воззрился на развратную венецианку.

— Э-э-э… Синьора. Синьорина… Мы это… Руссо туристо… Облико морале…

Ну, как ей еще объяснить?! Итальянцев в роду Бурцева, похоже, не имелось: спасительная генетическая память на этот раз молчала. «Итальяно» он по-прежнему не понимал.

— О! Руссо! — удивилась брюнетка с крылатым львом на плечах. — Руссишь?

— Я! Руссишь! — обрадовался Бурцев. — Шпрехен зи дойч?

— Я! Я! — закивала итальянка.

— Дас ист гуд! — выдохнул Бурцев с облегчением. — Дас ист зер гуд!

Кажется, они, все же, нашли с этой дамочкой общий язык. Бурцев заговорил по-немецки, тщательно подбирая слова и стараясь не обидеть ненароком венецианку:

— Мы вам очень признательны за спасение, синьора. Но ваше предложение… Видите ли, у меня есть жена, а мой друг…

Женщина удивлено пожала плечиком:

— У меня тоже есть муж, — но какое это имеет значение.

— А? — не понял Бурцев. — Э?

— Или, может, вы подумали, что я… что вы… что мы…

Они с Гаврилой переглянулись. Ну, да, вообще-то они подумали…

Слабая улыбка скользнула по устам венецианки.

— О, нет, не так быстро, синьоры, не так быстро… Я просто пыталась объяснить, что свое оружие вы пока можете спрятать здесь — под кроватью. Моя спальня — надежное место.

Бурцев медленно и основательно краснел и чувствовал это всем своим кожным покровом. «Не так быстро, синьоры»… Да уж, конфуз-с!

Копье и чиавону хозяйка сунула под защиту кроватных львов.

— Теперь прошу сюда, — их выставили из спальни. Провели в соседнюю комнату. Всучили целый ворох разноцветного тряпья.

— Тут вещи моего мужа и кое-какое платье слуг. Примерьте.

— О, не стоит так беспокоиться! — заартачился, было, Бурцев.

— Стоит-стоит! — безапелляционно заявила очаровательная брюнетка. — Вы ведь промокли до нитки. Вам нужно переодеться.

Эх, нужно-то нужно, кто ж спорит, но это…

С кислыми минами Бурцев и Гаврила перебирали одежду. Необъятные рубахи, камзолы и — тьфу ты пропасть! — злополучные узкие штаны-колготы — яркие, пестрые, отчего-то так любимые итальянскими щеголями.

— Я вас оставляю, синьоры, — дамочка удалилась, притворив дверь.

Бурцев вздохнул:

— Ладно, Алексич, переодеваемся. Считай, что это приказ.

М-да… Новгородский богатырь Гаврила Алексич в венецианских колготках выглядел весьма колоритно. Впрочем, на свой счет Бурцев тоже не обольщался. Хорошо, что зеркало имелось только в спальне хозяйки дома. Чтобы посмотреть сейчас на собственное отражение, Бурцеву потребовалась бы изрядная толика мужества. Впрочем, ухмылочка Гаврилы была похлеще любого зеркала.

— Ну, воевода! — пробасил сотник.

— Сам такой, — огрызнулся Бурцев.

Брюнетка, однако, оглядела их новый наряд с одобрением, зацокала язычком, даже хлопнула в ладоши:

— Вот теперь вы похожи на людей! На достойных граждан Венецианской республики, а не на каких-нибудь бродяг-чужестранцев.

Что ж, хоть какая-то польза от дурацких колготок! Бурцев немного расслабился.

— Как вас зовут, синьора?

— Называйте меня Дездемона.

Ну и ну!

— Простите, а мужа вашего, случайно, не Отелло кличут?

— О, нет! Джузеппе. Он у меня купец. Знатный венецианский купец.

Брошено это было с таким презрением, что Бурцев невольно посочувствовал бедняге Джузеппе. Эта пара явно не могла похвастаться гармонией супружеских отношений.

А по щеке хозяйки уже скользнула слезинка. Женщина смахнула предательскую влагу. Улыбнулась. Той жалкой беспомощной улыбкой, которой улыбаются, когда безумно хочется плакать.

Бурцев нахмурился. А брюнеточку-то нашу, никак, кто обидел. Гаврила тоже задышал сипло, сердито.

— А вас, синьоры… Как зовут вас?

— Вася, — пробормотал Бурцев. — Василий.

Ткнул локтем новгородца, засмотревшегося на венецианку. Шепнул по-русски:

— Назовись!

— Гаврила, — пробасил Алексич.

— Базилио и Габриэло, значит? Очень мило…

Глядя в эти карие заплаканные глаза, Бурцев чувствовал себя крайне неловко. Беседа неклеилась. В конце концов он спросил напрямую.

— Синьора Дездемона, я вижу, вы чем-то расстроены. Мы можем вам помочь?

— Помочь? Мне?

Щеки ее горели. Глаза блестели от слез. Но стыд заставлял стискивать зубы. Хм, кажется, дело тут касалось весьма интимных вещей.

— Ну да. Помочь вам. Вы избавили нас от крупных неприятностей, и теперь мы просто обязаны хоть чем-то отблагодарить вас. Если это в наших силах… Не стесняйтесь, синьора…

И вот тут она не выдержала. Дездемона рухнула на низенькую табуретку, разрыдалась.

Вообще-то Бурцев не выносил женских слез. Он попросту терялся и понятия не имел, что следует делать, когда барышни и дамы бьются в истерике. Так в свое время было с Аделаидой. Так было и сейчас. Гаврила тоже пребывал в замешательстве. Здоровяк-новгородец лишь неловко гладил огромной лапищей пышные волосы венецианки и растерянно лупал глазами на воеводу. Приказа ждал, что ли…

— Синьора, перестаньте, прошу вас! — Бурцев присел возле рыдающей женщины. — Объясните, наконец, в чем дело?

— Джузеппе! Джузеппе! Джузеппе! — с ненавистью выплюнула она сквозь слезы.

Однако! Венецианскому купцу нужно было здорово потрудиться, чтоб довести женушку до такого состояния.

— Ваш муж вам изменяет?

— О, нет! Он не способен на это. Его мужская сила давным-давно заплыла жиром. Единственное, что интересует моего супруга — это деньги. Прибыль! Барыш! Он старается извлечь его отовсюду, он ищет его во всем. Даже…, — слезы теперь лились градом, — даже в собственной жене.

— Не понимаю, — честно признался Бурцев. — Ничего не понимаю!

Дездемона взяла себя в руки. Плечи венецианки еще нервно подергивались, но плакать купеческая супруга перестала:

— Это, в самом деле, трудно понять, синьоры! Джузеппе сделал и преумножает свое состояние за счет торговли венецианским стеклом. А все потому, что моему мужу благоволит член Большого и Малого Советов республики, Глава гильдии стеклодувов синьор Моро.

— Это плохо?

— Беда в том, что у синьора Моро есть сынок. Отвратительнейший тип по имени Бенвенутто. И он вознамерился во что бы то ни стало залезть ко мне в постель. Вы видели зеркало в моей спальне? Так вот это дорогая, очень дорогая вещица — подарок Бенвенутто.

— Ну, это, наверное, не так страшно. Неприятно, конечно, но если он ограничивается презентами и не преступает известных границ…

— Преступает, еще как преступает, синьоры! Этот юнец днем и ночью горланит серенады под моим балконом и сутки напролет умоляет о свидании!

Ага… Бурцев припомнил лишенного музыкального слуха лютниста из гондолы. Да, «горланит» тут, пожалуй, самое подходящее словечко.

— А что же ваш муж? Почему он не набьет морду наглецу?

— Мой супруг не желает портить отношения с семейством Моро. Выгодные коммерческие связи для него превыше всего. К тому же, синьора Моро прочат в дожи, если с синьором Типоло вдруг что-то случится. Ну, знаете, как это бывает…

Бурцев знал. По крайней мере, догадывался. О грызне венецианского дожа и сенаторов за власть он был наслышан.

— … А уж ссориться с сыном будущего дожа Венеции мой Джузеппе и вовсе не намерен, — продолжала несчастная.

— Так значит, ваш Джузеппе спокойно терпит молокососа, который вьется вокруг его жены?

— Более того, он рад всячески услужить синьору Моро и его сыночку.

— То есть, как услужить? В каком смысле?

Венецианка пылала от стыда и гнева.

— Посмотрите вокруг, синьор Базилио! Вы видите рядом моего мужа или хотя бы одного слугу? Я осталась одна в этом доме! Слабая, беззащитная женщина! Вот уже третью ночь подряд Джузеппе уходит, как он выражается, по неотложным делам и отсылает всех слуг. Не догадываетесь, почему?

— Чтобы никто не помешал вашему свиданию с Бенвенутто?! — поразился Бурцев.

— Вот именно! Вчера ночью этот юнец уже порывался проникнуть в дом — закидывал с гондолы на балкон веревочную лестницу. Я окатила его помоями. Он страшно ругался. А утром был жуткий скандал с Джузеппе. Представляете, мой муж требовал, чтобы я не противилась Бенвенутто, какие бы действия тот не предпринимал! Кричал, что сын синьора Моро — желанный гость в его доме. Когда я пыталась возразить, Джузеппе едва не убил меня. Не расцарапай я ему его наглую жирную морду… Да вот полюбуйтесь сами!

Шаль слетела с плеч и шеи венецианки. Синеватые пятна на смуглой коже — отчетливые следы чьих-то грубых пальцев — не оставляли сомнений: женщину душили. Неумело, но сильно.

Ох, неправильный какой-то у тебя Отелло, Дездемоночка… Совсем неправильный. Бурцев неодобрительно покачал головой. Шекспир, блин, отдыхает. Такие страсти, небось, и не снились старине Уильяму.

— Почему вы не уйдете от мужа?

— Куда? Я сирота из Пьемонте. Здесь, в Венеции, у меня нет ни родных, ни близких. Я уж думала броситься с балкона в канал. Но ведь самоубийство — великий грех! А Джузеппе, уходя прошлым вечером, наказал, чтобы сегодня я непременно впустила Бенвенутто в дом и позволила ему по своему усмотрению пользоваться всем… Понимаете, поль-зо-вать-ся! Понимаете, все-е-ем!

Несчастная брюнетка всхлипнула.

— И что вы ответили мужу?

— Послала его ко всем чертям!

— А Джузеппе?

— Он заявил, что разрешил Бенвенутто выломать дверь, если я вздумаю противиться. А еще сказал, что сам вернется лишь под вечер, и никто из слуг не появится здесь раньше.

«Ну, и урод же этот Джузеппе! — подумал Бурцев — Превесьма неприятная личность!» Дикая история Дездемоны напомнила давнюю беду Агделайды Краковской. Малопольскую княжну тоже в свое время силком отдавали Казимиру Куявскому. Правда, замуж…

— Вот ведь злыдень! — пробормотал Гаврила. Сотник достаточно хорошо знал немецкий, чтобы уловить суть разговора.

— Бенвенутто приплыл под утро, — продолжала Дездемона. — Орал серенады, пока его не отпугнула похоронная процессия. Потом на нашей рии[44] появились летящие гондолы Хранителей Гроба. Потом грохотали их смертоносные громы. Потом кто-то с кем-то дрался. И снова гремел гром смерти…

Ну да… Бурцев пощупал за пазухой «Вальтер». Пистолет — на месте.

— В любое другое время я бы перепугалась не на шутку, но сегодня только радовалась этому шуму. А сейчас, когда все стихло, мне страшно. Опять. Боюсь, Бенвенутто вернется. И сын синьора Моро будет зол, как бешеная свинья. Наступает утро, и время серенад закончилось.

— Поэтому вы открыли нам дверь?

Она промолчала, опустив глаза. Ответа и не требовалось.

— Синьора, но мы ведь могли оказаться бандитами похлеще Бенвенутто. Или вы не поняли, что нас разыскивала городская стража?

— А мне уже все-рав-но! — отчеканила она. — Синьоры, я вас умоляю только об одном: сделайте так, чтобы Бенвенутто забыл дорогу к этому дому.

— Но ваш муж? — Бурцев взглянул на синяки под подбородком Дездемоны, — Что скажет он? Как он поступит?

Глазки венецианки прищурились. Дездемона оскалилась, сделавшись похожей на дикую кошку:

— Со своим увальнем Джузеппе я как-нибудь справлюсь сама. А вот с Бенвенутто и его слугой, боюсь, не смогу.

— Ясно, — Бурцев принял решение. — Синьора, если Бенвенутто, действительно, пожалует сюда…

Стук в дверь возвестил, что «если» уже не уместно.

Стучали громко, по-хозяйски. О дерево били железом. Дверь ходила ходуном.

— Ну, дружище Габриэло, — Бурцев повернулся к Алексичу, — пришло время расплачиваться за гостеприимство.

Новгородец вразвалку направился к спальне Дездемоны.

— Э-э, ты куда это, Алексич?

— Так это… под кровать. За оружием.

— Погоди-погоди, — Бурцев остановил сотника. — На свиданья толпой не ходят. Там, за дверью, всего один молокосос. Ну, может быть, двое, если слуга-лодочник сопровождает господина. Давай-ка обойдемся без пролития крови. Все-таки парень принадлежит к знатному семейству, и смерть оболтуса может осложнить жизнь этой синьоре. От нас ведь что требуется? Просто вышвырнуть щенка и убедить его больше сюда не соваться.

— А как это сделать без крови-то и увечий? — искренне изумился новгородский богатырь.

— Да есть у меня одна мыслишка. — Бурцев повернулся к венецианке. — Синьора Дездемона, Бенвенутто знает немецкий?

— Да, конечно. В Венеции многие говорят по-немецки. Торговое подворье купцов из Германии — самое крупное в городе. А уж после появления здесь Хранителей Гроба и рыцарей ордена Святой Марии немецкий и вовсе становится вторым языком республики.

— Отлично. Идем, Алексич. А вы, дорогая синьора, ждите нас здесь и не высовывайтесь.

Первым делом Бурцев приоткрыл небольшое — с кулак — смотровое окошко в двери. Это можно было делать безбоязненно: в темноте неосвещенного дома разглядеть их с Гаврилой сейчас невозможно, зато окрашенная первыми рассветными лучами улочка просматривалась великолепно.

Как и предполагал Бурцев, на пороге стояли двое. Давешний молодой лютнист с музыкальным инструментом за спиной и коротким мечом в руке весь аж подергивался от нетерпения. Рукоятью своего оружия артист яростно долбился в запертую дверь. Слуга и — по совместительству — телохранитель нахального отпрыска семейства Моро стоял рядом. Парень тоже держал руку на эфесемеча — побольше и посолидней хозяйского.

Заметив, что смотровое окошко, наконец, открыли, Бенвенутто сунул клинок в ножны, прильнул к двери. Что-то зашептал по-итальянски — страстно и угрожающе одновременно. Ну, совсем, блин, распоясалась, венецианская золотая молодежь!

Сейчас видны были лишь длинный нос молодого синьора, его черные усики и подвижные пухлые губы. Бурцев долго не раздумывал. Цапнул Бенвенутто за нос. Прихватил двумя пальцами. Сжал, словно клещами. Провернул носяру вместе с головой…

Моро-младший так и влип мордой в окошко. А от его вопля, казалось, содрогнулась вся улица. Перепуганный слуга засуетился возле господина, пытаясь оторвать того от двери-ловушки. Бенвенутто возопил пуще прежнего. Разъяренный, но совершенно беспомощный мажор тринадцатого столетия попробовал, было, просунуть в окошко клинок, но едва не оттяпал себе нос.

Послушав с полминуты совсем уж немузыкальный рев синьора с мечом и лютней, Бурцев отпустил страдальца. И сразу отпер засов.

— Дездемона! Порка троя![45] — судя по тону, остатки романтического настроя, если они еще имелись, с Бенвенутто как рукой сняло.

Лютнист попрыгал немного у порога, потирая распухший нос. Затем, визжа и изрыгая проклятия, с разбега впечатался плечом в незапертую уже дверь. Преграда поддалась так легко и неожиданно, что бедолага не удержался на ногах. В дом Бенвенутто вкатывался кубарем, с грохотом опрокидывая все, что встречалось на пути.

Слуга-гондольер с мечом наголо поспешил на помощь господину, однако наткнулся в темноте на пудовый кулак Гаврилы, неожиданно вынырнувшего из-за дверного косяка. Верный телохранитель отправился в продолжительный нокаут.

Бурцев тем временем занимался хозяином. Отбросил ногой оброненный меч пылкого влюбленного. Вздернул юнца за шкирку. Поставил на ноги.

— Ки?! Ке коза?! Перке?![46] — дурным голосом вскричал Моро-младший.

Итальянского Бурцев не знал, да и отвечать на вопросы Бенвенутто не собирался. А потому…

— Вер?![47] — сам рявкнул он в ухо молокососу.

Тот побледнел.

— Ихь… Ихь бин… — Дездемона сказала правду: Бенвенутто, действительно, «шпрехал» по-немецки, вот только никак не мог совладать сейчас с собственным языком. Парень, рассчитывавший на встречу со строптивой, но слабой женщиной, растерянно таращил зенки на двух здоровенных мужиков. Молокосос понятия не имел, откуда они здесь взялись, но уже чувствовал, что эти двое церемониться с ним, как купец Джузеппе, не станут. Прошло несколько секунд, прежде чем сынку венецианского сенатора удалось взять себя в руки.

— Я к Дездемоне! — прохрипел он по-немецки. — Прибыл по приглашению ее супруга и хозяина этого дома. А вы…

— А я от Дездемоны, — прервал его Бурцев. — От хозяйки этого дома. И знаешь, что я тебе скажу, щенок?

— Не смейте так со мной разговаривать, синьор! — еще хорохорился Моро-младший. — Вы не представляете, кто я такой!

— Отлично представляю, гаденыш. Так вот, послушай меня внимательно и запомни до конца своих дней: если ты когда-нибудь снова сунешься сюда или вздумаешь преследовать синьору Дездемону, я тебя из-под земли достану. И в следующий раз схвачу не за нос — за другое место. И не отпущу, пока не вырву с корнем, понял?

— Да вы… вы… — юнец бледнел и задыхался. — Вы будете иметь дело с моим отцом! А мой отец…

— Заткнись! — Вот и пришло время использовать немецкий на все сто. — Папаша тебе не поможет. Или, думаешь, ему под силу тягаться с Хранителями Гроба?

— С Хранителями?!

Моро-младший побледнел еще больше, хотя, казалось, больше было уже невозможно. От искаженной физиономии кровь отхлынула вместе с наглостью. На белом, как у покойника, лице сейчас чернели лишь маленькие усики и горела намятая «слива». Сразу видно: пресловутые Хранители успели в этих краях стать пугалом не только для евреев с Джудекки.

— Но вы не похожи на Хранителей Гроба! — осторожно пролепетал Бенвенутто. — Ваши одежды…

О да, их прикид мало напоминал эсэсовскую форму. Зато…

— Не смотри на одежды, умник, смотри сюда! — Бурцев поднес к лиловому носу молокососа «Вальтер» штандартенфюрера. — Этот шумный палец смерти, супер-пупер громомет только и ждет, когда я прикажу ему поразить тебя молнией.

У парня задрожали усы и губы. Бенвенутто, утратив дар речи, часто-часто заморгал и закивал. Оружие Хранителей юный аристократишко признал сразу.

— В общем, так парень: хочешь жить — к Дездемоне больше не лезь. И помалкивай о нашей встрече.

— Я! Я! Я! — еще одна серия судорожных кивков.

Бурцев развернул Бенвенутто к двери и как следует наподдал ногой. Под пятую точку, обтянутую вызывающе яркими «колготками». Пинок получился что надо: венецианский мальчик-мажор шлепнулся в кучу отбросов, где уже похрюкивала чья-то свинья. Туда же Гаврила Алексич швырнул и бесчувственного слугу-телохранителя.

Сын Главы гильдии стеклодувов и претендента на пост венецианского дожа в это утро плакал под окнами несостоявшейся любовницы как ребенок. Ревел от унижения, бессилия и страха, размазывая по щекам слезы вперемежку с грязью.

— Пшел вон, щенок! — беззлобно посоветовал Бурцев.

Пока где-то поблизости рыскала гвардия синьора Типоло, им с Гаврилой выходить на улицу было нежелательно. Привлекать излишнее внимание к купеческому особняку — тоже. Конечно, напуганный до полусмерти отпрыск сенатора Моро ни к кому не станет обращаться за помощью и, уж тем более, поостережется жаловаться на «Хранителей» людям дожа. Но ведь гвардейцы могли и сами явиться на шум.

— Пшел, говорю!

Бенвенутто сполз с мусорной кучи. Пошатываясь, побрел прочь.

Бурцев запер дверь.

Профессиональные качества новоявленных вышибал были оценены по достоинству. Дездемона веселилась и щебетала, как певчая птаха. Даже честно попыталась накрыть стол для гостей. Увы, без особого успеха. У купеческой женушки, привыкшей во всем полагаться на слуг, это дело получалось из рук вон плохо. Пришлось помогать. Тем более, что жрать хотелось жутко. Бурцев вспомнил что кроме отвратительной тюремной баланды, он давненько уже не видел еды. Сутки, наверное, не меньше. Желудок на печальные воспоминания отозвался возмущенным бурчанием.

— Гаврила, займись печкой, — попросил Бурцев. — Разведи хороший огонь.

Обложенная кирпичом печь располагалась в хозяйственной пристройке и представляла собой нечто среднее между облагороженным очагом татарской юрты и недостроенным замковым камином в миниатюре. Впрочем, при определенной сноровке это нелепое сооружение вполне годилось для непритязательной готовки.

Особо Бурцев и не мудрил. Большая головка кислого сыра, обалденная, правда, малость недожаренная, домашняя колбаска, холодная говядина, овощи, сушеные грибы, еще кое-что по мелочам… Все это покрошить абы как, разложить на относительно свежие лепешки, сунуть в печь. И пару-тройку минут вдыхать умопомрачительный запах. Отдаленно безумное ассорти на лепешках напоминало пиццу. Но главное — выглядело вполне съедобно.

Неумехе-купчихе оставалось только удивляться проворству оголодавших мужиков, дорвавшихся до кухни и взявших бразды правления в свои руки.

— Ах, Базилио! Ах, Габриэлло! Вы такие смелые и такие умелые! — приговаривала Дездемона, больше путаясь под ногами, нежели помогая в стряпне.

Первая порция досталась даме. И, как выяснилось, пицца еще не стала национальным блюдом итальянской кухни.

— О! Ми пьяче![48] — закатила глаза Дездемона. — Несколько вульгарно и жестковато, но в целом… В целом, очень даже ничего! Теперь позвольте мне за вами поухаживать, синьоры!

Она носилась вокруг гостей с удвоенной энергией, но по-прежнему без особого толка. За кухонными хлопотами их и застало нежданное возращение хозяина дома.

Глухие удары (судя по всему, на этот раз в запертую дверь особняка били увесистым сапогом) вопли и визг…

Гостеприимная брюнетка скисла:

— Скузи[49], синьоры, кажется, явился мой благоверный.

— Так, может, его тоже того? — предложил Бурцев, изображая пинок под зад.

— Не нужно, — печально вздохнула венецианка. — Джузеппе — не Бенвенутто. Ему плевать на унижение. Если его вышвырнуть, он не побоится позора и вернется в сопровождении городской стражи. А вам, как я понимаю, с ней иметь дело нежелательно.

— Ну, это смотря как вышвырнуть, — задумчиво заметил Бурцев.

— Грацие, синьор Базилио, но все же я утихомирю Джузеппе сама. Не впервой — справлюсь. Будет, правда, очень громко, но прошу вас не вмешиваться. Пэр фаворэ[50]. Неоценимую помощь вы мне уже оказали. Остальное — наши внутрисемейные дела. Теперь моя очередь сражаться, синьоры.

Дездемона поднялась, Дездемона подобралась… Это была уже не расстроенная возвращением деспота-супруга домохозяйка, а львица, готовившаяся к схватке. Бойцовский блеск в глазах. Стремительная походка, сжатые кулачки… Да, дамочка настроена решительно! Венецианка отправилась отпирать дверь.

А потом, и в самом деле, стало громко. Очень громко, как и предупреждала Дездемона. Судя по всему внизу, на первом этаже, разыгрывалась типичная итальянская семейная ссора с брызганьем слюной, размахиванием руками и швырянием подручных предметов. Бывший омоновец и новгородский сотник получили возможность пополнить словарный запас забористыми итальянскими ругательствами.

— Батона![51] — визжал Джузеппе.

— Порко канне![52] — кричала Дездемона.

— Канья![53] — надрывался Джузеппе.

— Фильо ди путана![54] — не сдавалась Дездемона.

— Пуцца![55] — вопил Джузеппе.

— Бастарда![56] — орала Дездемона.

Бурцев с Гаврилой переглянулись. Неловко было…

— Чего они там так долго-то, воевода?

— Тешутся «милые», — пожал плечами Бурцев.

Распахнулась дверь. Вслед за волной брани и лавой ругательств, в трапезную ввалились взбешенные супруги.

И все мигомстихло: Джузеппе остолбенел при виде незнакомцев, Дездемона тоже умолкла. То ли выпустила весь пар, то ли сделала паузу перед решающим натиском.

Тишину нарушала только хриплая одышка венецианского купца. Бурцев с любопытством смотрел на главу семейства. Джузеппе был маленьким — ненамного выше жены, но толстеньким, даже, скорее уж, откровенно жирным человечком с напрочь отсутствующей шеей, с тремя подбородками, оную заменяющими, с мясистым носом и с шустрыми свинячьими глазками на обрюзгшем лице. Самыми, пожалуй, яркими чертами этой невыразительной физиономии являлись четыре багровые царапины, прошедшие в опасной близости от глаз. Память о недавней схватке с красавицей-женой и достойная плата за следы, оставленные «неправильным Отелло» на шее Дездемоны…

— Гутен таг! — невозмутимо поздоровался Бурцев с хозяином дома.

— Сальве[57], — машинально отозвался тот.

Однако тут же спохватился, погрозил кулаком. Тоже перешел на немецкий, очень стараясь выглядеть при этом грозным и решительным:

— Может, хотя бы вы мне объясните, синьоры, что тут происходит?! Почему от меня, как от прокаженного шарахается сын синьора Моро?! Почему он перепачкан в помоях? Почему под моей дверью в куче отбросов валяется его бесчувственный слуга?! И что за немцы хозяйничают в моем доме-е-е?!

Голос купца вновь сорвался на визг. Тыча маленькими пухлыми пальцами то в Бурцева, то в озадаченного Гаврилу, «Отелло» надвигался, как танк. Хм, не всех немцев тут, похоже, боялись.

Дездемона попыталась оттащить супруга от гостей. Взбешенный Джузеппе немедленно потянул растопыренные пальцы-колбаски к жене.

Да, их просили не вмешиваться, но когда дело дошло до рукопашной… В принципе, шансы у супругов были примерно равны: заплывший жиром неповоротливый Джузеппе брал массой, юркая Дездемона — ловкостью и подвижностью. И все же драться с женщиной нехорошо. Бурцев аккуратно, но достаточно доходчиво объяснил это венецианскому торгашу. Торгаш отлетел к стене. Привстал, охая. Гаврила добавил. А уж после этого беднягу пришлось долго поливать водой, чтобы привести в чувство.

Поднявшись минут через десять с мокрого пола, стенающий Джузеппе выглядел человеком, хорошо усвоившим урок. Фингал под глазом, красное, распухшее до неимоверных размеров ухо…

В драку он больше не лез. Бурцев даже невольно посочувствовал мужичку. Имелись все основания полагать, что от серьезных травм, продолжительной комы, а возможно, и летальных последствий Джузеппе спасла лишь солидная жировая прослойка, немного смягчившая удар Алексича.

— Кто вы такие? — всхлипнул побитый муж. — Откуда вы вообще тут взялись?

— Это Базилио и Габриэло, если по-нашему, по-итальянски, — поспешила ответить за гостей Дездемона. — Они… они…

— А почему говорят по-немецки? С немецкого купеческого подворья, что ли?

Нужно было срочно закреплять достигнутый успех.

— Нет. Из замка Санта Тринита, — сверкнул глазами Бурцев. — От Хранителей Гроба.

В наступившей тишине стук выкладываемого на стол «Вальтера» прозвучал особенно зловеще.

Это снова сработало безотказно. От стола в ужасе отшатнулась даже Дездемона. А уж на Джузеппе упоминание о Хранителях и грозный вид пистолета произвели такое же впечатление, как давеча на Бенвенутто. Несчастный купец задрожал. Одутловатое лицо дернулось и расплылось в приторной улыбке. Джузеппе на глазах становился самой любезностью.

— О, синьоры! Для меня такая честь! Прошу не гневаться! Ваша одежда ввела меня в заблуждение…

— Конспирация! — Бурцев с ненавистью глянул на свои «колготки».

— О, да, конечно! Я понимаю.

Невооруженным глазом видно было, что хозяин дома ни хрена не понимает.

— Послушай, Джузеппе, — перебил его Бурцев. — Сначала я хочу… все Хранители Гроба хотят, чтобы ты раз и навсегда уяснил одну простую вещь. И впредь не будем больше возвращаться к этому вопросу.

— Я весь внимание, синьор м-м-м Базилио…

Бурцев придвинулся к купцу вплотную, навис над сжавшимся толстячком, прошипел в лицо:

— Твоя жена овеяна ореолом святости.

Вообще-то, он брякнул первую пришедшую на ум несуразицу. Хотел озадачить, сбить с толку, напугать. Эффект превзошел все ожидания.

Джузеппе ойкнул, икнул, растерянно глянул на притихшую супругу:

— Ореол? Святости? Не может быть!

— Смотреть на меня! Слушать, что я говорю!

Джузеппе смотрел и слушал.

— У меня, у него, — палец Бурцева уткнулся в грудь Гаврилы, — у отца Бенедикта, у всех Хранителей Гроба было видение. Прозрение. И озарение.

— И озарение… — эхом отозвался купец.

— И твоя супруга избрана нами, как живое воплощение ореола святости, — продолжал нести вздор Бурцев. — А если ты сомневаешься в выборе Хранителей…

— О, нет-нет! Ни капельки не сомневаюсь! Раз избрана — значит, избрана. — По лицу купца скользнула похабная улыбка. — Если синьорам Хранителям Гроба приглянулась моя супруга, я, конечно же, буду рад пригласить их сюда или отведу ее саму…

— Молчать! — рявкнул Бурцев.

Джузеппе аж подскочил.

— Не нужно никого никуда приглашать и не нужно никого никуда отводить! — отчеканил Бурцев. — Твоя жена просто овеяна ореолом святости. И все. Понял?!

Купец закивал часто и быстро. Пухлые щеки и все три подбородка ходили ходуном. В глазах — ужас и непонимание. Дездемона, стоявшая позади мужа, тоже начинала дрожать. Бурцев, улучив момент, заговорщицки подмигнул брюнетке. Та немного расслабилась. Улыбнулась через силу. Но не отвела озадаченно-настороженного взгляда от пистолета. Придется объясняться сдамочкой. Но это потом, а пока Бурцев продолжал нагонять страха на несчастного главу семейства:

— Все, что ты слышал сейчас, Джузеппе, — великая тайна. Точнее, лишь часть ее, коей тебе позволено коснуться. Если проболтаешься…

Запуганный и запутанный вконец Джузеппе уже не мог говорить — только мычал и мотал головой.

— Если посмеешь хотя бы намекнуть кому-либо о нашей встрече и о том, что услышал сейчас… Если даже заговоришь на эту тему с кем-нибудь из Хранителей…

Джузеппе обильно потел и сильно вонял.

— … тебя казнят. И казнь будет страшной, долгой и му-у-учительной. — с наслаждением протянул Бурцев. — Хранители Гроба не любят болтунов.

— Я не буду болтать! — пискнул Джузеппе.

— И самое главное. Впредь не оскорбляй ореол святости ни мыслью, ни словом, ни действием. Не вздумай даже пальцем тронуть жену. Не смей повышать на нее голос. Иначе…

Джузеппе в ужасе зажмурился.

— Иначе. Придут. Хранители.

Бедолагу чуть кондратий не хватил. Мелкая дрожь, зубовный стук — купца лихорадило. Экспромт был великолепен. Джузеппе был обезврежен.

— А теперь прошу к столу, о посвященный в величайшую из тайн! Раздели с нами трапезу, достойный спутник ореола святости.

Бурцев и Гаврила лопали от пуза. Задумчивый «ореол святости» тоже не очень-то отказывал себе в грехе чревоугодия. Только Джузеппе, раздавленный тяжким грузом страшной тайны, жевал вяло и неохотно. Но очень, очень старательно изображал улыбку.

— Что это, синьор Базилио? — несмело поинтересовался купец.

С деланным интересом он рассматривал кусок пухлой лепешки в своих пухлых руках. Вопрос, по всей вероятности, был задан лишь ради того, чтобы возобновить беседу. Уж очень тяготило Джузеппе затянувшееся молчание за столом.

Бурцев хмыкнул:

— Это? Немецкое народное блюдо. Пицца.

— Пицца? В этом слове есть что-то итальянское.

Бурцев оскалился. Ну да, конечно, что-то там Джузеппе упоминал, когда ругался с женой. Пуцца, так кажется?

— Возможно. Тебе нравится?

— О да, безумно!

Демонстративно, но без особого, впрочем, энтузиазма толстяк отправил в рот приличный кус. Умудрился прожевать, не переставая угодливо улыбаться. Правда, едва не подавился при этом.

— А вот это? — Джузеппе, чуя сытое благодушие грозных гостей, потихоньку смелел. Его свинячьи глазки снова вперились в «Вальтер»: — Это что?

А вот это, дорогой Джузеппе, вообще-то не твоего ума дело! И все же Бурцев ответил:

— Это шумный палец. Немецкая народная э-э-э… дуделка.

Он приставил ствол к губам. Выдул из дульного среза резкий полувой-полусвист.

Дездемона поморщилась.

Джузеппе за малым не хлопал в ладоши:

— Браво! Изумительно! Бесподобно!

Бурцев кивнул, ухмыляясь:

— Я рад, что мои скромные таланты оценены по достоинству. Польщен, польщен. Но вообще-то, позвольте напомнить, эта вещь предназначена для вызывания грома смерти.

Джузеппе подавился пиццей, закашлялся. Дездемона тоже опасливо отодвинулась от стола. Больше о «Вальтере» за трапезой не заговаривали. Другие темы тоже как отрезало.

Минут через пять молчаливого поглощения пищи Бурцев повернулся к купцу:

— А скажи-ка, друг Джузеппе, почему ты явился домой в столь ранний час? Твоя милая супруга, да пребудет с ней вовек преблагостная святость, сказала, будто какие-то неотложные дела задержат тебя, как минимум, до вечера.

Джузеппе смутился:

— Да как вам объяснить, синьор Базилио… Тут такое творится! Никто ничего не понимает, но Венеция словно сошла с ума! Говорят, ночью хоронили евреев с Джудекки. А на Греховном кладбище перебили банду каких-то головорезов. Вроде бы, они там кого-то поджидали.

«Люди Джезмонда Одноглазого! — догадался Бурцев. — Кажется, наш папский брави остался без группы поддержки».

— Под утро в каналы вошли летающие лодки Хранителей, потом где-то здесь поблизости гремели смертоносные громы. И вот сейчас замок Санта Тринита гудит как растревоженный улей. А на площади Сан Марко глашатаи дожа объявили о заговоре против синьора Типоло и отца Бенедикта. Отец Бенедикт уже пал от рук заговорщиков. Глава гильдии стеклодувов и член сената синьор Моро — в числе подозреваемых и, вероятно, уже арестован. Я как узнал об этом — сразу бросил все дела и поспешил сюда. А то, знаете ли, вокруг моего дома давно уж вьется сынок синьора Моро — отъявленный мерзавец Бенвенутто.

— Отъявленный мерзавец? — усмехнулся Бурцев.

— Хуже того! Этот наглый тип положил глаз на мою жену! На ореол святости, сволочь, позарился!

Бурцев только качал головой. Да, быстро же купчишка меняет друзей и покровителей.

— Не волнуйся, Джузеппе. Бенвенутто больше сюда не сунется. И на супружницу твою не посягнет. Мы постарались — отвадили его от этого дома далеко и надолго.

— О, грацие! Я вам так благодарен, синьоры!

— Так может, окажешь нам ответную услугу?

Джузеппе напрягся:

— Я? Я могу быть чем-то полезным благородным синьорам Хранителям?

— Можешь, Джузеппе, можешь. Мы здесь недавно, поэтому плохо ориентируемся в вашем городе, а нам позарез нужно добраться до порта. Ну, а если ты еще и знаешь дорогу к некоей таверне «Золотой лев», считай, что мы квиты.

— Знаю! — радостно закивал венецианец. — Проведу! Сам же лично и проведу! Да хоть бы прямо сейчас.

Собственно, Бурцев не возражал. Солнце стояло высоко. Гвардейцы синьора Моро, прочесывающие окрестности, надо полагать, уже далеко. Да и на улицах в это время должен бы появиться народец. А в толпе затеряться будет не трудно.

— Меня в «Золотом льве», кстати, тоже хорошо знают, — расхвастался Джузеппе. — Я там, можно сказать, свой человек. Так что лучшего провожатого вам не сыскать.

Хорошо знают? Свой человек? Вот даже как? И это в тайном-то притоне контрабандистов? Похоже, муженек новоявленного «ореола святости» не был ангелочком и состояние свое наживал не только как законопослушный торговец. Становилось понятно, почему Джузеппе так ловко лавирует между власть имущими. Тут, блин, поневоле будешь держать нос по ветру. Рыльце-то у Джузеппе в пушку, вот и стелет соломку где ни попадя. Сначала клан Моро обхаживал — собственную жену чужому молокососу подсовывал. Теперь, когда «моровцы» в опале, купчишка готов всячески угождать Хранителям Гроба. Этим нужно пользоваться…

— Асумеешь ли ты, Джузеппе, найти какой-нибудь корабль для поездки в Святые Земли? Сегодня? Сейчас? Мы бы хорошо оплатили твои труды…

Бурцев тронул кошель кондотьера. В поросячьих глазках венецианца вспыхнули алчные огоньки о. Вспыхнули, но тут же поблекли.

— О, простите синьоры, — разочаровано протянул купец. — Это невозможно. Чтобы найти и снарядить подходящий корабль, потребуется не меньше суток.

Фигово…

— А завтра? Мы смогли бы отплыть завтра?

— Боюсь, что нет, синьоры. Завтра — сенсо. День обручения с морем. Вся лагуна будет очищена. Из порта не выйдет ни одно судно, кроме галеры дожа. Но ведь…

Джузеппе о чем-то вспомнил, как-то по-новому — искоса и подозрительно — глянул на гостей.

— Но ведь у синьоров Хранителей есть свой корабль. Почему бы не воспользоваться им?

— Потому что корабль синьоров Хранителей выполняет сейчас другие задачи, — сухо ответил Бурцев.

Фу, пронесло. Джузеппе поверил, притих. Промямлил:

— Тогда только послезавтра. И то в лучшем случае. По-другому никак не получится.

— Хорошо! — Бурцев поднялся. На самом деле было очень, очень плохо. — В любом случае к «Золотому льву» ты отведешь нас прямо сейчас. Благодарим за гостеприимство и…

И где-то совсем рядом — у порога грянула автоматная очередь. Вздрогнули и замолчали все. Потом стук в многострадальную дверь купеческого особняка нарушил гробовую тишину в доме.

Бурцев с Гаврилой переглянулись. Кажется, теперь в дерево били прикладом.

— Кого-нибудь ждем? — грозно спросил Бурцев.

— Никого, — Джузеппе растерянно хлопал глазами, — Слуги должны прийти только вечером…

Стучали все настойчивей.

Джузеппе нерешительно привстал:

— Я открою… С вашего позволения?

Кажется, купцу очень хотелось, чтобы ему не позволили выполнить долг гостеприимного хозяина.

— Лучше я, — вскочила Дездемона. Она была бледна, но решительна.

Да, пожалуй, так, действительно, будет лучше.

— Может быть, выйдем все вместе? — предложил купец. — Ну, вместе с вами, синьоры. Вы бы объяснили, что мы ни в чем не виновны, и что…

— Джузеппе, — нахмурился Бурцев. — Не перечь ореолу святости. Пусть идет она. Сначала.

Купец опомнился, испуганно бухнулся на стул. Закивал:

— Да, да, конечно. Ореол… Не перечить…

А дверь уже сносили с петель. Дездемона поспешно выбежала из комнаты. Открывать.

— Хотя и ты, конечно, прав, Джузеппе. — задумчиво проронил Бурцев. — Я схожу тоже. На всякий случай. Ореол ореолом, но мало ли…

Нужно же быть в курсе, что происходит.

Джузеппе облегчено вздохнул.

— О, я вам очень признателен, синьор Базилио!

— Вы посидите пока здесь, — распорядился Бурцев. — Покушайте еще…

Если, блин, кусок в горло полезет!

Он отправился вслед за Дездемоной, оставив хмурого новгородского сотника наедине с перепуганным венецианским купцом. Добрался до лестницы, затаился в темноте.

Бурцев слышал, как отворилась входная дверь, как на пороге затопали тяжелые сапожищи, как зазвучала немецкая речь. О чем шел разговор, разобрать было сложно. Немцы что-то грубо и настойчиво выспрашивали. Дездемона отвечала быстро, нервно…

«Войдут — не войдут?» — гадал Бурцев. Если в доме начнется обыск, они с Гаврилой пропали.

Не вошли… Дездемона, выпроводила гостей, сама ненадолго вышла на улицу, вернулась, заперла дверь.

Бурцев перехватил женщину у лестницы. Венецианка была бледна необычайно, губы ее дрожали.

— Что там?

— Мерда! — коротко, но с чувством ответила Дездемона.

И тут же пояснила со светской изысканностью, глядя прямо в глаза Бурцеву:

— Благородные синьоры Хранители Гроба и братья ордена Святой Марии изволили посетить наш дом и…

Снова сорвалась, отвела взгляд…

— И мерда, в общем!

Что ж, это экспрессивное словечко Бурцеву было уже знакомо, и ничего хорошего оно не сулило. Джеймс, помнится, этим ругательством приветствовал появление «летающих гондол» цайткоманды.

— Что им нужно?

— Хранители ищут опасных преступников, сбежавших из крепости Санта Тринита и… и убивших отца Бенедикта.

Дездемона подняла глаза. Глаза венецианки были полны ужаса, смертной тоски, предчувствия неминуемой беды и еще чего-то. Сожаления какого-то, что ли.

— Это ведь сделали вы, синьор Базилио? Вы убили отца Бенедикта? И вы забрали его оружие с громом смерти?

Бурцев кивнул. Сочинять правдоподобные легенды он сейчас был не способен.

— О, мамма миа! — Дездемона прикрыла свой чудный ротик рукой. — Я-то думала, вы просто воры, грабители, брави, какие-нибудь, а вы… Да, неспроста на нашей рии гремели громы Хранителей Гроба. Ох, если б я только знала…

— Не впустила бы?

— Не знаю, — венецианка вздохнула. — Ничего уже не знаю. Возможно, лучше бы было иметь дело с Бенвенутто, чем с Хранителями и тевтонами. Если немцы узнают, что вы здесь…

— Что они сейчас делают?

— Ходят по домам, выспрашивают, не заметил ли кто чего подозрительного.

— Что вы им сказали?

— Что видела, как два человека в мокрых одеждах пробежали дальше по улице.

— Почему стреляли?

— Слуга Бенвенутто пришел в себя, наткнулся на немцев. Наверное, решил, что Хранители Гроба и тевтонские рыцари явились по его душу и душу его господина, ломившегося ночью в чужой дом. В общем, испугался, попытался незаметно улизнуть, побежал…

— И?

— Его сразил смертоносный гром. Телохранителя Бенвенутто приняли за кого-то из вас. Но немцы уже разобрались, что это не тот, кто им нужен.

— Значит, будут искать тех, кто нужен, — философски заметил Бурцев.

Дездемона вдруг прижалась к нему всем телом. Бурцев ощутил дрожь испуганной женщины и запах ее волос — густой и острый какой-то.

— Я боюсь, синьор Базилио. Очень боюсь!

— Нам уйти, синьора?

— Да. Нет. Не знаю…

Она держалась за него все крепче и дрожала все сильнее.

— Ясно. Не волнуйтесь, синьора, мы сейчас же покинем ваш дом.

— Нет, постойте, не нужно. Простите меня, синьор, я просто боюсь.

Отцепляться от него венецианка явно не собиралась. Идиотское положение! Стоять в темноте вот так вот, в обнимку с чужой женой…

— А уходить вам никак нельзя. Сегодня — нельзя. Город напуган, на улицах мало народу.

— Мало? — нахмурился Бурцев.

Это ему совсем не нравилось.

— Очень мало! Я смотрела. А Хранителей и тевтонских братьев много…

Плохо! Они-то опасались встречи с гвардейцами дожа, а тут… Тут все выходило куда хуже!

— Но сюда немцы сегодня уже не вернутся, — шептала Дездемона. — А завтра… Завтра вы уйдете легко и незаметно. Завтра сенсо, завтра Венеция венчается с морем. Даже Хранители Гроба не в силах отменить древний праздник. И даже страх перед ними не удержит людей дома. Завтра улицы будут полны, завтра в каналах станет тесно от гондол. Вы сможете затеряться в толпе. Останьтесь. На эту ночь.

Дрожь страха начинала уже походить на дрожь страсти. Ну, блин, и перепады у этой дамочки!

— Мне будет жаль, если с вами что-то случится.

— Хорошо-хорошо, — Бурцев не без усилия отстранил ее, — я вам очень признателен, синьора.

И это, действительно, было так. Оставлять в своем доме опасных гостей — не хухры-мухры. И тут уж ничего не попишешь — приходилось пользоваться великодушием гостеприимной хозяйки, чем бы оно там не вызвано. Сегодня добраться до «Золотого льва» им не суждено. Еще одна непредвиденная задержка на пути к Аделаиде! Плохо, очень плохо, но с другой стороны… Вряд ли сегодня немцы выпустят из Венецианского порта хотя бы один корабль. Да и завтра у местных мореходов выходной: сенсо, обряд обручения Венеции с Адриатикой. Джузеппе говорил, что в море выйдет лишь галера дожа, да, может быть, кораблики сопровождения. Захватить, блин, что ли галеру синьора Типоло? Ладно… завтра, все завтра.

— Так вы остаетесь? — тронула его за рукав Дездемона.

Кажется, она и впрямь желала этого.

— Да. Грацие, синьора.

Пышноволосая брюнетка слабенько улыбнулась в ответ:

— Только ничего не говорите Джузеппе. Тому, кто вас выдаст, обещана большая награда. Очень большая. Ради таких денег мой муж способен на все.

Еще один поклон. Еще одно «грацие»…

— Это были синьоры Хранители? — жировые складки на бледном лице Джузеппе тряслись. Купец заглядывал Бурцеву через плечо, ожидая появления солдат в эсэсовских мундирах. Кажется, бывший фаворит синьора Моро всерьез опасался ареста.

— Да, — бесстрастно ответил Бурцев. — Синьоры забежали на минутку. Хотели узнать, все ли в порядке у ореола святости, не обижает ли кто нашу милейшую Дездемону.

— Но вы ведь сказали, синьор Базилио? Сказали, что никто? Ни в коем случае? Ни даже в мыслях?

— Сказал-сказал, не волнуйся Джузеппе. Мы тут еще погостим до завтрашнего утра, чтобы вас не тревожили понапрасну. Не возражаешь?

— Нет, что вы! Буду рад! Почту за честь! Мой дом — ваш дом. Можете располагаться, где вам заблагорассудится, синьоры. Дездемона, покажи гостям комнаты… Или нет, — Джузеппе опасливо покосился на Бурцева, — не беспокойся, милая, я все сделаю сам.

Купец заискивающе улыбнулся:

— Ни к чему ведь утруждать ее лишний раз, верно, синьоры Хранители?

Джузеппе становился образцовым мужем. Таким образцовым, что аж тошно. Но тут уж ничего не поделаешь: ореол святости есть ореол святости. Давать обратный ход нельзя.

Бурцев милостиво кивнул:

— Все правильно. Твоей жене надлежит отдыхать и набираться сил для великих свершений.

Улыбка скользнула по губам Дездемоны:

— В самом деле, синьоры… Я устала безумно. Я ведь так и не сомкнула глаз этой ночью. Не дали сомкнуть…

Красотка-брюнетка сверкнула очами на мужа. Джузеппе вжал голову в плечи.

— Бенвенутто этот…

— О, мерзавец! О, подлец! О, негодяй! — поспешно вскричал Джузеппе. — Прости, прости, милая, что меня не оказалось рядом. Хотя, конечно же, нет мне прощения… Как? Как я мог?! Но ты все равно прости… Ведь я же и понятия не имел о том, что… ты… такая… ну… ореол святости. Зато теперь я знаю. Все знаю. И теперь у нас все, все изменится. Обязательно изменится…

Купец не сводил с жены умоляющих глаз.

— Своими серенадами Бенвенутто не дал даже помолиться на ночь, — пожаловалась венецианка.

— Ну, это совсем напрасно, — хмыкнул Бурцев.

И добавил назидательно:

— Всегда, слышишь, всегда… молись… на ночь… Дездемона. Так, на всякий случай. Авось пригодится.

Она медлила, она не уходила:

— Только знаете, синьоры… Столько пережито. Мне теперь будет страшно одной.

Джузеппе с готовностью подскочил к жене. Купца, однако, даже не удостоили взглядом.

— Может быть, вы, синьор Базилио…

Карие глазки заблестели. На щеках венецианки заиграл румянец.

— Я? Что я?

— Вы такой большой, сильный, надежный. Вы сопроводите меня к спальне, синьор?

В голосе Дездемоны слышалось нежное воркование. Многообещающее воркование просыпающейся страсти. Ну вот… Все-таки оно начинается! Захотелось-таки купеческой женушке прислониться к крепкому мужскому плечу, а не к рыхлой разжиревшей «подушке» супруга-хряка. Как там говорила Дездемона, пряча их оружие под кровать? «Не так скоро, синьоры»… А «не так скоро» — это ведь не значит «никогда».

Бурцев вздохнул. И чего средневековые дамочки к нему так липнут? Нет Дездемона, конечно, весьма мила и, к тому же, вроде как, спасла им с Гаврилой жизнь. Однако припомнился печальный кульмский опыт с Ядвигой. Не, ну его в баню. Не сейчасСейчас Аделаида в беде, а он, вроде как, занят ее поисками. Не самое, в общем, лучшее время для интрижек. Да и какого хрена, в конце-то концов?! Не на одном же Василии Бурцеве свет клином сошелся! Жизнь Дездемона спасала не только ему, а Алексич у нас — парень свободный. И видный к тому же. И тоже большой, сильный, надежный. Вот ему и карты в руки.

— Гаврила, будь любезен, проводи ореол святости до опочивальни, — попросил он новгородца по-русски.

И добавил на немецком:

— Синьора, прошу меня простить, но мне еще следует обсудить некоторые деловые вопросы с вашим мужем.

— Деловые? — разочарованно протянула Дездемона.

Глаза венецианки потускнели. «И ты тоже, Брут?» — говорили блестящие карие глаза.

Брюнетка печально вздохнула. Рассеянно кивнула на прощание. Вышла. Гаврила, неуклюже переваливаясь и глуповато улыбаясь, последовал за ней. Кто знает, может, у этих двоих что-нибудь и получится.

Муженек Дездемоны умиленно смотрел им вслед. Любовался отстраненно и восхищенно — как художник своим лучшим шедевром.

Едва закрылась дверь, Джузеппе повернулся к Бурцеву. Самодовольно прицокнул языком:

— Вы заметили, синьор Базилио, какие у нее волосы? Бесподобные волосы! Прекрасные волосы!

— Угу, — угрюмо согласился Бурцев. Он вяло дожевывал последний кусочек самодельной пиццы. Волосы Дездемоны, в самом деле, были хороши.

— Это от мочи, — гордо объявил Джузеппе.

Бурцев поперхнулся.

— От чег-о-о?

— Львиная моча! — пояснил купец. — Дездемона моет ею голову.

Ох, ничего ж себе! Так вот в чем заключается секрет блестящих шелковистых локонов милой брюнеточки! Шампуньчик, однако! Ккто бы мог подумать?! Бурцев искренне порадовался, что не пошел в спальню красавицы. Как-то не очень теперь хотелось запускать нос в роскошную черную гриву Дездемоны.

— А вы знаете, синьор Базилио, как трудно сейчас достать настоящую львиную мочу? Знаете, сколько она стоит?

Бурцев не знал, да, собственно, и не желал знать. Его не интересовало даже, как этот торгаш отличает настоящую львиную урину откакой-нибудь левой подделки. Бр-р-р! Ну то есть совершено не интересовало. Недожеванный кусок пиццы Бурцев выплюнул — пока не стошнило на фиг. Ну и разговорчики за столом! Ну, блин, и городок помешанных! Кругом львы с крылышками, а местные красавицы даже волосы моют львиной мочой… Уринотерапия, мля!

— А зеркало? — продолжал Джузеппе. — Вы видели зеркало в спальне Дездемоны? Не абы какое — стеклянное зеркало. Это ж целое состояние! За такое во Франции дают шестьдесят восемь тысяч ливров! Громадная сумма!

О том, что зеркало — подарок Бенвенутто, Джузеппе почему-то решил не упоминать.

— А платья?! — все распалялся купец. — Вы знаете, сколько у Дездемоны платьев, синьор Базилио? Уйма! Вороха платьев. Я ни в чем, совершенно ни в чем не отказываю своей обожаемой жене!

Интересно, к чему клонит Джузеппе-благодетель?

Вскоре выяснилось к чему.

— Видите ли, синьор Базилио, содержать жену в наше время очень накладно, — осторожно закинул удочку купец. — А жену, овеянную, к тому же, ореолом святости — накладно втройне. Но я искренне желаю выполнить любой ее каприз. Только для этого…

Выразительное молчание, угодливая улыбочка, маленькие глазки, превратившиеся в хитрые щелочки поуже Сыма Цзяновых…

— … Для этого потребуются новые расходы. А где бедному купцу взять столько денег на зеркала и наряды?

— И на львиную мочу, — машинально вставил Бурцев.

Причитания Джузеппе начинали его забавлять.

— И на нее тоже! Как же без нее-то!

— Ну, и чего же ты хочешь, дружок?

— Я не смею ничего хотеть или просить, синьор Базилио. Я всего лишь скромный грешный купец, едва сводящий концы с концами…

Бурцев хмыкнул: ну, это уж вранье чистой воды. Немало народу с радостью согласилось бы «сводить концы с концами» в этаком-то особнячке.

— … Я недостойный жалкий человечишко, — продолжал канючить Джузеппе, не сводя поросячьих глазок с «сарацинского мешочка» Бурцева, — но, может быть, синьоры Хранители… Может быть, милостивые синьоры выделят от своих щедрот ма-а-аленькую сумму, дабы Дездемона жила в достатке и дабы сияние ореола святости впредь не затмевали материальные затруднения бедного купца.

О-пс! А купчина-то осмелел, а купчина-то вконец нюх потерял! Джузеппе дрожал и трясся, однако не мог ничего поделать со своей алчной натурой. Венецианец пытался содрать деньгу даже со страшных и ужасных Хранителей Гроба. Боялся их безумно, до смерти, но пытался. Проныра! При любом раскладе выгоды не упустит. И снова красавица-жена у него на первом плане — как самый выгодный товар на витрине!

— Слышь, Джузеппе, ты случайно не с Джудекки сбежал, а?

Купец отпрянул. Печальная участь обитателей венецианского «Еврей-города» была ему хорошо известна.

— Нет-нет-нет-нет! — Джузеппе часто и испуганно крестился. — Как вы могли подумать такое, синьор Базилио. Я добрый католик, а не какой-нибудь презренный жид! А то, что болтаю глупости, так это по скудоумию только. Вы уж не серчайте, синьор Базилио, вы уж пощадите несчастного купца!

Толстяк перестал выклянчивать пособие на содержание жены, грохнулся на колени, попытался облобызать руку гостя..

— Сядь и не гневи понапрасну меня и мой «шумный палец»!

Купец мигом вскочил, взгромоздился обратно на стул. Зубы Джузеппе выбивали звонкую дробь.

— Запомни, Джузеппе, — наставительно произнес Бурцев. — Ореол святости — на то и ореол святости, чтоб жить по соседству с ним в вечном аскетизме и покаянии. И отдавать все, что имеешь, не прося ничего взамен.

— Так я ж и отдаю, — плаксиво заметил купец. — И давно уже живу в полнейшем аскетизме.

Бурцев окинул взглядом необъятную тушу «аскета», покачал головой.

— Ладно. У меня к тебе сейчас другое дело, Джузеппе…

Он бухнул на стол кошель кондотьера, развязал мешочек. В кожаных складках блеснули желтые кругляки. Золото… Купец кушал его глазами. Глотал, не разжевывая.

— Я заплачу тебе и заплачу хорошо, но не за ореол святости, — сказал Бурцев. — Мы уже начинали разговор о корабле, помнишь?

Джузеппе с трудом кивнул. Сглотнул. Золото гипнотизировало беднягу.

— Так вот, мне надо поскорее попасть в Святую Землю. А еще нужны оружие и доспехи — кольчуги там всякие, шлемы, щиты, мечи… В общем, все, что рыцарю потребно. Точнее рыцарям. Со мной поедет несколько человек.

— Зачем мечи и щиты обладателю грома смерти? — купец по-прежнему смотрел не на собеседника.

— А вот чтоб были! — потерял терпение Бурцев. — Тебя это не касается, Джузеппе.

Венецианец, наконец, отвел взгляд от монет:

— Да-да, конечно, разумеется, я глупый, я скудоумный, мне неведом промысел синьоров Хранителей. Скольких рыцарей требуется вооружить?

— Восьмерых… Нет, девятерых…

Это если считать Джеймса…

— Нет, десятерых.

Пусть уж будет запас и на Ядвигу тоже.

— Хорошо. Только это будет стоить…

— Назови свою цену, купец.

— Ну, если в денариях… — Джузеппе углубился в расчеты и стал похож на заправского бухгалтера с солидным стажем. — Хороший меч, к примеру — никак не меньше пятидесяти, кинжал — двадцать, шлем — тридцать, арбалетный болт — один денарий. Можно взять один полный хауберг, а можно за ту же цену — пять кольчужных капюшонов и еще кое-чего в довесок. А можно — две легких панцерии…

Незаметно для самого себя Джузеппе перешел на родной итальянский.

— Куаттро… дьечи… вентидуэ… чинкуанта… сэттанта… чентовентичичинкуэ…[58] — бубнил он под нос, словно магическое заклинание, которое непременно обеспечит успех выгодной сделки. Бубнил и загибал пальцы. И снова бубнил, и снова загибал…

Числа росли, бормотание становилось совсем уж невнятным. Наконец, Джузеппе вытер пот со лба, вздохнул, объявил:

— По две — две с половиной тысячи серебряных турских денье вам придется потратить за снаряжение одного человека. Но если у вас есть какие-то особые пожелания…

Н-да! Вот тебе и чентовентичичинкуэ! Не Джузеппе, а калькулятор ходячий! Надул, небось, акула, блин, незародившегося капитализма…

— Две с половиной тысячи серебряных денье, говоришь?

Вообще-то Бурцев понятия не имел, что это за сумма такая, а потому на всякий случай состроил грозную рожу и сделал многозначительную паузу…

— Это если с лошадью… — поспешно добавил купец. — Вы ведь возьмете с собой на корабль лошадей? В Святой Земле хорошие кони стоят дороже. Да и найти их там будет непросто. Еще плата за перевозку…

— Этого на все хватит? — Бурцев кивнул на пухлый «сарацинский мешочек». Там все-таки не серебро — золото…

Судя по горящим глазам и трясущимся рукам Джузеппе, «этого» хватало с лихвой.

— Подходящий корабль найдем в порту, синьор Базилио. А неподалеку можно купить хороших лошадей. Только за оружием придется сплавать на Изолу — в гетто.

— Зачем нам в гетто? — насторожился Бурцев.

— Так там же оружейные мастерские. В гетто всегда выгоднее покупать доспехи и оружие.

Ах да, конечно… Бурцев вспомнил, что гетто тринадцатого столетия пока еще не имеет ничего общего с гетто более поздних времен.

— Мы можем отправиться на Изолу в любое время, — сообщил Джузеппе. — Вы выберете, что нужно. Я буду торговаться.

Ответить Бурцев не успел.

Визг Дездемоны, грохот, звон и утробный стон Гаврилы раздались почти одновременно. Бурцев бросился на помощь. Джузеппе бросился к кошелю.

Все стихло внезапно, как и началось, но Бурцев уже сориентировался: шум доносился из спальни Дездемоны. Ударом ноги он распахнул дверь, ввалился в комнату. И замер ошарашенный…

Нет, немцев здесь не было. Трупов тоже. Раненых? Среди осколков битого стекла ворочался Алексич. На голове богатыря — кровь, на шее — золотая оправа зеркала. Вот и все, что осталось от подарка Бенвенутто!

Новгородский сотник находился сейчас в глубоком ауте — шок…

На кровати сидела Дездемона. Венецианка смотрела то на Гаврилу, то на блестящие осколки вокруг. Кажется, тоже не совсем понимала, что произошло.

— В чем дело, мать вашу?! Что тут стряслось?! — спросил Бурцев.

Первый вопрос по-русски, второй — по-немецки.

Ответила Дездемона — растерянно и немного виновато:

— Он… меня… хотел…

— Хотел вас? — Бурцев хмыкнул.

Нормальное, в общем-то, желание для здорового мужика. Но позволения у хозяйки дома Гавриле, все же, спросить стоило, прежде чем приставать-то.

— А вы, синьора, не хотели? Точно?

Жаль, если так, очень жаль…

— Я? — Дездемона замялась. — Нет. Ну, не знаю. Просто как-то уж очень неожиданно все вышло.

Кареглазая потупила взор:

— Я, вообще-то, о вас думала, синьор Базилио. А он… меня…

— Хотел. Это я уже понял.

— Ничего вы не поняли! — недовольно наморщила носик венецианка. — Я сама ничего толком не поняла. Синьор Габриэлло подошел сзади. Молча. Засопел, хватать начал! Душить! Я и ударила первым, что попалось под руку. Вот зеркало попалось…

Так-так-так. Бурцев повернулся к сотнику.

— Ты что скажешь, Гаврила?

Алексич потихоньку приходил в себя. Новгородец сидел на полу смущенный и красный, как рак. Дите нашкодившее. Великовозрастное, блин, дите… Сотник хватанул ртом воздух, а сказать так ничего и не смог.

— Эх, Гаврила, Гаврила… — укоризненно покачал головой Бурцев. — Что ж ты так сразу, да так откровенно, а? Прям, как Бенвенутто какой-то!

— Дык я что? — с трудом выдавил Алексич. — Я ж ничего. Вижу — плачет красавица, да так, что у самого слезу вышибает. Утешить хотел. Подошел, приобнял немного. И до того мне жалко стало бедняжку… В общем, сжал покрепче. Да не рассчитал, видать, малость.

Гаврила опустил буйну голову.

— Ты, Алексич, того… — Бурцев пригрозил пальцем. — Эти свои неуклюжие богатырские ухаживания оставь для медведиц. Дездемона у нас женщина хрупкая, к подобным нежностям не привычная. И, к тому же, горячая, вспыльчивая. Южный темперамент, знаешь ли. И потом, ореол святости, как-никак, а ты ее лапищами своими костоломными без здрасти-пожалуйста. А вы, синьора Дездемона, не обижайтесь на моего друга. Ничего плохого он не хотел.

— Во-во! И в мыслях не было, — заверил Гаврила, тщательно подбирая немецкие слова. — Приласкать только, успокоить…

— Приласкать? Успокоить? Меня? — Дездемона виновато теребила платье и поглядывала на Гаврилу уже с плохо скрываемым интересом. Дело явно шло на лад. — Ох, я сама теперь вижу, чтосглупила, не подумав. Вы меня извините, синьоры — так вышло. Нервная я стала с этим Бенвенутто. Погорячилась…

— А зеркало? — Гаврила чесал затылок с таким видом, будто жалел, что черепушка оказалась крепче стекла. — Оно ж из-за меня того…

— А его давно разбить следовало, — успокоила Дездемона. — Не радовало меня это зеркало, даром, что стоит целое состояние.

Она соскользнула с кровати, сдернула с шеи платок — ту самую тряпицу с изображением венецианского золотого льва, подошла к новгородцу.

— Позвольте помочь вам, синьор Габриэло. У вас эмораджия.

— Что у него? — испугался Бурцев.

— Кровотечение. Но это не страшно. Я виновата перед вами, синьор Габриэло, и я облегчу ваши страдания. Чем смогу.

В голосе Дездемоны вновь слышалось многообещающее воркование. Венецианка обрабатывала платком пустяковую рану, Гаврила млел от удовольствия и пожирал «медсестричку» обожающим взглядом.

— Лепота, Экий зверюга, а! — Алексич разглядывал окровавленного крылатого льва в руках венецианки. Дездемона намек поняла — протянула платочек новгородцу:

— Он ваш, синьор Габриэло…

Сотник расплылся в улыбке, сунул платок за пазуху, пообещал пылко:

— Буду носить его у самого сердца!

Ну надо же! Неуклюжий богатырь быстро приобретал рыцарские манеры, и что-то подсказывало Бурцеву: следующий визит Гаврилы в спальню «ореола святости» пройдет более удачно. Бедный рогатый Джузеппе!

Дверь скрипнула. В опочивальню Дездемоны осторожно заглядывали. Ага, синьор купец… Легок на помине, хоть и прибыл с запозданием!

— Что случилось, синьоры?

Сарацинский мешочек гостей уже висел на поясе Джузеппе.

— Ничего страшного, — усмехнулся Бурцев. — Хана твоему зеркалу за шестьдесят восемь тысяч ливров.

Купец охнул так, что Бурцев испугался — не плохо ли с сердцем у несчастного. Но, наверное, хуже было с головой: толстяк как стоял, так и рухнул на колени. Прямо в блестящие осколки. Схватился заволосы. Дернул. Вырвал — ого! — приличный клок.

Рядом — на расстоянии вытянутой руки — Дездемона любезничала с Гаврилой, но Джузеппе не замечал никого и ничего. Джузеппе гладил кусочки стекла, как любящий сын в последний раз гладит голову покойной матери.

— Разорен! Я ра-зо-рен! — сказано это было с таким чувством, словно в разбитом зеркале, действительно, таилось средоточие всех богатств венецианского купца.

— Да ладно тебе, Джузеппе. — Бурцев попытался успокоить беднягу. — В моем кошеле, который хватит, небось, на новое зеркало.

— Не хватит — всхлипнул Джузеппе.

— Хватит-хватит, — заверил Бурцев. — Не обманывай Хранителей Гроба — дольше проживешь. Так что кончай ныть.

Вздох расстроенного купца сильно смахивал на стон.

— Да будет так! — произнес Джузеппе тусклым бесцветным покорным голосом. — Коль это угодно синьорам Хранителям.

Влажные глаза купчишки говорили иное. «Не Хранители, а сто рублей убытка!» — кричали глаза.

Джузеппе утер слезы. На скорбном лице страдальца появилась размазанная кровь. Блин! Этот скряга так рьяно гладил битое стекло, что изрезал все пальцы. Пухлые, обтянутые тесными штанами колени тоже набухали красным.

«Эмораджия, однако», — подумал Бурцев.

Но Джузеппе не чувствовал боли.

— Нуподумаешь, зеркало разбилось… Считай, что это — знак свыше. А что?! Синьор Моро — в темнице. Венецианские стеклодувы тоже в опале. Вряд ли им сейчас до торговли. В общем, Джузеппе, пора переходить со стекла на другой товар.

— На какой? — воздел очи горе безутешный купец.

— Ну, не знаю… мало ли… Из тебя бы, к примеру, получился неплохой торговец оружием. Еще можно тканями заняться, или пенькой, какой-нибудь. Знавал я одного легницкого пенькового магната из Силезии. Ирвином его кличут. Так вот он, вроде, не бедствует.

— Пенька? — Джузеппе задумался, — Хм? Пеньковые канаты — ходовой товар. Любому кораблю нужны хорошие канаты. Синьор Базилио, не сочтите за труд, сведите меня с синьором Ирвином.

Бурцев улыбнулся. Вот ведь брокер хренов! Вот проныра! Да, что ни говори, но у этого Джузеппе, бесспорно, имелась коммерческая жилка. Жилища целая — крепкая и необрываемая ни при каких обстоятельствах…

— Сведу, — пообещал Бурцев.

Джузеппе повеселел немного, стал деловит, собран:

— Мы так и не закончили наш разговор о боевом снаряжении, синьор Базилио. Вы не сказали, какое именно оружие вас интересует.

— Лично меня — меч, но чтоб не очень длинный и не очень тяжелый… — сделал заказ Бурцев. — Ну, щит там, кольчугу полегче, шлем покрепче… Гаврила, у тебя есть пожелания?

— Булавушку бы мне, — попросил Алексич, — Чтоб побольше, чтоб м-м-м подержать было за что…

Гаврила не отводил глаз от роскошной груди прекрасной венецианки… Вот уж, действительно, где было за что подержать! Похоже, новгородский сотник нашел себе даму сердца. Дама сердца смущенно рдела.

— Оружием займемся завтра, — решил Бурцев. — Сразу после «Золотого льва». Завтра вообще у нас будет много дел. А сейчас — спать. Ночка выдалась не из спокойных. И, кстати, Джузеппе, верни, пожалуйста, деньги. Рановато ты их цапнул. Сделаешь дело, тогда и получишь награду.

Гаврила остался в опочивальне Дездемоны. И пробыл там до вечера — пока в дом не начали сходиться слуги. И ночью тоже тихонько проскользнул туда же. Зачем? А чтобы «ореолу святости» не было страшно. Присутствие мужа венецианку почему-то от страхов не излечивало. «Синьор Габриэло», видимо, справлялся с этой задачей лучше.

Джузеппе не возражал… Джузеппе был весь в мыслях о «сарацинском мешочке» с золотом.

Вышли по настоянию Бурцева утром — не слишком рано, дабы не привлекать внимание на безлюдных сонных улочках, но и не слишком поздно, чтобы не терять времени понапрасну. Точнее, не вышли — отплыли. Как объяснил Джузеппе, до припортовых кварталов проще добраться по воде.

В путь отправились вшестером: Бурцев, Гаврила, двое слуг-гондольеров, сам венецианский купец и его благоверная. Дездемона уговорила-таки супруга взять ее с собой. Это оказалось не трудно: отказать «ореолу святости», да в присутствии двух «Хранителей Гроба» Джузеппе не посмел.

Две небольшие, ярко разукрашенные гондолы, принадлежавшие купцу, покачивались на воде неподалеку — среди других лодок победнее и целого леса полосатых причальных шестов. На одной разместились Джузеппе и Бурцев, причем, под тяжестью шагнувшего с берега толстяка-венецианца гондола едва неопрокинулась. Вторую лодку заняли Гаврила с купеческой женушкой. Ну и по гондольеру на корме.

Алексич больше не скромничал и ничуть не стеснялся молчаливых слуг Джузеппе. Дездемона — и подавно. «Ореол святости» пристроилась на коленях новгородца. Утренний ветерок трепал роскошные черные волосы, омытые — бр-р-р! — львиной мочой. А их миловидная обладательница часто и заливисто смеялась. Гаврила тоже оглушительно взгогатывал. Эти двое неплохо спелись за ночь. Бурцев был рад за товарища, вот только мысли об Аделаиде омрачали эту радость. Ему-то на колени сейчас сажать было некого!

Джузеппе никак не реагировал на подозрительное веселье жены. Сам, будучи в возбужденно-приподнятом настроении, он радостно поторапливал слуг. Те, наконец, опустили весла в воду.

Лодки отчалили…

К глубокому удовлетворению Бурцева в день церемонии обручения с морем на венецианских улочках было многолюдно. А каналы буквально кишели пестрыми гондолами. Праздник… И даже унылолицым тевтонским братьям, даже грозным Хранителям Гроба его не испортить.

Гондольеры Джузеппе виртуозно провели лодки по узким проливчикам, ловко протиснулись среди множества таких же легких суденышек с беззаботными пассажирами. Потом в лицо дохнуло свежестью, прохладой и близким морем.

— Большой Канал! — торжественно объявил Джузеппе. — По его водам мы доберемся до самого центра Венеции. К ее вратам — к порту…

Туда, впрочем, стремились не только они. У Бурцева сложилось впечатление, будто все население венецианской республики спешит сегодня поглазеть на торжества по случаю венчания Венеции с Адриатикой. Ладно, то, что они сейчас не выделяются из общей массы — это даже хорошо. Бурцев, пользуясь случаем, наслаждался видами средневековой Венеции. Все равно ведь ничего другого не оставалось.

При дневном свете город выглядел иначе, не то что ночью. А может, облик его просто изменялся по мере приближения к центру. С обоих сторон Большого Канала высились дворцы местной знати и просторные дома богатеев-нуворишей вроде Джузеппе. И вновь в глаза бросалось безумное количество крылатых львов. Бурцев смотрел… Мысли текли столь же неторопливо, как вода за бортом.

Тринадцатый век — суровое время. Естественные водные преграды и частая сеть каналов не гарантировали венецианцам безопасной жизни, а потому приличный участок города опоясывали крепостные стены, нужда в которых отпадет еще не скоро.

Однако защищать приходилось не только сушу. Большой Канал — тоже. Эта некогда главная артерия Венеции, рассекала город надвое гигантской — почти в четыре километра — синусоидой. Глубина, если верить словоохотливому Джузеппе, здесь достигала пяти-шести метров, расстояние между берегами — от тридцати до семидесяти метров. В общем, вполне достаточно для прохода вражеских кораблей.

Чтобы не пропустить в город с моря незваных гостей — пиратов, а также заклятых врагов и извечных соперников республики — генуэзцев, венецианцы с заходом солнца перегораживали канал цепями. Сейчас над водой виднелись лишь их концы — ржавые массивные звенья, свисавшие с огромных береговых воротов. Сами цепи лежали где-то на илистом дне.

Кроме оборонительных цепей берега Большого Канала соединял единственный пока мост Риальто — хлипкое деревянное сооружение, годное, однако, для прохода пешеходов, проезда всадников и груженных телег. М-да, выглядел этот хваленный Риальто в тринадцатом столетии поскромнее новгородского моста через Волхов.

— Посмотрите сюда! Палаццо Фарсетти! Дворец, воздвигнутый великим дожем Энрико Дандоло, который с помощью крестоносцев взял Константинополь![59]. — Джузеппе, желая угодить спутникам, вел себя как услужливый гид. — А вон там — Палаццо Лоредан! А вот и жемчужина Венеции — главная площадь города пьяцце де Сан Марко с базиликой, также носящей имя Святого Марка. Эта золотая базилика[60] — поистине гордость республики! Пизанцы со своей церквушкой могут теперь кусать свои вонючие локти![61]

Базилику начали строить почти двести лет назад — еще при славном доже Доменико Контарини, а украшать ее продолжают и поныне..[62]

«Поразительный долгострой!» — изумился Бурцев. Впрочем, оно того стоило! Собор святого Марка — даже неоконченный и облепленный лесами — впечатлял. Грандиозный комплекс из нескольких зданий, расположенных крестообразно, словно парил над водой. В центре и по краям равностороннего креста-базилики возвышались купола. Входы — как понял Бурцев из восторженных объяснений купца, их в базилике ровно пять — украшали бесчисленные мраморные колонны, арки и порталы. Часть фасада еще влажно поблескивала свежей лепниной и пестрыми мозаичными картинами.

— Посмотрите налево, синьоры! Видите, вон там… Новая мозаика. Мастера только-только закончили работу.

Бурцев пригляделся. Рассмотреть хоть что-либо в слепящем утреннем солнце оказалось мудрено, но Джузеппе это обстоятельство ничуть не смущало. Размахивая от восторга руками, он говорил и говорил без умолку:

— Сюжет посвящен внесению мощей Святого Марка в базилику. Вы ведь слышали о подвиге двух отважных венецианских купцов Рустико да Торчелло и Буоно да Маламокко? Они выкрали в Александрии нетленные мощи Святого Марка и тайком вывезли их из Египта под свиными тушами, рыться в которых мусульмане побрезговали.[63]

«Вообще-то это больше смахивает не на подвиг, а на воровство и банальную контрабанду», — подумал Бурцев. Однако от комментариев воздержался. Он с удивлением смотрел на вдохновенного рассказчика. Купец преображался прямо на глазах. Нет, Джузеппе вовсе не играл роль словоохотливого экскурсовода в угоду спутникам. Сейчас он жил ею. Этот толстенький нескладный человечек с алчными поросячьими глазками, оказывается, безумно любил свой город. Не исключено, что после страсти к наживе Венеция была его второй страстью — гораздо более чистой и возвышенной.

А купец продолжал:

— Мощи блаженного проповедника были упокоены за алтарной оградой темно-красного веронского мрамора, под 250 иконами. С тех пор он считается покровителем и защитником Венеции, а левв Святого Марка стал символом республики.

Ага, так вот, значит, откуда здесь такое изобилие резных, литых, кованых и лепных представителей семейства кошачьих!

— В базилике Сан Марко дожи клянутся в верности Венеции. И там же им воздают последние почести, трижды по три раза поднимая на носилках тела упокоившихся правителей республики. Кстати, Дворец Дожей — вот он рядом, у самой воды.

Дворец Дожей тринадцатого века выглядел скорее угрожающе, нежели красиво. По сути, Дворец представлял собой замок-крепость — квадратный, неприступный, с тремя мощными башнями. В таком можно отсидеться и в случае вражеского нападения, и во время народных волнений.

— А во-о-он там, видите, решетки? Это тюрьма Карчери. Большая тюрьма, очень. И очень жуткое место, — не преминул похвастаться очередной достопримечательностью Джузеппе. — Внизу — Поццы, вверху — Пьомби. Не приведи Господь туда попасть! В нижних камерах, бывает, заключенные отбывают свой срок по пояс в воде. В верхних — жарятся заживо под раскаленными свинцовыми крышами. К тюрьме из Дворца Дожей ведет мостик. Мост вздохов — так его у нас называют. Кто проходит по этому мосту, назад обычно не возвращается.

— А это что? — раздался голос Гаврилы с соседней лодки. — Высоченная такая, с золотой фигуркой наверху…

Новгородец указывал на башню, что стояла напротив базилики и торчала над городом подобно персту, уткнувшемуся в небеса. На самой верхотуре, действительно, что-то поблескивало золотом. Внизу же — в тени башни — шла бойкая торговля. Кажется, на площади Сан Марко по случаю праздника продавали вино.

— Это наша главная колокольня, маяк и сторожевая башня — гордо ответствовал Джузеппе. — Ей добрых две сотни лет. А наверху — золотая статуя архангела Гавриила.

— Правда?!

Алексич широко улыбнулся — тезка все-таки. Потом добавил на русском, обращаясь уже к Бурцеву:

— Самое подходящее место для вечевого колокола. Собрали бы эти венецианцы народ на вече, как в Новгороде, да всем миром накостыляли б по шеям и дожу-князю своему, и боярам из Советов, чтобы делом занимались, а не отдавали город на откупнемцам.

Бурцев переводить не стал. Со своим уставом, как говорится… В конце-то концов, в Новгороде тоже не все гладко. Что-что, а это он знал по собственному опыту. Так что вечевой колокол тут — не панацея.

— Что сказал синьор Габриэло? — заискивающе улыбнулся Джузеппе.

— Восхищается, — хмуро пробормотал Бурцев.

— О да, красотами Венеции нельзя не восхищаться! Кстати, мы уже прибыли в портовый район.

Бурцев видел. И морскую лагуну, раскинувшуюся перед ними. И стайки рыбачьих лодок, рассыпанных по волнистому, в белых барашках ультрамарину. И корабли, сгрудившиеся у причалов.

На флот крупнейшей в тринадцатом столетии морской державы даже Гаврила засмотрелся, забыв и о красавице-Дездемоне, и о реформах по переводу венецианской республики на вечевое управление.

— Вот это ладьи! — пробасил новгородец.

Вообще-то суда Венеции здорово отличались от привычных северянам ладей, дракаров и шнеков. Здесь стояли на якорях и покачивались у причалов длинные низкие галеры — с парусами и веслами, с таранами и без оных. И вместительные, но неповоротливые и медлительные грузовые нефы. И высокобортные пузатые торговые когги. И быстроходные когги военные. Одномачтовые и двухмачтовые. А кое-где и трехмачтовые — тоже. От парусов — разноцветных, разноразмерных, прямых и косых, латинских, — рябило в глазах.

— А вот и «Буцентавр» дожа! — воскликнул Джузеппе.

Купец указывал на самый, пожалуй, роскошный корабль Венецианской республики у самого большого причала.

— Именно на нем синьору Типоло предстоит совершить обряд обручения с морем.

Галера дожа, казалось, создавалась специально, чтобы опровергнуть утверждение о том, что золото не может плавать. Галера блестела на солнце до рези в глазах. Двухпалубная, метров под тридцать пять в длину, более шести — в ширину. На каждом борту — около двух десятков семиметровых весел. Ворочать одно такое будет под силу, наверное, трем — и никак не меньше — гребцам.

Отделанный благородным металлом от вычурных фигур носового декора до кормы; изукрашенный резьбой, позолотой, арками, террасами и навесами для венецианской знати; ощетинившийся тяжеленными веслами; лишенный мачт и парусов, но вызывающе распустивший на ветру множество пестрых лент и громадный парусоподобный ярко-красный флаг с золотым крылатым львом; огромный, неманевренный, не годный ни к бою, ни к долгому морскому переходу, однако идеально подходивший для торжественных церемоний и парадов перед восторженной публикой, этот плавающий дворец уже издали притягивал взгляд. Только Бурцев смотрел сейчас не на парадную галеру дожа. Все его внимание было сосредоточено на другом судне.

Судно стояло по соседству — в почетной близости от разукрашенной галеры. В весьма почетной: декоративный, облепленный фигурками морских чудовищ, полногрудых девиц и львиными мордами таран «Буцентавра» едва не скребся о носовую обшивку соседа по причалу. О металлическую обшивку…

Этот «кораблик» был лишен даже намеков на роскошь. Зато при необходимости мог запросто перетопить весь венецианский флот.

Бурцев облизал вмиг пересохшие губы.

— Э-э-это…

— О, да! — вновь оживился купец. — Ваш корабль… Корабль Хранителей Гроба. Это чудо! Великое чудо! Он вышел прямо из стен крепости Санта Тринита — точно так же, как выходят летающие гондолы отца Бенедикта. Потом по Большому Каналу прибыл в порт. Говорят, сам Господь и Святой Марк послали этот волшебный корабль для защиты Венеции от пиратов и коварных генуэзцев.

Ах, Господь послал? И Святой Марк впридачу? Бурцеву вспомнилась бетонная коробка венецианской башни перехода, здорово смахивавшая на ангар, вспомнились громадные ворота, за которыми плескались воды Большого Канала. Вот оно «великое чудо» — арийская магия на службе у фашистской цайткоманды.

— Никогда прежде мне не доводилось видеть столь быстрых судов! — продолжал восхищаться Джузеппе. — Боже, с какой скоростью корабль этот мчался по лагуне! Без весел! Без парусов! А уж на что он способен в открытом море, я и представить не могу! Воистину, с таким судном мощь венецианского флота никогда не…

Дальше Бурцев не слушал. Да уж, с этим корабликом мощь венецианского флота, действительно, «никогда не». Собственно, то был и не корабль даже. Чуть покачиваясь на слабой волне, о деревянный причал терся бортом небольшой немецкий военный катер, переоборудованный под нужды цайткоманды. Нечто среднее между торпедоносцем-шнельботом и тральщиком-раумботом. Впрочем, из-за отсутствия торпедных аппаратов судно все же больше смахивало на раумбот. Во Вторую Мировую подобные многофункциональные катерки фашисты использовали для боев в прибрежных водах, конвоирования морских судов, траления, сторожевой службы и уничтожения подлодок. В тринадцатом же веке «раумбот» цайткоманды обрел новую модификацию. Здесь он, судя по всему, являлся быстроходным грузоперевозчиком и безжалостным истребителем парусных судов.

Самой, пожалуй, любопытной деталью снаряжения этого плавучего гостя из будущего были… деревянные щиты. Легкие, маленькие — навешанные на орудийных установках, и большие, дощатые — прикрепленные к невысоким ограждениям вдоль бортов. Вне всякого сомнения — самодеятельность команды. Таким нехитрым способом викинги защищали гребцов на своих драккарах, но боевой катер двадцатого столетия!.. Хотя, почему бы и нет? Эта ни к чему не обязывающая подвеска от пули, конечно, не спасет, но пули-то тут не летают. Зато уж от случайной стрелы в морском бою деревянный щит убережет.

Подходы к катеру, а заодно и приличную часть причала перекрывали рогатки, похожие одновременно и на противотанковые ежи, и на строительные козлы. За ограждением прохаживалась добрая дюжина тевтонских братьев. У каждого стандартный «джентльменский» набор: белый плащ, черный крест, горшкообразный шлем-топхельм, длинная кольчуга, меч на перевязи, щит…

По трапу — широкому, металлическому с плоскими ступеньками сновали суетливые кнехты в серых накидках и широкополых касках-шапелях. Что-то заносили на борт, что-то выносили. Команда судна покрикивала на грузчиков. Кажется, ребята готовились к отплытию.

Всего экипажа Бурцев насчитал человек десять. Немного… Впрочем, ни тралить воды, ни ставить мины, ни пускать торпеды гитлеровцам ведь здесь не требуется. А управлять «раумботом»… Это под силу, наверное, и одному человеку. Причем, человеку без семи пядей во лбу. Небольшой военный катерок-универсал — не самая сложная штука на свете. На посудине подобного класса Бурцеву доводилось плавать. Еще в армейке — во время совместных учений десантуры и морпехов.

Правда, помимо команды на судне — у самого носа — расположились пара эсэсовцев со «шмайсерами». Охрана. Еще два автоматчика застыли у трапа. А если приплюсовать еще и тевтонских рыцарей возле причальных ограждений… Да, за этим судном приглядывали основательно. Вон, на «Буцентавре» дожа всей стражи — лишь трое гвардейцев с дурацкими павлиньими перьями на шлемах. Оперлись на копья, позевывают, глазеют с верхней палубы на суету соседей.

Бурцев на глаз определил размеры «раумбота». Длина — метров тридцать, ширина — около пяти. Вычищенную, и без того блестящую, палубу драил шваброй какой-то матросик. В глаза бросилось отсутствие шлюпок или каких-либо других спасательных средств на борту. Спасаться команда должна была только вместе с судном. Или вместе с судном тонуть.

Ближе к носу возвышалась капитанская рубка с мачтой-антенной, растянутой тросами. На мачте — мощный прожектор. Позади рубки — чуть приподнятый над палубой люк грузового отсека. Здоровенный такой — машина влезет. Запертый — издали виден массивный замок — и даже, вроде как, опечатанный. Рядом — мощная лебедка, а точнее уж — целый кран, предназначавшийся, видимо, для погрузочно-разгрузочных работ. Судя по всему, грузы этот катерок перевозил немалые.

Еще на палубе виднелись приплюснутые, обмотанные цепями якорные шпили. Два тяжелых двурогих якоря — подняты и плотно притиснуты к бортам. Двигатели у катера, скорее всего, винтовые. Пара… Или даже тройка… Дизели… И дизели, должно быть, неслабые. В остальном «раумбот» максимально облегчен и переоборудован под неприхотливое средневековье.

Из вооружения на борту оставлены тридцатисемимиллиметровое орудие «Флак-36», кажись, — в носовой части, а на корме — скорострельная двадцатимиллиметровка «MG. C/38». Универсальный пулемет. Изначально — зенитка для борьбы с низко летящими самолетами, но частенько использовался фашистами и на прямой наводке. И результаты впечатляли. Мало какое стрелковое оружие сравниться с этой убойной штукой если требуется очень быстро и очень наверняка расправиться с небронированной или легкобронированной целью.

Сейчас «MG. C/38» предназначался для стрельбы исключительно по наземным и надводным целям. В обычном морском сражении такой пулеметик в два счета отправит на дно и когг, и галеру. Впрочем, максимальный — зенитный — угол подъема ствола предусмотрительные конструкторы снижать не стали. И правильно: катер имел возможность идти вплотную хоть под отвесными скалами, хоть под крепостными стенами — идти и поливать огнем противника, засевшего наверху. В мире, не ведавшем даже примитивного огнестрельного оружия, судно цайткоманды СС могло противостоять любому флоту и любому береговому форту. Сейчас, правда, оба ствола «раумбота» зачехлены брезентом, но опытной команде понадобятся считанные секунды, чтобы привести орудия в боевую готовность.

— Мы на месте, синьоры! — толстячок Джузеппе, громко отдуваясь, первым выбрался на крутой берег канала.

Из грязной (в припортовых каналах мусора плавало больше, чем где-либо, да и местные улочки совсем уж не отличались чистотой) воды торчали полосатые шесты. Самые кончики…

— Осторожнее, синьоры, здесь глубоко, — предупредил купец, — Очень глубоко.

Вслед за Джузеппе из гондолы выскочил Гаврила. Богатырь галантно подал руку своей даме и чужой жене. Дездемона благодарно улыбнулась новгородцу. Бурцев сошел на берег последним.

Совсем рядом, на соседней улочке, пророкотал мотоциклетный двигатель и застучали подкованные копыта. Между домами промелькнула коляска «Цундаппа» с пулеметом и тевтонские плащи с черными крестами.

Бурцев напрягся. Нет, пронесло… Эсэсовско-фашистский патруль проехал мимо, к каналу не свернул.

— Нас, небось, ищут, — шепнул в ухо Гаврила.

Ну-ну, пусть поищут…

— Куда теперь, Джузеппе? — Бурцев повернулся к купцу.

— А вон к той таверне напротив. Прошу, синьоры.

Венецианец указывал на двухэтажное неказистое строение с маленькими окошками. Пьяные напевы доносились с первого этажа, женский смех и визг — со второго, а у входа застыли в неподвижности угрюмые личности в черных всепогодных плащах. Только глаза и поблескивают из-под огромных капюшонов. Вышибалы, наверное. Или охрана. А может местная «крыша». Притончик-то приблатненный — сразу видать.

Как понял Бурцев из беглых объяснений Джузеппе, «Золотой лев» представлял собой целый гостинично-развлекательный комплекс с сомнительной репутацией: питейное заведение, постоялый двор, публичный дом и что-то вроде подпольного клуба контрабандистов. И все под одной крышей и вывеской.

Крыша была старая и изрядно прохудившаяся. Вывеска болталась на ржавых цепях над низенькой дверцей. На толстой, растрескавшейся и потемневшей от времени, доске Бурцев не без труда различил очертания грубо намалеванной гривастой кошки. Лев? Весьма сомнительно, вообще-то. И вовсе он даже не золотой, а синюшный какой-то — вроде испитой морды алкоголика. Если на рисунке и была когда-либо позолота, то вся давным-давно осыпалась.

Крепкие ребята в черных плащах пропустили их беспрепятственно. Даже поприветствовали Джузеппе сдержанными поклонами. Узнали, видать, постоянного клиента.

В окнах второго этажа мелькнула полуголая вульгарная девица. Смеясь, сделала купчишке ручкой. Как старому знакомому! Ага, а Джузеппе-то не такой уж безнадежный мужчина, как расписывала его Дездемона. Интересно-интересно… уж не здесь ли глава семейства пропадал ночами, пока его женушку обхаживал Бенвенутто?

— Порка путана! — злобно прошипела Дездемона.

Перевода не требовалось: путана — она и в Африке путана. А в Венеции — и подавно.

Джузеппе провел их внутрь. Однако же! Тяжелый отвратный духан. Гомон нетрезвых голосов. Удушливая полутьма. Где-то в «нумерах» второго этажа закричала в экстазе женщина, а здесь внизу… Да уж…

Залитый кровью былых драк, заплеванный и заблеванный донельзя земляной пол слегка присыпан свалявшимися опилками, стружкой и песком, но «покрывало» это не менялось, наверное, с сотворения мира. Под грязным слоем, вроде бы, даже что-то копошилось, а в углу валялась невесть откуда взявшаяся свинья. Антисанитария — полнейшая. Как тут вообще можно пить или есть — непонятно. Бурцева выворачивало уже от одного вида хваленого «Золотого льва».

Тем не менее, несколько столов занимали многочисленные шумные компании. Судя по всему — моряки, вернувшиеся после удачной торговой экспедиции. Ребята говорили громко, а пили много. На столах и под столами в беспорядке валялись грязная посуда, объедки, черепки разбитых глиняных кружек. Кто-то — уже совсем хорошенький — мочился, не поднимаясь с лавки и не снимая штанов. Оглушительный гогот сопровождал этот процесс.

Невозмутимого хозяина — его Бурцев, как и обещал Джеймс Банд, сразу признал по красной роже — происходящие в таверне безобразия ничуть не трогали. Видимо, за все было уплачено сполна и заранее. А может, тут такое просто в порядке вещей?

— Скифо! Скифо! Скифо![64] — цедила сквозь зубы «ореол святости». — От-вра-ти-тель-но!

Еще один стол — в дальнем уголке-закутке возле окошка — был завален небольшими оструганными дощечками. Над дощечками склонился худощавый, болезненного вида юноша в потертом камзоле и громадном берете. Перепачканные сажей руки, мечтательно-печальные глаза, губа, по-детски оттопыренная в какой-то вечной и безысходной обиде на весь мир… Парень не пил и не ел. Он… Бурцев присмотрелся — да, действительно, он рисовал!

Зарисовано было все вокруг. Дощечки, стол под ними, соседний — пустующий — стол, стена у окна, лавка, на которой сидел молодой художник, и прочие лавки, до которых дотянулась его рука. А юноша в берете никак не мог остановиться. Уверенными движениями он в безумном упоении творца наносил угольком на дерево штрих за штрихом.

Вообще-то, Бурцев не был знатоком и ценителем живописи, но это! Мужчины и женщины, птицы и звери, дворцы и корабли, море и пасторальные пейзажи… Среди блевотины, плевков, потеков мочи и крови, среди пьяного гогота и визга проституток, среди тошнотворных запахов дурной кухни и отвратного пойла, среди кислой вони пота и испражнений рождались настоящие шедевры!

— Кто это, Джузеппе?

— Рисовальщик флорентийский, — пренебрежительно отозвался купец. — Джотто ди Бондоне.[65] Приехал в Венецию, чтобы запечатлеть сенсо. А пока вот упражняется, где ни попадя. Видите, измалевал уж все углем, бездельник. С головой, видать, у парня не в порядке. Но пока монета у флорентийца водится, его тут терпят. К тому же хозяин надеется, что парень обновит вывеску «Золотого льва».

А хозяин в замызганном фартуке уже спешил к ним с распростертыми объятиями. Точнее, не к ним — к их провожатому. И без того красная физиономия от избытка чувств стала пунцовой.

— Буон джорно[66], синьор Джузеппе!

Да, купца тут хорошо знали. Дружеские приветствия были шумными и долгими. Их пришлось прерывать.

— Джузеппе, скажи этому трактирщику, что нам нужен Джеймс-британец. Он должен ждать нас здесь. Он и его спутники.

Трактирщик оттопырил губу, задумался. Покачал головой, развел руками, что-то виновато залопотал по-итальянски.

— Он не знает никаких британцев. И среди его постояльцев нет ни одного человека по имени Джеймс, — перевел Джузеппе.

— А ну-ка дай ему одну монету.

Бурцев протянул Джузеппе свой кошель.

— Зачем давать? — купец вцепился в сарацинский мешочек мертвой хваткой.

— Чтоб память излечить. Чтоб кровь не только к роже, но к мозгам потекла. Давай-давай, не жадничай, не то заберу все золото.

Купеческая рука, отдающая чужую монету, дрожала. Теперь на своего знакомца Джузеппе смотрел с плохо скрываемой ненавистью. Трактирщик же был доволен — дальше некуда! Физиономия счастливчика от радости покраснела настолько, что, казалось, из-под кожи вот-вот засочится сукровица. Разумеется, вздремнувшая память пройдохи мигом пробудилась.

— О! Синьор Джеймс! — вскричал краснорожий. И звонко-звонко припечатал ладонью по лбу. Типа, вспомнил… — Си!

Он еще что-то добавил. Расстроенный Джузеппе переводить не стал. Но и так ясно: их просили подождать.

Хозяин «Золотого льва» побежал на второй этаж. Чтобы скрасить ожидание, а заодно отвлечься от трактирной мерзопакостности, Бурцев встал за спиной художника Джотто. Гаврила пристроился рядом, выдохнул восхищено:

— Лепота!

Да, молодой маэстро был великолепен. Сейчас он делал только наброски, развивающие руку. Но зато какие! Объемное изображение, нужные пропорции, точные детали… Звери и птицы, казалось, вот-вот сбегут и слетят с угольных рисунков. А люди! Выразительные позы полны движения и экспрессии, лица — живые, эмоциональные. Блин! И не верится даже, что все исполнено угольком, да на простой дощечке.

Джотто, целиком и полностью погруженный в работу, не замечал, что за ним наблюдают. Творческая лихорадка, однако… Или привычка.

Бурцев молча любовался необычной экспозицией. Вот парусник в бушующем море. Вот базилика Сан Марко. Вот жалкая собачонка в грязной подворотне. Вот спокойный венецианский канальчик с двумя гондолами. Вот конный рыцарь при полном доспехе. А вот… эсэсовец с «МП-40» и надвинутой на глаза каской.

Самородок Джотто рисовал все, что видел и запоминал. А визуальной памятью молодой художник обладал поистине феноменальной. Не имея ни малейшего представления об огнестрельном оружии, «шмайсер» парень изобразил весьма правдоподобно.

Оп-с! А это еще что такое?! Под расписанными досками лежал большой, свернутый в трубку, холст. Край его свисал со стола. Картина! Настоящая, выполненная не углем — красками.

Бурцев не удержался — потянул за край, осторожно разворачивая сверток. Полотно открывалось. Больше всего это напоминало… напоминало… Рубку военного катера — вот что! Того самого немецкого «раумбота», что стоит у причала по соседству с галерой дожа!

Рубка не пустовала. На первом плане благодушно скалился длиннолицый тип в эсэсовской фуражке. Капитан судна? Да, похоже на то. Наверное, это было что-то вроде портрета. Доблестный ариец на боевом посту…

Пост, кстати, прорисован с изумительной точностью. Все, до мелочей. И штурвал, и рычаги, и навигационные приборы. Блин, да по такому наглядному пособию можно заочно учить морскому делу! И научить можно! «Раумбот» цайткоманды изнутри выглядел попроще, чем катер, который Бурцев излазил вдоль и поперек во время службы в армии — на совместных учениях десантуры и морпехов.

Сверток скользнул со стола и оказался в руках у Бурцева.

— Ке коза? Довэ?[67] — встрепенулся художник.

Джотто оторвался от работы, поднял глаза. Недоумение, тревога и непонимание читалось в его взгляде. Флорентийский живописец витал еще где-то там, в мире грез и невыписанных образов, слишком далеком от трактирной грязи. Парню требовалось время, чтобы спуститься на грешную землю.

Бурцев же буквально пожирал картину глазами. Потом цепкие руки маэстро вырвали холст. Джотто запунцовел не хуже трактирщика, готовясь к перебранке и драке, сжал измазанные углем кулачки, но вдруг сдулся, выпустил воздух, как пробитый мяч. Губы маэстро расплылись в улыбке хищника, учуявшего добычу, потом сложились в восторженное «О!». В глазах блеснул сумасшедший огонек.

Больной на голову флорентиец бесцеремонно ткнул в Бурцева черным пальцем, что-то быстро-быстро затараторил. «Фачча! Фачча!» — это слово чаще других слышалось в сбивчивом лепете.

— Фачча? Что это такое? — на всякий случай поинтересовался Бурцев у Джузеппе.

— Лицо, — ответил венецианец.

— С моим лицом что-то не так?

— Джотто ди Бондоне понравилось ваше лицо, синьор Базилио, — пояснил венецианский купец.

Бурцев невольно отступил от возбужденного живописца.

— Он голубой?

— Как, простите?

— Ну, предпочитает мужчин? Знаешь, Джузеппе, с художниками такое иногда случается.

— Нет, что вы! Он просто хочет писать с вас портрет. Говорит, у вас очень колоритная внешность.

— А-а-а, — Бурцев вздохнул с облегчением, — ладно, пусть малюет. Только сначала спроси парня, как он умудрился нарисовать вот это?

Бурцев указал на смятый холст. Картина «Эсэсовец в капитанской рубке» покрывала теперь весь стол, и не было нужды уточнять, что именно имеет в виду обладатель колоритной «фаччи».

Джотто сцапали в порту, когда онпопытался запечатлеть судно Хранителей Гроба. Интерес неизвестного рисовальщика к боевому катеру цайткоманды показался охране «раумбота» подозрительным. Холст, на который только-только легли первые мазки, изъяли, флорентийца задержали и без промедления доставили к капитану.

«Синьор Ганс» — так представился художнику офицер в эсэсовской форме — учинил допрос. Применять пытки или иные меры воздействия, впрочем, не потребовалось. Скорее удивленный, нежели напуганный подобным оборотом дел, и немного польщенный вниманием Хранителей к своей скромной персоне, Джотто ди Бондоне охотно выложил о себе всю подноготную. Выложил сам и по доброй воле, благо, скрывать гостю из Флоренции от немцев было нечего.

Капитан «раумбота» оказался достаточно умен, чтобы понять: парень с холстом и кистями на шпиона никак не тянет и говорит чистую правду. Более того, будучи человеком образованным, а также весьма неравнодушным к искусству вообще и к средневековой итальянской живописи, в частности, «синьор Ганс» быстро смекнул, с кем имеет дело. И решил на полную катушку использовать представившийся случай в личных интересах.

Задумка была сногсшибательной: офицер цайткоманды заказал знаменитому флорентийцу картину. Свой собственный портрет! Портрет кисти самого Джотто ди Бондоне! Уникальный шедевр! Сувенир из прошлого! О подобном не мог бы и мечтать ни один ценитель живописи. А вот у «синьора Ганса» появилась возможность потешить самолюбие. Хранитель Гроба даже заплатил аванс.

Но плата — платой, а рисовать пришлось под дулами «шмайсеров». Причем, рисовать быстро. Поскольку находиться на катере цайткоманды без особой нужды воспрещалось даже союзникам-тевтонам, флорентиец вынужден был ограничиться лишь серией набросков. Заканчивал работу он уже на постоялом дворе «Золотого льва». Отменная зрительная память, впрочем, не подвела Джотто ди Бондоне — картина удалась на славу.

— Сразу после сенсо я должен отнести ее синьору Гансу, — сообщил художник.

Джузеппе добросовестно переводил слова итальянского живописца на немецкий. Бурцев слушал и разглядывал полотно «Синьор Ганс скалится в рубке „раумбота“». Хотя, как раз «синьор Ганс» его интересовал сейчас меньше всего. А вот рубка…

— Джузеппе, спроси этого парня, он уверен, что изобразил все, что видел на корабле Хранителей? Все детали? Все мелочи?

Джотто обиделся:

— Мои картины всегда и во всем соответствуют оригиналу, а мелочи — это вообще моя слабость. Однажды, да будет вам известно, синьоры, я подшутил над собственным учителем маэстро Чимабуэ: нарисовал на его картине ма-а-аленькую муху. Маэстро долго пытался согнать ее, прежде чем понял, в чем дело.[68] Потом, правда, мне за это здорово влетело. А еще был случай, когда…

Пронзительный визг Дездемоны прервал беседу.

Обернулись все. И все стали свидетелями нелицеприятной сцены. Какой-то подвыпивший тип с обрубленным ухом грубо и бесцеремонно пытался облапить купеческую жену.

— Ваттене![69] — вскричала Дездемона.

Шлеп! Шлеп! — две смачные пощечины…

— Святой Марк, что она делает! — закатил глаза Джузеппе. — Это же Антонио-Зверь! Бывший пират! Контрабандист и разбойник! Все портовые путаны, нищие и воры платят ему дань. В «Золотом льве» он — король! Антонио-Зверя здесь боятся больше чем Хранителей и синьора Типоло.

Шлеп! Шлеп! — портовому королю отвесили еще две пощечины. Дездемона вырвалась, отскочила. Не к мужу — за плечо Гаврилы.

— Синьор Габриэло, не надо! — взмолился Джузеппе.

Поздно… Новгородский сотник тяжело дышал, наливался красным и подступал к обидчику дамы. Вид разъяренного богатыря, однако, не произвел на трактирного хама должного впечатления.

— Куанто коста?[70] — спокойно и бесхитростно, как в магазине, поинтересовался тот.

Возбужденный алкоголем, видом черноокой красотки и сопротивлением, которое она оказала, Антонио уже доставал кошель и буквально раздевал брюнетку глазами. Да, нравы в «Золотом льве» царили простецкие: новгородца приняли за сутенера и честно пытались купить девочку. Чтобы догадаться об этом, не требовалось знания итальянского.

Сделка не состоялась. Алексич с ходу дал понять прыткому покупателю, что Дездемона — товар, который не продается. Прямо так в морду и дал. И еще разок дал понять. И снова…

Пока Зверь сползал по стене, обильно пачкая кровью угольное граффити Джотто ди Бондоне, в «Золотом льве» было тихо необычайно. Но когда Антониоуткнулся разбитой мордой в вонючий грязный пол, тишины не стало.

Ропот и крики, грохот опрокидываемых столов и лавок, блеск ножей и кинжалов… На защиту размазанного по стенке авторитета встала вся матросская братия. Попытался подняться даже бородач, что давеча мочился под стол. Неудачно, правда: пьянчуга повалился в лужу, которую сам же и напрудил. Остальные, впрочем, держались на ногах достаточно крепко. И оружие держали умеючи. А о том, насколько опасным может оказаться нож в умелых руках, Бурцев знал хорошо — спасибо Джезмонду Одноглазому.

Вот ведь блин! Только драки в венецианском кабаке им сейчас не хватало!

Гаврила, подумав, отложил в сторонку венецианское копьецо, поднял тяжеленную лавку… Дездемона испуганно хлопала ресницами из-за широкой спины новгородца. Бурцев выттащил из ножен чиавону кондотьера. Бледный, утративший дар речи толстяк Джузеппе стоял рядом недвижимым громоздким каменным истуканом. Джотто торопливо прятал под стол наброски и картину «синьора Ганса». Хозяин «Золотого льва» что-то тихонько подвывал жалобным голоском. Его увещеваний не слушали, и несчастный краснорожий трактирщик бочком-бочком пробирался к выходу. Кстати, а откуда он взялся-то, трактирщик этот? Его ж за Джеймсом посылали!

— Во-е-во-да!

Со второго этажа, громыхая сапогами, сверзилась верная дружина. Дружинка, точнее… Дмитрий, Бурангул, Освальд, Збыслав и дядька Адам. И Джеймс, и Ядвига — тут. Все скучились в изрисованном уголке Джотто. Вовремя! Но маловато: к морячкам тоже просачивалась подмога — парни в черных плащах, что дежурили снаружи. У этих под плащами обнаружились короткие мечи. Самое милое дело для трактирной резни. А хозяин «Золотого льва» уже выскочил на улицу скликал городскую стражу.

Пауза, напряженное ожидание…

— Как дела, Дмитрий? — поинтересовался Бурцев, не отводя глаз от противников.

— Да этак как-то, воевода, — уклончиво ответил тот. — Затаились вот здесь. Умаялись ужо, тебя, да Гаврилу дожидающись. Сюда еще должна была ватага Джезмонда-Джеймса нашего вернуться. Ан не пришли молодцы его. Говорят, вроде, порешили всех на венецианском погосте. То ли немцы, то ли дружинники князя здешнего Типоло.

— Жаль, пригодились бы сейчас ребята Джеймса.

— Угу, пригодились бы, — эхом отозвался новгородец. — А у вас-то как?

— Сам видишь…

Эх, Дездемона! Эх, Гаврила! Заварили вы кашу! Бурцев мельком глянул вокруг. Джеймс — со своим неизменным ножом-кольтэлло. Освальд и Дмитрий — с рыцарскими мечами, добытыми в Санта Тринита. Збыслав, Бурангул и дядька Адам держат в руках трофейные копья гвардейцев синьора Типоло. Да только не больно помашешь ими в тесноте венецианского кабака. Может, мастер древкового оружия Сыма Цзян и справился бы, используя копье в качестве боевого шеста… А кстати…

— Где китаец? — спросил Бурцев.

— Наверху остался — в засаде.

Дмитрий взглядом указал на второй этаж. Там, над перилами, действительно, мелькнули копье и седая голова.

— Сзади нападет, — шепотом пояснил новгородец. — Сказал, что сможет спрыгнуть вниз без лестницы.

Вот ниндзя престарелый! Нашел, блин, время демонстрировать чудеса боевой акробатики!

А в распахнутую дверь таверны уже вбегала городская стража. Докричался краснорожий, добился-таки своего — местная полиция в таверну пожаловала. Прикормленная — сразу видно… Оружие стражников было направлено туда, куда указывал палец хозяина заведения. А трактирщик тыкал перстом в сторону Бурцева и Гаврилы. Как же! Зачинщики беспорядков, задиры, затеявшие драку, хулиганы, избившие уважаемого клиента! Ату их! Хоть бы вспомнил, козел, чью монету сегодня прикарманил…

В «Золотом льве» становилось все теснее и напряженнее.

— Их слишком много, Василь, — шепнул Дмитрий.

Америку, блин, открыл!

— Много, — согласился Бурцев. — Но они без тельняшек.

— А?

Ответа не последовало. Бурцев переложил обнаженный палаш в левую руку, вынул из-за пазухи «Вальтер» с последним патроном — пришла пора избавляться от последнего «шума смерти».

И рявкнул погромче:

— Хэнде хох!

Венецианская стража при виде оружия Хранителей попятилась к двери. Наступавшие в угрюмом молчании черноплащные вышибалы тоже переглянулись нерешительно, остановились. А вот морячки обороты не сбавили: перли вперед, лупая залитыми, невидящими зенками. И по грязным проходам перли, и прямо через столы-лавки. Пьяные, дурные — что с них взять!

Ну, ладно… Бурцев снял «Вальтер» с предохранителя. Бурцев нажал на курок.

В кабаке бабахнул выстрел. Раскатистое эхо и пронзительный женский визг наверху… Всю пьяную морскую кодлу вместе с черными плащами, блестящими касками страшников и красной рожей хозяина как сквозняком выдуло. Дверь чудом удержалась на петлях, когда толпа венецианцев ринулась к выходу.

Сработало! Бурцев облегченно выдохнул. Его верные спутники, разинув рты, пялились то на своего воеводу, то на поскрипывающую дверь опустевшей таверны. Джузеппе медленно сползал под стол. Дездемона висела на плече Гаврилы.

А Джотто… Ну, надо же! Джотто ди Бондоне снова что-то рисовал. Уголек в его руке так и мелькал. Глаза художника пылали восторгом вдохновения. Да уж, чего-чего, а вдохновения у этого сумасшедшего флорентийца были полные штаны! Находясь в творческом экстазе, маэстро даже не счел нужным пугаться выстрела «шумного пальца».

Бурцев не удержался — взглянул на дощечку живописца. Увидел себя. Недорисованного еще, но вполне узнаваемого. Грозного, страшенного, с перекошенным лицом. С палашом-чиавоной в одной руке, с пистолетом — в другой. Из ствола угольного «Вальтера» вырывалось пламя. М-да, сюжетец… А образ какой убедительный! А экспрессии, экспрессии-то сколько!

— Хорош-хорош, ничего не скажешь… — насмешливо прогнусавил над ухом Джеймс. — Только нам уходить теперь отсюда придется, Василий. И уходить поскорее, пока…

Договорить он не успел. И уйти они не успели.

Хранители Гроба и тевтонские братья оказались более расторопными. Стук копыт и шум мотоциклетного двигателя за распахнутой дверью возвестили о том, что отступать некуда. И некогда.

Что именно привлекло эсэсовско-тевтонский патруль к «Золотому льву» — грохот одиночного выстрела, вопли разбегавшихся венецианцев или призывы трактирщика — теперь не важно. Важно другое: на пороге таверны стояли офицер в форме гауптштурмфюрера СС и рыцарь ордена Святой Марии в рогатом шлеме, кольчуге и белой котте с черными крестом. Офицер положил ладонь на кобуру, рыцарь держал в руках треугольный щит и внушительного вида булаву.

Из-за спин этих двоих выглядывали ствол «шмайсера» и пара заряженных арбалетов. На улице всхрапывали тевтонские лошади, бряцало железо, рокотал на холостых оборотах «Цундапповский» движок…

Влипли!

Немая сцена длилась долго. А тишина стояла така-а-ая! Даже у визгливых шлюх наверху было сейчас как в могиле.

Гауптштурмфюрер обвел брезгливым взглядом загаженную таверну, опрокинутые столы, перевернутые лавки, разбросанную посуду и объедки. Скользнул унылым взором по лицам людей, толпившихся в изрисованном углу. Уперся серыми со стальной холодцой глазами в Бурцева, все еще сжимавшего пистолет.

— Полковник Исаев?

Бурцев машинально щелкнул бойком бесполезного уже «Вальтера». Чем и выдал себя.

— Этого — взять, — распорядился эсэсовец.

Бурцев нажал на курок еще раз. Чуда не произошло — оружие с пустым магазином — это вам не оглобля. Даже раз в год стрелять не станет.

— Остальные не нужны, — добавил офицер. — Никто не нужен. Выполнять!

Автоматчик выступил вперед, вскинул «шмайсер». Кнехты-арбалетчики подняли свои самострелы. Но Джеймс Банд уже стоял за спиной Бурцева. Острие кольтэлло уже уткнулось в горло бывшему омоновцу.

— Браво, брави, — процедил сквозь зубы Бурцев. — Брависсимо…

Кажется, у него появился шанс не попасть в лапы цайткоманды живым.

Фашики растерялись. Смешались и тевтоны. Такого расклада немцы не ожидали.

— Синьоры, — громко и отчетливо произнес Джеймс. — Если этот человек, действительно, вам нужен, положите оружие. На пол да поживее. Иначе он умрет.

Эсэсовский офицер и автоматчик не шелохнулись. Тевтоны — тоже. «Шмайсер» и оба арбалета выцеливали теперь только одну мишень — голову брави, прятавшуюся за головой «полковника Исаева». Туда же, не мигая, смотрели из-под козырька фуражки серые глаза гауптштурмфюрера. Офицер доставал из кобуры пистолет. Еще один «Вальтер». Только с полной обоймой.

— Он умрет вместе со мной, — предупредил брави. — Он умрет, если вы выстрелите в кого-нибудь из присутствующих здесь. Он умрет, если вы попытаетесь выйти отсюда. Кладите оружие.

— Фойер! — одними губами приказал гауптштурмфюрер.

Но и в этот раз его опередили. Сыма Цзян оказался не только прекрасным бойцом у-шуистом, но и отменным копьеметателем. Китаец возник над перилами второго этажа лишь на долю секунды. А в следующее мгновение наконечник короткого венецианского копья засел в груди эсэсовца со «шмайсером».

Короткий вскрик… Падая, автоматчик задрал ствол «МП-40». Полоснул очередью поверху — осознанно ли, рефлекторно… Прошил потолочные балки.

На втором этаже опять завизжали девицы. Вот под этот закладывающий уши звук и развивались дальнейшие события. Стремительно развивались.

Хранитель Гроба, пронзенный копьем, еще не коснулся земли.

А нож Джеймса больше не упирался в горло Бурцеву. Смертоносный кольтэлло летел…

Навстречу арбалетным болтам, пущенным тевтонскими кнехтами.

А гауптштурмфюрер уже вырвал «Вальтер» из кобуры.

А Дмитрий со Збыславом опрокидывали стол Джотто ди Бондоне — массивный, расписанный углем, деревянный щит.

Джузеппе валился под прикрытие этой громадной павезы.[71]

Гаврила бросал туда же Дездемону.

Джотто шарил вокруг стола, бранясь и спасая затаптываемые наброски.

Стол рухнул. Короткие толстые стрелы ударили в изрисованные доски. Расщепили дерево. Застряли.

Нож брави вошел в горло офицеру цайткоманды.

И гауптштурмфюрер, хрипя, истекая кровью и дико ворочая глазами, что перед ликом смерти перестали быть холодными и мертвыми, совершал посмертный подвиг во славу фюрера и Великой Германии. Офицер СС спешил опустошить обойму, пока еще оставались силы.

«Вальтер» ходил в дрожащих руках ходуном. Глаза эсэсовца — ожившие, горящие, но уже почти ослепшие в преддверии вечного мрака, едва различали сквозь кровавую пелену прямоугольное пятно последней мишени.

Туда — в столешницу с двумя колючками арбалетных болтов и частыми угольными росчерками — некучно легли немецкие пули.

Все восемь штук.

Вошли в доски.

И прошли сквозь них.

Дернулся Джузеппе. И дернулся еще. И еще. И еще раз.

И замер. Подвели купца необъятные габариты, да и к столу он привалился самым первым. Вот и поймал спиной большую часть «Вальтеровской» обоймы. Большую часть, но не все.

Вскрикнул Джотто: по плечу и бедру живописца тоже растекались красные пятна. Ругнулся дядька Адам — и его задело, правда, самую малость — в руку. Царапнуло Бурангула…

И…

Пальба стихла. Обессилевшая рука гауптштурмфюрера выронила разряженный пистолет.

И…

— Дез-де-мо-на?! — диким голосом вскричал Гаврила.

Красавица-брюнетка, так запавшая в душу новгородцу, не отзывалась. Не могла отозваться. Ей тоже досталась пуля. Одна-единственная. Шальная, дурная.

И вот… Маленькая дырка в прелестном лобике. И кровавый кратер вместо затылка. А позади — забрызганная стена с рисунками Джотто ди Бондоне. На черной угольной росписи появилась новая краска. Страшный, жуткий сюр!

Под перепачканными красным набросками Джотто ди Бондоне мертвая Дездемона лежала подле мертвого мужа. Смерть примирила и успокоила обоих.

— Убью-у-у!

Гаврила выскочил из-за стола-укрытия.

Вновь в руках новгородского сотника была тяжелая дубовая лавка. И не дай Бог попасться под нее сейчас!

Бурцев едва поспевал за ревущим Алексичем. Остальные бежали следом.

А кнехты-арбалетчики судорожно натягивали тугие тетивы самострелов по новой. А на помощь немцам в дверь таверны лезли два рыцарских оруженосца с мечами и маленькими круглыми щитами. А на улице кто-то кричал.

И тревожно, непрерывно сигналил «Цундапп».

Рыцарь братства Святой Марии шел навстречу Гавриле Алексичу. Щит с черным тевтонским крестом выставлен вперед. Булава поднята над головой. Такая булава сразит любого, кто посмеет приблизиться на расстояние удара.

Но Гаврила ударил первым — еще издали ударил. Тяжеленная лавка в его руках была длинее. Лавка с грохотом обрушилась на щит и шлем рыцаря. Переломилась. И опрокинула, сшибла крестоносца с ног.

Мгновение — и Алексич уже держит оружие поверженного врага. Еще мгновение — и немецкая булава опускается на рогатый топхельм, круша и тевтонский металл, и тевтонский череп. Следующий удар вмял в теменную кость гауптштурмфюрера эсэсовскую фуражку. Это, впрочем, было лишнее. Убийца Дездемоны к тому времени лежал неподвижно. Нож в горле, да лужа крови вокруг… А новгородский сотник в слепой ярости снова и снова поднимал и опускал трофейную палицу, превращая эсэсовский мундир в кровавое месиво. Гаврила не желал сейчас замечать ни оруженосцев, размахивающих мечами, ни кнехтов-арбалетчиков, что уже тянули стрелы из набедренных колчанов.

Зато Бурцев видел все. И использовал время более рационально. Раз — подхватить «шмайсер» пронзенного копьем автоматчика. Два — шарахнуть, не целясь, с бедра. Он выпустил все, что оставалось в обойме. Сразу.

Гаврилу звук выстрелов привел в чувство. Арбалетчики и тевтонские оруженосцы повалились, как сбитые кегли. Все! Выход из «Золотого льва» — свободен.

И вновь Алексич лез вперед.

Ни гондол Джузеппе, ни гондольеров на месте не оказалось. Сбежали, небось, купеческие слуги, как только началась заварушка. Только концы полосатых причальных шестов сиротливо торчали из воды.

Зато у самого канала стоит темно-желтый фашистский «Цундапп» с пулеметом в коляске. Близко стоит — рукой подать! Двигатель работает на холостых оборотах. «МG-42» на турели обращен стволом к «Золотому льву». В коляске, правда — никого. На заднем сиденье — тоже. Видимо, пустовали места гауптштурмфюрера и автоматчика, поймавшего грудью копье Сыма Цзяна. А впереди — за рулем — нервно крутил ручку газа водитель. Безоружный, удивленный, бледный парень с тощим лицом под здоровенной каской…

Возле мотоцикла — рыцарь на коне. Серая котта, «Т»-образный крест, треугольный щит за спиной, тяжелая секира в руке, на голове — яйцеобразный железный колпак с наносником и кольчужной бармицей. Тевтонский сержант — полубрат ордена Святой Марии… Всадник ерзал в седле. На лице — то же выражение крайнего изумления, что и у мотоциклиста. Кажется, рыцарь так и не сообразил, что произошло, когда Алексич на бегу метнул в него трофейную булаву. Увесистая болванка на длинной рукояти ударила под шлем с силой катапультного снаряда. Стрелка наносника не спасла: сержант мешком повалился с седла. Вся левая половина его лица была в крови.

Но вот мотоциклист понял все. И оказался парнем не робкого десятка. Вместо того, чтобы дать по газам, вывернуть машину от вываливающей из «Золотого льва» разгоряченной толпы да смотаться по быстрому, эсэсовец бросил руль, полез в коляску. К пулемету!

А Гаврила бежал на «Цундапп». С голыми руками на «МG-42»!

— Алексич, назад!

Гаврила не слышал.

Фашик передернул затвор. Новгородец подскочил к мотоциклетной коляске. Ствол немецкого пулемета уперся в широкую грудь русича!

— Куда, Матросов, мать твою! — заорал в сердцах Бурцев.

Но было поздно. И всё было тщетно.

— Ло-жись! Все!

Сам Бурцев упал первым. Бежавшие за ним тоже не медлили.

А после произошло то, чего не ожидал никто.

Гаврила присел.

«МG-42» громыхнул над самой его головой. В воздухе засвистело. Сухо застучало по двери и стенам таверны.

Гаврила привстал.

Пули сразу пошли выше. Упала сбитая вывеска с выцветшим, совсем не золотым львом «Золотого льва». Полетели щепки между маленькими подслеповатыми окошками второго этажа. Там, наверху, почему-то больше не визжали.

Гаврила выпрямился, поднялся в полный рост.

И смертоносный град осыпал крышу заведения.

И ударил в небо.

Эсэсовец с белым-пребелым лицом и раззявленным в беззвучном вопле ртом строчил до последнего, а Гаврила… Гаврила переворачивал «Цундапп»! Новгородский богатырь просто-напросто сбрасывал в канал тяжеленный военный мотоцикл Третьего Рейха!

«Цундапп» перекувыркнулся в воздухе, накрыл коляской вывалившегося пулеметчика. Мелькнули колеса, измазанные грязью непролазных венецианских улочек. Сломались концы полосатых шестов. Всплеск, брызги, пузыри… Тишина. И радужные маслянистые пятна на мутной воде. Бедняга Джузеппе не обманывал: тут, действительно, было глубоко. Очень глубоко.

Пулеметчик не выплыл. Не смог. А может, решил, что лучше не надо.

Гаврила смотрел в воду с угрюмой, молчаливой и от того жуть, до чего страшной ненавистью. Губы новгородца шептали имя чужой жены, ненадолго одарившей его случайной любовью. Эх, Алексич-Алексич… Не везет тебе в этой войне! Сначала дружка верного Мишу потерял, теперь вот Дездемону…

— Тут опасно, — раздался голос Джеймса. — Скоро к «Золотому льву» сбегутся немцы со всей округи. Шумно здесь было.

Рассудительный шпион и убийца снова говорил правильные вещи. Джеймс стоял рядом. В руках — верный кольтэлло, уже извлеченный из горла гауптштурмфюрера. Застонал, зашевелился, приходя в себя, тевтонский сержант, сбитый булавой Гаврилы. Но очухаться окончательно ему не дали: Джеймс склонился над рыцарем, полоснул отточенной сталью под подбородком, да так умело, что кровь брызнула не на убийцу — в сторону, в воды канала. Профи…

Немец захрипел, дернулся, затих. Брави вытер кольтэлло о серую котту.

— Погоди, не прячь, — попросил Бурцев. — Дай взглянуть.

Киллер нехотя протянул Бурцеву нож. Расставаться с этой штуковиной Джеймс явно не любил.

Да, хороший ножичек. Вроде, непритязательный такой на вид скромных размеров, а поди ж ты… людей валит не хуже Гавриловой булавы.

Увесистый, бритвенно-острый клинок торчал из легкой, удобной и для прямого, и для обратного хвата рукояти ровно настолько, сколько потребно, чтоб убить человека. Ну, разве что с небольшим запасом в расчете на доспех и одежду. Прямая обоюдоострая полоска стали была узкой, но достаточно крепкой: не сломается ни в ребрах, ни в кольчужных звеньях. А великолепная балансировка кольтэлло делала его поистине универсальным орудием убийства. Такой нож годился и для скрытого ношения, и для внезапного режущего удара наотмашь, и для неуловимого резкого колющего выпада. Да и метнуть при необходимости можно — мало не покажется. А уж чтоб по горлу — лучше вообще ничего и не надо. Бурцев глянул на папского киллера исподлобья, вспомнил холод стали под собственным подбородком.

— Спросить тебя хочу, Джеймс.

— Спрашивай.

— Там, в таверне…

— Что?

— Ты бы и мне так же вот, как этому сержанту, глотку перерезал?

— Перерезал бы, — Джеймс и глазом не моргнул. — Как понял бы, что тебе не избежать плена — так сразу бы и перерезал. Видишь ли, ты зачем-то нужен Хранителям Гроба. Очень нужен — и, притом, непременно живым. И я подозреваю, коли немцы пленят тебя, Святому Риму от того пользы не прибудет. Только вред. Так что сам понимаешь…

Ну, да. Типа, ничего личного… Бурцев хмыкнул, вернул нож.

— Ладно, уходим. Коней только тевтонских возьмите, да кому что глянулось из оружия.

Ему самому глянулись «МП-40» с «Вальтером». Но какой в них прок, если магазины пусты, а запасных — нет? Видимо, весь арсенал эсэсовского патруля остался в коляске «Цундаппа». Но не нырять же за ним, когда каждая секунда дорога! «Шмайсер» гитлеровца, нанизанного на копье, и пистолет размазанного булавой по полу таверны гауптштурмфюрера полетели в канал.

Бурцев вложил в ножны палаш-чиавону. Джеймс сунул в рукав свой кольтэлло. Потом зачем-то взбежал по лестнице на второй этаж «Золотого льва». С девочками попрощаться, что ли?..

Арбалеты тевтонских кнехтов достались Бурангулу и дядьке Адаму, секиру сержанта взял Дмитрий. Сыма Цзян выбрал себе венецианское копье полегче. Збыслав — потяжелее. Хмурый Гаврила поднял булаву крестоносца.

— Пойдем, Алексич, — Бурцев положил руку на плечо сотника. — Дездемону все равно не вернуть, а поквитаться за нее у тебя возможность еще будет — это я обещаю. Только сейчас нам нужно идти.

— Идем, воевода, — голос Гаврилы звучал глухо, как из могилы.

Вернулся брави. По второму этажу таверны, как оказалось, он шарил неспроста.

— Разбирайте!

Целая охапка дорожных плащей, вроде тех, что носили вышибалы «Золотого льва» упала на землю. Хорошие плащи — с большими капюшонами, под которыми так удобно прятать лица.

Из «Золотого льва», прихрамывая, вышел Джотто. Без своих угольных набросков, без картины, заказанной «синьором Гансом». Растерянный, одинокий. Раны у флорентийца были нетяжелыми и, пока шли торопливые сборы, Ядвига, по доброте душевной, наспех перевязала живописца лоскутами его же сорочки. Да, впечатлений и сюжетов этот художник нахватался сегодня, наверное, на всю оставшуюся жизнь.

— Маэстро, топал бы и ты тоже отсюда, пока Хранители не нагрянули, — посоветовал Бурцев. — Ты, парень, слишком много видел, и немцы теперь из тебя всю душу вынут. Так что бросай свои рисунки и езжай обратно во Флоренцию.

Джеймс перевел. Джотто кивнул и поспешил к ближайшему переулку. А где-то поблизости — на испуганных опустевших вонючих улочках — вновь тарахтел мотоциклетный двигатель. И стучали копыта. И звучала немецкая речь. Хранители Гроба и рыцари Тевтонского ордена спешили на выстрелы. Самое время сваливать…

— Джеймс, веди, — приказал Бурцев.

— Куда?

— В порт. Где людей побольше. И кораблей.

Небольшой отряд из десятка человек да полудюжины лошадей уходил прочь от изрешеченной пулями венецианской таверны.

Брави вел по портовым трущебам. Вел тесными обходными путями, где не протиснется не то что «Цундапп» с коляской, но и конный рыцарь при полном вооружении проедет с трудом. Ноги и копыта утопали в грязи и отбросах. Вокруг возмущенно жужжали жирные ленивые мухи. Ужель та самая прекрасная Венеция? И как здесь только люди живут?!

— Живут-живут, — заверил Джеймс. — Немцы и городская стража сюда, правда, не суются, но венецианские моряки проводят здесь большую часть своей сухопутной жизни.

— Понятно, тогда, почему они уходят в плавание. — Бурцеву хотелось зажать нос. — Но погоди-ка, Джеймс… Моряки, говоришь? А можно ли тут найти человека, знающего морские пути?!

Брави хмыкнул:

— Считай, что такого человека ты уже нашел. Я достаточно много плавал и прекрасно ориентируюсь по солнцу и звездам. И у берегов Иерусалимского королевства, между прочим, бывал неоднократно. Так что в море не заблужусь и путь к Святой Земле отыскать сумею.

Остановились.

Джеймс смотрел на Бурцева в упор. Выжидающе и серьезно.

— Ты о чем, брави?

— О сделке. О той самой сделке, которую мы начали обсуждать после нападения летающих гондол отца Бенедикта. Начали, но не договорили. Тебе нужно попасть в Палестину и вызволить жену. Я знаю, как туда добраться. Я вообще знаю много чего интересного и полезного. И я готов оказать помощь, о которой ты не пожалеешь, Василий. Ни ты, ни Агделайда. Но взамен тебе придется поделиться информацией.

— Ну-ну… Твои предложения?

— Мы плывем в Рим. Ты встречаешься с Его Святейшеством Григорием Девятым, рассказываешь все, что знаешь о Хранителях Гроба, и мы сразу отправляемся в Святую Землю.

— Не пойдет, Джеймс. Как ты там говорил однажды… Пленники под пытками расскажут больше, чем поведают по доброй воле гости и послы. Твои слова? То-то же! Очень убедительно это было сказано.

— Я имел в виду тайные замыслы синьора Типоло!

— Знаю. Но если такого принципа придерживался венецианский дож, почему я должен верить Римскому Папе и его брави?

Джеймс помрачнел:

— Хочешь сначала побывать в Святой Земле, освободить жену, а потом отплыть в Рим вместе с синьорой Агделайдой?

— Вот уж нет, спасибо! Если мне удастся ее вызволить, я ни за какие коврижки не повезу свою супругу в ваши инквизиторские застенки! Да и самому попадать туда у меня нет ни малейшего желания. Ни до Палестины, ни после.

— Значит, просто избавишься от меня и продолжишь путь самостоятельно?

Под рукавом бравивозник бугорок. Кольтэлло… Бурцев скривил губы:

— Ага, как же — как же! Избавишься от такого клеща. Успокойся, драться с тобой не стану — себе дороже, да и смысла нет. А сам от меня ты хрен отстанешь, да Джеймс?

Джеймс не ответил. Не отстанет — и так ясно.

— Вобще-то, бродить по Святой Земле с хвостом за спиной мне тоже совсем не улыбается.

— С хвостом по Святой Земле? — не понял Джеймс. Даже как будто встревожился немного. — Что ты имеешь в виду?

— Не важно. Я предлагаю сделать так: ты помогаешь мне добраться до Иерусалима и вызволить жену. Я рассказываю все, что тебя интересует. Рассказываю без утайки. И мы расстаемся добрыми друзьями. И дальше каждый идет своей дорогой.

— Какие гарантии?

— Мое слово. Больше ничего предложить не могу — извини уж. И потом… После всего случившегося тебе все равно не выбраться из Венеции самому. Хоть с повязкой на глазу, хоть без. Слишком много народу тебя видело в «Золотом льве». Со мной видели. Так что думай, брави. Святая Земля ждет…

Брави думал недолго. На долгие размышления не было сейчас времени. Да и выбора у папского шпиона-убийцы не было тоже.

— Согласен.

— Значит договорились. Я рад — одна проблема решена. Теперь нам бы еще обзавестись толковой командой и хорошим судном.

— Сегодня — обряд обручения Венеции с морем. В порту стоят лучшие корабли республики. Капитаны и судовладельцы тоже там. Можно будет присмотреться, переговорить кое с кем. Золота на уговоры хватить должно.

Брави хлопнул по поясному кошелю.

Венецианский порт впечатлял. Особенно сейчас. Широкую набережную заполнили толпы народа — не протолкнешься. Разношерстная людская масса, казалось, поглотила все пространство, вплоть до причалов, где на привязи покачивались суда венецианского флота. Кое-где в толпе мелькали эсэсовские мундиры и белые плащи с черными крестами — немцы досматривали корабли. Ищут «полковника Исаева» со товарищи? Что ж, очень может быть…

В порту, как и прежде, выделялись разукрашенный «Буцентавр» дожа и мрачный фашистский «раумбот». Соседушки, блин, неразлучные!

Здесь все без изменений. Или почти все. По палубе «Буцентавра» слонялись те же трое охранников. На катере и вокруг него было люднее. Кто-то опять драил палубу — эти фрицы просто помешаны на чистоте!

И снова двое вооруженных часовых дежурили на носу, еще двое автоматчиков стояли у трапа. Ни убавилось, ни прибавилось, в общем. Разве что братьев, полубратьев и кнехтов Тевтонского ордена возле заградительных рогаток и на причале стало побольше.

— Ты желаешь отправиться в путь сам или в компании? — неожиданно спросил Джеймс.

— Что? — не понял Бурцев.

— С одним кораблем поплывешь в Иерусалимское королевство или пристроишься к кому?

— А есть разница?

— Если плыть на своем корабле, будет быстрее. Но это небезопасно: в море лютуют пираты. Если двигаться в составе купеческого каравана под охраной боевых судов, получится дольше, зато надежнее. Для тебя имеет значение месяцем раньше или месяцем позже прибыть в Святую Землю?

— Месяцем?! Тут что, идет счет на месяцы?

Джеймс смотрел на него со своей фирменной кривой усмешечкой. Ну да, конечно… парусный флот, неторопливые скорости тринадцатого столетия…

Однако такой расклад Бурцева не устраивал. Никоим образом. Он лихорадочно обдумывал варианты. Пока не остановился на одном. Единственно возможном.

— Мне нужен быстрый корабль, Джеймс.

— В скорости с венецианским флотом мало кто может тягаться, Василий. Разве что британцы, но…

— Мне нужен очень быстрый корабль, — перебил его Бурцев. — Тот, что доставит нас в Палестину до полнолуния.

Джеймс прищурился:

— Сдается мне, сейчас во всей Венеции есть только одно судно, способное на такое. Но это…

— Корабль Хранителей Гроба. Я знаю и…

— Что?

— Я хочу захватить его, брави.

Джеймс промолчал. Но очень красноречивое то было молчание. Будто мысленно крутили пальцем у виска. Минуту крутили — не меньше. Вместе с брави молчали все.

— А как же команда? — наконец, нарушил тишину Джезмонд Одноглазый.

— Вся моя команда при мне, — Бурцев кивнул на дружинников. — А венецианские моряки, привыкшие к парусам и веслам — плохие помощники на судне Хранителей.

— Ты говоришь так, будто сам сможешь справиться с этой посудиной без весел и парусов?

— Смогу… — Бурцев кивнул. Перед его мысленным взором возник холст кисти Джотто ди Бондоне. Без «синьора Ганса» на переднем плане. Только рубка… Обычная рубка небольшого военного катерка.

— Смогу, — повторил он.

Выбора-то все равно нет.

— Вообще-то, наверное, мудреное дело сдвинуть железную ладью с места, — с сомнением заметил Дмитрий. — Ты, Василь, уверен, что она вообще поплывет?

— Раз «железная ладья» доплыла до порта из крепости Санта Тринита, значит, поплывет и дальше.

Это единственное, что он мог им сейчас сказать.

— В полон возьмем на корабле кого-нибудь из Хранителей, — предложил Гаврила. — Полоняне, ежели что, помогут управиться с колдовским судном.

— Тоже верно, — поддержал Бурцев своего сотника.

— А если не пожелают? — угрюмо осведомился дядька Адам.

Хороший вопрос и, главное, жизнеутверждающий такой, настроение поднимающий…

— Горе им тогда, — сверкнул глазами Алексич.

— Тогда придется выкручиваться самим, — отрезал Бурцев. — Или уж сразу — головой в воду. При полном доспехе. Как взойдем на корабль, обратного пути не будет никому. А потому пусть каждый решает сейчас. За себя решает. Кто желает — может остаться. Не обижусь, други, ни словом не упрекну. Нет у меня никакого права тянуть вас за собой.

— Да что ты мелешь, воевода?! — возмутился Дмитрий. — Совсем ополоумел?! Раз уж пошли мы с тобой в балвохвальскую башню, не гоже теперь-то отступать.

— И потом, есть ведь еще долг дружбы, — скромно напомнил Бурангул.

— И есть долг мести, — зловеще произнес Гаврила.

— Во-во, в самую точку, Алексич! — подхватил Освальд. — За Взгужевежу свою я с немчурой пока не рассчитался. Да и когда еще мне, грешнику великому, выпадет случай побывать в Святой Земле?!

— Куда наш пан, туда и мы, — дружно заявили Збыслав и дядька Адам.

— И я сестрицу-Агделайду в беде не брошу, — тихонько произнесла Ядвига.

И добавила, любуясь Освальдом:

— Милого своего тоже не оставлю, хоть режьте меня.

— А для моя интересная поплаваться, — хитро подмигнул Сыма Цзян. — Моя любится далекий морской похода. А в Иерусалимская царства моя еще не бывайся. Ни раза!

— Вы все-таки твердо решили взойти на судно Хранителей? — брави смотрел на них почти с жалостью. Так смотрят на юродивых и умалишенных.

Бурцев крякнул от досады:

— Ну подумай сам, Джеймс, пораскинь мозгами! Нас будут искать по всей Венеции. И немцы, и гвардейцы синьора Типоло. Выходы из города, наверняка, уже перекрыты. И ни одно судно не выйдет теперь из порта без тщательнейшего досмотра. Захватить корабль Хранителей и поскорее — вот наш единственный шанс!

Брави подумал, кивнул, соглашаясь:

— Ладно, убедил. Предположим. Только как ты все это мыслишь? Как намереваешься отбить судно? Там же кругом ограждения, тевтонские рыцари, охрана с громом смерти… На «Буцентавр» дожа и то проникнуть проще.

— А вот с этого мы и начнем!

Бурцев вкратце изложил свой план:

— Галера синьора Типоло стоит вплотную к кораблю Хранителей. Попасть на него с «Буцентавра» — легче легкого. Ядвига отвлечет стражников… Не хмурься, Освальд, сам знаешь — у нее это получится — и только у нее. Да и не грозит Ядвижке ничего. Я, ты, Джеймс, и ты, Сема, — Бурцев поочередно ткнул пальцем в брави и китайца, — проберемся на галеру дожа, а оттуда — на судно Хранителей. Снимем охрану на палубе. Бурангул с дядькой Адамом уложат тех двоих с громометами, что стоят на берегу. Остальные — валят заграждения и расчищают дорогу к трапу. Трап придется захватывать с берега.

— Думаешь, кто-нибудь успеет до него добежать? — Джезмонд Одноглазый все еще был настроен скептически.

— Добежать-то, может, и не успеет, а вот доскакать…

— Штурмовать корабль на лошадях?! — у брави отвисла челюсть.

— Почему нет, Джеймс? Тем более, что среди нас есть один такой затейник. Гаврила однажды атаковал с седла свейскую ладью… Повторишь, Алексич?

— Отчего ж нет, — глухо отозвался Гаврила. — Повторю, коли надобно. Я супостата хоть булавою забью, хоть копытами притопчу — за Дездемонушку-то…

— Значит, решено, — подвел итог Бурцев. — Дмитрий, возьми мою чиавону. Сыма Цзян, ты тоже копье оставь. Пойдем налегке. Ядвига, ты — с нами.

Да, в порту было людно необычайно. Пробираться от канала к каналу здесь было весьма мудрено. Зато через сами каналы народ легко переходил по теснившимся борт о борт гондолам, как посуху.

Дабы на море не возникало никаких помех «Буцентавру» дожа, лагуну уже очистили от больших судов и малых рыбацких лодок. Корабли, облепленные любопытными моряками, жались вдоль причалов. Лодочки — те и вовсе отогнаны прочь из портовой бухты. Наблюдать за древним обрядом обручения с морем венецианцы могли только с суши.

Люди — пешие и конные — все вливались и вливались бесконечными галдящими потоками с узких улочек на переполненную набережную. Скапливались у площадок причалов, давили друг друга, напирали отовсюду, бранились и веселились одновременно. То ли здесь вообще не слышно было недавней пальбы у «Золотого льва», то ли народ уже умел определять на звук, когда немецкие громометы стреляют под боком, а когда — достаточно далеко, чтобы не бояться.

А может, дело и вовсе в другом. Похоже, взбудораженная толпа сегодня на время позабыла страх перед Хранителями Гроба и орденскими братьями. Поначалу венецианцы, правда, старались держаться подальше от эсэсовско-тевтонских ограждений на причале. Однако появление Джакопо Типоло в окружении сенаторов, слуг и гвардейцев привело неуправляемую человеческую массу в состояние буйного помешательства. Пестрое людское море, волновавшееся на берегу моря Адриатического, взвыло восторженно и громогласно.

Тех, кто оказался возле «раумбота», притирали к рогаткам, за которыми выстроилось тевтонское оцепление. Никто, конечно, не порывался лезть или — упаси Боже! — перелезть через ограждения, но никто уже и не шарахался прочь. На орденских рыцарей, на Хранителей Гроба и на их диковинный корабль венецианцы не смотрели. Взоры публики обратились в сторону пышной процессии, раздвигавшей толпу подобно тому, как нос корабля взрезает пенистые воды. Даже крестоносцы братства Святой Марии, даже эсэсовцы Цайткоманды невольно тянули шеи, стараясь получше разглядеть этот парад тщеславия и богатства. Величественное зрелище поглотило всех, без остатка.

Дож Венецианской республики Джакопо Типоло оказался грузным мужчиной с настороженным, птичьим каким-то, лицом. Одет он был в щегольские гетры и с головы до ног упакован в дорогие шелка. Да, к тому же, обвешан блестящими побрякушками, как новогодняя елка. На широком поясе синьора Типоло болтался кинжал в изукрашенных драгоценными каменьями ножнах — скорее декор, нежели серьезное оружие. На голове возвышалась высокая, расшитая золотом шапка. Смотрелась она хоть и богато, но довольно нелепо. Будь этот головной убор из меха, издали его можно было бы принять за папаху.

Праздничные одеяния сенаторов, следовавших позади Главы республики, оказались столь же роскошны и непрактичны. Сенаторов было много, очень много. «А ведь это не все!» — подумалось Бурцеву. Кто-то из членов Большого и Малого Советов, наверняка, уже разделил судьбу Моро-стеклодува. Кого-то после убийства отца Бенедикта арестовали, а кого-то, быть может, даже казнили. Однако парламентарии, пока еще избежавшие террора, пыжились изо всех сил, стараясь продемонстрировать гражданам Венеции свое благополучие — такое эффектное и такое шаткое.

Каждый аристократ — как и дож — шел в сопровождении собственной свиты и охраны. Разумеется, «Буцентавр» не в состоянии вместить такого количества народа. Большая часть венецианской знати останется на берегу. На борт галеры взойдут немногие. Те, кому доверяет дож, и те, кому даже он не сможет отказать в этой чести. Конечно же, тех, кому синьор Типоло доверяет, будет больше, — в этом Бурцев не сомневался. Ну а пока…

Дож шествовал степенно, важно и, вроде бы, даже уверенно. Однако вооруженная стража слишком уж плотной «коробочкой» теснилась вокруг, отделяя синьора Типоло и от восторженных простолюдинов, и от надутых разжиревших сенаторов. Гвардейцев было больше, чем требовалось для выхода в народ. Явно больше — это обстоятельство сразу бросалось в глаза, но для людей непосвященных вполне могло сойти за празднично-невинную демонстрацию силы Венецианской республики. Этакий военный парад в миниатюре…

Возможно, из-за провокационной истории с «заговором» Джакопо Типоло опасался ответных действий местной аристократии. А может быть, старался хоть как-то обезопасить свою персону от проницательных и могущественных союзников, которым нанес предательский удар в спину, организовав убийство отца Бенедикта и бегство важных пленников.

Синьор Типоло всячески избегал смотреть на соседей по причалу. Да и по сторонам тоже. Дож направлялся прямиком к «Буцентавру» с видом человека, жаждущего поскорее пройти смертельно опасные метры и укрыться на борту спасительной галеры от тысяч глаз и рук. И Бурцев вдруг осознал, насколько жалок, насколько несчастен этот пышно разодетый интриган, давно и безнадежно растерявший покой и сон в бесконечной, беспощадной борьбе за власть.

И все-таки, синьор Типоло переборол себя. Не ускорил шаг, хотя, наверное, очень хотелось. Не припустил стремглав по узкому коридору в бушующей толпе. Дож остановился. Величественным и в то же время нарочито небрежным жестом Джакопо Типоло поднял руку. Приветствие предназначалось всем гражданам республики…

— Доже! Доже! — возликовала толпа.

Почти как «Боже»… Культ личности отдыхает!

Бурцев невольно поежился. После новгородских событий он здорово недолюбливал такие вот безликие массы, слепленные из множества вопящих лиц.

На большом пальце синьора Типоло блеснуло кольцо. Спешно изготовленное взамен «похищенного» и предназначавшееся ныне морским водам.

— До-же!!! До-же!!! — скандировали тысячи глоток.

В общем шуме и суматохе никто не заметил, как двое конных арбалетчиков, закутанных в широкие плащи, протиснулись к огражденному причалу, как туда же — к кораблю Хранителей Гроба — будто невзначай повернули коней еще четыре всадника. Все они пробирались с разных сторон и не производили пока впечатления единого отряда.

Никто не обратил внимания и на миловидную молодую женщину, что смотрела не на процессию дожа, а восторженно, как какая-нибудь глупая провинциалка, впервые попавшая на праздник сенсо, разглядывала «Буцентавр». Рыжая очаровашка взахлеб расспрашивала о чем-то стражников с галеры, давая понять, что после торжеств будет совсем не прочь расплатиться за ответы самой доступной для женщины и самой желанной для мужчины платой.

Провинциалка была синьорой того особого типа и склада, что возбуждает и будоражит кровь одним лишь лукавым взглядом. Провинциалка улыбалась — соблазнительно и озорно. И охрана галеры — три воина венецианской гвардии в парадных доспехах и легких, украшенных павлиньими перьями, шишаках, вооруженные короткими копьями и тяжелыми палашами-чиавонами в позолоченных ножнах — перегнувшись через борт, охотно удовлетворяли любопытство красавицы.

А потому ни один из них не видел, как скользнули в воду с края причала три человека. Как заколыхались на слабой волне сброшенные дорожные плащи. Как вся троица вынырнула у самой кормы «Буцентавра», скрытая массивом плавучего дворца от орущей толпы и грозного судна Хранителей Гроба.

По низкому борту, разукрашенному глубокой рельефной резьбой с позолотой и множеством набитых, налепленных, нацепленных деталей роскошного декора, все трое быстро и бесшумно вскарабкались на нижнюю палубу.

Гвардейцы почувствовали опасность поздно — когда за их спинами уже возникли чужаки.

Нож брави вошел в горло одному стражу. Маленький и твердый, как гвоздь, палец Сыма Цзяна нанес два молниеносных удара — под ухо и под кадык — второму. Бурцев свернул шею третьему.

Одна секунда. И еще полсекунды… Венецианцы, преграждавшие путь к «раумботу», теперь лежали неподвижно. Рыжая провинциалка бочком-бочком пробиралась от «Буцентавра» к ограждениям соседнего причала. Чтобы подать знак остальным: все прошло благополучно.

— До-о-оже! — бесновалась толпа на берегу.

Они действовали стремительно и расчетливо, пока немцы, поддавшись непреодолимому гипнозу толпы, вместе с венецианцами глазели на шествие дожа.

Арбалеты ударили одновременно. Два коротких болта по оперение вошли в эсэсовскую форму. Крики боли потонули в радостных воплях. На доски причала медленно и неприметно оседали дежурившие у трапа автоматчики.

Вынырнула из-за ограждения отточенная сталь. Блеснула в воздухе, пробила брешь в тевтонском строю. Рухнули орденские братья. А на упавших рыцарей уже валились опрокинутые рогатки.

Мгновение — и через сбитую преграду метнулась тень. В запретное пространство перед кораблем Хранителей Гроба влетел всадник. В черном плаще. С поднятой булавой.

Толпа выдохнула — удивленно, испуганно. Засуетились люди на судне. И возле. Зазвучала лающая немецкая речь. Несколько крестоносцев из прорванного оцепления попытались остановить смельчака. Тщетные потуги! Воина с булавой уже прикрывали другие всадники, ворвавшиеся следом в щель порушенного ограждения. Освальд, Збыслав, дядька Адам, Бурангул, Освальд с Ядвигой позади седла… Их было немного, но пешим тевтонам совладать с конными противниками оказалось непросто.

А новгородский сотник Гаврила Алексич пробивался, проламывался вперед. Не останавливаясь. Размахивая над головой здоровенной булавой. Сшибая любого, кто вставал на пути.

Все внимание взволнованной толпы, крестоносцев и эсэсовцев сосредоточилось на дерзких всадниках. На дожа, его свиту и его галеру уже не смотрел никто.

Бурцев первым перемахнул с носа «Буцентавра» на выступ громадного, задранного вверх декоративного тарана. Тут было за что уцепиться рукой. И куда поставить ногу тоже было. Жаль вот только оружие снятых на галере часовых пришлось оставить. Но так надо — оно б только мешало быстрому и скрытному передвижению. А пробираться к «раумботу» нужно было только быстро и только скрытно.

Бурцев мельком глянул назад. Нормалек. Джеймс с ножом в зубах и Сыма Цзян — ловкий, как обезьяна, — карабкались за ним.

Прыжок… Лишь мгновение он висел на носовом ограждении немецкого катера. В следующее — подтянулся, перевалился на палубу. Полсекунды спустя на «раумботе» стояли еще двое. Лучший во всей Италии наемный убийца и мастер китайского у-шу.

Как и Алексича, их заметили слишком поздно. Два охранника-автоматчика, выцеливавших уже из-за 37-миллиметрового орудия «Флак-36» всадников в черных плащах, полетели за борт вместе со «шмайсерами». Команда судна — безоружная, но превосходящая по численности, навалилась на Бурцева, Джеймса и Сыма Цзяна.

И понеслась… И погнали наши городских…

Немцы дрались так, как умеют драться только матросы всех времен и народов. Ожесточенно дрались, до потери пульса. Словно и не катерок свой паршивый защищали, а все сокровища Третьего Рейха вместе взятые. Но между носовой 37-миллимитровкой и ограждением палубы места для хорошей групповой драки было маловато. В такой тесноте не развернуться, как следует. И фашики напирали, стараясь просто спихнуть незваных гостей в воду. Незваные гости отбивались что было сил.

Шустрый Джеймс пырнул ножом одного из нападавших, выпустил кишки второму, едва успел вырвать клинок из тела врага и полоснуть третьего. Метил по горлу, да толкнули — попал по лицу… А вот четвертый — двухметровый верзила — перехватил-таки руку брави. И, перехватив, саданул о цепь якорного шпиля. Раз, другой…

Кулак разжался. Нож звякнул о палубу. Джеймс, подсев под грузного противника, перекинул его за борт. И рухнул сам, сбитый чьим-то хорошо поставленным боксерским ударом.

Бурцев, тем временем, сцепился с долговязым длиннолицым эсэсовцем в офицерской форме. Узнать в этой перекошенной физиономии добродушную улыбчивую «фаччу» «синьора Ганса» — того самого капитана «раумбота» и ценителя живописи, что запечатлел на своем полотне Джотто ди Бондоне — было сейчас непросто.

Офицер рванул из кобуры «Вальтер». Бурцев попытался отнять оружие. Вытанцовывали они так пару секунд. В конце концов, пистолет не достался никому. «Вальтер» плюхнулся за борт. Орущий капитан с вывихнутой рукой растянулся под носовым орудием катера. Бурцев на радостях оплошал — расслабился, подставился. Сразу заехали в челюсть, да так, что пришлось мордой проверять палубу на прочность.

Затоптали бы, блин, их с Джеймсом в два счета, да Сема помог. О, Сыма Цзян держался молодцом. Сообразительный старик вовремя перехватил посередке швабру, которой немцы давеча отдраивали катерок, и орудовал ею, как коротким боевым посохом.

И все-таки драка затягивалась. К пулемету на корме вовремя не успеть. А если не успеет и Алексич… Подвижная зенитная станина позволяет крутить скорострельный «MG. C/38» в любую сторону и наклонять ствол под любым углом. Фашикам достаточно просто развернуть пулемет к трапу и выкосить очередями конных смутьянов в черных плащах. А уж тогда и трем диверсантам, пробравшимся на борт судна, — хана.

У пулемета суетились двое эсэсовцев. Расчехляли. Заряжали…

— Гаврила! — дико заорал Бурцев. — Быстрее!

На трапе живой пробкой сгрудились тевтонские рыцари и кнехты. С полдюжины человек заслоняли собой «раумбот»!

Алексич не остановился, не натянул повод. Наоборот — наподдал шпорами по конским бокам. Влетел с разгону на сходни. Вломился в орущую людскую кучу, разя булавой, топча копытами. Немцы оказались не столь расторопны, как шведы на Неве. В этот раз сбросить Гаврилу в воду не удалось — ни с конем, ни безоного. Зато с трапа горохом посыпались крестоносцы.

Всадник пробился. Ворвался на катер. Когда «MG. C/38» был готов к бою, по палубе уже вовсю громыхали подкованные копыта. Смертоносный удар булавы, еще один — и пулеметчики отлетели от кормового орудия.

В порту творилась невообразимое. Крики, вой, стенания затаптываемых заживо. Вопящая толпа пятилась от «Буцентавра» и «раумбота». Дож растерял все свое напускное величие. Сенаторы, впрочем, тоже. Пышная процессия венецианской знати рассыпалась, развалилась на кучки, смешалась с паникующими простолюдинами. Верные гвардейцы, стремясь уберечь синьора Типоло от всеобщей давки, пустили в ход оружие. Стража, буквально, прорубала дорогу в обезумевшем людском месиве, спешно уводя своего господина из порта. Господин ничуть не возражал.

А на причале Хранителей Гроба продолжалось побоище. Тевтоны из взломанного оцепления разделились, перестроились, сменили тактику. Одни теперь оттесняли всадников в черных плащах от катера. Другие настырно лезли по трапу на «раумбот», где держал оборону Гаврила.

Освальд с Ядвигой метались по причалу в тщетных попытках прорвать строй крестоносцев. Под Дмитрием, Бурангулом, Збыславом и дядькой Адамом уже пали лошади. Копья кнехтов завалили и коня Гаврилы. Алексич, спешившись, отмахивался булавой из-за туши несчастного животного, как из-за баррикады.

Нужно было выручать ребят. Бурцев оставил разбираться с уцелевшими немецкими морячками Джеймса и Сыма Цзяна, сам рванулся к корме, подскочил к 20-миллиметровке. Ничего сложного: пулемет, да и пулемет. Только большой. Но зато полностью подготовленный к стрельбе. Плоский магазин на два десятка патронов ждет — не дождется, когда же его опустошат. Еще пять запасных уложены в решетчатый короб под лафетом.

Бурцев дал очередь сразу — не разворачивая орудие, не целясь. Просто лупанул поверх голов и домов. В белый свет, как в копеечку. Зацепить никого не зацепил, да и не рассчитывал. На другое тут был расчет. И расчет оправдался в полной мере.

Грохот выстрелов накрыл порт. В сетку, предназначенную для отлова стреляных гильз, посыпались горячие цилиндрики. А толпа на берегу обезумела окончательно. И аристократы, и чернь, и гвардейцы дожа шарахнулись прочь. Тевтоны — те и вовсе решили, наверное, что противник обрушил небеса на их шлемы и каски. Рыцари и кнехты отхлынули от «раумбота». Двое ухнули с трапа в воду. Оба ушли на дно мгновенно — в доспехах не шибко-то поплаваешь… Остальные распластались по причалу, прикрыв головы руками и щитами.

— Сюда! Скорее! — взревел Бурцев.

Упрашивать нужды не было. Через лежавших вповалку живых и мертвых орденских воинов черноплащная дружина перепрыгивала, как через болотные кочки. Потом по трапу загрохотали сапоги. Ядвига (даму — вперед!), а за ней и мужики взбежали на захваченный катер.

О скользкие от крови доски причала бил копытом конь Освальда и Ядвиги. Единственный уцелевший. Разгоряченный битвой и брошенный на берегу, коняга храпел и фыркал — зло, недовольно. Дмитрий и Збыслав сбрасывали трап.

— Освальд, руби канаты! — приказал Бурцев.

Раз-два! Хрясь! Тресь!

Извивающиеся концы веревок упали в воду. Бурцев выхватил у Сыма Цзяна швабру, навалился, оттолкнулся от края причала.

Ни фига! Нос катера уперся в таран «Буцентавра», чуть оцарапал позолоту и основательно так зацепился за галеру дожа.

Мля! Их еще можно было догнать. Еще можно было даже запрыгнуть с разбегу на борт. Тевтоны зашевелились. Тевтоны осторожно поднимали головы.

А сквозь вопящую толпу к причалу пробивались эсэсовские мундиры. Подмога! Откуда-то доносился звук «Цундапповского» движка. Кто-то стрельнул в воздух. А может, и не в воздух вовсе. Раз, другой… Упала вдалеке золоченая папаха синьора Типоло. Упал и сам дож Венецианской республики. Шальная пуля? Кинжал наемного убийцы, воспользовавшегося всеобщей суматохой? Или просто обезумевшее человеческое стадо в панике смело и растоптало недавнего кумира вместе с охраной? Какая разница теперь-то?

Еще одна очередь «шмайсера». Вопли на набережной стали громче. Толпа раздалась, расступилась. Эсэсовцы прибавили шагу.

Бурцев бросился к рубке.

Да, все здесь было в точности, как на картине флорентийца Джотто. Штурвал да рычаги. Да компас. Да гироскопический курсоуказатель. Да гидравлические лаги[72]. Да эхолот. Да навигационный секстан с наклономером. Да дальномер и радиолокационная станция. Да хронометр с секундомером. Да термограф, барограф, барометр, термометр, анемометр, психрометр. Да еще хрен знает чего метр…

Но навигационное и вспомогательные оборудование — на фиг! Сейчас освоить бы главное. А главное сейчас — штурвал да рычаги. Нехитрые, в общем-то, приборы управления. Можно разобраться самостоятельно. Только вот время…

— Василь, полоняне! — басовито проорал Дмитрий через дверь рубки. — Куда полонян-то девать?!

Полоняне? Бурцев встрепенулся. Ой, как кстати!

— Тащи сюда!

Их оказалось трое. Первый — «синьор Ганс» собственной персоной. Капитан едва стоит на ногах, придерживает вывихнутую правую руку здоровой левой. Второй — матрос с порезанной Джеймсом физиономией. Скрежещет зубами от ненависти. Третий — парень с подбитым глазом и в промасленной куртке. Вот в глазах этого третьего Бурцев и уловил нечто, похожее на предчувствие неминуемой смерти вперемежку со страхом. Так ему показалось…

Вести долгие беседы было некогда, а потому Бурцев сказал просто и прямо:

— Мне нужно завести эту колымагу и отплыть из Венеции. Уверяю, с этой задачей я в состоянии справиться сам. Но тот из вас, кто согласится мне помочь, будет жить. Остальные умрут.

Он шагнул к «синьору Гансу»:

— Ты?

Немец презрительно скривил губы, попытался плюнуть в лицо. Не вышло… Длинная тонкая ниточка слюны повисла в уголке рта. Что ж, от офицера цайткоманды Бурцев и не ждал ничего иного. Он двинулся дальше:

— Ты?

— Швайн! — хрипло выдохнул эсэсовец с порезанной щекой. — Свинья!

Жаль… К третьему пленнику Бурцев подойти не успел: сзади раздался глухой стук первого падающего тела.

Он обернулся. Чтобы увидеть, как упало второе тело. Меч пана Освальда Добжиньского и булава новгородского сотника Гаврилы Алексича уже свершили расправу. Бурцевское «остальные умрут» эти двое восприняли слишком буквально, и двумя немцами на «раумботе» стало меньше.

— Освальд, твою налево! — взревел Бурцев. — Гаврила!

— Они бы все равно ничего не сказали, воевода, — глухо отозвался Алексич.

— А этот вот скажет, — подхватил добжинец. — Все скажет.

Окровавленный меч поляка указывал на оставшегося в живых пленника. Булава Алексича медленно поднималась над головой немца. Тот становился все бледнее и бледнее.

— Отставить! Хватит, я сказал! — приказал Бурцев.

— Почему? — искренне удивился Освальд, — Вид чужой крови и собственной приближающейся смерти обычно развязывает языки лучше, чем пустые угрозы. Не веришь — давай спросим нашего полонянина, будет ли он помогать. Сейчас.

Острие клинка уткнулось в замасленную куртку эсэсовца.

Бурцев спросил.

Эсэсовец кивнул.

— Только я всего лишь моторист, — с трудом вымолвил немец.

— Ну, так заводи мотор, моторист! Считай, что получил повышение. Теперь ты капитан. Или покойник. Понял?

Еще кивок.

— Действуй! Запускай машину — и полный вперед!

Освальд, этот этот туды ж, растуды ж! — знаток человеческих душ, ухмылялся, покручивая длинный ус, и меч в ножны прятать не спешил. Гаврила тоже демонстративно поигрывал булавушкой. И пленник действовал.

Рука туда, рука сюда. Рычаг, еще один… В утробе «раумбота» — где-то под палубой — ожили, заработали мощные двигатели. Катер пробила мелкая дрожь. Бурцев ногами почувствовал усиливающуюся вибрацию. Почувствовали и остальные. Заволновались, занервничали. Заоглядывались. Ну да, непривычно, небось, на «железной ладье» кататься. Придется привыкать.

Он выглянул из рубки. Есть! За кормой вскипела, взбурлила вода. «Раумбот» дернулся, заскрежетал. Двинул носом и бортом вдоль разукрашенной галеры дожа, ломая «Буцентавру» весла и соскребая позолоту с резных деревянных боков.

— В сторону! Правь в сторону, — заорал Бурцев.

Немец навалился на штурвал. Катер отвернул от «Буцентавра». Направился к широкому судоходному проливчику в песчаной косе, за которой маячило открытое море. Прибавил скорости. Хорошенько так прибавил…

С берега кричали и стреляли. Да видно, плохо целились, фашики: пули пошли выше.

Впрочем, Бурцев не отвлекался на выстрелы. Бурцев внимательно следил за руками пленника. Тут дело такое: учиться, учиться и учиться… Одно ведь дело догадываться, как водить немецкие военные катера, и совсем другое — видеть воочию, как это происходит.

Два года назад он вот также, наблюдая за суетливыми движениями унтерштурмфюрера СС Отто Майха, постигал искусство управления легким танком-разведчиком. Наука пригодилась: сам потом водил бронированную немецкую «Рысь» в атаку на Дерптскую базу.

Бурцев следил. И запоминал. И радовался… Тому, что управлять «раумботом» не сложнее, чем танком.

Угнанный катер демонстрировал потрясающие ходовые качества и превосходную маневренность.

Гаврила и Освальд маячили за спиной пленника с оружием наизготовку. Джеймс тоже приглядывал за фашиком. Из рукава брави выглядывал нож-кольтэлло.

И немец у штурвала вел себя смирно.

Все шло как надо. Даже лучше чем.

Они благополучно миновали песчаную косу и двигались теперь мимо редких прибрежных отмелей и скалистых островков. К пугающей вибрации под ногами и весьма приличной, по морским меркам, скорости народ понемногу привыкал. Креститься, по крайней мере, ребята перестали, бормотать молитвы под нос — тоже. Занялись делом. Избавились от трупов. Спихнули за борт лошадиную тушу. Отдраивали заляпанную кровью палубу.

Да, все шло как надо. Успокаивало, усыпляло…

Венецианскую лагуну уже почти не было видно. Таял в слившейся воедино синеве спокойного моря и безоблачного неба одинокий перст — колокольня-маяк на площади Сан Марко.

— А что это вон там, Джеймс? — спросил Бурцев у брави.

И присвистнул, не дождавшись ответа:

— Ох, ни хрена ж себе!

Прямо по курсу виднелись два старых корабельных остова. Дырявых, как решето. Тоскливых, как глаза ипохондрика.

— Опасное местечко, — Джеймс хмурился. — Здесь частенько корабли бьются о скалы и садятся на мель.

Ну, парусники — может быть. Но вряд ли эта участь угрожала «раумботу» цайткоманды. Пленный немец вел катер уверенно, не сбавляя скорости. Судно подчинялось малейшему движению штурвала. Славный кораблик…

— Что это за посудина, а, моторист? — поинтересовался Бурцев.

— Новейшая разработка, — уныло пробубнил парень в черной куртке и с фингалом под глазом.

Голос был бесцветным, напрочь лишенным эмоций. — А поподробнее?

— Гибрид катеров серии «R» и «S», — покорно доложил немец. — Переоборудованный «раумбот» со скоростными данными «шнельбота». Имеется грузовой отсек…

Говорит, блин, как зомби, — поморщился Бурцев. Кажется, эсэсовца здорово напугали. Не отошел еще…

— Водоизмещение сто тонн. — продолжал пленник. Три дизельных двигателяСуммарная мощность шесть тысяч лошадиных сил. Максимальная скорость хода тридцать девять узлов.

Однако! Это ж получается больше семидесяти километров в час! Ну прямо гоночная скорость для водного транспорта-то.

— А топлива хватит, чтобы пересечь Средиземное море?

— Еще останется.

— Точно? А то ведь за вранье и по ушам схлопотать можно.

— Я не вру. Мы подготовили катер к длительному походу. Только ждали приказа.

Да, не врал. Так не врут. Моторист готов был сейчас отвечать на любые вопросы.

— Ваша боевая задача? Куда собирались отплывать? Зачем?

Задумчивое молчание…

— Слышь, не упрямься, а? — устало вздохнул Бурцев. — Смысла все равно нет. Мы ведь перероем капитанские бумаги, перетрясем корабельный журнал до последнего листочка.

Немецне произнес ни словечка. Насупился, набычился, надулся, как лягуха — и молчок.

— Какой-то ты все-таки непоследовательный, парень, — Бурцев принялся шарить по рубке. Пленник, косясь, наблюдал за ним. — Вызвался в помощники — так помогай до конца, будь любезен. Ага, вот оно…

Под штурманским столом обнаружился запертый ящик. Не ящик прямо — целый сейф. Небольшой, правда. И не так уж, чтоб очень крепкий. Зато с хитрым кодовым замком.

— Здесь, да?

Немец отвел взгляд.

— Значит здесь. Как открыть?

— Я не знаю кода, — отмазался немец. — Из всей команды только капитан…

— Понял. Ладно, фиг с ним с кодом — обойдемся. — Бурцев повернулся к Гавриле: — Алексич, будь другом, шарахни-ка булавушкой по этому замочку пару разиков.

Хватило одного.

Гаврила ухнул. Булава грохнула. Ящик открылся. Развалился, если уж быть более точным.

Из-за искореженной дверцы Бурцев извлек пухлый планшет с документацией, кучу карт и три увесистых гроссбуха: судовой или, вернее, шканечный, поскольку речь идет о военном судне, журнал; машинный журнал и журнал радиосвязи.

— То-то же, помощничек, — Бурцев бросил на пленника насмешливый взгляд. — Ну, так что, нам читать или сам все расскажешь?

— Расскажу, — моторист «раумбота» обреченно, даже как-то демонстративно обреченно вздохнул.

Немец тупо пялился перед собой и говорил прежним — бесцветным, пришибленным каким-то голосом. Монотонным, убаюкивающим. И все же что-то неуловимо менялось в облике пленного. Перемены эти постепенно проступали на бледных губах слабой едва заметной усмешкой. Отстраненнойя, безумненькой такойя, жутковатенькой улыбочкой. «С ума он сходит, что ли?» — изумился Бурцев. Даже испугался немного. Только сумасшедших на борту им сейчас не хватало!

— Мы должны были обогнуть Апеннины, войти в Тибр и держать курс на Рим…

О как! Все пути, значит, ведут в Рим. И водные, в том числе. Но зачем туда понадобилось немецкому «раумботу»?

— Вам что, назначена аудиенция у Папы? Цайткоманда вступает в переговоры с римской католической церковью?

— Нет. У нас была иная задача.

— Иная? Взять Рим штурмом?

— Уничтожить Рим, — спокойно ответил пленник. — Ну, и кое-что еще…

Ну, точно, блин, сбрендил фашик!

— Не смеши, парень. Вашей лоханке, конечно, не составит труда потопить в морском бою любое здешнее судно или разнести какое-нибудь рыбацкое поселение, но Рим это все-таки Рим. 37-миллиметровой пушки на носу и кормового зенитного пулемета маловато будет, чтобы сровнять с землей Вечный Город. Или… Или, может быть…

Бурцев глянул на Джеймса. Папский брави тоже ведь говорил о готовящейся атаке на Рим. Говорил он и о том, что Хранителей Гроба привлекла тамошняя платц-башня. А еще говорил…

Шпион и киллер Святого Престола был сейчас бледнее немца. Испарина на лбу, подрагивающая сталь кольтэлло в руке… Джеймс ловил каждое слово пленника. Прищуренные глаза сверлили спину человека за штурвалом.

… еще брави говорил, будто немцы замыслили раздолбать Рим неким чудо-оружием. Блин, а если пресловутое вундер-ваффен — это и не сказка-страшилка вовсе, а объективная реальность?! Но как? Ведь катер… Всего лишь одинокий катерок с пушкой и пулеметом… да, быстроходный, да вместительный…

Вместительный!

— Что у вас в трюме?! — севшим от волнения голосом, спросил Бурцев.

Немец снова медлил с ответом.

— Давай, валяй, чего там. Раз уж помог нам угнать эту посудину из Венецианского порта…

— Помог, — согласился немец. — Чтобы вы не сделали этого сами.

Новая загадка!

— Чего? Чего не сделали?

Нехорошая какая-то нервная усмешка на устах эсэсовца становилась все явственнее. Вообще-то, не улыбаются так сломленные предатели. Бурцев встревожился. Моторист походил на запуганного пленника все меньше и меньше. «Тянет время! — вдруг понял он. — Отвлекает внимание на разговоры! Специально тут гнилой базар развел, чтобы… Чтобы что?»

— Чтобы слишком далеко не уплыли…

Мля! Да на что этот тип намекает, в конце-то концов?!

А немец уже скалился не таясь — открыто с издевкой. Правда, не смотрел при этом ни на кого. Его застывший взгляд так и прилип к стеклу капитанской рубки. Глаза горели фанатичным блеском. Парень был в диком экстазе. Полундра! Псих за штурвалом! Вот оно, блин, настоящее вундер-ваффен Третьего Рейха!

— Вы сдохнете! Все! — едва расслышал Бурцев восторженное шипение.

Нет, не псих! Скорее уж камикадзе! Такой пафос, такие откровения возможны лишь перед смертью. Когда уже все равно, когда все по барабану. Но когда очень хочется поставить точку. Громыхнуть, ошарашить последним словом, как кулаком об стол, прежде чем…

Они бросились к нему одновременно. И Бурцев, и Освальд, и Гаврила, и Джеймс. Но поздно, слишком поздно.

— Хайль Ги-и-и-и…!

Пленник резко крутанул штурвал, разворачивая катер на полной скорости влево, швыряя судно на отмель с двумя скалистыми выступами.

Крутой вираж едва не опрокинул посудину. Все, кто находился в рубке, повалились на вздыбившийся пол. Все, кроме фрица. Зазвенел, забряцал оброненный меч добжиньца. Бухнула о железо булава Гаврилы. На палубе послышались крики вперемежку с бранью. Пронзительно взвизгнула Ядвига. К счастью, балласта в трюме хватило, чтобы удержать «раумбот» на плаву.

А эсэсовец, вцепившись в штурвал мертвой хваткой и повиснув на нем всем телом, хохотал. Дико, безумно.

Отмель приближалась, отмель неслась, отмель летела к ним. Напрыгивала с каждым новым скачком взбесившегося «раумбота» с волны на волну.

Еще секунда или две. Не успеть! Ничего не успеть! Бурцев стиснул кулаки и зубы. Взвыл от отчаяния, беспомощно распластавшись на рифленом железном полу. Этот ублюдок уделал их как сосунков. Обвел вокруг пальца!

Катер выравнивался.

И мель — прямо по курсу. И не свернуть уже! Никак не свернуть!

Немец отлип от штурвала, сгреб в охапку корабельные бумаги. Бросился вон из рубки. То ли спешил утопить важные документы, то ли еще надеялся спасти.

Джеймс не дал. Ни того, ни другого. Не поднимаясь, из положения лежа, брави метнул кольтэлло. Нож настиг беглеца у выхода из рубки. Ударил острием под левую лопатку. Вошел в промасленную куртку.

Рана была не смертельная, но, кажется, довольно серьезная. Немец вскрикнул, дернулся неловко. Не устоял на шатком полу. Ловя воздух руками, повалился на спину. И сам же — собственным весом впечатал узкий клинок себе в ребра. Эсэсовец захрипел. На губах вздулась целая гроздь кровавых пузырей.

А брошенный штурвал крутился. Туда крутился и сюда крутился… Катер мотнуло в сторону, в другую…

Если б наскочили на мель с прямого разгона, да на полной скорости, точно, поубивались бы на фиг. Размазало бы всех по стенкам рубки и по палубе за милую душу. Повыбрасывало бы за борт.

Но крутой разворот и дикие маневры лишенного управления катера несколько ослабили инерцию движения. Они благополучно пронеслись сквозь скальную вилку. Впрочем, в благополучный исход сейчас верилось слабо. Удар. Толчок. Грохот. Скрежет. Вой перенапряженных двигателей… Из воды они вылетели на твердое, податливое, но основательное, цепкое, вязкое. Встали. Сели. Повалились с киля набок. Накренились. Черпанули воды. Увязли плотно и надежно.

Палуба сотрясалась и дергалась, как обезумевшая. Под ногами вздрагивало нутро катера. Откуда-то из-за кормы летели и летели брызги, песок, галька…

Отключить! Отключить долбаную машину, пока винты совсем не угробили, на хрен! Бурцев поднялся. Кое-как, по перекошенному, вибрирующему полу рубки добрался до приборов управления. Заглушил двигатели. «Раумбот» затих, умер. Но за спиной еще что-то стучало — глухо и без умолку.

Бурцев оглянулся. Освальд! Поляк, почем зря, лупил немца латной рукавицей. Пленник уже не смеялся и не улыбался. Даже не кричал. Зубы и кровавые сопли разлетались по рубке. Торчавшая из спины эсэсовца рукоять кольтэлло скребла металл.

— Пся крев! Пся крев! Пся крев! — выплевывал свои незамысловатые ругательства поляк.

Гаврила глухо стонал и ворочался под штурманским столом — видать, конкретно приложился головой. Джеймс пытался оттащить взбешенного добжиньца от немца. Бурцев поспешил на помощь брави.

— Прекратить!

Освальд не прекращал. Пришлось встряхнуть пана как следует, привести в чувство. Вроде, успокоился. Застыл, тяжело дыша и глядя налитыми кровью глазами в разбитое лицо эсэсовца.

— Вы все равно подохнете! — чуть слышно изрек немец. — Все подох…

Больше он не произнес ни слова. Побулькал, похрипел с полминуты. Затих.

Сдох сам. Первым.

Джеймс перевернул труп на живот, выдернул нож.

Бурцев сплюнул. Вышел из рубки. Покосился на люк грузового отсека. Люк, как люк. Здоровый и запертый. Опечатанный. Опломбированный. С агромадным замком. Ладно, еще будет время посмотреть, что упрятано в недрах катерка. А пока…

Он перегнулся через борт, осмотрел судно. Несколько дощатых щитов слетело с креплений и плавало сейчас на мелководье. Сорвался и, смяв палубные ограждения, вывалился за борт кран-лебедка. Но в остальном… Надо отдать фрицам должное — «раумбот» был сделан на совесть. Корпус катера достойно выдержал удар. Течи, вроде, нет. Огорчали, правда, погнувшиеся лопасти винтов, которым пришлось загребать не воду, а песок и морскую гальку. Но ничего, такая беда — и не беда вовсе. В общем-то, можно сказать, повезло.

И все же везунчики были невеселы. Бурцев с каменным лицом молча вышагивал по накренившейся палубе. А чему радоваться, если даже от берега, как следует, не отплыли? Вон, маячит еще на горизонте венецианская колокольня. Глянет какой-нибудь Хранитель Гроба оттуда в бинокль — а угнанный катер туточки, как на ладони. Да и без бинокля, наверное, их разглядеть можно. А ну как пошлют фашики вдогонку карательную экспедицию?

— Вацалав?! — позвал Бурангул.

Глазастый лучник-юзбаши указывал на море.

Ё-пс-с-с! Уже послали. Несколько точек вынырнули из-за песчаной косы, рассыпались по водной глади. Точки приближались — медленно, осторожно. Переставали быть точками, обращаясь в венецианские парусники и галеры… А нехило! На них что же, весь флот республики бросили? Проверку на вшивость устроили? Психологическую атаку? Ну-ну…

Неподвижный «раумбот» сидел на мели кормой к противнику. И весьма кстати… Бурцев встал к двадцатимиллиметровке. Повертел пулемет, пощелкал железками, проверил. Все в порядке! «MG. C/38» от удара судна о мель не пострадал. Зенитный лафет с клеймом «L. C/38» — тоже. Станина позволяла легко ворочать громоздкое — семьсот-восемьсот кэгэ — орудие во все стороны. Хоть по горизонтали, хоть по вертикали. Максимальный угол подъема был обычным для большинства немецких зениток: плюс восемьдесят пять, что позволяло даже с близкого расстояния расстреливать высокие береговые цели. При этом минимальный угол был снижен до минус двадцати пяти. Тоже очень удобно: можно всадить очередь под ватерлинию противника хоть при абордажной схватке.

В авангарде венецианского флота шел «Буцентавр». Оцарапанный бок, несколько недостающих весел, сломанных «раумботом» и ручной пулемет на носу галеры… Да, вряд ли этот плавучий дворец спешил сейчас на древний обряд обручения с морем.

О том, кто заправляет флотилией, гадать не приходилось. Синьора Типоло завалили и затоптали во всеобщей панике. Сенаторы-аристократы разбежались. Венецианские гвардейцы со своими кондотьерами — тоже. Остаются немцы — больше некому. Конфисковали, небось, Хранители Гроба и братья ордена Святой Марии корабли, что получше, загнали на суда перепуганных морячков да гребцов, кого сумели поймать, — и полный вперед. Под тевтонскими мечами и «шмайсеровскими» стволами.

С «Буцентавра» ударила пулеметная очередь. Первая, предупредительная: пули просвистели над катером.

— Рус, сдавайся! — донесся усиленный мегафоном голос. — Ты есть деваться некуда! Ты есть сопротивляться бесполезно!

Ага, как же! Бесполезно! Рано растыкались, мля! И предупредительной пальбой воздух сотрясаете понапрасну, мать вашу!

Бурцеву предупреждать было некого. И терять — нечего. А потому он бил на поражение сразу. Бил, пока не опустошил магазин. А опустошив, перезарядил пулемет и добавил снова. И еще раз перезарядил. И опять — частыми короткими очередями…

С парусников и галер отвечали редко. Не мудрено! Зенитная двадцатимиллиметровка, все-таки, посолиднее ручных пулеметов и «шмайсеров» будет. Шмаляла она не пулями даже, а стограммовыми снарядиками, которые прошивали деревянные венецианские кораблики навылет — от носа до кормы. И до четырехсот выстрелов в минуту эта машина выдавала исправно, даже с учетом перезарядки. Так что…

Бурцев и сам едва не оглох от лая кормового орудия и команду свою перепугал до полусмерти. Но — нормалек! Изрешеченный «Буцентавр» тонул. Шла ко дну еще одна галера поменьше. Заваливались на бок два парусных когга. С других судов — изрешеченных и относительно еще целых — в панике бежали венецианские мореходы. Люди так и сыпались за борт, в надежде добраться до берега вплавь.

А Бурцев расстреливал неповоротливые плавучие мишени, как в тире: неторопливо, вдумчиво, со вкусом, с расстановкой, короткими — в три четыре патрона — очередями. Корабли тонули и, в конце концов, за венецианцами последовали немцы. Братья Святой Марии срывали доспехи. Хранители Гроба избавлялись от громометов. И те, и другие налегке прыгали в воду. Прыгали, прыгали…

Брошенные командой, лишенные управления суда, неудачно поймав парусами ветер переворачивались. Две-три полузатопленные посудины летучими голландцами дрейфовали в открытое море. И лишь с полдюжины быстроходных коггов арьергарда, вовремя выйдя из-под обстрела, благополучно скрылись за песчаной косой. Остальные… В общем, Венеция сегодня осталась без флота… А какая теперь фашистам польза от морской республики, лишенной кораблей?

Бурцев еще раз глянул через прицел на уходящую под воду корму «Буцентавра», процедил сквозь зубы:

— А вот не будет вам сенсо…

Но и радости от победы тоже не было. Наоборот — кошки скребли на душе. Теперь враг к катеру, застрявшему, на мели, конечно, не сунется. Теперь он их попросту возьмет измором. М-да, ситуация… Добираться до берега вплавь? Далековато вообще-то, и к тому же, наверняка, их там будут ждать. Значит, что? Значит, куковать на островке-«раумботе» и ждать голодной смерти? В любом случае — Палестины им уже не видать, как своих ушей. А ему не видать Аделаидки. Нет! Бурцев тряхнул головой. Он так не согласен.

— Славно! Ох, славно ты их, Василь! — ликовал Дмитрий.

Новгородский сотник аж пританцовывал возле зенитки.

Бурцев не ответил. Ушел в рубку. Злой и мрачный. Столкнулся в дверях с Джеймсом, вытаскивавшим труп камикадзе-моториста.

— Как дела, капитан-воевода?

Бурцев ответил как есть. Запомнившимся итальянским словечком ответил:

— Мерда!

Джеймс понимающе хмыкнул:

— Значит, пора держать совет. Как там у вас, у русичей, говорится? Одна глава хорошо, а много…

— Больше, — буркнул Бурцев.

Многоголовый совет пришел к нехитрому решению: ждать прилива.

Ждать и догонять — нет ничего хуже! Впрочем, Бурцев себе дело нашел. Сгреб корабельные бумаги, которые пытался выбросить за борт пленный эсэсовец. Сложил в стопку. Почитаем. «Дойч» он знал не ахти — на слабенькую троечку, но читать, с грехом пополам, в школе научился. А здесь, в тринадцатом столетии — так уж сложилось — его научили и понимать, и говорить по-немецки не хуже самих германцев. По-старонемецки, точнее. Ничего, придется совмещать старые и новые знания. Может, и выйдет что путевое.

Бурцев выставил из рубки всех. Приказал хмуро:

— Вскрывайте пока трюм. Только без меня вниз не лезьте.

— Без ключа вскрывать? — спросил Бурангул.

— А где я ключ возьму? — огрызнулся он. — Рожу, что ли? У Гаврилы, вон, есть ключик — булава называется. Авось, хватит. И все! Мне не мешать. Воевода думать будет.

Бурцев заперся в рубке, стараясь не обращать внимания на гулкие удары тяжелой булавы о палубный люк. Карты, судовые журналы и бумаги из планшета он бухнул на штурманский стол. Вот ведь елы-палы! Читать все это — не перечитать. Но осилить нужно. Бурцев пробегал рукописные и печатные тексты с той скоростью, на которую только способны были его глаза. Понимал через слово, и того реже, но общий смысл улавливал. И для начала — просто сортировал бумаги.

Так, судовую роль — в сторону. Список экипажа его не интересовал. Машинный журнал со скупыми пометками вахтенного механика, свидетельствовавшими о безупречной работе двигателя — под стол. Тоже ничего интересного… Туда же полетела и подробнейшая опись корабельного имущества, боеприпасов и снаряжения, в которой почему-то ни словом, ни полусловом не упоминался запертый в трюме груз. А вот разграфленный и только-только начатый шканечный журнал показался более увлекательным чтивом. И радиотелеграфный журнал. И тексты радиограмм. И приказы с совсекретными грифами. И отчеты. И личный дневник капитана. И большой запечатанный конверт с надписью: «Вскрыть по выходе из Венеции»…

Что ж, они из Венеции вышли. Бурцев вскрыл конверт. «Кляйне атоммине» — вот что сразу, с первой страницы, с первого абзаца резануло глаз. Он зажмурился. Проморгался. Но нет — не привиделось, не почудилось. Угловатой латиницей, черным по белому на плотной бумаге со свастикой выведено: «кляйне атоммине». Бурцев снова прикрыл веки, стараясь успокоиться, утихомирить бешено колотящееся сердце. Не получалось Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Кто-то намеревается развязать ядерную войну в тринадцатом столетии. С ума сойти можно!

Еще несколько секунд он вообще не мог ни читать, ни думать. Не слышал даже, как Алексич на палубе взламывает трюмовый замок. Только — бум-бум-бум! — билось о ребра и — тук-тук-тук — часто отдавалось в висках. Вундер-ваффен, вундер-ваффен, вундер-ваффен… Атоммине, атоммине, атоммине… Так вот ты какое, чудо-оружие Третьего Рейха!

Бурцев заставил себя подняться, пройтись по рубке катера. Туда. Обратно. Вроде бы, движение помогло. Способность мыслить, воспринимать и анализировать информацию возвращалась.

Он снова сел к штурманскому столу. Зашуршал секретной документацией.

Гитлеровцы аккуратно, дотошно и разборчиво описывали любую мелочь. Так что Бурцеву оставалось возблагодарить Бога и немецкую пунктуальность. Ну и «синьора Ганса», конечно, который все свое бумажное хозяйство держал в одном месте, а не распихивал по разным тайникам.

По всему выходило, что капитан «раумбота» был большой шишкой в средиземноморской цайткоманде. Был он, вероятно, шишкой никак не меньше монаха-штандартенфюрера отца Бенедикта. Иначе не имел бы доступа к ТАКИМ сведениям!

Бурцев листал секретные бумаги. Впитывал всю информацию, какую только мог разобрать в строгих шрифтах и четком почерке. И потихоньку выпадал в осадок.

Из разрозненных кусочков складывалась та еще картинка. Простая такая. И жутковатая. Главной деталью ее являлся атомный заряд, который покоился в трюме «раумбота».

Насколько было известно Бурцеву, ядерная программа Третьего Рейха канула в Лету благодаря успешной диверсии британских спецназовцев и норвежских партизан на заводе по производству «тяжелой воды», расположенном возле городка Рьюкан. А последующая массированная бомбардировка авиации союзников окончательно добила секретный объект. В распоряжении Германии имелось достаточно чешского и бельгийского урана, однако поставки «тяжелой воды», требовавшейся немецким физикам для производства оружия массового уничтожения, прекратились уже на начальной стадии атомного проекта. Но…

Но два небольших, одинаковых, как братья-близнецы, экспериментальных заряда фашистская ядерная кухня состряпать все же успела. Правда, эффективные и надежные средства доставки громоздких «братцев» к цели отсутствовали. А что такое два немобильных атомных заряда в глобальных масштабах Второй мировой? Да, они, без сомнения, помогли бы Гитлеру выиграть пару локальных сражений или сжечь пару городов. Да, возможно, они оказали бы временное деморализующее воздействие на противника. А может, наоборот — спровоцировали бы союзников антигерманской коалиции на более активные действия и заставили бы их форсировать события. В любом случае, радикально изменить ход войны в пользу Третьего Рейха столь ограниченный арсенал чудо-оружия не способен. Если использовать его традиционно. А вот если проявить гибкость и изощренность мышления…

Бурцев утер пот со лба. Теперь-то ясно, каким образом фашики намеревались высвободить силу арийской магии, понятно, чем надеялись пробить свой цайт-тоннель. Вспомнилось все. И по-восточному витиеватый рассказ китайца Сыма Цзяна о невиданной «очень-очень громадный и очень-очень плохой» разрушительной энергии ша ци, без которой нипочем не пропихнуть древний магический потенциал из прошлого в будущее сквозь сопротивление вездесущей энергии ци. И прямолинейные, полные жесткой образности, объяснения покойного штандартенфюрера в рясе странствующего монаха.

Отец Бенедикт не обманывал, когда вдохновенно вещал о дранге нах цайт и «спице древней магии, отточенной мощью германского оружия», которой надлежало проколоть «зыбкую материю мироздания». Да, по сравнению с атомным «точилом» магических «спиц», взорванный Бурцевым арсенал Взгужевежи — так себе, новогодняя петарда. А он-то, смешной, еще не хотел верить штандартенфюреру! И к словам папского шпиона-брави Джеймса Банда — профессионала, между прочим, высшей пробы — отнесся с непозволительной беспечностью. А ведь Джеймс тоже упоминал о чудо-оружии Хранителей Гроба, способном сжечь целый город. Как оказалось, не без основания упоминал. И вот, пожалуйста…

Секретные бумаги со свастикой свидетельствовали: фашики решили пойти ва-банк. Перебросить с помощью заклинания-«якоря» обе «кляйне атоммине» в прошлое и устроить там конец света в миниатюре. А в качестве полигона использовать башню перехода арийских магов. Платц-башню… Одну из многих. Незримой нитью древнего колдовства связанную с остальными.

Отец Бенедикт, общаясь с Бурцевым «по душам» в подземелье Санта Тринита, не сообщал подробностей предстоящей операции, но в целом обрисовал ее верно. Атомный взрыв должен был вышибить, на хрен, из платц-башни всю магию до последнего файербольчика, до последней колдовской искорки. Затем невиданный выброс энергии запускает процесс перекачки магической силы из других арийских порталов. Ну, а семь веков спустя, в хронобункере СС, сотрудникам эзотерической службы Генриха Гиммлера останется только ловить в астрале мощный импульс из прошлого. Вот и готов пресловутый цайт-тоннель! От тринадцатого столетия до столетия двадцатого и дальше — в оба конца — протянется уникальный стратегический коридор, который даст возможность перейти от единичных акций ограниченного контингента цайткоманды к крупномасштабным войсковым операциям в минувших временах.

Это ж офигеть можно, какой соблазн — в любой момент запустить в прошедший день, год или век лапу со свастикой на рукаве и быстренько пошуровать, подправить во вчера то, что идет не так сегодня! Кто откажется вести гарантированно победоносные войны путем изменения недавнего прошлого, а то и вовсе избежать боевых действий и получить мировое господство на блюдечке с голубой каемочкой благодаря диверсиям в прошлом далеком?

Потенциальным хроноармиям Третьего Рейха не угрожала бы даже радиация. Неосязаемый межвременной коридор физически не способен накапливать губительные рентгены, а вступить на зараженную атомными взрывами территорию германские хрононавты не смогли бы ни случайно, ни при всем своем желании. Сожженная в ядерном пекле платц-башня должна навеки выпасть из сети магических порталов. Таков уж парадокс этой аномалии: гипотетический цайт-тоннель позволит беспрепятственно использовать любую башню перехода, кроме той, которая его откроет.

Доводы Гиммлера и эсэсовских эзотериков, видимо, показались фюреру достаточно убедительными. Вундер-ваффен отдали цайткоманде с высочайшим дозволением использовать атомную дубинку по своему усмотрению, но исключительно для пробития бреши в многовековой стене мироздания. Впрочем, иначе и быть не могло. В скорейшем появлении цайт-тоннеля более чем кто-либо еще, была заинтересована сама цайткоманда. Ведь чем скорее откроется заветный коридорчик между временами, тем скорее у верных солдат фюрера, заброшенных в прошлое, появится шанс вернуться домой.

Бурцев читал… Немцы, как всегда, перестраховались, отсылая на семь веков назад сразу два атомных заряда. Если вдруг не сработает один, у цайткоманды должен оставаться запас чудо-оружия для исправления ошибки. Причем, резервная «кляйне атоммине», как явствовало из документов, уже ждала своего часа в иерусалимской платц-башне, а потому именовалась не иначе, как «гроссе магиш атоммине». Получалось так: пока мина находится вне башни-цели, она — маленькая — кляйне. Когда же заряд закладывается в арийскую башню перехода, напичканную под завязку древним колдовством, он автоматически обретает новый статус — большой-гроссе, да еще и, к тому же, магической атомной мины. Что ж, вполне логично…

«Кляйне атоммине», покоящаяся в трюме «раумбота», должна была стать «гроссе магиш» в платц-башне неподалеку от Рима — на самом берегу Тибра. Ведь именно туда предстояло отправиться из Венеции катеру цайткоманды. В общем, брави Джеймс беспокоился за судьбу Вечного Города не напрасно.

Смышленые ребята из цайткоманды, видимо, решили не растрачивать энергию ядерно-магического взрыва понапрасну, а убить одной «гроссе магиш атоммине» сразу трех зайцев. Во-первых, обзавестись заветным цайт-тоннелем. Во-вторых, избавиться от влиятельного противника в лице понтифика и всей верхушки римской католической церкви. И, в-третьих, устроить показательную акцию устрашения для явных и тайных недругов Хранителей Гроба. Причем, акцию, что было немаловажно, с глубоко религиозным подтекстом: мол, уповали, господа католики, на святой Рим, так получайте ж маленький ад в «безгрешном» папском оплоте. И поразмыслите на досуге, кто тут более свят: папская клика, сгоревшая в геенне огненной, или благочестивые Хранители Гроба из Святой Земли, коих пламя преисподней даже не коснулось.

Время атомной атаки на Рим было известно: ближайшее полнолуние. Сразу после эксперимента со шлюссель-меншем. В секретных бумагах не указывалось, о ком именно идет речь, но Бурцеву после откровений отца Бенедикта гадать не пришлось. Аделаидка — кто же еще?! Отправка шлюссель-менша в центральный хронобункер СС запланирована ровно в полночь. Ноль часов, ноль минут… А час спустя атомный взрыв должен поглотить Вечный Город.

Вне зависимости от результатов прикладного опыта с пленницей, которая по воле судьбы стала живой башней перехода, задача экипажа «раумбота» оставалась неизменной: доставить ядерный груз к развалинам платц-башни под Римом, сделать из «кляйне атоммине» «гроссе магиш атоммине», запустить часовой механизм и рвать когти обратно в Венецию.

Цайт-тоннель нужен был фашистам позарез и любой ценой. Поэтому, если итальянская операция по какой-либо причине сорвется, имелся приказ продублировать ее через месяц с использованием иерусалимской «гроссе магиш атоммине». В случае же «особо неблагоприятных обстоятельств» следовало не ждать новой полной луны, а, организовать срочную эвакуацию личного состава, удалиться от Иерусалима не менее чем на десять километров и, при помощи часового механизма, взорвать резервную «атоммине» до окончания полнолунной ночи.

Об эвакуации шлюссель-менша, кстати, ничего не говорилось. У малопольской княжны Агделайды Краковской имелись два пути. Либо — при удачном проведении опыта по переброске в будущее «человека-ключа» — отправиться в центральный хронобункер СС, либо — если эксперимент провалится — оказаться в эпицентре ядерного взрыва. Между тем, что-то подсказывало Бурцеву: захват «полковником Исаевым» эсэсовского катера с ядерным грузом на борту относится к категории «особо неблагоприятных обстоятельств». А значит, кровь из носа, но до полнолуния им нужно попасть в Палестину. Что совершенно нереально без эсэсовского «раумбота».

«Что ж, помоги нам Господь, — подумал Бурцев. — И прилив».

Прилив не помог. Поболтал туда-сюда, но засевший в гальку киль не выдернул. С отливом же катер и вовсе лег на борт. Что? Что теперь-то делать? Единственное, что они могли предпринять — это максимально облегчить судно до следующего прилива. Нужно было избавляться от лишнего балласта. А основной балластом сейчас — под палубой.

— Воевода! — легонько стукнул булавой в дверь рубки раскрасневшийся Гаврила Алексич. — Мы тута трюм ужо вскрыли.

Ага, пришла пора познакомиться с атомной пассажиркой Третьего Рейха поближе.

В грузовой отсек «раумбота» Бурцев спускался с почти суеверным ужасом.

«Кляйне атоммине» только называлась «кляйне». На самом деле заряд представлял собой жестко закрепленную массивную угловатую конструкцию размером с небольшой джип. По форме хреновина отдаленно напоминала домовину. Ну, фашики! Вот, блин, какого «гроба» они Хранители!

Не по себе было стоять возле ядерной дубинки цайткоманды. Где-то там, за толстой оболочкой, ждала своего часа смерть. Сама-то костлявая не тяжела. Килограммов тридцать чистого уранового веса, может, и того меньше. А вот ее саркофаг — ого-го на сколько потянет! Защитные свинцовые прокладки, детонирующая взрывчатка, уйма вспомогательных приспособлений и что там еще бывает в атомных потрохах…

М-да… К торпеде такую махину не прицепишь. И не всякий самолет ее поднимет. «Мессершмитту» эта задача, точно, не по силам. А вот подогнать заряд к цели на катере, да выгрузить краном-подъемником на берег — самое милое дело.

Так, а это что за ящик? Неужто радиометр? Точно! Здоровый, громоздкий. Шкала под стеклом и чуткая стрелка — на виду. Немчура заботилась о своем здоровье, следила за радиационным фоном. А фон в трюме был чуть выше нормы. Совсем чуть-чуть. Самую малость.

Еще поблизости имелся взрыватель. Вот он, родимый, лежит отдельно, рядышком, аккуратно упакованный в коробочку. Простенький, надежный, снабженный детонатором и часовым механизмом. Будильничек, мля, для старушки с косой…

Бурцев аккуратно извлек взрыватель из упаковки, осмотрел. Цилиндр с кулак толщиной. Внизу — резьба. Ясно: запал вкручивается в гнездо соединительной трубки, конец которой едва выступал над верхней поверхностью «атоммине». До поры до времени гнездо опечатано и завинчено контрольной пробкой-пустышкой. В верхней части цилиндрической болванки взрывателя — предохранительный колпачок тревожно-красного цвета. И циферблат. Все просто. Как в большой гранате. С часами. Устанавливай время, сворачивай колпачок, — и веди обратный отчет.

Бурцев обошел мину. Ну, что… Вероятно, тактический атомный заряд. И, если немцы считают достаточной десятикилометровую зону эвакуации, то, наверное, не очень мощный. Несмотря на впечатляющие размеры.

Вряд ли больше килотонны. Ну, полторы, от силы. Оружие примитивное, по меркам конца двадцатого — начала двадцать первого столетия. Но не по меркам тринадцатого. Да и вообще… Гробик-то — массового поражения, как ни крути. Уж коли рванет — мало не покажется.

Помимо «кляйне атоммине», в трюме — за специальной перегородкой — хранились боеприпасы к носовому орудию и кормовой зенитке. Тут же — оружие команды: несколько «шмайсеров», ящик гранат и даже фаустпатрон с несколькими зарядами. Хорошо, блин, не сдетонировало все это добро, когда катерок сел на мель! Но вот то, что «раумбот» остался без крана, было паршиво. Руками тяжеленный атомный заряд из трюма фиг вытащишь.

— Может, просто расколошматить этот ящичек? — предложил Освальд, поигрывая мечом. — Разрубить, развалить… А уж потом как-нибудь по кусочкам наверх, а?

Расколошматить?! Разрубить?! Развалить?! Бурцев покрылся холодным потом. Даже если «кляйне атоммине» не взорвется, то…

— Хочешь облысеть, как Казимир Куявский? Или желаешь лишиться мужской силы, да, Освальд? Надоели тебе веселые ночки с Ядвигой?

— А при чем тут это-то? — насупился добжинец.

— Ну, как бы тебе объяснить… Видишь ли, там внутри таится такое колдовство. Радиация называется. Волосы из головы вырывает до последней волосинки, а уж как бьет…

— Волосы вырывает? — испугано пробормотал поляк. — Бьет?

— Ага. Неощутимо, но наверняка. И знаешь, куда самый первый удар наносит? Аккурат пониже пояса, да промеж ног. И никакой доспех тебя не спасет. Ну, разве что свинцовые шоссы потолще. У тебя есть штаны из свинца, Освальд?

Добжиньский пан покачал головой, попятился:

— Нет.

— Вот и не вздумай ломать этот, как ты выразился, «ящичек». Пусть остается здесь. Пока.

Неприятное обстоятельство, но ничего не поделать. Придется уменьшать осадку судна иначе. Ну, к примеру, два орудия на борту им ведь совсем ни к чему? Бурцев колебался совсем недолго, прежде чем отдать предпочтение 20-миллиметровому зенитному пулемету на корме. А тяжеленную 37-миллиметровую дуру «Флак-36» — на фиг! В тринадцатом веке большой калибр — это большая роскошь. А в их незавидном положении — еще и уйма лишнего веса. К тому же, обращаться с пулеметом проще. И как-то привычнее.

За борт полетел весь боекомплект носового орудия. Следующей была сама пушка. Бурцев дал добро на демонтаж «Флака». Демонтировал Гаврила Алексич. Булавой.

Вслед за сбитой с лафета 37-миллиметровкой в воду ухнули боеприпасы к кормовой зенитке. Бурцев оставил на борту лишь самую малость: хватит теперь, разве что, на пару-тройку скоротечных стычек.

Потом настала очередь мелочевки. Все, без чего можно было обойтись, и что можно было отломать, отвинтить, отодрать, вырвать с мясом, шло на дно. Куча железа под катером росла. Бурцев, скрепя сердце, оставил только оружие своей дружины. Уж очень просили ребята: без привычного метательно-колюще-рубяще-дробящего боевого барахла они чувствовали себя голыми. Пощадил воевода также один «шмайсер», один фаустпатрон с парой кумулятивных зарядов да ящик ручных гранат. Все…

Последними за борт полетели увесистый взрыватель «атоммине» и массивный радиометр.

И снова — время прилива… Облегченный «раумбот» выровнялся, чуть приподнялся, заскрежетал днищем по грунту. Их подтолкнуло раз, другой. И все же… все же мель еще цепко держала свою жертву.

Запускать двигатели на мелководье Бурцев не решился — опасался за винты. Полетят — тогда, точно, кранты. Даже если удастся выбрться на глубину, в лучшем случае, им будет обеспечен длительный дрейф на неуправляемом судне.

Вода, между тем поднялась до максимума. А долбаный катер стоит себе на месте. Эх, еще бы немного, еще бы совсем чуть-чуть. Но как раз этому-то «чуть-чуть» взяться неоткуда. Неужели же все напрасно?! Неужели все зря?!

Ну же! Ну!

Ни-че-го!

— Была б волна малость посильнее, — крякнул с досады Дмитрий. — Сняло бы эту железную ладью — как пить дать, сняло бы…

А что?! Бурцев встрепенулся. Волна, говоришь, Дмитрий? Что ж, будет волна!

Осмотрелся вокруг. Сев с разгона на мель, они, растеряли не все бортовые щиты, навешенные экипажем. По бокам катера — вдоль палубного ограждения — висело еще с полдюжины. Большие, дощатые… Сойдут, родимые…

— Щиты с бортов! — приказал Бурцев. — Вязать плот!

— Мы ж не поместимся на нем все, Вацлав! — пан Освальд непонимающе лупал глазами. — Да и не уплыть нам далеко на плоту-то!

— Делать, что говорю! — рассвирепел Бурцев. — Быстро! Пока вода не ушла!

В полнейшем недоумении, но они все же делали. И делали быстро.

— Все! Хватит!

Четырех, наспех стянутых ремнями, щитов было достаточно. Бурцев покрепче примотал к ненадежному плавсредству гранатный ящик и зенитный магазин с двумя десятками патронов. Приказал спустить — Только аккуратно, слышите, остолопы, аккуратно! — импровизированную плавучую мину за борт. Прыгнул в воду сам. Отбуксировал взрывоопасное сооружение подальше. Вернулся.

Прилив закончился, вода начинала спадать. Но ничего, успеем. Фаустпатрон заряжен. Труба гранатомета ладно легла на плечо. Бурцев прицелился в притопленный под тяжестью металла деревянный плот.

— Твоя чего задумала?! — испуганно пискнул Сыма Цзян. — Твоя чего делаться, Васлав?

— Моя волну гнать! — хмыкнул Бурцев.

И крикнул погромче:

— Всем лежать! И держаться покрепче!

Никто, конечно, ничего не понял. Но все до единого попадали на палубу, вцепились в железо мертвой хваткой. Раз воевода велит лежать — надо лежать.

Ба-…

Бурцев всадил кумулятивную гранату по центру плота.

…-бах!

И рухнул сам.

Шипящая огненная точка ударила точно в цель.

И громыхнуло. И грохотнуло.

Море вспучилось. Разверзлось до самого дна коварной отмели.

Осколки и галька забарабанили о катер. От эпицентра взрыва шарахнулись круги взбаламученной воды.

Волна ударила в борт. Окатила пеной и брызгами. Накренила судно. Сорвала, сбросила, смыла с мели… Освобожденный «раумбот» запрыгал, закружил по успокаивающимся бурунам бодро и весело.

Есть! Получилось! Бурцев поднялся на ноги первым.

— Эй, Джезмонд Одноглазый, в какой стороне Святая Земля будет?

Джеймс ответил не сразу. Оглушенный, ошарашенный он долго тряс головой и хлопал глазами. Наконец, провозгласил:

— Святая Земля? Так это… Прямо по курсу.

— Не врешь, брави? Смотри, ежели что! Я ведь Рим от Палестины отличить сумею. Так что заманить нас к своему Папе — даже не думай.

— Больно надо! — огрызнулся шпион Святого Престола.

И присовокупил по-итальянски что-то нелицеприятное.

— Ладно-ладно, не обижайся, верю, — примирительно хохотнул Бурцев. — Прямо по курсу, так прямо по курсу… Значит — полный вперед.

Он шагнул к рубке. Над морской гладью зарокотали дизельные двигатели. Работали все шесть тысяч лошадиных сил, бешено крутились покореженные винты. И, слава Богу, винты свою задачу выполняли исправно.

Катер с атомным зарядом в трюме набирал скорость.

Катер шел к Святой Земле.

Тамплиеры именовались рыцарями Храма или храмовниками, поскольку долгое время резиденцией этого рыцарско-монашеского ордена являлся Храм Соломона в Иерусалиме. Иоаннитов же называли госпитальерами из-за основанных ими в Святой Земле «госпиталей» — странноприимных домов, в которых «гость»-паломник всегда мог рассчитывать на кров, защиту и медицинскую помощь

Светлая ткань, крепившаяся поверх шлема для защиты от солнца. Намёты европейские рыцари начали использовать в Святой Земле по примеру сарацинов.

арабский головной убор

Клич и одновременно название тамплиерского знамени.

«За веру!» (лат.)

«Бог желает!» (лат.) — традиционный клич крестоносцев в Святой Земле

О реальном эмире Илмуддине Санжаре известно, что гораздо позже описываемых событий он выступал против султана Бейбарса.

Согласно некоторым источникам, настоящий Жан I д'Ибелен скончался в собственной постели в 1236 году.

На самом деле Арман де Перигор погиб в битве с мусульманами при Газе (Ла-Форби) 17 октября 1244 г. По другой версии Великий магистр тамплиеров попал в плен, но сарацины отказались освободить его за выкуп.

Реальный Гийом де Шатонеф являлся магистром ордена иоаннитов-госпитальеров в период с 1242–1258 гг.

Бог с нами! (нем.) — боевой клич Тевтонского ордена.

Обеспеченный новгородский «средний класс», финансировавший торговые экспедиции и получавший долю от прибыли.

небольшие общинные земли

зависимые от бояр

Расплачивающиеся половиной урожая за право пользования чужой землей.

крестьяне-пахари

рыболовы

Купеческое общество «Ивановского ста», созданное при новгородском князе Всеволоде-Гаврииле в 1135 году, собиралось у храма Иоанна Предтечи.

Согласно одной из легенд, упомянутой в летописях, идол Перуна, сверженный в Волхов, даже специально оставил для этого новгородцам свою палицу: «…и вринувша его в Волхов. Он же, пловя скозь великий мост, верже палицю свою, рече: на семь мя поминают новгородскыя дети»…

Великие ворота Пскова появились в конце двенадцатого века, во время внесения в Кром мощей псковского князя Всеволода-Гавриила, причисленного к лику святых в 1193 году — 55 лет спустя после его смерти. Согласно легенде, рака со святыми мощами не вошла в Смердьи ворота, и псковичам потребовались другие ворота. Кроме того, в летописях упоминается некий богомолец, которому во сне явился Всеволод, повелевающий прорубить в городе новые ворота.

Дыханием мистического Дракона Космоса в Древнем Китае называли вездесущую энергию ци.

Реальный Генрих фон Хохенлох являлся тевтонским магистром с 1244–1253 гг. и основателем замка Мариенбург — будущей столицы ордена в Пруссии.

Несмотря на то, что основная деятельность Тевтонского Ордена сосредоточилась в Прибалтике, номинально его центром до конца 13 века считался замок Монфор, расположенный неподалеку от Аккры.

Несколько позже — в начале 90-х годов тринадцатого столетия, после изгнания крестоносцев из Палестины — Тевтонский Орден, действительно, основал в Венеции временную резиденцию.

венецианский дож, правивший в 1229—1249гг

наемный убийца в средневековой Италии

Вообще-то шлемы подобного типа активно использовались в более поздний период, но не исключено, что единичные экземпляры изготавливались и в тринадцатом веке.

Тюрьмы при дворце венецианских дожей. Пьомби (Свинцовые) названы так из-за свинцовой кровли, под которой располагались камеры; Поццы (Колодцы) — нижние этажи темниц, подступающие к самым водам венецианских каналов.

палач (нем.)

нож (ит.)

ерунда, чушь, фигня, имеется и более грубый вариант перевода (ит.)

Место первого компактного поселения евреев в Венеции.

сюда! (ит.)

дерьмо! (итальянск.)

Еще одно чрезвычайно грубое словечко из итальянского жаргона.

Впервые символический обряд обручения с морем состоялся в 998 году. Церемония эта сохранялась почти без изменений до конца 18 столетия.

венецианский меч

вообще-то лучше перевести как «фигня»

Можно перевести с итальянского как «ни хрена». Можно — грубее.

Нет (ит.)

согласен (итальянск.)

По одной из версий, моду на напоясные кошели переняли у сарацин и завезли в Европу крестоносцы, побывавшие в Палестине.

сюда, пожалуйста! (итальянск.)

улица-канал в Венеции

грязная шлюха! (ит.)

Кто?! Что?! Почему?!(ит.)

Кто?! (нем.)

мне нравится (ит.)

извините (ит.)

пожалуйста (ит.)

потаскуха (ит.)

грязный пес (ит.)

сука (ит.)

сукин сын (ит.)

вонючка (ит.)

ублюдок (ит.)

здравствуйте (ит.)

четыре… десять… двадцать два… пятьдесят… семьдесят… сто двадцать пять… (ит.)

Сохранившаяся до наших дней памятная надпись гласит буквально следующее: «Энрико Дандоло, покоритель Византии, повелел воздвигнуть этот дворец в 1203 году».

«Золотой базиликой» или «Золотой жемчужиной» собор Сан Марко называли из-за огромного количества золота, ушедшего на отделку здания.

По одной из версий, венецианская базилика Святого Марка возводилась в пику Пизе, которая тоже затеяла собственную грандиозную стройку — огромный мраморный собор.

Начало строительства собора Сан Марко — 1063 г. В 1071 г. большая часть базилики была построена, а в 1094 г состоялось освещение собора. Однако работы по внутренней и внешней отделке храма продолжались до 15 века включительно. В результате этот уникальный памятник архитектуры представляет собой сплав разновременных элементов романского, византийского, готического и восточного стилей.

Согласно некоторым историческим данным, это произошло в 828–829 гг.

гадость, мерзость (ит.)

На самом деле Джотто ди Бондоне родился позже описываемых событий — в 1266 или 1267 гг.

добрый день (ит.)

Что? Где? (ит.)

Реальный случай из биографии Джотто ди Бондоне.

отвали, отстань (ит.)

Сколько стоит? (итальянск.)

Большой осадный щит.

Приборы для определения скорости корабля в узлах и пройденного расстояния в милях.