Доминик Татарка (род. в 1913 г.) принадлежит к числу видных прозаиков социалистической Чехословакии. Автор целого ряда книг, сыгравших заметную роль в развитии современной словацкой литературы, Татарка в своем творчестве избегает проторенных путей. Он из рода беспокойных, вечно неудовлетворенных собой, вечно ищущих художников, которые свою главную задачу видят в раскрытии и показе людей, а не событий. У него есть спорные произведения, но нет бесстрастных, созерцательных, равнодушных.

«Республика попов», вышедшая в 1948 году и выдержавшая несколько изданий в Чехословакии и за ее рубежами, занимает ключевое положение в его творчестве.

В литературу Доминик Татарка пришел в самом начале 40-х годов. Первый сборник его рассказов носил характерное название — «В тоске поисков» (1942). Словно диковинные птицы, бьются в клетке опостылевшей жизни герои этих хмурых, навеянных атмосферой переживаемого времени новелл. Нескладные судьбы, изломанные, издерганные души и — как доминанта книги — «всеобщее чувство опасности, грозящей человеку от человека». За сложной ассоциативностью и мучительным психологизмом ранних рассказов Татарки отчетливо проступают контуры трагической действительности периода фашистского Словацкого государства (1939—1944). И дело даже не столько в отдельных конкретных реалиях времени, попадающих в поле зрения писателя, сколько в общем щемящем тоне повествования, в сознательном отказе от светлых жизнерадостных красок. В первом сборнике Татарка в сущности не стремится к созданию сколько-нибудь широкого реалистического полотна эпохи. (Кстати, прямое негативное изображение действительности было тогда попросту невозможно в силу цензурных ограничений.) В своих рассказах он исследует прежде всего внутренний мир личности, с болью констатируя глубоко зашедший процесс моральной деградации, неуклонного отчуждения людей. В усиленном внимании писателя к скрытой от постороннего глаза интенсивной духовной жизни индивидуума, в анализе мучительной «тоски поисков» косвенно утверждалось право на особую, независимую позицию человека по отношению к господствующему режиму, калечащему судьбы и растлевающему души людей.

В следующем произведении — повести «Панна-Волшебница» (1945) — Татарка в своеобразной форме полуфантастической феерии последовательно реализует эту идею защитной самоизоляции человека от скверны окружающего мира. В узком кружке героев «Панны-Волшебницы» царит неписаный закон: не говорить о суровых буднях. Их девизом является поклонение прекрасному, для которого не осталось места в реальной жизни. Они сознательно стремятся к иллюзии, они хотят обманываться. Это — игра. И сам рассказчик не раз дает почувствовать читателю ироническими ремарками всю хрупкую условность такой игры. В связи с этой повестью часто было принято говорить впоследствии о влиянии на Татарку поэтики сюрреализма, о смещении различных плоскостей изображения, подчеркивать различные особенности формы произведения. Но с точки зрения дальнейшей творческой эволюции писателя гораздо существеннее отметить другое. Татарка создавал эту повесть как бы по принципу дополнения предшествующего сборника мотивами возвышенной мечты о красоте. Он воспевал в «Панне-Волшебнице» неистребимую тягу человека к светлому, чистому. Условия времени придали этой мечте причудливый, оранжерейный характер. Но тем очевиднее выступила органическая потребность в прекрасном, которую всегда, наперекор всему, стремятся удовлетворить люди. Две первые книги Доминика Татарки, написанные до освобождения Чехословакии, предвосхищают в этом смысле его последующее творчество, в котором острая непримиримая реакция на все, что сдерживает, деформирует естественное развитие человеческой личности, неизменно будет сопряжено с возвышенной и даже патетической мечтой об идеальных человеческих отношениях. В начале 40-х годов Татарка еще не мог навести моста между этими основными полюсами своего творчества. Слишком туманной представлялась ему перспектива практической реализации идеалов гуманизма, слишком много зла и страданий накопилось в мире, препятствуя закладке фундамента реального человеческого счастья. Лишь в «Республике попов» талант писателя заблистал одновременно всеми своими гранями.

Роман «Республика попов» в основе своей автобиографичен. В жизненном опыте главного героя, молодого учителя гимназии Томаша Менкины, отчетливо угадывается опыт самого Татарки. Подобно Томашу, он тоже был преподавателем-словесником «в маленьком провинциальном городке с двадцатью тысячами жителей». Да и в мироощущение Менкины писатель вложил много от своего восприятия действительности. Недаром авторское отношение к другим героям зачастую совпадает с мнением Томаша о них. Стихия светлого лиризма, подчас окрашивающая страницы романа, несомненно навеяна глубокой личной заинтересованностью писателя в судьбе своего центрального героя.

«Республика попов» по жанру — «роман воспитания». Это «еще одна» история о возмужании молодого человека, о формировании его характера. Правда, Доминик Татарка сумел рассказать ее так, что роман стал зеркалом целой эпохи в жизни словацкого народа, эпохи, связанной с существованием так называемого Словацкого государства.

Созданное в 1939 году на обломках Чехословацкой буржуазной республики, это государство, по мысли его покровителей в Берлине, должно было явиться примером подлинно «великодушного» отношения «великой» германской нации к малым народам Европы. Получив из рук Гитлера ярлык на правление, словацкие автономисты постарались оправдать доверие своего сюзерена. Режим, установленный в «независимой» Словакии, вполне соответствовал общим принципам «нового порядка», насаждавшегося германским фашизмом во всей оккупированной Европе. Его специфической особенностью было только то, что фашистская диктатура облекалась на словацкой земле в националистические и клерикальные одежды. Стремясь привлечь на свою сторону массы, клерофашисты на первых порах даже играли в некую патриархальную демократию. Впрочем, «подрывные элементы» — читай: коммунисты — неукоснительно преследовались, расовые предрассудки всячески поощрялись, чехи высылались в протекторат, а евреи загонялись в гетто. Все эти меры проводились, разумеется, во имя блага «верных словаков»: «отцы нации» оберегали свою «паству» от яда «жидобольшевизма», а заодно наживались путем «аризации» на реквизированном имуществе евреев.

В романе Татарки воссоздается атмосфера первых двух лет существования марионеточного государства. На этот раз писатель прибег к новым для себя синтетическим формам изображения. Татарка-аналитик («В тоске поисков»), поэт («Панна-Волшебница») выступает в «Республике попов» и как блестящий мастер реалистической сатиры. Мы отмечали, что за сложной ассоциативностью первого сборника, за сознательной самоизоляцией в «Панне-Волшебнице» явственно ощущалась гражданская позиция художника, осудившего «юдоль зла и страданий», какой уже тогда представлялась ему окружающая действительность. Но если в своих ранних произведениях Татарка анализирует индивидуальные случаи, предоставляя лишь догадываться о всеобщих причинах болезненных явлений, то в «Республике попов» он стремится обнажить весь зловещий механизм духовного оболванивания нации, показать органическую враждебность фашистского режима самой идее гуманизма, смыслу человеческого бытия.

Учитель Томаш Менкина не требует от жизни особых выгод. Честный и порядочный по натуре, он не собирается строить свое личное благополучие за счет других. В нем нет и карьеристской жилки. Томаш, в сущности, никому не хочет мешать. С тем большим удивлением и внутренней растерянностью он начинает замечать, что сам он все-таки кого-то не устраивает. Кому-то не дает покоя его равнодушие к религии, привычка называть вещи своими именами, его настороженно-брезгливое отношение к политической демагогии. Томаш отнюдь не борец. Ему гораздо приятнее тешить себя надеждой, что все как-нибудь образуется, что удастся как-то примирить голос собственной совести с официальной национально-христианской доктриной, усиленно насаждаемой в гимназии. Но совместить чувство человеческого достоинства с духом религиозной, политической и расовой нетерпимости, с духом ханжеского насилия над личностью оказывается невозможным. Настает момент, когда Томаш уже не может отступать дальше. Он должен либо окончательно расстаться с собственными убеждениями, либо вступить в открытый конфликт с теми, кто требует от него активного сотрудничества на ниве растления чистых и доверчивых детских душ. Томаш решает уйти, бежать из гимназии. Бежать, пока не поздно, пока отравленным воздухом не пропиталась его душа, пока он еще способен рассуждать по-своему.

Это похоже на капитуляцию, но одновременно это и стихийная форма накипевшего внутреннего протеста. Бегство — первое, что приходит ему в голову. И подсознательная мечта: встретить людей, активно противостоящих окружающей мерзости. В его воображении даже сложился образ одного такого решительного человека. Этот неведомый товарищ, убежденный коммунист (Томаш немало наслышался по правительственному радио об их «подрывной» деятельности), «носит обмотанный вокруг тела бикфордов шнур, а в карманах — толовые шашки. И в своих ни к чему не обязывающих мечтах Томаш, как подручный, сверлил камень, сверлил фундамент». Он помогал взрывать «старое общество»!

Правда, на этот раз Томашу не встретился боевик-динамитчик, и жизнь его опять покатилась по привычным рельсам. Директор гимназии сломил его своей «добротой», обезоруживающей «национальной» логикой. «Мы ведь свои люди, словаки», — убеждал он Томаша. Так разве нельзя по-хорошему между собой договориться? И хотя Томаш Менкина прекрасно сознавал, что он не может, не имеет права во имя сохранения того лучшего, что в нем осталось, идти на компромисс, он все-таки снова пошел на него. «Мы ведь свои люди»… «В те годы к этому прибегали как к последнему аргументу, особенно в щекотливых делах человеческой совести», — комментирует эту вспышку слабости своего героя Доминик Татарка.

В липкой паутине, сотканной из гулких демагогических фраз, бьются и остальные герои романа. Одни запутываются в ней из страха, другие — по неведению, третьи — по доверчивости. И всякий раз внутреннее примирение с этим духовным пленом означает трагическое падение личности. Приятель Томаша Лашут, запуганный в фашистской охранке, становится доносчиком. Еще примечательнее в этом смысле история, случившаяся с дядей Томаша Яном Менкиной. Двадцать шесть лет проработал он на чикагских скотобойнях в Америке. По зову сердца вернулся наконец на родину. С недоумением наблюдает он за изменениями, происшедшими в родных местах, за новыми горластыми людьми, неожиданно всплывшими на поверхность. В его доме, который он выстроил на свои сбережения в один из предшествующих приездов, поселился некий Минар, предводитель местных чернорубашечников-гардистов. Из милости выделили Менкине комнату в его собственной вилле, и он покорно смирился с ролью дворника на собственном дворе. За чудаковатой внешностью и поступками американца скрывается подлинная доброта, отзывчивость и человечность. Таким остается Ян Менкина до тех пор, пока не соблазняется возможностью по дешевке купить доходный трактир с гостиницей у еврея Клаповца, имущество которого и без того подлежало «аризации». Менкина снова сделал «доброе дело»: ведь он купил у Клаповца, а не просто реквизировал его заведение. Но: коготок увяз — всей птичке пропасть. Теперь уже интересы «дела» стали для американца превыше всего. Деньги не пахнут, и Менкину тревожат не кутежи местных фашистских главарей в его гостинице (от каждого такого кутежа ему-то прямой барыш), а подозрительная, с точки зрения Минара и ему подобных, репутация племянника. Как бы неблагонадежность Томаша не повредила торговле! Эволюция этого образа весьма характерна и логична, автор вложил в нее глубокий политический смысл: бескорыстный «чудак» Менкина был человеком неудобным и даже опасным для режима, его поистине апостольская кротость могла навеять мысль о невыгодных параллелях с хищническими наклонностями юродствующих во Христе новоявленных пастырей народа; делец Менкина сразу же оказывается социально родственным этому режиму, переходит в разряд «верных» словаков.

Жертвой гнусной системы улавливания душ, повсеместно принятой на вооружение в клеро-фашистском государстве, становится и мать Томаша — добрая и богобоязненная Маргита Менкинова. Церковники застращали ее атеизмом Томаша. Духовные отцы надругались над сердцем матери, заставив ее свидетельствовать против сына. Во имя любви к богу она отреклась от самого светлого и дорогого, что было у нее в жизни, — от собственного сына.

Фашизм и гуманизм — две вещи несовместные. Все человеческое опошляется, распадается в отравленной атмосфере диктата и мракобесия. Эта общая мысль красной нитью проходит через книгу Татарки, придавая законченную стройность и философскую глубину ее концепции. Ибо только показав неизбежность крушения личности, вставшей на путь компромиссов с господствующей идеологией, Татарка и мог убедительно обосновать идею необходимости решительной борьбы против фашистского засилья. Человек  д о л ж е н,  о б я з а н  бороться, если хочет остаться человеком. Именно к этому выводу приходит в романе Томаш Менкина.

Случай помог ему покончить с колебаниями и бесповоротно определить свой путь. Но если случай свел его в поезде с коммунистом Паволом Лычко, то совсем не случайно на допросах в тюрьме он не назвал имени этого подпольщика. Уже к моменту встречи с ним Томаш внутренне созрел для борьбы. Ему не хватало лишь одного — чувства локтя с соратниками-единомышленниками. Знакомство с Паволом, с его матерью, в образе которой есть что-то от Ниловны Горького, окрылило Томаша. И хотя о подпольной работе коммунистов у него еще остается самое смутное и романтическое представление, хотя сам он еще не знает, чем ему придется заниматься, читателю ясно, что выбор им сделан твердо и окончательно. Дальнейший путь Менкины, в конце романа по мобилизации отправляемого на советско-германский фронт, можно безошибочно предугадать — это путь убежденного борца с фашизмом, будущего участника Национального словацкого восстания 1944 года.

«Республика попов» была одной из тех новаторских книг, которые оказали глубокое влияние на все развитие послевоенной социалистической словацкой литературы. Роман Татарки стал важнейшим рубежом в художественном освоении сложной проблематики антифашистской борьбы в Словакии в период существования марионеточного государства. «Республика попов» послужила ориентиром для многих писателей, обращавшихся позднее к теме Сопротивления, а Томаш Менкина — тип честного, колеблющегося интеллигента, постепенно приходящего к пониманию необходимости борьбы с фашизмом, — под другим именем, в ином обличье не раз потом встретится в словацкой прозе: и у Франтишека Гечко в романе «Святая тьма», и у Владимира Минача в его трилогии, и у Рудольфа Яшика в неоконченной эпопее «Мертвые не поют»…

«Республика попов» сыграла важную роль и в творческом развитии самого Доминика Татарки. Эта книга не только подготовила органический переход писателя к теме строительства новой жизни («Первый и второй удар» — 1950), но и позднее, по мере удаления от воссозданной в ней эпохи, «Республика попов» продолжала служить Татарке внутренней вехой, отправным, опорным пунктом в разработке центральной для всего его творчества проблемы гуманизма, идеи ответственности человека перед обществом и общества перед человеком. Его сатирический памфлет «Демон соглашательства» (1956, книжное издание 1963), подобно первому роману, пропитан нетерпимостью к гнилым, беспринципным компромиссам, растлевающим самих людей, превращающим их в примитивные винтики некоего бездушного бюрократического механизма. «Республика попов» незримо присутствует и в последних произведениях Татарки — сборнике рассказов «Разговоры без конца» (1959) и повести «Плетеные кресла» (1963). В них развиваются и обогащаются мотивы, особенно характерные как раз для первого этапа творчества писателя: ненависть к насилию и войне, ко всем формам взаимного отчуждения людей и светлая вера в человека, в неисчерпаемость его творческого гения.

Можно сказать, что эти последние произведения являются отчетливым признаком внутренней консолидации творчества Татарки, обнаружившего последовательное стремление к личному художественному синтезу, к переосмыслению и закреплению всего лучшего, что было накоплено писателем в непрерывных поисках предшествующего двадцатилетия. Нельзя предсказать точных путей, по которым в дальнейшем пойдет процесс этого синтеза. Но бесспорно, что он будет происходить на базе утверждения все более конкретного социалистического идеала эпохи, на основе реального претворения мечты о человеческой гармонии и счастье, которая всегда была присуща любимым героям Доминика Татарки.

На пограничной станции Чадца из ночного экспресса Берлин — Одерберг — Чадца вышел единственный пассажир — Джон Менкина. На здешнем наречии он спросил железнодорожника, когда пойдет ближайший местный поезд на Звардонь. Железнодорожник вместо ответа только махнул рукой, показывая на группу польских таможенников в новой форме. Американец все равно не понял, железнодорожник сострадательно улыбнулся ему и пожал плечами.

Зал третьего класса освещала одинокая лампочка под синим бумажным абажуром. На скамьях, столах, на полу, положив рядом топоры и багры, вповалку лежали мужики. В воздухе стоял густой запах овчины, винного перегара и сосновой смолы. Менкина со своими чемоданами шагу не мог сделать от двери. За те минуты, что он постоял над спящими, насекомые поползли по его телу. Горло сдавила тоска. От этих мужиков, сваленных тяжелым сном, ему передалось странное чувство: казалось, будто все куда-то едут, расползаются, как вши по остывающему трупу. Он тряхнул за плечо ближайшего из спящих — у того бессильно качнулась голова. Спящий выпутался из сонного кошмара к неприятной яви, спросил:

— В чем дело?

— Добрый человек, я добираюсь домой, в Скалитое, — вежливо начал американец, как принято на родине, хотя вовсе не был уверен, не дурной ли сон ему видится.

Спящий пробормотал что-то, и снова голова его повисла в дремоте.

— Добрый человек, я из Америки еду, — встряхнул его американец.

Он заговорил, как пилигрим. И, заговорив, как пилигрим в дороге заговаривает с добрым и отзывчивым прохожим, он снова ощутил на сердце тяжесть: зря, видно, пустился он в дальнюю дорогу.

— Раны Христовы! — еще сквозь сон воскликнул крестьянин и очнулся. — Кто же сейчас приезжает из Америки? Или вы проспали все на свете, добрый человек?

— А что на свете было, расскажите, — стал допытываться американец. — Я не проспал, я все это время был в дороге.

— Оно и верно, наперед не угадаешь, — с благочестивой искушенностью отозвался парень. — Никто не может знать, что случится.

И он кратко перечислил события, равные бедствиям Иова. Американец подсел к нему на чемодан.

— Республики больше нету. Это вы, поди, знаете. Пришли немцы. Пришли и мадьяры. Поляки забрали себе, что хотели. Вот взяли железную дорогу от Чадцы до Звардоня. А немцы — везде. Преподобный отец говорит, это — божья кара за то, что чехи были безбожники.

Они вместе помолчали над случившимся, потому что все равно сказать было нечего.

— Такие дела, — заключил молчание парень. — Так и живем, вроде на узеньких мостках. С одного берега немец подступает, с другого — мадьяр. И оба кричат: «Посторонись!» Вот и сторонись, словак, хоть и некуда. Хошь в воду сигай, хошь шею ломай, только — прочь с дороги. Такое тут, верьте, поднялось — вроде как кобыла подыхает. Стали нас клевать не хуже воронов. И господа поляки туда же — лишь бы нам власть свою показать. Сильные нам очи выклевали, а там уж и слабые в кишки вцепились. Такие дела.

— А все — злоба, — продолжал он. — Злоба в мир вошла, коли уж поляки польстились на нашу ветку от Чадцы до Звардоня. Нужна она была им? Не нужна. А с веткой забрали половину Черного, половину Сврчиновца да половину Скалитого.

— Скалитого? — опешил американец Менкина.

— Его самого, — вступил в разговор мужик с багром. — Я сам из Скалитого, Мразницулин сын. Половина Скалитого ныне на польской стороне, половина на нашей. Вот ведь что выдумали. Да разве когда бы кто подумал, что поляки так сделают. Ходили к нам за дешевыми батевскими ботинками, мы к ним — за колбасой…

Он больше всего жаловался на поляков, потому что они были соседями.

На последний отрезок дороги много потратил времени Менкина. Ждал утра на станции, ждал на лесопилке — не подвернется ли попутный возчик. Но он уже чувствовал себя дома по знакомому аромату смолы и оттого, что по телу ползали насекомые. Войтех Петрушиак повез его домой на порожней ломовой телеге. Сзади, привязанные цепью, лежали американские чемоданы. Менкина придерживал их руками, сидя на охапке сена. На малорослых польских лошаденках от жары высыхал пот. Стояло лето, но овсы только-только начинали светлеть. Деревни пахли дымом, овечьим пометом. Это успокаивало. Американец мысленно давно обогнал усталых лошадей, он давно уже был дома, среди своих, которых, строго говоря, никогда не покидал. Поэтому больше молчали.

Петрушиак, намереваясь пуститься в разговор, показал кнутовищем на железную дорогу — это было, когда уже выехали на земли Скалитого. По рельсам катилась дрезина, на дрезине сидели польские таможенники в новой форме, с лихо заломленными фуражками. Они дружески замахали возчику, один из них улыбнулся. Хорошо видны были его белые зубы — дорога шла совсем рядом с рельсами, немного повыше. Петрушиак остался холоден, несмотря на улыбку таможенника.

— Не смеяться бы тебе, приятель, — задумчиво проворчал он себе под нос. — Да и не смеялся б ты, кабы знал, что тебя ждет. Может, завтра-послезавтра.

— А что? — спросил американец.

— Смертушка. На Кикуле немцы караулят. В бинокли на них смотрят, все время под прицелом держат, как дичь. От Жилины на восток танки идут, а по ночам — поезда с войсками, с пушками. Вот увидите, Менкина, нападут немцы на поляков.

— Нападут? — задумался американец, припомнил виденное в Берлине и вздохнул. — Да, польется кровь…

— И вы так думаете? — поерзал на сиденье Петрушиак. — Польским таможенникам выдали новую форму, новые сапоги. А эти ребята — первые у немцев на мушке. Гляжу все на них из хаты своей, все думаю, что не миновать им смерти, этим здоровым парням. Страшное дело, скажу вам, смотреть на них: смеются, скрипят новыми сапожками по насыпи, а сами уже — мертвяки. Так бы и крикнул им через дорогу: «Спасайтесь, ребята!» Да что поделаешь…

Джон Менкина, не считая кратких перерывов, прожил в Америке двадцать шесть лет. Как уцепился за работу у мясного заводчика Свифта в Чикаго еще перед первой мировой войной, так и оставался там до начала второй войны. Квалифицированный рабочий из Венгрии[1], он сделался мастером, лучшим мастером у Свифта. Еще когда был подручным, подметил, что рабочие часто получают глубокие порезы. Раны потом долго не заживали и очень мешали работать, но хозяева считали такие травмы делом естественным, своего рода издержками производства, как это принято в Америке. А происходило все оттого, что у рабочих были вечно задубевшие руки: они имели дело с замороженным мясом в цехах, где даже летом температура сохранялась ниже нуля. Джон Менкина, молодой подручный из Венгрии, сообразил, что в цехе, где удаляют кости из свиных окороков, столы слишком низки — сам он был долговязый парнишка, — и ему принадлежала идея поднять столы и оборудовать их зубцами, к которым можно было бы прицеплять окорока. Оказалось, что юный Менкина из какой-то там Венгрии прав, хоть и ни слова не знает по-английски. Травм становилось все меньше по мере того, как рабочие приучались работать выпрямившись. Менкина достиг того, что сделался мастером — самым молодым из мастеров. Рабочие, такие же как он пришельцы из Старого Света, полюбили его. Менкина был хороший, справедливый человек. Он старался устроить так, чтобы рабочие не могли ранить себя острыми ножами, и следил за тем, чтобы окорока были равномерно проморожены до кости. Он уговорил начальство выдать рабочим валеную обувь, какую носили у него на родине, и шерстяные повязки на поясницу — без них людей, работавших на морозе зимой и летом, через два-три года скручивал ревматизм.

В его цехе производительность была высокой, и хозяин был доволен. Он был доволен, и все учитывал, однако плату не повышал. Менкина не так хорошо разбирался в калькуляции, как в своей работе, но видел — предприятие процветает, растет, превращаясь в огромный завод. Он много думал, как бы сделать так, чтоб сам он и такие, как он, отцы семейств из Польши, Венгрии, Славонии, могли бы зарабатывать больше. Для них он хотел многого. Ведь все они были близки друг другу. Все относились к нему сердечно и откровенно. Так они платили ему за добро, и он меньше тосковал по родине. Родина — это была его беззубенькая матушка в белом платочке; матушка трубочку курила, когда у нее зубы болели, но и тогда не перестала, когда почти все они выпали. Курила она и сплевывала, как мужик. Родина — это была масса мелочей, о которых он не позволял себе думать.

Джона Менкину, младшего из рабочих в цехе, самого молодого из мастеров, как-то раз охватила большая тоска. Дело случилось в субботу, и товарищей не было с ним. Старшие очень тщательно брились в этот час, а кто помоложе, ушли гулять с девицами. Менкина слонялся по земле Свифта, на которой был выстроен рабочий поселок. Безрадостные места: бурьян да свалки… Джон Менкина носком ботинка наподдавал пустые консервные банки, старые кастрюли и прочий хлам. И вдруг споткнулся об острый предмет, конец которого застрял в отбросах, разрезал носок нового ботинка. Менкина нагнулся ощупать разрез, и тут взгляд его упал на самый предмет. Форма понравилась ему: то был стальной прут с перпендикулярным лезвием посередине.

— Вот это будет нож! — воскликнул он, ибо в нем возликовало решение, которого он искал.

Давно он вынашивал идею ножа для удаления костей из окороков — нечто вроде двуручного ножа, каким у него на родине выстругивали бороздки в гонте. Так он изобрел свой нож. Теперь требовалось ровно шесть движений, чтоб удалить из окорока обе кости. Выработка всех его земляков, даже скрученного ревматизмом Пишты Лендвая, резко повысится.

Стол дядюшки Лендвая стоял у дверей, на самом сквозняке. Этот сорокалетний человек, как всегда, трудился до седьмого пота — платили-то сдельно, — но зарабатывал меньше всех: ревматизм связал руки.

— Ну, как работается, дядюшка? — спросил его будто мимоходом Менкина, у которого под передником висела модель двуручного ножа.

Он отстранил Лендвая и пустил в ход новый инструмент, в обращении с которым предварительно натренировался. Он стал к столу и пошел строгать двуручным ножом окорока, словно выстругивал бороздки в гонте. Подхватывал окорока, валившиеся с конвейера, прицеплял к зубьям, вонзал изогнутое лезвие в мясо возле коленного сустава, одним-двумя движениями отделял мясо от кости, вытаскивая ее, а мясо швырял на нижнюю ленту конвейера. Первый раз он проделал операцию как можно быстрее, чтоб поразить дядюшку Лендвая. На втором и третьем окороке подробно показал каждое движение.

— Теперь вы попробуйте.

И у Лендвая с новым инструментом работа пошла быстрее. Менкина подозвал десятерых и еще раз показал им все движения операции. Каждому хотелось первому испробовать новый нож.

— Славное лезвие, — похваливали рабочие, — ну-ка, Янко, Яничко, дай попробовать.

Двуручный нож переходил от одного к другому. Рабочие внимательно разглядывали его, взвешивали в руке стальной прут с изогнутым резцом.

Тем временем весь цех сгрудился вокруг. Менкина рос в глазах рабочих — изобретатель! Он не удержался от того, чтоб не похвастать, как напал на счастливую мысль; спрашивал о том, что само собой разумелось, мол, не хотите ли, братцы, завести такой нож, не сложитесь ли сами на него — ему так хотелось услышать от них похвалу. Земляки решили заказать инструмент менкиновской модели. Свои инструменты они будут прятать. Конторе не для чего знать, как они работают. Заработают так куда больше, а труда меньше потратят.

Это были счастливые минуты в жизни Менкины. Но тем дело и кончилось, потому что и за это изобретение владелец остался перед ним в долгу. Менкина придумал еще одну штуку, но не стяжал за нее даже благодарности земляков.

Копченые изделия Свифта — сосиски, колбасы, в особенности колбаса «мортадель», — широко славились, и спрос на них был велик. Ветчина Свифта, столь же превосходная, продавалась плохо, потому что была малопривлекательна на вид. Окорока средней величины, коптившиеся с костями, выглядели неважно. Во время варки кожица со слоем сала отставала от мяса, а мясо некрасиво расслаивалось. Стали ставить опыты. Варили окорока в полотняных мешках, но, чтобы набить такие мешки, требовалось много времени, да и не для всех размеров окороков годились они. Менкину временно перевели в экспериментальный цех. И опять лучшим оказалось его предложение — варить ветчину в особых стальных коробках, частично прессующих мясо в красивые формы и не дающих ему расслаиваться.

За все это Менкина пользовался одной-единственной привилегией: владельцы всегда держали для него место, хотя он имел странную манию ездить домой. Раз в пять-шесть лет его охватывала тоска по родине, и тогда он обычно ранил себе руки. С окровавленной рукой являлся он в контору и кричал служащим, что должен ехать домой, на родину. Мистер Салвирт уже знал эту его манию, очень охотно предоставлял ему отпуск и заказывал, что было нужно, в пароходстве. Менкина почти регулярно уезжал и так же регулярно возвращался на прежнее место, которое держали для него, если не из благодарности, то из опасения потерять отличного работника, посвященного в кое-какие тайны производства. А дома, на родине, Менкину охватывала другая мания — давать в долг деньги и строить. Он начал с избы, рубленой избы, отвечавшей его американским представлениям; потом, все более американизируясь, стал строить летний домик на Грапе. Но всякий раз его планы разбивались. В последний приезд он построил в городе модную белую виллу с плоской крышей, ибо на сей раз американца вдохновляло представление о том, как он будет доживать жизнь обеспеченным рантье. Когда вилла была готова, он велел поднять на флагштоке американский флаг и принял восхищение своих односельчан, а также новых городских знакомых. На самой вершине торжества он отстегнул золотые часы на золотой цепочке и опустил их в карман своему племяннику. При сем случае он сделал юноше длинное и очень продуманное сообщение о конституции США, закончив мыслью, что порядочный человек всегда найдет в мире место, где пустить корни. Затем, мудрый и богатый, каким он казался, Менкина объявил гостям, что возвращается за океан. И на этот раз не усидел дома. Это тем более поразило присутствовавших, что Менкина велел уже вделать в каменный столб ворот эмалированную дощечку с переиначенным на американский лад своим именем:

В том году конец августа был великолепен. Земля высохла — высохло и небо. Дни и ночи надолго установились ясные. Даже сама небесная дева Мария Ченстоховская не закроет поляков покровом влажных туч от немецких бомбардировщиков, — ужасались люди. И сам бог уже не положит на пути неприятельских армий топкие трясины… Остается полякам геройствовать на конях перед танками…

В Словакии немцы еще за несколько недель до войны приказали выровнять и залить асфальтом дороги, подпереть все мосты. По всем дорогам повалили с запада нескончаемые колонны танков, грузовиков, орудий. Днем и ночью гремели стальные чудовища. Дрожали под ними дороги, кирпичные домики давали трещины от сотрясения. В машинах неподвижно сидели солдаты, серые от толстого слоя пыли. Бензинными парами опьяненные танкисты — пот стекал по их лицам, но они его не вытирали — во что бы то ни стало желали сохранить неприступный и геройский вид, возвышающий их над людьми, — тем бы встречать их с распростертыми объятиями! — и над собственной, казалось, усталостью.

Деревни вдоль дорог замерли — опасно было выходить на улицу, гнать через дорогу скотину на пастбище. Оконные стекла дребезжали не переставая, как при землетрясении. Люди задыхались от маслянистого дыма и выхлопных газов, смешанных с вонью паленой резины. Стыли от ужаса. Впервые своими глазами видели они мощь германской армии, мощь машин, мощь гремящей лавины. Видели германских солдат, устремившихся завоевывать. Со страхом думали — ничто этой мощи не встанет поперек пути, ничто не в силах противостоять. Угадывали судьбу Польши. Их первые впечатления от войны имели вкус пыли, иссушающей горло и ноздри. Простые люди в деревнях вздыхали из глубины души: «Что мы, несчастные словаки, в такой войне?» То было всеобщее, трагическое ощущение. Так простой народ выражал положение крошечной нации в сердце Европы, нации, которая никогда не имела веса, не имела слова — даже в решении собственной судьбы.

— А что мы?

— Перышко над огнем — вот что мы такое.

Сопливый мальчишка-газетчик перед вокзалом в Жилине выкрикивал писклявым голосишком:

— Экстренный выпуск!

Он не выкликал набранную крупно шапку «Польша объявила военное положение» — он кричал, будто его режут:

— Немцы в Польше, немцы в Польше, немцы в Польше! Экстренный выпуск!

Американец Менкина измазал палец в типографской краске. Типографская краска была на щеках у некоторых встречных. Лавина пришла в движение давно. Данциг присоединен к рейху. В Гдыне бои. Словацкий флаг развевается на Яворине[2]. Говорил Мургаш[3]. Говорил фюрер. Приказ по армии генерала… Бог да поможет вам в битве, доблестные воины! Во имя его победим… Всеобщая мобилизация во Франции…

С поворота шоссе немецкий «тигр» вырвался на поле. Мертвый танкист вел свою машину прямо, все прямо. Несколько немок истерически кричали. Люди шушукались о том, что случилось. В Гричове две девчушки влезли на яблоню, стали сбрасывать яблоки немецким танкистам. Шу-шу-шу. Только целились они метко, яблоками раскровянили голову нескольким солдатам. Немцы тоже целились метко. Обе девчонки свалились с яблони все в крови. Быть может, они их приветствовали. Или нет? Как вы думаете? Может, именно они первые пали, защищая Польшу, две любопытные девчушки… Великий фюрер вошел в рейхстаг 1 сентября в 10 часов 7 минут. В 10 часов 13 минут он начал речь. Немецкие и словацкие газеты сообщали даже эту мелочь — судя по всему, числа семь и тринадцать оказывали магическое влияние на ход второй мировой войны.

В те дни американец Менкина выбрался в город взглянуть на свое уютное гнездышко, на свою виллу. Он выстроил ее, когда в последний раз наезжал домой. Тут он поселится с Маргитой и с Томашем, если все пойдет хорошо.

Было воскресенье. По всем улицам множество людей тянулось к площади. Американец вживался в самочувствие оседлого жителя. Довольно он бродил по свету. Вот теперь осядет и не двинется с места… Он бездумно шел туда, куда направлялись все. На всех домах развевались знамена — трехцветные, с гербом города, они свисали до земли, создавая, как ему показалось, такое праздничное настроение, что он ничего более не желал, кроме как прожить тут в скромности остаток дней. Больше всего бросались в глаза какие-то новые флаги, голубые. На голубом поле белое солнце, как у японцев. Менкина только не понимал, зачем белое солнце заключили в решетку[4]. Впрочем, это могли быть флаги в честь девы Марии… Ну, конечно, ведь теперь у них в Словакии — христианское государство…

Люди на площади ожидали какое-то торжество или событие, но было еще рано. Поэтому Джон Менкина зашагал в предместье, в квартал вилл, где стоял и его дом. На его террасе тоже развевались новые, незнакомые флаги. Вид белой виллы — будто из сахара — льстил его воображению. А когда подошел к калитке, остановился как вкопанный: эмалированной дощечки с его американским именем не было. Он воспринял это как насилие над своей личностью. На новой дощечке не было даже имени доктора-еврея, которому Менкина сдал дом в аренду, а значилась какая-то совсем незнакомая фамилия. Доктор был человек деликатный, он бы так не поступил. И сад стоял в запустении, яблони вымерзли, не было их… Недоброе предчувствие охватило американца. Он даже не сразу решился позвонить у калитки. Вспомнил, как уговаривал переехать сюда Маргиту — вдову брата Йозефа, погибшего в первой войне; Маргита и слушать не хотела.

— Да послушай ты хоть раз в жизни, Маргита! — говорил он ей. — Будем жить все вместе: ты, я и Томаш. Томаш уже взрослый парень, вот увидишь, он не будет против. Теперь он в гимназии место учителя получил. Подумай, так ведь и напрашивается! Вернется Томаш с этой войны, будет детей учить, женится. И мы с тобой пригреемся возле молодых, возле внуков.

Маргита усмехнулась слову «внуки» и сказала только:

— Это потом.

— Почему же не сейчас, Маргита?

— А что мне там делать?

— То, что и здесь.

— В городе люди другие.

— Люди, Маргита, везде одинаковые. Везде они хотят жить спокойно и счастливо.

— Но городские одеваются не по-нашему. И в городе пришлось бы мне стряпать господскую пищу. И в каменном доме непривычно мне будет, — все отговаривалась Маргита, а под конец и вовсе уперлась: — Нет, Янко, нет. Томаш не согласится.

— Ах, Маргита, все-то у тебя Томаш да Томаш! — вздохнул Менкина.

И тогда и сейчас у него то же чувство, и не знает, не может понять он, кто мешает им жить вместе — братнин сын или сам брат Йозеф, убитый на первой войне. Чувствует он, что Маргита с ее тонкой душой даже после стольких лет не умеет перешагнуть через невысказанное препятствие, своего рода предрассудок. За другого она давно бы вышла, только не за него, мужнина брата. Но и за другого не пошла, хотя многие сватались к красивой вдове, потому что любила-то его… А потом никак не могла решиться уже из-за Томаша. Но свидетель бог, Томаша, племянника, Джон всегда считал родным сыном и образование дал ему на свои заработанные по́том и кровью доллары. И все-таки, а может, именно поэтому, как-то все не склеивается…

«Эх, намучился я, набродился по свету, как никто другой, а счастья пока ни капли не выслужил», — вздохнул американец.

Наконец-то он позвонил.

Дверь ему открыла изможденная, лет тридцати, женщина. В прихожей катались по полу двое сорванцов. Из кухни доносился детский крик и тихий голосок девочки, уговаривавшей младенца. На стене прихожей остались от прежних жильцов две картинки. На одной лягушка-зубной врач собирается вырвать зуб у гнома Борода-с-Локоток. Женщина испугалась, когда Менкина назвался, и поспешно открыла дверь в среднюю комнату.

— Отец, этот американец явился! — крикнула она.

Через приоткрытую дверь Менкина увидел костлявого мужчину, застегивавшего мундир. Вскоре оттуда раздался резкий возглас:

— Войдите.

Костлявый мужчина в мундире и начищенных сапогах успел сесть в кресло, явно не подходящее к прочей мебели, и забросить ногу на ногу. На круглом столике рядом лежала форменная фуражка. Он не встал, не подал руки.

— Значит, вы тот самый американец?

— Джон Менкина. Вы въехали в мой дом без моего ведома, — строго сказал американец и добавил в виде пояснения: — Я вернулся из Америки.

Он хотел сказать еще «убирайтесь», но неслыханная самоуверенность гардиста сбила его с толку.

— Понятно. Вы зашли нас проведать, пан Менкина…

— Я вернулся на родину и собираюсь жить в своем доме со своей семьей.

— Теперь тут живу я, — возразил гардист. — Да, теперь тут живу я. Понятно? Не понятно? — И раскричался без видимой причины: — Вонючий еврей — тот был хорош для вас! Еврейчик в Лондон удрал. — Тут гардист засмеялся. — Как крысы, удирают в Лондон. Понятно? Теперь я тут живу. Евреи удрали, чехов мы выдворили. Не нравится? Новый порядок не нравится?

— Но я желаю жить в собственном доме! — упрямо повторил Менкина. — Что это такое? Кто вам позволил? Я хочу жить в моем доме — и точка. И точка, кто бы вы там ни были.

— Америка не вступила в войну с Гитлером, — искоса взглянул на него гардист. — А вступит?

— Думаю, вступит, — в сердцах ответил американец, не предугадывая, к чему тот клонит.

— Вступит. Я тоже так думаю, — согласился гардист и засмеялся удовлетворенно. И тут же хватательным движением руки пояснил Менкине связь между событиями мировой политики и его виллой. — Все заберем! У евреев, у врагов, — он сделал паузу, пристально воззрившись на американца. — У американцев, таких, как вы. Можете идти. Можете идти, говорю. Некогда мне тут с вами…

Жена гардиста остановила Менкину на террасе, чтоб муж не слышал. Шепотом пыталась объяснить, что муж ее не такой уж плохой человек, каким кажется. И если ему, американцу, негде жить, пусть приходит, она, пожалуй, освободит мансарду, но только для него одного.

Американец согласился, но пошел посоветоваться к адвокату. Старый адвокат-еврей Вернер знал его.

— А, это американец Менкина! — но тут же поторопился заметить, что контору свою адвокатскую он уже передал молодым коллегам, словакам. — Так он вас спрашивал, объявит ли Америка войну Гитлеру? — живо заинтересовался Вернер. — Смотрите, до чего интересно узнать, как думают люди, на что рассчитывают…

Он задумался, потом махнул рукой, отметая нечто, мелькнувшее по лицу его бликом надежды.

— Да нет, он, видно, плохо информирован, — пробормотал Вернер и принялся со страхом предсказывать дальнейшее. — Американцы далеко, и они не полезут ради нас в огонь. Немцы победят и впредь будут побеждать. Говорю это вам как бывший капитан австро-венгерской армии. После Польши дойдет очередь до Франции, до Англии. Не дай боже! — вырвался у него вздох, но он продолжал свои мрачные предсказания: — Германская раса! Я-то немцев знаю, с ними никто не сравнится. Австрийская армия уже давно голодала, когда у немцев были еще мясные консервы. Я был офицером связи, знаете ли, пан Менкина.

Американец спросил совета, но старый адвокат явно утратил свой юридический темперамент. Совет его был весьма осторожен.

— Все-таки, как знать… И до Америки дойдет очередь, немцы хотят стать морской и колониальной державой. Какая же тяжба, если вы — иностранный подданный? Почти как я, еврей, прошу прощения. Не советую. Если можно — помиритесь. — Он понимал, что полюбовное соглашение тут вряд ли возможно, и потому, подняв руки над головой, закончил: — Или покоритесь. Покоритесь, пан Менкина.

Нет, американец этого не мог постичь. Он ступил на нетвердую почву — как в болото. Лучше не думать о запуганном адвокате.

На площади уже началось торжество. И подумайте: тот самый костлявый мужчина в мундире, Минар, стоял на трибуне, заканчивая приветственную речь. Пожелав собравшимся словакам и словачкам укрепиться в верности словацкому государству, он поднял руку в гардистском приветствии — «На страж!» Но тут в нем как бы вдруг прорвалась словацкая сердечность, и он воскликнул еще:

— Здравствуйте же, здравствуйте, верные словаки, на нашем празднике в Жилине!

После него стал говорить низенький широкоплечий человек, обладавший проникновенным голосом, как у проповедника. Оратор первым долгом упомянул Татры, двойной христианский крест, голубое небо и чехов; далее речь его понеслась бурным потоком — от гуннов и аваров до самой победы словацкого дела в Яворине, однако американец ничего не понимал. Он стоял на тротуаре под аркадами, стоял и озирался в глубочайшем удивлении. Деву Марию, оратора на трибуне, завернувшегося в национальные цвета, помост, на котором сидели руководящие деятели и подобного рода господа, замыкали в почетный четырехгранник отряды черномундирников[5] и войсковая часть. Вокруг теснился народ. По тротуарам, под аркадами домов курсировали любопытные.

— Голубиная нация?! — горячился оратор. — Наши враги и приверженцы союза с чехами называют нас фантазерами. Какая же мы голубиная нация? Подобно татранским орлам отстояли мы свою родину, свои городки и села, свою тысячелетнюю отчизну, богом нам данную, и на севере мы доблестно отвоевали то, что нам принадлежит, — Яворину!

— Да не слушайте вы его, — проговорил кто-то, и перед Менкиной словно из-под земли вырос маленький смешной человечек, очень смешной. Череп у него был вытянут до невозможности, неровен, лоб сдвинут вправо. А глаза серьезные и умные, только движения смешные, как у петрушки. Он держал под мышкой толстую бухгалтерскую книгу.

— Не слушайте его, это комиссар города. Он многое может наговорить, потому как историк и ученый человек. Оказывается, мы вовсе не жилинчане, а силинги. Германское племя силингов, видите ли, основало наш город. Так утверждает комиссар города, ученый человек, историк.

У американца было ощущение, будто он теряет равновесие. Человечек вынырнул из толпы и мог исчезнуть подобным же образом. Однако он не исчез, он взмахнул шляпой церемоннее и смешнее, чем марионетка в кукольном театре. На голом лбу встопорщилась прядка волос — крошечный петушиный хвостик. Человечек улыбался и дергался, как на ниточках. Вдруг раскрыл толстую бухгалтерскую книгу, подал Менкине чернильный карандаш. Американец принял то и другое, ничего не понимая. Человечек потирал руки от удовольствия, услужливо суетился.

— Да будет вам известно, пан… пан Менкина, я записываю души, — любезно проговорил он.

Менкине стало жутко, он отдернул руку от дьявольской книги. Уж не видит ли он все это во сне? Хорошо еще, что человечек такой смешной.

— Я записываю души, продавшиеся черту. Другими словами, это ходатайство, — человечек передернулся, — чтоб у нас в городе открыли немецкую школу.

Менкине было не до смеху, он тупо воззрился на человечка, который все посмеивался. Но вдруг он перестал смеяться, состроил серьезное, чуть ли не умоляющее лицо.

— Ах, пан Менкина, да вы меня не узнали! Вижу, смотрите и не узнаёте. Как жаль!

Человечек пританцовывал перед ним, говорил, размахивая руками. Менкина никак не мог его вспомнить.

— Однако, пан Менкина, вас словно по голове ударили. Неужели не вспомните? Вы ходили взглянуть на свой дом. Прекрасный дом, подходящая резиденция для американца, верно? Хорошо бы пережить в нем и военные годы. Так нет! Забрался в него гардист — вон он распинается на подмостках. Этого вы из своей виллы нипочем не выкурите. Так что мы понимаем, отчего вы такой, пан Менкина. Нет, вы действительно еще не узнали меня? Весь город меня знает. — Человечек сделал еще одно танцевальное па. — Серафим Мотулько. Мастер Мотулько, слабейший из двойни.

— Слабейший из двойни! — воскликнул Менкина, рассмеявшись от души.

Ну конечно! Серафим Мотулько был портной в предместье. И как это он из головы выскочил! Несколько лет назад, в очередной свой приезд на родину, Менкина, начав строить виллу, познакомился и подружился с ним. У мастера Мотулько всегда находился досуг посидеть в трактире «У ворот». Он был из тех мастеров-ремесленников, что еще разъезжали по австрийской монархии в учебных целях. Он слыл умницей и политиком. Действительно, как он сам рассказывал, был он более слабеньким, покалеченным из двойняшек. Ожидали, что он умрет, но умер не он, а его более крепкая сестра. В надежде, что этот перекореженный младенец рано попадет на небо, родители дали ему имя Серафим. А так как он не отправился на небо прямым путем, то его сунули в монастырь. Там он выучился шить и играть на гармониуме душеспасительные псалмы. Умел он и по-латыни немного. Пусть нигде не учившийся, он все же не остался без образования, был далеко не глупым человеком, и паясничал вовсе не от отсутствия царя в голове.

— Меня еще в утробе матери угнетали, — сказал Мотулько, чтоб утешить Менкину. — Еще в материнской утробе мне голову чуть не пополам согнули. Я-то знаю, что такое угнетение.

Они прохаживались под аркадами в улочке, выходившей на площадь. Навстречу им попалась красивая дама в трауре. Она толкала перед собой колясочку.

— Овдовевшая республика, — заметил мастер Мотулько. — А в колясочке — чехословацкий посмертышек; вот уж верно, что так: граница разделила любящих.

— А почему она в трауре?

— Потому. Он обвенчался с республикой, а она не пожелала признать «протентократ»[6]. Короче говоря, скатился он на нашу сторону.

— Как вы странно говорите. Что значит — скатился?

— Попал он к тем оленям, что на нашу сторону хаживали. А немцы в Моравии охотятся на таких.

— Потому и скатился?

— Ну да. Искал свою республику, а нашел смерть.

На трибуну поднялся новый оратор в черном мундире. Публика рукоплескала. Плеск ладоней отдавался от крыш, в сотню раз усиленный репродукторами. Словаки и словачки, гардисты! Гардисты — это слово не раз гремело над площадью, облетало отдаленные улицы. Менкина шепнул своему спутнику на ухо:

— Прямо как в Германии…

— Быка хватают за рога, человека — за язык, — предостерег его Мотулько. — Смотрите, нет ли за вами хвоста.

Оглянулись для верности. С ними раскланялся какой-то человек, показал гнилые зубы.

— Не хотел бы я, чтоб такой меня укусил, — заметил Мотулько.

— Я не стану допытываться о политическом прошлом! — энергично рубил с трибуны оратор. — Но всем, кто подрывает наше единство, всем жидобольшевикам, мы свернем голову без долгих слов! Ответственность за порядок в новой Европе перед фюрером и провидением взяли на себя мы!

— Кто это ораторствует?

— Главный командир гарды.

— А что такое — гарда?

— Это — чехов вон, евреев вон, коммунистов в Илавскую тюрьму.

— А этот кто был, в вышитой рубашке?

— Гапловский, — прежде он звался Герё — «аризатор» с золотоочистительной фабрики.

— А рядом с ним?

— Словак из прежних, до переворота — депутат и министр, неустрашимый и непримиримый патриот Словакии, перед войной — заступник за словацкий народ, как это всем известно, и — прожженный адвокат. Защита национальных героев принесла ему славу, а бесконечные тяжбы «людей в блузах», как говорится, — состояние в несколько миллионов. А что сказать о предприятиях, Народном банке, Общественном клубе, Словацком пивоваренном заводе, которые нация воздвигла собственной трудовой рукой? Во все вносил он свои гривны, во всех держал большую часть акций, да и сейчас держит, если предприятие процветает. Когда они процветают, процветает и он, когда они лопаются, а лопаются они часто, он ничего не теряет. Он всегда успевает вовремя продать свои акции еще более отчаянным патриотам, чем сам. Ремесленники, блузники на последние гроши покупали его акции… Но оставим это. Если в этом мире кто-то должен богатеть, пусть уж богатеют наши.

Они прошлись еще немного. И вдруг остановились, пораженные великолепным зрелищем. Даже вздохнули разом, а Менкина протер глаза.

— Ба, ба, смотрите…

Перед фарой[7] стоял прелат. Сверкающий пурпур его ризы бросал отблеск на лицо Мотульки. Макушку прелата покрывала алая шапочка, на руках были алые перчатки. С высоты своего сана величественный прелат созерцал кишащий перед ним человеческий муравейник.

— Прелат Матулаи, вы должны его помнить, Менкина, — пояснил Мотулько. — Известен тем, что любит бедных и терпкое вино. Ежегодно в день всех святых раздает беднякам пять сажен дров да в богадельню посылает две корзины яблок. Сейчас он следит, чтобы командир гардистских отрядов не ударился проповедовать язычество, как в Германии.

От костела они спустились под горку, потом свернули влево и пошли к железнодорожному виадуку.

— Ну, дорогой друг, если вы мне теперь не покажете праведного человека, я подумаю, что вы одни сплетни, как пенки, снимаете, — сказал Менкина.

— Видите ли, — Мотулько горько усмехнулся и задумчиво продолжал: — Нынче праведники-то по улицам не ходят. Не много их, но есть все-таки. А показывать их нельзя.

Прошлись еще по Кисуцкому шоссе. В одном месте оба невольно подняли головы: у самого полотна железной дороги стоял закопченный жилой дом с балконами. Один балкон весь рдел пеларгониями. Мотулько повернулся к Менкине.

— Вон там, например, живет один праведный человек. Это — женщина. Всякий раз, как прохожу здесь, думаю именно так: «Тут живет праведный человек. Это — женщина».

Они отправились в пивную.

Томаш Менкина, сын Йозефа Менкины, вернулся на родину через месяц-полтора после возвращения дяди. В первую мировую войну отец Томаша, Йозеф, то ли пал где-то на бескрайней Украине, то ли затерялся в Сибири, — пропал, будто поглотила его мать сыра земля. А Томаш, в полевом обмундировании, возвращался из польского похода, которым началась вторая мировая война.

Он свернул с шоссе на полевую дорогу, пересек церковный луг и обошел вокруг костела. Пышные липы заслоняли портал. Матери было пятнадцать лет, когда эти липы называли «липками». «Липки» навели его на размышления о жизни матери. От костела он пошел в низинку, где стоял ее домик. Во двор ступил через гумно. Остановился у сарая — тишина заложила уши. Так вдруг окончилась польская война, так вдруг очутился он дома. Услышал голос матери — она вышла на крыльцо. На ногах постолы, в руках чугунок, в каких варят картошку. Обернулась к кому-то в избе:

— Да ты посиди, посиди еще.

Она посмотрела вперед, но сына не заметила, хотя Томаш и не спрятался за угол сарая, как собирался только что. Лицо у матери было сосредоточенное, а в глазах — улыбка. Томаш стоял совсем близко, смотрел на нее. Мать поставила чугунок с золой за дверь хлева. Как шла к дому, отряхивала руки, похлопывала ладонью о ладонь. Томаш тихонько пошел за нею в дом. Если б она хотела закрыть за собой дверь — обязательно коснулась бы его рукой. Но она оставила дверь настежь — осень держалась совсем теплая. И дверь в горницу не закрыла. Томаш постоял в сенцах, прислушался. Мать остановилась посреди горницы, задумалась. Может, только теперь она почувствовала, что кто-то стоит у нее за спиной. И это сбило ее с толку, потому что вслух она спросила сама себя:

— Что это я хотела?..

В красном углу, под образами святого Иосифа с лилией и Иисуса с пылающим поверх одежды сердцем, сидел мужчина в нарядном синем коверкотовом костюме. Мать вспомнила, что хотела, и высыпала на стол фасоль из расписной миски. Незнакомый человек поднял голову. Медленно, как бы пересчитывая, он пальцем подвигал к себе одну фасолину за другой. Мать села спиной к двери. Застучали фасолины, падая в фаянсовую миску.

— Умеешь ты, Маргита, жить вот так, — грустно сказал незнакомец. — Такой уж ты человек.

— Научилась я, — ответила мать, — за столько лет-то, господи!

— Кто и может научиться, а я — нет.

Что-то очень, очень знакомое было в этом человеке. Живое воспоминание о нем напрашивалось в память Томаша, просилось имя его на язык. Если б разрешил поверить глазам своим — сразу бы сообразил, что это — американский дядя. На стене, под образами святого Иосифа с лилией в руке, покровителя семьи, висел дядин портрет. И хотя теперь этот празднично одетый, так торжественно державший себя человек очень походил на свое изображение, пришедшееся как раз у него над головой, Томаш никак не хотел узнать его. Неужели же это действительно дядя? Как мог перенестись он сюда из заморской страны? Идет война, Англия блокирует все немецкие порты… Не с неба же он свалился!

Они были так близко друг от друга — всего в нескольких шагах, — но ни дядя, ни мать долго не замечали Томаша, занятые друг другом. Это внушило Томашу мысль — до чего же отдаляется от тебя человек, когда он погружен в свои раздумья, в свои ощущения, о которых ты и не подозреваешь. По какой-то странной ассоциации Томашу пришла на ум другая фотография дяди. Он был снят за рулем автомобиля, но и автомобиль, и гоночный трек были всего лишь декорацией с дыркой для головы гонщика. И дядя снялся, просунув голову в дыру. Томаш с детства помнит эту фотографию. Мать не раз усмехалась, разглядывая ее, а Томаш, маленький гимназист, сотворил себе по этому снимку смутное представление об американском благополучии, о котором так много мечтали дядя и его земляки. С тех пор молодое лицо поддельного гонщика постарело, выпали волосы, плешь разрослась надо лбом. Годы прошли… И он, Томаш, пришел теперь сюда — из детства, издалека. Он пришел с польской войны, он считает в душе сожженные польские деревни, пройденные километры. И вот дошел. Стоит в сенцах материнской избы. Мать сидит к нему спиной. Дядя наряден и праздничен, и будто сейчас простится: он и сидит-то на самом краешке — только встать да уйти.

«А долгонько торчу я тут, — думает Томаш Менкина, — когда-то они меня углядят?»

Наконец дядя поднялся за чем-то. Направился в сторону Томаша, но и теперь глаза его смотрели мимо. И на этот раз не увидел бы, не заметил бы дядя Томаша, не войди тот сам в горницу.

Посреди горницы сбросил Томаш на пол солдатский мешок, висевший через плечо.

— Томаш! — закричал дядя. — Ты ли это? А я вот проститься пришел — уезжаю в Жилину.

Родные теряли интерес к американцу постепенно, по мере того, как опоражнивались чемоданы, набитые американскими диковинками. Но теперь вернулся с польской войны племянник, и американский дядя охотно остался еще пожить в деревне. Быть может, племяш уговорит мать переехать в город всем троим вместе.

К вечеру родня опять набилась в Маргиткину избу. Подходящий повод — отпраздновать возвращение Томаша. Угощались, здравицы говорили. Запах мяса осаждался приятным привкусом на языке, обещая блаженство желудку. Маргита Менкинова расчувствовалась. Она первая помянула, что свекровушка, упокой, господи, ее душеньку, умерли, так и не дождались из Америки любимого сына.

— Эх, родные мои, знали бы вы, каково-то жить на чужбине, — начал американец долгую речь, обращенную главным образом к Томашу. — На чужбине живешь — не живешь, только маешься… — Тепло ему делалось среди собравшейся родни. — Так вот и маешься, и не знаешь иной раз, чего ради. Ей-богу, такие мысли пришли ко мне, как прочитал я в нашей газете, которая в Америке выходит: «Готовится в Европе ужасная война. И будет эта война долгой. Немцы голодны, немцам колоний хочется. У голодных немцев есть идеализм. А англичане с американцами, те им не поддадутся». Растревожило это меня. Да еще как подумал о своих годах — сильнее потянуло домой. Старый я уже, говорю. Нет у меня никого. Один как перст. И о смерти тоже подумал. Никто ведь и не узнает обо мне, как придет последний мой час. А об этом часто думается на чужбине. Дома-то уж как-нибудь обойдется… а потом один раз сон мне приснился. Томаш, сынок, ты не поверишь, ты ученый человек. Снилось мне… Да даже и сном-то это не назовешь, потому как только я задремал на диване в бунгало — это домик такой разборный, я купил его вместе с Гряделом, — как только я завел глаза, так сразу же и очнулся. В ту минутку-то мне и приснилось, будто дома я. Стою в костеле, а стен не видно, только знаю, что я — в нашем костеле. Прохладно так, сумрачно. И должны были прийти матушка, я их ждал. И пришли они, значит, моя покойная матушка. Одеты были, как в храмовый праздник. На ногах желтые постолы, еще отец им сшили, на голове — чепец из дымки, и косыночка на шее повязана. А прямо передо мной висит до самой земли на красном шнуре огромный стеклянный фонарь, как в костелах бывают. И в фонаре будто сиденье, красивое сиденье красного бархата. Матушка и сели в него. Сели и говорят мне: «Поди сюда, сынок, чего боишься». Подошел я и хорошо так в лицо им посмотрел. И знал я во сне, что это они со мною прощаются. А матушка, как сказали эти слова, так и начали возноситься в том хрустальном фонаре — ну прямо как в костеле, когда возжигают неугасимый огонь. Во мне будто крикнул кто-то, чтоб не уходили они еще в вечное царствие. И только я об этом подумал, как матушка и остановились у меня над головой. Усмехнулись. Я хорошо заметил, как они усмехнулись. И весело так сказали: «Ничего, приедешь. Последняя карета ждет тебя в порту». То-то же, Томаш! — закончил американец. — Ты этому не поверишь. Но пусть вот твоя мать тебе скажет, как было дело.

— Правда, Томаш, — сказала мать. — Ты в чужих-то людях вовсе испортился, в бога не веришь. Бабушка все хворали да хворали, мы долго и не знали, что с ними такое. А на смертном уж одре они при полном рассудке сказали: «Ну что ж, не дождусь я, видно, моего Янко. Пора мне». Благословили нас — внуков, внучек, правнуков — полна изба нас была, жалко, только ты на войне пропадал — и еще говорят: «Да, не забыть бы, постирайте Янко рубаху, пусть чистая будет, когда вернется. Так. А теперь, дети мои, оставьте меня». Тут они повернулись к стене и так, лицом к стене, спокойно дождались смерти.

После Большого американца пустились в воспоминания и другие и так углубились в давние дела, что уж перестали толком отличать присутствующих от тех родных, кто давно спал вечным сном.

Поминали о бабушке, и она словно сидела с ними, хотя господь бог дал ей вечное спасение. Был на ней чепец из дымки и белая косынка, повязанная на шее. Янко, любимец ее, мог бы застать ее в живых, если бы не задержали его в Берлине. Это-то больше всего и расстраивало Янко.

А возле покойной матери сидел на припечке, как сиживал при жизни, покойный отец — Михал. Водянка свела его в могилу. Он все к теплу жался. «У меня вода в брюхе замерзает», — жаловался, бывало.

Из мертвых чаще всех поминали еще двух сестер американца — Анну и Жофию, — они угорели, когда его на свете не было. Случилось это в самый сочельник. Выпали в тот год глубокие снега. И к заутрене пошел один Михал. Дома остались мать да малые дети — Анна, семилетняя, и Жофка, четырех лет с половиной, да еще Йозеф, первый сын, в ту пору грудной младенец. Матушка, да упокоит и простит их господь бог, крепко спали. А за печкою занялся пересушенный лен, все и угорели. К рассвету удалось откачать матушку — спали они ближе к двери, на кровати — да брата Йозефа, который лежал в люльке и был прикрыт плахтою. Неладно делали батюшка, что до грошей жадны были. Это было наказание.

И старший брат американца, Йозеф, Томашев отец, сидел на краю лавки. Так сидел, будто вот-вот встанет и пойдет прочь. Ян-американец все уговаривал его мысленно: «Что же ты, Йожко, не уходи, посиди. Находишься еще! Поверь брату, не в чем тебе меня упрекнуть. Маялся я в той Америке. О сыне твоем заботился, как мог. Учиться ему помогал. Хорошим человеком будет. Что поделаешь, не вернулся ты с войны. И никакой вины на Маргите не будет, коли она со мной в город переедет».

Из живых сидели в натопленной кухне две младшие сестры — Анна и Жофия, — крещеные теми же именами, что и те, угоревшие до Янова рождения. Обе живые чем-то похожи были на мертвых сестер, которые, конечно, в представлении родных оставались маленькими девочками. Анне все было семь годков, Жофке — четыре с половиной. Так было, верно, потому, что в вечном царствии люди не стареют.

Младшие сестры, Анна и Жофия, родившиеся после смерти тех двух, выглядели совсем старухами — изработались. Анна лет шестнадцати вышла за Якуба из семьи Муртинов. С нею пришли три ее дочери да сын Войтех. Этих американец уже и не знал почти.

За столом за чарками паленки сидели только мужчины: двое зятьев, Якуб Муртинов и Павел из Тридцатки, женатый на сестре Жофии, да племянник Томаш Менкина, вернувшийся солдат; чуть боком и полуотвернувшись, как бы сознавая, что не компания она для мужчин, сидела младшего Менкины мать, красавица Маргита, дочь Чепеля. Нельзя было, конечно, сказать, что она и до сорока четырех своих лет сохранила былую красоту, но как сидела она за столом, — у Яна-американца, да и у прочих всех так и стояло перед глазами, какая она была красивая, конечно, много лет назад. Будто и не было десятков прошедших лет, потому что чувствовалось и думалось, как тогда, и все помнили, как дрались парни за Маргиту. Легкомысленный удалец Йозеф подрался за нее на святого Штефана, да так, что клочка целого на нем не осталось, а от новых суконных брюк уцелело лишь то место, на котором сидят. Сильно нравилась тогда всем Маргита. И ни сестры Менкины, ни племянник его Томаш из деликатности не хотели угадывать — нравится ли она и сейчас американцу.

— Ну вот, — продолжал Большой американец, — решил я, значит, ехать. Смотался из Чикаго в Нью-Йорк. В порту стояли немецкие трансатлантические пароходы. Одного название было «Европа», и он мне понравился. О море я уже и не думал. Ты, Томаш, не знаешь этого, ты нигде еще не бывал. В магазине Топсон и К° купил я здоровенный кофр, самый большой, какой только там нашелся. На нем была красивая золотая наклейка: «Левиафан», и пасть кита. Очень она меня рассмешила, эта пасть. «Пусть, думаю, кит проглотит меня в океане — только бы выплюнул на европейский берег!» А приказчик был ловкий, как стриж, хорошо разбирался и в чемоданах, и в клиентах. Он все смеялся, пока я выбирал кофр, а потом руку пожал. «Вы сделали отличное приобретение, мистер. Ваш кофр «Левиафан» так навострится ездить с вами на родину, что доберется обратно по памяти». Он познакомил меня с двумя миссионерами, они тоже собирались в Европу. Поверите ли, они потом бродили по палубе с крестиками в руках, словно потерянные. Не понимаю даже, что им было нужно в магазине Топсона. Но, представьте, миссионеры были родом из Моченка — это где-то под Нитрой! Они-то и сказали мне, что эти суда, видимо, последние, которые еще попадут в немецкие порты. Так что, видишь, Томаш, покойница матушка, царство им небесное, и на этот раз правы были, хоть и не разбирались в политике. А землякам, что у Свифта работали, ничего не понадобилось объяснять. Все за меня рассказал мой кофр. Тонё Грядел из Глоговца видел, и Пантелей Хороботов, — это который навязывал мне свою пивнушку чуть не задаром, — и мистер Салвирт из конторы, все видели кофр. Ничего они не сказали. Пожали мы друг другу руки. «Ничего, вернешься», — сказали они, и я первым поездом отправился в порт. Едва-едва успел. И вот я в океане…

Большой американец встал, чтобы нагляднее изобразить безбрежные хляби морские. Одной ногой в лавку уперся, наклонился вперед, будто в лицо ему дует сильный ветер; руками словно подобрал воздух. Безбрежные воды сливались с небесами… Молча постоял он в такой позе. Ушла в пучину статуя американской свободы. Исчезли из виду берега. Большой американец огляделся вокруг. Взмахнул руками:

— Вода, одна вода ходила со всех сторон…

И по лицу его было видно, как ходила вода ходуном. Он выпрямился вдруг, коснувшись неба. Руки упали. Он был один посреди океана. Он был в руках божьих.

— «Когда Ты море преграждал, я был с Тобою», — возвышенным тоном прочитал Ян стих из «Часов к непорочному зачатию девы Марии». Мать Томаша певала этот стих.

«…Имя твое разлито как масло, роза благоуханная среди терний, безгрешно зачавшая царица ангельских сонмов», — продолжил про себя Томаш.

— А два миссионера из Моченка, с крестами-то в руках, все бродили по палубе. Чтоб и я, значит, молился. Мол, в английских водах можно налететь на мины. И летчики нас будут бомбардировать. Но я-то знал — со мной ничего не случится. Матушка явились, чтобы сказать мне — последняя карета, мол, дожидается меня в порту. Я-то понял. Ну скажи, Томаш, что могло со мной случиться? С добрым человеком ничего случиться не может. Добрый человек никогда не затеряется, не иголка в сене — запомни это, сынок.

Большой американец сел. Глубокая тишина стояла вокруг. Ни разу он еще не рассказывал так о своем путешествии. А он, собственно, рассказывал племяннику, вернувшемуся с польской войны.

— Но нам все-таки грозила большая опасность, твоя мать уже знает. Пароход пришел не в Бремен, как следовало по расписанию. Мы обогнули все острова Великобритании и бросили якорь в маленьком норвежском порту, не помню названия. А потом повезли нас в автобусах. Через Каттегат и Скагеррак на небольшом суденышке переплыли в Данию. Но об этом, Томаш, я в другой раз тебе расскажу. Теперь ты рассказывай, что пережил на войне.

— Не знаю, что и рассказать, — неохотно промолвил Томаш. — Болтались мы по Спишской области… А только Польши нет. Раз как-то вырвался я из Нового Тарга — поглядеть. Не знаю. Об этом не расскажешь. Одно только — нет Польши. Не нуждались немцы в нашей помощи. И пусть себе сами побеждают. Нечего нам лезть к ним в зад. И зачем только нас понесло в эту войну. Бр-р, гнусность! — Томаш передернулся и руки стряхнул, будто были они у него обрызганы кровью.

— Да уж, эти немцы делают, что хотят, — заметил Якуб Муртинов.

— Верно, не стало Польши. Как корова языком слизнула, — сказал Павел из Тридцатки. — Видел я из корчмы, что в Часнохе. Польские таможенники ходили по насыпи — нарядные, в новой форме. Будто на смерть вырядились. А немцы как повалят от Лесковой! Поляки и знать ничего не знали. Один — дородный такой краснорожий мужик — при первом же выстреле будто пополам сломался. Остальные к речке бросились. Всех их перестреляли в овсах. И все — будто отрезало: больше ни одного выстрела. Страшная, верно, сила была, коли поляков враз сломила…

О польской войне в два счета отсняли фильм. А так как очень спешили подсказать народу, что он должен думать о польской войне, то кинопередвижки Службы проката с пылу с жару повезли эту ленту в приграничные селения. В родной деревне Менкины автобус кинопередвижки подкатил задом к окну школы, школьную доску превратили в экран.

Американцу интересно было, что пережил на войне племянник. И Томаш не хотел упустить киносеанс в родной деревне. По крайней мере получит общее представление о войне, в которой участвовал.

«Фюрер предложил Польше великодушное решение», — говорил диктор на фоне сменяющихся кадров. От Данцига к Восточной Пруссии пробежала черная черта, рядом с ней — другая. Это был Коридор. «Фюрер гарантировал неприкосновенность польской границы на двадцать пять лет. Поляки ответили тем, что Рыдз-Смиглы и президент Мосьцицкий объявили мобилизацию. Они подняли против германской империи три с половиной миллиона солдат, одиннадцать дивизионов бронетанковых войск и тысячи самолетов». На экране клубы дыма окутали сельскохозяйственные строения. «Усадьбы крестьян немецкого происхождения были подожжены». Мелькнули на полотне бьющий фонтан, Нептунов трезубец, ратуша, дома с высокими острыми кровлями. «В Данциге польские таможенники забаррикадировались в здании почты. В Вестерплатте под Данцигом поляки устроили склад боеприпасов. В польских городах были обнаружены плакаты, призывавшие поляков к походу на Берлин. Такая великая держава, как Великогерманская империя, не могла долее терпеть подобных провокаций».

«Поэтому 1 сентября 1939 года германские вооруженные силы перешли в контрнаступление».

Карту Польши закрыл увенчанный короной орел. Большой орел на плоскости карты распался на мелкие овалы. На каждом овале сидел маленький орел в короне. Орлы расположились вдоль западной и северной границ на карте. Так дробились польские войска. Овалы прокалывались и отодвигались стрелами. Это наступали германские войска. Со стороны Словакии стрел не было. Бесконечная лавина танков валила по дорогам из Восточной Пруссии. Пыль поднималась за ними. У американца запершило в горле как бы от пыли. Скрипели стулья — зрители содрогались от грохота танков.

«Отступающий неприятель не имеет ни минуты передышки. Германские части в едином порыве неутомимо преследуют его». Череп на эмблемах. Среди мундиров с черепами появился фюрер, жмет руки солдатам. «Ставка фюрера двигалась вместе с армией». «Фюрер разделяет ратный труд со своими воинами». Вот он на грузовике. Борт опущен, чтоб было видно, как фюрер питается. Он поднес ко рту кусок на вилке. Очень широко открыл рот, чтоб не испачкать усы. Съел. Потом толстый Геринг и фюрер, усталые, задремали в вагоне. Опять на экране карта Польши. В излучине Вислы стеснились плоские овалы с орлами. Танки, пехота, артиллерия, кавалерия — все снято сзади, чтоб нагляднее показать неудержимое движение германских войск. «На восьмой день похода польская армия была окружена под Кутной и Радомом». «13 сентября перестала существовать Южная группа польской армии». На привисленских лугах польские солдаты складывали винтовки штабелями, как дрова. «Германские вооруженные силы одержали решающую победу, захватив …орудий, …танков, 58 самолетов и огромное количество легкого вооружения». «20 сентября польская армия перестала существовать». «Защищалась одна Варшава». Варшава была, как языками пламени, окружена центростремительными стрелами. Фюрер из броневика рассматривал в стереотрубу силуэт города. По радио, через листовки призывали варшавский гарнизон сдаться. «Комендант города не пожелал пощадить даже мирное население. Из Варшавы вышли только 200 дипломатов».

«Когда все попытки спасти город и мирное население потерпели неудачу, заговорили орудия» — и пушки пошли изрыгать огонь, короткоствольные минометы плевались минами. «27 сентября, после напрасного сопротивления, Варшава все-таки капитулировала. Сто двадцать тысяч солдат отправлены в германские лагеря для военнопленных». Германский офицер разрезал перед ними белую ленту, будто открывал новую главу в драме разбитой армии. «Они будут работать в империи, строить Новую Европу». Церемониальный марш войск перед фюрером, вскидывавшим руку заученным движением. «Фюрер с доверием взирает на свою армию». Подкованные сапоги гремят по торцам варшавской площади. Долго были видны одни сапоги, они как бы сходили с экрана и топали по головам крестьян, набившихся в душном классе. Мелькали пушки, пушки, лошадиные крупы, развалины, трубы сожженных польских деревень — о, верно прорицала Сивилла, камня на камне не останется! — тени бранных полей, тени чужой земли… Мелькание света и теней на сетчатке глаза должно было создать впечатление неимоверной скорости, с какой мчится история — по дороге, обрывающейся в неизвестность.

«Гей, под Татрами парни крепки, у них тяжелые кулаки…» — побежало на экране словацкое дополнение к фильму. В центре экрана, на фоне татранских вершин, вознесся крест с распятым Иисусом. Крест достигал облаков. У диктора дрогнул голос. Словацкий генерал сидел среди немецких генералов, толстый священник[8] на трибуне держал речь, прикалывал награды выстроенным солдатам. Перед толстым священником, точно как перед германским фюрером на параде в Варшаве, проходили войска. Толстый священник приветствовал их жестом, похожим на благословляющее движение руки. «Словацкая армия, ведя справедливую борьбу, освободила Сухую гору, Гладовку, Юргов». «Мы — Глинковская гарда, Глинка нас ведет…»

Крестьяне расходились после сеанса ошеломленные. Американец с племянником долго шли вдвоем, долго молчали. Сейчас можно было только шагать, пока не опомнятся от всего того, что вершилось. И дышать-то толком не дышалось. Насилие над польским народом потрясло их, в душе разверзлась пропасть отчаяния. Одно только и было сейчас не напрасным — по крайней мере, так они чувствовали, — это то, что были они вместе, рядом шагали одинаковым саженным шагом. Именно так, на ходу, лучше всего ощущали свой опыт жизни и свое родство оба Менкины. В дяде росту было метр восемьдесят, в двадцатипятилетнем племяннике — значительно больше. Дядя был поджарый пятидесятилетний человек. Кости и жилы проступали у него под кожей, но члены были еще гибки в суставах и сердце в порядке. Когда поднимались рядом к костелу, вверх на Лесковую, Томашу чудилось, будто они воспаряют. Так легко ступали они длинными тонкими ногами. Сходство между ними — как между отцом и сыном. Оба одеты в короткие пальто, чтоб свободней шагалось. По тому, как ставили ноги, спускаясь в увалы или поднимаясь по косогорам, видно было, что в юности оба драли кожаные постолы — гражданин Соединенных Штатов Америки Джон Менкина и племянник его Томаш, ученый человек. Видно было, что Кисуцкий край обоих учил карабкаться по кручам. Оба выросли тут, оба пасли тут овец, хотя разница между ними легла в четверть века.

Они вышли на вершину Лесковой; под ногами горстками изб рассыпалась деревня. Хотя дядя большую часть жизни провел в Америке, он отчетливо помнил, кто где живет. У ручья селились семьи Руцков и Гонщаков. Выше ручья, на Поляне, жила одинокая тетка, но теперь ее уже отделила граница. Небольшое плато над всем этим называлось Фодор, ручей бежал под ним, впадал в речку на землях Тридцатки. Вверх по ручью жили Пняки. Оттуда доносилось бряканье коровьих колоколец. А на Ощадницкой стороне гладкой спины Лесковой жили Шванчары. Оттуда на склоны выгоняли стадо овец.

Подошвы скользили по жесткой травке. Приходилось делать короткие шаги, чтобы не раскатиться, как по льду. Сели. Стоял на редкость прекрасный октябрьский день. Похожая на сахарную голову, Кикуля сверкала, будто опряденная паутиной, — легкая, чуть по-осеннему печальная.

— Ах, хорошо тут, — промолвил американец, будто чужестранный турист. — И вони нет… В Чикаго вечно вонь и вечно холод на заводе.

Отсюда, из такой дали, Чикаго был для Менкины — хорошо знакомый смрад, возникавший в ноздрях, стоило ему только подумать об Америке. Двуручным ножом — ровно шесть движений… Свиные окорока… А об остальном мире — самое неопределенное представление. Мичиган, Двадцать шестая стрит, лицо этого русского, Пантелея Хороботова… Прочая Америка была — езда в экспрессе, картинки, мелькающие на сетчатке глаза. На родине же — воздух в легкие, воздух, которым он в Америке дышал в мечтах. Здесь были горные луга, с которых открывался широкий вид на польскую сторону, ныне — раздавленную, униженную; была квашеная капуста, которой пропахли бревенчатые стены изб. Родина — были блохи в кровати и представление о том, как он по вечерам, покорный неизбежному, ляжет спать в своем трикотажном белье. А кровать — полезная для здоровья солома, мешочное полотно да блохи. Но блоху на цепь не посадишь, говаривала сестра Жофия. Родина была для него своего рода вечностью. Ничто тут, в сущности, не менялось. Только люди умирали. Зеленая целина навек останется тут целиной.

— А мне, дядя, не верится, что мы дома, — сказал Томаш печально так, растроганно.

— Вот ты о чем думаешь, Томаш?

— Об этом.

— Очень тут хорошо, понимаешь. И вони нет. Все-таки чувствуешь себя дома. Но не знаю. Нынче все время держи ухо востро. Нажмет кто-то кнопку — и все перевернется, так мне не раз думалось.

— Мы, как в западне, пленные, вроде поляков, — проговорил Томаш, заинтересовавшись мыслью дяди.

— Весь мир нынче в плену, — ответил дядя. — Послушай вот, что расскажу. Из Дании добрался я до Берлина. Там мне надо было зарегистрироваться в полиции. Целая канитель получилась с этими формальностями. Видишь ли, я там был подозрительный, как гражданин Соединенных Штатов. А я спешил домой, от скуки из себя выходил. Ну, пошел я пошататься по Берлину: интересно, мол, что это за Германия, когда в последнее время о ней столько писали в американских газетах. В Берлине в тот день был какой-то праздник. Так ты не поверишь, что со мной случилось. Мне и самому-то теперь сдается, будто не в себе я был, примстилось мне все это… Хожу я, а везде — флаги, и с каждой витрины смотрит на меня эта злобная рожа — фюрер с усиками. Все маршируют по улицам — детишки, старики, молодежь… И все — в форме. Меня словно за горло схватило. Ну, думаю, спасайся-ка ты от этого гвалта, иди туда, где потише. Брожу, брожу, невесть куда забрел, а тихой улицы так и не отыскал. К тому же, понимаешь ли, ищу какую-нибудь, извини, общественную уборную. А уборной нигде нет. Что делать? Так меня эта самая нужда прижала, я и заверни во двор какой-то. Стою себе в уголке, вдруг — какой крик поднялся!.. Во всех окнах, на всех лестницах бабы визжат — и все на меня пальцами показывают: мол, вот он, вот он! Схватил меня полицейский, будто я хотел какую-то бабу изнасиловать! И я ничего не мог поделать, не верили мне. Показываю паспорт — еще хуже: иностранец, американец! Впихнули меня в тюремную камеру. А она переполнена. Люди стояли как сельди в бочке. Под себя делали. Как спасения ждали, чтоб отпустили или хоть на допрос повели. Разный народ там собрался — коммунисты, потом какие-то сектанты, из тех, что отказываются брать в руки оружие; были бродяги, были священники. Три дня и три ночи простоял я, прижатый к животу какого-то епископа с фиолетовой шапочкой на макушке. Епископ читал по-латыни литании, а которые верующие были, ему отвечали. А как стоял я, прижатый к нему, то он меня благословил и по-английски утешал меня, что пути господни неисповедимы. Кабы не божья помощь — неизвестно, как бы я оттуда выбрался. Я верю, что мы в руках божьих. Однако даже по дороге из Берлина все не отходил от меня страх, что вдруг кто-то нажмет на кнопку и меня потащат обратно. Ну, а теперь-то мы уже дома, слава богу.

Осталось что-то недосказанное, что-то темное в их подсознании. И против этого с глубокой горечью восстал Томаш.

— Все это — чистая комедия, что они разыгрывают, поверь, дядя! Заигрывают с народом, безбожно его обманывают. Нет, дядя, это гнусно! Все это, прости меня, куча навоза…

— Куча навоза, говоришь?.. — Дядя, как ни был серьезен, неожиданно рассмеялся. — Ну, раз ты прощения просишь — вспомнилось мне кое-что. Под кучей-то навоза три дуката прятались! Что скажешь на это?

— Это что, мораль для меня будет? — шутливо ответил Томаш. — Что ж, рассказывайте!

— Вот слушай, — начал дядя. — Было мне пятнадцать лет, вытянулся я, как прутик, а все овец пасу. И вот твой отец — он уж в солдатах отслужил — собирался свадьбу играть с Маргитой, матерью твоей. Раз, как сейчас помню, выгнали мы овец сюда, под Лесковую. От злости я зубами скриплю, потому что хотелось мне вовсе не овец пасти, а мир повидать. Мне, четвертому сыну, не много перепадет от отцовского добра, считаю себе в уме. Ну и тянуло меня прочь из дому. Вот кабы в Чадце мне ремеслу какому выучиться! — это я так мечтал. И сижу это я при дороге — видишь, вон там, ниже Стронговых мостков, — сижу да землю кнутовищем ковыряю. В чем ковыряюсь — не замечаю, так задумался. Только отковырнулось что-то — смотрю, сухой коровий блин, прошлогодний, откатился в сторону, а под ним-то, под кучей навоза, как ты говоришь, увидел я истлевший бумажник. Будто ждет меня, спрятанный на краю дороги. Ты только подумай, сколько же тут людей на ярмарку прошло! Расстегнул я бумажник — в нем три золотых дуката. А это — огромные деньги до первой войны были. Открылся мне путь к ремеслу, и дальше — в далекие края… И тебе, Томаш, чтоб не кручинился, советую то же, — закончил американец. — Думай, что иной раз и в куче навоза клад сокрыт…

В избе Маргиты издавна селилась тишина. Темнота сгущалась в углах. Только по стене плясал теплый свет от печки. Томаш, нахохлившись, сидел за столом. Смотрел, как машет оперенными крыльями огонь, слушал: за окном осень шуршала в вершинах лип у костела. И чувствовал себя Томаш, как птица перед отлетом. Каждую осень переселялся он из деревни в город. Так же будет и в эту осень — с той только разницей, что ученик превратился в учителя. Завтра поедет он, займет свое место в гимназии. Радоваться бы ему — а он не рад. Можно ли, с войны — и прямо в школу? Думая о том, как предстанет перед детьми в классе, чувствовал себя заклейменным этим гнусным походом на Польшу…

Пришел дядя-американец, принес с собой запах свежести. Как свой человек в доме, протянул руки к огню. Кошка спрыгнула с припечки, потерлась об его ногу — просила молочка. Дядя сказал:

— Да не мурлычь. Погоди, Маргита придет, в хлеву она.

Дядя фамильярно называл мать Томаша Маргитой. Он все стоял, протянув к огню руки. Много протекло минут, пока он спросил вдруг племянника:

— Томаш, завтра едешь в город? — Не дожидаясь ответа, сам сказал утвердительно: — Стало быть, завтра…

И окликнул еще раз:

— Томаш!

Племянник отозвался будто издалека, недовольный, что нарушено молчание. Дядя медленно подошел к нему, вытащил из-за стола, завел в самый темный угол. Он держал его за плечи, близко придвинул лицо, хотя Томаш и так хорошо его видел.

— Томаш, — заговорил дядя, — от тебя одного зависит. Ты ведь взрослый парень. Можешь понять меня. Скажи своей матери, Томаш, тебя она послушается, пусть едет с нами в город. Будем жить втроем — как одна семья.

— Скажу, дядя, — неопределенно буркнул Томаш, но кровь бросилась ему в лицо.

Стало стыдно за дядю, за то, что тот высказал свое желание; Томаш отстранился.

Мать доила в хлеву корову. Теменем упиралась в Полюшин пах. Молоко струйками чиркало в цинковый подойник. Томаш прислонился к верее, стал слушать. Сладкий запах молока, жирный запах коровы всегда творили атмосферу интимной близости между матерью и сыном. Быть может, он любил дядю больше, чем отца. Дядя посылал ему из Америки посылки, письма с президентами на голубых марках, доллары, воли своей не навязывал и заботился о нем, не ограничивая, как это делают отцы. А Томаш, хоть не знал отца, сохранил в себе его образ, сложенный из рассказов матери.

Отец был замечательный. Огонь человек! Служил он в гусарах. Раз, на Ивана Купала, вспоминала мать, встретились они под липками у костела.

— Парень высоченный, красные гусарские штаны на ляжках чуть не лопаются. Красивый ментик с газырями переброшен через плечо. Все девушки на него оглядывались. Увидал он меня да и говорит, гордо так: «Красивую тебя, девица, мать вырастила!» Как сегодня то было… У меня дух занялся и в глазах потемнело — взгляд-то у него, как молния в ясном небе! Ах, задира был… Куда и разум-то мой подевался! Всего год или два, как я со школьной скамьи соскочила. Ну что ж, в мои времена совсем сопливых девчонок замуж отдавали. Шестнадцать мне было, как я с твоим отцом жизнь свою завязала. Тогда он из костела прямиком к нам заявился и бряк отцу: «Отец, я на Маргитке женюсь». — «Хо-хо, тпру, малый, полегче! — ответил отец. — И какой я тебе отец?» А я все слышу, под окном стою. «Не отдам я тебе Маргитку». — «Отдадите», — уперся твой отец. И отдали. — Так кончала мать давнюю свою историю. — Суждено мне было пойти за него. Такой уж человек был: что задумает, от того не откажется. Вспыльчивый, горячий, то как нож вострый, то — хлеб: режь его, как тебе по нраву. Нет, неплохой был человек, не скажу, — вспоминала мать. — Сердце-то доброе… Товарищи да кони — вот и вся его радость. Он конями торговал, о хозяйстве не шибко заботился. «Мокрой курицей» называл меня, бывало, когда я ругала его, что плохой он хозяин, все с товарищами по ярмаркам время убивает. А когда, бывало, помиримся — все «Маргитка» да «Маргитка», только так и звал. Немного мне было радости за твоим отцом. Когда венчалась — глупая была, а в двадцать один год уж овдовела… В четырнадцатом году взяли его на войну. Что он оставил мне? Долги по хозяйству да двоих детей. За стариками ходила до смерти их, сестру твою, Йозефинку мою дорогую, схоронила, тебя учиться отдала — так и ушла моя молодость, как вода в землю.

Неладно жили отец с матерью, и все же Томаш был на стороне покойного отца и краснел за доброго дядю, заслужившего от него сыновнюю любовь. Нелегко было и дяде высказать такую просьбу. Неужели Томашу уговаривать родную мать, чтоб жила с дядей?

Мать кончила доить, передала подойник сыну. Видно, подметила что-то, спросила:

— Ты чего, Томаш?

Тогда только он спохватился, вспомнил, что дядя ждет. Мать обобрала с подола стебельки сена, погладила Полюшу по ноздрям. Томаш сказал:

— Да ничего. Дядя пришли.

Зажгли керосиновую лампу. Дядя ушел, не дождавшись их. Да он и не сумел бы говорить об этом непростом деле при свете лампы. Мать с сыном сели ужинать.

— Мама, когда я уеду — одни вы останетесь, — сказал Томаш.

— Ну и что ж, что одна? Как всегда, — удивилась мать, но удивление ее было чуть-чуть наигранным.

— Может, поедете с нами в город? — спросил он еще для очистки совести.

— Да нет, — задумчиво сказала она.

Томаш слишком легко примирился с этим.

Гимназия, маленькая фабрика ученых людей, давно работала — пятую неделю после каникул. Работала, жужжала на всех этажах, за всеми дверями и окнами единой патриотической молитвой, единым гомоном. Директор Бело Коваль, как говорится, бдительно следил, чтобы ничто не нарушало плавный ход обучения, и часто напоминал учителям об их обязанностях. Томаш Менкина испытал это на себе в первый же день. Он приехал утренним поездом, каким ездили гимназисты из Кисуц. Чемодан оставил на вокзале. Думал — представится директору, подыщет меблированную комнату и только после этого, на следующий день «начнет рубиться» по солдатскому выражению. Но человек предполагает, а вышло-то совсем не так. В первый же день обучающая фабричка втянула его в свои шестерни и порядком перетряхнула. Не успел он толком представиться коллегам, собравшимся в учительской, и поздороваться с Дариной Интрибусовой, с которой познакомился еще летом у директора, когда являлся по назначению, — как уже набросились на него учителя, заменявшие его, пока он воевал, с радостью взвалили на него всю работу.

— Берите классный журнал, пан коллега. А вот и тетради. Сейчас у вас урок родной речи во втором классе… — наперебой говорили ему.

Он совсем потерял голову и все перепутал — от кого что следовало принять, кого слушать! Тогда ему все хорошенько растолковали, положили перед ним расписание. В списке преподавателей показали его фамилию и его цвет. Зеленые полоски в окошечках расписания обозначали, в каком классе и когда у него урок. Томаш Менкина блуждал еще где-то в Польше, за Дунайцем, а в гимназии за ним уже закрепили уроки, классы, обязанности — и там хоть возвращайся учитель с войны, хоть нет, сопротивляйся Польша или капитулируй сразу. Менкина был принят в учительское сословие, стало быть, и крутись — пусть пока что на бумаге — одним из колесиков в плавном беге обучения…

Едва Томаш кое-как навел порядок в собственных мыслях и в ящике стола, переваривая все, что навалили на него коллеги, как звонок призвал его в класс. Учителя поднялись с первым звонком — то ли привыкли, то ли такие уж были дисциплинированные. А он что? Страх объял Томаша. Что скажет он второклассникам? Впервые ведь войдет к ним… Он остановился у окна. В самом деле, что сказать, как начать урок? Но в окне он не нашел никакого ответа, не увидел за ним ничего мудрого. Ну, пока дойдет до своего класса на первом этаже, авось что-нибудь придумает…

В коридоре уже стоял директор.

— Пан коллега, помножьте минуты вашего опоздания на количество учеников в классе, которые ждут вас. — Человек добрый, директор, делая этот выговор, смотрел на него с упреком, но как-то неопределенно, и лишь после этих слов подал руку. — Если вы так будете понимать свой долг по отношению к юношеству, то я уверен, вы будете точны и пунктуальны, — закончил директор, тщательно выговаривая все слоги, будто обращался к тугоухому; руку Томаша он держал в своей чуть влажной руке. — Однако, добро пожаловать с польской войны, коллега! — Лицо директора сейчас же расплылось в доброй улыбке, которая открыла много испорченных зубов. — Вы, конечно, исполняли свой долг, но и мы не бездельничали. Процесс обучения требует…

Уроки в двух первых классах и в четвертом немногого стоили. Если б Томаш множил потерянные им минуты на количество учеников, то вред первого же дня оказался бы огромен. Много было потерянных минут, много пар детских глаз, устремленных на него в ожидании, — что-то скажет этот новый учитель, этот новый, с иголочки, человек. Он сказал им свою фамилию, сказал, что вернулся с войны и будет их теперь всегда учить, чтоб они чему-нибудь да выучились. Изумление детей тем, что он невольно рассказал им, автоматически перешло и на него самого. У детей еще очень живо было впечатление от моторизованных армий, прокатившихся через Словакию. Невероятно: с войны перенестись прямиком в класс, чтобы начать невинную мирную работу. Изумленные детские глаза, настойчивые расспросы.

— Пан учитель, это правда, что Польша исчезла с карты Европы? — спросил мальчик по имени Янко Лучан, глядя прямо в глаза Томашу.

Учитель и ученик почувствовали взаимную симпатию. Мальчик своим прекрасным открытым взором предлагал дружбу — и вместе с тем невольно угрожал: скажите правду — или… распоследний вы будете человек! Мальчик требовал немало. Сам фюрер выкрикнул в эфир: «Польша исчезла с карты Европы!» И он, учитель, должен был сейчас заявить, что глава империи говорит неправду.

Класс притих, напряженно ожидая, как справится с таким вопросом новый учитель. Менкина улыбнулся, как бы говоря: «Ох, ребята, не надо меня так экзаменовать!» Этого было достаточно. Дети перевели дух, зашевелились за партами. А тут уже другой мальчик подоспел на помощь учителю:

— Никакая страна не может исчезнуть, хотя бы и Польша. Правда, пан учитель?

— Правда, дружок, страна исчезнуть не может. И народ не может. Весь польский народ теперь всего лишь в плену у немцев.

В учительской его ждало похожее испытание. Менкина был новый, незнакомый человек. А люди любопытны, им поскорее хочется узнать, что этот новый человек — подкрепление им в самых различных их интересах, или, наоборот, помеха? Что делать, таков человек: интересуясь себе подобным, он интересуется союзником своим. Еще какой-нибудь месяц назад учителя выведывали бы у Менкины — невзначай и впрямую — все, что касалось состояния, родственных связей, положения; сегодня — очень незаметно, даже скрытно — расследуют одно: какого он образа мыслей. Оказывается, это считали главным и дети в классе, и учителя в учительской.

В свободный свой урок Менкина стал просматривать стопки тетрадей. По заведенному порядку ежемесячно писались сочинения, но заменявшие Менкину коллеги не проверили ни одного из них — как могли, облегчали себе труд. Менкина принялся за это упущенное, а посему особенно неприятное дело. Он перелистывал тетради и не знал как следует, что ему делать с детскими писаниями. Первоклассники, все шестьдесят, написали об одном и том же: «Как я пришел в школу?» Следующий класс описывал осеннюю природу под эпиграфом «Листва в горах покрылась багрецом», еще один совершенно неслыханным образом разбирал балладу Янко Краля[9] «Странный Янко». Одним словом, перед Менкиной громоздилась тетрадочная баррикада.

Учителя, входившие в учительскую, с любопытством поглядывали на него. Младшие из них, учительствовавшие всего месяц, злорадствовали исподтишка — мол, мучайся, мучайся, мы тоже начинали, и никто нам не помогал. Именно эти коллеги больше всего забавлялись растерянностью Томаша — из какого-то мальчишеского озорства.

Первым с ним заговорил Пижурный — молодой, коренастый, круглолицый. Он взял тетрадь из стопки, клюнул ручкой в чернильницу, стал читать, быстро исправляя ошибки. Менкина возликовал: ну да, ведь и ему самому так правили сочинения, когда он еще ходил в гимназию! Значит, тут ничего с тех пор не изменилось. Пижурный подчеркивал красными чернилами мелкие ошибки одной чертой, крупные накалывал на вертикальные палочки и еще подчеркивал раз или два. И все ошибки и ошибочки препарировались, как мухи на булавках.

— Да ты не задумывайся, ты правь тетрадки-то, воин! — сказал Пижурный Томашу.

Последнее слово он вытолкнул с известной долей насмешки и пытливо заглянул в глаза Томашу — мол, что скажешь? Томаш, конечно, мог ответить: «Позвольте, я воевал за Яворину, а вы что делали?» Но он так и не ответил, и Пижурный получил право полагать, что этим подвигом Менкина не очень-то гордится.

Сзади подошел к ним учитель Цабргел с раскрытым атласом в руке.

— Пан коллега, вы фронтовик, офицер, у вас опыт и собственное мнение, — заговорил он, раскладывая перед Томашем карту Европы. — Скажите: такой силе, как германская армия, оснащенная современным оружием, ничто ведь на свете не может противостоять? Верно я говорю?

Цабргел во что бы то ни стало хотел, чтобы Томаш высказался. Цабргел скрючил пальцы как раз над Бельгией, Голландией и Францией, как бы готовый схватить за горло всякого, кто осмелится встать на пути германской армии.

Настала такая же тишина, как и в классе; учителя, совершенно так же, как школьники, ждали, что ответит Менкина. Пижурный и Дарина Интрибусова даже глаза опустили, когда Томаш коснулся их взглядом, будто все это их совсем не затрагивает.

— Кто знает, — неопределенно ответил Томаш, но даже такой уклончивый ответ с удовлетворением приняли Пижурный с Интрибусовой и еще несколько учителей, которых он успел приметить.

— На лошадях, конечно, танков не одолеть, — добавил Менкина.

— Фронтовик, офицер, неужели вы хотите сказать, что выродившаяся Франция, хотя бы и на линии Мажино, хотя бы и оснащенная танками, самым современным оружием, сумеет оказать сопротивление стихийному порыву великогерманской державы? — продолжал испытывать его Цабргел.

Пижурный поспешил перевести речь на другое. Менкина достаточно ясно показал, что не принадлежит к тем, кто мечтает о германском мировом владычестве. Коллеги его уже поняли, что им следует знать о нем по этому пункту. Пижурный и Дарина приняли его в свою компанию и поторопились увести. Уже как союзника.

Обедали они в дешевой столовой, у Ахинки, где столовались молодые учителя, продавщицы магазинов, мелкие чиновники. По дороге коллеги рассказали Томашу обо всех учителях: кто чем дышит, кто карьерист, а кто доносчик. Цабргел преподает географию и историю. Победы немцев произвели на него такое сильное впечатление, что он и сам объявил себя немцем, поскольку родом он из Спишской области. Таков же и учитель гимнастики, командир отряда Глинковской молодежи.

Когда проходили мимо почты, над головой что-то страшно захрипело, задребезжало металлом. Воздух потрясли звуки фанфар, прогремел марш Глинковской гарды, а после этого грохота заговорила главная ставка вермахта. Она оповещала, разумеется, о новых победах.

В первую минуту Менкина остановился как вкопанный. И не двигался с места, пока все это громыхало и ухало, ударяя по нервам. А у него и так трещала голова — в школе довольно наслушался крику и визгу, думал, хоть на улице ушам покой будет. Куда там! Оказывается, на улице-то еще пуще звенит-гремит. Менкина, как зачарованный, не отрывая глаз, смотрел, смотрел в металлический зев репродуктора, прилаженного, будто нарочно, к крыше синагоги; он слышал:

«…еще одну огромную победу одержали германские подводные лодки. У южного побережья Исландии они успешно атаковали караван британских торговых судов, следовавших под сильным конвоем. Потоплено… тонн водоизмещения…»

— Это у вас всегда так орет германская ставка? — спросил Менкина.

— По три раза на дню, — сказал Пижурный. — Голос главной ставки достанет тебя везде — как ни закрывай окна, ни затыкай уши… Ты не поверишь — кстати, зачем нам быть на вы? — ты не поверишь, где меня застигло сообщение о падении Варшавы. «Генерал-майор Лист принял капитуляцию коменданта Варшавы», — подражая голосу диктора, произнес Пижурный. — Та-та-та-та, та-та-та-та! До смерти не забуду. Так угадай, где это меня застигло! Не угадаешь. В том месте, куда царь пешком ходит. Сообщение свалилось через вентиляционную трубу и — бац меня по голове, — а я так мирно сидел! Прошу прощения, пани коллега. Так оно меня там и стукнуло — нарочно, за то, что я чех. Именно за это.

«Мелкие ошибки подчеркивают одной чертой, более существенные — двумя, крупные — насаживают на кровавые копья», — думал Менкина, глядя в жерло металлического рупора. Луженая глотка все изрыгала известия о том, что творится в мире. А все, что там творилось, никак не увязывалось с тем, что отныне он, Менкина, только и будет, что править ошибки. Правда, думать он волен свое…

— Ах, милый мой клозетик! — меланхолически вздохнул Пижурный. — Последнее уютное мое местечко пало вместе с Варшавой.

В тот день Пижурный, Дарина и Менкина впервые заняли столик в заведении Ахинки. Напротив Менкины, за другим столом, сидел Лашут. Речь опять зашла о польской войне.

— Ну, теперь тут все свои, — сказал Пижурный; совсем мало времени понадобилось им, чтобы сделаться «своими». Всем троим это казалось настолько естественным, что слова Пижурного даже не задели их сознания. — Теперь скажи откровенно: может кто-нибудь устоять против немецкой армии?

— Придется, так и устоит.

— А как по-твоему: Цабргел прав?

— Уж не хочешь ли, пан коллега, чтоб я высказал свои мысли?

— Смиренно признаюсь, я болван, — искренне и грубовато согласился Пижурный: они поняли друг друга. В те времена считалось дурным тоном говорить о том, кто что думает, а тем более о вещах, которые в какой-то мере выдавали бы сокровенные надежды.

За соседним столом Лашут ловил каждое слово.

Впоследствии, когда подробности стерлись у них в памяти, всем четверым — Пижурному, Менкине, Дарине и Лашуту — казалось, что знакомы они «с самого начала». Лашут воспользовался как предлогом тем, что заговорили о польской кампании, и просто подсел к ним. Дарину Менкина видел до того всего один раз, летом. Она ему запомнилась свежая, чистая, в блузке из искусственного шелка. Волосы, аккуратно заплетенные в косы, она укладывала вокруг головы. Теперь, через несколько месяцев, они встретились, как знакомые. Если судить по этому, по их бессознательной душевной близости, они, наверно, частенько думали друг о друге в разлуке.

Пижурного, чеха, вполне характеризовала новелла о том, как он узнал о падении Варшавы. Облик Франё Лашута, наборщика типографии, принадлежавшей ранее старинному чешскому издательству «Мелантрих», с самого начала был четок. У него были утомленные близорукие глаза — он работал ночами, набирая гардистскую газету. Говорят о работниках физического или умственного труда — с тем же право следовало бы говорить о работниках труда зрительного. Лашут и люди, подобные ему, образованные, внимательные, каждый день пропускают через зрение гигантское множество всевозможных печатных изданий. Характера Лашут был невеселого и неразговорчивого, как будто потерпел крушение. Долго и молча он пережевывал вместе с едой свое недовольство. Когда Лашут поднимал голову от тарелки, у него было выражение, как у человека, у которого все плывет перед глазами в серых, бесформенных клочьях тумана. Таким и запомнился он «с самого начала».

Специи, которыми пани Ахинка приправляла все блюда, фанфары, гремящее радио, марши Глинковской гарды — «Мы Глинковская гарда, Глинка наш отец» — и «Сообщения германской главной ставки» — все это творило атмосферу тех душных дней и лет, в которых пропадали люди.

На второй или на третий день после того, как уехал племянник, собрался в город и американец. Заходил еще к Маргите, жаловался, что тоскливо ему в деревне. Маргита вздыхала, соглашалась шепотом — да, конечно, господи боже, привык он за столько лет к другой жизни в заморской стране…

И он сказал мудрое слово:

— А тут люди залезают в избы, как медведь на зиму. И нет тогда в деревне ничего, кроме грязи непролазной.

Очень уж торжественным каким-то показался Ян Менкина Маргите. Таким он бывал, когда собирался обратно за море. Не хотелось ей спорить с ним. И она промолчала.

— Ну, я поехал, — сказал он.

— Янко, что я тебя забыла спросить. Твой большой кофр-то уж прислали из Гамбурга?

Родным говорили, что американец только оттого задерживается в деревне, что ждет свой большой кофр, который должен прибыть малой скоростью.

Вот и все, что было меж ними сказано.

Нет, если крестьяне сейчас заползают в свои норы, то и он, как медведь, убирается для зимней спячки, — думал Менкина-американец, забившись в угол вагона и робко посматривая оттуда на белый свет. Склоны гор, клочки пашен, уложенные одни выше других, как ступеньки лестницы, вырубки — ни лес, ни пастбище, — ничто, даже деревни не могли ободрить его. В который раз смотрел он на них, и всегда они были такие вот бедные, всегда неизменные — как судьба. Когда выходил Менкина в Жилине, неся тяжелые чемоданы, мир казался ему будто в тумане, и все густел этот туман — так близорукий человек видит окружающее через запотевшие очки. Менкина часто останавливался, вытирал лоб — вытирал не пот, но неопределенный страх. Его пугало, что он так сразу постарел, будто сослепу свалился в яму старости. Было ему гораздо хуже, чем когда он впервые высаживался на незнакомых берегах Америки. Берега старости ведь еще менее изведаны… Отсюда нет возврата. От старости не излечишься. Уж это непоправимо. И вышло впустую то, о чем он мечтал столько лет: что заживут в конце концов они вместе — он, Маргита и Томаш.

Дверь виллы открыл ему мальчик. Американец уселся в плетеное кресло, стал ждать, как у зубного врача. В комнате, которую он предназначал под спальню, жужжал пылесос. Слышно было, как за дверью мальчишка оповестил о его появлении: «Явился и чемоданы приволок».

— Выйди ты к нему! — послышался голос Минара.

— Сам иди, — отвечала его жена. — Не видишь, занята я!

Довольно долго супруги пререкались за дверью, посылая один другого к пришельцу.

От неловкости американец разглядывал стены прихожей, ища, за что бы зацепиться взглядом. От врача-еврея, прежнего съемщика, остались только две смешные картинки, на одной из них лягушка-зубной врач собиралась вырвать зуб у гномика Борода-с-Локоток. То ли эти картинки, то ли супружеская перебранка за дверью настроили его на более веселый лад. На ум пришла старая сказочка, которую он читал когда-то в календаре. Заяц, говорилось в той сказочке, очень горевал, что самый он распоследний среди зверей и никто его не боится. Вот решил он с горя утопиться. Поскакал к озеру, а там лягушка испугалась и прыгнула от него в воду. Так нашлось еще более трусливое создание и заяц был спасен.

Американец улыбался зайцу из сказки и самому себе, когда дверь открылась и появился Минар, гардист, но без мундира. Американец сам себе казался жалким человеком, но вот Минар был еще более жалок. И улыбка осталась на лице у Менкины. Минар споткнулся об его чемодан, и этот пустяк окончательно взбесил его. На обычное приветствие американца он злобно гаркнул:

— На страж! Чего опять надо?

— Ваша пани обещала приютить меня, комнату мне выделить, — скромно сказал хозяин виллы. — И я хочу поговорить с ней.

Как ни ершился Минар, а очень охотно вышел вон, едва услыхал, что говорить желают не с ним, а с женой.

Пылесос все еще гудел за дверью. Минарка старалась перекричать его гудение, Минар старался перекричать жену, и Менкина отлично слышал всю ссору.

— Так и знай, не желаю я, чтобы этот человек жил в доме! — кричал Минар.

— И у тебя хватит совести?..

— Дура, вечно ты о совести…

— У нас наверху комната свободная.

— А я не желаю, чтоб он жил в доме, и точка.

— Это его дом!

Дверь хлопнула, через прихожую пробежала маленькая Минарка с лицом, перекошенным от гнева. Она взбежала по лестнице и вскоре уже тащила в подвал охапку недосушенного белья; в чистом переднике, надетом, по-видимому, в честь гостя, лежал моток веревки и защепки.

— Пожалуйте наверх. Вашу комнату я мигом приведу в порядок, — проговорила Минарка.

Верхняя комната использовалась у них для сушки белья, хотя в подвале, рядом с прачечной, было для этой цели предусмотрено специальное помещение.

Итак, Яну Менкине все же досталась та самая верхняя комната, которую он предназначил для себя, еще когда вилла строилась: комната выходила на балкон и была ближе к небу. Первым долгом он замазал гипсом дыры в штукатурке и прибил к стенке рекламный плакат американского пароходного общества. Один этот плакат, изображающий оба земных полушария, принадлежал ему в комнате, обставленной чужой мебелью. Он испытывал благодарность к Минарке, которая в самый критический момент выдержала этот бой за него. Благодаря ей, этой невзрачной маленькой женщине, он мог более или менее спокойно обживать свою комнату. Ради нее решил он держать себя как простой жилец и даже в мыслях не нападать на ее мужа.

Вообще-то американцу совершенно нечего было делать у себя в комнате. В Америке время было деньги, и поэтому, как там говорилось, тот был богач, кому принадлежало все время. Теперь время было в полном распоряжении Яна Менкины, и он от этого едва не заболел. Кто, какой злой дух выдумал такое наказание! Уж кому-кому, а американцу не за что было услужать Минарам, но надо же, чтоб так получилось! — до того извелся он от избытка досуга, что даже обрадовался, когда Минарка позволила ему справлять по дому хоть какую работенку.

Вставал он с рассветом; выходил на балкон, начинал махать руками, пригибаться, как посоветовал ему однажды адвокат Вернер, чтоб не одеревенеть окончательно. Пан Минар с супругой еще изволили почивать, когда он растапливал печь и отправлялся за молоком. Он шел по улице Разуса, мимо кладбища и городской бойни к речке Райчанке. Огороды Самуэля начинались немного дальше, за городом. У Самуэля-то и брали Минары молоко, потому что, кроме огородов, Самуэль держал еще трех коров. Американец приходил к нему освеженный, надышавшийся ветром полей. Самуэль был ему ровесник и, как всякий огородник, приветливый человек. Американец обычно перекидывался с ним двумя-тремя словами, и вскоре Самуэль предложил ему выращивать овощи на паях. Пан Менкина, правда, мясник, но с таким серьезным, рассудительным человеком он охотно вступил бы в компанию. Их предприятие имело бы будущее, хотя, пошутил Самуэль, мясники и не большие любители овощей.

По той же дороге кружил и доктор Вернер, отставленный от практики адвокат-еврей. Каждое утро они регулярно встречались и каждое утро охотно здоровались друг с другом: «С добрым утром, пан доктор». Или, наоборот, первым произносилось: «С добрым утром, пан Менкина», а уж в ответ звучало: «С добрым утром, пан доктор». Оттого, что они столько раз за столько дней так сердечно повторяли утреннее приветствие, оно превратилось в обряд. Оба были в одинаковом положении, оба обречены на недобровольный отдых. Как-то утром они разговорились, а на другой день продолжали с того места, где кончили накануне.

Однажды доктору Вернеру пришла мысль, которая могла прийти только адвокату. А что, ведь Менкина, как гражданин Соединенных Штатов Америки, имеет американские документы, не так ли? — Да. — И их не отобрали на границе? — Нет. Посмели бы только! — А не может ли пан Менкина принести их? — Менкина принес, и опять Вернер удумал чисто адвокатскую штуку. Внимательно рассмотрел печати, визы, бумагу — не фальшивый ли паспорт, ведь могло быть и так. Но паспорт был настоящий. Тогда Вернер сделал вид, будто глазам своим не верит. Воскликнул словно бы в экстазе:

— Ах, пан Менкина, настоящие, не подделанные американские документы! Неужели они так-таки и ваши?

— Ну вот, здорово живешь! Как это — мои ли? А чьи же? — удивился американец: и выдумает же этот адвокат!

— Я подумал сейчас, пан Менкина, о жене. Вы не знакомы с моей супругой, а ей доставило бы такую радость — посмотреть, подержать в руках американский паспорт. Не могли бы вы дать его мне на час-другой, или лучше до завтра? Пусть и моя жена полюбуется…

Американец с неохотой, но отдал документ — ну что ты с него возьмешь, — взял и отдал. У Вернера будто крылья выросли.

— Американский паспорт. У кого такой документ, тот даже в Словакии может еще чувствовать себя свободным. И может уехать. Подумайте только, может уехать куда угодно! — В возбуждении адвокат помахал братиславскому поезду, промчавшемуся через предместье. — Будь у меня такие бумаги — и я мог бы уехать. Мог бы уехать, хотя я еврей, — бормотал адвокат, с тоской глядя вслед поезду. — Мог бы стать свободным гражданином — там, где-нибудь. Не то, что теперь — вонючий еврей с желтой звездой… Ах, это могло бы осуществиться, пан Менкина… С вашими бумагами я мог бы пересечь границу Словакии, границы Венгрии, Румынии, сесть на пароход… в Бургасе…

Старик задохнулся, перечисляя границы. Схватился за сердце, застонал. Губы его совсем посинели.

— Ах, мое давление… Сердце болит… У меня сердце болит по-настоящему. Не так, как у молодых… Нет, это уже не для меня — дороги, границы, да еще пароходы, еще океан… Ой-ой, не для меня уже все это, — причитал старый человек.

В знак благодарности адвокат подарил Менкине таблицу солнечных восходов. Солнце всходило точно по красной кривой на голубой миллиметровке. Американцу приятно было вставать вместе с солнцем, а адвокат с женой путешествовали свободными гражданами по сказочному царству западной демократии. Вернер изобретал всевозможные уловки, только бы не возвращать сразу менкиновский паспорт. Он познакомил Менкину с оптовиком Коном и с директором фабрики целлюлозы, представив его не по имени, а как гражданина США с настоящими, не поддельными документами.

— Подумайте только, господа! Этот человек может уехать. Может уехать когда угодно…

Три человека смотрели на него; как на чудо. Они завидовали ему, и американцу льстило, что у него есть возможность, какой не было у них.

— Как, или вы не читали газет? — спросил оптовик Кон, у которого базедова болезнь выдавила глаза из орбит.

— А что? — не понял американец смысла высокомерного вопроса.

— Как же вы приехали сюда?

— А куда мне было деваться? Тут моя родина, — сказал американец слишком самодовольно, как показалось трем его собеседникам.

Не очень-то сладко пришлось Менкине на этой самой родине, и он не имел ни малейшего намерения оттолкнуть от себя этих людей, а вот все же оттолкнул, как ему показалось, одним словом: «родина». Три еврея устремили взгляд поверх его плеча, куда-то в пространство.

— Ведь это и наша родина… — нерешительно произнес директор целлюлозной фабрики.

И все трое задумались, будто только что натолкнулись на вопрос: да была ли у них когда-нибудь родина?

Потом адвокат Вернер сказал:

— Еще в Австро-Венгрии я служил капитаном в армии. Я был офицером связи. И при республике жилось хорошо. Я забыл, что я — еврей.

Но директор целлюлозной фабрики и оптовый торговец не нашли что сказать. Все начали испытывать неловкость. Адвокат, пробормотав что-то, увел Менкину. Стал расспрашивать его о том о сем, и пусть скажет прямо, хорошо ли ему живется, достаточно ли у него денег. А под конец спросил, думает ли пан Менкина навсегда поселиться здесь.

— А куда мне податься? — рассудил американец. — Обратно в Америку? Для человека моих лет нет смысла возвращаться в Америку.

Казалось, такое рассуждение обрадовало адвоката, и на следующий день он начал разговор с этого же места.

— Пан Менкина, продайте мне ваш паспорт, — ошарашил его адвокат. — Скажите, сколько вы хотите?

Он стал доказывать, что в этой выгодной сделке для Менкины нет никакого риска.

— Быть может, я и не воспользуюсь вашим документом. Вы видите — это каждому видно, — что я не в силах перенести длительное путешествие. Но мне хочется иметь эти бумаги. Бедный еврей хочет потешить себя… Подумайте, прошу вас!

Американец думал. На утренних прогулках он уже несколько раз уклонился от встречи с Вернером, не зная, как ему отказать. Но один раз адвокат подстерег его. Мечта уехать, казалось, целиком овладела им.

— Пан Менкина, не говорите «нет», — начал старик.

Они молча шагали вдоль речки. Больше не было никакой сердечности у Менкины, потому что он получил власть над этим человеком, мог водить его за нос, мог даже шантажировать его, если б не был сам человеком порядочным. Ему неприятно было держать так в руках адвоката, но он упрямо, безжалостно твердил: «Нет, не продам».

А адвокат развертывал перед ним цепочку своих мыслей.

— Не сегодня-завтра сердце мое откажет. Я не жалуюсь — пожил в свое время. Будапешт, Вена — там прошла моя молодость… Денег было достаточно. Достаточно было приятной любви. Я имел, что хотел — актрисы, развлечения… Впереди у меня нет ничего хорошего. Я знаю. И все-таки, — он порывисто повернулся к Менкине, — все-таки мне еще не хочется гнить… Послушайте, я еще не хочу гнить!

Адвокат был тучен. На американца пахнуло жутью. Как верующий христианин, он без труда с ужасом представил себе кучу гниющей падали, но как верующий христианин он не мог оказать благодеяния еврею. После излияния адвоката Менкина уже неспособен был даже на сострадание к нему. Сразу, черт побери, старик стал ему отвратителен — пожалуй, как христианину, сохранявшему надежду на загробную жизнь. Новое веяние затронуло и гражданина США. Тем прочнее утвердился он в своем. Адвокат хотел от него благодеяния, но готов был оплатить его. Это-то больше всего и возмущало американца. В противном случае он вполне мог бы отказаться от бумаг, которыми не думал больше воспользоваться. Он отлично знал, что мог бы, если б захотел, сделать доброе дело. И этот последний довод раздражал его, рождая враждебное чувство.

Разорвав отношения с адвокатом, американец изменил маршрут своей утренней прогулки, проходившей доселе по той части города, которую люди прозвали Новым Иерусалимом. Это был новый, один из красивейших районов города, где стояла и вилла Менкины. Вырос район в благие времена республики, в поле между речкой Райчанкой и новой евангелической церковью при кладбище для обоих христианских вероисповеданий; богатые евреи-коммерсанты строили там дома для себя, старожилы города — для своих дочерей и зятьев. При новом государстве район превратился в гетто, где безучастно, словно из них вынули души, бродили выброшенные за борт жизни старые евреи. Для американца в этом гетто жила робкая пани Минарова и ее муж-гардист.

Пани Минарову, занятую шитьем, стряпней и почти не покидавшей кухни, не так глубоко затронули новые веяния. Эпохальные мартовские события[10] означали для нее только то, что семья из однокомнатной квартиры в предместье въехала в современную виллу с садом. Наконец-то у супругов была отдельная спальня и детям было где спать. Это было величайшее благодеяние, за которое они ежевечерне возносили благодарность фюреру, с удобством укладываясь в чужие перины.

Зато муж ее, мелкий почтовый служащий, растративший казенные деньги, неуверенный в самом себе, страдавший нечистой совестью, долго ждал случая. И когда случай наконец представился, он, разумеется, использовал его до конца.

Он сделался командиром городского отряда Глинковской гарды, а затем командиром отрядов целого района. Во время путча генерала Прхалы[11] он охранял со своими гардистами мосты и склады. Выдворял из Словакии чехов. Приобрел власть и влияние. От него уже зависело, кому из так называемых хороших чехов разрешить не выезжать в протекторат. Он сам стал покровителем арийцев — совладельцев еврейских магазинов. Так, пользуясь влиятельным положением, забирал он силу и лечил раненое самолюбие, этот ущемленный человек.

Американец перенес свои прогулки в иную область. Пообедав в трактире Гомолки, он теперь ежедневно прохаживался по площади. Не хуже иностранного туриста, он никогда не забывал полюбоваться изваянием девы Марии в развевающихся одеждах. Затем он обходил Верхний и Нижний валы. Одет до мелочей, как подлинный американец — в вельветовом полупальто с широким воротником, в солидных ботинках на каучуке, медленно, задумчиво шел он все дальше и дальше. Он упорно кружил по городу, его можно было встретить везде. Люди знали — он вернулся на родину из благополучной, безопасной Америки в самое неподходящее военное время. «Видно, обидели его, что он все бродит и бродит, места себе не найдет», — думали люди. О нем говорили, как о погоде. В разговорах возвращались к нему, как он сам возвращался, гуляя, к одним и тем же местам. Американец кружил не только по улицам — он кружился в мыслях людей. Он сделался известной фигурой в городе. Думая о нем, приходили к выводу, что в мире, видно, все перепуталось до ненормальности, коли уж этот добрый человек служит дворником в собственном доме. Минарка не могла им нахвалиться.

Однажды молодые учителя сидели, как обычно, после обеда в учительской. Болтали, разглядывали старый атлас мира. Сначала искали остров в Тихом океане, где немецкие подлодки одержали очередную победу над английскими судами, потом стали рассчитывать экономическую мощь воюющих сторон, а под конец завели игру в города. В общем, развлекались, как могли.

Старшие, женатые, учителя замыкались каждый в семейном кругу, молодые создали свой кружок — в учительской. Большинство из них еще и университета не успело окончить, как новое государство сняло их с учебы, послало в школы вместо учителей-чехов; новое государство нуждалось в людях, не обремененных прошлым. От очень скромного жалованья у этих начинающих учителей не оставалось даже на то, чтобы посидеть в кафе за чашкой черного кофе. А дома, в нетопленых каморках, было тоскливо. Вот и собирались они в учительской, здесь проверяли ученические тетради, готовились к урокам, а то и к экзаменам. Не из сословной кастовости или интересов, а из нужды образовалось это маленькое общество. Центром его были Дарина Интрибусова — чистоплотная, свежая в своих белых блузках — и огневая, большеглазая Юлишка Скацелова, соломенная вдова: мужа ее отправили в протекторат. Их всех удерживала вместе та неопределенная надежда или то ожидание, которые всегда устремлены от человека к человеку. В ядовитой, гнетущей атмосфере нельзя было говорить о влюбленности между ними, хотя они были молоды. Все, невольно вдыхая воздух тех лет, отравлялись им. От этих молодых людей требовалась служба великая: они должны были воспитывать детей в христианском и национальном духе. При этом, естественно, предполагалось, что молодые учителя совершенно согласны с этим духом нетерпимости и насилия. А не согласны — тем хуже для них. Они служили государству за скромное вознаграждение, как продажные женщины. Поэтому довольно скоро их охватывало чувство недовольства и отвращения. Поэтому и личным чувствам своим они не придавали значения, ибо всеми своими действиями унижали самих себя. Женщины хранили верность главным образом по необходимости: Юлишка — своему прошлому, Дарина — будущему.

Только молодость, только запас физических сил были свежими у этих людей. Таким же был и Томаш Менкина. Пожалуй, в нем свежести было больше, чем у других. Женщины не возражали бы жить с ним. Он был красивый мужчина. Любиться с ним было бы приятно и так заманчиво, что они не устрашились бы даже тех упреков, какие всплывают обычно, когда кончается любовь. Однако Менкина, черт его не поймет почему, обратился к наиболее доступной любви; быть может, потому, что такая ни к чему его не обязывала. Он хотел сохранить свободу. Если бы Менкина вздумал исповедаться и если б вообще задумался над этим, он бы сказал: не хочу связывать свою жизнь ни с кем, время нынче ненадежное. Как знать, куда меня еще занесет и чем придется заниматься?

Менкина столовался в дешевом заведении Ахинки и спал с хозяйкой. Когда хотел — оставался у нее, только тогда приходил к ужину позже обычного. Страшно просто. Ахинка, эта сильная, рослая женщина, перешагнувшая за тридцать пять, была еще привлекательна. Любила она мощно и без всяких усложнений. А с Томашем держала себя так же, как и с прочими молодыми мужчинами, столовавшимися у нее. Никаких претензий к Томашу она не предъявляла и не навязывалась ему. Казалось, их отношения — а отношения эти трудно было признать правдоподобными — ничто не могло замутить, так они были чисты, прямо сказать — гигиеничны. Немножко наслаждения в обмен на то же самое с другой стороны — такая была меж ними молчаливая договоренность. И ничего больше они не требовали друг от друга.

В те времена фальшивых идей, фальшивых чувств, фальшивых денег Менкина был — или хотел казаться — равнодушным к своим чувствам, да и вообще к себе самому. Он даже сам перед собой хвастал, что после того лежит рядом с Ахинкой бревно бревном. Связь с Ахинкой он не считал ни грехом, ни пороком.

Муж у Ахинки был никчемный человечишко. Сама ли эта толковая женщина привязалась к такому мужчине или ее заставили — и уж не она ли довела его до такого состояния, — Менкина так и не узнал. Говорили, что у обоих были крупные состояния, но они вдвоем пустили их на ветер: муж — в карты, жена — на увеселения по курортам, на кутежи с любовниками. Но только Пали-бачи, муж Ахинки, когда его узнал Томаш, был уже развалиной. Пали, с воспаленным, как бы опухшим лицом и слезящимися глазами, слонялся по двору, словно ему по-прежнему надо было месить грязь давно пропитой усадьбы, или целыми днями сидел подремывая в задней комнате Гранд-отеля, отведенной под игру. Только тогда к нему возвращался более или менее человеческий облик, когда в кармане бренчала мелочь, выданная женой. Тогда он сам играл или смотрел, как играют другие. Здесь собирались кутить большие господа — староста, владелец парных бань или христианские адвокаты, и они сажали Пали с собой. Напоив старика, потешались над ним. А пить Пали умел с героизмом потерянного человека, который хочет окончательно погубить себя. Тогда он становился безобразен. Служитель управы увозил его к жене на тележке, как, простите, свинью.

Семью разорившегося помещика, его трех сыновей-лоботрясов, содержала одна Ахинка доходами от столовой. Женщина энергичная и без предрассудков, она умела работать. Никогда она не вспоминала о лучших временах, не жаловалась. А возможность удовлетворить потребности всегда была у нее под рукой. За тем же, чего нельзя было сейчас же осуществить, она и не гналась — журавли в небе ничуть ее не беспокоили.

Связь Менкины с этой женщиной была до того гигиеничной и практичной, что превращалась уже в нечто неестественное, нечеловеческое. Если Менкина хотел отомстить себе за все молодые свои мечты, то, надо сказать, он нашел для этого идеально земную женщину. Иначе как же понять эту странную последовательность: мало было Томашу, что его калечит государство, он еще и сам себя калечил — калечил жестоко, куда жесточе. Все, о чем мечтал он, к чему стремился, обернулось пустым делом, издевкой, такой же пустышкой, как и мечты его дяди-американца, как и мечты коллег его, собиравшихся в обшарпанной учительской нарочно убивать время и молодость в пустой болтовне.

И в тот день, как обычно, сидели в учительской, болтая, молодые учителя. Вдруг распахнулась дверь, ураганом ворвался директор Бело Коваль.

Учителя разом вежливо встали, прекратили разговоры. Дарина пододвинула ему от окна свое кресло. Директор по привычке сел, как на педагогическом совете, но тут же вскочил, стукнул кулаком по столу. От волнения он не мог говорить. Наконец ему удалось выжать из себя:

— Это провокация! А я-то распорядился топить здесь даже после уроков, расходую дорогой кокс, чтоб вам было тепло… Я стараюсь во всем идти вам навстречу, а вы так меня отблагодарили! — отчитывал он учителей, сначала снисходительно, как школьников, но постепенно доводя себя до гнева, более приличествующего мужчине. — Так. Это ваши штучки, господа. Я долго терпел. Три раза велел закрашивать.

Никто еще не понимал, в чем дело, чем так возмущен директор. Бело Коваль считался добрым человеком. Жена его, дочь мясника из Бытчи (она, по старой привычке, до сих пор ходила дома в кожаной безрукавке и сапогах, как мясники), болтая с учительницами, никогда не забывала добавить: «А уж до чего мой старик добрый — такой добрый, что хоть в печку его сажай, да и ешь на здоровье!»

— Я спрашиваю, кто из присутствующих выходил из учительской после уроков? — директор начал самое настоящее следствие, как только возмущение позволило ему говорить связно.

Учителя задумались, стараясь припомнить каждую минуту этого скучного дня, замечательного только тем, что был государственный праздник и в учительской собралось больше народа, чем в обычные дни.

— Кажется, я выходил, пан директор, — скорее в шутку, чем всерьез сознался Пижурный.

— Ах, вы, коллега! — обрадовался директор, хотя сейчас же нахмурился, чтоб скрыть свое удовлетворение. — Нельзя ли определеннее, коллега. Должны же вы точно знать, покидали вы сегодня учительскую или нет, и если да, то по какой надобности.

— Совершенно точно, я ходил в уборную, — заверил директора Пижурный, краснея до корней волос.

— Еще один вопрос, коллега, — строго сказал директор. — Это тоже важно: какой вы пользовались бумагой?

— Это уж детали, пан директор, — начал раздражаться Пижурный.

— Нет, не детали, друг мой. Это важно, — настаивал директор.

Пижурный заупрямился. Казалось, никакая сила не заставит его говорить. Он не желал понимать, что иной раз может быть важным даже то, какой бумагой пользуются в сортире.

Директор вытащил из кармана скомканный обрывок газеты, потряс им над головой, потом положил на стол и осторожно расправил. Образовался круг любопытных. Под директорской ладонью, заменившей утюг, лежала первая полоса праздничного номера «Словака». Чернел большой портрет главы государства. Под портретом красовалась набранная жирным шрифтом цитата из бессмертного поэта, который задолго до этих лет метафорично предсказывал словацкую суверенность. Портрет и цитату окружали лавровые листья.

— Вы собирались воспользоваться этой газетой? — задал директор главный вопрос.

Томаш поперхнулся смехом, хотя момент был очень серьезный и напряженный.

— Что вам тут кажется смешным, пан у-чи-тель Менкина?! Кто не понимает значения всего этого — тому не место в школе! Повторяю, нечего здесь делать такому учителю, такому воспитателю юношества, вверенного нам богом! — набросился директор теперь уже на Томаша.

Если бы Томаш даже хотел объяснить свое непристойное поведение, он не смог бы этого сделать: его душил смех. Однако у него сейчас же вытянулось лицо, как только он встретился взглядом с Пижурным. Тому, кажется, было не до шуток. Томаш понял, что для чеха дело это может обернуться очень серьезно, даже трагично.

Пижурный ведь только разыгрывал из себя шута. Немцы проглотили его родину — Чехию и Моравию. А с той поры, как известие о падении Варшавы застало его в последнем укромном местечке, где он еще мог быть самим собой, он из принципа отказался от всякой укромности и пользовался только общим сортиром. Хоть в этом, мол, позволено мне быть принципиальным. И кой черт знал, что уборная для учителей станет ареной политической жизни! Гимназисты неутомимо, назло лояльным педагогам, марали там стенки политическими лозунгами и непристойными высказываниями о государственных деятелях. А директор в свою очередь с примерным усердием перекрашивал уборную во все более темные цвета, видимо, полагая в своей добросовестности, что именно в этом месте подрывается безопасность государства. Очень плохо для Пижурного, что подозрение теперь пало на него, чеха.

Директор вынес дело на обсуждение. Развернулась правоведческая дискуссия — является ли подобное действие вообще и в принципе оскорблением главы государства или не является? Особенно учитель Цабргел постарался поднять вопрос на принципиальную высоту, поскольку клозетные надписи часто затрагивали его лично. Пижурный с жаром возражал против такой идейной интерпретации. Клозетная бумага — а газета, после того как она выполнила свою непосредственную роль, считается таковой — не может стать предметом серьезного обсуждения серьезных людей их круга. Молодежная половина учительского состава робко держала его сторону. Однако Цабргел счел своим священным долгом ни много ни мало как выступить в защиту достоинства учительского звания. И он обрушился на Пижурного как глашатай старшей, серьезной, а по совести говоря, еще более робкой половины:

— Я спрашиваю вас, коллеги, согласуется ли с достоинством нашего звания систематически пачкать анархией — а это не что иное, как анархия и гнусная распущенность, — систематически пачкать анархией стены уборных?

Столь патетически высказанное подозрение несколько ошарашило собравшихся.

— И вы, коллега Цабргел, вы защищаете достоинство учителей? И утверждаете, что это я пачкаю стены в сортире? Не стыдно вам?.. — вскипел Пижурный да осекся на полуслове. И только потряс руками над головой — говорить дальше он не мог.

— Господа, господа!.. — директор, сообразив, что дело зашло слишком далеко, старался теперь погасить огонь.

— Господа, я чех! — воспользовавшись минуткой тишины, объявил Пижурный.

Эти слова вызвали смятение. Ничем не мог он так сразить товарищей, как публичным признанием своей национальности. Присутствующим стало страшно, будто они довели Пижурного до самоубийства на глазах у всех.

— Но, коллега, вы… вы вовсе не чех, — директор спешил спасти положение, как умел. — Вы не чех! — Он чуть не умолял Пижурного, потому что в самом деле был человек добрый и мягкий; бедняга, верный своей доброй натуре, он воображал, что все опять будет хорошо, если только Пижурный откажется от своих слов. — Вы моравский словак! Образумьтесь же, вы даже не мораванин, вы словак…

Слишком горячо старался он уговорить Пижурного, отчего тот еще более уперся.

— Нет, господа, я чех! — бросил он, как вызов на бой, и повторил: — Да, я чех.

— Ах, коллега, коллега… — причитал директор.

Это сюсюканье окончательно взбесило Пижурного. Сжав кулаки, он шагнул к директору — скажи он еще раз, что Пижурный не чех, и плохо ему придется! Однако доброта директора простиралась не так далеко, чтоб рисковать шишкой на лбу, и он холодно проговорил:

— Ну ладно, ладно, коллега. Все в порядке. Извольте пройти в мой кабинет, составим протокол.

У директора тряслись руки и подламывались колени — он испытывал благоговейный ужас перед господами «наверху». А теперь нужно было отправлять «наверх» докладную записку. Но послать докладную записку «наверх» было для него столь же ужасно, как и отправить человека в протекторат на верную смерть. Ведь по слухам немцы там ставят к стенке даже за то, если чех досыта поест свинины с капустой и кнедликами…

Менкина с Дариной ждали Пижурного у кабинета директора; пошли вместе к речке Райчанке. Они поддерживали его с двух сторон — до того был Пижурный разбит директорской добротой. Так дошли они до места, где в Райчанку впадала канава городской бойни. Оно прекрасно отвечало в этот час их душевному состоянию.

— Отвратно, — через силу выговорил Пижурный. — Господи, до чего все отвратно!

Чувство отвращения не оставляло его. Дарина, славная девушка, хороший товарищ, помогала обоим: пусть облегчат душу, выскажутся. Сама она с душевной болью сокрушалась:

— А ведь добрый человек!

Она лучше знала директора, лучше Менкины и Пижурного. Жена Бело Коваля любила болтать с ней. И, чтоб утешить обоих приятелей, Дарина рассказала теперь о нем, что знала.

Вот какой человек был директор гимназии Бело Коваль. Политикой никогда не интересовался и, кроме филологии, ничего знать не хотел. Всю свою любовь он отдал родному словацкому языку. Он был филолог до мозга костей, невинный и безобидный, и имел перед собой одну лишь цель — раскапывать в старых книгах, в народных говорах забытые исконные словацкие выражения. В воскресных номерах «Словака» он вел патриотический раздел «Давайте изучать родную речь». Этот поборник чистоты языка серьезно верил, что чехи засорили словацкий язык, и желал научить весь словацкий народ правильно говорить по-словацки, желал искоренить все слова, которые можно было заподозрить в сходстве с чешскими. Родная речь заполонила все его чувства. Он до того был поглощен работой в своем языковом саду, что никакая политика уже не могла его интересовать. Он не участвовал в демонстрациях, не изгонял чехов. Он не был повинен ни в чем, что творилось на свете, даже в собственной карьере. Карьеру ему сделала Карола, жена. Это было известно всем.

Пани директорша была из Бытчи — местечка, где родился глава государства. Ей самой, как и всей ее родне — толстомясым, красномордым мясникам, — не нравилось, что Бело Коваль так и остался учителем, что он в свободное время все копается в словах, не зарабатывает толком и не богатеет. Что ж, не муж, так жена сумела извлечь пользу из нового режима.

Глава государства, как примерный сын, наезжал к родителям в пору, когда закалывают свиней, — по старому обычаю этот день, отмечался как ежегодный семейный праздник. До замужества Карола дружила с троюродной сестрой главы государства, и ей нетрудно было попасть на этот праздник — по-домашнему, в белом передничке; в конце концов ведь вся Словакия одна семья. Отец колол свинью, а его дочь Карола в белом передничке помогала подавать на стол. Она воспользовалась привилегией старых членов католической «людовой» партии — поцеловала руку главе государства. При этом она умышленно оговорилась — назвала его деканом. За блюдом свиной грудинки с хреном, чрезвычайно понравившейся вождю, она высказала свою просьбу.

— Ах, пан декан, знаете, мой Бело остался простым учителем, — начала она с подкупающей искренностью. — Бело Коваль — нет, нет, не Бела, а Бело[12] Коваль, — защебетала она, когда вождь в своем исключительном настроении снизошел до того, что вытащил из кармана сутаны записную книжку. — Мой муж все собирает старые словацкие выражения и каждое воскресенье в газете печатает, но зачем же ему без конца учительствовать, когда нынче каждый норовит загрести денежки, хотя бы и не был, как мы, людаком! — скромно похвасталась Карола.

«Пан декан» вспомнил филолога — поборника чистоты словацкого языка, лестно о нем отозвался в том смысле, что у него большие заслуги в очищении речи от засоренности чехизмами и что грех забывать таких заслуженных патриотов.

— Ну пусть будет хоть директором, Йожко, — любезно замолвила слово мать главы государства.

А став директором, Бело Коваль добросовестно старался шагать в ногу с эпохой. Слишком мягкий, он, по выражению собственной жены, дал посадить себя в печь, а там уж и съесть его оказалось нетрудным.

— Плевать, — говорил Мирко Пижурный. — Поеду в протекторат. Мне теперь все трын-трава, и вообще все отвратно.

Он сложил свои пожитки и неуклюжей походкой двинулся в путь. Провожали его Дарина Интрибусова, Томаш Менкина и младшие учителя. Дарина поцеловала его: не домой ведь ехал, бедняга, — в протекторат… А Пижурный, ввиду исключительности момента, шлепнул ее пониже спины — пусть, мол, прощание будет хоть немножко веселым…

С вокзала Дарина и Томаш возвращались вдвоем. Остальные, провожавшие Мирко Пижурного, частью отстали, частью обогнали их, рассеялись; так случилось, что шли вдвоем Дарина и Томаш. Идут, идут они, а коснутся на ходу плечами — вежливо попросят прощения:

— Извини, Дарина.

— Извини, Томаш.

Не будь Дарина такой серьезной, нарочно толкнула бы Томаша и прощения бы попросила, передразнивая его тон, и оба вволю нахохотались бы. Но ни Дарина, ни Томаш словно не видят друг друга. Идут, как по памяти. Не замечают, что вот прошли больницу, узкими улочками направились на Борок. Совершенно так же, как ходят туда другие молодые парочки. Кто первым свернул сюда, и сговорились ли они — не узнаешь. Спросить Менкину — скажет: «Во всяком случае, не я». А Дарина и вовсе сгорела бы со стыда, расплакалась бы, если бы ей приписали то, что она сюда повернула. Но так или иначе, а пришли они на Борок. Влюбленные на скамейках сидят, тесно прижавшись, целуются, однако даже это ничего еще не говорит Дарине и Томашу. В такое незнание друг друга, в такую темноту погружены они оба. Стояла ранняя весна, пели птицы, а влюбленные ведь неотъемлемая часть весны! К счастью, среди влюбленных большинство почему-то были гимназисты. А для них это сенсация: Менкина с Интрибусовой — влюбленные! Отовсюду глядят на них глаза. На одной из скамеек засмеялись — не столько злорадно, сколько восторженно: ага, и на учителей нашлась весна! Учителя всех возрастов дружно твердят, что весной человек глупеет… Только сейчас Томаш и Дарина сообразили, что их действительно можно принять за влюбленных. Томаш брякнул:

— Эх, Дарина, был бы с нами Мирко, никто не скалил бы зубы. Что мы за парочка?

Дарина блеснула глазом на него и вспыхнула, как пион. Круто повернулась и чуть не бегом побежала обратно в город. Менкина еще успел остановить ее за руку.

— Что же ты бежишь, Дарина. Мирко уехал — так неужели нам теперь и прогуляться вместе нельзя?

И тогда посмотрела на него Дарина широко открытыми глазами. Весь упал в них Томаш, весь в них уместился, купаясь в них, как в ясном небе. Забыл, что хотел сказать. Так простояли они сладостное мгновение. Дарина потом пошла в город, он — с нею. И уж теперь, касаясь плечом ее плеча, не извинялся. Глаза закрывал, пошатывался. Нельзя ему ходить с ней вдвоем на прогулку — не выдержит, поцелует! А он не хочет и не должен этого делать. Бр-р-р, какая сентиментальность!

— Жаль, что уехал Мирко Пижурный. Могли бы гулять втроем…

Отъезд Мирко сдернул покрывало неведения с его отношения к Дарине. Ну и хорошо даже. Ничего ему от Дарины не нужно, он и не собирается как-то связывать себя с ней. Вот почему заговорил о Пижурном. Всякий может, что называется, потерять почву под ногами, но родину потерять невозможно. Смешно так думать, но такое у Томаша впечатление, будто Мирко долгие годы ходил по Словакии вперевалку, неуклюже — словно никогда не уезжал из родной своей Ганы. А дядя-американец всегда ходит, точно по кисуцким кручам.

За обедом в Ахинкиной столовой Дарина, как всегда, заняла место во главе стола, справа по-прежнему поместился Томаш, а место Пижурного занял Франё Лашут, конечно, спросив предварительно у Дарины, примет ли она его за свой стол. И так уж они потом постоянно садились под присмотром идеально практичной хозяйки, которая всегда имела под рукой возможность удовлетворить свои потребности. Лашут, как обычно, пережевывал с пищей свое недовольство жизнью. Чем-то он очень походил на Пижурного. Вокруг него ощущалась пустота, словно не было у него близких. А если и был кто — Лашут привык скрывать это в молчании. По каким-то неуловимым признакам чувствовалось, что этот человек со страстью слушает запрещенные радиопередачи. И что Лашут не одобряет происходящего, тоже можно было угадать по нему; правда, угадать это мог только человек ему подобный. В маленькой застольной компании он наиболее зримо являл собой образ человека, страдающего от недостатка свободы, не считая себя, однако, настолько значительным, чтобы позволить себе страдать с достоинством. Были в нем очень точно отмеренные, как отмерялись подобные вещи в Словацком государстве, двадцать пять процентов еврейской крови.

После обеда опять пошли в гимназию, как колодники в камеру. И опять готовились к урокам, поправляли ошибки в тетрадях. Время от времени Томаш отрывался от работы, окликал, совершенно не думая:

— Дарина!

— Что, Томаш?

— Да так, Дарина. Ничего.

Менкина не хотел целовать ее, ничего от нее не хотел, и не было у него никаких на нее видов. Просто он радовался, что Дарина здесь, что она есть на свете. Смотрел на нее, любуясь, а иной раз и с восхищением. Чистота в одежде, в мыслях и поступках была основой ее натуры. И Менкина всякий раз, как смотрел на нее или думал о ней, будто омывался в чистом источнике. Сладостно было ее присутствие, он вбирал эту сладость, как пчела нектар.

Порой Дарина вставала, подходила к окну. Один раз взяла Томаша за руку, подвела к окну, показала: саженными шагами кисуцкого горца мерял улицу дядя-американец. А улица, на которой стояла гимназия, упиралась одним концом в ворота кладбища. Дарина и Томаш смотрели вслед старшему Менкине, пока он не скрылся за поворотом. Задумались оба.

— А действительно, дядя ваш ходит легко, будто по воздуху, — сказала Дарина.

— Еще бы. В Кисуцах — горы, на море — волны, неровный ведь мир-то. А он всего восемь раз пересекал океан туда и обратно.

— Как вы думаете — что за человек ваш дядя?

— Что за человек? Верит, будто о нем лично заботится провидение. Вот он какой, — с легкой насмешкой ответил Томаш.

— Да нет, Томаш, я спрашивала, счастливо ли ему живется.

— Счастливо ли живется? — Томаш пожал плечами; старик избегал его, встречаясь на улице. — Работает, в собственном доме работает дворником. Кто же теперь живет счастливо?

— А вы знаете, Томаш, что ваш дядя на улице заговаривает с детьми?

— Совсем скоро состарится, годы-то уж…

— Скажите, Томаш, вот если б я была маленькой девочкой с косичками и огромными бантами — он и со мной бы заговорил?

Это в первый раз они так приятно беседовали. До сих пор в личные разговоры не пускались. Хорошо, хоть о дяде можно поболтать. И потом всякий раз, когда хотели побеседовать с приятностью, заводили речь об американце. Заметил это и Лашут; теперь он никогда не упускал случая объявить:

— Встретил твоего дядю…

И рассказывал, как дядя прогуливался под дождем, с ног до головы во всем американском, будто напоказ. Несравнимо приятнее было и даже просто человечнее как-то выслушивать самые пустяковые новости о дяде, чем, скажем, о том, что немцы оккупировали побережье Норвегии… Так, лишь очень робко, со смутной, но жаркой надеждой, и очень настойчиво старался коснуться человек человека в те времена…

А Томаш каждый день в мыслях своих касался матери. Мать держала корову Полюшу, пепельно-серую кошку, ежегодно откармливала подсвинка и непрестанно воссылала к всемогущему богу свои молитвы-молнии, за которые получала от церкви отпущение грехов на срок от ста до трехсот пятидесяти дней. От сына ей ничего не было нужно. Она жила для него, искрилась электронной лампой.

После праздника Святого духа, выпавшего в тот год на двенадцатое мая, директор гимназии Бело Коваль созвал экстренное совещание. Он вошел в учительскую в сопровождении четырех строго-торжественных патеров в блестящих сутанах. Это были: преподаватель закона божия, его помощник, а кроме них — два незнакомых священника, которых директор представил как монахов Салесианского ордена. Прежде чем директор открыл совещание, монахи, встав во главе стола, слева и справа от директора, сложили молитвенно руки и осенили себя крестом, ожидая, что все сделают то же самое. Однако, кроме Бело Коваля, никто не перекрестился, учителя не молились перед совещаниями, как ученики перед уроками. Тогда салесианцы, а на них глядя и оба белых священника, обучавшие детей закону божию, вздохнув, склонили головы и довольно долго шептали молитвы. Учителя были удивлены, увидев столько сутан. Не было сомнения, что совещание предстоит чрезвычайно серьезное, раз директор призвал еще двух членов нового монашеского ордена дона Боско. В глубокой тишине все сели по местам и еще посидели молча. Директор обеими руками закрыл лицо, поглаживая лоб кончиками пальцев, — под воздействием примера, поданного монахами, он сосредотачивался на том, что готовился произнести.

— Как ваш директор, я полагаю, что и вы, члены вверенной мне корпорации, перед лицом своей совести и всей общественности можете подтвердить, что в нашем учебном заведении юношество воспитывается в подлинно национальном духе, как того требует государство и школьный устав. С чистой совестью можем мы сказать, что в классах и в отрядах Глинковской молодежи очищается и укрепляется национальный дух. Но вспомним, господа преподаватели, чего требует от нас словацкое христианское государство, чего требует от нас школьный устав. Они требуют воспитания юношества в христианском духе — подчеркиваю, в духе христианства! — а уж после этого, на втором месте — в национальном духе. В нашей иерархии, на лестнице ценностей в христианском государстве первое место принадлежит христианской католической церкви. И если я, директор, и вы все, преподаватели, поставим перед лицом нашей совести вопрос — все ли мы сделали, что было в наших силах и возможностях, для того чтобы дать нашим ученикам христианское воспитание, — то по совести мы не сможем сказать «да». Мы не все сделали. Мы недостаточно заботливо сеяли в душах юношества семена христианства. За примером недалеко ходить. Стоило в этом году один-единственный раз не установить педагогического надзора в храме божием, как получилось… Вам известно, что получилось. Со страхом — именно со страхом! — смотрел я на пустые скамьи во время гимназических богослужений. Видя, что за ними не смотрят, городские ученики не пришли, разбежались кто куда. Давайте спросим: куда убежали наши ученики? Да, дорогие педагоги, они попрятались от нас! А иногородние ученики, которых в гимназии большинство? Что делают они сейчас, в весеннее время? В поездах, на дорогах, по деревням, по корчмам — да, да, и по корчмам! — они слушают вредоносные речи, они подвергаются воздействию безнравственных идей, они пятнают грехом свои восприимчивые души! Вооружили ли мы — я спрашиваю себя и вас, господа преподаватели, — вооружили ли мы богом нам вверенную молодежь в достаточной степени против греха и безнравственности? Со всей добросовестностью, какую естественно ожидать от воспитателя, мы должны признаться: нет, не вооружили.

Тишина становилась все гуще, словно директор постепенно выкачивал из учительской воздух, а из голов присутствующих — мысли. Никогда еще директор не ратовал так за христианский и национальный дух; апломб его явно рос. До сих пор он как-то соглашался с женой и ее родственниками-мясниками, что возня его с исконно словацкими корнями — дело маленькое. И вдруг этот скромный, мягкотелый филолог превратился в строгого директора. Сейчас он говорил связно и без запинки. И совсем ошеломил учителей тем, что заговорил вдруг — как официальные богословы — о иерархии ценностей.

— Да, — сам себе подтвердил директор, видя, что произвел сильное впечатление. — Да, мы обязаны возвести плотину против напора безнравственности и испорченности. Да, мы обязаны высоко поднять в глазах юношества христианские, национальные идеалы, и хотя я всего лишь мирянин, но как директор, — Бело Коваль будто извинялся перед духовными отцами за свою власть, а когда повернулся к подчиненным, снова заговорил тоном человека, сознающего свою власть над ними, — как директор я много размышлял в эти праздники. Бог внушил мне мысль, что наиболее эффективным средством для поддержания в молодежи христианского духа будут духовные упражнения, экзерциции. До сих пор экзерциции не введены в обязательную программу. Однако я как директор учебного заведения, которое до сих пор во всем являло образец, думаю, что и здесь мы можем показать пример. Я уверен в этом. Поэтому я попросил достопочтенных отцов из ордена дона Боско обдумать вместе с нами и подготовить это нововведение. Не сомневаюсь, что вы все, преподаватели вверенной мне гимназии, охотно предоставите себя в распоряжение достопочтенных отцов, которые и будут руководить душеспасительными упражнениями в духе христианства.

Когда Бело Коваль закончил свою речь, оба монаха и оба белых священника (в присутствии монашествующих собратьев они изобразили на лицах смирение) склонили головы, давая понять учителям, что наступило время для внутреннего сосредоточения, как то делается в монастырях. И вслед за ними все, пристыженные, склонили головы.

— Господь толп людских ниспослал нам дни гнева и дни испытаний, — благочестиво вздохнул один из салесианских братьев, намекая на последние международные события.

Немцы вторглись в Голландию, Бельгию и Люксембург. Форсировав канал Альберта, британские войска вступили в Бельгию, Аррас был разрушен воздушной бомбардировкой. Черчилль предсказал народам, вступившим в войну, только кровь и страдания. Вот каковы были дни гнева и дни испытаний, ниспосланные господом людских толп. Поскольку смиренному брату-салесианцу больше сказать было нечего, этот светский коллегиум продолжал молча сосредотачиваться. Дни гнева были обрушены на Францию. И сосредоточивающиеся в духовном просветлении уже видели поражение Франции, ибо в те дни распалялось воображение каждого человека, и каждый пророчествовал как Сивилла. Находившихся в учительской, ставшей филиалом монастыря, охватил страх. Первым страх охватил директора. И он спасался от этого страха покаянием, как подобает доброму словаку и католику. А так как страшно было в равной мере всем, так как страх множился на количество «сосредотачивающихся», то директор встретил со стороны подчиненных искреннюю и горячую готовность каяться. Когда все молча, в приличной случаю сосредоточенности уже представили себе всевозможные ужасы, другой брат-салесианец, более деловитый, просто объявил расписание духовных упражнений на три недели. Каждый день учеников будут собирать в храме божием. Духовные отцы будут сменять друг друга в поучениях, а господа учителя, буде сами не пожелают участвовать в экзерцициях, пусть будут так добры по крайней мере следить за учениками, дабы занятия проходили при полной тишине и внимательности. Вот, собственно, и все. Обсуждать было нечего. Но тут директор — опять скромненько, как подобает мирянину, — попросил слова у смиренного брата. Директор, позволил себе напомнить, что помещение францисканского костела слишком велико и холодно. Кроме того, туда постоянно ходят благочестивые верующие поклониться святому алтарю, и это будет отвлекать учеников. Он просто рассуждает как директор.

— Достопочтенные отцы, что вы изволите сказать по этому поводу? Видите ли, я ведь просто к слову, я вверил учеников на эти дни вашему попечению, но как вам покажется мое скромное предложение? В гимназии есть радиоузел. Я всего лишь мирянин, но все же… Стоит подумать об использовании радио для этих целей…

Святых отцов слегка удивило предложение директора. Они склонили головы и сосредоточились, обдумывая. У директора засияли глаза — он угадывал, что его мысль будет иметь успех.

— Пан директор, хоть и мирянин, мог получить весьма счастливое внушение свыше, — уклончиво высказался смиренный монах. — Неисчислимы средства и пути для милостей святого духа. Он избирает и отбирает. Мы можем лишь сказать, что святой дух не отвергает a priori даже современнейших достижений техники, как, например, радио, дабы проникнуть в сердца людей подобно лучу милости.

Второй монах, как видно, куда более деловитый, просто заметил, что надо проверить, подходит ли радио для передачи милостей духа святого. Из мирян один только учитель Цабргел позволил себе заметить, что радио давно зарекомендовало себя отличным средством, так сказать, светской пропаганды. Деловитый монах сделал кислую мину и постарался замять высказывание Цабргела как совершенно неуместное. А оно и впрямь было не к месту — по лицам молодых мирян пробежала усмешка. При словах «светская пропаганда», они, вероятно, сразу вспомнили доктора Геббельса.

— Сначала мы, конечно, испробуем, — сказал деловитый брат.

У смиренного же брата, которого еще более задела параллель с геббельсовской пропагандой, нашлось сейчас же более серьезное возражение против директорской идеи.

— Священник обязан осмотрительно принимать новшества, — молвил он. — По моему суждению, главным препятствием к воспитанию подлинной набожности служит именно будничность обстановки.

Директор видел, что внушенную ему свыше мысль собираются отвергнуть, и поспешил рассеять сомнения.

— Вы полагаете, святой отец, что обстановка учебного заведения помешает привить набожность учащимся? Что ж, это верно, признаю, — сокрушенно согласился он. — Наше здание уже довольно старое. Но что касается будничности обстановки, как вы изволили выразиться… О, это можно устроить, достопочтенный отец. Я устрою это. Пусть стены этого здания пропитаются словом божиим, как они пропитаны знанием. Пусть юношество сохранит именно такое воспоминание о стенах этого здания.

Святые отцы не могли более возражать против пропитывания гимназических стен знаниями и словом божиим. Окончательно решили проводить духовные упражнения в гимназии, с тем чтобы учителя дежурили в классах. Конечно, проверили радиооборудование, годится ли оно как средство распространения слова божия. Директор сам себя превзошел в рвении. Он достал в муниципалитете ковровые дорожки и велел расстелить их по всем лестницам и коридорам. Произвели генеральную уборку. Лестницу украсили олеандрами и лавровыми кустами. Школьное радио на удивление подошло и для целей святого духа. Смиренный брат для пробы прочитал, сидя в директорском кабинете, отрывок из «Исповедного зерцала». У него был красивый бархатный голос отличного проповедника; переданный через аппаратуру, он делался еще бархатистее. Он стал бесплотным, стал как бы гласом совести, который не заставишь замолчать. Он звучал в глубокой тишине, какая воцарялась всегда после окончания занятий, и учителя могли сами убедиться — в учительской забыли выключить репродуктор, — какое замечательное средство воздействия радио.

— Душа христианская, скажи по совести: грешна ли ты? — вопрошал голос, и сам же отвечал: — С раскаянием, с отвращением ко греху каюсь: грешна. А против четвертой заповеди божией — чти отца своего и матерь свою и будешь долго жить на земле, — грешна ли ты? Грешна. Сколько раз согрешила? Словами, делами, мыслями? Сколько раз?

Тихий голос перетряхнул на пробу все грехи мысленные и действительные. Он неотступно вопрошал: сколько раз согрешили делом, сколько раз помыслом, сколько раз касанием собственного тела, сколько раз с лицом другого пола. Он совсем загнал учителей в угол, он мел, как новая метла. Директор и второй, деловитый, монах, слушавшие пробу в одном из классов, могли с удовлетворением потирать руки.

Стараниями Бело Коваля гимназия превратилась в оранжерею. Ковры в коридорах, зелень, цветы создали совсем особую атмосферу. Учащиеся по приказу директора при входе переобувались в легкие туфли. Шаги и шум поглощали ковры. Дети радовались, что три дня не будет занятий. Не надо было носить в школу книги, ничего; сначала гимназисты были приятно поражены, но, опомнившись, почувствовали что-то неладное. И хотя никто из учителей, дежуривших в классах, не требовал тишины — дети молчали, будто их застигли врасплох. Зимой они приходили в гимназию озябшие, с мокрыми ногами, отсиживали часы в помещении, которое было ничуть не веселее казармы; и вдруг такая роскошь! Перед звонком ученики бесшумно слонялись по коридорам, как привидения, в отчаянии от того, что нельзя шуметь, кричать, топать ногами. После звонка тягостная тишина еще больше сгустилась. Репродукторы в классах прохрипели вхолостую, затем запел хор, собранный перед микрофоном в учительской. Жалостными голосами пропели несколько покаянных псалмов — «Ко кресту спешу» и «О невинность предрагая, что ты сделала с собой».

Потом раздался энергичный, но бесплотный голос:

— И ехал я в международном экспрессе Париж — Москва. Поезд был переполнен. Сидели на мягких диванах прожигатели жизни, жидобольшевики, безбожники, еретики, отступники святой церкви. Все они пировали, веселились и развлекались с грешницами. В коридорах стояли грешники помельче — сомневающиеся в святых истинах, вольнодумцы, к жизни вечной равнодушные заумники. На площадках, на крышах, даже на ступеньках — везде теснились грешники. Были там все те, чьи души умерли в состоянии смертного греха.

И мчался по Европе этот поезд. Летел стрелою во времени земном по стране веселия и утех плотских. Время же летело быстрее человеческой мысли, жизнь сокращалась, как луч, брошенный в пучину. На остановках служители божий выкрикивали названия станций, свистели предостерегающе, подавали световые сигналы — знамения божии. Остановитесь! Сойдите, пока не поздно! Довольно неправедности! Довольно греха! Час гнева божия пробил!

Но мчался поезд безбожников. Некоторые сошли на станциях — со ступенек, с площадок. Таких было мало. Закосневшие в грехах, охваченные смятением, теснились, давили друг друга грешники, но сойти удалось лишь немногим.

Мчался и мчался поезд, нечасто останавливаясь. И — ненадолго, ибо для закосневших в грехах краткими были все остановки.

Мчался вперед этот поезд. Вперед, вперед. Сердце нынешнего, неверующего человека закоснело в грехе. Иссохло в плотских утехах. Запуталось в ересях лжепророков и прогресса.

Дальше мчался экспресс, вырываясь из-под власти человека. Но вот домчался он до страны, похожей на труп, обсыпанный гнойниками, обезображенной струпьями и болячками, где гнойниками и струпьями были люди. То была страна враждебного богу и святой церкви большевизма, страна, окутанная мертвенной мглой, страна, которую никогда не согреет солнце божией правды, не озарит никогда луч духа святого.

Вот куда попали мы, сидевшие в поезде. Ужас схватил нас за горло. Покрылись мы потом от страха. Выпала из рук чаша мирских радостей. В страшной давке все устремились вон из поезда. О, для всех было уже поздно. Было уж поздно для грешников, которые до тех пор веселились, по уши погрязнув в испражнениях собственных пороков. Над страной стоял серный смрад. На горизонте зияла пасть, страшная, как некий туннель. Дым и смрад валил оттуда клубами, взметывались языки пламени. Теперь все уже поняли, где они. Ибо над этим туннелем, над алчною пастью пылала надпись: Последняя станция — Ад!

Голос выкрикнул это слово во всю силу, в репродукторах затрещало. А потом опустилась такая тишина, что Менкина мог слышать ее во всех классах, по всем коридорам. В четвертом классе, где он дежурил, ученики ртом ловили воздух, невольно трогали себя за лицо — убедиться, что весь этот ужас им не приснился. Их будто оглушило — но радиофицированный глас божий не дал передышки кающимся.

— Во сне видел служитель божий закат мира и вечную погибель, к которой катится нынешнее человечество, несмотря на непрестанные предостережения святой апостольской церкви, взывающей: покайтесь, пока не поздно! Боже гневный, жги тут, руби тут, только отпусти мне грехи в вечной жизни! — закончил энергичный голос, нагнав на слушателей столько страху, сколько необходимо для полного эффекта покаяния.

Его сменил другой, более мягкий голос, умеющий анатомировать совесть, как скальпелем.

— Смотрите, верующие, — произнес он и замолк. — С помощью духа святого попробуйте прозреть в темноте. — Опять он помолчал, потом заговорил утешающим тоном, будто рассуждал сам с собой: — Святой дух разгоняет тьму. В том числе — тьму человеческого сердца. Лучом любви он ищет, как прожектором, — монах, видимо, имел в виду прожекторы, улавливающие в скрещенные лучи вражеские самолеты. — Он ищет, как прожектором, и ваши сердца, умершие в смертном грехе и блуждающие по темному полуночному небу. Сердце человеческое гниет во грехе. И мое. И ваше. Ужасающие нечистоты и смрад переполняют его. Знаешь ли ты, что есть грех? Люцифер, прекраснейший из ангелов божиих, прекрасней самого архангела, за одну-единственную гордую мысль был наказан таким безобразием, что у святой Луитгарды, которой бог по ее неотступному желанию дозволил увидеть его, от омерзения разорвалось сердце. Так за одну лишь гордую мысль стал безобразным Люцифер, прекрасный, как свет. За одну гордую мысль, грешную тем, что осмелились приравнять себя к богу всевышнему, легионы ангелов дождем посыпались с неба. Они падали наземь, как снежные хлопья, — столько ангелов согрешило одной-единственной гордой мыслью…

Этот второй голос как бы рассуждал сам с собой о гнусности и многочисленности человеческих грехов. Нет человеку утешения в испорченности человеческой натуры. В нем нет ничего, кроме тьмы. Темнота окружает его, как скорлупа — зародыш цыпленка. Человек слеп. Да, он не видит. И остался бы слеп, не будь лучей духа святого…

Уже по тому, как примолкли, как замкнулись гимназисты, можно было сделать вывод, что первый день духовных упражнений имел неожиданный успех. Проповедники, специалисты в делах покаяния, размололи подростков старших классов и детишек из младших меж двух жерновов рассуждений. Детям жутко стало от испорченности человеческой природы. И ничего больше им не хотелось, как только услышать утешительные слова о лучах духа святого. Но черед этих слов настанет лишь на следующий день, объявили проповедники. И юношество, хоть и сильно претерпевшее от метлы гнева божия, явилось на другой день в гимназию с такой надеждой, какой не испытывало никогда.

Но в первый день и преподаватели уходили из гимназии в таком же состоянии. А на улице, на ближайшем углу, из рупора городского радио гремели марши Глинковской гарды, потом позывные: несколько тактов из Пятой симфонии Бетховена. Верховное командование вермахта зычно объявляло об очередной победе германского оружия на Западе. Томаш Менкина, мечтавший поскорее очутиться где-нибудь вне досягаемости голоса совести и голоса вермахта, протирал глаза, тер уши.

— Счастье, что кающийся слышит два голоса одновременно, — злобно заметил он в присутствии Дарины. — Та-та-та, та-та-та… И ничего нам не остается, как только каяться в грехах… А верно, Дарина, не хочешь ли принять мою исповедь?

То, о чем он думал, доводило его до бешенства.

— Ты ведь знаешь, я — лютеранка, — ответила Дарина, стараясь взглядом умерить его насмешливость.

Проходя мимо Глинковского дома на Кладбищенскую улицу, они остановились, повернулись друг к другу.

— Я люблю тебя, Дарина, — с яростью выпалил Томаш. Дарина вспыхнула до корней волос, слезы едва не брызнули у нее из глаз. — Но это ничего. Я люблю тебя только платонически, по заповедям святой апостольской церкви.

Слезы все-таки брызнули у нее; она закрыла ладонью рот Томаша.

— Не говори так!

Менкина отвел ее руку.

— Но сплю я с другой. И не раскаиваюсь, не думай.

Дарина согнулась, будто ее ударили в живот. Повернулась и пошла обратно.

А Томаш Менкина зашагал дальше по Кладбищенской улице. Однако в столовую Ахинки не заглянул — все шел и шел, шел уже по Раецкому шоссе, безучастный ко всему, глухой к самому себе. Так дошел он до артиллерийских казарм за городской чертой. Бесконечной казалась ему эта дорога, и приятно было шагать по ней. Какой-то бедняк вывозил на телеге помои со двора казарм, настегивая кнутом жалкого конягу. Томаш пошел назад, сообразив, что оставаться без обеда неумно. В столовой его ждал Лашут. По виду Томаша он понял, что Дарина не придет. Лашут до последней строчки вычитывал «Словака» и теперь подсунул Томашу газету, показывая пластмассовым карандашиком на стихи «режимного» поэта, набранные курсивом; со вздохом произнес заглавие:

— «Гнездо мира…»

По уверениям поэта, их маленький, в конечном счете незначительный народец, никогда не имевший веса у сильных мира сего, претендовал сохранить исконную свою невинность.

Лашут и Томаш одни остались в столовой. Их обслуживала сама пани Ахинка. То прибор принесет, то разгладит скатерть на углу стола… Движением своим она заполняла комнату. Тело у нее так крепко сбито, что чуть не скрипит, как новые сапоги. Лашут следовал за ней взглядом. Женщина подсела к Менкине — воспользовалась тем, что не было с ними Дарины. Или по-матерински пожалела его. А в Томаше не было ни капли радости или желания. Он машинально обнял то, что ему подставили. Лашут смотрел глазами круглыми, как у маленького незрячего зверька. У Ахинки занемела талия под рукой Томаша. Но в этом прикосновении ничего не чувствовалось. Томаш больно ущипнул ее.

— Что случилось? — озабоченно спросила его Ахинка. — Может, пан учитель, вы несчастны?

Но Томаш не пожелал разговаривать. Ахинка ушла на кухню.

— Что случилось, Томаш? — удивленно повторил Лашут ее вопрос.

Паулинка Гусаричка была ровесницей Томашу, вместе ходила с ним в школу и была его первой любовью. Родителей ее скосила после войны испанка, свирепствовавшая в Кисуцком крае. Птичка-сиротинка не сеет, не жнет — Паулинка зимой кормилась по дворам добрых людей, летом собирала лесные плоды. Когда вошла в разум, стала носить их на продажу во Фридек, в Тешин. Рано пустилась в люди, как и большинство кисуцких горцев. Девушка, наряженная, как кукла, в кисуцкий народный костюм, нашла себе службу в семейном доме и поселилась в чужом краю. Встретила парня среди остравских шахтеров. Стала с ним жить «на веру» или «сожительствовать», как сказано в полицейских бумагах, при которых ее по этапу отправили восвояси. Тогда из Словакии выпроваживали чехов в Чехию, а из Чехии изгоняли всех «дротарей» и разносчиков галантерейных товаров. Изгнали среди них и Паулинку Гусаричку — как бы не стала обузой там, где жила. Мужа ее арестовали и расстреляли как коммуниста. Сыночка, взращенного ею, не отдали — он считался уже подданным рейха. Только то дитя, что носила она во чреве, еще не принадлежало рейху; его да узел с пожитками и разрешили ей пронести через границу. Вернулась Паулинка в родную деревню. И как стала ходить по добрым людям, завернула по знакомству к Маргите Менкиновой — да и расплакалась горько.

— И что же я буду делать, грешная? Тетка, а не приютите ли меня? Буду вам верно служить. Одна вы, места хватит… Будем жить вместе, а я до смерти за вами ухаживать буду. Доброе дело сделаете.

Так плакала Паулинка Гусаричка, выкладывала все обиды, что скопились у нее на душе.

А Менкинова не удержалась от попрека — хотела спокойную совесть сохранить.

— Ой, девка моя, — сказала она, — коли ты с ним жила «на веру» и два раза в грехе зачала — надо тебе исповедаться.

Пошла Гусаричка к исповеди, рассказала про все за долгие годы, что прожила без исповеди на чужбине. Во всем призналась, а священник потребовал, чтоб она и раскаялась в содеянном. Все в Гусаричке восстало против этого, утвердилась она в упрямстве, не сказала «во всех грехах своих от всего сердца раскаиваюсь». Священник, привыкший к покорным грешникам, не дал ей отпущения. — Ну как, раскаиваетесь? — Нет, не раскаиваюсь. Не могу. — Взяла Паулинка Гусаричка свой узелок и пошла дальше. Пришла в город. Озиралась, стояла на улицах: что делать? На своих круговых прогулках по городу заметил американец Менкина женщину, бесцельно блуждавшую по улицам. Заговорил с ней — лицо ее показалось знакомым.

— Что ищете, милая? Не из наших ли сторон?

— Да уж я теперь и не знаю, с какой я стороны.

— А ищите-то что?

— Что ищу? Ничего я не ищу. Добрые люди все померли.

Так ответила Паулинка Гусаричка американцу Менкине. Долго пришлось ему ее уговаривать, пока она хоть расплакалась. Американец все знал о ее покойных родителях. Рассказал, что сам испытал в чужом краю, о напрасных своих трудах.

— Что и говорить, как уйдет человек с родной земли, все-то у него под руками тает, как пар. Болтается он, болтается, да и надоест болтаться. Ты не отчаивайся, Паулинка.

— Да у меня уж сердце рвется, — хлюпала носом Паулинка. — Мне уж и жить не хочется. Подохну я.

— Ладно, ладно, Паулинка. Легко сказать — подохну. Подохну — да не подохнешь. Найдется такое, что и не даст подохнуть-то. Опять, глядишь, жить захочется. Подумаешь — и так, мол, вдосталь належусь еще на спине под землей-то. А там тесно, еще тесней, чем здесь. Там даже на бок не повернешься. И не скажешь: «Ох, отлежал я спину, повернусь-ка теперь на бочок…» Земля придавит грудь и живот. И лежи так вечно, придавленный. Знаю, девка моя, жестко тебе на этом свете, правый бок занемел, а ты повернись на левый! Попробуй, Паулинка, так: с плеча на плечо перекинь!

Они сидели в скверике «У криницы» — два потерянных человека. Паулинка обдумывала — может, и впрямь легче будет на другой бочок повернуться; американец тоже свое думал.

— Слушай, девка моя, а готовить умеешь? — спросил он.

— Умею, — ответила Паулинка, — да тяжелая я. Мужа убили, а его ребеночка в себе ношу. Как камень лежит. Коли родится — камень будет. Мертвый ребенок мертвого отца, убили ведь его и на стенах позорные плакаты наклеили с его именем. А другое дитя, что у меня отняли, меня убьет. И брата своего убьет. Не хочу я этого. Руки на себя наложу.

— Не дури-ка, милая, — строго сказал американец. Строгостью большего достиг: казалось, она немного успокоилась. — Вот гляди, думаю я арендовать корчму. Родишь ребенка и будешь у меня кухаркой. Хочешь?

Он дал ей первую плату, приняв тем самым в кухарки для корчмы, которую собирался арендовать. И велел ей идти в деревню к Маргите Менкиновой, да научить ее готовить и хлеб как следует печь.

— Сама знаешь, у нас в Кисуцах хозяйки не умеют даже хлеба испечь: спокон веку одни лепешки пекут.

— Ой, да ведь тетка Менкинова попов слушается, — возразила Паулинка Гусаричка. — Послала меня к исповеди, а как не дали мне отпущения, испугалась держать меня.

— А ты иди, иди, — уже как хозяин приказал американец. — Не перечь. Приду за вами обеими, как устрою все что надо.

Паулинка взяла у американца деньги и соразмерила с ними будущие свои хлопоты.

— Нет, правда, в животе у меня камень, — сказала еще раз. Пощупала живот. Там был камень.

Она не пошла в родную деревню. На месяц ей денег хватало. Она считала себя обязанной прожить, насколько хватит американцевых денег. А что потом — не знала. В предместье нашла себе койку у некоей Лычковой. Несколько дней прожила тут с мыслью, что и впрямь в животе у нее камень и становится он все тверже и ледянее. Пожаловалась. Лычкова прощупала ей живот. Внутри был твердый, неживой ком. Прежде всего надо было извергнуть этот камень. Паулинка пошла в больницу — ей вдруг захотелось жить дальше. Захотелось избавиться от отчаяния. После операции она запылала в горячке. Яд разложившегося плода попал ей в кровь.

— Позвать священника? — спросила сестра-монахиня, на глазах у которой каждый день по изволению божию умирали люди.

Паулинка явственно покачала головой. Она вся горела. Ей удалось на обрывке газеты нацарапать имя американца Менкины. Не священника — доброго человека просила она себе в утешение из последних сил, впадая в горячечное забытье.

Американец пришел.

— Держись крепко, девка моя, — сказал он ей.

Они оба держались. Паулинка не хотела отпустить его. Когда ей с его помощью стало чуть легче, шепнула ему:

— Не бросайте меня…

Томаш и Лашут встали из-за стола в прескверном настроении. Отчего оно вдруг испортилось — неизвестно. Единственной надеждой Томаша была Дарина. А она не пришла к обеду, исчезла. Если бы он мог хоть сказать о себе, что безнадежно влюблен! Так нет — не влюблен, голова у него ясна. По крайней мере это-то он определенно знал, и спал он с другой женщиной, связь была легкой, без обязательств. Но без Дарины настроение портилось, и без смутной надежды, устремленной к Дарине, жизнь вдруг показалась ему никчемной — так же, как и Лашуту. Но у Лашута были на то более ощутимые основания. Он заметил:

— Жаль, не пришла Дарина. Хотел я с ней посоветоваться о важном деле.

Хотел с ней советоваться Лашут или нет, но такими словами он дал знать другу, что понимает всю глубину его несчастья. Причиной же этого несчастья сейчас было отсутствие Дарины.

Между Менкиной и Лашутом вдруг вспыхнула такая симпатия, будто были они самыми близкими людьми на свете. Взялись под руки, пошли прохаживаться по площади вокруг девы Марии. Долго ходили — бродили по Верхнему и Нижнему валам. Оба страдали ощущением собственной незначительности, это бросалось в глаза. Между тем они даже подумать об этом не смели, чтоб не уронить высокого страдания. О многих чувствах не стоило говорить — лучше было просто бродить вот так вместе, и это одно казалось им неложным и прекрасным.

На Верхнем валу воздух не двигался — стоял, как болотная вода. В одноэтажных домах обитали городские старожилы. Старожилы пережили и владычество короны святого Штефана, и несколько политических переворотов — но ни одного переворота в собственной жизни не узнали. В Будапеште у них двоюродные братья и тетки, в протекторате, со времени последнего переворота, — зятья. А сами по-прежнему гребут деньги и естественным образом вливаются, как помои, в любое политическое русло.

У Томаша и Франё Лашута ум за разум заходит. Они так и думают о себе, в третьем лице: «У Томаша и Франё ум за разум заходит». Томаш должен сознаться, что пустой он человек. Каждый день прилипает к железным глоткам репродукторов. Столько-то тонн водоизмещения потопили германские подлодки. Та-та-та, та-та. Германские «тигры» ломают лачуги. Рассыпаются карточные домики. Ах, как это величественно — давить стальными гусеницами лошадиные трупы. Та-та-та. Фельдмаршал Роммель и фюрер гениально склонились над столом, накрытым, как скатертью, картой. Фюрер показывает направление удара. Фельдмаршал кивает, на шее у него покачивается крест. В сравнении с тем, что творится, мы все тут живем в какой-то неправдоподобной вечности. Мать искрится. Вот села доить Полюшу. Обмыла ей вымя теплой водой, выслала к богу молитвы-молнии. Всякий раз высылает не меньше трех искорок. Боже мой, как ты добр, что накормил меня. Иисусе, ранами твоими заклинаю, просвети разум сына моего, чтоб не погиб он среди неверующих для вечной жизни. Святая Луитгарда в видении своем обнаружила рану на плече у Иисуса…

Томаш и Франё глядели в окна низеньких домов на обоих валах, облегавших центр города. Мололи, мололи, намололи целую кучу мировых бедствий, от которых не было спасения. Жерновами были их мозги. У ворот встретили американца, доброго человека, который годился уже только на то, чтоб встречать его на улицах. На сей раз дядя не старался уклониться от встречи с племянником, быть может, потому, что тот был с Лашутом. Очень серьезно совершили рукопожатие, и дядя взял племянника под руку.

— Помнишь Паулинку Гусаричку с Пригона? — спросил он. — Должен ты помнить ее. Она твоих лет, вместе вы в школу бегали.

Томаш стал вспоминать; ничего не сказал, однако не потому, что не мог вспомнить.

— А что с ней?

— Вот иду в больницу ее навестить. Говорила мне — камень у нее в животе. И оказалось — правда хотя ведь мало ли что иной раз наговорит женщина. Подумай, камень и был! Мертвое дитя в себе носила, подумай, что вынесла, бедняжка… А теперь, похоже, кровь у нее в жилах свертывается. Горячка у нее сильная, так и горит вся. Ужасно это.

Дядя рассказывал так, будто сам сгорал в жару. Рассказывал все, что знал о Паулинке.

— Верно ведь, человек у нас, что трава полевая. Есть — и нет его. А сколько он бьется, сколько мучается… И все — собаке под хвост.

Поговорив, пошли в больницу оба Менкины. Паулинка Гусаричка лежала неподвижно простертая, и взгляд ее устремлялся далеко, к далекой, высокой цели. Пришедших узнала тогда лишь, когда они вошли в поле ее взгляда, и то не сразу узнала, будто надо было вернуться к ним издалека откуда-то. Они не осмелились сесть, осквернить чистое постельное белье, и только преклонили колена с обеих сторон. Крепко ухватили ее за руки. На жесткой подушке покоилась голова — костлявое лицо, обтянутое восковой кожей — жар съел всю плоть. Остался большой рот, иссохшие губы бессознательно шевелились, как рыбы. А широко раскрытые глаза были еще полны жизни — жизни и ужаса. Тяжело было Томашу узнавать за всем этим Паулинку своего детства и себя… Вместе ведь бегали в школу, вместе бродяжили по окрестностям. Паулинка Гусаричка была Томашева детская любовь.

— Не бросайте меня, — прошептала она, чуть очнувшись от забытья. — Пусть уйдет! Пусть уйдет! — дико вскричала она, защищаясь от чего-то.

— Не бросим мы тебя, Паулинка. Кшш, пошла прочь! — дядя отгонял кого-то от постели — думал, что Паулинка уже видит смерть.

Но Томаш понял, что Паулинку испугало другое. Он обернулся. К постели, помахивая крыльями монашеского чепца, приблизилась сестра; она безостановочно вязала на спицах что-то черное. Строго встала она в ногах, как одна из Парок. Томаш постарался скрыть от Паулинки то, что наводило на нее ужас, и встал так, чтоб заслонить сестру. Облегчение проступило на лице Паулинки, когда она перестала видеть монахиню. Томаш попросил монахиню бросить вязать или отойти.

— Больная должна примириться с богом, — строго сказала монахиня. — Скажите ей, пусть позовет священника.

— Паулинка, милая, хочешь, чтоб пришел священник? — спросил американец.

Паулинка шевельнула головой — нет, нет…

— Вы не видите, сестра, она вас боится? Перестаньте же вязать, не стучите спицами! — попытался удалить монахиню Томаш.

— Спицы? Ну, спицы-то она уже видывала, — сипло сказала сестра с жестоким злорадством, непонятным для Томаша.

— Да спрячьте вы их наконец, не мучайте ее!

— Мучается, ну и пусть мучается, — сипела монахиня. — В сравнении с вечною жизнью — что такое короткий миг угрызений совести?

Монахиня полагала, что надо скорее, пока не поздно, выиграть бой за душу умирающей. До сих пор ей не удавалось уговорить эту грешницу покаяться. Не найдя, однако, поддержки у посетителей, монахиня, во имя святого намерения спасти душу ближнего не поколебалась применить насилие к умирающей — то есть мучить и пугать ее спицами.

— Вы сами должны бы знать, что от угрызений совести освобождает только святая исповедь, — проговорила монахиня, бросив на Томаша взгляд, исполненный глубокого презрения.

Томашу наконец удалось отогнать ее. Паулинка сразу успокоилась и движением руки подозвала обоих ближе.

— Я умру? — спросила она.

Но она знала, что умрет. Из мглы обмороков, забытья, в которую она погружалась, одни глаза ее пристально смотрели на Томаша. Их взгляд выражал сознание разницы: вот ты — и вот я. Смотри, что со мной случилось. И все же с последней каплей надежды она еще спрашивала взглядом у него подтверждения: неужели умру? Томаш не нашел в себе смелости прямо ответить на прямой вопрос. Паулинка же не утешения ждала — хотела знать точно. Тогда она перевела взгляд на американца, и тот смиренно потупился. Потом он поднял глаза на нее и ответил так же смиренно, как будто читал молитву:

— Девка моя, люди смертны.

— У Лычковой мой узелок с платьем. И книжка, — сказала Паулинка, потому что хотела все привести в порядок.

Это были последние ее слова. Посмотрела еще в глаза одному и другому. Шевельнула руками. Сомкнула веки в знак прощания. Они поняли, что им надо уйти.

К двери из общей палаты оба шагали, неподвижно выпрямившись. Спиной ощущали присутствие смерти. Закрывая дверь, Томаш не выдержал — оглянулся. Паулинка лежала, закрыв глаза, так, как простилась с ними. Он со страхом подумал, что вот она уже навсегда застыла, превратилась в жуткий предмет. Но тут Паулинка, будто услышав его зов, открыла глаза и послала вослед ему взгляд, потрясший его до глубины всего существа.

По дороге из больницы мудрый американец постучал в окошко одноэтажного домика с вывеской мастера Серафима Мотулько.

— Пойдем посидим где-нибудь, раз уж мы вместе, — предложил американец.

Засели в трактире «У ворот», куда еще ходили люди по старой памяти. То был старинный городской трактир — два тяжелых стола вдоль закопченных стен, воздух пропитан спиртными парами, запахом пива и человечьим духом. Не успели Менкины сесть к столу, как мастер Мотулько, слабейший из двойни, был уже тут как тут.

— Винца? — обратился к сосредоточенным Менкинам трактирщик Клаповец, чья настоящая фамилия была Клаппгольц.

— Что же, пан Клаповец, налейте нам благодати, — попросил вместо них более скорый на язык Мотулько. — Освежимся благодатью, коли уж тут оба Менкины собрались! — подмигнул он им.

Дядя с племянником были что-то очень задумчивы. Ну ничего, вино языки развяжет! Первый литр опростали с таким серьезным видом, будто пили на поминках. А подали им токайское. Мотулько, уважая ученость Томаша, выразился по-ученому, что винцо поставляет подстанция.

— Еще благодати? — потчевал обрадованный трактирщик. — Вот и славно, благодать-то! — Трактирщик Клаповец трижды издал звук, похожий на звук погремушки: у него в верхней челюсти было два гнилых зуба. Он все старался подбить Мотулько на шутовство, чтоб развеселить угрюмых гостей.

— А что, пан мастер, знала бы святая Цецилия… — подбросил он приманку Мотулько.

— Скажу я вам, пан Клаповец, в монастыре-то другую благодать пивали, не вашей чета. Такой никогда не будет в ваших подвалах, хоть вы и добрый трактирщик, это уж точно. Да что там!.. Стоило мне спуститься с хоров святой Цецилии и пройти через неф — в ризнице ждала меня всякий раз благодать, пока преподобные патеры и прочие достопочтенные фратеры спали невинным сном. Да, знаете ли, я, как фратер, такие вина, что для святой мессы готовили, отведывал после полуночи — ой-люли! Но не в том сейчас суть, зачем долгие разговоры заводить. Сидит вот с нами ученый пан Менкина, учитель гимназии. И видите вы нас всех троих вместе, пан Клаповец, но знайте, нелегко нам было собраться, и значит, за этим что-то кроется.

— Сейчас вам скажу, сейчас, — американцу явно хотелось отдалить переговоры; трактирщик ждал, что решат гости. — Все теперь от Томаша зависит. Томаш, от тебя все зависит. — Трактирщик понял, что предстоит семейный совет, отошел за стойку. — Скажи-ка мне, Томаш, нравится тебе этот трактир?

Томаш колебался. Он подумал, что Мотулько впутал дядю в какие-то махинации с еврейским имуществом. Это было тогда обычным делом. Поэтому он нерешительно и очень скупо пробормотал:

— Хороший трактир.

— Хороший — кой черт хороший! Золотая жила, вот что он такое. Да ведь вовсе неважно, Янко, что думает ученый племянник о твоем замысле. Ты другое рассуди, Янко, — что будешь ты-то делать все это время. Ведь сдуреешь! Мохом обрастешь! Грибы по тебе пойдут, пока ты тут будешь ждать конца войны! Надо тебе подыскать занятие, должен ты что-то делать. Твой племянник прав, да, он прав, — Мотулько признавал правоту Томаша, хотя тот еще ничего не успел сказать. — Он прав, тебе много не надо, нам в наши годы немного надо. Лишь бы дело было! Клянусь богом, цыган гвозди кует, когда нужда придет, курица зернышки клюет, а петух — червяка, человек же на земле удовлетворения ищет! — так и сыпал красноречивый Мотулько, пока не прервал его американец.

— Нет, Мотулько, я еще с Томашем по душам об этом деле не говорил.

— Ты не возьмешь золотую жилу — другие возьмут. Таких много найдется, ой-ой!

— Я так думаю, Томаш, и ты, Мотулько, что, видно, трактир меня все равно не минует. Знаешь, ведь в Америке, в Чикаго, — я об этом не рассказывал вам, — Хороботов, русский эмигрант, тоже мне свой благоустроенный трактир уступал и пустяки за него просил. «На вот тебе ключи и владей, — говорит, — мне уж никакого интереса нет. На родину хочу. Ничего не надо — только на родину. Большая война надвигается, и я должен на родину подаваться». Как шальной твердит одно и прямо навязывает свое заведение. «Пантелей, — говорю ему, душа-человек был, — Пантелей, не дури, не бросай, что горбом сколотил!» А он свое — мол, добровольно в армию пойду, а только на родину доберусь. На все прочее ему плевать было. Пристал — бери и бери трактир вместе с клиентами, его земляками. «Пантелей, друг, да на что мне твое заведение? Была бы у меня жена — ну, тогда другое дело. А нет у меня жены, никого нет. Я, знаешь, тоже домой хочу». Да что я вам рассказываю, это дело сюда не касается. Но Пантелей, этот русский, Хороботов, как услышал, что я, значит, тоже домой собираюсь, — такое начал вытворять, что ахнешь: созвал всех земляков, пир им закатил, да все и пропил. «Лучше все пропить, пусть все черт заберет!» И вот опять трактир мне предлагают, золотая жила, говорите. Только ведь и теперь нет у меня жены, никого нет, потому как и Томаш от меня отступается. Право, Томаш, не хочешь ты принять своего дядю таким, какой он есть… Не знаешь ты, Томаш, как оно бывает. Не пережил ты этого еще. А я-то думал, Томаш, ты взрослый мужчина.

Дядя был уже сильно растроган. Опять завел старую песню, — ты, да Маргитка, да я, как бы хорошо нам было вместе… Из трактира все трое вышли в приподнятом настроении. Хорош был Мотулько, слабейший из двойни, еще в утробе матери притесняемый более сильной сестрой. Батюшки, как он молол языком, как приплясывал, стараясь развеселить собутыльников, находившихся в расстроенных чувствах. На площади Мотулько перешагнул через низенькую решетку, ограждающую квадратный газон, на котором, как на ковре, стояла дева Мария. Оба Менкины таращились в небо, стоя под развевающимся плащом Марии. Мотулько читал латинскую надпись на цоколе:

— «Ad Majorem Dei Gloriam ac Honorem Mariae Immaculatae Virginis renovare iussit Mathias Malobiczky princeps… anno Domini…»[13] И так далее. Да простит мне пресвятая дева, — вздохнул он благочестиво, — но я, как бываю тут, всегда читаю эту надпись и всегда, по крайней мере мысленно, как собачонка ножку того-с…

— Тут дева Мария, а ты — «собачонка»… Не кощунствуй, Мотулько! — строго сказал ему Большой американец.

Мотулько потащил его к себе на газон.

— А ты, дева Мария, не должна была допускать… Чтоб, прости за грубость, всякая свинья имя свое на твоей статуе писала… Ad Dei Gloriam… Как раз! Во славу твою… Нет, дева Мария, зря ты это позволила, лучше б ты ему руки переломала.

Подвижный Мотулько уже поволок обоих долговязых Менкинов через площадь, к фарскому костелу; остановились у балюстрады, под которой кучей навален был песок.

— Видишь? — спросил он американца.

— Вижу. А что именно?

Улица, где они стояли, вела к вокзалу. К ней спускался от костела пологий склон, весь перекопанный, заваленный строительным материалом. К этому-то месту и относилось светлое воспоминание Мотулько:

— Когда я приехал сюда из Вены подмастерьем, красивый был склон. У аббата был на нем густой сад. Груши были, яблоньки, поверишь ли, груши с кулак! К площади через сад вела одна тропинка. И я, хоть взрослый был уже парень, подмастерье — никогда не мог удержаться, всякую веточку, бывало, потрясу. Так что здесь был сад аббата, а вон там лежал участок старухи моей. Хороший участок. Было да сплыло, — Мотулько так вскипел вдруг, что подскочил даже. — Сплыло потому, что пан комиссар вбил себе в голову построить памятник себе. До него никто ничего не строил, никто город не украшал, а вот комиссар строит. И мой участок, участок старухи моей — тю-тю! — пан комиссар себе оттягал, в свой золотой фонд… — Тут Мотулько легким движением руки как бы смел все, что было вокруг. — И начал строить комиссар!.. — Мотулько дунул на ладони по привычке и, засучив рукава, тотчас показал на песке, как строит комиссар. — Вот комиссар построил балюстраду, на ней свечки — канделябры. — Мотулько сделал ограду из песка. — Ах, что это? Плохо! Отставить! — Он передразнил барственную интонацию комиссара, сдунул миниатюрные канделябры, ногой разбросал песчаную ограду. — Недостаточно все это грандиозно. На балюстраде не высечешь ведь «К вящей славе божией»… и имя — Матиас Малобицкий, anno Domini, — Мотулько нарисовал чертеж на песке, объяснил: — Вот тут стоит костел, а тут — на моем участке — воздвигнутся палаты Малобицкого. А этот холм и костел на нем, — Мотулько опять заговорил высокопарно, подражая речи комиссара, — мы превратим в словацкий Акрополь по примеру города Ружомберока, где покоится бессмертный Андрей Глинка… Нет, лопну от злости, и в могиле буду — лопну, если только когда-нибудь в этом самом «Акрополе» похоронят нашего комиссара. А коли еще и набальзамируют его вдобавок — тогда на все стороны меня разорвет.

Под величественным звездным небом приплясывал мастер Мотулько, играя роль шута при великом человеке, возжелавшем увековечить себя во что бы то ни стало.

Малобицкий, глава города и глава разветвленной семьи, был, вне всякого сомнения, великим человеком своей эпохи, но величие его как-то не умещалось в рамках малого народа, провинциального городка с двадцатью тысячами душ населения. Во времена Австро-Венгрии он изучал богословие в Эстергоме, однако ступил на светскую стезю, ибо на ниве адвокатуры открывались более широкие возможности. Во времена Первой республики он выступал на суде защитником известного мадьярона[14], осужденного за измену этой республике. Малобицкого этот политический процесс обогатил и прославил. Он даже не подозревал, что именно тогда взошла его звезда. События 1939 года превратили изменника в страдальца за святое дело словацкой нации и премьер-министра, а его защитника на суде — в депутата сейма и городского комиссара. Малобицкий записал крупное поместье на имя своего пятнадцатилетнего сына. Он, этот историк, любитель и коллекционер предметов церковного искусства, не занимался аризацией еврейского имущества. Дух времени он воспринял, как и подобает ученому. Он прочитал специальную лекцию, в которой доказывал, что основателями его родного города были силинги, германское племя, и издал об этом научный труд. Коллекционер старинных церковных украшений, он собрал много художественных ценностей, и дом свой на площади устроил наподобие храма со множеством краденых алтарей и святых картин в нишах. В его доме, в знак преклонения перед произведениями искусства, всегда горела негасимая лампада. Он навечно останется в памяти грядущих поколений как создатель основ закона против евреев. Здесь следует отметить, что только его юридический гений справился с задачей преобразить германский расизм в словацкий и христианский. В Словакии еврей считался евреем по крови и по вероисповеданию. Если он принимал крещение и был достаточно богат, его могли признать христианином и словаком. Не всякому под силу выдумать такой закон: бесчеловечный — он выглядит человечным, а главное — допускает исключения. Исключения же — для христианских адвокатов множество хорошо оплачиваемых дел.

Так и пред самым строгим судьей, совестью, городской комиссар остался чист, как человек порядочный и высокообразованный, украшение родного города. Только был он из числа тех великих людей, которых взращивают государственные перевороты.

Малому народу у подножия Татр, вопреки союзничеству и честному слову фюрера, победы его покровителя внушали страх. Следовало решить — пребывать ли по-прежнему голубиным народом или лучше стать народом воинственным. Останешься голубем — найдется ястреб, чтоб закогтить. Стать бы воином, да не за что больше воевать, в особенности после того, как завоевал три оравские деревни. Этот малый народ мысли не допускал, что тонет, хотя машинально производил движение, каким утопающий хватается за соломинку. Правительственный деятель и комиссар города Малобицкий сделал со своей стороны, что мог. Он велел вызолотить фигуру девы Марии на площади, а цоколь расписать пестрыми красками. Развевающиеся одежды Марии, которая все возносилась к небесам в клубах пыли на тесной площади, засияли золотом. Это было начало. Затем Малобицкий распорядился окрасить фасады домов в серо-голубые тона. При всей своей занятости политическими и адвокатскими делами он вымостил площадь словацким мрамором-травертином. Еще устроил бассейн у ног непорочной девы, а за ее спиной и по бокам посадил тонкие березы. Это было художественное совершенство. Оно нравилось горожанам. Образованные поняли, что во главе города стоит человек культурный, им близкий и достаточно глубокий. Тихая, замкнутая со всех сторон площадь, прогретая солнцем, как парник, являла зримый образ покойного гнездышка, воплощала тайную мечту обывателей жить мирно и ни о чем не заботиться. Только спустя некоторое время комиссар осмелился незаметным образом высечь на цоколе статуи свое имя. Волею провидения случилось так, что ему встретился архитектор-еврей, бежавший из Вены и укрывшийся в Словакии. Оказалось, этот еврей-архитектор с удивительной тонкостью понял словацкую, католическую душу комиссара. Правительственный деятель сделался его покровителем. С его-то помощью и начал комиссар перестраивать родной город, увековечивая свое имя на монументальных постройках. На склоне под фарским костелом он снес еврейские лавки. Костел выкрасил в желтый цвет, по склону разбил террасы с цветочными клумбами, и все это место обнес, как показал на песке мастер Мотулько, красивой балюстрадой. Балюстрада, правда, отражала благочестивый дух, однако вышла недостаточно величественной. И Малобицкий, как некий гигант, разрушил то, что сам же построил. Фарскому костелу предстояло сделаться словацким Акрополем по образцу фарского костела в Ружомбероке, где навечно упокоилось набальзамированное тело бессмертного вождя народа. Услужливый архитектор с глубоким пониманием подчинялся любому капризу великого комиссара. Рабочие беспрестанно перекапывали склон под костелом, пока комиссар распалялся мечтами о собственном величии…

Американец смотрел на ужимки Мотулько, а думал свое. Думал, что Маргита живет только милостью божией. А его ученый племянник — разве что чуть лучше. Правда, в гимназии он обучает больших ребят, а платят ему тысячу крон, и питается он в столовой, как продавщицы магазина Бати и служащие на почте, живет кукушонком в чужом углу и стыдится родного дяди. Только девушка, что дружит с ним, сдается, славная девушка… И вот, когда Мотулько пристал с вопросом, как же тут не разорваться от злости, старший Менкина проговорил с серьезным видом:

— У нас тут, мне кажется, все люди только из милости и живут.

— Это ты верно говоришь — из милости. Меня ведь ты в виду имел, а? — подавился смехом Мотулько.

— Я хотел сказать — живут из ничего, одной только божией милостью, — пояснил американец. — А вот в Америке не так. Там живут долларами.

Мотулько подумал.

— Ты прав, — и опять затрясся от смеха. — Ох, и здорово ты сказал. Правильно, так и есть!

Он обожал такие разговоры.

— И что ж, ты вообразил, что можешь жить тут долларами, поскольку ты американец? То-то и оно! В своем доме ты жилец, да еще за дворника работаешь у почтаря в гардистском мундире. А когда тебе предлагают собственное дело, ты твердишь: что, мол, скажет мой ученый племяш. Решительного слова от тебя не добьешься! А как бы нам хорошо было, жили бы мы, как старые знакомые да соседи…

Томаш проводил дядю до самой его комнаты, которую Минарка уступила ему действительно только по доброте сердечной. До сих пор Томаш не заглядывал к дяде. Приличие требовало посидеть, хотя бы и в ночной час. Томаша бесило, что он так сентиментально относится к дяде. Они любили друг друга. Бедняга дядя столько маялся на чужбине, а теперь живет в собственном доме жильцом, одиноким пенсионером. Все между ними так неясно, но Томашу легче было на дыбу пойти, чем говорить с дядей об этом — даже и думать-то мучительно было. Сейчас Томаш опасался, что дядя воспользуется тем, что оба навеселе и опять заведет разговор о совместной жизни. Тогда Томаш скажет ему грубость… Но дядя не вернулся к тому разговору. Значит, дело было серьезное.

Со стены, где единственным украшением комнаты висел плакат северо-американского пароходства с картой обоих полушарий, глаза Томаша скользнули на стол; там стояла тарелка с пирожными — Минарка испекла, принесла американцу от доброго сердца. И дядя смотрел на тарелку, глотая слюну, кадык на шее у него прыгал, как у человека, измученного жаждой. Дядя протянул руку к тарелке и этой протянутой рукой начал крошить одно пирожное за другим, пока не выросла куча крошек. Дядя кинул в рот несколько крошек, собранных со стола, как будто больше в горло не лезло. И вдруг сделал то, чего не ожидал ни сам он, ни Томаш: взял тарелку с крошками, вышел на балкон. Встал и Томаш. Он не спускал глаз с дяди и все время думал о его состоянии.

Американец подошел к перилам балкона. Ночь, как прилив, подступала вплотную к нему, над головой висел купол звездного неба. Движением сеятеля рассеял Менкина крошки в ночь — птицам. Он был в этот миг великолепен и значителен. Горько стало ему от ласки посторонних людей. И он отверг ее — не то еще подумают Минары, что ждет он от них этой ласки.

Между ним, дядей и матерью все так и останется недорешенным. А потом придет смерть, как к Паулинке. Дядя рассеет все свои крошки, и ночь сомкнется за ним. Так и кончится когда-нибудь.

Они не сказали друг другу ни слова, и Томаш ушел. Долго бродил в ночи. Мозг его был умерщвлен. Он бродил по щебенистым отмелям речки. Бродил по прошлогодней траве. Все это было в нем. Но без движения. Паулинка Гусаричка нелепо умирала.

Дарина как лютеранка не обязана была являться в школу и не показывалась там. Проповедники все рассуждали о луче духа святого, проникающего во тьму человеческого сердца. Лишь в неземном этом свете мог познать человек, что есть грех. Грехи бывают простые и смертные. Смертными грехи называются потому, что по свершении даже одного из них душа умирает для вечной жизни. Грешник сам обрекает себя на вечную тоску о боге. И так далее. В аду и в чистилище горит вечное пламя. Это пламя, милые детки, вы не должны представлять себе красным огнем. Существует ведь и безогненное пламя. В аду, если выразиться точнее, сам воздух — испепеляющий зной. Он не опаляет волосы или брови, как настоящий огонь, который мы разводим в кострах. Пламя проклятия есть неизбывная тоска, она пожирает и никогда не может пожрать бессмертные души грешников и грешных ангелов, и происходит она от того, что никогда, никогда не увидеть им ясный лик бога…

Когда сам Менкина еще сидел за партой школьником, они твердили наизусть конституцию республики, об этом вспоминал он сейчас, уже учителем, и в этой искусственно созданной вечности играл воспоминаниями, как младенец большим пальцем ноги. «Мы, чехословацкая нация, желая укрепить…» — а ничего не укрепили! Появилось много новых правд, новая Европа. На уроках географии путешествовали по республике — от Вышнего Кубина до Карловых Вар, от Ясины до Пельгржимова. В расписаниях были перенумерованы железные дороги: Вшетаты, Постолопрты, Кралупы, Подмоклы. Поминали всякие деликатесы: пражская ветчина, зноемские огурчики, сырки — они же «кваргли», пардубицкие пряники, шоколад «Орион», конфеты братиславской фабрики Штолльверке — во рту у мальчишек собирались сладкие слюнки… Республика являлась сладкой, как конфетка для школьника. Ну, и еще богемское стекло, его экспортируют во все концы земного шара, и Шкодовский комбинат, и красоты природы. Красоты природы есть у нас, их у нас очень много, есть ледяные и сталактитовые пещеры, гейзер в Герлянах, и вообще родина наша прекрасна, как поется в государственном гимне «Где родина моя». И были у нас мужи с мировым именем — Гус, Коменский, батюшка Масарик и другие. Кто еще? А генерал Штефаник, что побывал на островах Таити? Отлично. Штефаник побывал на островах Таити. Учитель Янечка, капитан во время мировой войны, указкой обводил границы, слишком растянутые со стратегической точки зрения. А этот шут гороховый Мадьяр, сын раввина с пейсиками, никогда не слушал внимательно урок и слово «стратегические» спутал со «страконицкими». Весь класс хихикал. Мадьяр сел, получил двойку за то, что не знал, чем на весь мир прославились Страконицы. Не знал! А что там на самом деле производится, в этих Страконицах, не мог сейчас вспомнить и учитель Менкина…

— И вот, милые детки, благодать духа святого росными каплями увлажнила наши грешные души. И наступила торжественная минута, когда мы вопрошаем душу свою перед святою исповедью, — проповедник откашлялся в репродукторе. — Повторим же десять заповедей, семь главных грехов, пять заповедей церкви нашей. Против всех заповедей можно погрешить словом, делом и мыслью, явно и тайно, умышленно и неумышленно, погрешить против себя и против другого. Существуют грехи против естества и против духа святого.

Повторяя заповеди одну за другой, голос в репродукторе вопрошал:

— Грешен ли?

И с сокрушением отвечал самому себе.

— Грешен. Как грешил? Сколько раз?

А гимназисты — по инструкции — точками, черточками, крестиками отмечали на бумажке виды грехов; наиболее ревностные даже подсчитывали свои грехи в цифрах. Это была статистика грешности каждой души.

«Мальчик, ты уже чистенький?» — Этот Ахинкин вопрос вдруг всплыл в памяти Менкины. От скуки он уже и читать был не в состоянии.

А попы вопрошали, вопрошали, копались в совести, в чувствах школьников. Ахинка никогда не забывала «увлажнить» себя душем. Только душ и освежал их любовь, бесплодную, как Сахара. А, черт, вот уже и я ковыряюсь в своих чувствах… Ох, эти монахи! Тоже пестуют чистую любовь, как я. Только они духовную, я телесную. Калечим: я только себя, а вы еще и этих детей. Тьфу, что это мне лезет в голову… — Голос в репродукторе, лишенный телесности, воздействовал и на Менкину, тот начал отвечать, возражать ему. А как, по-вашему, которая из этих, любовей более гнусна? Обе гроша ломаного не стоят. Батюшки, я тоже начал морализировать! Я тоже говорю, господин проповедник, любить надо с удобствами, без риска, понимаю: пока девица не подцепит мужа с твердым положением, должна она любить духовною любовью. Надо ведь и чувствами уметь распорядиться. А уж тогда умно будет — обвенчаться… Слушай, проповедник, хватит, говорю, молоть языком!.. Такой любовью не удовольствуется даже Ахинка, не будь она так практична. Практичные хотят ровно столько, сколько могут. Если мало могут, то хотят еще меньше. Но проповедник не умолкал. Менкина разозлился на подобный глас совести, не дававший ему и слова вставить. А Ахинка говорила: «Не обижай, мальчик, не трогай свою кошечку». Это что — грех смертный или простой?

Зазвенел звонок. Учителя собрались в учительской. Монахи поблагодарили их за помощь в трудах по очищению христианских душ. Бог и государство вверили им юношество доброе, восприимчивое к вечным истинам. Тем более ответственны руководители перед престолом божиим, чем менее они являют юношеству пример христианских добродетелей.

Директор распределил исповедников по классам. Учителя должны были дежурить у исповедален. А чтоб они, не дай бог, не забыли своей священной обязанности, им вручили бумажки с номером исповедальни и обозначением класса.

— Ваша исповедальня в левом приделе, — сказал Менкине директор, протягивая листок, и обратился ко всем с любезной улыбкой: — Ведь вы, конечно, тоже подготовились к святой исповеди? И вы готовы? — отдельно спросил он Менкину, на всякий случай страхуя себя шутливой улыбкой.

Менкина не взял своего листка.

— Простите, я не буду дежурить у исповедальни, — сказал он как можно безразличнее.

— Вы неважно себя чувствуете, коллега? — слащавым тоном осведомился директор.

— Да нет, — опять так же безразлично ответил Менкина. — Просто это не входит в мои обязанности.

— Коллега, коллега! — наигранно удивился директор. — А вдруг вы неверно понимаете ваши обязанности?

— О нет, пан директор, — столь же слащаво парировал Менкина.

— Пан коллега, вы вынуждаете меня послать докладную записку «наверх»! — директор даже посмотрел вверх, где по его набожным представлениям помещалось начальство.

— Как угодно, — отрезал Менкина. — Делайте, что хотите, но загонять детей на исповедь — не моя обязанность.

И он тотчас вышел.

Монахи остолбенели от возмущения, директор от злости то бледнел, то краснел, стучал кулаком по столу, угрожал в самом деле отправить «наверх» докладную записку. Учителя выжидали, когда он сделает поворот на 180 градусов. Знали уже, как он трясется перед начальством. Да и директор знал, что невыгодно привлекать внимание начальства к себе и своей школе. И действительно — он вдруг круто изменил курс:

— Ну, конечно, Менкина был на фронте… Нервы! Нервы! Разве я виноват, что нынче у молодежи такие нервы?

В коридорах, тихие, сокрушенные, ждали ученики, когда им можно будет освободиться от бремени грехов.

Томаша Менкину потянуло «туда». «Там» — для него означало удивительные места, уголки, где он чувствовал себя вольным, бродил, фантазируя на воле. Воля эта была нереальная, потому и места, удивительные уголки, по которым блуждал он, мечтая, казались ему нереальными. Он и пошел теперь «туда».

Стоило только вырваться из школы, стряхнуть с себя это бремя, как все стало ему представляться необычайным. И люди встречались удивительные. Забрел он на вокзал — все тут было особенное. И верно, мир должен был быть иным в те часы, которые у него забирала школа. Он не видел, не знал этот мир. С тех пор, как затянуло его в школьные шестерни, он потерял представление об этом мире.

От стен в зале ожидания несло знакомой вонью. И хотя погода стояла чудесная, на скамьях сидело несколько бабенок и парней, да две перекупки с птицей. Видно, все же приятнее под крышей, возведенной человеческими руками — под нею чувствуешь себя как-то естественнее, чем под голубым небосводом, слишком пышным для задерганного человека. Одна из женщин с бесконечной медлительностью отщипывала кусочки мякиша, бросала их в рот и пережевывала. Такой вот могла быть его мать; безвестное существо, сидит тут, затерянная в чужом мире, тупо ждет чего-то. Он очень легко вжился в ее положение и сразу нашел себя в незнакомом мире. Люди, сидевшие на скамьях, приехали в город да поскорей сделали, что им было нужно. И вот сидят. Город с его толпами людей, газеты, кинотеатры, книги — ничто, казалось, не могло послужить им развлечением. Мгновенно становились они никому не нужными, апатическими созданиями. С необыкновенной сосредоточенностью они предавались ощущению жизни, жадно занимая ум первым попавшимся на глаза предметом. Томаша больше всего поразила жующая бабенка, на месте которой могла быть и его мать. И дядя, и сам он — из того же теста. С непосредственностью врожденного опыта он понял, что для этой женщины даже ожидание поезда перерастает пределы действительности. Дядя, вернувшись из Америки, все время возвращался к тому миру, который когда-то знал в Кисуцах. Вздыхал: «Да, тут все по-прежнему!» И от этого испытывал облегчение, хотя прежней осталась и нищета, и знакомая капустная вонь, смешанная со смрадом нищеты. Дядя знал это и однажды выразился так: «За то время, что мы распашем клин целины, в Америке Свифт настроит себе десять фабрик». Томаш тоже не знал, как понимать мир, но он уже не хотел поддаваться своим ощущениям, вроде вот этой жующей бабенки.

Томаш хотел попытать счастья и потому задумал съездить «туда». «Там» в действительности означало город Врутки. Но он не мог назвать Врутки Врутками, чтоб не утратить неопределенность и безбрежность выдуманного мира. Когда-то он проезжал через Врутки, и придумалось ему, что этот большой перекресток по ту сторону Большой Фатры не более чем пригород несуществующего огромного города. Ветхие дома, тупики, которые здесь называют «рядами», грязные трактиры, железнодорожные мастерские, заброшенная фабрика, большой грохочущий вокзал в клубах дыма и пара — все это было ему по сердцу. Врутки — это было место, которое он мог населить образами собственной фантазии. Как большинство молодых людей, он давал себе волю всласть мечтать и кокетничать со смертью. В этом пригороде несуществующего большого города была не только угрюмость, но и своя уличная эротика. Жены, проводив до станции мужей, отправляющихся на службу, ловили взглядами незнакомых путешественников точно так же, как девчонки-подростки в коротеньких юбочках и девицы постарше. С тех пор, как вдоль реки Вага проложили железную дорогу, глухая турчанская деревушка превратилась в большой перекресток, тут перемешивались все национальности Центральной Европы — венгры, венские немцы, силезские поляки и чехи, мадьяроны, свои, турчанские земледельцы… За полвека намешалось тут всего, и получился особый народ, славящийся красивыми женщинами и щеголеватыми парнями. Вот она, даль Томаша, — на расстоянии четырех железнодорожных станций. Что он хотел там получить? — Хотел встретить человека. Известно было, что среди врутецких рабочих много коммунистов. Один из них был овеян легендой. Оттого, что никто не осмеливался упоминать о нем; нельзя было даже назвать его имени вслух, так как был он коммунист, и только шепотки ходили, мол, сознательный человек. Ездил в Москву. Представьте, сколько границ, скольких часовых должен был пройти — без документов, без всего, лишь бы попасть в Москву, потому что тут жить невозможно. Там ему сказали, что делать. Посадили на самолет, да и сбросили на парашюте. То ли уже сбросили, то ли собираются — такие ходили толки. Представьте, действительно, какой ведь сознательный человек, согласился-таки выброситься над Словакией! Да если бы я был где в другом краю, подальше от этих мест, ни за что бы не решился!

Слух этот достиг ушей Менкины через Лашута. И мысль о человеке том навсегда запала в его душу. С ним или с таким, как он, и надеялся встретиться Томаш «там» — во Врутках. Ведь если человек родом из Вруток, значит, и сбросили его где-нибудь поблизости, предполагал Томаш. Он не без великодушия уступал неведомому товарищу главную роль в своих героических мечтах. Томаш восхищался им. Неведомый товарищ ничего не говорил, но знал, что надо делать, ведь он был такой сознательный. А так как Томаш понятия не имел, что должен делать лично он, то и представлял, что неведомый товарищ носит обмотанный вокруг тела бикфордов шнур, в карманах — толовые шашки. И в своих ни к чему не обязывающих мечтах Томаш, как подручный, сверлил камень, сверлил фундамент. Он все сверлил, сверлил, пока не подкопался под самый фундамент общества. Товарищ тщательно уложил все шашки. Томаш смотал с него бикфордов шнур. Упросил, чтобы позволил ему, Томашу, поджечь. Все так гнусно, так отвратительно, все надо взорвать! Это было опасно — гигантский взрыв грозит опасностью в огромном радиусе… Взрыв. Под обломками старого общества он нашел смерть. Томаш любил кокетничать со смертью. Но Томаш не совсем умер под обломками, он мог смотреть и видеть. И он с неистовой радостью смотрел, каков стал мир после взрыва. Смотрел он жадно, потому что мир не изменился от того, что он погиб под обломками старого общества…

Директор с его благочестивой трусостью так опротивел Томашу, что он решился уехать «туда», хотя существовал огромный риск, что он, вероятнее всего, не встретит неведомого товарища и будет вынужден отречься от величественной мечты.

Когда он подходил к вокзалу, навстречу ему, подобно прибою, хлынул поток людей. Преодолевая этот поток, Томаш пробился на перрон. Поезд пришел с юга. За вокзалом, на помойке, закричал петух. Томаш почувствовал, что кто-то еще участвует в восприятии зрелища, открывшегося ему. Рядом стоял Лашут. Уже по той причине, что Лашут очутился тут внезапно, словно вырос из-под земли, Томаш невольно заговорил с ним откровеннее обычного. Но сначала они долго стояли молча, не спуская друг с друга глаз.

В эту минуту каждый из них знал, что другой тоже прислушивается. Лашут улавливал последние известия, как антенна. Он постоянно чувствовал исполинскую брешь, которую немцы выдолбили в мире: протекторат, губернаторство… И — пустое пространство Третьей империи. Лашут слушал пустоту с наушниками на ушах. Третья империя — гигантская пустая бочка, отзывающаяся пустотой на всякую мысль. Знать точно, что и другой прислушивается, было довольно, чтобы стать ближе друг другу. Немцы прорвали линию Мажино под Мобежем — это было ясно видно по Лашуту. Один чуял политическую настроенность другого. Опасно было говорить, что думаешь, да и не было смысла думать что-либо, и потому люди, тоскуя и страшась, принюхивались с чуткостью лесного зверя и так узнавали друг друга.

— Что ты тут делаешь? — спросил для виду Лашут.

— В школе у нас покаяние, я взял и ушел, — ответил Томаш. — А ты что?

— Я думаю, — сказал Лашут.

— И это ты на вокзал пришел думать?

— Да, — не известно, что именно, подтвердил Лашут, продолжая свои размышления. Помолчав, он добавил: — Мне пришла в голову идея.

— Тебе тоже пришла идея? — хотел поддразнить его Томаш.

— Пришла, — серьезно повторил Лашут, не заметив насмешки. — Скажи, ты хороший товарищ? — проформы ради спросил он и, не ожидая ответа, продолжал: — Мне нужен хороший священник.

Он так был взволнован, что схватил Томаша, увлек в сторонку, где их никто не мог подслушать.

— Мне нужен хороший священник, — повторил Лашут.

— И я должен тебе его найти?

— Как это я сразу не сообразил, вот досадно.

— Что не сообразил?

— Что ты мне можешь помочь. Томаш, поедем со мной! — попросил Лашут.

— Но куда?

— Туда!

— Туда? — удивился Томаш. — Туда я с тобой не могу.

— Хотел же ты навестить Дарину. Томаш, пожалуйста, поедем. Поедем вместе к Дарининому отцу.

— Да ну тебя, — решительно отказался Томаш. — Я жениться не собираюсь, не думай. Мы с Дариной и не разговариваем.

— Пусть так. Но сейчас ты должен пойти со мной, — неотступно просил Лашут. — Знаешь, я ведь на одну четверть еврей, — вырвалось у него, и он вспыхнул в волнении. — Я еврей на одну четверть. Не прикидывайся, будто ты не знал. У христиан нынче тонкий нюх на еврейскую кровь. Да, именно так: двадцать пять процентов еврейской крови течет в моих жилах! — продекламировал Лашут повышенным тоном, как бы играя роль самого себя. — Но я весь — еврей! — гордо воскликнул он.

Менкина не произнес ни звука. Он сразу объяснил неопределенную, но обессиливающую тоску, которую всегда подозревал в Лашуте, примесью иной крови. Ему было стыдно, но он рад был, что теперь все стало явным.

— Я весь еврей, — с внезапным смирением открывался Лашут, — но не хотел бы быть стопроцентным евреем. Не хочу быть стопроцентным евреем в наше время. Понимаешь, Томаш?

Впервые Томаш понял, что Лашут не на шутку страдает от свойственной времени всеобщности насилия. У него был вид человека недовольного и незначительного — он был уже так прибит к земле, что не считал себя достойным страдать за великое дело. Томаш вдыхал его недовольство, как пары эфира. Так присутствие Лашута замораживало ему мозг.

— Ну скажи, что мне делать? — заговорил Лашут.

— Скажи ты, Франё, что мне делать? — повторил Томаш, обратив вопрос к себе.

— Хочу жениться, — неуверенно предложил решение Лашут. — И буду жить тихо-тихо, как мышь под полом.

— Пожалуй, ничего другого не остается, — наполовину одобрил Томаш.

— Конечно, — мысль эта крепла у Лашута. — Я бы женился, если б… если бы Эдит не была еврейкой. А я — тихо-тихо, как мышь под полом. И женюсь. По-твоему, Томаш, я трус? Трус, что так рассуждаю? — вымогал он ободрение.

— Франё, если ты так рассуждаешь, то ты и впрямь просто невозможный еврей, — слишком даже охотно ободрил его Томаш.

— Я рассуждаю осторожно, а на самом-то деле люблю ее. Томаш, это моя давняя любовь, еще со времен республики. Тогда еврейство никому не претило, — горько говорил он, отвернувшись, потому что не хотел сейчас смотреть в глаза Томашу. — Теперь оно всем претит… А я женюсь на ней. Неудачи не должно быть. И сейчас же. Сейчас же я осуществлю свою гениальную идею. Понимаешь, сейчас же. Хорошо, что ты пришел.

Он ухватил Томаша за плечи, в восторге от своей гениальной мысли. Он был близорук, и ему надо было очень близко придвинуться к лицу Томаша, чтобы увидеть по нему, осуществима ли его гениальная мысль.

— Отец Дарины окрестит Эдит. А почему бы нет? Еще не запретили принимать евреев в лоно христианской церкви, правда? Но это еще не все. Ты скажи, не так ведь уже невозможно, чтобы он выправил ей свидетельство о крещении? И указал, что крещение состоялось в день рождения? И вписал все это задним числом где-нибудь в книге записи окрещенных? Скажи, не так ведь уж это невозможно? Может ведь найтись христианский священник, который выручит еврейку?

— Постой, все это надо как следует обдумать, — осторожно сказал Томаш.

Он принялся хладнокровно взвешивать, можно ли осуществить гениальную идею. Как выглядит точно книга записи окрещенных? Это надо выяснить. Можно ли использовать состав для удаления чернил? Можно, считал Томаш, но со временем он разъест бумагу. Впрочем, всякая бумага портится, как и человеческое тело. Сначала разбирали второстепенные вопросы, чтоб отодвинуть главный — найдется ли священник, который согласится подделать официальные документы ради спасения одного или двух человек. Постепенно им все стало казаться выполнимым.

— Вот видишь, — Лашут испытывал облегчение, — может получиться.

Теперь Томаш подошел к самому щекотливому вопросу. Он спросил холодно, как на допросе:

— Что ты знаешь о Даринином отце?

В это время к перрону подошел поезд, которым они могли доехать до Туран.

— Ничего. Только то, что он священник и, судя по Дарине, хороший человек. Ну, пойдем, Томаш, — потянул он его к поезду.

— Да, но почему именно он, скажи?

— Почему? Почему? — Лашут даже притопнул от радости. — Даринин отец ведь священствует в Туранах, так? То-то. И сейчас ты поймешь, как мне эта гениальная мысль пришла в голову. Понимаешь, родители Эдит — жилинчане. И я всегда думал, что Эдит родилась в Жилине. Оказывается, нет. Случайно я узнал, что родилась она в Туранах, именно в Туранах, в доме своей бабушки. Вот почему все хорошо получится, должно получиться, я уж вижу!

Такое счастливое совпадение убедило и Менкину в том, что предприятие будет успешным. Он толкнул Лашута на ступеньки вагона.

— Вообще-то о таком щекотливом деле должны знать только ты да она. Если дело застопорится, за тебя Дарина словечко замолвит.

Лашут, твердо уверенный в успехе, поехал к священнику, а Менкина один отправился «туда», где он мог встретить героя своей мечты.

Менкина двинулся вдоль путей, прошел под виадуком и задами железнодорожного поселка свернул к Вагу, откуда незадолго перед тем доносилось пение петуха.

Прибрежные болота воняли стоячей водой и рыбой. Необычные мысли завели Томаша на тропки, протоптанные в траве и лозняке любителями приключений — детьми и рыбаками. Его поражал вид странно молчаливых, будто глядевшихся в себя болот да водяных птиц.

То было после взрыва, гигантского взрыва, который всколыхнул до основания человеческое общество. Теперь наступила тишина. Менкина не существовал. Он выдумал, что не существует. Подавляя всякое движение души, он оставил себе только безучастный, по возможности объективный взгляд на мир. Он растворился в своих фантазиях, как растворялись в пустом времени его земляки, чей опыт он носил в крови. Так он играл в самоуничтожение — старался постичь, что будет в этих местах без него, когда его не станет. Фантазия разыгрывалась. Стройные тополи на том берегу Вага, заросли лозняка с его горьким запахом, желатинная гладь болот, безмолвно подставлявших ему свое зеленое зеркало, — ни малейшая мелочь, ничто от него не зависело. Все существовало и без него. Все оставалось прежним, даже после того как взорвалось общество, похоронив его под обломками. Оставались тополя. Оставалась гладь болот. Болота по-прежнему грезили, подставляя свое зеркало пустынному небу. Все, что видел он безучастным взглядом, жило само по себе и существовало собственным бытием. И было так неважно — живет какой-то Менкина или нет его. Конечно, во всем этом был оттенок печали, но это просто потому, что ему не удалось до конца избавиться от печали по поводу собственной воображаемой смерти. И не мог он сдвинуться с этой мертвой точки. Но чайки, плававшие над Вагом по его воздушному руслу, завели его дальше. Горьковатый лозняк укрыл его по плечи. Он шел вслед за чайками, петляя в кустах. И вышел на самый берег, на вымытый серый песок.

Ниже Хумецкого моста крестьянин просеивал песок. Парнишка отвозил его на паре лошадей. Крестьянин с сыном сильными взмахами бросали песок на телегу. Потом крестьянин, едва вытерши лоб рукавом, снова принимался просеивать — надо ведь было просеять большую кучу, пока сын обернется. Походило на то, что сынок энергично наступает отцу на пятки. От бедняги шел пар больше, чем от лошадей.

Менкина предложил ему свою помощь. Крестьянин смерил его сердитым взглядом. Видел только, что одет Менкина в господское платье.

— Лопата у меня одна, — буркнул он.

— Думаете, не удержу? — весело спросил Менкина: хороша была, размашиста работа — швырять песок в грохот. Он сбросил пиджачок, и крестьянин вежливо протянул ему лопату рукояткой вперед.

— Хоть спину разогнуть, — промолвил он.

Работа у Менкины спорилась. Крестьянин скупо процедил:

— Жаль, нет второй лопаты.

Этим самым он признал Менкину равным себе работником.

Парнишка в очередную ездку привез и вторую лопату. Вдвоем дело пошло ходко. От броска к броску в душе Менкины росли смелость и радость. Пришли гордые мысли: «Ничего, я уж как-нибудь себя прокормлю. С малого проживу, как дядя».

Оттого, что работали вдвоем и на каждого приходилась лишь половина дела, оставалось время и на разговоры. Крестьянин рассказал, что строит дом для дочери с зятем. «А зять-то у меня человек солидный, проводником на железной дороге служит». Лед между ними сломался. Крестьянин, по фамилии Килиан, был из Хумца. Хорошо он ее замуж выдал, старшую-то свою, это всяк скажет. А есть еще у него младшенькая, ягодка-малинка, любимая дочушка, и не отдаст он ее первому встречному. Парнишка, самый младший, — «да вы его видели», — кончил городскую школу, а только не пошел по «господской линии», хозяйством заинтересовался. Менкина слушал одним ухом, а сам все думал свои гордые думы.

— А знаете что, пан Килиан? — брякнул он напрямик. — Не наймете ли меня на работу? Ведь дом дочери ставите.

Он говорил как бы шутя, но намерение-то имел серьезное. Хотел испытать, сможет ли прожить «с малого», как говорит дядя, из милости.

— Да что ж, работа найдется. И помощник, как вижу, есть, — отозвался шуткой же крестьянин; но, почувствовав, что не совсем это шутка, спросил немного погодя: — А вы-то кто таков?

— Или с работой не справлюсь, как положено мужчине? — вместо ответа спросил Менкина.

— Справитесь, отчего же. Если силенок хватит, небось господские-то руки, да… — сказал крестьянин. — А кроме шуток, скажите, что вы за человек?

— Да важно ли это? — и Менкина рассмеялся.

Так смешно ему вдруг показалось, что еще утром он с глубокой серьезностью подсчитывал грехи школьников… Теперь вот лопатой орудует. Вполне мог бы стать рабочим, он здоров и силен, может стать кем угодно, может стать свободным человеком и жить как придется, день да ночь — сутки прочь, пока не кончится эта война. Когда-никогда, а кончится ведь. И стоило подумать о дяде, как чувство беззаботности окрепло. Дядя называл уверенность в своих силах особой милостью божией. И, рассмеявшись, Томаш ответил крестьянину:

— До нынешнего утра был учителем. — Он оперся на лопату, поднял глаза на крестьянина и серьезно проговорил: — Возьмите меня в помощники. Можете испытать. Сами видите — я мужскую работу осилю. А плату дадите, как всем платят.

Крестьянина озадачило серьезное предложение.

— Я ведь всамделишный дом-то ставлю. Из камня, из кирпича, господин хороший, — сказал он. — А строить обыкновенный дом для дочки моей — на это учителя больно учены, — снасмешничал Килиан, но тотчас поправился, не желая зря обижать человека. — Ладно, по рукам! Однако за вашу учительскую голову не плачу́ — за работу только.

— За голову тоже надо. А то как же! Голова-то и каменщику нужна, — торговался Менкина. — Заплатите мне за все знания, что я на вашей стройке употреблю.

Но и хозяин стал торговаться — мол, такой ученый помощничек ему в копеечку влетит. В конце концов Менкина махнул рукой:

— Впрочем, ведь и государство не бог весть как ценит знания учителя.

— Это как же понимать? — заинтересовался Килиан. Видно, любопытно ему было, во сколько государство оценивает ученых людей.

— Мои знания оцениваются в тысячу крон. Ровно тысяча крон ежемесячно — за знания, убеждения, совесть, за все про все, — проговорил Менкина, и тут только, впервые, в разговоре с этим крестьянином, осознал, как ценит государство работу интеллигента.

Килиан казался разочарованным. Задумался.

— Ну, эдак и я мог бы нанять учителя, — заметил он, не сумев подавить хозяйскую спесь.

Менкина расхохотался. Учитель в найме у крестьянина! Это привело его в бурно-веселое настроение. Смех его задел Килиана. Он почел нужным доказать этому господину, что не так уж это смешно и ничего тут нет невозможного, чтобы он содержал хотя бы и учителя.

— Чего смеетесь? И кормились бы лучше, чем с вашей тысячи крон. Жилье готовое. И дело бы нашлось: читали бы мне священное писание по воскресным дням. Жене с дочкой — романы перед сном. Налоги рассчитывали бы да книги вели. Соседских детей усмиряли бы, да мало ли что еще нашлось бы. Чего там, ученость тоже полезна бывает, коли руки к работе способны.

— Стало быть, безрукий учитель вам не надобен? — между прочим поинтересовался Томаш.

— Нет, такой не надобен. Потому — в страду помогать должен. А как же? В страду все от мала до велика в поле.

— Правильно, пан Килиан, — с жаром согласился Томаш. — Наймите меня — не как учителя, учителем я больше не хочу быть, наймите как рабочего, дом строить. Нет, серьезно. Я ведь с самого начала не шутил.

— А не пойму я, как же это вам милее грязная работа на стройке, чем чистая на государственной службе? — недоверчиво спросил крестьянин, замявшись. — Стало быть, вы такой, как в газетах пишут, неблагонадежный?

Такой вывод поразил Менкину, но внутренне он должен был согласиться. Пожалуй, он и впрямь неблагонадежный, если противно ему работать в школе. Но он уверенно и смело возразил:

— Неблагонадежный? Это почему же? Бумаги мои в порядке. Я никого не убил, никого не обидел, не ограбил. Слушайте, пан Килиан, вам ведь не нужно разжевывать да в рот класть. Известь гасить может и неблагонадежный. Вы не бойтесь принять меня на работу. А что такое чистая и грязная работа — об этом каждый пусть думает как хочет. Верно?

Крестьянин был озадачен.

— А, пожалуй, вы правы, приятель. Что мне могут сделать? Для такого хозяина, как я, всякий работяга — благонадежный. Были бы руки здоровые да душа чистая, — постарался он успокоить Томаша, даже по плечу его фамильярно похлопал.

— Скажу вам прямо, пан Килиан, хочу посмотреть, проживу ли я своим трудом, — сказал еще Томаш. Он хотел, чтобы этот человек укрепил его решимость.

И тут крестьянин показал себя человеком добрым, умным.

— Конечно, проживете, — убежденно ответил он. — Есть у вас и голова на плечах и здоровье. Да еще неженатый. Был бы я в вашей шкуре — у меня земля под ногами ходуном бы ходила, работа в руках кипела!

Он молодецки гикнул, даже притопнул ногой. А Томашу хотелось услышать больше. Вспыхнула в нем особая, менкиновская, вера. Вера в свои руки. Менкины нигде не пропадут! Проживут хоть на голой ладошке — за собственный счет, а может, за счет господа бога… Вот так ведь и толкался по свету добрый дядя. А младшего Менкину, Томаша, окрыляла не столько вера в бога, сколько особый запас оптимизма и здоровья.

— Эх, милый вы мой, — говорил крестьянин, — мы с вами не младенцы. Что нам могут сделать? Кто нынче неблагонадежный, тем благонадежнее станет завтра. Известно, у господ все так и вертится колесом. Кто теперь наверху, может и вниз скатиться.

В нем заговорила широкая человеческая симпатия к Менкине. Он уже не боялся, что его ни за что ни про что арестуют. Предположив, что Менкина — лютеранин, он наговорил ему столько, что вполне могли посадить обоих.

Томаш до полудня просеивал, перебрасывал песок. В обед, когда пришла пора кормить лошадей, Килиан потащил его с собой в Хумец. Посадил обедать, кормил курятиной, поднес чарочку и показал свою любимицу, «близненочка», как он называл младшую дочь.

Менкина с удовольствием ел и с удовольствием поглядывал на девочку-подростка.

— Видали? Мне все кажется, будто только жить начинаю, — а ведь уж скоро дедом буду! — хвастался Килиан. — Вот дом строю и еще один поставлю — для нее, вон, для близненочка моего. А вы, пан Менкина, не беспокойтесь. Толковый человек всегда что-нибудь да найдет, только руки не опускать!

Тем временем близорукий Лашут шел да шел, все вперед и вперед. Толстые стекла его очков запотели, и только церковный шпиль так и маячил перед глазами. Дорога была дальняя, он совсем выбился из сил, истомился от страха — а вдруг ничего не выйдет! Расспросил, как пройти к дому священника. Дарина ковырялась в грядках перед домом, а неподалеку в кресле на колесах грелась на солнышке больная женщина, видно, мать Дарины. Лицо и руки у женщины были белые, прозрачные, как картофельные ростки. Лашут поздоровался. Дарина так и вскинулась. И Лашут сейчас же понял, о чем она подумала. Ее первая мысль была о Томаше, она за него боялась. Подошла к ограде, рукой схватилась за кол, как бы ожидая недобрую весть. Лашут, чтоб успокоить ее, сбивчиво рассказал, как они с Томашем встретились на вокзале, собирались вместе поехать сюда да вдруг в последнюю минуту ему что-то взбрело в голову и он вернулся. Что-то говорил ему Томаш… Он, Лашут, понял его так, что у Томаша конфликт в школе. Все это Лашут выложил сразу, хотя Дарина ни о чем его не спрашивала.

— Вот я и приехал один, — извиняющимся тоном заключил он.

— А я тоже дома решила остаться, — поспешила замять разговор девушка. — У католиков духовные упражнения… И мама рада. Она спокойнее, когда я дома.

— Дарина, прошу вас, мне очень нужно поговорить с паном священником. Он дома? — с жаром стал умолять Лашут через ограду. — Очень прошу вас, если вы действительно добрая, расскажите ему хоть немного обо мне. Хотя бы только то, что знакомы со мной и что со мной можно говорить без опаски. Конечно, вы не так хорошо меня знаете, но замолвите за меня словечко!

Дарина провела его во двор; еще немного, и они опоздали бы: работник запрягал лошадь в старомодный тарантас; священник, положив на сиденье большой букет, похлопывал руками в перчатках: мол, все в порядке, едем. Он рад был тому, что уезжает. Лашут ухватился за тарантас с таким решительным видом, будто готов был впрячься вместе с лошадью. Дарина принялась рассказывать о нем отцу; работник, передав хозяину вожжи и кнут, пошел отворять ворота. Священник усаживался в тарантас. В лице у него не было ничего от духовного. Щегольской вид, с каким он восседал в тарантасе, делал его похожим на помещика прошлого века. И Лашут, одаренный цепкой восприимчивостью, тотчас понял — как понял несколько минут назад, что Дарина сильно любит Томаша, — что жена священника долгие годы болеет, а элегантный поп ищет развлечений на стороне. Все это пришло ему на ум именно сейчас, когда надо было коротко и убедительно высказать свою просьбу.

— Что же вы хотите? — спокойным голосом спросил Интрибус.

Коротко изложить все было невозможно, и Лашут отлично понимал, что задерживает священника, мешает ему предаться удовольствию. Но что ему было делать? Он стал на подножку тарантаса, склонился над священником.

— Вы католик? — по-светски насмешливо, без видимой связи, спросил его тот.

Это еще более смутило Лашута — он вдруг сообразил, что лезет со своими бедами к уху священника, как католик на исповеди. Тихо, с жаром, он действительно шептал на ухо что-то такое, чего никак не мог понять священник, чьи мысли уже были совсем в другом месте. Интрибусу хотелось одного: причмокнуть, дернуть вожжами.

— Простите, пан священник, я только хочу спросить, пан священник, хватит у вас смелости окрестить одного вонючего еврея? — вызывающе вырвалось тогда у Лашута.

В отчаянии он случайно сделал самый верный ход, воззвав к смелости этого человека.

— Есть у вас время? — спросил священник; не дождавшись ответа, пригласил: — Садитесь.

Времени-то у Лашута как раз и не было, но он, неожиданно для самого себя, шагнул через ноги священника и сел с ним рядом.

Выкатили со двора. Лошадь от радости сама бежала резво, да священник все подстегивал ее. Лашут держал на коленях огромный букет, при всем своем горе даже иногда подносил его к носу и нюхал. Он опасался, как бы его странная прогулка каким-нибудь неожиданным вывертом не обернулась глупостью. И вместе с тем он был восхищен. Его могли ведь в каком-нибудь помещичьем доме принять за жениха, и с такой же долей вероятия он мог сойти за кучера и навсегда застрять в этом сословии… Ничего он не мог заранее сказать.

Они мчались по округу Турец, и Лашуту казалось, что они перенеслись в прошлое столетие.

— Скажите же мне наконец, кого я должен крестить, — заговорил священник, когда лошадь, видно, понимая пейзаж, замедлила свой бег; они ехали по очаровательной ложбине вдоль речки Быстрички.

Только теперь Лашут заметил, что всю дорогу, пока он рассказывал, священник внимательно слушал его.

А прекрасная земля вокруг была в нежной весенней зелени, куковала в дубраве кукушка, лошадь резво бежала полевой дорогой, приятно покачивался тарантас на мягких рессорах, Лашут держал на коленях огромный букет и думал шутливо, что священник, пожалуй, едет на свидание. Все это мешало ему рассказать как следует про себя. Из того, что он рассказал, невольно получалось только одно, что он несчастен и хотел бы вылечить свое бедное сердце на брачном ложе.

А тут в точности исполнилось самое невероятное из того, что он напридумывал за дорогу. Они действительно въехали во двор богатой усадьбы, где собрались экипажи, пожалуй, со всего помещичьего Турца. И действительно, пышущая жаром кухарка вынесла кучерам сливовицу и завтрак. Самому себе на зло Лашут поел и выпил вместе с ними. И, на смех подвыпившим кучерам, просидел в задумчивости все то время, пока в господском доме кто-то с кем-то обручался; он успел сто раз передумать собственную историю, а времени все оставалось много. От нечего делать заглянул на кухню, подольстился к кухарке, чтоб еще наполнила кувшин для кучеров. Осушил и этот кувшин с незнакомыми людьми и снова стал ждать священника. Наконец тот показался. Был он в очень веселом настроении, однако о Лашуте не забыл. Даже кивнул ему, проходя в цветущий сад об руку с дамой, с которой оживленно беседовал.

Наконец оба снова уселись в тарантас. И снова, с самого начала, заставил священник Лашута по порядку рассказать историю Эдит и свою собственную. Да, он любил ее очень, Эдит. А Эдит любила другого, его звали Лычко, это было еще при республике. Лычко пустился в политику, он был, знаете, коммунист; его мать работает на суконной фабрике. А Лычко разжег другой известный коммунист, замечательный человек, Иван Галек[15], они были знакомы. Но Галека, чеха, вытурили в протекторат. Ему бы памятник при жизни воздвигнуть, а его в протекторат. Да, что я хотел сказать? Вокруг этого Галека мы все и перезнакомились. Молодые были, студенты, хотели поднять революцию против нищеты, против спирта-денатурата. Лычко был из нас самый молодой, светлая голова и горячее сердце коммуниста. Все девушки любили его, любила Эдит, любила и еще одна, красавица, Вера Шольцова — дочь начальника гарнизона. А Лычко не нужна была ни одна — для него превыше всего был коммунизм и то, что скажет его учитель Галек. Потом он все-таки женился на красавице Вере — это уж когда ее отец, начальник гарнизона, принял участие в путче генерала Прхалы. Женился он на ней и канул куда-то, чтоб никто не мог его опознать. Все люди времен республики как-то так исчезли, чтоб их никто не мог опознать. Только Эдит да я остались от прежних времен, когда еврейская кровь никому не мешала. Я-то думал, у меня обыкновенная студенческая влюбленность, а она чем дальше, тем сильнее. Просто уже представить не могу, как можно жить без Эдит. Теперь Эдит ничего не имеет против того, чтоб выйти за меня замуж. Зато теперь я не могу — с тех пор, как в Словакии ввели нюрнбергские расовые законы. Это непреодолимое препятствие, поскольку Эдит — еврейка, а я еврей на одну четверть. Значит, Эдит для меня потеряна, потому что для нечистого арийца вступить в брак с еврейкой означает сделаться самому евреем. Даже Эдит не может упрекнуть меня за то, что я так думаю. Я очень ее люблю. Это так, пан священник. В наше время смелость еврея — безумство. Нет, даже и не безумство: закон просто вынуждает еврея быть трусом. И я — трус, пан священник, хотя и не стопроцентный еврей, а всего лишь двадцатипятипроцентный. Что же я могу, пан священник, — только остаться трусом, если вы не поможете…

Лашута переполняло убийственно страстное ощущение собственной трусости. Он унижал себя, ему даже приятно было тонуть в искусственно вызванном ощущении своей ничтожности. Такой растрепанной откровенностью ему нетрудно было очаровать священника. Лашут сознавал, что это у него получается хорошо. Теперь он впервые излагал свою историю убедительно. Он рассчитывал на легкое опьянение Интрибуса. Оно ему было на руку. Набравшись духу, он стал подробно инструктировать отца Дарины, как надо подделывать книги записей о рождении и прочие документы. Он видел, как необоримое сострадание овладевает Интрибусом. Священник соглашался на все, из-за этой необоримой сострадательности он готов был даже подделать документы. А Лашут рассказывал о себе всякие гадости — хотел, что ли, внушить отвращение к себе или, бог его знает, что еще. Если б рассказ его затянулся, он бы так подчинил себе Интрибуса своим отчаянием или ничтожностью, что, попроси Лашут — тот, пожалуй, убил бы его из чистого сострадания.

За дорогу Лашут наговорился, отец Дарины наслушался. Дома священник вынул книгу записей о рождении. Подумал над страницей, соответствующей дате рождения Эдит. Потом молча взял линейку и разделил страницу пополам. Он придумал простой способ, какой может внушить одно лишь мужество, ввести Эдит в число крещеных христиан.

— Пан священник, вы подумайте еще, — удерживал его Лашут, полагая, что тот действует в опьянении.

Но священник не слушал. Прочитав торжественным голосом имя, значащееся на странице, он пояснил:

— Эта умерла. Пусть же хоть мертвые христиане возлюбят ближнего…

Лашут продиктовал имя, дату рождения, и священник вписал все это на расчерченную страницу.

— А, Солани, вспоминаю. Ее дед скупал кожи в Турце, — заметил он. — Ну, раз уж мы начали дело… Так заполним и свидетельство о крещении. Барышне Эдит Солани срочно требуются документы.

И, движимый тем же благородным побуждением, Интрибус, четко выписывая буквы, изготовил и эту бумагу.

— Прошу. Если барышня сочтет удобным, пусть приедет представиться нашей церкви. Но это не обязательно. Я буду счастлив, если сумел что-то сделать для нее.

Лашут сунул свидетельство о крещении Эдит в нагрудный карман и кинулся к двери, но на пороге вдруг замер. Не знал, что сказать, куда двинуться.

— Я не благодарю вас, пан священник… — пробормотал он.

Интрибусу пришлось самому вывести его из кабинета. Лашут был совсем больной, глубоко потрясенный человек…

Дарина собиралась вернуться в Жилину. Интрибус велел отвезти обоих к вечернему экспрессу.

Лашут сел рядом с Дариной все в тот же тарантас. Соседство девушки действовало успокоительно. Дарина сидела праздничная, держала цветы на коленях, время от времени нюхала их, но молчала. То, что он едет рядом с ней, любуется белым светом, — а солнце закатывалось за Малую Фатру — было для Лашута как обещание счастья без надежды на исполнение. Словно он ехал на свадьбу, торопился в счастливую гавань. Все было как в сказке, которую слушаешь с увлечением, но ни капельки ей не веришь. Лашут обладал головокружительным даром понимать себя, Эдит и эту девушку-девственницу рядом с ним. Он понимал гораздо больше, чем мог разобраться. И думал, что только он, один он способен неизмеримо больше понять, чем разобраться, и мучился от чувства, что навязывается Дарине со своей способностью понимать. Ведь Дарина сейчас думает о Томаше, потому что любит его, верна ему, как мать ее верна своему галантному супругу. Дарина ждет Томаша. Если бы Томаш хотел, мог бы жениться на ней когда угодно. Его, как и Лычко, будет ждать любая женщина. А Томаш озорничает. Томаш — мужчина, не ценит он счастья, по которому так жарко тоскует Лашут. И, чувствуя себя до некоторой степени виноватым за то счастье, какое он разрешил себе в эти годы, Лашут — то ли из враждебности, то ли из зависти — стал объяснять Дарине, как обстоит дело с Томашем.

— Я понимаю Томаша, — начал он. — Он такой не от того, что не любит. Вижу по нему и знаю по себе, что такая женщина, как вы, должна сделаться всем для мужчины. Дарина, я страшно рад, что сижу рядом с вами и мы вместе едем… Вот так же бывает рад и Томаш, когда может быть с вами. Томаш чувствует, так же как я, что другой такой девушки не может быть на свете. И вы это знаете так же хорошо, как я. Поймите. Томаш — мужчина и держит себя как мужчина. Он думает, что не годится ему говорить вам об этом. Не то, чтобы он был такой, просто время такое. Я вот, признаюсь, неудачник, с меня и довольно, я хочу жить смирно, тихо-тихо, как мышь в подполе. А Томаш? Он хочет быть счастливым, но хочет и еще чего-то большего, чем я. Поймите поэтому. Не хочет он себя связывать, себе не верит. Но никто не любит вас так, как он.

Дарина прятала лицо в букет, легкая, тихая, ни словом не отозвалась. Только краснела от стыда так, что слезы выступали на глазах. Лашут до ужаса все понимал. Она краснеет за Томаша и за ту женщину, которая к нему льнет. Что-то в этом оскорбляло ее, будто касалось ее. Будто тела ее касались грехопадения Томаша.

— Томаш — мужчина, — повторил Лашут как бы ей в утешение. — А мужчины воображают, что они тогда мужчины, когда отбрасывают то, что им всего дороже…

— Нет, нет, это отвратительно, — возразила Дарина, и слезы брызнули у нее из глаз.

— Дарина, ну, Дарина, — постарался утешить ее Лашут, — все ведь мы такие: хотим одного, делаем другое. Поэтому-то не могу я никого осуждать. И вы, Дарина, не умеете осуждать. Тех, кто нас осуждает, всегда больше, чем тех, кто нас понимает и любит…

С такой важной новостью, как та, что он нес в своем сердце, Лашут не задумался отправиться в родительский дом Эдит. Солани жили в одноэтажном домике на Верхнем валу, на задах Гранд-отеля. Старая мебель, старенькие родители, выброшенные за борт жизни, произвели на него тяжелое впечатление. Обычно Лашут встречался с Эдит в скверике перед больницей, где она нашла место сиделки, когда ее выгнали с медицинского факультета. Отец Эдит был исключением среди евреев, в руках которых находилось три четверти всей торговли в городе. Он принадлежал к немногочисленным евреям-ремесленникам. На улице, ведшей мимо гимназии к кладбищу, он держал каменотесную мастерскую. Солани делал надгробия для христиан. За проволочной изгородью во дворике стояли изображения «сердца божия» — Иисусы с лампочкой в груди вместо сердца. Здесь можно было увидеть Иисусов-утешителей, Иисусов — мудрых мастеров, целующихся голубков для могил возлюбленных супругов или влюбленных, был Христос-младенец в рубашонке — для детей. Долгие годы высекал Имрих Солани христианские кресты для своих христианских сограждан, подчиняясь вкусу скорбящих родственников. И ничего не было в этом удивительного. Но после переворота изменился вкус, изменились взгляды, все изменилось. Стало людям бросаться в глаза то, чего раньше они не замечали. На синагоге появилась огромная надпись дегтем: «Требуем нюрнбергских законов!» В то же утро Солани нашел свою вывеску замазанной дегтем, а беломраморных Иисусов — безобразно заляпанными. И ему первому, вместе с евреями-юристами, запретили дальнейшую деятельность, потому как ведь это неслыханная наглость, когда еврей изготавливает предметы христианского культа. С тех пор каменных дел мастер Солани не переступал порога своей мастерской. И быстро седел от этого. Лашут не мог смотреть на него без жалости. Раньше Имрих Солани, весь осыпанный каменной пылью, как мукой, был ему приятен. Теперь, казалось, мастера покрыла плесень от того, что он торчал в тесной квартире, и Лашут жалел его яростно. Но надоело ему вечно кого-то жалеть…

Лашут пошел прямо в комнату Эдит. Она читала какой-то роман, лежа на диване. Он сел напротив нее, стараясь удержать на лице обычное выражение. Он научился скрывать под личиной будничности то волнение, которое всегда ощущал в ее присутствии. Чувство свое он скрывал, притворялся для самообороны, чтобы Эдит над ним не посмеялась. Безответно влюбленный, он покорно был предан ей, особенно теперь, когда ей грозила отправка в лагерь.

Отец Лашута держал небольшую типографию; он имел возможность, но не захотел дать сыну высшее образование, не желая, чтоб тот сделался еврейским интеллигентом, подобно какому-нибудь из родственников со стороны матери. Франё глубоко переживал это, особенно сравнивая себя с Эдит, бывшей своей одноклассницей. Успокоился он и даже обрел в отношениях с Эдит некоторую уверенность в себе только в последнее время, когда студенты-евреи, выброшенные из высших учебных заведений, спешно обучались различным ремеслам. Он даже отважился признаться ей в любви. Эдит не возражала против брака, хотя бы и с ним — она никого не любила.

И на сей раз вошел Лашут в дом скромно, хотя свидетельство о крещении в его нагрудном кармане грозило взорваться. Тихо сел он напротив Эдит, стал ждать. Эдит, удобно разлегшись на диване, не перестала читать — только взглядом поздоровалась: «Ага, ты тут». Лашут никогда не претендовал на внимательность с ее стороны. Тем более любовался он ею. Счастливый, даже удовлетворенный своим чувством — как это бывает с истинно любящими — он думал: «Эдит, Эдит, сама ты себя наказываешь. Медлишь заговорить со мной и новость узнаешь позднее. А мне и так хорошо с тобой».

Наконец до Эдит даже через странички интересного романа дошло, что Франё, тающий перед ней от обожания, что-то скрывает. Она подняла голову от книги и спросила обычным голосом:

— В чем дело, Франё?

И он так же небрежно — но нарочито небрежно — произнес:

— Эдит, ты теперь не еврейка.

— Да что ты говоришь! — Эдит захлопнула книгу, села.

Франё опустился на колено, руку ей поцеловал, сказал с жаром, словно в любви открывался:

— Теперь, Эдит, тебе не надо бояться законов. И звезду ты не будешь носить. Я принес тебе арийские документы. Понимаешь, меня осенила гениальная мысль…

Франё ждал, что она бросится ему на шею. Но она не бросилась. Встала только, подняла его. Гениальная мысль Франё, арийские документы означали вместе с тем предложение вступить в брак. Эдит ничего не имела против, но именно поэтому не обняла его. Приняла из рук Франё свидетельство о крещении, прочитала раз, другой. Не верила своим глазам. Только удивление в ней возрастало. Повела глазами вокруг — зеркало подвернулось. И ничего лучшего не нашла Эдит, как посмотреться в зеркало! Такая мысль в такую минуту могла, конечно, прийти только женщине. И она смотрела на свое отражение удивленно, недоверчиво, приговаривая:

— Неужели правда не надо мне теперь бояться законов? И не надо носить звезду, как в гетто? Неужели я не еврейка больше?

— Нет, Эдит, — тихо ответил Лашут.

Теперь они могут пожениться. Уедут, поселятся там, где никто их не знает. Там, где никто их не знает, будут жить без опаски… И Франё выпалил залпом, как пришла ему в голову гениальная мысль.

Эдит овладело как бы тяжелое утомление. Не осталось сил даже на то, чтоб поживее выразить свое изумление, хотя Франё вполне заслужил, чтоб она изумлялась и радовалась. Если можно этому верить, то Франё придумал гениальную вещь. Такую вещь не придумает юрист, адвокат — только Франё. Он действительно очень сильно любит ее.

Стояла Эдит перед зеркалом, будто оцепенела. Никак не могла освоиться с мыслью, что открылась ей возможность ускользнуть от судьбы. Сзади нее стоял Франё. Чем дольше она слушала, тем более вырастал он в ее глазах, и охватывало Эдит восхищение перед этим человеком. Мало-помалу она поверила наконец, что держит в руках бумагу, которой можно заслониться от судьбы еврейской девушки. Выйдет замуж за Франё и, как его жена, не будет считаться еврейкой. Действительно… Но нет, это просто мечты…

«Еврейка я или нет?» — спросила Эдит свое отражение. Пышные волосы могли бы принадлежать и нееврейке, хотя и были рыжеваты. Веснушки на лице. Нос, верхняя часть щек обрызганы веснушками, даже рябит в глазах. «Веснушчатая ты, да красивая», — тихонечко, но явственно сказал ей внутренний голос. «И веснушки мои хорошенькие, нравятся. Быть может, они — признак еврейской крови?» — спросила она себя с возрастающим опасением. «Вон даже через пудру проглядывают»… Эдит стянула волосы на затылке. И — показалось ей — сразу выступил, вырос нос. Нос у нее был с горбинкой. По всем правилам и представлениям о носах он — еврейский, и таким и следовало его считать. Эдит рассматривала его очертания спереди, сбоку. Ноздри ее подрагивали. Красивые, тонкие, они жадно, ненасытно вдыхают воздух, но, объективно говоря, они — типично семитские.

Долго стояла Эдит перед зеркалом, долго рассматривала себя, долго размышляла. И вовсе не удивительно, что все заслонила мысль, что у нее еврейский нос. Она рассмеялась, как сумасшедшая.

— А все-таки я еврейка, это судьба. Кончено. И ничто мне тут не поможет.

— Ты не еврейка! — горячо воскликнул Лашут. Он еще не догадался, что все дело в носе, он просто не видел этого, потому что нос ему очень нравился.

Он тоже подошел к зеркалу, стараясь понять причину настроения Эдит. И в зеркале не увидел носа, потому что вдохнул благоухание волос. Губы он увидел. И сразу ему захотелось крепко целовать ее в губы. Эдит увернулась от его объятия.

— Ничего ты не видишь, ты слеп, ты влюблен, а ты взгляни на меня получше!

И снова Лашут ничего не увидел. Тогда она нарисовала пальцем в воздухе огромный нос.

Лашут опешил, хотя сейчас же и оправился. Подошел ближе — был близорук — и деловито, хмуро посмотрел на ее нос, даже поцеловать ее не попытался. Этого было довольно. Теперь он мог сто раз повторять «нет» — Эдит ему не верила больше…

Томаш Менкина не явился в школу и на следующий день — помогал Килиану строить дом в Хумце. Работа радовала, на остальное было наплевать. Он еще не решил, что делать дальше. Пусть себе Бело Коваль тешится, пусть шлет свои докладные «наверх», по крайней мере «наверху» решат за него.

На стройке рыли яму для фундамента. Килиан возил камень, женщины гасили известь. Менкина пришел одетый так, как ходил в школу.

— Решили-то всерьез, пан Менкина? — встретил его вопросом Килиан.

— Всерьез. Пришел ведь.

— Стало быть, на работу ходить будете, как на службу? Одежду испортите.

— Пустяки, — возразил Менкина, желая показать широту души.

На самом деле ему просто нечего было надеть для «грязной» работы.

— Дело хозяйское, — скептически произнес крестьянин.

Менкина взял веселку, которой Килианка перемешивала бурлящую известь. Однако крестьянин решительно сказал:

— Не пустяки это. Эдак овчинка выделки стоить не будет.

Близненочек отвела Менкину в дом старшей сестры — ей было поручено подыскать для него старые обноски. Шестнадцатилетняя отцова любимица до смешного пялилась на него, когда оба очутились в пустой квартире. Она притащила замасленную форму железнодорожника. У нее мурашки по коже бегали от ожидания. Что-то будет?

— Близненочек, вы умеете целоваться? — со смехом спросил он.

Девочка звонко расхохоталась.

— А ночью отец с мамой о вас говорили, — сказала она и разразилась новым взрывом смеха.

— Ох, близненочек, и чертенок же ты! Скройся ненадолго, пока я переоденусь.

С головы до ног нарядился он в старую форму, пропахшую машинным маслом. Девочка удивленно разглядывала Томаша в чужой шкуре.

Энергичнее, чем нужно, перемешивал Томаш известь. И быстрее, чем нужно. Известь бурлила, брызгала ему на руки, на лицо. Он никак не мог серьезно отнестись к своей затее. Просто он завернул к хорошим знакомым. Вот помогает им строиться. Они дали ему одеть свои вещи. И опять накормят, как своего. Пожалуй, ему неудобно будет и плату спрашивать. И сам хозяин считал его как бы членом семьи — Томаш мог выбирать работу по вкусу. Сперва он гасил известь, потом стал носить воду в ведрах — перемешивать известь казалось ему слишком легким для мужчины. Кормили его опять курятиной. Килиан был человек умный, но жена его Меланка через слово-другое вставляла «пан учитель», будто смакуя этот «титул». Томашу это было неприятно. Крестьянка награждала его многозначительными улыбками, в то время как муж ее развивал свои планы. Пан Томаш может жить спокойно. В хорошей семье все друг за дружку держатся. И если он не захочет подыскать более подходящего для себя места, что же, дело хозяйское — пусть остается с ними, потому как колесо политики всегда крутится…

Все это мало смущало Менкину. В приятной усталости возвратился он домой. Есть как можно больше да работать физически — вот единственное лекарство, какое он пока что нашел. А что дальше — посмотрим, сказал слепой.

Тем временем директор школы трижды присылал за ним сторожа. Директор Бело Коваль возмущался молодым учителем, который не умеет ценить прочное служебное положение с пенсией в старости. Он предвидел множество хлопот с этим Менкиной.

— Гм, значит, сторож за мной приходил… — проворчал Томаш, пока хозяйка — тоже мать девушки на выданье — озабоченно выспрашивала его, где же он, бога ради, был и что такое с ним стряслось.

В одной из ниш его мансарды, то есть под двумя потолочными балками, стоял диван. На этот диван и повалился Томаш, равнодушным взглядом обводя ветхий хлам «своего мирка», в котором он до сих пор замыкался. Единственные ощущения, казавшиеся ему искренними, были усталость и сытость. Однако и эти вполне определенные ощущения он приобрел относительно дорогой ценой. Ради них он рисковал быть уволенным. Он просто побывал у хороших знакомых. Вот и все. И, однако, это было не то. Совсем не то. Новое дело не покрывало его потребности даже так, как заплата покрывает дыру.

Кто-то позвонил внизу, кто-то постучался к нему в дверь. И еще раз постучал. Менкина не ждал никого. Не стоило труда пригласить стучавшегося войти. Но дверь открылась, и вошел сам директор. Томаш медленно, неохотно вылез из темной ниши. Зажег лампу. Директор болезненно заморгал — свет был для него слишком ярок, Менкина — слишком высок. А отодвинуться некуда. Они смерили друг друга взглядом. Директору не по себе было стоять вплотную перед этим высоченным молодцом, забрызганным известкой. Директору так и бросились в глаза пятна извести да помятые широкие брюки. По осанке Менкины он понял, что тот нисколько не удручен. Директор вряд ли мог ожидать от Менкины вежливости, а тем более раскаяния. А Томаш равнодушно смотрел на своего начальника. За ту минуту, что они молча стояли так, Томаш отказался от всего, что приготовил для этого разговора. Пододвинул директору стул, даже не спустил засученных рукавов. Бело Коваль так и упал на этот стул, сломившись под бременем бесконечной своей доброты. Вид у него был несчастный. Бело Коваль умел быть несчастным самым трогательным образом, как только умеет быть несчастным слабый человек. Несчастье прямо капало с него, как вода с утопленника.

— Еще не поздно! — вздохнул он из глубины души. — Я еще не отправил докладную наверх, — он возвел глаза, как всегда, когда говорил о министерстве. — И вот я пришел к вам. Нелегко мне было прийти, но я подумал — вы такой молодой еще, безрассудный человек… Давайте потолкуем по душам.

Менкине не приходило на ум ничего такого, о чем бы он мог толковать с директором. И он молчал, только насмешка играла у него на лице.

— Потолкуем по душам, мы ведь свои люди, — налегал директор.

«Мы ведь свои люди, словаки», — в те годы к этому прибегали как к последнему аргументу, особенно в щекотливых делах человеческой совести. И на Менкину, конечно, подействовал сей директорский аргумент, произнесенный, как некое заклинание. Ах, дьявол! Но Томаш, будто околдованный, не мог не принять его. Да, мы «свои люди» — я и этот трусишка, этот слабый человек, этот поборник чистоты словацкого языка — мы с ним свои люди. В эти тяжкие годы национальное сознание было до того разбережено, что невозможно было никого исключить из этого очень ярко ощущаемого союза — даже сторонников унии с чехами. И ни у кого не хватало смелости исключать себя добровольно, кроме разве коммунистов. Те все по-своему мерили.

— Мы ведь свои люди, пан учитель, — повторил директор, поясняя, что во имя этого национального союзничества и пришел он к недостойному подчиненному. — Вы несчастны? — спросил он потом отеческим, все понимающим тоном.

— Еще чего! — ответил Томаш как можно беззаботнее. Но в сравнении с национальной искренностью директора говорил он неправду.

— Хорошо, я не стану больше расспрашивать, — сказал Бело Коваль. — Чем вы занялись?

Задавая этот вопрос, он не отводил глаз от известковых пятен.

— Работаю на стройке, — ответил Менкина, но и это была неправда. Он просто хвастался.

— На стройке? Хорошенькое дело! Ах, ах, что вы со мной сделали! — горько запричитал директор. — Учитель нашей гимназии уходит, как какой-нибудь босяк, и нанимается на стройку! Общественность уже знает? — Томаш передернул плечами. — Как же я буду выглядеть в глазах общественности? Что скажут в министерстве, и ученики, и их родители? Да это бунт, пан коллега, это оскорбление, это неуважение к нашей корпорации! Пан коллега, вы отдаете себе отчет? Да это клеймо позора! Вы понимаете, что вы подрыватель основ, что вы опозорили себя, меня и нашу гимназию!

— Позорное клеймо? — вскинулся Менкина.

Военные, дипломаты, власть имущие — все оказывали друг другу эту услугу, все клеймили позором друг друга ежедневно — в разговоре, в печати, на волнах эфира. И хорошо, что отечески озабоченный директор употребил это затасканное резкое слово, иначе Томаш не нашел бы в себе сил возмутиться. Он с изумлением ловил себя на том, что его отвращение, его омерзение и ненависть постепенно тают в человечном, национальном всепонимании директора.

— Я не говорю «позорное клеймо», — поспешно отрекся от резкости Бело Коваль, Менкина не успел даже запротестовать. — Скажем, вы действовали необдуманно. — Директор нашел и еще более мирное, прямо слащавое выражение: — Промашку допустили. Ну сознайтесь: с вашей стороны это была маленькая промашка. Но в конце концов вы одумаетесь, вы согласитесь… Что же вы собираетесь дальше делать, пан коллега?

— Не знаю, — уже без всякого вызова ответил Томаш.

— Не знаете? — жалостливо протянул директор. — Эх, не знает молодежь, что стену лбом не прошибешь… Но оставим это.

Оставили. Менкина хрустнул суставами пальцев. Хруст был громким в тишине.

— Зачем вы это сделали? — спросил директор. — Скажите мне теперь откровенно.

— Противно мне, — вдруг вырвалось у Томаша.

— Что противно?

— Все мне противно.

— Ну что вы говорите, так-таки и все?

Директор, моргая, уставился на Менкину. Было меж ними глубокое человеческое взаимопонимание, значит, директор должен был понимать, что имеет в виду Менкина, говоря «все». Но то ли директор желал остаться незапятнанным, то ли хотел получить от Томаша отпущение грехов. Во всяком случае, он его решился спросить:

— Что же «все»?

— Да все, — охваченный безнадежностью, повторил Менкина.

Посмотрел на директора — у того в глазах играл смешок, так он радовался, что нечистая совесть прикрылась неопределенностью.

— Все мне опротивело, — еще раз сказал Менкина. — Духовные упражнения, которые вы ввели, ваша беспредельная склонность каяться, школа противна, противно учить детей в христианском и национальном духе. Все мне опостылело, пан директор, в том числе и этот христианский и национальный дух, который нам навязывают.

— И все это вам противно? — Директор даже вскочил, устрашенный. Взрыв адской машины испугал бы его не больше.

Менкина повернулся, бросился на диван. Скрипнули сломанные пружины. Менкина развалился небрежно, потом свернулся, будто у него заболел живот. Но наперекор всему еще длилось между ними очень горькое человеческое взаимопонимание, и оба знали, что этот национальный и человеческий союз создают слабые люди и трусы.

— Я ведь не утверждаю, что мне все нравится, — сказал директор, только чтоб доставить удовольствие Менкине, корчившемуся на своем диване. — Но — противно? Чтобы все мне опротивело? — Опять запричитал растерянный трусишка. — Ну нет. Это уж слишком. Послушайте, вы безнадежны! — от отчаяния он даже голос повысил, и тут же снова забормотал жалобно: — Ему противно, ему все, видите ли, опротивело! — Бело Коваля приводила в ужас мысль, что есть человек, которому все противно. — Вот я пришел к вам. Вы не скажете, не можете сказать, что я плохой человек. Делайте, что хотите. Я к вам приходил. И вы теперь делайте, что хотите. Я же буду исполнять свой долг.

Менкина повернулся навзничь, как снулая рыба. Пустыми глазами вперился в потолок. Директор же, достаточно отхлестав его своей добротой, удалился на цыпочках — как от кроватки засыпающего дитяти.

Медленно приходил в себя Томаш, как будто просыпался. За окном на улице кто-то свистел. Над кроватью висела картина: лунная ночь, озеро с лебедем. Выше него — хромолитография кровавого заката. В комнате было больше выступов и ниш, чем гладких стен. В причудливо ограниченном пространстве заключены были только хлам да сам он. Вот мир, в котором он живет. Или мир этот только приснился ему в уродливом сне?

За окном упорно свистели. Может, ему подавали знак? Но — кто станет вызывать его? Подошел к окну. В срезанном углу комнаты висело распятие. Под распятием — подставка. На подставке — ваза. В вазе — букет огненно-красных тюльпанов. Вот и все. Совершенно сознательно наклонился Томаш к цветам — в нос ударило запахом старой пыли. Это не были огненно-красные тюльпаны. Еще чего! Это был букет искусственных цветов из раскрашенных гусиных перьев. И все вокруг было таким, как этот букет огненно-красных тюльпанов, как две капли воды похожий на настоящий букет. Ложь и подделка как две капли воды походили на истину. И он вместо благоухания вдохнул запах старой пыли и вернулся от окна к своему каждодневному ложу.

А кто-то все свистел за окном. Менкина, однако, не двинулся. Ничего не хотелось.

Тогда пришел Лашут. Позвал пройтись. С ним Томаш охотно отправился на прогулку — даже не переоделся. Очень он обрадовался именно Лашуту. Но прошли они немалый путь по Раецкой дороге, прежде чем Томаш сказал:

— Ты и не знаешь, Франё, как я рад, что ты вытащил меня из берлоги. Как это ты надумал зайти? Ты ведь еще не бывал у меня.

Впереди них прогуливалась красивая женщина. На углу она повернула, пошла обратно. Повернули и Лашут с Менкиной.

— Приходил ко мне, Франё, директор. Все жилы вымотал. Слушай, когда тебе кто станет петь в уши, что мы «свои люди» — двинь его кулаком промежду глаз! Жалею, что не сделал этого. Странная мы нация. Когда кто-нибудь из нас уверяет, что вы «свои люди, словаки», можешь быть уверен, он задумал пакость! — кипятился Томаш.

Он стремился как можно скорее выбросить из себя все, что вызывало в нем отвращение. Он даже не заметил, что Лашут чем-то удручен, а тем более не обратил внимания на женщину, шедшую впереди них.

Лашут же при всей своей удрученности ее заметил. Ткнул локтем Томаша под ребро:

— Посмотри-ка. Нравится?

— Нравится…

Лашут тотчас с огромным интересом принялся допытываться:

— А что в ней тебе нравится?

— Походка легкая, — равнодушно бросил Томаш.

Действительно, стройная женщина легко ступала на высоких каблучках, будто плыла. А вообще-то на первый взгляд не было в ней ничего особо примечательного.

— Да смотри же, Томаш! — канючил Лашут. — Говори, что ты в ней находишь?

Красавица снова повернулась и пошла им навстречу.

— Что я в ней нахожу? То же, что и ты.

— Томаш, брось! Неужели то же, что и я? — удивленно протянул Лашут и с какой-то неохотой признался: — Я у нее вижу… нос.

— Нос? — еще более удивился Томаш; прищурился, приставил к глазам ладонь щитком — солнце светило им в лицо. — Носа я не вижу, — сообщил Томаш, — зато вижу кое-что получше — под блузкой, вот что у нее самое главное.

— Знаешь что, Томаш? Давай заговорим с ней, — предложил Лашут.

Женщина разминулась с ними, бросив на Томаша многозначительный взгляд — по крайней мере так ему показалось. Она произвела на него впечатление.

— Ну? — искушал Лашут, следивший за всеми движениями Томашева лица.

— Согласен, — уже более оживленно ответил Томаш. — Если хочешь… Пусть будет хоть что-нибудь.

— Что именно, Томаш?

— Развлечение. Сам знаешь, мужчины и женщины одну и ту же кость обсасывают. От этого между ними возникают столкновения, проблемы, чувства. Хоть время убивают, — брюзгливо закончил Томаш.

— И ты сразу подумал о развлечениях, о том, чтоб рассеяться с этой женщиной? — с негодованием спросил Лашут.

— А ты о чем подумал? Сам ведь и предложил.

— Я просто хотел познакомиться, разглядеть, какое у нее лицо, губы… Что-то не нравится мне ее нос, — возразил Лашут.

— Ну вот опять! Дался тебе этот нос! Оставь ты его в покое. Что это я хотел тебе сказать…

— Слушай, Томаш, скажи ты мне еще, пожалуйста… Вот стал бы ты развлекаться с этой женщиной… Тебе ничего бы в глаза не бросилось?.. Ну, да ладно. Скажи лучше, отчего тебе хочется с ней развлекаться?

— Не знаю. Надо подумать.

— Пожалуйста, подумай! Ради меня.

— Неохота, — отмахнулся Менкина.

Он понятия не имел, почему так упорно просит его Лашут заинтересоваться женщиной, которую он видит впервые. Все-таки он немного подумал, вызывая в памяти образ встреченной женщины. Почему, в самом деле? И выпалил:

— Потому что у нее нет будущего.

Лашут остолбенел. Случайное слово ударило прямо в сердце. Едва выговорил:

— Почему… нет будущего?

— Потому, что она еврейка.

— А у еврейки что же — нет будущего?

— Так же, как у меня или у тебя. Я заметил: каждый, кто симпатичен мне или тебе, каждый, кто нам близок, живет как рыба на суше. И ты это сам знаешь. Эта красивая женщина сгрызет самое себя, изгложет изнутри, душу свою убьет и останется от нее одна оболочка, пустой сосуд, гроб повапленный — одним словом, человек без будущего. Мыльный пузырь, как я или ты.

Порадовать хотели друг друга, но только окончательно добили. Пошли обратно. Перед домом, где жил Менкина, подали руки, и тогда подошла к ним та самая женщина. Насмешливо оглядела их. Лашут и Менкина опешили. Видимо, сам Лашут не рассчитывал, что она заговорит с ними. Менкина смотрел на нее с нескрываемым удовольствием. У женщины было красивое, веснушками обрызганное лицо — смуглое яичко, буйные медные волосы кольцами падали ей на плечи, и в глазах искрились огневые искорки.

— Ну как, потолковали? — проговорила она, посмеиваясь над их мрачной задумчивостью.

— Потолковали, — трагическим тоном ответил Лашут. — Ты женщина без будущего, вот что я сейчас узнал.

— А ты предатель! — рассердился на него Томаш. Только сейчас он сообразил, в какую ловушку попался.

У Франё Лашута золотая голова. Он умел выдумать прекрасные истории, большое счастье для Эдит, для себя, умел сочинить и такую нехорошую ловушку для друга. Перед Менкиной Эдит предстала нарядной, готовой в путь к гавани супружеского счастья.

В то утро Франё зашел к Солани. Надо бы ему проститься с несчастными родителями, но он этого не сделал. Жарко поцеловал руку Эдит, задумался о чем-то очень сосредоточенно, кивая головой собственным мыслям. И вдруг попросил ее, так мило попросил, что никто не отказал бы, не то что Эдит, которая теперь глубоко восхищается своим Франё за его гениальную мысль:

— Эдит, давай прогуляемся по городу…

Ходит по городу красивая, нарядная пара; Лашут молчит, только очень внимательно следит за каждым встречным прохожим. Встречались им и гардисты в мундирах. И — ничего. Не так уж много мужчин обращало взоры на Эдит. Да и по тем, кто смотрел на нее или оглядывался ей вслед, никак не мог Франё понять, что привлекло их внимание — фигура, платье, лицо или злополучный нос. Он вырвал этот нос у Эдит из мыслей, но из своих не мог вырвать никакими средствами. Выразительный нос Эдит, красивый, милый, по-прежнему не давал покоя, отравлял кровь и все его счастье. Невероятный выдумщик, Лашут так и не узнал, — даже по выражению тысячи лиц случайных встречных, так и не догадался, что они думают о носе Эдит, а тем более не мог он составить себе представления, помешает ли эта хорошенькая деталь на ее лице их общему счастью.

И тогда Франё выдумал еще одну хитрость! Томаш Менкина, человек прогрессивный, не обремененный комплексами, вот кто скажет! И чтоб сказал он чистую правду, Лашут так подстроил, чтоб Менкина принял Эдит за постороннюю женщину.

— Все над моим горбатым носом размышляете? — спросила Эдит. — Не трудитесь! Можно его обточить, чтоб прямой стал.

Лашут не мог ее понять; тогда она жестко, злобно бросила:

— Для этого достаточно сделать пластическую операцию. — Она приблизила свое лицо к Менкине, спросила, чтоб помучить Лашута: — Вам-то мой нос нравится, правда? Сейчас пойду к знакомому хирургу, сделаю операцию! — пригрозила она.

Так много они друг друга мучили, что теперь не могли расстаться. Ушли за город, бросились там в траву, молчали, обессиленные. Хватит, хватит, о носе больше и не заикнемся, заклинали один другого. И много времени прошло, пока цветы терновника, обвившего чей-то забор, навели их на другие мысли.

«Ставка фюрера сообщает… Ставка фюрера сообщает… Ставка фюрера сообщает…» Истошный крик бьет по ушам, по нервам, по душе трижды в день — утром, когда пробуждаешься от сна, днем, когда кончаешь работу, вечером, когда отдыхаешь.

События так и валят, каждый день газеты чернью режут глаз: На подступах к Парижу! Тень поражения над Парижем! Париж уже виден! Германские войска заняли Сен-Кантен, сто километров отделяет их от Парижа! Последняя жертва Англии — Франция! Территории Эйпен и Мальмеди снова воссоединились с Германской империей; в Лондоне опасаются вторжения; прибрежные графства будут эвакуированы; англичане бомбят монастыри! Глубоко в сердце Франции! Телефонная связь прервана. Германия не собирается присоединять Эльзас-Лотарингию… Украдены детские коляски. Торжественное празднование Дня тела господня… Ректор университета проходит по Братиславе с крестным ходом… Ожесточенные бои под Булонь-сюр-Мер! На подступах к Кале… Наш век — век синтетических материалов! Тень революции над Францией!.. Газета «Стокгольмс тиднинген» сообщает из Парижа, что там вчера приговорены к смертной казни одиннадцать коммунистов, обвиненных в измене родине.

Наступление продолжается, наступление продолжается на обоих флангах. Величайшая битва в истории! Гигантский налет германской авиации на английский флот. Куда двинутся германские войска? На Лондон или на Париж? Вчера во второй половине дня мощные соединения двух корпусов авиации — генералов Грауэрта и Рихтхоффена — атаковали британские военные и транспортные суда в порту и приморской зоне Дюнкерк. Эти суда предназначались для вывоза остатков британского экспедиционного корпуса… При участии подразделений всех видов оружия атакованы были более шестидесяти судов. Потоплено 3 военных судна, 16 транспортов общим водоизмещением более 16 тысяч тонн, повреждено 31 судно… Дюнкерк уничтожен до основания… на свои базы не вернулось 15 германских самолетов. Группы французских войск рассеяны или уничтожены… Мнение, господствующее в здешних кругах… Советы не хотят вести переговоры с Англией… Поездка Криппса в Москву безрезультатна… Смотр союзников в Венгрии. Англичане почувствуют бремя германской блокады. 23 миллиарда бельгийского золота за границей. Урок географии над картой театра военных действий. Впечатления с передовой. Нынешний час несет в себе больше ответственности за перемены в мире, чем когда-то десятилетия. Аррас, Антверпен, Остенде. Последние события в иллюстрациях… Панорама недели… Очередная неделя кровавой драмы. Немцы взяли в плен 26 тысяч французов. Сломлено сопротивление последних организованных сил. Только при очистке территории под Лиллем, несмотря на плохую погоду, потоплено в общей сложности 26 тысяч тонн водоизмещения. В Норвегии противник потерял 49 самолетов… Битва во Фландрии проиграна союзниками. Ад во Фландрии… Очевидец, которому удалось спастись из ада… Офицер королевского полка рассказывает: за 72 часа, что длилась битва во Фландрии, я спал только 6 часов.

Покупайте «Ческо-Словенско»! Юбилей филателистов… Их любовь длится сто лет… Каждый может стать красивее, если всегда будет пользоваться кремом «Юнона». Лицо останется румяным… В вопросе аризации нужен единый метод. В интересах единого метода в вопросах аризации министр экономики учредил отдел по делам аризации, которому надлежит руководствоваться Законом о еврейских предприятиях № 113—1940. Между Германией и Россией нет никаких разногласий. Разногласия между Германией и Россией — не более чем мечты союзников… Популярный словацкий скрипач Йожко Пичик — ежедневно в кафе «Музеум»… Две канонизированные святые Мария Евфразия Пеллетье и св. Джемма из Галгани впервые упомянуты в литании.

Сообщение вермахта, победы на Западе, в общем, события мирового масштаба вторгались в любовь Эдит и Франё, Дарины и Томаша.

Эдит Солани уехала в Братиславу — выпрямлять нос. Конечно, она только делала вид, будто считает это пустяком. Когда она впервые высказала эту идею, то просто грозилась. Однако Лашут ничего не возразил, он не отверг счастья даже ценой такой уступки. Жажда счастья была у него такой страстной и такой искренней, что он и на самом деле чувствовал себя счастливым, хотя в те времена счастливый человек должен бы подозревать себя в слабости. Франё Лашут сверхъестественным образом понимал себя, понимал и Томаша, и Дарину. Только Эдит не осмеливался он понимать в такой мере, чтоб уж совсем не потерять себя. Он относился к Эдит с еще более страстной покорностью. С чувством благоговения позволял подавлять себя ее благородству. Еще искреннее смирялся перед нею, беззаветно и без остатка теряясь в собственной незначительности. А Эдит прислала ему из Братиславы безнадежно влюбленное письмо. Завязалась между ними неистовая переписка, и дописались они до неслыханной любви, до какого-то экстаза блаженности и преданности. По доброте сердечной и по слабости своей Франё втянул в круг счастья и Дарину с Томашем чуть ли не как соучастников. С истеричностью собственного чувства создавал он и вокруг них атмосферу любви. Он убедил Дарину, что Томаш так ее уважает, так уважает, что разряжает любовное напряжение с другой женщиной. И как она не видит! После этого Дарина перестала быть несчастной, теперь она была просто грустной. У грустной Дарины сделались влажные глаза. Не раз взгляд ее с безусловной преданностью покоился на Томаше. В самом деле, редкий мужчина устоит перед большой любовью, ведь так приятно и лестно чувствовать себя любимым. Так что через несколько дней и в Томаше вспыхнула такая же преувеличенная любовь — от растерянности. Раздавленный директорской добротой и пониманием, Томаш как миленький вернулся в школу, поскольку все равно не знал, что ему делать дальше. Он серьезно страдал. И страдания его были ничуть не меньше оттого, что причины их он большей частью выдумал сам. Сомнения нет, Дарина была ему очень мила, он любил ее, но его грызла мысль, что влюбился он в лютеранку политически, из строптивости. Томаш и Лашут гиперболизировали свои чувства. Как-то ни с того ни с сего Томаш и Дарина воспылали горячей любовью, а кроме этого, они и естественно любили друг друга. Словом, в чувствах Дарины и Томаша царил невероятный кавардак.

Томаш предложил Дарине пойти на прогулку, и пойти далеко.

— Правда, Дарина, почему бы нам не пойти? Только ты да я, вдвоем.

Дарина, вспыхнув, согласилась, однако поставила условие:

— Хорошо, Томаш, пойдем, но только давай все-все друг другу скажем. Нам необходимо высказаться.

Говорить, говорить друг с другом было неизбежно. Пошли. Шли полевыми дорогами, куда глаза глядят, куда сердце ведет. Местность становилась все холмистей. Шли, шли и, наконец, пришли в какую-то ложбинку. Будто донышко гнезда! Сюда и ветерок не залетал. В детстве бывают такие местечки. А они были околдованы сами собой, один чаровал другого общим приключением. Как хотелось заглянуть за горизонт: а что же там, где их нет? Ими овладело какое-то детское любопытство. Даже дыхание перехватывало, таким необычным казалось им это приключение, когда они шагали по полевым дорогам. Вдоль межи добрались до самого дна ложбины. Остановились у подножия склона, посреди пашни.

Вечерело. На небе собирались белые полосы. Земля, земляные волны, полосы на небе — все их сжимало так сильно, так таинственно, что ни слова сказать, ни вздохнуть полной грудью они не могли. В ту минуту чудилось Менкине, что не с неба светит ему свет, а из Дарининых серых глаз. Дарина вздрогнула от вечерней прохлады, и тогда как-то само собой получилось, что Томаш взял ее за локти и долго-долго смотрел ей в глаза. Потом привлек к себе и жарко обнял. Дарина не противилась, только грудь локтями заслонила, и так попала в объятия, и так, съежившись, и стояла. Томаш зарылся лицом в ее волосы, вдыхал их запах, шептал — «Дарина»… Дарина ни словечком не откликнулась, не шевельнулась, так и стояла — хотела перестоять его объятие: сама ведь согласилась пойти с Томашем на дальнюю прогулку. Что ж, каждой женщине суждено выстоять свое. Она же и больше выдержит. Таковы уж мужчины — всегда угнетают в этом отношении женщин. Девушка решила принести и более серьезные жертвы во имя своей великой любви.

Но Томаш не стал совершать над ней никакого другого насилия. Руки у него опустились, и он проговорил:

— Сядем.

Ужасно! Томаш не должен был произносить этого. Но он произнес. Дарина услыхала, как зазвучало разочарование в его голосе. А у Томаша тоже блеснуло в голове: она не противилась, значит, просто терпела его объятия, ничего при этом не чувствуя.

Уселись на склоне — будто им кто-то подножку подставил. Дарина натянула юбку на колени, обхватила их руками. Томаш был рядом. За великим ожиданием последовало великое разочарование.

Тут будто злой дух шепнул Томашу: ну сейчас начнутся объяснения! И в самом деле — Дарина после долгих колебаний изрекла:

— Вот ты, значит, какой. У тебя было много милых.

Томаш невольно усмехнулся, ответил:

— Было.

Желал он того или нет, в голосе прозвенела насмешка.

Дарина продолжала выяснять:

— И ты был с ними близок.

— Был, Дарина.

— А скажи, Томаш, зачем теперь тебе нужно и меня взять?

— Не спрашивай. Потому, что ты мне нравишься, потому, что…

Томаш сказал так, желая подчиниться ее настроению, но голос опять отдавал насмешкой. Дарина думает разделаться с этим вопросом одними разговорами! Когда Дарина-учительница начинала так рассуждать, она становилась похожей на чересчур умненькую девчоночку. Даже трогательно! Эта взрослая женщина, образованная и порядочная, утратила женственность. Или еще не нашла ее? Томаш и не хотел, да невольно улыбался. Улыбка звучала в его голосе. Томаш хотел склонить голову перед благородством ее чувств, перед ее прекрасной преданностью, но в действительности чувствовал себя на голову выше ее детскости.

— Томаш, ты надо мной смеешься, — горько укорила его Дарина.

— Не смеюсь, дорогая, — возразил он, хотя смеялся.

— Смеешься! И ты со мной неискренен.

Томаш вытянулся на траве, перевернулся лицом вниз. Вдохнул горький запах земли. Каждым движением своим он будто говорил — ах, все ни к чему, не понимаем мы друг друга. Отчуждение охватило его, он отступался.

В эту минуту любви их грозила опасность развеяться. Дарина и впредь будет любить чистой любовью, но останется нетронутой девой.

По счастливому наитию, а может, раненная острой болью, она замолчала, оборвала свои рассуждения, бросилась ничком в траву.

Так и лежали они рядом. Томаш дышал терпким травяным духом, прижавшись лицом к груди Дарины. Забылись на время — из этого забытья у Томаша вынырнуло на поверхность: Дарина еще какая-то закостенелая, ее судорога сводит. Девочка! Никто ее еще не касался, никто ее не гладил, потому и грудки у нее такие маленькие, неразвитые. Замкнулось и тело — и не умеет она проявить себя… Это его трогало.

Он сел. Было ему очень грустно. Вот лежит возле него эта девушка, сводит ее судорога, не понимают они друг друга. Отгородились один от другого. Дарина забилась. Ах, горько-горько заплакала она о том же: какими чужими могут быть двое, зачем только избрали друг друга!

Томаш утешал ее. А судорога била ее еще сильнее. Томаш сорвал травинку, травинкой стал гладить ее по обнаженной руке. От прикосновения травинки Дарина утихла. Подняла голову, потом села рядом.

— Томаш, если бы ты знал, как мне грустно, — заговорила она. — Понимаешь, он тоже вот так гладил меня травинкой. Знаешь… Не смейся надо мной, я такая дурочка, все плачу. Ты обо мне ничего не знаешь.

И она рассказала. Школьницей была она влюблена. Учились вместе, и в институт вместе пошли. Он заболел чахоткой и умер. Один только раз пытался он ее поцеловать — вот как Томаш сегодня — и потом гладил ее травинкой. Самое большее, на что они решались — это ходить под руку.

— Ты не смейся… — Колдовство возобновилось, возрожденное ее искренностью. — У тебя-то были милые. Тебе это смешно, ну и ладно, ладно…

И опять заплакала.

Издавна, с самого начала — он так чувствовал — Дарина представала пред ним такой: нетронутой в любви, неразвитой девчуркой. Сохла от духовной любви, и в самом деле способна была иссохнуть вся, оставшись девственной. Давно-давно, еще до того, как она поведала ему о детской любви, Томаш догадался, что она была верна ей, как вдова, этой своей детской любви.

— Томаш, ты над тем смеешься, что у меня не было любовника? — строго спросила она вновь, как мудрая учительница, принимаясь за рассуждения, чтобы выяснить все до конца.

— Не смеюсь я, дорогая, — сказал Томаш, а сам подумал: «Какой же я грубиян!»

Замечтался-задумался: вот он, деревенский мальчик-пастушок, поймал за руку девочку, священника дочь. Затерялся в городе этот мальчик-пастушок. Дарина светила ему добрым светом. Милая, до дна души проникал ее свет! Так вот кто я: на дне — деревенский мальчик-пастушок, а сверху насмешник. Мама говорит, потерял я невинную душу. Мама права: потерял. Потому и стал безжалостным насмешником. А Дарина была незаслуженный дар. Кого благодарить за нее?

Но Дарина не постигла — да и не могла еще постичь, — что эта минута была и должна была быть для Менкины минутой познания. Опять захотелось ей объяснений. Неопытная, искренняя, она воображала, что все можно разъяснить словами. Спросила:

— Томаш, а скажи, после того, как ты был близок со столькими женщинами, что́ тебе я?

Томаш упал с облаков и опять невольно усмехнулся ее учительски строгому тону. Дарина еще добавила, чопорно так:

— Только я не хочу, чтобы ты мне льстил, говорил пустые слова…

— Словом, я должен выразиться, как учитель? — со смешком сказал он.

Дарина встала, негодуя, что для Томаша все это не только нравственная проблема.

В ту ночь, когда так долго гуляли Томаш с Дариной, Франё Лашут еще дольше набирал «Гардиста». Далеко за полночь ушел он домой. Лег спать, но сон не приходил. Ночь не успела сгуститься, как начало светать. Лашут поднялся слишком рано. Сегодня приедет Эдит. Не мог он лежать. Выбрался, принял ванну, душ. Одевался, долго завязывал галстук. Отправился гулять — далеко, далеко. Дошел до Борока, и еще дальше. Погрелся на солнце. Двинулся назад. Но все он делал слишком торопливо, всюду поспевал прежде времени. Везде было слишком рано.

Милая Эдит! Приедет скорым — скорый приходит в тринадцать семнадцать. Как-то она выглядит с прямым носом? Испортила себе лицо, выпрямила нос ради него. Если она решилась на эту операцию из любви к нему, значит, любит, как не любила ни одна женщина, любит, как Джульетта Ромео. Если же хотела наказать его за осторожность, — наказание, право, слишком жестоко. За что? За то, что хотел счастья, счастья с ней? Если допустить, что желать счастья — слабость по нынешнему времени, он должен был отказаться от счастья, даже от желания счастья… А если это его право, то он дороже, чем надо, заплатил за свое счастье, он, в чьих жилах двадцать пять процентов еврейской крови, он, которого самого могли объявить евреем.

Лашут до того извелся, что уже едва ноги таскал, и мысли его настолько устали ждать, что то и дело обрывались. «Чего же это я хотел?..» Окружающее являлось ему каким-то бессвязным. Со всем тем, что он носил в голове, никак не увязывалось чистое, даже посеревшее от зноя безоблачное небо. Ему бы легче было ходить под вспышками молний.

С Раецкой дороги свернул он на Кладбищенскую улицу. Здесь жил Томаш Менкина. По Кладбищенской лежал путь в гимназию, мимо Глинковского дома — бывшего спортивного зала «Сокола». Днем во дворе этого дома гардисты занимались строевой подготовкой. По ночам сюда со всей Словакии свозили евреев и увозили потом куда-то в неизвестном направлении. Просторный двор с площадками для игр окружал высокий дощатый забор.

В одной из досок забора выпал сучок, и осталась от него дырочка, такая аппетитная дырочка, что прохожего так и тянуло приложиться глазом, посмотреть, что же там делается за забором, хотя бы там и ничего не делалось. Когда-то у евреев было много денег; в независимой Словакии у них еще больше стало времени. У них было бесконечно много времени, сочиняли ли они политические анекдоты, работали ли в трудовых колониях или не работали. От излишка времени стали они придумывать себе развлечения. Коварным образом выходили они из еврейского квартала Новый Иерусалим и, обогнув городскую бойню и христианское кладбище, по очереди прикладывались к этой самой аппетитной дырочке — что-то делается во дворе у гардистов. Во время строевых занятий в дырочке всегда виднелся глаз какого-нибудь безработного интеллигента. Бог весть, что за любопытство заставляло их приникать к забору и глядеть, как парни в черной форме ползают по земле или в поте лица преодолевают полосу препятствий. Обучающий строю преподаватель Машица, увидев однажды в дырке глаз, ужасно развеселился от того, что будто бы сразу распознал еврейский глаз. Ему удалось подкрасться к дырке, и он с силой швырнул в нее горсть песку. Двор потряс залп хохота. В воинственном задоре гардисты штурмом взяли забор, перепрыгнули через него и оттаскали за уши старого адвоката Вернера.

Вскоре после случая с Вернером, рано утром, когда детишки бегут в школу, на заборе был обнаружен огромный рисунок, так сказать, своего рода шедевр. Рисунок, центром которого являлась дырка, изображал нагнувшегося человека исполинских размеров, выставившего на обозрение миру свой зад. Неприличен был рисунок до крайности, он был просто возмутителен в публичном месте — однако никто его не закрасил. Слишком уж был он чудовищен, отражал, как говорится, дух времени. Как так? В чьем мозгу родилась такая извращенная идея? Ведь если б этот человек — подозревали строевика Машицу, в гражданской жизни учителя рисования, — не хотел, чтоб любопытные заглядывали во двор, он мог попросту забить дыру. Но нет! Он нарисовал эту гнусность, чем ясно выразил свою мысль: смотрите на здоровье, удовлетворяйте свое любопытство или свой интерес, но только ценой вот этого унижения. Не угодно ли пилюлю!

Лашут брел вдоль забора. Задержался у рисунка. Доска вокруг дырки была отполирована многими руками и лбами. Припомнилось Лашуту все, что рассказывалось об этом дворе. А времени впереди еще так много… Эдит приедет только в тринадцать семнадцать. Они вместе уедут в Теплицы. Теперь уж ничто не станет на дороге их счастья.

Лашута подмывало заглянуть в дырочку — ведь никто его не видит. Судья Стратти, беседуя в Гранд-отеле с Голлым, так выразился об этом заборе: нынче, мол, люди открыли в себе способность воспринимать иррациональную сторону бытия. Безработные евреи и вообще люди, интеллигенты вроде Стратти и Голлого, задавались вопросом: каково положение человека, стоящего перед забором, и того, кто стоит по ту его сторону? Этот Машица, если это был он, выразил свою мысль по-свински, но, в конечном счете, верно. В нем, в Лашуте, тоже проснулась способность воспринимать иррациональную сторону жизни — он оглянулся, не идет ли кто, и прижался лицом к забору.

Двор пуст. И все же то, что он смотрит в дырку, приводит Франё в волнение. Меж красных плоскостей теннисных кортов трава бьет в глаза своей зеленью. А больше ничего за забором и нет.

Дальше побрел Лашут. Ночью он набирал сообщение: «Главноначальствующий гарды прибыл в Жилину». Интересно, что-то готовится? Лашут вернулся и снова приник глазом к дырке. И снова ничего не увидел. Земля на дворе плотно утоптана гардистами. И только трава меж красных кортов бьет зеленью по тому единственному оку, что заглядывает во двор. Там, за этим забором, могла бы очутиться и Эдит… И он никогда не увидел бы ее больше.

Лашут отпрянул от забора — словно кто-то швырнул песком ему в глаз, как тому Вернеру. И снова бродил, бродил, останавливался, и во рту у него пересохло — так страстно желал он, чтобы скорее приехала Эдит. Опять вернулся к забору, опять прижался к нему лицом.

А за забором уже что-то делалось. Дворник Дарула, гардеробщик Гамбош, письмоносец Клескень в черной гардистской форме и еще какой-то гардист, незнакомый Лашуту, вынесли переносную трибуну, стали устанавливать посреди двора. За их действиями присматривали районный командир Минар и строевик Машица. Когда трибуна стала на место, оба похлопали ладонью об ладонь, как бы отряхивая руки, хотя и двух соломинок крестом не сложили.

Потом Лашут увидел: трибуну покрыли красным ковром.

Потом: Дарула и Клескень вынесли свернутую красную дорожку. Дарула ударом ноги заставил ее развернуться — побежала дорожка прямо к трибуне. Вот явится главноначальствующий над всей гардой, пройдет по дорожке, станет речь говорить.

А еще потом: два славных паренька в комбинезонах прилаживают на обеих сторонах трибуны стояки с микрофонами.

Лашут все смотрит, смотрит.

Маршем вошли во двор гардистские отряды. Зачернел двор гардистскими мундирами. Только вокруг трибуны остался пустой четырехугольник. Вскинулись руки — по предписанию, до уровня глаз.

В глубокой тишине — Лашут слышал, как бьется его сердце — главноначальствующий прошел по красной дорожке, прошел пружинистым шагом, как в цирке укротитель зверей. И опять, следуя предписанию, вскинулись руки до уровня глаз. Командир принял рапорт. Лашут услышал отрывистые выкрики. Репродукторы еще молчали. Потом кто-то включил их внезапно, в самый нужный момент, когда из глоток гардистов вырвался оглушительный — как при детонации — грохот:

— …страж!

Город взлетел на воздух от рева.

Дежо Фридман, который, обладая нежными искусными руками, был склонен скорее к размышлениям, чем к работе, говаривал: человек, то есть современный человек, отличается ненормальной чувствительностью спинного мозга. У немецких солдат спинной мозг гудит, как телеграфный столб, потому и маршируют они словно в экстазе. «Чепуха, Дежо! Не городи ерунды!» — накидывался на него Лашут, но теперь ему самому казалось, что у главноначальствующего также гудит спинной мозг и что по красной дорожке прошагал он в состоянии экстаза. Главноначальствующий поднялся на трибуну. Лашут прислушался к своему спинному мозгу — насколько чувствителен.

Великолепно начал главноначальствующий:

— Гардисты! Плутократия выброшена на свалку истории! — Мощный пафос прозвучал в этих словах. Мощным жестом указал он в угол двора, где стояли мусорные бачки. — Франция изменила и сама стала жертвой измены…

Тут он вдруг изменил тон. Он отличался удивительной способностью меняться. Теперь этот низенький человек в блестящих сапогах задрал голову к небу. Дождя не было, на небе — ни облачка, но главноначальствующий всем внушал впечатление, будто его трагическое лицо орошает небесная влага. Пружиня в коленях, засунув руки в карманы, загремел он глубоким басом. Измена Франции мучила еще многих. И он атаковал это больное место своих слушателей.

— Альбион до последнего французского солдата боролся за интересы Британской империи. Предатель Альбион — в зоне видимости немецкого солдата, стоящего на берегах канала. Теперь немецкий солдат из принципа поставит на колени предательский Альбион. Но не об этом хотел я говорить. Совершается историческая справедливость. Но я и не о том хочу говорить. Историческая справедливость совершается… Германская нация до основания ликвидирует старую Европу с ее плутократическим порядком и болтливой демократией. — Далее, выражая верноподданнические чувства своего народа, главноначальствующий гремел: — Нас, слава богу, ни в коей мере не затрагивает поражение Франции и жалкая гибель Британской империи. С исторической дальновидностью мы вовремя соединили свою судьбу с неодолимой мощью Великогерманской империи. Своим государственным актом великие сыны народа, премьер-министр и президент, обеспечили нам будущее. Даже если б у нас не было гарантий на двадцать пять лет, у нас есть высшая из возможных гарантий — слово фюрера, честное слово творца истории новой Европы. Наше дело стало делом его сердца. И нас, слава богу, не касается, что прогнившие государства и вырождающиеся нации выбросила на свалку истории неодолимая, как я уже сказал, германская мощь.

Патриотически звучный голос поднимал душу черных гардистов, потому что успокаивал глубоко национальное чувство трусости.

— Главное, что сам фюрер дал нам слово. С такой гарантией мы можем жить спокойно. Две авторитарные державы — Великогерманская империя и Россия достигли взаимопонимания. И Россия уже выбросила за борт международных смутьянов. Конец Интернационалу и международному жидобольшевизму! Конец разброду! В этом урагане словацкое государство у подножия Татр есть и будет гнездом мира. Каждый разумный гражданин знает это и только этого желает. Благодаря вам, гардисты Глинки, Словацкое государство — единая семья. Вольно и широко стоим мы на нашей земле! — И главноначальствующий стал крепко, раздвинув ноги, подняв лицо к небу. — Мы осуществляем свои собственные идеалы, укрепляем свой авторитет. Наконец-то добились мы атрибута свободного народа — собственной государственности.

Оратор говорил в три голоса — своим собственным и еще двумя из репродукторов, которые с опозданием дважды повторяли каждое его слово.

Лашут ждал у евангелической церкви Дарину и Томаша, с тем чтобы потом всем троим пойти встречать Эдит. Католик по документам, Лашут никогда не ходил в стадо овечек божиих, но из благодарности к Дарининому отцу и ко всем лютеранам решил сейчас заглянуть в их церковь. Дарина должна была ввести туда его и Томаша. Поэтому Лашут сидел теперь на лавочке перед церковью и ждал. Во времена республики евангелисты построили на холме над кварталом вилл красивую церковь — белый куб, как и все виллы. Вокруг разбили сад с альпийскими растениями. С угла школьного здания, что рядом с бывшим спортивным залом, прямо в двери церкви — евангелистам назло — орал репродуктор. Сейчас главноначальствующий оплакивал трагедию приверженцев унии с чехами.

А Лашут сидел и думал: «Нет, эти лютеране все-таки особенные люди. Бог у них, видно, более гражданский, чем у католиков, если уж согласен пребывать в обыкновенной вилле с садом и альпийскими цветочками». Этот бог импонировал Лашуту. «В других местах, быть может, тоже есть такая церковь…» И дальше размышлял Лашут: «Все научились нынче ходить в церковь. Что же, будем и мы ходить в евангелический храм — так и Эдит писала. Она еще писала: хорошо, когда твое место среди порядочных людей».

Тут Лашут, наперекор голосам из репродуктора, дал волю необдуманным своим мечтам о счастье. Он действительно чувствовал себя счастливым.

Томаша все не было. Пришла Дарина. Поднималась на цыпочках по ступенькам храма-виллы.

«Гардисты! — лаял голос главноначальствующего. — Однако…»

Этот голос нарушил течение Дарининых мыслей. Досадно, что Томаш еще не пришел. Лашут любовался Дариной: как хорошо она исцелована.

«…Однако большая часть словацкой интеллигенции упорно стоит в стороне. Судьбы славянского родства повелевают нам стоять на страже…»

Раздался рев: «…страж!» Сердитая Дарина одна вошла в церковь. Лашут из скромности решил ждать Томаша снаружи.

«Скептики и фарисеи, которые не могут забыть египетских горшков с жирным мясом и рабского обгладывания мослов старых идеологий… Они не только стоят в стороне, но и распространяют вокруг себя заразу масонских взглядов…

Говорят, мы — голубиный народ, славяне. Братья-гардисты, это ересь! Уже тысячу лет назад был у нас король-воин, словацкий король, правивший страною военной рукой. Он объединил всех словаков, учил их дисциплине и порядку. Гений короля Святополка тысячелетие назад озарил путь словацкому народу, путь к дружбе с германством, путь к товариществу по оружию нордических племен. Разве это пустяк? Да и позднее мы имеем примеры… Пусть в последующие века судьба нам не благоприятствовала, и не было у нас войска под словацким командованием. Все же, когда приходилось туго, когда угорская корона шаталась под натиском турок, тогда даже чужеземные командиры по-словацки командовали словацким молодцам: «В сабли!» Ибо словацкие молодцы испокон веков были храбрыми и доблестно защищали своих владык. И после этого говорят, что мы — голубиный народ? Кукиш с маслом! Мы — народ с древней военной традицией. Так нас учит история.

И далее. Нынешнее отравленное поколение нашептывает народу: мы — славяне. Ну, это как сказать! Так писали и говорили некоторые поэты, выходцы из словацкого народа, впоследствии переметнувшиеся к чехам.

Но, братья гардисты, птицу узнают по перьям! Рыба гниет с головы. Отравлен тот, кто распространяет подобные речи. Пристально присматривайтесь к таким, наблюдайте за ними на церковных кафедрах, в школах, на всех общественных постах!

Что же делают эти отравленные чехо-словаки? Знаете, что они делают? Вы, стоящие на страже словацкой чистоты, замечали вы, что они делают? Они крестят евреев! Крестят евреев. Вот что они делают!

Лашут вскочил со скамейки и снова сел.

— Они принимают в свое стадо паршивых овец. Известно ли вам, господа чехо-словаки, что еврей всегда останется евреем? И паразитом на теле нации? Известно ли вам это? Так писали наши великие Ваянский и Разус. Господам чехо-словакам это известно, и все же они из христианской любви спасают бедненьких евреев от принудительных работ! Мы знаем, братья-гардисты, наше приветствие звучит: «На страж!» («На страж, уррааа!» — захрипело в репродукторе.) И мы знаем, что должны стоять на страже. Знаем — это провокации со стороны паникеров, но, братья-гардисты, мы им дадим по рукам!

Томаш Менкина не пришел к евангелической церкви, как договорился с Дариной и Лашутом, потому что его задержало неожиданное событие: в ту ночь умерла Паулинка Гусаричка.

Дядя-американец спал чутко. Чуть что шелохнется в доме, треснет что-нибудь в мебели — тотчас услышит, откроет глаза. А в ту ночь, когда и стемнеть-то еще не стемнело, а уж рассвет занялся, американцу казалось, что он и глаз не сомкнул. На рассвете, однако, должно быть, задремал, потому что услышал вдруг, как что-то страшно, тяжко затрещало — будто ветром надломило ель. Американец вскочил, а в ушах все еще стоял тот страшный звук — словно треснул черепок в мозгу. Схватился за голову, вздохнул:

— Ах, Паулинка, это ты…

Ранним утром дядя долго бросал камешки в окно племянника.

— Скорее, Томаш! — торопил он младшего Менкину. — Тяжко мне что-то на сердце. Согрешили мы, Томаш, оставили Паулинку одну… — сказал он, когда Томаш спустился.

Томаш не стал ни о чем расспрашивать — заторопился в больницу.

— Эх, не прощу я себе, что оставили мы ее одну в тяжелый час, — страдал дядя.

Надо было разбудить привратника больницы, а Томашу показалось неудобным поднимать человека в такой ранний час, да еще в воскресенье. Он сказал:

— Дядя, вы ведь еще ничего не знаете…

— Знаю, прости мне боже, — ответил тот.

С лица его не сходило выражение ужаса — все виделась ему Паулинка в гробу. Совершенно уверенный в своих действиях, он разбудил привратника, сунул ему монету в руку и, ни слова не говоря, прошел через привратницкую. Подняли сестру, напугали, назвав больную Паулинку Гусаричку.

— Ах, она уже в восемнадцатой палате…

Сестре неловко было, что ее застали спящей. Она повела Менкинов туда, куда перевели Паулинку со времени их последнего посещения. До этого она лежала в общей палате с такими же несчастными родильницами.

— Все выкидыши, выкидыши, — говорила сестра, видимо, хотела объяснить, зачем больную переместили. — Никогда у нас не было столько выкидышей. То ли матки у женщин ослабели, то ли уж время такое… — суеверно закончила она.

В палате, где окно было распахнуто настежь, застали ничем не нарушенное утро, как росистый луг, на который никто еще не ступал. Птичка вспорхнула с карниза. Паулинка лежала вниз лицом, левую руку, сжав в кулак, забросила на спину, правой ухватилась за ножку кровати. Она не двинулась, когда к ней вошли.

Мертва! — вспыхнула мысль у обоих. А сестра, казалось, не поверила. Подошла, хотела поднять ей руку. Это было нелегко, это было невозможно, рука не поддавалась. Сестра опустилась на корточки, долго силилась оторвать пальцы умершей от ножки. Потом, повернувшись к ним сморщенным лицом, ушла, далеко отставляя свою руку. Тогда дядя нагнулся к кровати — но и ему не удалось поднять мертвую руку. Он был как бы оглушен тем, что предчувствие его оправдалось. Выпрямился, склонил голову. После дяди опустился к Паулинкиной руке и Томаш, как будто все дело было теперь только в том, чтобы положить эту руку вдоль тела Паулинки. Но тут нужна была сила. Ледяная рука накрепко сжала железо ножки, не желая выпускать его даже после смерти.

В двери остановилась каталка. Вошла сестра с санитаром, которого она призвала на помощь. Санитар прошел к изголовью с таким выражением на лице, что, мол, хочешь — не хочешь, а придется это сделать. Тряхнул Паулинку за плечо — так будят крепко спящих. Все тело Паулинки отвернулось и, так же все целиком, приняло прежнее положение, только медленно, словно было сделано из пластической, застывающей массы. Санитар решительно стал на колено у ножки кровати.

— Крепко держится, — объяснила ему сестра из-за спин Менкинов.

Американец громко просил действовать помягче.

— Ну, ну, Паулинка, — ласково говорил он, как бы увещевая умершую. — Ты мужественно держалась, честное слово. А теперь-то уж зря, напрасно держишься. Отпусти, Паулинка…

Санитар, пытаясь разжать пальцы, тоже сказал:

— Да, крепко держится, бедняжка.

С большим трудом удалось ему вырвать из руки Паулинки ножку кровати — последний предмет, за который она цеплялась в этом мире.

— Ой-ой, — сострадательно охнул он с оттенком уважения к мертвой. — Бедняжка, не хотела сдаваться, да пришлось…

Наконец перевернули ее на спину. Но вместе с головой перевернулась и подушка, закрыв лицо.

— Ах, бедняга, зубами до последнего держится, — опять сказал санитар.

Так играют с ребенком: санитар делал вид, будто бог весть как старается, отрывая подушку от лица умершей. Паулинка крепко вцепилась в наволочку окостенелыми челюстями.

— Оставь, оставь, Паулинка, — опять стал уговаривать ее американец.

Мало сказать, что лицо Паулинки поразило их. Веки крепко сжаты, так что морщина образовалась на переносице — как у того, кто во что бы то ни стало хочет удержать в памяти нечто важное. Даже после смерти тело ее осталось напряженным, как бы готовым к борьбе, и так застыло. Упорно боролась она, чтоб не потерять сознания, и это очень выразительно отпечаталось на всем ее облике. Вот эта мужественная борьба со смертью было самое человечное из всего, что осталось от Паулинки. Но страшно было, очень страшно, что она не реагирует на проявления человеческой симпатии. Под наморщенным лбом не было уже ничего, и в руке, так и торчавшей прямо вверх, ничего не осталось — ничего больше не сжимала эта рука, даже ножку кровати.

Томаш невольно принял выражение Паулинки в ее последней страшной борьбе. Он закрыл глаза, сморщился, упрямо стиснул зубы, как бы вцепившись зубами в ткань наволочки, сосредоточился на одной мысли: не поддамся, не сдамся!

Санитар и сестра еще помедлили, давая им время, достаточное, по их мнению, на выражение скорби. Потом взяли тело за плечи и за ноги, переложили на каталку. Спустились на лифте и повезли поспешно Паулинку через двор в морг, стоявший в углу больничного сада. Оба Менкины следовали за ними, не догадываясь, отчего так торопятся больничные служители. Поклонились мертвой два мясника, везшие мясо для кухни, да старушка встретилась, перекрестилась. При свечах, горящих под распятием в морге, Паулинка выглядела неприлично строптивой со своим поднятым кулаком. Ее положили рядом с телом мужчины, у которого беспрепятственно отрастала серая щетина бороды.

Не надо было Менкинам спешить: санитары стали убирать мертвую. Им хотелось сложить ей руки на груди, как у всех покойников, покорных судьбе. Ужасное зрелище представилось Менкинам, и услыхали они, как хрустнули окоченевшие руки Паулинки.

Американец схватился за голову.

— Ох, вот так же у меня утром в голове хрустнуло! — сказал он. — Страшно умирала Паулинка. Всю ночь я прислушивался, да не мог догадаться, что же мне надо. Вот только как хрустнуло в голове — будто стукнули меня тяжелым, и череп треснул, — вот тогда-то, о господи, понял я: Паулинки нет больше.

Томаш понимал, что дядя и сейчас еще слышит этот хруст. Был он весь как узелок на сетке натянутых нервов.

— Дядя, вы ведь сильный человек, — пробовал утешить его племянник.

— Нет, Томаш, я — как Паулинка. Трудно она умирала… А я в Америке все эти годы жил, как этой ночью: все прислушивался, что-то там дома…

— Дядя, что вы такое говорите!

— И не знаю я, Томаш, что со мной приключилось. Не должна была так умереть Паулинка. Нельзя, чтоб человек умирал так — брошенный, один как перст…

— Не надо, дядя…

О чем бы ни начинал думать американец, потрясенная мысль его все возвращалась к тому, как умерла Паулинка. Жила, никому не нужная, и умерла ненужно… Так это чувствовал Томаш через дядю.

— А вы сами-то как, дядя? — неопределенно спросил он.

— Я-то как? — отвечал тот. — Да вот хожу все, хожу, болтаюсь, будто душу из меня вынули.

Родными они друг другу приходились, и потому Томаш понял.

— Молод ты еще, Томаш. Не знаешь, каково бывает человеку, в каком положении он живет.

— Если это так, — тяжело выговорил Томаш, — то вы, дядя, со мной не считайтесь.

— Как же это мне не считаться с тобой? Ты ведь моя кровь.

— От меня, дядя, не ждите, я вам никогда не скажу «да». Пусть будет так, как вам хочется. Вы тоже поймите, каково мне. А я уеду, хоть еще и не знаю, куда.

Так всплыла в разговоре старая история. Дядя как будто согласился с ним. Покорно сказал, словно благодарил:

— Только это и остается мне, Томаш.

После долгого молчания он сказал:

— Как же мы будем хоронить Паулинку, Томаш?

Остановились; дядя с грустью оглянулся. А племянник подумал: «Всю жизнь он был эмигрантом, но всегда оставался бедным пастухом из Кисуц. Вот так же и озирался, с тоской озирался в пустынном мире…» Для таких людей жизнь — большая печаль. Никак не умеют распорядиться собственной жизнью. Среди жизненных гроз только грезит бедный пастух, вырезая из сосновой чурки змейку или медведя; предчувствия возносят его высоко, бессилие вниз бросает. Таким был дядя, таким же был и сам Томаш, и поэтому они понимали друг друга.

— Ну, Томаш, как мы ее похороним? Как хоронить-то будем, что думаешь? — настойчиво спрашивал дядя.

— Как хоронить? — переспросил Томаш.

Если ставить вопрос так, с тем пафосом, с каким ставил его дядя, то, пожалуй, на земле не хватило бы средств устроить Паулинке достойные похороны. Тогда нужно было бы, чтоб все люди копали могилу, чтоб докопались до раскаленного ядра земли, и все люди должны были бы осознать: Паулинка Гусаричка одна целиком испытала то, что все мы испытываем по крохе, и умерла, понимая все это. Обида ее никогда не выгорит в душе у него. И нужно было бы всем обязаться клятвой — не допускать, чтобы так бессмысленно погибал человек, и все должны были бы вознестись на вершину человеческих чувств и желаний. Вот это все отвечало бы тому, что творилось в душе бедного кисуцкого пастуха, человека обнаженных чувств. Но что можешь ты сделать?

— А мы ей все-таки устроим похороны, — с вызовом молвил дядя. — Как же, ты думаешь, проводить нам ее? — настаивал американец, не желавший мириться с действительностью.

— Что вы хотите сделать?

Дядя не отвечал, опьянялся своим благородным побуждением. «Человека, Томаш, надо в землю уложить достойно, — думал он. — Это долг наш, после того как смерть положила его на лопатки, столько с ним повозившись. Надо о нем, на всякий случай, позаботиться, поскольку и он ведь воскреснет…»

— Я пойду за гробом, и ты пойдешь, мы, Менкины — первые, — начал дядя составлять пышную похоронную процессию. — Девушка твоя пойдет. И твой товарищ в очках, как там его зовут. А я захвачу Мотулько…

Больше он никого, к великой своей досаде, насчитать не мог. Кабы дома были — вся деревня вышла бы.

— Позови, пожалуй, всю богадельню, попов прихвати, — подсказывал племянник.

— Да, еще вот кто пойдет: эта… как ее… у которой Паулинка узелок-то свой оставила, — припомнил американец. — Лычкова ее фамилия. Паулинка ее себе по сердцу нашла. Добрый человек эта Лычкова. Приютила Паулинку. Сердце доброе и добрые руки. Она Паулинке ближе всех, она больше всех о ней знает. Вот и Лычкову позовем.

Оба явно почувствовали облегчение, когда дядя вспомнил доброго человека Лычкову.

И оба сейчас же пошли, само собой, искать по городу доброго человека. Только — как найти его?

Всему, что есть на земле, да и самой земле придают люди свой образ и подобие. Так бессознательно думала Паулинка, и тем же руководствовался дядя, думая о ней. И всплыл в его памяти рабочий квартал в Чикаго. И пошли они, будто по следу умершей, из центра города в рабочее предместье. Туда направлялась Паулинка, когда в отчаянии и горе искала людей, подобных себе. Дядя все что-то припоминал, озирался. Томаш тоже. Впервые видел он мир глазами дяди. И мир этот удивлял, поражал его глубоко.

— Здесь где-нибудь, верно, живет Лычкова, — пробормотал американец. Наверно, вспомнил он в эту минуту, как Мотулько показывал ему окошко с красными пеларгониями, говоря, что там обитает праведная женщина.

Фабричные трубы торчали в небо, из каждой валил дым, растекался по небу черной рекой. Немного подальше, на притоптанной черной плоскости разлегся рабочий поселок. Одинаковые дома — закопченные, серые утесы. Владельцы фабрик построили их по образцу казарм, согласуясь с собственными представлениями о рабочих. Ни былинки не зеленело во дворах-колодцах, на свободных местах. Все задушила сажа, затоптали стайки детей. Взору хотелось подняться над всем этим; Менкина с удивлением озирался. Жизнь цеплялась за эти дома, как растения на камнях. За окнами, на подоконниках, на балконах зеленели клочки травы, цвели красные пеларгонии. А постоишь, озираясь, и достигнет слуха твоего веселый щебет детей и воробьев. Не было у человека ничего своего в этом суровом мирке — тем настойчивее лезла в глаза всякая мелочь, с помощью которой человек оживлял этот мир и придавал ему образ по своим чувствам и вкусам.

На глаза Томашу Менкине попался вдруг красивый мальчик, он кувыркался на перекладине для выколачивания ковров, как на турнике. Под «турником» ждала шеренга ребятишек. Мальчик на «турнике» заметил, что чужие люди ищут что-то.

«Ба, да это Янко Лучан», — в ту же минуту узнал мальчика и обрадовался Томаш.

Янко Лучан сейчас же подбежал, будто его подозвали.

— А, пан учитель! Кого ищете?

— Тетю Лычкову.

— Ее? — удивился Янко. — Разве вы ее знаете?

— Не знаю, но нам нужно ее видеть.

Янко Лучан сгорал от любопытства — так хотелось поговорить, порасспросить любимого учителя. Но учитель хмурился, а тот, кто пришел с ним — еще больше, потому Янко молча взял руку учителя и повел их.

Во дворе-колодце очень остро пахло золой. Из прачечной, помещавшейся под лестницей, валил пар. По этой-то лестнице вверх и повел их Янко. Он вертелся вокруг своего учителя ласковым щенком, все хотел сказать что-то, да сдерживался, Показал дверь Лычковой и убежал. Менкины с лестничной площадки вошли прямо в комнату; навстречу им поднялась, уперев руки в бока, пожилая женщина. Американец дал ей время рассмотреть себя. Яснее всего на лице ее проступало внимание. Он назвал свое имя на американский лад, — «а это племянник мой, учитель».

Теперь женщина смотрела на них еще строже, даже сурово. Она будто подстерегала каждое движение на их лицах, чтоб угадать, зачем пришли. Она угадала, что принесли они злую новость, и тотчас сообразила — какую именно. Со вздохом склонила голову, ударила себя по бедрам. Похоже было, что она собирается накинуться на пришедших и крепко их выбранить.

— Умерла! — резко проговорила она таким тоном, будто и впрямь намеревалась ругаться. — А вы за ее вещичками, небось, явились?

— Да не за тем мы… — печально начал было американец.

— За тем, за тем самым. Ну и берите! — сварливо бросила Лычкова.

Крутая, настороженная к самой себе была эта женщина. Такие скорей затеют ссору, чтоб сердце сорвать, чем пустят слезу. И ей это вполне удалось.

С решительностью, не терпящей противодействия, она подошла к шкафу и столь же решительно выдернула из него узелок, увязанный в черный платок. Она взмахнула им, грозя, и бросила к ногам мужчин. Узелок упал легко, бесшумно — маленький черный комочек совести…

— Вот и все ее пожитки. Берите. Ведь вы ей вперед заплатили, а она не отработала, — угрожающим тоном произнесла Лычкова.

Американец ни слова не сказал в свою защиту. Поднял узелок, взвесил на руке. Передал племяннику. Обоих поразило, до чего легок он был.

— Что? Не верите? Тут все, — продолжала сердиться на что-то Лычкова, явно не желая беспомощно страдать. — Тут все, что она заработала за свою жизнь. Можете взвесить — вот все, чем владеет эксплуатируемый пролетарий…

— И это вы говорите мне? — еще очень мягко возразил американец. — Это я ее, что ли, эксплуатировал? Да я сам такой же рабочий человек, как Паулинка.

С ним, с таким грустным, невозможно было злобно браниться. И Лычкова, для облегчения души, вцепилась в Томаша:

— А вы, пан учитель, знали Паулинку?

— Мы вместе в школе учились, — сказал тот. — И детьми очень любили друг друга, но…

— Очень любили, да забыли о ней! — перебила его Лычкова. — Забыли! Что между вами теперь общего: вы учитель, она пролетарка!

Лычкова взяла узелок, развязала, стала при них перетряхивать тряпку за тряпкой — юбка, блузка, несколько штук нижнего белья.

— Это все! — опять воскликнула она.

В самом низу, к счастью, лежал детский вязаный чепчик. Этот чепчик Лычкова встряхивала дольше и яростнее остальных вещей, и губы ее кривились, и наконец она не выдержала — заплакала. Села на край постели, машинально разглаживая чепчик на своем кулаке. Из чепчика выпали какие-то бумаги. Лычкова посмотрела на свой кулак в чепчике и расплакалась уже без утайки, честно. Однако минута слабости была недолгой. Она вытерла чепчиком глаза и собрала с полу бумаги.

— Ну, садитесь уж, коли пришли, — более спокойным тоном пригласила она Менкинов.

Те послушно уселись. Молчали. Лычкова разворачивала, разглаживала Паулинкины документы. Спокойным голосом прочитала из рабочей книжки:

— «Паулина Гусарикова, место рождения… Дата рождения… Приписана к деревне…» В десяти семействах служила. До своих, постойте, до двадцати четырех лет. Жила с Ондрой Груном. Так. Мужа твоего немцы замордовали, отняли сына, а тебя, беременную, выгнали… — будто сама с собой разговаривала Лычкова. Потом, уж более мягко, обратилась к Томашу. — Значит, вы с ней вместе учились? Вот видите? Понимаете ли? Вот как кончает рабочий человек. Что вы на это скажете? — опять воинственно спросила она. — Что скажете, что сделаете? Говорите!

— Все это страшно, — сказал Томаш.

— Что? Страшно? — возмутилась Лычкова ответом учителя. — Не страшно, а зверство это! Зверства над нами творят! Работаем как лошади, на войну нас гонят, а мы против этого…

Она стукнула кулаком, в глазах ее сверкнула ненависть.

Томаш Менкина очень точно почувствовал, что эта женщина, эта работница с суконной фабрики, совершенно иначе воспринимает смерть Паулинки Гусарички, совершенно иначе относится к ней, чем они. Его, Томаша, и дядю Паулинкина смерть потрясла. Они понимали и, главное, глубоко переживали ту кривду, что сталась с Паулинкой, страшную кривду, которой «не выгореть в душе». Но причин этой кривды они не искали, не видели, не имели все время в виду, как то делала Лычкова. Для нее злая судьба Паулинки Гусарички воплощала судьбу всех рабочих, всего класса. Причиной Паулинкиной гибели были враги рабочих. Для Лычковой смерть Паулинки была не так трагична и, может быть, не так возвышенна, она приходила к человеку неотвратимая, как судьба. Лычкова хотела даже на саму смерть смотреть с точки зрения разума, она видела и хотела видеть ее причины. И она не сдавалась перед смертью, не желала быть покорной, она боролась как умела, боролась против расслабляющих личных чувств и знала, что не только она и Паулинка, но и все ей подобные так же вот единоборствуют со смертью и восстают против того, чтоб люди гибли так бессмысленно, как Паулинка. Томаш Менкина понял, что эта женщина, одаренная страстной ненавистью, не чувствует себя такой беспомощной перед ликом смерти, как они с дядей.

Американец торжественно объявил, зачем они явились.

Паулинка умерла среди чужих. Нет у нее тут никого, только они, Менкины, знают ее, да Лычкова, добрый человек. И надо бы — у него с души камень свалится, — чтоб ее достойно проводили и уложили в землю. Но если провожать Паулинку они пойдут только втроем, он боится, очень грустно будет всем. Никогда не выгорит в душе его кривда, нанесенная Паулинке. Хоть после смерти-то, чтоб не была она одна… Лычкова же, добрый человек, сама здешняя, так пусть позовет, кого знает, на похороны.

Лычкова обещала, что Паулинка уйдет не в одиночестве. Они еще увидят!

После этого посидели за столиком, потолковали о том о сем, как положено гостям. Томаш за разговором все теребил бахрому скатерти, потом провел пальцем по рамке настольной фотографии, на которую сперва не обратил внимания; машинально придвинул к себе этот свадебный снимок. И вдруг даже выпрямился — будто что-то озарило его. Невеста в белой фате, с букетом белых гладиолусов была очень красива, но и только. Как все невесты на таких снимках, она прильнула щекой к щеке жениха. Зато лицо молодого человека… такое мужественное, худощавое, тонкое лицо интеллигента, будто взрывалось непосредственной, самозабвенной улыбкой. Долго рассматривал его Томаш, не умея понять, — то ли он уже где-то видел это лицо, то ли просто оно ему нравится выразительностью черт.

Томаш поднял глаза от свадебной фотографии, отставил ее и встретил взгляд материнских глаз. В них сияла гордость. По этому взгляду он понял, что для Лычковой сын ее — солнечная радость. В жизни ее он занимает самое значительное место, в ее бедном и строгом жилье — самое почетное.

Когда Менкины уходили, Лычкова пригласила их зайти еще как-нибудь. Томаш завоевал ее симпатию. Она вспомнила, что уже слыхала о Менкинах. И о молодом учителе тоже.

— Янко Лучана знаете? Озорник, но славный парнишка. Хвалил вас, он вас любит, — сказала Лычкова на прощанье. — Сами знаете, дети, они враз учуют, какого убеждения учитель.

Когда вышли от Лычковой, на дворе их ждал Янко Лучан. Подбежал к своему учителю, стал ластиться к нему ласковым щеночком.

— Пойдемте к нам, пан учитель! Мама вас уже ведь приглашала, а вы обещали и не пришли. Правда, пан учитель, пойдемте к нам!

Янко Лучан был мальчик с характером честным, открытым, но большой озорник. В школе был непоседлив, невнимателен, и успехов достигал весьма посредственных. Симпатию нового учителя он завоевал с первой же минуты. И Менкина, как бы в благодарность отдав мальчику всю свою симпатию, старался сделать из него хорошего ученика. Надежда эта сбывалась будто чудом. Янко только и нужна была такая учительская благосклонность. Сначала заметно улучшились его успехи по менкиновскому предмету, а там и по остальным. Янко Лучан помог молодому, неопытному учителю прийти к важному открытию: глубокая человеческая симпатия учителя воздействует на детей столь же благотворно, сколь солнечный свет на растение. На Янко первом убедился Томаш, что обладает способностью завоевывать учеников своей страстной заинтересованностью к подрастающему человеку. Вот почему так мил был ему Янко. С первой минуты установилось меж ними скрытое, но чудесное, сладостное чувство интимного доверия.

Томаш Менкина простился с дядей и пошел за мальчиком.

Янко Лучан тихонько поскребся в дверь своей квартиры; и едва он до нее дотронулся, как дверь отворилась будто сама собой: какая-то девочка ждала за дверью условного знака. Менкина догадался, что Янко готовит ему сюрприз, который почитает ужасно важным.

Они очутились в темной маленькой прихожей; Янко рванулся вперед и одним рывком распахнул дверь в комнату.

В комнате за столиком сидели двое мужчин, поглощенные своим занятием. Они вскинулись от неожиданности, слышно было, как захлопнулась книга. Янко Лучан торжествующе провозгласил:

— Наш учитель пришел, наш учитель пришел!

Он устремил свой сияющий взгляд на одного из мужчин — явно не на отца, тот был старше, коренастее — и напряженно ждал, что будет, когда его учитель ступит в комнату.

Менкина сразу сообразил, что явился не вовремя. Мужчина помоложе, с очень выразительным и смутно знакомым лицом, нехотя подал руку, неразборчиво буркнул фамилию — вроде «Гучко» — и вышел.

Янко даже сморщился, съежился, так сильно был он разочарован тем, что сюрприз его не удался. Все лицо его было сплошное разочарование. Менкина и не очень обратил бы внимание на то, что кто-то вышел из комнаты, если б не разочарованная рожица Янко. Только по этому разочарованию и понял Томаш, до чего Янко хотелось, чтоб учитель встретился с человеком, которым мальчуган восхищался. Томаш понял, что Янко хотел похвалиться этим человеком и одновременно как бы наградить учителя знакомством с ним. Так что только благодаря своему ученику все возвращался Менкина к человеку, увиденному бегло, и все думал, кто бы это мог быть.

А ведь определенно он его где-то видел. И скорей всего — на фотографии… Ну конечно! Только что видел это лицо на свадебном снимке! Томаш мог поручиться, все говорило за то, что вышедший человек был сын сердитой работницы Лычковой. И его, Томаша, ученик восхищается им, в его семье говорят о нем. Но — почему? Томаш вспомнил первые дни своего учительствования. Янко Лучан тогда при всем классе задал ему вопрос: «Правда ли, что Польша исчезла с карты Европы?» Лучаны, Лычкова, ее сын Лычко думают, как сознательные рабочие. Лычкова кулаком по столу ударила, спросила: «Что вы на это скажете, что сделаете?» И так, верно, думают все, кто работает на суконной фабрике, кто живет в этом рабочем поселке. Несомненно, эти люди ближе всех к тому идеалу, который искал Томаш, блуждая по стране своей мечты.

Менкина очень недолго поговорил с Лучанами, чтобы не вышло невежливо, — не хотел держать Лычко на кухне, полагая, что именно в кухню он и удалился, — и поспешил к евангелической церкви.

Лашут сидел на скамейке перед церковью. Руки разбросал по спинке скамьи, будто распятый, ноги вытянул далеко вперед. Видно было, что давно оцепенел он в такой позе. Менкина тряхнул его за плечо — безрезультатно: тело приняло прежнее положение, как недавно — Паулинкино. Только широко открытыми глазами, загипнотизированный металлическим голосом, пялился Лашут на репродуктор.

А металлический голос в то время орал с наивозможной проникновенностью о неодолимых чарах родной земли. «Словацкий народ, в силу своей глубокой религиозности, привитой ему сыворотки христианства, как никакой другой народ в мире иммунен против большевистской заразы. Правда, и у нас, на нашей родине у подножия Татр нашлось несколько поднатасканных, натравленных бунтовщиков, коммунистов. Однако даже эта горстка людей, — гремел голос, — не осталась бесчувственной к сладким чарам родной земли. Несколько этих профессиональных разрушителей вернулось недавно из Москвы, из этого, знаете ли, «красного рая». Там их специально обучили террору и отправили к нам с рюкзаками фальшивых денег, до зубов вооруженных иностранным оружием…»

— Франё, тебя эта трескотня довела до столбняка? — тряс Томаш Лашута. — Скажи, Дарина пришла?

— Все пропало, Томаш! — выдохнул Лашут. — Оставь меня. Моя мысль не была гениальной.

— Какая мысль?

— Ты послушай, Томаш, что еще скажут про евреев…

«…Но вот эти фанатики, эти агенты красного Интернационала ступили на родную землю. Братья-гардисты, они вдохнули своими отравленными легкими наш воздух, воздух мира и порядка — и без единого выстрела, без каких-либо попыток совершить хоть одно кровавое дело, они поддались сладостным чарам родной Словакии, нашего жизненного пространства, и без боя сдались органам государственной безопасности. А ведь это были платные агенты, которым привили ненависть ко всему святому, всему словацкому. Так сломились они. А другие большевики, которые остались дома на расплод, почти все проходят курс лечения от красной лихорадки в санаториях Илавы и Леопольдова[16]. Говорю вам — мы уже очистили свою страну, как того требует от нас история и достойный мужей германско-словацкий союз. У нас коммунистов больше нет! В здоровой словацкой атмосфере этих воронов охватил смертельный страх. Братья-гардисты, они наделали в штаны! Братья-гардисты, пусть не только глаза, но и уши ваши будут на страже! — (Крики «Урра! На страж!») — Братья-гардисты, слушайте, о чем шепчутся вокруг. Распознавать тайных вредителей — ваша задача! Бросьте им вызов, скажите: выходите на свет! Сто стрел в ваши черные души, выходите на свет, если вы не бабы! Выходите же! Где вы? Я вас спрашиваю, большевики, жалкие агенты, бессильные разрушители, вас я спрашиваю, ночные совы, змеи: где вы? Скажите же, где вы, коммунисты?» — грохотал металлический голос.

Однако про евреев ничего более не услыхал Лашут.

Евангелическая церковь дрожала от приглушенного пения — верующие закрыли и окна и двери. Лишь к концу богослужения из церкви в полную силу зазвучала воинственная песня. Гремящий голос из репродуктора, взрывающиеся выкрики «Ура», «На страж!», сшибался здесь, на холме, с гуситским хоралом «Аще кто есть божий воин». Протестанты в церкви вспомнили, что они потомки гуситов, так могли ли они стерпеть, чтоб их голос заглушили медные трубы? Кто-то распахнул все окна и двери, и мощно гремел старинный хорал, голоса в церкви гудели, как над полем битвы. Лашут утирал капли пота на лбу — так било все это его по голове: с одной стороны — угрозы, с другой — боевой гимн…

— Не поедем мы сегодня в Теплицы, — с безнадежностью в голосе заявил Лашут.

— Да, чтоб не забыть, Франё. Я должен от себя и от имени своего дяди пригласить тебя на похороны, — сказал Томаш.

— На похороны? Себя самого, что ли, хоронить? С чего тебе взбрели на ум похороны? — будто спросонья бормотал Лашут.

— Умер человек.

— Как умер? Так же, как я?

— В больнице умерла моя… подруга, Паулинка Гусаричка.

— Странно.

Им приходилось кричать, чтоб быть услышанными в этом шуме. Наконец угомонились репродукторы. Отзвучал и хорал. Из дверей церкви хлынули молившиеся. Протестанты были одеты празднично, но шли строгие, молчаливые. От солидных глав семейств до детишек, каждый нес под мышкой толстый сборник песнопений. Лашут следил глазами за этим потоком воинственно-хмурых протестантов. Вдруг он воскликнул:

— Смотри, еврей! Ах я несчастный! Он случайно попал, или тоже крестился, как думаешь? — настойчиво вопрошал он себя и друга.

— Крещеный или нет, вот в чем вопрос, — засмеялся Лашутовой озабоченности Томаш да тут же и осекся.

Он тоже успел заметить, и не одного еврея среди потомков гуситов, а все семейство управляющего суконной фабрики. Управляющий Фридман, окруженный семьей, самоуверенно оглядывался, стоя перед порталом церкви. Фридманшу держали под руки два сына: один красавец, бывший студент-медик, второй, учившийся в консерватории, пресыщенный белоручка Дежо. Чтоб не испортить свои нежные руки, он не захотел, как то пришлось сделать всем, заняться каким-нибудь ремеслом.

А следом за Фридманами из церкви вышел с семьей доктор Вольф.

— Томаш, Томаш, украли мою гениальную мысль, на смех ее подняли!

— Да что с тобой, Франё?

— Не видишь, у всех у них — протестантские песенники. Смотри, как выставляются…

Дарина вышла с последними прихожанами. Подошла к товарищам, но ни слова не проронила. Была она серьезная, слишком серьезная, и такая бледная — ни кровинки в лице. Менкина воспринял это как некую чопорную, религиозную позу. Чужой показалась ему Дарина, пожалуй, потому, что вышла сейчас из церкви. Ему приятно было, он даже испытывал гордость, оттого что и она вместе со всеми протестантами пела гуситский хорал, однако спросил ее шутливо:

— Что, на бой поднялись?

— А тебе не нравится? — холодно спросила она. Ее задела шутливость Томаша в таком священном деле. — Мы всегда поем гуситский хорал, когда случается что-нибудь серьезное, — объяснила она потом, сама чувствуя, что говорит чужим каким-то голосом. И, помолчав, серьезно и гордо прибавила: — Арестовали нашего священника. Сегодня утром. Он принимал преследуемых в лоно церкви.

Лашут схватился за голову. Новость, услышанная от Дарины, доконала его, подтвердив все его опасения. А Менкине стало стыдно. Была у Дарины причина быть холодной и строгой, а он-то объяснял себе ее поведение религиозным высокомерием! Между тем предрассудки-то говорили в нем самом…

Так стояли они кружком перед церковью. Недоброе предчувствие наполняло Дарину и Лашута.

— Лашут, вы ведь приезжали к моему отцу по такому же делу? — спросила Дарина, страшась за судьбу отца.

Лашут молча кивнул, и Дарина решила:

— Мне надо съездить домой.

Они и не пробовали ее отговаривать. Сейчас же втроем отправились на вокзал. Как все разом перевернулось! В это воскресенье Дарина нарочно не поехала домой, чтоб встретить Эдит и пожелать счастья молодоженам. И вот ни у кого ничего не вышло. Право, нынче как-то никому не дается счастье…

Шагали, как лунатики. В узкой уличке имени Глинковской гарды сталкивались два потока: расходящиеся с митинга гардисты — и протестанты. Протестанты возвращались в центр города, а им навстречу, из костелов в центре, валили толпы католиков. Так встречались и сталкивались они каждое воскресенье, поэтому те и другие постепенно пришли к убеждению, что противная сторона нарочно так делает, провоцирует их. Католики думали: лютеране собираются со всей округи для того только, чтобы показать, как их много. Хоть бы они свои песенники-то не таскали! А то каждый карапуз с книгой ползет, кричит будто: и я лютеранченок! А протестанты думали: вот они, католики, правящая партия, глинковцы и гардисты, это они нас прижимают. Нашу школу имени Штефаника преобразовали в католическую…

На перекрестках останавливались кучки католиков и гардистов, — подсчитывали протестантов с песенниками, тайных сторонников унии чехов и словаков. На углу улицы Кузмани, в одной из таких кучек, сверкая голенищами сапог, стоял в офицерской форме Минар, рядом с ним Гапловский, бывший Герё — аризатор золотоочистительного завода. Гапловский показал подбородком на Фридманов с новенькими песенниками в руках — семейство управляющего с вызовом, гордо шествовало тесным рядком:

— Гляди-ка!

Минар шагнул к ним, смерил взглядом:

— Какая наглость!

Богатая семья высоко несла головы. Фридманы ничуть не испугались — рассчитывали на власть денег. Тем более они были спокойны, когда имели дело с Минаром, с этим известным гардистом, чьей слабостью были именно чужие деньги.

На вокзале было много народа. Со всего города приходили сюда за газетами, за сигаретами. А уж придя сюда, прогуливались или усаживались в вокзальном ресторане.

Разглядывать поезда, провожать их хотя бы глазами, если уж сам не можешь стронуться с места, было самым дешевым, но приятным развлечением, будящим воображение главным образом молодых людей. Их мечтательному взору и то уже казалось чудом, что поезда уходят и приходят, из дали в даль проносятся экспрессы.

Дорожная лихорадка овладела и Менкиной. Мысли умчали его далеко, и мигом очутился в солнечной стране — вместе с Дариной. И там жарко говорил ей о своей любви. Дарина, ты как девочка. Глаза твои… Душа у тебя красивая… И твои маленькие груди… Никто еще не гладил их. Вы за руки держались с мальчиком, один раз он погладил тебя травинкой. Я вылеплю из тебя прекрасную возлюбленную. Больше не будешь ты девочкой-пуританкой, Дарина, ведь я понимаю тебя, но все смеюсь… С тобой, Дарина, я не буду больше насмешником. Но что делать теперь, в эти времена? Не могу я смириться. Все выходит впустую, и любовь наша вышла впустую. Если б знал я, что стану делать — все бы прояснилось и между нами. А я не знаю еще, что буду делать. Но с этим, Дарина, я не смирюсь…

Очень сильно пожелал Менкина такого разговора, и так пристально заглянул в глаза Дарины. А у нее жилки в глазах набухали кровью, будто лопнули от сдерживаемого плача.

Она тоже думала: а ведь мы могли бы… Почему же? Томаш бесится и злится на все, даже на себя, все ему чего-то не хватает. А тогда он перестал бы беситься, уже не ухмылялся бы всему на свете. Томаш, как это было бы чудесно, если б могли мы сейчас вместе поехать, я в первый раз показала бы тебя маме, отцу. Мама моя, посмотрите на него ласково. Всю себя отдаю Томашу, как вы отдали себя отцу. Но что я знаю, что я знаю?..

На станцию ворвался красный экспресс — он ходил только по праздничным дням и останавливался только на больших железнодорожных узлах да в курортных городках. В Туранах он не останавливается — только во Врутках.

Дарина, взрослая, строгая учительница — она же маленькая, неопытная девочка — вся так и вспыхнула. Тревожно ей за отца, и все же блеснуло в мыслях: ах, можно ведь, ничего тут дурного не будет, да, можно сесть в этот праздничный экспресс… Выйти во Врутках, и Томаш проводит ее. Вместе пешком пойдут, или подвезет их кто-нибудь, а то и обратного поезда дождутся. А обратный поезд пусть будет хоть самый будничный, потому что на нем Томаш поедет обратно. Нет, сегодня она не покажет Томаша маме. Еще не время. Томаш не готов.

Из окна экспресса выглянула золотоволосая красавица. Лашут бросился к ней, не в силах дождаться, когда она выйдет из вагона; обе руки вскинул над головой, сдаваясь на милость своей обожествляемой. И она, еще через окно, протянула ему обе руки. Франё приподнялся на цыпочки, чтоб дотянуться до них губами. Так крашеная Златовласка публично приняла его преклонение. И уже после этого сошла по ступенькам вагона со своим чемоданчиком.

Томаш и Дарина тоже невольно схватились за руки в этом людном месте, совсем позабыли, что их могут увидеть ученики. Взглянули нежно на Лашута с Эдит, потом друг на друга. И подумали оба: Поедем? Поедем! Счастливые тем, что так понимают друг друга, стиснули руки. Поздоровались и тут же попрощались с Эдит, пожелав им… В суматохе Дарина вскочила на ступеньки вагона, потянула Томаша за собой.

Экспресс тронулся.

Они стояли, прижавшись, в коридоре вагона, и ни вздохнуть, ни улыбнуться не могли. Шел человек мимо, они еще теснее прильнули друг к другу, освобождая дорогу. Только когда прошел человек, Дарина опомнилась, отстранила Томаша, зато вздохнула с наслаждением и с наслаждением сказала наперекор собственному недоброму предчувствию:

— Вот мы и здесь, Томаш. И назад ты не можешь.

Томаш целовал ее волосы. Чертовски досадно — не в губы… Целовал, когда проезжали туннель. Дарина вдруг спохватилась, устрашенно шепнула:

— Томаш, ты билета не взял… — Эта мысль вернула ее к заботам и опасениям. — Я так боюсь за отца, Томаш…

Веселость их тотчас рассеялась. Слова командира Глинковской гарды не предвещали ничего хорошего.

Они все еще стояли в коридоре. Прошел проводник, билетов не спросил, пока не сели: в этом экспрессе ведь были и пассажиры дальнего следования. Проводник предложил им занять места. Они сели в купе, друг против друга. С опозданием Томаш подумал, что мог купить билет у проводника.

В купе, у окна, сидели только два пассажира. Один из них читал газету, из-за которой не видно было его лица. Другой, напротив первого, держал в руке французский журнал «Тогу-Богу». Когда в купе вошла Дарина, он положил журнал на диван и стал было смотреть в окно на Ваг, но все косился на Дарину, будто она так и притягивала его взгляд. Тут бы Менкине взять Дарину за руку, тогда перестал бы, пожалуй, чужой человек пялиться на нее. Да, так следовало бы Томашу сделать, раз уж они вдвоем пустились в это приключение, но Томаш не сделал этого. С первой минуты взгляд его упал на французский журнал — и готово, пропал, захватило его с головой. Ведь кроме любви к Дарине жил в нем могучий интерес ко всему, что происходит. Он так и вынюхивал, нет ли чего новенького. И теперь прямо впился глазами в иностранный журнал, брошенный на сиденье. С открытой страницы кричала сенсация: «Cœur Explosif!» — и загадочный подзаголовок: «Что же взорвалось — сердце, голова или мина?»

Менкина прочитал дальше о том, что некий Джери Вассиоски страдал язвой желудка и держал в своем термосе взрывчатку. Никто ничего не знает, даже кантональные власти. После взрыва осталась одна дыра — вилла, которую вы видите на снимке, похожа на пустую скорлупу.

Уединенная вилла в Аннемассе на берегу Женевского озера. Такой глядит теперь на озеро вилла Якуба Мейсснингера с Майна. Вид с озера. Вид сверху. На снимках — только закопченные стены с выбитыми окнами.

Натурализованный во Франции поляк, человек болезненный, пианист-виртуоз Джери Вассиоски, совершая турне по Швейцарии, застрял там. Тем временем пала Варшава и Франции был нанесен смертельный удар. Под грохот орудий слушал музыкальный мир, грустил гений Шопена, конгениальный пианист давал концерты, наполняя взрывчаткой сердце и голову… Как реконструировать дело, когда все, вместе с участниками, взлетело на воздух? Джери Вассиоски питался одним липовым чаем с молоком, в конгениальном пианисте было мало мяса и много нервов. В его квартире, улица Жан-Батист восемь, нашли большие запасы липового цвета и внушительную серию термосов. В двух из них остался осадок его чувств и мыслей… Пиротехники вскрыли термосы, подвергли содержимое анализу. С уверенностью можем сказать одно — дело Джери Вассиоски не представляет интереса для психоанализа, хотя здесь и замешана одна блондинка.

С хозяйкой дома, Мелани Мажюс, приключился нервный шок, когда она узнала… И эта приятная женщина дает показания. Дает показания шофер Бартоломе. Садовник, встречавший Вассиоски во время его одиноких прогулок, тоже говорит. Говорит владелец моторной лодки. Кантональные власти не говорят.

На вилле Якуба Мейсснингера, что на самой франко-швейцарской границе, собиралась международная компания, по большей части молодые мужчины. Высшие офицеры французской армии являлись переодетые в штатское. Господин Мейсснингер, бывший консул Парагвая, не довольствовался обществом жены и двух дочерей, он собирал вокруг себя множество молодых людей. Три дамы любили Шопена, пока… пока у Шопена были ключи от виллы. И больше того. В перерывах между отдельными номерами домашних концертов тщедушный виртуоз подкреплялся липовым чаем. Допустим, что таким вот образом, по мелким осколкам зеркальца в пепле, можно реконструировать всю историю. И если все утверждают, что Вассиоски не был психопатом, то встает вопрос: что же за взрывчатое вещество откладывал этот артист в своих мозговых извилинах? Сперва — в мозговые извилины, потом — в термосы…

— Весь мир сейчас интересуется истреблением, — по-французски заметил охотник со швейцарским значком на отвороте.

Менкина оторвался от журнала, поднял голову: что думает по этому поводу Дарина и другой пассажир? Но тот еще больше углубился в чтение газеты, как только Менкина посмотрел в его сторону.

— А в Словакии у вас тоже так интересуются истреблением? — спросил аристократический охотник.

Менкине не хотелось вступать с ним в разговор, а уж тем более — Дарине.

— Вы ведь наслаждаетесь тут глубоким миром, — опять сказал иностранец.

Менкина иронически поклонился ему, подумав про себя: «Да, да, мы прямо по уши погружены в мир». Однако он ответил в конце концов:

— Согласен с вами, сударь, интерес к истреблению носит всеобщий характер. Охотники живо интересуются стрельбой, но дичь — еще больше.

Менкина стрельнул глазом в угол купе. Что-то скажет молчаливый пассажир, все еще прятавшийся за развернутой газетой? Пара серых глаз блеснула поверх газеты холодной иронией. Менкина прочел в них одобрение.

— А ваше мнение? — прямо обратился Томаш к читавшему газету.

Тот опустил ее наконец, и Менкина прямо вздрогнул: напротив него сидел тот самый человек, который вышел из комнаты Лучанов, когда там появился Томаш. Сейчас этот человек разразился тихим смехом, показав все свои зубы. Он решил дать узнать себя. И смехом своим как бы говорил Менкине: «Ну что ж, смотрите, это я». Его беззаботный смех, его выразительное худощавое лицо сразу напомнили Менкине свадебную фотографию, которую он видел у Лычковой.

«Ах, это ты, герой моего Янко Лучана! Ты — Лычко», — с уверенностью сказал себе Томаш. Он посмотрел на него; так они молча познакомились, и сразу живейшая симпатия перекинулась от одного к другому. Для Менкины решающим было, пожалуй, восхищение Янко Лучана этим человеком и гордая любовь, с какой на Менкину, как на незнакомого, посмотрела мать Лычко. А Лычко, без сомнения, уже слышал о Томаше и составил себе о нем мнение. И улыбнулся он ему с такой добросердечной насмешливостью потому, что встретился с ним в присутствии Дарины.

— Да, интерес к стрельбе весьма широк, — сказал этот человек, подавая руку Менкине и Дарине; фамилию свою он опять назвал как-то неразборчиво, вроде «Гучко».

— А хорошо в горах, правда? Уж куда лучше, чем в купе. Не тянет вас туда?

Веселая улыбка предназначалась Дарине. Вершины Фатры купались в синем небе… Но Лычко вдруг вспомнил о чем-то, и лицо его сделалось строгим.

— Сегодня в Жилине арестовали вашего священника, — сказала он. — Многих теперь арестуют за глупость — очень уж наивно они действуют.

— Наивно, говорите? — возмутилась, будто защищая что-то, Дарина.

— Ну да. И сами сели, и для дела проку мало.

Дарина, думая об арестованном священнике, сказала обиженно, будто Лычко пренебрежительно отозвался о ней самой:

— По-вашему, это глупость — пойти в тюрьму за ближнего?

— Нет, и это уже кое-что. Однако, если б они действовали во имя самого дела — были бы осторожнее, и больше бы успели. Сейчас многие священники садятся в тюрьму только ради успокоения совести.

— Если вам этого мало — сделать хоть что-нибудь для человека и поплатиться за это свободой, — тогда я не понимаю… За что же и стоит страдать, как не за человека? — задиристо сказала Дарина. Спокойная речь Лычко почему-то раздражала ее.

— Пани учительница, — Лычко старался успокоить ее в своей добродушно-насмешливой манере, — как бы нам успеть понять друг друга до Вруток… Ведь для меня то дело, о котором я говорю, тоже означает: человек, люди… Люди сегодня и люди завтра это ведь все, но лишь тогда это становится всем… Впрочем, это уже программа, это общественный строй. История…

— Бррр, не говорите лучше об истории! — вмешался Менкина и насмешливо стал подражать голосу диктора: «Великий имярек вошел в историю…» Нынче все входит в историю. Даже то, что кто-то вступил в рейхстаг с левой ноги. Ни за что на свете не хочу я попасть в историю! История пожирает людей, как только матери рождают их. С меня хватило бы…

— Правда, скажите, чего бы с вас хватило? — с живым интересом, польстившим Менкине, перебил его Лычко.

— А в самом деле, чего? Чего бы хватило мне? — искренне вслух подумал Томаш. — Не знаю, пока не знаю… — Он и сам удивился своему выводу. — Вот если б когда-нибудь великие люди захотели бы не историю делать, а, например, башмаки для тех, кто не входит в историю, но тихо и скромно шагает по жизни… Нет, нет, не стоит из одной пропасти — из которой мы появляемся на свет — лезть в другую: в историческую.

Тут Лычко стал поглядывать на полки, словно собирался выходить; торопливо бросил в заключение:

— Ну, мы еще встретимся, не раз потолкуем, поспорим. А пока вот что: эти две пропасти не нравятся вам, пан учитель, так же, как и мне. Да третьей-то нет. Нет, и все тут. Приходится с этим считаться — нету третьей. А ведь вам хотелось бы ускользнуть от жизни через этакую дыру в голове… Но — нельзя: честный человек не имеет права таким путем бежать в удобную частную жизнь…

Поезд прошел последний туннель и подкатывал к вокзалу. Лычко опустил окна в купе и в коридоре, не обращая внимания на сквозняк, бегал от одного к другому выглядывать.

Несколько пассажиров вышли в коридор. Поезд остановился. Менкина сошел на перрон, за ним спускалась Дарина. Помогая ей спуститься, Томаш увидел, что Лычко стоит позади нее. То ли он заметил что-то подозрительное, то ли привычная настороженность предупредила его об опасности — кто знает, но только лицо его замкнулось, приобрело напряженное выражение. Глаза блеснули, как лезвие ножа, напряглись мускулы худого лица. Лычко пододвинул к ступеньке два чемодана. Низко наклонившись к Менкине, взглядом приказал, а голосом мягко попросил:

— Возьмите, несите…

И попятился в вагон.

«За ним слежка!» — пронеслось у Томаша в голове.

И он поднял чемоданы. Они оказались тяжелыми. Шагов десять пронес он их по перрону.

— Поднести? В камеру хранения не угодно ли? — подошел к нему носильщик и взял чемоданы, не ожидая ответа.

Менкина оглянулся — мол, что делать с чемоданами-то? Возле вагона увидел Лычко, который широко улыбнулся ему всеми зубами. Наверно, он смеялся даже, что обвел преследователей. Он дал Менкине знак, который можно было понять только так: «Брось чемоданы. Черта ли тебе в них!» Томаш нашел глазами Дарину — поток людей уже принес ее к выходу. Она даже не оглянулась. Не понравилось ей, что их сумасбродное бегство вдвоем превратилось в будничную поездку. Всю дорогу Томаш ни разу в глаза ей не посмотрел, и если уж говорить откровенно, он обращал внимание на что угодно, только не на нее.

Томаш побежал к выходу за Дариной.

— Ваш билетик, — потребовал контролер у выхода.

Впрочем, он бы, пожалуй, и пропустил безбилетника, да дорогу Томашу преградил носильщик, протягивая ему квитанцию из камеры хранения; сзади носильщика виднелись еще двое — весьма неприятные парни.

— Ваш билетик, — повторил контролер.

Менкина сделал вид, что шарит по карманам, а сам чертыхался в душе, зачем ехал зайцем. В эту неловкую, тягостную минуту ему вздумалось оглянуться. Экспресс уже тронулся. В последний момент с площадки спрыгнули несколько железнодорожников. А в следующий миг Лычко вскочил на ступеньку проходящего вагона, Менкина как раз увидел, как он уцепился за поручни. Густые волосы, пальто развевались по ветру. Менкина проводил его красивой мыслью: Лети, брат, лети, как ветер! Удивительно, как удалось ему ускользнуть? И вообще, что произошло? Он не совсем понял поведение Лычко. Видимо, тот полагал, что полиция следит не за ним, а за чемоданами. Странно, но похоже на то. Так можно было заключить по поведению Лычко. А когда носильщик подскочил, чтобы отнести багаж в камеру хранения, Лычко сделал знак: мол, брось чемоданы, уходи. Иначе ведь он и сам мог подозвать носильщика. Значит, Менкина был нужен ему, чтоб утвердиться в своей догадке. И ему, Томашу, следовало бы сразу метнуться куда-нибудь за вагоны. Может, тогда удалось бы уйти. А теперь — поздно. Дьявольски неприятный, хорошо откормленный парень сторожит каждое его движение, даже напомнил:

— Билет ваш спрашивают!

Из-за угла выглянула Дарина. Глаза их встретились. А Менкина понял уже, что дело плохо. Он быстро двинулся к ней, но те двое, будто только того и ждали, сейчас же схватили его с двух сторон. Большие, видно, специалисты были — у Менкины хрустнуло в локтях, он даже не закончил свой первый широкий шаг к Дарине. И так незаметно, смирно пошел он между двух парней, что, пожалуй, и Дарина ничего не заподозрила, хотя нетерпеливо ждала его за углом. Он не был в этом уверен, но не хотел привлекать к себе ее внимания, чтоб и ее не впутать в неприятное дело.

Его привели в помещение вокзальной охраны.

— Паспорт, — приказал хорошо откормленный парень.

Он тщательно рассматривал паспорт, то и дело сверяя фотографию с оригиналом.

— Откуда едете? — начал он допрос.

— Из Жилины, — неохотно ответил Менкина.

— Из Жилины? — удивился тот. — Ну, скоро вы? Предъявите ваш билет.

— Отведите меня к начальнику вокзала. Я уплачу за проезд.

У него вывернули карманы, просмотрели каждый клочок бумаги, найденный в них. — Куда едете?

— Как куда? Сюда, во Врутки.

— Вам известно, что из Вруток можно уехать в Мартин, в Быстрицу, в Липтов и куда угодно вообще. И даже можно сразу уехать назад, откуда приехали. Так вы приехали во Врутки?

— Во Врутки, я уже сказал.

— А можно ли узнать — зачем?

— Просто так. На экскурсию. Точнее говоря — на прогулку.

Менкине самому показалось неправдоподобным то, что он сказал. Железнодорожный служащий принес из камеры хранения два чемодана. Томаш опешил — значит, все это как-то связано с чемоданами.

— Словом, будете нам сказки рассказывать! Из Жилины, видите ли, поехал просто так, прогуляться, и захватил два тяжелых чемодана! Думайте лучше, что говорите.

— Хотел бы я знать, по какому праву меня допрашивают! — как гражданин, запротестовал Менкина.

— Ах, вот что вам хочется узнать, любезный! — насмехался откормленный парень.

Железнодорожник взвалил чемоданы на стол. Томаш сразу узнал один из них — по наклейке «Отель Эспланад». Он не спускал глаз с чемоданов, в то время как агент, то есть откормленный парень, в свою очередь подстерегал каждое движение на его лице. Замки чемодана с наклейкой «Отель Эспланад» щелкнули разом, крышка подскочила на шарнирах.

— Ваш чемодан?

— Нет.

Томаш устремил глаза в угол, под потолок. Сзади засмеялись. Железнодорожник вышел, закрыв за собой дверь. А перед Томашем все стояли глаза Лычко над краем газеты, из-за которой показалось его лицо. Вляпался я в историю. Неужели иначе никак нельзя было?

— Да, я поднес чемоданы. Но они не мои…

— Чьи же, скажите?

— Со мной в купе ехал один человек, по виду охотник из Швейцарии… — скромно начал Томаш.

Бешеный хохот. Откормленный агент, не раздумывая, выбросил из чемодана на стол четыре свертка — будто четыре раскаленных болванки, обжигающих руки.

— А ну разом, быстро: кому должны были передать? Первый, второй, третий, четвертый сверток. Кому? Нам нужны имена, не больше.

Агент, не отводя глаз от Менкины, ощупал аккуратно запакованные свертки; медленно развернул один из них, вытащил из-под обертки бумажный лист. Он производил все эти действия как бы между прочим, так как отлично знал, что именно было в свертках, и даже не ожидал сразу услышать правду.

— Я уже говорил вам, пан инспектор, со мной ехал какой-то швейцарский охотник, — излагал Менкина неправдоподобное; он и знал, что рассказывает неправдоподобное, сказку, что ни одному его слову не верят, и все же продолжал говорить. — У этого охотника, как я уже сказал, был на куртке швейцарский значок. Мы разговорились. Я ехал только до Вруток, а у него было много багажа, понимаете, как бывает у таких путешественников… И в суматохе, когда мы выходили из поезда, он попросил меня поднести чемоданы…

Он обстоятельно рассказывал о невозможном и неправдоподобном.

— Я вас слушаю, пан Менкина, говорите, говорите, видите, я терпелив с вами, только не забудьте в конце концов сообщить, кому вы должны были передать чемоданчики, — вставил агент.

Он прикидывался, будто сочувствует Томашу, конечно, как сочувствуют пленнику, которого крепко держат в руках.

Менкина продолжал свой рассказ, но уже напрягая все силы. Он яростно старался сообразить, что, собственно, случилось. Кого они ловили? — беспрестанно спрашивал он себя. — Чемоданы или человека? Если судить по вопросам, заданным ему вначале, то за кого они его принимают: за Лычко или просто за человека, который должен был передать чемоданы? Лычко смеется одними глазами, ускользает… Ему приготовили западню. А он, как дикий зверь, учуял западню. За Лычко охотятся. Лычко, как загнанный зверь, ускользает, пускается на хитрости. Томаш мысленно повторил все, что говорил ему Лычко, но вряд ли он все понял. Лычко сказал, например, что Томаш хочет ускользнуть через дыру в голове… И вот, по-дружески, человечно, сам толкнул его в западню. Бросил в холодную воду: плыви! Лычко ускользает, ускользнул… Красный экспресс весь — движение. Томаш закрыл глаза, и в голове его тотчас все пришло в движение: Лычко ускользнул. Им не поймать его. Нельзя. Нельзя, чтоб поймали. У Лычко чутье, как у дикого зверя, он вывернется. А я не назову его имени, не предам, — решил Томаш. Он испытывал жалость к себе за то, что был слеп, вовремя не сообразил. Ему бы задать стрекача… Так мне и надо.

— Ну хватит, пан Менкина, вы нам достаточно наговорили, — перебил его агент. — А теперь скажите, наконец, кому вы должны были передать квитанцию камеры хранения.

— Кому? Никому… — Тут у него зародилась мысль, и он спросил: — Зачем вы за мной не следили? Все точно узнали бы! И кому бы я квитанцию отдал, и тех четверых, которым передал бы свертки — первый, второй, третий, четвертый. И захватили бы разом всех, как теперь меня.

— Молчать! Нечего учить нас! — вскипел агент. — Наглость какая!..

Но он сейчас же овладел собой. Он с удовлетворением видел против себя партнера, который отлично понимает и свое и его, агента, положение, и знает, что ничто хорошее, ничто человеческое его не ждет. Агент явно, по какой-то извращенности души, сочувствовал арестованному и рассчитывал на такое же сочувствие с его стороны, полагая, что Менкина — коммунист, то есть человек, сознательно идущий на риск.

— Мы-то знаем, с кем имеем честь, — уже спокойно сказал агент. — Нам о вас известно больше, чем вы думаете. Вот что я вам скажу. Хитрец вы, понятно, стреляный воробей! Хватит с вас? Ну, а теперь пошли.

Менкина был даже доволен, услышав, что Лычко хитрец и стреляный воробей: значит, не ошибся в нем. Лычко ускользнул! Лычко ходит на свободе. «А то нелепо тебе так пропадать», — впервые дружески обратился к нему Томаш в мыслях. «Ты молодец», — подумал он еще. Лычко знал, что он на положении дичи, за которой охотятся. Вот почему он так рассмеялся в ответ на Томашево замечание о том, что и дичь не менее охотников интересуется стрельбой.

Агент-охотник предложил безболезненный выстрел в сердце своей жертве, которую держал на мушке:

— Признайтесь лучше. Ведь мы-то с вами знаем, в чем дело. Зачем же наводить тень на плетень? В конце концов, оба мы мужчины, и люди к тому же.

Менкина улыбнулся, не мог не улыбнуться такому сочувствию.

— Ей-богу, — побожился он в ответ на мягкое увещевание, — ей-богу, я правду сказал. Ничего я не знаю. Попал я в это дело ни за что ни про что, ей-богу, только пронес эти чемоданы шагов десять. Вот и все. Я и представления не имел, что в них было.

— Это узнаете? — агент, как картой, шлепнул об стол листовкой, сдаваясь — или делая вид, что сдается, — перед человеческим упрямством. — А ведь могли бы одним махом сбросить эту канитель с плеч долой. Отпираетесь — дело ваше. Однако не воображайте, будто так-таки и не скажете нам всего до конца. О-го, еще с каким удовольствием скажете, как еще размякнете! Не бывало таких, чтоб язык себе откусили, ничего не выдали. Итак, узнаете?

Менкина встал, подошел к столу посмотреть. Там лежал маленький плакатик, вверху — красные молот и серп. Плакатик был сделан очень привлекательно. Это так поразило Менкину, что он невольно протянул к нему руку и даже, кажется, улыбнулся. В тот же миг агент кулаком стукнул его по пальцам — наглость арестованного пробудила в нем бешенство. Ловко, молниеносно он хлестнул Томаша справа, слева по ушам.

Тут его потащили, затолкали в машину, сломя голову повезли обратно в Жилину. Сильные удары по ушам оглушили его. В голове зазвенело и звенело всю дорогу. Но больше болели пальцы. Сидел он впереди, рядом с шофером. А сзади стерегли его двое. Менкина свесил голову, пристально рассматривал ладони. На пальцах у него остался явственный красный след серпа и молота, на ладони зеркально отпечатались черные буковки. Несколько слов можно было даже прочитать справа налево: «Тисо… предатели… сознательные… свобода». И все эти слова пахли типографской краской. Так, сосредоточив взгляд на своих ладонях, мчался в машине Томаш. Голова словно омертвела от затрещин, и только в кончиках пальцев одной руки сохранилось чувство боли. А кроме этого он не ощущал ничего из того, что в такой полной мере опустошило его, освободив от всех прежних чувств, представлений и мыслей.

Въехали в Жилину. Промелькнула улица, по которой давно, целый час назад, он шел, понятия не имея о том, что на ней помещается полицейская казарма. Голова не думала, все в нем содрогалось от боли, он существовал теперь только как кусок живой плоти. Будто касался мира кончиками разбитых пальцев. В таком состоянии он все смотрел на свои пальцы, не думая ни о чем.

— Что там у вас? — спросил один из конвоиров.

— Отпечаток, — без мысли, без смысла ответил Томаш, рассчитывая — как в нормальной жизни — на юмор.

Один, другой, третий подошли, посмотрели его ладонь.

— И верно, отпечаток!

Засмеялись — им это было забавно. А Менкине все это казалось нелепицей, и он начал сомневаться в целости своего рассудка. Но тут один из агентов выложил на стол знакомые свертки с листовками, понюхал бумагу. Потер пальцем. Еще раз понюхал, словно розу. С удовольствием втянул в себя запах свежей типографской краски и выдохнул:

— Свеженькие.

За ним то же самое сделали остальные — понюхали, повторили:

— И правда, свежие совсем.

Менкина видел, как лицо первого агента светлеет.

— Он ехал из Жилины во Врутки… Стало быть, так: он действительно из Жилины… — Свежесть краски натолкнула его на мысль. Какую? Томаш вскоре узнал.

Он был звенышком в цепи, ячейкой в сети. Теперь следователи пошли от него не вперед, не стали больше допытываться, кому он должен был передать чемоданы, теперь хотели знать, от кого он их получил. Краска на листовках свежая. Если он ехал из Жилины, логически рассуждали агенты, значит, типография где-то поблизости. К ней-то и хотели они теперь прийти, от арестованного назад — к красной типографии. Он навел их на необычайно ценный след. Твердо уверенные в этом, они так и ухватились за него. Принюхивались к свежим листовкам. Где-то здесь должно это быть. И они, загоревшись, неутомимо обрабатывали Томаша.

Его посадили посередине. Трое уселись вокруг — верхом на стульях, повернутых спинками к нему. Сидели вокруг — пригнувшись, мясистые руки на спинках стульев, готовые кинуться на него. Наперебой бросали ему вопросы, говорили о чем-то таком, о чем он ни малейшего понятия не имел, но с упорством собак-ищеек всякий раз возвращались к типографии. Меньше чем в полуметре от себя видел Томаш их глаза, их руки. Двое носили толстые золотые кольца. С кольцами — больнее бьют. Судя по всему, Томаш еще был человек, как ни мало правдоподобия заключалось в этом, и эти трое еще были люди в том же неправдоподобном мире насилия, в котором он очутился. Больше всего он глядел в глаза агента, сидящего напротив него, тот первым учуял типографию. Вообще же то, что они могли смотреть Томашу в глаза и гипнотизировать его взглядом, зная, что будут его бить, было чудовищным абсурдом, который не укладывался у него в голове. Ничего в нем не было. Его сознание было — дыра, просто пустая дыра, как пустое пушечное жерло. Клубни их глаз высасывали его.

«Ничего нету во мне. Не ждите ничего», — повторял он про себя. А они до одури спрашивали все об одном и том же. И он, тоже до одури, повторял все те же ответы. Они испробовали на нем всевозможные методы допроса. Он ничего не сказал — нечего было. Знал одно только имя, но глубоко прятал его в себе. Впрочем, они даже не очень приставали к нему с вопросами о человеке в экспрессе, их ослепляло убеждение, что где-то поблизости скрыта красная типография. В конце концов, как упорствующего и не поддающегося ни уговорам, ни доводам рассудка, его отдали самому сильному из троих, этот, без сомнения, больше применял на допросах свою силищу, достойную подручного мясника.

— Вы, что называется, интеллигент, с вами надо понежнее, не с плеча рубить, — сказал Томашу этот человек. — Ничего, мы еще подружимся, — серьезно добавил он и всерьез протянул ему руку.

— Дайте мне вашу руку, — сказал он. — Ну-ка, дайте руку. Дайте руку, говорю! Ах ты свинья, давай руку! Руку, сволочь, или мокрого места от тебя не останется!

Пятясь по стене, Менкина обошел вокруг комнаты, но не желал подавать руки. Бешенство, видимо, лишило агента самообладания. В конце концов Томаш все-таки подал ему руку, расхохотавшись при этом, как невменяемый. То, что его заставили еще подать руку мучителю, совсем помрачило его рассудок. Агент был грязное животное, а Менкина превратился в идиота. Только в идиотизме и была меж ними точка соприкосновения. Счастье, что агент не пожал ему руки, как нормальный человек, а обеими своими лапами ломал ее до тех пор, пока Менкина не рухнул на колени, и тогда ударил ногой в живот.

«Где вы, коммунисты?» Гардисты измарали дегтем все заборы, выписывая на них этот призыв своего главного командира. Со всех заборов заводских окраин кричали слова: где же вы, коммунисты? Возле целлюлозной фабрики и суконной случались драки между рабочими и — по полицейским рапортам — неизвестными, маравшими дегтем стены и заборы. Если не считать этого, коммунисты не отзывались. Их столько пересажали за последнее время, что оставшиеся не показывались. Потому-то и отважились гардисты писать свои вызовы.

Томаш Менкина исчез. Директор Бело Коваль уже терял терпение, но все-таки продолжал посылать сторожа к нему на квартиру. Исчезла и Дарина Интрибусова: ни в понедельник, ни в последующие дни в школу она не явилась.

У американца Менкины по горло было хлопот с похоронами. Как-то остановил его директор школы, спросил по-добрососедски, как бы между прочим:

— А что, пан Менкина, разве ваш племянник женится?

— Женится? — удивился тот. — Дал бы бог, чтоб взяла его такая хорошая женщина, как пани учительница. Я их все вместе встречаю. Человеком бы стал.

— Племянник ваш, однако, не очень-то дорожит прочным положением с правом на пенсию.

— А чем тут дорожить, — гордо возразил американец. — На такое жалованье разве можно жить, как положено учителю? Нет, это надо чудаком каким-то быть, чтоб молодому парню да мало зарабатывать.

На такие американские речи директор уже ничего не сказал. А американец, хоть и похороны готовил, порадовался. Впервые после долгого перерыва выбрался он в Кисуцы, за Маргитой. Рассказал ей, что слышал от директора, будто Томаш жениться собирается. И невесту вроде хорошую выбрал.

— А мы с тобой, Маргитка, осиротеем в гнезде. Эх, передумать бы тебе, Маргитка! И ты лучше меня ведь знаешь, что всякий сын, как женится, к матери холодней становится. Так и с Томашем будет. Жена, дети пойдут…

Но самое большее, на что согласилась Маргита, Томаша мать, это поехать в город на похороны Паулинки.

В покойницкой очень им стало горько, что столько намучилась в жизни бедняжка, и все напрасно, и повяла вот, как полевая трава… Маргита и Менкина стали в головах и в ногах у гроба. Маргита читала молитвы. Она правильно поступила, когда послала Паулинку на исповедь. Американец ждал, когда же придут проводить Паулинку. Но никто не пришел — ни Томаш с Дариной, ни его близорукий приятель; не было даже Лычковой. В чем дело? А Маргитка знай шепчет молитвы, передвигает четки и не думает о том, как трудно уходила из жизни Паулинка… Только священник пришел, помолился над гробом, покропил мертвое тело — скорей, скорей, некогда… Спешить-то в таком деле неприлично, и священник с трудом скрывал, что торопится.

А вышли из часовни при покойницкой — на тротуаре их ждала целая толпа, человек сто; подошла Лычкова, и все тронулись вслед за гробом. Женщины и девушки несли венок, цветы. Менкина краем глаза увидел, что Лычкова, шагавшая позади, несет в руке Паулинкин черный узелок. Всю дорогу не шел у него этот узелок из головы. И правда — в нем поместилось все, что осталось на земле от несчастной…

Американец все думал об этом — на похоронах люди всегда ведь растравляют себя мыслями о печальном; но даже когда вспоминал о том, как померла Паулинка, почему-то не ощутил прежнего ужаса. Он шел за гробом, а мысль его все время отвлекалась. Спиной он чувствовал, что сзади мерным шагом следует похоронная процессия. Как воинская часть, шагали люди, и не было печали или сокрушения в этой колонне, быть может, потому, что так много людей шло строгими рядами. Эти-то люди, шагавшие позади него за гробом Паулинки, и занимали все его внимание. И поэтому не мог он сам испытывать печали.

В конце улицы, ведшей мимо гимназии и упиравшейся в ворота кладбища, рядом с евангелической церковью, дощатым забором был обнесен строительный участок. На заборе чернел намалеванный дегтем вызов: «Где вы, коммунисты?» — Менкина уже слыхал, что коммунисты все-таки ухитряются отвечать на вызов — то серьезно, то насмешливо. Кое-где под этими заносчивыми словами кто-то наклеил ответ: «В гардисты подались!» Что, если и эти похороны — тоже такой ответ? Слишком много народу для обычной погребальной процессии… Не превратятся ли проводы Паулинки в манифестацию? В руках Лычковой черный узелок. Видно, ее это работа…

Священник наспех покропил яму в черной земле, чтоб черви не точили безбожно христианское тело, прочел молитву, прося бога с милостью принять пред лице свое христианскую душу. Священник исполнил обряд, как машина, могильщики, как машина, опустили в землю гроб и взялись за лопаты. И тут Лычкова подала рукою знак: стойте! Нельзя же так просто зарыть человека… То же ощущение испытывал и американец Менкина, но он боялся и не знал, как разрешить загадку смерти.

Лычкова заговорила:

— Все мы, Паулинка, которые собрались тут, живем, как ты жила, и погибаем, как погибла ты. Мы люди сознательные. Нас всех с тобою связывает одно чувство, одни классовые узы. У нас отнимают и убивают мужей — как у тебя. И детей наших отнимают и убивают — как у тебя. Теперь, когда ты кончила свою борьбу, спи спокойно. Мы — сознательные люди. И мы тоже тогда успокоимся, когда победим. Но не раньше. Это мы тебе обещаем. Возьми же узелок свой, Паулинка! — Она подняла узелок над головой, чтоб все видели. — У всех у нас свой узел горя, у всех изработанные руки. А больше нет у нас на свете ничего, как не было и у тебя.

Она выпустила узелок, и он, как некий странный ком земли, упал на гроб бесшумно, но именно потому все явственно услышали его падение.

— Паулинка, товарищ наш, когда-нибудь мы похороним и наш узел горя. Этого мы все хотим, и когда-нибудь добьемся этого. Обещаем тебе. Ну вот и все, Паулинка, а теперь спи спокойно!

Больше ничего не произошло. Подождали, пока могильщики засыпали Паулинку Гусаричку, слова никто не промолвил. Тогда накрыли головы — иной манифестации не было. Американец тоже мог быть довольным. Смерть Паулинки уже не казалась ему такой напрасной, когда он попробовал посмотреть на нее, как смотрели эти люди.

Маргита все беспокоилась: куда подевался ее сын, что и на похороны не пришел. Даже согласилась остаться в городе на несколько дней — хотела повидаться с Томашем; да и, если женится, хорошо бы взглянуть, какую девушку он в жены выбрал. Американец ей о своих планах поведал, и Маргита охотно его слушала. Он подсел к ней, руку на плечи положил: мол, как-то теперь ей живется? Призналась Маргита: тоскливо немножко. Боится за душу сына. Изменился он как-то. Что-то засело у Томаша в голове, а говорит о другом. И когда она о нем думает — то уж не так, как прежде… Американец утешал ее — за душу Томаша бояться нечего. Такой человек, как Томаш, никогда ничего дурного не сделает, он верит ему… Слово за слово, и опять американец вернулся к своим замыслам. Собирается, мол, купить или арендовать заведение одно, трактир — золотая жила! «У ворот» называется. Там и пивной зал и, знаешь, Маргитка, большая гостиница с кафе. А то уж люди спрашивать его стали при встрече — неужели он так и думает жить, словно войне еще годы тянуться! Вот и Мотулько пристает, впрочем, она Мотулько не знает. И Минар, домохозяин-то нынешний, уже такие вопросы задавал. Менкина и не подумал бы, что в Минаре есть человеческие чувства. Намедни остановил меня, спрашивает — долго ли собираюсь жить, как пенсионер. Это, верно, жена его подослала. Говорит: а не заняться ли вам каким-нибудь делом? «Да ведь я, как сами знаете, американский гражданин», — отвечаю. А он мне: «И это, мол, можно уладить». Он-то и намекнул мне, что трактир «У ворот» как раз то, что мне надо. А может, просто хочет выжить меня из дому. Как знать. Или вдруг человек в нем заговорил? А заведение предлагает хорошее: еврею принадлежало. Берите, говорит, пока за гроши отдают.

По понедельникам, средам и пятницам мужчины ходили в баню. Парная баня Мичушко через день работала для мужчин, через день — для женщин. Естественно, баню больше посещала публика с рабочих окраин, жители старых домов, антисанитарных квартир, где не было ванных.

В последнее время и среди так называемой «гнилой интеллигенции» завелась мода ходить по понедельникам в баню. Эта забавная идея первому пришла в голову судье Стратти. Так как в то время во всем видели политику, то и посещениям парной бани приписывалось политическое значение. Так что ту горстку интеллигентов, что парились в бане вместе с рабочими, приверженцы словацкой государственности и гарды почитали вполне созревшей для лечения в Илаве. Но поскольку вряд ли возможно было донести на кого-то или арестовать кого-то за посещение бани, то таковое стало своеобразной формой протеста против того, что творилось в Словакии да и во всем мире. Недовольные интеллигенты со всеми удобствами протестовали по понедельникам в бане; наслаждаясь этим отдыхом для души и для тела, перебрасывались ироническими замечаниями обо всем на свете. И с каждым понедельником увеличивалось расстояние между посетителями бани, с одной стороны, а с другой — аризаторами, гардистами и вообще всеми, кто рассиживался в трех-четырех городских кафе, играл в карты и не вылезал из бара, как разбогатевшие выскочки.

В понедельник недовольный судья Стратти наткнулся у книжного магазина Ружички на другого недовольного: Лашут рассматривал в витрине книги, комкая рукой в кармане свернутые трубочкой газеты — все выходящие в Словакии газеты. Оба знали друг друга только в лицо. Однако для тех времен ничего странного не было в том, что судья подошел к Лашуту, смерил его пытливым взглядом, и носом втянул воздух, как бы принюхиваясь к политическому запаху, исходящему от этого столь же недовольного человека.

— Пойдемте в баню, — вдруг предложил судья.

Лашут огляделся, будто в тяжком похмелье. На площади зеленели березки под сенью развевающихся золотых одежд девы Марии, собравшейся вознестись. Удивленный взгляд Лашута как бы говорил, что если он не ошибается, то на дворе, судя по всему, славное время года — весна, а может, даже и лето.

— Слушайте, пойдемте в баню! — нетерпеливо настаивал судья Стратти. — Просто видно, что вы уже созрели…

— В баню? — не понимая, удивился Лашут.

Ужасная штука — идти сейчас в баню. С таким же основанием его могли пригласить в синагогу или на тот свет. Чепуха эта, правда, чем-то привлекла Лашута, но все же он не хотел соглашаться. Баня помещалась в темном, полном пара, подвале. А здесь, на земле, — зеленая весна, и уж она-то до страшного суда не изменит своим цветам, это одно несомненно. И Лашут не желал соглашаться с тем, что под землей, в бане, приемлемее, чем здесь.

— Право, пойдемте, — выпарите из себя всю мерзость, — уговаривал судья, зная, что мерзости не может не быть у Лашута в душе. — Выхаркнете всю пакость, что засела в горле у вас, во всем теле. Пойдемте! Уж больно пар хорош. Как в пекле.

Нет, Лашуту не хотелось покидать зеленый мир. Березки под статуей девы Марии стояли такие зеленые… Никаких слов он не произносил, только в мозгу застряла несомненная истина: день — зеленый. А судья все уговаривал, он прямо загорелся от того, что Лашут так безнадежно недоволен. Судья видел в нем человека того же сорта, какого был сам. И ужасно ему вдруг захотелось убедить Лашута, прямо как какому-нибудь религиозному фанатику, ищущему спасти чью-то душу.

— А я вам там скажу кое-что для вас интересное, — завлекал судья.

Лашут вынул из кармана газеты, свернутые трубочкой, и приставил ко рту. Во всех газетах под разными заголовками была одна и та же сенсация. «Еврейские паршивые овцы в стаде Христовом», — писал «Гардист». «Таинство крещения — орудие провокации», — гласил заголовок в «Словаке», а ниже красовались подзаголовки: «Евангелические священники сдали в аренду евреям цитадель нации. Око общественности проверило книги записей…» Далее, в позорной рубрике, газеты обнародовали фамилии священников и фамилии всех евреев, принятых в лоно протестантской церкви. Первым в колонке значилось имя Эдит Солани.

…Они так и не поженились. Не уехали в Теплицы. Меланхолически съели свадебный ужин одни — без Томаша, без Дарины. Заперлись в квартире у матери. Решили пока что вообще никуда не выходить. Сослуживцы потом уже прислали ему с рассыльным ручной оттиск «Гардиста» с последней сенсацией. Сенсация эта была, как бомба. Это был конец. Эдит сказала: «Теперь ничто тебе не поможет». И хлопнула дверью…

Наконец Лашут сдался, пошел в баню с судьей, ступеньки вели с тротуара вниз, в подземелье.

— Изволите с или без? — спросил чисто вымытый парень, во всем белом, как пекарский ученик.

— Пусть будет с, — безучастно решил Лашут.

Другой юноша в белых трусиках откинул перед ним занавес на одной из длинного ряда кабин. Судя по всему, здесь должен был Лашут раздеться. Он раздевался как во сне. В горячем влажном воздухе обоняние дразнил потный человечий дух. Лашут уныло оглядел свое тщедушное тело, белое, легкое, будто из пены. Юноша принес ему белую набедренную повязку и отодвинул занавес с неопределенным жестом: пожалуйте. Обнаженный Лашут сам себе казался абсурдным. Голова была набита мыслями. Он машинально соскребывал ногтем омертвевшие кусочки кожи: очутившись столь неожиданным и неправдоподобным образом голым, как обезьяна, он даже и несчастным-то не мог всерьез оставаться.

…«Тебе не обязательно жениться на мне, — грозилась Эдит, когда он дал ей прочитать оттиск «Гардиста». — А мне плевать! Мне все равно. Только незачем было уродовать себя».

Эдит горько жалела о том, что решилась на операцию. И хорошо, что она страстно горевала по прежнему своему носу, по крайней мере, не могла так бесповоротно думать о том, что всякая надежда на счастье бессмысленна.

«Но, Эдит, мы ведь можем и так жить вместе!» — придумал Лашут выход из положения.

Она перестала оплакивать свой нос, ухватилась за эти слова:

«Действительно, почему бы нам не жить вместе?»

Пришли к выводу — можно жить вместе и так. Главное, чтоб быть вместе. А если это главное, то все прочее безразлично — так утешали они друг друга. Однако… такое сожительство не давало защиты Эдит. А Франё хотел ведь спасти ее в браке с арийцем. Эх, лучше не думать!.. Мать ушла куда-то в гости, значит, наверняка не скоро вернется. И вдруг Эдит сама начала раздеваться. Франё испугался. Женщину раздевать должен мужчина… Такое было у него представление, прочное, как религиозная догма.

«Эдит, опять ты делаешь назло себе, — сказал он. — Как со своим носом», — хотел он добавить и не решился. Никакой радости он не испытал. Он хотел, хотел ее ласкать, но только мучился этим желанием. Эдит красивая девушка, она в тысячу раз красивее, чем он когда-либо думал. А он — здоровый, молодой, и вот — ничего: потому что нет между ними настоящего, свободного влечения друг к другу. Просто оба чего-то судорожно хотят: она хочет быть благородной, чтоб Франё не думал, будто ей нужен брак с арийцем. А он, если уж так дело обернулось, страшно хочет быть хорошим любовником. И не может ничего. Все потому, что голова лопается от дум. Хотят оба отдаться друг другу — и нет сил у них сделать это.

«Франё, ты все думаешь, — старалась успокоить его Эдит, — не думай…»

Но ведь и сама она все думает, если не о чем другом, так о том, что Франё все думает. О чем-то он все думает?

Эдит рассуждает, рассуждает Франё… Наконец им становится ясно. И так теперь ясно у них в голове, что с такой ясной головой им скорее подобало бы сидеть в кафе за столиком…

…С добродетельной набедренной повязкой очутился Лашут в белоснежном зале, стены тут были выложены кафелем. Посередине был бассейн. Вокруг него стояло несколько мужчин без набедренных фартучков. Лашут узнал управляющего ремесленным училищем инженера Блашко и Голлого, делопроизводителя в адвокатской конторе. В бассейне плескался кто-то. Блашко и Голлый, упершись одной ногой в кромку бассейна, с необычайно глубокомысленным видом смотрели в воду.

«Ах вот как они протестуют», — насмешливо подумал Лашут. Эти люди были чужды ему.

В зеленой воде человеческое тело казалось студенистым.

— Смотри, не смой всю грязь! — крикнул Голлый судье. Волосатый, как кабан, Стратти плясал под душем.

— Что же вы хотели сказать мне, пан судья? — спросил его Лашут.

Но Стратти сначала ответил Голлому:

— Сам смотри берегись, не то тебя по черной душе узнают! — Тут он вспомнил и о Лашуте, оглядел его тощую фигуру. — Ах, да… А правда вы не коммунист?

Такая манера была у Стратти, когда он разговаривал с равными себе: будто выстреливал мысли, приходящие в голову как попало, без связи друг с другом.

— Почему вы спрашиваете?

— Не похожи вы. Для коммуниста вы слишком брюзгливы, как и все мы. Или — все же? — перебил он сам себя, заметив, что слова его не по вкусу Лашуту. — Впрочем, я вовсе не собирался допытываться, кто вы, да что вы. А вот что я хотел сказать вам: будьте осторожны!

— Это в каком смысле?

— А в том, в каком я вам говорю: надо вам быть осторожнее, поскольку вы работаете в типографии.

— Разве так уж опасно работать в типографии?

— Скажу сугубо доверительно: вас часто видели с учителем Менкиной.

— А что с ним?

— Мне рассказывали анекдот о том, как текст листовки отпечатался у него на пальцах.

— Причем тут листовка? Что случилось?

— Да вроде хотят во что бы то ни стало выжать из него, где печатают листовки.

Стратти не сразу открывал карты, по судейской привычке наблюдая за Лашутом. Он даже схватил его за обе руки, осмотрел ногти, будто хотел узнать, делает ли Лашут маникюр; это тоже была манера у Стратти — ловить врасплох даже друзей и знакомых, словно на нескончаемом допросе.

— Да в чем дело? — Лашуту уже стало не по себе.

— Дело расследуют специалисты повыше меня. О Менкине я слышал только краем уха. Читали вы литературу на заборах?

— Читал, — ответил, как на допросе, Лашут.

— «Где вы, коммунисты?» Известно, кто исписал заборы такими воззваниями. Ну, а ответ читали?

— Нет.

— Значит, встаете не рано?

— А что? Ну, не рано.

— Те, кто встает пораньше, читали ответ. Нет, вы действительно поздно заспались, что не знаете? Правда не знаете?

— Правда, — угрюмо буркнул Лашут. С тех пор, как он расстался с Менкиной, весь интерес его поглощало собственное несчастье.

— А вот что ответили там на вопрос «Где вы, коммунисты?» — «В Глинковской гарде!»

— Ну и что?

— Нынче у людей обычно под ногтями черная грязь. Один человек пренебрег этим, не вычистил ногтей — и попался. В том-то и заключался его промах. Надо было следить за ногтями, хоть и рабочий. На одну минуту задержал руку на дверной скобе, вот и заметили, что, странное дело, грязь у него под ногтями не черная, а красная.

— Ничего не понимаю.

— Между тем, все очень просто. Скипидарная краска вообще плохо смывается. Ответ был написан красной скипидарной краской. Ну, домашний обыск. И нашли за потолочиной красную кисточку, а в печной золе — коробочку с краской.

— Кто попался?

— Пока что один Менкина да еще этот, не знаю фамилии.

— И вы думаете, они заговорят?

— Заговорят. Поэтому я вас и предупредил.

— Ну, это еще не факт.

— Почти что факт. Это я вам говорю как специалист.

Стратти сам улыбнулся тому, как сказал о себе: «специалист».

— И вы думаете, что этот — жаль, не знаете его фамилии, — будет говорить?

— Судьба Менкины вас не так волнует? А кажется, именно он держится, несмотря на избиения…

Лашуту стало стыдно. Стратти так смотрел на него, будто он стоит голый перед призывной комиссией. Лашута терзало сознание, что тело у него слабое. Что, если и его будут бить? Он выждал, пока Стратти отвернется, и тогда только вслух высказал свое сомнение:

— Как думаете, пан судья… Вот я мог бы перенести побои?

— Как я об этом думаю? Никак, — раздраженно ответил Стратти, потом, видимо, тоже устыдившись, вдруг добавил: — Для того, чтобы выносить побои — я сужу по практике допросов — одного убеждения мало. Люди с политическими убеждениями точно так же, как и христиане, носят врага в собственном теле.

Он отвел глаза, не хотел видеть, какой Лашут хлипкий, не хотел видеть обреченного, а что Лашут обречен — в этом Стратти как судья не сомневался.

— Ну, пойдемте же! Раз пришли — чего же колебаться? — подбодрил Стратти Лашута, увидев, что тот уже подумывает об отступлении.

Густые клубы пара окутали их, едва они открыли дверь. Изнутри на них закричали осипшие голоса, чтоб скорей закрывали. Лашут наткнулся на чье-то скользкое тело. На всякий случай сел на скамейку у самого входа, чтоб переждать, когда привыкнут глаза.

— А я думал, вы лучше знаете Менкину, — сказал Стратти.

— Да я, собственно, совсем его не знаю. Даже не подозревал, чтоб его могли за что-то арестовать, — сознался Лашут.

По скамейкам, горячим и скользким от пара, елозили интеллигенты, знакомые Стратти. К одной из стен была пристроена как бы дощатая лестница, на каждой ее ступени валялись тела. То и дело кто-нибудь слезал оттуда, обливался из ведра холодной водой, встряхивался… Тут и впрямь было как в пекле.

— Не понимаю, — произнес Стратти, — как коммунисты могут рисковать людьми. Их деятельность не имеет значения. Листовочки! И ради них обрекают своих людей на тюрьму. Я еще понимаю — сесть за решетку во имя великого чего-нибудь…

Лашут ничего против этого не возразил. Интеллигенты, знакомые Стратти, валялись на полках, поднимающихся как ступени, от пола до потолка. И казалось Лашуту, что тела их не более, чем сгустки пара в парном тумане. Его охватывало уже знакомое чувство безнадежности. Он признался сам себе, что ничем не отличается от этих интеллигентов, и громко спросил, повторив еще вопрос:

— Во имя великого? А что такое — великое?

— Да, вы правы, правы, — поспешно согласился с ним Стратти. — Если кто ставит свои личные делишки превыше всего — зачем же ему руку в огонь совать? Я тоже так думаю, но…

Судья Стратти и в мыслях своих словно на волнах качался. Он понимал — распространяя это и на себя, — что человеку, убежденному в собственной ничтожности, все прочее представляется еще более ничтожным.

— Ах, наплевать, — заключил он.

— Если плевать, то как следует, — подхватил Лашут. — Так ведь тоже можно думать.

— Можно, — опять согласился Стратти.

— А потому…

— Значит, вот что — великое дело: поднять все на воздух?

— Видимо, да.

— Да, но листовки — не взрывчатка, — бросил Стратти.

— А если? — возразил Лашут.

Но Стратти уже допускал, что ему, например, приятно читать на заборе красный ответ.

Едва-едва уговорил американец Маргиту, и она собралась с ним в город как бы на смотрины. Ее первым словом было:

— А Томаш?

— Уроки у него. Не может встретить нас.

— А его нареченная?

— И у нее уроки. Они ведь вместе учительствуют.

Подошли к гимназии, стали ждать. Вот хлынули на улицу ученики, вышли и учителя.

— Послушайте, а где учитель Менкина? — спросил одного из них американец.

Учитель ответил:

— Хотел бы я знать, где он. Уже несколько дней не приходит в школу. О нем совершенно ничего не известно.

Стало быть, зря ждали в тот день мать и дядя. Не дождались они Томаша и в следующие дни. Томаш не появлялся, словечка не передавал. Ни слуху о нем, ни духу. Куда девался? Все это время Маргита была как на угольях. Американец ей виллу, город показывал, в кино водил. Ничего не скажет Маргита — очень он о ней заботился. Только не для забав она приехала-то. Ни глаза ее, ни мысль ничего не воспринимали, раз не было Томаша. И среди такого множества народа даже невесту Томаша, и ту не встретили. Не на что было смотреть Маргите, не на что радоваться. Била она крылами, как спугнутая птица.

— Да посиди ты, Маргитка, не будь такая, словно первый раз в городе. Потерпи, — утешал, успокаивал ее американец.

Потом стал причину придумывать, отчего Томаш пропал. Видно, Томаш и Дарина слишком уж загляделись друг на друга. Да, с обоих это могло статься; загляделись, не видят, не слышат ничего вокруг. Ушли вдвоем, и весь мир забыли. Где-нибудь в горах милуются. Надо Маргите знать — нынешние молодые люди, право, не ждут родительского согласия или поповского благословения. А оба как раз в таком возрасте, что порвали б железные цепи, если б их врозь приковали. Так пусть же Маргита успокоится, поживет недельку без забот.

И чего плетет, глупости выдумывает! Не верит она ему, и все тут. Не такой Томаш человек, чтоб таился, от матери скрывал, что женится. И нареченная его, коли она порядочная, как говорят, тоже пришла, показалась бы. Уж, наверно, не такая она бессовестная, зачем обижать! Наверно, пришла бы, сказала: пусть ты деревенская бабка и сыну своему приказывать не можешь, а все же ты ему мать, так хоть знать-то тебе надо: беру я твоего сына на веки вечные, а сейчас мы с ним хотим удрать куда-нибудь, где нас никто не увидит, не услышит, не узнает.

— Ах не утешай ты меня, Янко, — говорила Маргита, — я-то знаю, неладно с ним. Знаю, знаю я это.

Кто скорей всего будет осведомлен о Томаше? Да директор, конечно!

К директору пойти Маргита не смела, чтоб не позорить сына — мол, как это так, что родная мать ничего о нем не знает, да и боялась она, очень боялась. И теперь, когда молилась за Томаша, воссылала за него свои молитвы-молнии или мысли о нем перебирала, оставалось после него пустое место, и с каждым разом пустота становилась пустынней. Ох, не дай бог, а, видно, зло ему приключилось. Делать нечего — побрела мать к директору.

— Пан директор, пожалуйста…

Один разок лишь глянула на него — и догадалась: знает, уже знает о Томаше директор!

А директор и не посмотрел на нее. Как услышал, что она Томаша мать, весь надулся, насупился, нахмурился, рассердился. Так и видно, что настроился обрезать: «Вот вам, женщина. Хороший сынок у вас». Директор уж и пальцы слепил, руки сжал, как разожмет руки, так и ударит ее страшным словом.

Просит Маргита милосердного слова:

— Пан директор, вы ведь начальник ему, скажите: Томаш, сын мой, где он?

Тут директор и впрямь руки разжал, по голове мать ударил:

— Арестован…

Только и сказал. Злобу, душившую его, так отфыркнул, чтоб не сказать еще большей жестокости.

У Маргиты в сердце кольнуло, будто толстой иглой проткнули его, да еще и нить насквозь протянули. Ой, сердце мое! Свет померк в глазах. Все закачалось. Что-то страшное обрушилось на нее, придавило. И под тяжестью этой начала из нее вся-то волюшка вытекать, и текла, текла, как кровь из раны. Слабела Маргита; вдруг увиделось ей, будто тонет ее Томаш. Закричала:

— Спасите! Спасите его, пан директор, добрый человек, прошу вас!

А директор еще строже нахмурился. Закусил удила добрый человек! Тверже твердого стал, как скала каменная. Такое позорное клеймо! Клеймо на гимназии, и на нем самом. Именно потому, что был Бело Коваль по натуре добряк, такое клеймо должно было сильно мучить его. Разве не унижался он, не ходил сам к этому сопляку? Не выложил перед ним душу свою на ладонь, не предостерегал, не прощал? Пусть теперь жнет, что посеял, и мать его тоже! Пусть мучаются.

Маргита мгновенно уловила упорство, учуяла жестокость директора. Такой разве поможет? И ни звука больше не проронила она о помощи. Спросила только:

— Куда его дели?

— Этого я вам сказать не могу. И не узнаете вы этого, — ответил директор. — Арестовали — и все.

— Не узнаю? Даже этого мне не скажут? — повторила Маргита, как бы вопрошая: «Да куда это я, грешная, попала?» — Даже матери не скажут, где сын ее…

Только это и сумела она еще произнести. Она как бы потеряла всякое соображение — ни себя не сознавала, ни того, что стоит здесь, настолько силен был удар. Широко раскрытые глаза уставились в пространство. Она опустилась на стул. Теперь ей было все равно. Только придя немного в себя, принялась она причитать. Тонет Томаш у нее на глазах, а спасти его она не может — пропасть пала между нею и сыном, море глубокое. Безмерный ужас охватил ее — тот ужас, который испытывают перед тюрьмой простые деревенские люди.

А директор так: прием посетительницы окончен. Откинулся на спинку кресла, ждал с нетерпением, когда бабка уберется.

— Прошу тут не голосить, — сказал он.

А Маргита не понимала даже, что ее гонят, встать с места не могла. Директору же отчего-то не пришло на ум взять ее под руку да и вывести хотя бы из кабинета. Его тоже, беднягу, удерживал суеверный страх, словно надо было коснуться осужденного, которого ведут к виселице. И он пошел за женой — пусть как-нибудь поможет избавиться от неприятной посетительницы.

Пани директорша вскоре пришла — румяная, руки толстые, хотя и видно было — рабочие. Она чему-то улыбалась, потирая свои толстые руки; ласково обратилась к несчастной женщине:

— Знаю, бабка, ваш сын арестован, а вы не плачьте.

Пани директорша, мясницкая дочь, понравилась Маргите. Хоть и госпожа, а сердечная. Чем-то она напоминала экономку священника у них в деревне, и Маргита сразу сочла ее добрым созданием, при котором можно поплакать, кому горе свое излить.

В самом деле, у Маргиты сразу полились слезы, а с ними и слова. Рада была выплакаться, выговориться перед первым человечным человеком. А пани директорша внимательно слушала ее да еще приговаривала: «Говорите, говорите, милая, что вас мучит. Ваша правда, так вот мается, мучается всякая мать»…

— Где же, где мой Томаш? — горевала бедная Маргита. — Да я хоть на край света за ним пойду, узнать бы только, где он…

— Душа моя, не убивайтесь, — сказала пани директорша так твердо, уверенно, что надежда тотчас ожила у Менкинки.

— Госпожа моя добрая, вы все знаете, дайте матери совет, куда обратиться…

— Куда? А вы отправляйтесь-ка в Бановцы.

У пани директорши для всех бед был один совет. У попа на всякий грех есть лекарство: «Прочитай, душа христианская, столько-то «Во здравие» и столько «Отче наш», и простится тебе!» У пани директорши было другое средство. Всякий раз, как приходила беда к кому-нибудь из знакомых дам — у одной кого-то в Чехию собирались выдворить, другой нужно было сына от военной службы, а то и от фронта, избавить, — пани директорша держала наготове один совет: «Отправляйтесь в Бановцы». Так и Менкинку она уговаривала:

— Вам, бабка, прямо в Бановцы дорога. Там найдете помощь. Сразу и поезжайте, увидите, я права. Ездила туда пани Вавришова — у нее муж в Чехии, понимаете. И пани Кулишкова, у нее муж сам чех. Сотник Кулишек, муж-то ее, рад бы остаться в нашей армии, да кто-то — недруг всегда сыщется — оговорил его, будто он по-прежнему сторонник чехо-словацкой унии. И Фридману, управляющему суконной фабрики, я советовала съездить туда. И всех он выслушал, все ему благодарны. Это я про пана президента и вождя нашего, вот ведь, глава государства, первый человек, как он скажет, так и будет, а каждое воскресенье домой ездит, в свой родной приход. И каждое воскресенье сам святую мессу служит за прихожан своих, за всех словацких католиков. После мессы он горячо молится за всех католиков государства. А просители молятся с ним вместе. Очень это трогательно. Пани Кулишкова говорила мне, что просто расплакалась. Так трогательно было. Иной раз весь костел слезы льет, уж больно все трогательно. Значит, пан президент за всех нас святую мессу служит, а потом на коленях за нас молится. А уж после мессы — завтрак. Просители ждут перед фарой. И он, как позавтракает, принимает их по одному. Каждого выслушает. Ей-богу. А к фаре целая толпа просителей приходит. Ей-богу. Вот и вы — поезжайте. Только в субботу. Где-нибудь вас уж приютят на ночь, чтоб поспели вы на святую мессу, потому как пан президент иной раз спрашивает у просителя, не пропустил ли, мол, святую мессу. Если пропустил, так и слушать не станет. Ни в коем случае нельзя вам святую мессу пропускать. После мессы становитесь у крыльца фары. Сами увидите, куда люди хлынут. Костельному сторожу приказ дан — вызывать крестьян, старушек деревенских, таких, как вы. Войдете к нему — не бойтесь руку ему поцеловать. Он позволяет руку целовать, хоть и президент. Он так и сказал, в Бановцах я по-прежнему декан для верных католиков. — Так что смело можете ему руку поцеловать. Вы ведь католичка и людачка, раз вы из Кисуц. И смело расскажите ему все. Он выслушает. А добрый он — ах!

— Ой, пани моя добрая, спаси вас бог, век за вас молиться буду! — горячо благодарила Менкинка. — И в Бановцы поеду, поеду, все сделаю, как вы говорите. Ой, хоть на коленях готова туда ползти! И мессу святую, ни-ни, не пропущу. А как же! Вот ходили мы, знаете, к Черной матери божией Ченстоховской, или еще на Жебридовскую Кальварию в Польше… Такую даль пешком отмахали, голодные, на одной печеной картошке… Исповедались, тело божие на святом месте приняли, — разгоралась, утверждалась в надежде Менкинка. — Так и нынче сделаю. Пойду к святой исповеди, и там, в Бановцах, тела божия причащусь. А скажите, пани моя, пан декан-президент дают ли причастие? Ах, дают… Вот приму из их рук тело божие, и пробьюсь к Томашу…

Сказано — сделано. Исповедавшись, очистившись, попостившись, с одной коркой хлеба отправилась Маргита в Бановцы, как паломница к святым местам. Только не пешком пошла, поехала поездом, но уж это ей господь бог простит: пешком-то опоздала бы.

В Бановцах было все так, как рассказывала добрая пани.

Ходила Маргита по местечку, искала ночлег. Солнышко давно за гору село, а она не нашла еще крова, который приютил бы ее на ночь. Уж подумывала о каком-нибудь сарайчике или хлевушке, потому что везде ей отказывали:

— Ночлега? Нет у нас места. Уже приняли мы ночлежника.

Казалось, местечко переполнено пришлым людом. Маргита стала уж опасаться, что ночь застигнет ее на улице или в поле, однако, это не заставило ее отступить. Тем лучше: раз столько людей ищет тут помощи, значит, и я найду. Глубоко верующий человек, она переодетых полицейских сочла за богомольцев. И то, что во всех домах ее гнали, словно была она, боже сохрани, нечистой, и это, и все муки свои принимала она во имя сына, не подозревая, конечно, что люди грубы с ней только потому, что вперед пана декана сюда заявляется куча тайных ищеек. Всю ночь Маргита просидела в кухоньке у добрых людей. Нет, она ни капельки не была утомлена, наоборот, была свежа, как рыбка. Перед богом и сыном своим столько уже было у нее заслуг, что просто невозможно было, чтоб не исполнилось ее страстное и такое справедливое желание.

В воскресенье же Маргита молилась с самого божьего утра. С рассвета бановский костел наполнялся кающимися просителями. На торжественной мессе, которую действительно правил сам декан-президент, была такая теснота, что яблоку негде было упасть. Перед воздвижением даров, когда смолк хор, по костелу будто стон прошел — то вздохи вырывались из груди кающихся. И Маргита вздохнула громко. Когда же декан-президент с жирной складкой на затылке, спускавшейся на облачение, поднял облатку, Менкинка затрепетала от ужаса. Ведь этот священник, что держит бога в руках, в тех же руках держит судьбу ее сына, держит все…

А как принимала из его рук тело божие — еще пуще объял ее ужас, будто вместе с облаткой принимала она и судьбу сына. И росло ее смирение, покорность судьбе.

Она рассуждала так: этот священник — глава государства в богатой, золотой, райской ризе — имеет высшую власть в стране. Раз он — высший судия после отца небесного, то все, как он скажет, так и будет. Он добрый и справедливый священник, если каждое воскресенье служит мессы за всех прихожан в Словакии. Там где-то война идет, а мы живем тут, слава богу, в мире. И это — милость божия. Все это хорошо. Скорбящая дева Мария Шаштинская хранит нас.

В тюрьмы, думала Маргита, сажают только дурных людей, воров и убийц. Каких-либо иных оснований для арестов она не могла себе представить. Правда, Маришу из Груня, которая была в услужении в городе, посадили за то, что она задушила младенца своего, зачатого в грехе, и зарыла его в освященной земле, положив в коробку из-под обуви. Но это ведь тоже убийство. И вот — если только правда — Томаша тоже посадили в тюрьму. А Томаш ни у кого ничего не украл, никого не обидел, сохрани бог, не убил. Томаш любит свою маму. Ни разу не видела его пьяным. Курит и, кажется, на девушек засматривается. Невинность уже потерял. Наверно, и к женщинам ходит. Перед богом это, правда, смертный грех, но за грехи в тюрьму не сажают. Светские власти не так уж строго смотрят на грехи. Да, Томаш любит свою мать. Томаш хороший мальчик. И все-таки его арестовали, а ведь в тюрьму сажают только дармоедов, разбойников и убийц. Она, признаться, никогда не жалела арестантов. — Томаш, скажи, скажи правду матери, за что, за что только тебя схватили? — все вопрошала она сына. Так много думала она о нем, так часто рисовала себе его образ, что почти явственно видела перед собой. Томаш разговаривал с ней, Томаш шел с ней вместе к фаре. И тут она прямо ему сказала: — Томаш, не нравится мне и всегда не нравилось, что ты в костел не ходишь. Когда ты был на исповеди? Скажи! И слышать не хочешь о том, чтоб исповедаться. Испорченный ты. — А Томаш и в ус не дул на все ее такие мысленные укоры. — Самые дрянные мужики, что последний грош в трактире пропивают, жен колотят, дрова воруют — и те в костел ходят к исповеди, хоть раз в год на престольный праздник. Ты, Томаш, не дурной человек, знаю, и любишь меня. Совсем был бы хорош, кабы к исповеди ходил. А ты не ходишь. Почему же ты и слушать о том не желаешь? Потому что в бога не веришь. Потому что ты… — Но этого не могла она сказать сыну в глаза. Сказала, как о ком-то третьем: Томаш безбожник. Он красный. Томаш — коммунист.

Вот к какому выводу пришла Маргита, потому что вдруг ясно увидела Томаша насквозь. И ошеломило ее то, что сын коммунист. Никогда еще не смотрела она на своего Томаша так: по-политически. Потому и поразил ее собственный вывод, а неожиданность его она приписала озарению, ниспосланному ей от духа святого. В приступе суеверного страха, выпестованного в ней попами, она должна была согласиться, что милость божия — слишком слабое средство для коммунистов, она не может смягчить их, привести к покаянию. Их надо сажать в тюрьму. Быть коммунистом — величайший грех, такое ужасное кощунство, что уже на этом свете надо карать их тюрьмой, а на том свете, конечно, адским пламенем. А тут уже один шажок оставалось сделать Маргите в ее рассуждениях, чтоб допустить, что молитвами ее сына не исправишь, и только справедливо, что его… Страшно — воскликнула она в душе. И мысленно преклонилась перед чем-то, как в момент воздвижения. Ведь священник, подавший ей тело господне, он тоже ведь осудил, вверг Томаша в тюрьму, на вечное проклятие… Послушной католичке оставалось только признать свою и сына вину. И она ее признала. Перед тем, как переступить порог президентского кабинета, шепнула про себя: «Господи, о милости просить буду…»

— Я убогая, бедная мать, несчастна я — сына моего арестовали. Сжальтесь, молю вас, надо мной, Маргитой Менкиновой, и над сыном моим, Томашем.

— Говорите, в чем его провинность? — осведомился пан декан строго, как судья.

— Не знаю я, грешная, в чем вина его. Видно, за политику его посадили, но уж вы сжальтесь над ним…

Пан декан величественно показал рукой: говорите.

— Я простая, темная женщина. Не угнаться мне разумом за сыном. Он, сын мой Томаш, в высокой школе учился и сам теперь в гимназии учительствует. Так-то он хороший сын, меня любит. Но в Праге, в этой школе высокой, испортили его — грешный мир, безверные профессора, грешные женщины. В церковь не ходит. Пан декан, он в той школе, а может, на войне когда был, от бога отрекся. Боюсь я, пан декан, отступник он от святой церкви. И не было б ничего, кабы не красные эти, они сына моего соблазнили. Вы добрый, справедливый пастырь, помогите же мне, бедной вдове. Берегла я его как зеницу ока, учила… А теперь вот посадили его мне на позор и поношение. Я и не знаю, что он натворил, и что с ним сделали, и где его держат. Очень я вас прошу, пан декан, пан президент, голова наша, позвольте мне — хоть это-то дозвольте! — сына своего повидать.

Выслушал декан, расспросил обо всем, как на исповеди, но разрешения не дал и страстной мольбы как бы не слышал. Не видела больше Маргита ласковой улыбки на его лице. Одну строгость видела, и сердце ее разрывалось.

— Итак, говорите, сын ваш — красный, коммунист? — ледяным тоном спросил он.

— Наверное. Да я в этом не разбираюсь. Только арестовали его, — с глубокой тоской сказала мать.

Поп-президент утешил ее — она добрая мать, добрая католичка, если прежде всего заботится о спасении души своего сына. Если б все матери были такие, не распространялась бы зараза неверия… А к себе в блокнот записал: имя, коммунист, в следственной тюрьме госбезопасности, сообщить. Такое строгое было у него лицо, что Менкина только и отважилась на покорный вопрос:

— Хоть скажут мне, куда его девали?

— Скажут.

— А отпустят его?

На это он не ответил. Сделал знак, что она может идти, и улыбнулся неопределенной улыбкой, как привык отвечать на лобызание руки.

— Можно мне будет хоть увидеться с ним?

— Ждите, когда он вам напишет.

— Неужто не дадут ему написать родной матери, где он? — в тоске спросила Маргита.

Значит, пропал Томаш, будто черная земля сомкнулась над ним. Пан декан явился взору ее во всемогуществе власти. Она задрожала.

— Не бойтесь, матушка, — сказал он, снова улыбнувшись. — Ничего с ним не случится. У честного человека и волос с головы не упадет. Положитесь на справедливость. Справедливость блюдем мы и провидение божие.

Менкина привыкла принимать епитимью от священников, она всегда верила, что это справедливо и действенно, так приняла она и участь сына. Что он сделал, она не узнала, но поверила, что арестовали его не без причины. Низко поклонилась она пану декану.

Когда уходила, из кухонных дверей обдало ее запахом жареных цыплят и огуречного салата — сильно проголодалась Маргита постом-то… Но запах этот укрепил ее доверие, как-то приблизил к главе государства. Потому что пан декан, как глава государства, который вершит мирскую справедливость, не мог быть бесчеловечным, раз в доме у него пахло такими домашними запахами. К этим домашним запахам были чувствительны все простодушные, добрые соседи-словаки.

Однако, когда Маргита рассказывала американцу о своей поездке, она уже не была так уверена, что сделала правильно.

— Эх, Маргитка, ни к чему все это, — сказал американец.

— Ни к чему? — осеклась она. — Думаешь, ни к чему? — Она задумалась было, но тут же заспорила: — А ведь он внимательно выслушал меня, такое высокое лицо, глава государства, и записал даже. И я пожалилась ему, все поведала, все до капельки, прямо душу отвела…

— Ах Маргитка, пожалиться ты и мне могла бы, — заметил американец, желая немного ободрить ее.

Маргита с глубокой серьезностью возразила:

— Ты бы мне тут ничем не помог, совета бы не дал. Ты все за морем жил. Понимаешь, Янко, ведь Томаш от бога отпал, от церкви святой, и это всегда меня мучило. Вот и доигрался теперь. До тюрьмы, боже мой, его неверие довело…

— И это ты ему рассказала, президенту-то?

— И это. Говорю же — все ему поведала, как на святой исповеди. Что неверующий Томаш, что он красный, что, не дай бог, коммунистом стал.

— Ты это сказала! — вскипел американец. — Да ведь он — президент, глава государства, а не духовник! Ой-ой, зло, большое зло причинила ты сыну…

— Зло? — испугалась она. — Но сказала-то я справедливому духовному отцу…

— Не обижайся, Маргитка, но ты сделала ужасную глупость. Нашла в чем исповедаться! Президенту взяла да выложила: мол, сынок у меня коммунист… Да ведь ты, глупая мать, предала Томаша!

Чтоб она, мать, причинила зло сыну? Чтоб предала его — это она-то? Ох, как мучилась, терзалась бедная! Ведь Томаш — дорогой, любимый, единственный — был вся ее жизнь. Даже когда вдали жил, в Праге учился, никогда не уходил из мыслей ее. Если подумать, так он никогда и не был вдали от нее. Всегда был с нею. Сидел за столом, как прежде, или улыбался, или разговаривал с ней о самых простых вещах. «Мама, я прогуляться ходил». «Мама, что там у тебя, дай поесть». Так бывало, когда он приезжал на каникулы. И когда сын был «на чужой стороне», как она это называла, хотя имела лишь очень смутное понятие, а вернее, почти никакого о тех местах, где он жил, то она всегда могла представить себе, как он сидит над книгой, ест или ходит. Это было нечто столь сокровенное между ними, что никто посторонний не поймет. Между ними никогда не прерывалась духовная близость, хотя бы и жили они в разлуке. Даже наоборот, тогда-то и нежность меж ними усиливалась. И Маргита сидела, положив руку на живот, проводила свободные минутки в мысленном общении с сыном.

И чтоб она да предала его? Страх заползал к ней в душу. Что скажет Томаш, когда узнает о ее поступке? В ее мыслях Томаш уже об этом знал. А так как Маргита с проникновенностью, свойственной только любящей матери, умела чувствовать так, как чувствовал сын, и знать, что он скажет по любому поводу, то сын в ее мыслях теперь был страшно оскорблен. И скрылся, исчез. Напрасно искала она его в мыслях. Не нашла, потому что тяжко, пусть и без умысла, провинилась перед ним. Только теперь ощутила она глубокое свое одиночество. Всю-то жизнь прожила одна, вдовою, но никогда еще не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас. Помимо религии, сын заполнял ее мозг и сердце сладкими мечтами. Теперь она утратила это сердечное блаженство.

Дома, в деревне, ждала ее крутая кара. Потому что шла за ней по пятам.

Как только приехали из города, Маргита и американец зашли в хлев, поглядеть, хорошо ли ухожена Полюша, за которой взялась присмотреть соседка. Не успели вздохнуть, слава богу, мол, вот мы и дома, как американец говорит:

— Глянь, Маргита! Куда это они? Не дай бог — к нам!

Всякий раз, откуда бы ни приезжал американец, любил он смотреть на деревню: из окошка Маргиты родная деревня казалась ему краше.

Сейчас углядел он в окошко жандармов. И вот они тут как тут! Ворвались, не поздоровались, один без приглашения сел за стол, бумаги разложил. А второй про Томаша стал расспрашивать, все знать хотел: кто к ним приходит, не бывает ли иностранцев с польской стороны, или отсюда туда кто не хаживал ли. Выпытывал, что Томаш принес из польского похода, есть ли оружие и какое — винтовки или пулемет. Тот, за столом, все записывал, ухмылялся на Менкинку, что врать не умеет.

А потом началось божие попущение. Напрасно протестовал, возмущался американец — жандармы перевернули весь дом. Один обыскивал горницу: перетряс постель, вещи в сундуке, обшарил все углы; второй на чердак поднялся. Снес оттуда два потертых Томашевых чемодана, набитых книгами, и его солдатский мешок. Томаш просил мать сберечь чемоданы. И для матери они были, пожалуй, еще дороже, чем для самого Томаша. Заботилась, чтоб мыши не проели. Томаш возьмет их, когда женится. А пока они тут, сын все будет возвращаться к ней, как в дом родной, будет жить у нее. И вот жандармы грубо выбросили на пол содержимое обоих чемоданов и мешка. Не нашли, как ей показалось, ничего такого, однако понапихали в мешок кое-что из вещей, принесенных с войны, и много книг и бумаг.

— Что делаете? Оставьте! — Менкинка защищала вещи сына, как священные реликвии. — Не крал, не убивал мой Томаш, зачем же вы так… Что он сделал?

И жандарм ответил ей почти ее же собственными словами:

— Против бога, против государства пошел ваш ученый гусь.

Тут жандарм вытянул шею, намекая, что за такие преступления полагается веревка. Второй жандарм подхватил:

— Головой захворал ваш учитель. Лечить ее надо. Для таких хвороб лучше нет санатория, чем в Илаве…

От вещей Томаша осталась посреди горницы кучка хлама. Письма, фотографии, рисунки, разрозненные странички со стихами, припечатанные жандармским сапогом, — все это говорило несчастной матери, что она предала сына.

— Ох, не вернется он больше сюда, — в отчаянии шептала Маргита, глядя на это разорение.

Долго не могла она собраться с силами, навести порядок в доме. Руки-ноги словно отнялись. Отец Томаша обозвал бы ее сейчас «мокрой курицей».

Потом все прибрали, но тепло ушло из избы.

— Янко, мне чудится, будто изба на меня валится, — жаловалась Маргита. — Хорошо, хоть ты тут…

Потому что не было Томаша.

Он скрылся, исчез. Напрасно искала она его в мыслях. Не нашла, потому что тяжко, пусть без умысла, провинилась перед ним. В силу какого-то страшного, необратимого процесса мышления Томаш исчез из ее внутреннего мира, и поэтому чувствовала она себя как никогда одинокой. И была благодарна Янко-американцу за то, что хоть кто-то есть при ней.

Понял это и американец. Томаш был непреодолимой преградой между ним и Маргитой. Теперь этой преграды не стало. Маргита теперь совсем не противилась тому, чтобы навсегда поселиться с ним в городе.

Все неумолимо шло своим чередом. Мечта американца близилась к осуществлению. Быстро, по-американски, он устроил все, что нужно. Продал корову Полюшу и свинью. Все пожитки Маргиты поместились в одном чемодане, в другой сложили остаток Томашевых книг. Все прочее даже Маргита сочла ненужным хламом, представив их в городской квартире. Эти вещи раздали родным. Только святого Иосифа, покровителя семьи, да несколько святых образков, источенных червем и засиженных мухами, возьмут они с собой на память. Заколотили окна и двери избы. Пусть ждет, пока Томаш решит, что с ней делать.

Маргитка, окинув напоследок взглядом дощатые кресты на окнах, горько заплакала, и не так за себя, как за Томаша: Томаш заплакал бы так, если б увидел, что уж нигде в мире нет у него родного дома.

А как шли на станцию, все оглядывались, будто забыли что-то или потеряли. Американец без труда нес оба чемодана, Маргита корзинку и еще один чемодан, а в нем — кошку. Чемодан продырявили, чтоб кошка не задохлась. Кто-то посоветовал Маргите — мол, скорее на новом месте привыкнет, если выпустить ее из темноты.

В городе так же быстро решилось дело с трактиром «У ворот». Все осталось на своих местах, только прежние хозяева, седые супруги Клаповцы, перебрались в одну из комнат гостиницы, которую сами и выбрали по уговору. У старой Клаповчихи дрожал подбородок, но мужу ее удалось даже пошутить.

— Сын наш, доктор, уже в Лондоне. И мы благополучно переселились — на другой конец двора. Теперь уж все время будет наше, как у пана американца.

Американец был внимателен к старикам. В первый же день, устроив праздничный обед для постоянных клиентов, он послал Клаповцам лучшие куски свиного жаркого.

Смеялся мастер Мотулько: вот ведь, оказывается, и аризовать можно предупредительно, гуманно.

— Ох, чего только нельзя делать гуманно! — шутил он. — Даже кровь из жил пускать! В этом случае кровь льется по гуманным соображениям. Вот кошерные мясники, не правда ли, пан Клаповец, они, должно быть, великие мастера своего дела! Так должны резать скотину, чтоб она и не почувствовала, не испугалась у них в руках. Потому как, если испугается, меньше крови вытечет, и мясо уже не будет кошерным, как того требует религия. А что я хотел сказать, не помню. Язык развязался, да и запутался.

За одним столом свои, домашние, допивали запасы доброго вина — еще времен республики. Пили токайское, которое Мотулько называл «благодатью» за то, что оно восхищало душу. Американец торжественно заверил Клаповца, что ни при каких условиях никогда не выгонит их. Больше всех «благодать» восхитила этих стариков. Седой Клаповец обнял за плечи свою старуху.

— Мы с тобой два старых гриба. Заплесневели — я за стойкой, ты в кухне. Обоих нас отсюда можно уже только в одно место выгнать — прямо на небо…

И Клаповцы, действительно как бы заплесневевшие, посмотрели на потолок, словно отыскивали дорогу на небо. Но старик, торопясь сгладить впечатление от своих слов, заговорил о самом трактире:

— Трактир этот испокон веков стоит здесь, у городских ворот. Как раз там, где людям хотелось его иметь. Добрые люди ходят сюда на ощупь, и на ощупь же, хе-хе, находят потом дорогу домой. Скажите сами — ведь правда, гость себя чувствует здесь удобно, как в собственном кожухе.

Действительно, старый был трактир, в землю осел. Даже нельзя сказать, чтоб деревянный потолок был низким, но балки были так толсты, что создавалось впечатление, будто они нависли над самой головой. Сидящий тут должен был чувствовать себя как в хорошо обкуренной трубке. Стены пропитались запахом пива, чадом и резким человечьим духом.

Клаповец рассказывал, как прадед его, который звался и писал свою фамилию Клаппгольц, арендовал у города этот трактир; дед купил его и пристроил к нему гостиницу и кафе.

— Однако умный был — не перестроил трактир на новый лад, — похвалил деда бывший владелец.

— Понимал наших людей…

— О-хо, чтоб трактирщик да людей не понимал! — съязвил Мотулько.

— Говорите, что хотите, а наш человек любит посидеть в темном местечке, под деревянным потолком. И правильно. Попахивает уже здесь немного. Ну и пусть. Добрый кожух тоже овчиной разит. Верно, пан Менкина? Я вам советую — пусть стоит трактир, как стоял. Не трогайте его, коли не хотите клиентов отвадить. Мне так мой отец советовал. А он тоже был умный человек.

Однажды после полуночи двое чуть ли не вынесли Томаша Менкину под руки, усадили на лучшее место рядом с шофером. Хлопнули дверцы — поехали! Замкнутый под несколькими слоями, — в темноте под веками, в оболочке собственного тела, отбитого, словно ивовый свисток, он помчался сквозь ночь, подобный снаряду, не обращая внимания на спутников, из которых один с сумасшедшей скоростью вел машину, а двое других сидели у него за спиной. Глаза у него слипались от недоспанного сна, он никак не мог толком проснуться. Уши болели. Постепенно он пришел в себя настолько, что воспринял быстрое движение — резкий ветер освежал его пылавшие виски. Поездка была стремительной, но краткой, потому что целью была тюрьма. Томаш наслаждался ощущением вольности, легкомысленно и жарко желая, чтоб не останавливаться им, лететь еще быстрее, быстрее, хотя бы предстояло рухнуть в бездну. Но недолго предавался он захватывающей мечте: машина остановилась на тюремном дворе, по-видимому, в Братиславе. Томаш вышел, вернее его выволокли двое сопровождающих. И пошли кругами взбираться на третий или четвертый этаж по железной винтовой лестнице, сверлом вонзившейся в колодец, обтянутый металлической сеткой. Головой вперед ввинчивался Томаш в некую тихую обитель. Здание тюрьмы обращено внутрь себя, погружено в собственное молчание. Во все этажи высотой размахнулся срединный зал, а вокруг него галереи, как хоры в каком-нибудь монастырском храме. Вся эта гигантская раковина улитки отзывалась на каждый шаг, сделанный по истертым железным ступенькам лестниц. А может, и каждая мысль отдавалась в ней, как вечный шум моря в розовых раковинах. Никогда еще не случалось Томашу быть в зданиях, столь чутких к звукам, столь углубленно вслушивающихся в самих себя. Это был монастырь. Единственный, пожалуй, в «новой» Европе действующий монастырь духовного воспитания. Каждым нервом своим впитывал Томаш духовную сосредоточенность этого места, но всякий раз к нему возвращалось первое, очень определенное впечатление — всякий раз, как поднимался или спускался по лестнице, когда его водили на второй этаж — к допросу. Тишина и особый полумрак были решающими факторами жизни — как на дне морском. Чувствуя, что глаза не нужны ему здесь, где идет глубоко внутренняя жизнь, он их не сразу и открывал. Только слушал. В этом и заключалась вся его связь с жизнью. И все, что жило тут в камерах-раковинках, тоже только слушало. Сосредоточив все на слухе, жили слухом, и кровь живее обращалась в ушах. Здесь слушало все: стены, трубы отопления, проволочные жилы, ветвящиеся в менее чувствительной материи стен. Измученный человек, до крайности чувствительный после перенесенных невзгод, ловил звуки телом, сетью нервов, как антенной. Ловил со всех сторон, прислушиваясь к каждому мгновению, к своей надежде.

Шаги сопровождающих замерли в конце галереи, где-то так далеко, что еле доставала мысль. Только он уселся на соломенный тюфяк, как за стеною кто-то шевельнулся. Чу! — застучал. И Томаш слушал, прилепившись ухом к стене. Кто-то за стеной тихонько говорил с ним стуком. Сначала Томаш не умел различать долготу интервалов между стуками, потом стал понимать. Сосед спрашивал: ты кто? Потом бухнул добродушно кулаком, что означало: эх ты, тюремной азбуки не знаешь, ну ничего, научишься.

А тут Томаша вызвали на допрос. Надзиратель привел его в кабинет и передал с рук на руки низенькому, ладно скроенному человеку. Человек этот, для которого Томаш по необходимости общаться с ним второпях придумал звание секретаря, посадил арестанта за курительный столик в углу кабинета. Сам с предупредительным выражением сел напротив, словно даже не посетителя на службе принимал, а гостя, разница была лишь в том, что он мог с этим гостем поступить как угодно, мог, например, выдирать ему зуб за зубом, приговаривая с изысканной вежливостью: «Пардон, господин заключенный, дайте-ка, я вам зубик выдерну». Или с той же учтивостью он мог попросить: «Пожалуйста, господин заключенный, подставьте мне вашу щечку. А теперь другую. Благодарю!» По виду этого «секретаря» можно было ожидать, что в членовредительстве и рукоприкладстве он умеет сохранять корректность и вежливость. Менкина сразу сообразил, что не случайно, а по весьма зрелом размышлении его и его дело вверили именно этому человеку. При таких обстоятельствах общество такого собеседника очень волновало Томаша. При всей церемонности, с какой протекала первая встреча, было что-то чудовищное в близости с человеком, на чьи руки, в чьи глаза вы внимательно смотрите и оба думаете об одном и том же, конечно, с совершенно различными ощущениями в определенных частях тела. «Потом он будет меня бить», — думал Менкина, с живой заинтересованностью оценивая человека, сидящего напротив. Он рассказывал — неизвестно, в который раз, — как все с ним случилось, причем рассказ звучал неправдоподобно даже для него самого. «Секретарь» слушал очень внимательно, с выражением покорной сострадательности к человеку, который все лжет. Он притворялся сострадальцем — в каких-то видах ему нужно было показаться противнику личностью благородной.

— Вы отменно позабавили меня своей сказочкой, — сказал «секретарь», смакуя изысканность своих манер. — Мы еще вернемся к вашей сказке. Разберем ее как следует. А пока что вам предоставляется достаточно времени, чтобы обдумать, что вам следует говорить. Сами знаете, — продолжал он, как бы читая лекцию и неторопливо расхаживая по комнате с профессорским видом. — Без сомнения, ваши товарищи научили вас, как вести себя в таком случае. Все, что вы скажете на допросах, должно звучать правдоподобно. Вы человек образованный и начитанный. Если вы хотите убедить кого бы то ни было, что в сказке вашей есть капля истины, она должна быть точной. А вы должны привести имена. Имена же, признаю, мы не любим называть из солидарности, но это необходимо. Это вы должны запомнить. Имена, имена — чем больше имен, тем охотнее мы вам поверим. Так что обдумайте, кого вам назвать, ну, конечно, такого человека, кому вы этим доставите меньше всего неприятностей.

Наконец-то он очутился один в камере, мог отдохнуть, душевно окрепнуть в тишине. Но в действительности и сейчас он был не один и не было ему отдыха. Менкина ловил себя на том, что яростно спорит с этим органом мучительства, с «секретарем». Он даже не отдавал себе отчета, как изощренно этот человек сумел навязать ему свое гнусное общество в одиночке, когда Томаша, казалось, наконец-то предоставили самому себе. И здесь, в камере, этот «секретарь», этот орган мучительства, был полон веры, оптимизма и какой-то извращенной уверенности в том, что человек все-таки животное, и, чуть дело коснется шкуры, он всегда наплюет на все прочее. Со своим оптимизмом, своей интеллигентностью «секретарь» как противник казался очень опасным. Уверенность «секретаря» давила Томаша, ей трудно было противиться, особенно тому, кто не раз с полной искренностью думал о себе, как о слабом человеке. В конце концов Томаш признал советы «секретаря» совершенно правильными и стал обдумывать свое дело, в точности руководствуясь ими, хотя и удивлялся сам себе. Он стал рассказывать себе свою историю одновременно так, как она происходила, и так, как он о ней расскажет.

«Признаю, вы можете не поверить тому, что я расскажу. То, что я говорю, кажется вам неправдоподобным, но ведь правда-то и бывает наименее правдоподобной. Я попал сюда случайно, Я снял чемоданы со ступенек вагона и пронес их метров шесть по перрону, потом услужливый носильщик взял их у меня, — рассказывал он мысленно. — Умерла моя подружка детства. Утром рано дядя поднял меня с постели. Дядя мой всю жизнь прожил в эмиграции по личным мотивам. В какой же непрестанной тоске должны жить эмигранты, что душа у них становится такой чувствительной? Бывают люди — мой дядя и моя мать принадлежат к людям с таким душевным аппаратом, — у которых есть контакт с живыми существами. Паулинка остановилась в своем движении, замерла, перестала существовать. И мой дядя подхватился со сна. В сознание его запал мертвый предмет — мертвая Паулинка. Он пришел ко мне и вытащил меня из постели. Стоп».

«Довольно, если я скажу, что встретился у евангелической церкви с учительницей Дариной Интрибусовой и моим знакомым Франтишком Лашутом. Без четверти одиннадцать мы пошли все вместе на вокзал. Эдит Солани я не назову. Как знать, к чему она может быть причастна как еврейка. Могу причинить ей неприятность».

«Дарина Интрибусова и Франтишек Лашут, — эти два свидетеля все время были со мной. Дарина, девочка моя, и ты, Франё, вы теперь, значит, мои свидетели! Они могут подтвердить, что никаких чемоданов на вокзал я не нес и что в вагон мне их никто не подал. Дарина Интрибусова ехала со мной в одном купе до Вруток. В том же купе, как я уже говорил, ехал швейцарский охотник (черт возьми, швейцарский охотник — довольно неправдоподобная басня, но ладно), и он попросил меня помочь ему вынести чемоданы, потому что сам нес на плече два ружья в кожаных чехлах. Стоп».

Он еще раз попробовал сочинить версию так, чтоб в ней не было ни слова правды. Задумался: называть ли имя Дарины? Лычко надо было скрыть во что бы то ни стало. Значит, нельзя упоминать и о Дарине. А то ее спросят как бы между прочим: «Хорошо ли вы ехали в то воскресенье? Ведь экспресс обычно бывает битком набит». И, не подозревая о главном, Дарина ответит: «Да нет, в нашем купе было только двое, кроме нас, — один какой-то швейцарский охотник, который…» — «А другой?» — «Другой незнакомый». — «Как он выглядел?» — Стоп. Нельзя ему приводить в свидетели Дарину. А если он ее не приведет как свидетеля, они могут придумать что угодно. Тогда ничто не исключает возможности, что у него было условленное свидание в поезде и он получил там от кого-то эти чемоданы. Но будь что будет, не скажет он имени Дарины, хотя бы это и не могло ей повредить.

Стал рассказывать сначала. Назову Лашута, — решил он, да и задумался: а не подведу его?

«Что Лашут за человек? Лашут несчастный человек. Стоп».

Разбирая старую студенческую историю Лашута, которую узнал каким-то образом и запомнил, Томаш наткнулся на имя врача Галека. Врач Иван Галек сохранился в памяти как сама доброта — седой красивый старик, по легендарным рассказам матери он стоял на поле битвы со смертью, как воин. «Мало того было, что мировая война выкосила столько мужчин, — так нет, после войны еще испанка пошла гулять по свету. Эта косила всех подряд: детей, стариков да и тех мужчин, которые вернулись с войны. Последние годы народ в Кисуцах одними овощами питался. И падали от испанки, как отравленные мухи. Померла сестра твоя Йозефа. Всем бы нам до одного помереть, и тебе, Томаш, да не бросил нас в беде доктор Галек, человек божий. Ходил он по деревням, всех больных велел свезти в одно место, в Турзовку. Там, кому назначено было помереть, померли, зато по деревням уже меньше мерли. Жил тогда Галек в Чадце. Чех он был, и не святой, конечно, а только не носила еще земля человека лучше», — так Томаш пересказал себе материн рассказ.

Сам Томаш раз или два слышал лекции Галека да несколько раз случайно видел его за стеклом кафе «Астория» — он был тогда еще гимназистом, а Галек — главным врачом детской больницы в Бытчице; но в памяти человек этот сохранился у него только по легендам да еще по одному воспоминанию. Когда Галек велел отвезти родителей Паулинки на карантинную станцию в Турзовке, Паулинка Гусаричка, наряженная в национальный костюм, как куколка, понесла ему в Чадцу — пешком! — ведро черники. Потом Паулинка рассказывала в школе, что пан доктор поднял ее высоко над головой. И так ей сделалось от этого хорошо и приятно — слов нет! А потом он ввел ее в красивую комнату. В шкафчике за стеклом у него было много игрушек, и пан доктор сказали, пусть выберет, что ей нравится. Паулинка выбрала ножик с черенком в виде красной рыбки. Пан доктор очень удивлялись, зачем она выбрала нож, когда там были большие куклы. А Паулинка потому выбрала ножик — красивую рыбку, что играла всегда с Томашем… Так безудержно размечтавшись в своей одиночке, добрался Томаш до самого донышка, где его согревало присутствие этого доброго человека, который боролся с испанкой и подарил Паулинке ножичек. «Этому великому человеку надо бы памятник огромный воздвигнуть, чтоб стоял он, как маяк, над Кисуцами, видный издалека, а его на старости лет выгнали в благодарность за все его добро, — говорил Лашут. — Когда гардисты выселяли чехов, провожали мы его на вокзал — Лычко с Верой, я, Эдит и еще много народу. Это был конец. Конец республики. Люди рассеялись куда-то. Нет больше на свете добрых людей. Правят в мире звери, гнусные звери и всякая нечисть. Не верю я, что можно встретить человека. — Так говорил Лашут, когда они познакомились. — Все мы обожали Галека, как учителя своего. Лычко с детства был смелый, отважный. Он писал стихи, ходил агитатором по Кисуцам. Мы ходили с ним. Проблемой тогда были навозные ямы и чистые колодцы. Вера Шольцова красавица была, жаль, не знал ты ее. Отец ее был начальником гарнизона, но с жилкой авантюриста. Он присоединился к генералу Прхале во время путча и бросил все, даже дочь. Вера предложила Лычко, что будет его женой или любовницей, как он захочет. Отец Веры был чех, мать — венгерка, дочь помещика с Житного острова, а сама она объявила себя словачкой, потому что не любила отца».

Лашут недовольный, потому что он только нюхнул коммунизма. Был бы коммунистом — не стал бы растравлять себя недовольством. Если Томаш назовет его имя, то нисколько ему не повредит. Все равно их каждый день видели вместе. Если судить по Лычко, не может коммунист растравлять себя недовольством. Так Томаш представлял себе коммунистов — не унывающих, как Лычко.

Молола, молола мельница в воспаленном мозгу. Томаш говорил «стоп», когда хотел остановить ее.

Лашут недоволен чем-то глубоко личным. Можно предположить, что Эдит любила Лычко, хотя в нее был безнадежно влюблен Лашут. С отъездом Галека мир рухнул для него. Лычко женился на Вере. Лашут остался один. Он пытался починить свое счастье. А Эдит было все равно, идти или не идти замуж за Лашута, когда Лычко исчез куда-то вместе с красавицей Верой.

Томаш грезил о Лычко. Лычко ускользнул на поезде с врутецкого вокзала. Он сказал тогда, что люди его сорта ускользают от жизни через дырку в голове. Томаш желал ему удачи. «Нельзя, чтоб тебя схватили, — говорил он ему. — Впутал ты меня в историю… Может быть, другого выхода не было. Но я тебя не выдам. Ты — настоящий человек, признаю. Стоп».

«Лашут от этого не пострадает. Прости, Франё, что я назову тебя. Я назову его, — решил Томаш. — Франтишек Лашут может засвидетельствовать. Я шел на вокзал с пустыми руками и в поезд сел без вещей. Франё, так ты по крайней мере узнаешь, где я, и дашь знать маме и Дарине».

Терпеливо начал он разговор по азбуке Морзе через стенку с соседом. Понял его вопрос: «Где был провал?» Но не сумел правильно отстучать ответ. Сосед наконец прекратил эту затянувшуюся беседу, которая больше состояла из слушания. Он четко простучал: «Шляпа» и — «Доброй ночи». В ужасе перед бесконечностью ночи Томаш долго слушал, прижав ухо к стене. Безошибочно распознавал, как товарищ в соседней камере засыпает сном праведника. Когда он уснул и пришло одиночество и необъятная ночная тишина — Томаша охватила тоска. Слух его улавливал лишь пустоту. Уши начинали болеть уже не от побоев, от напряженного прислушивания. В этом мире не было надежды доказать свою невиновность. Ибо его невиновность обращала все в бессмыслицу. Ужасно хотелось курить; жажда томила. Чем дальше, тем больше хотелось пить. И он был голоден. Человек должен знать по крайней мере, за что страдает. Больше всего его бесило сознание, что он невиновен. Жить в таких условиях помогает только вина. А он был невиновен. Невиновному грозила опасность лишиться рассудка. Его невиновность доказывала ему, что он не принимал участия в событиях, события просто давили его. Со всем доступным ему хитроумием начал он доказывать себе, что симпатия к коммунисту из экспресса — достаточная вина. Никогда он его не выдаст. Да, так — пусть расплачивается за симпатию к человеку. Но молчать и хранить добродетель было пока нетрудно — до сих пор его не спрашивали прямо о Лычко.

Утром он рассказал то, что продумал накануне, и в свидетели привел Лашута. «Секретарь» был доволен, хотя Томаш лишь чуть-чуть подправил свой рассказ. Он был доволен, но его оптимизм раздражал Менкину. Несколько дней подряд он повторял свой рассказ о том, что произошло на вокзале: на допросах — «секретарю» и себе самому — в камере: повторял его столько раз, что уж совсем одурел. Хорошо, что сосед хоть немного развлекал его стуком.

— Расскажите-ка еще раз свою любовную историю, — с несокрушимым оптимизмом, снова и снова требовал следователь. — Только не обойдите двух лиц, ехавших с вами в купе, — кроме вашего швейцарского охотника, конечно. Одной из этих лиц была Дарина Интрибусова.

Внимание Менкины не настолько еще было утомлено, чтоб он не сообразил сразу: ага, значит, допрашивали Лашута, а скорее всего, и Дарину. Он допускал, что из Лашута, как и из него самого, одно-то имя да вытянули. И Лашут, вероятно, назвал Дарину. Менкина горько упрекал себя за это.

— Не понимаю, что вам еще от меня нужно? — вскипел Менкина; он терял спокойствие, начал путаться.

— Например, знать — кто был третий? Тот самый, который передал вам чемоданы в поезде. Вы, наверно, не знаете, незнакомы с ним, никогда не видели, — насмешничал следователь. — А все-таки, может, вспомните, кто это?

— Правда, не знаю, — слишком решительно ответил Томаш.

Тогда «секретарь» вежливо попросил описать этого спутника. Услышав такое скромное желание, Менкина, опять-таки слишком рьяно и охотно, начал описывать. И до мелочей описал наружность командира районной организации гарды Минара. Следователь тщательно следил за собой, чтоб ни одним движением мускула на лице не выдать Менкине — верит он ему или нет.

— Вы случайно не знаете, откуда он ехал? — как бы между прочим подбросил он вопрос.

— Как я могу это знать, если впервые увидел его в купе? — вопросом же, раздраженно ответил Томаш. Глупо было с его стороны дать себе раздражаться, но он едва уже мог выносить благожелательность агента. — Когда я вошел в купе с Дариной Интрибусовой, он уже сидел там, газету читал.

— Ну конечно, и вам не приходило в голову, что он мог ехать, как и вы, из Жилины?

— С чего это мне должно было прийти в голову?

— Да просто так. Я полагал, вы продумали все подробности. Вот вы помните, что у вас под ногтями была красная грязь.

— Погребальные венцы красят пальцы хоть на третий день, — неожиданно проговорил Менкина, вспомнив, что листовки-то были свежие.

— Это верно, — согласился «секретарь», — но отчего вам пришли на ум эти венцы?

— А у меня подруга детства умерла, — не раздумывая, сказал Томаш.

— Когда? Скажите, когда? Можем же мы наконец поговорить по-человечески.

— В тот самый день, когда меня арестовали, — выпалил Томаш, раздражаясь от сознания, что поддается следователю и начинает болтать лишнее.

Его злило, что извращенный оптимизм и легкий тон «секретаря» уже действуют ему на нервы. Он мгновенно охватил все связи: смерть Паулинки — обычная процедура обряжания — ходили приглашать на похороны Лычкову — в ее квартире видел свадебную фотографию…

Следователь нащупывал след во все стороны.

— Но вы допускаете, что хотя бы по виду вам знаком этот ваш… не знаю, как назвать его… спутник?

Менкина не отвечал. Ему хотелось ругаться: так гонял его по кругу этот «секретарь», с такой самонадеянной уверенностью, что все равно достанет его и растерзает. Следователя явно обрадовало, что Менкина не отвечает.

— Ну, допускаете?

— Не допускаю! — рявкнул тот, разъяренный и бессильный.

— Впрочем, я просто подумал… Вы — из Жилины, и он ведь наверняка из Жилины. Могли вы встречаться на улицах раньше, не правда ли? Это вы могли бы допустить. Но — оставим. Это мелочь.

Это была мелочь, но Менкину пот прошиб. А может, и не прошиб, только он так почувствовал и ощупал свой лоб. Лоб был холодный, но следователь опять заметно порадовался.

— Если вы ничего не имеете против, мы поболтаем еще о том о сем.

Менкина молчал. Чем далее, тем увереннее он был в одном: у него опасный противник.

— Ваша невеста любит вас, — сказал «секретарь», видимо, чтоб досадить пленнику. — Она так и краснела, когда мы о вас говорили… о вас и о том, о чем вы умалчиваете. Стояла дивная ночь. Представьте, она и это нам рассказала — насчет дивной-то ночи. Еще б не дивная! Кое-кто не мог глаз сомкнуть. Сначала вы гуляли с девушкой — ну, это понятно: молодость, дивная ночь, — а потом вы пошли… Типографии работают до глубокой ночи. Но — оставим. Это тоже мелочь. У вас довольно близкое отношение к печатанию. Я хочу сказать — к печатному слову. Близким другом вы избрали типографского рабочего — вы, человек интеллигентный, учитель.

Небрежно, как на простую догадку, намекал следователь на все то, что уже твердо установил, и очень внимательно наблюдал при этом Менкину. Он шел чутьем; легким тоном, как бы болтая, обозначал возможную связь, «брал след» по тому, какое облегчение испытывал Томаш, когда следователь бил мимо, по тому, какие он, неопытный подследственный, делал промахи, как реагировал на вопросы. Следователя не сбивало то, что он часто не попадал в цель. Он даже умышленно сворачивал в сторону и затем возвращался к следу. В детскую игру играл с ним «секретарь». Пусть на ощупь, но он с легкостью находил нужное, а Менкина выражением лица, взглядом, жестом отвечал ему, как в игре: «горячо, горячо» или «холодно, холодно». Чутье у следователя было прекрасное. Он не пошел по следу, ведущему к типографии. Лишь мимоходом затронул вопрос, кто печатал листовки. Того, кто печатал, он считал второстепенной личностью, зато в оценке «спутника» сходились следователь и подследственный. Для обоих он имел большое значение.

Стало уже совершенно ясно, что этого агента дали ему в няньки и в собеседники. Уж на что другое, а на скуку Менкина пожаловаться не мог — «секретарь» вызывал его очень часто. Таков был его метод — изнурять заключенного «вольной беседой». Менкина являлся, настроенный на защиту, с ответами, придуманными на все возможные вопросы, а «секретарь», видя его напряженность, спрашивал только о здоровье, о пищеварении, даже сигаретой угостил раз или два. Такую разновидность дыбы называли «вольными беседами». Следователь унижал его, награждая своей мягкостью и «гуманным» способом вести следствие, умалял его страдания, предполагая, что он как интеллигент на них-то и строит чувство собственного достоинства. Благодаря частым беседам в самые непредвиденные часы дня и ночи этот человек внедрялся во все его мысли, вызывая все большую ненависть. Мысли Томаша теперь были заняты исключительно им. Он был сыт по горло «вольными беседами», от них у него лопалась голова. Ненавистный человек держал Томаша за голову, Томаш ни на минуту не мог вырвать ее из тисков, а следователь все пилил и пилил по ней…

— Пан секретарь, — раз как-то по-человечески обратился Томаш к следователю. Его все-таки в какой-то мере обманула деланная человечность агента, и он снизошел до откровенности с ним. — Пан секретарь, вы очень умный человек, вероятно, самый способный среди сослуживцев. Но в одном вы ошибаетесь: вы переоцениваете меня. Моя персона не имеет никакого, абсолютно никакого значения. И напрасно вы уделяете мне все свое внимание. Напрасно тратите время на «вольные беседы». Вы составили свою версию о моей деятельности, о моей вине. А вы попробуйте один раз выйти из гипотезы, что я абсолютно незначителен, и в первую очередь незначителен как заключенный. Да предположите же вы хоть на минуту, что я замешан в этом деле случайно!

— Ну-ну, не мудрить! — резко оборвал его следователь, выпадая из тона деланной человечности, но сейчас же спохватился, поспешил загладить свою резкость. — Позвольте уж мне самому судить о вас. Скромность — обычно добродетель наиболее активных…

— Я просто хочу вывести вас из заблуждения, — робко пояснил Менкина.

Если бы агент, сочтя это наглым приемом, не стукнул кулаком по столу, Томаш с очень искренним смирением признался бы ему в своей незначительности. Он никак не мог взять в толк, зачем ему приписывают такое значение в борьбе, которую он начал считать великой и благородной. Однако он добился своей искренностью лишь того, что его стали еще чаще вызывать на «беседы». Вынужденный лишь догадываться обо всем, он вывел из этого заключение, что в борьбе рабочих участвует, видимо, мало интеллигенции, если ему, учителю гимназии, уделяют такое внимание.

— Вы интеллигент и человек высокообразованный, — начал, как всегда, следователь; Менкина не отважился больше сопротивляться такому лестному преувеличению своей значимости, но тем неприятнее было ему переносить это. — Вы знаете священное писание, — продолжал следователь. — Знаете или нет? — напирал он, видя, что Менкине не хочется пускаться в разговор.

— Ну, знаю, если угодно, — неохотно буркнул Томаш.

— Ладно, ладно, не прикидывайтесь таким скромником. Святого апостола Павла знаете?

— Этого как раз лучше других, — Томаш обозлился, что все-таки дал себя втянуть в беседу.

— А почему именно этот апостол заинтересовал вас больше других? — вкрадчиво продолжал расспрашивать следователь.

«Только бы не потерять рассудок», — с ужасом подумал Менкина — до того бессмысленным казалось ему в его положении говорить не о чем ином, как о святом Павле.

— Я просто хотел узнать, какого взгляда на женщин придерживался этот эпилептик, — вслух ответил он, думая о Дарине, ведь это ради нее перечитал он недавно писание.

— «И если не восстал из мертвых Иисус Христос, значит, тщетна проповедь наша и тщетна самая вера наша», — громко процитировал следователь, грозя ему пальцем, как обличающий проповедник. — Признаете ли вы, что на том стоит христианская наша религия, наша вера? Признаете или нет?

— Признаю.

Это было признание совсем задавленного человека.

— Хотелось бы мне услышать ваше мнение по этому пункту. Ведь мы с вами говорим сейчас неофициально, я бы сказал — доверительно, — упорно толкал он Менкину на разговор; тот столь же упорно молчал; тогда следователь сам ответил, подражая голосу Томаша: — Если бы мы не обладали бессмертной душой, тщетной была бы любая религия. Бессмертная душа — вот основа всякой религии — не правда ли, так вы хотели ответить. Ну, а теперь скажите мне, на чем же стоит ваша религия, скажем так — ваша красная вера в социализм?

Следователь всеми силами старался вытащить его из укрытия. Менкина молчал. Думал, потому что сам себе хотел ответить, во что он верит и на чем основывается его вера.

— Ну говорите же!

— Я должен подумать, — сказал Менкина.

Он продолжал размышлять. Все, что он видел дома и в мире, являлось ему гнусным, все было — огромная ложь, она разбивала все его прежние представления. Он никогда еще не спрашивал себя: чему верит, и верит ли вообще. Сейчас он ничего не находил такого, о чем мог бы сказать: в это — верю. Паулинка цеплялась хоть за ножку кровати… Он будет еще думать об этом. Во что-то он наверняка верит, но еще не уяснил себе, во что именно. «Верю, например, что эти держиморды изведут, уничтожат меня не раньше, чем я что-нибудь сделаю», — была его первая мысль.

— Во что-то вы все-таки верите, — назидательно проговорил следователь. — Но во что?

— Нет у меня какой-то особенной веры, которая как-то меня отличала бы, — уклончиво ответил Томаш, не желая попасться в сети. — Должен разочаровать вас, пан секретарь, я не верю ни во что из того, чему верил до сих пор.

— Да бросьте, — следователь был искренне раздосадован тем, что умного разговора не получается. — Тогда я вам скажу, если уж вы не верите в то, во что верим мы все, на чем стоит ваша вера. Ведь вы верите, только сказать не хотите. А я вам скажу: вы в большевистскую Россию верите, как в бога. Разве я неправ? Отвечайте!

— Как вам угодно, — как можно безразличнее сказал Томаш, следя за собой, чтоб не обнаружить, как он обрадовался.

— Ведь большевистская Россия — ваш идол. Как правоверные, только навыворот, вы несокрушимо верите, например, что большевистскую Россию победить нельзя. Го-го, о чем вы уже думаете! — вырвалось у него непроизвольно, и он сразу замолчал.

Разговаривая, «секретарь» покачивался на ножках стула и время от времени поглядывал на стол. Не прекращая «беседы», он как бы мимоходом вскрыл лежавший там конверт со служебными бумагами. И теперь вдруг задумался, перестал раскачиваться, еще раз перечитал бумаги. Видно, какая-то мысль пришла ему в голову. Менкина незаметно приподнялся из глубокого кресла, углядел на бумаге красное пятно. Он сейчас же сообразил, что следователь заговорит о листовке. И верно — весь последующий разговор вертелся вокруг красного пятна.

— Ваша большевистская Россия как стояла, так и стоит в сторонке, — возобновил «беседу» следователь. — А вы-то никак не можете мысли допустить, что начихала она на всех вас, красных. Да, она вступила в союз — в союз с вашим врагом, как вы считаете, то есть с Великогерманской империей. Да, да, взяла да и плюнула и на Интернационал, и на вас всех, коммунистов.

— Но, пан секретарь, я ведь ни в чем вам не возражаю, — проговорил Менкина, желая подразнить следователя.

Потом он понял, что следователь спорит не с ним, а с листовкой, которую непостижимым образом связывает с ним, по крайней мере он понял это по началу новой «беседы». И решил проверить свою догадку. Следователь действительно раздражился.

— Германия вместе с оккупированной ею Европой и с Японией производят стали на одну треть меньше, чем все остальные страны, — флегматично произнес следователь, как бы повторяя чьи-то слова. — И у Германии не хватает сырья. Германия производит… — он покосился на бумагу, — только шестьдесят шесть миллионов тонн стали в год, прочие страны — восемьдесят один миллион… А что из этого вытекает? — жестко спросил он Менкину; по лицу Томаша прошла улыбка. — Вы видели. Хорошо, что вы читаете выпускаемые вами печатные издания. Ну, так что же из этого вытекает?

— Я не читал, — ответил Менкина, намеренный еще пуще раздражить следователя, чтобы больше узнать из интересной листовочки. И он дерзко предложил: — А вы дайте мне прочитать, пан секретарь. Раз уж все время об этом говорите.

— Придержи язык! — рявкнул следователь. — Ничего, я тебя обломаю, пройдет охота шутки шутить! К стенке прилипнешь, говорю!

Оба мерили друг друга взглядом. Потом следователь раздумал пока прибегать к насилию, но Менкине показалось, что отложил он это дело только потому, что его заинтересовала мысль в листовке.

— Вот тут Германия, — он как бы сгреб в воздухе кучку песку и стал рассуждать, не обращая внимания на Менкину. — Это Германия, а вот прочие страны, — он сгреб вторую воображаемую кучку. — Так делите мир вы, правоверные красные. А германо-советский пакт, его вы в расчет не берете, а? Что бабе хочется, то ей и снится. Так вы рассуждаете. Что ж, понимаю. В этой кучке, где производится больше стали, естественно, находится и ваша красная Россия. — Обозлившись внезапно, он рассыпал воображаемые кучки, захохотал. — Слушайте, а вы в своем уме? Россия — и западная плутократия, вот вы о чем мечтаете? В одну кучу их свалили, Россию и плутократию — подходящая компания! Значит, Россия и страны западной плутократии производят больше стали! Марш в камеру, сволочь! Мы с тобой иначе поговорим. Ручаюсь, пардону запросишь! Ты еще у меня отведаешь кровавой похлебки, это я тебе говорю! Марш, сволочь красная!

Впервые Менкина возвращался в камеру с удовлетворением. Он понял, что в листовке были аргументы, объясняющие, почему Германия не может победить. Теперь он узнал. Ведь до сих пор он лишь из упрямства не желал допустить, что победа будет на стороне рейха. Потому что, если победит рейх, значит, вся жизнь его, Томаша, оборачивается бессмыслицей. Тогда уж конец света, так ему представлялось, такой ужас несла в себе германская победа. Томаш из одного упрямства не допускал и не мог допустить мысли о собственном конце. А тем временем кто-то думал. Автор листовки противопоставил смелую мысль апокалиптическому всемирному ужасу. Непонятную, но тем более гнетущую тяжесть недовольства жизнью этот автор анализировал разумом, разумом искал оружие против этого гнетущего ощущения, преображал это смутное чувство в реальность экономики, он защищался с цифрами в руках, не падал духом, не сдавался. Он верил, но вера его шла от разума. И он боролся. Тот, кто писал листовку, был таким человеком. В голове Томаша светлело. Например, Лычко мог быть таким человеком. Томаш перестал думать о своем «дядьке», который своими «вольными беседами» чуть не довел его до сумасшествия. Решил: не говорить ничего. Плевать ему на «вольные беседы». Пусть. Он выдержит. Это решение все упростило. Томаш избрал простое оружие: молчание. Он не занимался больше своим мучителем, не спорил, не дискутировал с ним. Наконец-то он был один — и душа его отдыхала в тиши одиночки.

Однако «вольные беседы» не кончились. «Секретарь» весьма занятно объяснил ему свой метод вести следствие — словно хотел позабавить.

— Вы уже знаете, мы оптимисты, — сказал он. — Работаем всегда в охотку, всегда готовы приятно потолковать с вами. Я вам не надоел? Методы наши — ой-ой, как испытаны. Ваша политическая совесть доставляет вам неудобство? Что ж, мы умеем помочь исповедаться самому закоренелому коммунисту. И ему сразу делается легче. Поверьте, такая чистка совести приятна для всех, она как ванна. Вы и сами могли заметить, что я, например, применяю пилюльки, специально рвотные пилюльки. Они славно выворачивают наизнанку политическую совесть. Вас еще не рвало — у вас крепкий желудок. Тем хуже для вас. Тогда мы испытываем крепость головы, а после — выколачиваем пыль, вывертываем так и эдак. А уж когда это не помогает — вытряхиваем, что нам нужно. Удивляетесь — как? А буквально. Вытряхиваем. Средство безошибочное.

После такого введения следователь положил перед ним серию фотографий. То были полицейские снимки — лицо спереди, сбоку, снимок в рост. Если до сих пор Томаш знал мало коммунистов, то теперь ему представилась возможность увидеть опухшие лица. Почти у всех вздулись губы. Лица людей, доведенных до крайности, упорствующих в ненависти, или уже невменяемых. Они должны были внушить Менкине ужас и отвращение, какие испытывают к извергам человечества. Менкина разглядывал их добросовестно, с глубоким интересом. Перед ним было еще одно доказательство, что Третья империя не всех коммунистов проглотила с Первой республикой.

— Который — он?

— Его тут нет.

— Кого-нибудь из этих вы знали?

— Никого.

Но он знал двух. Один — Лучан, отец Янко Лучана, второго он только видал: молодой дежурный по вокзалу. В этой полицейской коллекции фотографии Лычко не было. Томаш порадовался.

«Близко, близко подошли они к Лычко, — тревожно подумал он, — но все-таки еще не взяли…» Он радовался, не находя здесь его фотографии.

Следователь, будто угадав его мысли, пододвинул к нему кучку семейных фотографий — видно, их забрали во время обысков.

«Охотятся на вас!» — все думал Менкина, перекладывая карточки. Вдруг — бац! — Свадебный снимок. Он отодвинул всю кучку, карточки разложил подальше от себя, чтоб следователь не мог подметить, которая из них вызывает в нем дружеские чувства. Посмотрите, какая красивая пара! Невеста в фате, с букетом гладиолусов, припала к жениху, а тот смеется во все горло, так и взрывается радостью… Кто это? Лычко! Знакомое, близко знакомое лицо, ведь Томаш непрестанно держит его в мыслях, он так много думает о нем… И врезалось это лицо ему в память, как ни одно другое, и было ему так дорого. Нынче так дорого платят за человеческие симпатии… И он честно заплатил свое.

— Он тут есть? — ворвался крутой вопрос.

— Нету его тут, — так же резко, но неосторожно ответил Менкина.

Его тон выдавал слабость. Свадебный снимок поколебал его хладнокровие. Он не мог сообразить, как они его заполучили. Если уже кто-то — но кто? — все сказал, то отпираться не к чему… Следователь, видно, по тому, как долго он рассматривал, или по тому, как он несколько раз возвращался к ним взглядом, — выбрал четыре фотографии. И среди них — свадебную. Томаша расстраивало то, что он не умел полностью управлять лицом.

— Надеюсь, вы не станете отрицать очевидное, — сказал следователь и бросил на стол одну карточку из четырех, которые держал, как карты, веером, словно они играли в какую-то азартную игру. Это был козырь, на который следователь поставил все. Карта открылась неправильная — не свадебная. Но следователь и рассчитывал на возможный промах. Он не знал, которая из карт — нужная. Менкина усмехнулся с довольным видом. Он не должен был этого делать. Следователь, как опытный игрок, сейчас же выбросил эту карту из игры. Остались три. Но «секретарь» вдруг изменил тактику и от напряженной игры вновь перешел к «вольной беседе». Заговорил, как умел, о наклонностях молодых людей. Эту одностороннюю беседу он вел так, чтоб Томаш не выходил из напряжения, ожидая — вдруг он неожиданно вернется к «карточной игре».

— Пусть я несимпатичный блюститель порядка, но и мне известны тайные мечты молодежи. Осмелюсь даже сказать, что мы друг друга понимаем.

«Плохо мое дело, коли он претендует на то, чтобы понимать меня», — мелькнула у Томаша опасливая мысль.

— А вам не кажется, что мы друг друга понимаем? Ну, я вам дам время обдумать это. Но я уверен, вы втайне мечтаете обладать моими средствами…

…«Скотина!»

— …средствами удерживать в страшном напряжении целую сеть людей; выбрать одну ячейку — ядро, по вашему выражению, — по возможности центральное, и вот — чувствовать, как дергается нерв в лягушачьей лапке, если насыпать на нее соли, тем более если эта лапка — целая область, Братиславская, к примеру, или какая-нибудь восточная. Прошу прощения за то, что заговорил о личных чувствах. Все молодые люди таковы: жаждут острых ощущений. Известное дело — молодежь тянется к приключениям…

— Послушайте, — продолжал он. — Мы малая нация. И возможности наши малые, и страна малая. Вы человек образованный, и вы без сомнения очень хорошо ощущаете, ибо в мечтах своих вы натыкаетесь на них, вы хорошо ощущаете, если можно так выразиться, внутренние границы малой нации. Словацкий юноша, естественным образом мечтающий если не о власти, то уж наверняка о приключениях, не может сделаться, к примеру, капитаном боевого корабля.

«Что же мне — предателем становиться? — подумал Менкина. — Все ренегаты хотели обеспечить себе большие возможности…»

— Вы должны согласиться с этим. Словацкий юноша не может сделаться великим путешественником. Ничем великим он быть не может. Даже великим аферистом. Или гангстером крупного масштаба. Почему? Да понятно: у нас нет для этого возможностей, нет крупных городов, крупных заводов. Нет у нас — и, видно, не скоро будет — даже паршивого автозавода. Нация наша никогда не моторизует себя собственными силами. У нас нет таких автострад, как в Америке. Не правда ли, дядя рассказывал вам, как выглядит, к примеру, плутократическая Америка.

Менкина клюнул на эту приманку. Из всех великих возможностей в Америке дяде досталась лишь одна — работать как лошадь. Он привез с собой — на память — коллекцию мясницких ножей и тысячу мелких шрамов на руках. Америка для него была — Чикаго. Америка была для него — завод Свифта. И даже менее того — заводской цех, и еще менее — его рабочее место. И в самом деле, дядя мог до мельчайших подробностей описывать, как надо извлекать кости из свиных окороков, как готовить колбасы по-итальянски, но вся прочая Америка осталась для него неясно различимой, как в тумане. Она не принадлежала ему. Смрадный воздух боен — вот чем была для дяди Америка. Он стоял в этом смраде, осужденный вечно производить все одни и те же несколько машинальных движений, числом около пяти, с помощью которых он, как машина, удалял кости из каждого окорока, из сотен окороков — и так каждый день, до бесконечности.

— Мой дядя был рабочий и ничего не мог рассказать мне об американских возможностях.

— Ваш дядя, возможно, человек опытный, но у него нет такого кругозора и таких запросов, как у вас. Однако, по-видимому, вы со мной соглашаетесь. Если б у нас и были автострады, они ничему бы не служили, поскольку расстояния-то у нас карликовые. От Братиславы до Прешова, не далее. Словом, гангстеру у нас пришлось бы удирать от руки правосудия, как говорится, на волах. А воловья упряжка — разве предмет для мечты? Брр! Даже разбойником не может стать у нас молодой человек — таким, каким был хотя бы Яношик. Почему? Да потому, что во всех лесничествах проведен телефон… Вот почему вы — красный! — внезапно обрушился на Томаша следователь.

— Я не красный, — возразил тот.

— Красный. Вы ошиблись в выборе профессии. Стали учителем, а считаете себя способным на большее. Потому и пошли к красным. Не надо отрицать все, я этого не люблю. Как человек благоразумный, согласитесь по крайней мере что в условиях Словакии вы даже не можете быть подрывателем основ. Это преимущество малой страны должен честно признать даже некритически настроенный молодой человек. Поймите, не может он быть террористом сколько-нибудь заметного масштаба. Разве что мелким вредителем — вот как вы. Листовочки распространяете, как мальчишка-газетчик!

— Наконец-то вы признали, что я не имею никакого значения, — отозвался Томаш.

— Признайтесь: вы красный?

— Не красный я.

Следователь притворился обиженным. Столько уговаривал, улещал, а он упрямо все отрицает! Подстерег подходящий момент, чтоб ошеломить арестанта, и прочел из протокола несколько фраз. Менкина тотчас узнал слова своей матери. Она тоже ведь говаривала, что он отступник от святой церкви, красный… Пусть же права будет мать. И он с вызовом бросил:

— Да, я коммунист, раз так говорит моя мать.

Тогда следователь вернулся к азартной игре в карточки. Наугад положил на стол снимок. Другой, не свадебный.

— Он?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

Следователь сбросил третью карту.

— …В бога душу — он?

— Нет.

Сбросил свадебную. Улыбка на фотографии взрывалась радостью.

— Последний раз, туда тебя растуда, — он?

— Нет.

— Ну, а теперь ты у меня попоешь! — воскликнул следователь, поплевав себе на ладони с тем самым своим извращенным оптимизмом, который давал ему право считать, что можно сломить любого человека.

Этот агент, которого Томаш называл «секретарем», был, как он и сам похвалялся, специалистом по тонкой работе. Поэтому теперь он передал Менкину другому агенту, и тот испробовал на нем уже свои методы. Они сменяли друг друга. Менкина весь сжался, сосредоточился — не на себе, а на той карточке, свадебной. С каждым выдохом своим он как бы выговаривал: «Не скажу, никогда, не скажу!» Потом кричал эти слова в голос:

— Не скажу, не знаю, убивайте!

Позже, в ночной тишине, когда после избиения стала возвращаться память, Томаш лихорадочно перебивал козырем в азартной партии, где на кон ставился рассудок. Пока что проигрыша не было. Татранский экспресс тронулся со станции Врутки. Лычко успел вскочить на ступеньки и проскользнуть в вагон. Постепенно умолкал грохот в голове — лязг железа, перестук буферов. Умолкало… Все тише. Тишина возвращалась. Простиралась во все стороны; очищалась куполообразное пространство ночи, вздрагивавшее от толчков крови в его жилах, эхом отзывавшееся на громкий стук его сердца. Медленно, постепенно стал Томаш населять просторы этой тишины серией снимков из полицейской картотеки, серией семейных фотографий. Была среди них невеста и этот его человек Лычко. Он бросил невесту на улице под дождем, уходя от погони. Их всех обложили кольцом полицейские псы, но они ускользали, всякий раз ускользали. Ах, когда началась погоня? И долго ли удастся им ускользать? — Он забыл спросить.

— «Навсегда не уйти им», — он в отчаянии долго думал об этом, как мальчик, которому пришлось расстаться с любимой мечтой.

Он начал думать с другого конца, чтоб отстоять свое дело от следователя, готового растоптать его в прах.

«У нас нет гангстеров. Нет автозаводов. Нет автострад. Не может ведь быть автострад, которые никуда бы не вели. Дороги ведут только от моей тюрьмы до Прешова, до границ, до границ, на которые мы натыкаемся со всех сторон. Все это правда. Ненавижу. Коммунисты ненавидят так же, как я. Коммунисты не гангстеры. И все же коммунисты ускользают из тесных границ одиночек, из замурованной родины. Ускользают, уходят, хотя бы и на волах. От Братиславы до Москвы легла самая дальняя автострада, прямая, как луч».

Только того и добились, что заставили думать и мечтать о коммунистах. Сначала — в следственной тюрьме госбезопасности при полицейском управлении, потом — в следственной тюрьме областного суда. В этом мире насилия все мелкое спало с Менкины, и он даже как-то не задумывался над тем, что находится под следствием столько месяцев.

Его человек из татранского экспресса приходил в его камеру по первому зову. Дырку в голове его заделали. Из мира, замкнутого как одиночка, не было выхода.

«Выдержишь?» — спрашивал человек из экспресса.

«Должен выдержать. Не желаю тут подыхать», — твердил Менкина как заклинание.

Томаш Менкина вывалился из здания тюрьмы, как из мешка, без шапки, без пальто — в том, в чем его схватили несколько месяцев назад. Едва сделав несколько шагов на воле, еще опьяненный свежим воздухом, еще упоенный сладостным ощущением новизны, он увидел двух заключенных: шагая по мостовой, они тащили связку длинных изоляционных труб. Так давно не бегал, не прыгал Томаш, совсем закостенел в этой ловушке! И связка труб показалась ему теперь самой подходящей планкой для прыжков — несли-то ее на уровне не выше колена. В башке мелькнуло: а ну, прыгну! Быть может, хотел он показать заключенным, как славно быть на свободе.

Разбежался Менкина, свободный человек, и прыгнул. Прыгнул — и распластался лягушкой по мостовой, лбом и носом порядочно проехался по камням. У самой головы скрипнули тормоза — автомобиль едва-едва не раздавил ему череп, как арбуз. Видно, ослаб Томаш больше, и члены его одеревенели больше, чем он воображал, а может, и эти бестии, перед которыми захотел он блеснуть, в последнюю секунду подняли «планку»… В общем, неудачным вышел первый шаг на воле. Шофер обругал, один из заключенных вытянул связкой труб по спине, другой — он знал Томаша — захлопал в ладоши, закричал:

— Браво, браво, учитель Менкина!

Наверно, хотел этим привлечь как можно больше зрителей.

Менкина довольно тяжело поднялся с земли. Кровь бежала струйкой со лба и носа.

Однако этот неприятный случай повлек за собой следующий — уже приятный.

Менкина вырвался из круга зевак, торопливо пошел прочь. Куда? — На вокзал, к поезду. Хотелось умчаться отсюда хотя бы с той же скоростью, с какой везли его сюда девять месяцев назад. Одной только скоростью, думалось ему, можно загасить нетерпение. Дарина. Как можно скорее домой. Он высунется из окна, ветер будет хлестать по лицу, а мимо поплывут вольные края. Такое желание несло его — простое, шальное… Но грязный платок, прижатый ко лбу, сейчас же намок кровью. Томаш выбросил его. Кровь стала затекать в глаза. Он вытирал ее ладонями и стряхивал, как если б это был пот. Ссадины на лбу и носу начали болеть. Встречные останавливались, оглядывались. Не хотел он задерживаться из-за такой чепухи, но волей-неволей пришлось поискать места, где бы он мог привести себя в порядок.

Первое, что бросилось ему в глаза и что имело некоторое отношение к медицине, была аптека на Госпитальной улице. Он вошел. Выглядел он, вероятно, страшно, потому что высокий пожилой человек, отпускавший за прилавком лекарства, сейчас же подошел, взял под руку как больного и увел в заднюю комнатку, где пронзительнее пахло лекарствами — по всей видимости, это была лаборатория. Красивая женщина в белом халате растирала что-то в фарфоровой мисочке. Пышные кудри золотых волос падали ей на плечи. Этой женщине и сказал высокий пожилой аптекарь:

— Перевяжите пана.

Менкина, едва коснувшись беглым взглядом женщины, сам стал напускать воду в умывальник. А женщина от удивления схватилась вся, быстро подошла к нему и без слов, без околичностей, очень нежно как-то начала промывать ему ссадины растворами. «Умыться-то я и сам бы мог, — подумал он, — но раз уж меня хочет умыть такая симпатичная особа — с удовольствием. Умывай, умывай, может, красивее стану».

А женщина и впрямь — мягко, ласково, смывала ему кровь с лица. Легкие пальцы неторопливо поглаживали виски его. Томаш опустил свои руки в воду и застыл, зажмурив глаза, да так и стоял, пока она его умывала. Стоял, благодарный, послушно подчинялся каждому ее слову. Она промыла и осушила ему щеки и виски, даже руки вытерла полотенцем. Он все позволял делать с собой и глаз не раскрывал. Сначала усмехался плутовски, но когда и руки ему стали вытирать полотенцем, что-то вдруг накатило на него, волна горячего чувства ослабила его нервы, всколыхнула всю душу, и слезы навернулись на глаза. Теперь он уж из-за слез не поднимал век, думал: «Это в тюрьме так нервы у меня расстроились, чуть что — в слезы».

— Сядьте, — сказала женщина.

Он сел послушно. Ростом высок был — женщине приходилось тянуться, чтоб достать до лба ваткой. Ссадины сильно защипало, но это еще более растрогало его. Женщина стала бинтовать ему голову; сказала тихонько, но с большим чувством:

— Как сильно вы пахнете нафталином — будто вас только что вынули из сундука…

— Вы угадали. Меня только что выпустили из сундука.

— Как, Менкина, вас только теперь выпустили? — еще тише прошептала она. — Только не говорите громко, а то там услышат.

Лицо золотоволосой, мило обрызганное веснушками, как птичье яичко, сразу показалось знакомым. В следующую минуту Менкина узнал ее, на языке вертелось имя, но он нарочно плотнее зажмурился, чтоб не произнести его. Он понял теперь, отчего женщина ухаживает за ним так нежно, даже любовно. Пусть же еще немного продлится это блаженство… В эти минуты совсем зажили у него и тело, и душа. Ему, пришедшему из темного мира насилия, так трудно поверить, что не сон, не сказка — это нежное милосердие.

— Ну вот, я извела на вас весь бинт, — сказала Эдит Солани — конечно же, это была она, — и голова у вас теперь как в чалме, а нос как в футляре.

Наконец-то Менкина открыл глаза, слезы уже высохли, он был уверен, что на ресницах нет больше влаги; поблагодарил:

— Спасибо вам, Эдит, а через вас — всем добрым и честным людям на свете.

— И вы собираетесь так уйти? Погодите! Мне надо поговорить с вами…

Но как, где? Эдит огляделась. Разговаривать тут было не очень удобно, да и Эдит находилась на службе.

— Постойте. Вы первый день на воле… Вот ключи от моей квартиры. — Она опустила их к нему в карман. — Я приду в обеденный перерыв. Вы голодны? Надо вам как следует поесть впервые за такой долгий срок. Чего бы вам хотелось?

— Мне — всего! — ответил Менкина, тем самым невольно принимая приглашение.

И он пошел на улицу Челаковского, весело позвякивая ключами как погремушкой, и разыскал квартиру, руководствуясь описанием Эдит.

А девушка неплохо устроилась, подумал он, войдя и озираясь. И работу нашла подходящую, к тому же не торчит на глазах у людей в своей лаборатории-то. Томаш вольготно раскинулся в кресле. Квартира была пуста.

И то, что он сидел тут в одиночестве и ждал в пустой квартире, было как интимная беседа. Он будто разговаривал с Эдит по душам — да и не мог он не говорить сейчас хоть в мыслях с этой красавицей в белом халате. Вот ведь — два раза всего и виделись, а как близки друг другу. С тех пор, как он видел ее в последний раз — ох, как давно это было, будто прошли не месяцы, а годы! — Эдит пополнела, повзрослела. Зрелость ее несла на себе явственный оттенок печали или покорности судьбе. Такая вот печаль бывает в разгар летнего дня. Снова глубокая благодарность охватила Менкину, когда он вспомнил, как она перевязывала его. Откуда взялась в ней эта способность понимать чужое страдание? — Она сама страдает, ответил себе Томаш, страдает от какой-то изнуряющей печали. Ласковую нежность, с какой она ухаживала за ним, Томаш объяснял себе тем, что Эдит в нем видела узника. Потрогал повязку на голове. Повязка была мягкая, нежная под прикосновением пальцев, но делалась в тысячу раз нежнее, когда он касался ее мыслью. Нежность, легшая ему на лоб в виде толстого слоя бинта, конечно, предназначалась всем узникам.

Ах, Томаш, Томаш, а ты-то сразу вообразил, что это все из личной симпатии… Впрочем, тут не без нее! Что ж такого? Он засмеялся. Знал, что нравится женщинам, и порадовался этому сейчас.

Однако, очутившись в жилище женщины, возбуждавшей в нем любопытство, он не мог усидеть в кресле чинным гостем. Встал, прошелся по комнате, рассмотрел каждую вещичку, открыл дверь, заглянул в кухню, потом отворил другую дверь и увидел спальню. Свистнул от удивления: кровати — парные, а на стене — портрет супружеской пары: Эдит и Лашут.

Наконец-то вы доплыли до счастливой гавани, подумал Томаш. А он-то упрекал себя — зачем назвал Лашута, когда из него тащили имена. Лашута он назвал как свидетеля, который мог подтвердить, что в то воскресенье, когда встречали Эдит, Менкина не нес никаких чемоданов на вокзал. Значит, напрасно упрекал себя. И все же ему было удивительно. Что именно? Да, видно, то, что Франё с Эдит устроились так счастливо. Но почему же удивляется он? Верно, потому, что полагал — хотя он вряд ли раздумывал об этом, — что Франё из осторожности не женится на Эдит, что, следовательно, они не живут вместе. А они-то, видите, поженились, перебрались в Братиславу и так славно устроились…

Вскоре пришла Эдит с набитой сеткой. Выложила перед Томашем богатое угощение.

— Это, Менкина, в честь вашего первого дня на свободе, — сказала она с восхищением. — Нет, нет, пусть этот первый день будет праздником! — воскликнула она, когда он упрекнул ее в расточительности. — Менкина, я рада, я так рада, что могу вместе с вами отпраздновать этот день! И к тому же, — тут лицо ее затуманилось, — я хочу поговорить с вами.

— А я — с вами. Где Франё? — выговорилось у Томаша в ответ.

— Тогда не прикидывайтесь, будто вам хочется поговорить именно со мной! Франё в отъезде — он вечно в дороге, но к вечеру должен вернуться. Ах вечно, вечно он разъезжает! — вздохнула Эдит. — Зарабатывает прилично, но я-то вижу, как эта работа его изнуряет. Все на ноги жалуется. Он ведь разъездной агент издательства — с тех пор, как его выпустили…

— Выпустили? А когда? — живо заинтересовался Менкина.

— Продержали пять недель, потом выпустили.

— Что он рассказывает?

— Он не любит говорить об этом. Знаю только, что его все о какой-то типографии допрашивали.

— Ах, о типографии — не о листовках?

Эдит подумала немного.

— Нет. О листовках он не упоминал.

— Обо мне не вспоминает?

— Вспоминает. О вас и о Дарине. Больше всего любит вспоминать о том времени, когда вы у Ахинки столовались. А вы почему спрашиваете?

— Понимаете, Эдит, — нахмурился Томаш, — там живешь как в каменном мешке. Обо всем можно только догадываться, предполагать. А как выйдешь — скорее хочется избавиться от домыслов, все выяснить.

Тут они долгим взглядом посмотрели друг другу в глаза, как бы ощупывая один другого. Менкина, подумав, сказал потом:

— Я обязательно хочу потолковать с Франё. Где бы мы могли с ним встретиться?

— Да, да, вам необходимо повидаться. Дождитесь его. Он приедет вечерним поездом. Надеюсь, его ничто не задержит, да нет, не должно. Непременно дождитесь. — Эдит пришла в восторг, она уже составила целый план, как весело они проведут вечер. — Но ешьте! Я забываю, что вы голодны. Мне тоже кажется, что вы с Франё хорошо друг друга понимали.

Менкина взялся за еду. Ел, ел, съел сардинки, холодного цыпленка, картофельный салат, кусок сыру, смолотил много белого хлеба; все это он запивал белым вином, разбавлял шутками. Эдит была само внимание, потчевала, вина подливала, смотрела с уважением, с преклонением даже. Сама ела ровно столько, чтоб Томашу не казалось, будто он одни поглощает всю еду. После несытной, однообразной тюремной кормежки все ему было на удивление вкусно.

— Ах, как хорошо мне, Эдит! — в бесхитростном восторге восклицал он, польщенный таким вниманием.

— Правда, хорошо? — переспрашивала она более серьезным тоном.

— Правда, Эдит, — убежденно говорил он. — Вот вы тут со мной. Вы приготовили для меня такой пир. А потом я сяду в поезд и — фью-ю! — домой, так и полечу отсюда в самую Жилину…

Эдит порой взглядывала на него, больше слушала, склонив голову, но слушала слишком внимательно, чтобы Менкина не понял: она хочет услышать, что с ним было.

— Мучили меня, били… Там такие негодяи — плюнуть в лицо им, и того они недостойны. Кто там не побывал — не поверит. Там… эх, лучше не вспоминать. Я все это говорю, Эдит, потому что сейчас мне хорошо, а говорить мне легко потому, что вы тут. Эдит, мне будто чего-то не хватает. То ли руки, то ли ноги, а может, в голове чего… Ампутировали у меня, отсекли все иллюзии, все ложные представления. И я, признаться, чувствую себя теперь как без руки, без ноги, или будто в голове чего-то не хватает. В пещерах водится такой зверек, пещерный тритон, — да вы это лучше меня знаете — он дышит жабрами, когда в пещере достаточно воды, но когда вода высыхает, у тритона развиваются легкие. Вот так же, Эдит, и я себя чувствую — жду, когда разовьются новые легкие, какой-то новый орган, потому что надо мне теперь иначе как-то дышать, иначе думать… Да, какой-то новый орган должен появиться у таких людей, как мы, если они хотят жить честно. И он появится, Эдит, не может не появиться!

— Значит, вас это не сломило, — заметила Эдит и задумалась; такое у Томаша было впечатление, будто она все время думает о чем-то своем. Сделала попытку пошутить: — А помните, как вы тогда сказали Франё, что у меня нет будущего? Сто раз я об этом вспоминала. Вы правду сказали. У нас, евреев, будущего нет. Изнутри сам себя грызешь, гложешь… Иной раз так тяжко бывает, что и не хочется его, будущего-то дня. Ведь каждый новый день надо стену головой прошибать. Или стену пробьешь, или голову. Я имею в виду людей без будущего, таких, как мы.

Теперь уж Менкине подумалось, как бы в сторону — нет, эта женщина несчастлива, и нет ей счастья даже с Франё. Он сказал:

— Я думаю, Эдит, если говорить о будущем, то тут мы с вами теперь ровня. Но я теперь не скажу, что мы хотим прошибить стену лбом. В стену лбом бьются только слепцы. А есть люди — они видят по крайней мере через три-четыре такие стены насквозь и пробивают их куда более твердым инструментом. Тюрьмы набиты такими людьми, но, думаю, и на свободе еще ходит кое-кто из них.

Томаш как-то ослаб. Говорил о том, о чем столько думал в тюрьме, и — без всякого огня. Он заметил это, рассердился на себя за то, что переел. Это было нехорошо. А уже сонливость обволакивала его, он невольно озирался, где бы лечь. Эдит сейчас же поймала его взгляд и поняла.

— Вам нехорошо. Ах я дура, забыла… Ведь и Франё очень медленно привыкал к нормальной пище, — озабоченно проговорила она.

Эдит заставила Томаша выпить лекарство, дала стопочку горькой и отвела в комнатушку при кухне, объясняя, что у них тут все равно как ночлежный дом; всякий раз кто-нибудь да ночует, она даже не знает, кто спит на этой самой тахте. Напрасно отговаривался Томаш, Эдит заставила его лечь да еще прикрыла одеялом, промолвив: «Ну, вот…» Эти слова Томаш понял так, что вся забота и любовное внимание, которыми окружила его Эдит, он не должен принимать как личное к нему отношение. И если он что-то вообразил, то следовало отбросить иллюзии. Восхищенная красавица мигом превратилась в строгую сиделку. Но Томаш ничего не воображал, потому что ему было хорошо, хотя положение его изменилось: герой нынешнего дня, каким он сам себе казался, преобразился в пациента — ему делалось все хуже. Он был зол на себя. Ел много и жадно, с первых шагов объелся, а свободу следует употреблять по капельке… Плохо ему было, до того плохо, что он попросил еще рюмочку горькой. И сразу сильно опьянел. Давно не ел досыта, давно не пил ни капли алкоголя… Комната закачалась. Он только изо всех сил старался понять Эдит, которая говорила:

— Вас, как вижу, все это не сломило. А Франё?.. Какой-то он стал безучастный. Напрасно я расспрашиваю, что с ним, отчего он мучится — не говорит. Вы просто не узнаете его. Он совсем не такой, как вы. Наверно, его совсем сломило.

— Что сломило?

— Ну, вы знаете: допросы, тюрьма. Что-то страшное сделали с ним. Но он молчит, а я не могу догадаться. Вам он, может быть, скажет — вы понимали друг друга. Пожалуйста, я очень вас прошу, поговорите с ним, будьте ему другом, помогите… А то он уходит, уходит от меня — все в разъездах…

— Ладно, Эдит, ладно, сделаю, что смогу. Надо будет с ним потолковать. Когда он придет, разбудите меня. Обязательно разбудите, — бормотал он, уже засыпая.

Эдит заперла за собой дверь, но Томаш вдруг страшно крикнул. Эдит вошла снова:

— Что с вами?

Она успокаивающе приложила ему ладонь ко лбу.

— Эдит, не запирайте меня. А то дышать не могу…

Против воли своей он все глубже погружался в сон. Хотел-то он чувствовать эту ладонь на лбу, хотел потолковать с Франё — и заснул. Просыпался несколько раз; один раз даже глаза открыл. Никак не мог вспомнить, где он. Снова уснул. И снова увидел — или ему только чудилось, — как кто-то спускает штору. В дверную щелку падал слабый свет. Он хотел проснуться, попробовал свалиться на пол, чтобы очнуться, и не мог ни пошевелиться, ни додумать хоть одну четкую мысль.

Через приотворенную дверь он видел кухонный стол. За столом на табурете сидел мужчина со знакомым лицом. Женщина поставила таз у его ног — Томаш понял, что это таз, по металлическому звуку. От воды шел пар. Мужчина засучил брюки и застонал, опуская ноги в воду. Женщина опустилась на колени — то ли обмывала ему ноги, то ли целовала… Приговаривала: «Ноженьки мои бедненькие…» Зачем же она их целует, ароматными мазями умащивает, волосами утирает? Никак не мог Томаш очнуться в той мере, чтоб понять то странное, что перед ним разыгрывалось. Потом все перепуталось с чем-то страшным, тюремным. Вытрясли тайну из человека, повесили его вниз головой. Вынули изнутри пузырь, проткнули булавкой. Пузырь громко лопнул…

Когда Томашу наконец-то удалось подняться на ноги, кругом стояла густая тьма. Он натыкался на мебель, задел ногой таз — тогда только окончательно пришел в себя. Зажегся свет — перед ним была Эдит.

— Где Франё? — первым делом спросил он.

— Франё уехал.

— Почему же вы меня не разбудили, Эдит?

— Я забыла, — явно солгала она.

— Ох, свободой надо пользоваться осторожно, — сказал Томаш, торопясь замять неловкость. Очень горько ему сделалось оттого, что Франё не захотел встретиться с ним, вместе во всем разобраться. Один только Франё и был больным местом на его совести. — Не надо мне было столько есть, я объелся. Все мне что-то чудилось…

— Что же вам чудилось в первый день на свободе?

— А чудилось мне что-то отвратительное, как всегда бывает на полный желудок. Повесили кого-то вниз головой, а душу вынули — как рыбий пузырь…

— Да, поплатились вы за то, что наелись после долгого поста, — сочувственно сказала Эдит.

— А сначала — или потом? — человека того сняли, и он мочил ноги в тазу…

— Вторая часть — уже не сон. Франё действительно принимал ножные ванны, я ему всегда лечу ноги, когда он собирается в путь.

— Мне, Эдит, все казалось, будто это Мария Магдалина умащивает ноги тому парню, а потом волосами их вытирает.

— Тогда это страшно, — заметила Эдит.

Все было странно Томашу. Ужасное подозрение росло в нем. Франё Лашут оказался в тюрьме вовсе не за то, в чем упрекал себя Томаш. И его быстро выпустили. Он женился на Эдит. А с Томашем встретиться не захотел, не хотел ясности. Томаш мог не считаться с собственными домыслами, но он должен был считаться с опасениями Эдит. Эдит боится, она живет в страхе, что Франё сломили.

Томаш стал собираться к поезду. Эдит сказала, безрассудно попросила:

— Менкина, не уходите. Может, Франё просто задержался, но он вернется. Поговорите с ним. Если есть у него близкий человек, то это вы.

Томаш ответил:

— Эдит, вы славная девушка, любите мацу. Хочется вам сохранить все то доброе, что было когда-то. Была и у меня своя маца. Но на свете нет такой ценности, которая не была бы подвержена порче. Не надо иллюзий. Я их отбросил, и мне теперь немножко легче, чем вам.

— Но что же мне делать? Я женщина, я глупая, а Франё любит меня, сильно любит! Он такой покорный, так покоряется мне, — с отчаянием вымолвила Эдит.

— Он покорен, держит голову низко, а вы клонитесь еще ниже, чтоб он хоть чуть-чуть был выше вас… Не знаю, Эдит, не знаю. Бегите! Мы с Франё понимали друг друга, но я ему не верю больше. Чтоб я ему поверил, он должен убедить меня… Эта борьба, Эдит, кровавая.

Томаш поцеловал ей обе руки и ушел. Больше он не встречал ее в жизни, но сохранил в своей памяти. Увы, нет очевидца долговечнее и нет бессмертия иного, чем человеческая память, чем память Менкины, этого мягкого, слабого, быть может, переменчивого человека.

Томаш Менкина, как упрямый ребенок, стремился к своей мечте — ему было мало обычного поезда, на который он получил требование в тюремной канцелярии, ему во что бы то ни стало хотелось мчаться экспрессом. Повезло Томашу — Эдит дала денег, чтоб доплатить за скорость. Так исполнилось его желание. Скорый поезд мчал его — все было так, как он вбил себе в голову. Спустил окно, высунулся.

Ветер бил в лицо. И удивительное чувство захватывало его целиком. Ветер и земля, долина Вага, была единая упругая стихия, он рассекал ее, как пловец волну. А то запрокидывал лицо в ночное небо, и взгляд его блуждал от звезды к звезде, охватывал созвездия. От всего этого пьянел человек, которого так долго держали в четырех тюремных стенах, куда до него не доносился вольный ветерок.

Экспресс промчал мимо Тренчина, впереди была Жилина. Томаша поразил рассвет — поблекшее ночное небо над горами. Какое утро! — подумал он. Что я буду делать? Сойти в Жилине, забрать чемоданы из дома на Кладбищенской, передохнуть у матери в Кисуцах, съездить к Дарине, а потом, потом… — Он не знал, не видел, что будет делать, за что ухватится потом. Права была Эдит. Люди, подобные им, должны, как стену, пробивать головою каждый новый день. Печаль поднималась в душе. У таких, как у него, интеллигентов, одна голова и есть… Ах, да что там! — встряхнулся он: пришел на ум крестьянин Килиан и его хорошенький «близненочек». Уж как-нибудь он, Томаш, проживет. В тюрьме он мыслил более широкими масштабами — о будущем размышлял, об истории. В тюрьме человека избавляют от личных забот, учат думать крупными категориями. Томаш, когда сидел в тюрьме, все представлял себе так, что человек достает до будущего мыслью своей, решимостью освободиться. Эта решимость торчит впереди повозки. И ею, оглоблей этой, люди врываются в будущее. Сами едут в повозке и как ни поворачивают, а оглобля-то все равно постоянно вперед устремлена — в будущее, в историю. Да уж простите узнику нескромность, но он думает и об истории. А сейчас Томаш едет в поезде, впереди него — паровоз, на паровозе — стальной щит. Пока что не надо Томашу пробиваться головой вперед и изводить себя заботами.

Как задумал, так и сделал. Сошел с поезда в Жилине, отправился на Кладбищенскую улицу за чемоданами. Хозяйка дома не узнала его: то ли еще не проснулась как следует, то ли — ну, конечно! — из-за повязки на голове. А узнав — испугалась. Стала в двери, чтоб он не вздумал войти в дом. Какие у нее неприятности по его милости были! Перевернули вверх тормашками весь дом, весь чердак… Уж если учитель — не порядочный, не приличный человек, то кто же тогда? — изливала хозяйка свое возмущение…

— А вещи ваши давно взяли. Спросите в гостинице Клаповца «У ворот». — И хозяйка уже мягче добавила: — Приходил американец, сказался родственником. Он и взял все.

— Значит, у Клаповца, говорите?

— Да, да, туда идите.

От этого Томаш как бы остановился в разбеге. И уж не так хотелось ему в родные Кисуцы… У живой изгороди еврейского кладбища старичок пас коз. А Томаш — такое было у него ощущение — преодолел огромные пространства и превратности и теперь, при виде старичка с козами, почувствовал себя так, словно выплыл перед ним кусочек давно забытой вечности… Здесь испокон веков пасли коз и будут пасти вечно. Старичок с таким же успехом мог пасти своих козочек на райских лугах, как и тут, у кладбища.

— Пасете, дяденька? — заговорил с ним Менкина. Разговор завязался.

Старичок жил в приюте для бедных, ходил за козами, божьими тварями, — хотел еще пользу приносить. Всю жизнь скитался дротарем, всю Европу исходил. Такой теперь он был уже старый, что собственная жизнь оборачивалась ему сказкой. Он твердо верил, например, что в Вене живет морская дева. Дева эта до половины как женщина, а ниже уже хвост, покрытый рыбьей чешуей.

Славно поболтал с ним Менкина, хорошо ему было слушать сказку, да надо было идти дальше. Пока жив человек, все-то надо ему дальше, дальше…

На Верхнем валу, на том месте, где некогда стояли городские ворота, увидел Томаш по всей стене четкую надпись: «Hôtel Klappholz». Название этого трактира и сомнительной славы гостиницы никому не бросалось в глаза, пока его не сорвали: большие выпуклые буквы потемнели, время сравняло цвет букв и стены. Только теперь, когда новый хозяин-аризатор посрывал эти буквы, старая еврейская фирма стала кричать о себе свежей белизною штукатурки. Радоваться бы прежнему владельцу: ага, право собственности-то молчать не заставишь! Но и Томаша позабавил этот анекдот. Будто встал перед ним некий скоморох с гротескной физиономией мастера Мотулько. Томаш сообразил, что найдет здесь перемены. Подошел — и остановился: через дверь трактира увидел он не старого белого Клаповца, который всегда стоял за стойкой, перетирая стаканы, а какого-то высокого здоровяка с крикливой американской шапочкой на голове. Томаш постоял еще, перечитал название фирмы на фасаде — и снова почему-то к мыслям приплелся скоморох Мотулько, будто и он тоже читает, паясничает: «Вы, вижу, разучились читать по-словацки. У нас пишется Фраштак, выговаривается Глоговец. А тут — видали? Написано «Hôtel Klappholz», а читать надо — «John Menkina».

Смотрит, смотрит Томаш Менкина и ничего не понимает: ах, да какое мне дело! Балкон гостиницы подпирают две кариатиды с фонарями — ну и пусть себе подпирают. Когда-то гостиница претендовала на постояльцев из лучших кругов — ну и пусть претендует. Трактир для простого народа не тронули — пусть остается прежним на века вечные, ведь и простой народ — вечен. Только ресторан, или кафе, или как там это называется, побелили, отчистили. Дверь в кафе застеклили, на стеклах светятся рекламные надписи: холодные и горячие блюда, завтраки а ля фуршет, наше фирменное блюдо — суп из потрохов… Томаш не возражал бы съесть хоть этого супа — желудок уже снова требовал своего, а в кармане ни гроша.

Так ли, этак ли, а войти надо. Томаш и входит, становится — локоть на стойку. Молчит. Хочет как следует разглядеть здоровяка-трактирщика, родного дядю, потому что трактирщик-то именно дядя его, американец, хочешь верь — хочешь не верь. Впрочем, не так уж важно — узнает он племянника или нет. Шапчонка на трактирщике как пить дать американская — такие жокеи носят. Ах, чтоб тебя стрелой пронзило! Ну и шапчонка: сама мелконькая, как ладошка, а козырек длинный. Только теперь проклюнулся в дяде настоящий американец. Теперь у него свой бизнес — ну и нахлобучил на голову что-то такое, в общем, американскую рекламу, нужды нет, что с Америкой воюем! А как нахлобучил ее, шапчонку-то эту, сразу стало видно — преуспевает! Козырек прямо в небо торчит, клювом этаким. Раньше дядя был, как тростинка. А теперь полнокровный, толстопузый мужичище, под шапчонкой под этой — чистый пингвин. Видно, прочно стал он на берегу моря, разливает его по чарочкам…

Долго рассматривал дядю Томаш, уж и самому трактирщику слишком долго показалось.

В его трактире гость может вести себя, как ему нравится, ведь где и чувствуешь себя дома, как не в трактире. Да, но этот парень, который вошел и — шасть к стойке, прямо как какой-нибудь задира-ковбой, этот парень, сдается ему, подозрителен. На голове у него повязка — только повязку и видит американец со своей трактирщицкой кочки, — и разит от него тоже подозрительно: не то больницей, не то, скорее всего, каталажкой. И скрюченный он какой-то, худой, в чем душа держится. Какой-нибудь бедолага, а может, несчастный. Поэтому трактирщик осведомляется суховато:

— Ну, что угодно?

В тон свой он подпустил ровно пять граммов брюзгливости и столько же — хозяйского любопытства: а заплатить-то, мол, есть чем?

Однако парень с забинтованной головой — ни слова в ответ. Видно, денежки есть, но вроде в горе он. Тогда трактирщик взял тон, каким разговаривал с людьми иной категории — с несчастными или алкоголиками:

— Ну как, зальем? Зальем горе-беду, пусть отвяжется!

Забинтованный опять ни гу-гу. Неужто трактирщик ошибся? Еще попытка:

— Может сливовички, кровь разогреть?

Опять осечка: как видно, гость и к этой категории не относится. Американец мгновенно меняет курс — не очень уверенно, но все же заговаривает тоном, предназначенным для людей со средствами: беспечно и вкрадчиво. Так и слышишь будто вкусное причмокивание:

— Для аппетита возьмем чистой можжевеловой, потом закусим. Живем-то один раз! Кости — это для служащих. А вот подтопить доброй чаркой, а сверху мясца положить — это другое дело, на целый день согреет.

— Ох, дядя, ну и купец — талант, гений! — не выдержал, вскричал в восхищении Томаш. — А говорят, у словаков нет призвания к торговле! Ан есть! Только корчму надо дать каждому… — Последнюю фразу Томаш вслух не произнес.

— Томо, шутишь! Господи, как ты выглядишь? — Но дядя тут же и засмеялся, раскрыл объятия. — Ничего, Томо, ничего…

Томаш в объятия не пал да и не мог бы пасть, захоти он даже, — дядин живот мешал. Тем не менее американец привлек его к себе, по спине похлопал, погладил, как будто утешал горько плачущего. То, что племянник и не думал плакать, его не смущало. Все похлопывая его, утешал:

— Ну, ничего, ничего, еще вон какой молодец будешь, ничего. Поправишься, оперишься… Для тебя ведь стараемся-то. Ничего, не бойся.

Он схватил Томаша за руку, повел. Вывел во двор, стал посередине, широко развел руками. На галерее покачивались в креслах-качалках старик со старухой. Они сейчас же встали, скрылись в доме.

С трех сторон двор замыкало двухэтажное здание гостиницы с деревянной галереей вдоль всего второго этажа, заменявшей коридор. Двери номеров выходили прямо на галерею. В первом этаже помещалась квартира владельца — окнами во двор, кухня, прачечная, дровяной сарай и уборные. Кухонные помои, грязная вода из прачечной стекали по стокам в канаву посреди двора. Из трактира несло выдохшимся пивом и табаком; кузня, прачечная, нужники издавали свои особые запахи.

Сжалось сердце у Томаша Менкины. В этом смрадном дворе-колодце только старая груша веселила глаз, да и та тянулась через ограду, прочь, к свету.

— Ну, как? Нравится? Золотая жила. А мы-то и не знали! Тебе останется, Томаш.

Томаш с неловкостью и смущением рассматривает ветхую постройку, но особенно пристально вглядывается в дядю. Тот стоит, довольный, прямо посередине двора — этаким новоявленным колоссом.

— А я потолстел, верно? — сказал американец, уловивший, несмотря на все свое довольство, удивленное выражение на лице племянника, и рассмеялся. — Го-го, потолстел, потолстел! Зато чувствую себя отлично. А ты, Томаш, худой, как тросточка.

Тут он внимательнее пригляделся — на что это Томаш так пялит глаза? Уж не расстегнулась ли у него ширинка? Приглядевшись, заметил, что стоит над самой канавой, в помойной луже. Ах, вот отчего брезгливо морщится чувствительный учителишка! И американец расхохотался бурно — го-го-го!

— Три дуката в куче! Помнишь, я рассказывал тебе о трех дукатах? И опять подтвердилось: в навозе-то золото прячется. Грязь, помои — а золотишко приносят. Ну не золото, так кроны, хо-хо-хо!

Он весело пошлепал башмаком по луже.

— А теперь поди, покажись Маргите… матери то есть.

Американец еще думал, хмыкал, головой качал. Ждал Томаш — ну, наконец-то скажет слово человеческое, коли так настраивается долго, а он только и сказал:

— Слышь, Томо, а бинты эти твои снять нельзя?

Дядя втолкнул его в кухню, захлопнул дверь за ним, а сам поспешил в распивочную. Ему тоже тяжела была встреча Томаша с матерью. И он уклонился от этой встречи во имя новой своей удачливости.

Томаш остановился у двери — ждал, чтоб мать сама его заметила. Мать рубила потроха в страшной, облезлой кухне. Но первой его увидела широкая, румяная кухарка, а потом уже — мать. Как-то поспешно и суетливо вытерла руки об тряпку, после зачем-то сполоснула; ждала, когда Томаш протянет ей руку. Молчаливое рукопожатие — вот и вся была встреча. Томаш промолвил нарочно небрежно, а потому и жестоко:

— Вот и я, мама.

— Вот и ты, сыночек мой бедненький… Пойдем-ка!

Пятясь перед ним, глаз с него не спуская, увела его мать в соседнюю комнату. Тихонько сказала:

— Садись.

Озирается Томаш, и не столько он видит, сколько чувствует, с ужасом чувствует, какое все здесь чужое, чувствует, как поднимается к горлу что-то нечистое, дряхлое, и с ужасом думает он — и мысль эта, как стон — и здесь она живет! Где-то наша избушка, в которой мы жили вместе? Среди чужих, враждебных предметов мать — как испуганная птаха, цыпленок крохотный. Сама рассказывала — отец ругал ее мокрой курицей… За время, что Томаш не видел ее, мать как-то уменьшилась, съежилась, истаяла. Как будто от матери кроха осталась — малая, легкая. А сама мать исчезла. Не было ничего от ее окрыленности, и душа в ней была теперь крошечная. Ни веселья, ни радости в ней. Глаза робкие, уходящие. Взглядом не обнимала его — только трогала. И раньше, когда приезжал, бывало, сын на каникулы, мама делалась робкой — но так по-женски, даже чуть-чуть кокетливо-робкой. Теперь мама растерянна, виновата, вот и робеет перед ним. Ах, и еще горше у нее на сердце. Томаш все смотрел на нее, удивлялся: мама, мама, куда ж вы исчезли? И опять застонало в нем горько. И казалось ему, что уж и не жалеет он матери больше. Ужас рос в нем, поглощая сыновнее чувство.

Первое, что бросилось ему а глаза в этой комнате, было сальное пятно на высокой спинке старого кресла. Кто-то имел обыкновение сидеть в нем, откинувшись на спинку потной лысой головой. Да и во всем ощущалось присутствие чужих, которые жили тут раньше. Мать его здесь была в плену. Тесно тут было душе ее. Нет, не по доброй воле пришла она сюда. Он слишком хорошо знал ее, чтоб хоть на минуту усомниться в этом. Дядя — тот с поистине американским размахом завладел всем этим хламом. А мама — то ли не умела, то ли не хотела взбунтоваться, чтоб хотя бы разметать порядок, заведенный чужими. Она явно только терпела его. Все здесь настолько было чуждо ее душе, ее вкусам, что она даже и не пыталась хоть как-нибудь изменить этот мирок. Она выглядит униженной, и без сомнения она унижена тут. Полбеды, если б мать чувствовала себя униженной перед богом на небе, перед ливнями и разливами, но она, по-видимому, унижена и перед этим хламом, перед чужим, враждебным ей порядком.

Долго озирался Томаш, наконец пододвинул стул, сел. А столик-то рядом — не тот прочный стол на прочных ногах, а другой — овальный, яичком, и ножки у него какие-то перекрученные, и носки у них вверх загибаются, словно холодно им на полу стоять. А на самом столике — опять фокусы! — скатерть, черт ее побери, стеклянная, из стеклянных бусинок снизана. Разноцветными бусинками выложен попугай: в клюве колечко, в лапках корзиночка, и косится на Томаша — здравствуй, мол, гость! Сел Томаш к этому попугаю, с отвращением перегнул его пополам. А мама опять тихонько:

— Ничего ты не говоришь, Томаш…

Томаша так и подмывает разбить это мертвящее смирение, нарочно хочет он ранить мать — чтоб ожила. И он с насмешкой произносит:

— Да, поторопились вы переехать сюда с дядей, не так ли?

— Ах не торопилась я, сынок, нет, — сокрушенно ответила мать, и слезы у нее полились. — Да вот — сына я потеряла, и нет у меня больше ничего на свете. Нет мне уж радости, только молиться и осталось.

— Мама, говорили вы жандармам, что я красный, коммунист? — еще более сурово спросил он.

— Говорила, говорила, — ох, боже мой! — пану декану я говорила, думала, коли священник он, так справедлив. А он записал себе, вот как… Это я за тебя просить ходила, вот как…

— Что — ему? Тому… из Бановец вы говорили? — ужаснулся Томаш.

— Моя вина, сынок, да ты дай мне сказать, выслушай, родной… — молила мать.

И все рассказала она до мелочей. Ни словечка в защиту себе не проронила, даже еще преувеличивала свою вину. Жалобным голосом исповедалась сыну, как привыкла открывать душу самому господу. Страшной была эта исповедь — ведь уж ни прощения, ни отпущения греха своего не ждала Маргита от сына. Волшебство их любви безвозвратно утрачено — и над этим скорбела мать страшно, до полного изнеможения. Несчастной только и оставалось, что сокрушать себя в душе, изнемогать в отчаянии, потому что никогда, никогда уж не будет между нею и сыном того, что бывало…

Стал жить Томаш Менкина в гостиничном номере — добрый дядя выделил ему комнату на втором этаже, рядом со стариками Клаповцами. Уход за ним был, как за гостем в семье. Он мог считать себя выздоравливающим, которому надо как можно скорее набраться сил. Желая хоть чем-то быть полезным, Томаш помогал по утрам дяде прополаскивать краны и нацеживать пиво. Он же обслуживал ранних клиентов, привозивших овощи на базар. Вот и все, что он делал за весь день. После этого он был свободен и мог располагать временем, как прежде располагал им американец. В первые дни он просто торчал на пороге, сунув руки в карманы и засучив рукава рубашки — так, он видел, обычно стояли здешние ремесленники. Торчал кричащею рекламой между стеклянных створок, расписанных предложениями горячих и холодных блюд и завтраков а ля фуршет. После обеда и вечерней порой, сидя в каморке привратника, Томаш наблюдал за вечерними гостями и ночными постояльцами. Он научился с первого взгляда распознавать парочки, занимавшие номер на одну ночь и, конечно, записывавшиеся в книге как супруги. Стал узнавать вдов и замужних женщин, которые брали ключи от номеров, занятых приезжими или коммивояжерами. Вскоре он до точности знал, кто из почтенных родителей бывших его учеников заходит для виду в запущенное кафе, чтобы оттуда поскорей скользнуть в номер артистки. Являлись и сами гимназисты. Старый Сагульчик, привратник, служил при заведении с лишком два десятка лет, о нравах горожан знал столько же, сколько знает духовник, а рассказывал больше, не связанный тайной исповеди. Картежники арендовали тут постоянно номер-люкс. В азартные игры игрывали люди, пришедшие к власти и деньгам после переворота: местное и районное начальство гарды, пан Минар, да и сам комиссар города были не из редких посетителей. Обычно игра шла в макао. После закрытия трактира добрый дядя приносил к ним в номер корзину крепких напитков и холодных закусок. Всякие подозрительные типы собирались тут: картежники, шулера из Моравской Остравы, даже из польского Губернаторства, даже из рейха. За дверьми люкса ходили по кругу еврейские денежки. Войдя во вкус, все эти торговцы, аризаторы, политические, городские, одним словом — общественные деятели, просиживали за зеленым сукном целые ночи и дни. Ночью, прерывая игру, выходили на галерею, мочились прямо во двор или, повиснув на перилах, облегчались, как умели. Но пуще всех умел доводить себя до скотства бывший помещик Ахин.

Томаш скоро убедился, что заведение и впрямь было золотоносной жилой и что на дне двора, вместе с нечистотами и отбросами, оседают денежки. Заведение представляло собой отличную комбинацию: трактир для бедняков, номера, ночлежка для каких-то странных типов и уютное гнездышко для картежников. Стоило выскользнуть ночью из своей комнаты, обойти по галерее две стороны двора, и со дна его, как от кадила, поднимался к небу смрад — пахло человечиной. Томаша потрясало это зрелище — пьяницы или игроки, зеленые от бессонья, висят на перилах, а над ними ясный небосклон, изузоренный звездами… Через дверь, выходившую на деревянную галерею, через тонкие стенки Томаш Менкина, более десяти месяцев живший в тюрьме одним только слухом, где слушал ушами и всей поверхностью тела, как и дышал, улавливал разговоры парочек, храп усталых спящих, скрип пружин, тишину в номере картежников и картежный жаргон: «малая бита»… Супруги Клаповцы убаюкивали друг друга воркотней или целыми днями обсуждали дорогу до Лондона. Говорит Лондон. Говорит Москва… Слушайте нас на волнах… Когда стихали бои на фронтах, тем пуще неистовствовала война в эфире. Томаш достал для себя приемник. Плавал по радиоволнам, как по меридианам.

Яд, вдыхаемый Томашем в дядином заведении, начинал действовать. Томаш чувствовал себя как в дурмане.

Нельзя, не хочется верить, чтобы взрослый человек мог так измениться за столь короткий срок. Дядя располнел — да что располнел, он удвоился в объеме! Морщины исчезли. Весь он выпрямился, округлился. Прежде был, как голодная душа, и образ мыслей имел собственный: мол, можно с малого прожить, просто милостью божией или манной небесной. А нынче? Сколько же этой самой небесной манны потребуется в такой бурдюк! Совсем другой стал человек. И выражение глаз, лица — иное. Выражение довольства. И это было ужаснее всего, ведь не мог он не знать, что творится в его заведении. Однако дядя с удивительной деликатностью умел закрывать на все это глаза. Ежевечерне перед сном, в одном белье, он с таким благоговением подсчитывал дневную выручку, словно творил молитву. Но что бы ни думал Томаш — отчего таким загребущим стал дядя, откуда в нем что взялось, — наиболее примечательной казалась ему дядина шапочка, которую раньше он никогда не видел. Ох, эта шапочка… Только за нее и мог Томаш ухватиться: ведь если дядя еще в Америке ее купил, и сюда привез, и сохранял — значит, уже тогда таилось в нем что-то такое, уже тогда мечтал он о богатстве и спокойной жизни. Уже тогда алкала его голодная душа… Иначе не мог Томаш постичь перемену, совершившуюся в этом человеке. Так и подмывало Томаша сдернуть с головы дяди волшебную шапочку: а вдруг этот наизнанку вывернутый человек снова превратится в дядю…

А мама… Она сделалась величайшей слабостью Томаша, хотя должна бы служить ему поддержкой. Мама превратилась в ретивую богомолку. Она вся насквозь пропиталась набожностью, поглотившей даже ее материнское чувство. Всякое помышление о сыне можно было, согласно предписаниям святой церкви, принести в жертву, например, замыслам папы римского или бановецкого декана. «Вот если б я так приносил в жертву все мысли мои о Дарине — брр!» — пришло на ум Томашу. Всякая, даже мимолетная мысль о матери заканчивалась неаппетитно: мать целует жирную руку бановецкого декана, смиренно молит о милосердии… Болезнь души, болезнь воли овладевала Томашем. Собрав остатки сил, ходил он предлагать себя служащим в сыроваренную артель, редактором в незначительный, а потому и безобидный, журнальчик, корректором в издательстве — надо же было чем-то жить. Но везде ему или сразу отказывали, или велели ждать — везде боялись принять интеллигента, сидевшего в тюрьме. Бродя по городу в поисках места, Томаш, честно говоря, в первые же дни завернул в гимназию — повидаться с Дариной. При встрече с ним старшие учителя притворялись, что не видят, младшие махали приветственно рукой — издалека, тоже не уверенные, можно ли заговаривать с ним. Вот и хотелось ему хоть с Дариной словом перемолвиться. Узнав от Янко Лучана, в каком классе Дарина преподает, он явился во время урока и только собрался постучать в дверь, как директор Бело Коваль, неусыпно следивший за плавным ходом обучения и, казалось, даже в коридорах прислушивавшийся, не развращают ли учителя школьников идеями большевизма, приблизился к Томашу как некий дух и спокойненько вывел его вон:

— Пан Менкина, вам тут нечего делать. Если же вам нужно что-нибудь, обратитесь в дирекцию письменно.

С дирекцией Менкина отнюдь не желал иметь ничего общего, а тем более с этим добряком. Однако он запротестовал:

— Как это мне здесь нечего делать? Я еще числюсь в штате гимназии. Меня освободили из предварительного заключения, никакой вины за мной не нашли!

— Подайте прошение. Но я вам говорю — во вверенной мне гимназии таким учителям не бывать!

Итак, Томаш не знал, за что взяться. Но жить так дальше он не мог — он бы совсем заболел. Предложил матери:

— Мама, поедем домой…

Ах, для нее это была несбыточная мечта:

— Домой? — Лишь головой покачала. — Домой-то разве уж на кладбище… А пока жива я — и тут есть божий храм.

Дяде мать сказала не к месту:

— Янко, наш Томаш домой хочет.

— Томаш, Томаш, чем же тебе тут плохо? Что не понравилось? А там что делать будешь?

Долго не мог американец освоиться с этой мыслью, и из этого Томаш почувствовал: фальшивит дядя. Чтоб проверить, поставил условие:

— Ладно, дядя, останусь. Только вы дайте мне работу в своем заведении.

— Пан учитель, а как же звание твое? — сейчас же нашелся дядя, проявив сердечную деликатность.

— Подумаешь, звание. И в Америке, поди, ни звания, ни аттестаты ничего не стоят.

— Понимаешь, уж больно это в глаза будет бросаться, — выдал дядя еще порцию деликатности.

— Что ж, твоя реклама «Завтраки а ля фуршет» так же бросается в глаза, как бросался бы учитель во фраке официанта. Броскость в твоем деле полезна, — припер Томаш дядю к стенке. — Всем моим коллегам, да и родителям моих учеников приятно будет, когда их обслужит официант с образованием. А я, поверь, с удовольствием и без всякой горечи разносил бы им кружечки пива.

Тщательно взвесил дядя положение и решился на отеческий жест:

— Даю тебе слово, Томаш, каждого первого числа ты будешь получать учительское жалованье, только…

— Только не нанимайся в официанты?

— Да, только не в официанты. Читай, развлекайся. Все время — твое.

— Ах, дядя, какой ты добрый, — Томаш согласился для виду, чтоб окончательно выяснить свое положение в семье; оно было, как он и предполагал, весьма шатким. — Однако я не хочу быть паразитом. — Эти слова дядя принял с удовлетворением. — Я хочу стать официантом. Это раз, а во-вторых, говоря откровенно, мне учительского жалованья мало. Ты и сам ведь так считал, когда я работал в гимназии. И хочу я получать жалованье официанта. Согласись, дядя, — ты начинаешь сильно богатеть, и так будет справедливо: официанту — официантское жалованье.

— Ладно, получишь официантское жалованье. Я буду тебе его выплачивать, только чтоб ты не работал.

— Но почему ты не хочешь вместе с деньгами дать мне и работу?

— Нельзя, Томаш. Никак нельзя. У меня совесть есть — я тебя уважаю.

Томаш понял, что ни добром, ни хитростью он не вытянет правды из дяди. Тогда он зашел с другого конца, чтоб вызвать дядю на резкость.

— Знаю, я мешаю вам. Вы с мамой хотите жить одни, — сказал он и густо покраснел.

— Ты брата моего сын. Скажи, разве не заботился я о тебе, как о собственном сыне? — по-отечески обиделся дядя. — Бог мне свидетель, я всегда считал тебя, да и теперь считаю сыном. Я тебе образование дал, ты сам знаешь, и не буду я тебе напоминать.

— Ты прав, дядя. Всем я тебе обязан. Но скажи, почему ты не хочешь дать мне работу, чтоб мне не жить милостыней, я ведь взрослый мужчина!

— Изменился ты ко мне, Томаш, — горько упрекнул его американец. — Считал бы ты меня отцом — пусть даже не отцом, я этого не требую, не можешь ты — а хотя бы дядей, как прежде, — не называл бы ты милостыней то, что я тебе хочу дать.

Племянник стоял на своем. Тогда дядя заговорил снова.

— Видит бог, Томаш, коли б от меня зависело — я-то что! — Дядя, смущаясь, еще раз признался ему в отеческой любви, любовью матери заклинал его понять; Томаш молчал упрямо. — Ну нельзя, пойми ты! Люкс арендовали господа — самые видные в городе. Командир городского отряда гарды, районный командир гарды пан Минар… Не спорь, Томаш, пан Минар порядочный человек. Я-то тоже думал сначала, что он грубый. А он добрая словацкая душа.

— О-го, добрая душа, да к тому же еще словацкая! С чего ты взял?

— Он добрая словацкая душа потому, что подсобил мне получить это заведение и, как видишь, доходное заведение. А за что? Ни за что. Просто он сам по себе добрый человек, настоящий словак. Да что еще толковать… Вот ты и попробуй понять: приличные господа, виднейшие в городе, арендовали этот люкс. Такое и условие было. Приходят они иногда в картишки переброситься, так хотят, чтоб никто им не мешал. Отсюда и мои доходы. Сам понимаешь, с чарок паленки да с кружек пива немного выручишь. Все это между нами. А в люкс к ним я ношу вино, закуски, что им угодно. А уж обслуживают они себя сами. Большая выгода! Что они там делают, а чего не делают — я не интересуюсь. И знать не знаю. В карты, видишь, играют. Там, брат, большие деньги оборачиваются. Так что все мои доходы — оттуда. Вот и говорит мне намедни пан Минар: «Я вами доволен, потому как вы настоящий словак-ариец. За это я и дал вам это заведение». Вот что сказал пан Минар. «Только не люблю я, пан Менкина, говорит, не люблю я, когда у меня за спиной стоят, да в карты мне заглядывают. Я этого терпеть не могу. А ваш этот, как его… — ты не обижайся, Томаш, он мне так и сказал, — этот ваш племянник — красный, в тюрьме сидел, он смутьян, анархист, большевик. Может, вы этого не знаете, пан Менкина, зато мы знаем. Зарубите себе на носу!» Тут уж он кричать стал, пьяный был — я им вторую корзину с вином приволок. Огрубел человек, кричать стал: «Терпеть не могу, зарубите это себе на носу! Не желаю, и все тут». А я все не понимаю, в чем дело, и что я должен зарубить себе на носу. Так он тогда: «Ваш свихнувшийся большевик вышел из тюрьмы, теперь мне в карты заглядывает. Знаю — он за мной шпионит. А я не люблю про револьвер вспоминать, когда за карты сажусь». Вот что он сказал.

Здорово! Томаш слова не мог выговорить. Добрый дядя веки опустил.

— Вот, Томаш, что сказал мне пан Минар. Только я не хотел тебе об этом рассказывать. Теперь, — не обижайся, — сказал. Но что поделаешь, когда ты такой строптивый и упрямый, нарочно торчишь в трактирных дверях, чтоб все тебя видели. А нынче, того пуще, в официанты просишься, будто ничего и не было.

— А что было-то? — спросил племянник, как укусил.

— Было, Томаш, — смиренно признал дядя, — Нам бы радоваться, что наконец у нас свое государство. А ты, сдается мне, все недоволен.

— Ты, дядя, будто насквозь меня видишь — и мало сказать, что я недоволен.

— То-то и оно. Значит, прав пан Минар, — заключил дядя, как заключила бы и набожная Томашева мать. — Недовольные — они и есть подрыватели.

— Отлично, дядя. Ты правильно рассудил. Только не можешь ли сказать еще — что же я подрываю?

— Да уж подрываешь. Покорности нет в тебе. Права Маргита — по глазам видно, что ты безбожник. Мать из-за тебя мучается. Уважаемые люди для тебя — пустое место. И я-то уж стал для тебя пустым местом, сознайся. Как вернулся, на меня свысока глядишь. Ой, плохо тебе будет, Томаш, в бога не веришь, почтенных людей ни во что не ставишь, да и сам себя не уважаешь. Потому и в официанты просишься. Да, вот в чем суть: сам себя не уважаешь. В себе недуг носишь. Злость в себе носишь, распирает она тебя. Нелюдим ты. От недуга твоего и мысли все, злоба твоя. Я тебе говорю — одна только уж злоба и есть в тебе, а больше ничего. А от злобы — что от злобы может быть? Одно зло, да грехи, да смута.

— Вижу, дядя, понял ты меня, — согласился Томаш. — В одном только ошибся ты: не злоба это. Это ненависть. Всем сердцем ненавижу все. Родная мать отреклась от меня ради святой религии. Она от меня отреклась ради боженьки своего, ты отрекаешься от меня ради заведения. Наконец-то я узнал это. Позволь, еще хочу сказать два слова о чувствах. Плевать теперь на них. Я тебя уважал. Думал, чувство привело тебя из-за моря в самый трудный час. Оно, это твое чувство, и меня ведь водило. Помнишь? Ходили мы с тобой по горам, и так мне с тобою славно шагалось — будто под ногами у меня и впрямь была твердая почва. Думал я — ты святой, этакий чудаковатый словацкий святой, но это потому, Что я плохо понимал тебя. Видел в тебе всех словацких Менкинов. И верил. Будто Менкины в самом деле могут жить из ничего, из одного чувства. Как-то ты сказал, что в Америке люди живут на доллары, а тут, на родине, мы милостью живы. Ты так и жил. Ты умел с чистым сердцем служить дворником в собственном доме. Когда я видел, как ты проходишь улицей, я верил, что менкиновский народец не желает иметь и не имеет ничего общего с теми гнусностями, которые сейчас творятся. Верил, что этот маленький народ сбережет свою невинность — за исключением уж самых черных воронов. Что как-нибудь да переживет он эту войну неизуродованным. Заводы расхватали немцы, Менкинам достаточно было заткнуть глотки аризацией. Ты, дядя, сам себе внушаешь, будто аризовал ты от доброты твоей, чуть ли не из любви. Куда же завела тебя твоя доброта? Да и что это за доброта? Глупость это, глупая доверчивость. Или, черт ее знает, фальшь какая-то. Темно в голове, вот в чем дело. На такую доброту — знаешь что… О том свинстве, что в твоем доме творится, ты не знаешь и знать не хочешь. Иди ты к дьяволу с такой добротой. Наливаешь, денежки гребешь — по-христиански. Но и прежние хозяева, евреи, так же ведь наливали да денежки гребли… Но не бойся, дядя, переживу я то разочарование, что считал тебя за отца. Ненавидеть буду тебя, как ненавижу твоих виднейших в городе господ. Вот и все, что на душе моей лежало. Ты себе упреков не делай. И нечего тебе бояться — что, мол, со мной будет. Уж один-то из менкиновского племени как-нибудь да проживет из ничего. И не милостью жив он будет, дядя, а ненавистью, и прежде всего ненавистью к менкиновской глупости и доброте.

Много горя разом обрушилось на Дарину Интрибусову.

Идете вы с дорогим человеком, и вдруг его хватают, уводят. Гардисты через репродукторы дерут глотку о приверженцах чехословацкой идеи, о священниках… Вы замираете от страха — что-то дома, а дома, оказывается, еще хуже, чем вы боялись. Отец арестован, а мать, больная, полуживая, в конвульсиях, в судорогах — страдалица… Вас ждет дом, в котором все вверх ногами, да тут еще школа. Ухаживать за больной матерью или учить ребятишек? Дома вас допрашивают жандармы, в школе, в директорском кабинете, выматывают душу тайные агенты. А то инспектор налетит, насядет на вас…

Каждый день ездит Дарина поездом, днем работает в школе, ночами ухаживает за матерью, терзается за судьбу отца и за того, другого, которого и в мыслях еще не называет Томашем. Словом, так навалилось все это разом — не вздохнешь.

Зато много знакомых и незнакомых пожимают при встрече руку Дарине. Многие выражают ей участие, многие — вернее, некоторые — высказывают свои мысли, осведомляются, не могут ли чем-нибудь помочь. Дарине срочно нужна сиделка к матери, и самое лучшее, если б сиделка еще и готовить умела. Потому что мать Дарины до ареста мужа кое-как ковыляла на костылях по дому, приглядывала за хозяйством, а теперь слегла, совсем плоха стала: застарелый ревматизм, больное сердце…

Раз как-то ждала Дарина поезда, и подходит к ней решительная бабонька. Обращается прямо:

— Пани учительница Интрибусова, простите, что я к вам так…

Насколько Дарина поняла, решительная бабка нарочно поджидала ее. Она отвела Дарину в сторонку и, как умела, дала понять, что «мы, коммунисты, с вами и с паном священником в вашей борьбе против фашизма». Довольно непривычно было Дарине выслушивать слова такого сочувствия — поистине, она никак не думала до сих пор, чтоб отец ее, а тем более она сама боролись так-таки прямо против фашизма. Пожалуй, она пропустила бы все это мимо ушей, если б решительная бабка не добавила:

— Мы знаем, что вы нам симпатизируете. Учитель Менкина — честный интеллигент, это нам тоже известно. Он арестован.

Дарина невольно покраснела. Решительная бабка ухватила ее за плечи, проговорила убежденно:

— Но нас не сломит даже тюрьма.

От этого у Дарины развязалась речь. Она рассказала о своих заботах и как-то так проговорилась, что нужна ей сиделка к матери.

Через неделю-другую в гимназию к Дарине зашла та самая бабка. Оглядела ее испытующе, будто в руки брала, взвешивала. Завела речь — как, мол, поживает мамаша, и кто за ней нынче ходит? Дарине помогала по дому одна неопытная девушка. Тогда, говорит, бабка, есть у меня работящая и смелая женщина, образованная к тому же, да только… только опасно это малость.

Дарина вспыхнула — так приятно ей было доверие женщины, которой имени она даже не знала. И не испугалась она опасности — по крайней мере, в первую минуту. Может, на эту-то опасность и подловила ее бабка, потому что Дарина ответила гордо: если уж нас, лютеран, преследуют, то пусть хоть будет за что…

Решительная бабка засияла такой искренней радостью, что обрадовалась и Дарина. И ее захватила бабкина радость.

— Знала ведь я, пани учительница, что-то говорило мне, что вы храбрая женщина! Настоящий вы человек. Только слушайтесь своего сердца… А имя свое я вам, знаете, не скажу. Бумаги этой женщины будут в порядке, пани учительница. Звать ее Паулинка Гусаричка.

— Паулинка Гусаричка? — удивилась Дарина.

Настолько живо было ее удивление, что решительная бабка дала ей понять — не надо расспрашивать. Великая прелесть в сокрытии сердечной тайны. Когда благородные женщины соприкасаются сердцем — они познают подлинное вдохновение и тогда понимают друг друга в этом восторге душевном. Поняли друг друга и эти две, столь различные возрастом, трудом и опытом жизни. Только способность сердцем чуять другое сердце была у них общей.

Решительная бабка сказала:

— Я рада. Учитель Менкина проходит суровую школу. Но это его не сломит.

Дарина поняла это так: надо и ей пройти такую школу. Чего не сделает она ради Томаша! Ах, только бы ей не краснеть, а так уж ничто не вызывало бы в ней досады. Впрочем, умная, смелая бабка думала и о Дарине, и о Томаше, спасая третью — Паулинку Гусаричку.

— Пани учительница, гляньте, вот ее бумаги. Я убрала их на память… Сколько маялась, в скольких домах служила…

Паулинка оживала, напоминала о Томаше.

«Эта женщина, эта работница — счастливая пряха, — подумалось Дарине. — Только у счастливого сбегается в руке столько радостных нитей…»

Вернувшись домой на следующий день, Дарина ахнула, едва не всплеснула руками при виде новой служанки. Тотчас почуяла — будет ей несказанная мука с этой женщиной. Та, что скрывалась под именем Паулинки Гусарички, поразила ее красотой. Слишком красива для служанки, и даже в скромном платье, шитом, конечно, не на нее, бросалась в глаза: явно переодетая! Правда, быть может, так только казалось Дарине, поскольку она это знала. Надо было одеть ее получше, хотя бы как сиделку. И ясно, что эта женщина, конечно, никогда не работала физически. Лицо и руки холеные, волосы каштановые, с сияющим отблеском. И тут же Дарина с досадой поймала себя на том, что оценивает ее как служанку, когда ведь знает, что она не служанка. Женщина была интеллигентная, замужняя: Дарина тотчас заметила на ее смуглом пальце бледную полоску — след обручального кольца. Женщина вскидывала голову, как гордый конь, — видно, любила свои прекрасные волосы. На еврейку была непохожа. Раз скрывается — значит, коммунистка, важный человек, рассудила Дарина. Застал Дарину врасплох и рассердил вопрос, вынырнувший сразу: на что мне такая служанка? Чтоб я за нее работала? — Паулинка выносила ночной горшок из спальни матери, на ходу гордо встряхивая головой. Так неужели же мне его выносить, когда ты тут есть? — подумала Дарина. — Я ведь учительница… — И все же сказала: «Я сама вынесу» и подбежала к горшку, но и это было ужасно неестественно. Одним своим присутствием новая служанка заставляла Дарину заново обдумывать давно принятые обиходные дела и обдумывать так, как никогда не обдумывала; уже одним этим новая служанка была ей неудобна, а тем более своей интеллигентностью и совершенно отличным, думалось Дарине, мировоззрением. Невольно Дарина всякий раз спрашивала себя: как видит, что думает в каждом данном случае эта женщина? Впрочем, они постепенно привыкали друг к другу, и между ними установилось некое невысказанное соглашение. Только когда возникало что-нибудь новое, отношения их сейчас же начинали скрипеть.

Труднее всего стало Дарине, когда через, полгода отца ее выпустили из тюрьмы. Из уважения к родителю Дарина никогда не судила его, или судила очень снисходительно. Например, Интрибус всю неделю одевался изысканно, даже элегантно, он гордился немножко своим дворянством. С очень неприятным чувством начала теперь Дарина замечать, что всякий раз, одев пасторский сюртук и собираясь в церковь, отец принимает выражение какой-то профессиональной набожности; что сама профессия его — или призвание — требует лицемерия. Дарина не ставила отцу в вину его светскости, тут она молча переняла снисходительный взгляд матери. А теперь — хотя и против желания — начала осуждать и светскость его, и воскресное лицемерие. Может ли священник держаться естественно, непринужденно пред алтарем? — спрашивала себя Дарина, потому что в мысли ее непрошеной гостьей втиралась служанка. Служанка была неверующая — это уж Дарина заметила, — хотя и посещала церковь, чтоб не привлекать внимания. Дарина не могла не уважать служанку, что, пожалуй, злило ее пуще всего. Все работы, как нарочно, — и, конечно же нарочно, — служанка исполняла образцово, добросовестно гнула спину, добросовестно ухаживала за матерью Дарины, даже по ночам бодрствовала возле нее. Мама, бедняжка, тотчас почувствовала, какая у нее деликатная, самоотверженная сиделка. Не могла нахвалиться ею и вскоре просто не желала расставаться с ней ни на минуту. Что поделать? Подчиняясь самому благородному в себе, Дарина вынуждена была признать: надо уважать убеждение, во имя которого эта женщина гнет спину и выносит ночные горшки. Но так как-то уж выходило у Дарины: чем более принуждена она была уважать служанку, тем неприятнее становилась ей эта женщина. В конце концов Дарина сказала себе: ах, это я ведь кукушку в родное гнездо пустила! Кукушка, при всей ее скромности, постепенно вытесняла предрассудки и мировоззрение Дарины, а может, и Дарину вообще. Так, Дарина заметила теперь, что отец ее, проповедуя, воздействует на верующих только своим особым монотонно-величавым голосом, что он слишком часто вскидывает руки в стороны, как бы обнимая с кафедры всех и каждого. И вот Дарина подумала: «Ох вы, попы! Да вы же только чувства трогаете, заклинаете. Вам бы побольше убеждать людей…» Иногда она мысленно обращалась к отцу: «Татко, татко, внимательно я тебя слушаю, и кажется мне — ты больше полагаешься на обаяние голоса и жестов своих, чем на аргументы…»

Медленно и неуловимо ослабевало напряжение между учительницей и служанкой: учительница отказывалась, избавлялась от предрассудков. Обе женщины сближались, пока не подружились. Дарина и раньше замечала — еще бы! — что Паулинка так и светится любовью. Кто-то тайно ходил к Паулинке. Да и сама Паулинка чувствовала, что не утаить ей любви в выражении глаз и лица. И призналась, что ходит к ней муж. Опасными были эти свидания, но Дарина представить себе не могла более прекрасной любви. В любви этих двух людей видела она пример и для себя. Сама тосковала, вспоминала о Томаше. Она ничего не знала о нем.

Когда Томаша выпустили из тюрьмы, она призналась Паулинке:

— Томаш уже два дня дома, а еще не показывался…

— Так покажитесь вы ему! — просто сказала Паулинка. — А то все у вас как-то по-лютерански выходит: ждать да страдать…

В любви для Паулинки понимать друг друга было ценнее, чем приносить жертвы.

Напрасно Менкина, выйдя из тюрьмы, старался выяснить обстоятельства своего ареста.

Многое тогда было неясным. Многое останется неясным навсегда. Никто не знал тогда, как и теперь не знает, почему, как, в какой связи разразилась катастрофа, когда Томаш из любезности пронес десять-двадцать шагов два тяжелых, набитых антигосударственным содержимым чемодана.

Лянцушко, второй метранпаж типографии «Гардиста», бывшей «Мелантрих», сказал то, что счел нужным. Полицейский фотограф увековечил вспухшее лицо, протоколист — гордый ответ:

«Что вам от меня надо? Я коммунист, а вы полицейские. Есть у вас против меня что-нибудь, есть доказательства — судите меня, но ни о чем не спрашивайте. Ничего я вам не скажу».

Так отвечал на допросе второй метранпаж Лянцушко. Его показание на веки вечные зафиксировано в протоколе, его лицо — на полицейском снимке, но ни Менкина, ни Лычкова, мать Павола Лычко, никогда не узнают, почему, как, при каких обстоятельствах должен был перейти на нелегальное положение Павол Лычко, ближайший товарищ, член Центрального Комитета партии.

А Павол Лычко получил тогда предупреждение: сейчас же переменить климат. И сказал он жене своей Вере:

— Придется нам совершить прогулку, девушка. — Предупреждение касалось и Веры, которая была связной: по заданию мужа она ходила в протекторат. — И жить тебе там по крайней мере до тех пор, пока меня не достанут.

Взяли они рюкзаки — стояли наготове для такого случая в шкафу — и айда каждый в свою сторону. Еще в тот же день ждало их счастье, даруемое только верным возлюбленным. Раз уж пришлось отправиться на прогулку, одна и та же мысль явилась обоим: жарко миловались они когда-то в сенном сарае лесничества в Кунераде — туда и пойдут на «прогулку»… И встретились там неожиданно для себя, и любили друг друга.

Потом Лычко пошел дальше, а Вера передала свекрови в Жилину: мама моя, нет у меня самого нужного. Мать Лычкова поняла, что случилось и в чем нуждается невестка: бумаги нужны ей, место работы и во что переодеться. Устроила все Лычкова, как только сумела, и поспешила к невестке. Нашла ее загорающей на солнцепеке под скалой известняка. Присела к ней и заговорила не сразу — пусть, мол, еще немножко понежится без забот.

— Что же ты будешь теперь делать, доченька, когда мужа твоего подняли гончие псы?

— Что делать буду, мама? Павол велел мне где-нибудь тут скрыться, оставаться в туристских местах, пока не схватят его эти бешеные собаки.

— Эх, доченька, и ты станешь ждать, когда его на дыбу вздернут?

— Ну что вы!

— То-то же. А Павола не скоро схватят. Нельзя, чтоб схватили. И тебе, доченька, не пристало теперь на солнышке греться.

— А что делать-то? Плакать? — гордо возразила невестка.

— Ты все такая же шальная! Надо тебе так держаться, чтоб Павол остался на свободе.

Мать погладила невестку, а там, где рукой не решалась коснуться молодого тела, погладила взглядом. Орлица гордая — красивая была, тело крепко, осанка уверенная. Злость вскипела в душе у матери — зачем нельзя Паволу тешиться с молодой женой, травят беднягу… Вера без мужа, пожалуй, легко свихнется.

— Подумала я об этом, Вера, — сказала мать. — Вот бумаги.

Вера Лычкова, невестка ее, долго, пристально рассматривала документы покойной Паулинки Гусарички. Угадывала, что ее ждет.

Думала: жизнь ты свою с коммунистом связала, сама коммунистка — что ж, испытай, как живет трудящийся люд, искупи теперь каждое сумасбродство, какое когда-либо совершила. Работать связной, ходить в протекторат, прямо в драконью пасть гестапо, со смертью играть — вот это занятие было по ней! Напрягать нервы, чтоб потом отдаваться покойному отдыху, будто тебя бросает из жара под душ ледяной, — это вполне отвечало ее натуре, ее склонности к приключениям, унаследованной от отца. Теперь — служи, ухаживай за больной. Ох, до чего нелегко становиться Паулинкой Гусаричкой! И нужно ли это — трудиться, страдать, сносить унижения? Она — не смиренное божье создание и отнюдь не хочет им быть, как же нести ей судьбу Паулинки Гусарички? Если б хоть ее верная служба была полезной для партии! Она же не кающаяся, ей нечего терпеть кару за грехи или за происхождение свое. Все это выдумала для нее свекровь, злая ведьма. Наказать хочет. А за что? За то, что из офицерской семьи? Что мужчинам нравится? Многое, чуть ли не вся душа Веры восставала.

— Идти тебе в служанки, доченька, — решительно сказала мать Лычкова.

— Ах, мама, вот что вы мне приготовили!

— Какое там приготовила. Кто нам теперь готовит прожитье? Черные предатели! Да ты, жена коммуниста, сама, поди, знаешь, — говорила торжественным тоном мать Лычкова, не упуская из виду и своей задней мысли. — Ты, доченька, всем подошла ему в жены. Нельзя тебе быть легковесной. Надо, чтоб Павола жена узнала и трудную жизнь, поела бы корочку хлебную, не один мякиш.

— Ладно, мама, — гордо сказала невестка.

— Ты ведь, доченька, человек мужественный, — уже ласково говорила свекровь. — Вот и будет хорошо, узнаешь жизнь, ума наберешься, с пути не свернешь. Павол должен быть уверен — ты меня понимаешь и знаешь, права ведь я, — что может он на тебя положиться.

— Вы, мама, все думаете, что я легкомысленная барышня, — надменно заметила Вера.

— Этого, доченька, я не думаю, — успокоила ее свекровь. — Палько, сын мой, выбрал тебя, знал, за что. Ты смелая, гордая. И мне это тоже в тебе нравится. Да только ты рассуди вот что: настали тяжелые времена, и каждый день теперь для нас испытание. Коли есть во мне хоть малый недостаток — тем внимательнее слежу за собой. Отец твой так рассуждал: грудь в крестах — или голова в кустах. И ты ведешь себя так же: то ли выиграю — то ли проиграю. А такой женщине, как ты, можно выиграть или проиграть только уж все на свете. Вера, я, твоя мать, не хочу и не допущу, чтоб с тобой, боже сохрани, случилась беда. И ты сама должна быть осторожной. Проверь себя на мелочах. Еще о том подумай, что Палько брал тебя в жены не для такого времени. А нынче настало такое, когда только чистое золото от порчи устоять может. Подумала ли ты вот о чем: во мне, Вере, жене Палько — огонь. Это хорошо. Но муж твой, может, годами не сможет теперь приходить к тебе. А тебе-то — прости старухе — мужа захочется, мало ли что… Поддашься, себе удовольствие сделаешь… А дальше-то как тогда? Ждут нас впереди великие времена. А тебе каково будет? Любовь к мужу потеряешь, и тем себя накажешь. Не хотелось бы мне, чтоб ты даже такое наказание терпела. Подумай о Паулинке Гусаричке — жить ведь будешь под ее именем. Она была такая же, как я. Много перенесла и кабы не умерла — стала бы сильной женщиной. Не на легкое дело идешь, Вера, но ты держись, думай о будущем, — от чистого сердца уговаривала невестку мать Лычкова; помолчав, резко добавила: — А по туристским местам, по лесным гостиницам ты не ходи. Догадаются сразу гончие псы-то, что там могут скрываться жены наших товарищей. Ты переоденься поскромнее — принесла я тебе платье для горничной. Иди в Тураны на фару.

Так в течение всего времени, что Томаш провел в заключении, действовали не только те силы, которые сделали чужим дядю и отняли мать, но и обе Лычковы. Они ткали счастье Дарины и Томаша.

Ну что делать человеку, который хлеб свой добывает не из земли, не из камня, не руками, а головой! У интеллигента руки в пренебрежении, ноги тоже, тело хиреет, одна голова у него в почете. Одна голова растет у него, растет, и как вырастет с добрый арбуз — вдруг теряет человек работу. Тогда уж голова его, ученая-то, ухоженная, превращается в бочку, раздувается в воздушный шар. Ветер шар подымает, в движение приводит и тащит шар за собой остальное — туловище, руки и ноги, пока не придет конец, пока кто-нибудь из милосердия не проколет шар… Ох!

Полвека, век, а может, вечность подпирают, поддерживают головой гостиницу Клаповца две кариатиды в виде светоносцев, с фонарями на животе. Теперь помогает им держать эту тяжесть еще один. Да и есть что держать! Старая гостиница «Hôtel Klappholz» сама-то по себе страшная тяжесть, да еще нагружена столетним прошлым, всеми мыслимыми грехами горожан. Третий светоносец, который, к счастью, никогда и не думал светить, непарный, без фонаря, и есть безработный интеллигент Томаш Менкина. На удивление обывателям, учащимся и их родителям он уже который день стоит там до того естественно, будто стояние это было его исконной миссией. Другой работы он пока не сыскал, к тому же замещает привратника. И еще… а бог его знает, почему еще.

Привратника Сагульчика дочь рожает, третий день разродиться не может, а Менкина все думает, думает, не может ничего придумать. Привратник Сагульчик умолял Менкину, руки заламывал даже:

— Замените меня! Моя дочь… Вон уж и уколы не вызывают схваток. Только не уходите никуда, пан учитель. Все равно вам ведь нечего делать…

Сагульчикова дочь еще рожает. Значит, Менкина еще стоит, думает — надо же ему хоть какую-то работу делать, когда стоит он тут, безработный…

Что ему делать? Менкина мозгом живет, вот и думает, хотя ему за это не платят. Платило ему государство, взамен он обязан был извлекать из головы некий порошок, из порошка того делать замазку, слеплять кирпичи, которые никак не держались. Мозг Менкины — наемная мельница. Государство всыпает клинкер, и мели, Менкина-мозг! Для того и держат тебя, чтоб молол, намолол бы побольше цемента, крепче бы связал отдельные кирпичики общества, интересы пана Минара с интересами отца Янко Лучана, рабочего суконной фабрики. Плохо ты работал, мозг-Менкина, намолол вместо цемента одну пыль. Арендатор твоей мельницы понял это и перестал платить. Потому что, кроме мозга, ты сердце в работу пустил. Соси теперь лапу. Так и надо тебе. Капля чувства твоего — к Паулинке Гусаричке, к Лычко и его матери — действует не как цемент, как взрывчатка. Сам и страдай. Вон и тому натурализованному поляку, Вассиоски, что в швейцарском журнале описан, и тому разнесло голову.

Стоит так Менкина, думает странные думы и вдруг замечает одного человека. И тогда он оживает, отбрасывает позу каменной кариатиды.

«Милая, дорогая!» — вскрикивает в нем что-то, и глаза зажигает, и сердце, и мозг. Прямо к нему, через улицу, идет — не идет, а плывет… то есть, нет, не плывет, она ведь не гордая — ступает… да не ступает, ступают томные барышни, она же шагает… впрочем, и это не то слово, не может она просто шагать. Не шагает она — парит. Вероятно, так можно выразиться — она парит. Да и это — не то. Она, учительница, поднимается по ступеням его души, поднимается вполне сознательно, решительно, направляясь явно в небеса. И какая она! Пылинка ее не коснется! В черном костюме — само совершенство, сама чистота — ни пятнышка на ней, ни соринки, волосок к волоску лежит! За версту видно — вот идет образцовая, до последнего волоска образцовая учительница, всем обликом, всей жизнью своей она воплощает порядочность и чистоту.

«Прости, дорогая, что я тебя так трактую», — очень нежно извиняется он мысленно перед Дариной, и в ту же минуту его обливает холодом: стоит он тут, на зло дяде, бродяга бродягой! Мятые брюки, расшлепанные сандалии на босу ногу, нечесаный, небритый — одним словом бродяга! Эта внешность внушила ему и тон, отчасти насмешливый:

— Целую ручки, пани учительница. Какая радость! Мы так давно не видались.

Дарина опешила от такого приветствия; головой покачала, сказала:

— Томаш, сколько дней уже как вы вернулись? И не показываетесь. Нехорошо, нехорошо, — пустилась отчитывать его.

Они бы тут же и рассорились, если б Менкина слушал ее упреки, среди которых были заслуженные. Но он, к счастью, не слушал. Такую радость испытывал он, что буквально ничего не слышал, совсем оглох. Только смотрел на нее — на рот, на глаза, на воротничок белой блузки, на шляпку, которая совсем ей не шла. И Дарина вдруг замолчала, не досказав очередного упрека. Пролетел сладостный миг взаимного проникновения. Дарина опомнилась, сказала каким-то подавленным тоном:

— Уйдем отсюда.

И вздрогнула, как показалось Менкине. Это было ей свойственно — вот так, прямо с чувством физического отвращения, вздрагивать в присутствии чего-то грязного. Будто грязь касалась тела ее, так сильно развито в ней было чувство — даже скорее инстинкт — чистоты.

Менкина вспомнил Сагульчика, вспомнил, с каким сомнением привратник вверял ему свой пост, и спохватился, пробормотал:

— А куда же ты хочешь пойти? В таком виде я не могу.

К несчастью, Дарина согласилась, что в таком виде ему действительно никуда нельзя. Это задело Томаша, и он проговорил уже с новой насмешкой:

— Прошу вас…

Растворил перед нею дверь привратницкой. Дарина, чистая дева, прижала локти к бокам, но вошла. Менкина, изображая привратника, открывал перед нею следующие двери, дорогу на галерею, поминутно вставляя: «Прошу вас… прошу…» Дарина уже не только локти к себе прижимала, она уже и шею свою, и белую блузку в вырезе костюма невольно прикрывала ладонями. Вонь и грязь со двора подступали ей к горлу — будто ей предстояло перейти вброд трясину. Это было трудно, но она шла — куда бы не пошла она за Томашем! Когда поднялись на галерею, у нее будто немного отлегло на душе, но вот Томаш отворил дверь своей комнаты. Дарина только просунула голову в дверь, как ласочка, чующая западню, и передернулась, будто ее облили водой.

— Не води меня сюда!

— Нет, так нет, — холодно сказал Томаш; он вошел в свое жилище, потянулся, как лев в клетке. — Это моя берлога. Еще спасибо, хоть такая есть.

Дарина знала, что ее ждет большое испытание, готовилась к нему, то-то и оделась тщательно, как на государственный экзамен, но на такое не рассчитывала. Здесь испытанию подверглась не любовь, не преданность ее, а физическое ощущение и предрассудки. Она-то воображала, что придется ей смягчать грубость, внушать веру в свои силы, поддерживать, исцелять душу, пробуждать вкус к жизни, а ее хватают за горло, окунают в сточную канаву — такое было у нее ощущение. На глаза навернулись слезы.

«Дура, дура», — твердила она про себя, пока Томаш потягивался и рычал, как лев, — но слез удержать не смогла. Переступила порог гнусной комнаты — заставила себя ради Томаша, — и слезы брызнули. Даже присела на краешек стула, но это уже было выше ее сил. Завсхлипывала, забилась судорожно:

— Томаш, скажи же наконец…

— Что говорить — сама видишь, — ответил он насмешливо, а потому несправедливо.

— Томаш, что будешь делать? Что? — выталкивала она слова, прижимая к лицу скомканный платок.

— Не знаю, Дарина…

Он хотел погладить ее по руке. А у нее душа будто окоченела — ничего не чувствовала. Когда Томаш коснулся ее — испугалась, отдернула руку:

— Оставь…

— Хорошо, оставлю. Что ж, значит, оставим. — Протест ли, гордость ли обуяли Томаша, или до того он перед ней потерялся, что словечко это его оскорбило? — Вы правы, Дарина, здесь грязная дыра. Оставим все как есть. Я ведь и сам еще не знаю, что буду делать. Перебиваться со дня на день… Не связывайтесь с таким, как я…

Дарина выпрямилась — безмолвно и гордо, и слезы высохли разом — куда подевались… Не взглянула даже. А он, как одержимый, все нес и нес, чем дальше, тем хуже:

— Да, вы правы, Дарина. Привязываться к такому, как я, не стоит. Такой человек, как я, пусть будет хоть в душе, хоть в чувствах свободен. Вы умная женщина, вы не откажете мне в этой свободе. Время теперь неверное. Ужасная жалость, если вам придется пережить еще одно разочарование. Ведь и чувство, и чувство, Дарина, надо расходовать экономно, не разбрасывать легкомысленно… да вы и сами лучше меня знаете. Добрая хозяйка два раза повернет на ладони монетку, прежде чем купить что-нибудь на кухню… Вы образумились и раздумали, но я признаю, что вы благородная женщина, так что разрешите, позвольте мне, как говорится в романах, сохранить ваш образ в душе. Как прекрасно — носить в душе сладкую память о верной любви…

Менкина говорил, говорил, вот уж верно — молол, как взбесившаяся мельница, потому что знал, был уверен, эта уверенность усыпляла его, словно наркотик, что это конец. Вот не хватит дыхания, смолкнет он — и наступит конец. Дарина, благовоспитанная девица, поднимется, величаво так поднимется и, покорная своему благородству, словечка не уронит, а он побежит впереди нее, будет двери ей открывать уже как настоящий привратник: прошу, прошу вас…

Все точно так и случилось. Дарина величаво поднялась, ушла, ничто не могло ее коснуться, даже грязь во дворе проклятого менкиновского заведения. Это бы еще что! Но она шла совсем непринужденно и даже не закрывала руками белый треугольник блузки в вырезе костюма.

Никому бы не следовало этого знать, но Томаш сам потом признается, что пальцы кусал, глядя, как шаг за шагом все дальше уходит Дарина от почасового вертепа. Да, жестоко обошелся Томаш с Дариной. Но и к себе он был жесток. Почему? За что?

Взял у матери денег ровно столько, сколько нужно на билет до родной деревни в Кисуцах. И вот стоит он на родном дворе, зарастающем высокой травой, стоит, смотрит: окна и двери забиты накрест досками. Чувство позора, унижения завалило его. Мама моя! Жили тут, в этой ныне ослепшей избушке. Теперь конец. Существовало все это лишь до той минуты, как он ступил во двор. Теперь же конец, конец всему этому… Бросился наземь, как сопливый мальчишка, зубами грыз эту землю… Хорошо, что никто не видел! Ярость охватила его на всех деканов, на все религии мира. Конец. Что ж, по крайней мере, могу теперь делать, что захочу. Такой приступ бешенства разразился в нем.

В Жилину вернулся, уверенный, что излечится. Как бы не так! Только теперь достигла болезнь его полной силы. Залег он в своей берлоге, в дядиной гостинице, и стал лежать. Воля была парализована. И кто знает, до каких пор валялся бы он и что бы выкинул еще, если б не раздался милосердный стук в дверь его комнаты. Именно — милосердный.

Вошла какая-то женщина, первым долгом выключила радио.

— За дверью-то все слыхать. Поосторожнее бы!

Менкина приподнялся на постели.

— Пан учитель, не узнали меня?

Только немного придя в себя, узнал он строгую женщину.

— А, мама Павола Лычко! — обрадовался Томаш.

— Да, мама Палько Лычко пришла! — простодушно и с таким удовольствием повторила она свое звание, что в лице ее промелькнуло что-то совершенно по-девичьи обаятельное.

Ласково, но в то же время проницательно — или пристально — глядела на него Лычкова, потом сказала:

— Пришла я сказать вам — товарищи уважают вас, своим почитают, а вы… — тон был такой, будто она хотела сказать: «Да ну вас!» — А вы… что за вид у вас?

— Плохой вид, — с неожиданной искренностью ответил Томаш; хотел было посмеяться над самим собой, назвать себя как-нибудь, вроде «гнилого интеллигента», да раздумал. Нехорошо было скалить зубы, разыгрывать комедию при посторонней.

— Плохо мне, глаза бы на свет не глядели, — и он кивнул головой, как бы еще раз подтверждая свои слова.

— Видим, слабость на вас напала. Сами себя грызете. А не надо бы. Место-то вы уже искали? Ну, что-нибудь да найдем. Я поспрошаю, наши поспрошают. Подыщем, вот увидите. А вы приходите к нам…

Утешала его мать Лычкова, будто и впрямь был он болен. Стала расспрашивать. Если Томаш отвечал слишком скупо или бормотал неразборчиво, мать Лычкова сама за него отвечала и мало-помалу втянула его в разговор. Конечно, с первой минуты она увидела, что Менкина опустился. Но по какой причине? Молодые люди хотят нравиться даже на операционном столе. А если не хотят — значит, это они нарочно, значит, хотят привлечь внимание к себе, хотя бы неряшливостью, и в этом сказывается оскорбленная гордость. Такую боль может причинить только женщина. И другая женщина тотчас поймет это.

Тогда мать Лычкова нацелилась на Дарину. Как встретили Томаша учителя? И разговаривал ли он уже с этой красивой учительницей Интрибусовой? Зря, зря он с ней не поговорил. Ах говорил? Вот как…

По щепотке, будто маленькими клещами вытягивала Лычкова все, что мучило, сердило, причиняло боль. Он же терпеливо сносил это ласковое насилие — так терпит человек, у которого вытаскивают занозу. Лычкова восхищенно хвалила Дарину, а когда Томаш отозвался о ней небрежно, отчитала его. Как?! Разве он не заметил, до чего она изменилась? Первое дело — уметь видеть каждого, видеть, как он меняется, ведет ли себя как честный человек или, к примеру, поступает в гардисты. Дарина Интрибусова вполне заслужила его уважение. Она, Лычкова, сама уважает ее и любит.

Поговорить вот так с матерью Павола Лычко, послушать, как она тебя отчитывает, — было как бальзам на душу Менкины. Лычкова обещала ему заглянуть, когда узнает о какой-нибудь работе для него. И по этой недолгой беседе понял Томаш, что мать Павола Лычко — сильная женщина. Наверно, когда сын вспоминает ее, он чувствует себя сильней и смелее. Такая женщина-мать всегда поддержка — и в мыслях твоих, и в делах.

Вонь стоит во дворе-колодце у Клаповца. Густой смрад кадильным дымом поднимается прямо к небесам.

Дочь привратника Сагульчика родила. Девочка у нее. Сагульчик регистрирует постояльцев на эту ночь. Явилась чисто вымытая, завитая туристка, неиспорченная женщина — Сагульчик даже глаз на нее не поднимает, стыдится, зато Менкина уперся в нее взглядом, как баран на новые ворота.

— А что, пан Минар придет нынче вечером в карты играть? — нарочно спрашивает Томаш.

— Очень много знать хотите, пан учитель, — обрывает его Сагульчик: он получил указание от хозяина и обращается к Томашу внешне почтительно.

Нынче все номера будут заняты, а как же — лето в разгаре. Даже с городских улиц видно, какое серебряное сияние лежит на полях. Никак не свечереет. Рассеянным светом залито все пространство под куполом неба, и кажется, что деревья и хлеба в полях сами излучают свет.

Травы цветут, цветут, лето в разгаре, скоро Иван Купала, — путается в мыслях у Томаша. Томаш бродит по полям — от этого он весь в дурмане. У берега Райчанки шуршат верхушки тополей, плещутся листики на длинных черенках. В шуршании хлебов уже слышно, как трутся друг о друга усики колосьев.

Томаш вышел на межу, спустился дальше, в ложбинку. Там, в той ложбине, тишина. Там он приляжет с краю пашни на склоне… Но нет — ушел оттуда: давно, очень давно были там с Дариной. Начали было разговор, да разговор тот оборвали.

Томаш делает большой круг, возвращаясь. Посреди серебристых полей только хвойный лес на Бороке черен, держит в себе темноту. К нему и направился Томаш. И мнится ему, что эти хранящие тайну просторы, замкнутые зачарованным небосводом, что это его, Томаша, внешние грани. А посреди пространства бродит, кружит нутро его, просыпаясь оттого, что бродит, кружит, сталкивается с вещами, с людьми, с их мыслями, с отношениями.

Томаш чувством, мыслью, всем своим телом ищет, как маленькая планета, ищет свое место в этом мире, свою борозду и свое движение. Он неистребим и будет двигаться так дальше, днем и ночью, пока будут слышать люди, что вот идет он, человек по имени Томаш Менкина. Так шел он с матерью, с дядей, думал, что они неотделимы друг от друга, как созвездие, а теперь идет с Дариной. Дарина освещает его своим дивным светом. Как прекрасно, что человек человека может так освещать.

Он, Томаш, озаренный светом Дарины, такой человек: он легко находит взаимопонимание — физическое — с женщиной, с большинством женщин; собственно, еще не встречалось такой, с которой он не нашел бы этого взаимопонимания. Просто есть у него такая способность, что все его чувства вступают в интимный диалог с женщиной. С Дариной, строго говоря, они так понимали друг друга с первой же встречи. Это чувство, эта способность физически понимать женщину — искренняя, горячая, человечная. Взглядом, душою, всеми чувствами он говорит: Дарина, ты, твоя блузка, грудь, вся ты наполняешь радостью меня, трогаешь меня. А Дарина, как всякая женщина, чувствует, знает это. Дарина поворачивается к любви, как подсолнух к солнцу. Но у Дарины есть характер. Он прикрывает ее, как холеная кожа, как улитку раковина; однако и нутро у нее не мягкое, не бесформенное, и Менкина чуть ли не взглядом наталкивается на этот устоявшийся нравственный облик Дарины. Она согласится раздеться только на высоконравственных условиях, которые сама себе ставит. И Томаш, мысленно сравнивая себя с Дариной, понял, что сам-то он совсем другой — мягкий человек, настоящий Менкина. Он еще не обрел такого устоявшегося морального и культурного облика, как Дарина.

Теперь Менкина Дарининым отточенным нравственным чувством, как щупальцами, ощупывает, к примеру, дядю, его заведение, минаровских дружков, просаживающих в карты чужие деньги. Один беглый взгляд Дарины на этот мирок — и она вздрогнула от отвращения. А он, Томаш, валяется в этой грязи, дышит ядовитыми испарениями и потом впадает в бешенство, все рвет в клочья — зубами, ногтями, взбесившимся мозгом. Был бы он как Дарина — пришел, заглянул бы к дяде, поздоровался и ушел. Хватит! Мог, как Дарина, передернуться от отвращения и зажить по-иному. Разумом Томаш давно отверг дядин мирок, но чувством, дарининым чувством, только теперь заслонился от него.

Полночь, наверно, давно минула. Томаш стоит еще посреди ночи. Во все стороны озирается с Борока. Дрозды то ли еще не заснули, то ли подают голос во сне — никак не погаснет день в их представлении. Невдалеке высится здание больницы. Год назад в ней умирала Паулинка Гусаричка. Светилось в ночи ее окно. Распаленная горячкой, горела она — и сгорела. Не за что было ей ухватиться в смертельной схватке… Но он об этом не знал. А если бы знал?.. А сейчас? Знает ли он, что вершится вот в эту минуту? Живешь, как в мешке. О случившемся узнаешь лишь потом. Нет, и дрозды никак не заснут: тревожат их сны. Полночь давно прошла, а они еще подают голос.

Обернувшись, увидел — где-то горит костер. Пошел на огонек. Остаток ночи провел с пастухами, подбрасывая хворост в пламя. Просидел до восхода солнца, как заяц в борозде, — едва глаза сомкнул. Рассвело в душе, и стало легко. Все звенело, звенело в душе: лето в разгаре, травы цветут…

Дома он тщательно оделся. Очень старался привести себя в порядок, выглядеть покрасивее. Ранним утром купался в Ваге, плыл по течению возле Хумца. Что-то поделывает Килиан со своим «близненочком»? Пускал по воде плоские камешки, как мальчик, считал, сколько раз подпрыгнет. У лета в разгаре есть своя меланхолия. Яблони, рожь, терновник на склонах — все торопится созреть. А что зреет в нем? К полудню он сделал вывод: мне легко, потому что я не раздваивался. Я мыслил так же беспорядочно, как и жил.

В час дня гимназия зажужжала единой патриотической молитвой, а потом взорвалась гомоном особенно веселым: была суббота.

Ах, смотрите! Причесанный, свеженький, как огурчик, стоит перед гимназией Менкина — ждет. Учителя не видят его — это неважно, зато гимназисты здороваются с ним, узнают. Ласковым щеночком завертелся перед ним Янко Лучан. Заговорил:

— Пан учитель, как жалко, что вы больше не у нас! С вами нам весело было учиться…

Но Менкина уже раскланивается с кем-то: по лестнице спускается, подходит к нему Дарина. Только головой кивнула в ответ на приветствие, не остановилась даже — торопится к поезду с потоком иногородних гимназистов. Сердится на Томаша. И мать очень плоха.

Долгие годы страдала супруга священника ревматизмом. Долгие годы терпеливо сносила страдания, но под конец боли стали непереносимыми. Сделайте же что-нибудь, режьте меня, колите, не могу больше! — так кричала она, потому что к ломоте в суставах прибавились рези и жгучие боли в животе, с каждым днем он вспухал все больше и больше. Врачи согласились на операцию. Но едва вскрыли — увидели, что несчастную долгие годы разъедал рак: все внутри была сплошная опухоль. Близок конец, конец ужасных мучений. Потому так спешит Дарина, потому она так неприступна.

А Томаш не знает об этом. Просит Дарину извинить ему грубость, обиду. Но она не остановится, слова не вымолвит, даже не взглянет в его сторону. Трудно бывает объяснить, почему человек вел себя неподобающим образом, но еще труднее сделать это на ходу, когда к тому же вас то и дело толкают прохожие. Менкина совсем сбился, поспешая за Дариной. Так добрались они до вокзала и на перрон вышли. Вот уж и поезд подошел, а Томаш даже того не добился, чтобы Дарина остановилась, в глаза ему посмотрела.

Дарина поднялась по ступенькам, скрылась в вагоне. Тронулся поезд, беря разбег, а Томаш стоит, как вкопанный. Только сейчас выглянула Дарина из окна. Он взбросил к ней руки — остановись! Дарина помахала ему — кажется, улыбнулась!

Томаш вскочил на ходу, схватился за железные поручни. Дарину нашел в небольшом купе второго класса.

Все было, как год назад. Тогда их обоих сорвало с места силой обстоятельств. Теперь — тоже. И Дарине не могло не вспомниться, что было год назад, когда они с Томашем так неожиданно сорвались в Тураны, к ней домой. В тот день Эдит вернулась из Братиславы, ей предстояло выйти замуж за Лашута… Дарина разом стирает все, что было меж ними дурного: обе руки ему подает. Он жарко целует обе по очереди и больше не выпускает. Держась за руки, пристально оглядывают они друг друга. У Томаша ссадины на лбу и носу, он очень исхудал, на похудевшем лице до последней минуты лежало злобное выражение — так бы и рвал зубами! Да и как ему было не беситься! Теперь Дарина все понимает. Высоко ходит грудь ее под белой блузкой. Сладкое что-то собирается во рту, в мыслях у Томаша. Дарина стала полнее, мудрее. В глазах, на губах у нее — несказанная нежность. Умиленная от сочувствия к самой себе: у-у, как глядит на меня, голодным волком глядит на меня исподлобья, а я изволь все понимать… Но ты женщина и должна понимать все. Дойдя до такой мысли, Дарина села прямее, будто поправилась в седле. Вдохновение разом подхватывает обоих, каждый из них вдохновляет другого, погружается в душу другого и купается, нежится в ней.

Поезд громыхнул над Вагом, с моста влетел в туннель. Томаш, как рыба, раскрывает рот — беззвучно скандирует: «Дарина, Дарина, Дарина». Целует ей руки, кладет на колени ей голову. Она на летучий миг касается грудью его, в волосы целует. И прежде, чем свету дневному ослепить их, берет его голову в свои ладони, приподымает. Но и тогда, когда ударил свет, не открыли они глаз. Погруженные теперь в себя, в собственную темноту, пристально, чувством оглядывают друг друга, как раньше — зрением. Сейчас они стали близки. И когда нырнули в следующий туннель, Дарина промолвила:

— Томаш…

С удивительной тонкостью чувства дала она этим понять, чтоб он не склонялся к ней больше, руки бы не целовал. Такое бывает однажды в жизни, а туннелей — сколько угодно.

Вот и Врутки. Здесь год назад оторвали их друг от друга. Это было их прошлое. Они даже не двинулись к двери. Ждали только — скорее бы поезд тронулся дальше, оставил все это позади. Дарина сказала:

— Томаш, я даже не представляю, что будет с нами.

Это прозвучало из самой души ее, печально-задумчиво. Нет, все-таки Томаш прав. Что ж, так ее воспитали: порядочная девушка должна взвесить все обстоятельства, прежде чем обещаться мужчине…

— Ну да ладно, Томаш, ладно, — добавила Дарина смело, решительно. — Терзаться не будем. Честное слово, я не рассчитываю чувства, как порядливая хозяюшка, — без всякого упрека говорит она. — Время теперь такое… Многие живут сегодняшним днем. К этому тоже нужна ведь привычка. Знаешь, у нас служит одна женщина, я от нее переняла.

Обоим вдруг страшно захотелось узнать, как жили они все это время, что испытали с тех пор, как их разлучили. А поезд приближался к Туранам. Заботы и опасения охватили Дарину.

— Еще расскажи мне, пока мы вдвоем…

— Нет, ты расскажи, как ты с тех пор…

— Что же тебе еще рассказать? — спешила Дарина. Кто услышал бы их, подумал бы, они расстаются. — Трудно мне было. Но ничего. Было бы еще труднее, если б не Паулинка Гусаричка.

— Что? Паулинка Гусаричка?

— Она у мамы сиделкой, очень хорошо за ней ухаживает, как за родной матерью, — торопилась Дарина заслонить словами имя, выскользнувшее невзначай. — Мы уже не собираемся как прежде — ни в учительской, ни у Ахинки, вижусь я только с Франё Лашутом.

— С кем?

— Да с Франё. Не знаешь? Он, как и ты, был арестован. Но появился раньше тебя. Зашел ко мне в гимназию. Наверно, ты слыхал, он теперь торгует вразнос. Довольно часто к нам на фару приходит, книги предлагает. Папа считает своей обязанностью всякий раз купить у него что-нибудь. Бедняга! Он ведь этим только и кормится.

— Не нравится мне этот Лашут. Не верю я ему. И ты будь с ним осторожнее, — быстро проговорил Томаш. Он хотел говорить совсем о другом, но Дарина настаивала: скажи да скажи.

Томаш рассказал ей обо всем, что случилось с ним, когда он вышел из тюрьмы. Облек словами свое подозрение и сам на себя рассердился, зачем не предупредил хотя бы Лычкову мать.

Пока они вели разговор не о том, о чем бы хотели, поезд подошел к Туранам. Тогда Дарина сказала:

— Я думаю, Томаш, тебе бы лучше вернуться сейчас. После мы все друг другу доскажем…

— Когда же «после»? Все после да после…

Для Дарины «после» означало — когда отмучается мать. Спохватившись, стала объяснять, что матери очень плохо, и она не сможет отойти от нее ни на шаг.

— Ну хорошо, пусть будет «после», — согласился Томаш. — У нас с тобой все так — на потом откладывается. А это может означать и год — как теперь было.

Дарина вздохнула, подумала.

— Если б от меня зависело! Ну, проводи меня до фары. Пойдем. — И за руку потянула.

И еще шли вместе, и каждый думал: как же мы теперь будем? Так до самой фары добрались. Постояли молча — не могли оторваться. А Дарину уже с нетерпением ждала на пороге Паулинка Гусаричка.

— Томаш, подожди меня. Или пойдем, в саду подождешь.

Менкина послушался. Садик был убран так же тщательно, как сама Дарина. А в доме, за открытыми окнами, чувствовалась необычайная тишина. Томаш понял, что очень плохи дела Дарининой матери.

Дарина взглядом спросила Паулинку: ну, как? Та лишь плечами пожала, вздохнула; этим она сказала Дарине, что мать еще мучается, и скорей бы уж это кончалось… Сурово, строптиво Паулинка заявила:

— Дарина, я должна уходить. Вернусь, может, ночью, может, утром…

Неопределенная пауза после этих скупых слов могла означать, что она, может статься, и вовсе не вернется. Паулинка повернулась и побежала через коридор к себе в комнату.

Дарина сделала нерешительный жест, будто хотела удержать ее, да сейчас же спохватилась. В доме царила строгая тишина, и в ней, в этой давящей тишине, умирающая невольно внушала всем мысли о смерти. Дарина уже привыкла, она не спрашивала у Паулинки, куда и зачем ей надо идти. В голове все время присутствовала мысль, что мать умирает, и еще много забот одолевало Дарину, однако какая-то мелочь, связанная с Паулинкой, сумела задеть ее. Строптивый тон Паулинки как бы говорил: виновата ли я, что твоя мать умирает?

Дарина первым долгом побежала не к матери — к Паулинке. Лишь в комнате у сиделки ей сразу бросилось в глаза то, о чем она не могла догадаться в этих исключительных обстоятельствах: Паулинка уходит к мужу! Сиделка торопливо обувала башмаки, будто собиралась на экскурсию в горы. На кровати лежала приготовленная сумка, она была набита до отказа, из нее торчали газеты. Торопливость ли, злость или пламя в глазах и в лице Паулинки — все явственно говорило одной женщине о другой: она идет к любимому. Последует за ним. Тут не в счет препятствия, бесполезны отговорки. Дарина только заметила скромно, даже робко:

— Не знаю, Паулинка, достаточно ли ты осторожна. Подумай: а вдруг за тобой следят? Знаешь, Паулинка, — мужчин ловят на женщин…

Паулинка вскочила, будто ее ударили прямо в сердце. И тут Дарина передала ей, что узнала от Менкины.

— Томаш говорит, надо остерегаться Лашута. А ты с ним вела секретные разговоры. Что, если он в самом деле такой… — высказала Дарина свои опасения. — Паулинка, если можешь — не ходи сейчас к мужу…

— Пойду! — вырвалось у Паулинки, и она вспыхнула так ярко, что и Дарина покраснела.

— Ну прости, Паулинка, прости, — извинилась она, словно заглянула, куда ей не следовало. — Но если заметят, что ты собралась к нему — что тогда?

— Что тогда?.. Ты говоришь, за мной следят, обо мне знают, но тогда я именно и не должна оставаться у вас, — рассудила Паулинка и попросила позвать Менкину.

Паулинка добросовестно выполнила все, что поручил ей муж. Он передал через товарищей, чтобы шофер Чевуля как можно скорее приехал на черном фургоне прачечной, а Паулинка чтобы раздобыла нужные сведения и все, какие были, газеты. В газетах ничего нового она не прочитала, а сведения все были из рук вон плохи. Во Врутках — массовые аресты, среди железнодорожников схвачены все коммунисты. Подобные же сообщения поступали и с жилинских заводов. Что-то готовится. Но что? Раз сажают коммунистов — значит, враг готовит сюрприз, это уж товарищи знали по опыту. Но что это будет за сюрприз — Паулинка Гусаричка угадать не умела. Зато это, верно, знает он, ее Палько. Сегодня с рассвета Паулинка жила в напряжении, ее словно на дыбе растягивали. Все утро замирала. А теперь узнает, что за ней, возможно, следят. Вот и прорвалось в ней раздражение, но она сейчас же решила принять подозрение за действительность и действовать соответствующе. При Лашуте она о муже звука не проронила — нет, нет! — даже виду не подала, что знает о нем. Тут ей не в чем себя упрекнуть. И всякий раз, как ходила на встречу с Палько, была очень осмотрительна, всегда делала большой крюк. В сенной сарай, где встречались они, прокрадывалась со стороны леса, как птица в свое гнездо. Тут никакого промаха не могло быть. Но что верно, то верно — приманила она его. Павол узнал, где она скрывается, — в его голове сходится столько ниточек! — поручил расспросить, как живет. Она: хорошо, хорошо, незаметно привлекаю женщин к партии… Живу хорошо, совсем было бы хорошо, если б не тосковала так по нем… Нашла в чем признаваться незнакомой женщине — связной! Он и прилетел, как сокол в песне, в окошко стукнул: спишь, не спишь, моя красавица? И она заманила его в комнату. «Нельзя, жена моя, нельзя подвергать опасности себя и пани учительницу, и пана священника», — сказал он. А она отвечала: «Что ж, уйдем отсюда». Возле леса стоит сенной сарай, там и встретимся. Ведь черный фургон из прачечной с надписью «Мичушко сам чистит, сам стирает» каждые два-три дня развозит заказчикам чистое белье. Ты ведь на нем и приехал? Ах, шальная головушка! Приключения все влекут ее, не перестают увлекать: права мать Лычкова, ей-ей права. Три разочка так вот встречались. Четвертый раз — сегодня на заре — опять постучался. «Жена моя, товарищей хватают. Сходи туда, принеси мне сведения, газеты, передай…» — Впервые почуяла в нем усталость. А теперь что-то шепчет ей, что ошибку сделал Павол, придя сюда. Перевести дух хотел здесь, у леса. Но чувствуешь — что-то надвигается на тебя тут… Нехорошо, очень нехорошо, когда враг застает врасплох даже такого работника партии, как ее муж… — Вот почему горевала, сердилась Паулинка. Как за диким зверем охотятся… Оленей стрелять в пору любви запрещают, а нас — можно! Нет. Паулинка пойдет! Если случится что — к Интрибусам не вернется. Милого до беды не доведет, а себя — пусть… Пусть!

Дарина — такая внимательная, к другим внимательнее, чем к себе, — пошла звать Менкину к Паулинке, но сначала заглянула к матери в спальню. Мать была одна. Распухшие руки шевельнулись поверх одеяла. Дарина вошла. Мать лежала с закрытыми глазами, но не спала. Она вся сосредоточилась на себе, на болях внутри своего тела — такими сосредоточившимися на своем животе бывают женщины на сносях. Мать проговорила далеким голосом:

— Кто там ходит под окнами?

Дарина выглянула в открытое окно. В эту минуту Томаш склонился к дикой розе, хотел понюхать, да так и не понюхал. Выпустил розу из пальцев, на цыпочках прошел дальше. Вот остановился, будто вслушиваясь в тишину дома. Как знать, что он услышал, о чем подумал, когда не стал нюхать розу. Мать уже забыла свой вопрос — кто ходит под окнами.

Дарина отправилась за отцом. Привела его, чтобы мать не была одна. И мать снова, как в прошлый раз, спросила далеким голосом:

— Ах, Янко, ты вернулся?

Мука всей жизни зазвенела в ее голосе. Слезы выступили у Дарины: вот, мать ее всю жизнь тосковала по отцу… Но мама ничем больше не показала, что рада его присутствию. Она не могла уже отвлечься от себя, от боли в себе. «Это смерть, когда человек не в силах оторваться от себя», — подумала Дарина. И все же она вышла в такой момент. Позвала Томаша, за руку взяла, повела к Паулинке. Обстоятельства были сильней ее, сильней даже долга быть с умирающей матерью.

Паулинка была уже совсем готова, она поправляла перед зеркалом платок на голове, когда вошли Дарина и Томаш.

— Я — Паулинка Гусаричка, — с некоторым вызовом сказала она. — Вы меня знаете, Менкина?

— С Паулинкой Гусаричкой когда-то мы вместе гусей пасли. Но это не вы, — сказал он. — Это не вы.

Он удивился даже. Как может такая гневная женщина, чьи глаза сверкают, как сабли, зваться Паулинкой Гусаричкой? Память натолкнула на внутреннюю ассоциацию: мать Лычкова, какой она предстала перед ними, когда они с дядей пришли к ней после смерти Паулинки. Эта женщина — смуглая, резкая, с мужеподобным черным пушком на верхней губе и черными волосками на ногах не могла иметь ничего общего с его Паулинкой. Менкина бросил наугад:

— Если вы знаете Лычкову, мать Павола Лычко, тогда и я должен вас знать.

— Я — Вера Лычкова. Скажите моей маме Лычковой, что я в другом месте сыскала себе работу. Если удастся, пусть добудет для меня новые документы. Вам, Менкина, хочу посоветовать: для верности не ночуйте дома две-три ночи. Что-то готовится. Происходят массовые аресты коммунистов. Могут взять и вас. — Она пожала руку обоим. — Останьтесь, — сказала.

Задержалась на миг у двери умирающей и вышла двором в сад.

Дарина и Томаш остались в каморке служанки.

— Где же, Томаш, проведешь ты эти две-три ночи? — спросила Дарина.

— Неважно…

— Что ты говоришь? Мне это очень важно, я хочу знать, где ты и что делаешь. Понимаешь, я предложила бы тебе ночевать у нас, а вдруг придут с обыском?

Томаш сказал, что переспит где-нибудь на сене.

— Ах, — вздохнула Дарина и ничего не сказала.

За стеной умирала мать. Дарина, удивляясь, подумала: что же это делается? Ох, эти обстоятельства! Обстоятельства не должны быть сильнее нас…

— Погоди, Томаш, — сказала она и убежала, оставив его дожидаться.

Совсем уже свечерело. На главной улице Туран кучками стояли люди — как обычно в субботу. Юноши, девушки прогуливались целыми рядами.

Идет по главной улице Менкина, размахивая пустой бутылкой. В эту бутылку он купит уксусу. Удивительно удачным вышел его первый визит на фару. В силу самых разных причин, случайностей, обстоятельств пан фарар попросил пана учителя — не будет ли он столь исключительно любезен, не сходит ли в лавчонку за уксусом. Пани его полегчало — просит она, чтоб ей руки вытерли уксусной водой.

Менкина отправился с радостью. В душе он был уверен, что они с Дариной понимают друг друга. В лавке ему налили уксусу, и когда он снова вышел на улицу, то заметил, как со стороны гор по шоссе приближается черный автофургон, по ошибке его можно было принять за погребальную машину. Возле лавки фургон развернулся и задом стал въезжать во двор. Менкина прочитал рекламную надпись на кузове «Мичушко сам чистит, сам стирает» и сообразил, что хорошо бы доехать на этой машине до Жилины, — в Туранах он еще не нашел ночлега. Шофер завел машину в самую глубину двора, к сараю, вышел из кабины и стал открывать маленькую дверцу в воротах сарая. Дверца не открывалась. Шофер плечом навалился на ворота, они не поддались. Сарай был надежно заперт. Шофер растерянно огляделся, злобно дернул висячий замок. Менкина слышал, как стукнулся замок об дверь.

— Не подбросите меня? — спросил Менкина.

Шофер смерил его злым взглядом, но тотчас согласился:

— Пожалуйста. Только дорого возьму — как в экспрессе.

Конечно, только гораздо позже Томаш понял, как хорошо все было продумано. С поля можно было незаметно скользнуть через сад и сарай прямо в закрытый фургон. При минимальной осмотрительности никто не заметит «зайца», даже если бы его нарочно подстерегали. Однако на сей раз по какой-то причине вышла осечка. Сарай оказался запертым на замок, двор же обстроен со всех сторон, войти в него можно только с улицы, через ворота, каковым путем и ходят все те, кому незачем прятаться. Продумана была не только система тайных перевозок, но и шофера подобрали подходящего — отчаянного. Его, как оказалось, не так-то легко сбить — не сбил же его Менкина своим предложением. Ведь обстоятельства-то были тогда таковы, что шофер вполне мог заподозрить в Томаше ту самую ищейку, которая идет по следу.

Менкина заспешил на фару отдать уксус — как бы машина без него не уехала. Но не успел он дойти до фары, как его обогнал тот самый фургон — «Мичушко сам чистит, сам стирает». Машина возвращалась к шоссе, ведущему в горы. Томаш мысленно обругал шофера, что не держит слова, как вдруг тот остановился. Остановился он на углу боковой улицы, заглушил мотор и вышел, видимо, купить сигарет или газету: на углу улочки, а вернее, тесного проулка, стоял табачный ларек.

Разговаривая с продавцом, шофер все поглядывал в этот проулок. Менкина снова подошел к нему — мол, ну что ж, подвезет он его или нет? Тут шофер, будто издеваясь над ним, одним прыжком вскочил в машину, мотор запустил на большие обороты — хоть сейчас рвануться на самой высокой скорости! Однако с места пока не трогался.

Менкина — он был уже у самого ларька — увидел, как из проулка вышел знакомый человек. Менкина так и ахнул. Он узнал его, словно виделись они каждый день! Еще бы не врезалось ему в память это лицо. То же лицо! Только густые усы, закрывавшие рот, были новые.

Знакомый человек заколебался, как будто не мог решить, вскочить ли ему в машину, свернуть ли направо, а может, и налево по главной улице. Пошел налево — в том направлении, куда повернут был автофургон. Еще до того, как из проулка вышли два жандарма, Менкина сообразил, что человек-то, Лычко, угодил в западню. Он пошел за Лычко следом, словно был привязан к нему невидимыми ниточками. А тот шагал уже твердым шагом, быстро удаляясь. Может, удастся ему все же вильнуть в какую-нибудь подворотню… Однако жандармы догоняли. А шофер, сбросив газ, медленно ехал за Лычко. Теперь Томаш догадался, что шофер и Лычко как-то связаны. Но, господи, если между ними связь, отчего же Лычко в критический момент не вскочил в машину? Он явно отверг такую возможность спастись. Шофер был и впрямь парень отчаянный, готовый на все: из-под носа у них умчимся, пусть стреляют по скатам, пусть попробуют поймать! А может, он считал, что на людной улице они не посмеют…

Вдруг произошло какое-то замешательство. Кто-то преградил дорогу Лычко — так, по крайней мере, показалось Томашу, — или уж сам Лычко так рассчитал, но едва жандармы настигли его, он внезапно бросился к ним, прорвался меж ними, рассек ряд прохожих, будто пловец волны, и крикнул что было мочи:

— Караул! Убивают!

Почти одновременно — будто только того и ждал — раздался второй голос:

— Наших берут! Разбойники!

Лычко, петляя, бежал вприпрыжку — вот он шмыгнул обратно в тот же проулок. Жандармы за ним, но кучки прохожих задерживали их. Кто-то вырвал бутылку из рук Менкины, огрел ею одного из жандармов. Тот зашатался, но второй добежал до проулка. Однако прохожие столпились в начале проулка, вокруг жандарма началась кутерьма. Все же он успел выстрелить. В толпе уже шла драка, а кто посмекалистее, бросились в проулок, за ними — все кто был рядом. Все мчались проулком в открытое поле, всем вдруг пришла фантазия пробежаться.

Напрасно кричали жандармы:

— Ложись! Люди, ложись! Стрелять будем!

Их заглушали голоса:

— Наших хватают! Наших!

В одну минуту за окраиной города, во ржи, в конопле замельтешила добрая сотня людей. Кто кого ловил, или спасал — сам бог не разобрался бы. На туранской лесопилке было много рабочих, уж они-то скорее перехватали бы жандармов. А прочие от всей души желали удачи человеку, который не сдается, ускользает. Не очень-то они долюбливали все, что хоть в малейшей степени пахло этим продажным государством. В Туранах и его окрестностях рассказывали такую притчу: немцы купили дерево в словацких лесах, привезли его к себе в рейх и там наделали из него столько словацких денег, что скупили на них — это на одно-то дерево! — все леса Словакии. Тот, кто с такой находчивостью крикнул «наших берут!», был, верно, умный человек. Ничего более подходящего не мог он выкрикнуть. Известно ведь — а теперь это лишний раз подтвердилось, — что народ не любит ловить разбойников, нет, нет! Он скорее готов сцапать пандуров[17]. Не то худо пришлось бы Лычко.

Менкина, как и все, выбрался на поля через щель в заборе. Тропинка вела по задам города. Менкина пустился по ней в направлении к Жилине — каждый невольно устремляется к своему дому. Он бежал пока свет города освещал ему дорогу; потом пошел медленнее, привыкая к темноте. Он не услышал шороха и тем более не заметил бы никого, если б его не окликнули:

— Помогите мне…

Человек прятался в конопле совсем близко от тропинки. Стоя на одной ноге, он обнял Менкину за шею — не мог ступать другой ногой.

— Попали? — спросил Томаш.

— А, черт! Попали. Нет, вы подумайте! Везет нам друг на друга, пан учитель Менкина.

Прыгая на одной ноге, Лычко держался за Менкину, и так они шли — куда? Лычко, конечно, знал, потому что уверенно вел по тропинке, дока они не достигли насыпи шоссе.

— Ох, жжет, — сказал Лычко. — Менкина, оторви мне подол от рубашки, завяжи. Вот тут, на бедре.

Менкина сделал все требуемое. Стащил с него брюки — кровь все текла, липла на пальцах. Счастье, что кость не задело.

— А черт! — выругался, зашипел от боли Лычко. — Думаю, догадается, — стиснув зубы, продолжал он. — Он парень догадливый, наш товарищ Чевуля. Поднимись на шоссе, дай ему знак, что мы тут. Знаешь — фургон «Мичушко сам чистит, сам стирает».

В ту же минуту — словно Лычко и шофер одновременно подумали об одном и том же — зарокотала, показалась на шоссе машина. Она выключила фары, не доехав до них. Менкина уже вытащил Лычко на насыпь. Лычко сам открыл задние дверцы фургона, повалился внутрь, а совсем втянуться уже не смог: видно, мешала раненая нога. Менкина вскочил внутрь, рассыпались свертки с бельем. Надо было торопиться. Их все еще могла настигнуть пуля — конечно, если б жандармы догадались, куда они бежали.

— Захлопни дверцы, — через некоторое время сказал Лычко.

Менкина захлопнул дверцы. Они очутились, в кромешной темноте, как в мешке. Только мотор шумел. Беглецы не дышали.

Потом Лычко выговорил:

— Пока что, кажется, выкарабкались.

Чевуля отвезет его в лесничество, достанет врача. Лычко вполне полагался на сообразительность и преданность шофера. Помолчав, он снова заговорил:

— Не сегодня-завтра немцы нападут на Советский Союз. Теперь уж только на Советский Союз им и осталось напасть. Потому и сажают за решетку всех коммунистов. Менкина, партия должна сказать народу, что́ надо делать — солдат ведь на фронт пошлют… — Он явно слабел. — Товарищ Менкина, сделай еще одно дело. Возьми вот эти бумажки, отнеси их… Отнеси их в Мартин, есть там такой Стрешко. Найди его, скажи, я тебя послал; надо немедля распространить воззвание партии. Советский Союз, русские пользуются огромной симпатией…

Менкина не возражал. Как человек интеллигентный, он понял, из-за чего Лычко попал прямиком в туранскую западню. «Значит, это он из-за воззвания», — подумал Томаш. Впрочем, тут была, пожалуй, и другая причина, но не стоило сейчас ею заниматься.

Лычко забарабанил в кабину. Машина остановилась. Развязался темный мешок, в котором они ехали.

— Сверни к Мартину, и за Прекопой остановись, — наказал шоферу Лычко.

Ехали еще четверть часа, потом встали, Менкина выполз из черной утробы фургона. «Мичушко сам чистит, сам стирает» умчался дальше, увозя Лычко. А Менкина зашагал по дороге с воззванием партии в нагрудном кармане. Он сделал все, что требовалось, и на рассвете уже поднимался в горы. Выбрал себе по вкусу сенной сарайчик и уютно устроился в нем. Спал он глубоким сном праведника — в душе его стало так ясно, и он знал теперь, что делать. Дарина не спекулирует любовью, как порядливая хозяюшка, вместе с любовью она приняла и неуверенность в завтрашнем дне. Советский Союз принял бой не на жизнь, а на смерть. Он, Томаш, так называемый гнилой интеллигент, до последнего вздоха будет с теми, кто на стороне Союза, русских. Просто невозможно, чтобы в мире воцарился порядок Третьей империи… И спал Менкина праведным сном. Когда над горными лугами взошло солнце, он вдруг сильно расчихался — из глаз, из носа потекло… Да что скрывать: надышавшись свежего воздуха после столь длительного перерыва, «гнилой интеллигент» схватил насморк. Однако куда ему было податься? Он полез вверх, ближе к облакам, по извилинам дорог и тропок, хотя из носа и глаз по-прежнему текло. Наткнулся на какого-то туриста — тот сидел на камне, переводя дух. Турист с общительностью, пробуждающейся в народе в великие мгновения, заговорил с Томашем:

— И вы в горы? Я тоже в последнюю минуту удрал из Братиславы — повезло…

Менкина кулаками протер глаза, выжимая слезы, культурно зажал двумя пальцами нос и изящным движением как можно дальше отшвырнул противную слизь. Турист наблюдал за ним с явным интересом и сочувствием.

— Значит, вы такого же мнения, как и я. По меньшей мере два года твержу: падение Парижа еще ничего не значит. Даже если б островная держава была завоевана — и это не означало бы перелома. Теперь, только теперь началась гигантская борьба, это я вам говорю, смертельная схватка…

И, как бы в доказательство того, что́ он уже два года утверждал, турист вытащил газету из кармана и протянул Менкине.

Историческое решение в интересах угнетенных народов… Фюрер принял решение! Германские войска перешли советскую границу. Германские войска сотрут с чела народов позорное клеймо, истребят большевизм. Имперский министр иностранных дел фон Риббентроп принял советского посла и объявил ему, что имперское правительство приступило… По прочтении заявления он сделал заключительное сообщение… В целях освещения агрессивной и подрывной политики Советов будут опубликованы документы, в которых… Они покажут мировой общественности… Сообщение главного командования германских вооруженных сил, сообщение министерства внутренних дел и рейхсфюрера СС и шефа полиции… Сообщение… Фон Риббентроп принял глав дипломатических представительств… Рейхсминистр пропаганды огласил по радио обращение фюрера к немецкому народу. В заключение говорится, что Москва своими действиями не только нарушила пункты дружественного пакта, но и совершила самое черное предательство… Соединения германских войск стоят на всем протяжении от Восточной Пруссии до Карпат. На берегах Прута и в низовьях немецкой реки Дуная, до самых берегов Черного моря заняли позиции соединившиеся немецкие войска — гарантия целостности Европы… Строжайшее распоряжение: вводится постоянное и полное затемнение в населенных пунктах, объявляется мобилизация сил гражданской противовоздушной обороны…

Менкина еще долго метался бы взглядом по газетным столбцам, по огромным заголовкам, если б турист не заговорил снова:

— Бомба, а? Нет, предусмотрительный человек, у кого в голове хватает шариков, лучше в горы уйдет — на прогулку… Вот и вы, гляжу, решили, как я, прогуляться… Кто его там знает…

— Откровенно говоря, и я удрал, так уж дела сложились, — ответил Менкина. — Только ошибку, ох, большую я допустил ошибку — не успел мешочек сложить…

Турист понял, вынул и подал Менкине пару порядочных бутербродов с маслом и копченой колбасой. Менкина уж и не стал распространяться о том, что он думает по поводу мировых событий — просто принялся за сытную еду. Вместе с хлебом он глотал телеграммы Словацкого агентства печати, которое на почтительном расстоянии поспешало за главной ставкой вермахта.

22 июня. Известие об объявлении состояния войны между империей и СССР попало в Братиславу в ранний час. С раннего утра в здании правительства царило оживление. У министра внутренних дел… В коридорах правительственного здания мы видели министра национальной обороны. Ведущие деятели — на капитанском мостике государства. Начальник Центрального управления государственной безопасности отдал распоряжение…

Улицы словацкой столицы Братиславы в эти утренние часы имели обычный воскресный вид. Приезжали люди из провинции, входили в церкви и выходили из них, экскурсии отправлялись за город. Множество богомольцев двинулось в Мариаталь. На набережной Дуная, так же как и на площади перед Национальным театром царило довольно праздничное настроение. Никакой нервозности нельзя было заметить.

Хотя словацким властям постоянно приходилось иметь дело с агентами Москвы, — потому что, конечно же, именно в Словакии, больше чем где бы то ни было, усердствовали коммунисты, — этим диверсантам не удалось распространить в нашем народе коммунистическую заразу. Под видом самых разнообразных представителей в Словакию являлось все больше и больше агентов, которых захватывали с поличным во время их подрывной деятельности. Распространение листовок удушено в зародыше.

Словакия очищена от большевистской заразы!

Со всей Словакии поступают сообщения, что народ в городах и деревнях спокойно принял известие о начале войны. Из разговоров явствует, что люди убеждены в том, что теперь будет положен конец подрывной работе коммунистов, что это есть и было самым искренним желанием всего…

Приказ на этот день заканчивался словами: «Атакующие соединения продвинулись… Разлагающая деятельность Коминтерна в Германии…»

Томаш Менкина не ночевал дома и следующую ночь. Еще несколько дней он наслаждался свободой. С Мартинских горных лугов ходил он в Тураны, к Дарине, и, повидавшись с ней, возвращался обратно. В те же дни отстрадала свое мать Дарины; Паулинка Гусаричка, как и передавала, нашла службу в другом месте. О Лычко не было ни слуху ни духу, однако воззвание коммунистической партии попало к нему в руки через мать Лычкову.

Лишь после всего этого Менкина соизволил показаться в Жилине.

Искали ли его? — Конечно! Две ночи подряд поднимали с постели привратника Сагульчика, искали Томаша, комнату его всю переворошили. А Томаш уже знал, кому и для чего он так вдруг понадобился. Он и не удивился, когда дядя сказал, что его ждет мобилизационная повестка. Чему ж тут удивляться? Человек, подозреваемый в симпатиях к коммунистам, должен либо сидеть за решеткой, чтоб не заражать всех вокруг себя, либо отправляться на фронт… Не было иного выбора для Томаша. И он предпочел казарму тюрьме.

«Кто истребит, выжжет до корня коммунистическую нечисть, тот сослужит нации бессмертную службу. Тот не словак, тот не славянин, кто стал большевиком. Мы будем вести с ними беспощадную борьбу до конца. Мы вырежем, каленым железом мы выжжем из тела нации большевизм, как чумную язву», — такими словами разжигал солдат поп-президент, глава государства, отправляя их на Восточный фронт. Кровожадной воинственностью этого попа вздулись глотки тысяч ораторов и проповедников, кровавились страницы газет, хрипели, захлебывались кровью рупора на углах улиц.

В ту ночь, когда должен был уйти на фронт первый эшелон, на косогоре, напротив вокзала в Жилине, появилась огромная звезда. Ее вырезали в траве — коммунисты! — кто же еще? Солдатики в вагонах приветствовали ее первыми залпами.

До 1918 г. Словакия считалась одной из областей Венгрии, входившей в состав Австро-Венгерской империи.

Яворина — местечко на польско-словацкой границе, вошедшее после разгрома Польши в состав «Словацкого государства».

Мургаш — один из лидеров словацких фашистов — «людаков», членов реакционной Народной (людовой) Партии.

Знамя глинковцев — словацких клерофашистов.

Имеются в виду отряды гардистов — фашистской военизированной организации, созданной осенью 1938 года из наиболее фанатичных членов Народной партии по образцу гитлеровских штурмовых отрядов. Гардисты носили черные мундиры.

Насмешливое искажение слова «протекторат», смысл которого в подчеркивании недолговечности протектората, установленного Гитлером в Чехии и Моравии. «Про-тенто-крат» по-чешски означает «на этот раз».

Фара — приходский дом, жилище и канцелярия католического приходского священника — фарара.

Имеется в виду Тисо, президент марионеточного «Словацкого государства».

Краль Янко (1822—1876) — представитель революционного романтизма в словацкой поэзии.

15 марта 1939 г. Словакия объявила о своей самостоятельности.

Имеется в виду отказ генерала Прхалы подчиниться новым властям во время оккупации хортистской Венгрией Закарпатья в 1939 году.

Бело — словацкий вариант венгерского имени Бела.

К вящей славе божией и чести Марии, девы непорочной, восстановлено попечениями Матиаса Малобицкого… Лета господня… (лат.)

Мадьяронами до 1918 года презрительно называли словаков, которые активно сотрудничали с венгерскими властями, проводившими ассимиляторскую политику в бесправной Словакии. Тут речь идет о Войтехе Туке, который в 20-е годы был одним из руководителей заговора, имевшего целью отторгнуть Словакию от Чехословацкой республики и присоединить ее к хортистской Венгрии.

Галек Иван (1872—1945) — сын известного чешского писателя Витезслава Галека, по профессии врач. Еще до образования Чехословацкой республики уехал в один из самых отсталых уголков Словакии (Кисуцы), где не только занимался врачебной практикой, но и вел большую просветительскую работу. В 30-е годы стал членом Коммунистической партии Чехословакии.

Илава — местечко в южной Словакии; там находилась крупнейшая тюрьма для политических заключенных, противников клерофашистского режима, прежде всего — коммунистов; в Леопольдове — концентрационный лагерь.

Телохранители феодалов.