Мой далекий читатель!

Меня попросили написать предисловие к сборнику моих рассказов, изданных на русском языке. Мне это очень льстит, хотя должен признаться — задача не из легких. Я несколько раз бывал в Москве с делегацией финских писателей, постиг красоту этого города, познакомился с замечательными русскими людьми.

По-моему, рассказ — это самое изящное и самое капризное дитя литературы, полное неожиданностей и сюрпризов. Он не может быть написан просто так, необходимо, чтобы вдохновение озарило новым светом внутренний мир писателя, а вслед за тем и читателя и оставило в его памяти свой неповторимый голос. Только тогда можно считать, что рассказ состоялся. Он забирает читателя исподволь, потихоньку, пока тот не попадется в замаскированный капкан. Человек неожиданно раскрывается, становится самим собой, освобождается от скучного быта и всей душой, всем сердцем, как новой страсти, отдается рассказу, покоряясь новизне мыслей и чувств.

Мое представление о рассказе сложилось на основе личного опыта, литературоведческих изысканий, как своих, так и чужих, и внимательного прочтения лучших его мировых образцов.

Новый рассказ должен превзойти собственные ожидания автора и разбить преграду предубеждений читателя. Это, если хотите, как акробатика, как хождение по канату, и писателя можно сравнить с циркачом, со спортсменом, их роднит одна и та же страсть, смелость, смертельный риск. Надо оговориться, речь идет о непрофессиональном спортсмене, спортсмене-любителе, заученные приемы и техника профессионала отбрасываются.

В рассказе должно непременно присутствовать столкновение двух чуждых стихий, двух самобытных миров в неожиданном месте и при самых неожиданных обстоятельствах. Допустим, вы выходите рано утром к себе на кухню, чтобы приготовить кофе, и вдруг сталкиваетесь со львом.

В наши дни рассказ, который ведет свое начало от устных сказаний, просто беседы и даже анекдота, стал проблемным. У некоторых писателей он превратился в состязание, в игру, в загадывание загадок. И стал принимать все более и более изощренную и далекую от жизни форму. Рассказ лишился своей плоти, оторвался от реальной жизни, воспарил и начал свое существование уже в поднебесье. Раньше он впитывал в себя все биение, весь пульс жизни, а теперь отошел от нее так далеко, что и признаков ее не осталось.

Рассказ чаще всего короток, и читатель дышит его атмосферой, живет им недолго. Он освещает как бы одну сторону проблемы, единичный аспект общего. Это моментальная зарисовка. Но тем не менее любое произведение искусства должно быть тотальным, оно вмещает в себя всю жизнь, весь мир.

У рассказа есть кое-какие преимущества: краткость формы дает писателю возможность работать над ним тщательно и кропотливо, подбирая и шлифуя слово за словом и наполняя смыслом даже интервалы между словами. Я где-то слышал, что рассказ обычно повествует о прошлом, в отличие от романа, действие которого чаще разворачивается в настоящем. Но читаешь Чехова и Шукшина, Хемингуэя и Фолкнера и невольно переживаешь вместе с их героями, которых критика называла когда-то сиюминутными, испытываешь очарование того времени. Роман вынашивается и пишется годами, он поселяется в твоем доме и становится постепенно его хозяином. Это домашнее животное. Оно растет и толстеет, пожирает пищу, дремлет, спит, просыпаясь, с жадностью поглощает новую пищу, которую ему подбрасывает сама жизнь, вбирает в себя все необходимое из окружающего мира.

Рассказ для меня всегда был и остается первоосновой прозы, началом всех начал, ее отправной точкой. Обрастая событиями и героями, набирая силы, он порой постепенно превращается в роман, становится подобием зеркала, которое отражает мир, а не печальный портрет автора, его ухмыляющуюся и глуповатую физиономию (в ней так не хочется узнавать самого себя!).

Мне известно, что многие финские писатели задумывали большое произведение и приступали к нему так же, как и я, с рассказа. Тут, конечно, надо внести некоторую ясность. Продолжение и превращение возможно лишь для неудавшегося рассказа. Если он удался, то его уже никакими правдами и неправдами не превратишь в повесть или роман. И это прекрасно! За тридцать лет работы я написал всего сорок рассказов, последние десять лет не написал ни одного. Разучился. Я написал семь сценариев, радиопьесы и думал, что они продолжили линию рассказа в моем творчестве. Но это, безусловно, не совсем так. В последние годы мною написаны три сборника стихов, множество статей, биографические книги о великих людях, даже подготовлен этимологический словарь. Но рассказов я больше не пишу. Может быть, свежесть чувства и новизна открытия уже не для меня?! Или просто смелости и сноровки недостает, чтобы бросить камень и возмутить тихую гладь озера, чтобы волны разошлись кругами до самого берега? Рассказчик должен быть все-таки молодым и смелым. Рассказ избирает здоровых и красивых людей в пору расцвета, от 25 до 35 лет. В последнее время я больше пишу романы. Роман можно сравнить с красивой женщиной зрелых лет, сознающей свою силу: она одинаково прекрасна как в гневе, так и в нежности, мягкий ее юмор не спугнет мужчину в критической ситуации, она и манит и обещает, в ней такая же смесь колдовского, бесовского и правдивого, как во всей нашей жизни… А рассказ… Рассказ подобен молодой барышне, которая может позволить себе капризы дома и в гостях, зная, что поклонники все равно не перестанут восхищаться ею, будут обожать и превозносить по-прежнему.

Beйо Мери

Хельсинки

Старик Лэкстрем ковырял столовой ложкой в глубокой тарелке. Он неуклюже поддевал специально для него мелко нарезанные мясо и картошку, роняя кусочки на скатерть. Иногда Лэкстрем важно протягивал дочери лоснящиеся пальцы. Регина хватала полотенце или тряпку, что попадется под руку, и тщательно вытирала их. Раскрытое окно кухни выходило во двор, совсем заросший, солнечные лучи едва проникали сюда. Машины проносились мимо дома с таким звуком, точно шоссе было покрыто тонким слоем воды.

Сантавирта, как и подобает в торжественных случаях, облачился в черный парадный костюм. И теперь он изнывал от жары и ужасно потел. Всякий раз, как капелька пота стекала с ресниц в глаз, жених резко моргал. Правой рукой он страстно сжимал локоть Регины, и лишь когда ему нужно было нарезать мясо, Сантавирта, нервно озираясь, как можно незаметнее отводил свою руку.

Старик Лаке трем трещал без умолку, заполучив наконец бесплатных слушателей. Жених для виду важно кивал головой и явно невпопад многозначительно произносил:

— Да, да. Вот именно.

Он больше смотрел на Регину, в особенности на ее распущенные рыжие волосы. Волосы блестели, как медная проволока, и, едва солнечный луч касался затылка девушки, словно загорались огнем.

Старик взахлеб рассказывал об ужасном шторме, бушевавшем в Хельсинки когда-то, чуть ли не в прошлом столетии.

— Страшно вспомнить, в парке Старой церкви с корнем вырвало все большие деревья. Наутро я специально ходил смотреть, как рабочие пилили их на части, чтобы легче было вывезти. Сам я жил тогда в районе Кайвопуисто, так у нас просто камни катились по улице, камни величиной с кулак. За всю свою жизнь не видел ничего подобного. А на берегу что творилось, перкеле! {Финское ругательство. (Здесь и далее примечания переводчиков.)} — волны швыряли и колотили парусные лодки до тех пор, пока не искрошили их в щепки. И тут ко мне подходит этот Сьеблом и умоляет, чтобы я затопил его лодку. Я тут же кинулся вплавь, взобрался на мачту и лихо опрокинул лодку. Она у меня затонула как миленькая, только конец мачты торчал. Этот Сьеблом в награду пообещал, что возьмет меня с собой в Порво и разрешит управлять яхтой. Но потом, когда попытались поднять ее, оказалось, — черт возьми! — что кто-то уже успел это сделать до нас. Никакой лодки-то и нет, одна палка торчит, воры вогнали ее в песок для отвода глаз.

Вскоре, к счастью, другой капитан дальнего плавания, Бломберг, поплыл на своей яхте, так он взял с собой Сьеблома, а Сьеблом прихватил меня. Капитаны всю дорогу пьянствовали под палубой, в каюте. Пришлось мне и штурвал вертеть, и парусами управлять. А был-то я тогда всего-навсего одиннадцатилетним мальчишкой. Бывалый, правда, много раз уже под парусом ходил, но в сторону Порво как-то не доводилось. Завидев издалека скалу, я орал во всю глотку, с какой стороны обходить, а они мне снизу кричали справа или слева. Слава богу, деды-то знали путь назубок. Наконец мы причалили к пристани Порво, и тут этот Сьеблом вдруг заявляет, что он и не собирается сходить на берег. «Что о нас подумает твоя мать, а, Бломберг? Мы же в стельку пьяные». — «Пятнадцать лет, как ее уже нет в живых», — отвечал Бломберг. «Бог мой! Неужели она уже скончалась?!» — «Давай, старина, хоть навестим ее могилу, раз уж мы приехали». — «Нет, нет, лучше от греха подальше. Мы же накачались!» — «Ну тогда пусть это сделает за нас мальчишка». И мне пришлось бежать, а кладбище, как назло, было на горе. Не знаю уж, каким чудом я ухитрился сразу найти могилу…

— Папочка, теперь поешьте немного, — ласково прервала Регина, — остынет ведь.

— Нет, я больше не хочу есть, — упрямо заявил старик.

— У папы превосходная память, — почтительно сказал Сантавирта.

— Должна быть превосходная, в моем-то возрасте. Иначе не упомнить все старые дела. Ха-ха… Да, так о чем это я? На обратном пути старики наперебой вспоминали страшные истории, причем по пьянке несли одно и то же. И вот что я услышал о Белмане…

— Уж не о знаменитом ли поэте? — вежливо осведомился Сантавирта.

— А ты откуда знаешь? — удивился старик.

— Слышишь, Мауно, папочка с тобой уже на «ты». Как это мило! обрадовалась Регина.

— Само собой разумеется, — преисполнился важности Сантавирта.

— Папа, кофе остынет, — напомнила Регина.

— Что? — спохватился старик. — Кофе? Разве у меня есть кофе?

— Ну да, я ведь только что налила вам.

— Почему ты мне сразу об этом не сказала?! — рассердился старик.

— Но папочка так увлекся рассказом, он бы все равно не услышал.

— Папа, выслушайте нас, пожалуйста, — торжественно начал Сантавирта и многозначительно улыбнулся Регине. Девушка смутилась и испуганно посмотрела на него, но тут же отвела взгляд и так вперила его в сахарницу, что из нее даже вывалился кусочек сахару. — Мы с вашей дочерью надумали пожени…

— Ну и потеха была однажды. Мой брат Аларик вышел в море, — не замечая ничего вокруг, болтал старик. — За ним такая слава шла, что, когда он причалил в порту Хиеталахти, встречать его сбежались все наши полицейские, и ребята тут же, сойдя на берег, сцепились с ними. После долгого плавания у них всегда руки чесались, дай только поколотить полицейских, уже в море они предвкушали эту минуту. Драка завязалась прямо в порту. Перкеле! Это было настоящее побоище, — устрашающе вращая глазами, плел старик. — Фараонам удалось заманить драчунов на участок. Но тут все снова сцепились, и на сей раз ребята взяли верх — у себя «дома» полицейские порастеряли пыл, да и зрителей не было, чтобы подзадорить. Ребята впихнули их в околоток, заперли на замок, поручили какому-то сопляку отнести ключ в полицейское управление, а сами уплыли. Тут такое началось! Все фараоны бросились на участок Пунавуори, причем самый главный ехал на извозчике, а команда бежала рядом. Ну и потеха была, скажу я вам, — собственными глазами видел. Они окружили здание полиции и выпустили своих. Вдруг начальник как заорет: «Где это видано?! Шесть болванов, каждый с доброго быка, дали запереть себя в каталажке! Что вы тут расселись?» — «Нас же заперли на замок», оправдывались те. «Вы что же, не могли в окно вылезти? Оно такое низкое, что пьяные с улицы бухаются прямо в камеру!» — «Честное слово, господин начальник, за это время никто не падал». — «Молчать, тупицы! Вы даже в полицейские не годитесь!..»

— Папочка, Мауно вам хочет что-то сказать, — наконец сумела вставить Регина.

— Что там греха таить, я тоже в детстве мечтал о море, да мать не пустила. Вот отец и отдал меня в ученики к переплетчику, едва я выучился читать. Ты слышал про Хапойя? — неожиданно обратился он к жениху.

— Ну, конечно, имя довольно известное, — смутился тот. — Одну минуточку, я попытаюсь вспомнить.

— Это был… самый жестокий на свете убийца!

— Но папа ведь не станет рассказывать ужасов после еды, — взмолилась Регина. — Это так вредно!

— Всю жизнь он сидел по тюрьмам, — отмахнулся от нее старик. — Так и умер этот Хапойя в центральной тюрьме. В первый же день хозяин отправил меня за книгой, которую там сочинил этот разбойник, он в ней все свои похождения описал. Нам надо было переплести книгу. Вот мне и выдали на переплет кусок кожи, который содрали со спины самого разбойника. Кожу обработали, и она вдруг почернела — сгодилась бы, в общем, и так, да позолота на ней не держалась: человеческая кожа слишком сухая для позолоты, — диковато ухмыльнулся старик.

— Что делать? Он же ничего не слышит, — с отчаянием сказал Сантавирта Регине. — И говорит, и говорит, просто репродуктор, а не человек.

— Попробуй еще раз, — посоветовала Регина.

— Ты что-то сказала, а?

— Мауно хочет сделать предложение, — громким ликующим голосом произнесла Регина.

— Я и говорю, гвардия стояла в Царском Селе. Шли полковые учения. Русский батальон стрелял, а финны подсчитывали результаты. Русские заранее проделали в мишенях дырки, а сами стреляли в воздух. И вдруг, в самом разгаре, царь приостановил стрельбище. Ему, видите ли, стало интересно, как же у них все так здорово получается. Суетливый он был и неугомонный, этот царь. «Точность попадания — сто сорок из ста! Вы отличный стрелок», похвалил финн стрелявшего в это время русского офицера. «Ради бога, только не говорите царю, — умолял тот. — Сжальтесь, у меня жена и маленькие дети. Объявите хотя бы сорок из ста». — «Зачем вы учите меня лгать? — ярился финн. — У меня тоже жена и маленькие дети. Ну, ладно, так и быть, я назову четыре из ста». — «Не все ли вам равно, голубчик, четыре или сорок? Ради всего святого, назовите сорок». — «Я честный человек, но у меня есть сердце. Итак, выбирайте, четыре или сто сорок!»

И старик стал подниматься из-за стола.

— Нет, нет, папочка ведь еще не уходит, — в панике засуетилась Регина.

— Я, наверное, переел, мне надо немножко вздремнуть, — возразил Лакстрем и, шаркая ногами, побрел в свою комнату.

— Папа, выслушайте меня, — идя за стариком, на ходу взывал Мауно. Нет, он даже не слушает!

— Он не слышит, — поправила девушка.

— Прекрасно слышит, просто притворяется. Все глухие одинаковы. Стоит только сказать о них какую-нибудь гадость, так они мигом услышат.

— Mayно, как ты говоришь о моем отце?!

— Разве я что-нибудь не так сказал? Прости, я не хотел, дорогая.

— Почему ты кричишь на меня?

— Только, ради бога, не плачь. Я же не о себе беспокоюсь, пойми. Должна же у тебя быть личная жизнь. Ты же не заключенная, в конце концов. А я? Обо мне можно и вовсе не думать. Выходит, что этот старый корявый сморчок тебе и семья, и муж…

— Как не стыдно! Это же мой отец! — зарыдала Регина.

— Ну, хорошо, хорошо, давай лучше выйдем на воздух. Здесь так душно, что я даже думать не в состоянии.

Они вышли в сад и сели в беседке из цветущей сирени. Там было полутемно и прохладно, и дым от сигареты причудливо извивался наподобие синих драконов.

— Знаешь, я пойду и по-хорошему поговорю обо всем с папой, — наконец решил Сантавирта.

— Папа уже давно спит, — безнадежно махнула рукой Регина.

Но Сантавирта все же встал и направился к дому. Он вошел в прихожую, нерешительно потоптался и наконец робко постучал в дверь комнаты старика. Не услышав ответа, Сантавирта бесшумно отворил ее и заглянул внутрь. Старик лежал на кровати, неестественно запрокинув голову, широкий нос его заострился.

Сантавирта испуганно закрыл дверь, прошел по коридору и остановился у окна. Регина сидела в сиреневой беседке, закинув ногу на ногу, и курила. Сантавирта бросил сигарету на пол, загасил ее носком ботинка, потом надел шляпу, и, вздохнув, направился к девушке.

Парк раскинулся на самом склоне горы. Снизу казалось, что пальмы лежат на земле, а люди разгуливают прямо по их макушкам. Еще снизу видна была широкая аллея, посыпанная песком, с двумя рядами скамеек вдоль нее. Духового оркестра не было видно — только слышно было, как он играл марши Соуса.

Мы шли по оживленной улице, бегущей вверх. Машины мчались вниз или ползли в гору, иногда движение транспорта замирало.

«За один доллар здесь можно съесть все что угодно и сколько угодно», приглашала незатейливая реклама, отпечатанная на листе картона. Не долго думая, Купаринен толкнул дверь ресторана и вошел, а я последовал его примеру.

Мы сняли шляпы и положили их на полку в раздевалке, там никого не оказалось; ясно, ответственность за их сохранность — на нас самих.

— Может, возьмем шляпы с собой? — робко предложил я.

— Да не волнуйся ты, здесь не крадут шляпы, — успокоил меня Купаринен.

— А что крадут?

— Деньги и власть.

— Как, в этом ресторане?

— Нет, конечно; я думал, тебя интересует Америка вообще.

Купаринен пригладил волосы перед большим, во всю стену, зеркалом. Розовощекий, весьма представительный мужчина; Так, кажется, говорят о тех, кому за сорок и у кого сохранилось отличное пищеварение?!

Мы направились в ту часть зала, которая видна была с улицы.

На металлической стойке в больших противнях дымилось горячее. Верхние полки уставлены холодными закусками, нарезанными тоненькими ломтиками, блюдами с овощным салатом, хлебом, маслом, пирожными и поджаренным хлебом. У конца стойки восседала кассирша. Мы заплатили ей по доллару.

— В Вашингтоне подобного заведения не сыщешь, — громко пояснил мне Купаринен.

— Вы что, из Вашингтона? — встрепенулась кассирша.

— Из Вашингтона. Ди Си {Деловой центр Вашингтона.}. Служу в Госдепартаменте, — небрежно бросил он.

На самом деле Купаринен жил в Нью-Йорке и перебивался на вольных хлебах. Он сопровождал меня лишь потому, что финский писатель, приезжавший сюда до меня, напрочь вывел из строя двух сотрудников Госдепартамента, им даже дали отпуск по болезни.

В финском консульстве Среднего Запада быстро отыскали человека, который охотно взял на себя роль моего гида. Это и был Купаринен. Его недавно бросила жена, и с горя он ударился в разъезды.

…Мое внимание привлекла кассирша. Нигде в мире у женщин нет столь энергичных и, я бы даже сказал, атлетических губ, как у американок. Именно такие были у кассирши. Они медленно приоткрылись и растянулись в ослепительной улыбке. Жемчужно блеснули вставные зубы. На вид ей было лет шестьдесят. Теперь девушки уже не улыбаются вот так, «а ля Голливуд».

Молодой официант в белом пиджаке застыл, как на посту, рядом с грудой грязных тарелок, а курносая блондинка на раздаче кофе вовсю распевала. Порой это пение почему-то переходило в тихое повизгивание.

В центре зала было довольно многолюдно, пустовали только столики у входа. Мы взяли кофе и с чашками в руках направились к ближайшему из столиков — второму от окна.

— Садись там, в уголке, чтобы лучше видеть, — буркнул Купаринен.

— Садись туда сам.

— Но ведь я должен показывать тебе Америку.

— По-твоему, та стена и есть Америка?! Кстати, когда мне предложили эту поездку, я сразу догадался, что меня ждет: забросят в какую-нибудь дыру, и я проторчу там все шесть недель, зато изучу ее вдоль и поперек, как свои родные места в Финляндии.

— Почему же не сказал об этом Марголиусу, когда мы у него были?

— Не решился.

— Ну и зря. Выразил же, например, какой-то ваш Матти желание встретиться с Генри Миллером и с Керенским, а еще посетить могилу Кеннеди.

— Но он же книгу пишет.

— А ты разве не пишешь?

— Не знаю, удастся ли. Теперь ведь не читают путевые заметки.

— А что читают?

— Да чушь всякую, американские бульварные романы.

— Неужели есть такие? Вот жаль, мне что-то не попадались.

— Ни за что бы раньше не поверил, что путешествие может быть столь утомительно. Прямо как работа. Я уже совсем выдохся. Смотри-ка, а она все поет. Веселая девочка.

— Хочешь узнать, почему она поет?

— Так она тебе и сказала.

— Ну все же, хочешь услышать?

— Только, пожалуйста, не вгоняй меня в краску, не говори, что это мне интересно.

— Хей, Джейн, когда у тебя обеденный перерыв? — заорал Купаринен без всякого стеснения.

— Перерыв? Уже был, — отозвалась девчонка. — А что?

— А когда он закончился?

— Десять минут назад.

— Вот тебе и ответ, — торжествующе сказал Купаринен.

— Какой же это ответ?

— Разве ты не знаешь, что современный вариант любви — это любовь в обеденный перерыв?!

— Откуда мне знать? Я уже целых десять лет без обеденного перерыва.

— Слушай, как это делается. Портье вручает один из ключиков, висящих на гвозде, клиенту. Стоит это семь или десять долларов, в зависимости от кошелька клиента. Номер занят, постель в нем с утра не застелена…

— Хозяин номера где-то гуляет, так, что ли? А если он вернется?

— Портье позвонит и прикажет немедленно исчезнуть.

— У-ух!

— Обычно выбирается номер в конце длинного коридора. И кроме того, портье всегда может задержать его владельца.

— Как же это, интересно?

— Скажет, что для него есть письмо, и примется долго искать.

— А-ха! А как же те двое? Он что, предоставит им другую комнату или вернет деньги?

— Разумеется, вывернется. Кому охота, чтобы ему морду разукрасили!

— А если он слабак?

— Кто? Портье или клиент?!

Мы пошли за закуской, выбрали крохотные бутербродики и заодно пробили в кассе пиво. За спиртное нужно было платить дополнительно.

— На каком языке вы разговариваете? — спросила кассирша.

— Он финн, из Финляндии, — сказал Купаринен, сочувственно поглядывая на меня.

— А где это находится, в Европе?

— Йес.

— Я прожила четыре года в Западной Германии, мой муж служил там в авиации, — похвасталась кассирша.

— А я воевал в Корее, — не остался в долгу Купаринен.

— В авиации?

— Нет, к сожалению.

Пока мы ели, я рассматривал посетителей. В глубине зала сидели элегантные женщины — пожилые и среднего возраста. У некоторых на спинке стула висели меховые накидки или жакеты. Такие дамы часто встречаются летом на улицах Сан-Франциско. Это был высший пилотаж, как говорят летчики.

Дождь кончился, и выглянуло солнце, но оно светило не ярко, ослепительный лик его был еще подернут вуалью. Шел одиннадцатый час утра.

— Здесь такие очаровательные женщины. И совсем почти нет мужчин. Почему?

— Потому что мужчины менее очаровательны.

— А что это за женщины?

— Вдовы и разведенные.

— По этой причине ты привел меня именно сюда?

— Разве тебе не нравятся жующие женщины? — вопросом на вопрос ответил Купаринен.

— Это уже из области социологии, — отрезал я.

Светловолосая толстуха отправилась за добавочной порцией. Она с трудом передвигалась, словно стреноженная.

Худенькая старушка со сморщенной шеей направилась к выходу, опираясь кончиками пальцев на стоявшие рядом с ней стулья.

— Спасибо, что зашли, — по-голливудски улыбнулась ей кассирша, приходите опять.

— На следующей неделе Джек приезжает, — просияла старушка.

— О, это большая радость!

— Да, он у меня учится в Пенсильванском университете.

— Кто, ваш сын?

— Разумеется.

— А-ах!

Светловолосая толстуха пыталась утрамбовать на тарелке побольше курицы и риса.

— Они так нажираются, что потом в дверь не могут пролезть, — хмыкнул Купаринен. — Смех, да и только.

— У них, наверное, денег мало, вот они и норовят запастись на весь день, — подхватил я.

В это время толстуха уронила тарелку на пушистый коричневый ковер. Тарелка перевернулась вверх дном и похоронила под собой курицу. Подскочил официант.

— Ничего страшного, — вежливо успокоил он ее.

Вытащил из ящика чистую столовую ложку (я бы наверняка взял грязную. Вот она, разница между профессионалом и любителем!), перевернул тарелку, быстро покидал пищу обратно, выскоблил ковер ложкой, а остатки ловко втер в него ботинком. Затем он осторожно поставил тарелку на многоэтажную тележку с грязной посудой, вытянул откуда-то чистую, положил на нее в точности такую же порцию, какая была, ни больше и ни меньше (он явно не был садистом), и понес тарелку на толстухин столик.

— Не волнуйтесь, платить не придется, тарелку переменили не вы, а я, на ходу бросил он.

Женщина пошла было за ним, но тут же отстала. На обратном пути официанту пришлось посторониться, чтобы не столкнуться с ней. Он развернулся боком, как если бы книгу вдруг поставили ребром, а потом повернулся спиной, на которой так и сияло: «Образцовый официант».

Мы пошли за горячим. Купаринен выбрал остывшее жаркое и картофель по-французски, а я — курицу с рисом.

— К сожалению, люди не приспособлены есть впрок.

— Может, женщины умеют? — предположил Купаринен. — У них всегда ведь есть лишний жирок.

— И вообще женский организм совершеннее мужского, — подхватил я. — А в биологическом отношении они на полмиллиона лет впереди мужчин. Сущая правда!

— Верю, особенно как вспомню Корею. Вот где жирок не помешал бы. Я там мерз чертовски. Спасибо, выручила мудрость предков.

— Начал пить?

— Да нет, построил сауну. Мы расположились на высоченной горе. А противник, представь, на соседней. Их всего-то было трое, но они держали под обстрелом долину и дорогу, по которой нам подвозили припасы. Без дымовой завесы днем невозможно было проехать. Так вот, мои друзья из сауны не вылезали. «Черт побери, Купаринен, — восхищались они, — это блестящая штука, ты же можешь взять патент». Сауна-то была подземная! Сверху ее не видно было, только дымок курился. Однажды к нам прикатил на джипе генерал, да не простой, а трехзвездный Смит. Ты наверняка слышал о нем.

— И что же дальше?

— А тут как раз приказ открыть огонь. Выскочили мы из сауны в чем мать родила и помчались к пушкам. Обстреляли все, не смотри, что голые, чего там возиться было, одеваться; закончили пальбу, припустили обратно в сауну. Смит даже джип притормозил.

— Как, на такую гору можно было въехать на джипе? — удивился я.

— Ну да. А что особенного?

— Разве там шоссейная дорога проходила?

— M-м… так мы же ее проложили.

— Значит, это была горка, а не гора.

— Горка, горка. Пусть будет горка, раз уж тебе так хочется! У этого Смита глаза на лоб полезли, когда мы нагишом шуровали у пушек. Да еще красные, пар от нас так и валит клубами. Морозу-то градусов семьдесят! Смит сразу же укатил, не по себе ему стало. Дорогу завесили, и джип пропал. Все в дымище, а мы дрожим и гадаем, кого еще черт принесет. Тут грузовик со всем солдатским обмундированием, вплоть до нижнего белья, прикатил. Смит, видать, решил, что наше-то поизносилось. Вот каждому и выдали полный комплект, чтобы голышом у пушек не торчали.

— Веселенькая история! Обязательно использую ее, если, конечно, ты не вычитал это где-нибудь!

— Что-что?

— Ничего, продолжай!

— Потом мы попали в окружение. И нам на парашюте сбрасывали боеприпасы и продовольствие. Да приземлился-то всего один. Угадай, что там было?

— Обмундирование, разумеется.

— Да нет, ящики с виски. Всю неделю мы кутили. На этой чертовой горе и закусить-то нечем было. Перкеле! Мука-то какая! Лучше бы все разом выпили, да мы побоялись. Потом нам приказали взорвать пушку и выйти из окружения. Назначили точное время и указали маршрут. Прикрыли нас с двух сторон артобстрелом, расчистили путь, и мы прошли, как сыны израилевы через Красное море. С обеих сторон непрерывно грохотало. Красотища! А когда мы пробились к своим, друзья встретили нас по первому классу: каждому вручили по бутылке виски. Можешь представить, как они озверели, когда мы, не сговариваясь, грохнули бутылки оземь. Дьявол! Мы-то надеялись, что наконец-то дадут как следует пожрать, а тут на тебе. Нас поместили в карантин, да еще врача приставили. А там молоко да манная каша, молоко да манная каша…

— Постой, постой! Я вспомнил кое-что интересное. Одна наша родственница питается исключительно манной кашей. Она живет в Хельсинки, работает в банке. И вот однажды ей взбрело в голову провести лето у нас на границе, на перешейке. Представляешь!

— Ну и что особенного? Подумаешь!

— Как это! По-твоему, казарма — подходящее место отдыха для столичной барышни? Тем более что нас и без того там было четверо, а комнат всего две, вернее, комнатка и кухня. Ей пришлось спать в одной комнате с мамой, а отца вместе с детворой, то есть с нами, я тогда еще ребенком был, выдворили на кухню…

Тут в ресторане опять появилась худенькая старушка. По-видимому, все это время она пряталась за косяком двери.

— Вы что-нибудь забыли? — участливо спросила кассирша.

— У меня есть еще один сын. Он служит во флоте, — выпалила старушка.

— А мой муж служил в авиации, — поделилась кассирша.

— Мальчика зовут Джером, он аккуратно пишет мне. А другой сын, Джек, учится в Пенсильванском университете.

— Да, вы уже говорили. Он приезжает на будущей неделе.

Старушка хихикнула и снова пропала за дверью…

— Это была чертовски красивая и элегантная барышня. И темные очки, и белые туфельки, и каждый день новая юбка! А накрашенная какая! Жуть! С утра до вечера она валялась на пляже и читала какой-то тонкий роман.

— Романы всегда толстые, — усомнился Купаринен. — Насколько мне это известно.

— За неделю она не продвинулась дальше сорок второй страницы. Закладка у нее знаешь какая была? Косточка от корсажа.

— Ничего себе фифочка!

— Уехала домой, а через месяц — бах! Письмо, что она выходит замуж за нашего механика. Как тебе это нравится? Отец тут же пошел к нему выяснить, где они успели познакомиться. Оказалось, они встречались на пляже.

— А что тут особенного, не пойму? Почему ты не ешь? Ты что, зациклился на своей родственнице? — перебил Купаринен.

— Знаешь, я все-таки напишу о нашем с тобой путешествии!

— Кто это, интересно, напечатает!

— Любой журнал, куда пошлю.

— Не вздумай писать обо мне.

— А как же без тебя?!

— Ладно, рассказывай дальше: итак, они встречались на пляже…

— А вот и нет. Отец вспомнил, что механик и фифочка, как ты ее назвал, познакомились еще раньше, лет десять тому назад. Потом отец случайно встретился с ней на улице Суоменлинна — его послали туда на курсы начальников пожарной охраны. Они зашли в кафе поболтать. Отец завел речь о нашей электростанции. Фифочка ужасно смутилась.

— А твой отец стал допытываться, где она отыскала этого вашего механика. И тут оказалось, что на пляже, — съехидничал Купаринен.

— Да нет же. Отец был на курсах еще весной, а она приехала к нам позже. Я к чему веду? У нас над котельной живут дворники, а механики — на электростанции. Если взорвется котел, дворнику капут, а если повысится в трубах давление, механику — крышка. По этой причине ни одна женщина никогда не решится выйти замуж за дворника или за механика.

— Вон как, что-то я не встречал холостяков среди дворников и механиков.

— Да это же шутка, нас отец ею угостил, а ему ее механик преподнес. Это он так отделывался от всех любопытных. Отец знал, как его зовут: сюжет, в котором у героев есть имена, правдив и убедителен. Так вот, наша родственница разузнала все, что ей нужно, и прикатила на лето к нам. Разумеется, не просто так. Наверное, отец пригласил ее тогда, в кафе. На прощанье что-то непременно говорят, не мог же он просто встать и уйти. Сказать «позвони» он тоже не мог, телефона ведь у нас нет, вот у него и сорвалось роковое слово «Приезжай!».

Мама в первый же день стала показывать гостье казармы. Им пришлось пройти мимо электростанции, там вечно торчали два чумазых истопника. Женщины пронеслись мимо них, здесь мама всегда мчалась во весь дух: электростанция страшно гудела, а мама была пугливой. Она и родственницу заставила мчаться. Истопники аж глаза вытаращили при виде такого зрелища. И тут же сообщили механику, что на дистанции появилась незнакомая бегунья. А механик догадался, что рядом с мамой могла быть только наша фифочка. Он сразу сообразил, что гостья прохлаждается на пляже, и поспешил проверить, там ли она.

Днем у нас на пляже обычно пустынно, только женщины и дети, и фифочка загорала без лифчика. Механик крался к ней, как по канату, покачиваясь и затаив дыхание. Однако барышня нисколько не смутилась при виде его и продолжала лежать по пояс голая. А механика уже трясло как в лихорадке. Он сдавленно прохрипел, что собирается в Хельсинки за запчастями, и спросил, не согласится ли она с ним встретиться. «С большим удовольствием, — улыбнулась фифочка. — Звони».

Тут механик потянул носом воздух и бегом рванул на электростанцию оттуда уже столбом валил черный дым.

Вскоре механик действительно уехал в Хельсинки, разыскал в адресной книге телефон красотки и позвонил ей, но, видно, она была еще на работе. Во всяком случае, никто не ответил. Тогда механик пошел прямо к ней домой и позвонил в дверь. Он не очень-то доверял телефону. Фифочка оказалась дома. Она стряпала еду, и они вместе поужинали. Весь оставшийся вечер проиграли в карты, а потом как ни в чем не бывало легли спать, будто век вместе прожили.

— А ты стоял в темном углу и подглядывал, — ввернул Купаринен.

— Ну что ты, это отец мне рассказал. Механик поделился с ним своими сомнениями: десять лет назад он даже не смог перейти с этой девицей на «ты». Фифочка была ужасная воображала. И вдруг на тебе! С чего бы это? Механик поведал все без утайки. Он просил совета! Отец запретил ему встречаться с женщиной, которая способна впадать в крайности. Поди угадай, чего от нее можно ожидать. И действительно, вскоре эта девушка потеряла в банке пять миллионов, хотя прежде за ней такого не водилось. Полиция начала расследование. Хорошо еще, что через неделю уборщица обнаружила на столике под кипой журналов большой коричневый конверт, который там забыла фифочка. На вопрос, как это могло случиться, она с перепугу ляпнула, что влюблена и собирается замуж. Это чтобы спасти репутацию. Представляешь? Когда человек собирается замуж, мысли его всегда где-то витают, он становится рассеянным и невнимательным. Словом, банк любезно предоставил ей месячный отпуск, чтобы оформить брак. Фифочка тут же написала механику, что неплохо бы через месяц сыграть свадьбу. Сам понимаешь, времени было в обрез, если придерживаться довоенных обрядов и трижды оглашать брак в церкви. Мой отец категорически запретил механику связываться с нашей родственницей. Слишком большой риск, тем более что жить они должны были с нами по соседству. Посуди сам, хозяйка она никудышная, ест одну манную кашу, такая, если ненароком родит, потом будет винить мужа, что из-за него последнее здоровье потеряла. Ребенок начнет подрастать, мамаша и вовсе отчается.

Механик пришел за советом к моей маме (женщины лучше разбираются в подобных делах), и я слышал все это собственными ушами. Мама, бедняжка, так на месте и подскочила, узнав, что наша родственница лежала на пляже без лифчика. Такого прежде за нею никогда не водилось. «Такого, может быть, и не водилось, — криво усмехнулся механик. — Зато все остальное было, не приснилось же мне, в самом деле».

Эти его слова окончательно сразили мою мать. И, разумеется, совета механик так и не получил. Какие уж тут советы!

Когда механик ушел, мама поделилась с отцом своими страхами, а я прикинулся спящим и все слышал. Мне было интересно, троюродная сестра все-таки! Мама была категорически против этого брака. По ее мнению, такая особа может обвести вокруг пальца не только человека с высшим образованием, но даже самого директора банка. И на что ей понадобился наш чумазый механик?! Он и вести-то себя в обществе как следует не умея. Бывало, придет к нам в гости, а сам все щупает водопроводный кран. Однако пришлось жениться. Куда деваться, раз банк приказом дал отпуск своей сотруднице на бракосочетание.

Но только все осталось по-прежнему, жена работала в столице, а муж ее на пограничной электростанции. Вскоре у них родился ребенок. Молодая мамаша чуть рассудка не лишилась, она так пала духом, что и ходить-то за ребенком не смогла. Пришлось мужу позаботиться о младенце. Он отдал мальчишку кормилице, у которой только что родился ребеночек и молока хватало на двоих. Младенец механика подрос и не расставался со своим молочным братцем.

Механик пару раз заехал было к жене в Хельсинки, но фифочка лишь взахлеб читала ему новости из газет, не давая рта раскрыть. Пришлось с ней развестись. Она ожила и похорошела. Да так, что получила в банке свою прежнюю должность. Мама, встретив ее на улице, пыталась серьезно поговорить с ней о ребенке (ребенок звался Энгельбректом), а фифочка в ответ расхваливала какой-то парфюмерный магазин.

Когда мальчику исполнилось пять лет, механик взял его к себе. Общества ему, видите ли, захотелось, да и родная все-таки кровь. Наши женщины очень жалели мальчика, наверное, потому, что он не был их собственным ребенком. Они часто зазывали его к себе, угощали, он охотно шел в гости и везде чувствовал себя как дома: бил горшки, ломал кастрюли, таскал из шкафа еду, а ему все прощали. Если он уносил, побывав в гостях, какую-нибудь ценную вещь, соседки никогда ее не отнимали, а выменивали на что-нибудь яркое и блестящее: на старый водопроводный кран, например, или перегоревшую пробку.

Но доброта и ласка окружающих не могли заглушить дурных наклонностей ребенка. Стоило кому-нибудь обронить монету, как Энгельбрект тут же наступал на нее ногой и не двигался с места до тех пор, пока потерявший не уходил. Тогда воришка с радостным воплем совал монету к себе в карман. Хотя зачем, спрашивается, воровать? Отец же ему ни в чем не отказывал.

Потом у ребенка появилась новая, не менее гадкая привычка, он целыми днями плевался.

…В самом конце зала неожиданно возник белый призрак. Лицо, волосы, сбившиеся набок, юбка — все было белым. К тому же он слегка покачивался. Призрак дружески махнул кассирше рукой и тут же, потеряв равновесие, чуть не упал.

— У нас имеется комната отдыха, — официант подлетел со скоростью ракеты, подхватил женщину-призрак под руку и подвел ее к небольшой двери.

— Ты ничего не ешь, — заметил Купаринен.

— Что же я в таком случае делаю?

— Без конца болтаешь.

Один из официантов вышел из ресторана на улицу покурить. В Америке суровая дисциплина, курить на рабочем месте не разрешается. Мужчина заметил красотку, переходившую улицу, направился к ней и стал делать ей знак остановиться. Интересно, на что он надеялся? Женщина отмахнулась от него перчаткой. Она поспешно вошла в парк, забежала за скамейку и, опершись на нее руками, расставила ноги. И только заметив, как потемнел подол ее юбки, я отвернулся.

Мужчина бросил сигарету на тротуар, загасил ее ботинком, поднял окурок и швырнул на проезжую часть. Потом он вошел в ресторан, улыбаясь, как нашкодивший школьник. Женщины, сидевшие в зале, замерли. Лишь вилки, мелькавшие в их руках, были единственным признаком жизни.

Купаринен принес огромный кусок пирога с сыром.

— Дай и мне попробовать, — попросил я. — В жизни не ел ничего подобного.

— Ты что же, собираешься откусить от моего?

— Я даже не прикоснусь к нему. Отломи немного своей ложкой и положи в ту кофейную чашку, но только, пожалуйста, не облизывай сначала ложку!

— Милый мой, это же Америка! — сказал Купаринен, засовывая ложку в рот и старательно ее облизывая.

— Спасибо. Я расхотел пирога.

— Пойди и принеси себе другой кусок.

Купаринен вдруг заторопился, запихнул в рот разом все оставшееся, вытер губы салфеткой, швырнул ее на стол и пошел прочь. Я догнал его и побежал рядом.

— Куда это мы так спешим?

— Здесь недалеко есть хороший бар.

— Чем же он знаменит?

— Третью рюмку там дают бесплатно.

— Как это так?

— Учти, я отвечаю тебе лишь по долгу службы. К твоему сведению, мужчина, переступивший порог бара, умеет считать только до двух. Он выпивает две свои рюмки и отправляется домой, но если дадут третью, за ней пойдет четвертая, пятая и так до бесконечности. Значит, третья рюмка — роковая, понял?

— Ты хочешь пойти туда?

— Нет.

…Протяжно завыла «скорая». Вой все приближался и приближался, но самой машины еще не было видно. Вот показался белый, как могильная кость, пикап с красными крестами. Он остановился у ресторана. Мгновенно, как крылья, распахнулись дверцы кабины. Из нее выскочили двое мужчин в белых халатах, один из них стал вытаскивать носилки, а второй, не дожидаясь его, побежал в ресторан.

— Это должно было случиться, — заметил я.

— Ты не можешь судить об Америке на основании одного этого случая.

— Я и не говорю ничего такого.

— Кстати, твой рассказ о родственнице был из рук вон плох.

— Зато твой был просто неподражаем.

— Это о войне? Согласен.

…Санитары осторожно вынесли из ресторана на носилках черноволосую женщину в белой кружевной наколке. За ними вышел официант с сумочкой. Он пытался пристроить ее рядом с владелицей, но ему никак не удавалось. Пришлось отдать ее водителю. Носилки быстро вкатили в кузов и захлопнули заднюю дверь. Санитары вскочили в кабину, и машина уехала.

Из ресторана, держась друг за друга, вышли две женщины. С ними вроде все было в порядке. Потом стали выходить и другие. Ресторан вдруг опустел…

Пригородный поезд шел через лес. Земля между рельсами заросла высокой травой, а по обочинам дороги красовался вереск.

— Ах, как забавно! Как будто все сразу увеличилось в размерах, произнесла дама и вдруг испуганно вскрикнула: веточка березы стукнула в окно и затем прошуршала по вагону. Неожиданно возникло круглое, как чаша, озеро. Берег его подступал так близко, что теперь из окна виднелась только синяя водная гладь.

Господин в светло-коричневом костюме, белой рубашке и коричневом галстуке читал книгу. Вагон сильно швыряло из стороны в сторону, и строчки прыгали то вверх, то вниз, а то вовсе исчезали из поля зрения.

— Черт побери! Ничего из этого не получится. — Он достал из-под сиденья портфель и запихнул в него книгу, а потом от нечего делать уставился на входную дверь. Вагоны скучно скрипели, как кости старого ревматика.

Кроме господина и дамы, пассажиров больше не было. По левую сторону двери находилась большая черная печь: закопченная жестяная труба, уходившая в круглое отверстие на крыше, служила дымоходом.

Деревья за окном вскоре исчезли, и замелькали изгороди, стога сена, выступы скал. На поле, маленьком издалека, стоял крохотный мальчик и швырял камни в поезд.

— Где это видано, восемьдесят километров за три часа, — недовольно произнес мужчина. — Надо было все же купить автомобиль.

— Ну что ты, поездом так интересно, много разных станций, смена впечатлений.

— И на все это надо убить целых три часа… Да еще плюс расстройство желудка.

— Не беспокойся, здесь, наверное, есть туалет, — заверила дама.

— Можешь быть уверена, что нет. Если очень попросить, они, возможно, сделают милость и остановятся.

Поезд в который раз замедлил ход на маленькой станции.

Неожиданно в вагоне появился новый пассажир — крестьянин лет пятидесяти. Он слегка замешкался в проходе, разглядывая даму и господина, а потом прошел и уселся прямо напротив женщины.

Некоторое время он внимательно изучал своих спутников и наконец, вытирая ладонью пот со щеки, произнес:

— Да, жара…

— Станет жарко, если надеть на себя в июле шерстяной свитер, покосился господин.

— Шерстяная одежда годится для любой погоды, — живо возразила дама, она одинаково хорошо предохраняет от холода и от жары.

Крестьянин тут же уставился на нее, раскрыв рот от изумления. Женщина была в белой блузке с глубоким вырезом, в узкой черной юбке до колен и в нейлоновых чулках, сквозь которые просвечивала веснушчатая розовая кожа. Она выглядела гораздо моложе мужчины, которому на вид было лет сорок.

— Как там много коров, а пастбища совсем-совсем голые, — вслух сказала женщина.

— Да, совсем голые, — повторил сосед, плотоядно глядя на ее коленки. Лето такое жаркое и сухое. Вот они, бедняги мои, и остались без корма.

— Это что, ваши коровы? — наивно спросила женщина.

— Которые, те, что ли? Да нет, те не мои, — возразил он, не отрывая глаз от ее коленок.

Дама инстинктивно спрятала ноги под сиденье. Господин искоса взглянул на свою жену: тонкие ноздри были у нее нежно-розовые, точно светом пронизанные.

— Подай мне, пожалуйста, шаль, — попросила дама.

Господин вытащил из стоявшего на полке раскрытого саквояжа шаль и молча протянул ей. Дама опасливо прикрыла колени.

— Хейкки, когда же мы наконец приедем? — нервно спросила она.

— Один черт знает, скорей всего никогда. При такой-то скорости.

— Хе-хе-хе. — Довольно рассмеялся сосед и перевел взгляд на полуобнаженную грудь женщины.

Дама заметила это и залилась краской. Наступило неловкое молчание. На очередной станции кто-то пробежал по перрону, заглянул в дверь, но так и не вошел.

— Да, если такая жарища еще продлится, тут и шуба не спасет, — снова хохотнул сосед. Супруги напряженно молчали.

— У вас есть дети? — неожиданно спросил он.

— Нет, — отмахнулась было дама и тут же спохватилась, — то есть да, есть, один.

Господин вытащил сигару и молча закурил. Затем он с отсутствующим видом стал разглядывать все ту же входную дверь. Дама забеспокоилась и как-то невольно взглянула на вырез своей блузки. Крестьянин вдруг наклонился, обеими руками схватил ее за грудь, стиснул и отпустил. И ошалело замер, положив руки на колени.

Муж встал. Дама расслабленно всхлипнула.

— Перестань реветь, — приказал он. — А вы… вас я попрошу пройти со мной в соседний вагон. Предстоит чисто мужской разговор. — Он направился к выходу, а крестьянин понуро поплелся за ним на негнущихся от страха ногах.

Дама зарыдала, уткнувшись в оконное стекло.

— Свинья! — негодовал муж в соседнем вагоне. — Да как вы осмелились, кретин! Сядьте вон там, подальше, чтобы не мозолить людям глаза. Вы что же, прохвост этакий, всегда хватаете незнакомых женщин за грудь?

— Нет… — низко опустив голову, пробормотал тот.

— Может быть, вы женщин никогда не видели?

— Да видел я, — стыдливо буркнул провинившийся.

— Как же вы осмелились на такое, да еще с моей супругой. Имейте в виду, она там сейчас одна и мне надо скорее вернуться. Так что покончим с этим делом, и побыстрей.

— Я…Я… не хотел оскорбить, — вскинулся провинившийся. — Я возмещу убытки.

— А хватит ли у вас денег? — свысока спросил муж.

— Да, да, я заплачу, — заторопился тот. — Сколько вы хотите?

— Это будет стоить… не меньше чем двадцать тысяч, — с притворным вздохом сказал господин.

Крестьянин поспешно достал бумажник, вытащил деньги и молча протянул их оскорбленному.

— Оставайтесь здесь, — выговаривал ему муж. — Если только вы осмелитесь прийти в наш вагон, я вышвырну вас из поезда. Вы просто не отдаете себе отчета в своих поступках, другой бы на моем месте подал в суд. Ну да ладно, я не привык расстраиваться по пустякам, профессия хирурга обязывает.

Когда хирург вернулся к своей жене, та уже успокоилась и вытирала слезы.

— Я так испугалась, Хейкки. Какая неслыханная наглость! Такого со мной еще не случалось.

Господин снял с гвоздя черное женино пальто и, бросив ей на колени, строго сказал:

— Прикройся.

— Может быть, ты думаешь, что это я во всем виновата?! Взгляни сам, разве я так уж обнажена?

— Можешь считать, что это был комплимент твоей внешности. Есть чем гордиться, мужичишка рехнулся, увидев твою грудь.

Дама снова заплакала.

— Не расстраивайся. История и яйца выеденного не стоит, — успокоил ее муж.

— Что ты с ним сделал? — робко спросила дама.

— Надавал по морде, как всякий порядочный мужчина, и предупредил, что, если только он сунется сюда, я ему голову оторву.

— Только не нужно было говорить ему, кто мы такие. А то все узнают.

— Я не так глуп, как тебе кажется.

— А он что-нибудь объяснил? — полюбопытствовала жена.

— Он? Да если б он хоть слово сказал, я б его тут же в окно выкинул.

В соседнем купе «козел отпущения» во всеуслышание жаловался какому-то старику, как несправедливо с ним обошлись. Немного погодя к ним подсел молодой парень и, с любопытством выслушав эту историю, пошел взглянуть на пострадавших. Он вернулся и объявил на весь вагон:

— Эй, послушайте, эти аферисты еще сидят там. Идемте!

Дождь лил подряд три недели. А река текла через поле. Она словно распухла, бежала без волн, с водоворотами. В ее струях возникали и двигались продолговатые воронки. Упавшие в воду березовые листья кружились, ныряли и снова выплывали на поверхность, но уже ниже по течению.

По дороге, пересекающей поле, шагал отряд. Он прошел через небольшой березняк, который поредел, как память о прошлом. К затылкам солдат, к их одежде и винтовкам прилипли березовые листья, точно отряд парился в бане не раздеваясь, не скидывая оружия. Последние еле тащили ноги. Метрах в пятидесяти позади всех плелся толстый лавочник из деревни и двое пожилых хуторян. Лавочник угощал приятелей куревом, и они на ходу дымили. Лавочник шел в своем темпе, хуторяне — в своем, все не в ногу.

— Батраку и то есть тут выгода, ведь обмундирование выдают, — рассуждал лавочник.

— Не отставайте! — крикнул им кто-то из последних в цепочке.

— Шагайте, шагайте, мы за вами чинарики подбираем! — крикнул в ответ лавочник.

На глинистой дороге оставались вмятины от солдатских сапог, в них тут же набиралась вода, и все это здорово смахивало на тесто, из которого формочкой вырезают разные разности. Причем след правой ноги у всех как-то смешно загибался. Наверняка отряд состоял сплошь из крестьян, у них, как правило, правая стопа вывернута: когда плугом пашут, приходится нажимать на перекладину, чтобы перевернуть его.

Отряд пришел во двор хутора Койвуранта. Дом стоял на высоком берегу реки в большом березняке. Березы были такими старыми, что даже почернели и покрылись струпьями. Под березой, выдолбленная из одного ствола, лежала восьмиметровой длины плоскодонка, которую хозяин вытащил из воды лет пятнадцать назад. На нее приезжали поглядеть работники музея, но ничего не сказали. Может, собирались перетащить в местный музей, да так и позабыли. В лодке стояла вода — до самых краев. Пока командир вел в избе переговоры с хозяином, мужчины разглядывали лодку, тюкали по ней ногами.

— Теперь такие большие деревья уже не растут, — сказал кто-то.

Хозяйский сын вышел во двор, утирая рот. Скотницы высунулись в чердачное окно.

— Девушки, давайте сюда! — крикнул им лавочник.

— Мы боимся, у вас ружья! — ответили они и залились смехом.

— А мы их на то время отставим! — крикнул лавочник.

Командир и хозяин вышли во двор. Хозяин показал, где можно размещаться. Девушки тут же исчезли из окна.

Все перебрались в ригу, стоявшую в березняке, метрах в ста от дома. Кое-кто из молодых забрался в стог обмолоченной соломы, но оттуда пришлось скоро выбираться — очень сквозило. В ригу натащили подстилки и устроились на полу и на колосниках. Хотя дверь оставалась открытой, в риге стояла такая темень, что не видно был даже стен. Лавочник пополз по колосникам и угодил ногой в дыру, через которую зерно сыплется в мешки. Он тут же слез оттуда, сел на пороге и принялся рассматривать ногу. Она была белая, толстая и крепкая.

— Кто первый встанет на часы? — спросил командир.

— Я, — отозвался лавочник.

— Ну что ж, хорошо.

— Я пошутил. Я всегда шучу. Прошу отменить команду. Вызвался кто-то из молодых.

Быстро темнело. Еще несколько минут назад можно было узнать стоящего в дверях человека, а теперь уже скоро не разберешь — лицом он стоит или спиной. Наверху рассказывали анекдоты, лавочник болтал не умолкая.

— Знаете, что случилось с той старой девой, которая пошла к доктору узнать — какой в ней изъян?

— Что же с ней случилось?

— А ничего. А знаете, что случилось в парикмахерской с тем мужиком, у которого все время дергался один глаз?

Сквозь березы виднелись огни большой избы. Окна напоминали окошечки в будке киномеханика, через которое снопы света тянутся на экран. Когда кто-нибудь в доме проходил перед лампой, все окно заполняла тень.

Внизу кто-то говорил о Маурице. Мауриц скончался — понял наконец командир. Сначала он подумал, что Мауриц — водитель, с которым случилось что-то смешное.

— Вот уж и Мауриц выпустил из рук баранку и отправился восвояси. Дом у него остался в полной исправности. Поди знай, кто там теперь станет хозяйничать. Так оно и получается, когда насос начинает шалить, тут, ребята, уже не до скорости, жми не жми на тормоза — все одно, черт побери. Если всю жизнь вкалывал, не покладая рук, так хоть та от этого польза, что отойдешь легко. Не успеешь и оглядеться — в каком порядке тут твое хозяйство останется.

— Вы это о ком? — спросил сверху лавочник.

— О Маурице.

— Маурицу пришел срочный вызов. Просто не верится. Я его в понедельник в лавке видал. Мужик был — само здоровье, хоть на выставку вези.

— Не курите здесь, — предостерег командир. — Еще пожар устроите. Я пообещал хозяину, что мы не спалим ему ригу.

— А как же этот Мауриц помер? — спросил лавочник.

— Пришел вечером с молотьбы, сел на лавку и вынул из кармана гребешок вычесать остья из головы. Поднял руку, провел гребешком по волосам и свалился на пол.

— Да, ребята, человеческая жизнь — штука ненадежная, — пустился рассуждать лавочник. — В Дании были такие кофейные чашки с надписями — вроде как у нас пишут «Папина чашка», «Мамина чашка», «Зайкина чашка», так там было: «Не тужи, жизнь такая потеха, из которой все равно живым не выберешься».

В риге стало тихо, солдаты уснули. Когда они поворачивались с боку на бок, солома шуршала. Многие, лежа на спине, храпели. Лавочник еще некоторое время поговорил, убаюкивая себя:

— Мауриц, ребята, был хороший мужик. Всегда возвращал долги, да и делал их неохотно. Мы всегда ладили. Я — честный человек, а когда покупатель тоже честный — все идет хорошо. Я ему сколько раз говорил: бери в долг. Долг — не грех. Вся коммерция на том стоит, что один другому доверяет. А то бы и промышленность и торговля остановились. Когда люди друг другу доверяют, значит — верят в то, что дела идут хорошо. Долг — это знак доверия…

Утро подкрадывалось медленно и осторожно, как неприятель. Падавшие с крыши похожие на стеклянные бусинки капли били по длинной луже, будто играли на ксилофоне. Командир спал у двери, разинув рот, словно упал сверху. Солдаты, выходя на улицу и возвращаясь, осторожно перешагивали через него. Лавочник и кое-кто из хуторян позажиточней пошли с молодым хозяином в дом выпить утреннего кофе. Сонные, с соломой в волосах, они сидели на скамье. Руки у них отекли и с трудом удерживали чашки.

— Как это вы, лавочник, пожилой человек, не устаете бегать за молодежью? — удивлялась старуха.

— Какой же я пожилой? — возразил лавочник. — Просто не слежу за собой.

Беседу прервала команда, донесшаяся с улицы. Командир начал строить отряд. Завтракающие заторопились. Лавочник по ошибке захватил чашку с собой и заметил это только в дверях. Спешка не позволяла ему принести чашку обратно на стол, а приличия не давали унести ее с собой. Наконец он поставил ее на пороге. Из-за этой возни он отстал от других и, бросившись в сени, захлопнул за собой дверь. Чашка слетела и завертелась на полу.

Солдаты выстроились перед ригой в две шеренги. Они дрожали от холода.

— Господин начальник, — сказал лавочник. — У лавочника Косонена куда-то запропастилось ружье.

— Ну идите поищите, — разрешил тот.

Лавочник пошел в ригу. Отряд ждал его возвращения. Через минуту он вернулся с винтовкой в руках и встал в строй.

— Обстановка такая: противник в той стороне, откуда мы пришли, — сказал командир. — Мы будем продвигаться по берегу реки, пока не столкнемся с противником. Река — боковая граница. Наша задача — застать противника врасплох. Поэтому нам до последней минуты надо скрывать наше передвижение и нашу численность. Чтобы выяснить расположение противника и его намерения, вышлем разведывательную группу. Она переправится через реку и пойдет по краю поляны вон в ту сторону. Ей нельзя себя обнаружить. О результатах доложите мне. Остальные останутся здесь, на опушке леса, в состоянии боевой готовности и укрепят свои позиции со всех сторон. Вопросы есть? Кто вызовется добровольно?

— Я! Я! — выскочил лавочник.

Отряд оживился. Все вызывались добровольцами. Командир выбрал в разведывательную группу лавочника и двух пожилых хуторян.

— Вы будете командовать.

— Вот бы Элли теперь на меня поглядела, — сказал лавочник.

Мужики сообща снесли за излучину — метров за триста — четыреста вниз по течению — хозяйскую лодку. Разведчики переправились через реку и спрятали лодку в прибрежных камышах.

Отряд расположился на опушке леса.

На мосту, в километре от отряда, появился транспорт. Сначала проехал грузовик. За ним шла легковая машина, потом пять человек на телегах. Грузовик, задрав нос, поднялся с моста на поле. В центре кузова возвышалось что-то белое, похожее на цинковый гроб, а по бокам стояли две елочки. Из ложбины у моста выбрался и встал во весь рост какой-то человек. Казалось, что у него четырехугольная голова. Через три метра от него из канавы вылез другой человек и тоже встал у дороги. Потом поднялся третий… По мере того как похоронная процессия двигалась через поле, там вырастал почетный караул. Скоро вдоль дороги, от моста до самого леса, выстроилась целая цепочка. Медленно, словно колеблясь, солдаты, прятавшиеся на опушке леса, последовали примеру противника.

— Маурица хоронят, ребята! — сказал кто-то.

Через поле от дороги в сторону Койвуранта направился человек. Каждый раз, перепрыгивая через канаву, он взмахивал руками. Командир пошел по полю ему навстречу. Они встретились и, точно отражения, встали друг против друга. Потом вместе дошли до опушки.

— Из-за похорон все наше ученье пошло насмарку, да что поделаешь. На этот раз придется прервать. До отпевания в церкви все равно уж не разработать другой диспозиции. Надеюсь, в следующий раз больше повезет, говорил окружной начальник. Потом он пошел в Койвуранта и позвонил в деревню, велел машинам, которые там находятся, забрать тех, кто остался на берегу реки.

— Когда они прибудут, скажите им, чтобы расходились. Ученья окончены, наставлял командир молодого хозяина.

Тот зашагал к дому и приветствовал появившегося из-за угла окружного начальника, лихо отдав ему честь.

Отряд потянулся через поле в сторону шоссе. Дождь прекратился. Когда солдаты выбрались на дорогу, тучи рассеялись и выглянуло солнце. Кое-где показалось синее небо.

— Воздух! — крикнул командир.

Разведывательная группа на другом берегу реки шла по узенькой лесной дорожке, вдоль которой лежали кучки битого кирпича.

— Чья это дорога? — спросил лавочник.

— Суометси. Это его дорога к картофельной яме.

— Я, кажется, наболтал там лишнего, — сказал лавочник. — Трепался больше, чем положено. Ну и ладно. Они ведь все знают, что я люблю языком почесать. Лавочник остановился.

— Я, ребята, даже по-французски знаю: жи вотр эжет, бегуза кустик.

Сзади послышался грохот телеги. На ней ехал человек с серым лицом. Все остановились поздороваться.

— Отвозил на станцию компанию Лийсы, — объяснил подъехавший.

— Послушай, Суомется, — сказал лавочник. — Напрасно ты весной не купил сеялку. Теперь они подорожали, словно постройки Хильи, когда из окон не стало видно ничего, кроме неба. Но я знаю, что делать. Давай пошлем заказ и пометим его задним числом, тогда получим по старой цене. Я и раньше так делал, всегда получалось.

— Видно, Маурица хоронят, — сказал Суомется.

— Что же не пошел на похороны? — заметил один из хуторян.

— Надо было пойти, но как-то так получилось…

— Быстро пришлось Маурицу собраться — не по приглашению, а по приказу, — сказал лавочник.

— Да-а, история… Но пойдемте, ребята, кофе пить, — предложил Суомется.

— Спасибо. Мы, правда, только что пили в Койвуранта, — ответил лавочник.

— Ну и у нас можете выпить.

Лавочник и его спутники забрались на телегу. Они стояли в затылок друг другу, каждый держался двумя руками за ремень впереди стоящего. Только лавочник схватился за подол рубахи Суометси. Когда телега натыкалась на кучу кирпича, ездоки так стремительно делали шаг вперед, что раздавался треск. Когда колеса вылезали из рытвины, они делали шаг назад.

Хозяин пригласил их в комнату, а сам пошел в кухню и велел женщинам приготовить кофе. Женщины что-то затараторили, возражая ему. Воскресный день, время идти в церковь, а эти только чужие поля топчут. Хозяин закрыл дверь и совсем скрылся на кухне.

Так как все гвозди на стенах были заняты, гости не могли повесить свои винтовки и составили их пирамидой на полу. Там они и стояли, как положено по уставу. Лавочник уселся в двухместную качалку. Поскольку Суомется задерживался, один из хуторян растянулся на диване. Второму тоже захотелось лечь, и он примостился рядом с приятелем. Суомется вернулся в комнату и сел на стул.

— Что-то разморило меня, — сказал тот, что лежал с краю. Хозяйка внесла кофе, и все сели к столу. Один из хуторян, свесив ногу на пол, прикорнул на диване.

— Моя нога… Моя нога… — застонал он.

— Эк его, всегда он во сне кричит, — сказал другой хуторянин.

— Моя нога… Моя нога… — монотонно и жалобно кричал тот.

Лавочник встал, положил ногу спящего на диван и начал рассказывать, какой сон приснился его жене:

— Она говорит: пришли к нам гости, Хелениус пришел. Она пошла варить кофе. Потом налила чашки и вернулась на кухню. Она, вишь, заметила, что в кофейнике лежит какая-то дрянь. Там оказались мои грязные носки. Она не решилась наливать по второй чашке. Сказала, что никак не может, раз мои носки в кофейнике. Я будто бы пришел на кухню — заставляю ее еще налить, а она ни в какую, но и мне не решается сказать, что в кофейнике носки…

— Моя рука… Моя рука… — послышалось с дивана.

— У него рука затекла, — решил лавочник, встал и вытянул руки спящему.

— Мой живот… Мой живот…

Из радиоприемника на кухне доносились слова молитвы — передавали богослужение.

— Неужели уже обедня идет? — удивился лавочник.

— Проясняется, — заметил один из хуторян.

— Где? — спросил лавочник.

— Да там, на улице.

Справа лежал огромный серый и неподвижный, как труп, Финский залив. Даже днем там был беспросветный мрак. Волн различить невозможно было, сколько ни вглядывайся. Песчаный берег терялся в далекой дымке.

С нашей гряды хорошо просматривалась равнина, на которой рос негустой лесок. Там, внизу, саперы вырубали деревья и сооружали проволочное заграждение. Дальше высилась гряда, в точности такая же, как наша, темный сосновый лес ее сливался с серым небом. Вдоль той, другой, и проходила передовая.

Шел дождь, он шел уже так давно, что к этому привыкли. Время от времени с деревьев срывались тяжелые капли и глухо ударялись о землю, как плевки. Мы поднимались на нашу гряду рыть третью линию траншей: решили незаметно от неприятеля перенести передовую на более выгодную позицию. Нам отметили белой известковой линией ход новой траншеи. Почва была песчаной, в день каждый из нас должен был продвинуться на пять метров. Боевой окоп делается узким: на дне шестьдесят сантиметров, а наверху — метр. Глубина — полтора метра.

Копали мы вдвоем, так намного легче, тем более что напарником моим оказался довольно крепкий парень, куда сильнее меня. Мы покончили с работой за два часа и ушли. Решили подкрепиться у себя на артиллерийской позиции. И вот спокойно сидели и болтали. Со стороны залива доносились бульканье и посвистывание, будто в котелке мирно варилась картошка. Это был лишь слабый отголосок канонады: немцы вели артобстрел Ленинграда.

— Не очень-то там сейчас весело, — заметил мой друг.

— Здесь, что ли, хорошо?

— Все лучше, чем там.

— Там город, а здесь насквозь промокший лес, не забывай этого.

…Казалось бы, совсем недавно я окончил лицей. Потом была офицерская школа в Хамина, из которой меня, правда, исключили… Может быть, оно и к лучшему?.. А тут еще я здорово опоздал из отпуска, загулял на собственной свадьбе. Вот так-то! Судили, конечно, и военно-полевой суд отобрал у меня одну нашивку. «Возьмите уж заодно и вторую, так вас и так», — не выдержал я. Отобрали и вторую. Наплевать им, что я успел отличиться во многих боях.

…Мы сидели и трепались о том о сем, и тут подошел к нам полковой интендант майор Метсякууси.

— Где у вас мусорная куча? — грозно спросил он, наступив на отбросы.

— Куча как раз под вами, господин майор, — отчеканил я.

Он тупо уставился на меня. Я, надо сказать, произвожу впечатление интеллигентного человека, и в конце концов майор расценил это как дерзость.

— Смир-р-но! Руки по швам. Запрещается выбрасывать мусор на позиции! заорал Метсякууси и принялся изучать содержимое кучи. Сначала он разворошил рукой картофельную шелуху (ну и дерьма же было внутри!), потом снял перчатки, чтобы не запачкать, и начал усердно вытаскивать все по порядку: заплесневевшую картофелину, проросшую, всю в шишках и наростах, и, наконец, полугнилую. Тут майор обрадовался, поднес ее к заблестевшим глазам и слегка ковырнул ногтем: — Ага, съедобная картошка! Вот что они вытворяют! Предупреждаю, если будете такую выбрасывать, картошки больше не получите. И зарубите это себе на носу.

— Так точно, зарубим, господин майор.

Я удивился, как он не слопал эту гниль. Поговаривали, будто майор на глазах у солдат прямо-таки пожирает отбросы, чтобы продемонстрировать их съедобность. Но сейчас, вероятно, зрителей было слишком мало, всего двое, он не стал устраивать представления и ушел.

Только мы сели снова, как заявился командир батареи Вики Сунд, самый толстый в мире артиллерийский капитан. Вечно голодный, Вики всюду неотступно ходил за интендантом. Еще бы, одна ножища нашего капитана с мое туловище! Уникальное зрелище, скажу я вам. Нас отправляли на фронт со станции Коувола, так люди просто диву дались: «Боже праведный, а таких-то зачем берут на войну? Кому понадобилось это пушечное мясо?!»

Вики только посмеивался. У него было большое имение, и каждые две недели ему присылали из дома полтелячьей туши и деревянные ящики с хлебом и картошкой. На ящиках было аккуратно выведено: «Зимнее обмундирование».

— Что вы тут прохлаждаетесь? Идите выполнять задание! — с брезгливой миной приказал Вики.

— Уже выполнили, господин капитан! — ответил я.

Но Вики не поверил. Пришлось тащиться и показывать.

— Молодцы, и в самом деле вырыли. — Вики угостил нас сигаретой и ушел.

Мы спрыгнули в мокрый окоп и, сев на рукавицы, закурили. Если бы нам не помешали, вероятно, мы так и проболтали бы здесь до самого вечера. Но вдруг появился незнакомый капитан, остроносый, смахивающий на иностранца.

— Кончил дело — гуляй смело, верно, мальчики? — Он протянул сигареты.

— Да мы уже курим.

— А вы положите за ухо, выкурите потом, — посоветовал он и бодро спросил: — Как тут у вас насчет боевого духа?

— Кончился бы наконец этот дождь и эта проклятая война, — вздохнул я.

— Артиллерист?

— Так точно, артиллерист.

— Зря жалуешься. На фронте не так уж плохо быть артиллеристом. Кстати, кто у вас командир батареи?

— Капитан Сунд.

— Не знаю такого.

— Быть не может, этакая туша!

— Все равно не знаю. Так вот, мальчики, чем баклуши бить, лучше помогите мне. Я тут недалеко ящики с гвоздями припрятал, они валялись на дороге. Зачем добру зря пропадать! Ящички-то ничейные!

— Ну что ж, годится, — согласился я.

Капитан пошел первым, и тут только обнаружилось, что сзади на поясе у него русский наган. Мы спустились по тропе вниз. Проволочное заграждение было уже готово, но в одном месте зияла большая дыра.

— Осторожнее, идите за мной, здесь мины, — предупредил капитан.

— Что он сказал? — спросил мой друг.

— Он сказал, тут мины.

— Ну и черт с ним!

— Кто не верит, может пройтись, — добавил капитан.

— Я не говорил, что не верю.

— А то попадется такой, ни за что не поверит, пока на собственной шкуре не испытает. Но в жизни-то не все можно испытать на себе, это точно.

Противоположный склон не был расчищен, мы повернули налево и пошли вдоль него.

— Ишь ты, сколько колючей проволоки, целые километры, — удивлялся мой друг. — Я думаю, не так-то просто ее сварганить.

— Почему? — поинтересовался капитан.

— Больно колючая!

— Не волнуйтесь! — усмехнулся капитан. — Проволоку делают машины.

— Еще бы, просто так, голыми руками, и не схватишь.

— Слушай, а ты у нас, оказывается, умник!

Мы все шли и шли, и лишь когда отмахали километров пять по верху гряды и по равнине, капитан объявил перекур. Он дал нам по сигаретке. Присели на корточки и закурили. Тихо было, кругом сплошь лес. И вдруг за спиной у нас прогремели выстрелы.

— Вас как зовут? — невозмутимо спросил капитан.

— Хэмелайнен.

— Вы что, из Хэме?

— Да нет, из Хельсинки.

— Так обычно и бывает, а в самом Хэме и не встретишь Хэмелайнена… Стихло, по-моему. А ты что скажешь, умник?

— Ничего.

— Тогда пойдем дальше. Вроде бы где-то тут я прятал ящики.

— Послушай, — мой напарник пнул меня в бок. — Кто он такой, а?

— Откуда мне знать?

— И зачем только нас нелегкая понесла!

— Черт, как сквозь землю провалились! Должны же быть где-то рядышком, капитан почесал в затылке. — Неужто кто-то оказался хитрее нас?!

Мы прибавили шагу.

— Смотри, у него русский наган, — шепнул мой друг.

— Да вижу я.

— А у меня и винтовки-то нет.

— Тише ты, он услышит.

Тут явственно донесся шум и треск, будто где-то впереди валили лес. И действительно, вскоре мы увидели человек двадцать, яростно работавших топорами, причем совсем незнакомых.

— Лес рубят — щепки летят, — заметил капитан. — Вы устали?

— Нет.

— Эти люди, по-видимому, совсем из другого отряда. Выходит, мы проскочили.

Повернули и пошли обратно.

— Вот увидишь, нет у него никаких ящиков.

— Тсс, помалкивай.

— В чем дело? — вмешался капитан. — Кажется, нашему умнику уже все порядком надоело. Что ж, сядем покурим.

Мы плюхнулись на мокрую землю, как в кадушку с водой.

Три ящика с гвоздями вскоре нашлись в ближних кустах, они были поставлены один на другой. Капитан вытащил средний и уселся на него.

— Что это умник такой мрачный? Неужто устал? Не верится, разве что самую малость. Такого богатыря усталость не берет.

— Не устал, — мой напарник схватил сразу два ящика, а капитан только сделал вид, что тоже собирается нести.

Мы поплелись в обратный путь. Спустились в долину и сразу же с головой пропали в густом и высоком кустарнике. Целых полчаса мы продирались сквозь него, как сквозь заросли камышей, — такая же пытка.

— Скоро уже наша дыра, — бодро сказал капитан.

Словно в ответ, со стороны проволочного заграждения застрочил автомат. Он трещал, будто игрушечный. Мы бросились на землю.

— В чем дело? Почему в нас стреляют? — удивился капитан. — Эй вы, не стреляйте!

— Кто там кричит? — спросили «кусты».

— Да Йокилехто.

Снова рвануло и шарахнуло.

— Это Йокилехто. Вы что, не слышите?

— Слышим, конечно. И откуда они только берутся?

— Что?! Да ты у меня сейчас схлопочешь за эти слова. Я капитан Йокилехто.

— Видали мы таких…

— Ну и дела, — возмутился капитан, — придется переползать на другое место.

Как только мы поползли, «кусты» угрожающе зашевелились: они умели стрелять.

— Не стреляйте, не то я прикажу открыть огонь, — рассердился капитан.

— Ишь, гады, так залегли, что и не зацепишь, — переговаривались в кустах.

— Ой, ящик выронил! — спохватился мой друг, отползая назад.

— Куда это он? — быстро спросил капитан.

— Он ящик выронил.

— Вот сумасшедший, ящик вздумал искать! Здесь же кругом мины. Только помалкивай. Вскоре показался мой друг.

— Надо же, вернулся оттуда, живой.

— Я ящик уронил.

— Да знаю. Хэмелайнен мне уже доложил. Стемнело. Мы ползли и ползли.

— А вдруг здесь мины? — занервничал мой друг.

— Без паники! Спрашивается, кто и когда мог заминировать этот кустарник?! Давайте лучше послушаем, почему-то моря совсем не слышно. А что это такое сыпучее, интересно? Ха, да это же песок. А вот и вода! Ну что ж, обыкновенная вода. Ничего страшного.

Я и не заметил, как уже стоял по грудь в ледяной воде. Волна бесцеремонно съездила мне по физиономии.

— Кто-нибудь видит зарево? — не унимался капитан. — Вот темнотища, ни зги не видно. Где же этот Ленинград, черт возьми, провалился он, что ли? Там же должно все полыхать.

— Стой! Кто идет? — спросили глухо, будто из-под земли.

— Это капитан Риббентроп! — крикнул остроносый. — Не узнаете?

— Ага, ну покажись, раз назвался, — пролаяли из подземелья. — Выходи, выходи, что же ты?

В небо взметнулась ракета и осветила все вокруг. Мы почувствовали себя словно раздетые и побежали со всех ног, пока, наконец, не ввалились в лес. Я заметил, что на берегу не было заграждения, по-видимому, еще не успели сделать, а может быть, просто проволоки не хватило.

— Да кто ж вы такой на самом деле? — не выдержал мой ДРУГ.

— Я же только что назвался, — отмахнулся капитан.

— А тот, кто спрашивал, Молотов, что ли?

— Как вы разговариваете с начальством! — вдруг рассвирепел капитан. Фамилия!

— Егерь Лохенполви.

— Что-что?

— Лохенполви, Вильо.

— Врет и не краснеет. Вот погоди, я выясню твое настоящее имя. Молись, пока не поздно.

— Разрешите обратиться, куда поставить эти ящики? — спросил я в надежде избавиться от капитана. На самом-то деле свой ящик я «обронил» еще на берегу моря.

— Ящики? Вы все еще их несете? Да суньте их куда-нибудь, куда хотите, хоть в задницу, этой войне не очень-то нужны ящики с гвоздями.

Тут мой друг не выдержал и грохнул ящики об землю.

— Ах, твою… А я, идиот несчастный, всю дорогу тащил их, — сказал он, чуть не плача.

— Зачем так отчаиваться?! Главное, что я вас за это не ругаю.

— Ничего! Это в последний раз! Больше уж меня не проведешь. Распелся: «Ящики, ящики, ящики…»

— Ну, наш умник что-то раскис. Пора, наверное, спать, ребята. Большое вам спасибо за помощь.

— За «спасибо» курица яйцо снесла.

— Вы что это, смеетесь надо мной?

— И не думал, господин капитан.

— Смотрите у меня.

Тут я не на шутку рассердился.

— В конце концов, что это за издевательство, господин капитан? Во имя чего, спрашивается, мы, рискуя жизнью, перли на себе эти ящики?

— Можете забрать их себе.

— А те, что в лесу деревья валили, были не наши. Думаешь, мы не поняли? — не отставал мой друг.

— Разумеется, не наши. Наконец-то до вас дошло! Неужели трудно было догадаться: за то время, пока мы с вами ящики искали, передвинули линию фронта.

— Е-елки, так вот, оказывается, в чем дело! — поразился мой товарищ и моментально успокоился.

— Вот умник наш и сообразил. Совсем другое дело… Закурить бы после такой встряски, да сигареты намокли.

— А моя так и лежит за ухом, — обрадовался мой друг. Я стал искать свою, чуть ухо не оторвал, дурак, но сигареты не было.

— Спокойной ночи, — сказал капитан. — Днем встретимся, посмеемся над этой историей.

Но мы больше так и не встретились никогда, тем более днем.

…Дело было в поезде. Молодой человек уронил расческу. Расческа эта закатилась под батарею. Молодой человек нагнулся, пошарил по полу, поводил рукой между витками батареи, но расчески и след простыл. Что потеряешь в поезде, ни за что не найдешь. Что расческа, расческа — пустяки, я вот однажды билет потерял. Он упал и тоже провалился за батарею. Я его, разумеется, с тех пор больше не видел. Тут, как назло, появился кондуктор и сурово так сказал:

— Прошу тех, кто вошел на станции Хювинка, предъявить билет.

Он двинулся к нашему ряду, а я сидел себе как ни в чем не бывало.

Им, кондукторам, говорят, даже положено различать новых пассажиров по каким-то приметам. Новенький как-то бодрее и оживленнее, что ли. Зимой его легко распознать по ботинкам — если они в снегу, сомнений и быть не может. Кондуктор, ясное дело, глядит в глаза пассажиру. Пристально так. Некоторые безбилетники начинают нервничать и озираться, а другие просто тупо смотрят в пространство. Я тоже не решился встретить сверлящий взгляд кондуктора. Куда интересней было следить, как качались занавески по ходу поезда: все вроде бы в одинаковом ритме, ан нет, некоторые все же чуточку запаздывали. Любопытно, отчего бы это? Может быть, они были длиннее? Или тяжелее? Да нет, вес тут ни при чем.

Каждый школьник знает: ам-пли-ту-да не за-ви-сит… та-тата-та, та-та-та-та — повторял я, как попугай, до тех пор, пока кондуктор не прошел.

Едва опасность миновала, я снова стал лихорадочно искать свой билет. Искал вплоть до самого Тампере, но так и не нашел. Вот и этот молодой человек наверняка будет искать свою расческу до самой последней минуты и все равно не найдет.

Однажды, помню, на станции Хэмеенлинна в наш поезд неожиданно проник продавец лотерейных билетов. Он шел как-то крадучись, на цыпочках, и все жался к сиденьям. Вроде бы «я — не я, и лошадь не моя». Лотерейщик с трудом удерживал пухлую кипу билетов, перехваченную тонкой красной резинкой. Вдруг что-то хлопнуло, и резинка перелетела на спинку моего сиденья, как раз вровень со щекой, да так и застряла в обивке. Помню, у меня у самого однажды «выстрелила» в точности такая же резинка и села на кромке обоев под потолком. Что ее там держало, интересно?.. Под утро она все же шлепнулась на пол… Вот и лотерейные билеты, к ужасу продавца, тоже полетели на пол. Причем нет чтобы врассыпную, а то образовали какие-то странные завихрения и кружили себе и кружили… Вы бы видели, какую бешеную энергию развил при этом продавец: он извивался и на лету выхватывал свои билеты из этих «воронок», чтобы они — упаси боже! — не коснулись пола. И что за спешка, спрашивается?! Сгорели бы они, что ли?! Тут меня и осенило: торговал-то он ими незаконно. И помочь ему было нельзя — еще подумал бы, что я хочу присвоить его дурацкие билеты.

Лотерейщик наконец сошел в Риихимяки, а мне предстояло трястись до Хельсинок. Я откинулся на спинку и приготовился вздремнуть, да тут заметил, что под скамьей напротив что-то белеет. Пригляделся, оказалось, лотерейный билет. Я поднял его, надорвал и развернул — глухо. Потом увидел: между витками батареи торчит еще один. Я нагнулся за ним, а под скамьей еще три, а там еще и еще… На сей раз два из них выиграли по новому билету. Тут уж, как говорится, нельзя было упускать случая. Я нырнул под скамью и пополз собирать урожай… Я выполз в противоположном конце вагона на глазах у изумленных пассажиров и, отряхиваясь, побежал в тамбур. Сгорая от нетерпения, я вскрыл их и просмотрел: билетов было свыше тридцати, но ни один из них не сделал меня, как пишут в газетах, счастливым обладателем фотоаппарата, велосипеда шли радиоприемника. Мне, правда, выпало с десяток новых билетов. Но кого это волновало?!

Урна, по форме смахивавшая на бутыль из-под виски, давно переполнилась надорванными лотерейными билетами. До чего же они длинные — смотреть противно! Каждый приходилось, разворачивать раз пять. У меня пропала охота искать. Что за лотерея такая, хоть бы раз почувствовать вкус выигрыша! В принципе-то я не против лотереи. Бывает, повезет. Взять хотя бы ту лотерею, которую затеяли у нас на институтском вечере. Я тогда еще студентом был, золотое времечко! Мы устроили ее для себя, всего на девяносто девять человек, никого из посторонних не было. И что вы думаете? Выигрыш, как нарочно, пал на нашего профессора. Да не просто выигрыш, а большущая бутылка заморского вина с шикарной этикеткой. Я не успел разобрать названия, когда ее демонстрировали залу, а жаль. Было как-то неловко отдавать бутылку профессору — все знали, что он убежденный трезвенник. Кое-кто предложил преподнести ему настольную лампу, что стоит в кабинете куратора. Но поздно, все уже видели выигрыш. Профессор, кстати, очень обрадовался. Он даже прижал бутылку к груди, студенты смеялись, сам профессор хохотал больше всех, даже больше, чем требовало приличие. Его почему-то сразу потянуто домой, хотя обычно он задерживался со своими питомцами до начала танцев. Но не успел профессор выйти за дверь, как раздался грохот. Бутылка упала и разбилась вдребезги, на мелкие осколки. Осколки разлетелись до самой парадной двери и усеяли улицу перед входом. Они еще долгое время похрустывали у нас под ногами. Небось и сейчас все еще хрустят. Вот люди — не догадались дать профессору портфель, не стал бы он прятать бутылку за пазуху, как самый обыкновенный пьянчужка.

Я не мог отвязаться от этих воспоминаний, потому что молодой человек напротив беспрерывно искал свою расческу. Порой он все же садился на свое место, как и подобает нормальному пассажиру, но сразу же вскакивал и снова принимался за дело, точно убеждая себя, что до сих пор и не искал вовсе, а настоящий поиск еще впереди. Трудно ведь примириться, что после стольких невероятных усилий вещь так и не найдется. Да и кому охота искать, если ясно, как дважды два, что все равно не найдешь.

В Тампере молодой человек наконец угомонился — пора было выходить. В проходе он в последний раз нагнулся и заглянул под сиденья. Тут он встал ко мне боком, и я вдруг увидел: хм, расческа-то выглядывала из правой манжеты брюк. Ей-богу! Даже слегка виднелись темные кончики зубьев. Я не решился сказать ему об этом. Зачем было ставить молодого человека в дурацкое положение! И потом, с таким же успехом могла торчать совсем другая расческа, которую он положил туда на всякий пожарный случай. А может, все это мне показалось, может, просто светлые брюки были подшиты черными нитками. И такое бывает!

Едва поезд тронулся, я пересел на его место, оттуда было удобнее искать: в конце концов, мне нужно было выяснить, куда девалась расческа — в поезде она или в штанине молодого человека. У меня с собой был длинный карандаш. Я умудрился засунуть его во все дыры и уголки, но так и не нашел расчески. Значит, она на самом деле застряла в манжете брюк. Смех смехом, а именно в манжете собственных брюк я нашел как-то серьгу, в поисках которой участвовала большая компания. Но не отважился вернуть ее хозяйке. Зачем? Она бы мне все равно не поверила. Вы когда-нибудь встречали женщину, которая поверила бы мужчине?! Вот и я не встречал. Она бы наверняка заподозрила, что я хотел припрятать серьгу. В подобных случаях надо заранее предвидеть, что дело может обернуться против тебя, — иди потом, оправдывайся. Попробуйте сказать женщине, что она похорошела, неприятностей не оберешься. Она наверняка решит, что прежде вы считали ее дурнушкой.

Кстати, о женщинах. Вспомнил еще один случай. Моя знакомая, магистр математики, потеряла у себя дома кольцо. Причем не обычное кольцо, а кольцо магистра {Кольцо магистра — знак окончания вуза в Финляндии.}. Всю неделю она искала его, едва с ног не сбилась, и наконец закатила генеральную уборку, после чего абсолютно уверилась, что вытряхнула кольцо с одеждой. Какая-то польза от уборки, разумеется, была: моя знакомая прекратила поиски. И тут к ней приходит ученик сдавать экзамен по математике. Она усадила его в прихожей за маленький круглый столик, покрытый тяжелой льняной скатертью. Скатерть эта была расшита всевозможными цветочками, лепесточками и птичками колибри. Ученик облокотился о стол и вдруг почувствовал, что что-то мешает ему писать. Это и было золотое кольцо магистра. Оно ловко улеглось на скатерти и казалось деталью замысловатого узора.

Все прекрасно, одного я не могу понять: что же это была за уборка, да еще генеральная, если магистр даже скатерть не вытряхнула как следует. Впрочем, это, конечно, ее личное дело!

Пока я ковырялся карандашом в батарее, напротив успел усесться толстый пожилой коммивояжер. Он отдувался и утирал пот со лба тряпочками, сшитыми в крохотную тетрадку. Наверно, это были образцы тканей его фирмы.

— Что-нибудь потерялось? — с любопытством спросил новый пассажир.

— Да вот расческа где-то тут застряла. Поджав ноги и неуклюже свесившись, он тоже заглянул под батарею.

— Ничего ценного. Обыкновенная расческа за полмарки, — сразу предупредил я. — Ищу вот от нечего делать.

— Конечно, поискать всегда стоит. Если всякий раз, как потеряешь расческу, покупать новую, никаких денег не хватит.

Так обычно думают все коммивояжеры. И не только думают, они еще занудливо учат людей скупердяйству, будто бизнес на этом делают. И вовсе уж бессовестно он пытался уверить меня, что у коммивояжеров никогда ничего не теряется. Но вскоре и сам увлекся, забыл про свои нравоучения, отстегнул ремень и начал манипулировать им, точно индийский маг. И все приговаривал при этом:

— Не смотри, что ремень старый: гибкий, черт, в любую щель пролезет. Цены ему нет.

Попутно коммивояжер похвастал, что с помощью такого, дескать, ремня он лично смог бы открыть три из четырех захлопнувшихся дверей. Оказывается, если вы захлопнете дверь, а ключ забудете дома, ничего страшного в этом нет. Надо снять почтовый ящик и попросить какого-нибудь слоняющегося без дела мальчишку просунуть в щель руку и открыть замок изнутри. Коммивояжер утверждал, что это массовое явление. И готов был побиться со мной об заклад, что, если осмотреть подряд четыре двери, три из них наверняка окажутся с дырой. Однако пари не состоялось. В Хаапамяки я сошел с поезда, а коммивояжер поехал дальше. Когда я проходил по перрону, головы его в окне видно не было. Искал небось злополучную расческу, а может быть, в этот момент он нагнулся и завязывал шнурки на ботинках. Один из них уже болтался, когда коммивояжер вошел в вагон. У полных людей вечно шнурки развязываются! Если бы только шнурки, а то помнится…

Его однокомнатная квартирка по форме напоминала латинское V. За стеной проходил мусоропровод, и в холодные осенние ночи слышались приглушенные голоса трех бездомных бродяг, ночевавших в подвале. Впервые он увидел их в рождественское утро — двух стариков и молодого парня. Парень был без пальто, без шапки, в мятом черном костюме. Запрокинув голову, он жадно пил простоквашу из бумажного пакета. Над низкой механической мастерской светило зимнее солнце, отбрасывая тусклые тени. Старики с участием глядели на молодого.

— Ну и жуткое у тебя похмелье, — сказал наконец один из них.

— Чего? — переспросил парень, отшвырнув пустой пакет на мостовую.

— Похмелье у тебя ужасное, говорю, — повторил старик.

— Что, я сам не знаю?!

— Ну будет, не сердись, — успокоил старик.

Мартти прошел мимо рынка Хаканиеми. Он был завален рождественскими елками. Пахло, как в зимнем лесу, даже ветки у елок заиндевели. С улицы Хяментие выехала машина, она отразилась по очереди во всех витринах торгового зала, а потом объехала его с улицы. С моста Питкясилта Мартти посмотрел на залив, он был покрыт прозрачной коркой льда. Снег еще не выпал. Все гляделось настолько ясно и четко, будто находилось поблизости. Над железной дорогой вились паровозные дымки, точно белые черви, и таяли в прозрачном небе. Мартти купил билет и сел. Едва поезд тронулся, остров Силтасаари стал быстро поворачивать вправо. «И в самом деле, будто разводной мост», — подумал Мартти. Он полез в нагрудный карман проверить, на месте ли билет.

Через проход от него сидела темноволосая женщина лет тридцати, в красной юбке. Она походила на южанку. Мужчина средних лет напротив нее от нечего делать вертел на пальце обручальное кольцо. «Невозможно определить, женат он или помолвлен, таковы уж финские обычаи», — отметил про себя Мартти.

— За Хювинкя уже снег лежит, — сказал кто-то из пассажиров.

«Значит, и в Лампи тоже снег», — обрадовался Мартти. На ногах у него были черные полусапожки, такие новые, что даже неловко делалось.

Дорога проходила через леса и поля. Поезд мчался навстречу солнцу, и пейзаж менялся как в калейдоскопе: мимо проносились луга, лесные поляны, озера. Параллельно железной дороге тянулась лента шоссе, по ней наперегонки с поездом ехал грузовик. Но вот и он стал отставать, сантиметр за сантиметром. Мартти не удержался и победно помахал водителю рукой.

Дорога стала сворачивать под прямым углом, и он увидел страницы учебника, который читала женщина. Там были сплошные молекулы, иные на пол-листа. Она что-то подчеркивала в книге, пользуясь расческой, как линейкой.

«Не стоит этого делать, — думал Мартти. — Я исчеркал десятки книг и хоть бы что-нибудь в памяти осталось. Через год после окончания школы домашние попросили меня начертить пятиконечную звезду. Они хотели вырезать ее, покрасить и повесить на рождественскую елку. Так я не сумел даже этого сделать, хотя окончил школу с математическим уклоном и был на хорошем счету у педагогов. В шестом, кажется, классе нас учили делить круг на десять равных частей. И что поразительно, мы, детвора, умели это делать. А теперь я даже прямую на равные отрезки разделить не могу. Если бы сейчас мне пришлось снова поступать в лицей, я бы точно провалился на вступительных экзаменах. Таблицу умножения и ту помню смутно, как в тумане. Прежде чем выдать результат, прибавляю в уме столько раз, сколько надо умножить. Зато рекламный текст сочинить — это я мастер. Попроси меня написать что-нибудь другое — ни в жизнь не напишу. А рекламу — всегда пожалуйста. Хотя неизвестно, кто ее придумал и кому она нужна. Ее читают просто так, для общего развития, чтобы время скоротать.

Суровая штука — бизнес. Больше всего мужчин гибнет не на войне, а в ресторанах Хельсинки и в сфере его большого бизнеса».

Темноволосая женщина взглянула на Мартти и вздрогнула. Скорее всего она не видела его, была поглощена своими мыслями и смотрела куда-то в пространство, мимо него, как обычно смотрят из окна на улицу. И задумчиво грызла карандаш. Она напомнила Мартти какую-то другую женщину, которую бы он должен хорошо знать и помнить. Но кого? А может быть, он где-то уже встречал эту? Она, наверное, сразу его узнала.

«У финнов отличная память на лица», — говорил один еврей-книготорговец. Во время войны он встретился с двумя лихими солдатами, они ошарашили его, окликнув: «Здорово, Эфраим, что слышно?!» Оказывается, лет двадцать назад они недели две отбывали вместе с ним воинскую повинность. Если какой-нибудь незнакомец обращается к тебе на «ты», надо его спросить: «Тебя как зовут?» Когда он ответит, например, «Вуоринен», можно сказать: «Это-то я знаю, я про имя спрашиваю». Так хоть наполовину спасешь репутацию своей памяти. В голове постоянно бродят всякие воспоминания и мысли — это поток сознания. Но на бумагу его не переложишь. Все изменится. «Само размышление еще не рождает мысли», — сказал Гете. Так что это такое — размышление? Эта женщина сейчас, видно, о чем-то думает. Сказать бы ей, как в романах и в кино: «Пятьдесят марок за вашу мысль», так ведь она ответит, что ни о чем не думает. Вот она натянула немного юбку на колени. Когда он однажды катался с Сиско в фургоне Лааксо и Сиско сидела впереди, а он рядом с ней, ноги Сиско отражались в выпуклом щитке кабины. Сиско этого не замечала. Если бы заметила, то, конечно, переменила бы позу.

Ляжки у нее длинные и плотные.

В Лахти лежал снег — сантиметров пять толщиной, не меньше. Мартти вышел в город через здание вокзала. Спускаясь с горки, он прошел мимо того места, где у него летом вырвалась накидка от дождя, которую Сиско дала ему. Он в первый раз узнал, что значит держать такую накидку. При небольшом ветре она поднимается и опускается, словно воздушный змей. И вот налетел порыв ветра и вырвал ее у него из рук. Накидка полетела куда-то вдоль улицы, а метров через тридцать опустилась на плечи двух мужчин. Сиско смеялась.

Возле банка он свернул налево, пошел вдоль Алексантеринкату, дальше тянулась кривая улочка, в конце которой виднелась церковь, похожая на сельскую. По улице шла та самая женщина, которую он разглядывал в поезде. Он даже приподнял шапку, такой она показалась ему знакомой. Женщина шла впереди него, словно по прямой линии, и швы на ее чулках вытянулись ровно, как стрелки. У нее была царственная осанка, и люди невольно расступались, давая ей дорогу.

В буфете автовокзала он выпил кофе. Через дверь в зале ожидания виднелась большая пальма. Такая большая, что казалась высокой даже издалека. В глубине ресторана стояла еще не наряженная елка, но электрические свечи на ней горели.

Когда он вошел в автобус, он снова увидел ту красивую темноволосую женщину — она сидела сразу за креслом водителя. Он опустился на первое сиденье, размышляя о том, что хорошо бы время от времени справляться у водителя, чтобы не прозевать своей остановки. Дверь была открыта, мороз покусывал щиколотки. Водитель вскочил в автобус так, что машина качнулась. Он обтер рот тыльной стороной руки, сел и, прежде чем они тронулись в путь, поглядел в зеркальце на пассажиров.

На длинном прямом перегоне они нагнали трех гончих собак, которые мчались посреди дороги. Метрах в ста впереди собак бежал заяц. Пассажиры оживились, стали приподниматься со своих мест, спорить. На повороте собаки понеслись по обочине, и водитель на полной скорости проехал мимо них. Пассажиры услышали собачье повизгивание. Машина почти нагнала зайца, но тут показался лес, заяц огромным прыжком махнул туда и скрылся. Собаки продолжали мчаться вслед за автобусом. Только после того, как сошла молодая пара с ребенком, собаки нагнали автобус и с лаем пролетели мимо. Когда автобус снова тронулся, они уже возвращались, перебегая с одной стороны дороги на другую.

Темноволосая женщина сошла на той же остановке, что и Мартти. Предстояло пройти по шоссе два километра. Женщина снова шла впереди него. Это было так же верно, как то, что следы ее каблучков отпечатывались на твердом снегу. Уже стал виден дом Сиско, до него оставалось полкилометра. Когда женщина вдруг свернула с дороги и вошла в тот же самый двор, Мартти подумал, что он ошибся домом, но Сиско уже махала ему рукой с крыльца. Она была в белом переднике, и щеки у нее были румяные, как у куклы. Сиско повернулась и первая вошла в дом. Наверное, чтобы избежать его объятий. В деревне это не принято.

Спутница Мартти была уже в прихожей. Она сняла пальто и сапожки и расхаживала по дому на цыпочках. Сиско познакомила их. Это была ее сестра. Она подошла к раскрытой в комнату двери и весело позвала:

— Хей!

— Пойдем и мы, — позвала Сиско.

Хозяйка, зажав миску между коленями, со строгим лицом месила тесто. Прежде чем подать руку Мартти, она вытерла ее передником. Хозяин, в меховой шапке и в очках, сидел в кресле. Высокий, еще темноволосый и суровый на вид человек. Поздоровавшись, Мартти сел на ящик, обитый по углам железом. Сиско ходила взад-вперед (из кухни в комнату и обратно), осторожно переступая порог. Она накрывала на стол.

— Вы изучаете химию? — почтительно обратился Мартти к сестре Сиско, вспомнив про молекулы в книге.

Она сидела за столом и обеими руками пыталась собрать роскошные темные пряди волос, расческа была зажата во рту.

— Да, — прозвенел ее голос, а может быть, зубья расчески, Мартти не смог различить.

Рождественская елка стояла еще не наряженная. На столе в открытой коробке лежали украшения.

— В этом доме когда-нибудь подадут кофе? — спросила сестра Сиско.

Хозяин опустил газету на колени и поглядел на гостя поверх очков. Мартти тут же предложил ему сигареты, чиркнув спичкой.

— Меня вы, конечно, и не подумали угостить, — надулась сестра Сиско.

Мартти густо покраснел и мгновенно попытался исправить свою ошибку.

— Большое спасибо, но я не курю, — рассмеялась она.

Мартти словно холодом обдало, из красного лицо его сразу сделалось белым, точно полотно. Он сел на свой спасительный ящик и попытался взять себя в руки.

— В ваших краях, наверное, очень много зайцев, — наконец проговорил он, обращаясь к хозяину. — Когда мы ехали в автобусе, перед нами всю дорогу бежал заяц. За ним гнались три собаки. Заяц потом ускакал в лес, а собаки еще долго бежали за автобусом.

— Потому что их сбил со следа запах бензина, — вставила сестра Сиско.

— Да, на гоне собаки обычно никакой опасности не замечают. Могли бы и под автобус угодить, повезло еще, — насупившись, с важностью разъяснил хозяин. — А где это произошло?

— На кудыкиной горе, по крайней мере, туда убежал ваш заяц, — лукаво улыбнулась сестра Сиско. — Кстати, Юсси приедет в отпуск?

— Не дали ему на сей раз отпуска, — мрачно заявил хозяин. Набедокурил, наверное.

— Скорее всего, задание получил важное, — обиделась за брата сестра.

Вошла Сиско, в одной руке у нее был кофейник, а в другой на деревянной подставке свежевыпеченная румяная булка. С одного конца она была нарезана на куски толщиной в два сантиметра. Мартти как бы со стороны внимательно следил за всеми движениями своей невесты. В деревне она заметно поправилась.

— Первый кусок полагается взять гостю, а потом уже всем остальным, вежливо сказал хозяин.

— Нет, нет, сначала вы, — смутился Мартти.

— Бери, пока теплая, — велела Сиско.

— Как рано стало темнеть, — заметил Мартти, поглядев в окно.

— Сиско, зажги свет! — велел отец.

Сиско послушно выполнила его просьбу. Резкий свет на мгновение как бы ослепил всех: перед глазами поплыли темные и светлые блики.

— Ешьте булку, не зря ведь женщины пекли, старались, — угощал хозяин.

— Спасибо, я уже съел, — промямлил Мартти.

— Грех отказываться, когда угощают, — настаивал тот. Мартти потянулся за вторым куском, но нарезанных больше не было. Он чуть было не взял себе всю оставшуюся булку.

— Извините, — с ужасом сказал он и торопливо попятился к своему ящику.

— Угостишься тут, как же, если булка не нарезана, — обернувшись в сторону кухни, громко сказал хозяин.

Сиско вошла с длинным ножом в руках и поспешно нарезала булку.

— Я пойду корову доить, а ты тут с гостем побеседуй, — сказала она сестре.

— Берите, берите еще, — угощал хозяин.

— Спасибо, — поблагодарил Мартти и взял первый кусок, потолще, отрезанный специально для него.

Сиско вернулась, на ней была старая юбка и большие резиновые сапоги.

— Ну, что слышно в Хельсинки? — завела светскую беседу хозяйка, которая освободилась от домашних дел и теперь примостилась у входа на стуле.

— Спасибо, все хорошо, — ответил Мартти.

— А как у тебя со здоровьем? — снова спросила она. Мартти отметил про себя, что она стала обращаться к нему на «ты»:

— Спасибо, все в порядке.

И тут же вспыхнул, как кумач, потому что сестра невесты продолжила:

— Я болела ангиной. Собиралась приехать к вам на праздник всех святых, да не смогла.

— Да, ты писала, — кивнула хозяйка. — Мартти, вы работаете в Хельсинки?

— Совершенно верно, в рекламном бюро, — пробормотал тот.

— Да сними ты наконец свою шапку, отец, — неожиданно обратилась она к мужу.

Хозяин молча встал и вышел на улицу. Мартти немного посидел для приличия, неудобно было выходить сразу за ним.

Окошко хлева было освещено. Мартти проник туда через кухню коровника. Пахло навозом. В большой бидон сквозь цедилку лилось молоко. Сиско не видно было, она словно спряталась под корову.

— Как у вас много коров! — удивился Мартти.

— Хватает, как видишь.

— А я все-таки приехал.

— Правильно сделал.

— Что они думают по этому поводу?

— Они тоже очень рады, что ты приехал. Тем более что Юсси не смог приехать.

— Незаметно что-то, чтобы очень обрадовались, — вздохнул Мартти. Кстати, как зовут корову?

— Эмма.

Сиско понесла молоко, и Мартти схватил ее за руку повыше локтя и попытался задержать:

— Осень была такая тоскливая! Мне ужасно хотелось приехать к тебе.

— И мне. Тут скучища — мрак, дожди, коровы… Хорошо, что ты приехал.

— А у меня теперь в городе своя квартирка.

— Знаю, ты писал.

Хозяин принес дров в отведенную для гостя комнату на чердаке и зажег там свет, а Мартти притащил туда свою сумку.

— Не желает ли гость пойти сейчас в баню, попариться? — степенно спросил он.

— Спасибо, мне что-то не хочется. Я уже был вчера, — солгал Мартти, подумав про себя: стоит ли с этим сейчас связываться, опять что приключится.

— Какой же это сочельник без бани?! — до крайности удивился хозяин. Надо пойти. Вчера не считается.

— Ну хорошо, я пойду, — со вздохом согласился Мартти.

— Можно хоть сейчас, — оживился хозяин. — Воздух там свежий, никакого угара нет. Только после себя заслонку не забудьте закрыть. А женщины пойдут позже. Самым последним обычно хожу я — можно посидеть в тишине и вволю попариться. Баня у нас особая, не то что у других. Сердце заходится, до того жарко натоплено.

В бане тускло светила керосиновая лампа. Мартти разделся и вошел в парилку. И сразу же чуть не выскочил обратно, таким жаром его опалило. Тут только он понял, что подразумевал хозяин под словами «сердце заходится».

«Посижу лучше внизу, наверх лезть не стоит», — решил Мартти. Но, сидя на полке в полутьме и чувствуя, как тепло все сильнее проникает в продрогшее тело, он решил, что это вовсе не так уж и дурно. Когда дело дошло до березового веника, Мартти чуть было вовсе не размяк. Потом он наспех вымылся, оделся и вышел.

Сестра Сиско, уже в вечернем платье, была в комнате одна. Она наряжала елку.

— Боже! Как красиво! — сказал Мартти, не в силах скрыть восхищения.

— Неужели? — усмехнулась она.

«Да, с такой женщиной, мне, наверное, было бы совсем не просто, неожиданно для себя подумал Мартти и вдруг спохватился: — Заслонку забыл закрыть».

В девять часов вечера, когда хозяин вернулся из бани, начался рождественский ужин. Все чинно расселись: старик — во главе стола, Сиско рядом с Мартти, напротив нее — сестра, рядом с ней — мать. Сестры — друг против друга.

— Папа, может быть, лучше я сяду на ваше место, а вы рядом с мамой, как полагается, — предложила сестра Сиско.

Приступили к праздничной трапезе. Начали, как всегда, с ветчины, потом был рулет с картошкой, он оказался таким жидким, что еле держался на вилке и время от времени стекал в тарелку. Все молчали, и было слышно, как он стекал.

— Интересно, кому достанется миндалина? Миндалину на счастье положили? — спросила сестра, когда очередь дошла до рисовой каши, и в упор посмотрела на Сиско. Сиско смутилась.

— Ой, забыли! Совсем забыли, — расстроилась хозяйка. — Да у нас и нет миндаля. Может быть, изюм заменит? Я сейчас.

— Нет, теперь уже поздно, — вздохнула сестра, она демонстративно зачерпнула большой половник каши и вывалила все содержимое себе на тарелку.

После еды женщины все вместе убрали со стола и постелили чистую скатерть. Мартти поручили зажечь свечи на елке и в канделябрах. Все снова расселись вокруг стола и запели рождественские псалмы. Атмосфера царила торжественная, словно в церкви. Не решались даже посмотреть друг на друга. И когда хозяин встал, Мартти подумал, что он собирается прочесть проповедь, а он только пошел за сигаретами. У хозяйки и у Сиско в глазах стояли слезы. Глядя на них, Мартти сам невольно растрогался. Сестра от волнения мяла в руках салфетку.

— Таким должно быть настоящее рождество! — вырвалось у Мартти.

— У нас все по-простому, — отозвалась Сиско.

— Неправда, — возразил Мартти.

— Рождество у каждого — свое. Каждый его устраивает себе сам, произнесла сестра Сиско. — Мы с детства привыкли к такому.

— Вот только раньше пол устилали соломой, — напомнила мать.

— Куда положить рождественские подарки? — шепотом спросил Мартти у Сиско.

Они вместе поднялись в комнату на чердаке. Там они обнялись и так постояли немного. Подарки лежали в плетеной корзине. Мартти присоединил к ним свои. Потом они вместе отнесли корзину вниз. Сиско получила от Мартти французские духи, хозяину достался альбом, а остальным — по книге. Мартти подарили пару черных бумажных носков и большие вязаные перчатки с треугольными пальцами и черным орнаментом на белом фоне или наоборот. Он тут же надел перчатки и подвигал пальцами.

— Ну как, годятся? — спросила Сиско.

Она пошла с ним наверх — стелить постель. Потом они присели на нее, держась за руки.

— Как тебе у нас нравится? — спросила Сиско.

— Все больше и больше. Не уходи!

— Пора спать. Ты ведь устал с дороги.

— Нет, я не устал. Ты устала.

— Поговорим лучше о чем-нибудь другом, — попыталась переменить тему Сиско.

— Я ни о чем, кроме тебя, думать не могу, пойми. Когда ты приедешь в Хельсинки? Теперь у меня есть квартирка. Один знакомый устроил. Она обходится недорого — десять тысяч в месяц.

— Пока я не могу приехать. Вот Юсси вернется из армии.

— Но как же так?! Ты ведь оставила курс, это ужасно, забудешь все, что учила!

— Такова жизнь! — вздохнула Сиско.

— А что обо мне подумали твои старики? Наверное, ничего хорошего.

— Не говори глупостей.

— Твоя сестра такая недоступная. Ей я совсем не понравился.

— Тебе показалось. Пиркко вообще такая. Она спокойная. Когда ты узнаешь ее поближе, ты поймешь, какая она милая.

— Но она, наверное, не представит мне такого случая, — грустно сказал Мартти.

Хлопнула наружная дверь.

— Это отец пошел в баню, погреться напоследок, — предупредила Сиско.

— А отец твой теперь точно решит, что я просто олух.

— Почему?

— Он попросил меня закрыть заслонку, а я позабыл.

— Подумаешь, любой может забыть. Я сама сколько раз забывала. И потом, печь такая огромная, не скоро остывает. Было уже далеко за полночь, когда дверь снова хлопнула.

— Мне пора. Это отец вернулся, — сказала Сиско.

— Где ты будешь спать? — спросил Мартти.

— В одной комнате с Пиркко.

Мартти подождал, пока Сиско спустилась вниз, разделся и лег. Он забыл погасить свет, пришлось снова подняться. Поглядел в окно: вон стоят сосны, за ними в темноте белеет земля, а вдали, высоко-высоко — опушка леса. Словно в воздухе повисла. Это оттого, что земля такая же, как небо, — светлая. Не слышно хода стенных часов. В ушах будто шумит ровный сильный ветер, и ничего тут не поделаешь. Его не уймешь, когда-нибудь сам прекратится. Закашлял хозяин, три раза кряду. «Как бы не простудился, — с тревогой подумал Мартти. — Еще схватит воспаление легких».

Комнатка на чердаке была жарко натоплена. Он снова встал, чиркнул спичкой и попытался разглядеть, закрыта ли печная заслонка, для верности пощупал рукой, — кажется, все было в порядке.

Где-то внизу спала сейчас прекрасная темноволосая женщина.

К вечеру грянул гром и задрожала земля. Но мама не обратила на это никакого внимания, хотя раньше она пугалась, выходила к нам из своей комнаты и рассказывала всякие деревенские небылицы о грозе. Теперь ее и слышно не было.

Тучи заполонили небо, и гром грохотал, точно скорый поезд. В небесах, видно, шла война. Испокон веков у человечества сложилось впечатление о войне, как о чем-то трескучем и оглушительном, подумал Юсси. Оттого, быть может, оно и не пыталось сделать ее бесшумной. Юсси не стал высказывать эту мысль Олави. Таковы уж крестьяне, они обычно рассуждают не вслух, а про себя. Их пугает все необычное, далекое и непонятное. Например, город. Они боятся таинств природы, но хорошо представляют себе, что происходит в их собственном небольшом мирке. По их мнению, спорынья, которая заводится во ржи, — это вовсе не спорынья, а маленький черный чертик.

В четыре утра небо прояснилось. Неяркая луна, похожая на крышку от консервной банки, едва виднелась на бледном предрассветном небе. Впрочем, нужно было оглядеть чуть не полнеба, прежде чем ее отыщешь.

С крыш капало, а под ногами, если идти по траве, хлюпала вода, она плохо просачивалась сквозь глинистую почву. Деревянный серый сарай в утренних сумерках казался почти черным. У соседей слышались шум и возня строители, закончившие работу, расселись по машинам и отправились в сторону Лахти. Новые амбар и сушилка были сделаны из жести, которая отливала серебром, будто вода. За рекой в Нокела серебрились в точности такие же постройки.

— Дождь вымыл твою машину, — сказал Олави.

Машина Юсси стояла посреди двора. За нею громоздились старые сараи, один из которых Олави разобрал на гараж. Олави ездил в село за покупками, купил для матери коричневую сумку из искусственной кожи и кое-какое бельишко. Ему, верно, пришлось снять деньги со счета в банке. Олави вернулся из села в тот момент, когда закрутил ураган, поднимая столбы пыли, и обрушился дождь. Впопыхах он и не заметил, как въехал на крышу погреба. Теперь Олави задним ходом выводил машину во двор.

— Отец боялся, что однажды крыша рухнет под тяжестью лошади, когда сено завозят, а ты по ней на машине разъезжаешь, — заметил Юсси.

— Так не рухнула ведь.

Ирма одевала мать в комнате стариков. Дед сидел в кресле-качалке с трубкой в зубах и безучастно наблюдал эту сцену. В другой комнате — Олави и Ирмы — галдели дети, их загнали в дом перед грозой. Они пытались соорудить поезд и перетаскивали все стулья в одно место.

— Если бы дети хоть иногда вели себя тихо, — вздохнула Ирма.

Мать сильно похудела. Пиркко и Сиско спорили, что если бы они ходили мыться в сауну вместе с матерью, то это резкое похудание стало бы заметно намного раньше, а так оно обнаружилось лишь год назад. Сестры полагали, что она отощала потому, что редко ездила в село за продуктами и плохо питалась. С тех пор как два года назад старики вышли на пенсию, жизнь в доме резко изменилась. Они отделили свое хозяйство от сыновнего и перетащили весь нехитрый скарб в одну комнату, из которой когда-то, в дни их молодости, и состояла вся изба.

Мама на старости лет стала ужасно стеснительной и щепетильной, впрочем, она и всегда была такой. Ирма диву давалась, что из-за какой-то бумаги вся их жизнь целиком переменилась, точно резкую разделительную черту провели не только через дом и имущество. К счастью, дети этого еще не замечали, хотя, впрочем, и они стали реже пробегать через комнату стариков, а в последнее время и не очень много с ними разговаривали. Конечно, сестры не могли ходить с мамой в сауну, они обзавелись семьями, появились дети, которых надо было купать. Пиркко мылась в сауне вместе с мужем и детьми, а Сиско ходила с ними. Ей очень хотелось излить душу, поделиться наболевшим. Она рассказывала, отчего рассталась с Мартти, перестала вдруг испытывать к нему нежные чувства, они вмиг рассеялись, словно дым. Однажды Мартти приезжал на рождество и все крутился возле Пиркко, Сиско же это только позабавило. И тут она поняла, что не любит своего друга, раз ей все безразлично, она даже его не ревнует. Пиркко поддевала и подкалывала Мартти, хотя они и ездили потом вместе в Хельсинки, но для окружающих это выглядело так, словно им было просто по пути. Мартти пытался уверить Сиско, что надо расположить Пиркко к себе чисто по-дружески, чтобы она отнеслась благосклонно к тому, что они с Сиско встречаются, так как, по мнению Мартти, Пиркко его ни в грош не ставила. Наезжая домой из города, Сиско могла часами рассказывать одно и то же, смакуя каждую деталь, и потому она бы не заметила никаких перемен, даже если бы мать переехала жить на крышу, — она была словно зашоренная. Ирма пыталась выпроводить деда в специально натопленную сегодня сауну, пока из нее не вышло тепло, но он противился.

Она хотела, чтобы дед ушел из комнаты, ей было неловко оттого, что мать голая. Но мама застеснялась, лишь когда была уже совсем одета, тут-то и стала сильно заметна ее худоба. Ирма надела чистую наволочку на большую подушку, взяла лучшее одеяло и отнесла вещи в машину, а Юсси разложил для матери постель на заднем сиденье.

— Я сяду рядом с тобой, — сказала она.

— Там тебе будет свободнее, мама, — ответил Юсси.

— Вы же можете пересесть потом, в дороге, — подсказал Олави.

Ирма была неспокойна, она то и дело поглядывала в сторону хлева, на пастбище за ним паслись коровы. Одна из них отделилась и подошла вплотную к сараю, из-за угла торчал ее блестящий коричневый бок. Корова била хвостом о бревенчатый сруб, и всякий раз на нем оставался клок шерсти. Всем было не по себе.

— Постараемся к вашему возвращению обмолотить рожь. Считайте, что у вас двухнедельный отпуск, — на прощанье подбодрил Олави. — Не волнуйтесь и не утруждайте себя ничем.

— Нам и так не дадут ничего делать, — заверил Юсси.

— Привет Пиркко, — вставила Ирма. — И, конечно, Синикке.

Дед стоял на крыльце и смотрел на происходящее словно издалека, а потом ушел в избу еще до того, как они отъехали. Юсси поискал его глазами, чтобы проститься, — у него с детства осталась эта привычка. Добрая, в общем, привычка. Дети скоро устали махать, вот уж и рука Ирмы застыла, точно повисла в воздухе. И только мать все махала и махала, высунувшись в боковое окошко, и издалека казалась Олави совсем маленькой и сухонькой, не больше ладошки. Чувство было такое, что все они спаяны воедино, будто вместе тащат огромный тяжелый тюк, и, если он нечаянно упадет и коснется земли, случится что-то непоправимое.

Юсси боковым зрением, развитым у водителей, следил за движением на шоссе, по которому проехал грузовик с крытым кузовом. Он сел за руль, захлопнул дверцу машины, проверил сцепление, завел мотор и взглянул в зеркальце, нет ли сзади машин. Но увидел лишь затянутое тучами серое небо и на фоне его крону могучей сосны. Дети не побежали за машиной, как обычно, они, видно, заподозрили что-то неладное.

Дорога — дорога детства — шла через поле, ничто не изменилось с тех пор, и даже высокая трава росла в тех же самых местах, а посредине зеленели две ровные полосы газона. И если бы тот, прежний Юсси, мальчик из прошлого, вдруг появился сейчас, он бы, верно, не узнал самого себя и, рассматривая блестящими от волнения глазами красивую машину, решил бы, что этому незнакомому парню здорово повезло в жизни, что он, верно, преуспевает. А узнав, сделался бы несказанно горд и счастлив. Но вид матери сильно напугал бы его, как видение из кошмарного сна: кончик носа у старушки почти сросся с подбородком, а из ноздрей торчали длинные черные волосы. Юсси удивился, как сестры не догадались состричь их, в этом нет ничего особенного. Надо будет намекнуть Пиркко, хотя, впрочем, она и сама догадается. Проезжая желтое пшеничное поле, Юсси заметил соседа, который копошился во дворе возле дома, убирал строительный мусор. Сосед не обратил на них никакого внимания, за день по шоссе проезжало слишком много машин, и не стоило отвлекаться от работы.

Начало пути было знакомо Юсси с детства, до того знакомо, что он мог бы с закрытыми глазами проехать на всех лесных поворотах.

— Конец будет, по всей вероятности, безболезненным, — констатировал врач. — У семидесятилетних людей рак развивается не столь быстро.

— Неужели ничего нельзя сделать? — с отчаянием спросила Пиркко.

Они стояли на четвертом этаже клиники. Пиркко не решалась взглянуть на врача. Она смотрела в окно. Из окна открывался вид на Теле {Район Хельсинки.}. Врач скользнул взглядом по их рукам и заметил кольца магистров. Он, безусловно, понимал, что разговаривает с интеллигентными людьми, да это и так бросалось в глаза. Они вместе с врачом стояли как бы по одну сторону черты, которая называлась жизнь, а по другую сторону были лишь кладбище и умирающая мать. Все молчали, размышляя о бренности жизни.

— Он уже захватил печень, но дальше не пойдет, — заговорил врач. Смерть будет не очень мучительная. В этом смысле рак печени лучше других. Больная будет лишь постепенно слабеть. После операции на какое-то время она станет бодрой и жизнерадостной. Мы удалили все, что только можно было.

— Она знает об этом? — спросила Пиркко.

— Нет.

— Может быть, все-таки стоит сказать?

— Пожалуй, нет. Пациент не настаивает, да и в тех случаях, когда настаивает, не обязательно говорить правду. Незнание избавляет хотя бы от душевных мук.

— Сколько ей осталось жить? — срывающимся голосом спросила Пиркко и стала теребить свою сумочку.

— Трудно сказать, возраст преклонный. В лучшем случае протянет еще полгода, — промолвил врач.

Пиркко вынула из сумки тоненький носовой платочек и сжала его в руке. Замок сработал почти неслышно, будто раскрылись пересохшие губы. Пиркко быстро попрощалась с врачом и выбежала на улицу. Она не могла там больше оставаться, она боялась расплакаться. Только на стоянке машин Пиркко опомнилась. Машин было так много, что паркинг напоминал скорее двор современного автозавода. Пришлось проделать долгий путь, прежде чем она отыскала машину Юсси, хотя та и выделялась среди множества других. Пиркко казалось, она никогда не сможет дойти до нее. Юсси уже ждал Пиркко, он открыл заднюю дверцу, и Пиркко робко, несмело внесла себя, точно это была не обыкновенная машина, а церковь: овальное окошко напоминало арку, крестообразный руль — распятие, а щиток с приборами — алтарь. Пиркко сразу прислонилась лбом к спинке переднего сиденья и стала повторять про себя слова молитвы, чтобы успокоиться. Сумочка соскользнула вниз, но такое часто случалось и в церкви во время службы. Юсси замер.

— Так вот какова награда за все ее мучения, — наконец зло сказал он.

Пиркко разрыдалась.

— Вот она, правда, — более раздраженно произнес Юсси.

В Юсси было что-то сатанинское. Такие обычно говорят то, что думают, режут в глаза правду-матку. Сатана поступает так же, но злая его правда ничто по сравнению с добрыми делами создателя, так же как незаметен спичечный коробок рядом с высоким домом.

— Как ты можешь?! Мама ведь думает совсем иначе, — оборвала его Пиркко.

Юсси резко завел машину, но с места не сдвинулся.

— Поехали? — примирительно сказала Пиркко. — Только не к нам, я не хочу никого видеть.

Юсси медленно ехал по цементированной площадке с темными жирными разводами, величиной и очертаниями напоминающими человеческие фигуры.

— Пусть мама поживет у нас, когда выпишется из больницы, — предложила Пиркко. — Не увози ее сразу, пусть лучше побудет с нами.

— Она сама, наверное, захочет домой, в деревню.

— Только ты не напоминай ей, — попросила Пиркко.

— Она может и к нам поехать, — заметил Юсси.

— У нас все-таки места больше, чем у вас, — нашлась Пиркко. — И потом, для меня это была бы большая радость. Я ведь никогда не ухаживала за мамой. Всегда была в поле…

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — согласился Юсси.

Он выехал на проселочную дорогу Вика, потом свернул в лес и наконец миновал усадьбу, от которой до города было рукой подать. У картофельного поля Юсси затормозил. Они вышли из машины, чтобы Пиркко успокоилась. По горе Хертониеми плыло огромное белое облако, оно напоминало каменный дом среди деревьев, но не совсем достроенный.

Облако, меняя очертания, постепенно поднималось все выше и выше и становилось все короче и короче. Когда оно наконец отделилось от горы, то оказалось совсем небольшим и круглым.

— Итак, мама оказалась первой, — вздохнул Юсси.

— Ты забыл о Тайсто, — напомнила Пиркко.

— Это другое дело. Тогда была война.

— Нам надо взять себя в руки к тому времени, как она выйдет из больницы, — сказала Пиркко. — Кстати, у меня краска не потекла?

— Нет, — ответил Юсси.

Возле машины Пиркко привела себя в порядок. Она нагнулась, заглянула в зеркальце и подкрасила губы.

— Как же мы не догадались маме цветы отправить, — с сожалением сказала она. — Поехали в центр, купим там.

— Цветы продавались у входа в клинику.

— Я не могу сейчас туда вернуться, понимаешь, не могу. Давай лучше найдем цветочный магазин с доставкой на дом.

— Главное, что в таких случаях, как мамин, трудно что-либо предсказать, — начал Юсси, когда они проезжали мимо гаражей Коскела по дороге в центр.

Он вспомнил, как мать рассказывала о своем детстве: школа была в четырех километрах от дома, нужно было бежать через лес по тропе, которую ей однажды показал отец. В метель приходилось самой протаптывать дорогу, рано утром, до того, как он проснется. Девочка во весь дух мчалась по лесу, боясь опоздать, потому что учитель у них был огромный страшный мужик с черной бородой. Ирония судьбы, но муж маме достался, похожий на учителя чернобородый и мрачный.

— Знаешь, в больнице у меня было такое чувство, будто она уже умерла, с усилием произнес Юсси. — Глупо, правда?

— От этого все равно никуда не денешься. Это неизбежно, — дрогнувшим голосом сказала Пиркко.

— Ты случайно не была в этом старинном городке, который мы сейчас проезжаем? — отвлек ее от грустных мыслей Юсси. — Мы с Сами часто бываем здесь. Один раз даже посчастливилось увидеть, как его жители встречали Паасикиви {Паасикиви — президент Финляндии. Впервые взял курс на мирные отношения с СССР, который затем продолжил Кекконен.} и шведского короля. Их сопровождал какой-то профессор-археолог. А шведский король, представь себе, прекрасно знал археологию. Вот он и спрашивает у Паасикиви: «Скажите, где мы сейчас находимся?» На скале была высечена карта местности, рельеф, кажется, называется. Паасикиви ткнул тростью в какую-то точку и сказал: «Вот здесь». Профессор вдруг отчаянно замахал руками, но, видя, что на него не обращают внимания, дернул Паасикиви за рукав, чтобы указать ошибку. «Господин президент, господин президент», — как заведенный твердил он. Паасикиви недовольно отмахнулся от него.

Шведский король тем временем заметил, что тут что-то не так, и спрашивает у президента, в чем дело. Паасикиви ответил, не теряя достоинства: «Я уточнил у профессора, это действительно то самое место». Президент, как сейчас помню, был в черном пальто…

— Послушай, Юсси, меня удивляет, почему в клинике все в тонких халатах. Мама такая слабенькая, ее, наверное, постоянно знобит, — опять заволновалась Пиркко.

Возле дома Бензова околачивались какие-то подозрительные личности: винный отдел в магазине собирал пропойц со всего района. Юсси ехал очень медленно, приходилось лавировать в толпе и отбиваться от попрошаек.

— Эй, дай денег, — прицепился к нему один из парней и даже умудрился схватить его за плечо, просунув руку в раскрытое окно машины.

— Можно подумать, что мне кто-нибудь дает, — отмахнулся Юсси.

Пиркко и Юсси вышли из машины и направились к цветочному магазину. Они купили дюжину прекрасных свежих гвоздик по две марки за штуку. За цветы заплатили поровну. Деньги нужно было вытаскивать осторожно, потому что тот тип мог подсматривать за ними через стекло и заметить, как Юсси протянул продавщице две купюры по десять марок. У винных магазинов собирались алкоголики, они выклянчивали деньги и покупали бутылку сразу же, как накапливалась нужная сумма.

В магазине был земляной пол и кругом росли гвоздики. Будь помещение побольше, создалась бы полнейшая иллюзия сада. Пиркко успела написать матери открытку и подошла показать ее Юсси. «Желаем дорогой мамочке скорейшего выздоровления и возвращения домой. Пиркко и Юсси».

— Она ведь скоро вернется, правда? — спросила сестра и снова заплакала.

Они вышли на улицу и направились к машине. Юсси шел прямо сквозь толпу, а Пиркко держалась в сторонке, где было меньше народу. В конце бульвара назревала драка. Какой-то парень в желтой рубашке поднял ногу и заехал ботинком в лицо пожилому человеку. Тот дернулся, с него слетела спортивная шапочка, но он, не обращая на это внимания, рванулся к противнику. Молодой лягнул его еще раз. Старик упал. Видимо, нога у молодчика была тренированная. Главное, он не производил впечатление пьяного: слишком точны были удары. Никто из окружающих не вмешивался в драку, никто не хотел принимать чью-либо сторону.

— Ты видела, что там делается? — спросил Юсси у Пиркко, когда они поравнялись.

— Не оборачивайся, они могут и к нам прицепиться, — предостерегла Пиркко. — Не смотри на них.

У стоянки ждали трое. Один из парней пристал к Пиркко, одним прыжком догнал ее. Парень был ниже ее ростом и ничем не выделялся, самый заурядный. За ним подходил и второй. Юсси остановился.

— В чем дело? — резко спросил он.

— Который час, старик?

Парень вытянул вперед правую руку и стал лениво закатывать рукав рубашки. На оголившемся запястье сверкнули позолотой часы с пластинчатым, тоже позолоченным, браслетом. Юсси и парень пристально глядели друг другу в глаза. Третий обошел их справа и, не оглядываясь, пошел своей дорогой. Пиркко спряталась за машину и испуганно выглядывала оттуда. Дружки зачинщика, главаря, держась за руки, цепочкой приближались к ним — они были уже метрах в двадцати. События разворачивались рядом со Шведским национальным театром, действие на сцене которого едва ли когда-нибудь достигало такого накала и напряжения, как в этой уличной стычке.

— Так сколько же там настучало на твоих? — вызывающе повторил парень.

Юсси лихорадочно обдумывал ситуацию. Машина заперта, времени на то, чтобы открыть ее, не хватит. Нужно немедленно предпринять что-то, пока не подоспели те громилы. Центр города, вокруг масса народу, оживленное движение, пешеходы послушно собирались у светофоров, которые будто пасли человеческое стадо, — век цивилизации, но и сейчас может случиться все что угодно. Юсси вспомнил, что такое же чувство страха он испытывал, пожалуй, только в детстве на школьном дворе.

— Я же тебя спрашиваю, старик. Будешь отвечать или нет?

Какой-то восемнадцатилетний щенок терроризировал его, тридцатилетнего магистра физики, и заставлял дрожать, точно он первоклашка из сельской школы.

Юсси ничего не ответил, он вдруг повернулся и медленно, враскачку, пошел к машине. Они, конечно, могли догнать его и избить, но он продолжал молча идти вперед. Юсси ни разу не оглянулся, он не мог оглянуться. Вот уже и машина. Он достал ключ, открыл ближайшую дверцу, сел и пододвинулся на свое место за рулем. Пиркко впорхнула почти одновременно с ним.

— Нажми на кнопку, — приказал Юсси. Теперь он хорошо видел их в зеркальце: парни молча стояли плечом к плечу, устремив равнодушный взгляд в пространство.

— Почему полиция бездействует, это ведь продолжается из года в год, возмутилась Пиркко. — Как это понимать?

— Точно так же, как и все остальное. Сопляков следует проучить. Иначе нельзя. Свинья всегда грязи найдет.

— Чего ты ждешь? Почему не едешь? — удивилась Пиркко.

— Хочу посмотреть, что они теперь станут делать. Может быть, перевернут нас вместе с машиной, — мрачно пошутил Юсси.

Настроение было испорчено на весь день. Сердце отчаянно колотилось, казалось, в груди у него клетка с бешено рвущимися наружу птицами. А тем хоть бы хны! Они могли, шутки ради, испортить день еще не одной сотне прохожих. Почему они так себя ведут? А почему бы и нет?! Раз им все сходит с рук!

— Наш лейтенант, он звание это еще в войну получил, — припомнил Юсси, рассказывал, как осенью тысяча девятьсот сорок четвертого его командир, бывший капитан запаса, строитель, демобилизовался из Лапландии, с самого севера. До дому ему нужно было поездом ехать двое суток. А лейтенант сопровождал его. Так он рассказывал, что они всю дорогу простояли в тамбуре, поскольку сесть было негде, даже на полу не было свободного места. Лейтенант, правда, утверждал, что тамбур — самое лучшее место в поезде, во-первых, там всегда свежий воздух, снаружи тянет, а во-вторых, легче протиснуться в туалет. Капитан этот был женат, как-то съездил в отпуск домой и женился. Жена родила ему сына, и родственники отложили крестины до возвращения отца. Капитан не успел еще сына своего повидать, он родился за два месяца до демобилизации. Всю дорогу капитан с лейтенантом думали и гадали, как наречь ребенка, какое имя придумать в послевоенной ситуации. А когда прибыли в Хельсинки и, радостные, поспешили к зданию вокзала, в дверях их встретили десять молодчиков. У капитана, естественно, обе руки были заняты, на крестины все-таки ехал. Он толкнул дверь. Толкнул, хотя они стояли сразу за дверью и вид их не предвещал ничего хорошего. Но капитан подумал: черт возьми, в общественную-то дверь каждый имеет право войти. Войти-то он вошел, но был встречен дикими воплями: «Солдафон проклятый! До каких пор офицеры будут командовать?! Надоело!» Они измолотили его до смерти тут же, у самой двери. А полиция стояла рядом и смотрела. Это не выдумка, это быль. Теперь они хотят, чтобы такое снова повторилось, в наши дни.

— Расскажи эту историю Мартти, когда он опять заведет свою проповедь, вставила Пиркко. — Только он все равно не поверит.

— Как бы научиться хитро жить, внушить себе, что меня это не касается?! Дудки, это касается каждого из нас!

Юсси подъехал к тротуару и остановился в том месте, где выступала скала. Отсюда виднелась часть дома и белая труба теплоцентрали. Над трубой вился дымок. События, связанные с матерью, на время как бы отодвинулись на второй план. Казалось, с утра прошло уже много-много времени.

— Нас, наверное, давно ждут, — сказала Пиркко. — Давай пройдем этой дорогой, как всегда.

В гостиной их встретила Синикка.

— Отец приехал! — крикнула она детям, игравшим в комнатах второго этажа.

— Пусть пока побудут там, не зови их, — сказал Юсси.

— А что случилось? Как мама? — сразу заволновалась Синикка.

— Диагноз подтвердился.

Лицо Синикки при этих словах как-то жалобно скривилось, точно она пыталась улыбнуться, но вместо этого заплакала. Пиркко громыхала посудой на кухне. Дверь гостиной была распахнута, она выходила во двор, в центре которого стоял круглый щелястый стол и несколько шезлонгов. На шезлонгах лежали белые поролоновые подушки с красной аппликацией. В саду благоухала свежескошенная трава, ее разложили вокруг декоративных кустов, чтобы просушить на солнце. Тонкий нежный аромат витал в гостиной и в комнатах.

— Кофе пить будете? — спросила, появляясь из кухни, Пиркко.

— Ой, какой кошмар, Пиркко, — в ответ вздохнула Синикка.

В гостиную из своего кабинета вышел Мартти, писатель. На первом этаже размещались лишь его кабинет, большая, замысловатой формы, гостиная и кухня, устроенная в нише. Мартти был в рубашке с короткими рукавами и в шортах. Остальные домочадцы одевались гораздо приличнее, чем он.

— Я вам искренне сочувствую, — неловко буркнул Мартти, прошел в сад и закурил. Выкурив сигарету, Мартти подошел поближе и прислонился к дверному косяку: ему хотелось сказать что-нибудь утешительное.

— Ужасно все это, но от судьбы никуда не денешься, — вместо этого сказал он.

— Слушай, позвонил бы ты лучше Олави, — перебила его Синикка.

Мартти поговорил с Олави. Выяснилось, что тот сам звонил в больницу и был в курсе дела.

— Как мама себя чувствует?

— Мы ее еще не видели, только цветы отправили. Вечером пойдем повидаться.

Мартти сидел в саду в шезлонге. К нему подошла Синикка.

— Какое горе! — вздохнула она. — Мама всегда жалела нас и плакала, когда кто-нибудь заболевал, а теперь мы ничем не можем ей помочь.

— Что же делать, болезнь есть болезнь. Давай условимся, что это болезнь и не более, не будем думать о худшем.

Тишину залива спугнула моторная лодка, она стремительно пронеслась в сторону канала.

— Возьмем канал. Протяженность его всего триста метров, но и на него распространяются морские законы, — разглагольствовал Мартти. — Скорость движения ограничена. Морской патруль подстерегает и штрафует лихачей. Это своего рода западня. Заливчик-то небольшой, но моторок тут хватает.

Издалека послышался протяжный гудок — это, верно, сигналила встречная моторка, входившая в канал через противоположный шлюз.

— Ты не сможешь меня поднять, а Кристина сможет, — дразнил кого-то младший сын Мартти и Пиркко. Кристина, миловидная девочка, была старшей дочерью Юсси и Синикки. Малышу нравилась Кристина, и он хотел, чтобы она взяла его на руки.

— У вас красивый сад, — похвалила Синикка.

— Ты гораздо красивее, — пошутил Мартти.

— Не лги.

— У тебя есть одно преимущество. Раз в году этот сад увядает. Представь, если бы твое лицо усыхало и волосы выпадали каждую осень.

— Фу, гадость! — возмутилась Синикка. К ним подсел Юсси.

— Женщины умирают красивее, чем мужчины, — продолжал Мартти, — а у деревенских жителей это получается естественнее, чем у городских. У меня был знакомый прораб из Тапиола. Деловой человек. Дома у него был порядок, на полу — фиолетовый ковролин, а жена — точно картинка из модного журнала. И вдруг врачи находят у него рак желудка. Он решил бороться до последнего. С неделю продержался…

— Эти сорванцы в конце концов весь дом перевернут, — забеспокоилась Синикка. — Эй вы, потише там, детки.

Дети стащили простыню с кровати, связали ее узлом, подвесили медвежонка и сбросили «парашютиста» с балкона. Уже в воздухе все это сплющилось, но им все равно было смешно, малыши просто изнемогали от хохота.

— Не слишком-то там балуйтесь, — прикрикнул Мартти.

Подошла Пиркко. Лицо ее выглядело утомленным и постаревшим, как в сильный мороз. Юсси рассказал собравшимся о том, что творится у винного отдела в магазине.

— Ты не вправе обвинять во всем социалистов, — разъяснил Мартти. — Сам только что заявил, что они — это еще не весь народ. И тут же опровергаешь себя и говоришь, народ — это они. Те отщепенцы ничего общего не имеют с социалистами. Социалисты — это люди, которые заявили о своем несогласии с существующим общественным строем.

— Расскажи-ка историю капитана, — напомнила Пиркко. Юсси повторил, как убили капитана на вокзале в Хельсинки.

— Действительно жуткая история, — согласился Мартти.

— А ты хочешь, чтобы и теперь происходило то же самое, — раздраженно бросила Пиркко.

— Все дело в том, что все молчат, видя, как совершают злые поступки. Об этом не пишут.

Вспоминают каких-нибудь два-три случая из военного прошлого, в основном эпизод, известный под названием «Случай в Хюти», о чем даже написаны и сыграны две пьесы. Существует знаменитая сцена расстрела в «Неизвестном солдате». Помните, Линна описывает, как по приговору трибунала расстреляли двух солдат?

В восемнадцатом году у нас в Финляндии белый трибунал приговорил к расстрелу пятьсот человек, а восемь тысяч уничтожили без всякого суда. Прошу заметить: это были беззащитные, невооруженные люди. Только от голода умерли двенадцать тысяч человек. Даже в концлагерях не умерщвляли людей с подобной быстротой.

— Ну, сел на своего любимого конька, — перебила Пиркко.

— У медали есть и оборотная сторона, не забывайте об этом, — продолжал Мартти.

— Что же ты ничего не рассказываешь о главном? — спросила Пиркко.

— Однобокий ты какой-то, — усмехнулась Синикка.

— Докажи!

— Ты социалист? — заинтересовалась Синикка.

— Такой же, как ты — коалиционерка.

— Я действительно состою в коалиционной партии {Партия буржуазии.} и даже являюсь председателем местной женской организации.

— То, о чем я рассказал, еще не говорит о моей принадлежности к партии социалистов.

— И все-таки твой отец был прав, — заявила Пиркко.

— Мой отец был фашистом. Я и сам до пятнадцатилетнего возраста думал так же, как он. А ты веришь фашистским бредням?

— Сильно сказано! И это о собственном отце! — заметил Юсси.

— Правду не скроешь.

— Интересно, посмел бы ты бросить ему в лицо подобное обвинение? спросила Пиркко.

— Последние тридцать лет я только тем и занимаюсь.

— Но ты не можешь обвинить в фашизме коалиционную партию, — возразил Юсси.

— Я лишь пытаюсь докричаться до тех, кто не вынес приговор убийцам, ответил Мартти.

— Их все осуждают, — заверил Юсси.

— Осуждать, разумеется, осуждают. А что это значит на деле, хотел бы я знать? — гневно спросил Мартти. — Тысячи убийц спокойно разгуливают на свободе, они ведь ни дня не отсидели в тюрьме. И даже напротив. Им раздали ордена и провозгласили защитниками отечества. Некоторые из них рассказывают о своем прошлом и кричат, что они не виновны. А другие просто молчат. Совесть не позволяет отрицать свою вину, потому что на самом-то деле они запятнаны кровью невинных и им не искупить свой грех. Документации о самых чудовищных преступлениях в архивах нет, ее выкрали. На фронт ушло четыреста тысяч солдат, половина из них была убита, восемьдесят тысяч пропали без вести. Они уже ничего не расскажут, а наверняка могли бы рассказать гораздо больше, чем те, которые вернулись. Если бы мертвые могли говорить, они бы нам представили подлинную картину войны.

— Господи! Он не устает долбить одно и то же с утра до вечера. Я уже наизусть все это знаю, — взмолилась Пиркко.

— Значит, мои слова на тебя уже не действуют. Финита!

— Не все ли равно, слушать одно и то же или самому талдычить?

— Это попахивает зубрежкой! И ты, Мартти, просто вызубрил все это, пошутил Юсси.

— Абсолютно точно, могу заверить, — подтвердила Пиркко.

— Ты как-то здорово уклонился от начальной темы нашего разговора. Я бы даже сказал, что это своего рода уход от современности в прошлое, продолжал Юсси.

— Не столь уж и далеко прошлое, которое так стараются забыть. Между тем и нашим временем прямая связь. «Сколько можно перемывать косточки войне, оставили бы эту тему в покое. Мы сыты ею по горло!» — кричат все. Хотя из всей правды о войне рассказана лишь малая толика. Не говоря о том, что современное общество — на подходе к новым войнам. А пьесы об этом напишут через двести лет.

— Вот и написал бы пьесу, — подсказала Синикка.

— Возьми и напиши сама.

— Кто из нас писатель? Ты или я?

— Действительно, занялся бы сочинительством вместо того, чтобы нам тут проповедовать, — посоветовала Пиркко. — Мы никого не убивали. Пиши для тех, кто убивал. Вдруг они прочитают.

— Они? Да они-то больше всех читают о войне. Самые активные читатели, так и ждут произведения об ужасах войны. Они мечтают, чтобы содеянное ими зло запечатлелось в веках, и выискивают его в каждой книге.

— Нам-то что за выгода ворошить прошлое? — возмутилась Синикка.

— Какой выгоды тебе захотелось? Денег? Славы? Почета? Не волнуйся, когда-нибудь раскроются все их темные дела и правда восторжествует. Каждому воздается по заслугам. Меня пугает лишь ваше равнодушие: неужели не интересно, как было на самом деле? Оттого мы и глупы, что не знаем правды, и жизнь наша пуста.

— Гениальная мысль! — съязвила Пиркко.

— Все, о чем тут говорили, — это правда. Но ты забываешь, что это еще не вся правда, — высказался Юсси.

— Правда в нас самих, — подхватил Мартти. — Правда — это ты, я, Синикка, Пиркко, наши дети, играющие на балконе, больная мать…

— Кстати, ты сообщил Олави? — вспомнила Пиркко.

— Он сам звонил в больницу, врач сказал ему обо всем.

Дети уронили подушку с балкона, и Синикка побежала за нею. Она легко подняла ее с земли и теперь стояла, освещенная заходящим солнцем. Синикка была красивая, пожалуй, ее можно было даже назвать красавицей.

— Хорошо смотришься! Прямо как с картины «Девушка с подушкой», улыбнулся Мартти. — Странно, но я вспомнил сейчас другое лицо, из далекого прошлого. Церковный двор, изысканно одетый пожилой господин, и в руках у него подушка в белоснежной наволочке, отороченной дорогим кружевом. Была осень, осень тысяча девятьсот сорокового. Мы жили в Куопио на улице Минны Кант {Выдающаяся финская поэтесса.}, недалеко от церкви. Я учился в лицее и каждое утро пробегал через церковный двор, чтобы сократить путь. Старик часто стоял на крыльце. Однажды женщина, подметавшая листья во дворе, спросила, для чего ему подушка. Он, помню, ответил, что сможет подложить ее под голову, если упадет. «Этот бедняжка всегда спит на голых камнях», печально добавил он, показывая на какого-то пьянчужку.

Однажды воскресным утром прихожане обнаружили того пьяного, он спал на ступенях крыльца, прижавшись щекой к камню. Верующие не решались его потревожить, пока он сам не проснулся. Увидев такое скопление народа, парень сконфузился, кое-как встал и ушел восвояси.

Синикка положила подушку на стол, быстро подошла к рассказчику и больно дернула его за волосы.

— Ты не сердишься, что я так обошлась с твоим мужем? — спросила она у Пиркко.

— Дерни его еще разок, за меня, — усмехнулась та.

— Несколько раз потом я встречал этого старика, — как ни в чем не бывало продолжал Мартти. — Он походил на ребенка, дети обычно не расстаются с любимой игрушкой.

Мне доводилось видеть, как во дворе дома для престарелых старики важно разгуливали со стульями в руках. Это было в Северной Карелии, на родине моей матушки. Почему-то это ни у кого не вызывало удивления. Мой дед был торпарем {Батраком-арендатором.}, он отрабатывал в этом доме положенные часы. Он был красный по убеждениям. У них имелся свинарник, а достопримечательностью свинарника был мощный кабан. Со всей округи крестьяне волокли свиней к этому кабану и потом терпеливо ждали пока он обратит на свиней внимание. Иногда ждать приходилось долго — кабану ведь не прикажешь! Смотреть и то страшно на него было! Избенка деда стояла как раз у свинарника. Когда хозяева решили расширить предприятие ввиду явной выгоды, дед сбежал оттуда и построил себе новый дом, отшибе.

Дамы демонстративно покинули сад, выражая свое пренебрежение к рассказчику. Мартти и Юсси остались вдвоем.

— Мой дед обычно ходил по деревне с кофейной чаш в руках и вечно спорил с мужиками, что побогаче, о политике. Сначала все было чин чинарем, он восхвалял земледельческий союз {Одна из партий в начале века, якобы защищавшая интересы крестьян Современное ее название — партия центра.}, те довольно поддакивали. А чашка была у него наготове. Хозяева щедро ему наливали вино, и постепенно голоса становились все громче, а лица — краснее. Но, опьянев, незаметно переходил на сторону социалистов. Собеседники говорили все разом и долго ничего не замечали. Когда, наконец до них доходило, куда он клонит, бутылка мгновенно исчезала, а дед прятал чашку в карман и возвращался домой. Бабка все боялась, как бы он спьяну не привел к ним в гости своих друзей из дома престарелых, и отправляла меня следить за дорогой. Однажды к нам собралась старуха Манта — страшная как ведьма. Причем не одна, а со стулом. Она медленно толкала стул перед собой, с каждым разом передвигаясь на пять сантиметров. Наверное, полдня эта сумасшедшая Манта все тащилась с горы со своим стулом. У свинарника протекал ручей. Собственно говоря, ручья и не видно было, одна сплошная черная жижа шириной метров двадцать, а местами, антрацит, сверкали лужицы. Но за свинарником, как ни странно, ручей снова набирал силу и бежал полным ходом. В одном месте через него пришлось перекинуть мостик. Старуха Манта каким-то образом доплелась до этого мостка и встала в нерешительности. Спускаясь с горы, она опирала стул на задние ножки. Теперь, чтобы взойти на мостик, нужно было перенести тяжесть стула на передние. Если бы стул перевернулся, старуха неминуемо упала бы в ручей. Манта не знала, что ей делать. Она очень боялась и в то же время ей было обидно — до нашего дома рукой подать. Она крутила и вертела стул по-всякому, но в конце концов сдалась и села посреди дороги. Никто не помог ей. Наконец бабушка пришла за дедом и потащила его домой. Всю дорогу она выговаривала ему. Но тот в ответ повторял одно и то же: «А что? Я ведь никогда не пил рабочей кровушки, как твой муженек-предатель, а?» Сумасшедшая Манта целый день сидела на стуле и ждала, когда ее подберут. Санитары по вечерам объезжали село и выискивали стариков, ушедших погулять и затерявшихся по дороге. Вот тебе один день из моего детства, — заключил Мартти.

Стоял жаркий август. Маму устроили в маленькой комнате на первом этаже. В ней было прохладно, окна выходили на север. Верхний этаж каменного дома за день накалялся, как котел в бане, а в комнату к маме солнце заглядывало на минутку утром, как только вставало. Кровать Пиркко поставила так, что мать могла смотреть в окно. Оно было широкое, во всю стену. Больная почти целый день лежала и глядела на небо. Она слышала, как ссорились Пиркко и Мартти.

— Вот видишь, — говорил Мартти, — в доме нет приличной комнаты, чтобы поудобнее устроить маму, хотя он и обошелся в сто тридцать тысяч марок. До сих пор еще по пятьсот марок выплачиваем.

— Что ж ты не выбрал получше? Пойди теперь и купи новый, — злилась Пиркко.

— В самом деле, его построили скорее для продажи, чем для жилья. Гостиная существует для приема гостей, в ней должно быть уютно, а у нас закорючка какая-то в виде буквы «К». Она ни к чему не пригодна, даже половины ее нельзя использовать. А наверху — так называемые спальни. Кому нужна такая спальня, если на этаже туалета нет. Я забыл уже, что нормальные люди перед сном посещают это заведение…

— Еще раз обвини во всем капиталиста, — съязвила Пиркко.

— А кого ж еще? Это он сотворил такое.

Туалет помещался внизу, как раз напротив комнаты матери. Около него всегда ползали какие-то черные букашки. Пиркко объяснила маме, что они совершенно безвредные и, если зажечь свет, вовсе замирают от страха. Мимо дома тянулась дорога на станцию, и в окне постоянно мелькали чьи-нибудь лица: сельчане проходили через наш двор, чтобы сократить путь. В пять часов вечера обычно приносили газету, и крышка почтового ящика с грохотом откидывалась. У соседей часто хлопала дверца машины. Под окном росла какая-то странная береза, ветви у нее были толстые и прямые, как жерди. Создавалось впечатление, что на дереве растет много других деревьев. Листья на березе почему-то пожелтели и осыпались. Мама обратила на это внимание Пиркко:

— Удивляюсь я этой березе, для нее уже наступила осень.

Пиркко поговорила с дворником, чтобы он как следует поливал деревья, и вскоре листья снова зазеленели, лишь одна ветвь так и осталась желтой.

Иногда Пиркко жаловалась маме на радикулит.

— Радикулит — бич нашего рода, — утверждала она. — У Олави и Сиско тоже болит спина.

— А у меня никогда не болела, — возражала мама.

— У нас, наверное, оттого радикулит, что в войну вся работа ложилась на наши плечи, мы были старшими. Особенно доствалось Олави. Помню, как он стоговал. Один. В то лето отцу сделали операцию. И еще я помню, как к нам пришли и сказал что Тайсто погиб. Мы с Олави вместе были в поле. Вы пришли звать нас домой, но нам не хотелось идти, за работой несчастье переносилось как-то легче, помните, мама?

— А меня поразили те двое. И кто они были? — задумала старушка.

— Ах, те солдаты? — сообразила Пиркко. — Скорее всего, дезертиры.

За обедом Пиркко рассказала Мартти, как после гибели Тайсто к ним однажды пришли двое солдат в шинелях.

Все работали в поле. Мать была дома одна. Солдаты попросили есть и стали вдруг внушать ей: какие дураки все, кто умирает на фронте за господ, кто защищает их собственность и счета в банке.

— Вечером мама пересказала мне их беседу, и у меня в глазах потемнело от страха. Я бы не стала их слушать, но мать — человек добрый и мягкий, она им ничего не ответила, хотя смерть Тайсто была для нее словно свежая незатянувшаяся рана: только что прислали с фронта его книги и бумажник. Он и на фронте читал и учился. Бумажник взял на память Юсси.

— Я видел этот бумажник, — сказал Мартти.

— Тайсто погиб за родину. Если б ты знал его, ты поверил бы в это. После ранения ему разрешили не возвращаться на передовую, а он сам попросился, потому что там остались его товарищи.

— Наверное, они сражались за свое общее дело и погибли смертью героев, — твердо сказал Мартти. — У тех солдат было с собой оружие?

— Мать не заметила.

— Возможно, они спрятали его в лесу, — догадался Мартти.

— Наверное, они бы не стали говорить так, если б знали о гибели Тайсто, но мама постеснялась даже это им сказать.

— В то время почти все солдаты думали так, я помню, — сказал Мартти. Даже хозяева и прочий народ — те, что сейчас утверждают прямо противоположное. Тогда все устали от войны, всем было безразлично. Тем не менее те, у кого имелась собственность, сохранили ее. Банковские-то денежки потекли в карманы капиталистов. Видишь ли, деньги из банка не исчезли. Они их раздали в кредит собственникам, которые вложили деньги в дело. Капитал остался, таким образом, у них.

— Не заводись, — остановила Пиркко.

— К ним же попадают и наши денежки, поверь мне.

— Меня сейчас волнует совсем другое, — нервно сказала Пиркко. — И ты это отлично знаешь.

Пиркко украдкой смахнула слезу. Она ходила в комнату матери, чтобы убрать посуду, и на нее произвело тяжелое впечатление, что та ела не за столом, а на табуретке. И разговор получился странный.

— Ты что, беременна? — спросила мать.

— Конечно нет. Господи, вы меня напугали! Отчего вы так решили?

— Просто показалось.

— Мне давно хотелось вас спросить. Я, наверное, и в детстве была толстой?

— Да, была.

— А мои дети такие худые. Наверное, оттого, что в доме вечно нервотрепка.

— В каждом доме свои мыши, — сказала мать.

— Вы ни капельки не изменились, — вздохнула Пиркко.

…Смеркалось. Небо заволокло тучами, будто его накрыли серым шерстяным одеялом. Дождик накрапывал, как в деревне. Наверху уютно стучала швейная машинка: Пиркко что-то шила. У матери, пожалуй, впервые за все время появилось ощущение дома.

Единственный раз, в тот день, когда ждали Юсси, который должен был увезти ее домой, мать вышла в сад. Вернее, Пиркко вывела ее из дому и, поддерживая, усадила на стуле. Солнце нагревало одежду так сильно, что больно было до нее дотронуться. Пахло сеном. В кустах стрекотали кузнечики. Пунцовые розы, которые вырастила Пиркко, были в самом цвету. Кое-где на зеленой траве валялись алые лепестки, можно было представить, что какая-то диковинная птица, вырвавшись из рук охотника, растеряла свои блестящие красные перья.

На земле лежал длинный деревянный молоток, и мама с удивлением спросила, для чего он. Пиркко объяснила, что это для игры в крокет.

— А что им делают?

— Бьют по деревянному мячу.

Мама стала проситься в дом, и Пиркко провела ее в гостиную.

— У вас что-нибудь болит? — тревожно спросила Пиркко.

— Когда я сижу на мягком, здесь внутри как будто дергает.

— После операции и не такие ощущения бывают, — успокоила Пиркко. — Вам не тяжело ходить?

— Стоит мне обуть туфли, и я могу хоть танцевать. Помню, в детстве мы все лето бегали босиком. Осенью, когда наступала пора идти в школу и нам надевали ботинки, мы носились повсюду как угорелые: нам казалось, что мы вот-вот взлетим. Как в детской сказке. Это чувство осталось у меня на всю жизнь.

Пиркко заметила вдруг, что сидит, скрестив руки, будто к молитве приготовилась. Она быстро развела их.

Когда Юсси наконец приехал, мать была целиком поглощена мыслью о поездке, так что почти ничего и сказать друг другу не успели. Мартти и дети вышли попрощаться с нею. Пиркко достала фотоаппарат и попросила брата пару раз сфотографировать всех вместе и отдельно маму. Но та поспешила в машину, и затея не удалась. Пиркко больше не настаивала. Она попрощалась с матерью уже в машине и пообещала часто навещать ее. Машина легко и плавно съехала под гору.

Проводив мать, Пиркко прошла в ее комнату и настежь раскрыла окно. Потом она сняла белье: простыни, пододеяльник, наволочку, отнесла и бросила все это в стиральную машину. Она постояла в нерешительности, охваченная двояким чувством — неловкости и страха: неловкости перед матерью и страха за своих детей.

— У вас и впрямь получился двухнедельный отпуск, — пошутил Юсси по дороге домой. — Олави верно предсказал.

— Я уж не чаяла живой оттуда выбраться. Когда меня привезли в операционную, я так струсила, что даже молиться не могла. И еще я подумала: врачи, наверное, обидятся, если я стану молиться, решат, вот дура баба, считает, что мы ничего не умеем.

— Да они наверняка ко всему привыкли.

Мать очень устала и выглядела скорее печальной, чем веселой. Когда они наконец приехали, Юсси поднял ее на руки и отнес, почти бесчувственную, в постель, заранее приготовленную Ирмой в проходной комнате.

— Перед поездкой она чувствовала себя гораздо лучше, почти бегала, заметил Юсси.

— Попробуй полежи две недели в больнице. Здоровый человек и тот закачается.

— Хорошо, что сейчас лето, а не зима. Зимой у меня в машине холодно.

— Как ты думаешь, маме здесь будет хорошо? — спросила Ирма.

— По крайней мере, здесь много света, окно большое.

— У Пиркко окно настолько большое, что каждый шаг был слышен, когда мимо проходили. Все казалось, что постоянно приходят гости, а на самом деле никто не приходил. Однажды какой-то старик долго кашлял под окном, ну совсем как наш отец, я решила, что вы приехали навестить меня.

— Нам очень хотелось приехать, но коров ведь не бросишь, оправдывалась Ирма. — Олави звонил вам каждый день, да и Пиркко часто говорила с нами по телефону.

Братья вышли на улицу потолковать. Густой туман от реки стлался над полями, плотная, молочного цвета пелена его окутывала окрестности, но у ручья она вдруг прерывалась, и казалось, что мост висит в воздухе.

— Они хоть как-то поприветствовали друг друга? — спросил Олави.

— Наверное, это уже ни к чему после сорока лет супружеской жизни. Только бы отец лишнего не брякнул.

— Мы предупредили, чтобы он не проболтался ей о диагнозе. Отец пошел к дровяному складу и притащил целую охапку щепок.

— Он что, топить надумал? — ужаснулся Олави.

— Да вряд ли, — успокоил его Юсси.

— Топить посреди лета — это же сумасшествие, — проворчал Олави. Прошлую зиму он нам устроил веселую жизнь. Топил так, будто это не дом, а паровоз, с той лишь разницей, что на месте стоит. Причем не видит ни черта и все время печную заслонку задвигает. Все боится, чтобы тепло не ушло. Того и гляди либо взорвемся, либо угорим.

— Да, трудно вам с ним приходится, — посочувствовал Юсси. — Придется на время перевести его к кому-нибудь из нас.

— Убирать он нам не разрешает, — продолжал Олави. — Редко когда удастся в сауну его спровадить. Пока он моется, Ирма выгребает из его комнаты грязь и нечистоты.

— Надо, надо старику переменить обстановку, — повторил Юсси.

— Да ладно, сейчас не это главное. Поживем — увидим, — махнул рукой Олави.

Они пошли на кухню ужинать. Олави мимоходом заглянул в комнату деда: тот действительно растапливал печь.

— Не рано ли начинаете? Август на дворе. Лучше уж дверь оставлять открытой, из кухни же идет тепло, — посоветовал Олави.

Дед поджег скрученную газету и бросил ее в топку, потом затолкал в самую глубь, поближе к щепкам, едва не обжигая руки.

Олави сел за кухонный стол и включил транзистор. Торжественно зазвучала симфония.

— Ты не знаешь, что это? — спросил он и мгновенно выключил приемник.

— Отнеси маме, пусть она послушает музыку, — предложила Ирма.

— Она же больная, — вставил дед.

Олави и Юсси долго еще сумерничали. Ирма уложила детей, потом заглянула и проверила, как мать, и напоследок обошла все комнаты.

— Дед опять оставил открытой дверь в ее комнату, — сообщила она.

Олави прошел к отцу.

— Закройте дверь. Маме станет плохо от жары, — попросил он.

— Что? Она же больная, — буркнул дед.

Отец был все еще крепкий мужик, ростом с Олави, старость его не согнула. Олави внимательно посмотрел на него, точно в душу хотел заглянуть, но ему показалось, что старик его даже не замечает.

На следующий день Олави отвез приходскому врачу все бумаги матери.

— Медсестра на днях заедет к вам, а бумаги эти пока останутся у меня, хорошо?

— Да, спасибо, — ответил Олави.

Выйдя из церкви, Олави решил навестить могилу Тайсто. На кладбище ветеранов войны удобряли цветы и деревья — белоснежные пенные брызги кружили в воздухе, как снежинки. Кладбище спускалось с холма вниз и почти доходило до русла пересохшего ручья. На противоположном берегу дыбились краны и возвышались дома: строился новый микрорайон. Вдали от города.

Над могилой Тайсто подвесили душ для поливки — вода лилась на землю как из водосточной трубы. Могила эта была пуста, ведь Тайсто погиб в горах и тело его так и не смогли отыскать. «Горы здесь ни при чем, они, конечно, в его гибели не виноваты», — подумал Олави.

Утром к дому подъехала красная машина муниципалитета, из которой вышла незнакомая женщина. Медсестра. Она была в обычном платье, без халата.

— Ого! Какая вы у меня бодренькая! — громким, жизнерадостным голосом произнесла она. — Если бы все раковые больные так весело улыбались, в мире бы развеялся еще один миф — о непобедимости страха смерти.

Сказала и тут же осеклась, поняв свою ошибку: лицо Ирмы исказилось от ужаса и застыло.

— Эта комната, безусловно, непригодна для лежачей больной, безапелляционно заявила медсестра.

Она зашла в соседнюю комнату. Дед, как всегда, дремал в кресле-качалке, рядом на подлокотнике лежала прокуренная трубка. В комнате было не прибрано, половик сбился на сторону, вокруг кресла на полу — горки пепла.

— Вот это уже другое дело, здесь гораздо просторней, лучше перевести больную сюда, предварительно проветрив помещение, — посоветовала медсестра и понимающе улыбнулась. — Ох уж эти мне курильщики, известное дело!

Она дала несколько советов по уходу за больной, обещала в следующий раз привезти обезболивающие лекарства и на прощанье добавила:

— Бодритесь и еще раз бодритесь — это лучшее лекарство.

— У меня грудь болит, одеяло слишком тяжелое, — пожаловалась мать.

Матери дали новое одеяло, такое легкое и пушистое, что оно почти ничего не весило, а если его сжать в руке, можно было ощутить сквозь него свои пальцы.

— Что нужно было этой женщине? — недовольно спросила мать.

— Она приехала посмотреть вас, это медсестра.

— Какой это врач?! Она же ничего не понимает! А что за туфли на ней, срам да и только.

— Туфли? Я и не заметила, — задумалась Ирма и тут же вспомнила. — Ах да, действительно, коричневые мужские ботинки со шнуровкой.

Последние дни в этой жизни мать думала и говорила в основном о будничном, незначительном, мелком, она постоянно срывалась и будто выискивала, на что бы еще обозлиться.

Смерть начала подбираться к ней в октябре, а за последнее время мать ослабела настолько, что не могла вставать, руки еще двигались кое-как, а ноги будто парализовало.

Однажды вечером ей стало совсем плохо, и Ирма пошла звать деда прощаться.

— Мать умирает, — сказала она ему.

Дед вошел в маленькую комнатку и сразу же включил свет, чтобы убедиться, жива она или мертва.

— Больно глазам, — слабо застонала мать. Ирма выключила свет. Дед постоял-постоял в темноте и, недовольно кряхтя, пошел к себе.

— Всю жизнь она нам настроение портила, — ворчал он дорогой. — Вечно ныла и даже под конец не может успокоиться.

Ирма побежала за Олави, он заливал цементом пол в летней кухне. Олави оставил работу, поспешил к дому и, скинув башмаки, в одних носках прошел в комнату.

— Слышал бы ты, что дед сейчас о матери говорил, — ужаснулась Ирма. Хоть бы доброе что напоследок в нем зашевелилось.

— Он всегда был такой, — на ходу бросил Олави.

Дыхание постепенно покидало мать, оно было такое слабое и тихое, что его не сразу можно услышать. И все-таки перемену заметили сразу. Одеяло на покойной будто разгладилось по краям и легло недвижно и прямо. Олави распахнул окно.

Спустя полчаса приехала Пиркко. Все видели, как она торопилась в своей ондатровой шубке и черных высоких сапогах с серебристыми пряжками. На подходе к дому она пару раз махнула рукой. Олави пошел ей навстречу.

— Ты опоздала, сестра, — еле выдавил он.

Пиркко заплакала. Ей уже незачем было спешить, она боялась этого дома, но в конце концов взяла себя в руки и пошла попрощаться с матерью. Она стояла у постели покойной, осиротевшая и беззащитная, точно маленькая девочка. В полумраке, без каблуков, в одних чулках, Пиркко и ростом казалась меньше.

Она вдруг встряхнулась, попросила у Ирмы кое-что из ненужной домашней одежонки, переоделась, обернула голову полотенцем и пошла убирать комнату деда. Там она подошла к старому шкафу, схватилась за угол и изо всех сил толкнула его, так что он очутился на середине комнаты.

— Не надо, оставь, — прибежала Ирма, — я сама потом уберу.

— Нет, это должны делать мы, ее дети. Наш последний долг, — упрямо возразила Пиркко и вдруг добавила: — Теперь мы ничем не можем помочь. А надо же что-то делать. Надо как-то забыться. Я не могу ничего не делать.

Олави поехал в церковь договориться об отпевании. Он прихватил с собой и детей, чтобы они не мешались в доме. Дед сидел на кухне один и смотрел в окно. Лицо его ничего не выражало.

Директору фирмы было лет тридцать, не больше. Он следил за своей внешностью: смачивал лаком черные волосы, чтобы они еще больше блестели, и завивал длинные баки. Для него в подвале отгородили матовым стеклом нечто вроде конторки в четыре квадратных метра. Перед нею за письменным столом сидела секретарша, молоденькая девица лет шестнадцати-семнадцати с неожиданно грубоватым мальчишеским голосом. Со стороны могло показаться, что у нее вроде бы как голос ломается, а на самом деле она просто подражала своим сверстникам мальчишкам, потому что с девушками такого не происходит. И одевалась эта девица довольно странно: либо носила желтую юбку-колокол и туфли на шпильках, либо длинный балахон и тапочки. Смотря по настроению. Она не могла долго усидеть на одном месте, то и дело вскакивала, вертелась и крутилась, всплескивая юбкой и показывая тонкие ножки.

Аренда этого помещения обходилась хозяину в двести двадцать марок за квадратный метр. Довольно дешево и выгодно. Нов подвал на машине никак не въедешь, и ежу понятно. Поэтому рабочим приходилось поднимать товар на своем горбу по лестнице до первого этажа, потом протаскивать через дверь на улицу, что тоже непросто, и наконец нести до машины. Машина была в некотором роде чудом техники, одна из разновидностей автофургона. Как уж хозяину удалось раздобыть такое, уму непостижимо. Мотор в ней находился под сиденьем, а кабина водителя была вынесена далеко вперед. У сидящих в ней появлялось ощущение, будто их выдворили на улицу. Поставить ее на ночь было негде по той же самой причине — в подвал не заедешь. Вот она и торчала всю ночь напролет на улице поблизости от конторы, благо что опасаться за ее сохранность не приходилось. Уже с месяц стояли трескучие морозы, и заводилась она каждое утро с мучениями. Снега еще не было, до самого сочельника так ни разу и не выпал. В газетах писали, что рождество нынче будет бесснежным. И верно, сочельник уж на дворе, а ни одной снежинки.

Машину водил Косонен, молодой парнишка, почти ровесник секретарши. Мелкие фирмы охотнее принимают на работу юнцов: они так рвутся сесть за баранку, что работают на чистом энтузиазме; платят им за работу гроши, одно название — зарплата.

— Ну, поглядим, дадут ли нам премию в честь праздника, сказал Косонен, потирая руки в предвкушении. — Во всех фирмах дают. А в некоторых еще и тринадцатую зарплату выплачивают. Нам-то на это особенно рассчитывать нечего. Застряли наши денежки в сейфе у хозяина, как рукав Лефстрема. Помнишь беднягу? Так и не смогли открыть дверцу, пришлось везти на завод. Вместе их, родненьких, на грузовик и взгромоздили. Лефстрем возлежал на сейфе, с комфортом его отправили. Впрочем, это тебе не рождественская сказка.

Грузчик Куяла, с которым обычно разговаривал Косонен, причем разговоры эти походили на монолог, был лет на десять старше, родом из Сало. Он жил в Хельсинки всего два года. Прошлой весной его уволили, и он два месяца ходил в безработных. На стройку его не взяли. Квартирная хозяйка его днем работала и не заметила, что он целыми днями либо сидел в читальном зале, либо прохлаждался дома. Когда подошло время оплачивать жилье за третий месяц, деньги у него кончились. И пришлось рассказать ей, в какую беду он попал. Старушка моментально раздобыла ему это место, поскольку хозяин фирмы доводился ей племянником. И жалованье ему положили плевое, как и всем, 32000 марок в месяц. Из них десять тысяч нужно было отдавать хозяйке и еще несколько тысяч уходило на разные налоги.

Куяла тоже сильно сомневался, что им выдадут премиальные в честь праздника. Если б хотели, давно бы уж выдали.

Директор с самого утра еще не появлялся, девица была в конторе одна. Она оформила по телефону заказ на доставку товаров, дала им список, и они начали грузить товар: наборы для писем с изображением кинозвезды на обложке, конверты, бумажные салфетки, гигроскопическую вату и прочую дребедень. Машина рванула с места, Косонен водил лихо, сокращая дорогу всеми правдами и неправдами и нещадно ругая при этом проходящий транспорт вместе с его водителями и их родословной. Иногда он горячо спорил сам с собой, и Куяла становилось особенно не по себе, точно он нечаянно подслушал тайну спящего:

— Пойти надо, но только не с этим слабаком Эйкой. Тут нужен человек посильнее. Чтоб под орех разделал. У Элен надо навести шороха. Верно я говорю?

Куяла молчал как рыба, и Косонен даже не подозревал, что говорит вслух.

Они развезли гигроскопическую вату по парфюмерным магазинам, в которых работали хорошенькие, как куклы, продавщицы. Но, к сожалению, девушки не снисходили до разговоров с работягами. Боялись, может, что краска с лица осыплется. Косонен, уходя, как заведенный повторял одно и то же:

— Счастливого рождества и Нового года.

— И вам того же! — вторили ему.

Голоса были монотонные и скучные, как правила хорошего тона.

Зато дамочки из магазинов канцтоваров держались значительно проще, но и тут возникало препятствие для знакомства: они крутились, как белки в колесе, бывало, и подпись под документом не сразу выудишь. Куяла в ожидании степенно разглядывал почтовые открытки. Он как-то не решался заговаривать с дамочками еще и потому, что за прилавком стояли, как правило, две продавщицы — одна молодая, другая старая, молодая, старая… А вдруг это мать с дочерью? Вот и ломай тут себе голову.

…Они снова поехали в контору грузить машину. Директор, разумеется, так и не появился. Секретарша взахлеб болтала по телефону с какой-то подружкой, не обращая на них ни малейшего внимания. Если бы на проводе был парень, она бы без конца хохотала и извивалась, точно угорь, или, наоборот, что-нибудь тихо сюсюкала, что, если даже очень захотеть, не услышишь.

— Да, плакали наши денежки, — кипятился Косонен. — Небось головку лаком поливает, об нас и думать забыл. Появись он здесь, я бы ему показал, где раки зимуют. Потому он и не появляется, чувствует небось. Я б тоже в таком разе не решился носу казать.

В три часа пополудни Косонен высадил Куяла на Хэментие, а сам поехал в контору ставить машину. И бросил зло на прощанье:

— Ну, ничего. После праздника мы отыграемся. Устроим ему ралли по снежным сугробам. Намотаем на счетчик — будь здоров. Ну ладно, всего тебе. Я порулил.

— Всего, — Куяла автоматически поднял руку вслед машине и вдруг спохватился, что забыл переодеть комбинезон. Обычно он оставлял его в машине. Не такое уж большое удовольствие разгуливать по городу в качестве живой рекламы. Да еще буквы на комбинезоне величиной с кошку:

Он бы тоже с удовольствием набросил поверх комбинезона свою куртку, как Косонен, если б была. Чтобы прикрыть надпись.

Комната его располагалась над самой аркой. Куяла вошел и увидел, что дверь распахнута настежь — значит, хозяйка делала уборку. Он закрыл дверь, стянул комбинезон, плюхнулся на кровать и закурил. На работе он не курил. Экономил. В окно виднелись лишь одинаковые крыши и куски серого неба: на противоположной стороне улицы находились однообразные строения механической мастерской, казалось, конца-краю им нет, гектары и гектары площади. Смеркалось. Стоило только Куяла пошевелиться, как появлялось ощущение, что снова едешь в этой чертовой машине и на тебя надвигаются дома, улицы, транспорт и даже люди. Если полежать с часок, не двигаясь, все проходило. Он не спал, а просто лежал и чувствовал, как постепенно мышцы расслабляются и все его существо успокаивается. Так повторялось изо дня в день. По ночам на улице точно так замирает движение транспорта и наступает миг тишины, как память о прошлом.

Куяла решил было пойти поесть и стал одеваться, как в дверь постучала хозяйка. Он вспомнил, что обещал помочь ей сегодня. В церковном приходе на рождество надумали изобразить перед паствой некое подобие Марии с Младенцем. И хозяйке даже разрешили ради такого случая взять из магазина, где она работала, дамский манекен и подвенечное платье. Теперь задача заключалась в том, чтобы доставить все это на Пенгеркату. Ну как было не выполнить ее просьбу! Куяла обычно выполнял все просьбы своей хозяйки. Это была шестидесятилетняя женщина, маленькая, полная и необычайно живая. Муж ее умер лет десять тому назад. Хозяйка рассказывала, что это произошло с ним в одночасье: он вдруг проснулся среди ночи, точно что его толкнуло, сорвал с потолка люстру и перебил в ней лампы. Все до единой! И умер. Просто наказание господне!

У хозяйки было пять взрослых дочерей, рослых белокурых красавиц. Младшая была замужем за шведом-лесорубом. Они гостили всю осень в Финляндии, а к рождеству уехали домой. И Куяла познакомился с ними. Лесоруб играючи перестегал для тещи все одеяла и тюфяки. Дело в том, что он изнывал от скуки: по-фински не понимал ни слова, жена у него в переводчиках ходила. Ко всему прочему лесоруб еще принадлежал к секте пятидесятников. И каждый вечер он упрашивал Куяла через переводчика пойти с ним на религиозное собрание. Куяла с трудом отговаривался, ссылаясь на то, что его ждут в другом месте. А сам уходил на весь вечер бродить по улицам. Он сначала заходил в библиотеку. Завсегдатаями ее были весьма своеобразные личности, и Куяла долго не выдерживал в их странном обществе и сбегал. Один старикан все вечера напролет запоем читал Рунеберга {Рунеберг Йохан Людвиг (1804–1877) выдающийся финский поэт.}, вроде бы даже наизусть учил: уткнется в одну строчку, потом прикроет глаза руками и все бормочет, бормочет.

Однажды хозяйка игриво спросила Куяла, с кем это он проводит вечера, на что тот скупо ответил, что друзей у него хватает. Вообще, если б хозяйка не задавала ему вопросов, разговор бы у них так и не завязывался, потому что Куяла отличался исконно финской молчаливостью.

И теперь, в магазине, он бережно, точно ребенка, снял манекен с витрины и молча подал его хозяйке. Та ловко раздела его. Кукла была до умопомрачения похожа на голую женщину. Не будь рядом хозяйки, Куяла разглядел бы ее получше, но тут он лишь потупил взор. Куклу завернули в одеяло, из-под которого высовывались голые до колен, соблазнительные ножки. Они пешком протащились по Питкясилта, и он готов был сбросить ее вниз, так тяжело оказалось ее нести.

Когда они пришли, хозяйка предложила Куяла остаться на церковный праздник, но он отказался под благовидным предлогом. Не мог же он, в самом деле, пойти на религиозное торжество в рабочем комбинезоне!

На обратном пути Куяла рассчитывал зайти поесть в столовую, но она оказалась закрытой. И все магазины уже закрылись. Дома он сварил себе кофе на газовой плите. Вообще можно было варить все что угодно, потому что хозяйки не было. При ней он не очень-то решался выходить на кухню.

Потом Куяла пошел в ванную, напустил в ванну горячей воды и пролежал в ней около часа. Переоделся в чистое, достал брюки поприличнее, галстук и черные ботинки. Он привел себя в порядок, появилось странное ощущение, что надо сделать еще что-то, только он сам не знал что. Стояла необычная тишина. В комнате хозяйки, у соседей, на улице — ни звука.

Ему вдруг показалось, что свет слишком ярок, и Куяла погасил его. Не хотелось видеть будничную обстановку. Уличный фонарь полуосвещал комнату. Куяла стоял в тени и курил. Огонек сигареты отражался в настенном зеркале, там появилось как бы свечение. Когда он убирал сигарету, можно было разглядеть свой профиль. Куяла будто ждал чего-то. Ему вспомнился кадр из фильма. Мужчина стоит в тени дерева и курит. Он ждет свою возлюбленную. И вот она наконец приходит, он от радости так швыряет окурок, что искры разлетаются по дуге. Куяла живо представил все это, и ему почудилось, их страстные голоса зазвучали у него в комнате.

Потом он вдруг представил девочку-секретаршу, легкую и переменчивую, точно ветер. Интересно, где она теперь? Но видение это не переросло в картину. Девочка была слишком непоседливой, не угадаешь, что с ней произойдет в следующий момент. А Косонен? Что он сейчас делает? Косонен, конечно, в кругу большой семьи, любящие родители, многочисленные братья и сестры… И торопится смастерить всем крепления для лыж в качестве подарка. При этом воспоминании Куяла стало совсем не по себе, невозможно было больше оставаться одному в четырех стенах. Он наспех оделся и почти бегом выскочил на улицу. Но и там ни души. Куяла нарочно прошел мимо большого ресторана, владелец которого приобрел право торговать алкогольными напитками. Обычно по вечерам тут было оживленно и шумно — подвыпившие посетители пели и веселились. Но сейчас на дверях висела табличка: «Ресторан откроется в день святого Тапани, в двенадцать часов».

Куяла расхотелось идти в центр. Там наверняка светло как днем, сверкает нарядная елка, ярко освещены витрины роскошных магазинов. И тихо. Такая же гнетущая тишина. Будто он один во всем городе. И в целом свете. Он пошел в сторону Валлилы: на углу Хельсинкинкату и Хэментие обычно собирались группками какие-то подозрительные личности, но сейчас и их не было. Сосисочный киоск еще не достроили, а табачный и кондитерский были закрыты. Он повернул и пошел обратно. Потом вспомнил, что в Мэссухалли, кажется, решили устроить праздник для одиноких и нищих. Все пьянчужки теперь там. Им раздадут кофе и рисовую кашу. Пастор прочтет рождественскую проповедь и растрогается, заметив слезы в глазах у стариков. Правда, они у них всегда слезятся при ярком свете. Но и этот убогий праздник покажется этим несчастным раем. Вдруг Куяла заметил киоск-автомат. Он поискал монетку, нашел одну достоинством в пятьдесят марок, опустил ее и нажал кнопку. Выскочила коробка с пастилками и три двадцатимарочные монетки. Итого, шестьдесят. Отличный автомат! Будь у него с собой побольше монет, можно было бы разбогатеть. Куяла даже забыл про коробочку, она выскользнула у него из рук, а он и не попытался поднять ее, еще и ногой подтолкнул на мостовую и с удовольствием представил себе, как завтра пастилки прилипнут к шинам ненавистных автомобилей.

Огни на улицах погасли. Все разом. Дома теперь поспокойнее, решил он. Вернувшись домой, Куяла осторожно проскользнул в свою комнату. В девять вечера придет дворник запирать ворота. Сначала послышится взвизг, будто кому-то прищемили палец, потом хлопок, похожий на холостой выстрел, — эхо будет долго отдаваться под сводами пустого двора… И такая вдруг тоска на него навалилась, что он чуть не заплакал. Этого еще недоставало! Куяла немедленно встал и вышел в прихожую, сел в кресло за журнальным столиком и начал читать газету. Он быстро пробежал глазами стереотипные разглагольствования о рождестве на первой странице, потом «умилился» цветной фотографии — маленькая девочка с восторгом разглядывает витые свечи, и наконец добрался до рождественского рассказа и сусальных стихов. Одно в них достоинство — мгновенно вылетают из головы, мелькнула мысль. Надо немного взбодриться, решил он и пошел на кухню варить кофе. На дне кофейника темнел толстый слой гущи. Он вспомнил, вроде бы он уже выпил кофе. Вернулся в прихожую. Двери были раскрыты — и он впервые вошел на половину хозяйки. Включить свет не решился — а то еще соседи заметят. Яркий луч от фонаря падал на стеклянную дверцу буфета, уставленного посудой и серебром. Свет был красноватым, и потому казалось, что в серванте полыхало пламя. Куяла тихонько вышел из комнаты в переднюю и сел там в темноте. Отчаяние охватило его.

Никому все равно нет дела до того, кто он такой, что он тут делает и какова его жизнь. Он мог понадобиться разве что судебному исполнителю. Разыскали же его прошлой осенью. Два года Куяла уклонялся от уплаты налогов. Еще бы два годика продержаться, и за давностью срока простили бы. Его наказали штрафом в семьдесят пять тысяч марок в родном приходе.

В тот год Куяла нигде не работал, ему приходилось жить на выигрыши от карт. Хорошо еще, что он играл в карты отменно. Каждый раз с ним повторялась одна и та же история — все думали, что он новичок, ни разу в жизни не брал их в руки, а он был королем покера, играл беспроигрышно.

Когда Куяла осиротел, он отправился в армию, учеником в военный оркестр. Это при полном-то отсутствии слуха! Два года с грехом пополам он бил в тарелки, пока его не выставили. Потом он устроился в психушку санитаром, правда, с испытательным сроком. Среди больных был красавец капитан. Куяла купил ему однажды вина. А тот опьянел и начал всех угощать прямо из бутылки, а потом ворвался к лечащему врачу. Куяла, конечно, всыпали перцу, и он снова остался без работы.

Прошедшая жизнь проходила перед его глазами точно кинолента. Когда ты один в рождественскую ночь, в этом нет ничего удивительного. Так он сидел, ни о чем больше не думая, ни о чем не жалея. Постепенно настроение его переменилось. Тоска отпустила. Идти больше никуда не хотелось. На душе было хорошо и покойно. Наступило рождество. И стало понятно, для чего эта торжественная тихая ночь и этот свет во мраке. Он смотрел и смотрел в эту таинственную тьму, стараясь заглянуть в самую суть, пока не различил в ней свет и краски. Казалось, так будет длиться вечно. Куяла словно сроднился с этой комнатой и с этой ночью, в которой боролись свет и мрак. И свет все ширился и ширился… Они стали дороги и близки ему. И сам он будто стал кому-то очень дорог.

В серую дождливую погоду в трамвае — как в зале ожидания пригородной станции. Духота, тусклое освещение, а высоко на стене, недоступная подросткам, красуется реклама почтового банка. Кондуктора почти не видно, хотя он с важностью расположился на высоком сиденье.

За неимением часов я попытался определить время по билету. Цифры, выбитые на нем, это как раз продолжительность одной поездки. Был тот самый сумеречный час, когда в оконных стеклах видишь сначала свое отражение, а сквозь него различаешь улицу. Я стоял у выхода, держась за поручень. Трамвай свернул на узкую Алексантеринкату, и сразу стало темно, как в погребе. Удивительно, до чего в природе все темнеет к зиме, а затем преображается и светлеет. Маленькие автомобильчики появляются из тумана, проезжают мимо и снова пропадают в молочной дымке.

Рядом со мной стояла стройная женщина. Я потихоньку разглядывал ее. Красивые ноги. Изящный овал лица, тонкие брови и густые ресницы, прозрачная голубизна глаз. Еще долго, быть может, эта нежная кожа не утратит своей свежести. Я где-то читал, что клетки в организме полностью обновляются раз в семь лет.

Трамвай остановился, и народу высыпало — целая туристическая группа. Молодая женщина продолжала стоять. Она не пожелала сесть, хотя в вагоне появились свободные места. Проехали мимо гауптвахты. Часовой стоял на посту, широко расставив ноги. Рядом с ним на кронштейне висел колокол. Я подумал, что в случае бомбежки часовой вполне бы мог встать под этот колокол и поместиться там с головой. Кстати, на голове у него была зимняя шапка. Выходит, уже зима, раз военные надели меховые шапки. Правда, они почему-то надевают их за два месяца до холодов и снимают на месяц позже, чем гражданские.

Зимой в Хельсинки многие парни ходят вообще без головного убора. Интересно, каково им в армии? Когда впервые надеваешь меховую шапку, то невольно клонишь голову набок, как под тяжестью груза. Шапка сама по себе не тяжелая, просто голове в ней тесно и неудобно. Зато волос не ощущаешь, пока не начнешь их расчесывать…

Светловолосая женщина вышла. Я вдруг почувствовал, что вместе с нею потерял все самое дорогое в жизни, и выпрыгнул из вагона на следующей же остановке. А трамвай так никуда и не поехал. Вот цирк. Оказывается, уже конечная. Я быстро дошел до угла и сделал вид, что изучаю названия улиц. Ни души. Прошел для верности еще квартал. И тут увидел ее, она шла мне навстречу. Я сразу кинулся к ней с вопросом «как пройти…».

— Это там. Вам нужно было сойти на первой остановке после моста.

Значит, она обратила на меня внимание в трамвае! Женщина спустилась в подвальчик. А я смотрел из-за витрины, что она будет делать. Внизу на полках лежали разные сорта хлеба, а стены, от пола до потолка, были забаррикадированы пачками хрустящих хлебцев. Представляю, какой тут великолепный резонанс! Да еще продавщица молодая и, стало быть, горластая…

Светловолосая красавица показалась на лестнице. Она внимательно глядела себе под ноги. Бедняжка! Под мышкой она держала пакеты, а в руках — бутылку молока.

— Можно вам помочь? — спросил я, выхватывая бутылку.

— Возьмите ее и быстро идите за мной. — Тут она впорхнула в какую-то подворотню, глухую, как деревня, и исчезла из виду. Подворотня, как назло, все куда-то заворачивала и заворачивала. В самом конце ее, как сквозь щель в заборе, тускло светился двор. Одной рукой я крепко прижимал к груди ледяную бутыль. Пожалуй, слишком крепко, потому что холод проникал сквозь кашне и рубашку, хотя у меня их было целых две — под нейлоновой еще и трикотажная. Другой рукой в темноте я нащупывал дорогу, Точно слепой.

— Подержите дверь, чтобы я могла включить свет.

— Какую дверь?

Моя рука наткнулась на что-то непонятное. Вроде стена. Вдруг стена мгновенно рухнула, а я брякнулся на ступени. Бутылка выскользнула из рук и, кувыркаясь и гремя, понеслась вниз по лестнице. Когда я очухался, она была уже далеко. Я по звуку догадался, что далеко. Пришлось встать и ринуться за ней вдогонку. Главное — схватить ее прежде, чем она успеет остановиться. Иначе потом ее ни за что не отыскать. Наконец я поймал бутылку и вернулся. Женщина уже ждала меня на освещенной площадке. И мы начали бесконечный подъем по головокружительной лестнице. Она легко перешагивала через ступени, а я пыхтел и отдувался сзади, цепляясь за что попало.

— Как будто лифт не могли сделать, — наконец, чтобы скрыть одышку, громко сказал я.

— Теперь ни к чему, все равно дом идет на снос.

— Давным-давно уж снесли бы этот музейный экспонат. В начале века был большой спрос на жилье и строили как попало, знакомый строитель рассказывал. Сначала настилали доски, а потом кое-как лепили из камня стены. Ваш дом яркий образчик архитектуры начала столетия.

— Не знаю, я здесь тогда не жила.

— Да-а… в таком доме, наверное, спокойно живется, за толстыми стенами. Почти все многодетные семьи живут на окраине в новых домах, а здесь «ни детского крика, ни стука топора».

— Да это же из «Калевалы», — оживилась девушка.

— Простите, я нечаянно, — тихо промямлил я.

Мы все поднимались и поднимались и миновали, по моим подсчетам, пятый этаж. Я не осмеливался спрашивать, сколько еще. Спрошу, а она вдруг подумает, будто мне не нравится, что этажей так много. Это было бы большой оплошностью с моей стороны. Тем более что я думал совсем о другом: а что, если бы отыскался дом величиной с нашу жизнь? Тогда бы мы ничего не делали, а только поднимались вверх по лестнице. Или, наоборот, спускались. Жизнь стала бы куда легче и понятнее…

Женщина уже успела отпереть дверь и включить в прихожей свет. Она оказалась гораздо красивее, чем на улице и в трамвае. Стало совершенно ясно: чем ярче освещение, тем она прелестней. Удивительно красива!

— Огромные, однако, прихожие в этих старых домах, — наконец опомнился я.

Она отобрала у меня бутылку и благодарно улыбнулась.

— Не сомневайтесь, бутылка та же, — попытался сострить я.

— Дома вроде никого нет. Проходите в гостиную и располагайтесь. А мне еще надо почистить зубы.

Я не успел оглянуться, как она снова исчезла. Ну что ж, устроюсь в гостиной, для того она и существует в конце концов. И все же сначала я весь обратился в слух: наверное, не упустил бы и дыхания мышонка. Потом стал с жадным любопытством разглядывать вешалку. Мужских вещей, к счастью, не было, ни пальто, ни даже шляпы. Висела дамская шубка. По-видимому, баснословно дорогая. Не на каждой встретишь такую, по крайней мере я до сих пор не встречал. Вдруг вспомнилось, что в кошельке у меня всего пятнадцать марок, и мне захотелось уйти немедленно, даже не попрощавшись. Но я взял себя в руки, подробнее ознакомившись с обстановкой. Похоже, что тут живут интеллигентные люди. Большая книжная полка, на ней радио, ваза, книги: Всемирная история, история финнов, остальное — романы. У стены выстроились старинные крестьянские стулья. Чинно, рядышком, как на посиделках в деревне. Вся прелесть в том, что среди них не бывает одинаковых. Что и говорить, плотники в старину были искусные, но не настолько, чтобы смастерить хотя бы два одинаковых стула. Правда, эксперты уверяют, что старые мастера просто не хотели делать одно и то же. Хотят-то, по-моему, все, но не у каждого получается.

Посреди комнаты расположились три кресла с высокими спинками, как бурые медведи, присевшие на задние лапы. Передние застыли в воздухе. Картина, висевшая на стене, изображала Выборгскую крепость. Это была, видимо, фотография.

— Вы что, родом из Карелии? — крикнул я в пустоту дома.

— Я сейчас приду, — чисто и звонко прозвучал ее голос, а мне показалось: в белом лесу скачет белая лошадь, звеня бубенцами. Еще мгновенье — и незнакомка появится в чем-то светлом и легком. Но она вошла в пальто и вязаной шапочке. Тут только я заметил, что на шапочке забавно болтается помпон. Женщина решительно направилась к выходу и с шумом распахнула дверь настежь. Затем она выключила свет в прихожей и зажгла его на лестнице. Пока мы спускались, я почему-то не мог выдавить из себя ни слова. Наконец мы выбрались на улицу, над которой, словно в воздухе, повисли яркие лампочки.

— Давайте пойдем пить кофе. Здесь есть поблизости бар?

— Спасибо, я почистила зубы, мне в шесть надо быть у зубного.

— Но сейчас только пять.

— А мне нужно еще дочитать рассказ, я его в прошлый раз начала. У врача в приемной такие древние журналы, которых больше нигде не встретишь.

— Завтра вечером хороший спектакль в Национальном театре, хотите пойти?

— А у меня послезавтра экзамен по геометрии. Я был потрясен.

— Вы что, еще учитесь в школе?

— Конечно.

— В вечерней?

— Не-е, в самой обычной.

— Геометрия — очень трудный предмет, — еле выдавил я.

— Знаю, я обязательно пару получу.

— У вас, наверное, гуманитарный уклон?

— Никаких уклонов у нас пока нет.

— В каком же вы классе?

— В третьем {Соответствует седьмому году обучения в наших школах.}.

— Что же это? Выходит, вы в каждом классе оставались, — предположил я.

— Ничего подобного! — обиделась она. — Но вот на этот раз я точно останусь.

— Почему?

— Математик меня ненавидит.

— За что, если не секрет?

— А я ему глазки строю, когда он мне мозги сушит. Возле трамвайной остановки мы расстались.

— До свидания, — мрачно сказал я.

— Хей! — она весело помахала рукой.

Я кое-как влез в вагон. Водитель и кондуктор стояли на тротуаре и курили. Потом они погасили окурки, с такой яростью втаптывая их в землю, как будто давили змей.

Сосед по комнате был светловолосый парень из Оулу, еще и на втором году обучения говоривший «Знаешь?» вместо «Знаешь ли». На рождество сосед отправился домой. Он остался. Он южанин. Он никогда не спрашивает: «Знаешь ли?» — а всегда готов поговорить — о том, что знает, и о том, чего не знает.

В сочельник около полудня он сидел в комнате за письменный столом и курил. Стол стоял у окна. Койки стояли у боковых стен. Койка товарища была продавлена, он, как старый постоялец, выбрал себе койку пожестче. Покрывала на обеих были одинаковые, желто-коричневые, цвета осенних листьев. В солнечные дни — желтые, в хмурые или осенью — коричневые. Он подошел к кровати товарища и разгладил складки на покрывале — иначе все так и осталось бы на целых три недели. Потом стал смотреть в провал двора, где еле-еле можно был разглядеть уголок асфальтовой площадки. Из окна видны был десять кухонь: бутылки молока между стеклами, пачки масла на каждом балконе — елка. Хозяйская елка стояла в прихожей. Ее запах был слышен в комнате и напоминал о необъятном еловом лесе, который начинается у городской окраины и простирается до Тихого океана. Хозяйка пошла в молочную, взяв с собой обоих ребятишек — мальчик будет у нее на руках, девочка понесет покупки. Он дал знать Эйле по телефону. Эйла обещала прийти. В ящике стола лежал сверток с подарком — серебряная брошь, он отдал за нее четыре тысячи марок. Он была похожа на птичье крыло, с зеленым камнем в середине.

У них был условный звонок — четыре коротких, быстро один за другим. Эйла была в шапочке, руки полны свертков. Она бросила свертки на одну кровать и присела на другую пере вести дух.

— Умираю, — сказала она.

Терхо открыл окно.

— Который час? — спросила Эйла.

— Пять минут первого. Сними пальто.

Было десять минут первого. Когда он снимал с нее пальто, Эйла, не вставая, старалась облегчить ему задачу. Так полицейские удерживают арестованных, подумал Терхо. Руки в рукавах заводят за спину. Он глядел на затылок Эйлы. Женщинам просто невдомек, какие красивые бывают у них затылки. Это у женщины всегда самое красивое, какой бы красавицей или дурнушкой она ни была. А если затылок скрыт прической, он и тогда все равно красивый. Терхо повесил пальто на крючок у двери. Крючок не выдержал и вывалился из стены вместе с куском штукатурки величиной с кулак. Это было по меньшей мере уже в пятый раз. Он положил пальто на стол.

— Поезд отходит в половине первого, — сказала Эйла.

— Знаю. Корсо — ужасное место. Всякий раз, как я проезжаю мимо и вижу это сделанное из кустов изогнутое название там на склоне, слева от пути, мне хочется выскочить из поезда и разорвать его. Хотелось еще до того, как я познакомился с тобой. У меня было предчувствие.

Эйла сматывала бечевки, которыми были перевязаны свертки.

— Почему ты не поехал на праздники домой? — спросила она.

— Послал открытку, сказал, что остаюсь здесь. Меня очень звали одни знакомые.

— Ты их огорчишь.

— Ты приедешь завтра. Это решено.

— Это ты так решил.

— Да. А что, не приедешь? Ведь ты обещала.

— Поезда не будут ходить, но можно приехать и на автобусе. А у тебя есть еда? Если нет, беги скорее в магазин. А то ведь закроется.

— Есть.

— Где? Покажи.

— Все у хозяйки в холодильнике.

— Это правда?

— Да, да, — сказал Терхо и подал ей пальто. Волосы попали под воротник, и он высвободил их. Эйла вдруг обернулась. Они поцеловались и пошли. Терхо нес свертки и, проходя через переднюю, потихоньку привязал свой подарок к общему вороху.

Они вышли из ворот на улицу и поглядели по сторонам. Дома стояли ровной шеренгой, словно прятались друг за друга.

Трамваи, автобусы, люди на вокзальной площади как будто устремлялись все в одно место. Терхо и Эйле казалось, что он совсем особенные, не то что другие, что люди — это вот те другие, что именно те — люди, а не они.

Мокрые вагоны казались черными, но водяная пленка на перронах была почти белой. Воды было столько, что в ней отражались вокзальные здания и поезда. Стоявший над лужей человек был виден и сверху и снизу — в зеркальном отражении и фоне неба, — словно стоял на высоком холме.

Пригородный поезд был набит битком. В иных вагонах двери уже закрыли, чтобы не впускать больше народу.

— Дай я провожу тебя в вагон. Попробуем найти местечко, чтобы не разорвали свертки, — сказал Терхо.

Он прошел вперед, неся свертки над головой на вытянуты руках. Они стали в проходе, лицом к лицу.

— Поезд вот-вот отойдет, — сказала Эйла.

— Знаю. У вас будет дед-мороз?

— Будет. Придет Салимяки.

Они смотрели в глаза друг другу и видели свое отражение хотя оптика была ни при чем.

Поезд медленно тронулся. Паровоз не мог быстро взять места. Состав двигался едва заметно. Пассажиры начал утрамбовываться, чтобы можно было закрыть наружную дверь.

— Тебе не выбраться из вагона, — сказала Эйла.

— Я провожу тебя до Корсо.

— У тебя нет билета.

— Кондуктору до меня не добраться.

Терхо пристроил свертки между собой и Эйлой, они пропустили между ними руки и крепко держались за пальцы. Когда вагон встряхивало, пальцы Эйлы судорожно сжимались. Поезд с трудом преодолевал подъем до Пасилы между красных скал.

Время от времени издалека доносилось пыхтенье паровоза.

— Какое чудо, что есть рождество, — сказала Эйла.

— Какое чудо, что есть ты, — сказал Терхо.

По-видимому, эти слова поразили стоявшего рядом мужчину. Он взглянул на них и тут же отвернулся.

В Корсо они сидели на станции в зале ожидания. Терхо пошел узнать, когда отходит ближайший поезд на Хельсинки. В его распоряжении было три часа.

— Ты можешь вернуться на автобусе, — сказала Эйла. — По шоссе.

Они сидели на больших стульях у окна, выходившего на пути.

— Я провожу тебя до дому. Хочется посмотреть, как выглядит дом, где ты живешь. Когда-нибудь я приду и спою тебе серенаду.

— Мне пора идти. Отгадай, что тут? — Эйла показала на большой сверток.

— Гитара.

— Окорок. Еще незажаренный. Видишь ли, вчера мы получили окорок. По заказу. И что же ты думаешь? В нем была пуля, он был весь черный. Мы вернули его и потребовали, чтобы дали другой. И нам дали. Ну, мне пора. Езжай автобусом, слышишь?

— Не беспокойся, уж как-нибудь выберусь. Провожу тебя немножко.

Эйла не ответила. Когда они прошли с полкилометра, она сказала:

— Вон тот белый дом. Ну, я пошла.

— Так обязательно приезжай завтра, приезжай, не то испортишь мне все рождество.

Эйла пошла, и между ними словно воздвиглась преграда. Ясное дело, они у всех на виду. Вокруг со всех сторон стояли дома. Чувствовалось, что на них смотрят. На полпути Эйла остановилась, обернулась и помахала рукой. Потом повернулась и вскоре скрылась за углом дома. Терхо медленно шел вслед по раскисшей дороге и украдкой приглядывался к дому, так, чтобы это было не слишком заметно. Дом казался знакомым, словно когда-то, в детстве, он жил в нем.

Местность тут была ровная и низкая, словно весь ми опустился на метр или два. Березовые рощи просматривались насквозь, будто оконное стекло в трещинах. К вечеру разъяснело. В красных тонах открылось небо, и на все лег красноватый отсвет, даже сам воздух стал красноватым. Солнце зашло. Казалось, будто в осень вклинился зимний вечер. Начало подмораживать. Когда он прошел еще километра два, песчаный настил дороги стал отвердевать. Над дорогой рдели ягоды рябины — несомненно, они остались с начала осени. Он вспомнил как валялся в военном госпитале; у него была ангина и нарывы в горле. Когда он пил, вода шла у него носом. Его лихорадило, дышалось трудно. За окном, казалось, всегда стоял мрак и шел дождь. Электричество горело чуть ли не круглые сутки, словно они отсиживались в подземном бункере, хотя в действительности палата была на четвертом этаже. Он мечтал об одном: прогуляться на воле по легкому морозцу, глотнуть свежего воздуха. Когда ангина прошла, ему сперва вырезали гланды, а потом опухоль на ноге, а когда он уже мог передвигаться без костылей, старшая сестра сразу задала ему работу: натирать до блеска вощеные полы. Толкая по коридору тяжелый механический полотер, он слышал, как врач говорил ассистенту: чем скорее ребята будут выписываться, тем лучше. Они слишком податливы душой и до того привыкают к госпитальной жизни, что им трудно распроститься с ней. Жизнь за стенами госпиталя пугает их, и они норовят остаться здесь. За два дня до рождества его отослали в часть — пускай снова входит в колею армейской жизни. Он хромал, нога болела, на улице моросил дождь, мир был бесцветен. Зашел в магазин посмотреть рождественские подарки и купил для себя дешевые издания немецких поэтов: Гете, Мерике, Новалиса. Такая возможность — купить иностранные книги — представлялась ему впервые. Книги остались непрочитанными. Он не вернулся в Хельсинки учиться, а устроился весною в налоговое управление. Ему вспомнилось, как, лежа в госпитале, он решил: всякий раз, как он будет дышать свежим воздухом на легком морозе, он будет вспоминать, что валялся в госпитале, а вот сейчас он идет по легкому морозцу и дышит свежим воздухом. С той поры прошло несколько лет, и это воспоминание приходило не чаще, чем раз в полгода — год, и в эти моменты у него почему-то всегда появлялось то же ощущение, какое он испытывал тогда, когда за два дня до рождества под моросящим дождем отправился из госпиталя в бесцветный, сырой и грязный на вид город.

Внезапно он ощутил под ногами дорогу и увидел, что это та самая дорога, которая ведет на станцию и у которой стоит дом Эйлы. Было уже совсем темно, и он спокойно мог пройти мимо. На дороге стояли двое мужчин — один с велосипедом — и разговаривали. Когда он приблизился, мужчины повернулись в его сторону, и он сообразил, что неловко будет пройти мимо, не сказав ни слова: так не принято в провинции. Мужчины, должно быть, удивлены, гадают, зачем он здесь. Он спросил у них, не укажут ли они ему, где живет Салимяки, и — уже задним числом — испугался: а вдруг один из них окажется Салимяки? Мужчины указали ему дом — до него было метров сто. От дороги к дому ответвлялась тропинка. Он сам забрался в лабиринт, и теперь этот лабиринт не отпускал его. Мужчины смотрели ему вслед, и, пройди он прямо по дороге, они бы крикнули ему, что он пропустил поворот. Он свернул на тропинку, и ему стало не по себе: какое ребячество, какая глупость! Нечто похожее находило на него временами лет десять назад: какая-то робость, он насилу мог заставить себя идти по дороге навстречу людям. Иной раз он заранее представлял себе встречу — и все сходило благополучно, но это не всегда выручало. Из дома, конечно, видели, что к ним идут, в провинции всегда замечают, когда к дому направляется посторонний. В передней кто-то вышел ему навстречу, и он рассыпался в извинениях, что обеспокоил их в такое время на рождество. Потом нашелся, что сказать, и спросил, где живет Салминен. Низкий мужской голос ответил ему. Он поблагодарил и поклонился, изобразив на лице любезность, хотя в прихожей было совершенно темно.

Мужчины по-прежнему стояли на дороге. Проходя мимо, он слегка приподнял берет — он совсем забыл, что на нем берет, — и снова надел. Можно было бы послать Эйле какой-нибудь подарок, передать через этого Салимяки, мелькнула у него мысль и он попытался припомнить, нет ли у него в кармане чего-либо подходящего. Потом подумал, что дед-мороз наверняка вспомнит о встрече с ним, когда придет к Салминенам, и скажет, какой-то молодой человек спрашивал о них. Они удивятся кто бы это мог быть? Спросят приметы. Салимяки их не смог описать — разве что детально рассмотрел гостя, когда тот проходил мимо окна. А проходил ли он мимо окна? Если Салимяки скажет, что это был худой молодой человек в берете и непромокаемом плаще, Эйла все поймет. Ему стало до того стыдно, что он даже остановился. Но в конце концов, возможно, Салимяки и не разглядел его. Тогда они наверняка весь вечер завтрашний день будут удивляться этой встрече.

Он вошел в станционный зал ожидания — тут было светло. Хотел купить билет, но касса открывалась лишь за полчаса отхода поезда. Он сел на тот же стул, на котором недавно сидела Эйла, и потрогал пальцами сиденье фанерное, с просверленными дырочками, образующими звездчатый узор. Он еще не дышался и уронил спичечный коробок на пол, когда стал закуривать. Станционный служащий нес к окну большую, сделанную из прозрачной бумаги звезду. Очевидно, внутри нее была батарейка от карманного фонарика, а сама звезда заинвентаризована как станционное имущество и снабжена номерком, встал.

— Ничего, сидите, сидите, — сказал станционный служащий, но он все же вышел во двор и, миновав крайний фонарный столб, остановился в тени у границы светового круга. Как раз здесь-то и росли кусты, высаженные в виде крючковатых букв, составлявших название станции. Он потрогал их носком ботинка. По путям, через рельсы, шагал дед-мороз, по-женски, обеими руками, подобрав полы длинного пальто. В зубах у него была сигарета, он держал ее торчком, чтобы не опалить бороду. Дед-мороз исчез за станционным зданием. Казалось, все это видится Терхо во сне, о котором он завтра и не вспомнит. Он докурил сигарету и вернулся в зал ожидания взглянуть, открылась ли касса. Окошечко было открыто, и ему подумало что вот примерно через такое же окошечко исповедуются католики. В Италии в стенах женских монастырей есть отверстия с вращающимися полками. Кто хочет избавиться от детей, кладет ребенка на полку и нажимает звонок. Приходит монашка, поворачивает полки и забирает ребенка — все устроено так, что стоящий снаружи ей не виден. Одинокие матери не боятся приносить детей в монастыри, и это спасает жизнь многим новорожденным. Тамошние попы понимают, что с человеком всякое может приключиться. Чего только они не узнают о жизни, изо дня в день выслушивая исповеди и не требуя никаких объяснений.

Он открыл входную дверь тихонько, как только мог, но, когда закрывал ее, замок все же щелкнул. С этим ничего нельзя было поделать. Замок щелкал неумолимо, как бы осторожно ни закрывать дверь. А постараешься закрыть беззвучно, щелкнет еще громче. Темная комната была как театральная ложа во время представления, освещенные окна напротив — как маленькие сцены. Когда он зажег свет, комната превратилась в такую же сцену — комната холостяка, куда мать заходит, чтобы рассеять свои подозрения, отец — поговорить как мужчина с мужчиной, а горничная — показаться в блузке с глубоким вырезом. Он разулся и лег на кровать, головой к окну, так что видны были верхняя часть двери и стенное зеркало. Зеркало было как маленькое окошко в другую, освещенную комнату, которая, чуть накренясь, находилась на месте прихожей. В такую потайную комнату ему случалось заглядывать мальчиком, когда он оставался дома один, — через овальное зеркало. Разумеется, он понимал, что видит всего лишь собственную комнату, но, глядя на переиначенное отражение в зеркале, он по нескольку минут кряду мог тешить себя иллюзией, будто заглядывает в чужую комнату, куда никогда не заходил и не зайдет. При мысли, что он может там оказаться, его охватывал страх: оттуда нельзя вернуться, туда можно лишь войти через вон ту дверь, приоткрытую в другой мир, существующий на месте этого.

В дверь постучали. Он был так глубоко погружен в раздумья, что не услышал стука. Лишь когда хозяйка была уже в комнате, он вскочил и стал искать под кроватью ботинки.

— Вы никуда не уехали, — сказала хозяйка.

— Изменились обстоятельства, — ответил он.

— Тогда добро пожаловать к нам.

— Спасибо, не хочу вам мешать. Рождество — семейный праздник.

— Так ведь вы для нас — свой. Приходите скорее, садимся за стол пораньше, чтобы мальчик вовремя лег спать. Когда в семье маленькие дети, приходится управляться раньше.

Он приоделся — достал белую рубашку, ботинки на кожаной подошве.

Хозяйка накрыла в гостиной, где стояла елка. Супруг сидел в кресле-качалке, на нем был шерстяной норвежский свитер.

— Погода начинает разгуливаться, — сказал Терхо, обращаясь к нему. Как жаль, что все так вышло, мне так неудобно.

— Ну что вы! — ответил супруг.

Хозяйка была в темно-красной юбке и пестром передник какого-то народного костюма. Она вполголоса разговаривала с детьми и подавала на стол. У нее были толстые губы, причем она сильно накрасила их. Сама она была дородной брюнеткой, отчего создавалось впечатление, будто яркие цвета для нее — нечто неотъемлемое. Дочь была похожа на мать.

Хозяйка положила мальчику картофельного пюре. Мальчику было полтора года. Он размахивал куском ветчины, зажатым кулаке.

— У него непременно должно быть что-то в руке, когда он ест, иначе ничего не выходит, — пояснила хозяйка.

— Начнем, — сказал хозяин и протянул корзинку с хлебом. Они начали с ветчины, затем был рулет с картошкой и брюквой, лососина. Наконец добрались до вымоченной трески, и тут к ним присоединилась хозяйка. Мальчика спустили на пол погулять. Когда принялись за рисовую кашу, хозяйка указала пальцем на край плошки:

— Берите отсюда, берите, берите.

Там оказалась миндалина. Обнаружив ее у себя во рту, он покраснел. Хозяйка торжествовала. Ему было неловко, но настроение у него поднялось.

— На счастье, — с улыбкой сказала хозяйка. — Через год увидим, что это вам принесет.

— Я не верю в приметы.

— А я ничего и не говорю, просто через год увидим. Разумеется, по вас и так видно. Безо всякой миндалины.

Он покраснел еще больше и успокоился, лишь когда хозяин начал рассказывать о том, как в студенческие годы ему пришлось жить в семье, где было трое почти взрослых дочерей. За рождественским столом миндалина досталась ему, но он ничего не сказал и лишь прикрыл миндалину ложкой. Так он заставил сестер налечь на кашу. Девушки заспорили, что миндалины нет, а мать уверяла, что есть. Девушки, сетуя, наперегонки уничтожали кашу. Копаться в блюде им не позволили. Когда каша была съедена, он открыл миндалину. Его готовы были растерзать, такая ярость на них нашла. «Самая сердитая уберет со стола», — сказал хозяин.

— Что он там несет? — спросила хозяйка.

— Рассказываю одну старую историю. Так, чисто мужской разговор.

— Можно зажечь елку? — попросила девочка.

— Елку, а не свечи? — попытался пошутить Терхо.

— Можно, если мать справится, — сказал супруг.

— Нет уж, увольте.

Хозяин зажег свечи. Хозяйка села и предложила спеть.

— Мы никогда не слушаем радио на рождество — весь этот вздор.

Затянули «Ужель настало лето посреди зимы…» и «Ангел небесный…»:

Хозяйка пела хорошо, хозяин не пел вовсе — просто сидел в кресле-качалке с мальчиком на коленях и качал его. Девочка стояла и слушала. «Пой, пой», — время от времени, в паузах, говорила ей мать, и так быстро, что это никак не мешало петь. Терхо пел хорошо, они пели дуэтом, и весь конец песни хозяйка не стесняясь смотрела ему в глаза. Он чувствовал, что стал ей совсем близок, но близок издалека. Он подумал об Эйле, и ему пришло в голову, что он не знает, умеет ли она петь. Эйла никогда не пела при нем. Но это у нее могло быть только от робости.

— А теперь Тертту может сыграть, — сказал хозяин, когда кончили петь.

— Но сейчас придет дед-мороз, — заупрямилась девочка.

— Принеси скрипку с пюпитром и сыграй «Ангела небесного».

Понурив голову, девочка ушла в маленькую комнату. Отец сунул мальчика на руки матери, вышел в прихожую и плотно прикрыл за собой дверь. С расстояния трех метров мальчик норовил дотянуться до свечей. Стеарин дробно капал на расстеленную под елкой бумагу. Девочка играла торопливо и нечисто и не доиграла до конца.

— Унеси все обратно, — сказала хозяйка. — Когда есть дети, и рождество в рождество. А без них — все не то.

В прихожей послышался топот, мужские голоса. Один голос был явно хозяина, другой незнакомый, ворчливый и сипловатый. Девочка вцепилась в мать, ее щеки залил румянец.

— Это Йорма придумал такую игру, он там один, — сказала хозяйка.

Девочка ничего не слышала и во все глаза смотрела дверь. Пригнувшись, пританцовывая в большущих валенках, нее вышел дед-мороз. Мальчик заплакал. Мать повернула его лицом к себе. Мальчик оглянулся, снова увидел деда-мороза, прижался лицом к груди матери и заревел. Немного спустя все повторилось. Девочка взялась раздавать подарки. Матери она принесла то, что предназначалось для нее и для мальчика, свой отнесла прямо в детскую, отцовский положила на стол. Один из свертков достался Терхо. Он вспыхнул, смущенно заерзал на месте, забормотал: «Ну что вы… Это уже ни к чему… Я никак не думал… Большое спасибо…» Праздник для него был испорчен. Из обертки был вырван продолговатый лоскут — вероятно, подарок предназначался для хозяина, а уж потом на нем написали его имя. В свертке оказался одноцветный синий галстук.

Хозяин ушел в прихожую и вскоре вернулся. Терхо пытался вызвать девочку на разговор о деде-морозе, но та была всецело занята своим подарком. Малыша подарки не интересовали, он топтался среди обрывков бумаги и переворачивал их. Девочка пришла показать всем большую глянцевитую картину с изображением девы Марии, младенца Иисуса, Иосифа и волхвов из восточной земли. Мальчик отнял у нее картину. Девочка отняла ее у малыша, и голова одного волхва осталась у него в руке. Оба враз заревели, и сестра принялась колотить братца. Мать выручила сына и отнесла его в постель. Он уснул не сразу и буйно орал в спальне с четверть часа.

— Орет как Муссолини, — сказал хозяин.

Они с Терхо закурили сигары, которые хозяин получил в подарок. Девочке разрешили сварить кофе и накрыть на стол. Она стояла на цыпочках у плиты и смотрела в кофейник. Неся посуду, она обеими руками прижимала ее к груди и ступала приседая, едва дыша.

Хозяйка вышла из спальни и поставила на стол торт, в котором торчала тонкая острая свеча. Еще она подала сдобную булку и сливовые пирожные в форме полумесяца.

— Между прочим, мы могли бы перейти на «ты», — сказала хозяйка.

Был исполнен обряд брудершафта, и хозяин достал маленькую круглую бутылочку с ликером.

— «Драмбуйе», — сказал он. — Купил на судне, пришедшем из Стокгольма. Фамильный ликер Стюартов, его рецепт долгое время составлял королевскую тайну.

Говорили о самом обычном: где жили, куда ездили. Разговор о таких вещах в рождественский праздник приобретал какой-то особый оттенок и смысл, в нем было что-то от устойчивости воспоминаний, все впервые заметили, что многое для них отошло теперь в дорогое, незабываемое прошлое. Терхо думал о Корсо, об Эйле и желал, чтобы она была с ними хотя бы мысленно, видела, каким симпатичным и спокойным он умеет быть. Потом хозяин начал балагурить. Дочь принесла ему книгу о мышонке Микки, и он рассказал по этому случаю историю. Во время войны в одной части служил лейтенант, который рьяно изучал разные языки. Как-то раз они шли по дороге среди дикой местности, прыгали через рытвины и пели: «Мышонок Микки через кочки прыг да скок, прыг да скок…» «Тут не должен быть „мышонок“, — уверял лейтенант. — Тут должно быть „тот самый“. „Тот самый Микки Маус через кочки прыг да скок, прыг да скок…“»

— Плоская шутка, — заметила хозяйка.

— Не шутка, а факт, — ответил хозяин.

Терхо искренне рассмеялся, но, поскольку хозяйка не смеялась, осекся и постарался обо всем забыть.

Наутро он сразу заметил, что ночью шел снег. Проснулся в одиннадцать часов. В комнате было как-то необычно светло, и сам воздух, казалось, был белым. На крыше дома напротив лежала пелена свежевыпавшего снега.

На автобусной остановке он увидел Эйлу на фоне снега, и ему показалась ему необычайно элегантной — на плечах словно белое манто. Люди еще сидели по домам, и даже на главных улицах виднелись лишь следы одиноких прохожих. Они пошли по Алексантеринкату. Рестораны были закрыты.

— Пойдем к нам, — сказал Терхо.

— Но ведь хозяева не любят этого? У вас же уговор — не водить в гости женщин.

— Они очень славные люди, особенно Айли. Йорма чопорный, но когда оттает, славнее человека не сыскать. На первый взгляд может показаться, что он не говорит того, что думает, это не так.

Терхо отчитался в том, как справил рождество, и, распахнув пальто, показал подаренный ему галстук.

— А у меня что есть! — сказала Эйла и расстегнула пальто.

— Откуда это у тебя?

— Дед-мороз принес.

— Покажи.

— Не здесь. А то еще увидит кто-нибудь и подумает: откуда это у нее?

Она обняла его, и они, виляя из стороны в сторону, пошли по улице. Терхо слепил снежок и запустил им в фонарный столб. Эйла сунула снегу ему за шиворот и побежала. На лестнице она отколупнула ногтем большой кусок краски со стены и остановилась в нерешительности — идти или не идти. Терхо сказал, что хозяева ушли на прогулку. Через полчаса после того, как он и Эйла вошли в квартиру, хозяева и вправду отправились гулять всей семьей. В передней долго обсуждался вопрос о том, брать ли с собой санки. Санки взяли. Терхо пошел на кухню варить кофе. У него был собственный кофейник и чашка. Эйла пошла вместе с ним и с любопытством разглядывала комнаты. Ей пришлось пить из чашки товарища, которую Терхо для верности вымыл, хотя она выглядела вымытой. В ящике его письменного стола была бутылка, слоеное пирожное и похожие на пропеллер сливовые пирожные. Они накрыли на письменном столе. Эйла заглянула под кровать Терхо.

— Все еще там!

— Что?

Эйла достала из-под кровати сверток. В нем был красный шелковый колпак для кофейника. Терхо надел его на голову и, гримасничая, подошел к зеркалу.

— Это для кофейника, чтобы не остывал.

— А что у меня голова простынет, ты не боишься?

— Как ты заботишься о себе! Держи голову в холоде, а кофе горячим.

— Пей кофе, пока горячий, девчонку люби, пока молода. Она взяла колпак и накрыла им кофейник.

— Пей, не то остынет.

На них напал безудержный смех. Терхо взял брошь Эйлы и стал ее рассматривать.

— Вот ведь какие теперь делают броши.

Выпив кофе, они прилегли на постель товарища. Лежали они головами в ногах кровати, так что в окно им была видна белая крыша и такое же белое небо. Границу между ними невозможно было различить. Уже смеркалось. Половина дня была из белизны, половина — из сумрака. Устойчивого, прочного света не было.

— Отчего ты такая робкая? Ты стыдишься меня или боишься? Почему? спросил Терхо.

— Ну как же ты не понимаешь, — быстро ответила Эйла. — Я хочу, чтобы все оставалось между нами. Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел.

— Пусть видят, нам-то что.

— Ну, я не могу объяснить.

— В любви и на войне не объясняют.

Хозяева вернулись с прогулки, и они умолкли. В соседней комнате девочка начала играть на скрипке. Следовало бы зажечь свет, но они не мешали тьме сгущаться вокруг. Они чувствовали друг друга по всей длине тела, и им казалось, что они могут пролежать так сколько угодно.

Хозяева включили приемник — почти сразу же на полную громкость.

— Какая мерзость, — сказала Эйла.

Как только они до этого додумались, мелькнуло в голове Терхо. Ему казалось, что он теперь их почти ненавидит. Хотят быть добрыми к нам. Хотят сделать нам одолжение.

— А у меня рождество было ужасное, — сказала Эйлла. — Мне все время представлялось, как ты бродишь там по дороге. Я думала о тебе весь вечер и проплакала ночь напролет. Прицепила брошку к ночной рубашке и плакала, и она сделала длинную царапину.

Они повернулись друг к другу лицом и сплелись в тесном объятии. Приемник гремел, словно находился внутри черепной коробки. Эйла отцепила брошку и положила ее на стол.

Когда к ним в комнату проник свет из окон с другой стороны двора, словно кто-то посветил слабым лучом карманного фонаря, они оторвались друг от друга и начали оправлять на себе одежду. Терхо подошел к окну, задернул занавеску и зажег свет.

Они снова стали пить кофе. Он был еще горячий, и это удивило.

— Хороший колпак, — сказал Терхо.

— Мне пора идти, — сказала Эйла.

— Когда ты теперь снова будешь в городе?

— Послезавтра.

Они надели пальто и, ничуть не осторожничая, прошли через переднюю. Терхо громко звякнул засовом и прихлопнул за собой дверь.

Снег на улицах был гладко утоптан, и они скользили. Воздух потеплел, с крыш капало. Начали ходить трамваи.

Ни слова не говоря, они медленно шли под руку. Когда вышли к вокзалу, Эйла повернулась и сказала:

— Пройдемся еще немного.

Они обогнули два квартала, прошли по Алексантеринкату — на ней было людно. Они заглядывали в витрины, пытаясь обнаружить там вещи, которые получили в подарок, и определить, сколько они стоят. Эйла увела его в переулок и немножко всплакнула.

— Ты чем-то огорчена?

— Нет, нет. Мне так хорошо.

— Ты плачешь.

— Это совсем другое, поверь мне. Ты не поймешь.

— Для слез нет причин.

— Это вовсе не слезы, поверь.

— У меня никогда еще не было такого рождества, — сказал он.

— Да какое же теперь рождество? Рождество — это только то мгновенье, когда…

— Да, да. Сейчас уже совсем другой день.

— Пойдем на автостанцию. Я поеду автобусом. Чтоб не пялили глаза. В автобусе ездить куда удобнее, — сказала она. — А брошка-то осталась у тебя! Ну да ничего, еще успею забрать. Всегда успею.