Хуанита, я прошу у тебя прощения. Я понимаю, что ты можешь воспринять это сообщение как письмо от мертвеца и оно вышибет тебя из колеи. Но я пытаюсь дотянуться до тебя уже три месяца, с тех самых пор, как мы попали сюда, и… Говоришь, четыре месяца? Ну что ж, для меня кое-что прояснилось: значит, путь сюда занял у нас целый месяц. И весь этот месяц мы все были мертвы для мира, не считая Трейси, у которой был камень, и, конечно, бедняги Дика Селвея, нашего пилота. Мы были просто… да, мертвы. Хуанита, я вовсе не бесчувственный, но для нас эти три месяца оказались жуткими, просто адскими… Для кого — нас? Для Трейси, Джимми Франклина, Пола Уайта и меня. Ладно, Хуанита, тогда уж я, чтобы тебе было понятнее, вернусь назад, к тому моменту, когда прервал связь с тобой, решив, что Итаква сейчас разобьет наш самолет о склон горы…

О, я знал, что нам конец, в этом не было никаких сомнений. А эта проклятущая… штука!.. Он с первого же взгляда показался мне громадным — почти бесформенный, колеблющийся, как столб дыма, большой, как дом, — но стоило ему захотеть, и он начал… как бы сказать… разрастаться. Он быстро раздувался, когда ловил самолет черной, как ночь, ладонью с пятью пальцами, заканчивавшимися длинными и острыми птичьими когтями, и сила его была неимоверна. Я решил, что он сейчас раздавит нас, я отчетливо видел, как начали проминаться под его пальцами стенки фюзеляжа… А потом он поднял нас высоко над облаками и на мгновение замер в этой позе. Хуанита, сознаюсь, я зажмурился, стиснул зубы и начал молиться. А ведь я не сказать чтобы так уж часто молился…

И тут в меня вцепилась Трейси. Насмерть перепуганная, вся в слезах и соплях — прямо как в детстве. Она крепко обняла меня за шею, и я почувствовал между нами звездный камень. Я тогда не осознавал этого, но тварь, сграбаставшая самолет, несомненно прислушивалась и присматривалась к тому, что происходило в моей голове. Он заприметил образ звездного камня в моем сознании, всмотрелся в него на долю секунды — а потом отшвырнул его и полностью убрал свое сознание из моего. И только после этого я понял, что он побывал во мне. Я полагаю, ты уловила его мысли, когда он… смеялся, что ли?… перед тем как схватить самолет? Ну, а я за прошедшее с тех пор время убедился в том, что его мысли можно перехватить, только если он всерьез разгневан или, кстати, испуган. Но и тогда его мыслям трудно дать сколько-нибудь вразумительное толкование. И все же я каким-то образом узнал, что, когда этот зверь увидел в моем сознании звездный камень, он перепугался так, что аж оцепенел. И разъярился! Он рычал и скулил от безумного гнева и разочарования. Мне пришло в голову, что он не в состоянии разделаться с нами — во всяком случае, прямо сейчас, — и я впервые за все время работы в Фонде по-настоящему оценил силу этих пятиконечных звезд. Только подумать — тварь, способная расхаживать по ветрам, чудовище из иного мира, из бог знает каких бесконечностей пространства и времени — и маленький пятиконечный камешек из стоящей в Мискатонике муфельной печи связывает ему руки, не позволяет причинить нам вред. Вернее, сдерживает.

Нет, он не мог в тот момент сделать с нами что-то худшее, чем уже успел, но определенно не собирался так вот запросто дать нам уйти. А потом я сообразил, что Дик Селвей мертв. Он ударился головой о приборную панель, его обмякшее тело висело на ремнях, все было залито кровью. Но даже без него я, пожалуй, смог бы посадить самолет, если бы Итаква его выпустил. Такая мысль за какую-то секунду промелькнула в моем мозгу, но, полагаю, кошмар, находившийся рядом с нами, успел уловить и ее. И поступил совсем не так. Когда нас швырнуло высоко в небо, я отлетел от установленного в носу пулемета, и теперь Пол Уайт, наш провидец и фотограф, перехватываясь руками за что попало, добрался до пилотского кресла, пощупал пульс Дика Селвея, выругался, сдвинул тело и сам устроился за пулеметом. Он уже отснял все, что хотел, и теперь захотел чего-то другого. Джимми Франклин сидел на своем месте, за рацией, но ничего не слышал — вероятно, сорвало антенну. А Уайти принялся садить трассирующими очередями прямо в глаза Шагающего с Ветрами, но искры прошивали голову Итаквы, не причиняя ему никакого вреда, и живописным пунктиром уходили в пустоту.

А потом чудовище вместе с нами направилось прочь, оно рассекало арктические небеса все более и более широкими шагами, направляясь на север — и вверх! Снежные пустыни стремительно проваливались из-под самолета, ускорение нарастало, и меня вместе с Трейси, так и остававшейся в моих объятиях, прижало перегрузкой к стене фюзеляжа. Самолет резко накренился, Уайти швырнуло прочь от пулемета, он прокатился по полу мимо нас прямо в хвост. Прежде чем потерять сознание, я все-таки умудрился соскрести лед с ближайшего окна и, выглянув наружу, явственно разглядел под темным небом, далеко внизу, изгиб земного шара. Да, Хуанита, иллюминаторы обледенели. Это началось сразу же после того, как Итаква схватил нас; лед быстро нарастал и внутри самолета, и снаружи, но мы совершенно не чувствовали холода. Холод был, но какой-то странный. Не просто минусовая арктическая температура, но единственная в своем роде стужа Итаквы и тех непостижимых путей, по которым он следовал. Обжигающий холод ветров, веющих между мирами. С этого мгновения и до тех пор, пока мы не очутились на заваленных обломками равнинах Бореи — под тремя огромными оспенными лунами, висящими над плато близ горизонта, навеки вмерзшими в беззвездное небо, — Уайти, Джимми и я пребывали без сознания. Да, получается, что целый месяц. Думаю, нечто вроде анабиоза. А Трейси — нет. О, поначалу она тоже лишилась чувств, но потом пришла в сознание, а мы все оставались в отключке. Никакого ускорения и вообще движения больше не ощущалось, так что она не знала, что именно происходило. Ей казалось, что мы лежим где-то в горах, снаружи доносились негромкие, но жутковатые то гул, то повизгивание, какие могли бы издавать ветры в разреженном высокогорном воздухе. Внутри самолета все было белым от инея, иллюминаторы заросли льдом, и в них нельзя было ровным счетом ничего разглядеть, наши тела тоже густо заиндевели, ни в одном из нас она не могла обнаружить ни искорки жизни. Бедное дитя, разве можно винить ее в том, что она сочла всех нас мертвыми! И все же ей в некоторой степени повезло: дверь самолета намертво замерзла, и Трейси, как ни старалась распахнуть ее, так и не смогла этого сделать. Только богу известно, что могло бы произойти, если бы у нее хватило на это сил! А когда Трейси поняла, что не может выбраться из самолета, она впала в панику и попыталась разбить остекление пилотской кабины. К счастью, в этом она тоже не преуспела, но зато отскребла кусочек стекла от льда. И выглянула. Хуанита, только представь себе: ты заперта, словно в гигантском холодильнике, в самолете, полном замерзших трупов, все время прислушиваешься к странному звуку, напоминающему свист ветра в сотнях отдаленных телеграфных проводов. Ты в полной мере ощущаешь въяве кошмарный сон, в котором ты одна, всеми потерянная, безысходно пойманная в ледяной могиле, затерянной где-то высоко в недоступных горах. А потом ты выглядываешь наружу и видишь, что какой бы ужасной тебе ни казалась твоя судьба несколько секунд назад, на самом деле все обстоит гораздо хуже. Потому что Итаква, Тварь, Шагающая с Ветрами, держит самолет в руке и смотрит своими звездными прорехами прямо на тебя! Странного вида звездные ряды — гиперпространственное измерение, где в межзвездных просторах бурлят и рокочут невообразимые течения, — и существо, исполненное совершенно чуждой энергии, находящее путь между звезд точно так же, как угорь находит нужное место в напичканных водорослями темных пустынях Саргассова моря. Но не только из-за внезапного страшного откровения она рухнула без чувств на обледенелый пол фюзеляжа. И не потому, что увидела в пугающей близи проносящиеся навстречу, похожие на многократно увеличенный метеоритный дождь безлунной летней ночью, немыслимые звезды, мимо которых мчался сквозь пустоту Итаква. Нет, ее поразило зрелище лика Шагающего с Ветрами. Его глаза, которые, казалось, словно сквозь марлю смотрели сквозь металлический корпус самолета прямо в душу Трейси. Потому что она чувствовала, что глаза на этом нечеловеческом лике видят ее, даже если окажутся закрытыми, и еще она почувствовала, что их внезапно заполнило все вожделение ада.

Вспоминая то, что рассказала мне Трейси, когда я, уже на Борее, вышел из анабиоза, я прихожу к мнению, что для Итаквы и тех, кого он несет с собою между звезд, время течет не так, как обычно. Не замедляется, как можно было бы ожидать, а, напротив, ускоряется. По нашим расчетам, мы пробыли на Борее три месяца, Землю мы покинули четыре месяца назад, но Трейси уверяла, что спала за все время путешествия всего три или четыре раза. Что касается меня — я не могу сказать ничего определенного. Я помню сны, в которых голова Трейси лежала на моей груди, ее ладони гладили мое лицо, а сама она, рыдая, рассказывала об ужасе, который увидела, выглянув в окно. Впрочем, я забегаю вперед. Лучше перескажу то, что рассказала мне Трейси.

Когда она очнулась, было темно — сползая по стене, она случайно зацепила выключатель освещения в кабине. Впрочем, все лампочки на приборной панели продолжали светиться, так что вполне можно было разглядеть кое-что внутри. Трейси решила не включать основной свет, чтобы поберечь аккумуляторы, и принялась делать себе сэндвич и кофе. Тогда-то она и заметила впервые, что, несмотря на лед и иней повсюду, в кабине вовсе не было невыносимого холода. А звездный камень у нее на шее был просто теплым. Перекусив и выпив горячего кофе, она почувствовала себя немного лучше, но все равно старалась держаться подальше от иллюминаторов и не думать о том, что происходило снаружи. И все это время она не испытывала ни ощущения свободного падения, ни каких-то иных физиологических феноменов, обязательно сопровождающих космический полет. Меня это привело к выводу, что Итаква перемещался не в пространстве, а между измерениями.

Потом Трейси заметила еще одну странность. С кружкой в руках она пересела на пол кабины, рядом со мною, и, допивая остатки кофе, увидела, что моя правая рука сдвинулась с места, оставив заметный след на заиндевевшем резиновом покрытии. У нее захватило дух. Неужели я жив? Нет, это невозможно! Я лежал на полу, белый, как снежинка, и казался твердым, как баранья туша в морозильнике. Но Трейси все же приложила ухо к моей груди и затаив дыхание слушала, пока не услышала, как стукнуло сердце. Только раз, а потом, через несколько секунд, еще раз. С этой минуты Трейси почти все оставшееся время, кроме перерывов, которые ей приходилось делать, чтобы хоть немного поспать, отчаянно пыталась вывести меня из этого странного ледяного сна. Не только меня, впрочем, но и Уайти, и Джимми. Джимми Франклина она попыталась напоить горячим кофе, отчего он лишился обваренной кожицы на нижней губе! Но все ее усилия оставались тщетными, и ей оставалось удовлетворяться сознанием того, что мы все же живы, хотя по всем признакам и всем законам бытия мы должны были быть покойниками. Разгадка, конечно, заключалась в звездных камнях из старинного Мнара, но она-то этого не знала. Кроме того камня, что висел у нее на шее, в самолете имелся еще один — он лежал в аптечке первой помощи. Этот камень принадлежал Полу Уайту. Если бы не камни, мы все неизбежно умерли бы. Только их наличие в самолете и вынудило Шагающего с Ветрами сдержать ярость. Древняя магия Старших Богов все еще действовала.

Уайти, как и я, впервые участвовал в настоящей операции Фонда Уилмарта и допустил ту же ошибку, что и я. Я никогда не относился к звездным камням серьезно, точно так же, как зеленый солдатик-салага посмеивается над пуленепробиваемым жилетом до тех пор, пока не увидит внутренности человека, развороченные пулей. Мое отношение к ним изменилось лишь после того, как я воочию увидел Тварь, Шагающую с Ветрами, и понял, на что она способна. Уайти, относившийся к инструкциям более серьезно, все же взял камень с собой, но решил, что надевать его на шею будет глупо, и сунул в аптечку — с глаз долой. Дик Селвей и Джимми Франклин, новички в работе с БКК даже по сравнению со мною и Уайти, вовсе не подумали взять камни с собой! А Трейси, знавшая о них — о звездных камнях — только то, что их нужно носить на шее, да и то напрочь забывшая об этом, оказалась моим выигрышным билетом, моей кроличьей лапкой на счастье. Собственно, из-за этого камня Трейси и оказалась в самолете. По чистой случайности она несколько дней провела с друзьями в Эдмонтоне как раз в то время, когда я готовился приступить к работе по проекту «Шагающий с Ветрами».

Накануне вылета я собрал компанию в гостях у других моих знакомых. Там я немного выпил и разговорился о том, чем занимался последние дни на аэродроме. На следующее утро, когда Пол Уайт заехал за мною, я забыл о звездном камне — оставил его в той комнате, где спал. Трейси нашла его. Она намеревалась в тот же день отправиться в дальний путь в Техас и решила заехать на аэродром и передать мне камень, и уже по дороге ей вздумалось подшутить надо мною. И Трейси, и отец уже давно гадали, что же представляет собой моя «правительственная» служба, и в тот день не смогла пересилить любопытства. В сложившейся ситуации она увидела шанс разобраться, что к чему.

Фонд выделил для моей группы отдаленный, запущенный, пыльный, обнесенный забором участок аэродрома с видавшей лучшие времена взлетной полосой. Но для нас все это вполне годилось: как-никак, мы летали отнюдь не на роскошном авиалайнере. У ворот круглосуточно стояла охрана; сейчас я вынужден признаться, что явно недостаточно проконсультировал ее. У меня не было никаких причин для тревоги, и уж конечно я не ожидал никаких подвохов со стороны Трейси. Она подъехала к воротам, сказала охраннику, кто она такая, показала ему звездный камень и сказала, что я забыл его, а без него мне нельзя лететь. Черт возьми, Трейси очень симпатичная девушка, вот она и пустила в ход свои чары. Охранник же не мог даже представить себе, что она затеяла, так что не стоит винить его за то, что он пустил ее на летное поле. Очень довольная тем, что ее план так успешно осуществляется, она поставила машину за ангаром и прокралась к нашему самолету. Ошибиться здесь было трудно: он один стоял на полосе неподалеку от ангара. Дверь была открыта, она забралась в салон и притаилась в хвосте. Через некоторое время я и три остальных законных члена экипажа покинули нашу штаб-квартиру — сарайчик на другой стороне летного поля, — кинули снаряжение в джип, подъехали к самолету и загрузились. Трейси показалась лишь после того, как мы поднялись в воздух и ушли довольно далеко на север. И я, дурак, спустив пар, решил: пусть остается. Возвращение задержало бы работу на целый день, а моя команда горела нетерпением. Тем более что Трейси все равно не светило увидеть что-нибудь неположенное, верно? Таким вот образом она оказалась на борту самолета и, оглядываясь назад, я думаю, что это оказалось большой удачей для всех нас. Одному богу известно, как сложились бы наши судьбы, не будь ее с нами.

Но я, кажется, отвлекся.

После третьей или четвертой ночевки Трейси проснулась особенно встревоженная, раздраженная и с каким-то незнакомым ощущением, сильно отличавшимся от того волнения, которое она непрерывно испытывала все эти дни и которое полностью соответствовало тем обстоятельствам, в которых она очутилась. Она чувствовала, как ее словно тянуло к замерзшим иллюминаторам, она даже принялась соскребать лед с одного из них, но вскоре осознала, что она делает, — однако лишь после того, как в стекле начали проясняться зловещие формы ужасной фигуры, рассекавшей космические просторы. Тогда-то Трейси поняла, что влекущая ее сила и голос, звучавший в ее голове и настойчиво требовавший, чтобы она отогрела стекло до прозрачности, вовсе не ее собственные мысли, а телепатическое внушение от существа, которое неустанно тащило самолет и нас вместе с ним нельзя даже предположить куда. Итаква же, поняв, что она разгадала его действия, разгневался пуще прежнего. Он удвоил, учетверил усилия, пытаясь мысленно подчинить ее себе. Подходя против воли к окну, протягивая к нему теплые, трясущиеся, непослушные, как у зомби, руки, чтобы выполнить приказ, который отдал ей Шагающий с Ветрами, она явственно ощущала в своем сознании его нечеловеческое вожделение. Она хорошо понимала, чего он хочет: заставить ее склониться разумом, душой и телом, полностью и навсегда подчинить ее своей воле, истекающей из пылающих адским пламенем глазниц, которые мутно светились даже сквозь слишком, увы, тонкое заледенелое стекло. И совершенно инстинктивно, а может быть, от ужаса Трейси вскинула руки к груди, нащупала мою звезду-талисман и, не думая, что делает, прижала этот знак Старших богов к сердцу. И тут же Шагающий с Ветрами покинул ее сознание, отступил, содрогаясь и корчась, перед ненавистным ему символом могущества Добра, как корчилось бы перо, вспыхнувшее в огоньке свечи. Трейси же понятия не имела, почему вдруг магнетическая тяга, завладевшая было ее сознанием, ушла, оставив ее обессиленной, еле державшейся на ногах и почти ничего не соображавшей. Она лишь отметила про себя, что глаза за полупрозрачным окном загорелись еще яростнее, и, когда гнев Итаквы прорвался в конвульсивной дрожи, самолет затрясся сильнее и резче, как игрушка в руке слабоумного великана. На непослушных ногах она отступила от иллюминатора, и тряска самолета постепенно пошла на убыль.

Какое-то время она растерянно бродила по самолету, прислушивалась к устрашающе медленному биению сердца у каждого из нас и пытаясь устроить нас поудобнее. В конце концов у нее подвело живот от голода, и она решила сделать кофе и приготовить какую-нибудь еду. И только она собралась это сделать, как температура в самолете стала понижаться — за какую-то минуту простой холод превратился в мороз. Белые языки потянулись по полу и стенам от окон в носу и фюзеляже, снова полностью скрыв из виду тот ужас, что снаружи летел по ветрам пространства. Ледяные пальцы стремительно бежали по металлическим стенам, резиновому полу, оборудованию и неподвижным мужским телам. Это был не обычный холод, а жуткое состояние, привнесенное в самолет волей Итаквы. Оно не могло подействовать на Трейси, которую, неведомо для нее самой, защищал звездный символ Старших, висевший у нее на шее, и потому она лишь поспешила вытащить несколько одеял и укрыть ими наши неподвижные тела, лежавшие на полу, чтобы хоть как-то защитить нас от страшного холода. Сделав для нас все, что было возможно, она, изумленная и напуганная тем, что сама не чувствует холода, снова попыталась приготовить кофе, но выяснилось, что, несмотря на то что заряда в аккумуляторах все еще хватало, вода в чайнике намертво замерзла, а лед не собирался таять.

Лишь тогда, и совсем ненадолго, Трейси посетил соблазн сдаться. Она разрыдалась и, обливаясь слезами, вновь принялась тормошить меня в тщетной попытке разбудить. Иней рос прямо на глазах, все гуще затягивая фюзеляж изнутри и сверкая разными цветами в свете лампочек с панели управления. В конце концов, физически измотанная и опустошенная эмоционально, Трейси легла на пол рядом со мною, заползла под парку, которой я был укрыт, и прижала к себе мое холодное тело. Температура продолжала снижаться, и на приборной доске стали трескаться от холода стеклянные циферблаты и стекла ламп.

Когда Трейси очнулась, все ее кости ломило; на теле обнаружилась масса ушибов. В самолете все было перевернуто, зато — чудо из чудес! — все три «трупа» ворочались и почти в один голос стонали. Уж это-то я и сам могу подтвердить. Лично я стонал, это точно! Все мое тело опухло и жутко болело. Нас, определенно, здорово шарахнуло оземь. Дверь болталась на перекошенных петлях, один из иллюминаторов выбило чем-то изнутри — я думаю, одним из ящиков с боеприпасами: они были разбросаны по всему салону, некоторые разбились, и по полу валялись пулеметные ленты. В открытую дверь и разбитое окно с негромким шипением сыпался снег, уже успевший собраться в небольшие сугробы на наклонном полу. Нос самолета смотрел вниз, хвост был задран под углом в пятнадцать-двадцать градусов. Помню, я, с трудом, превозмогая боль, поднявшись на ноги, подумал, что высоко в горах Дальнего Севера должно быть ужасно холодно.

Потом нужно было отцепить от себя Трейси. С ней от радости случилась истерика, она бегала от меня к Уайти, потом к Джимми, потом снова ко мне, целовала нас, заливаясь слезами, и сбивчиво рассказывала о событиях последних дней, в которые я не сразу смог поверить. Впрочем, сориентировался я довольно быстро. Был я, кажется, цел — во всяком случае, никаких переломов, только синяки и ссадины; с Уайти вроде бы тоже все было в порядке, если не считать естественного при таких обстоятельствах потрясения. А вот у Джимми на лбу красовалась здоровенная шишка, и он никак не мог подняться на ноги. Поскольку стало ясно, что мы не собираемся не только умирать, но даже вновь терять сознание, Трейси настолько успокоилась, что вспомнила о кофе. Она дрожала, как лист на ветру; думаю, не столько от холода, сколько от нервного потрясения. Я кое-как прикрыл дверь и заткнул разбитый иллюминатор одеялом: по крайней мере, не так будет сквозить холодом. Сам я не чувствовал никакого дискомфорта, но кто знал, как шок мог сказаться на всех остальных? Для того чтобы хотя бы частично убедиться в истинности рассказа Трейси, хватило одного взгляда из двери. Мы определенно находились не в горах. Снаружи, под низкими облаками, лежала просторная белая равнина, испещренная то тут, то там странными по форме снежными наносами. Вдали я разглядел было что-то еще, похожее на… но тут повалил снег, сразу задернувший поле зрения белой пеленой. На душе у меня полегчало: хотя слова Трейси оборачивались стопроцентной правдой, к которой если и примешивались галлюцинации, кошмарные сновидения или лихорадочный бред, то не наполовину, а разве что самую малость, но Шагающего с Ветрами сейчас видно не было. И я надеялся, что он так и останется там, куда скрылся. Но почему мне не было холодно? Одеяло, висевшее на иллюминаторе, сразу же схватилось морозом и сделалось таким же твердым, как и металл корпуса, Трейси трясло так, что, казалось, она вот-вот разлетится на части. Я заметил, что и Уайти, и Джимми, как и я, не ощущают неудобств, и сразу же в голове у меня зашевелились отрывки из многочисленных материалов об Итакве, прочитанных мною. Шагающий с Ветрами мог менять температуру тел у тех, кого осквернял. Были ли мы осквернены Итаквой? Моя сестра, пожалуй, нет. Но тут Трейси прервала мои размышления, сунув мне чашку с дымящимся кофе. Ее побелевшие руки заметно дрожали. Я уставился было на чашку, а потом вернул ее сестре.

— Выпей, сама, Трейси. Думаю, тебе это нужнее, чем мне.

Я тут же выпростался из своей безразмерной парки, набросил ее на плечи Трейси, поверх той, что уже была надета на ней, и застегнул молнию спереди. Потом я протиснулся мимо Джимми, который все же сумел подняться на ноги, и открыл ящик с аптечкой. Там все было в беспорядке, но я все же быстро нашел термометр и сунул его под язык. Там же я нашел звездный камень Уайти. Я взял его из мешанины бинтов и пузырьков и повернулся к своим товарищам:

— Чье это? — пробормотал я, не выпуская термометра изо рта, и выронил камень. Он вдруг раскалился! От моих пальцев потянуло паленым мясом, поднялся дымок, кожа на кончиках пальцев, которыми я прикасался к пятиконечной звезде, вздулась и лопнула.

— Мое, — ответил Уайти, прихлебывая кофе и постепенно обретая нормальный человеческий вид. — А что случилось? — спросил он, нахмурившись, явно не понимая, почему я уронил звезду.

Трейси поспешила мне на помощь и удивленно уставилась на свежие пузыри ожогов, потом мне в лицо, а затем наклонилась, чтобы подобрать звездный камень. Я попытался остановить ее, но тут же понял, что она попросту не чувствует никакого жара от него. Да и был ли он раскаленным? Я вынул термометр из-под языка и, прищурившись, всмотрелся в шкалу. Она начиналась с 35° Цельсия; эта отметка могла быть нужна разве что только в случаях переохлаждения, но ртуть не доходила и до нее. Она вся собралась в серебряный шарик под шкалой. Я был мертв или должен был быть мертвым! Несомненно, с Уайти и Джимми все было точно так же. Там, где мы находились, мог бы быть какой угодно мороз, но опасность замерзнуть заживо нам не грозила. А вот Трейси снова оказалась не такой, как мы. Судя по всему, звездный камень, висевший у нее на шее, уберег ее от того воздействия, которое пребывание поблизости от Шагающего с Ветрами оказало на нас, но она осталась уязвимой для холода, как любой нормальный человек. Теперь я, кажется, понял, зачем Итаква навел на нас этот странный морок, зачем и Уайти, и Джимми, и я претерпели это изменение. Чтобы Итаква мог не бояться опасности от нас и наших звезд-камней. Мы просто не в состоянии до них дотронуться. Я посмотрел на товарищей и увидел в их глазах зачатки паники, угрюмый страх, прячущийся за белыми масками лиц. Судя по уловленной мною телепатической картине, они страшно волновались и пребывали в полной растерянности, на грани истерики. Следовало все расставить на свои места и сделать это как можно быстрее, пока дела не обернулись еще хуже.

— Трейси, — обратился я к сестре, — тебе лучше бы надеть на шею и второй камень. Потерять их мы никак не можем позволить себе, а прикасаться к ним из всех нас можешь ты одна. — Я достал из-под кресла свой металлический чемоданчик-сейф, отпер замок и вытащил оттуда папку с копиями всех своих материалов по проекту «Шагающий с Ветрами». — А сейчас лучше почитай вот это. Узнаешь, во что именно вляпалась вместе с нами.

Пока я занимался образованием Трейси, Уайти откопал в своих вещах электрообогреватель — маленькую японскую штучку с собственным специальным адаптером электропитания — и подключил его к розетке, работавшей от бортовой сети; сейчас — от аккумуляторов. Не прошло и минуты, как крошечный вентилятор погнал от миниатюрной нагревательной спирали струю горячего воздуха. Уайти направлял тепло на Трейси, которая листала бумаги из моей папки, прихлебывая кофе.

— Ну, ладно… — сказал я и, кивнув парням, взглядом указал в хвост, где мы и собрались тесной кучкой. — Ребята, — начал я, — сдается мне, что мы угодили в очень нехорошую передрягу, и виновен в этом прежде всего я. Все произошло настолько быстро, что я не сумел сориентироваться, но это не оправдание. А если и оправдание, то негодное. В общем, вляпались мы так, что хуже некуда. И, повторяю, вина в этом прежде всего моя; это-то я знаю точно. Так что если считаете, что пора выбирать нового командира, то…

— Хэнк, шутишь, что ли? — мрачно перебил меня на полуслове Уайти; его сросшиеся над переносицей брови, как всегда, когда он хмурился, домиком свешивались к щекам.

— Ни в коем случае, — подхватил, сверкая темными глазами на бронзовом лице, Джимми и энергично встряхнул головой. — Ты нас сюда затащил, тебе и вытаскивать.

Они оба улыбались — пусть кривовато, но вполне искренне.

— Хэнк, я, как-никак, провидец и готов поручиться, что ты из тех начальников, которые будут гнуть свое, что бы ни говорили все остальные. И, между прочим, мы во всем случившемся виноваты не меньше, чем ты.

— Ладно, — сказал я, радуясь тому, что они не утратили доверия ко мне, — однако мы все равно должны кое-что решить. А именно, что происходит. Не знаю, слушали ли вы, когда Трейси рассказывала о том, что видела: о своих впечатлениях с того самого момента, как нас сграбастал этот веселый малыш.

— Я слышал, — отозвался Уайти, снова вскинув брови домиком.

— Сдается мне, что Трейси решила, будто мы уже не на Земле, — сказал, угрюмо кивнув, Джимми.

— Мне тоже так кажется, — согласился я. — Но об этом мы поговорим чуть позже. А сейчас я хочу разобраться во всей истории со звездными камнями.

— Так и быть, сознаюсь, — кротко произнес Джимми, — я забыл свой.

— Не переживай, я тебя сильно бранить не буду, — успокоил его я. — Потому что я тоже забыл свой. Если бы не Трейси, у нас был бы всего один камень — Уайти. И у меня такое ощущение, что мы не просто так их «забыли». Нет, это была не бравада и не простая ошибка. Шагающий с Ветрами — телепат, уж я-то знаю это наверняка. Думаю, что не ошибусь в предположении, что он давно уже знает о нас едва ли не все — вероятно, с того самого момента, когда Пизли решил, что мы должны им заняться. Полагаю, что он постоянно оказывал на нас слабое телепатическое давление, которого мы попросту не замечали. У меня даже есть чем подкрепить эту уверенность. Вот Уайти, человек с сильной волей. Он принес свой камень в самолет, но снял его с шеи. Я попросту забыл свой камень. Ты, Джимми, и бедняга Дик — вы даже и не вспомнили о камнях! Так что уверен, что мы все должны быть благодарны Трейси. Она, получается, швырнула-таки гаечный ключ прямо в механизм затеи Итаквы.

— И что, моя звезда действительно обожгла тебя? — Это был вроде бы вопрос, но слова Уайти прозвучали скорее как утверждение.

— Не хочешь подойти к Трейси и попросить вернуть ее тебе? — ответил я. — А то и на шею повесишь… — Я показал ему обожженные пальцы.

— Верю, верю. Но почему?

— Кажется, я понимаю, — вступил в разговор Джимми. — Когда Итаква схватил самолет, все мы, кроме Трейси, не имели на себе защиты. Хэнк, я прочитал, пожалуй, все, что ты собрал об Итакве. И не помню ни одного описания событий, связанных с ним, чтобы там не упоминалось об этом аномальном снижении температуры тела. Он… он переделывает людей!

— Совершенно верно, — кивнул я. — Берет их под свое влияние, понемногу переделывает, несомненно, пропитывает элементами собственной ауры, которую излучает в виде сильного холода.

Джимми посмотрел на меня, задумчиво пожевал губу, а потом все же проговорил:

— Хэнк, но ведь все это — одни домыслы…

— Я бы не сказал. Звездный камень обжег меня очень даже по-настоящему. Словно я — это сам Итаква или кто-то из его приспешников.

— Хочешь сказать, что мы теперь… перешли в его банду?

— Совсем необязательно. Ты же читал примеры. Помнишь случай с той женщиной, Люсиль Бриджмэн? Она определенно не поддалась ему, а ведь ее постигла та же участь. Думаю, что мы скорее должны радоваться, что неподвластны холоду. Не знаю, где мы оказались, но место здесь, похоже, не слишком приветливое. Так что с нами все будет нормально, а вот за Трейси нужно все время приглядывать. И не только потому, что она моя сестра. Она единственная из всех нас способна пользоваться звездными камнями. И пока у нее остается эта способность, мы будем неприкасаемыми. Или неприкосновенными. По крайней мере, я надеюсь на это.

— Возможно, — протянул Уайти, — возможно, мы должны быть нечувствительными к холоду, просто для того, чтобы жить здесь.

— Понимаю, что ты имеешь в виду. Ты думаешь, что Итаква как бы акклиматизировал нас.

— Нечто в этом роде.

— А это опять возвращает нас к предыдущему вопросу, — снова заговорил Джимми. — Что это за место такое? Куда, черт возьми, мы попали?

— Ну, с этим, думаю, придется подождать, — ответил я. — Есть и более насущные дела. Необходимо разобраться с имуществом, посмотреть, что нам может пригодиться, понять, что делать в первую очередь, постараться предусмотреть как можно больше вариантов развития событий — насколько фантазии хватит. Это дело для тебя, Уайти, но сейчас, повторяю, найдется и кое-что поважнее. Главное — выжить, но мы не сможем даже узнать, в какой местности мы находимся, пока не кончится снегопад. И как нам улучшить свое положение.

— Думаю, нам не стоит оставаться в самолете, — сказал Джимми. — По крайней мере, надолго. Но если переселяться куда-нибудь, то нужно взять с собой как можно больше снаряжения.

— Дверь легко снимается с петель, — ответил Уайти. — Из нее получатся отличные санки.

— И, конечно, необходимо взять оружие, — напомнил Джимми. — В хозяйстве Дика всегда имелась винтовка и пара пистолетов. Он всегда сам заботился об оружии, ну а теперь… — Он недоговорил и стрельнул взглядом в нос самолета, где возле пилотского кресла лежало завернутое в одеяло окоченевшее тело.

— Да, — кивнул я, — и о Дике нужно будет позаботиться.

— Я думаю, что, если уж нам придется покинуть самолет… Дик, наверно, хотел бы остаться здесь, — неуверенно проговорил Джимми. — Как-никак, капитан со своим кораблем…

Я кивнул.

— Возможно, ты прав. Ну а сейчас предлагаю посмотреть, что нам нужно упаковать, чтобы взять с собой. Оружие, конечно, понесем на виду. Джимми, ты…

— Хэнк! — воскликнула вдруг Трейси, умудрившись каким-то образом в одном коротеньком слове взвинтить интонацию почти до истерики. Я не то пробежал, не то проехался по покрытому изморозью полу к окну, около которого она стояла. Трейси очистила участок стекла от льда.

Снегопад снаружи прекратился. Под тускло-серым небом раскинулась обширная равнина, пересеченная множеством странных сугробов. Вдали над снегом поднималось пирамидальное сооружение, вершину которого венчал… Нет, ошибиться было невозможно.

— Итаква! — услышал я внезапно охрипший собственный голос. Оба мужчины присоединились ко мне, а Трейси же, напротив, отступила от окна и прижала трясущиеся руки к горлу. Я поспешно расчистил во льду просвет пошире. — Как, по-вашему, далеко до него?

— Полторы-две мили, — ответил Джимми и, достав откуда-то бинокль, поднес его к глазам. — Боже мой! Ты только посмотри: вот ужас!

Я взял бинокль, посмотрел сквозь стекло, и страшная фигура сделалась большой, как в жизни. Да что там, Шагающий с Ветрами был больше, чем что-нибудь, существующее в жизни — фантастический громадный силуэт, черный, как беззвездная ночь; лишь пара зияющих глаз полыхает огнем на ужасном лице. Он попирал вершину пирамиды ножищами, руками же делал явно угрожающие жесты. Жестикуляция, угроза… Но кому он угрожал? И чем? Я прибавил увеличение бинокля и всмотрелся в контуры пирамиды до самого основания. Люди, толпы людей, коленопреклоненных, покорно опустивших головы, поклонявшихся. Лица было видно очень плохо, они расплывались, однако я все же рассмотрел, что в большинстве своем люди были приземистыми и смуглокожими, эскимосского или монгольского типа. А перед коленопреклоненными стояли в рост двое длинноволосых белых мужчин, одетых в черные одежды вроде мантий. Жрецы или проповедники, вероятно. Я ухитрился все же настроить увеличение так, как надо, и всмотрелся в того, который находился чуть поближе. Как мне и показалось сразу, это был европеец; даже издалека можно было рассмотреть, что его костлявое лицо пылало фанатическим возбуждением.

Потом я перевел свое внимание на пирамиду, так сказать, алтарь Итаквы. По моей прикидке, она имела в высоту восемьдесят-девяносто футов.

— Это же просто куча мусора! — выдохнул я. — Груда отбросов, вмерзших в лед. Вон, почти внизу, маленький самолетик. Да, так и есть. Вон кабина, а вон часть одного крыла. Повыше, ближе к середине, нечто вроде железнодорожной дрезины, а еще выше вроде бы гондола воздушного шара. И, помилуй бог, даже большегрузный грузовик-тягач! А сколько всего, чего я не могу опознать! Смерзлось в конгломерат.

Потом я перешел к описанию почитателей Итаквы, столпившихся у подножия конуса-конгломерата, а от них — к осмотру равнины в непосредственной близости к нему.

— Тотемы. Пирамиду окружают большие резные тотемы. Эскимосские, никаких сомнений быть не может, и каждый украшен резным изваянием Итаквы. Так что эти вот ему поклоняются, а мы очутились рядом с местом поклонения.

Я снова посмотрел на чудовищную тварь, которая косолапо стояла на своем алтаре. Одна огромная бесформенная ступня попирала, как мне показалось, выпиравший из кучи капот автомобиля, а вторая покоилась на чем-то симметричном по другую сторону ледяной пирамиды. Рассматривая его, я заметил, что одна рука с растопыренными пальцами взлетела в воздух и указала прямо на меня. Черное лицо с нечеловеческими очертаниями и пылающими глазами перекосилось, словно в конвульсии, а потом повернулось, вслед за указующей рукой, к нашему самолету. Вторую руку, стиснутую в кулак, Итаква поднял к свинцово-серым небесам и, размахнувшись, с силой, величественным жестом, стукнул себя в грудь. К тому времени Уайти сумел найти второй бинокль и тоже видел последние движения Шагающего с Ветрами.

— Он отдает приказы, — сказал Уайти. — Хэнк, ты не мог бы пощупать его телепатически?

— Боюсь, — честно признался я. — Если и пробовать, то не сейчас. У него все козыри на руках. Может быть, потом, когда положение станет полегче…

— В таком случае, прислушайся к моей интуиции. Это, я думаю, будет безопасно.

— Позволь-ка я сам попробую угадать, — сказал я, продолжая думать об увиденном. — Ты считаешь, что сейчас эта толпа займется нами, что Итаква накачивает своих ребятишек, чтобы они показали нам, почем фунт лиха, да?

Уайти нахмурился, его брови снова трагически вздернулись. Он отдал бинокль Джимми и оглянулся: что делает Трейси? А она придвинулась поближе к тепловентилятору и, склонившись над папкой с бумагами, казалось, полностью погрузилась в чтение.

— Да дело, скорее, не в нас, — вполголоса перебил меня Уайти. — Думаю, что мы Итакву очень мало интересуем. — Он поморщился. — Разве что для забавы… А вот, — он кивнул в сторону Трейси, — твоя сестра…

В ту же самую секунду Трейси вскинула голову, и мы оба встретились с нею взглядами. Оказывается, она все-таки прислушивалась к нашему разговору. А лицо у нее сделалось пепельно-серым.

— Я только что прочитала об этом. Так что можете говорить вслух.

— Трейси, выкинь все это из головы, — сказал я охрипшим от гнева голосом. — Ничего плохого с тобою не случится. Я этого ни за что не допущу.

Она безуспешно попыталась улыбнуться, а потом приняла трагикомическую позу, вскинув руки, будто пыталась отгородиться от невидимой угрозы.

— Судьба такая хуже смерти! — продекламировала она, но голос ее прозвучал слишком уж пронзительно.

— Трейси, ты только не забывай о своих звездных камнях, — сказал Джимми Франклин. Он расположился в носу самолета, вынул пулемет из футляра и теперь устанавливал его перед закрытой дверью. — Если они будут у тебя на шее, Старина Ветродуй вряд ли решится протянуть к тебе лапы. — Он сел на пол у пулемета, прищурился в прицел и повел пулеметом на турели вправо и влево. — А уж обо всем остальном мы как-нибудь позаботимся.

Мы поспешно взялись за подготовку к обороне, сделав лишь один короткий перерыв, когда Трейси подозвала нас к очищенному ею от льда иллюминатору на стороне самолета, противоположной алтарю Снежной Твари. И если бы у нас были сомнения в том, что нас перенесло с родной Земли в какой-то другой мир, они точно развеялись бы.

Трейси взялась за очистку окон, как только увидела, насколько быстро струя теплого воздуха от электрообогревателя сгоняет со стен лед и иней. Несомненно, сейчас на нас действовал самый натуральный холод, а не тот сверхъестественный мороз, который нагонял Шагающий с Ветрами. Аккумуляторы самолета быстро разряжались, но пока что аппаратик Уайти неплохо нагревал помещение. В том, что шуба из инея внутри самолета и лед на его крыльях стали нарастать благодаря воздействию Итаквы, можно было не сомневаться, равно как и в том, что после того, как Шагающий с Ветрами на некоторое время оставил нас в покое, вся наледь, стала вести себя соответственно законам природы.

К сожалению, о моей команде нельзя было сказать того же. Трейси, естественно, радовалась теплу; этого нельзя было не понять по тому, как охотно она скинула с себя обе парки, в которые только что куталась. Мы же, трое мужчин, оставались в том же «охлажденном» состоянии, в каком очнулись. Не то чтобы мы физически ощущали этот холод в себе, нет, ровно никакого дискомфорта, хотя при такой температуре тела ни один нормальный человек жить не смог бы. Вдобавок ко всему и дыхательные, и кровеносные системы да и в общем-то все физиологические функции казались заторможенными. К счастью, это не коснулось мыслительных и психических процессов и скорости двигательной реакции.

Ирония судьбы, иначе не скажешь: у Трейси сохранилось совершенно нормальное восприятие природного холода, зато она была защищена от чудовищных посягательств Шагающего с Ветрами, а мы, остальные, сделались неуязвимы для морозов, но утратили возможность воспользоваться единственным имевшимся у нас действенным оружием против нашего могущественного врага.

Впрочем, я снова отклоняюсь в сторону.

Дай-ка я покажу тебе все, что мы увидели, как только стекла в самолете вновь обрели прозрачность. С одной стороны от нашей покалеченной машины тянулась с почти незаметным уклоном вниз огромная белая равнина, смыкавшаяся вдали с серым горизонтом, тут и там испещренная странными снежными буграми, которые сразу показались мне чем-то знакомыми — и чем дальше, тем больше.

По другую сторону склон довольно-таки полого поднимался, упираясь на расстоянии в четыре-пять миль в огромную, практически отвесную на взгляд скальную стену. Эта единственная достопримечательность на безликой во всех прочих отношениях равнине радовала глаз, хотя, признаюсь, мы строили очень невеселые предположения о черных пятнах, похожих на горловины тоннелей, отчетливо различимых в подножии поднятия. Там тоже была жизнь; можно было уловить движение около отверстий и за зубцами, вырубленными на краю ледяной крыши каменной стены, но, увы, наши бинокли были слишком слабыми, и мы не могли определить, кто или что там двигалось и с какой целью.

Почему мы, глядя на все это, решили, что находимся не на родной Земле? Неужели ничего подобного не может оказаться где-нибудь в Канаде, или в Гренландии, или на Баффиновой земле, или, может быть, в Сибири? В принципе, вполне может быть — а вот трех огромных лун, висящих в небе как раз над этим плато, точно не может!

Только эти серо-зеленые, вызывавшие благоговейный трепет луны и оживляли этот совершенно пустынный в остальном пейзаж. Луны Бореи, хотя мы только позже узнали, как называется это место, и луны эти не двигались по небосводу, а, напротив, всегда висели над горизонтом, неподвижные и неизменные. Даже самая отдаленная из них, на три четверти скрытая второй луной, больше, чем известная нам земная Луна.

Я так и стоял в благоговейном изумлении, пока Трейси, чей интерес и страх, вполне естественно, сосредоточивались на Итакве, а не на облике чуждой планеты и ее лунах, не окликнула меня с другой стороны самолета. Два коротких шага, и я оказался рядом с нею; Джимми и Уайти кинулись к соседнему иллюминатору.

Почти весь час, покуда мы возились в самолете, Шагающий с Ветрами неподвижно стоял на пирамиде, скрестив руки на груди. Его подданные также стояли на коленях, а их бог и повелитель глядел полузакрытыми глазами поверх их голов куда-то вдаль, на заснеженные равнины. Но вот он словно очнулся, вскинул руки к небесам и принялся расти все быстрее и быстрее, пока не уткнулся в самое небо, подобно освободившемуся из бутылки джинну арабских сказок. Потом он немного присел, подпрыгнул, раздвинул шире перепончатые ступни и зашагал по невесть откуда сорвавшемуся ветру. Он поднимался выше и выше, потом повернулся и, направляясь в сторону лун Бореи, в мгновение ока промчался высоко над нашим самолетом. Очень скоро он уменьшился в точку и исчез над отдаленным горизонтом. На этом пути он лишь однажды замедлил ход — проходя над плато. Там его шаги, презиравшие силу притяжения, вдруг на миг сбились, а огромная голова склонилась к лежавшему внизу миру. Его глаза вспыхнули совершенно адским пламенем, ручищи потянулись к плато, на котором мы не могли разглядеть никаких признаков жизни. Но тут же он словно опомнился, зашагал дальше и через какие-нибудь двадцать секунд с того момента, как он покинул свою пирамиду, скрылся в небесах. А ветер, который вызвала Снежная Тварь, набросился на самолет, взвихрил смерчами сухой снег и донес до нас крики и улюлюканье поклонявшихся Итакве, которые как раз тогда завели вслух свои песнопения. Постепенно слабевшие порывы ветра доносили до нас эти звуки и, сотрясая затвердевшее от холода одеяло, которым я завесил окно, наполняли самолет зловещими предчувствиями.

— Аккумуляторы на исходе, — сообщил Уайти, прислушавшись к слабеющему звуку обогревателя.

— Да, пожалуй, пора сматываться отсюда, — бросил я. — Трейси, ты лучше надень парку и закутайся как следует.

Трейси снова стояла у иллюминатора, теперь уже с биноклем.

— Его поклонники расходятся от алтаря. Они… слушай, мне кажется, что они исчезают!

Я снова подошел к сестре, взял у нее бинокль и полминуты смотрел в ту сторону.

— Да, они расходятся, но вовсе не исчезают. У них белые накидки или плащи; когда они заворачиваются в свои одежды, их не видно на снегу. — И я повторил то же самое, что несколько секунд назад, только настойчивее: — Пора сматываться отсюда!

— Ты прав, — ответил Джимми Франклин, выпрямляясь над упакованным рюкзаком. — Я готов.

— Я тоже, — подхватил Уайти и шагнул к двери. — Сейчас я выйду, а вы вдвоем снимете дверь с петель и подадите мне или просто бросите. Потом спускайте то, что мы возьмем с собой, а я буду укладывать все это на сани. Мы втроем их потащим, а Трейси, если захочет, сможет сесть.

— О нет! — воскликнула Трейси. — Я не собираюсь быть для вас обузой. Кроме того, если я буду сидеть, то наверняка замерзну насмерть. Я пойду. И понесу часть запасов. Куда мы направимся?

— На плато, — ответил раньше меня Уайти с улыбкой, от которой его брови сразу утратили обычную конфигурацию. — Прости, Хэнк, что опередил тебя, но ведь ты собрался идти именно туда, верно?

Я кивнул.

— Да. Там есть что-то такое, что не нравится Итакве, а по мне, что не нравится ему, вполне возможно, устроит нас!

Уайти повернул рукояти помятой двери самолета, распахнул ее и совсем было изготовился спрыгнуть на снег, но вдруг замер, уставившись чуть ли не себе под ноги. В следующую секунду он шагнул назад и поспешно захлопнул дверь. Я тоже успел разглядеть, что ожидало нас снаружи, и по спине у меня внезапно пробежали мурашки. Похоже, далеко не все подданные или, может быть, верующие Итаквы остались до конца церемонии, чтобы проводить его в новый путь. Они подобрались к самолету, почти невидимые на снегу в своих белых накидках, и окружили его сплошным кольцом. Как я заподозрил с самого начала, когда рассматривал молящихся в бинокль, они выглядели классическими эскимосами, но я успел заметить среди них и несколько белых лиц. Но напугал меня до мурашек не вид этих низкорослых плосколицых людей — как-никак, люди они и есть люди. Нет, не они, а животные, на которых они сидели.

Волки! Огромные, клыкастые, с горящими глазами, вываленными красными языками, выдыхающие облачка пара из трепещущих ноздрей белые волки, ростом с хороших пони. И их молчаливые наездники, уверенно и высокомерно восседавшие на мохнатых спинах. Ну, насчет высокомерия мы еще посмотрим — пусть мы с первого взгляда и набрались страху, но оружие у нас все-таки есть.

— Уайти, переставляй пулемет к двери! — приказал я. — Джимми, ты из всех нас самый лучший стрелок. Отправляйся в нос с винтовкой. Трейси, тебе лучше всего будет спрятаться в хвосте.

Я аккуратно выстрелил в иллюминатор стены, противоположной двери, и выбил из резиновой рамы осколки триплекса. Минуту-две вокруг самолета творилась суета, сменившаяся тревожной тишиной. Наше дыхание начало сгущаться в облачка пара, особенно у Трейси; она одна по-настоящему ощущала понижение температуры в салоне. Мы выжидали, не желая торопить события. Уайти выглядывал наружу, чуть-чуть приоткрыв дверь.

— Хэнк, — вдруг обратился он ко мне, — один из белых пешком идет к самолету с поднятыми руками. Оружия вроде бы не видно.

— Пусть войдет, — ответил я. — Но глаз с него не спускай.

Уайти распахнул дверь и повернул пулемет так, чтобы он охватывал четверть круга близ самолета. Посреди сектора обстрела неторопливо шел к нам мужчина с худощавым лицом, с головы до ног укутанный в белую накидку. Он был высок ростом — когда он подошел к самолету, его голова оказалась вровень с нижним краем двери. Я взял его на прицел, а Уайти отошел от пулемета и опустил вниз металлическую лесенку. Незнакомец вскарабкался по ступенькам, пригнувшись прошел в дверь, скинул капюшон и тряхнул головой, распуская спутавшиеся волосы. Они оказались длинными, очень светлыми, почти белыми, идеально гармонировавшими со снежной бледностью лица и, напротив, резко контрастировавшими с пылавшими лихорадочным блеском черными глазищами. Это был тот самый жрец, которого я видел у подножия алтаря Итаквы. Уайти быстро втащил на место трап и закрыл дверь, оставив ту же самую щелочку, а я обратился к парламентеру:

— Вы говорите по-английски?

— Говорю, — ответил он с акцентом, в котором я опознал русский. — Я преподавал английский в Киевском техникуме культуры. И еще я говорю на языках канадских индейцев и эскимосов. Владею также языками Гренландии, Швеции, Финляндии, Норвегии и Исландии — всеми языками всех земель, входящих в земные владения Шагающего с Ветрами. И, кроме того, говорю на языке Итаквы, который вовсе не язык. Владыка снегов знал это уже тогда, когда призвал меня в Игарку. Я отправился туда, якобы кататься на лыжах, и там Итаква меня отыскал. Теперь я самый могущественный из всех его жрецов!

— Вы телепат, да? — спросил я, впрочем, скорее, утвердительным тоном. Он немного повернул лицо ко мне и вскинул одну белую бровь.

— Что вы можете знать о телепатии?! — произнес он таким тоном, что мне стало ясно, что мои собственные способности здесь не котируются. — Кто я… каков я… это совершенно не важно. — Он обвел взглядом салон самолета. В профиль он со своим крючковатым носом походил на какую-то странную белую хищную птицу. Взглядом прищуренных глаз он впился в Трейси, съежившуюся в хвосте самолета. — Важно лишь то, — продолжил он, — зачем я послан сюда! — Он хозяйским жестом указал на Трейси: — Девушка! Иди со мною. Немедленно!

Я не успел ничего сказать, просто захлебнулся изумлением и гневом от этих слов, а он тут же вновь повернулся ко мне.

— Вы здесь главный, да? Я вижу, что да. Все остальные — вы трое — приглашены присоединиться к Братству Итаквы. — Ваши судьбы совсем не безразличны Шагающему с Ветрами. А мы, Дети Ветров, его народ здесь, на Борее, и я его посол. Времени на раздумье у вас будет немного, но подумайте как следует. Альтернатива ужасна. Сейчас я заберу девушку, которая приглянулась Итакве, а потом вернусь узнать, что вы решили. У вас три часа. — Он снова повернулся к Трейси; его тонкие, ледяные даже на вид губы перекосились в дьявольской ухмылке. — Пойдем, девушка. Тебя надо подготовить для встречи с Итаквой!

Я шагнул к нему и уткнул дуло пистолета в ямку под нижней челюстью.

— Как тебя зовут, собака? — прохрипел я, утратив всякую способность владеть голосом. Он вытянулся во весь рост — на дюйм или два больше меня, — глаза его сделались похожими на два куска темного мрамора.

— Меня звали Борис Жаков, но это не важно. А теперь я верховный жрец Итаквы, воля которого непререкаема. Ты отказываешься отпустить девушку со мною?

— Послушай, Борис Жаков, — проговорил я, пытаясь выкинуть из головы кровожадные намерения. — Эта девушка — моя сестра. И ни ты, ни любой другой человек или чудовище никуда не уведет ее против ее воли. Пока я жив, такому не бывать. Ты пришел безоружным, так что я не стану убивать тебя. По крайней мере, сейчас. Но если мы снова встретимся…

— Тогда тебе точно не жить! — перебил он меня.

Еще секунду мы глядели друг другу в глаза, а потом он презрительно махнул рукой и снова повернулся к Трейси.

— Ну что, девушка, хочешь увидеть брата и его друзей мертвыми? И, вероятно, погибнуть самой вместе с ними? Или все же предпочтешь стать спутницей Итаквы, невестой Владыки снега и вечно жить в славе и радости? — Его глаза вновь засверкали блеском безумия.

Трейси шагнула вперед и, не успел я пошевелиться, чтобы остановить ее, как она со странным, ошеломленным лицом протянула к русскому дрожащую руку. Он схватил ее своей бледной клешней… и вдруг запрокинул голову и заорал так, будто его проткнули раскаленным добела копьем!

Мне показалось, что он бесконечно долго стоял с протянутой рукой, которая тряслась, будто он схватился за голый высоковольтный провод; потом он отдернул руку, прижал ее другой к груди и рухнул на колени. В его глазах уже не было прежнего высокомерия, они превратились в запавшие черные дыры на мертвенно-бледном лице. Трейси сделала еще шаг, и он в испуге вскинул руки и взвизгнул, как побитый пес. И только тут я заметил, что рука, которой он схватил Трейси, почернела, как смола, с мизинца слезли кожа и мясо, явив напоказ белую кость!

Лицо Трейси тоже сразу переменилось. Куда делось то обреченное, как у загипнотизированной, выражение лица, которым она обманула меня, своего брата, так же успешно, как и русского? Она снова протянула руку, на сей раз раскрытой ладонью вверх, и показала ему один из звездных камней. Потом взяла пальцами цепочку и покачала камнем перед перекошенным лицом Жакова.

— Скажи Итакве, что если он хочет заполучить Трейси Силберхатт, ему придется взять и вот это!

Русский, шумно хватая ртом воздух и всхлипывая от боли, страха и ярости, с трудом поднялся на ноги; его глаза вновь налились тем же безумным черным блеском, что и прежде. Прижимая к груди обожженную руку и с трудом заставив себя отвести глаза от камня, он, неотрывно глядя в лицо Трейси, начал пятиться к двери.

— Ты!.. — резко бросил он. — Клянусь, ты достанешься Итакве! — Его голос дрожал от маниакального гнева. — И когда он натешится тобой… о, пусть даже вечность пройдет…

— Вон! — крикнул я. — Вон, или я пристрелю тебя прямо здесь!

Я подал знак Уайти. Тот распахнул дверь, а потом всем своим весом толкнул русского в спину. С изумленным сдавленным криком Жаков полетел вниз. Мгновением позже он вновь появился в поле зрения и, не оглядываясь, зашагал к своему волку. Ему помогли взобраться зверю на спину, он вцепился здоровой рукой в мех на загривке волка и, пнув его пятками, погнал зверя в сторону пирамиды. Подпрыгивая на спине чудовищного «коня», похожий на колдуна из кошмара, который может присниться после фильма ужасов, Жаков вскинул голову и жутко, протяжно заулюлюкал. Его вопль громко раскатился в морозном воздухе.

Не успело замереть эхо, как в носу самолета резко прогремела винтовка Джимми.

— Началось! — крикнул Уайти, сгорбившись у пулемета. Я кинулся к своему окну. И тут разверзся ад.

На равнине поодаль, за стягивавшимся сплошным кольцом наездников на волках, шесть жрецов в белых накидках воздели руки к небу и повторили тот же вопль, который только что испустил удалявшийся от самолета русский. Мы отчетливо слышали этот пронзительный, сливавшийся в один голос вой даже сквозь собственную стрельбу, которую открыли по приближавшимся воинам, — и видели его действие.

Как только первые из наступавших легли под нашими пулями, серые небеса Бореи начали темнеть. Невесть откуда натянуло серые тучи, порывистый ветер понес метель. Под этой мятущейся белой завесой наездники волков, подступавшие к самолету, разделились на две группы. Одна устремилась к застекленной пилотской кабине, а другая собралась под дверью. Перед Уайти выстроилась стена рычащих ярящихся волчьих морд и непроницаемых светло-коричневых плоских лиц. Всадники вставали на спины своих зверей, чтобы прыгнуть в овальный проем, зиявший в стене самолета, но прежде получали смертоносные свинцовые подарки, летевшие им навстречу из этой самой двери. На снегу под дверью уже образовалось алое непрерывно растущее пятно людской и звериной крови, которая россыпью алых жемчужин разбрызгивалась по белой снеговой постели. Пулемет, ворочая раскаленным дулом по широкой дуге, вновь и вновь выкрикивал свои безумные тарахтящие смертные приговоры.

Джимми в носу самолета то и дело переходил с места на место, стреляя то с правого борта, то с левого. Резкий отрывистый треск винтовки каждый раз выхватывал из наступавшей толпы то одно из человеческих тел, то мохнатую тушу. Я со своей позиции мог высовываться из окна и стрелять в наездников, круживших вокруг самолета в надежде отыскать уязвимые места в нашей обороне. Но я быстро сообразил, что через иллюминатор не сможет протиснуться ни человек, ни тем более зверь, и перешел в нос, чтобы заменять Джимми, когда он переходит с одной стороны на другую. Потом мы расположились спина к спине. Он продолжал стрелять из винтовки, я же, пристроив дуло пистолета на согнутую в локте руку, прицельно отстреливал наступавших по одному.

Это была тошнотворная кровавая бойня — ни о каком вдохновении битвы в этом массовом истреблении просто речи быть не могло. Впрочем, я осознал это лишь после того, как волчья кавалерия вдруг прекратила атаку и отошла на прежние позиции, сразу скрывшись из виду за полотнищами метели. За волками со всадниками рысило немало зверей, лишившихся своих седоков.

— Прекратить огонь! — крикнул я. — Не стоит тратить боеприпасы впустую. Все целы?

Ко мне повернулись три мрачных лица. Уайти показал поднятый большой палец, Джимми растянул губы в безрадостной улыбке. Трейси подошла ко мне и взяла меня за руку. Тут-то я понял, насколько холодно должно быть в самолете и как сильно должна была замерзнуть моя сестра.

— Трейси, я…

— Не беспокойся, Хэнк, со мной все в порядке.

— Точно?

Она кивнула.

— Сначала я сильно испугалась этого страшного русского и воинов на волках, но теперь уже все нормально. Вот только холодновато… — Она подышала на ладони и поглубже засунула их в карманы парки. — Джимми, кажется, говорил, что у нас было два пистолета…

Я не успел ничего ответить — меня окликнул Уайти:

— Хэнк, они что-то затевают. Посмотри сам.

Я подошел к двери и выглянул поверх его плеча. Ветер продолжал завывать, как тысячи страдающих демонов, словно призраки всех пространств, лежащих между мирами, метались здесь, швыряя снег нам в лица. Однако в просветах между вихрями мне все же удалось кое-что разглядеть. Уайти не ошибался: Дети Ветров определенно что-то затевали. В ходе штурма они потеряли процентов двадцать от своего первоначального количества: часть оставшихся начала спешиваться. Я увидел, как один из воинов подозвал к себе пару оставшихся без наездников волков и, обняв за шеи, подтянул их головы к себе, и тут до меня дошло.

— Они хотят послать против нас одних волков, без людей! — воскликнул я. И только я успел закрыть рот, как из поземки вырвалась огромная белая тень и, выставив вперед голову и передние лапы, ринулась в открытую дверь. Громадный волчище на секунду завис там, ощеря оскаленные клыки, сверкая желтыми глазами и скребя мощными когтистыми лапами по резиновому полу, а потом вывалился, мертвый, наружу. Вид этой твари настолько поразил меня, что я буквально окаменел и даже не сразу смог заставить себя выстрелить. К счастью, оторопь длилась недолго.

Уайти вместе с пулеметом отшвырнуло назад, и пока он пытался установить оружие на место, снизу кинулся второй волк. Я чуть-чуть не успел преградить ему путь; могучий толчок распахнул дверь, висящую на погнутых петлях, и отбросил меня в сторону. И тут же следом метнулся третий волк, снова сбивший пулемет с места. Зверюга успела найти опору для трех своих мощных лап, но тут я бросился вперед, вставил пистолет прямо ей в ухо и нажал на спуск. Бьющееся в конвульсиях тело рухнуло наружу.

На помощь Уайти подбежал Джимми и принялся помогать ставить пулемет на место. При этом он еще умудрялся стрелять из своей винтовки с одной руки, словно из пистолета. Вновь снаружи показались ревущая пасть и желтые глаза, передние лапы зацепились за порог, но один глаз тут же заплыл красным — это я в упор всадил пулю в ощеренную морду. В двери опять никого не было; наступила краткая пауза, которой я воспользовался для того, чтобы перезарядить пустые обоймы.

Но затишье оказалось недолгим. Уайти едва успел установить пулемет, как в открытую дверь с жутким рыком ринулся еще один волк. Мы с Джимми выпалили одновременно; еще одна мохнатая туша скрылась из виду.

Трейси вдруг взвизгнула, и Джимми метнулся мимо меня, всадил на бегу сразу три пули в белую морду, которая пыталась покрытыми пеной клыками выломать раму выбитого стекла пилотского фонаря. Едва волк с воем отдернул окровавленную голову, как снова затарахтел пулемет. Уайти с дикими воинственными воплями поворачивал оружие из стороны в сторону, посылая струи смертоносного свинца прямо в зубы ветру. Он не замечал, что и вторая атака прекратилась так же внезапно, как и началась, пока я не прокричал:

— Беречь патроны!

Безумный треск пулемета смолк, а вместе с ним, казалось, притихли и завывания ветра, сливавшиеся с удалявшимися криками. Лишь крупные хлопья снега сыпались на схваченную морозом равнину.

— Берегите патроны, — повторил я. — Похоже, первый раунд мы выиграли. Надо сохранить что-нибудь для продолжения.

Когда сани с тараном подползли поближе к самолету, всадники на волках, как и во время предыдущих штурмов, взяли наш покореженный самолет в кольцо, только на этот раз окружение имело три-четыре линии. Вокруг нас собралось, пожалуй, с тысячу двести людей и животных, и я подумал, что у нас вряд ли хватит боеприпасов, чтобы выстрелить в каждого из них хотя бы по разу. Но даже если никто из нас не допустит ни единого промаха, нас попросту сомнут, задавят количеством.

Таран оказался футов пятнадцати в длину. Сани, в которые была впряжена добрая дюжина волков (на передней паре сидели ездоки), тяжело ползли по снегу, переваливаясь на ухабах; канаты, державшие столб, натягивались при каждом крене. Вероятно, его отпилили от огромной сосны — но я пока не видел на Борее деревьев, — украсили резными изображениями богов и дьяволов, а торцу придали грубое сходство с Итаквой. Эта массивная голова была нацелена на самолет, и как только волчьи всадники раздались, чтобы пропустить тотем сквозь кольцо оцепления, все сразу стало ясно. Нос самолета состоял в основном из многослойного стекла-триплекса и довольно слабеньких рам, и таран полз прямо к этому хрупкому пузырю.

— Уайти, — сказал я, понимая, что битва возобновится с минуты на минуту, — делай что хочешь, но постарайся разделаться с волками, которые тащат тотем. Джимми, это касается и тебя. Трейси, прикрывай Джимми, а я буду прикрывать Уайти у двери. И берегите, берегите патроны!

Круг воинов на волках продолжал сжиматься, звери и всадники придвигались к самолету, сгрудились вокруг саней с тотемом, так что попасть в тягловых волков было непросто. Все ближе подкатывалось море лиц — плоских лиц, меднокожих лиц, лиц с раскосыми и прямыми глазами, лиц эскимосов, индейцев и белых — лиц и удлиненных морд.

— Если мы не начнем сейчас, — чуть слышно пробормотал Уайти, — то потом уже их не остановим.

Не успел он договорить, как передние принялись колотить своих волков пятками по мохнатым бокам и резко прибавили ходу. Из-за спин воинов донеслись жуткие вопли, гулко разносившиеся в морозном воздухе, — жрецы Итаквы молили Шагающего с Ветрами благосклонно взглянуть на своих воинов в бою.

— Началось! — проорал я. — Ну, зададим им жару!

Не успел я договорить, как мой голос сразу заглушили заикающееся тарахтение пулемета и частый, равномерный треск винтовки. Сразу повалилось с дюжину воинов, сопровождавших таран, один из них с криком рухнул прямо под ноги животным, тянувшим тяжелые сани, а Уайти испустил оглушительный ликующий боевой клич, но тут же удивленно охнул, увидев, что первые верховые эскимосы и индейцы уже добрались до самолета. Перед помятой дверью мелькнул белый мех, и тут же в самолет, перепрыгнув через смертоносный поток свинца, ввалилась коренастая фигура. Я выстрелил эскимосу в грудь; пуля отбросила его в сторону. Он умер, не успев даже коснуться пола, но в падении уронил ногу в меховой обуви на ствол пулемета. Стрельба смолкла, и тут же в дверном проеме возникло несколько силуэтов. Я стрелял в упор в темные и светлые лица и рычащие морды с покрытыми пеной клыками, пока не кончились патроны, но к тому времени Уайти успел освободить пулемет.

Повернув оружие, он вновь пробудил его к смертоносной жизни. Но хотя пулемет и ожил, его резкий голос говорил об одной лишь смерти. Смерть по дуге вылетала из открытой двери и врезалась в воинов, копошившихся на окровавленном снегу. Все же эта атака успешно отвлекла Уайти от тарана; уже в следующее мгновение таран красноречиво заявил о себе. Джимми Франклин, продолжавший торопливо стрелять, вдруг предупреждающе вскрикнул, и тут же на нос самолета обрушился тяжелый удар. Самолет покачнулся; я в это время перезаряжал пистолет и от неожиданности упал. Уайти, продолжая одной рукой строчить из пулемета, все же умудрился за что-то уцепиться и удержался на ногах. В следующий миг ударник щелкнул в пустоту — лента в пулемете закончилась.

Я схватил другую и кинул ее Уайти, одновременно с силой пнув плоское лицо с овальными глазами, появившееся над порогом. Тут же в дверь влетело, вытянувшись в прыжке, огромное мохнатое тело и ударило меня в грудь выставленными вперед лапами. Я растянулся навзничь, надо мною навис волчище величиной с хорошего пони, я же отчаянно пытался сообразить, где в этом громадном теле самое уязвимое место. Чудовищная пасть с ощеренными клыками неотвратимо приближалась, я глядел прямо в глаза смерти. В следующее мгновение моя пуля прошла между клыками, с которых текла пенящаяся слюна, снесла затылок и заодно подбросила тяжелую тушу вверх. Я успел откатиться в сторону, прежде чем бьющаяся в конвульсиях туша рухнула туда, где я только что лежал.

Тут до меня дошло, что с того самого мгновения, когда тотем ударил по самолету, я не слышал характерного звука выстрелов винтовки Джимми Франклина. Умолкли и щелчки пистолета Трейси. Зато, как только я вскочил на ноги, вновь загрохотал пулемет и раздались боевые кличи Уайти. К счастью, громадный волк, кинувшийся на меня, не задел Уайти и лишь заставил его пригнуть голову и всего на мгновение утратить контроль над своим оружием.

Я увидел это сразу и едва успел с облегчением перевести дух, как Трейси вскрикнула, и я резко повернулся к ней. Трейси, пытаясь вжаться спиной в изогнутую стену фюзеляжа, медленно отступала от носа самолета, не сводя зачарованного взгляда с низкорослой коренастой белой фигуры, которая двигалась к ней и уже изготовилась сграбастать мою сестру растопыренными руками. А Трейси, направив на эскимоса пистолет, снова и снова тщетно давила на спуск, не понимая, что патроны кончились, и громко выкрикивала мое имя.

Прямо под неверными ногами Трейси лежал навзничь с большим синяком на лбу Джимми Франклин. Винтовка валялась в нескольких дюймах от его непривычно неподвижной бессильно откинутой руки. Эскимос рванулся вперед и, торжествующе сверкнув черными глазами, схватил Трейси. Одновременно в большой дыре — на добрую половину фонаря, — пробитой в носу кабины, показались голова и плечи еще одного воина.

Я тщательно, насколько позволяли задрожавшие некстати руки, прицелился, нажал на спуск, снова прицелился и снова выстрелил. Первый выстрел пришелся выше того места, куда я целился, но все же оказался удачным. Лицо эскимоса, напавшего на Трейси, раскололось, как тыква, а тело, словно срубленное дерево, повалилось в нос самолета. Тем временем второй воин вывалился наружу из зиявшей в носу дыры, сквозь которую хотел залезть, безжизненно раскинув в падении руки; белый мех на его груди мгновенно окрасился кровью. Я рухнул на одно колено рядом с Джимми, подхватил винтовку и поспешно выстрелил в дыру, где, как мне показалось, что-то мелькнуло. Потом я принялся хлестать бесчувственного товарища по щекам, и вскоре он открыл глаза, неуверенно поднял голову и сразу попытался встать. Похоже, ничего серьезного.

— Что случилось?

— Тебе крепко врезали по голове, — сообщил я. — Вот, держи ружье.

Как только я принялся перезаряжать обоймы для Трейси и себя, бешеный треск пулемета вдруг смолк. Воцарилась немыслимая тишина, которую, правда, скоро нарушили стоны порывистого ветра.

Я прислушивался к этим завываниям и ощущал, что волосы на затылке встают дыбом. Я знал, что ветер неестественный, но был полностью уверен, что его породил не Итаква. Этот ветер звучал по-другому. От него не холодело на сердце и на душе; его звуки навевали восторг и благоговение.

— Уайти, что происходит? — крикнул я. — Почему ты не стреляешь?

— Пулемет заело, — хрипло бросил он, безуспешно пытаясь передернуть затвор. — И починить… починить на этом свете не удастся!

— И правда, что происходит? — спросил Джимми Франклин, направляясь все еще неуверенными шагами к окну. Уайти вдруг широко раскрыл глаза — его черные брови взметнулись — и, выглянув в дверь, обвел взглядом снежную равнину. Завывания ветра сделались громче, и к ним присоединились странные негромкие — испуганные? — возгласы окружавшей самолет орды. Снег влетал сквозь пробоину в носу, вился по самолету и ложился на наши парки. В голосе ветра стали явственно угадываться скорбные нотки.

Я подошел к двери, встал рядом с Уайти, всмотрелся в белую равнину Бореи. Всадники волков перегруппировались, выровняли свои ряды вокруг нашего увечного самолета, но, как ни странно, стояли они, отвернувшись от нас, и все как один рассматривали загадочное плато. Невзирая даже на то, что снег был усеян сотнями трупов их убитых сотоварищей, они временно забыли о нас и сосредоточились на чем-то другом.

Затем со стороны пирамиды-алтаря к оцеплению помчалась еще пара саней. Их тащили завывающие волки, послушно откликавшиеся на щелканье бичей эскимосов-погонщиков, а нагружены сани были оружием — большими топорами, похожими на томагавки, копьями и гарпунами.

— Интересно, где все это оружие находилось до сих пор? — задумчиво произнес Джимми Франклин. — Мне показалось было, что нас хотели взять живьем. Но теперь… теперь, похоже, дело принимает более серьезный оборот!

Уайти снова обвел взглядом снега. Его брови вытянулись в линию, и лицо помрачнело.

— Нет-нет. Это оружие предназначено не для нас.

— То есть? — удивился я.

Он ухмыльнулся и подвел меня к противоположному окну. Все громче и громче завывал колдовской ветер, который, теперь у меня уже не было сомнений, дул точно со стороны плато и нес с собой звуки… звуки полощущихся парусов и поскрипывающих снастей!

— Вот тебе мое предсказание: к нам идет подмога. — Уайти снова ухмыльнулся. — Смотри, вот и кавалерия!

Я посмотрел и в первый момент не поверил собственным глазам. Внушительные и величественные, они катились с плато по пологому склону на громадных лыжах под трепещущими треугольными парусами, высоко вздымавшимися в раздувающий их громко свистящий ветер — платформы с невысокими корпусами, на палубах которых стояли, пригнувшись, полуодетые воины, а среди них лежали, как мне показалось на первый взгляд, большие кучи белого меха. Корабли, десятки кораблей неслись по снегу, словно по морю! Нетерпеливо вскинув к глазам бинокль, вслух браня подхваченную загадочным ветром поземку, которая застилала мне зрение, я все же сумел навести фокус на снеговые корабли.

Корпус опирался на три лыжи, каждая длиной футов в сорок и шириной в шесть, высокие мачты крепились к корме, носу и бортам мощными растяжками. А за фальшбортами виднелись люди — блестящие от масла поджарые белокожие тела и коренастые смуглые — все как один устремившие вперед горящие взгляды. Что касается груд меха на палубах… я смог рассмотреть их получше. Да, несомненно, груды мехов, но мехов удивительных, каких никто никогда прежде не видел. Вдруг одна из них — огромная белая масса — поднялась и потянулась, взмахнув в воздухе передними лапами. Показавшийся крошкой стоявший рядом человек подпрыгнул и, положив руку на шею зверя, заставил того лечь на место. Но я успел разглядеть зверя, от изумления разинул рот. Медведь! Все эти кучи меха были медведями, огромными белыми медведями, раза в два больше самых крупных из тех, которых мне доводилось видеть в зоопарках на Земле.

— Ка… кавалерия, — заикаясь, повторил я вслед за Уайти.

— Совершенно верно, — кивнул он и добавил, снова повернувшись к двери: — Вы только посмотрите, как драпают эти, с позволения сказать, жрецы!

Двое саней снова мчались по снегам, но теперь уже в сторону алтаря-пирамиды. Теперь на них, вместо гор оружия, восседали жрецы Итаквы — по трое на каждые сани. Словно крысы, удирающие с тонущего корабля.

— Нет, эти жрецы — не бойцы, — пробормотал Уайти.

У меня начал складываться план.

— Джимми, — сказал я, повернувшись к нему, — как ты себя чувствуешь?

— Кажется, все нормально, — ответил он, осторожно потрогав ушиб. — Правда, голова трещит, но это ничего.

— А ты, Трейси?

— Все отлично, Хэнк. — Ее голос дрогнул было, но она тут же справилась с собой. — А что ты затеял?

— Уайти уверен, что эти корабли и все, кто на них есть, явились сюда, чтобы вытащить нас из беды. Я думаю, что мы можем попытаться немного облегчить их задачу. Мы вполне можем выбраться из самолета и пробиться к этим корабельщикам. Если они действительно пришли, чтобы спасти нас из огня, то смогут гораздо раньше подобрать нас и вернуться вместе с нами на плато. Кто со мною согласен?

Все трое дружно кивнули, но Уайти не преминул напомнить:

— У нас ведь только три пушки на четверых.

— Трейси поставим в середину, — ответил я. — Сомкнемся вокруг нее треугольником. Джимми возьмет свою винтовку, а мы с тобой — по пистолету.

— А как же все те припасы, которые мы приготовили, чтобы взять с собой? — спросил Джимми.

— Они очень даже могут пригодиться. Как и планировали, возьмем.

Втроем мы принялись дергать и толкать дверь; Трейси подбадривала нас. В конце концов нам удалось снять ее с погнутых петель, и она рухнула на красный от крови снег. Мы поспешно побросали вниз снаряжение и спрыгнули сами. Последней прыгнула Трейси; Джимми поймал ее на лету.

Теперь было явственно слышно, как шуршали по снегу огромные лыжи и хлопали полощущиеся паруса. Сгибаясь под рюкзаками и таща за собой импровизированные сани, на которых были навалены припасы, мы торопливо обошли разбитый самолет с хвоста и впервые получили возможность увидеть сразу обе противоборствующие стороны, замершие друг перед другом.

Снежные корабли — двенадцать в ряд — остановились, их паруса уже были наполовину убраны, и народу на палубах заметно поубавилось — воины с блестящей от масла кожей уже оказались на снегу, там они садились на медведей и сгоняли своих зверей в явно отработанные построения. Люди и медведи — устрашающая армия, фантастическое зрелище!

В правой руке каждый из сошедших с кораблей держал копье, а к кожаному поясному ремню было прицеплено нечто вроде начищенного до блеска чекана — топорика с лезвием и острым клювом вместо обуха. Медведи, конечно же, не имели ни оружия, ни доспехов — им хватало крепких шкур с толстым густым мехом, а мощные зубы были самым лучшим оружием для рукопашной схватки, какое мне только доводилось видеть. Две армии, выстроившись в две шеренги, неторопливо сходились. Облаченные в меховые шубы эскимосы, индейцы и белые, восседавшие на волках, шли навстречу людям, принадлежавшим к тем же расам, но имевшим совсем другие идеалы и религиозные убеждения, ехавшим на громадных белых медведях. Армии сближались неторопливо, словно пытаясь на несколько мгновений растянуть то хрупкое равновесие, которое установилось было на белой равнине Бореи, а потом с криком и грохотом столкнулись в ужасном сражении!

Двойной ряд всадников на волках сразу оказался разорван, и медведи ринулись в брешь, громя и топча все на своем пути. Однако, даже несмотря на чудовищную силу и свирепость этих зверей, им не приходилось рассчитывать на легкую победу. Я видел, как огромный волк прокусил ногу медведю и тот упал вместе со своим всадником. Но его седок-эскимос умудрился в падении метнуть копье в ехавшего на волке меднокожего наездника. Бросок был настолько силен, что даже скользящий удар сбросил индейца с волчьей спины. В следующую секунду спешенные всадники схватились врукопашную, а потом коренастый воин со снежного корабля вонзил свой блестящий чекан в горделивое горбоносое лицо волчьего наездника. Затем эту кровавую героическую сцену поглотила общая схватка, и я не видел, чем она закончилась.

Мы со всех ног бежали к разрыву в рядах Детей Ветров, тащили сани и держались кучкой, закрывая со всех сторон Трейси и стреляя на бегу во всех волчьих всадников и их зверей, которые оказывались поблизости. Нас заметили, как только мы покинули самолет, и ближайшая группа наших врагов уже отчаянно пробивалась к нам; волчьи всадники не намеревались позволить нам спокойно уйти. А потом откуда-то из-за наших спин, со стороны возвышавшейся поодаль пирамиды, прозвучала новая команда.

Кто-то мерзко, протяжно заулюлюкал, и сразу же целая толпа волчьих всадников бросила сражение, развернулась кругом и устремилась к нам! Громко браня сквозь чавканье пистолетов и сухой треск винтовки Джимми Франклина, погоняя своих спутников, я оглянулся и увидел несущиеся по равнине длинные острые нарты. Блестящие полозья проламывали наст и вздымали крылья искрящейся снежной пыли. Шесть редкостно крупных волков тащили нарты, послушно подчиняясь бичу погонщика-эскимоса, а на санях, держась за высокие, как у колесницы, борта, сидели полдюжины самых свирепых, самых могучих мужчин, каких мне только доводилось видеть. Трое из этих гигантов были эскимосами, двое — меднокожими индейцами, а один — белым.

Ах да, позади них скрючился тот самый, кто так жутко улюлюкал, — Борис Жаков, свихнувшийся от ветров фанатик, первый жрец Итаквы. Следом поспевали еще две нарты с подкреплением в виде вернувшихся малых жрецов, а еще дальше, примерно в миле за ними, тянулось еще одно войско, не меньше того, что было прежде.

Двенадцать, если не пятнадцать сотен всадников на волках скакали наперегонки, умудряясь не нарушать строя в виде тугого клина, и держали на изготовку гарпуны и копья. А затем передние нарты пронеслись совсем рядом с нами, обдав наши лица снежной пылью. Шесть гигантов-воинов на ходу спрыгнули с них и устремились к нам. Только теперь я увидел, что они запаслись металлическими щитами и вооружены были большими металлическими томагавками!

Укрываясь за щитами, высоко подняв свое оружие, они приближались, сжимая нас в кольцо, а сзади их подпирала добрая дюжина всадников на волках. Стоя вполоборота, я отчетливо видел лицо русского жреца. Он возвышался на нартах, остановившихся за спинами наступавших на нас воинов; его глаза сверкали триумфом.

— Жаков, мерзкий пес! — заорал я и навскидку выстрелил в его сторону. Я успел увидеть, как от бортика нарт, совсем рядом с его лицом, полетели щепки, но тут мне пришлось переключиться на более неотложные заботы. Один из облаченных в меха гигантов оказался совсем рядом, за ним приближался второй. Моя первая пуля, не причинив никому вреда, звякнула о металл, зато вторая, пройдя над краем щита, попала воину точно в горло. Белый, широкоплечий богатырь ростом в добрых семьдесят восемь дюймов, невнятно вскрикнул, схватился обеими руками за горло и осел на снег, обливаясь кровью. Но мои выстрелы, казалось, нисколько не напугали оставшихся пятерых, а, напротив, подтолкнули их. Они рванулись вперед…

Винтовка Джимми Франклина била сильнее, чем пистолеты; припав на колено, он сажал пулю за пулей в любую появлявшуюся цель. Уже двое громадных эскимосов и один индеец рухнули с пробитыми одной пулей щитами и телами. И пара всадников упала, обливаясь кровью, со своих волков. Наши с Уайти пистолеты достойно поддерживали работу винтовки, но оружия у нас попросту не хватало. Взвились в воздух копья, ринулись вперед воины со сверкающими томагавками…

Меня сбило с ног, уже перекатываясь, я услышал, как вскрикнула Трейси, и поспешно вскочил. Уайти корчился на земле, пытаясь вырвать копье, пригвоздившее к снегу его пробитое бедро. Еще один индеец схватил огромной ручищей мою сестру и совсем было изготовился взвалить ее на широченное плечо, укрытое меховой одеждой. Я всадил пулю точно в сердце краснокожего, видел, как перекосилось его лицо с орлиным носом. Он громко вскрикнул и рухнул. Трейси, рыдая, упала рядом со мною, ее трясло. Уайти, потеряв сознание, растянулся на снегу. Хриплый крик Джимми Франклина заставил меня резко обернуться в поисках новых врагов. Поблизости никого не оказалось, лишь чуть поодаль стоял единственный уцелевший великан-эскимос. Я тщательно прицелился в него и нажал на спуск. Боек щелкнул в пустом патроннике.

Тут я сообразил, что Джимми намеренно прекратил стрельбу, увидев, что отряд волчьих всадников и единственный уцелевший гвардеец подались назад. Лишь жрец-русский продолжал бесноваться, сидя в безопасном отдалении на своих санях. Даже не понимая ни слова того языка, на котором он кричал, я точно знал, что он требовал от воинов, чтобы они продолжили атаку, обзывал их трусами и осыпал всяческими оскорблениями. Но они не желали слушаться его, их что-то внезапно и очень сильно напугало — точно, не мой жалкий отряд и наше чудесное оружие.

Они смотрели на что-то за нами, над нами, смотрели, широко раскрыв глаза и рты, не скрывая страха! Опустив оружие, они продолжали пятиться от нас; одинокий пеший воин прыгнул в седло волка, оставшегося без всадника, и все это время они смотрели в одну точку и определенно к чему-то прислушивались.

В следующую секунду безумные крики русского умолкли, он тоже уставился куда-то позади и над нами; смотрел и слушал. Оба войска замерли среди кровавой битвы; воцарилась полнейшая тишина. Мы — Трейси, Джимми и я — медленно повернули головы и тоже посмотрели в сторону плато.

Глядя в небо над приземистыми зловещими обрывами плато, я думал: одно из двух — или у всех этих людей чрезвычайно острый слух, или они научились слышать нечто такое, чего я попросту не ожидаю услышать.

Но потом услышал и я: завывание поднебесных ветров, грандиозную пертурбацию в небесах Бореи, физический эффект которой пока еще никак не ощущался на равнине, где я стоял. Но постепенно и неуклонно эти звуки превращались в рокот, а потом и грохот, какой могла бы издавать разлившаяся горная река.

Впервые с начала битвы на равнине небеса стали затягиваться облаками. Воздух над плато потемнел, помутнел и пульсировал, как живой, а потом среди этого хаоса образовался круг из бешено вращавшихся черных туч; так мог бы выглядеть ломоть, отрезанный от столба торнадо.

Вдруг этот диск обезумевшего пара наклонился в нашу сторону и, постепенно ускоряясь, совершенно независимо от прочих атмосферных явлений, двинулся по разом снизившимся небесам. И такова была эта независимость, что все прочие тучи, большие и малые, поспешно раздались в стороны, открыв диску широкий путь! Как ни странно, появившаяся небесная дорога смертельно испугала и без того обескураженных волчьих всадников, я же почувствовал лишь благоговение без малейшей примеси страха. Так же отреагировали и люди со снежных кораблей, и моя маленькая команда; впрочем, судя по тому, как ахнули в унисон Джимми и Трейси, они испытывали то же благоговение, что и я.

Запрокинув голову, я провожал взглядом полет диска мятущихся туч по дорожке в небе, пока он не замедлил движение и не остановился почти точно над нами. А затем над впавшим в гипнотическое оцепенение полем кровавого столкновения раздались синхронный полузадушенный не то вздох, не то стон со стороны волчьих воинов, которому почти одновременно ответили экстатически-радостным восклицанием их противники. В следующее мгновение битва возобновилась, будто эти негромкие звуки сняли наложенное заклятие.

Но теперь она определенно складывалась в пользу воинов с кораблей. Волчьи всадники, надо отдать им должное, яростно сражались, но их ряды клонились, словно трава от напора ветра, под ударами разъяренных медведей и их торжествующих всадников, и при этом все до одного, похоже, поглядывали вверх — в небо, туда, где над нашими головами рокотал в бешеном вращении столь страшный для них черный диск.

Тем временем я перезарядил пистолет и, увидев, что битва возобновилась, приготовился продолжать оборону и припал на колено возле Трейси, которая изо всех сил старалась выдернуть из промерзшей земли копье, пригвоздившее ногу Уайти. Падая, Уайти выронил пистолет, и сейчас его нигде не было видно. У Джимми Франклина кончились патроны, и он обеими руками держал винтовку за ствол, готовый использовать ее как дубину. С секунду мы смотрели друг на друга, а потом Джимми сказал:

— Хэнк, сдается мне, что эти ребята перепугались насмерть — почти как я. Пожалуй, у нас появился шанс прорваться к снежным кораблям.

Он был прав. Окружившие было нас волчьи всадники пятились все дальше от нас, и теперь гораздо ближе к нам оказались атакующие медведи, успешно отрезавшие наших противников от их основных сил. Я вручил Трейси пистолет, ухватил обеими руками копье, пробившее ногу Уайти (к счастью, это было действительно копье, а не зазубренный гарпун), и выдернул его, постаравшись сделать как можно более плавно и аккуратно. Уайти громко вскрикнул и дернулся всем телом. Трейси вернула мне пистолет и, сев наземь, положила голову Уайти к себе на колени и принялась вытирать ему лоб снегом.

Джимми Франклин бросил ставшую бесполезной винтовку и потянулся за окровавленным копьем.

— Ну что ж, — сказал я, — пойдем на прорыв. Я понесу Уайти, Трейси будет держаться между нами.

Но мы не успели сделать и шага. Прорезав грохочущий рокот вращавшегося черного диска, нависшего над нами, прорезав шум битвы и вопли умиравших людей и животных, снова прозвучал мрачный крик безумного жреца-русского, пытавшегося еще раз подвинуть вперед ряды упавших духом нападавших.

Но нет, воины, хотя явно боялись этого белого человека с диким взглядом, все же не подчинились его приказу. Правда, они изобразили нечто вроде нерешительного движения вперед, но, как только мой пистолет пару раз плюнул смертоносным свинцом, пришпорили волков и поспешно отступили. Теперь они уже не окружали нас, а собирались кучками, пятились в ту сторону, где возвышалась вдалеке пирамида-алтарь, и были готовы в любую секунду перейти из отступления в настоящее бегство.

Походило на то, будто их поведение изменилось из-за того, что люди со снеговых кораблей прорвались сквозь расстроенные ряды волчьих всадников уже в добром десятке мест, но я был уверен, что дело не только в этом, что все происходившее с ними как-то зависело от черного диска, который так же бешено вращался в безумном небе. Однако многочисленное подкрепление пусть и неохотно, но готовилось поддержать своих павших духом потрепанных собратьев. С тысячу человек, если не больше, соблюдая построение клином, поспешали за последними, третьими санями и, помедлив секунду, вступили в бой.

В этот же самый момент безумный русский, отказавшись от дальнейших тщетных попыток поднять войска в новую атаку, схватил возницу-эскимоса за руку и что-то прокричал ему в ухо. Коренастый коротышка тут же подался вперед и щелкнул бичом над спинами шестерых волков.

Большие тяжелые нарты мчались, описывая полукруг; Жаков восседал на них подобно огромной белой пиявке. Когда упряжка волков устремилась прямо на нас, я понял, что русский вознамерился просто-напросто смять нас, и, вздернув Трейси на ноги, поспешно отшвырнул ее в сторону. Она несколько раз споткнулась, поскользнулась, но все же удержалась на ногах.

Сани верховного жреца, зловеще шипя полозьями по насту, мчались к нам. Снова прозвучала резкая команда. В ответ на этот непререкаемый возглас из страшной круговерти мечущихся, убивающих друг друга людей и зверей выехал, пришпорив волка, могучий эскимос, единственный уцелевший из тех шести воинов, которых Жаков выставил против нас. Гигант направил могучего зверя прямо к Трейси, вот он уже наклонился и растопырил ручищи, чтобы схватить ее…

— Трейси! — заорал я. — Трейси, оглянись!

В тот же самый миг, совершенно синхронно с моим возгласом, свершилось нечто неожиданное и фантастическое. С неба раздался оглушительный двойной отклик и сверкнули две яркие вспышки — словно выстрел дуплетом из какой-то космической двустволки.

Высоко в небесах, прямо из центра вращающегося диска, истекли две колоссальные огненные ленты. Клубясь и извиваясь в полете, они устремились вниз, пронеслись, будто две змеи, горизонтально над долиной и в конце концов безошибочно ударили по выбранным целям. Эти молнии, с невероятной точностью поразившие тех, кто намеревался покончить с нами, были величественными, ужасающими и потрясающе разумными!

Волчья упряжка Жакова уже почти достигла нас, и тут ее окутало потрескивающее белое пламя, сошедшее с небес. Всего секунду назад волки, застигнутые этим ужасным электрическим всесожжением, находились тут, совсем рядом, а в следующий миг свечение огненной колонны угасло, и на снегу остались только уголья, среди которых, задрав нос и накренившись набок, торчали дымящиеся нарты.

Подле них, словно тряпичные куклы, валялись два тела — русского и возницы-эскимоса. Последний поднялся на ноги и тут же получил в спину брошенное издалека копье. Острие пронзило его насквозь, и он умер прежде, чем рухнул ничком на мерзлую землю. Впрочем, такая смерть оказалась для него милосердным исходом: он отчаянно орал еще до того, как сумел встать, и я успел разглядеть, что вместо рук у него были дымящиеся, густо окровавленные длинные обрубки, заканчивавшиеся чуть ниже локтей. Он управлял упряжкой, вытянув руки вперед, и они попали в тот же огненный столб, который уничтожил волков.

А что же Жаков? Где же он? Тут я увидел, что он поспешно забирается на одного из осиротевших волков, чтобы покинуть наконец поле боя. Я поднял пистолет и тщательно прицелился в него, но тут кто-то тяжело ткнулся в меня и сбил прицел. Это оказалась Трейси; в полуобмороке от страха и потрясения, она чуть слышно повторяла мое имя.

— О, Хэнк… Хэнк, это было ужасно! — с трудом выговорила она. Я попытался обнять ее, но она вырвалась и, указывая трясущейся рукой на кучку дымящегося недогоревшего меха и угля на снегу — все, что осталось от богатыря-эскимоса, — продолжала причитать: — Это пламя… это кошмарное пламя с неба!

— Шевелитесь! — вдруг воскликнул Джимми Франклин. — У нас есть все шансы прорваться!

Я сразу увидел, что он прав — битва отхлынула. Теперь от выстроившихся в ряд неподвижных снегоходных кораблей нас отделяла лишь неширокая полоса заснеженной долины, усеянная мертвыми и умирающими людьми и животными.

Я взвалил Уайти на плечо, Джимми подхватил Трейси, которая не могла сама держаться на ногах. Мы побрели к кораблям, и тут же навстречу нам выдвинулась четверка медведей; сидевшие на них люди протягивали к нам смуглые руки. Трейси забрал у Джимми черноволосый крючконосый мужчина, в жилах которого, несомненно, текла чистая кровь индейцев-тлинкитов или чинуков. Второй медведь, десяти, если не одиннадцати футов росту, подошел ко мне. По команде своего седока-эскимоса могучие лапы этой ходячей меховой горы осторожно сняли с моей спины остававшегося в беспамятстве Уайти. Седок третьего медведя наклонился и протянул мне руку; устраиваясь за его спиной, я увидел, как четвертый подобрал Джимми, после чего звери устремились рысцой к ближайшему кораблю снегов.

Как только мы достигли корабля, оттуда радушно протянулось к нам множество рук, подхвативших нас с медвежьих спин и поднявших на палубу из шершавых досок. Там нас сразу же повели на приподнятый полубак. Уайти же унесли в кормовую часть корабля. Я решил, что там ему сразу же окажут помощь.

Трейси успела овладеть собой и снова уверенно держалась на ногах. Как только мы остановились у фальшборта острого носа корабля — единственного поблизости возвышенного места, откуда можно было наблюдать за ходом сражения, как Джимми Франклин завел разговор с меднокожим храбрецом, который внизу забрал из его рук мою сестру. Поначалу беседа шла очень медленно — Джимми с трудом осваивался с наречием колошей-тлинкитов, — но вскоре оживилась и потекла легко, как журчащий ручеек. Довольно скоро Джимми вскинул руку, призывая своего нового друга к молчанию, и повернулся ко мне.

— Он говорит, что мы проявили великое мужество в сражении против Итаквы и оказали обитателям Плато огромную услугу, избавив Борею от такого множество воинов Шагающего с Ветрами. Он приветствует нас на борту корабля военачальника Нортана, где мы будем дожидаться прибытия Армандры, Женщины Ветров.

— Погоди, Джимми, погоди, — прервал я его. — Пожалуйста, еще раз и помедленнее. Вот этот твой друг — он и есть военачальник Нортан? И кто такая Армандра?

Последовал короткий обмен репликами на индейском диалекте.

— Нет, он не Нортан. Его зовут Кота’на, он Хранитель медведей. Нортан больше похож на тебя — и не похож на тебя. Он такого же роста, с такими же голубыми глазами, вот только кожа у него смуглая и волосы черные.

— А Армандра? — спросила Трейси.

Джимми вскинул голову, посмотрел на битву, которая все еще бушевала на снежной равнине, а потом перевел взгляд к таинственному диску, состоявшему из бешено вращавшейся черноты.

— Он говорит, что Армандра — жрица Плато, Женщина Ветров. — Немного помолчав, он добавил, указав на диск чуть заметно трясущейся рукой: — Он говорит, что Армандра… что она там…

— Глядите! — воскликнула Трейси. — Хэнк, что там происходит?

Заметно сократившееся войско волчьих всадников начало восстанавливать порядок. Примерно четыре с половиной сотни всадников, сотни две спешенных воинов и столько же волков, лишившихся наездников, выстраивались в три линии. А позади этого строя, за спинами воинов, подпрыгивали и кривлялись шесть малых жрецов; их крики доносил до нас ветер, внезапно подувший со стороны возвышавшегося поодаль алтаря и резко хлестнувший в лица людям со снеговых кораблей.

Позади шестерых своих прислужников, на вершине пирамиды, которую образовали, как это делают обычные земные акробаты, взобравшиеся на плечи друг другу воины в белых одеяниях, возвышался Борис Жаков. Он воздел руки к небу и испустил протяжный вопль. Я уверен, что никогда еще ни один цивилизованный человек не слышал, чтобы такой звук издавала глотка другого человеческого существа.

Неподалеку от нас собралось еще с дюжину полуодетых воинов с кораблей. Они о чем-то взволнованно переговаривались и, явно ожидая чего-то, не сводили взглядов с равнины. Джимми Франклин на гортанном наречии задал еще несколько вопросов Кота’не и, получив ответы, быстро пересказал их мне.

— Он говорит, что жрецы Итаквы дураки. Пусть даже их хозяин на самом деле первый владыка снегов, но Армандра уступает могуществом только ему одному, а любые силы, какие способны призвать его жрецы, для Женщины Ветров все равно что детские игрушки. И такие глупые выходки только разгневают ее. Смотри!

С последним словом он вскинул руку и указал на поле битвы. Два войска разделяла усеянная мертвыми телами полоса шириной в пару сотен ярдов. Но вот перед строем волчьих всадников появились и начали быстро расти ввысь и вширь шесть мощных смерчей. Из тонких у основания спиралей они быстро расширялись в стометровые воронки, которые в быстром вращении вбирали в себя все, что лежало внизу, и очень быстро стали похожи на твердые конусы из снега и льда. Потом эти порождения неземного знания чуть ли не с военной согласованностью двинулись навстречу противостоящему войску. Пересекая нейтральную сейчас полосу, смерчи затягивали трупы людей и зверей — эскимосов, индейцев, монголоидов, европеоидов, волков и медведей — в свои жерла, где они носились вместе с разными обледенелыми обломками.

Затем шестеро жрецов двинулись сквозь ряды волчьих воинов, безумными прыжками и жестами подгоняя свои фантастические порождения дальше и дальше вперед. Все это я отчетливо видел в бинокль, который все еще висел у меня на шее, а вот крики жрецов вскоре потонули в лавине звуков, опережавших невероятный катаклизм, разворачивавшийся на равнине.

Люди и медведи на кораблях стояли непоколебимо, словно не замечали яростного ветра, который грозил подхватить их всех, как осенние листья, и унести прочь, и следили за надвигавшейся на них роковой каруселью. А потом у всех тех, кто окружал меня на носу снегового корабля, вырвался дружный вздох. В небе над войсками происходило что-то такое, чего я еще не видел.

Точно в центре вращающегося черного диска образовался просвет, и из него стала снижаться человеческая фигура. Нет, пожалуй, назвать ее человеческой было бы неверно: разве хоть один человек из плоти и крови смог бы оказаться там, где она находилась, смог бы шагать по ветрам над этим колоссальным воздушным аттракционом? И все же, если только глаза не обманули меня, эта фигура была вполне человеческой — эффектный образ женщины с белой, как снег на равнине, кожей, облаченной в короткую меховую шубку и белые, тоже меховые, сапоги, быстрым, но уверенным шагом нисходившей по воздуху и державшей раскинутые по сторонам руки параллельно земле, так что получился живой крест. Длинные ярко-рыжие волосы развевались и трепетали за ее спиной, словно хвост одушевленного болида.

Постепенно она замедляла шаг и вдруг остановилась, повисла, как парящий ястреб, на одной высоте с вершинами устрашающих смерчей и повернулась к нему лицом. Она стояла в воздухе, не опираясь ни на что видимое, и, склонив голову, смотрела на то, что находилось перед нею и ниже ее. К нам же она стояла спиной, и я не видел ее лица, но, тем не менее, знал, что она прекрасна. Прекрасна, царственна и могущественна.

Затем она повела руками навстречу шести белым титанам, угрожавшим ей своим вращением и набыченными головами, выставила перед ними раскрытые ладони, преграждая им путь, — и они замерли в своем движении, словно наткнулись внезапно на невидимую стену. Смерчи дергались, яростно раскачивались и пытались, повинуясь экстатическим командам стоявших позади жрецов и против воли Женщины Ветров, продвинуться дальше. Но ее воля оказалась сильнее объединенной воли всех жрецов Итаквы, вместе взятых.

Смерчи вращались все быстрее, отчаянно бились о невидимую стену, выстроенную волей Армандры, метались из стороны в сторону и вскоре утратили всю согласованность и важность, с которыми только что шествовали по равнине. Их финал оказался скоропостижным: утратив возможность двигаться вперед, они начали раскачиваться, подталкивать друг друга, как составленные в ряд костяшки домино, и, поскольку путь вперед был прегражден, двинулись обратно.

Это зрелище стоило запомнить. То, что казалось только что перевернутыми, стоявшими на остриях твердыми конусами из снега и льда, бессильно спотыкалось на ходу и сталкивалось между собой. С неба обрушилась лавина, колонны стали рассыпаться, выбрасывая густые облака снежной пыли, которые на некоторое время заслонили от нас сцены паники, охватившей войско волчьих всадников.

Я так и не знаю, каким образом жрецы Итаквы смогли спастись от этого катастрофического обвала, но это им удалось: когда завеса немного рассеялась, я разглядел, что они уже не только расселись по своим нартам — и Борис Жаков вместе с ними, — но и мчались по белым просторам к возвышавшемуся вдали пирамидальному алтарю.

Я нашел в бинокль безумного русского и увидел, что он обернулся, сидя на санях, пожирал горящими ненавистью глазами женскую фигуру в небе, выкрикивал неслышные проклятия и в бессильной ярости грозил кулаком.

Какой же глупец — ведь Армандра тоже видела его!

Рыжая грива фантастической фигуры вдруг широко взметнулась и, казалось, зажглась неестественным светом, окрасив все тело женщины и простую одежду, которую она носила, в выразительный цвет не то меди, не то застывшего золота. Неторопливо, как будто задумчиво, она подняла над головой изящную руку, и сияние остывший меди, исходившее из ее ладони, ввинтилось в воздух и достигло огромного диска из черных туч, который все так же висел, стремительно вращаясь и грохоча, у нее над головой — сторожевой пес, охраняющий свою хозяйку.

А она начала крутить рукой от плеча, быстро увеличивая размах, как будто раскручивая гигантское лассо. И облачный диск — петля этого лассо — вращался вместе с ее рукой, разгоняясь до тех пор, пока его края не превратились в тонкую кружевную дымку, которую то и дело пронизывали стрелки электрических разрядов.

Волчьи воины теперь уже откровенно бежали со всех ног, расталкивая соратников и стремясь как можно скорее достичь круга из тотемов и находившегося в его середине алтаря. Ни о каком воинском порядке и речи не шло — это была самая настоящая паника, которая не прекратится до тех пор, пока люди и животные не выбьются из сил. На сегодня они полностью выкинули из головы любые воинственные мысли и теперь мчались домой, чтобы зализывать раны и подсчитывать потери, и вместе с ними в гуще толпы ехал Борис Жаков, на полторы головы превосходящий ростом еще троих, находившихся в нартах вместе с ним.

Окуляры бинокля перескочили с этого драпающего отребья к Женщине Ветров, и теперь я почти явственно почувствовал гнев, который она источала, стоя в великолепии медного сияния среди воздуха.

«Жаков, — беззвучно проговорил я, обращаясь к удалявшемуся от меня безумцу, — русский, если ты считаешь меня опасным врагом, то, значит, плохо понимаешь, что к чему. Наверное, ты можешь позволить себе иметь врагами обычных людей, а вот таких, как Женщина Ветров, я тебе не рекомендовал бы».

И да, я оказался совершенно прав.

Фигура в небе, казалось, подалась вперед и вся налилась бронзовым светом, сделавшись почти такой же, как венчавшая ее корона из волос, и мне на миг показалось, что я знаю, где видел прежде подобное разбегание. Но уже в следующий миг образ вновь сделался чисто человеческим.

Человеческим? Я саркастически рассмеялся (про себя). Несомненно, в этом существе должно было присутствовать нечто человеческое, и все же этим его сущность исчерпывалась лишь в малой мере. Взять хотя бы ее власть над стихиями и ее гнев.

Вот она опустила изящную руку горизонтально, и висевший над головой огромный диск наклонился, просел ниже, соскользнул по ветру, понесся вперед, словно брошенный рукою бога-дискобола на соревнованиях какой-нибудь Небесиады или демона в адском хаосе, и, снизившись почти до заснеженной земли, обрушился на удиравшее войско волчьих всадников.

Трейси повисла на моей руке и, глотая воздух с лихорадочной быстротой, наблюдала за этой невероятной сценой.

— Хэнк… Хэнк, как она может?

Одно дело сражаться не на жизнь, а на смерть, пусть даже поневоле, с уязвимыми смертными врагами, имеющими свои слабости. Совсем другое — видеть Женщину Ветров, видеть, как это существо, которое сражается оружием, созданным непосредственно из сил природы, безжалостно и хладнокровно уничтожает маленькую армию.

Несомненно, если бы летящее колесо Джаггернаута, которое Армандра высвободила и обратила против этого войска, вернее его остатков, обрушилось в своем безумном бешенстве на бегущие расстроенные ряды, этих людей ждало бы полное истребление.

— Я… я не знаю… — пробормотал я после продолжительной паузы и с изумлением обнаружил, что у меня в горле пересохло и голос внезапно охрип.

— Пусть это ужасные, отвратительные люди, — продолжала Трейси, — но это же люди! — Тут она зажмурилась и уткнулась лицом мне в грудь — ужасный диск настиг охвостье бегущей разбитой армии волчьих всадников.

Я же не мог оторвать глаз от происходившего и лишь как бы со стороны заметил, что мои губы раскрылись в испуганном вздохе, когда диск прошел сквозь людей и животных, как огромная циркулярная пила сквозь доску, по мере своего продвижения разбрасывая «опилки» на сотни футов в ледяной воздух и по заснеженной равнине. А потом на моих же глазах приостановился, словно задумавшись.

Трясущимися руками я вновь навел бинокль на Женщину Ветров. Теперь она стояла, вскинув одну руку к глазам, а вторую простерла перед собой, словно заслоняясь от какого-то невиданного ужаса — ужаса зрелища своего собственного бесчеловечного гнева, вырвавшегося на свободу. В следующий миг она мотнула головой, от чего изумительные рыжие волосы снова взметнулись в воздух, и взмахнула руками в резком, безошибочно узнаваемом жесте запрета.

И внезапно равнину оглушил ужасающий грохот, сходный с тем, какой мог бы издать штормовой прибой, разбившийся со всего разгона о неожиданно возникший на его пути каменистый мыс. Оружие, которое эта женщина запустила вслед убегающему войску, разлетелось на куски, распалось, в считаные секунды вернулось в свою первозданную форму, инертно разлеглось над равниной серым облаком. Облаком, которое туманом оседало наземь, ничем уже не угрожая сотне с чем-то уцелевших воинов, которые бежали сломя голову из пределов его расплывающихся, вьющихся щупалец.

Затем воцарилась тишина, в которую нерешительно вторгся скорбный голос ветра, вновь пробудившегося после всего, что произошло, и донесшего до нас приглушенные расстоянием истерические крики бегущих остатков волчьего воинства. Армандра, вне всякого сомнения, пощадила их, и теперь я точно знал, что человеческого в ней больше, чем показалось мне сначала.

— Она пощадила их! — чуть слышно выдохнула Трейси.

— Пощадила, — так же тихо и с тем же чувством облегчения откликнулся Джимми Франклин.

— Да, — коротко подтвердил из-за наших спин еще один голос, который я узнал сразу, хотя он и был искажен болью.

Это был Уайти, тяжело припадавший на раненую ногу и одной рукой обнимавший за толстую шею ухмылявшегося эскимоса.

— Она пощадила их, и значит, для нее еще осталась надежда.

— Уайти, что это значит? — осведомился я.

Он лишь мрачно покачал головой (его брови при этом сместились в крайнее нижнее положение), не сводя взгляда с женской фигуры в небе.

— Сам увидишь.

Над снеговыми кораблями победившего войска могучей триумфальной песней загремели восторженные связные и бессвязные крики и грохот оружия о щиты. Я снова поднял голову, я увидел — и понял. Я понял власть этой женщины над воздушной стихией, ее способность ходить по ветрам, ее нечеловеческий гнев и совершенно человеческое страдание.

Потому что сейчас она обратила лицо к своему народу и, слушая его восторженные первобытные овации, простерла к нему тонкие руки. Ее чудесные волосы свились в изящные локоны, а в глазах на мгновение вспыхнуло то чувство, с каким великая королева могла бы смотреть на ликующих подданных, возносящих здравицы в ее честь.

Ее глаза засветились, а потом на одно едва уловимое мгновение на царственном лике ярким кармином вспыхнули две звезды.

Уайти снова кивнул и сказал:

— Хэнк, это было едва ли не самое безопасное прозрение из всех, какие только бывали в моей жизни. Эта женщина, вне всякого сомнения, дитя Итаквы, и мы должны благодарить наши счастливые звезды за то, что она, как оказалось, полностью порвала со своим чудовищным отцом.

Прошло полчаса. За это время огромные медведи восшествовали на палубы лыжных кораблей, где их посадили на цепи — каждого на свою, — подняли на борт последних раненых людей и зверей, корабли вновь приготовили к походу, Армандра же собственной персоной заняла место на носу корабля своего полководца.

За это время мы сами успели познакомиться с военачальником Нортаном (если, конечно, это можно назвать знакомством). Он оказался крупным мужчиной ростом с меня, а горами мышц на руках и плечах — не уступающим любому медведю. Он раздавал на разных языках приказания своей команде и, зайдя на бак, ненадолго отвлекся от своего занятия и соизволил осмотреть нас. В самом буквальном смысле, окинул взглядом. Неприязненная мина, возникшая на его лице, недвусмысленно говорила о том, что мы, по его мнению, отнюдь не заслужили затраченных на нас усилий и пролитой крови.

Я с первого взгляда, без всяких логических обоснований, тоже проникся неприязнью к нему. Голубые глаза в сочетании со светло-смуглой кожей и длинными черными волосами, а также форма лица и телосложение наводили на мысль о том, что в его родословной прослеживаются следы многих рас, что зачастую дает поразительные результаты.

Но неприязнь к нему оказалась лишь началом. Она переросла все возможные границы, как только он мимоходом взял Трейси за подбородок, приподнял ей голову и недовольно хмыкнул. Прежде чем я успел что-либо сделать или сказать, он решительно удалился прочь. С этой минуты я пристально наблюдал за ним — не потому, что считал, будто Трейси нуждается в телохранителе, а по той простой причине, что мне очень не нравится, когда на меня или моих близких смотрят свысока. Тот, кто так поступает, обязан доказать, что у него есть на это право и основания.

Так что, когда Армандра взошла на корабль, я все еще продолжал копаться в своих мрачных мыслях, хотя и не обоснованных. Ее явление на баке снегового корабля произошло столь же величественно, как и все связанное с нею, что мы видели до сих пор. Естественно, она сошла на корабль с невидимого воздушного постамента, который нес ее так, будто она была невесома.

Я продолжал следить за Нортаном, который расхаживал по палубе, отдавая приказы и то и дело указывая куда-то рукоятью короткой плети, и обернулся перед тем, как она сделала последний шаг, приведший ее на палубу. При этом она находилась в пятнадцати-двадцати футах от снежной поверхности равнины! Я пропустил бы и это, если бы не дружный восхищенный вздох, одновременно исторгшийся у всех присутствовавших. И конечно, я никак не мог не заметить, что все дружно рухнули на колени и склонили головы в позе абсолютного почтения. Кота’на поспешно преклонил колени, увлекая за собой Джимми Франклина, который даже и не думал протестовать. Уайти тоже опустился на колени, хотя при этом его лицо непроизвольно перекосилось от боли в раненой ноге. Я не видел Трейси, стоявшую чуть сзади меня, но позднее узнал, что и она покорно преклонила колени — Трейси, самая гордая из девушек, когда-либо рождавшихся на земле.

Не могло быть ни тени сомнения в том, что Армандра обладала магией — магией, способной отправить мою душу на прогулку по воздуху, невзирая даже на то, что мое тело всеми корнями приросло к земле. О да, она, эта Армандра, была очень хороша собой.

Даже меха, в которые она куталась, не могли скрыть очаровательных, наполовину видимых, наполовину угадываемых изгибов ее тела, опиравшегося на идеальные белые колонны бедер. Шея, которую теперь красиво обрамляли рыжие волосы, оказалась длинной и стройной; на ней висел большой золотой медальон.

Я никогда не испытывал особой тяги к сочинительству стихов, но тем не менее вполне мог оценить по достоинству ее лицо. Лицо ангела — продолговатое, белое, как снег, с чеканными, идеальной формы чертами. С этого лица из-под прямых золотистых бровей, горизонтально лежавших под высоким лбом, смотрели зеленые — к счастью, зеленые, хоть я и видел совсем недавно, как они вспыхнули алым огнем, — глаза. Нос тоже был прямой, очень изящный, с закругленным кончиком, а губы, может быть, чуть пухловатые для того, чтобы считаться идеальными, изгибались классическим луком Купидона.

Красно-рыжие, как пламя, волосы, зеленые, как воды глубоких полярных морей Земли, глаза и кожа, белая и гладкая, как лучший мрамор из каменоломни, какая может существовать лишь в сновидении — таким было лицо Армандры. Пока я смотрел на это лицо, я заметил, что одна бровь чуть-чуть приподнялась, а губы тронул едва уловимый намек на улыбку…

…А потом на мое плечо обрушился удар, способный свалить с ног даже быка! Я тяжело врезался в фальшборт и рухнул на колени. В следующую секунду надо мною навис Нортан; он стоял, широко расставив ноги, его глаза ярко сверкали. Я сразу сообразил, что гнев военачальника может быть вызван моей кажущейся непочтительностью по отношению к Женщине Ветров, в чем он ошибся целиком и полностью. Напротив, я уже поклонялся этой женщине, но совсем не на религиозный манер. Громила с угрожающим ревом взмахнул плетью, и едва я поднялся на ноги, как в лицо мне полетел ремень с металлическим грузиком на конце. Я вполне мог лишиться глаза, но металл лишь рассек мне скулу и, что важнее, ощутимо задел мою гордость. Пословица утверждает, что гордыня не доводит до добра, но, чем черт не шутит, возможно, на этот раз она не доведет до добра Нортана. Во всяком случае, отступать я не намеревался.

Подняв ладонь к лицу, я нащупал на щеке тонкую струйку крови и почувствовал, как непроизвольно раскрылись шире глаза и натянулась кожа вокруг рта. Нортан вновь начал отводить руку для замаха — и тут же прозвучал сильный, но мелодичный голос. Но царственный приказ, отданный этим голосом, чуть запоздал, потому что плеть уже свистела в воздухе, а я двигался вперед, в ее радиус досягаемости. И когда оправленный металлом ремень безвредно хлестнул меня по плечу, я немного извернулся и всадил локоть Нортану в живот, прямо под ребра. Он согнулся, чуть ли не сложился вдвое, и не успел он громко охнуть — скорее от изумления, чем от боли, — как я, сложив руки в замок, выпрямился и со всей силы врезал ему в опустившийся к земле лоб.

Обычный человек умер бы на месте с пробитым черепом или сломанным позвоночником, но военачальник Нортан был не из таких. Шея у него не уступала крепостью бычьей. От удара, при котором я чуть не сломал себе руки, мой противник подлетел в воздух, перелетел весь узкий полубак, ударился о противоположный фальшборт и, перевернувшись, вывалился вниз. Я не убил его, это сразу же стало ясно по громогласному реву, с которым военачальник уже через мгновение тяжело взбежал по трапу. Его лицо искажала злобная гримаса, в руке сверкал чекан. Но тут снова прозвучал похожий на колокольный звон голос Армандры; теперь она говорила по-английски.

— Нортан, немедленно прекрати! Тебе должно быть стыдно за такое обращение с человеком, который так доблестно сражался против волчьих воинов Итаквы. А тебе, — она обратила разгневанный взгляд ко мне, — не подобает нападать на человека, войско которого спасло всех вас от гибели!

— Я всего лишь ответил ударом на удар, — сказал я; мне очень не понравился ни этот выговор, ни то, что я не знал, как лучше на него ответить.

— Мой брат никогда и никому не позволяет себя бить, — раздался у меня за спиной нежный, но дрожащий от гнева голосок Трейси. Нортан в это мгновение как раз вступил на палубу. — Военачальнику надо радоваться, что он вообще выжил!

Я не мог не улыбнуться отважному порыву сестры и ее вере в меня. Заодно я заметил, что Армандра тоже улыбнулась Трейси, а когда она сказала: «Твой брат?» — ее улыбка сделалась вполне видимой. «Я могла бы догадаться…»

— Выходи биться! — перебил ее яростный гортанный рев Нортана. Он стоял передо мною, пригнувшись в боевой стойке, с налитыми кровью глазами, крепко сжимая в огромном белом, словно бескровном, кулаке свой чекан.

— Нортан! — повысила голос Женщина Ветров. — Я же сказала…

— Но Армандра, он отказался преклонить перед тобой колени и ударил меня голой рукой, когда я справедливо наказывал его! Этого пса следует…

— Он ударил тебя не исподтишка, а совершенно открыто, когда ты не мог этого не ожидать, и удар был более чем серьезным, — не без сарказма сказала Армандра. — А когда ты собрался пустить в ход оружие, он не взялся за свое, хотя — она указала на пистолет, торчавший у меня за поясом, — с ним он убил бы тебя в одно мгновение.

Еще несколько секунд мы, все трое, стояли неподвижно в безмолвном противостоянии. В конце концов Женщина Ветров воскликнула:

— Хватит! Все мы теряем время, а ведь никто не знает, когда Итакве вздумается вернуться на Борею. — Она, как мне показалось, неожиданно нервным движением прикоснулась к висевшему на шее медальону. — Пора отправляться. Я вызову ветер, который доставит нас домой, на плато.

Нортан хранил прежнее мрачное выражение, но, прежде чем Армандра договорила фразу, он вскинул голову и потянул ноздрями воздух.

— Слишком тихо, — прогудел он. — Армандра, неужели ты не видишь, что замышляют черти Итаквы?

— Нет, не сейчас. — Она покачала головой. — Мне нужны силы, чтобы вызвать ветер. Сегодня пришлось тяжело поработать.

С этими словами она прошла на самое острие полубака и остановилась с высоко поднятыми руками, очень похожая на носовую фигуру корабля, сработанную гениальным скульптором. Как только она приняла эту позу, огненные волосы зловеще взвились вокруг ее головы, подхваченные легкими порывами ветра, которые тут же принялись играть с меховым воротником ее шубки. Буквально в следующий миг бессильно висевшие огромные паруса начали надуваться. За нашими спинами, далеко за усеянной жатвой смерти белой равниной, над мерзлой землей взвилась и понеслась к нам, поднялась на ходу в воздух, ввинчиваясь в ничто, добрая сотня снежных дьяволов. А потом явился ветер, запел одним хором с застонавшими вдруг снастями, заскрипевшими напрягшимися мачтами, и мы тронулись с места, покачиваясь на шуршавших по снегу лыжах, которые несли корабль военачальника Нортана в его берлогу, расположенную у основания плато. Корабли, выстроившись стрелой, бодро скользили по снегу, и ветер, вызванный Армандрой, неуклонно уносил их прочь от места только что закончившейся битвы.

Ярдов через сорок тоннель, по которому мы углублялись в базальтовые кишки плато, влился в галерею, от которой ответвлялось множество ходов. Над входом в каждый из этих штреков красовался высеченный в камне символ. Унтава указала на один из них — не то острие стрелы, не то вытянутое перевернутое сердце. Тем, кто запомнит все эти символы, будет совсем не трудно найти в пещерном лабиринте нужную дорогу.

Проходы освещались светильниками, каменными чашами с каким-то маслом, закрепленными на деревянных полочках, которые были вделаны в стены через каждые пятьдесят футов. Огонь испускал резкий, но не очень неприятный запах. На ходу я сунул палец в одну из чаш, понюхал маслянистое вещество и нерешительно лизнул. Никаких сомнений — нефть, сдобренная какой-то липкой сладковатой присадкой. Это меня поразило. Куда вероятнее было обнаружить в светильнике животный жир. И где же обитатели Плато берут нефть?

Этих обитателей, занятых какими-то своими делами, мы встречали на пути поодиночке и группами. Все они приветствовали нас с неожиданной симпатией. В большинстве это были эскимосы и индейцы, но встречались и представители других рас — монголоиды, белые европейцы и белые американцы. Встречные, попадавшиеся нам в коридорах, неизменно отступали в стороны, уступая проход. Унтава объяснила, что слух о моем столкновении с Нортаном успел широко распространиться и был встречен всеобщим одобрением. Судя по всему, надменность и грубость вождя не прибавляли ему популярности.

Пройдя самое меньшее по трем галереям и миновав перекрестки с несколькими крупными тоннелями, мы в конце концов оказались в самой большой из виденных нами до сих пор галерее. Здесь в стене, между входами в горизонтальные тоннели, были прорублены ступени, ведущие куда-то вверх. Пока мы карабкались по двум широким лестничным пролетам, я обратил внимание, что каждый поворот делался под прямым углом, и теперь мы двигались обратно, к наружной стене скального массива, обращенной к белым заснеженным просторам равнины, где, несомненно, все еще виднелись следы недавней битвы.

Я сказал об этом Джимми Франклину.

— Да, — ответил он, — наши апартаменты находятся как раз на внешней стене. Унтава уже сказала мне, что нам сильно повезло — у нас будут просторные, светлые, удобные комнаты с видом на все пространство перед плато. А комната Трейси вообще замечательная. Вся отделана резьбой и завалена мехами. Похоже, Трейси, что ты произвела на Армандру изрядное впечатление.

— Далеко еще до наших комнат? — спросил Уайти. — Нога чертовски болит.

— Уже почти пришли, — успокоил его Джимми.

Как раз в этот момент откуда-то спереди до нас долетел запах доброй горячей еды. Я же вдруг почувствовал, что страшно голоден.

— Джимми, — сказал я, — будь добр, спроси у Унтавы, какую пищу они здесь едят. Сдается мне, что у них должно быть плоховато с овощами. Вообще, если судить по тому, что мы видели до сих пор, они должны бы питаться одним мясом. Но ведь это невозможно, на одном мясе долго не проживешь!

— Еще как проживешь, — возразил он. — Эскимосы на старушке-Земле всегда питались мясом — одним только мясом, — притом сырым! Ну, и рыбой, конечно. Между прочим, само слово «эскимос» означает, в переводе с одного из индейских языков, «тот, кто ест сырую рыбу». Да и все индейцы-северяне живут в основном на мясе. Им перепадают изредка фрукты и ягоды, и все же их рацион на девяносто процентов состоит из мясного, и они прекрасно на этом живут.

Уайти шумно принюхался.

— Джимми, ты меня убедил. Если то, что я чую, наша еда, остается лишь надеяться, что на вкус она будет так же хороша, как и на запах.

Мы миновали плавный изгиб тоннеля, и в коридор хлынул естественный свет, при котором мы разглядели по обе стороны штрека занавешенные входы в пещеры. Тоннель здесь закончился, и мы увидели, что свет падает сквозь прямоугольные окна, пробитые в тупиковой стене. Унтава жестом подозвала нас к окнам и предложила выглянуть наружу.

Мы находились футах в семидесяти над белой равниной, которая с очень плавным, почти незаметным уклоном уходила к зловещей пирамиде; ее расплывчатый силуэт даже здесь, с такого расстояния, омрачал весь вид. Само зрелище этого алтаря злобы наполнило меня тем тревожным чувством, какое испытываешь, когда видишь треугольный черный плавник, рассекающий манящую голубую воду.

— Номера с живописными видами, — констатировала Трейси. — Но еда-то где?

Унтава провела нас через один из скрытых занавесками входов, за которым оказалась просторная пещера. Она не примыкала к наружной стене и освещалась свечами, закрепленными в большом мраморном канделябре, стоявшем на столе. К слабым огонькам свечей присоединялась игра языков пламени, которые вырывались из металлической решетки, вделанной в пол в дальнем конце комнаты, и со спокойным урчанием скрывались в такой же решетке на потолке.

Я совершенно не ощутил перемены температуры — тело оставалось таким же холодным, каким его сделал Итаква, — а вот Трейси откровенно обрадовалась теплу. Она порывисто сбросила обе парки и потянулась всем телом.

— А скажи-ка, Джимми, — спросила она, — неужели все они живут в таких условиях?

Действительно, в этой пещере ничего не напоминало о строгом аскетизме, отличавшем все переходы, по которым мы добирались сюда. Стены прятались под роскошными драпировками в безошибочно узнаваемом стиле североамериканских индейцев, пол был сплошь устлан мягкими шкурами, а любую каменную поверхность, остававшуюся на виду, украшали резные узоры, тоже в традиционном духе. Правда, орнаменты настолько переплетались между собой, что установить традиции, к которым они принадлежали, было бы очень непросто.

Унтава откровенно радовалась тому, что обстановка произвела на нас впечатление. Она села вместе с нами за стол. В каменных мисках исходило паром нарезанное аппетитными ломтиками мясо. Я с изумлением увидел на столе два овощных блюда, не считая грибов, которые на стоявшем посередине блюде окружали здоровенный кусок мяса, очень похожий на баранью ногу. За столом было предусмотрено пять мест, перед каждым из которых лежал агатовый брусок с изрядной выемкой и стоял кубок с каким-то экзотическим напитком.

За едой Джимми и Унтава продолжили беседу. Я же не стал тратить время на разговоры. Не помню, чтобы я когда-либо еще хоть раз в жизни так наслаждался едой. Когда мы все же покончили с пищей и запили ее прохладной подслащенной чем-то водой из кубков, Джимми вкратце пересказал нам содержание разговора.

— Я спросил ее насчет огня, который горит в углу, — он кивнул на мерцающий столб пламени. — Сказал, что не вижу смысла отапливать плато, когда никто, похоже, из живущих здесь, не нуждается в тепле. Оказалось, что внутренние полости отапливают не для тепла, а исключительно для того, чтобы они не промерзли и не заполнились льдом. Сдается мне, что сейчас погода здесь довольно мягкая.

Она говорит, что все жилые пещеры отделаны примерно так же, как и эта. Наши личные пещеры она сейчас нам покажет. Я спросил, сколько народу живет в этой горе, — они называют всю скалу с пещерами плато. Она сказала, тысяч двадцать и…

— Двадцать тысяч? — перебил я. — Но откуда же они взялись? Не могут же они быть туземцами Бореи!

Джимми дернул головой.

— Теперь они, полагаю, самые настоящие туземцы, но их предки, бесспорно, явились сюда с Земли — с чего бы, в ином случае, они стали бы называть ее Материнским миром? Их, как и нас, приволок Итаква. История их уходит на тысячи лет в прошлое, в те времена, когда народы Земли еще не знали письменности. А вот размножиться здесь по-настоящему им так и не удалось из-за постоянных войн с Детьми Ветров, верными подданными Итаквы. Лишь в последнее время, после того как Армандра повзрослела, народ Плато начал иногда брать верх над теми, кто поклоняется Шагающему с Ветрами.

На сегодня здесь, в пещерах под плато, их около двадцати тысяч, а места хватит, чтобы разместить в десять раз больше народу. И в свободное время каждая семейная или боевая группа занимается обустройством жилых пещер, казарм и стойл для будущих семей и армий — для будущих поколений. На протяжении многих веков естественная пещерная система под плато дополнялась и усовершенствовалась. Вся внешняя стена горы — это крепость с сотнями наблюдательных пунктов и потайных ходов, через которые воины и их медведи могут делать вылазки во время осады.

— Осады? — повторил за ним Уайти. — Ты имеешь в виду, что Итаква и его банда пытаются забраться сюда?

Унтава кивнула и, не дожидаясь, пока Джимми переведет вопрос, ответила:

— Да, когда Итаква сам ведет против нас своих людей, нам приходится укрываться за стенами плато. Иначе верная смерть. Лишь храбрейшие отваживаются выходить наружу и оборонять стоянки кораблей и входы в тоннели.

— А что Армандра? — спросил я. — Она тоже сражается вместе с воинами, как это было сегодня?

Миндалевидные глаза девушки широко раскрылись, она непроизвольным движением поднесла руки к груди.

— Нет, Лорд, только не в тех случаях, когда Итаква шествует по ветрам! Ведь всю войну против жителей плато он ведет для того, чтобы поймать ее и вернуть назад. Да, она его дочь, но она восстала против его тирании и давно сопротивляется ему.

Она не успела договорить, как я понял, насколько взволновал ее мой вопрос. Сама мысль о том, что Итаква и Дети Ветров могут захватить Армандру, была настолько страшна, что не подлежала обсуждению. Унтава поднялась с места.

— Пойдемте, я покажу вам, где вы будете жить и где моются. А ты… — она повернулась к Уайти, — я займусь твоей ногой. Выспитесь, отдохнете, а потом предстанете перед Советом старейшин.

И мы вымылись и отправились спать. Я, в обществе обоих своих товарищей, наскоро ополоснулся горячей водой в большой лохани, выдолбленной в каменном полу. Трейси мылась в отдельной бане, поменьше, расположенной в отведенной ей просторной и роскошной комнате, которую обогревало что-то вроде гипокауста. Вода в ваннах сменялась самотеком. Ее получали из снега и льда, которые таяли в верхней части плато, под его «крышей», потом она стекала ниже, нагревалась при помощи нефтяных обогревателей и поступала в ванные комнаты. Оттуда же, переливаясь через край, уходила в недра плато, где вращала колеса в мастерских.

Моя спальня, хоть и небольшая, не уступала другим богатством отделки и обстановки, а также имела прорубленное в толстой стене квадратное окно, выходившее на все те же белые просторы. Я вытянулся навзничь поверх груды мягких шкур толщиной в добрый фут и тут же провалился в глубокий, без сновидений, сон, какой бывает только после полного изнеможения.

…И почти сразу же проснулся от настойчивого прикосновения ладони Унтавы. Я чувствовал себя свежим и бодрым, словно заново родившимся, и сознавал, что проспал немалое время.

— Вставай, вставай! — тормошила меня Унтава. — Вас ждут на Совет старейшин. Армандра уже там. Она собирается смотреть… смотреть… — Девушка запнулась, видимо, не зная подходящего слова. — Она смотрит, что происходит далеко… Я не знаю, как это будет на твоем языке…

— Скажи мне, Унтава, — произнес от двери Джимми Франклин. — Скажи на нашем родном языке. — Они быстро обменялись несколькими репликами, пока я надевал меховые унты, а потом Джимми сказал: — Вероятно, Армандра наделена способностями к ясновидению. Она может мысленно видеть то, что происходит вдали, здесь на Борее. Но видеть ей удается только то, к чему лично причастен ее отец.

Застегнув тяжелую пряжку ремня из шкуры с мехом, я повернулся к Унтаве.

— Ты хочешь сказать, что Итаква вернулся на Борею?

Она кивнула.

— Он в своем святилище. Армандра хочет, чтобы ты получше узнал своего врага. Она будет говорить с Советом старейшин после того, как увидит все, что захочет. Не задерживайтесь, вас ждут.

Мы вышли в тоннель, где к нам почти сразу же присоединилась Трейси, одетая в меховые брюки, великолепную меховую куртку с высоким воротником и унты совершенно изумительной работы. Она будто светилась изнутри. Последним появился Уайти. К моему изумлению, он почти не хромал. Не знаю уж, какими методами здесь лечили раны, но действовали они, судя по всему, очень эффективно.

Затем, под предводительством Унтавы, мы направились по пути, обозначенному хорошо знакомым всем нам символом — пятиконечной звездой! — в Зал Совета старейшин. На пути в добрых полмили мы, конечно, карабкались по высоким каменным лестницам и прошли через дюжину больших галерей. В конце концов мы уперлись в тупик — широкий тоннель заканчивался гладкой стеной с прорубленной в ней огромной дверью, над которой красовалась высеченная в камне все та же пятиконечная звезда. Зал старейшин.

Когда мы оказались футах в пятидесяти от входа, через него довольно бодрым шагом проходили трое индейцев, облаченных, как мне показалось, в наряды при полном наборе церемониальных регалий. Джимми посмотрел им вслед и тяжело вздохнул.

— Вожди черноногих, чинуков и нутки, самых северных из северо-западных племен. Вот так они выглядели лет двести назад! Похоже, Итаква действительно не заходил в своих странствиях намного южнее канадской границы.

— Пошли! — прошипела Унтава, решительно направляясь к двери. — Мы должны войти последними, но так, чтобы нас не пришлось долго ждать.

Мы последовали за нею и оказались в просторной пещере, а может быть, в зале, ярко освещенном горящими факелами. Прежде всего мне бросился в глаза богато украшенный мехами резной трон, стоявший точно в центре, на каменном возвышении, куда вели массивные ступени, тоже сплошь покрытые резьбой. На троне, положив белые ладони на каменные подлокотники, сидела Армандра. Роскошный лисий жакет не скрывал медленного, размеренного движения ее груди.

Она пребывала в состоянии, напоминавшем глубокий транс; прямо перед ее лицом неподвижно висел на золотой цепи, прикрепленной к высокой, загибавшейся вперед над ее головой верхушке спинки трона, тот самый золотой медальон, который я видел у нее на шее. Неподвижно? Пожалуй, что и нет. Я не мог разглядеть четких очертаний медальона — его диск словно расплывался. И он медленно, очень медленно поворачивался на своей цепочке.

Еще одной характерной особенностью Зала старейшин была тишина. Хотя амфитеатр из поднимавшихся от площадки к стенам каменных скамеек был заполнен почти целиком, безмолвие не нарушал ни единый шепот. Или в этом я тоже заблуждался? Да, именно так: я все же уловил приглушенный звук завывания ветров, гулявших где-то очень далеко, а исходил этот звук из медленно поворачивавшегося на цепочке трясшегося мелкой дрожью медальона!

Медальон гудел и вибрировал, откликаясь, пусть очень тихо и слабо, на рев и рокот ветров, бушевавших очень далеко, за гранью вселенной. Он раскачивался прямо перед глазами Армандры, и она слышала его голос. Я же инстинктивно знал, что этот голос рисует для нее картину — что она видит то, что слышит.

Но тут Унтава привстала на цыпочки и, настойчиво шепча что-то мне в ухо, схватила меня за руку. Она указывала, куда мы должны сесть — расположившиеся на нижнем ряду подвинулись, освободив для нас несколько мест. Я встряхнул головой и несколько раз моргнул. Зрелище пребывавшей в трансе Армандры чуть не загипнотизировало меня самого.

Я направился следом за друзьями и Трейси на места, явственно ощущая, что на меня обращены взгляды всех присутствовавших в зале. Чуть ли не четыре тысячи глаз настороженно впились в новоприбывших. Не успели мы сесть, как Унтава поспешно взбежала на ступеньки. Она замерла по правую руку от Армандры и после чуть заметного промедления подалась вперед и пристально всмотрелась в чеканные царственные черты белого лица. Потом она опустилась на колени и склонила голову — приближенная фрейлина богини.

Между тем тишина в Зале старейшин делалась все плотнее. Хотя, может быть, это нарастали гул и рокот, разносившиеся от подвешенного медальона. Они, чем бы ни были на самом деле, воспринимались как шепот призраков ветров, проносившихся по залу. Действительно, это могли быть только призраки, ибо, хотя их приглушенное буйство с каждой минутой слышалось все явственнее, нас не касалось ни единое дуновение потревоженного воздуха, и язычки огней над факелами стояли неизменно ровно. Теперь и я почувствовал, что порывы ветра были лишь иллюзией, как оказывается иллюзией грохот волн, который слышишь в приложенной к уху ракушке, — иллюзией, усиленной полной тишиной многолюдного собрания.

Поэтому подобный чистому звону золотого колокольчика голос Армандры, врезавшийся в этот призрачный шепот потусторонних ветров, встряхнул меня, как удар электротока! Когда она заговорила, по моему загривку пробежали мурашки, а все головы вдруг повернулись в нашу сторону. Женщина Ветров говорила по-английски — несомненно, чтобы мы могли ее лучше понять, — и мы сразу выросли в глазах всех присутствовавших.

— Итаква стоит на своем алтаре, — сообщила Армандра голосом, который, если не считать неотъемлемого золотого звона, был настолько лишен эмоций и даже каких-либо интонаций, что, казалось, мог бы принадлежать самой Смерти. — Он вернулся от своих мрачных медитаций на лунах Бореи и теперь ждет дани, которую не получит, ибо мы вырвали из самых зубов его волчьих воинов и девушку, к которой он вожделел, и мужчин, души которых он стремился заполучить.

— Вот он, там… — Ее рука — пришедший в движение алебастровый слепок, — чуть дрожа, жутковатым жестом указала через зал в никуда. Глаза ее все так же были закрыты, а волосы — живое пламя — странным образом шевелились и понемногу расправлялись ореолом вокруг головы. — Вот он, стоит на своем ледяном пьедестале — мой отец! — Последнее слово сорвалось с ее уст кубиком золотого льда и, казалось, рассыпалось в воздухе просторного зала на ледяные осколки.

Руки Армандры упали и вновь неподвижно застыли на резных подлокотниках трона, в волосах же продолжали играть медные вихри.

— А они, его жрецы, пресмыкаются в кругу тотемов, огрызаются между собой, как побитые волчата, и каждый пытается перевалить вину с себя на других. За тотемами ждут Дети Ветров. Итаква созвал их со всех концов белых равнин, чтобы они увидели его правосудие. А правосудие воспоследствует, поскольку он приказал, а его приказ не выполнили, и его голод остался неутоленным. И как же богу воспринимать столь откровенное пренебрежение?

Но постойте, в кольце тотемов всего шесть человек. Верховного жреца нету…

A-а, вот теперь я вижу его! — Она немного наклонилась вперед; было видно, как напряглись ее пальцы, вцепившиеся в подлокотники. — Вижу, как этот кричит и отбивается, пока его волокут из дыры, куда он забился, к алтарю его властелина. Он пресмыкается, просит, умоляет, этот так называемый жрец, дерзнувший угрожать мне и проклинать меня, а Итаква, мрачный до черноты, возвышается над ним на своей ледяной пирамиде. Вот этот низкий червяк обвиняет своих подручных, и те пытаются укрыться, страшась гнева Шагающего с Ветрами. Но Шагающий с Ветрами холоден и спокоен.

Вот верховный жрец падает на колени, тычется лицом в снег и рыдает, пытаясь убедить Итакву в том, что он ни в чем не виноват, что все дело испортили младшие жрецы. А те уже объединились, все шестеро, встали вокруг Жакова и сами дружно обвиняют его.

— Смотрите! Игра окончена! Он пытается бежать!.. Его поймали, повалили!.. И теперь… теперь в действие вступает сам Итаква!

Я нисколько не сомневался в том, что все присутствовавшие в зале хоть с пятого на десятое понимают английский: почти все головы находившихся в этой огромной пещере (и моя в том числе) дернулись, как только Армандра произнесла эти слова. Я ощутил, что все дружно пошевелились; острое внимание каждого было приковано к Армандре. И все мы дружно ахнули, увидев, как ее лицо вдруг изменилось.

Ее щеки, ее высокий лоб и сомкнутые веки, казалось, озарились алым отблеском, сходным с медным пламенем волос. Медальон ярко сверкнул, и его движения на цепочке сделались более резкими и размашистыми, а гул и рокот явственно слышными. Армандра еще больше подалась вперед, ее лицо чуть ли не касалось теперь вращавшегося диска. Ее пальцы, словно когти, впились в подлокотники трона. Куда и делась та бесстрастная, как смерть, маска, которую она только что носила. Ее место занял ужасающий череп, скалившийся из-под безумно развевавшихся пылающих волос.

Именно такого момента я и дожидался, чтобы попробовать проникнуть в сознание Армандры. О да, у меня не было ровно никаких сомнений в том, что она пребывала в самом настоящем трансе, равно как и в том, что она действительно дочь Итаквы, — но раз последнее верно, то она человек лишь наполовину, отпрыск демона или бога из мифического Круга Ктулху; в этом случае я должен был, по меньшей мере, уловить силу и направленность ее ментального излучения.

Что касается причины, толкавшей меня на такой поступок, — я видел в этом создании в образе женщины глубокую загадку и не мог закрыть глаза на этот вызов. Я не единожды представлял себя в качестве тайного соглядатая. Если она и в самом деле сосредоточена настолько глубоко, насколько это мне казалось, то она не заметит моего присутствия. Вспоминая сейчас о своей дерзости…

Я осторожно потянулся сознанием к ней и в тот же миг оказался поглощен! Она представляла собой вихрь сконцентрированной ментальной энергии, который втянул меня в себя, как паук высасывает кровь своей добычи. Я не мог ни сопротивляться, ни отступить. Я сделался ее частью, слышал то, что она слышала, и видел то, что она видела. Ее мощь была настолько велика, что моя жалкая энергия оставалась в этом ментальном вихре совершенно незаметной.

Физически я сидел на каменной скамье между Трейси и Джимми Франклином, но мое сознание было подобно мотыльку, затерявшемуся в космосе души Армандры. Я несся вместе с нею на крыльях чудовищных ветров и смотрел вместе с нею на разворачивавшуюся вдали драматическую сцену…

«Теперь в действие вступает сам Итаква!»

Эти слова, казалось, повторялись снова и снова, разносились вдаль и, возвращаясь, отдавались в моем сознании. А потом внезапно остался только ветер, ветер, печально овевавший белые просторы и приносивший с собой приглушенный расстоянием вой перепуганных волков. Вероятно, волки чувствовали, что Итаквы, Твари, Шагающей с Ветрами, должно страшиться все живое!

Потому что теперь я видел его, переполненного гневом, стоявшего на вершине пирамиды-алтаря, и видел, как шестеро жрецов прыснули в стороны, как муравьи, когда монстр ступил на обледенелую землю внутри кольца тотемов. Ах, отнюдь не человеческими ступнями Шагающий с Ветрами попирал утоптанный снег. Его широченные перепончатые ступни казались большими даже для громадного тела, к которому были прикреплены и которое сейчас на полторы головы возвышалось над ледяным алтарем.

Обреченный гибели Жаков, безумец, попавший сюда из России, бежал очертя голову, бежал, высоко задирая ноги, с налитыми кровью глазами, чуть ли не роняя пену с прыгающей челюсти. Бежал от поступи своего ужасного хозяина.

Содрогаясь от неподдельного ужаса, я вдруг ощутил, что жажду крови русского, изнываю от стремления видеть его простертым на земле и растоптанным! До меня тут же дошло, что хочет этого вовсе не Хэнк Силберхатт, а Армандра. Я стал частью Армандры, и на меня действовали ее эмоции и ее желания, оказавшиеся куда сильнее моих. И, как ни парадоксально, она вовсе не была лишена человеческого сострадания, напротив, оно было сильным. Я чувствовал его, как пульс мощного сердца. Но, увы, сострадание проигрывало в схватке с нечеловеческой стороной ее натуры, непостижимо чуждой омерзительной жестокостью, которую она унаследовала от отца. Жаков же был ее врагом.

Я придвинулся ближе к ужасной драме, разыгрывавшейся на снежной равнине. Борис Жаков с лицом, искаженным безумным страхом, выбегал из круга тотемов. Он был — совсем недавно — верховным жрецом Итаквы и имел власть над жизнью и смертью Детей Ветров. Он успел изучить своего господина и точно знал свою недолгую судьбу. И, возможно, именно знание незавидной судьбы всех последователей Итаквы и свело русского с ума. Увидев его участь, я подумал, что и сам вполне мог бы спятить, столкнувшись с таким.

Но даже оцепенев от ужаса и всеми фибрами души сочувствуя несчастному безумцу, я чувствовал как меня раздирало от стремления присоединиться к этой погоне. Ведь Армандра была Хэнком Силберхаттом, а он был всего лишь крохотной частицей Армандры, и мы с нею вдвоем успели кануть в неуправляемый вихрь кровожадности!

Я запомнил ее лицо, каким оно было, когда я в последний раз взглянул на него: озаренная изнутри своим собственным адским пламенем маска черепа, увенчанная живущими самостоятельной жизнью пылающими волосами, белые зубы, сверкающие из-под оттянутых губ. Теперь же я вновь увидел это лицо, но уже с открытыми глазами.

Там, где прежде сияла лишь изумрудная зелень морских глубин, теперь полыхали карминовые ямы; эти глаза горели энергией нездешних солнц, а откуда-то, как приглушенная музыка, служащая фоном беседе, снова донеслось согласованное аханье двух тысяч глоток.

Зал старейшин! Я изо всех сил старался освободиться от магнетического притяжения сознания Армандры, и мне почти удалось вернуться в огромную пещеру, спрятанную во чреве плато, но тут меня снова выдернуло на воображаемый наблюдательный пост над капищем Итаквы.

В то же мгновение, как будто мое сознание еще недостаточно запуталось в этом коловращении, я почувствовал, как что-то изменилось — в нехорошую, очень нехорошую сторону! Я был теперь частицей не только Женщины Ветров, но и чего-то гораздо большего и совершенно, беспредельно чуждого.

Итаква-Армандра-я пересек черту из массивных тотемов, сломав их, как спички, протянул руку, подхватил бессвязно вопящего сумасшедшего с заснеженной земли и вздернул его высоко в воздух. Затем он-мы подбросил его в небо, куда тот взлетел, раскинув руки и ноги так, что сделался похож на покалеченную птицу, и подхватил, прежде чем жертва грянулась оземь.

Потом мы расхохотались — Итаква-Армандра и я, — расхохотались от нахлынувшей Мальстремом благодушной радости, которая, как я точно знал, могла разрядиться лишь проявлением еще более жуткой жестокости.

Я сопротивлялся нечистой радости, завладевавшей мною, пытался высвободиться из ее хватки, пока она не переросла в ожесточенную, безумную ярость. Но с тем же успехом я мог бы пытаться голыми руками сбить наземь ветер. И Армандра тоже сопротивлялась — человеческая часть ее натуры храбро, но безуспешно пыталась вырвать всю ее сущность из-под смертоносного обаяния ее кошмарного родителя.

Физически я оставался Хэнком Силберхаттом, сидевшим между своей сестрой и другом в Зале старейшин, ментально же — телепатом-наблюдателем, невидимым лазутчиком, частью души Армандры. Но поскольку она, в свою очередь, оказалась затянута в ид Итаквы, я сделался и его частью. Частью невообразимого ужаса, который он готовил для Бориса Жакова.

Шагающий с Ветрами, Армандра и я смотрели сквозь алчные карминовые дыры, сквозь усыхающую зеленую глубь океана, сквозь конвульсивно мигавшие голубые щелки, как он-она-мы поднял Жакова прямо к его-ее-моему лицу, где тот вопил и пытался что-то бессвязно выкрикивать, пока Итаква-Армандра-я коротко, но пристально всматривался в него.

А потом, в следующее мгновение, все кончилось. «Мы» откинул назад нашу ужасную башку и поднял продолжавшего орать и отчаянно биться русского высоко-высоко над головой. Над тысячами собравшихся подданных Итаквы, напряженно следивших за происходившим, раскатился вскрик ужаса, соперничавший со скорбным стоном ветра. Хотя нет, они могли и не смотреть — ведь все это они уже видели, и не раз. Они все как один повернулись и пустились наутек, даже шестеро малых жрецов, оговоривших Жакова, из-за которых он оказался в своем нынешнем положении, — у самых врат ада! Да, у врат ада в виде глаз Итаквы — в один из которых он-она-я закинул бьющееся в конвульсиях тело безумного русского!

Сдавленный поначалу крик, перешедший в истерический, разрывающий связки вопль, оборвался, когда из подергивавшегося круга, окаймлявшего зияющий кратер, как лавовые бомбы из вулкана, фонтаном взлетели вверх карминовые искры — и Жакова не стало.

Я почувствовал кое-что еще. Нечто такое, чего не смогу, даже не стану пытаться описать в деталях, разве что скажу, что это было, скорее всего, всплеском отвратительного удовлетворения Итаквы…

Некоторое время Шагающий с Ветрами угрюмо созерцал разбегавшиеся орды своих подданных, а потом повернулся и зашагал по невидимой воздушной лестнице обратно на свое место на вершине пирамиды-алтаря. Там он встал, уперши руки в боки, цепко держась огромными ступнями за склоны ледяной горы, и по мере того, как его гнев стихал, я чувствовал, что освобождаюсь от непреодолимого притяжения его подсознания. Я начал удаляться, отступать вместе с Армандрой из всепереваривающего ментального желудка Шагающего с Ветрами.

…И в этот момент он увидел нас! Нет, он увидел ее, только Армандру, поскольку моя ничтожная сущность была слишком незначительной. Я называю это сущностью, так как теперь понял, что меня опутало не простой мысленной сетью, и, значит, я попал не в телепатическую ловушку. В конце концов, я ведь уже заглядывал в сознание Итаквы без каких-либо подобных последствий. Но сила Армандры, позволившая присутствовать при событиях, происходящих вдали от нее, и наблюдать за ними, представляла собой нечто большее, нежели простая телепатия; это была истинная экстрасенсорика, первичная сила самой ид. Ка Армандры — и мое тоже — лишь на краткое мгновение сделалось частью ее страшного отца, но теперь, когда мы почти сумели освободиться…

Мы с Армандрой стремительно удалялись в сторону плато. Все находившееся в поле зрения — и монстр, и пирамида, на вершине которой он стоял, — стремительно уменьшалось, но Итаква так же стремительно повернул голову и поглядел нам вслед, и его пылающие глаза сверкнули узнаванием. Он протянул свою чудовищную психическую руку к Армандре и снова швырнул ту самую сеть, от ячеек которой она сумела увернуться перед тем, как он узнал о ее присутствии здесь. Но теперь, увы, он знал, что она здесь, и она снова попалась.

Армандра попалась, и я вместе с нею, и я решил, что этот момент ничем не хуже любого другого, чтобы обозначить свое присутствие, на сей раз телепатически, как я и намеревался сделать с самого начала.

— Армандра! — мысленно крикнул я. — Не поддавайся ему! Ты не должна сдаваться. Я здесь, чтобы помочь тебе. Вместе мы справимся с ним!

— Что? — воспринял я прикосновение недоверчивой мысли Армандры. — Кто ты, предлагающий мне помощь, и как… — на этом контакт прервался.

Итаква в конце концов увидел и меня, но слишком поздно. Нечто, бурлящее, как крепкая кислота, коснулось моего сознания, коснулось сознания Армандры, а затем прожгло насквозь само существо Итаквы. Он покачнулся на своей пирамиде. Он отдернул от нас свои загребущие ментальные и психические лапы и наглухо захлопнул ставни своего чуждого ид, своей психики, своего сознания, отрезав нас от себя. Нет, отрезав себя от нас! И мы влетели в наши тела, остававшиеся в Зале старейшин.

Я лежал, распростершись на каменном полу, Трейси и Джимми пытались поднять меня на ноги. Я покачал головой и встал сам, отметив, что зал почти пуст — в нем оставались только кучка стариков в роскошных одеждах, мои спутники, Унтава и…

Увидев, как Унтава помогает Армандре спуститься по ступеням с постамента, я шагнул вперед. Индианка бросила на меня строгий взгляд, предупреждавший, что сейчас не время подходить к Женщине Ветров. Но, как сразу же выяснилось, она ошиблась.

Прекрасное лицо Армандры казалось измученным, даже изможденным. Приблизившись, она подняла заметно дрожащую руку и повернулась ко мне.

— Как тебя зовут, мужчина из Материнского мира?

— Хэнк, — ответил я. — Хэнк Силберхатт.

— И это был ты?..

Я кивнул.

— Да.

Она подалась вперед и всмотрелась в мое лицо.

— А в самом конце… что там было такое, что ужалило мое сознание, обожгло Итакву и заставило его отпустить меня?

— Может быть, это? — спросила Трейси, приподняв один из пятиконечных звездных камней, прятавшихся от посторонних взглядов у нее на груди под меховым одеянием. — Хэнк, когда ты крикнул, призывая Армандру сопротивляться ее отцу, я, не думая, словно инстинктивно, схватила камень и подняла у тебя перед глазами. Ты тут же вскочил и рухнул на пол, а Армандра чуть не упала с трона. — Трейси осеклась и тревожно взглянула на окружавших нас старейшин, которые поспешно отступили на несколько шагов, подальше от каменной звезды. Я тоже шагнул назад вместе с ними.

Глаза Армандры округлились. Она указала трясущейся рукой на могущественный символ древних богов, покачивавшийся на конце цепочки, которую Трейси все так же держала в руке. Потом неуверенными шагами, опираясь на Унтаву, отступила.

Старейшины, их было десять, снова приблизились, и один из них поднял руку. Прежде чем я успел сказать хоть слово, он прикоснулся вытянутым пальцем к звезде и сразу же отдернул руку. Кожа на кончике пальца почернела и вздулась пузырем. Быстро согнав с лица гримасу боли, он повернулся к своим коллегам.

— Камень настоящий, и все же, — он вскинул изумленный взгляд на Трейси — девушка невредима!

— Старейшины, я оставлю вас, — уже более твердым голосом произнесла Армандра; все внимание сразу же обратилось к ней. — Но не забудьте, что от меня трудно что-то скрыть. Познакомьтесь с пришельцами, задайте им вопросы, какие сочтете нужными, но не держите их здесь слишком долго. Пока я не решу, к чему лучше всего будет применить их способности, они будут нашими почетными гостями. — Она повернулась к двери и снова приостановилась. — Этот человек… — сказала она, не глядя на меня, — Унтава вернется за ним. Она приведет его ко мне. — С этими словами она, в сопровождении своей камеристки, покинула зал.

Когда за ними закрылась дверь, самый представительный из десяти старейшин пригласил нас к беседе. Он был эскимосом очень древнего рода, суровый старый вождь одного из тех племен, что остались сейчас лишь в легендах их арктических потомков. Сразу объяснив, что очень, очень плохо владеет английским, он изъяснялся при помощи Джимми Франклина и обращался в основном к Трейси.

Я сразу обратил внимание, что старейшины совершенно откровенно (и конечно, не без основания) держатся подальше от нее. И конечно, они захотели узнать, почему она не подвержена действию звездных камней, изображение которых служило народу Плато символом величайшей из известных им благодатных сил. При этом они очень боялись самого предмета, так что нам пришлось рассказать всю историю с самого начала. Когда возникали затруднения, в дело вступал Джимми как переводчик.

Наша история привела старейшин в восторг, они поразились тому, что мы осмелились намеренно выслеживать Итакву, и когда рассказ был окончен, они, поднявшись с мест, наградили нас аплодисментами. А потом самый младший из них, хранивший до тех пор молчание, сказал:

— Позвольте представиться. Я Чарли Такомах. В Материнском мире я принадлежал к народу шауни.

— И прекрасно для шауни говорите по-английски, — ответил Джимми, разглядывая рослого бронзовотелого человека, черты лица которого (пусть и не очень четкие) позволяли безошибочно определить его принадлежность к североамериканским индейцам. — Но ведь Нашвилл и Чаттануга лежат вдали от полярного круга, да и на вид вы куда моложе, чем все остальные присутствующие.

— Джимми, наверно, он такой же, как и ты, — заметил Уайти. — Вырос в резервации и решил, что в жизни можно отыскать и что-нибудь получше. Но, полагаю, что амбиции завели его не в ту сторону.

Старейшина бросил на Уайти одобрительный взгляд и кивнул.

— Да, это случилось двадцать восемь лет назад. Я вернулся с войны домой, в Мемфис, и обнаружил, что все старые предубеждения остаются в силе. Мне захотелось что-нибудь сделать, я решил написать книгу о всех индейских племенах — древних и современных. Отправился на север, отыскал малоизвестные племена эскимосов и…

— Нетрудно предположить, — сочувственным тоном перебил его я. — Итаква обвел вас вокруг пальца. И перенес на Борею.

Чарли Такомах кивнул.

— Несколько дней я прожил с Детьми Ветров, а потом сбежал и оказался здесь. Старейшины решили, что я пригожусь в качестве военного стратега — я ведь был майором пехоты, — и сделали меня советником прежнего военачальника. Пять лет назад должность военачальника, возглавляющего все войска Плато, занял Нортан, а меня пожаловали местом в Совете старейшин.

Насколько мне известно, за последние двадцать, если не тридцать лет к народу Плато присоединилось человек шестьдесят из всех прибывших на Борею. Они очень быстро осваиваются здесь. Конечно, подавляющее большинство из тех, кого Итаква доставляет на Борею, остаются на равнинах. Они просто не осмеливаются бежать. Для пойманных беглецов, — он пожал плечами, — у Итаквы есть собственные методы наказания.

— Ну ладно, а как быть сейчас? — нарушила паузу Трейси. — Нам-то что делать?

— Вы же слышали, что сказала Армандра. Так что на сегодня у нас с вами выбор небольшой. Ну а сейчас я с удовольствием покажу вам плато. Увидите, что это изумительное место. А потом мои коллеги представят Армандре свои предложения. Вряд ли можно ожидать, что от вас потребуют внести какой-то вклад в повседневную жизнь обитателей Плато. Вы, конечно же, совсем не ординарные люди.

Едва он успел договорить, как в зал вернулась Унтава. Трейси наклонила голову, ехидно улыбнулась мне и прошептала:

— Ну, Хэнк, вот и твоя провожатая. Пока она не увела тебя к Армандре, пообещай, что будешь хорошим мальчиком. Я ведь заметила, как ты пялил глаза на Женщину Ветров.

— Знаешь, — ухмыльнулся я в ответ, — пусть ты и хозяйка звездных камней, но, сестренка, еще одна такая шуточка, и я перекину тебя через колено… и сам немножечко прогуляюсь по ветрам!

С этими словами я отправился следом за Унтавой в апартаменты Армандры. Очень скоро выяснилось, что жрица Плато обитает на самом верхнем уровне своих владений. Мы почти непрерывно карабкались по каменным ступеням, даже по винтовым лестницам, устроенным в базальтовых кавернах и колодцах. В конце концов я решил, что мы вот-вот выберемся к оборонительным укреплениям на крыше. И вот, когда мы, судя по всему, были уже совсем рядом с этой крышей, мы оказались в первом из виденных мною коридоров, где имелись вооруженные охранники прямо-таки гвардейского вида.

На протяжении нашего продолжительного подъема разнообразие символов, вырезанных над входами в тоннели или у подножия лестниц, все уменьшалось, но я уже догадался, какой из них указывает дорогу к Армандре: молния. Теперь это подтвердилось: над последним охраняемым коридором одиноко красовалась молния, а за нею, как я увидел издалека, даже стены тоннеля были завешены бесценными мехами.

Двое огромных широкоплечих эскимосов — возле каждого из них лежал в специальной нише, выдолбленной в стене, огромный белый медведь — почему-то оба дружно зевнули, выпрямились и отсалютовали нам зловеще зазубренными церемониальными гарпунами. Здесь уже не было факелов — из окон, прорубленных в плавно изгибавшейся наружной стене, падал естественный свет. Впрочем, слово «окна» может создать ошибочное впечатление: задержавшись возле одного из них, чтобы выглянуть, я обнаружил, что смотрю в шахту, пробитую в каменной стене футов в пятнадцать!

Чем дальше мы шли, тем ярче становился свет; я увидел, что толщина стены уменьшается. Мы вышли на выдававшийся из каменной стены просторный балкон с каменным потолком и железной решеткой. Только отсюда я воочию увидел, что мы действительно находились на большой высоте над бескрайним белым простором. Преодолевая завывавший ветер, я просунул голову между прутьями решетки и выглянул наружу. Не менее чем в двухстах пятидесяти футах подо мною вмерзло в землю каменное основание плато. Вывернув шею, я посмотрел вверх и увидел, что до верхних бастионов остается еще двадцать-тридцать футов, и подумал, что монолитная скала надо мною должна образовывать и потолок покоев Армандры.

Я повернулся к Унтаве.

— Опасное место. Кого-нибудь неосторожного вполне может сдуть отсюда ветром, если сам не вывалится сквозь решетку.

Она кивнула.

— Да, Армандра иногда… гулять… отсюда. Когда хотеть одиночества.

Этими столь наивно высказанными невинными словами юная индианка вернула меня ко всему тому, что я пытался выбросить из головы, направляясь на аудиенцию к той самой женщине, о которой шла речь. Я шел в жилище Армандры, как придворный кавалер мог бы направляться в будуар преждевременно созревшей принцессы, а ведь дело обстояло совсем не так. Армандра была скорее богиней, нежели женщиной, скорее порождением иных миров, нежели человеком, а я — всего лишь мужчиной из Материнского мира.

Пока мы шли по коридору, параллельному периметру плато, Унтава без умолку тараторила, практикуясь в английском языке и, по всей видимости, стараясь как можно больше рассказать мне, но я почти не слышал ее слов: все мои мысли занимала ее госпожа. Мы пересекли балкон, прошли еще футов пятьдесят и оказались перед занавешенным входом, над которым молния была не каменной, как во всех остальных местах, а золотой. Это и был вход в апартаменты Армандры. Унтава первой прошла сквозь портьеры, пробормотав мне что-то на ходу, но я снова пропустил ее слова мимо ушей и прямиком последовал за нею.

Комната, куда мы попали, оказалась немыслимо роскошной, словно взялась из горячечных снов какого-нибудь восточного султана. Украшенная затейливой резьбой, с портьерами на всех проемах, ведущих в соседние помещения, на полу меха такого качества и расцветок, что любой торговец этим товаром из Материнского мира пришел бы в экстаз, белые стены со множеством изящных колонн и арок, сплошь покрытые тонкими арабесками, в арочных нишах — золотые и серебряные украшения, агатовая и мраморная мебель с вездесущей резьбой, тоже застеленная белыми мехами, мягкими, как свежевыпавший снег. Но главное украшение комнаты находилось строго посередине — Армандра, поднимавшаяся нагишом из хрустального бассейна!

Увидев друг друга, мы замерли. Тут и Унтава сообразила, что я вошел в покои ее госпожи, не дожидаясь приглашения. Она обернулась и резко, испуганно вскрикнула; ее миндалевидные глаза округлились, в них сверкали молнии.

— Унтава, успокойся, — произнесла Армандра. — Я уверена, что моему гостю уже доводилось видеть голых женщин. В Материнском мире полно «изумительных» женщин!

Она переступила через край бассейна и завернулась в белый мех, полностью скрывший ее тело. Прежде чем ее ступни исчезли под подолом накидки, я подумал, что они кажутся какими-то странными. Чем именно, я сказать не мог, поскольку успел заметить их лишь мельком. Но было в них что-то… пугающее, что ли? Но все это лишь мелькнуло и исчезло.

— Ну, — добавила она, встряхнув рыжей гривой, с которой во все стороны полетели прозрачные капли, — Хэнк Силберхатт, можешь сесть. Или у мужчин из Материнского мира принято стоять, как статуи, с разинутыми ртами?

Я ответил на это неловкой, растерянной улыбкой и заметил, как в зеленых фиордах глаз промелькнули озорные огоньки.

— Унтава, оставь нас, — обратилась она к девушке. — Когда ты понадобишься, я тебя позову. Ах да… — добавила она, когда та с искренним недоверием на лице направилась к выходу. — Унтава, хоть я и доверяю тебе больше всех, постарайся не говорить никому о том, как этот мужчина некстати поторопился войти сюда. Кое-кто из-за этого пришел бы в ярость. И попробуй проследить, чтобы старейшины не распространялись о нашей беседе. Особенно те, кто находится под влиянием военачальника.

Унтава поклонилась и выскользнула между портьерами. Я присел к изумительно вычурному столику, не смея, впрочем, облокотиться на него, казалось, что, если хоть слегка надавить, он развалится. Армандра расположилась на козетке, вырезанной из целого куска гигантского агата и покрытой меховыми подушками, получше запахнулась в халат, с интересом посмотрела на меня и вдруг спросила:

— Хэнк Силберхатт, у тебя нежные руки?

И снова мой язык будто присох к небу.

— Мои руки?..

— У тебя нежные руки? — повторила она и нетерпеливо нахмурилась. — Они годятся для того, чтобы высушить мои волосы?

— Они могут быть нежными, — ответил я, — когда нужно.

— Отлично. Тогда займись делом.

Я подошел к ней. Она протянула мне большое полотнище ткани и добавила:

— Я знаю, что твои руки могут быть сильными и жестокими — ты ведь сбил с ног этого напыщенного медведя, Нортана. Но полагаю, что они еще и мягкие — как бы ты, иначе, мог обходиться с «изумительными» женщинами из Материнского мира?

Я взял на ладонь прядь мягких волос и начал просушивать их полотенцем, время от времени приостанавливаясь, чтобы повернуть ее голову.

— Твои руки действительно нежные, — сказала она, рассмеявшись и обдав меня зеленым сиянием глаз. — Пожалуй, я сделаю тебя своей… своим горничным и…

Тут я перебил ее. Просто указать ей на то, что мало кто из обычных земных женщин решился бы сказать что-нибудь подобное любому мужчине, было бы глупо. А уж тем более техасцу… Я повернул ее голову и страстно поцеловал ее в губы. Она вскинула руки, ее пальцы скользнули по моей шее и зарылись в волосы у меня на затылке. Мой поступок явно потряс ее, она возмутилась и стала отчаянно сопротивляться. Я же не обращал на это внимания, и вскоре она перестала биться, вонзила ногти мне в кожу и стала пить мое дыхание так же страстно, как я — ее. Это продолжалось лишь несколько секунд! Потом я ослабил хватку, и она отдернулась от меня и отвесила мне такую пощечину, что у меня в голове зазвенело.

— Прекрасная ведьма! — проговорил я сквозь стиснутые зубы. Но тут она предостерегающе вскинула голову, и мне показалось, что в ее глазах промелькнул розоватый отблеск. И без того огромные глазищи расширились еще больше, и все еще влажные волосы словно по собственной воле приподнялись над плечами и зловеще повисли в воздухе. На мгновение она утратила все человеческое, что я видел в ней, и снова сделалась богиней. А потом, как это ни удивительно, она вдруг разрыдалась и поспешно закрыла лицо руками!

Это были самые нормальные слезы женщины, которую неожиданно постигло глубокое душевное и физическое расстройство или разочарование. Слезы женщины, а не существа, наделенного сверхъестественным могуществом. Очень осторожно, так, чтобы остаться незамеченным, я прикоснулся к самому краешку ее эмоций и обнаружил там остров горькой неудовлетворенности, безжизненно застывший в море одиночества.

Тут же мне на ум пришли слова Уайти о том, что Итаква ищет себе спутника. «Ему же чертовски одиноко, — сказал он тогда, — вот так шляться в зазвездных сферах». Насколько истинным могла оказаться эта догадка в отношении человека или получеловека, каким было дитя Снежной Твари, в котором нечеловеческое могущество оказалось запертым в человеческой душе и обрамлено человеческими эмоциями?

С той же осторожностью, сосредоточившись на том, что делал, я позволил своей симпатии протечь по односторонней до этого момента линии связи, которую установил, и мрачная безнадежность, окутывавшая сознание Армандры, немного просветлела. Она вскинула голову и наклонилась ко мне, всматриваясь в мое лицо огромными, как блюдца, глазами. Слезы вдруг просохли.

— Хэнк, там… когда отец поймал меня… в самом деле, ко мне пришел ты?

Я кивнул и ответил единственным возможным способом, который сразу и удовлетворил бы ее любопытство, и снял бы все сомнения, которые могли у нее иметься.

«Да, — мысленно сказал я. — Так оно и было. Я наделен такой способностью».

Она ясно видела, что это правда, что я разговариваю прямо в ее сознании. Я видел подтверждение своего успеха в том, что она задумчиво нахмурилась и ее глазищи сделались еще больше.

— Очень опасная способность, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Разве может женщина доверять мужчине, который подслушивает ее мысли?

— Прежде всего, ей нужно будет поверить, что он не станет делать этого против ее желания, — ответил я. Потом я перешел к объяснению своих телепатических способностей, вкратце повторив то, что недавно рассказывал Совету старейшин.

— Так что, — закончил я, — среди моих коллег-телепатов в Материнском мире слушать других без разрешения считается непростительным проступком. Кроме того, мои способности крайне специфичны.

Тут я замялся. Не мог же я теперь, когда Армандра собственной персоной подверглась действию моей телепатии, сказать, что могу проникать лишь в мысли совершенно чужеродных существ, отвратительную ментальную невнятицу чудовищ! Так что нужно было очень тщательно подбирать слова.

— Я могу воспринимать мысли только… только очень особенных существ.

— Других людей?

— Из людей я могу таким образом общаться только с одной женщиной, — уклончиво ответил я, — и она мне как сестра, почти как Трейси.

— Но ты же слушал мое сознание. Разве не так?

— Не совсем так. Когда ты шпионила за своим отцом на снежных равнинах и попалась в ловушку, меня затащило туда вовсе не телепатией. Это была твоя собственная сила и сила твоего отца — силы, ни в малейшей степени не схожие с тем, что есть у меня. Они совсем другие и гораздо больше.

Она кивнула, все теплее воспринимая возникшее между нами сопереживание.

— Я верю тебе. Потому что знаю — это правда. Сила, которой я обладаю, которая перешла ко мне от отца, не такая, как у тебя. Но разве ты не слушал мои мысли, уже находясь в этой комнате?

— Нет, — снова покачал я головой. — Я лишь почувствовал твою боль, твое одиночество и попытался немного успокоить тебя. Я не похитил ни единой мысли из твоей прекрасной головки, хотя такой соблазн возник бы у любого мужчины. Особенно если бы он заподозрил, что ты думаешь о нем. — Я многозначительно взглянул на нее.

— Хэнк Силберхатт, когда-нибудь я, возможно, и предложу тебе заглянуть в мои мысли, — совершенно серьезно сказала она. — Ты придешь, если я тебя позову? Если ты мне понадобишься?

— Обещаю.

— Впрочем, погоди. Я ведь слышала, как твой голос разговаривает в моем сознании, но откуда же нам знать…

— Не хочешь провести эксперимент?

Она с готовностью кивнула.

— В таком случае подумай что-нибудь для меня. И посмотрим, сумею ли я прочитать твои мысли.

Она широко раскрыла глаза и уставилась на меня. Это было очень странное ощущение, будто в глубине какого-то ментального колодца негромко, но чисто звенели золотые колокольчики, и звук их медленно усиливался, приближаясь к поверхности и формируя образы. Я поднял глаза и вслух усмехнулся, увидев, что в глазах Армандры вновь зажглись шаловливые огоньки.

— Да, — кивнул я. — Мне тоже кажется, что Нортан страшно разозлится, если узнает, что я побывал здесь. Но меня это нисколько не беспокоит. Армандра, ты боишься его?

— Бояться Нортана? Я боюсь только Итакву… но мне известно, что военачальника боятся многие из моего народа, в том числе и некоторые старейшины. — Она задумчиво прищурилась. — Он амбициозен. И не любит, когда его амбициям что-то препятствует. Хэнк, тебе нужно быть внимательным. Остерегайся Нортана.

— Меня удивило, — сказал я, — что его не было в Зале старейшин во время твоего… ясновидения.

— Нет, он, конечно, отправился отмечать победу кораблей над волчьими воинами. Такие торжества, бывает, растягиваются на несколько дней. О, бахвалятся и задирают носы они ничуть не меньше, чем их далекие предки. Вообще, они во многих отношениях схожи с детьми.

— Ну, — ответил я, — сражение было выиграно только благодаря твоей помощи. А вот без тебя Нортан оказался бы в очень незавидном положении. К тому же его репутация изрядно пострадала, когда я ответил ему ударом на удар. Так что я не вижу особых поводов для торжества.

— Ничего, он поставит на место несколько человек, которые, как ему покажется, глянут на него без должного почтения, выдумает убедительное объяснение тому, как ты смог побить его на его же корабле и поразит своих дружков демонстрацией силы. — Она вновь прищурилась. — О, я хорошо знаю военачальника Нортана. Если он посчитает, что его авторитет пошатнулся, то подкрепит его, не теряя время. Он очень амбициозен.

Опять это слово.

— И на что же могут быть направлены его амбиции?

— Разве это не очевидно? — Она вскинула брови. — Он стремится поселиться со мною в этих покоях. Народ Плато доволен своей принцессой, Нортан же хочет дать ему короля, верховного жреца. И старейшины его в общем-то поддерживают, потому что хотят, чтобы у меня были дети.

— Но ты сама его не хочешь?

— Могло бы быть и хуже. — Она перекинула успевшие высохнуть волосы через плечо и принялась расчесывать их. — А что, тебя это задевает?

— Нет, — поспешно ответил я, но тут же прикусил язык и беззвучно добавил, обращаясь прямо к ее сознанию: «Сама же отлично знаешь, что задевает, и еще как!»

Она рассмеялась.

— Потому что я красива и обворожительна?

— Более чем веская причина, — подтвердил я.

— Нисколько я не красива, — возразила она, и ее лицо на миг посерьезнело. — Ты же видел мои ноги, когда я выходила из бассейна?

— Твои ноги? Ну, в них что-то…

Она поддернула подол и зажала полы халата коленями.

— Они уродливы! — Секунду-другую она смотрела на свои ступни в состоянии, как мне показалось, похожем на ужас, а потом продолжила: — Итаква похитил мою мать с твоей зеленой Земли, и здесь она находилась на попечении Детей Ветров, пока я не родилась. А потом, в отсутствие моего отца, обитатели Плато, узнавшие о том, что человеческая женщина родила ему ребенка, устроили набег, похитили меня и принесли сюда. Мою мать они взяли тоже, но она умерла от раны — во время схватки в нее попал гарпун. Но они увидели, что она была очень красива. Старейшины вырастили меня. Когда мне исполнилось десять лет, врач, десять лет учившийся для того, чтобы выполнить одну-единственную работу, вырезал из огромных перепончатых ласт — именно такими были прежде мои ступни — то, что у меня сейчас. Он должен был сделать их точь-в-точь такими, как у нормальных людей, но операция не совсем удалась ему. Очень долго я испытывала постоянную боль.

Выждав еще немного, я посмотрел на ее ступни. Они в целом походили на человеческие, но казались угловатыми, их покрывала блестящая рубцовая ткань, и на пальцах не было ногтей. В следующую секунду она вновь прикрыла ступни халатом.

— Когда мои ступни зажили и боль прекратилась — примерно через год после операции, — мне приснился страшный сон с бурными ветрами и тем самым врачом, который исполосовал меня ножами. Когда я проснулась, старейшины сказали, что произошел несчастный случай: врач свалился из окна своей комнаты, находившейся в верхней части наружной стены. Они решили, что это был случайный порыв ветра. Когда же я сказала им, что ветер, убивший этого человека, наслала я, наслала во сне, чтобы рассчитаться за то, о чем, пожалуй что, и не думала в бодрствующем состоянии, — они застыли в благоговейном ужасе. До них дошло, что они не смогут подавить во мне то, что унаследовано от Итаквы. Так вот я и стала тем, что я есть.

Но хватит. — Она подняла на меня взгляд и вздохнула. — Тебе пора идти. Мне вскоре предстоит встреча со старейшинами, и я должна поспать хоть несколько часов. Я всегда сильно устаю от ясновидения, а сегодня — особенно. Я слишком увлеклась кошмарными судом и расправой отца. Никогда еще он не был так близок к тому, чтобы поймать меня. Но я рада, Хэнк Силберхатт, что ты мой друг. И знаю, что если я позову тебя, ты придешь. А теперь иди.

— У меня множество вопросов, я хотел бы узнать от тебя так…

— В свое время ты получишь ответы на все вопросы. — Она поднялась, придерживая полы своей накидки, высвободила руку, подала мне, и так мы направились к плотно завешенному выходу. — Но пообещай мне, — сказала она на ходу, — что как бы тебе ни хотелось, ты не станешь заглядывать в мои мысли без приглашения. Ты узнаешь мои мысли, когда я захочу, чтобы ты их узнал.

— Обещаю.

— Подожди! — воскликнула она, когда я был готов шагнуть за порог. — Ты дал мне кое-что, о чем я тебя не просила. Так забери обратно! — Она подалась вперед, прикоснулась губами к моим губам и быстро отшатнулась. Видя, что в ее глазах вновь заплясали озорные огоньки, я протянул к ней руки, но она толкнула мне в лицо портьеру и скрылась за ней.

Вернувшись в отведенную мне комнату, я вдруг понял, что совсем обессилел. Первый опыт взаимодействия с сознанием Армандры измотал меня ничуть не меньше, чем ее — столкновение с нечеловеческой волей отца. Мои спутники еще не вернулись со своей экскурсии, так что я лег и уснул, и проснулся, только когда они пришли.

Они тоже устали, но были настолько переполнены впечатлениями, что я решил: в ближайшее время я должен и сам как следует изучить плато.

— Здесь, — сказал Уайти, — чудо на чуде сидит и чудом погоняет. Мы видели колодцы, снабжающие водой добрую половину плато, и пещеры, где вокруг гейзеров, на болотцах, растут травы и грибы. Мы видели пещерные озера, полные рыбы, и видели, как эскимосы добывают рыбу острогами.

— А на противоположной стороне плато, — подхватила Трейси, — мы видели краешек солнца Бореи. Как и луны, оно никогда не сдвигается с места, только показывает свой верхний край. На той стороне стоит сосновый бор, а вдали, до самого горизонта, тянется лес. В общем, выглядит, как этакая выровненная версия Канады.

Джимми проявил меньше энтузиазма.

— Мы видели также нефтяное озеро, откуда они в деревянных ведрах носят топливо, а также темный тоннель, над которым высечен предостерегающий знак — череп. Мы почувствовали исходящие из запретных нижних пещер эманации ужаса. Что находится в тоннелях самого нижнего уровня, никому не известно — их тайны никто и никогда не изучал. Оттуда просто смердит страхом!

Тут Трейси поежилась; я знал, что это не просто озноб от холода, который она могла тут ощущать.

— Забавно, — сказала она. — Это — ощущение там — чувствуют и Джимми, и Уайти, и Чарли Такомах. Любой из жителей Плато, оказавшись возле тоннеля, чувствует одно и то же. И никто не сделает даже шага по этому коридору. Ну а я не почувствовала там ничего. Не совсем так: что-то чувствовала, но это не был страх. Больше того, там я ощущала себя в большей безопасности. Не то чтобы в полной безопасности… как бы это объяснить. — Она вдруг схватила меня за руку. — Хэнк, когда мы?.. Ну… Тебе не кажется?..

— Трейси, — перебил ее Уайти, — давай не будем ходить вокруг да около. Полагаю, что мы все думаем об одном и том же, и я уж постараюсь увидеть, что нас может ожидать. Знаете, я ведь уже искал в будущем поворотные точки. И не нашел.

— Ты и сам, Уайти, говоришь обиняком, — заметил я. — Хочешь сказать, что мы крепко застряли здесь?

Он кивнул.

— Да, мне так кажется. Похоже, что мы останемся здесь навсегда. Если этот народ обитает на Борее уже не одну тысячу лет, но так и не нашел дороги домой, у нас вряд ли выпадут на это большие шансы.

У Трейси сделался несчастный вид, и я обнял ее за плечи.

— Да, шансов немного. — Потом я подумал об Армандре и понял, что перспектива остаться на Борее не кажется мне такой уж страшной. — И все же, — добавил я, — надежда, как известно, умирает последней.

Сначала я подумал, что Нортан вот-вот взорвется. Он разинул рот и выпучил глаза от гнева и изумления. Выпустив руку Армандры, он начал спускаться по ступеням, но когда увидел, как я одет — сандалии на ногах, легкие штаны из мягкой кожи и куртка с меховым воротником, — хитро прищурился, приостановился на долю секунды, что-то обдумывая, а затем вдруг разъярился и изумился вдвойне против прежнего.

К тому времени глашатай тоже спустился; крик Нортана остановил его на полдороге из расчерченного мелом поля предусмотренного поединка.

— Эй, старейшина! Неужели ты не видишь, что этот тип смеется над Женщиной Ветров и издевается над нашим древним ритуалом? Он только-только попал к нам, но держит себя совсем не так, как подобает в его положении! Больше того, он осмеливается даже подрывать мой авторитет как полководца Плато! Посмотрите на него! Он даже не оделся для боя, хотя, если бы и был одет подобающе, я все равно не унизился бы до того, чтобы принять его вызов. Ему еще нельзя претендовать даже на последнюю шлюху из казарм, а он приперся сюда и нагло предлагает себя в супруги Женщине Ветров! Это не просто насмешка, — последние слова он оглушительно проревел, вложив в них весь свой наигранный гнев, — это оскорбление! Издевательство!

Я хорошо понимал, чего добивался военачальник, тем более что, едва он умолк, как его прихвостни дружно закивали. Похоже, что с ним согласились и один-другой старейшины — к очевидному неудовольствию остальных, в том числе Чарли Такомаха. Ладно, Нортан сказал свое слово, теперь моя очередь. Так что, прежде чем старейшина, к которому обращался военачальник, успел открыть рот, я заговорил.

— Старейшина, — начал я, обращаясь к тому же старику, — в Материнском мире я командовал людьми и никогда не сносил оскорблений от всяких кичливых псов. И не намерен менять свои обычаи здесь, на Борее. Как ни противно мне марать руки схваткой с таким, как этот ваш предводитель, я пойду на это, раз это единственный способ заработать себе приемлемое положение.

Я немного помолчал, чтобы мои слова отложились в сознании слушавших, и продолжил:

— Но куда важнее всяких там положений и статусов то, что я люблю Женщину Ветров. И потому не могу стоять и смотреть, как она без всяких споров достанется Нортану. Если она — приз в этом поединке, то я не могу представить себе более желанного приза. Она станет моим вечным и бессменным сокровищем.

И снова я сделал короткую паузу.

— Мне дали понять, что все мечтают о том, чтобы у Армандры были дети, что Совет старейшин давно подталкивает ее к замужеству. А теперь я хочу задать один вопрос: в чем больше заинтересованы обитатели Плато — чтобы их будущие принцы были чванливыми павлинами и хвастунами или великими мужами с могуществом не меньшим, а то и большим, чем у их матери? Так что не все равно, Нортан станет мужем Армандры или…

— Слыхал я о твоем так называемом могуществе, потрох ты эта… — взревел Нортан в натуральной на сей раз ярости, но я повернулся к нему спиной. Теперь я обращался к многочисленным обитателям Плато, между делом давая им понять, что стою выше оскорблений со стороны военачальника.

— Но если у вас, у народа, или у самой Армандры есть возражения против вызова, который я бросил Нортану… что ж, мне придется отозвать его, пусть и с величайшей неохотой.

Я сам подошел к тому, чего пытался добиться Нортан своими грубыми оскорблениями: поставить Армандру в такое положение, чтобы она отказала мне как потенциальному спутнику на том основании, что я не заслуживаю такой чести и, более того, недостоин даже ее презрения, но при этом не нарушить церемониального ритуала. Он что-то подозревал и попытался с ходу прощупать почву и выяснить, считает ли Армандра мой вызов неприемлемым.

Она не клюнула на этот крючок; просто промолчала. Ну а я тоже хотел показать ему положение вещей и потому ответил сам, тоже пытаясь подтолкнуть Армандру хоть к какому-то действию. Теперь мы оба смотрели на нее, ожидая ответа, и в конце концов она заговорила:

— Вы оба сильные и ловкие. Я — Женщина Ветров, и у меня нет предпочтений, я выше таких вещей. И возражений против кого-то из вас или любого другого мужчины, который пожелал бы сражаться за право стать моим спутником, у меня нет.

«Ну и врешь же ты!» — мысленно упрекнул я ее.

«Мне нельзя открыто отвергать военачальника», — ответила она.

«Отвергать? А если он убьет меня?»

«Ты не должен этого допустить — и не должен сам убивать его! Пусть он наглый и заносчивый, но он хорошо командует войсками и смело сражается».

Тем временем Нортан, сохраняя угрожающий вид, медленно спустился и приблизился ко мне, так, что мы оказались лицом к лицу. Я, казалось, мог разглядеть черные мысли в его голове. Он старался оскорбить меня, но я оскорбил его вдвое сильнее, из короткой речи Армандры он ровным счетом ничего не понял, если не считать того, что она уважает старинный обычай. События разворачивались совсем не так, как он планировал, так что теперь он злился уже по-настоящему, и лицо его помрачнело, как грозовая туча. Он стоял, непрерывно стискивая и разжимая кулачищи.

— Землянин, ты не хочешь одеться для битвы, прежде чем убью тебя? — с трудом выговорил он.

— Нортан, я пришел в Материнский мир нагим, — спокойно ответил я. — Если вдруг выпадет такая судьба, то несколько лишних тряпок не помешают мне расстаться с миром и на Борее. Я буду сражаться в чем есть, если, конечно, ты не захочешь взять оружием плеть. Тогда я оденусь так же, как и ты.

— Тогда давай покончим с этим поскорее, — прорычал он, поспешно освобождаясь от доспехов и разбрасывая их по сторонам. — Если ты боишься плетки…

— Я не боюсь плетки, — перебил я его, — но плетка годится только для собак, а не для людей.

— Тогда пусть будут топоры! — прорычал он. — Мне все равно, чем убивать тебя!

Топоры! Я предпочел бы драться голыми руками — как-никак, этому я учился на Земле одиннадцать лет, — но раз положено биться с оружием, топор сойдет не хуже чего-нибудь другого.

Двое юношей-индейцев уже несли (видимо, оружие хранилось в каком-то из соседних помещений) золотой поднос, на котором лежала пара совершенно одинаковых, богато изукрашенных, но тем не менее смертоносных топориков-чеканов. Головки у них были начищены до яркого блеска, широкие лезвия и клювы-обухи были остро заточены. Я заметил, что тонкие клювы, кроме того, зазубрены и снабжены канавками, чтобы кровь не стекала на рукоять и рука не скользила. Я довольно долго рассматривал оружие; Нортан, увидев выражение моего лица, ухмыльнулся, и к нему вернулась часть его прежней самоуверенности.

Поднос поставили на пол между нами. Еще двое юношей принесли железную цепь с наручником на каждом конце и надежно закрепили кольца нам на левых запястьях. Мы оказались связаны между собой семи- или восьмифутовой цепью. Я, скрывая тревогу, ждал, когда же хоть кто-нибудь объяснит мне правила, но, судя по всему, желающих сделать это не находилось, а может быть, все считали, что я должен знать все, что нужно.

— Вы готовы? — прозвучал с возвышения чуть заметно дрожащий голос Армандры. Нортан нагнулся к золотому подносу, опершись локтем свободной правой руки на правое колено. Я последовал его примеру. Значит, вот как дело обстоит… Никаких особых правил не требуется — они очевидны.

Военачальник скосил глаза на Армандру. Я тоже наблюдал за нею. Она же стояла, высоко подняв руку с тонким красивым платком.

«Хэнк Силберхатт, как только я брошу платок, быстрее хватай оружие!»

Я поймал себя на том, что хочу кивнуть в ответ, но успел сдержаться. Стрельнув глазами в сторону Нортана, я увидел, как напряглись его мышцы; правая рука, все так же опиравшаяся на колено, подрагивала от напряжения. На лбу у него неожиданно выступил пот. Я тоже почувствовал, что у меня на лице и руках проступают холодные капли.

«Пора!» — мысленно выкрикнула Армандра, хотя это вовсе не было предупреждением — платок вылетел из ее руки одновременно с беззвучным возгласом.

Словно в замедленном кино, я увидел, как рука Нортана потянулась к оружию, увидел, как бритвенно-острое лезвие топора, сверкнув, взлетело и пошло назад, будто двигалось по собственной воле. Я схватил оружие одновременно с противником; рифленая рукоять легла мне в ладонь, как нечто живое.

В следующее мгновение Нортан дернул цепь, и меня рвануло вперед так, что я чуть не потерял равновесия. Я увидел, как его глаза злобно сверкнули, как начало опускаться оружие, и инстинктивно метнулся вперед ласточкой. Мне удалось пролететь между его расставленных ног, уклониться от удара, который он нацелил мне в спину, и увлечь за собой его левую руку, надежно прикованную к цепи.

Не успев подняться на ноги, я резко рванул цепь, но Нортану уже не раз доводилось играть в подобные игры. Он стремительно наклонился, перекувырнулся через голову и откатился от удара, который я нацелил в запястье его вооруженной руки. Руку он успел отдернуть, и топор лишь высек искры из пола. Мы одновременно вскочили на ноги. Военачальник начал наступать, размахивая своим оружием горизонтально и выбирая свободной рукой цепь, чтобы я оказался в пределах досягаемости удара.

Я подался всей нижней частью тела назад, но все же ощутил, как острое лезвие топора Нортана прочертило поверхностную царапину на моем животе. В следующее мгновение я рванул цепь левой рукой, чтобы подтянуть военачальника к себе и обезопаситься от удара на возвратном движении, который он наверняка готовил, и, извернувшись корпусом, нанес удар ему по ногам ниже колен. Нортан, зарычав, высоко подпрыгнул, и мой топор лишь свистнул в воздухе.

Царившая до сих пор в зале тишина сменилась почти непрерывными ахами и охами да характерным шипением, с каким выпускают сквозь зубы долго сдерживаемое дыхание. Даже в нынешнем весьма затруднительном положении я не мог не отметить того, что сочувствие было адресовано почти исключительно мне; популярности военачальника среди публики никто не смог бы позавидовать. Его враги, обычно не проявлявшие своих чувств открыто, сейчас, увлеченные накалом схватки, все же заговорили вслух.

Мы кружились, связанные натянутой цепью. Безжалостные намерения военачальника явственно читались на его лице. У Нортана не было никаких сомнений в победе. Да, я превосходил его силой — и он, пусть и неохотно, не мог не признавать этого, — но на фоне его боевого искусства и опыта я выглядел разве что любителем.

Пока что мне везло — Нортан лишь раз зацепил меня, да и то несерьезно. Не мог ли он сознательно играть со мною? Как бы там ни было, игра не могла продолжаться долго. Боевое мастерство военачальника никуда не денется, а мои силы рано или поздно пойдут на убыль. Ведь при любых обстоятельствах одной физической мощью невозможно долго противостоять ловкости и умению мастера.

И, как только эта мысль пришла мне в голову, я шагнул в сторону, споткнулся о нижнюю ступеньку возвышения и растянулся во весь рост на полу. В нашем смертоубийственном вальсе Нортан пытался подвести меня именно к такой ошибке, зная, что рано или поздно я ее допущу. Ладно, пусть верит, что его план сработал даже сверх его ожидания, что мое положение куда хуже, чем на самом деле.

Извернувшись всем телом, я умудрился вскинуться на ступеньку. При этом я всем своим видом показывал, что дела мои плохи. Все это заняло от силы секунду, на протяжении которой я не отрывал взгляда от военачальника.

Он же, дико расхохотавшись, устремился в атаку; его рука взлетела, чтобы разом покончить со мною. В последний миг я вскинул свое оружие, отбил обрушившийся на меня удар, а другой рукой накинул Нортану на шею цепь, словно удавку, и, закрутив петлю, подтянул его к себе.

Вот теперь я мог в полной мере воспользоваться своей силой. Покрепче перехватив цепь у самого горла Нортана, я повалил его на спину, прижал его правую руку к полу собственным топором и поспешно захватил ее второй петлей из той же цепи, после чего, продолжая душить свою жертву, поволок ее, прямо на животе, вверх по ступенькам.

Придушенно изрыгая брань и проклятия, Нортан ехал по ступеням. При этом он то и дело дергал связанной рукой, не оставлял попыток дотянуться до меня клювом топора. На середине лестницы я положил конец этим диверсиям — сел и взял его правую руку на болевой прием, обхватив ее ногами. Тогда он принялся тыкать вслепую левой рукой мне между ног, пытаясь ухватить хоть что-нибудь скрюченными пальцами. Я перехватил петли цепи левой рукой и правой топором плашмя ударил Нортана по локтю. Он взвыл, его рука резко дернулась и бессильно обвисла.

Я продолжал закручивать цепь, стягивая петлю, и видел, как лицо военачальника наливалось кровью и синело. В конце концов его правый кулак разжался. Топор выпал и с грохотом покатился по ступеням. Я чуть ослабил удавку и, наклонившись, посмотрел в налитые кровью глаза моего врага. Они все так же пылали открытой ненавистью.

Еще немного отпустив петлю, я поднял топор чуть ли не на вытянутую руку и громко спросил:

— Нортан, признаешь себя побежденным?

Сначала на его темном от прилившей крови лице появилось недоверие, а потом в глазах заплясали хитрые огоньки.

— Твоя взяла, землянин, — выдохнул он. — Кончай уж! — Было ясно: он убежден, что я не стану убивать его.

Стиснув зубы, я поднял топор еще выше.

Толпа хором ахнула, Нортан изменился в лице, в голове у меня беззвучно раздался отчаянный возглас Армандры: «Нет!» Я с силой опустил топор и рассек цепь, лежавшую кучкой возле самой головы Нортана, выбив яркий сноп искр из каменной ступеньки. А потом, под новый дружный вздох собравшихся, поднял Нортана за волосы, уперся ему в спину обеими ногами и сильно толкнул. Бесчувственное тело военачальника кубарем полетело по лестнице.

— Вот, — сказал я притихшему залу, дождавшись, пока Нортан с грохотом растянется ничком на каменном полу, — получите своего военачальника! — С этими словами я встал и, преодолев оставшиеся ступеньки, скрестил руки на груди и принял самую театральную позу, какую только смог придумать.

— Получите его, — повторил я. — Может быть, теперь, когда с него сбили спесь, он научится быть не только храбрым воином, но и хорошим гражданином. — Когда же из сотен глоток вырвался восторженный вопль, я негромко сказал Армандре: — Принцесса, а вдруг Нортан убил бы меня? Мне кажется, что требование рисковать жизнью ради какого-то варварского обычая вряд ли говорит о такой уж сильной привязанности!

Она облокотилась на меня; ее красивое лицо казалось бледным и осунувшимся; так можно было бы изобразить саму смерть.

— Неужели ты доверяешь своему другу Уайти меньше, чем я? — осведомилась она.

— Уайти? Ты хочешь сказать… — Я отыскал лицо Уайти в толпе у подножия возвышения. Он радостно улыбался; его густые брови были изогнуты крутой дугой — знак наилучшего расположения духа. — Но почему он… почему ты ничего не сказала мне?

— Мы опасались, что ты можешь расслабиться и утратить бдительность.

— Старина Уайти… — ухмыльнулся я.

— Он заслужил мою вечную благодарность, — кивнула она. — Но если бы ты погиб, я, возможно, приказала бы скинуть его с вершины плато!

Известия не заставили себя долго ждать. Вскоре в покои Армандры был с надлежащими поклонами и расшаркиваниями препровожден один из стражников-эскимосов.

— Будет, будет, — проговорила она, поднимая его с колен и пресекая все прочие церемонии. — Какие новости?

Она внимательно выслушала медленную гортанную речь гонца, которая ничего не значила для меня — Армандра задавала вопросы на английском, он же отвечал на родном эскимосском, — и отпустила его. Из всего непродолжительного доклада я уловил только два слова, два слова, повторявшиеся несколько раз, всегда с благоговейным ужасом: «Сошел с ума!»

Когда стражник, опять с низкими поклонами, удалился, Армандра повернулась ко мне.

— Они поймали третьего предателя, того, который забрал у Трейси звездные камни. Он прятался в запретном тоннеле.

— В тоннеле? — повторил я. — Прятался? — Я нахмурился и покачал головой. — Но, прежде всего, как же мог кто-то из жителей плато украсть звездные камни? Тем более мне казалось, что войти в запретный тоннель не может никто, что исходящие оттуда эманации невыносимы. А теперь выясняется, что он там прятался!

— Пожалуй, не прятался. — Она многозначительно посмотрела на меня. — Он… его туда загнали. Если не вдаваться в подробности, его зажали со всех сторон, и у него остался только один путь. А поймали его, когда он уже выходил оттуда. Что касается камней, то с ними все просто. Он подцепил их кончиком копья за цепочки и нес вдали от себя, так что они не могли причинить ему вреда.

— И все равно, — сказал я, — он, вероятно, очень смелый человек. Смелый, но вставший на дурную дорожку.

— Трус, — возразила она. — Трус, совершенно запуганный Нортаном.

— Мне нужно увидеть его и допросить. Необходимо выяснить намерения Нортана, что он собирается делать.

Она покачала головой.

— Хэнк, ты ничего не узнаешь от него. История Плато говорит о том, что когда-то, сотни лет назад, опасных нарушителей общественного спокойствия, воров и тому подобных в наказание за преступления загоняли в этот тоннель. Все записи сообщают об одном и том же результате. И сейчас будет то же самое: этот сообщник Нортана окажется безумным.

Тон, которым Армандра произнесла последнее слово, заставил меня пристально взглянуть на нее, но она отвела взгляд. Не хотела она говорить о загадочном тоннеле в недрах плато, о его воздействии на людей.

— Но они принесли камни назад? — включилась в разговор Трейси.

Армандра снова покачала головой.

— Нет, он, вероятно, бросил их там, в проходе. Если так, то они останутся там навсегда.

Тут в коридоре послышались чьи-то шаги. Унтава вышла и вернулась через несколько секунд.

— Злоумышленника доставили в Зал совета, — сообщила она своей госпоже. — Старейшины попытались допросить его, но у них ничего не вышло. Теперь они спрашивают, что с ним делать.

Армандра начала было отвечать, но сразу умолкла и повернулась ко мне. Долго смотрела, а потом сказала Унтаве:

— Это не мое дело. Лучше поговори с военачальником.

В первый момент Унтава, похоже, растерялась, но тут же сообразила, о чем шла речь. Конечно же! У народа Плато теперь новый военачальник!

— Злоумышленника привели к старейшинам, — повторила она, повернувшись ко мне. — У военачальника будут для них какие-нибудь указания?

— Я сам посмотрю на него, — ответил я, — и заодно поговорю со старейшинами. Пусть им передадут, что я скоро приду.

Унтава тут же вышла из комнаты, Трейси отправилась следом за нею. Моя сестра уже знала, что Джимми Франклин ранен, ей не терпелось навестить его. Я остался наедине с Армандрой. Она немного расслабилась и теперь снова выглядела женщиной, а не богиней.

— Армандра, идут тяжелые времена, — сказал я. — Мне это видно без всякого предсказателя.

— Я знаю, — ответила она. — И мне кажется… мне кажется, Хэнк, что я боюсь. Все происходит слишком быстро. Со всех сторон растут трудности. Проблемы Плато, того и гляди, поглотят всех нас. А теперь тебе придется взять на себя задачу, на которой кто угодно может сломать шею. Ты ведь теперь новый военачальник Плато — и в такое время!..

— Так все и должно было случиться. Больше того, я рад, что так случилось. У меня появилась возможность раз и навсегда проявить себя перед народом Плато и перед тобой. Ты же знаешь, что это значит для меня. — Я заставил себя почти непринужденно улыбнуться, как будто все обстояло благополучно, и поцеловал ее в лоб.

— Хэнк, может оказаться, что у нас с тобою будет мало времени, — сказала она, прильнув ко мне. Голос ее звучал, как золотой колокольчик. — Вот что меня пугает больше всего.

— Мы и так потеряли очень много времени, — ответил я; в моей ледяной крови вспыхнул огонь.

Армандра оттолкнула меня и вдруг залилась румянцем.

— Когда закончишь разговор со старейшинами, возвращайся ко мне, — скороговоркой выпалила она. — Назначь кого куда следует… сделай то, что нужно… и возвращайся. — Она открыла мне свое сознание: видение подавленных, не полностью оформленных страхов и яростной, буйной страсти!

— Армандра, я твой воин, твой спутник, но пока еще не совсем твой муж. Как же законы Плато? Древние обычаи?

Краска схлынула с ее лица, уступив место удивлению: Армандра как будто не верила собственным ушам. На лоб набежали тучи, в глазах полыхнули молнии.

— Ты смеешь искать причины для отказа, когда я…

— Но как же древние обычаи? — воскликнул я, уже не в силах сдержать смех.

— Обычаи?! Законы?! — начала было заводиться она, но тут поняла, что я шучу, и расхохоталась. Потом мы оба враз посерьезнели, и я увидел в ее глазах невыразимо чувственный призыв; они походили на ледниковые озера, под дном которых рокочет вулканическое пламя.

— Хэнк, нам придется забыть о законах.

— Армандра…

— Нет! — Она поспешно отстранилась. — Иди к старейшинам, а потом возвращайся ко мне.

По дороге в Зал старейшин я обратил внимание на двоих крепких поджарых индейцев, неотрывно следовавших за мной на некотором расстоянии. Я встревожился: ведь Нортан вполне мог оставить здесь парочку своих приверженцев, чтобы они в конце концов расправились со мною.

Мы уже преодолели полпути к месту назначения, и тут мне показалось, что расстояние между мною и моими тенями стало понемногу сокращаться. Я метнулся им навстречу, с размаху вонзил локоть в живот того, который оказался справа от меня, и выхватил у него из-за пояса топорик. Воин сложился вдвое, его сразу вырвало. Я же принял стойку и приготовился нанести смертельный удар второму, но застыл на месте, увидев, как тот простерся ничком на каменном полу тоннеля!

Отобрав у него топорик, я вздернул его на ноги и потребовал объяснить, что происходит. Он, как оказалось, неплохо владел английским, и быстро мне все объяснил, пока его напарник медленно приходил в себя. Они оказались моими личными телохранителями, и приставила их ко мне Унтава.

Я попросил у ребят извинения и неловко попытался почистить пострадавшего. Он же принялся уверять меня в том, что считает себя удостоенным великой чести — как же, он видел и испытал на собственном опыте громовую ярость «Зиль-бер-хут-те». Обо мне будут рассказывать дети его детей, а он, Касна’чи, тоже войдет в легенды, связанные с моим именем. Он еще долго продолжал бы этот монолог, если бы я не остановил его. Довольно неуютно себя чувствуешь, узнав, что ты стал живой легендой!

Так, в сопровождении Касна’чи и Госан-ха, я, в конце концов, прибыл в Зал старейшин. Индейцы остались ждать за дверями, я же отправился к старейшинам и пленнику. Кроме десяти старейшин в грандиозной пещере присутствовали двое стражников-эскимосов и между ними белый, похоже, франко-канадского происхождения. Стражники не столько удерживали, сколько поддерживали его. Об этом человеке можно было говорить только в прошедшем времени, потому что он просто-напросто уже был никем, даже ничем, и уж, конечно, вовсе не был тем, кем прежде.

По его фигуре трудно было определить возраст, но лицо было густо изрезано глубокими морщинами, а в волосах обильно блестела седина. Пылающие глаза неподвижно смотрели куда-то в одну точку, лицо было искажено вялой не то гримасой, не то ухмылкой, нижняя губа отвисла, по подбородку текла слюна. Он что-то негромко, бессвязно бормотал себе под нос. Армандра оказалась совершенно права. От этого человека уже никто и никогда не смог бы получить никаких сведений.

Я распорядился увести его. Стражники должны были передать его в руки тех, кто сделает для этого человека то, что можно сделать. Какой смысл наказывать человека, который не помнит своего преступления, не помнит ровным счетом ничего…

После этого я обратился к старейшинам, сделав упор на почти полной неприступности плато, постарался приуменьшить потенциальную опасность, которой грозила нам измена Нортана, и заявил, что теперь, без него, всем нам будет гораздо лучше. Очень сомневаюсь, сказал я, в способности бывшего главнокомандующего быстро организовать нападение на нас, и потому в ближайшее время нам нечего бояться. Во время своей речи я заметил пристальный взгляд Чарли Такомаха; как только я закончил, он отозвал меня в сторону.

— Я понимаю, что ты делаешь, — сказал он, — и в целом одобряю. Надеюсь только, что в твоем поведении нет самообмана. Нортан, как-никак, знает о плато все в мельчайших подробностях, его неприступные места и слабости. Пока что нам везло, потому что подавляющее большинство воинов Итаквы люди слабовольные и невежественные. Нортан, к сожалению, не таков. Так что у Итаквы появился союзник, который сможет оказаться полезным ему.

— Но ведь у меня, Чарли, тоже есть союзники, — ответил я. — Например, ты. Старейшинам придется теперь обходиться без тебя. В прошлом ты был штабным офицером, специалистом по военной тактике, вот и вернешься к этому делу. Мне ты принесешь гораздо больше пользы, чем твоим коллегам-старейшинам.

— И что я буду должен делать?

— Лучше всего будет, если ты начнешь с тщательного анализа оборонительной системы Плато. Сообщи мне обо всех слабых местах и придумай, как лучше их защищать. Еще я хотел бы ознакомиться со всеми наблюдательными пунктами и входами в пещеры, которые можно сделать неприступными для нападающих, но пригодными для вылазки хорошим, сильным отрядом. Мне все это необходимо для того, чтобы составить полноценный план обороны. Если уж напрямоту, я хотел бы, чтобы такой план составил ты, и чем скорее ты возьмешься за дело, тем лучше.

Чем больше я говорил, тем ярче блестели его глаза; в них появился новый, неизвестный мне прежде блеск.

— Ты считаешь, что вскоре следует ждать нападения?

— Как только Нортан сколотит из сброда Итаквы войско. У волчьих воинов немало недостатков, однако все они поддаются исправлению. Я видел их в бою, и они произвели на меня серьезное впечатление. А во главе с Нортаном, под прикрытием дьявольского могущества Шагающего с Ветрами… Да, Чарли, именно это нас и ждет. Я лишь хочу, чтобы мы были готовы к такому столкновению. Если бы мы могли получить обратно звездные камни…

Чарли покачал головой.

— Если они действительно, как мы опасаемся, попали в запретный тоннель, то добраться до них нет никакой возможности. Они… они просто… будто их и не было у… — Он осекся на полуслове, его лицо прояснилось. — Хотя, погоди! Разве твоя сестра не говорила, что…

— И думать забудь! — рявкнул я. — Может быть, она и не боится тоннеля, а вот я точно. Боюсь и тоннеля, и за Трейси. Раз в этой дыре сидит нечто такое, что способно сотворить такое с совсем не слабым мужчиной… нечто такое, из-за чего у меня колени подкашивались, хоть я даже не сунулся в его берлогу, только у входа постоял… Нет, я ни за что не стану просить сестру иметь дело с этим не знаю чем!

— Ну, конечно, нет, — поспешно ответил Чарли. — Прости, глупость спорол. — И добавил после паузы: — У меня вдруг образовалось множество дел, а ты будешь занят еще сильнее. Если позволишь…

— Конечно, Чарли. И постарайся как можно быстрее сделать то, что я просил.

Чарли удалился. Я перекинулся еще несколькими словами со старейшинами и отправился сам искать Уайти. До меня вдруг дошло, что я не видел его четыре, а то и пять дней. Теперь я гадал о том, чем он был занят, и с нетерпением ждал его советов. Он, как-никак, мой прорицатель, а мне сейчас, как никогда, требовались весомые предсказания будущего.

Мои мысли как-то сами собой сползли к одному вопросу: а каков, вообще, Уайти как прорицатель? О да, он не единожды предупреждал меня насчет Нортана, но ведь не говорил ничего определенного — так, в общем. Возможно, Уайти потерял свою хватку. И очень скоро я выясню, прав ли я в своих домыслах.

Потом я сообразил, что теперь мне вовсе не обязательно бегать самому в поисках Уайти. Я поручил это дело Касна’чи и, оставив при себе Госан-ха, отправился на крышу плато глотнуть свежего воздуха.

Просторное плоскогорье со всех сторон окружали мощные укрепления, выдолбленные в монолитном камне. Между ними с интервалом в сотню ярдов друг от друга расположились наблюдатели, внимательно изучавшие все, что происходило на лежавшей внизу белой равнине. Открывавшийся сверху пейзаж, то ли несмотря на его монохромную стерильность, то ли, напротив, благодаря ей, казался мне очень красивым. Лишь одна деталь омрачала его — непристойно торчащие к свинцовому небу тотемы, окружавшие пирамидальный алтарь, словно танцоры, застывшие во время какого-то гнусного ритуала.

И существо на вершине пирамиды, неподвижно взиравшее на свои владения, белую пустыню, усыпанную странным мусором, тоже, казалось, застыло. На меня снова накатил гнев, и я не без усилия заставил себя оторвать бинокль от глаз и положить его в прицепленный к поясу футляр. Не было никакого смысла еще раз дразнить Шагающего с Ветрами, особенно когда я нахожусь на открытом месте.

В голове у меня бились разные, порой противоречивые соображения, направленные, впрочем, к одной цели — обеспечению в ближайшем будущем и навсегда безопасности плато. Через некоторое время я спустился с крыши и зашагал, обуреваемый раздумьями, по длинным коридорам, почти не замечая, где иду, пока не оказался на предпоследнем этаже. Только там, около входа, который охраняли стражники-эскимосы в роскошных церемониальных одеяниях, за спинами которых ровно сопели гигантские медведи, я пришел в себя. Как ни глубоко я был погружен в свои мысли, куда ни уносил меня безумный полет героической фантазии, куда ни вели совершенно реальные планы обороны плато, ноги по собственной воле привели меня обратно к Армандре.

Тут я отпустил Госан-ха, приказал стражникам не беспокоить меня без крайней необходимости и зашагал по богато украшенному коридору.

Утром нас разбудила Унтава. Судя по выражению ее лица, то, что мы ночевали вместе, потрясло, даже шокировало девушку. Армандра сразу расставила все по своим местам.

— Унтава, ты не одобряешь нас? Но ведь это мой муж, победивший в бою на церемонии Выбора спутника. И я люблю его.

— Конечно, Армандра, — растерянно отозвалась индианка, — но…

— Может быть, у нас и времени почти не осталось, — перебила ее Армандра. — Не исключено, что в битве, которую осталось совсем недолго ждать, нас разобьют. Я вовсе не желаю, чтобы в моем народе возникли такие настроения, но это возможно. Ты же всего лишь камеристка, моя верная подруга и компаньонка, ты любишь меня. И я тоже люблю тебя за твое чистосердечие. Пусть мы не сильно разнимся по возрасту, но наши сознания разделены многими веками. Во мне воплощена древняя и чуждая мудрость, а ты невинна. Но я заметила, что ты в своей невинности благосклонно посматриваешь на некоего смельчака. Я не ошиблась?

— Это правда… — Унтава залилась краской и потупила взор.

— Не тот ли это красавец, который воспитывает медведей для нашего военачальника? Его зовут…

— Кота’на, моя принцесса.

— Совершенно верно. Так вот, я повторяю, Унтава, что не стоит терять время. Мне кажется, что надо, не откладывая, назначить Выбор спутника и для тебя. Я отпускаю тебя со своей службы, но не сомневаюсь, что ты останешься мне другом. Иди, девочка, и найди свое счастье, как я нашла свое.

Унтава снова поклонилась, и когда выпрямилась, я заметил в ее глазах слезы радости. Она же повернулась ко мне.

— Лорд Зиль-бер-хут-те, тебя хочет видеть твой друг Уайти. И еще Госан-ха и Касна’чи. Они ждут там, где стражники с медведями.

Я улыбнулся и кивнул.

— Сейчас приду.

Унтава осталась ждать меня за портьерой, закрывавшей дверь в покои Армандры. Я быстро оделся, и мы вместе прошли по коридору туда, где меня поджидали Уайти и телохранители.

Там она оставила меня и помчалась искать Кота’ну, чтобы сообщить радостную весть о том, что Армандра освободила ее от службы и теперь Хранитель Медведей может взять ее в жены.

Я же отправился с Уайти. Мы беседовали, неторопливо шагая по фантастическим лабиринтам плато, а мои телохранители неслышно следовали в небольшом отдалении. Уайти знал обо всем случившемся, в том числе и о моем новом положении, и был рад тому, что Армандра передала вооруженные силы Плато в мои руки. Все это он сказал мне, и все же я чувствовал, что его что-то серьезно тревожит.

— Хэнк, у меня такое чувство, что я сильно подвел тебя, — в конце концов сказал он, выдержав перед этим очень продолжительную паузу. — Что-то идет неладно, вот только сам не знаю что.

— О чем ты, Уайти?

— Это трудно объяснить, прямо смешно… И в то же время вовсе не до смеха. Надеюсь, ты меня поймешь. Всю жизнь, еще до того как я полностью разобрался в этой своей способности — как бы это сказать?.. улавливать настроение будущего, что ли? — еще до того как стать настоящим прорицателем, я мог… э-э… у меня было чувство существования будущего. Я осознавал реальность будущего, как большинство осознает реальность прошлого. Завтра для меня мало чем отличалось от вчера. — Он немного помолчал и продолжил: — Возможно, человеку, не владеющему даром прорицания, сложно понять мое мироощущение. Как бы там ни было, чем старше я становился, тем более ясные представления завтра посещали меня. Этакие вспышки, которые, собственно, и являлись предсказаниями. Ну, это и привело к тому, что меня заметил Фонд Уилмарта, где я приносил некоторую пользу. До самых недавних пор…

— Так… — нахмурился я. — Продолжай, Уайти. В чем все-таки проблема?

Он с потерянным видом пожал плечами.

— Знаешь, Хэнк, очень неприятная штука. Я себя чувствую так, будто ногу потерял или там еще что-то в этом роде. Понимаешь, о чем я?

— У тебя не получаются пророчества, да?

— Угадал с первой попытки. Прости, Хэнк, но я ничего не могу поделать.

— Но как такое могло случиться? У тебя хоть догадки есть?

— Да, есть одна, — мрачно ответил он. — А догадка моя такая: завтра, которое не наступит, нельзя увидеть.

— Не наступит? Но, Уайти, завтра не может не наступить.

— Это точно, — согласился он. — Но увидим ли мы его?

Следующие две недели были наполнены лихорадочной деятельностью. Осуществляя предложения Чарли Такомаха, я разместил солдат ближе к наружным стенам, в наскоро оборудованных казармах, откуда они могли бы очень быстро попасть на свои оборонительные позиции. Слабые звенья обороны — несколько широких и легкодоступных с равнины проходов в глубины плато — снабдили по моим указаниям особыми укреплениями. Каменотесы и каменщики круглосуточно вырубали, выравнивали, доставляли и ставили на места массивные каменные блоки. Точно так же мы защищали порты снеговых кораблей, узкие, похожие на фьорды, заснеженные ущелья, где они отстаивались. За всеми этими работами я старался наблюдать лично, а там, где не успевал, меня замещал Чарли. Все и каждый из обитателей Плато ясно сознавали, насколько опасно наше положение, и потому дело шло без особых затруднений. К тому же народ обожал свою принцессу, и часть этой любви перепадала и мне, новому военачальнику.

Все это внушало оптимизм, но в то же время на белых просторах, близ капища Шагающего с Ветрами, происходили события, навевавшие совсем другие эмоции. Об активности тамошних жителей докладывали наблюдатели, постоянно дежурившие на крыше, да и сам я не раз видел происходившее в бинокль. Дети Ветров, собранные, вероятно, из различных отдаленных мест, организованно отрабатывали на снегу правильный военный строй и слаженные движения. Нортан, фигурально выражаясь, разминал свои новые устрашающе могучие мышцы и лепил из всего народа поклоняющихся Итакве огромное дисциплинированное войско. За действиями бывшего военачальника Плато непрерывно наблюдала сама Снежная Тварь, и чувство напряжения нарастало с каждым днем.

А потом, на третью неделю, произошли два любопытных события. Во-первых, Итаква вновь отбыл — прошествовал по ветрам и скрылся за краем диска Бореи, и, во-вторых, Джимми Франклин сообщил мне новость, которую я мог расценить только как проявление форменного безумия. И касалась она не кого-нибудь, а Трейси.

Произошло это среди недели. Я был у Армандры, а она пыталась объяснить мне вековечную страсть своего отца к скитаниям, его заметную даже со стороны неспособность подолгу оставаться в одной из сфер пространства. Она как раз рассказывала мне, что это было просто-напросто одним из условий той ограниченной свободы, которую даровали ему Древние Боги, когда к нам пришел Джимми и, с трудом переводя дыхание, выложил свою историю.

Они с моей сестрой гуляли по запутанным проходам плато и нечаянно оказались около запретного тоннеля. Там они некоторое время постояли около темного входа, и вдруг он заметил, что глаза Трейси как-то странно сверкнули. Она, естественно, знала, что, по общему мнению, звездные камни находятся где-то в этой зловещей норе, куда их притащил безвозвратно спятивший с ума соратник Нортана.

Сообразив, что на уме у Трейси, Франклин попытался остановить ее, но оказалось, что на это ему пока не хватило ни физических возможностей, ни воли. Его раны исцелились, но силы еще отнюдь не вернулись. Когда Трейси вырвалась от него и бросилась в тоннель, подхватив на бегу со стены ближайший факел, он попытался догнать ее, но устрашающая сила, истекающая из прохода, отшвырнула его назад. При этом он испытал ощущение, будто с разгона врезался в могучую стену крепости абсолютного зла и оттуда, с невидимого бастиона, ему на голову плеснули кислотой, разъедающей мозги.

В конце концов, судорожно пытаясь сохранить сознание там, где сила заставила его остановиться, едва он успел сделать несколько шагов по этому кошмарному лазу — сознавая, что, оставаясь там, он, вне всякого сомнения, лишится разума, — он понял, что не может помочь Трейси ровно ничем. Она не вернется то тех пор, пока или не отыщет звездные камни, или не удостоверится в том, что их там нет. Тогда Франклин на четвереньках выполз из треклятой дыры и, как только смог твердо встать на ноги, помчался ко мне.

Мы тут же вернулись к запретному тоннелю — с нами отправились Армандра и мои телохранители, — а по дороге я захватил тонкое легкое копье. Увидев, что я вооружился, Армандра крепко уцепилась за мой локоть; я почувствовал, как ее незримые пальцы тревожно ощупывают край моего телепатического сознания. Я закрыл свой разум от нее, однако она вполне могла успеть ухватить представление о моих намерениях, по крайней мере о том, что я хотел попытаться сделать.

Я ожидал возражений, но когда мы оказались у горловины тоннеля, никто даже не попытался меня остановить, да это было бы бесполезно. Я попросту рванулся в тоннель; в одной руке держал пылающий факел, в другой — копье и кричал во все горло имя Трейси. И сразу же обнаружил силу, которая отталкивала меня, запускала в мои мозги пальцы страха, отчего каждый шаг я воспринимал так, будто переступал через край ужасного обрыва или лез прямо в пасть немыслимой доисторической рептилии. И ко мне возвращалось лишь эхо моих криков: «Трейси!.. Трейси!.. Трейси!»

Потом я оказался на коленях и так и пополз дальше, держа перед собой копье и факел; тени плясали по стенам и потолку, будто полчища безумных демонов, а ужас рвал мое нутро на части. И я знал, что сойду с ума от страха. Совершенно точно знал.

И я сошел бы с ума, если бы заставил себя продвинуться дальше, но мне не пришлось этого делать. Оно находилось где-то рядом, за поворотом тоннеля, оттуда били волны ужаса, того самого ужаса, который не мог перенести ни один из обитателей Плато; он все еще был невидимым, неведомым. При этом он походил на человека — черное как ночь антропоморфное пятно, от которого еще и доносился неясный звук, как будто что-то капало. При этом Оно было маленьким; я никак не мог ожидать, что Нечто, излучающее такой ужас, окажется столь невзрачным!

Оно приблизилось, и я попятился на четвереньках, выронил факел из онемевших пальцев и почувствовал, что страх разъедает мои мозги. И тут я вспомнил о Трейси.

— Чудовище! — заорал я и, заставив себя вскочить на ноги, отвел за спину правую руку. Инстинкт самосохранения не позволил мне выронить вместе с факелом и копье, и сейчас я, немного овладев собой, нацелил острие туда, где у этого Нечто могло быть сердце…

И чудовище заговорило!

— Хэнк? Это ты? С тобой ничего не случилось?

Трейси! Но если это моя сестра, почему я ощущал исходящий от нее ужас? Почему, как только она делала шаг в мою сторону, у меня крутило кишки болезненными спазмами? Я продолжал пятиться, отмечая сквозь волны страха, что черная фигура, поравнявшись с все еще горящим на полу факелом, обошла его плюющееся искрами пламя по довольно широкой дуге. И с каждым ее шагом ужас заставлял меня отступать все дальше и дальше.

— Трейси, — с трудом выговорил я, еле-еле ворочая пересохшим языком, — это действительно ты? Что с тобой случилось?

— Ну, конечно, я, — ответила фигура, причем говорила она определенно голосом Трейси. — Я. Только в нефти перепачкалась, вот и все.

— Но, Трейси, — возразил я, продолжая отступать, — почему… почему я боюсь тебя?

— Что? — Она приостановилась; в коротком вопросе я услышал недоверие и тревогу. А в следующую секунду она расхохоталась, и я наконец-то убедился, что это действительно Трейси. — О, наверно, все дело в звездных камнях! — с явным облегчением воскликнула она. — Я отправилась сюда, чтобы разыскать свои два, а нашла сотни! Тоннель выходит в большую пещеру с символами звездных камней на стенах и потолке, а пол в самом буквальном смысле завален ими. Я взяла с собой несколько десятков — ох и тяжело! И ты, наверное, чувствуешь эти камни и боишься их, а не меня.

Конечно же, она была права.

— А эта пещера, — осведомился я, продолжая отступать от нее, — она… она пустая?

— Да, если не считать звездных камней и нефти. В одной из стен там трещина, через которую сочится нефть. Думаю, из того места, где жители Плато добывают топливо. Когда я кинулась собирать звездные камни, то воткнула факел в дно. А потом поскользнулась и упала в лужу нефти. Потому-то мне и пришлось оставить там факел и выбираться обратно в полной темноте. Как ты сам, Хэнк? С тобой все в порядке?

Теперь уже я расхохотался — слабо и почти истерически.

— О да, я в полном порядке, но лучше будет, если ты дашь мне возможность предупредить остальных, а то как бы они не сделали из тебя подушечку для булавок, как только ты покажешься на свет.

— Да, конечно! — воскликнула она. — Иди, Хэнк, выбирайся отсюда поскорее. У тебя и голос-то на свой не похож. Скорее иди наружу. И не тревожься — здесь нет ровным счетом ничего, что могло бы причинить тебе вред. Не считая, конечно, звездных камней.

Конечно! Ничего, кроме звездных камней! Я повернулся и побежал в ту сторону, откуда пришел. И всю дорогу страх гнался за мною по пятам, никак не желая отставать. Но теперь я точно знал, чего боюсь — и чего боятся все обитатели Плато, — и, хотя это знание ничего не меняло в моем состоянии и я продолжал отчаянно бояться, я все же чувствовал себя победителем!

— Теперь пусть приходят! — радостно пел мой дух. — И сам Итаква тоже. По крайней мере, шансы теперь не то что уравнялись, но даже склоняются в нашу сторону!

Уайти убит, сокрушен, уничтожен, будто его никогда и не было на свете, стерт с лица земли, после того как отдал все, что у него было, самую жизнь, чтобы спасти Армандру от ее ужасного отца и межзвездных просторов, по которым он обречен вечно скитаться. Армандра ранена, возможно, покалечена — я пока не знаю. Сейчас с нею занимаются врачи.

Трейси и Джимми в порядке, и я очень рад этому, а вот Пол Уайт… бедняга Уайти. Ничего удивительного, что он не мог видеть завтра, не знал будущего — у него просто не было будущего.

Последний день был ужасен! Даже сейчас, когда все закончилось, у меня продолжается нервная дрожь, а на голове под кожей бегают мурашки, стоит только вспомнить о недавних событиях. В ушах, как наяву, раздаются вопли умирающих людей и животных, пронзительный свист снижавшихся на плато с бушующих небес огромных воздушных змеев, на которых летели воины Итаквы, грохот молний, превративших вершину плато в форменный ад, я до сих пор ощущаю густой запах озона, сопровождавший выбросы неведомых человечеству энергий, смрад горящей живой плоти, омерзительную вонь смерти. Но позволь все же сообщить тебе, что Итаква не смог достичь своей цели. Несмотря на ужасающие потери, которые понес народ Плато, Шагающий с Ветрами нынче не смог совершить триумфального марша по небесам Бореи. Он зализывает страшную рану, а его воины разбежались кто куда.

И никак не идет из головы Уайти, бедняга Уайти, у которого даже могилы не будет, потому что хоронить нечего. Но — видит бог! — мы воздвигнем памятник на месте его гибели, на крыше плато, каменную башню, которая вечно будет надзирать за этим проклятым даже демонами миром.

Прошу простить меня, Хуанита, — ты ведь ровным счетом ничего не знаешь о том, что у нас было, а мой рассказ, наверное, похож на бред слабоумного. Возможно, когда я закончу, ты меня поймешь.

Все началось менее чем через час после того, как мы завершили предыдущую связь…

Белая равнина, причудливо загроможденная обледенелыми обломками трофеев из Материнского для местного населения мира только что казалась совершенно безжизненной, если не считать кольца тотемов и алтаря в его центре, где теснились шатры и навесы, сделанные для армии Шагающего с Ветрами, которую ему собрал и обучил Нортан. И вдруг она сделалась черной! Полчище Детей Ветров разом сбросило белые шкуры, под которыми пряталось до последней минуты.

Подумать только — я ведь только что гадал, куда могли деться все многочисленные воины Итаквы! Наблюдая несколько дней за тем, как они собирались отовсюду, я заметил, что, как это ни парадоксально, на виду их все время оставалось лишь несколько тысяч. А теперь они наконец-то показались во всей своей силе. Сплошной фронт глубиной в десять рядов, в котором люди стояли на расстоянии полушага друг от друга, протянулся через пустыню на самое меньшее пять миль. Я прикинул, и получилось, что войско должно было насчитывать чуть ли не двести тысяч человек. А ведь это была лишь пехота!

Через несколько секунд за пехотой появилась вторая линия — волчьи всадники в три ряда, растянувшиеся на две мили. Они тоже скинули свои накидки, чтобы явить нам свое число и, конечно же, напугать нас. Должен сознаться, что армия Итаквы действительно являла собой устрашающее зрелище. О, на сей раз ни Шагающий с Ветрами, ни, конечно же, его новый полководец Нортан не намеревались играть в игрушки.

Нортан! При мысли об этом подонке, этом предателе я непроизвольно оскалил зубы, и почти сразу же, как будто я снова бросил ему в лицо вызов на бой, паруса бывшего нашего флагманского снегового корабля, выбравшего якорь около пирамиды-алтаря, наполнились ветром. Изо всех сил сжав металлические трубки бинокля, я сфокусировал изображение на корабле, но расстояние было слишком велико, толпившиеся на палубе люди казались меньше муравьев, и я, конечно же, не мог с уверенностью отличить среди них того, кто был мне нужен.

Корабль двинулся вперед, набрал скорость, прошел сквозь строй атакующих, занял позицию в самом центре фронта, и вся армия сдвинулась с места и начала перестраиваться в клин, острием которого был корабль. Я видел, как всадники пришпоривали волков и просачивались через порядки пехотинцев, а те цеплялись за бока могучих зверей и легко бежали вместе с ними вперед.

В арьергарде тащилось множество огромных боевых нарт с упряжками из волков поменьше; по мере продвижения их облепляли оставшиеся пехотинцы. Я навел бинокль на сани и с некоторыми усилиями установил фокус, чтобы разглядеть груз. Он состоял из массивных заостренных на концах бревен-таранов.

Замыкали все движение жрецы Итаквы на собственных санях. А довершал впечатляющую картину армии из людей и зверей сам Шагающий с Ветрами, возвышавшийся на своем ледяном алтаре; он скрестил на груди руки и прикрыл ужасные глаза, как будто был погружен в какие-то глубокие мрачные размышления.

Я опустил бинокль. Построение клином могло означать только одно: массированную атаку на плато, сосредоточенную на узком фронте. Наличие таранов определенно указывало на то, что нападение нацелено на гавани снеговых кораблей, находящихся примерно в полумиле от обрыва плато.

Одолев тяжелые ворота, волчьи воины будут вполне способны прорваться в один, а то и в несколько главных тоннелей, ведущих прямиком в недра плато. Мы создали в них мощные оборонительные сооружения. Я не сомневался в том, что Нортан будет атаковать именно так, и отдал первый приказ. Все мои рассыльные хорошо владели английским; не успел первый из гонцов умчаться по крутой лестнице, как остальные вскочили, готовые выполнить следующую команду. Я велел им сесть и отдыхать: приказы последуют, когда в них будет нужда.

Потом из тоннеля, ведущего от моего наблюдательного пункта в глубь плато, появился Чарли Такомах. Я дорожил его обществом и специально для него повторил те приказы, которые отдал несколько секунд назад. Он взял у меня бинокль, внимательно посмотрел на наступающую армию и кивнул.

— На твоем месте я, пожалуй, сделал бы то же самое. Жаль, что у нас не хватило времени изготовить щиты-маятники для всех больших тоннелей, отходящих от гаваней. Ведь это самое слабое наше место. И, кстати, я послал бы туда подкрепление. — Он немного помолчал и спросил: — А что твой элитный корпус?

— Снеговые корабли? Я хочу придержать их в порту, покуда Нортан со своей армией не подойдет вплотную, а потом разом выпустить. Насколько я понимаю, Итаква устроил для корабля Нортана такой ветер, который в лучшем виде донесет его до подступов к плато и поможет всей армии. Отсюда на равнину идет небольшой уклон, что нам очень даже на руку. Если мы придержим снеговые корабли до последней минуты, а потом Армандра поможет им набрать скорость, они смогут, по крайней мере, пробить несколько дыр в клине. А потом… — Я покачал головой. — Моя бы воля, я вообще не выпустил бы их из гаваней. Это же значит, что Армандре придется все-таки ввязаться в бой, пусть даже и косвенным образом и без прямого столкновения с Шагающим с Ветрами, да и большинство находящихся на кораблях неминуемо погибнет.

— Хэнк, если ты запретишь вылазку, никто из них не скажет тебе спасибо.

— А что я скажу себе, послав их на верную смерть?

— Такова вечная участь всех полководцев.

Я мрачно кивнул, взял у Чарли бинокль и снова поднес его к глазам. Армия Нортана одолела четверть расстояния до плато; уже можно было разглядеть отдельных солдат, отстававших от общего потока. Корабль Нортана уверенно мчался вперед, и можно было не сомневаться, что кучка людей на баке — это сам предатель и его ближайшие помощники. А еще на корабле были волки, огромные белые звери в ошейниках, прикованных к прочным цепям. У меня зародилась мысль, точнее, подозрение.

— Как ты думаешь, — спросил я, — не может ли Нортан попытаться выбить ворота своим кораблем и выпустить в тоннели этих волков? Их на палубе дюжины три, но я совсем не вижу всадников.

— Волки? Без всадников? — Чарли взял у меня бинокль и уже через несколько секунд вернул его. — Наверное, ты прав. Звери поджарые и, похоже, голодные.

Я повернулся к рассыльным.

— Передайте командам снеговых кораблей, чтобы были готовы. Ворота гаваней открыть. И ждать новых приказаний.

Как только рассыльный сорвался с места, я снова обратился к Чарли.

— Похоже, прежде всего нужно будет разделаться с кораблем Нортана. А на случай, если ему все же удастся со своими волками прорваться в один из портов…

Я хлопнул по плечу следующего гонца.

— Беги к Кота’не. Пусть отправит в каждую гавань по двадцать самых крупных и сильных медведей. Остальных пусть использует по своему усмотрению, когда начнется бой.

Армия Итаквы уже покрыла полпути, и напряжение явственно нарастало. Я поднялся и начал было расхаживать по гроту, но заметил, что все рассыльные уставились на меня, и заставил себя сесть. Чарли открыл было рот и вознамерился что-то сказать, но именно в эту секунду в центральной гавани, находившейся внизу и немного левее моего командного пункта, раздался громкий дружный крик, тут же подхваченный командами прочих кораблей.

— Зиль-бер-хут-те! Зиль-бер-хут-те!

Судя по всему, рассыльный доставил туда мой приказ и теперь команды кораблей выражали свою искреннюю радость по этому поводу. В унисон этому боевому кличу мою душу заполнило какое-то новое чувство.

— Зиль-бер-хут-те! Зиль-бер-хут-те! — скандировали свой новый боевой клич команды снеговых кораблей. Неясное в первый миг чувство обратилось в решимость.

— Держи бинокль, Чарли, — поднявшись, сказал я моему другу-индейцу. — Он тебе понадобится, чтобы командовать сражением. Наши бойцы зовут меня. Я должен пойти с ними в бой.

«Нет! — прозвучал в моем сознании почти истерический вскрик Армандры. — Ты туда не пойдешь, а если пойдешь, то, клянусь, я тут же сама выйду в ветер и вступлю в бой с отцом. Да-да, невзирая даже на то, что он непременно схватит меня и заберет с собой в чуждые миры. Без тебя, мужчина из Материнского мира, мне будет нечего делать на Борее. Ты слышишь меня, Хэнк? Ты не имеешь права жертвовать жизнью!»

«Но ведь они зовут меня и…»

«Они призывают твое имя, потому что в нем сила. Они взывают к твоей страсти, твоему могуществу. Хэнк, зачем тебе самому идти в бой, когда каждый воин Плато будет в сражении наделен твоими мощью и решимостью? Они знают, что ты достоин их почитания, так дай им доказать, что они достойны твоего доверия. И не забывай, мой муж, что у нас с тобой договор. Если ты вступишь в бой, я сделаю то же самое».

— Хэнк, они приближаются, — вернул меня к действительности голос Чарли. — Что ты собираешься делать?

Меня все так же раздирало надвое, но я уже сообразил, что выбора у меня нет, и прямо в этом сознался:

— Армандра не оставила мне выбора. Я не могу допустить ее схватки с отцом, поэтому должен остаться здесь и командовать из безопасного места. Ты, Чарли, останешься со мною. Одна голова хорошо, а две лучше.

А на равнине, уже менее чем в двух милях от подножия плато, все так же катилась к нам армия волчьих воинов, несколько утратившая прежнюю четкость клиновидного строя. Нортан направлял свой корабль точно на нашу центральную гавань. Я хлопнул по спине следующего гонца.

— Беги и передай командам снеговых кораблей, чтобы выходили и выстраивались в ряд перед плато. — Я достал пистолет. В обойме оставался один патрон. — Когда услышат громкий хлопок из моего грота, пусть идут прямо вперед и прорываются сквозь строй волчьих воинов. Два центральных корабля должны атаковать Нортана и попытаться повредить его судно.

«Армандра, — телепатически позвал я, — нам потребуется ветер…»

«Ветер будет. Если повезет, мы захватим отца врасплох».

— Ну, Хэнк, — чуть слышно сказал Чарли, — остается несколько секунд. — Он поднял бинокль к глазам. — Ты был прав насчет волков на корабле Нортана. Огромные поджарые злобные зверюги. Мне кажется, они полудикие, почти необученные, зато их неплохо поморили голодом.

Я обратился к очередному рассыльному.

— Пусть каждый воин Плато займет свое место. Маятники привести в действие, ворота гаваней закрыть, как только корабли окажутся снаружи. На защиту ворот отправить больше медведей.

Он умчался по одной из штолен, а я подошел к краю грота и посмотрел вниз, туда, где вскоре предстояло появиться снеговым кораблям. Прошла всего минута с небольшим, и команды, вместе с медведями, начали вытаскивать их за ворота. Их осталось одиннадцать, и когда они выстроились в линию, взоры всех, кто на них находился, обратились ко мне.

Всего полмили отделяло этот строй от армии Нортана, которая к этому времени прибавила ходу. На острие клина раздувались паруса корабля предателя, стремившегося прямиком к воротам центральной гавани. До меня отчетливо доносился гомон наступавшего войска. Повернувшись к Чарли Такомаху, я мрачно кивнул. Он кивнул в ответ. Тогда я направил пистолет в сторону белой равнины и в последний раз нажал на спуск. И обратился к Женщине Ветров:

«Армандра, вот теперь нам нужен ветер».

«Вот вам ветер», — ответила она.

Рядом со снеговыми кораблями завихрилась поземка, и их огромные паруса стали раздуваться. Армандра постепенно усиливала ветер, и корабли, напружинив мачты, двинулись вперед. И сразу же над палубами и равниной снова раскатился многоголосый, но сливающийся в один, крик: «Зиль-бер-хут-те! Зиль-бер-хут-те!»

Корабли, набирая скорость, катились по пологому склону, выбрасывая из-под лыж серебристую снежную пыль, и армия волчьих воинов тоже почувствовала ветер, посланный Армандрой. Корабль Нортана заметно замедлил ход, его паруса заполоскались, а два средних в строю корабля Плато устремились в его сторону. Я приказал этим кораблям завязать бой с Нортаном и его людьми; сейчас я хорошо видел, что они пытались взять его на таран!

Но волчьи воины разгадали их намерения ничуть не хуже, чем я. Наперерез правому кораблю ринулось сразу несколько боевых нарт; его лыжи сделали просеку в толпе людей и волков, но все же завязли в этом препятствии. С громким треском две лыжи отлетели, корабль накренился и лег на борт. Громко заорали раздавленные тяжелым корпусом люди и звери. Экипаж, как ни странно, не пострадал. Люди и медведи ссыпались на снег и мгновенно построились для пешего боя.

Второму кораблю повезло больше. Его заостренный, словно клюв птицы, нос нанес скользящий удар по кораблю Нортана, отчего оба корабля развернуло вправо. Как только борта соприкоснулись, воины Плато кинулись через фальшборты и схватились врукопашную с командой Нортана. Тут я увидел, что Чарли совершенно верно оценил волков с вражеского корабля: они были не той породы, которая используется для верховой езды, и не могучие упряжные тяжеловозы. Это были поджарые проворные убийцы!

Три или четыре перескочили навстречу нападавшим и принялись бесчинствовать среди команды корабля Плато, а их собратья с рычанием рвали смельчаков из абордажной команды, попавших на корабль Нортана. Но — ах! — через считаные секунды медведи с корабля Плато накинулись на волков, и их изуродованные тела полетели с качавшейся палубы. Корабль же двинулся дальше, оставляя позади промятую кровавую борозду.

Десять таких красных борозд пропахали по белой равнине сквозь строй волчьих воинов корабли с их геройскими командами. Сначала их было десять, потом стало семь — три корабля разбились, словно о рифы, о боевые нарты. И пока я смотрел на происходящее, два корабля, резко повернувшиеся, чтобы подобрать уцелевших товарищей, накренились и упали на бок. Так, за считаные секунды, кораблей стало всего пять, а на равнине закипели суматошные схватки между людьми и животными.

Но нет! Герои с уцелевших снеговых кораблей не могли бросить своих товарищей в столь неравной борьбе. Когда их корабли снижали скорость и останавливались из-за тяжести прилипших к огромным лыжам ошметков мяса и обломков нарт и оружия, команды быстро спускались по трапам на равнину.

Вскоре все опустевшие снеговые корабли безжизненно застыли среди снегов. А вокруг них сомкнули кольца Дети Ветров, обрушившиеся на героических корабельщиков, вступивших в последний безнадежный бой. Когда волчьи воины ринулись на разрозненные кучки героев с плато, захлестнули их, как прилив захлестывает гальку на берегу, и триумфально устремились дальше, я отвел взгляд.

Погибли, все эти смельчаки погибли. Они вышли в поход навстречу смерти с моим именем на устах. Но их жизни не пропали даром — снег, по которому катилась к нам волна волчьих воинов, покраснел от крови сотен людей и волков, раздавленных лыжами, и, конечно же, в рукопашном бою храбрецы с плато собирались недешево отдавать свои жизни.

Между тем корабль Нортана, сбитый с курса столкновением, пошел в разворот. Не обращая никакого внимания на то, что не все соратники успевают разбегаться из-под лыж, предатель описал круг и вернул корабль на прежний курс. Острый нос нацелен точно на ворота центральной гавани, дыхание Итаквы в парусах, а впереди море людей и волков, поспешно уступающих дорогу вновь набравшему скорость кораблю.

Интересно, заметит Нортан звездный камень, который Трейси прибила посередине, возле стыка огромных створок? Отпугнет ли его амулет? Я приказал обвести каждую из этих звезд несколькими концентрическими красными окружностями, чтобы они бросались в глаза атакующим и нагоняли на них страх. Нет, Нортан не может не увидеть звездный камень. Я взял у Чарли бинокль и, приложив немало усилий, чтобы руки не дрожали, сфокусировал изображение на корабле.

Бывший военачальник Плато стоял на высоком баке, глядя вперед прищуренными глазами и оскалив зубы в ухмылке. Он проломит эти ворота, даже если это будет последним, что ему удастся совершить в жизни, и плевать на все, что может ждать его по другую сторону!

Стоя на самом краю грота, я хорошо видел переднюю часть центральной гавани и ее ворота. И как раз в этот момент я снова посмотрел сверху на корабль — как раз тогда, когда Нортан с расстояния в какие-нибудь две длины судна до ворот наконец-то разглядел в ярких кругах звездный камень. Он увидел его и сразу понял, что камень настоящий. Когда это случилось, предатель был в поле зрения бинокля — увиденное поистине ошарашило его!

Ухмылку словно стерло с его лица. Он заплетающимся языком выкрикнул какие-то команды, судорожно размахивая руками, и крепко вцепился в фальшборт. Двое помощников, стоявших рядом, тоже увидели звездный камень и закрыли лица руками. В следующий миг корабль резко повернулся, очевидно, команда в конце концов поняла и выполнила приказы Нортана. Лыжи, врезавшиеся в слежавшийся снег, выкинули в воздух тучу обломков льда. Корабль предателя с сокрушительной силой врезался бортом в ворота.

Как только снеговой корабль Нортана остановился, разбив в щепки центральные ворота, до меня из почти вертикального хода донеслись крики и грохот. А еще через несколько секунд раздался дикий вопль. Я обернулся и едва успел отскочить в сторону. С силой брошенное копье мелькнуло мимо меня и вылетело сквозь раззявленную пасть грота.

Сосредоточившись на действиях Нортана, я совершенно упустил из виду происходившее в остальных частях плато. Конечно же, я не мог не видеть, как полчища волчьих воинов приливом накатываются на подножие нашей твердыни, теперь же мне стало совершенно ясно, что им удалось прорваться в один-два малых тоннеля. В проеме одной из пологих штолен появился и застыл на мгновение, широко расставив ноги над трупом юного гонца, воин-эскимос; его голову и плечи покрывал меховой плащ с изображением оскаленной волчьей морды. Промедлив лишь мгновение, он обнажил длинный кинжал и яростно кинулся в грот.

А рядом с входом, невидимый для вражеского воина за скальным выступом, застыл Чарли Такомах, тоже заметивший полет стрелы. Он не издал ни звука, и, когда эскимос сделал шаг, вонзил чекан прямо ему в лицо. Острие грозного оружия пробило лоб застигнутого врасплох противника, его голова раскололась, как спелая дыня, он повалился на спину и вновь исчез из виду, ссыпавшись по крутой лестнице, успев издать лишь короткий захлебывающийся вопль.

Не успел я поблагодарить Чарли, как из того же тоннеля появился наш стражник со значком Армандры. Просто загадка, как ему удалось разминуться с летевшим сверху трупом. Он был забрызган кровью; хорошо, что не своей. Тяжело дыша, он поклонился и сразу обратился ко мне. Говорил он на родном языке, и Чарли наспех переводил его слова.

— Враги прорвались в три тоннеля, и немалое количество людей и волков затерялось в переходах плато. Резервные отряды и стража преследуют их. Один человек уже сдался и по собственной воле сообщил важные сведения. Он был в команде Нортана и сбежал вместе с ним только потому, что очень боялся своего вождя. Нортан хочет разгромить Плато и захватить Трейси и Армандру. Но даже если первое не удастся, то вернуться без женщин ему просто нельзя. Итаква не простит Нортану неудачи.

Меня пронзило ужасное предчувствие.

— Чарли, держи! — Я сунул ему бинокль и махнул рукой в сторону тоннеля, ведущего в глубь плато. — Я должен добраться до Трейси. Она наверху с Джимми Франклином, и, раз волчьи воины смогли-таки прорваться в плато, я не стану полагаться на случай!

Как выяснилось, особых причин для беспокойства у меня пока что не было. Как только я вступил на лестницу, ведущую на нижние уровни и в грот, где Джимми разместил свою катапульту, я увидел, что и он и моя сестра уже поднимаются мне навстречу. Их сопровождали четверо дюжих стражников-эскимосов. Трейси была разлохмачена, Джимми щеголял ушибами и несколькими порезами, но на первый взгляд ущерб ограничился помятым видом обоих. А уж когда Трейси ободряюще улыбнулась мне дрожащими губами, меня и вовсе захлестнуло облегчение.

— Я, наверно, был не в своем уме, — сказал я Джимми, — когда позволил тебе установить эту рогатку так низко. Что случилось?

— Ну, Хэнк, тут никто не виноват, — ответил он. — Полагаю, мы просто недооценили ловкость врагов. Пара волчьих воинов все же пробралась к нам в пещеру. — Он на мгновение помрачнел и тут же добавил: — Они оказались не такими уж страшными — особенно после того, как увидели запас звездных камней, который заготовила Трейси. Отлично понимаю, что они чувствовали. Меня самого эти камни пугали до дрожи. — Он вдруг возбужденно повысил голос: — Видел бы ты это, Хэнк! Когда мы начали метать камушки в армию Итаквы — там такое началось! В общем, во время стычки катапульту повредили, а потом я проткнул одного из врагов его собственным копьем. Но, видит бог, копья и томагавки — сущая ерунда рядом со звездными камнями! Пока я возился с одним, второй попытался зайти ко мне со спины. Трейси стукнула его камнем, и камень, похоже, прилип к нему и начал жечь. У него бок прямо пропекся!

— О, Джимми, не надо об этом! — выкрикнула Трейси, и дрожащая улыбка сбежала с ее лица. Она побледнела и показалась мне очень маленькой и перепуганной. Было видно, что она держится на ногах лишь благодаря своей исключительной храбрости.

— А через пару секунд после того, как заварушка кончилась, — продолжал Джимми, — явились и эти ребята — самую малость не успели к нам на подмогу. Они-то и сказали нам, что на нижних ярусах оставаться уже небезопасно. Внутрь прорвалось около сотни вражеских воинов, не говоря уже о паре дюжин волков.

— Много! — вздохнул я. — Знаете что, лучше всего идите-ка следом за мною к Армандре. Двое стражников останутся с нами, а еще двое пойдут к Чарли Такомаху. Продолжением спектакля будет командовать он. А мне нужно в другое место. И, Джимми, внимательно присматривай за Трейси. Мне тут сообщили, что Нортан из кожи вон вылезет, чтобы похитить ее. А также и Армандру. Я побежал. Увидимся позже.

Едва я успел покинуть их и побежать по винтовой лестнице наверх, как почувствовал ментальное присутствие Армандры и открыл ей сознание.

«Хэнк, что происходит?» — спросила она.

«В пещеры плато проникли волчьи воины, сколько — не знаю. Резервные отряды и стражники охотятся за ними, но, Армандра, тебе может грозить опасность. Нортан хочет вернуть тебя Итакве и заодно прихватить и Трейси. Трейси сейчас вроде бы ничего не угрожает, а как дела у тебя?»

«Поблизости, на расстоянии окрика, восемь стражников и Касна’чи с Госан-ха. Они поклялись защищать меня, не жалея жизни».

«Должно быть десять», — удивился я.

«Двоих, вместе с медведями, я отослала в гавани снежных кораблей на помощь Кота’не, мужчине Унтавы».

«Отлично, — сказал я. — Мне кажется, Армандра, что ты унаследовала от матери куда больше, чем сама думаешь. Как бы там ни было, я бегу к тебе. Командование я поручил Чарли Такомаху, он справится с этим куда лучше, чем я. Мне же сейчас нужно попытаться угадать, какие козыри припасли в рукаве Нортан и Итаква».

Но тут же мне пришла в голову и другая мысль: у Плато ведь тоже есть свои козыри. На данный момент волчьи воины должны отчаянно и бесплодно штурмовать плато с фронта. Оставалось надеяться, что те дыры, которые они успели отыскать в нашей обороне, уже заделали. Если все пойдет, как мы рассчитывали, Чарли Такомах вскоре отдаст приказ лить на головы осаждающих горящую нефть. Запасы самородной нефти, имеющиеся на плато, обеспечили нас оборонительным оружием потрясающей мощи.

Армандра уловила мою мысль.

«Да, я выходила на балкон. Подножие плато окружено морем огня. Дети Ветров гибнут сотнями. — В ее мысленном голосе не угадывалось и намека на радость по этому поводу. Пусть ее гнев представлял собой нечто совершенно чуждое, но сострадание и душевная теплота у нее оставались поистине человеческими.

«Возвращайся на балкон, — сказал я. — Я подойду к тебе туда. Хочу сам посмотреть, как идут дела».

«Пока что у нас, кажется, все благополучно. Но война… война ужасна. Меня радует только одна мысль — о том, что чувствует сейчас отец. Он, наверно, вне себя от ярости! Ну, я пошла на балкон. Хэнк!»

«Что?»

«Будь осторожен».

Преодолев уже две трети пути, я услышал позади звук погони. Остановившись, я замер, стараясь перевести дыхание и одновременно прислушиваясь и вглядываясь в коридор, освещенный множеством мигающих факелов. Очень скоро стало ясно, что звуки бегущих ног приближаются. И еще через несколько секунд из зева одного из горизонтальных ходов выскочили трое волчьих воинов и огромный волк между ними.

Они сразу увидели меня, отскочили от зверя — так блохи могли бы посыпаться с шелудивого пса, — и один из них что-то приказал волку. Зверюга тут же ринулась на меня, разинув огромную пасть. Я прихватил с собой копье, но времени, чтобы бросить его, уже не оставалось. Так что я отступил и, найдя на неровном полу упор для древка, выставил копье навстречу взвившемуся в воздух волку. Огромный зверь с разгону налетел на острие, при этом сбив меня с ног и вывернув из рук оружие.

Волк с воем бился в агонии на полу, а трое воинов, немного отставших от зверя, кинулись ко мне. Я был безоружен, и мне осталось только кинуться наутек по ведущим вверх ступенькам. На ходу я успел извернуться и со всей силы пнуть в лицо самого прыткого из преследователей. Он с криком полетел кубарем с лестницы и почти вертикально воткнулся головой в каменный пол.

Я рванулся дальше, но другой воин сумел схватить меня за ногу. Я потерял равновесие и рухнул на спину между ним и его спутником, но ухитрился все же схватить его за запястье и вывернуть руку, в которой он держал томагавк. При этом я заметил, что его напарник не сделал даже попытки помочь своему товарищу.

Когда я после краткой схватки одолел своего противника и проткнул его острием его же собственного чекана, то увидел, почему он не получил поддержки. Последний из троих моих врагов оседал на ступеньку, бестолково хватаясь за торчавшее из груди копье. Тут же в воздухе просвистело еще одно копье, и он покатился вниз.

В следующую секунду ко мне подбежали двое наших стражников, а еще пятеро застыли у входов из тоннелей в галерею. Я поспешно поднялся на ноги.

— Ты цел, Лорд? — спросил один из моих спасителей, могучий молодой викинг.

— Спасибо, что вовремя появились и помогли. Я невредим, — ответил я. — Лучше скажи, как обстоят дела. Сколько еще воинов Нортана рыщут по нашим пещерам и тоннелям?

— Пожалуй, осталось с дюжину, — ответил он, — но и этих скоро переловят.

— А волки?

— Осталось еще несколько, Лорд. — Парень, похоже, был хорошо осведомлен, вероятно, занимал положение, позволявшее быть в курсе всех происходивших событий.

— Какие потери у нас?

— Погибли снеговые корабли и их команды.

— Это я знаю, видел собственными глазами. Они бились, как герои.

— Там, где в плато прорвался первый отряд волчьих воинов, погибло немало наших. И людей, и медведей. Люди поровну — один наш на одного врага, а медведи — один за двух волков. Но теперь для них путь закрыт…

— Мне некогда разговаривать, — перебил я, — но ты меня немного успокоил. А вы не успокаивайтесь и продолжайте ловить волчьих воинов. И передавайте эти слова любому из наших, кого встретите. А я пойду к Армандре.

Едва я тронулся с места, как в моей голове прозвучал мысленный зов Армандры, как будто она услышала, что я произнес ее имя.

«Хэнк, я на балконе. Что-то случилось?»

«Мелкая потасовка, — ответил я. — Не тревожься, все в порядке».

«Орды волчьих воинов отхлынули от подножия плато, — сообщила она, — туда, где до них не достает горящая нефть. Но мне кажется, что жрецы Итаквы замышляют какую-то гадость».

«Через минуту буду у тебя», — сообщил я, пересекая последнюю галерею и входя в тоннель, обозначенный значком молнии. И тут же меня как громом ошарашило, накатил страх — не за себя, за Армандру. Здесь, на полу, в невероятных изломанных позах лежали трое стражников, охранявших мою женщину, и с ними медведь — из его распоротого брюха вывалились дымящиеся внутренности, — а рядом трупы четверых воинов Итаквы и волка.

Пробежка наперегонки со временем и в соперничестве с силой тяготения вроде бы должна была донельзя вымотать меня, но тут я, напрочь забыв об усталости, опрометью промчался по последнему коридору и наконец-то выскочил на балкон, огороженный решеткой с редкими толстыми железными прутьями. И там, спиной ко мне, с томагавком в поднятой руке, готовый нанести оглушающий удар, по устланному мехами полу неслышно крался индеец в одеянии волчьего воина.

А перед ним, не имея представления об угрожавшей ей опасности, глядя из-за решетки на равнину, где в растерянности копошились полчища Детей Ветров, стояла Армандра. Когда я вбежал на балкон, оба обернулись и одновременно увидели меня.

«Нет!» — мысленно вскрикнула Армандра.

Реакция противника оказалась молниеносной, а я был измотан. Удар томагавка пришелся мне по голове вскользь и бросил меня, полуоглушенного, на колени. Рука с томагавком вновь взлетела, торжествующий крик уверенного в себе победителя прогремел и тут же оборвался, перейдя в сдавленный испуганный возглас!

Воина подбросило в воздух, и он закружился, широко расставив ноги, в бешеном вихре, внезапно возникшем посреди помещения. Ветер громко завыл, растрепал мне волосы и отбросил меня в сторону. Воина, который теперь выл так же громко, как и ветер, несколько раз с силой ударило о неровный потолок, проволокло — было слышно, как хрустели кости, — к решетке и выбросило между прутьев в ледяную прозрачную пустоту пропасти.

А потом раскинувшиеся волосы неторопливо легли на плечи, погасло алое свечение в глазах, и ко мне, всхлипывая, кинулась снова живая женщина, а не элементаль воздушной стихии, управляющая родственными ей ветрами, какой Армандра была секунду назад!

Я крепко обнял ее и на мгновение отрешился и от бушующей войны, и от тени, нависшей над Бореей. А потом я разозлился.

— Скажи, пожалуйста, где остальные твои охранники? В тоннеле, что вдоль стены, я видел только троих — все убиты. Где остальные?

— Трое моих стражей убиты?

— Они погибли, чтобы не позволить вот этому типу и его дружкам добраться до тебя — и ведь чуть не оказалось, что они погибли зря.

— Остальных я отослала, — призналась она, подводя меня к решетке балкона. — Они рвались принять участие в битве, а я решила, что вполне могу постоять за себя и сама…

— Неужели? — перебил ее я. — А если бы я не пришел вовремя?

— Но ведь ты же пришел, Хэнк. Но сейчас не время ссориться. Посмотри вниз. Что ты об этом думаешь?

Я ухватился за решетку и выглянул наружу. Армия волчьих воинов откатилась сотни на полторы ярдов от подножия плато. На белом снегу была очень хорошо видна широкая темная людская лента, растянувшаяся в обе стороны вдоль извилистой стены скал, охранявшей подступы к плато. От входов в укрепленные тоннели и гавани их отделяло море бушующего, ревущего огня; его жар достигал меня даже на такой высоте. Поначалу я не понял причины беспокойства Армандры, но вскоре разглядел, что волчьи воины теснятся друг к другу, освобождая широкие прямые сквозные проходы сквозь свое войско. Они явно расчищали путь для чего-то. Но чего?

— Видишь, стоят эти, так сказать, «жрецы» отца? — спросила меня Армандра, указывая рукой. — Вон там, позади всей армии. Теперь мне понятно, что они задумали.

— Да, я уже видел раньше, как они точно так же кривлялись, — согласился я. — Судя по всему, они хотят наколдовать несколько смерчей, используя для этого дьявольское могущество твоего отца.

— Ты совершенно прав. И как только появятся снежные вихри, они кинут их в пламя и потушат его. А потом…

— Потом?

Она повернулась, и я увидел твердый взгляд ее широко раскрытых глаз.

— Потом они пустят свои смерчи на ворота гаваней, в тоннели. Они загонят их далеко в глубь плато, и следом устремятся волчьи воины!

— Армандра, я…

— Хэнк, я обещала не ввязываться в драку с отцом, но эти его… твари, его «жрецы» — их нужно остановить!

— Если ты вступишь в бой, то можешь тем самым спровоцировать и Итакву.

— А если не вступлю, плато точно не устоит.

Внизу под нами оформились шесть вращающихся конусов, позади каждого из которых стоял, направляя движение, его создатель. Над снежной равниной быстро выросли шесть непостижимых вихрей и с грозным ревом двинулись по заблаговременно расчищенным для них проходам и, сопровождаемые облаком пара и сразу сгустившимся дымом, вторглись в реку горящей нефти.

Армандра была права; я отлично понимал это. Через несколько мгновений жрецы Итаквы запустят свои движущиеся колонны в ворота, в жерла главных наших тоннелей. За считаные секунды эти колдовские торнадо истребят в пещерах всех людей и медведей. Решетки-маятники, оснащенные звездными камнями, вряд ли пострадают — могущество Итаквы и порожденные им ветры имеют свои пределы. Но ведь не все наши тоннели так надежно защищены, а символы Древних установлены лишь на самих воротах гаваней. Позволить жрецам Шагающего с Ветрами запросто использовать повинующиеся им орудия нечеловеческого знания будет просто самоубийством.

— Армандра, — сказал я, — делай все, что считаешь нужным.

— Я уже начала! — произнесла она из-за моей спины, так близко, что я почувствовал щекой ее дыхание. А в тоне, каким она произнесла эту короткую фразу, мне сразу почудились видения непостижимых межзвездных просторов.

Я взглянул на нее, и по моему затылку пробежали крупные мурашки — сквозь опущенные веки сочился странный свет, тут же окрасивший розовым бледное лицо Армандры. Ее волосы поднялись и, раскинувшись в воздухе, начали сплетаться в зыбкие кольца над головой, даже мех ее белой накидки обрел какую-то немыслимую собственную жизнь. Я поспешно отступил назад.

За несколько секунд женщина, которую я любил, снова исчезла и ее место заняло дитя Итаквы, подававшее воздетыми руками сигналы внезапно возмутившемуся небу. Высоко над нами серые облака стали чернеть, потом синеть, закипели, в них засверкала накопленная энергия. Беременный бурей воздух заполнился непрестанным рокотом.

Сквозь нежную плоть изящные косточки шеи и головы Армандры просвечивали красным и походили сейчас на ухмыляющуюся сакраментальную маску смерти. Вот ее глаза открылись, в пульсирующее небо устремился слепящий алый луч, она резко взмахнула руками и изогнула их, как лебединые шеи.

А потом меня словно отшвырнуло от решетки, за которой с небес обрушился ужасающий поток красных молний, которые с ритмичной скорострельностью стаккато били по раскинувшейся внизу белой равнине! Я не видел, как распались смертоносные белые конусы, не видел и бойни, которая началась в тесно сплотившихся рядах волчьих воинов, когда, покончив со смерчами, Армандра попросту выплеснула свою смертоносную энергию на все, что было из плоти и крови. Мне рассказали об этом позже, и я тогда порадовался, что не видел всего этого.

Да, я ничего не видел и, оглушенный первыми неимоверно сильными громовыми раскатами, ничего не слышал, чему тоже рад. И даже когда все закончилось, потребовалось несколько минут для того, чтобы я мог видеть хоть что-то, кроме алого зарева, выжженного на сетчатке, и слышать что-то, кроме оглушительного пульса в чудом не лопнувших барабанных перепонках.

Армандра лежала, скрючившись, возле решетки и громко всхлипывала. Похоже, она только что на несколько секунд лишилась сознания. Ее ужасающий стихийный гнев снова вырвался на свободу и снова застал врасплох человеческую составляющую ее сущности. Я на подкашивающихся ногах направился было к ней, чтобы успокоить и помочь прийти в себя, но взглянул нечаянно сквозь решетку на равнину и застыл на месте, не веря своим глазам. Там, где только что ликовала в преждевременном триумфе огромная армия, сейчас бессмысленно метались уцелевшие кучки обезумевшего отребья.

Снег перед плато испещрили огромные черные дымящиеся кратеры, можно было подумать, что здесь отбомбилась эскадрилья военных самолетов. Там, где в тылу своего войска копошились жрецы, пролегла большая неровная траншея, словно там прошел, оставив борозду в промерзшей земле, гигантский плуг. На смену же тому аду, который устроила Армандра своими яростными молниями, пришел ветерок, который подхватил вздымавшиеся от земли дым и пар и растянул их над равниной, как будто хотел скрыть от взглядов творившийся там ужас.

А потом, баюкая в объятиях Женщину Ветров, я уловил донесшиеся до меня снизу крики тысяч голосов, в которых звучал беспредельный ужас и полнейшее неверие в то, что случилось — голоса разгромленной армии. Их тут же заглушил ликующий боевой клич воинов плато: «Зиль-бер-хут-те! Зиль-бер-хут-те!»

Я грязно выругался вслух. Помилуй бог, только не это! Только мне не хватало, чтобы мое имя связывали с этим — с той чудовищной бойней, причиной которого стала ярость Армандры. Но сразу же отвлекся от этой мысли, пораженный тем, что даже теперь уцелевшие волчьи воины, которые, несмотря ни на что, все же превосходили числом защитников плато, продолжали сражаться там, где им выдавалась такая возможность.

А потом сердце вновь радостно забилось — от основания плато, из тоннелей и укреплений хлынули на врага те, чей боевой клич я услышал несколько секунд назад — Чарли Такомах наконец-то позволил нашим храбрецам выйти наружу и сыскать себе чести на кровавом поле снега и льда!

Битва только-только начала разгораться, как я отвлекся от нее, услышав торопливые шаги в тоннеле. Один из стражников, оставленных мною с Джимми и Трейси, выбежал на балкон и, увидев нас, вскрикнул с радостью и облегчением: только что, у входа в тоннель, он миновал трупы своих сотоварищей.

Впрочем, он тут же собрался и, поклонившись Армандре, повернулся ко мне.

— Лорд, твоя сестра и ее друг поднялись на верх плато, чтобы посмотреть оттуда на битву, и послали меня сообщить тебе об этом.

Я кивнул.

— Твой напарник остался с ними?

— Да, Лорд.

— Тогда и тебе стоит поспешить к ним. И оставайся с ними, покуда все не закончится.

Он снова поклонился мне, потом Армандре и умчался в тот же тоннель, из которого только что вышел.

— Для того чтобы посмотреть на битву, — сказала Армандра, как только он исчез из виду, — есть места куда лучше.

— Наверно, они отправились искать Уайти. Они, все трое, очень близкие друзья.

— Уайти, — задумчиво произнесла она, — которого покинул его дар… Мне кажется, что это дурное предзнаменование.

— Это, конечно, серьезное неудобство, но считать это дурным предзнаменованием я не стал бы. Напротив, все идет к лучшему. Посмотри, как вдохновенно сражаются твои воины, хотя перевес в силах по-прежнему на стороне врага. Они же разносят армию Итаквы в клочья!

— Хэнк, это наши воины, твои и мои. И они победят, потому что волчьи воины деморализованы. Я выбила из них всю решимость. — Она несколько секунд рассматривала сумятицу кипевшего прямо под нами боя, а потом перевела взгляд на возвышавшийся вдалеке пирамидальный алтарь из льда и разносортных «трофеев». Я посмотрел туда же, и мы вместе ахнули.

Шагающий с Ветрами определенно злился: он стал выше и толще, вскинул руки в угрожающем жесте, карминовые глаза на раздувшемся лице ярко пылали. И у нас на глазах он сошел с алтаря, шагнув в воздух, и направился прямо к плато!

— Они опять подвели его, — вздохнула Армандра. — У Детей Ветров снова ничего не получилось. Теперь он будет пытаться отомстить плато… и своему собственному народу!

— Но разве он сможет что-то нам сделать? — ответил я. — Плато защищают звездные камни.

— Ох уж эти звездные камни Старших Богов! — вдруг вспылила она. — Я ненавижу и презираю эти штуки и тот мрак, который они наводят на плато и наш народ.

— Для плато это символ самой что ни есть благотворной силы, — возразил я. — Без этих звезд тут уже давным-давно ничего и никого не было бы.

— Да, благотворный, да, символ… — протянула Армандра, — вроде распятия в Материнском мире. Хэнк, ты не обращал внимания на то, что все великие могущественные символы всегда так или иначе страшны?

В тот момент я не придал значения ее замечанию, но потом, подумав, понял, что она имела в виду. Безусловно, звездные камни благотворны для каждого, кто не осквернен Итаквой или его кошмарными собратьями из Круга Ктулху. Безусловно, распятие это символ добра, если не думать о том, что оно воспроизводит орудие страшной, мучительной казни. И свастика, прежде чем сделаться олицетворением ужаса, многие сотни лет воплощала собой жизнь, счастье и силу. Что может быть более безобидного, чем молот и серп, орудия повседневного труда, без которых жизнь просто немыслима?

— Впрочем, — сказала она, — может быть, ты и прав насчет того, что мой отец не может никак повредить нам. Смотри, он, похоже, заколебался!

Шагающий с Ветрами замер в небе высоко над своим тотемным капищем, устремив на плато злобный взгляд своих горящих глаз. Я знал, что он видел — или чувствовал — могущество звездных камней, тех самых камней, которые на много тысяч лет лишили его силы, и знал, что они отталкивают его, как отталкиваются один от другого одноименные полюса магнита.

— Что он делает? — спросил я, увидев, как Итаква несколько раз плавно махнул раздутой ручищей снизу вверх.

— Призывает ветер, — ответила, нахмурившись, она. — А вот зачем, не пойму. Ведь сейчас нас не достанет ни одна из подвластных ему энергий.

— Смотри! — воскликнул я. — Вон те точки, черные точки, разбросанные по равнине, поднимаются в воздух. Что это такое?

Непонятные предметы, замеченные мною, быстро поднимались над землей и устремлялись к плато, а за ними шествовал, погоняя их перед собой, Шагающий с Ветрами. В следующий миг я понял, что это такое.

— Воздушные змеи! — воскликнула Армандра, подтверждая мою догадку. — Змеи в виде летучих мышей, которых несет в воздухе дыхание моего отца. А на этих змеях летят люди.

— Люди на воздушных змеях? — ахнул я. — Но ведь это может значить только одно — он хочет высадить их…

— На нашей крыше, — закончила фразу Армандра. Ее глаза вдруг широко раскрылись.

— Хэнк, мне кажется, что для Трейси и Джимми было бы лучше прийти сюда, а не лезть на крышу!

— Господи! — прошептал я и без малейшего раздумья шагнул к отверстию тоннеля.

— Хэнк, постой! — крикнула мне вслед Армандра.

Я приостановился и повернулся к ней.

— Я должен увести их с крыши, чтобы они не пострадали.

— Если ты пойдешь туда, — чуть слышно проговорила она, — тебе придется драться. Ты же видишь, змеи с воинами отца все ближе. А если ты ввяжешься в сражение… — Она с силой тряхнула головой, как будто пыталась отогнать мрачные образы, оставшиеся от ночного кошмара. — Мне никак нельзя потерять тебя теперь, мужчина с Земли…

— Армандра, там моя сестра и мои друзья, — ответил я. — У меня просто нет выбора. Если я им не помогу, то никогда не смогу простить себе этого. — И, не теряя времени на дальнейшие споры, я выбежал с балкона. Но прежде чем я успел закрыть свое сознание, Армандра мысленно крикнула мне вслед:

«Хэнк! Хэнк! Не забудь про наш договор!»

Я помнил, что путь на крышу плато займет у меня две, от силы три минуты — пробежать по галерее с окнами, выходящими на равнину, и подняться по длинной лестнице. Промчавшись по коридору и взлетев по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, я оказался наверху и сразу понял дьявольскую хитрость Итаквы.

Он отлично знал, где самое слабое место обороны плато — его крыша, где постоянно пребывала лишь горстка людей, по большей части не воинов, ведущих наблюдение за лежавшей внизу просторной равниной. Впрочем, я был полностью уверен в том, что, сколько бы змеев с людьми ни посадил на плато Итаква, какой бы численный перевес ни получили нападающие, наблюдатели на крыше будут драться до конца.

На плоскую, но изобилующую невысокими нагромождениями скал крышу горного массива — собственно плато — вело лишь четыре лестницы, в серое небо Бореи смотрели только четыре выхода изнутри. Все четыре отстояли довольно далеко один от другого, и никак, кроме как через эти ходы, приникнуть внутрь было невозможно. Что, если Трейси и остальных отрежут от спасительных лазеек? Эта и еще какие-то подобные мысли занимали меня, пока я преодолевал последние ступеньки. И хотя, покинув Армандру, я остановился, переводя дух, под открытым небом, где пронизывающий ветер гулял по скользким камням и наносил им страшные удары, менее чем через три минуты, которые я отвел себе на эту дорогу, мне показалось, что миновали по меньшей мере полчаса.

Я ненадолго остановился, чтобы оценить ситуацию и отдышаться. Мало того что пассажиры воздушных змеев успели добраться сюда; я с первого взгляда отметил, что тут что-то еще неладно, а что именно, мне вскоре стало ясно.

Фигуры Трейси, Джимми и Уайти я отыскал почти сразу — они сражались с высадившимися на плато воинами Итаквы. Наравне с ними бились наблюдатели — их было с дюжину, — тоже захваченные врасплох внезапным десантом.

Они не успели даже собраться в один кулак. Трейси оказалась дальше всех от меня — нас разделяло около восьмидесяти ярдов. Она держала в вытянутой руке один из своих звездных камней, отпугивая каждого из воинов Шагающего с Ветрами, которому удавалось приблизиться к ней. Этот камень, с той самой цепочкой, на которой его надевали на шею, она нашла в запретном тоннеле, куда его бросил сообщник Нортана. Второй же так и канул, может быть, навсегда, во мрак того подземелья. Трейси не видела меня и, судя по всему, пыталась пробиться к Джимми. Я позвал ее, но мой голос был неразличим в вое ветра.

Джимми находился возле лицевого края плато, где над пропастью нависали вырезанные в камне монолитные зубцы по пояс высотой. Я увидел, как он пронзил копьем одного из десантников, только-только успевшего приземлиться, и, убив его одним ударом, сбросил вместе со змеем со стены.

Ближе всех ко мне оказался Уайти. Он как безумный атаковал нескольких захватчиков; бок о бок с ним так же яростно сражались двое наблюдателей. Всего на плато нас оказалось десятка полтора против примерно такого же количества прилетевших десантников, но к ним постоянно прибывало подкрепление. И лишь одно немного успокаивало; Итаква пока что не вмешивался в происходившее.

Огромный, в десять раз выше самого рослого человека и отвратительно раздувшийся, выделяясь темным пятном на фоне серого неба, монстр прохаживался в воздухе на высоте примерно полумили от крыши плато и немного походил на пловца, никак не решающегося зайти на глубокое место. Тем не менее он, с пылающими зловещим огнем глазами и выставленными вперед полусогнутыми руками, являл собой самую фантастическую часть всей картины. Я понимал, что он замечает все подробности происходившего, но, при всем его горячем желании уничтожить плато и захватить свою дочь — а заодно и Трейси для осуществления своих чудовищных намерений, — звездные камни не позволяли ему сделать решительный шаг.

Звездные камни! Я наконец-то понял, что встревожило меня, как только я выскочил на крышу. Десантники Итаквы не пытались прорваться в пещеры под плато, а попросту расчищали путь для своего господина. Он послал их уничтожить огромную защитную фигуру в форме звезды, которую моя сестра выложила из звездных камней на крыше плато! Как только этой преграды не станет, Итаква сможет полностью взять крышу под свой контроль и высадить здесь столько своих летающих воинов, сколько ему заблагорассудится.

Теперь я увидел, что с земли поднимаются на крыльях ветра сотни воздушных змеев, и оценил весь блеск стратагемы Шагающего с Ветрами. Девяносто пять процентов воинов плато сейчас участвовали в битве у подножия плато, а остальные боеспособные мужчины находились на своих постах в лабиринтах толщи скал. Подкрепление, несомненно, придет, но успеет ли оно вовремя?

Но нет, я наверняка заблуждаюсь — конечно же, заблуждаюсь! Дети Ветров просто неспособны убрать звездные камни. Они так же беспомощны перед ними, как и сам Итаква!

Такие мысли пронеслись у меня в мозгу, пока я осматривал плато. А потом кинулся бегом к Трейси, задержавшись лишь на мгновение, чтобы подобрать томагавк, валявшийся возле трупа одного из десантников. На бегу я снова позвал Трейси, и на сей раз она меня услышала. И, к великому моему удивлению, почти одновременно с моим криком завывания ветра перекрыл вопль, подобного которому я не слышал никогда в жизни. Так могла бы вопить страдающая в аду душа или банши; от этого звука моя и без того неестественно холодная кровь похолодела еще сильнее, и я принялся искать широко раскрывшимися глазами его источник.

И, отыскав его, понял, что моя первая догадка все же была верной и что страх, который испытывали перед Итаквой его «дети», был превыше всего на свете.

Один из вновь прибывших волчьих воинов выдирал кое-как прикрепленный звездный камень. Было хорошо видно, что его руки уже обуглились, и все же он отчаянно скреб амулет. Его крики не умолкали ни на секунду, становясь все пронзительнее и громче, а пальцы уже отваливались. В конце концов он все же оторвал звезду и, прижав ее к груди, испустил уже совершенно нечеловеческий вопль. От него повалил черный дым; он на несколько секунд застыл, и в следующее мгновение, когда вонь горящей плоти дотянулась до меня, он сложился вдвое, словно сломавшаяся гнилая ветка, и рухнул с высоченного обрыва в пропасть.

Тут же ветер резко усилился, причем дул он с той стороны, которую более не защищал могущественный амулет Древних. Одновременно крики, полные смертной боли и непреодолимого ужаса, раздались в четырех других местах по краям плато. Невзирая на дикие мучения — равно физические и душевные, — воины из эскадрильи смертников Итаквы самозабвенно выполняли свою задачу по очистке плато от его мощнейшего оборонительного средства. И как только очередной звездный камень покидал свое место, Шагающий с Ветрами, все так же плававший в небе, придвигался все ближе и ближе.

Не успел я добраться до Трейси, как к ней кинулись двое прилетевших воинов, только-только успевших освободиться от полетной сбруи. Они не стали отцеплять томагавки от поясов; наверняка им было приказано каким-то образом лишить Трейси возможности сопротивляться и куда-то как-то уволочь. Один из них замахнулся, чтобы ударить ее кулаком; я метнул в него свое оружие. Трейси увернулась от удара и шлепнула его звездным камнем по лицу; одновременно мой томагавк угодил ему в бок. Мне показалось, что противник за болью от удара, нанесенного ему Трейси, даже не почувствовал моего. Его лицо смялось, почернело, и он рухнул, будто на него налетел грузовик. Второй обернулся ко мне, но я с разгону сбил его с ног и, как только он попытался приподняться, со всей силы пнул его ногой в горло. Трейси за цепочку выдернула звездный камень из субстанции, в которую превратилось лицо напавшего на нее (я поспешно попятился), и ее вырвало.

Оглядевшись вокруг, я увидел, что почти всех захватчиков поубивали и сбросили в пропасть, но они, увы, успели выполнить свою задачу — очистили плато от звездных камней. Теперь отчетливо слышался жуткий протяжный свист сотен «летучих мышей», все еще висевших в небе между верхом плато и раздутым силуэтом Снежной Твари. Воздушные змеи понемногу приближались; звук, который до нас доносился, был свистом ветра в растяжках и каркасах, на которые были туго натянуты шкуры. Итаква получил возможность высадить на крышу свое войско, которое, завладев ею, легко сможет вторгнуться во внутренние помещения плато.

— Трейси! — заорал я чуть ли не в ухо сестре. — Спускайся вниз! Пусть все немедленно уходят с крыши! Нас вот-вот задавят числом, да и сам Итаква может спуститься сюда. — Я указал на вход в тоннель, из которого недавно выскочил, и легонько подтолкнул Трейси в спину. Спотыкаясь и то и дело оскальзываясь под напором вдруг усилившегося ветра, с трудом удерживаясь на ногах, она побрела туда.

Убедившись, что она движется к относительно безопасному месту, я замахал руками, указывая Уайти, Джимми и горстке уцелевших защитников плато, что им тоже следует спуститься вниз, где мы сможем лучше организовать защиту входов. Они определенно поняли мои сигналы, и я снова повернулся к Трейси — повернулся и увидел зрелище, чуть не выбившее меня из колеи. Она все же упала, и теперь ветер тащил ее по обледенелой земле к обрыву. Итаква увидел ее и сделал еще одну попытку завладеть ею!

Он приблизился вплотную и расположился над самым краем плато, нащупывая перепончатыми ножищами опору в зубчатой стене. Громадная пухлая башка крутилась из стороны в сторону, прищуренные глаза-звезды ловили малейшие подробности происходившего. Он снова отыскал Трейси и теперь не сводил с нее взгляда, а она, к счастью, уткнулась в большую скалу, не позволившую ветру протащить ее дальше. Тогда Шагающий с Ветрами вступил на плато и протянул к Трейси свою страшную ручищу. Она же вскинула звездный камень.

Сузившиеся было огненные глаза широко раскрылись, ходячий ужас торопливо попятился и снова поднялся в воздух. Было видно, что вся его кошмарная фигура до краев переполнена яростью. Она сотрясала его, раздувала до все большего и большего размера, совершенно исказила его и без того гротескный облик, а потом Итаква резко вскинул руку к мчавшимся по небу тучам.

Я инстинктивно понял его намерения. Если ему не удается справиться с моей сестрой, пока у нее в руках звездный камень, прямыми действиями, он может использовать свое могущество косвенным образом, примитивным нападением, уничтожить строптивую женщину и покончить со всей проблемой. Я попытался вновь добраться до Трейси, но ветер сбил меня с ног и потащил, беспомощного, по камням. Пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь на этой скользкой поверхности, я все же умудрялся следить за Итаквой и увидел, как он выхватил из туч большой ком льда, увидел, как он, скорчив безумную рожу, швырнул свой снаряд на плато.

Я решил, что Трейси настал конец, но не принял в расчет Джимми Франклина. Да, Трейси была моей сестрой, я любил ее, но Джимми тоже любил ее — как мужчина женщину. Он ухитрился все-таки добраться туда, где она лежала, прижатая ветром к каменному клыку, и оттащил ее в сторону в то самое мгновение, когда Итаква метнул свою ледяную бомбу. Она и взорвалась, как настоящая бомба, именно там, где секунду назад беспомощно лежала Трейси, но та уже перебралась под защиту большой скалы, и они с Джимми остались невредимыми.

Итаква не мог видеть ее и после того, как рассеялось повисшее в воздухе облако ледяной пыли, решил, наверное, что она мертва. Иначе с какой стати он оставил попытки добраться до Трейси и обратился ко мне?

Я прежде не думал, что ужас способен улыбаться, но это чудовище улыбалось; не думал, что зло способно радоваться, но Итаква явно радовался.

Меня все так же тащило ветром, распластанного на спине; я не мог ничего поделать и лишь тщетно скреб пальцами обледенелые камни, и вдруг почувствовал, как сознание Итаквы прикоснулось к моему. Прежде чем я успел закрыться, он что-то сказал, показал мне какие-то недоступные человеку видения, заставил меня понять. Это была не телепатическая передача, которую я мог бы попытаться объяснить даже человеку, лишенному телепатических способностей, и все же я понял то, что он сообщал:

«Значит, ты и есть тот самый человек с Земли, который дерзнул встать на моем пути. Тот самый, который в своих мыслях осыпал меня оскорблениями и грозил мне мощью Древних. Тот самый, который посягнул на потомство от моего семени, решил присвоить ее и превратить в простое смертное существо. Человек с Земли, ты ничтожество, и сейчас ты превратишься в ничто».

Он вскинул одну руку к небесам, а другой указал на меня. Я отчетливо видел, как в тучах накапливались неведомые энергии, как мерцающее свечение стекало по поднятой руке в тело, терявшее свое отдаленное человекоподобие и делавшееся текущим сгустком алых и золотых вспышек. Еще мгновение, и этот электрический кошмар вырвется из указующего пальца, рванется ко мне, и со мною будет кончено…

«Отец! — Этот чистый, звонкий, как колокольчик, зов прозвучал в моем сознании; я отчетливо услышал его, хотя он и не был обращен ко мне. — Итаква, тебе не отобрать у меня того, что принадлежит мне!»

Не чувствуя в себе сил встретить лицом к лицу неминуемое всесожжение, я лежал с закрытыми глазами. Теперь я открыл их, оторвал голову от промерзшего камня и сразу увидел: среди происшедшего за несколько последних секунд главным оказалось то, что Итаква полуобернулся от меня к «фасадному», выходящему на равнину краю плато, из-за которого в поле зрения медленно всплывала фигурка Армандры. С ее появлением ветер внезапно стих, вернее, попятился и улегся, как нашкодивший пес.

«Армандра, — мысленно сказал я, обращаясь сквозь маску чуждого, непостижимого существа к человеческой стороне ее сущности. — Благодарю тебя за то, что спасла меня, но только не ценой твоей собственной жизни!»

«Хэнк, не отвлекай меня. Еще не все потеряно, но сейчас я должна полностью сосредоточиться».

Подумать только: эта ментальная речь чистейшего золотого звучания исходила от ужаса в женском обличье, который сейчас выезжал верхом на ветре к краю плато! Плававшие в воздухе волосы Армандры непрерывно волновались, по ним пробегала волнообразная пульсация, а лицо ее являло собой маску смерти. Карминовые адские дыры на ее лице сияли сверхъестественной яростью, мало чем уступая глазам ее отца. И, хоть она и казалась по сравнению с ним совсем крошечной, ее гнев и ее ненависть были поистине гигантскими.

Как только она всплыла над зубцами крепостной стены, из всех четырех выходов потоками хлынули стражники и воины. Они стремительно растекались по плато и выглядели куда злее и свирепее, чем в любой из тех моментов, когда я видел их прежде. Думаю, я сразу понял причину. Так или иначе, но война близилась к развязке, и все они это знали. Они явились, чтобы отдать жизни за свою принцессу, за свой мир. Этим людям, оставленным в резерве, наконец-то выпала возможность вступить в бой, и они чуть не опоздали. Орды летучих воинов Итаквы уже высаживались по всему плато, освобождались от своих летательных аппаратов и строились в боевые порядки.

Глядя на все это и с трудом заставляя себя верить, что совершенным чудом уцелел, я понемногу оживал. Когда же увидел, что энергии, которые Итаква намеревался разрядить в меня, рассеялись, что огненные перетяжки больше не прорезают его темный силуэт, сердце у меня забилось чуть ровнее. Он, похоже, напрочь забыл про меня и теперь тянул громадные толстенные ручищи к Армандре, и это движение, несмотря на его совершенно потусторонние сущность и облик, казались почти человеческими. Она же в ответ вскинула тонкую бледную руку над головой и принялась вращать кистью, будто хотела закрутить все небо своими хрупкими пальцами. И действительно, тучи над нею тут же начали круговорот в лад с ее ладонью.

Итакву это ничуть не смутило, переступив чудовищной ножищей по воздуху, он шагнул вперед, сократив промежуток, разделявший его и дочь. Но этот промежуток существовал не только в физической мере расстояния. Более того, в ином отношении, нежели расстояние, он был непреодолим. Армандра отплыла немного назад, окуталась алым сиянием и быстрее закрутила рукою над головой. А потом без предупреждения резко опустила руку и яростно ткнула ею вперед, в сторону своего страхолюдного отца.

Точно над ее головой из центра стремительно вращавшегося облачного круга вырвалась мощная молния и, разделившись на два языка, вонзилась в глаза Итаквы. Он же не пошевелился, не мигнул и так и продолжал неподвижно, как парящий коршун, висеть в воздухе. Лишь его чудовищные глаза на мгновение изменились — когда в них попали молнии, они вспыхнули ярче. Он даже не попытался заслониться от удара Армандры — что такое детские тычки для взрослого сильного мужчины? А вот у Армандры первый выпад открыл ворота для давно накапливавшейся ненависти.

Она вновь и вновь атаковала отца, ее рука взметалась, как язык какой-то ядовитой рептилии, высвобождая силы, какими, как я прежде думал, могла распоряжаться лишь сама природа. Молнии почти непрерывным потоком лились из туч на Итакву, заполняя его голубым и белым сиянием. Судя по всему, они не причиняли ему никакого вреда, зато чем дальше, тем сильнее злили.

Первоначальной снисходительности хватило ненадолго, и вот уже вся его громадная туша затряслась от гнева. Одна из протянутых к Армандре рук сжалась в кулак; Итаква вскинул ее и, опять же, неожиданно человеческим гордым жестом стукнул ее по плечу. Игра закончилась, предложение мира было отвергнуто, и теперь Шагающий с Ветрами требовал от дочери повиновения! Но с таким же успехом он мог бы потребовать его от бескрайних морей или песчаных пустынь Земли. Она лишь отступила подальше и продолжала полосовать отца все более и более яростными молниями.

Вот что я успел увидеть, прежде чем меня захлестнула раскатившаяся по плато волна завязавшейся заново битвы. Армандра полностью завладела вниманием Итаквы, и его воздушные десантники вынуждены были сражаться с защитниками плато без его поддержки. А наши не просили пощады и не давали ее. Слыша свое имя на устах всех защитников плато, я не мог не кинуться в схватку очертя голову. Но очень скоро ко мне через сумятицу боя прорвался Уайти.

— Хэнк, — он, тяжело дыша, затащил меня под защиту высокой скалы, которая, как самородная стена, преграждала путь к одному из выходов на плато, — Хэнк, у меня идея!

— Предсказание?

— Нет, просто идея. С предсказаниями покончено.

— Ладно, валяй свою идею!

— У Трейси с собой звездный камень, верно? Так вот, если она сумеет прицепить его к острию копья — надежно прицепить, привязать ремнем или чем-то в таком роде, — ты сумеешь продырявить этим самым копьем шелудивую шкуру Итаквы?

— Ну, мимо такой мишени трудно промахнуться. Полагаю, что смогу. Пошли, попытаемся пробраться к Трейси и Джимми.

Это оказалось нелегко. Нам иногда удавалось разглядеть их в кутерьме. Джимми яростно, как берсерк, сражался бок о бок с могучим стражником-эскимосом, а Трейси за их спинами прижималась к той же самой скале, которая защищала ее от ледяных снарядов Итаквы, и с помощью звездного камня оберегала мужчин от нападений с флангов. Но на полпути к ним мы все же разделились. Я успел заметить, что Уайти схватился с поджарым викингом, на меня же набросились двое мрачных носатых краснокожих воинов.

Мне удалось разделаться с обоими, не получив ни царапины. Но еще во время этой скоротечной схватки я заметил странную на первый взгляд вещь: хотя у находившихся поблизости соратников вполне хватало возможностей прийти мне на помощь, ни один из них и пальцем не пошевелил, чтобы поддержать меня. Судя по всему, мой легендарный статус поднялся на новый уровень: Зиль-бер-хут-те, дескать, способен сам постоять за себя и отнюдь не поблагодарит никого, кто полезет в его дела!

Но если я и мог сам постоять за себя, то об Армандре этого уже нельзя было сказать. Вырвавшись из гущи боя, я увидел, что Армандра почти совсем изнемогла. Поток энергии, которую она извлекала из вращающихся туч, постепенно слабел, и уже не так уверенно возвышалась она над краем обрыва. А ее отец, похоже, начал наслаждаться своей неуязвимостью. Время от времени он перехватывал ладонями сыпавшиеся на него молнии и направлял их в кучки людей, яростно сражавшихся под его ногами. И похоже, Итакве было совершенно безразлично, в кого эти разряды попадут, кто от них погибнет — гибель собственных воинов нисколько не тревожила его.

Как бы там ни было, уже через несколько секунд стало ясно, что, волнует это их хозяина или нет, его воины терпят поражение. Несмотря на то что они, яростно огрызаясь, отступали к краю, к вырубленной в камне крепостной стене, где над ними хотя бы нависла тень их хозяина и повелителя, наши воины смело преследовали их, твердо намереваясь не выпустить живым никого из захватчиков. Должный финал наступил очень скоро и прямо у меня на глазах. Защитники плато полностью использовали свое преимущество; они сплотились в единую стену и, двинувшись на недобитых десантников, решительным рывком попросту сбросили их с плато. Люди с громкими криками посыпались в пропасть.

Я вновь возвел глаза к небу, к распухшей гигантской фигуре Итаквы и его дочери, совсем крохотной рядом с ним. Их схватка в воздухе продолжалась; впрочем, это неравное противостояние, которое вряд ли можно было назвать схваткой, тоже почти закончилось. Армандра изнемогла, ее шатало в воздухе, глаза потускнели и лишь спазматически вспыхивали, зато ее отец, как мне казалось, наблюдал за ее тщетными усилиями с издевательским удовольствием.

Все, кто находился на плато, застыли, наблюдая за отчаянной борьбой Армандры. И когда я все же потянулся к ней сознанием, чтобы оказать хоть ту мысленную поддержку, на которую был способен, до меня, сквозь дикое завывание ветра и раскат грома от очередной отраженной в сторону молнии, донесся крик Уайти:

— Хэнк! Готово!

Он бежал ко мне по усеянному трупами плато; следом спешили Джимми и Трейси. Наше секретное оружие Уайти сжимал в вытянутой руке, стараясь держать смертоносное острие как можно дальше от себя. И как раз в этот миг Итаква молниеносным движением вытянул руку и схватил висевшую перед ним в небе Армандру. У нее, видимо, совсем не осталось сил; она даже не попыталась увернуться и беспомощно, как кукла, обмякла в кулаке гиганта.

«Армандра, держись!» — мысленно прокричал я. Она услышала меня — правда, сил, чтобы ответить, у нее уже не осталось, — вот только я тогда не подумал, что меня может услышать и ее отец. А он мало того, что услышал меня, но и разглядел в моем сознании образ оружия, которое я намеревался обратить против него.

Шагающий с Ветрами тут же повернулся ко мне. Он посмотрел на меня, а потом на Уайти, который мчался ко мне по плато. Огненные глазищи чудовища прищурились; он вскинул свободную руку и запустил ее в послушно снизившиеся к нему темно-серые тучи.

— Уайти!.. Берегись! — заорал я, но мой друг тоже видел происходившее и знал, что должно случиться. Он знал, и для того, чтобы угадать свою участь, ему не требовался сейчас дар прорицателя.

Итаква приблизился, наклонился гигантской тушей над плато и метнул свою ледяную бомбу. Я видел это своими глазами — видел ужасную, но, к счастью, мгновенную смерть Пола Уайта под десятком тонн льда, которые обрушились на него, как метеорит, — и видел последний героический поступок, который он совершил вопреки убийце. Ни на миг раньше, ни на миг позже, чем нужно, он швырнул в мою сторону копье со звездным камнем.

Пролетев по пологой дуге, оружие скользнуло по камням и остановилось почти у меня под ногами. Долю секунды я смотрел на него, словно не понимал, что это такое и зачем нужно. А потом, позабыв о страхе перед символом Древних, крепко примотанном к острию — я так сильно боялся нависшей надо мной ужасной фигуры, что для остальных страхов просто не осталось места, — подхватил его. И едва я ощутил в руке древко с нарушенным балансом, как весь страх и вся слабость покинули меня, вытесненные смертельной ненавистью и жаждой самой ужасной мести!

Я отвел руку за голову и нацелил копье в Шагающего с Ветрами, а тот, как мне показалось, вдруг утратил способность скоординированно двигаться. Когда же я метнул копье, он начал поднимать руки, чтобы закрыть ладонями лицо.

Трудно описать то, что случилось потом. Мне показалось, что копье летело, как в замедленном кино, и что руки Итаквы двигались еще медленнее, так что, когда копье вошло в дергающуюся прорезь левого глаза, я без труда разглядел, как древко исчезало в голове. А потом события вернулись к своей обычной скорости. Сдержанный ропот замерших на крыше воинов, постепенно нараставший в моих ушах, взорвался восхищенным ревом, небо, казалось, накренилось и прижалось к земле, затылок Итаквы вдруг раздался, и оттуда хлынул поток расплавленного золота, вместе с которым копье и звездный камень завершили полет по дуге и канули в пропасть за краем плато.

Оно прошло сквозь Итакву точно так же, как трассирующие пули, которыми мы стреляли в него из пулемета, которым был вооружен самолет, в момент первой встречи (сколько веков назад это случилось?), с той разницей, что этот единственный удар оказался куда эффективнее тех очередей! Пули не причинили Итакве ровно никакого вреда, а вот символ Древних богов… о, это было нечто совсем другое!

Шагающий с Ветрами покачнулся, словно человек, которому с силой ударили молотком по лбу. С секунду, пожалуй, он раскачивался на своей невидимой опоре, словно отчаянно пытался удержать равновесие. Пока он шатался и размахивал руками, из его стиснутого кулака что-то выпало. Армандра, кувыркаясь в воздухе, летела вниз, как осенний листок; по мере ее неторопливого падения исходившее от нее розовое сияние постепенно гасло, и когда на высоте футов в двадцать оно угасло совсем, Армандра камнем рухнула вниз.

Устремившись к ее неподвижному телу, я все же заметил, как Итаква вскинул руки к голове, которая, как мне показалось, начала пульсировать, Видел, как он в диком бешенстве стиснул ладонями виски — из раненого глаза и дыры в затылке продолжали извергаться золотые искры, — а потом «услышал» крик, который можно описать только как выражение совершенно нечеловеческих мучений. Этот мысленный голос вопил о невыносимой физической боли, и я, не думая, автоматически, закрыл свое сознание, чтобы не испытать того же страдания.

Когда я добежал наконец до Армандры и рухнул возле нее на колени, Шагающий с Ветрами брел воздушной дорогой, направляясь к своему святилищу, к своему алтарю-пирамиде. Но если сюда он горделиво вышагивал, по-хозяйски продвигаясь на крыльях ветра, то сейчас он конвульсивно дергался, его бросало из стороны в сторону, словно моль с подпаленным крылышком. Вполне вероятно, что он через некоторое время оправится, но уверен, что он никогда не забудет того, что случилось с ним сегодня.

Ну, Хуанита, я рассказал почти обо всем, что случилось за это время. Я вроде бы уже сообщил, что Армандра, возможно, покалечилась… У нее, кажется, серьезно травмирована спина. По крайней мере, Джимми и Трейси не пострадали. Джимми отделался несколькими ушибами и царапинами от той самой ледяной бомбы, которая похоронила несчастного Уайти, но все повреждения легкие.

Когда мы покинули крышу, Джимми и Трейси вместе ушли оплакивать друга, а я вернулся в покои Армандры. Конечно, ее там не было, ее унесли в госпиталь, где ею будут заниматься лучшие целители Плато. Я стоял на огромном балконе над белой равниной, ждал новостей и пребывал в таком состоянии — его можно бы назвать отсроченным эмоциональным шоком — пять, а то и шесть часов.

Когда на балкон, вся в слезах, выбежала Унтава, я сперва решил, что она принесла ужасную весть, но, к счастью, оказалось, что я ошибся. Она всего лишь попросила меня пойти с нею к ее мужу Кота’не. Его только что отыскали возле ворот центральной гавани, среди жалкой кучки тяжело израненных воинов, и перенесли вместе с ними в один из госпиталей Плато. Его раны, хоть и тяжелые, не были смертельными, ему нужно было отлежаться, но он отказался от снотворных, которые предлагали целители, и вообще от какого-либо лечения, пока не увидит меня. Я пошел с нею; мы быстро сбежали по лабиринтам в недра плато.

Кота’на, которому за его доблесть (и согласно его положению) отвели отдельную комнату, ожидал меня. Он пребывал в полном сознании. Когда он увидел меня, черты его благородного индейского лица перекосила мрачная усталая усмешка. Одну его руку, которая была на виду, густо покрывала корка запекшейся крови, но я сразу увидел, что смерть ему не грозит. Унтава описала его состояние совершенно верно: залечить раны, отдохнуть как следует, и он будет в полном порядке.

Я склонился над ложем Кота’ны. Унтава переводила мне его слова.

— Лорд Зиль-бер-хут-те, я умоляю тебя о прощении.

— Меня? О прощении? За что, Кота’на? Ты сражался за Плато, за свою принцессу, за свою женщину, Унтаву. Ты геройски сражался и отлично командовал медведями и их проводниками. Ты ни в чем не виноват передо мною, и мне не за что прощать тебя.

Вместо ответа он поднял руку, которую я до тех пор не видел — она была опущена с другой стороны приподнятого изголовья кровати. Пальцы мертвой хваткой сжимали пропитанные кровью черные волосы грубо отрубленной головы Нортана — это она свисала из скрюченных пальцев Кота’ны и глядела на меня широко открытыми остекленевшими глазами.

— Прости меня, Лорд. Я знал, что ты хотел бы сделать это сам, и все же, зная это, убил его. Я хотел взять его живым, но он не дался. Возьми его голову, она принадлежит тебе.

— Нет, — я решительно качнул головой. — Кота’на, это твой трофей. Пусть он висит в твоем доме, чтобы твои дети знали, в каком я долгу перед тобой, знали, что их отец убил злейшего врага Зиль-бер-хут-те, предателя Нортана. Я же благодарю тебя за это деяние.

Через пять минут, приняв снотворное питье, Кота’на глубоко уснул, и целители смогли отмыть его от крови и обработать раны. Правда, им пришлось изрядно повозиться, чтобы разжать пальцы и забрать у спящего Кота’ны голову Нортана.

Что касается Итаквы, он, кажется, тоже решил отдохнуть. Монстр скрючился на своем алтаре-пирамиде и все так же сжимает голову ладонями. Левый глаз полуприкрыт — желтые искры сыплются оттуда, как капли гноя, — а на затылке отчетливо видно черное пятно. Рана оказалась не смертельной, и я думаю, что он восстановится. Он как-то весь съежился и сейчас только в четыре-пять раз больше обычного человека. Вот сейчас я смотрю в бинокль на снежную равнину и вижу его и…

Что это?

Странно, мне показалось было…

Нет, наверное, я ошибся. Хуанита, ты ничего такого не почувствовала? Мне показалось, что наш разговор кто-то подслушивал. Ты не заметила ничего такого? Вот и отлично. И все же могу поклясться, что видел, как Итаква на мгновение повернул голову и с ненавистью взглянул здоровым глазом на плато…

Пришел гонец, его прислали целители, ухаживающие за Армандрой. Он весь сияет, но я не понимаю ни слова из того, что он говорит. Похоже, мне нужно пойти с ним. Я свяжусь с тобой, как только у меня будут какие-то новости.

Они шли краем леса на своих двоих, позади переваливались на своих четырех исполинские медведи, навьюченные настолько, что всаднику уже негде было уместиться. Лишь трое зверей шли без всякого груза, но едва ли на них можно было ехать. Путешественники имели невообразимо странный вид — среди них были бронзовокожие индейцы со Старого Запада Земли, мощные приземистые эскимосы родом из вечных северных льдов Материнского мира, огромные медведи, раза в полтора больше своих арктических собратьев, и высокий белый человек в кожаной одежде, распахнутая куртка с короткими рукавами открывала широкую грудь и руки, свидетельствующие об огромной силе.

Каждый из этой странной многоязычной компании, возглавляемой Хэнком Силберхаттом, считал своего вождя весьма и весьма загадочным человеком. Это был очень странный человек: объект поклонения всего Плато, повелевающий всеми его силами, жрицы Армандры и отец ее сына, разгромивший армии Итаквы и, пусть и ненадолго, самого Итакву. И при этом он запросто обращался со своими слугами и вел их так же уверенно, как водил их в битву. Да, действительно загадочный человек, и Итаква определенно должен сожалеть о том дне, когда он перенес этого человека в Борею.

Уроженец Техаса Силберхатт стал вождем — полководцем Плато — три года назад, победив Нортана в яростном поединке за Армандру. И заполучил ее, а вместе с ней и командование всей армией Плато. Подданные Армандры так и назвали его — Вождь. Это случилось до Войны Ветров, когда силы Плато отразили неистовый натиск подвластных Итакве племен и сам Итаква получил тяжелое ранение от руки пришельца из Материнского Мира.

Могучий борец, способный вырубить любого силача ударом мощного кулака, мастер клинка, быстро превзошедший своих учителей, телепат (пусть даже рядовые жители плато толком и не знали, что это такое), который мог наносить силой мысли — и наносил — удары Итакве, Шагающему с Ветрами, и при этом остался цел — все это был Силберхатт. Насколько это ему позволяли его сила и рост, он старался быть джентльменом; он инстинктивно понимал чаяния своих людей, и когда объятые трепетом вассалы приходили к нему, он говорил с ними как с друзьями, как с равными себе. Он уважал их, поступал согласно их советам, а справедливость его вошла в легенды, наравне с его огромной силой.

Когда у Хэнка Силберхатта были законный повод и возможность убить Нортана — своего предшественника на посту вождя, жестокого и ненавистного диктатора, смерти которого желали девять человек из каждого десятка, — он оставил ему жизнь. Потом же, когда Нортан стал предателем, стакнувшись с Итаквой и его ледяными жрецами, и начал помогать им в войне против Плато, эту жизнь забрал Кота’на, Хранитель Медведей. Он также лишил Нортана головы и, даже теряя сознание от полученных в бою ран, не отдал страшную добычу никому, кроме своего повелителя — Лорда Силберхатта.

Именно Кота’на шел сейчас сквозь высокую траву размашистой легкой походкой к тому месту, где стоял Силберхатт, голова индейца была высоко поднята, глаза смотрели настороженно, как у зверя. Он разведывал территорию впереди них, а двое других храбрецов — позади. Отряд ушел далеко от земель племен Шагающего с Ветрами, но люди все еще опасались нападений из засады. Именно поэтому три медведя шли без груза — это были бойцы, белые чудовища, чья преданность хозяевам равнялась лишь их ярости в бою. Медведи нервничали — Хэнк Силберхатт заметил, что они беспокойно сопят и взрыкивают.

Также, когда Кота’на приблизился, Силберхатт заметил, что этот статный воин чем-то обеспокоен. Индеец неотрывно всматривался в темно-зеленые лесные тени, его прищуренные глаза пытались проникнуть под сень мрака. На Борее не было как таковой ночи, только постоянный полумрак, отчего тени неизменно казались еще более мрачными.

— Что тебя тревожит, брат-медведь? — спросил Хэнк, заглядывая ему в лицо.

— То же самое, что тревожит медведей, Лорд Зиль-бер-хут-те, — ответил индеец. — Либо просто приближается время Итаквы и скоро он вернется в Борею, — он пожал плечами, — либо еще что. Воздух застыл, лес молчит.

— Ха! — пробормотал техасец вроде бы в знак согласия. — Ладно, опасно это или не опасно, мы встанем лагерем тут. Шесть часов сон, прием пищи — и как можно быстрее ломанем отсюда. Пятьдесят миль по лесу — и мы возвращаемся в снега, забираем наши нарты там, где оставили, и сразу станем двигаться быстрее. Еще пятьдесят миль через горы, и мы увидим луны Бореи, как они болтаются над краем, а потом…

— А потом, Лорд, мы окажемся почти в пределах видимости Плато!

— Где красотка скво по имени Унтава ждет домой своего храбреца, да? — засмеялся белый гигант.

— Да, Лорд, — серьезно ответил Кота’на, — и где Женщина Ветров несомненно разожжет великие светильники, чтобы поприветствовать отца ее ребенка. Были бы мы в бою — другое дело, но это унылое путешествие… — Он замолчал, лицо его помрачнело. — Лорд, я хотел бы задать вопрос. Почему мы ушли с плато и бродим по лесам? Явно не в поисках необычных пряностей, шкур и костей. Шкур полно, и пищи достаточно и на плато.

— Минутку, друг, и мы продолжим, — ответил ему Силберхатт. Он быстро отдал необходимые команды находящимся рядом людям. Когда был составлен список дежурств и возведены палатки, он отвел Кота’на в сторону.

— Твоя правда, брат-медведь. Я ушел из-под небес Бореи не за белым диким медом и не за мамонтовой костью. Сейчас все расскажу. В Материнском мире я был свободным человеком, шел куда хотел и когда хотел. Есть у нас большие дороги, огромные города, есть созданные человеческими руками плато, в сравнении с которыми Борея — небольшой камешек. А теперь слушай: ты видел, как Армандра летает, ну, ходит по воздуху? Истинная дочь своего отца. Так вот, в Материнском мире люди могут летать, они поднимаются в небо на больших металлических птицах. Эти птицы — машины, типа той, что лежит, разбитая, в снежных землях между плато и святилищем тотема Итаквы. Итаква вытащил эту машину из Материнского мира и забросил сюда. В машине были мы.

— Думаю, что да, Лорд, — серьезно ответил индеец. — Скорее всего, в Материнском мире жить хорошо, но Борея — не Материнский мир.

— Да, друг мой, это так, хотя когда-нибудь Борея, может, и станет такой же, как Материнский мир. Я готов поспорить, что за сотни миль к югу есть теплые моря и прекрасные острова, а может быть, даже и солнце, которого мы здесь, на севере, никогда не видим.

Ну а зачем я сюда пришел — чтобы исследовать леса и земли к югу. С собой у меня есть выделанные кожи, и ты, скорее всего, видел, как я на них рисую. Так вот, брат-медведь, это карты, карты всех тех мест, где мы были. И все, что мы видели, там нарисовано — леса, горы, озера. И когда-нибудь я смогу выйти за границы Бореи, как я это делал на Земле.

Он впечатал кулак в ладонь, придавая своим словам пущую выразительность, усмехнулся и хлопнул собеседника по плечу:

— Вот. Ну а сейчас — мы шли более десяти часов, и лично я устал. Пошли, поспим и снова в путь. — Он посмотрел в серое небо на севере и помрачнел. — Мне совершенно не хочется, чтобы он застал нас на открытом месте. Тем более что у него счеты со всем народом Плато и со мной лично!

— Лорд Зиль-бер-хут-те! Хэнк! Проснись, Лорд! — Хэнк спал в центральном шатре; Кота’на вряд ли решился бы проявить такую бесцеремонность, да еще и назвать Вождя просто по имени, без особой нужды, так что Силберхатт сразу вскочил на ноги. В следующий миг он, стряхнув сон, вышел наружу и уставился в небо, куда показывал пальцем Кота’на. Взоры всех обитателей лагеря были прикованы к небесам, где двигался какой-то странный объект, судя по всему, собиравшийся упасть где-то за скрытым верхушками деревьев горизонтом.

Вождь чуть было не пропустил это зрелище; он наблюдал полет всего две-три секунды, но за это время его сердце чуть не остановилось от напряженной тревоги, затем забилось снова, и вставшие дыбом волосы на затылке снова улеглись. Просто Борея была не тем миром, в котором можно спокойно пребывать на открытом пространстве, когда по небу несется что-то большое и темное.

Однако же нет, небесный феномен вовсе не был Итаквой, Шагающим с Ветрами, в противном случае отряд Силберхатта был бы обречен. Да, это был странный и чужеродный предмет, причем такой, которому ни в каком из миров летать вовсе не положено. Но это не был Владыка Снегов.

— Это часы, — Силберхатт даже поперхнулся, — большие дедовские часы! Такие же… — Он внезапно замолчал, вспоминая обрывки беседы, которая проходила (интересно, сколько лет назад?) в Англии, в доме его лондонского коллеги, во время битвы Фонда Уилмарта с БКК, Богами Круга Ктулху. Тогда Силберхатт был еще новичком в Фонде, но благодаря своей уникальной даже для телепата способности уже давно догадывался о присутствии чего-то в этом роде.

Основной движущей силой этого тайного противостояния в Англии был Титус Кроу, и как раз в доме этого ученого, знатока оккультизма, Силберхатту показали часы, выглядевшие так же, как те, что только что скрылись за деревьями — покрытые непонятными иероглифами, странно тикающие, уродливые, с четырьмя стрелками, двигающимися в странной последовательности, не имеющей никакого отношения к принятой на Земле системе измерения времени. Но наибольшей странностью в этих часах был их внешний вид — они походили на гроб на целый фут выше высокого человека, — а также то, что, судя по всему, к находящемуся внутри корпуса механизму нельзя было никоим образом добраться. Титус Кроу сказал тогда Силберхатту:

— Я решил испытать ваше доверие, мой друг. Допускаю, что вы сочтете меня безумцем, но как бы то ни было, я расскажу вам, что такое эти часы на самом деле. Они — ключ ко времени и пространству, своеобразный корабль, способный проникать в самые отдаленные места вселенной и даже за ее пределы! Я уверен в этом. Когда-нибудь я наберусь знаний, и тогда… — Кроу пожал плечами, улыбнулся и добавил: — Но это все в будущем, а сейчас я подобен обезьяне, пытающейся разобраться в расщеплении атома.

Да, Кроу назвал тогда часы ключом ко времени и пространству, мостом между мирами и между вселенными!

Нервы Силберхатта натянулись, как тетива лука. Он посмотрел сквозь ветви в ту сторону, где исчезли часы, на миг им овладела невероятная надежда. Что, если эта мелькнувшая в небе штуковина, похожая на гроб, как он мельком заметил, что, если это…

— Лорд, что это? — полушепотом спросил Кота’на. Хранитель Медведей был встревожен, он никогда не видел Вождя таким взволнованным. Глаза Силберхатта горели, он прижимал к груди крепко стиснутые кулаки и готов был броситься в лес, как рвущаяся с поводка собака.

Кота’на спросил снова:

— Это какая-то из ужасных игрушек Шагающего с Ветрами, Лорд?

— Нет, не думаю. — Большой белый вождь расслабился, сделал глубокий вдох и взял Кота’ну за плечи. — Брат-медведь, я хочу, чтобы со мной пошел ты, еще двое и медведь. Быстро выбери двоих, пойдем прямо сейчас. Остальные пусть сворачивают лагерь и как можно скорее оправляются домой.

— Но куда мы идем, Лорд?

— В лес, — ответил Силберхатт, — куда еще? Если эта летающая штука — то, что я думаю, то, брат-медведь… Боже, если это так!.. — Он раскинул руки и издал оглушительный клич.

— А что потом, Лорд? — спросил Кота’на.

— Потом? — Глаза Силберхатта были глубоки, как межзвездное пространство. — А потом, Кота’на, Материнский мир может оказаться ближе, чем я думал.

Де Мариньи снились ледяные звезды и планеты, вмороженные в галактические ледники, что неспешно текут из глубочайшей бесконечности потерянных измерений. Гончие Тиндалоса преследовали его в ледяных коридорах меж бритвенно-острых синеватых скал, вздымавшихся высоко над головой. Внезапно на него свалилась лавина из огромных зазубренных осколков льда, расколов Часы, как скорлупу ореха, и выбросив его наружу на лед. Тут же его настигли Гончие, черные ошметки смерти, неземное эфирное чутье которых не позволяло им сбиваться со следа. Он отчаянно пытался убежать, но…

Он раскинул руки и с криком ужаса проснулся и увидел, что его поддерживают огромные и странно холодные руки Силберхатта. Техасец держал его до тех пор, пока он не успокоился, и затем позволил ему упасть обратно в теплый густой мех. Де Мариньи почувствовал, что этот мех под ним движется, и увидел, что его голова лежит на большой, как настоящая подушка, передней лапе. Гревшее его тепло было теплом тела огромного медведя Силберхатта! Он инстинктивно отпрянул от зверя, лежавшего рядом с ним на лесной земле.

— Ты мерз, — объяснил Силберхатт, опустившись на колени рядом с ним, — и согреть тебя мог только Морда. Кота’на обмазал тебя жиром, которым пользуется сам, и Морда тебя не тронет — он думает, что ты младший брат Хранителя Медведей!

Тут же с лица техасца сошла усмешка, и он спросил:

— Анри, как ты себя чувствуешь? Волчьи воины тебя здорово отделали.

— Волчьи воины? Ну да, отделали, — медленно ответил де Мариньи, — но сейчас мне получше.

Он облизал губы и нахмурился от незнакомого, но не лишенного приятности вкуса.

— Кота’на покормил тебя супом и дал своего чаю, — сказал Силберхатт. — А чай хорош, от него и штопор распрямится, не то что мозги!

— Голова еще немного кружится, — ответил де Мариньи, — а так… думаю, что выживу.

Он сам, без посторонней помощи, поднялся, и большая медвежья лапа по-хозяйски обняла его. Когда подошел Кота’на и велел медведю встать на ноги, он аккуратно высвободился.

— Обычно Морда не так вежлив с людьми, — заметил Силберхатт, — его натаскивали для боя. Похоже, Анри, что у тебя появился верный друг.

— Не хотел бы я быть его врагом! — ответил де Мариньи, глядя, как Кота’на уводит огромного зверя прочь, и добавил, схватив техасца за руку:

— Хэнк, мне нужно найти Часы. Без них я ни за что не смогу вырваться отсюда. Все объяснения, все, что я хотел бы узнать, все вопросы, которых у тебя, скорее всего, масса, — это все потом. Часы Времени…

— Важнее всего, да, Анри? — докончил за него Силберхатт. — Я знаю. И для меня они тоже важнее всего. Я такой же пленник Бореи, как ты, и я пробыл здесь куда дольше.

— Ну, тогда я пошел.

— Прямо сейчас? В одиночку? — Силберхатт беззлобно рассмеялся. — Кажется, ты не понял, Анри. Одному тебе Часов не вернуть, да и даже если б ты мог, они уже за много миль отсюда.

— Хэнк, ты уверен? Они же их тащили, а Часы весят около тонны! Они что, сверхчеловеки?

— А ты волков там не заметил?

— Я видел волчьи маски, но под масками были обычные люди.

— Да, Анри, волчьи воины — люди. Это Дети Ветров, народ Итаквы. Что касается их волков, то они размером с пони, на них ездят верхом, возят грузы и используют в бою. Мы нашли следы этого отряда — с ними были волки, огромные зверюги. Они легко сдвинут с места твои Часы. И да, есть еще причины, по которым мы не можем пуститься в погоню прямо сейчас: Итаква может вернуться в Борею в любой момент, а когда он вернется, мы должны уже быть на плато — там мы в безопасности.

— Хэнк, — ответил де Мариньи, — я с тобой полностью согласен, хоть и не понял половины из того, что ты сказал, но… — Он запнулся. — Слушай, у меня нет времени объяснять, поэтому я тебе просто покажу. Титус Кроу при помощи Часов побывал в Элизии и кое-что оттуда принес. А именно — это. — И он широко распахнул плащ.

— Твой плащ? Но что в нем такого?

— А теперь смотри. — Де Мариньи дотронулся до больших декоративных шипов на кожаном поясе плаща, неспешно поднялся над землей и ракетой ушел ввысь сквозь листву деревьев.

Теперь уже Хэнк Силберхатт вылупил глаза от изумления. Он был уверен, что ходить по небу может только Итаква и его дочь Армандра. Но это был Анри-Лоран де Мариньи, человек с Земли-матушки, и он вознесся на крыльях ветра, будто какой-нибудь сокол!

— Ладно, Анри, — крикнул он парящему над деревьями человеку, — ты меня убедил. Спускайся!

Приземлившись, де Мариньи обнаружил внизу одного лишь Силберхатта. Трое его спутников держались подальше и подошли, только убедившись, что человек в плаще больше не собирается взмывать в небо, и смотрели на него не без трепета. Позади них стоял на задних лапах Морда, переминаясь с лапы на лапу от волнения. Медведь тоже видел полет де Мариньи.

— Ты меня убедил, — повторил Силберхатт, — убедил, что у тебя есть призрачный шанс.

Он дотронулся до обманчиво жесткой ткани плаща:

— Какой вес эта штука вытянет?

— Вес двух человек, — тотчас же ответил де Мариньи. — Скорость, конечно, упадет от такой нагрузки, но даже в этом случае…

Он замолчал, жестко взглянул на Силберхатта и продолжил:

— Что бы ты ни задумал, забудь об этом, Хэнк. Ты и так уже мне очень помог.

— Да ничего я еще не сделал, дружище. Но послушай: мне Часы нужны так же, как и тебе. И вот еще что — я кое-что знаю о Борее и куда больше знаю о Детях Ветров. Если с тобой буду я, то шанс у тебя будет не такой уж и призрачный. К тому же в пути мы сможем поговорить, а нам обоим есть что рассказать.

С минуту де Мариньи молчал, обдумывая предложение Силберхатта. Он заглянул в честные яркие глаза белого гиганта, высокого, как сам Титус Кроу, но более массивного. Без сомнения, Силберхатт был очень силен. Да и спутники его относились к нему с очевидным почтением, хотя и сами были здорово подкованы в боевых искусствах.

Наконец он сказал:

— Хорошо, Хэнк, я даже рад, что ты со мной. Но сперва надо сделать для тебя какое-нибудь сиденье или стропы. Дело в том, что ты слегка тяжеловат, и я не унесу тебя далеко, как ребенка, на руках.

Через час, съев копченого мяса с хлебом и запив его чаем с большим количеством пряностей, они были готовы к вылету. Пока они ели, эскимос по имени Умчак соорудил из кожи примитивное сиденье, которое крепилось к поясу плаща и во время полета должно было висеть чуть ниже, чем сам де Мариньи, летящий как на крыльях на распахнутом плаще.

Сперва они проверили подъемную силу плаща. Поднимался он медленно, а снижался настолько быстро, что нужно было бы придумать тормоз. Скорость горизонтального полета не снизилась, как этого опасался де Мариньи, однако маневренность упала почти до нуля. Под весом двух человек выполнять фигуры высшего пилотажа было слишком сложно, можно было делать лишь простейшие движения.

В конечном итоге де Мариньи остался доволен — он мог нормально управляться с плащом даже при такой нагрузке, и они приземлились, чтобы попрощаться с тремя своими спутниками, которые не дыша стояли внизу. Пока Силберхатт раздавал своим подчиненным последние указания, де Мариньи завернулся в теплый мех, который дал ему Кота’на. Затем де Мариньи поднялся над землей на пять футов, Силберхатт снова забрался на свое самодельное сиденье, и они взлетели.

Когда они поднимались, Кота’на крикнул:

— Лорд, а если мы вернемся на плато раньше вас, сказать Женщине Ветров, куда вы отправились?

— Да, расскажешь госпоже все, что знаешь, — прокричал вниз Силберхатт.

— Но ей может не понравиться, что я вернулся без вас.

— Тогда скажешь ей, что отвечаешь только за медведей, Кота’на, и что Лорд Силберхатт подчиняется только себе самому. А теперь ступай прочь, брат-медведь, и поживее.

С этими словами они поднялись над верхушками деревьев и, сделав пару оборотов в воздухе, полетели по следу волчьих воинов.

Сперва они летели над самыми верхушками деревьев, часто снижаясь, чтобы удостовериться, что следуют вдоль широкой тропы, указывающей, куда увезли Часы, однако скоро смогли подняться выше — ветви деревьев под ногами поредели, и след стал более заметным. Заметным стало и то, что они сворачивают к востоку, обратно к землям людей Итаквы, граничившим с огромными белыми равнинами, лежащими к югу от неприступного Плато.

Они промахивали милю за милей, и с высоты полета им открывались прекрасные и таинственные виды. На севере из-за серых облаков торчали белые вершины низких гор и верхние краешки лун Бореи. К югу до самого горизонта тянулись зеленые леса и вставала стена тумана, сливаясь в отдалении с серым небом. Пролетая над реками и озерами, Силберхатт и де Мариньи рассказывали друг другу о том, что с ними было с тех пор, как они последний раз виделись.

Де Мариньи поведал фантастическую историю о том, как он стал помощником Титуса Кроу и Тиании, девушки-богини из мира земных сновидений, Силберхатт, в свою очередь, рассказал, что произошло с ним с тех пор, как Итаква утащил его с заснеженных северных гор Земли на Борею. Эти истории помогли им лучше познакомиться — на Земле они были просто коллегами, да еще работали в разных местах и пересекались чисто случайно два или три раза. Это было тогда, когда неотвратимо надвигающаяся древняя опасность — БКК — свела вместе много хороших людей, но у них почти не хватало времени на знакомства и дружбу.

Пока они летели и болтали — вернее, перекрикивались сквозь шум ветра в ушах, ландшафт под ними изменился. Леса сошли на нет, лишь кое-где из жесткой травы и сорняков торчали одинокие сосны, затем и они остались позади и скрылись из виду.

Они продолжали полет, преимущественно в северном направлении, следя за тропой на земле, но вдруг де Мариньи заметил, что в голосе Силберхатта прорезалось волнение и сам он напрягся на своем сиденье, что находилось прямо под плащом и его «пилотом».

Когда здоровенный техасец перестал болтать и начал напряженно вглядываться в землю, что была в десяти-двенадцати футах под ними, де Мариньи спросил:

— Что-то не так, Хэнк?

— Ага, — ответил техасец, — похоже, что к ним в пути присоединился другой отряд. Волков стало больше, да и людей прибавилось — сейчас там человек девять. И это усложняет нам задачу. Допустим, что мы летим раза в четыре или пять быстрее, чем они движутся, или около того, да еще и по лесам они шли медленно, так что сейчас они не так уж далеко. Видишь впереди, где начинаются горы, полоску кустиков? Готов поспорить, что…

На долю секунды он молча застыл в своем ременном сиденье, потом заорал:

— Анри, давай вверх, летим отсюда!

Увы, де Мариньи слишком поздно увидел то, что заметил Силберхатт: из зарослей травы выскочили двое волчьих воинов. Между ними, разбросав маскировавшие его траву и ветки, резко, как пружина, встал огромный волк. Подобного чудища де Мариньи не видал даже в самых кошмарных снах!

Волк был самым настоящим — блестящие желтые глаза, вываленный язык, приземистое телосложение, — вот только ростом с пони и башка у него была размером с лошадиную голову!

Де Мариньи понял, что, оставаясь на прежнем курсе, они неминуемо пролетят прямо над головами врагов, и начал подъем, но перегруженный плащ набирал высоту слишком медленно и постоянно заваливаясь набок. Он услышал, как что-то неразборчиво крикнул Силберхатт — то ли приказывая, то ли предупреждая, — и тут же заметил прерывистый блеск томагавков, летевших, вращаясь, прямо в них. Также он увидел, как огромный худой зверь на земле напряг покрытые косматой шерстью мускулы, приготовившись к прыжку.

Острый как бритва томагавк просвистел мимо, едва не задев лодыжку де Мариньи. Второй прошел на несколько дюймов ниже, что-то с треском лопнуло, на мгновение провисло и оборвалось. Де Мариньи едва успел понять, что оба томагавка предназначались ему, а вовсе не Силберхатту, как плащ потерял равновесие и пошел, раскачиваясь, по широкой дуге. В тот же миг чудовищный косматый волчище оттолкнулся от земли на мощных, как пружины, ногах и прыгнул, целясь в Силберхатта, висящего на полуоборванном сиденье, а плащ со своими пассажирами рухнул на землю.

Дальнейшие события замелькали, как в калейдоскопе. Де Мариньи выпал случай наблюдать потрясающую быстроту и ярость Силберхатта. Сейчас он убедился в том, что первое впечатление оказалось верным: техасец действительно был неимоверно силен. А вот то, что у человека подобной комплекции может быть настолько молниеносная реакция, оказалось для него открытием.

Когда Силберхатт коснулся земли, на его плечах уже лежали громадные волчьи лапы, однако он успел всадить лезвие-клюв своего страшного топора в плечо зверя, и тот отскочил назад, визжа от боли. Один из двух индейцев бросился к ним, целясь копьем в де Мариньи, но огромный техасец поймал в кулак древко оружия, вывернул его из рук нападавшего, воткнул лезвие в голый живот, и индеец согнулся пополам в агонии. Удар такой силы, смявший внутренности бронзовокожего варвара, должен был искалечить или вообще убить его, но чтобы совсем удостовериться в этом, Силберхатт впечатал обтянутое кожей колено в лицо громко заоравшего противника, когда тот наклонился вперед. Лицевые кости, шея и позвоночник сломались практически одновременно, и только что бывший человеком кусок мяса бессильно опрокинулся на спину.

Де Мариньи очень хотел бы помочь техасцу, но ему нужно было вести свое собственное сражение. Пытаясь вновь восстановить контроль над плащом, он фактически мешал своему товарищу, так как кожаный ремень до сих пор привязывал Силберхатта к плащу. Под конец де Мариньи смог управиться с плащом и начал было с трудом взлетать, но был сразу же сбит ударом искалеченной лапы охромевшего волка. Тут же зверь подмял его под себя, с его челюстей капала слюна, и зловонная морда с ужасными клыками нависла над лицом де Мариньи.

Силберхатт разрезал мешающий ему ремень, его оружие мелькнуло в воздухе, словно расплывчатое пятно. Он запрыгнул на спину волку, вогнал пальцы свободной руки в ноздри зверя и размахнулся чудовищным топором. Острие оружия пробило волчий череп, вошло в мозг, и огромный зверь упал на де Мариньи в последней смертельной судороге.

— Анри, взлетай, — проревел Силберхатт, спрыгивая с безжизненного тела. — Это наш единственный шанс. Ты можешь попробовать помочь мне позже, но только не рискуй жизнью. А за меня не бойся — они меня не убьют. Они хотят отдать меня Итакве живым — у Итаквы на меня чертовски огромный зуб! А сейчас давай, мужик, взлетай!

Высвободившись из-под мертвого волка, де Мариньи увидел, как техасец машет окровавленным топором, от которого отшатнулся второй индеец, увидел, как Силберхатт поворачивается в сторону низких кустов у подножия гор. Оттуда рысью бежали два волка с наездниками на спине, третий держался позади, до них было не более двух дюжин шагов.

Де Мариньи понял, что Силберхатт прав. Если волчьи воины до сих пор не попытались убить Вождя всего плато, значит, Шагающий с Ветрами хочет проделать это лично и насладиться гибелью врага. Предав Силберхатта смерти сейчас, Дети Ветров лишь вызвали бы гнев своего хозяина. А вот де Мариньи дикари пытались убить всерьез, а в его планы смерть совсем не входила!

Не теряя времени, он дотронулся до управляющих плащом шипов и взлетел в небо. Посмотрев вниз, он увидел, что волки сбили Силберхатта с ног, а свирепые наездники навалились на него, не давая подняться, так что получилась куча-мала…

В этом странном мире ночь, похоже, не наступала никогда и было лишь немного светлее, чем ранним туманным утром, так что де Мариньи мог только гадать, сколько прошло времени. По его прикидкам, он летел за волчьими воинами около восемнадцати часов. Он держался позади них, достаточно высоко, в недосягаемости для копий и томагавков. В отличие от индейцев Материнского мира, у этих не было луков. Силберхатт рассказывал ему, что стоит Итакве подойти близко, как луки ломаются — присутствие Итаквы создает резкий температурный скачок, от которого дерево становится хрупким, как мел. К тому же в мире, где Армандра и ее ужасный отец — ну и ледяные жрецы, конечно, — чудесным образом подчинили себе ветер, легкие и тонкие метательные снаряды типа стрел можно в момент обратить против тех, кто осмелился их выпустить!

Преследуемый им отряд состоял из семерых индейцев и четырех волков, двое из них тащили волокушу, сделанную из крепких жердей и нескольких слоев шкур. К волокуше были надежно привязаны Часы. Силберхатта волчьи воины закинули лицом вниз на косматую спину еще одного волка и тоже привязали. Они ударили огромного техасца обухом томагавка по голове, чуть не проломив ему череп, поэтому Силберхатт был почти все это время без сознания, и де Мариньи начал даже бояться, а жив ли он. Когда же техасец наконец пошевелился, радость его летающего напарника не поддавалась описанию, особенно когда пленник волчьих воинов повернул голову, чтобы посмотреть вверх, и, увидев плащ, летящий высоко в небе, как огромный воздушный змей, удовлетворенно кивнул.

Де Мариньи дивился выносливости волчьих воинов — как они могут столько времени двигаться без отдыха? Четверо ехали на волках, остальные торопились рядом, вцепившись в свалявшуюся шерсть на боках животных. Время от времени они менялись местами и, хотя явно радовались таким случайным передышкам, де Мариньи казалось, что они не ведают усталости вообще. А вот он, в отличие от выносливых индейцев, начал уставать, к тому же еще замерз и проголодался. Мысленно он не уставал благодарить Кота’ну за подаренную им меховую одежду.

Два раза де Мариньи пропускал Детей Ветров подальше вперед, а сам приземлялся и делал короткую разминку, поначалу не чувствуя онемевших от холода рук и ног и пытаясь вытряхнуть усталость из головы. К слову, голова у него все еще раскалывалась от боли. Оба раза он потом без особого труда становился на след волчьих воинов, но все равно так устал, что уже начал отчаиваться — должны же эти индейцы хоть когда-то отдыхать? А тогда и он сможет выкроить себе кусочек сна.

Но похитители встали лагерем, только пройдя еще несколько миль. Силберхатта сдернули с волчьей спины и покормили — от одного вида пищи рот де Мариньи наполнился слюной, — потом Вождю снова связали руки и оставили трех человек его охранять. Остальные четверо индейцев вместе с волками тут же повалились прямо на землю и заснули.

Де Мариньи поражался стойкости этих людей к холоду (а даже здесь, в умеренном поясе, было достаточно холодно), пока не вспомнил, что рассказывал ему Силберхатт об эффекте, производимом близким присутствием Итаквы — выносливость индейцев являлась результатом постоянных перепадов температуры. Вот отчего руки Силберхатта все время казались ледяными, а он сам при этом вовсе не мерз даже в жестокие морозы! Что же касается де Мариньи, то он задубел в какие-то несколько минут, и единственное, что его грело, так это мысль о том, что Силберхатту приходится гораздо хуже.

Убедившись, что волчьи воины будут спать как минимум несколько часов, де Мариньи свернул в сторону в поисках места, где можно спрятаться и отоспаться. Через несколько миль он обнаружил пещерку, вход в которую был надежно скрыт кустами, и там устроился спать, завернувшись в подаренный Кота’ной мех.

Проснувшись, де Мариньи решил, что спал слишком долго, — он замерз еще сильнее, чем раньше, руки и ноги вконец закоченели. Хлопая себя по бокам и груди руками, чтобы согреться, он вышел из пещеры и, завернувшись в меха, поднялся в воздух.

Небо на севере было как будто затянуто сплошными грозовыми тучами. Когда де Мариньи только появился на Борее, он пролетел высоко над плато, и с высоты ему тогда показалось, что это серый каменный выступ, мрачно нависший над бескрайней снежной равниной, словно знак беды. Он знал, что пройдет не так уж много времени, и ему придется туда лететь, а выжить в тамошнем холоде будет трудно. Кроме того, Силберхатт говорил ему, что именно там живут Дети Ветров, именно там они поклоняются Итакве в его тотемном святилище. Если похитившие техасца дикари утащат его туда, то никакой надежды спасти его уже не будет.

Де Мариньи вернулся к месту ночевки дикарей, где никого уже не было, и не останавливаясь полетел дальше на север, ориентируясь по следу волокуши и внимательно смотря вперед. Он летел на предельной скорости, и минут через двадцать равнины под ним сменились холмами. Прямо по курсу де Мариньи увидел неровные гребни гор и отметил, что теперь волчьим воинам придется сбавить ход.

Меж тем горы становились все выше и круче, на испещренных промоинами и ущельями сланцевых склонах тут и там из растрескавшейся глины торчали огромные валуны. Края ущелий были выщерблены, их дно, усыпанное битым камнем, скрывалось в глубокой тени. Горы выглядели необитаемо и угрожающе.

И тут он увидел волчьих воинов. Они были прямо перед ним, чуть выше по склону, и пытались затащить Часы Времени на последний гребень. Этот процесс настолько занимал их внимание, что никто не заметил де Мариньи. Он приземлился и, спрятавшись за камнем, продолжил наблюдение.

В нормальных условиях у Детей Ветров не возникло бы особых трудностей с восхождением, тем более что это был последний этап и дальше бы им пришлось только спускаться, что гораздо легче, но в этот раз они не учли веса Часов де Мариньи, а они были адски тяжелыми! Как-то раз, когда Титус Кроу изучал странные иероглифы на их циферблате с четырьмя стрелками, четверо сильных мужчин помогали ему сдвинуть Часы с места.

Трое волков на вершине гребня присели от тяжести — они были запряжены в волокушу и пытались втащить ее наверх. Часы, привязанные к волокуше нарезанными из шкур ремнями, вовсе не желали двигаться вверх по камням. Чуть ниже по склону пятеро индейцев толкали упрямые Часы сзади, отчаянно крича и ругаясь в попытках сохранить равновесие на крутом склоне. Наверху шестой погонял волков, изо всех сил колотя их кулаками в мохнатые бока. Седьмой и последний индеец, командир отряда, восседал на спине четвертого волка, а перед ним сидел Хэнк Силберхатт. Командир был на одном уровне с волокушей, но под ногами его волка была более плоская поверхность, чем у всех остальных. Как и положено всем командирам, он раздавал указания и просто орал на подчиненных. Силберхатт, явно уставший от всего этого, сидел прямо и спокойно, его руки были связаны за спиной.

Де Мариньи понял, что у него есть шанс, можно сказать, ниспосланный небесами — спикировать за спину вожака, выбить его из седла, подхватить Силберхатта и с ним перелететь через гору подальше от врагов. И все прошло бы именно так, если бы Силберхатт знал, что де Мариньи рядом и что у него есть план. Однако де Мариньи не учел, что у Вождя могли быть свои мысли на этот счет.

А Силберхатт думал о том, что похитителей надо любой ценой задержать до появления де Мариньи. В самом крайнем случае он мог мысленно вызвать Армандру, жрицу Плато, свою женщину, но это только когда уже не останется ничего другого: Армандра была отнюдь не бессмертной, и копья и томагавки могли убить ее, как и любого обычного человека. К тому же помимо имеющихся опасностей был еще и Итаква, который в любой момент мог вернуться на Борею. Поэтому техасец запер свой разум на замок, постаравшись стать телепатически невидимым, и думал об одном — только бы Кота’на и его отряд не успели вернуться на плато раньше, чем ему удастся спастись. В противном случае, если бы Армандра решила, что он в опасности, ничто на Борее не смогло бы ее удержать.

Де Мариньи уже приготовился к взлету, когда здоровенный техасец, полуобернувшись, резко впечатал локоть в живот командира, отчего тот упал на землю. Тут же Силберхатт вскочил на ноги прямо на волчьей спине. Он чуть не свалился, однако сохранил равновесие и тут же прыгнул на пятерых индейцев, толкавших волокушу.

Секундой позже на вершине творилась полная неразбериха: пятеро индейцев попадали кто куда, двое волков на вершине неожиданно приняли на себя полный вес Часов и теперь отчаянно скребли лапами по камням, пытаясь удержаться, командир лежал где упал, не переставая орать, а сам Силберхатт все-таки упал и катился вниз по склону, прочь от устроенного им хаоса. Он не мог ни встать, ни замедлить падение, так как его руки все еще были связаны.

В довершение всего ремни, удерживавшие Часы, с громким треском лопнули, шкуры порвались, и Часы внезапно обрели свободу. Перевернувшись, они на миг встали вверх ногами, затем пустились в обратный путь, кувыркаясь и ударяясь о камни. Испугавшись, что Часы стронут камень, за которым он прячется, и камень придавит его, де Мариньи взмыл в воздух, и разъяренные волчьи воины его тут же заметили.

Увидев его, они завопили от ярости. У де Мариньи сложилось впечатление, что они видят в нем причину, по крайней мере, половины своих бед.

Де Мариньи поднялся выше и посмотрел вниз. Часы наконец-то остановились, врезавшись днищем в огромный валун, и теперь лежали циферблатом вверх, и трое индейцев уже бегом спускались к ним. Двое других направлялись к широкому ущелью. Но где же Силберхатт?

Сердце де Мариньи чуть не выскочило из груди, когда он увидел своего друга. Техасец растянулся во весь рост на крутом склоне. Он неподвижно лежал лицом вниз, его голова и плечи нависли над краем трещины на вид глубиной более ста футов. Носками сапог техасец пытался зарыться в ненадежную глину, которая грозила в любой момент прийти в движение и отправить его вниз головой в пропасть. Любое движение только ускорило бы его смерть.

Де Мариньи еще раз с сожалением взглянул на Часы Времени и на спускавшихся к ним индейцев и снова перевел взгляд на Силберхатта. И очень вовремя — тот начал сползать вниз…

Внезапно Силберхатт почувствовал, что горный склон под ним пошевелился. Он задержал дыхание, глядя в бездну и стараясь не делать ни малейшего движения, и молча воззвал к тем счастливым звездам, что направляли и защищали его. Оползень на время прекратился, но техасец высунулся еще на дюйм над пропастью.

Он слышал, как сзади осторожно подходят к нему волчьи воины, но боялся повернуть голову. Если они снова возьмут его в плен, то, вероятнее всего, он расстанется с жизнью в когтях Итаквы, а это будет гораздо хуже, чем свалиться в пропасть… Однако в сердце Хэнка Силберхатта ярко горел огонь жизни, и не так-то просто было его потушить.

Он уже чувствовал, как чьи-то пальцы ощупывают его ноги, услышал хриплое дыхание язычников, сгрудившихся позади него и осторожно ступающих по глине, как вдруг — чудо, которого не может быть, — совсем рядом послышался голос:

— Хэнк, держись! Еще секунду!

Де Мариньи? Де Мариньи!

Надежда снова воссияла в душе Силберхатта, но в тот же миг глина снова заскользила вниз, и на этот раз без остановок. Проклиная связанные руки, техасец начал сползать вперед, он слышал бешеные вопли краснокожих, оказавшихся в том же положении, и в конце концов вместе с кусками глины оказался в воздухе.

В последнюю секунду Вождь закрыл глаза — кому же понравится видеть стремительно приближающуюся смерть, — но тут же открыл их, погрузившись лицом в мех и воткнувшись подбородком в чью-то грудь.

Худые мускулистые ноги зажали его талию как в тисках, и тот же голос радостно заорал почти в самое ухо:

— Хэнк, я тебя поймал!

Де Мариньи действительно его поймал, и техасец чудом избежал гибели! Плащ натянулся и заскользил по воздуху подальше от отвесной скалы. И как раз вовремя.

Извивающиеся и вопящие краснокожие промелькнули мимо, как сплошная мешанина рук и ног, а плащ медленно, но верно понес людей с Земли все выше и выше в темное небо, где холодный до горечи воздух, казалось, уже пах озоном в предвестии грозы. Когда они перевалили вершину, мимо них, вращаясь, пролетел томагавк, не причинив никому вреда.

Под ними лежала долина, за которой громоздились низкие горы. Ноги де Мариньи уже начали уставать под весом Силберхатта, поэтому он устремился в долину, чтобы быстро сделать для своего пассажира какое-нибудь сиденье или ремни и снова пуститься в полет.

Де Мариньи откуда-то знал, что сейчас жизненно важно поскорее найти укрытие и все попытки вернуть Часы придется отложить; ему казалось, что в низком небе Бореи разлита ужасная опасность и скрыться от нее они смогут только на плато. Он обхватил одной рукой шею Силберхатта, а другой манипулировал с шипами, пытаясь заставить одеяние Старших Богов приземлиться в долине как можно быстрее.

Армандра, жрица Плато, стояла высоко над белой равниной и обеспокоенно смотрела вниз на плато. Вдалеке она видела кажущийся отсюда крошечным пирамидальный трон Итаквы и стоящие вокруг него тотемы. Ее зеленые глаза смотрели на самое зловещее и унылое место на плато, где совсем недавно отгремела Война Ветров, но мыслями она пребывала вдали отсюда.

В таком настроении она не нуждалась в компании и поэтому отослала свою прислужницу Унтаву прочь. Никто не мог ее успокоить, ни Трейси, сестра Вождя, уверенная, что с братом не случится ничего плохого, ни ее мужчина Джеймс Грейвинг Франклин, современный индеец, явившийся из Материнского мира с отрядом Хэнка Силберхатта. Женщину Ветров переполняли дурные предчувствия, и золотой медальон на шее с каждым мигом все больше холодил ее молочно-белую кожу, что было странным для Армандры — даже самый страшный холод никогда не причинял ей ни малейшего беспокойства.

Тревожилась она из-за того, что Итаква, ее отец, не принадлежавший к миру людей, мог в ближайшем времени вернуться в свои ледяные владения, а Хэнк Силберхатт находился за пределами плато. Ну и еще оттого, что, даже зная, что Итаква вот-вот появится, Вождь скрыл от нее свой разум! В груди Армандры разгорелся гнев, в глазах появился легкий красный проблеск, и легкие ветерки, прилетевшие на такую высоту, чтобы поиграть с бахромой ее меховой куртки, сразу затихли и затаились.

Но что толку злиться на Вождя, человека из Материнского мира, который повелевает не только всем плато, но и ее сердцем? И что толку любить его, если в отсутствие Итаквы все его помыслы лишь о том, чтобы отправиться исследовать леса и земли за горами? Хороший отец для ребенка, его властная натура уже проявляется в сыне.

Она немного успокоилась. В конце концов, у мальчика будет сила Хэнка и кое-какие способности матери. Не так уж много — Армандра втайне надеялась на большее, — ведь эти способности в конце концов станут причиной конфликта между мальчиком и его чудовищем-дедом, жутким Древним, который сейчас на крыльях ветра возвращается в Борею из немыслимых странствий.

Она стояла на скале, выступавшей балконом из склона плато, позади нее был высеченный в скале гладкий коридор, опоясывающий по периметру все плато. В одну сторону он вел во внутренние помещения плато — похожий на пчелиные соты многоэтажный лабиринт тоннелей, пещер и жилых помещений, в другой стороне располагались роскошные палаты, в которых жили они с Вождем. От пропасти, при одном взгляде в которую у обычного человека закружилась бы голова, Армандру отделяли только толстые, широко расставленные железные прутья, между которыми мог свободно гулять ветер, — ветер любил Армандру и подчинялся ей.

Армандра вскинула палец, жестом приказав ветру прекратить стенания, и наклонила голову, прислушиваясь.

Ничего.

Она снова успокоила разыгравшийся ветер и, стиснув в кулаке медальон, попыталась нащупать в наделенном особыми свойствами сплаве зловещую вибрацию, которая всегда предвещала приближение Итаквы. Опять ничего. Но в глубине души Армандра знала, что он должен вернуться очень скоро и что Силберхатт должен оказаться в ее объятиях раньше, чем это случится.

Но где же Вождь? Он не открывал свой разум с тех пор, как нашел пришельца из Материнского мира, привязанного возле пруда с пиявками в лесу. Армандра подумала об этом «заезжем» и о странном устройстве, на котором он прилетел в Борею, и нахмурилась, когда Вождь последний раз телепатически разговаривал с ней, она уловила скрытый в его мыслях интерес к этому предмету — Часам Времени.

Армандра не была дурочкой, она прекрасно понимала, что раз один человек прилетел в Борею на этих странных Часах, то другой может с их помощью легко покинуть Мир Ветров, если захочет. «Врата между всеми мирами пространства и времени, — так ее мужчина охарактеризовал ей аппарат де Мариньи, — корабль Старших Богов».

Она снова нахмурилась.

Ей было интересно, кем был этот Анри-Лоран де Мариньи, которого Вождь знал еще по Материнскому миру. Неужели на Земле у всех людей такие странные длинные имена? Подозрения и паника захлестнули душу Армандры словно прилив. Вдруг этот де Мариньи пришел в Борею, чтобы увезти Хэнка на своей летающей машине? А вдруг они уже улетели куда-то в эфирные течения между мирами?

Она вздрогнула. Нет, она не верила в это, так не могло быть. Но все-таки, где он есть? Она снова попыталась дотянуться мыслями через белую холодную равнину до Силберхатта. Мыслями, которых она никогда бы не высказала вслух.

— Вождь, ты отец моего ребенка. Неужели ты не знаешь, как я страдаю? Или ты настолько бессердечен, что вся моя забота о тебе, все мои переживания для тебя пустой звук? Объяснись, муж, иначе, клянусь, я велю ветру сдуть тебя с Бореи навечно!

— А? Чего? — немедленно ответили ей, и будто радостный смех раздался в ее мозгу. — Ты будешь приветствовать меня молниями, Армандра?

— Дурачок, я буду приветствовать тебя самой собой! О, Хэнк, где же ты был? Что ты делал так долго и почему твой разум был закрыт? И, кстати, где ты сейчас и когда тебя ждать обратно?

Армандра обрушила на Силберхатта целую кучу мысленных вопросов, стремясь узнать все и сразу, и тут же, не дав ему даже сосредоточиться, добавила еще несколько:

— А где Часы Времени заезжего? Все еще у волчьих воинов? Надеюсь, что да, ибо только один человек на Борее может шагать с ветрами, и этот человек — я, и мне не нужны здесь другие летуны.

— Да ну? — Мысли Вождя наконец-то пробились сквозь встречный огонь вопросов. — Жена, ты уверена? А что ты скажешь про людей твоего отца, что летают на воздушных змеях? А про самого Итакву?

— Воздушные змеи не полетят без дыхания моего отца, — отвечала она, — что же до него самого, так я имела в виду людей. Или ты хочешь сказать, что Итаква — человек?

— Нет, — согласился Силберхатт, — и никогда так не скажу. Итаква ни в коей мере не человек. Но, Армандра, ты ошибаешься. Ты же видишь, что Анри тоже шагает с ветрами, и его летающий плащ — вовсе не дурацкий воздушный змей!

И он открыл свой разум, чтобы жрица Плато смогла увидеть его глазами, как он летит высоко над белой равниной, сидя в переплетении кожаных ремней, наспех привязанных к поясу де Мариньи, который летел в своем плаще над ним.

— Видишь, Армандра? Не только ты можешь летать. Де Мариньи тоже летает, ну и я вместе с ним. — И в мозгу Армандры раздался беззлобный, исполненный любви смех Силберхатта.

Какое-то время она была ошарашена тем, что увидела глазами мужа. Это были не Часы Времени, а совсем другой предмет — летающий плащ. Сперва летучий гроб, теперь летучий плащ! Сколько еще сюрпризов в загашнике у пришельца из Материнского мира, у этого де Мариньи? Армандра стояла на высокой стене плато, ежеминутно смотря на горизонт, где, как она уже знала, в небе скоро должен появиться странный предмет — это гость в летающем плаще везет ее мужа к ней.

— А сейчас, — продолжал Вождь, — я попробую ответить на другие твои вопросы. — Мы с Анри отправились выслеживать волчьих воинов и выручать Часы. Мы полетели на плаще, но все пошло не так, и они меня схватили. Анри меня спас. А почему я закрыл свой разум — да потому, что не хочу попусту тревожить тебя, если мне грозит хоть какая-то опасность. Ведь ты бы полетела меня спасать, а сейчас, когда возвращение Итаквы неизбежно…

— Итаква! — резко перебила она его, и ее полные тревоги мысли понеслись к Силберхатту. — О нет, НЕТ!

Стоя на высоком каменном балконе, она стиснула в руке висящий у нее в ямке между ключицами медальон, который начал вибрировать, приветствуя появление Шагающего с Ветрами.

— Армандра, что там? — обеспокоенно спросил Вождь, уже почти догадываясь, каким будет ответ, хоть она еще и не осмелилась послать ему мысленный образ. — Это он?

— Да, Хэнк! — закричала она, ее мысли утопали в волнах страха, страха за ее мужчину, который сейчас, в такой опасный момент, летел где-то там над белой равниной, над территорией Итаквы. — Он возвращается! Поспеши, Хэнк! Мой отец возвращается на Борею на крыльях ветра. Он возвращается!

Она уже видела летунов — двойную точку в небесах над святилищем Итаквы, которая с каждой секундой увеличивалась. Силберхатт снова закрыл от нее свой разум, может быть для того, чтобы попросить человека в плаще лететь быстрее, но, вероятнее всего, чтобы скрыться от разума Армандры, если ее ужасный отец появится на сцене слишком быстро. И эти мысли Вождя, возможно, будут последним, что она от него воспримет… Жрице Плато оставалось лишь смотреть в туманную даль и искать там огромный темный силуэт.

Она заметила какое-то движение на равнине к юго-западу от плато — это был снежный корабль, ранее посланный патрулировать западный край снежной пустыни и высматривать, не возвращается ли отряд Силберхатта. Армандра поняла, что на борту снежного корабля находится Кота’на и все его люди — команда корабля не вернулась бы с пустыми руками.

Она поежилась. Получается, что у Итаквы было теперь две мишени: снежный корабль и летучий плащ. Не тратя больше времени на напрасное беспокойство и не обращая внимания на ставшую настойчивой пульсацию и гудение медальона на шее, Армандра закрыла глаза и вытянула обнаженные руки перед собой, целясь указательными пальцами в белую равнину.

Медленно и зловеще ее длинные рыжие волосы поднялись над головой, невесомо и лениво дрейфуя вокруг нее. Ее лицо залили монотонно мерцающие оттенки красного пламени, пробивающегося сквозь закрытые веки, сквозь плоть, словно на рентгеновском снимке проступили кости черепа, а на месте больших красивых глаз запылали две алые звезды. Она медленно поднялась в воздух над каменным полом — длинноногая, с прямой спиной, величественная, как шедевр какой-нибудь мрачной фантастической скульптуры, ее голова и волосы пылали внутренним светом.

Вышедший секундой позже из коридора эскимос-стражник, несший вахту на вершине плато, замер, пораженный жутким зрелищем повелевающей ветром госпожи. Решив, что Армандра уже в курсе последних событий, и не осмелившись ее беспокоить, он попятился и повернул обратно.

У него пробежали мурашки по коже — он почувствовал скопление невидимых сил времени и пространства вокруг Армандры, сил, которые она сдерживала и контролировала и которые готовы были по малейшему ее зову сорваться с места…

— Анри, у нас большие проблемы! — крикнул Силберхатт, задрав голову вверх.

Де Мариньи успел услышать его слова, прежде чем их заглушило воем ветра, который, казалось, дул теперь со всех сторон. Изо всех сил стараясь удержать плащ на курсе, де Мариньи посмотрел вниз и увидел, что техасец вертится в своей сбруе, разглядывая небо, и трясет головой, чтобы волосы не мешали видеть.

— Итаква? — крикнул ему де Мариньи.

— Ага, сейчас появится. Глянь на восток, что с небом творится!

Де Мариньи глянул, и увиденное поразило его до глубины души — небо двигалось, будто кто-то его размешивал, как чай в чашке.

Облака — белые, серые и бело-серые, тяжелые нимбостратусы и легкие, как дымка, «чего-то-там-кумулюсы» — стягивались к одной точке. Де Мариньи показалось, что он смотрит на гигантский небесный водоворот или в полный облаков кипящий котел. Усилившийся ветер завыл еще громче и потянул плащ вместе с пассажирами в сторону этого зловещего атмосферного явления.

За какую-то секунду небо стало еще темнее и страшнее, над Бореей сгустился тревожный полумрак. Над головами летунов, сталкиваясь, неслись черно-синие тучи в ярком кружеве молний, а на востоке, в центре всего этого хаоса, будто что-то взорвалось высоко в небе. Облака летели теперь прочь из этой точки, как воды океана отступают прочь от показавшегося на поверхности вулканического конуса, и в самом центре небесного ужаса образовалась прогалина чистого синего неба.

Чистый кусок стремительно увеличивался, тучи стремительно летели прочь, корчась, как от боли, и подгоняя друг друга яркими молниями, несмолкающий гром, казалось, выражал их страх перед тем, что вот-вот должно произойти. Наконец де Мариньи и его пассажир увидели, что именно послужило причиной такой паники в небесах…

Он пришел, вернулся из космических пустот, словно спустившись по незримой лестнице, ступил на белую равнину гигантской перепончатой лапой. Из ярко-красных глаз на ужасной темной голове глядело само пламя ада.

Итаква, Шагающий с Ветрами, вернулся на Борею!

— Анри, можешь вытащить нас отсюда? — Силберхатт приподнялся, стараясь сквозь вой ветра докричаться до человека в плаще.

— Могу прижаться к земле, — крикнул ему де Мариньи, — и найти какое-нибудь укрытие. А вот дальше нам не попасть. Будем надеяться, что он нас не заметит.

— Вряд ли. Этот урод все замечает. Хотя, стоп! Гляди — снежный корабль, вон там. Это, должно быть, Кота’на и все наши. — Вождь подождал, пока шум ветра не притих, и продолжил: — И теперь у Итаквы появилась небольшая проблема. Он сейчас будет думать, на кого ему первым напасть! — Случайно техасец озвучил мысли Армандры.

Святилище Древнего осталось позади, и плащ снизился вплотную к снежной равнине, откуда поднялась обжигающе-колючая поземка, словно приветствуя их. Холод стал невыносимым, и де Мариньи подумал, что, скорее всего, уже обморозился — он едва ощущал свои пальцы, застывшие на шипах управления, а его борода, брови и волосы покрылись инеем.

До плато оставалось всего три-четыре мили, но казалось, что нависшие скалы отстоят на тысячу световых лет. Де Мариньи настолько устал, что его глаза закрывались сами собой, к тому же ветер нес острые крупинки льда прямо ему в лицо. Иногда он мог разглядеть сквозь пургу клиновидный силуэт снежного корабля, что скользил по льду на трех мощных лыжах в полумиле слева от него, но де Мариньи было сейчас не до снежных кораблей — леденящая пурга била и швыряла плащ, и он полностью сосредоточился на управлении.

На них упала гигантская тень, де Мариньи на секунду взглянул вверх и весь сжался, ибо смотрел в огромное лицо живой жути, известной как Шагающий с Ветрами. Что там было сказано в древних легендах земных эскимосов? Заглянувший в глаза Итаквы будет навеки проклят? Ну, значит, де Мариньи проклят, и он даже знает, когда и как это проклятие сбудется.

Древний, ужасный человекоподобный монстр завис в полностью очистившемся от облаков небе на высоте полумили. Он стоял пугающе неподвижно, словно на воздушном пьедестале, всматриваясь вниз щелками ярко-красных горящих глаз.

«Господи! — подумал де Мариньи. — Он нас видит!»

Но они летели низко, поземка скрывала их, и Шагающий с Ветрами их не замечал. Пока что не замечал. Зато он заметил снежный корабль и понял, что это люди с Плато. Его пылающие, подобные бездонным ямам глаза широко раскрылись, черная клякса чудовищной головы откинулась назад в припадке безумного хохота, тело содрогнулось в злорадном веселье, но в следующий миг Итаква снова казался спокойным и бесстрастным.

Огромная размытая фигура медленно протянула когтистую лапу к небу, в котором тут же начали сгущаться облака. Рука Шагающего с Ветрами вошла внутрь облака и вынырнула с огромным куском льда. Итаква спустился ниже, будто сошел по незримой лестнице из морозного воздуха, еще ярче заполыхало адское пламя в его глазах, руку он медленно, будто с ленцой, отвел назад, приготовившись метнуть ледышку.

— Анри, лети вверх! — заорал Силберхатт. — Чтобы он нас заметил!

Но де Мариньи уже предугадал план товарища и быстро набирал высоту. Плащ с пассажирами взвился над снежными вихрями, и Итаква, неподвижно застывший в воздухе, словно гигантская статуя из темного льда, наполненная, однако, жуткой, нечеловеческой жизнью, наконец-то заметил их. Опасный, безрассудный маневр сработал — по крайней мере на данный момент.

До плато оставалось не больше мили. Снежный корабль и летающий плащ со всей доступной им скоростью пробивались вперед сквозь пургу и ревущий ветер, преследуемые взглядом Шагающего с Ветрами, а сам он застыл, будто в оцепенении, и красные диски его глаз смотрели то на плащ, то на корабль.

Он опустился еще ниже к белой равнине, в огромных красных глазах замелькали золотые искры. Снежный корабль он проводил взглядом и забыл о нем — плащ, вот что ему было нужно!

Итаква едва мог поверить своей удаче. Если только он не ошибся, летающий предмет перед его горящими глазами нес двух его злейших врагов, врагов всех Великих Древних. Двое людей с Земли: одного из них он притащил сюда сам, что стало его страшной ошибкой, и второй — очень интересно, кто он такой. А может быть, где двое, там и третий — самый ненавистный? Может быть, он тоже на Борее? Иначе как же еще этот смертный червяк с летающим плащом мог попасть на Борею, кроме как с помощью Часов Титуса Кроу, заклятого врага БКК?

Что ж, если Титус Кроу рядом, возникает опасность, причем страшная даже для Итаквы из Вечных Снегов — оружие, которое Древний Бог Ктханид встроил в Часы Времени, его лучи жалили плоть БКК, словно шпага. И сейчас Кроу, должно быть, спешит на помощь этим двум летунам… От мыслей о Кроу глаза Итаквы снова сделались красными щелками, он сжал глыбу льда в огромном кулаке, и она взорвалась, как бомба, только осколки полетели в разные стороны.

Кулак Итаквы разжался, и рука потянулась вниз, ужасные когти нависли над двумя летунами словно орел, готовый упасть на добычу. Силберхатт и де Мариньи, у которых не было ни малейшего шанса куда-то скрыться, смотрели, как рука демона опускается все ниже и ниже, готовая выхватить их из холодного воздуха, раздавить и превратить в кровавое месиво. Уже зная, что это конец, техасец открыл разум и послал в направлении Итаквы телепатический пучок концентрированной ненависти:

— Ну давай, гадина, сверни нам шею! Я б тебе сам свернул бы, кабы мог!

Огромная черная тень заслонила небо — ладонь Итаквы падала на них сверху, сгибая пальцы. Еще чуть-чуть и…

Но тут из ниоткуда налетел снежный вихрь, подхватил плащ и яростно швырнул его в сторону нависшей стены плато. Когти Шагающего с Ветрами схватили воздух, взбешенный Древний воздел руки к небу и разразился беззвучными проклятиями в адрес элементалей — своих помощников, один из которых по ошибке только что утащил добычу у него прямо из-под носа. Он снова яростно протянул руку, чтобы схватить людей, но ветер опять унес их еще дальше к плато — ветер-отступник!

Первый раз мог быть идиотской ошибкой — первый раз, но не второй. Дважды так не ошибаются, тем более после его угроз. Нет, это вмешался кто-то посторонний… Армандра!

Армандра, Женщина Ветров, своенравная дочь Итаквы, не пожелавшая сопутствовать отцу в его вынужденных межзвездных странствиях, Армандра, жрица Плато, скользнула меж прутьев решетки своего высокого балкона и отдала ветрам приказ, совершенно не совпадавший с волей ее чудовища-отца. И сейчас она мысленно обращалась к Итакве, используя телепатию, которой на Борее владели только она и Хэнк Силберхатт. Как всегда, она бросила ему дерзкий вызов. Вытянув руки над снежной равниной, она замерла в воздухе у скальной стены плато, словно прекрасная белая статуя:

— Видишь, отвратительный папаша, даже малые ветерки против тебя! Ты хочешь, чтобы я была с тобой на путях великого ветра, что ревет между мирами? Нет, я останусь здесь, на Борее, и буду командовать ветрами и молниями, пока тебя нет, тем более элементали воздуха, пространства и грозы тебя всего-навсего боятся, а меня они любят, и я их тоже люблю. Но я ненавижу их хозяина, так же как его ненавидят они! И это так же верно, как то, что я его дочь!

Снежный корабль и двое летевших на плаще были тут же забыты — Итаква уставился на Армандру. Она же смотрела прямо ему в лицо, ее глаза сияли словно звезды, такие же красные, как у него. Она была в пределах досягаемости, к тому же отдалилась на добрую сотню футов от плато. Быстрый рывок жадной раздувшейся руки — и он ее схватит!

Плоть от его плоти, кровь от его крови! Если бы он только смог схватить ее и унести прочь с Бореи — он показал бы ей чудеса дальних миров, огромные ледяные планеты у пределов систем еле тлеющих умирающих звезд. И она бы познала его славу и мощь и, может быть, захотела бы разделить их с ним. Ах да, у нее же есть еще ребенок, мальчик. Внук Итаквы, который в свое время тоже будет шагать на крыльях ветра и приближать освобождение Великого Ктулху.

Пока все эти мысли проносились в голове Великого Древнего, снежный корабль и летающий плащ скользнули в одни из крепостных ворот плато. С корабля бросили ледовые якоря, его ход стал замедляться, и огромная махина замерла на месте. Люди и медведи в спешке выгрузились, помощники стремительно тащили их в знакомые лабиринты тоннелей и пещер плато. Прилетевшие на плаще также сошли на землю и укрылись в главном тоннеле. Оттуда, из тоннеля, Силберхатт и выглянул, чтобы посмотреть на небесную битву.

Он выглянул — и закричал от ужаса, когда Итаква резко выбросил руку вперед и его пальцы начали сжиматься вокруг Армандры, потом снова закричал, но уже от радости, когда рука Шагающего с Ветрами зачерпнула пустоту. Древний закрыл глаза руками и вздрогнул, как от боли. Словно ошпаренный кипятком пес, Живущий в Снегах отшатнулся от плато, и Силберхатт телепатически почувствовал страх и отвращение, растекающиеся от него, как кислота.

Все это быстро промелькнуло в мозгу Вождя, но он успел разглядеть и кое-что еще. Перед его мысленным взором ярко блеснул символ, столь же болезненный для него, как и для Итаквы и всех БКК — пятиконечная звезда, пылающая обжигающим пламенем!

— Трейси! — радостно крикнул техасец, глядя, как Армандра спускается с небес обратно на высокий балкон. — Трейси, ты чудо!

Он понял, что сейчас его сестра высунулась из какого-то окна плато, выходящего на белую равнину, и держит в руках один из звездных камней древнего Мнара, чтобы отвадить Итакву, и сейчас Итаква не сможет никому причинить вреда.

— Анри, это сделала Трейси, — крикнул он, повернувшись к де Мариньи, — Трейси и один из ее благословенных или проклятых звездных камней. Спасибо Трейси и Армандре, что наконец-то все кончилось!

Де Мариньи вяло кивнул, изобразив понимание, но сил улыбнуться у него уже не нашлось. Его глаза напоминали стеклянные щелки, он был весь покрыт снегом и промерз от пяток до макушки. Он почти не чувствовал ног, они отказывались его держать, и он сполз по стене тоннеля. Видя состояние товарища, Силберхатт сгреб его в охапку и побежал по тоннелю на отдаленный свет факелов, на бегу он звал лекаря, самого лучшего лекаря, какой есть на плато.

А где-то далеко, где сила звездного камня не могла его достать, безмолвно гневался и бушевал Итаква, раздувшись от злости до немыслимых размеров. Он призывал зловещих элементалей Великой Бури, злобу межзвездных духов, гнев и ярость грома и молнии на бой против плато.

Но плато, неприступное испокон веку, не обратило на это ни малейшего внимания.

Де Мариньи медленно, но верно приходил в себя после затянувшихся суровых испытаний. В Материнском мире он бы, скорее всего, умер, но здесь, на Борее, где температура за пределами плато скакала как ненормальная, особенно в присутствии Итаквы или его ледяных жрецов, очень хорошо умели лечить обморожения, переохлаждения и тому подобные вещи. Большинство членов общины Плато могли противостоять всему, кроме сверхнизких температур, так как они были людьми. На морозе человеческая кожа потрескается, ледяной воздух порвет нежные альвеолы агонизирующих легких, да и сама кровь застынет в ледышку. Здесь, на плато, как и везде, Необходимость стала матерью Прогресса — в частности, прогресса медицины обморожений.

Так что через двенадцать земных суток де Мариньи окреп, снова встал на ноги и принялся исследовать внутренности плато — многоэтажный лабиринт пещер и тоннелей. Он обнаружил там гимнастические залы, арены, огромные залы собраний, подземные озера в пещерах нижних уровней, где эскимосы ловили сетями рыбу при свете факелов. Видел он стойла, склады, лавки, со временем выбрался и на самый верх — на плато, откуда часовые бдительно следили за перемещениями слуг и приспешников Итаквы в тотемном святилище.

Что же касается Итаквы, то де Мариньи рассказали о нем вот что: когда волчьи воины с Часами Времени наконец достигли святилища Шагающего с Ветрами и сложили добычу к подножию пирамидального ледяного трона, Итаква не проявил к транспортному средству де Мариньи почти никакого интереса. Он все так же проводил большую часть времени, задумчиво глядя на плато из-под полуопущенных век, его ярко-красные глаза подернулись дымкой, будто кипящая лава в кратере огромного и опасного, но пока что спящего вулкана.

Однако какие-то неведомые побуждения толкали Итакву вновь покинуть Борею и отправиться в бесконечное странствие между мирами, и по мере приближения дня отбытия Часы все более занимали Древнего. Сидя, скрючившись, на вершине кучи разнообразных предметов из Материнского мира, вмороженных в твердую, как сталь, ледяную пирамиду, и кидая оттуда гневные взгляды на плато, он все чаще отвлекался, брал Часы в руки и смотрел на них тускло мерцающими глазами.

Порой он уменьшался до человеческого размера, вызывал своих ледяных жрецов и вел с ними беседы (как именно он с ними общался, никто не знал толком), ибо жрецы, в любом случае, понимали людей лучше, чем он. Итаква определенно задумывал какую-то пакость людям с плато, и прежде всего Силберхатту и новоприбывшему из Материнского мира. Также он часто, зажав в ледяной руке какую-нибудь женщину из подвластных ему племен, удалялся с ней по воздуху куда-то на восток, в неизвестные земли. Ни одна из них не пошла бы с ним по своей воле — это были обычные женщины, которых Итаква совершенно не намеревался беречь, и потому всегда возвращался один. Армандра прокомментировала это так: «Мой отец ненасытен, как Пространство, и стар, почти как само Время, невероятно похотлив, очень жесток и всегда был и будет таким!»

Когда де Мариньи почти поправился, Армандра позвала его в свои роскошные апартаменты для аудиенции. Она расспросила его во всех подробностях об их с Титусом Кроу приключениях. Хоть она уже знала об этом из рассказов Силберхатта, но ей показалось, что у де Мариньи повествование выходит более захватывающим и увлекательным. Женщина Ветров поняла, что таких людей, как де Мариньи, она раньше не встречала. Даже в Материнском мире он казался неким анахронизмом: еще бы — настоящий джентльмен в мире, где не только мораль, но и простая вежливость день изо дня обесценивается даже в высших слоях общества. На Борее же таких людей раньше просто не бывало.

Де Мариньи общался с ней, как и пристало говорить с повелительницей Плато, держался в ее присутствии в высшей степени благородно и учтиво. Она изменила свое мнение о нем к лучшему — ведь он спас жизнь Вождя, ее любимого мужчины, к тому же она поняла, что де Мариньи вел бы себя точно так же с любой женщиной. Де Мариньи не потребовалось многих усилий, чтобы убедить ее, что он оказался на Борее чисто случайно, а вовсе не пустился в невероятную межпланетную экспедицию, чтобы вернуть Силберхатта на родину. Он направлялся в Элизию, страну Древних Богов, и только волны времени выбросили его на холодные берега Бореи.

Де Мариньи относился к ней очень уважительно, чуть ли не с трепетом, и ему не было нужды подделывать это чувство — ведь он родился и вырос на юге Франции, а Армандра была одной из самых прекрасных женщин, что он когда-либо видел. Армандра была столь же привлекательна, как Тиания, подруга Титуса Кроу, и так как она правила Плато, за ее физической молодостью стоял вполне зрелый разум. К тому же она повелевала могущественными силами, но де Мариньи привлекало в ней не это, а красота.

Почти сразу же после аудиенции у жрицы Плато де Мариньи угодил в другие руки, уже не такие нежные — в руки оружейников: Вождь посчитал, что это будет хорошей терапией для выздоравливающего. И он оказался прав — со временем гость Бореи настолько увлекся ремеслом, что освоил все элементарные технологии мастеров Плато, у него проявилось природное чутье на материал и свой особенный стиль. Для человека, который раньше никогда не занимался ничем подобным, это было большим достижением.

Терапией стали и ежедневные тренировки на аренах и в гимнастических залах, они просто творили чудеса с попавшим в беду землянином. Де Мариньи целиком посвятил себя занятиям, но делал он это не потому, что хотел стать более сильным и ловким, не потому, что хотел научиться делать жестокие орудия войны, а чтобы отвлечься от самого главного — от факта, что он торчит здесь, на Борее, в безвыходном положении, что он застрял в чужом мире, в странном параллельном измерении. Элизия казалась все дальше и дальше, уплывала из рук, и чудеса, о которых писал Титус Кроу, с каждым днем тускнели перед его мысленным взором.

Для жилья де Мариньи отвели обширные комнаты во внешней стене плато, роскошные и теплые, с глубоко прорубленными в горной породе квадратными окошками, выходящими на белую равнину. Комнаты отапливались такими же нефтяными печками, какие обогревали все плато, не давая его отвесным стенам покрыться льдом — если бы это случилось, никто не смог бы ни войти, ни выйти, и весь огромный человеческий улей лишился бы воды и воздуха. Нефть брали из большого черного озера глубоко в кишках плато, а озеро испокон веку наполнялось вновь из каких-то совсем уж глубоких подземных источников. Эта нефть, а также озера с пресной водой, кишевшие слепыми пещерными рыбами, и загоны для скота в нижних уровнях обеспечивали Плато полную независимость.

В общем, де Мариньи устроился удобно, и даже очень удобно, и не так уж тоскливо и тяжко было бы ему жить на Борее, если бы не то, что он мог разглядеть в одолженный у Вождя бинокль — Часы Времени, стоящие у подножия пирамидального алтаря Итаквы и сплошь покрытые блестящей ледяной коркой.

Часы Времени — его ворота к звездам, его волшебный ковер-самолет, летящий между мирами, — они так близко и при этом вне досягаемости!

Конечно же, у него есть летающий плащ, он даже демонстрировал его летные качества потрясенным вождям и старейшинам в холодном воздухе высоко над плато, но всякий раз, как он пытался вылететь за пределы плато, его подхватывал враждебный ветер — сперва осторожно, затем все сильнее, и тут же Итаква начинал шевелиться на вершине своей ледяной пирамиды и потом снова застывал в обманчиво-расслабленной позе, словно кот, караулящий у мышиной норы.

Армандра предупреждала де Мариньи об этом, более того — когда он последний раз попытался вылететь с плато, ей лично пришлось посылать ветер, чтобы освободить де Мариньи из буйной хватки элементалей воздуха, служащих Итакве. После этого она неохотно, но твердо приказала ему не пользоваться больше плащом. Хоть плащ выручал де Мариньи во многих приключениях, но в этот раз его пришлось снять, сложить и сунуть на полку в комнате.

После этого случая, видя, как де Мариньи постепенно все более и более замыкается в себе, Вождь Плато стал очень опасаться за своего нового товарища. Он злился на себя из-за того, что не мог ему помочь. Раньше он только намекал Армандре, что по возможности надо будет спасти Часы Времени, но теперь, дав ей небольшую передышку, вновь принялся решительно поднимать вопрос о Часах при любом удобном случае. Под конец Армандра устала уже слушать об этих Часах. Идея настолько овладела Силберхаттом, что Армандра поймала себя на том, что хоть она теперь полностью доверяет де Мариньи, но не слишком-то верит в намерения своего мужа.

Неужели за стремлением Вождя помочь де Мариньи достичь Элизии кроется лишь желание бросить ее и покинуть Борею навсегда? Есть только один путь все это выяснить — помочь им захватить Часы и посмотреть, чем все это кончится. Но что, если Вождь действительно ее бросит? Что ж, раз он этого хочет — пускай идет, но от одной лишь мысли, что такое может случиться, Армандре не хотелось жить.

Разве он не был отцом ее ребенка и разве она не знала все его мысли, все его радости и горести? С сожалением она призналась себе, что порой и не знала — он скрывал от нее свой разум. Конечно, Вождь мог делать это для ее же блага, может, просто не хотел делить с ней огорчения, но, с другой стороны, не означало ли это, что он втайне задумал улететь навсегда с Бореи и от нее?

Размышления и подозрения Армандры постоянно приходили к одному и тому же: любит ли ее Вождь? В итоге она сдалась и решила пойти по единственно возможному пути — если когда-нибудь у нее появится возможность помочь де Мариньи захватить Часы Времени, она ему поможет. Тем самым она предоставит Хэнку Силберхатту, человеку, которого зовет своим мужем, самый подходящий повод от нее сбежать.

Приняв решение и взвесив его возможные последствия, Армандра задумалась о своих собственных кошмарах — о межзвездной пустоте и об еще более ужасной пустоте межизмерений. От этих мыслей она поежилась. Бесчисленное множество раз отец пытался уговорить ее пойти с ним, пойти на крыльях ветра, что бесконечно дует между мирами… Она же — дочь Итаквы, и если бы Хэнк Силберхатт не появился на Борее, может быть, она и пошла бы с отцом.

Стоило ей подумать о Силберхатте и о сыне, как она успокоилась и страх прошел. Ничего этого никогда не будет — Вождь любит ее, и она ему верит, верит настолько, что при первой же возможности подвергнет его первой и последней проверке, а там уж будь что будет. Только таким образом она сможет получить подтверждение своей любви и веры.

Де Мариньи спал и видел чудесные сны: ему снилась Элизия, мир земных сновидений, все странные и чудесные планеты на самом краю вселенной, и он чуть не закричал от ярости, когда Силберхатт бесцеремонно растолкал его, не дав досмотреть сон.

— Анри, вставай, ты должен это видеть. Похоже, у нас появился шанс вернуть Часы!

При словах Вождя последние остатки сна мгновенно улетучились из мыслей де Мариньи. Он подскочил на ноги и вместе с Силберхаттом уставился в квадратное окошко, выходящее на белую равнину. Даже без бинокля он увидел, что возле алтаря Живущего в Снегах царит непривычное оживление. Люди Итаквы столпились там тысячами, со стороны все это напоминало темное овальное пятно на белом снегу.

Де Мариньи схватил бинокль и, настраивая фокус, спросил:

— Чего это он их всех собрал? Собирается штурмовать Плато?

Вождь отрицательно покачал головой:

— Нет, вовсе нет. При последней попытке нападения на Плато он потерял три четверти армии и хорошо усвоил наш жестокий урок. Они собрались, чтобы проводить хозяина в очередной вояж: сейчас он раздает всем последние указания и в очередной раз напоминает об ужасных карах за измену и вообще за все, что противоречит его законам. Недавно, когда его не было на месте, к нам попытались переметнуться трое волчьих воинов. Шагающий с Ветрами взял с собой нескольких местных девушек, изнасиловал их и убил, эти трое, вероятно, были родственниками замученных. К нам уже не первый раз таким образом присоединяются новые полезные члены общества, даже при мне таких случаев было несколько. Однако сейчас они…

Он замолчал и пожал плечами.

— Этих троих при побеге взяли живьем, и, прежде чем уйти, Итаква с ними разберется.

— Он их убьет? — спросил де Мариньи.

Вождь кивнул.

— Не самое приятное зрелище, но я тебя будил не из-за этого. Смотри, все очень просто — как только Итаква покинет Борею, мы сможем забрать Часы Времени, и чем скорее мы соберемся в путь, тем лучше. Армандра сказала, что поможет нам, похоже, что она сменила гнев на милость. Раньше она и слышать не хотела о Часах, а сейчас говорит, что сделает все возможное, чтобы помочь нам их вернуть.

— Так это ж чудесно… — начал было де Мариньи, но Вождь перебил его:

— Глянь туда. Что там сейчас творится?

Де Мариньи снова навел бинокль на тотемное святилище и ответил:

— Ледяные жрецы тащат троих пленников вперед сквозь толпу, окружающую кольцо тотемов. Пленники сопротивляются как сумасшедшие, но у них связаны руки. Остальные, похоже, испуганы: стоят не шелохнутся, опустив головы. В кругу тотемов все в полной прострации, движутся только жрецы — они скачут и вертятся, словно дервиши. Так, первого из троих толкают к подножию ледяной пирамиды…

— Анри, ты вовсе не обязан смотреть на это, — предупредил Силберхатт.

— Хэнк, я уже немало узнал про Итакву, но чтобы разобраться как следует, надо постараться увидеть все, что возможно, в том числе и самое худшее. Чему там должно быть, тому не миновать, а уж от того, смотрю я или нет, ничего не изменится.

Де Мариньи замолчал: далеко на снежной равнине Итаква протянул руку вниз и поднял первого из пленников. Мужчина, по виду и одежде индеец, перестал брыкаться и застыл как по стойке «смирно», когда огромный кулак без всяких усилий поднял его в воздух. Без всяких преамбул Шагающий с Ветрами поднял человека вверх над своей чудовищной башкой и бросил на него короткий горящий взгляд. Глаза его широко открылись, засияв ощутимо жарким ярким пламенем, когтистый кулак внезапно разжался, и индеец упал. Потоки воздуха швыряли его как куклу, а потом он упал в сполохе красных искр прямо в чудовищный глаз Итаквы!

Гротескная фигура на вершине ледяного трона медленно вернулась в привычное положение, затем рука снова протянулась вниз. Второй волчий воин оказался не таким смелым, как его предшественник. Он отчаянно лягался, но это не помогло. Итаква поднял его вверх, будто тоже хотел бросить, но вместо этого большим и указательным пальцами свободной руки оторвал одну из конвульсивно дергающихся ног!

Де Мариньи замутило, и он отвернулся было, но собрался с духом и продолжал наблюдения. Итаква швырнул в толпу стоящих в тотемном кругу людей обезглавленное и лишенное конечностей тело. Настала очередь третьего и последнего нарушителя.

Когда чудовищная рука схватила его, волчий воин упал в обморок, его тело бессильно свисало из кулака Шагающего с Ветрами. Почти безо всякого интереса Итаква швырнул его вверх по крутой дуге. Де Мариньи ожидал, что тело упадет на землю, но ему не скоро суждено было упасть. Верные Итакве элементали воздуха подхватили несчастного индейца, закинули еще выше, раскрутили волчком, так что его конечности образовали крест, и принялись на головокружительной скорости швырять тело во все стороны — на север, на запад, на юг, на восток высоко в небе над белой равниной. Под конец индеец свечкой взмыл в небо, дергаясь, словно марионетка на невидимых ниточках, чтобы рухнуть с немыслимой высоты в разбегающуюся толпу.

Да, толпа именно разбегалась, ибо кто может в такой момент довериться настроению Шагающего с Ветрами? Он хорошо позабавился, но сейчас игра закончилась.

Или не закончилась?

Он осмотрелся, повертел огромной головой по сторонам, и его взгляд остановился на Часах Времени, что лежали у подножия ледяной пирамиды. Де Мариньи затаил дыхание, когда Итаква схватил Часы, и поперхнулся, когда похожая на кляксу черная голова затряслась в конвульсиях безумного смеха. От монстра исходил глухой, неслышный звук. В следующий миг он повернулся и посмотрел прямо на плато, и де Мариньи показалось, что Итаква смотрит именно в то окно, где стоят они с Силберхаттом, и ярко-красные глаза чудовища вспыхнули поистине адским пламенем.

А потом, надежно зажав Часы Времени в кулаке, он подпрыгнул в небо и зашагал вверх, словно поднимаясь по незримой лестнице, его темная тень накрыла чуть ли не акр белой равнины. Почти на самом верху он замер в немыслимой позе и быстро взглянул вниз. Он держал Часы в руке как игрушку — нет, как трофей, и все его тело содрогалось в пароксизме удовольствия! В следующий миг он скрылся из виду, ушел в небо над верхом плато, все выше и выше в морозный воздух.

Да-да, скрылся из виду, а вместе с ним скрылись и Часы Времени, единственная надежда де Мариньи вырваться с Бореи и попасть в Элизию. И вот тут-то человек с Материнского мира впервые оказался в действительно безвыходном положении, и казалось, что ровно ничегошеньки с этим нельзя поделать.

Через неполных четыре часа Хэнк Силберхатт обнаружил де Мариньи на верху плато. Высунувшись между зубцов стены, он мрачно смотрел на снежную равнину. Глядя на друга со стороны, Вождь порадовался тому, что он хорошо держится, невзирая на то, что дела у него повернулись так, что хуже некуда. Остался он доволен и тем, что де Мариньи за долгие часы, проведенные в гимнастических залах и на аренах, вошел в хорошую спортивную форму, а также и тем, что он надевал на себя уже не так много одежды — начал привыкать к низкой температуре за пределами теплых жилых помещений.

— Анри, ты выглядишь ужасно.

Обернувшись, де Мариньи кивнул. Это было и приветствие, и согласие.

— Угу. И чувствую себя так же, — уныло согласился он. — А с чего мне радоваться?

— Думаю, что довольно скоро ты порадуешься.

У Вождя был такой вид, что никто бы и не догадался, что он замыслил некий приятный сюрприз. В сердце де Мариньи вспыхнула внезапная надежда, и он спросил:

— Хэнк, в чем дело? Что-нибудь случилось?

Вождь пожал плечами:

— Да ничего особенного. Но шанс имеется.

— Что именно ты имеешь в виду? Шанс на что?

— Как ты знаешь, Итаква ушел, но Часы он с собой все-таки не забрал!

Де Мариньи сжал обе руки Вождя:

— Так они здесь, на Борее?

Силберхатт помотал головой:

— Нет, не на Борее, а на одной из ее лун. Перед тем как отправиться в странствия, Итаква побывал на обеих лунах, и Часы стоят там, где он их оставил. Взгляни!

Он указал на отдаленный горизонт, где над горами постоянно висели две огромные, тускло светящиеся луны, словно нарисованные некими космическими художниками:

— Вот там твои Часы Времени, Анри, на лунах Бореи. Где именно — на Нуминосе или на Дромосе, я не знаю. Либо там, либо там — время покажет.

Де Мариньи мрачно кивнул, пытаясь понять:

— Но если Часы находятся на одной из лун Бореи, то нас отделяет от них как минимум двенадцать тысяч миль межпланетного пространства! Шанс, ты говоришь, но разве это шанс? Ну а самое главное — с чего ты взял, что они там?

Вождь поднял ладонь перед собой:

— Спокойствие, дружище, сейчас я все объясню. Армандра с самого начала следила за своим отцом при помощи телепатии и знает, что, когда Итаква закончил свои дела на лунах, Часов у него с собою не было. Само собой, она считает, что он специально дал ей понять, что Часы остались на какой-то из двух лун. Вероятно, Итаква хочет таким способом выманить ее с Бореи, но я не позволю этому случиться.

— То есть ты хочешь сказать, что Армандра может ходить меж звездами, как ее папаша?

— Может, но не хочет. Ее папаша спит и видит, как бы заманить Армандру гулять вместе с ним по ветрам, что дуют между мирами. И если он только сможет вытащить ее туда, — вскинув голову, он показал на усыпанное чужими звездами небо над ними, — то уже никогда не отпустит, скорее убьет.

— Да, но как же мы вернем Часы? — продолжал стоять на своем де Мариньи. — Лично я не понимаю, как…

— Анри, — перебил его собеседник, — а что бы ты сказал, если бы я предложил тебе величайшее приключение в жизни? И, кстати, с немалыми шансами за то, что ты сможешь получить обратно свои Часы Времени? Да, скорее всего, там будет опасно, возможно даже, все время мы будем в опасности, но ведь это удивительное приключение — отправиться на луны Бореи!

— Полететь на луны, — челюсть де Мариньи отвисла. — Хэнк, у тебя с головой точно все в порядке? Во имя всех чудес — как я полечу на луны Бореи, даже если б мог? В космос? В безвоздушное пространство? Я не знаю…

— Анри, это Борея, — напомнил Силберхатт, снова перебив его, — это не Материнский мир, не Земля. Здесь все так же отличается от Земли, как в мире земных сновидений, по крайней мере, как ты мне о нем рассказывал. Мы вообще в другом измерении, дружище, и здесь возможно такое, о чем на Земле и подумать страшно. Хочешь знать, как тебе попасть на луны Бореи? Я тебе уже говорил — ты полетишь. Полетишь на своем плаще!

— Мой летучий плащ? Но…

— Анри, никаких «но». Слушай, как это будет. Армандра призовет самый сильный ураган, ты даже представить не можешь, насколько сильный, фантастический ураган, огромную воздушную воронку длиной двенадцать тысяч миль — и мы полетим с тобой в центре урагана, как пуля из ружья!

— Ураган? — Мысли де Мариньи закружились, подобно чудесному атмосферному явлению, о котором говорил Силберхатт. — Лететь в центре гигантского урагана? И, кажется, ты произнес «мы»?

— «Мы», само собой! Ты что, всерьез думаешь, что я тебя пущу на луны Бореи одного? — Вождь расхохотался и похлопал себя по бедрам. — А теперь, знаешь ли, нам надо позаботиться еще кое о чем.

Двое закутанных по самые глаза людей неподвижно стояли в самом центре замерзшего плато. Кроме них не было ни одной живой души — ни часовых за низким парапетом стен, ни зевак, глазеющих на белую равнину. Ничто не двигалось — лишь случайные порывы ветра вздымали снег и мелкие кристаллики льда. Минуту назад ушли все провожающие — Трейси Силберхатт и Джимми Франклин, старейшина Чарли Такомах, наперсница Армандры Унтава, ее муж Кота’на, Хранитель Медведей, и многие другие, — все они уже были внизу, в безопасности жилых помещений плато, где Великий ураган их не достанет.

Печи, обогревающие периметр плато, погасили несколько часов назад, и стены плато покрылись тонкой коркой льда, специально для этого их загодя полили водой. Это были необходимые меры предосторожности против сильнейшего всасывающего эффекта, который вызовет ураган Армандры. Все жители Плато, как местные, так и пришлые, укрылись в пещерах, комнатах и стойлах, снежные корабли закатили в самые глубокие пещеры, поставили на якоря и дополнительно привязали. Двое мужчин на плато тоже были крепко привязаны друг к другу новой двойной упряжью, которую в спешке соорудили шорники Плато. Все было готово — они ждали Армандру.

Она тоже была среди провожающих — попрощалась, стиснула в объятиях де Мариньи, нежно поцеловала своего Вождя и спустилась к себе помедитировать несколько минут в одиночестве. И теперь двое путешественников ждали ее, глядя на южный край плато, — она должна была появиться оттуда, плавно шагая по воздуху. Затем Армандра поднимется высоко в небо над плато и уже там призовет могучий смерч, который швырнет их через бездну космоса на луны Бореи.

И вот она пришла — Армандра, Женщина Ветров во всем своем пугающем великолепии. Она была одета во все белое, и сквозь одежды проступало ярко-алое сияние, окружавшее ее совершенное тело, словно видимая аура. Ее волосы поднялись над головой и лениво и зловеще покачивались туда-сюда, руки расслабленно висели, свободные меховые одежды медленно развевались, как будто Армандра двигалась сквозь плотную жидкость. Повернувшись лицом к ним, она отплыла назад над белой равниной, подняла длинные белые руки перед собой и проделала серию ритуальных жестов. Издали ее фигура напоминала ярко-алый огненный крест на фоне внезапно потемневшего неба — крест, повелевавший ужасными силами.

Она повелевала всеми элементалями воздуха и самими ветрами, и в отсутствие ее отца ни один, даже самый своенравный ветер не мог противиться ей!

Где-то на снежной равнине, далеко от тотемного святилища Итаквы взбудораженно закружились снежные смерчики. Путешественники пока что не видели их за краем плато. Вскоре из таких смерчиков образовался круг диаметром пятнадцать миль с центром на плато, смерчики потянулись к плато, набирая силу по мере того, как круг сужался. Вот уже целая метельная стена высотой с пирамиду Итаквы цепляется за тотемы вокруг этой самой пирамиды. Несколько тотемных столбов вырваны из земли, как спички, и отброшены, и снежная стена свободно движется дальше.

Под конец темные, как море, грозовые тучи разом пришли в движение, и казалось, что само небо начало вращаться, как огромное колесо со спицами из кипящих облаков. Скорость этого фантастического атмосферного явления все возрастала, путешественники посмотрели вверх и пошатнулись от головокружения — им показалось, что это кружится уже плато под их обутыми в меховые унты ногами. Белая стена стремительно приближалась, они отчетливо слышали рев ветра, снежные вихри поднялись выше верха плато.

До этого момента стена состояла из множества снежных вихрей — будущих ураганов, но сейчас все они начали двигаться слаженно вместе с движением небес и, утратив индивидуальность, сформировали одну колоссальную воронку, которая с каждой секундой становилась все выше, завивалась в крутящуюся и качающуюся спираль, которая уже закрывала собой все небо.

Послышался рев, подобный шуму прибоя, и внезапно гигантская воронка скакнула вверх, заслонив собой все и оставив только рассеянный тусклый серый свет. Ураган вскарабкался на стены плато и теперь сужался вокруг путешественников. Многочисленным зевакам, не испугавшимся ветра, который все еще ревел и выл возле тотемного святилища Итаквы, показалось, что на плато выросло невиданное белокипящее дерево, которое вертелось, извивалось и на глазах росло и росло — и вот его вершина уже пробила небесный свод, и ее не разглядеть простым глазом, ибо она уже в пустоте и стремится к лунам Бореи.

Внутри огромного, почти в тысячу квадратных миль, круга, центром которого стало плато, бушевали ветра, с воем стремились они к огромной воздушной колонне, поднимая ее все выше и выше, направляя ее закрученную вершину сквозь космическую пустоту. Путешественники чувствовали первые удары трепещущего воздуха, но в центре воющего круга было тихо, лишь невидимые пальцы ветра аккуратно ощупывали их да вздулся колоколом на плечах де Мариньи летающий плащ. Де Мариньи чувствовал, как его затягивает вверх, сила была настолько велика, что он мог бы обойтись и без помощи плаща.

— Анри, это личные помощники Армандры, — крикнул Силберхатт, перекрывая бешеный рев ветра, — верные ей ветра, которые будут защищать нас в космосе. Все, мы можем взлетать, вруби максимальную тягу или что оно там у тебя — и вперед!

— Когда я расскажу Титусу Кроу, — сказал де Мариньи, аккуратно поднимая плащ в высоту, пока Силберхатт не повис под ним снизу в двойной упряжи, — если, конечно, смогу, он мне ни за что… Ого!

Этот внезапный крик сорвался с губ де Мариньи, когда воздушный поток резко потащил плащ с пассажирами вверх — как выпущенный из катапульты камень или, как недавно сказал Силберхатт, как пуля из ружья.

Они поднимались все быстрее и быстрее, крутящаяся белая стена подступила к ним совсем близко — на пятьдесят футов. Однако при этом они не чувствовали ни давления, ни трения, ни ударов ветра, так как ветры — помощники Армандры — заключили их в защитный пузырь. Они видели позади себя мерцающую крутящуюся стену, словно трубу некоей космической печи, слышали оглушительный рев бешеного ветра, но чувствовали лишь перегрузку, которая все росла по мере того, как они неслись вверх в центре урагана.

— Он… мне… ни за что… не поверит! — закончил де Мариньи шепотом, который тут же утонул в гуле ветра. Стиснув зубы и борясь с нарастающей перегрузкой, путешественники отчаянно вцепились в упряжь, а труба из бешено крутящегося ветра превратилась в размытое пятно, уже не белое, а темно-серое и становящееся все темнее.

Ведь Борея уже осталась позади, и даже мягко светящееся полярное сияние межпланетного пространства этого странного мира скрылось за неистово вертящейся плотной воронкой морозного воздуха. Затем ускорение прекратилось, и путешественники оказались в невесомости. Шум ветра смолк, но ураган Армандры, достойный звания «могучий прародитель всех ураганов», продолжал с той же яростью нести путешественников навстречу неизведанным приключениям.

Через какое-то время все страхи де Мариньи начали рассеиваться. Воздух в пузыре был ужасно холодным, но терпимым, и это был вовсе не смертельный мороз межпланетного пространства, как он опасался. Стена урагана вокруг них вертелась и изгибалась, как и раньше, снаружи было ничего не видно и не слышно, так что в центре урагана было довольно спокойно, не ощущалась даже скорость. Тем не менее путешественники знали, что несутся сквозь космос с огромной скоростью и их защищают только помощники Армандры, образовавшие вокруг них мягкий и стремительный воздушный кокон.

Никому из них не приходило в голову заговорить, пока де Мариньи не чихнул, однако, как только стихло отрывистое эхо, они поняли, что можно и поболтать, тем более что беседа поможет им снять напряжение и вполне обоснованную нервозность.

— Анри, хочешь, расскажу про Нуминос? — Голос Силберхатта гулко отразился от стенок пузыря. — Я только что сообразил, что ты решительно ничего не знаешь о том, куда мы летим.

— Конечно, хочу, рассказывай, — отозвался де Мариньи. — Как говорят дома, предупрежден — значит вооружен.

— Угу, — согласился Вождь, — но с оружием у нас плоховато: по топору на брата, летающий плащ и… — Он сделал паузу…

— И что?

— Ветра Армандры. Ее личные помощники, которые с самого рождения приглядывали за ней — дочерью человеческой женщины и этой нежити, чудовища с черным сердцем. Меня очень беспокоит, что она осталась сейчас без них, однако если они покинут нас, то мы помрем быстрее, чем я об этом рассказываю! Мы будем командовать ими — до тех пор, пока не найдем Часы или…

В полной темноте де Мариньи не видел, как Вождь пожал плечами в знак покорности судьбе, но почувствовал это движение и представил своего друга, парящего в невесомости на упряжи. Тут до него дошла вся странность их положения, и он удивился про себя:

«Во имя всего земного — или неземного, — что я тут делаю? Несусь с огромной скоростью в безумное путешествие между двумя чужими мирами в пузыре из разумного воздуха, чтобы вернуть украденную машину пространства и времени, а когда я это сделаю, я полечу на этой машине искать Элизию. Если, конечно, эта Элизия где-нибудь есть. И еще вот что интересно — может, я просто пациент в какой-нибудь психбольнице? Может, я настолько безнадежен, что доктора ничего не могут сделать и постоянно держат меня на таблетках? И может быть, все это лишь вызванные опиатами безумные грезы?»

— Нуминос, — продолжил Силберхатт, — хоть и является ближайшим спутником Бореи, но это полноценный мир, такой же, как многие другие. Там есть атмосфера, океаны, и там живут люди. На одном из самых больших островов обитает местная господствующая раса. Это воины и моряки, и они поклоняются Итакве. Армандра рассказывала мне о них, и, насколько я понял, поклоняться Шагающему с Ветрами для них — в порядке вещей, потому что их предки в Материнском мире поклонялись Тору и Одину. Да, это северяне, викинги — тут что в лоб, что по лбу. Они заселили все Нуминосские острова и правят ими, кроме только Гористого острова.

А на Гористом острове живет мирное племя, которое Итакве не поклоняется, и они каким-то образом от этих морских варваров защищены. Их не так уж много — несколько родов всего, но Итаква всегда питал к ним сильнейший интерес, а сейчас этот интерес возрос еще больше, и я не понимаю, почему…

Де Мариньи вклинился в паузу между словами Вождя:

— Но откуда Армандра об этом знает? Разве она была на лунах Бореи?

Невидимый в темноте Силберхатт ответил:

— Нет, но когда она была ребенком, то все время, пока старейшины готовили ее к посту правительницы плато, Итаква часто пытался сманить ее с собой и увести от учителей. Он показывал ей телепатические картинки неизвестных мест, в которых побывал — странные далекие миры, где ему поклонялись, боялись его и ненавидели. Все надеялся заполучить в ее лице компаньона, чтобы вместе весело шагать по ветрам, что дуют в просторах между мирами. Напоминаю тебе, Анри, что Итаква очень одинок и срок его одиночества измеряется геологическими эпохами.

Очень редко, но все же случалось, что картинки, которыми Итаква пытался заинтересовать дочь, оказывались яркими и четкими. Так было и в тот раз, когда он показывал ей ближайшие окрестности, то есть Нуминос и Дромос. Он хотел побывать там, когда вернется на Борею из своих неимоверно долгих и дальних странствий.

Однако, несмотря на все заманчивые обещания и красивые телепатические картинки Итаквы, старейшины воспитали девочку в ненависти к нему. При любой возможности они показывали ей его жестокость, и к тому времени, когда Армандра стала подростком, а потом и женщиной, вся притягательность отца стала для нее пустым звуком. К тому же ментальная атака требует больших усилий, даже если тебя зовут Шагающий с Ветрами. Главной целью этой длительной пропаганды было отвратить разум Армандры от плато и его жителей. Видишь ли, плато со своим подземным складом звездных камней всегда было для него сущим проклятием. А постоянные попытки напрягать свой ум, пытаясь достучаться до нее сквозь барьеры, поставленные Старшими Богами, привели бы его к самым настоящим физическим страданиям. Но так как Армандра его презирает, все эти попытки в высшей степени бесполезны.

Последним разочарованием для Итаквы стало то, что мы, став мужем и женой, объединили свои силы. Она, хоть и его наследница, боролась с ним изо всех сил, и если бы могла, так вообще бы уничтожила. Он наконец-то понял, что Армандра — отрезанный ломоть и что никогда они не будут вместе. Думаю, что Итаква при первой же возможности ее убьет. Меня тоже убьет, само собой, и, судя по тому, что ты мне рассказал, — и тебя, причем без всяких колебаний.

Пока Силберхатт рассказывал, его товарищ заметил, что стало постепенно светлеть — полную темноту прорезали мерцающие серые полосы и все вокруг приняло матовый молочный оттенок.

— Хэнк, — крикнул де Мариньи, — снаружи что-то творится, или мне кажется?

Вождь на секунду задумался и ответил:

— Нет, Анри, тебе не кажется. Это значит, что мы достигли конца… — Внезапно он снова смолк и крикнул: — Гляди!

Как раз в этот момент окружавший их молочный туман сменился бешено вращающейся воздушной стеной. Превращение заняло одну лишь секунду. Когда вокруг путешественников разгорелся тусклый свет, они увидели, что смерч растянулся до крайней степени и до его вращающихся стен можно достать рукой.

В следующий миг вернулась сила тяжести, а вместе с ней и ощущение, что они падают вниз по узкой трубе, на которую сейчас стало походить око урагана. Появился и звук: яростный высокочастотный вой, заставивший путешественников заткнуть уши и сжать зубы, ибо с каждой секундой частота все нарастала.

А потом…

Как по мановению волшебной палочки вертящиеся стены исчезли — это Армандра на далекой Борее отпустила на свободу выполнивших задачу элементалей, и они разлетелись во все стороны. Великий ураган иссяк, закончился, его остатки превратились в облака из кристалликов льда и растворились в верхних слоях атмосферы Нуминоса, чтобы потом выпасть снегом. Путешественники, пролетевшие на этом урагане меж двух миров, рухнули сквозь эти облака с высоты примерно двух миль, в их ушах все еще звенел предсмертный вой ветра.

Во время падения их швыряло с ног на голову, и все перепуталось друг с другом — кожаные ремни, меха, замерзшие руки и ноги. Плащ обмотался вокруг двоих путешественников, словно спутанный парашют. Но с самого начала их жизнь была вне опасности — путешественники скоро поняли, что те же преданные Армандре полуразумные ветра, защищавшие их до этого в космосе, продолжают мягко поддерживать их.

Скорость падения все увеличивалась, однако они смогли развернуться вниз ногами, быстро распутали упряжь, и де Мариньи аккуратно принял на себя управление плащом. Когда одеяние Старших Богов приняло их вес, они почувствовали, как натянулась упряжь, и падение перешло в управляемый полет.

Плащ распластался над его плечами, как крыло исполинской летучей мыши, и путешественники начали планировать к лежащей далеко внизу поверхности Нуминоса.

Полет над поверхностью Нуминоса стал для де Мариньи своего рода открытием — он заметил, что плащ, несмотря на двойную нагрузку, ведет себя в воздухе гораздо лучше, чем на Борее. Де Мариньи связал это с тем, что гравитация на Нуминосе составляла примерно треть от борейской. А еще его поразила красота этого странного мира, удаленную от Бореи сторону которого раньше никто не видел, как темную сторону земной Луны. Следовало бы ожидать, что на темной стороне Нуминоса должны царить холод и тьма, однако эти дурные предчувствия не оправдались — разве что на горизонте высились, словно горная цепь, огромные синие ледяные глыбы да бороздили океан плывущие из холодных мест могучие айсберги.

Что же до Вождя, то он с радостью узнал, что у Бореи и ее лун есть солнце, пусть и не такое большое, как земное. В небе над ними висел Мир Ветров — огромный, серо-зеленый, зловеще скрытый облаками, а далеко позади него находилось светило, наличие которого Силберхатт всегда подозревал. Желто-розовый диск был скрыт менее чем наполовину, вокруг него виднелась корона — сполохи, выплескивающиеся в пустоту, затихающие там и быстро втягивающиеся обратно в пылающее сердце звезды.

— Солнце! — закричал Силберхатт. — А это значит, что другая сторона Бореи, вероятно, сущий рай. Армандра никогда не знала, что у нас тут есть солнце, она его вообще не видела, тут, похоже, приложил руку ее отец — он ей даже телепатически не показывал, что есть такая вещь, как солнце. Я готов поспорить, что Итаква не может покинуть холодные области Бореи — ведь связан же он полярным кругом на Земле? И если это так… Улавливаешь, к чему я клоню? В один прекрасный день этот мерзавец вернется из очередного путешествия и увидит покинутое плато, а также он увидит, что подвластные ему племена сбежали от него в тропики, где он никого не достанет.

— Посмотри вниз! — крикнул ему на это де Мариньи. — Похоже, что многие из этих островов вулканического происхождения. Это ведь здоровенный гейзер, верно?

Они пролетали прямо над скоплением небольших островов, направляясь к более крупному острову, отстоявшему на несколько миль. Возле одного островка периодически вставал огромный столб воды, выпуская облака пара и кипящего желтого газа. Хоть путешественники летели достаточно высоко, до них донесся запах серы, казавшийся в чистом воздухе Нуминоса особенно резким.

— Ага, вулканического, — согласился Силберхатт, — в Материнском мире, то есть на Земле, я такое и видел, и нюхал. А посмотри направо: если эта штука на горизонте не вулкан, то, значит, я их вообще не видел…

Но тут спокойно блестящая гладь холодного моря в полумиле под ними взбурлила фонтанами, и путешественники хором закричали:

— Киты!

— Взгляни на них, Хэнк! — заорал де Мариньи. — Это ведь большие синие?

— Анри, я в китах не разбираюсь, но кто бы они ни были, я насчитал чуть ли не пятьдесят. Значит, в море для них достаточно пищи.

— Но как они здесь очутились? Это же Нуминос — луна чужого мира, да еще и в параллельном измерении!

— Шагающий с Ветрами мог притащить сюда пару молодых китов — где-нибудь двадцать тысяч лет назад.

— Но зачем? — спросил в недоумении де Мариньи. — Бога ради, для чего он это сделал?

— Почему бы и нет? Если ты заселяешь планеты людьми, то тебе придется позаботиться, чтобы им было чем питаться, не так ли? А для этого нужна целая экосистема. Возможно также, что эти киты — плод местной эволюции и были здесь с самого начала. А может быть, наоборот, земные киты появились именно отсюда. Насколько мне известно, эскимосы первыми из людей начали поклоняться Итакве, а они с незапамятных времен охотились на китов ради пропитания!

— Но это же прямо фантастика! — ответил де Мариньи. — Я-то думал, что Итаква — злодей с черной душой, как и положено быть существам из БКК, а тут он прямо как…

— Прямо как бог? Дружище, так ведь он и есть бог — по крайней мере в глазах тех, кто справляет его культ. Тем более что он могуч, как бог, а как он использует это могущество — уже другой вопрос. Насколько нам известно, именно он мог быть прообразом наших Тора или Одина.

— Но тащить сюда китов…

— А почему бы и нет? — снова перебил его Вождь. — Не забывай — это ему по силам. У нас недалеко от плато на равнине вообще старинный ледокол стоит — большой такой железный пароход. А как он мог появиться на Борее? Только при участии Итаквы. И еще: именно Итаква утащил меня сюда с Земли — вместе со всей командой, ну и с нашим самолетом заодно. Так что не стоит недооценивать Шагающего с Ветрами, Анри.

— Я и не недооцениваю, Хэнк. Я достаточно много знаю о БКК, в том числе и об Итакве, я знаю, на что все они способны, но после твоих слов я начал смотреть на Итакву по-новому. То есть ты считаешь, что именно он был древним богом грома у викингов, так?

— Точно не уверен, но все может быть.

— И Вальхалла тогда…

Вождь нахмурился и посмотрел на товарища снизу вверх, так как они летели над нуминосским океаном в сторону суши, и он болтался внизу на упряжи. Наконец он ответил:

— Конечно, это только гипотеза, но некоторое фонетическое сходство есть.

— Действительно, — согласился де Мариньи. — Если постараться, то можно произнести «Р’льех» так, что будет похоже на «Вальхалла».

— Меня больше занимает второй слог, — возразил ему Вождь, — думаю, что он происходит от пустыни Хали. Итаква, в конце концов, дух воздуха и космоса, а не воды. Так что, может быть, «долина Хали»? «Валь-Халла»? Конечно, если бы с нами тут был кто-нибудь, кто более-менее разбирается в северном язычестве, он разнес бы мои доводы в щепки. Но, знаешь, даже эксперты только повторяют заученное, пусть это даже и неправда, и сами же себе верят. В далеком прошлом всегда найдется факт, на основе которого был построен миф или легенда, и если бы твой друг Титус Кроу был бы…

— Хэнк, посмотри! — крикнул де Мариньи, не дав ему договорить. — Ведь это же деревня викингов!

В полумиле от них, приближаясь с каждой секундой, на скалистых берегах фьорда стояли дома, многие из которых были до странности похожи на хижины шотландских арендаторов-горцев. Судя по их количеству, в деревне жило много народу. От дыма, что лениво поднимался из дюжины — а то и более — очагов, воздух над деревней был синеватым.

От этих сравнительно примитивных жилищ спускались к морю утоптанные дорожки. Там стояли три деревянных стапеля, срубленных, похоже, недавно — желтизна свежего дерева ярким пятном выделялась на фоне серого песка и гальки. Фоном всей картине служили высокие норвежские сосны, густо растущие повсюду на берегу.

Позади пляжа стояло большое здание, окруженное высоким частоколом, — зал собраний. Внутри ограды, прислоненные к частоколу, стояли два вытащенных на берег корабля — классические драккары, судя по их размерам и форме. Третье судно стояло на якоре в фьорде, деревянная голова дракона на носу покачивалась в такт волнам. На берегу и по скалам ходили люди, издали казавшиеся не больше муравья.

Они все приближались. Де Мариньи убавил скорость и спросил Вождя:

— Что будем делать, Хэнк? Или просто прилетим и поглядим, что они будут делать?

— Думаю, — ответил Силберхатт, — что они уже что-то делают. Прислушайся.

До них долетел хриплый рев — это в деревне кто-то затрубил в раковину в знак тревоги. С этого расстояния путешественники уже отчетливо видели, как люди повернулись к океану, можно было рассмотреть, что они указывают руками в их сторону — ведь не всякий раз на берег спускается с небес громадная летучая мышь. Секундой позже появились и остальные — большая часть жителей. Они выбегали из домов и хижин, из-за ограды зала собраний; работающие возле вытащенных на берег судов побросали работу и тоже побежали на берег — все спешили первыми увидеть странных гостей с неба.

Де Мариньи провел плащ между скал в горловине фьорда и где-то в семидесяти пяти ярдах от берега неподвижно завис над водой.

— Хэнк, у них много оружия, — предупредил он. — Мечи и топоры.

— Ага, я вижу, плюс целых два копья. Я мало разбираюсь в викингах, но знаю, что они всегда таскают с собой оружие, даже спят с любимым мечом в обнимку. Но что бы там ни было, в драку мы не полезем, об этом не может быть и речи! Их больше как минимум в двенадцать раз, и мы прилетели сюда не проливать кровь, а собирать информацию. Однако глянь — что это они делают?

Четыре или пять дюжин викингов, если считать вместе с детьми и женщинами, собрались возле огромного угловатого камня, стоявшего у входа в зал собраний. С вершины камня что-то оживленно говорила растрепанная длинноволосая женщина в лохмотьях. Люди угодливо внимали ей, а потом, повернувшись спиной к камню, с явной неохотой упали на колени, глядя на море и на прилетевших на плаще путешественников.

— Что за лажа? — удивился Вождь. — Они же викинги.

— Эта старуха — ведунья, — объяснил ему де Мариньи. — Ведунья у викингов — это кто-то типа знахаря и оракула в одном лице. Они и прорицают, и рунами занимаются, и, возможно, действительно обладают колдовской силой.

— Что ж, хорошо, — сказал Силберхатт, — похоже, что она на нашей стороне. Думаю, пора высадиться на берег.

Старуха все еще продолжала что-то горячо втолковывать толпе, а де Мариньи подлетел к берегу и завис над ним. Силберхатт встал на ноги и отвязался от упряжи, а де Мариньи закрепил ее болтающиеся концы у себя за спиной. Затем он, в свою очередь, приземлился на ноги рядом с могучим техасцем, позволив чудесному плащу свободно упасть поверх меховой одежды, и теперь путешественники стояли плечом к плечу, скрестив руки на груди.

Старуха на камне все еще говорила, но уже севшим голосом и заметно испугавшись. Остальные викинги не мигая уставились на пришельцев с неба, однако в их глазах не было и следа каких-либо подозрений.

— Чем больше я слышу язык, на котором она говорит, — медленно произнес Силберхатт, явно думая вслух, — тем больше понимаю. Отдельные слова — норвежские, достаточно много староанглийских, а остальные… — Он нахмурился, пытаясь вспомнить этот странно знакомый диалект.

— Это гэльский, — наконец определил де Мариньи, — и мечи на песке тоже гэльские. Работа викингов, безусловно, но они больше похожи на клейморы, чем на что-то еще!

— Я тоже заметил, — ответил ему Вождь. — Но сейчас меня больше интересует старая леди. Ты слышишь — она же распекает их на чем свет стоит!

Тем временем старая карга закончила обращение к народу, ее последнее слово, выкрикнутое жестким командным тоном, перешло в визг. Она запрокинула голову назад, широко распахнула руки и вдруг поскользнулась на неровной поверхности камня. При этом почти все без исключения жители склонили головы, лишь двое мужчин, стоявшие ближе всех к камню, вскочили на ноги и кинулись ей на помощь.

Ее глаза закатились, она качнулась лицом вперед, как тряпичная кукла, и неизбежно разбилась бы, если бы эти двое не успели ее подхватить и поставить на ноги. Тут же придя в себя, она оттолкнула их, шатаясь прошла сквозь ряды застывших на коленях людей и встала перед путешественниками. Помогавшие ей двое мужчин — видимо, сыновья — на почтительном расстоянии следовали за ней. Черными, налитыми кровью глазами она уставилась сперва на де Мариньи, а потом на Силберхатта, мелко кивая головой с длинными запутанными желтыми волосами. Когда же она наконец заговорила, путешественники не поняли некоторых слов, но общий смысл был им ясен.

— Итак, вы пришли, как я и говорила: два незнакомца прилетят со стороны моря на крыльях летучей мыши. И судьбы их навеки связаны с судьбами клана Тонйольфа Рыжего, не знаю, правда, к добру или к худу. И вот ветер принес вас двоих — посланников Итаквы!

— Да, мы пришли, — перехватил инициативу Вождь, — и рады видеть, как ты приветствуешь нас.

— Ты выражаешься странно, — ответила старуха, — но ты сказал именно так, как я предвидела.

— А кто ты, ведунья? — спросил де Мариньи.

— Я — Аннахильд, мать Эрика и Рори. — Она положила костлявые руки на плечи двоих мужчин, подошедших к ней ближе. — Аннахильд, вдова Хэмиша Могучего.

Она повернулась к Силберхатту:

— Ты сильно похож на молодого Хэмиша. Шесть лет прошло, как его тоже… как его призвал Итаква.

При этих словах на ее лице проступило горе и глаза наполнились ужасом. Она стряхнула со лба спутанные волосы и огляделась вокруг, словно очнувшись от кошмарного сна.

Коленопреклоненные викинги начали ерзать, они уже явно устали стоять, как поставила их Аннахильд. Никто уже не смотрел в землю, а двое или трое почти в открытую ворчали. Это не могло ускользнуть от глаз путешественников, и Силберхатт, вживаясь в роль представителя Итаквы, решил поправить ситуацию.

— Если это люди Тонйольфа, — сказал он, — то где же вождь, где сам Тонйольф? Мы будем говорить с ним. И вот еще что: подними людей на ноги. Мы, конечно, посланники Итаквы, но раньше-то мы были обычными скромными людьми.

— Ой нет! — Старуха замотала головой и усмехнулась, показав покрытые пятнами, но на удивление ровные зубы. — Не были вы никогда обычными людьми, и скромными людьми никогда вы не были. Что же до этих, — она махнула рукой в сторону замерших людей, — встаньте, псы моря, встаньте на ноги. Посланники Итаквы даровали вам милость: вы можете теперь стоять в их присутствии!

Викинги начали с угрюмым видом подниматься с колен, а карга продолжала:

— Ты спросил о Тонйольфе? Тонйольфе Рыжем, которого еще зовут Тонйольф Тихий? Он в Норенштадте, а вызвал его туда Лейф Дуглассон, повелитель всех кланов. Ходят слухи, что скоро кланы пойдут в набег. Тонйольф участвует в большом тинге, но он скоро вернется. Здесь только его придурочный сынок Харальд, он валяется пьяный в зале собраний. — Она мотнула головой в сторону ограды.

— Ты говорила про набег, — поинтересовался де Мариньи. — Что за набег?

Старуха с усмешкой кивнула:

— Да, набег. Очень скоро все мужчины облачатся в металл и на длинных кораблях выступят против Гористого острова. Итаква повелел сделать это, он направил руку Лейфа Дуглассона и всех викингов против людей Гористого.

Она взяла паузу, громко рассмеялась и схватила путешественников за предплечья:

— И вашим рукам тоже найдется работа, о да! Да, на острове летучих мышей! Разве не было этого в моем пророчестве? Крылья летучей мыши хлопают в тумане; кровь, и страх, и дует великий ветер — и все это во имя него… Великого Итаквы!

Путешественникам показалось, что она выплюнула имя Шагающего с Ветрами на песок.

Викинги уже встали на ноги, и двое путешественников смогли теперь более подробно рассмотреть обитателей Нуминоса. Рассмотревши, они ощутили некоторую признательность ведунье за пусть и ошибочный, но теплый прием — ибо клан Тонйольфа Рыжего, хоть в нем было всего около пятидесяти человек, был воистину кланом великанов! Даже подростки лет четырнадцати-пятнадцати вымахали чуть ли не на семь футов, а отдельные взрослые мужики — так и хорошо за семь. Силберхатт на Земле был здоровяком, но по сравнению со здешними жителями он выглядел карликом!

— Последствия низкой гравитации, да? — шепнул Вождь уголком рта.

— Именно. И поэтому же их физическая сила, скорее всего, не соответствует росту. Может, они даже слабее, чем кажутся. Я на это надеюсь!

Викинги обступили их, каждый страстно желал рассмотреть гостей поближе, они все еще верили Аннахильд, сказавшей, что эти двое прилетели с неба. Прилетели, значит? Ну так мухи тоже летают! А что эти чужие еще умеют делать? Это же ясно, что Итаква выбрал бы кого другого — ростом побольше. Где доказательства, что они именно те, кого предсказала ведунья? Толпа подступила еще ближе, и тут…

— Эй, там! Прочь с дороги, шевелись давай! Что за посланники? Я слышал, как старуха вещала про посланников Итаквы, — загремел позади толпы грубый испитой бас.

Все моментально обернулись на голос и расступились, открывая путь его обладателю. Аннахильд шепнула:

— Харальд, сын вождя. Буян и пьяница. Осторожнее с ним!

Харальд был под стать своему голосу — чудовищный мужик семи футов ростом, с бочкообразной грудью и толстой красной мордой, которая отлично сочеталась с рыжими свалявшимися волосами и налитыми кровью маленькими свинячьими глазками. Он мельком взглянул на путешественников, сделал мощный глоток из кувшина, который держал в руке, и, запрокинув голову, разразился злобным хохотом. Веселье, однако, было недолгим, и он снова уставился на путешественников, уже молча. В этот раз Харальд смотрел куда более внимательно и злобно, и пусть он был не настолько пьян, как того хотелось землянам, слова Аннахильд о том, что он хам, вполне подтверждались.

Закончив глазеть, он гневно повернулся к толпе викингов и заорал:

— Дешевка! Всех вас обманули, ясно вам? Эти двое хмырей и старая чума. — Харальд махнул ручищей в сторону Аннахильд. — Посланники Итаквы, как же! Да только посмотрите на них, слепые вы черти, это же обычные люди!

— Но мы все видели, что они прилетели со стороны моря, — возразил какой-то молодой парень.

Харальд шагнул к нему и влепил тыльной стороной ладони такую пощечину, что парень зашатался.

— Чурбан, пустая башка! Это все Аннахильд. Она засыпала вам глаза своим порошком, вот вы и видите только то, что она скажет. Какие еще, в задницу, посланцы Итаквы? По мне, так эти двое больше похожи на людей с Гористого острова, и мы все знаем, что у нашей ведьмы к Гористому свой интерес.

При этих словах сыновья Аннахильд — тяжелые здоровяки неполных тридцати лет — шагнули вперед и грозно встали перед Харальдом. Тут же двое мужиков свирепого вида — дружки Харальда и явно такие же жлобы, встали по бокам главного задиры. Харальд тут же выхватил у одного из них копье, древко которого было толщиной с мужское запястье.

— Прочь, сукины дети, я с вами ругаться не хочу — рано еще! Ну-ка отошли, а мы посмотрим, из чего эти хмыри сделаны.

В отсутствие предводителя викингов Харальд, несомненно, имел в клане достаточный вес. К тому же с неясными обвинениями против Аннахильд и путешественников он выступал не один, а как минимум с двумя товарищами, так что всерьез идти против общества было бы для сыновей ведьмы фатальной глупостью. Поэтому Эрик и Рори неохотно отошли в сторону, а де Мариньи и Силберхатт отшагнули друг от друга и прижались спиной к борту вытащенного на берег судна.

Не дав путешественникам и секунды на раздумье, Харальд отвел руку назад и замахнулся копьем, однако не метнул его, а лишь перехватил поудобнее. Прирожденный боец и опытный ветеран Силберхатт лишь застыл на месте и, сузив глаза, приготовился отшагнуть с траектории копья, а вот у де Мариньи, несмотря на все тренировки на аренах плато, такой практики было очень мало. Он сделал ложный уход, чуть не споткнулся при этом, но в ту же секунду восстановил равновесие. Харальд, глядя на него, злобно хохотнул и швырнул копье.

Без сомнения, оно пригвоздило бы де Мариньи к доскам обшивки драккара, но тут вмешались ветра Армандры. Когда копье было уже в трех футах от де Мариньи, невидимая сила повернула его и воткнула в песок между ним и Силберхаттом. Последний резко, так что в воздух взлетел песок, выдернул копье и сломал его о колено, слово прутик.

Разъяренный Харальд замотал головой, не в силах поверить глазам. Он знал, что копье должно было поразить чужака, но его будто перехватил в полете какой-то невидимка! И в довершение всего более крупный из пришельцев, чья сила, видать, была поистине чудовищной для такого карлика, подходил прямо к нему, и в его глазах вовсе не было страха — только ярость.

Де Мариньи сразу понял, кто его спас, и когда Силберхатт еще делал первый шаг к здоровенному рыжему викингу, он шепнул в воздух слова благодарности: «Вы уж следите за нами, друзья, чувствую, вам скоро будет много работы».

Двое верзил, что подпирали Харальда слева и справа, надулись от злости и сильнее сжали оружие — сейчас они им покажут! У одного был топор, второй, чье сломанное копье валялось на песке, полез за мечом. Харальд ошалело уставился на одного из своих звероподобных помощников, потом на другого и, усмехнувшись, спросил Вождя:

— Так что ты мне хотел сказать, козявка?

— Сейчас мы с тобой выясним, кто из нас козявка, — прорычал техасец сквозь сжатые зубы, — врукопашную один на один! Понял, щенок?!

— Ты как меня назвал?! — От злости Харальд чуть не задохнулся и покраснел, как свекла. — И ты еще меня вызываешь, малявка? Дыхание Ита…

Он замахнулся, чтобы отвесить техасцу такую же пощечину, как тому парнишке, но Силберхатт успел пригнуться и изо всех сил ударил Харальда мозолистым кулаком в солнечное сплетение.

Громила тут же согнулся пополам, с присвистом выдохнув, и его подбородок угодил как раз на идущие вверх кулаки Вождя. Последовала быстрая серия ударов, от которых человек меньших размеров сразу был бы убит, ну а Харальд просто подлетел над землей и рухнул на песок, как срубленное дерево.

Де Мариньи догадывался, чем может закончиться поединок между его другом и наглым викингом, и предвидел последствия. Поэтому, когда Харальдовы дружки приготовились к атаке — один поднял топор, а второй вытащил меч, де Мариньи взревел:

— Стоять, не то прикажу ветру поднять вас высоко-высоко и утопить в море!

При этом он сделал рукой быстрое движение, будто бросив песок в лицо нападавшим. Они грозно уставились на него и уже начали замахиваться, как, откуда ни возьмись, на пляже выросли два крутящихся столба из песка и мелких камушков, наскочили на двоих викингов, приподняли их, закружили на месте и бросили вниз. Тихий морской бриз внезапно перешел в шквал, который яростно взвыл и засыпал людей песком. Секундой позже все стихло.

Для двоих викингов этого было более чем достаточно. Медленно и осторожно они поднялись на подкашивающихся ногах, развернулись и побежали, продираясь сквозь толпу застывших с открытыми ртами зрителей. А ведь гости с неба даже ни разу не потянулись к оружию!

Ведьма, похоже, сама поразилась не меньше других, но быстро оценила ситуацию и скомандовала:

— Вздымайте клинки в воздух и славьте этих людей — они действительно посланники Итаквы, Хозяина Ветров!

— Да, — крикнули хором Рори и Эрик, — они воистину посланники Великого Итаквы, и наши клинки с ними!

Собравшиеся на берегу подхватили клич. Они потрясали оружием над головой и радостно вопили, пока Аннахильд не призвала всех к тишине.

— Этот день богат на новости, — провозгласила она, стараясь перекричать общий гвалт. — Тонйольф возвращается!

Она указала рукой в сторону моря, где из-за высоких скал в устье фьорда показался увенчанный головой дракона нос богато украшенного корабля. Почти на самой шее дракона стоял высокий мужчина, на голову выше всех членов клана, даже с берега было видно, что это великан среди великанов. Бриз развевал его рыжие волосы, словно лошадиную гриву.

— Тонйольф Рыжий, — снова крикнула Аннахильд. — И у нас есть для него хорошие новости, не так ли, ребята? Он никогда не встречал таких важных гостей — людей с неба, которых послал сам Шагающий с Ветрами, гонцов великого Итаквы!

Уже позднее, в доме у Аннахильд, где они якобы остановились, Хэнк Силберхатт и Анри-Лоран де Мариньи вели тихую беседу. Дом старой ведьмы представлял собой крытое соломой одноэтажное здание, в котором были две крошечные спальни, кухня почти под открытым небом и что-то вроде гостиной, где путешественники расположились на отдых — вернее, попытались отдохнуть — на низких деревянных скамьях, покрытых вонючими шкурами. Снаружи, у дверей этого примитивного, но относительно чистого жилища, молча, как два сторожевых пса в человеческом обличье, сидели на корточках братья Рори и Эрик.

Гости с Бореи не могли точно сказать, взяли ли их сыновья Аннахильд под негласную защиту или же, напротив, под негласное наблюдение, но, как бы там ни было, в конце концов, можно было урвать пару часов сна в относительной безопасности. Несмотря на то что путешественники не подавали вида, стремительный полет сквозь пустоту вымотал их физически и психически. Сейчас же, когда в желудке каждого из них плескалась пинта липкого сладкого эля и туда же было отправлено по тарелке полупрожаренного копченого мяса неведомого происхождения, они смогли наконец начать решать проблемы по мере их поступления.

Возвращение Тонйольфа к своему клану их несколько разочаровало, зато они поняли, отчего здешнего предводителя зовут еще и Молчаливым.

Тонйольф со свитой человек двенадцать сошел с корабля, бегло оглядел путешественников, что-то мрачно буркнул при виде храпящего на песке сына и терпеливо выслушал визгливый отчет Аннахильд о недавних событиях. Ее растрепанный вид и безумный взгляд, видимо, убедили предводителя, что к путешественникам стоит относиться с уважением.

Затем последовал показательный полет де Мариньи на плаще, и Тонйольф вместе с ведьмой и несколькими мужчинами из клана удалились в зал собраний. Если даже предводителя и удивила победа де Мариньи над гравитацией, то он и виду не подал, разве что слегка поднял рыжие косматые брови.

Реакцию на их появление — вернее отсутствие реакции — и обсуждали вполголоса между собой де Мариньи и Силберхатт в доме Аннахильд.

— Не понимаю, — начал де Мариньи, — я всегда представлял, что викинги — народ горячий и непостоянный. Такие бы извлекли множество толкований из чего угодно, тем более из нашего появления. И что мы видим? Вот они мы, пара карликов, прилетели чуть ли не на штуковине из «Тысячи и одной ночи». Их реакция — «посланники Итаквы», и все! Я уж не говорю о том, что ты отправил в нокаут сына их предводителя. Сдается мне, что после такого либо они нас где-нибудь подвесят за большие пальцы, либо мы захватим трон Тонйольфа, если он у него, конечно, есть!

Силберхатт кивнул:

— Да, мне это тоже очень странно, но чем больше я об этом думаю…

— Тем что?

— Ну, для начала, Анри, я думаю, что гости с неба не такая уж и редкость на Нуминосе. Итаква приходит и уходит довольно часто.

— Надеюсь, что не слишком часто, — с жаром вставил де Мариньи.

— Что у нас дальше? Аннахильд и ее галлюциногенный порошок, — продолжал Вождь, — вспомни, что Харальд тогда говорил. Если в каждом клане есть такие ведьмы и если они знают, где взять растения, или из чего они там эти порошки делают, то я не удивлюсь, что рядовой нуминосский викинг спишет подобные явления на действие порошка. А теперь представь, что нас действительно прислал сюда Итаква — что бы ты сделал, будь ты викингом?

— Я бы насторожился, стал бы думать, что да как.

Силберхатт кивнул:

— Ты бы — да, и, как видишь, они поступили более-менее так же. Кроме Харальда, но это просто тупой болван. Сдается мне, что он таким образом пытался самоутверждаться в отсутствие отца. Что же до самого предводителя — когда Тонйольф на меня смотрел, я понял по глазам, что его ограниченный ум занят другими вещами, а именно «большим тингом», на котором он побывал, и готовящимся рейдом на Гористый остров. И тут вдобавок ко всему Итаква посылает нас именно в его клан, и он теперь будет, готовясь к рейду, пахать как проклятый, несмотря даже на то, что мы ему вряд ли понравились, да еще и испугается, что придется держать ответ за неразумные действия своего сыночка.

— Думаю, что ты прав, — сказал на это де Мариньи, — но мы до сих пор не продвинулись в поисках Часов.

— Да, пока что нет, но стоп! Сюда идет Аннахильд, судя по всему, одна — слух еще никогда не подводил меня. А это — идеальный повод аккуратно выяснить положение дел и заодно попытаться разузнать насчет Часов. Посмотрим, что она нам скажет.

Бормотание ведьмы за стеной стало громче — она подошла к дому и расспрашивала сыновей, хорошо ли устроены гости. Те ответили ей вежливо, но уклончиво, и она разрешила им пойти в зал собраний, который, судя по всему, был у викингов не только тронным залом, но и своего рода распивочной. Затем Аннахильд вошла в дверь, аккуратно закрыв ее за собой. Склонив голову к плечу, она какое-то время прислушивалась, чтобы убедиться, что Эрик и Рори действительно ушли, как она им велела.

Убедившись, она повернулась к путешественникам и сказала:

— А теперь, гости дорогие, давайте по-честному.

— Ты о чем? — спросил де Мариньи, изо всех сил стараясь не измениться в лице.

— Игры кончились! — предупредила Аннахильд. — Я прекрасно знаю, что никакой Итаква вас не присылал. Я поняла это еще тогда, когда дотронулась до вас. — Она схватила их за руки. — Да! Да! Вот ты, — она уставилась на Силберхатта, — тебе ведомо прикосновение Итаквы, его красные глаза, его ледяное дыхание прямо в лицо, да! Но ты не из его людей. Он остудил твою кровь, что есть, то есть, но ты — свой собственный.

Ведьма повернулась к де Мариньи:

— Ну а ты тоже встречал Шагающего с Ветрами, но он не прикасался к тебе. Твоя кровь все еще теплая. Нет, вы не Дети Ветров… Но кто же вы тогда? Я даже не уверена, что вы с Нуминоса. Но если не с Нуминоса, то откуда?

Путешественники молча глянули друг на друга, и наконец Силберхатт проговорил:

— Что ж, Аннахильд, похоже, мы вынуждены тебе довериться. Мы вовсе не посланники Итаквы, и мы не с Нуминоса. Я Хэнк Силберхатт с Бореи, военный вождь Плато. Мои люди — заклятые враги Итаквы. А этого человека, — он положил руку на плечо де Мариньи, — зовут Анри-Лоран де Мариньи, и он с Материнского мира. Я тоже родился на Земле, но теперь считаю своим домом Борею.

Если при слове «Борея» глаза Аннахильд удивленно распахнулись, то, когда Силберхатт упомянул о Материнском мире, они чуть не вылезли из орбит.

— Люди с Земли здесь, на Нуминосе, — выдохнула она, — и не по воле Итаквы! Но как? Зачем?

— Как мы сюда попали — это потом, — сказал де Мариньи. — А здесь мы вот зачем — мы ищем… э-э-э… сундук.

— Сундук?

— Да, большой сундук, в который помещается человек. Вот такой формы, — носком ботинка он нарисовал на грязном полу что-то вроде пятиугольного контура гроба. — Это мой сундук, Итаква украл его у меня. Я хочу его вернуть.

Она горячо кивнула:

— Да, я кое-что знаю про твой сундук, только скажи мне, что же в нем такое лежит и что ты будешь с ним делать? Для чего нужен этот сундук?

— Это машина для путешествий между мирами, и еще на нем можно прыгать туда и сюда во времени, — ответил Силберхатт. — Мой друг летел на нем в Элизию, но как только он попал на Борею, Итаква утащил сундук.

— Элизия! — поразилась старуха.

— Элизия, это… — начал было де Мариньи.

Но Аннахильд тут же перебила его:

— Это дом Великих Старших Богов, я знаю, знаю! — Ее худые пальцы стиснули запястья путешественников, как стальные наручники. — Когда я только увидела, как вы летите со стороны моря, я решила, что кто-то засыпал мне глаза моим же порошком. А сейчас я вижу, — она изумленно покачала головой, — вы двое — истинное чудо!

— Аннахильд, — де Мариньи нетерпеливо взял ее за руки, — где Часы Времени — в смысле мой сундук? Я должен его найти.

Глаза колдуньи сузились, она пристально оглядела путешественников и ответила:

— Не бойся, ты все узнаешь про свой сундук… как только время придет. Но сперва вы двое должны кое-что для меня сделать.

— Викинги живут здесь несколько тысяч лет, — начала Аннахильд. — Я знаю это из старых книг, я умею их читать. Все записано в Двух Книгах: Книге Земли — Материнского мира, и в Книге Нуминоса. Предания сперва передавались от отца к сыну, но потом Итаква принес сюда тех, кто умел писать, и они стали писать эти предания в Две Книги.

Она закрыла глаза и, откинув голову назад, стала читать по памяти:

— Первых людей на Борею и Нуминос принес Итаква, и многие из них были Людьми Севера. Тогда еще не знали железных мечей, но потом Итаква принес из Материнского мира на Нуминос людей, у которых были железные мечи. И Шагающий с Ветрами сказал племенам, что он их бог и они должны ему поклоняться. В Норенштадте ему был построен алтарь в виде пирамиды, и он стоит там до сих пор.

И викинги на Нуминосе плодились и размножались, и племен было много, так как Великий Бог Итаква (упоминая Шагающего с Ветрами, она всегда вкладывала столько презрения, сколько могла) населил море рыбами большими и малыми, посадил на островах травы и расселил там зверей для пропитания и пользы викингов. Однако Итаква был холодным и жестоким богом, и время от времени он забирал самых красивых дочерей племен и улетал с ними за Великую Ледяную Стену. Иногда он возвращал их обратно — обмороженными и с помутившимся рассудком, — и редко когда они жили долго.

Некоторые из этих выживших женщин были на сносях, но в последний раз такое случалось очень давно. Сменялись целые поколения викингов, и Шагающий с Ветрами вновь и вновь пытался сделать какой-нибудь женщине ребенка. Отродья Итаквы появлялись на свет уродами или чудовищами, все они умерли, кроме одного случая, описанного в Книгах. Этот ребенок был сущим воплощением зла — черным вампиром, что сосал из материнской груди кровь вместо молока, и вождь племени отнял его у матери и сжег.

И когда Итаква снова вернулся и жрецы рассказали ему, что произошло, он убил всех людей того племени, его гнев был страшен, по всему Нуминосу бушевали ужасные шторма!

И вот племена поняли, что Бог Штормов сам убьет своего ребенка, где увидит, ведь он мечтал о красивом ребенке, похожем на человека… зачем же еще ему похищать лучших девушек из племен? Злодеяниям Итаквы не было конца, его появления боялись все, а когда он уходил, большая часть людей радовалась — по секрету, конечно, чтобы не прослышали его жрецы, и в итоге все племена встали против своего бога и бросили ему вызов.

Родители начали прятать своих дочерей, тем более красивых, лишь только узнавали, что на Нуминос вот-вот нагрянет Итаква, шагая с ветрами, и даже его жрецы с холодными сердцами, даже они оставили ревностное служение своему хозяину и стали порой в его отсутствие устраивать необычные катастрофы и смертельные неудачи. Но под конец Бог Штормов узнал, что народ поднялся против него, и страшно разгневался!

Он стал натравливать племена друг на друга, пока весь Нуминос не заполыхал от края и до края, и огонь горящих деревень был жарче лавы, что кипит на Огненных островах. И когда племена Нуминоса уменьшились в десять раз, Шагающий с Ветрами стоял в небесах и хохотал. А отсмеявшись, он метнул пучок молний и послал свои ветры дуть над изуродованной землей, и ветры дули так, что сам океан вышел из берегов, чтобы смыть с островов все, что на них есть!

Вот так весь Нуминос склонился перед ним, и выжившие принесли ему клятву на верность, чтобы он не уничтожил всех викингов навсегда…

Аннахильд остановилась и перевела дыхание.

— Все это, — продолжала она, — записано в Книгах. Дальше там написано, что Итаква посмотрел на Нуминос и увидел, что племена сделались ему покорны. И тогда он принес других людей — не викингов, но похожих. Крепких мужчин и женщин с Материнского мира, у них было другое оружие, и язык, и культура. Похоже на то, что Шагающий с Ветрами хотел влить в свои племена свежую кровь, чтобы получить женщину, которая ему нужна, — красивую, сильную, способную зачать от него долгожданного ребенка и выносить его.

Путешественники ждали, пока она снова заговорит, но, похоже, эта история закончилась. Наконец Силберхатт спросил:

— Ну, и добился ли он своего? Зная Армандру, которая ни за что не подчинится отцовской воле, думаю, что нет.

— Нет, не добился, — с довольным видом покачала головой колдунья, — хоть и пытался. Он придумал закон, чтобы самые красивые и сильные юноши из кланов — к тому времени племена стали называть кланами — брали себе в жены только самых красивых девушек, чтобы их потомство тоже было сильным и красивым, чтобы девушки радовали взор Итаквы. И через одиннадцать поколений на одном острове — самом зеленом и цветущем — возник клан избранных людей. Итаква смотрел с неба на юных дев этого удивительного клана, и мучительная похоть одолевала его, однако он решил потерпеть еще одиннадцать поколений. К тому времени на острове было две пары, чья красота и совершенство были просто удивительными даже на фоне всего остального клана, где и последняя дурнушка была красавицей. И каждая женщина в этой паре была беременна. Величайшие провидцы того времени осмотрели их и сказали, что родятся дочки.

И вот Итаква снова пришел на Нуминос и сразу отправился на прекрасный остров. Там он отобрал нескольких старейшин и велел им прислуживать матерям его будущих невест, чтобы они не знали ни в чем нужды. А когда он это сделал, он уничтожил весь остальной клан — и мужей, и жен, и малых детей!

Убил он их без всякой причины, но вся его затея оказалась пшиком. Люди с того острова часто женились на двоюродных сестрах, в течение двух и двенадцати поколений, и сперва от этого лишь время от времени рождались прекрасные идиоты. Но тут бояться было нечего — этих детишек люди клана тайно уничтожали, но в этот раз…

Дети этих двух несчастных женщин, обе девочки, да, как и было предсказано, оказались не только безумными, но еще и уродливыми! Вот так вот одним ударом были разрушены все планы Итаквы, и я уверена, что удар этот направили чистые боги нашей старой Земли. И он увидел, чем обернулась его мечта, и ушел с Нуминоса, и очень долго не возвращался. Пока его не было, люди подумали, что он ушел навеки, и те, кто помнил старинные предания, начали поклоняться нашим старым богам, каким мы приносили жертвы в Материнском мире. Но тут Шагающий с Ветрами вернулся, и вновь установилось его жуткое иго.

Он прекратил служение богам Земли, перебил их жрецов и снова принялся похищать и насиловать самых прекрасных девушек — вновь и вновь пытался он сделать человеческого ребенка. И так длилось столетиями, но вот шестьдесят три года назад… — Она снова остановилась перевести дыхание.

— Шестьдесят три года тому назад, — подсказал ей де Мариньи. — Что же тогда произошло?

— Да, кое-что произошло: он притащил на Нуминос маленький кораблик из Материнского мира, и на этом кораблике были муж, жена, их двое сильных сыновей и дочка лет двенадцати. Это были первые люди с Земли на Нуминосе за пятьсот с лишним лет. Женщина была красивой, несмотря на то, что ее юность осталась позади, муж ее тоже был красивым, сыновья росли умными и крепкими, а дочка была просто очаровательной.

Их поместили сюда, тогда кланом правил дед Тонйольфа, и через несколько лет их дочь вышла замуж за хорошего парнишку из клана. У них родились две маленькие девочки, одной из которых была я.

— Ты? — Заинтригованный историей Силберхатт уставился на нее.

— А, я знаю, о чем ты подумал, — воскликнула колдунья. — Тебе интересно, как у таких замечательных родителей родилась такая уродина. Так позволь сказать тебе, что я была хорошенькой девушкой, и даже сейчас у меня осталась былая красота под коркой страданий, грязи и прожитых лет. Но люди зовут меня старой чумой — так меня знают в нашем клане, так я и живу с тех пор, как… — Внезапно она замолчала.

— Продолжай, Аннахильд, — снова поторопил де Мариньи.

— Да что-то я слегка запуталась, стала про себя рассказывать, — ответила она. — Давай уж буду рассказывать по порядку.

Я вошла в возраст, и меня взял за себя Хэмиш Могучий. Он дал мне двоих замечательных послушных сыновей, лишь они моя опора с тех пор, как Хэмиш погиб шесть лет назад. А мою сестру звали Мойра, она была само совершенство — и прекрасна, и добра. Ни у кого не было такого доброго сердца, и если бы Итаква видел ее в пору, когда она вошла в возраст, он бы ее обязательно утащил. Но он тогда приходил редко и в основном в Норенштадт, где сидел на своей тронной пирамиде, и оттого он, к счастью, не заметил Мойру.

И вот она тоже вышла замуж за доброго и благородного человека из клана, он умел читать и писать, его научили мои дед с бабкой, которых Итаква принес на Нуминос вместе с их судном, да. Но до сорока лет Мойра не беременела, а потом у них родилась Морин, очаровательная малышка, она вся сияла, как жемчужинка. Да-да, малышка Морин, Морин Улыбчивая, ее ручки и ножки были как у людей Земли — маленькие, не то что длиннющие грабли нуминосцев. И вот, когда ей исполнилось пять лет, Итаква увидел ее.

Девочка всего пяти лет, а уже красивая, как цветок. Свежая, как весенняя трава в полях, вылитая мать, она была отрадой для родителей, радостью всего клана, розой в саду сердца Тонйольфа-старшего. Да, отец нынешнего вождя настолько полюбил ребенка, что велел построить для ее семьи дом рядом со своим, чтобы смотреть на ее детские игры и смеяться, когда она смеется, а тогда она смеялась часто.

И вот пришел Итаква, увидел, как она играет, и поднял ее в небеса. Утащил малютку в облака своей здоровенной лапищей и любопытно разглядывал ее своими красными горящими глазами. Другие дети давно бы уж стали кричать, вырываться, сучить ножонками, а эта — воистину дитя радости — лишь смеялась, тыкала ручкой на черную кляксу, что у него вместо головы, и щекотала его когти! И Шагающий с Ветрами — безжалостная гадина с черной душой, — похоже, не столько держал Морин в кулаке, сколько сам попался в ее крохотный кулачок.

Наконец он опустил ее на землю возле дома и сам долго стоял в небе над деревней. Стоял и смотрел, как Морин играет возле дома и машет ему ручонкой, и в его горящих глазах засветилась какая-то странная очарованность.

Родители девочки, не в силах вынести эту пытку, выбежали во двор, схватили Морин и унесли в дом, а Итаква над домом пошевельнулся, будто проснувшись, и ушел по небу в Норенштадт. А когда шел, все время оглядывался…

Прошло не так уж много времени с тех пор, и из Норенштадта притащились верхом на яках двое жрецов, а с ними дружина викингов под командованием самого Лейфа Дуглассона. Они пошли в дом моей сестры Мойры и сказали, что хотят видеть девочку, и сперва показалось, что они намерены украсть малютку Морин. Однако же нет — Итаква велел им просто посмотреть на ребенка. Потом они говорили с сестрой и с ее мужем, и с Тонйольфом тоже, да — предлагали выделить людей охранять девочку и всю ее семью, если будет нужно.

Потом жрецы сказали Тонйольфу, что его клан теперь выделен особой милостью среди всех кланов викингов, ибо Великий Бог Итаква считает, что люди Тонйольфа чисты сердцем и радуют его, а особенно маленькая Морин, которая в свое время станет шагать вместе с ним по ветрам, что дуют между мирами!

Услышав это, родители Морин и старый Тонйольф многозначительно посмотрели друг на друга и не стали возражать против этого плана, ибо ничего не могли сделать, по крайней мере тогда, а ночью был праздник, много было выпито и много было произнесено молитв, чтобы умилостивить и успокоить Итакву. На следующий день Лейф Дуглассон велел Тонйольфу хорошо заботиться о маленькой Морин: все уже поняли, что Шагающий с Ветрами будет снова и снова возвращаться в клан Тонйольфа и смотреть, как Морин растет, и если что-то случится, то плохо придется всем.

Жрецы поговорили с сестрой и ее мужем и объяснили, что будет очень хорошо, если девочка вырастет невинной, а еще они предупредили всех людей клана, чтобы их сыновья и смотреть не смели на Морин, когда она войдет в возраст. Ну и напоследок, перед тем как высоким гостям убраться к себе в Норенштадт, жрецы сказали, что, будь их воля, они бы забрали Морин с собой, но Итаква лично сказал им, что из-за ее природных наклонностей он разрешает ей расти среди семьи и клана.

И когда сестра поняла, что придет время им с дочерью расставаться, как же она плакала! Она рыдала, и ее муж просто обезумел от горя, от гнева и оттого, что ничего нельзя поделать. Даже старый вождь лил слезы, когда думал о неизбежной доле малышки Морин. Весь клан, кроме разве что горстки молодых дурней да ревнивых баб, надолго опечалился, будто бы умер великий король или будто каждая семья в одночасье потеряла ребенка. Только сама Морин, чистая душа, смеялась, как прежде, — ведь ей и шести лет не было и она пока еще ничего не понимала.

Ну а со мной было вот что: я так сильно переживала, что порой думала, что малость свихнулась. Когда на меня находили припадки безумия, я видела странные вещи и изрекала невнятные предупреждения и пророчества. Время шло, а я чувствовала приближение ужасной беды, хотя что за беда, никак не могла понять — это постоянно ускользало от меня, и я специально начала вести себя перед кланом как ясновидящая, и даже мой бедный муж и сыновья не могли понять, что я лишь притворяюсь. Хотя на самом деле я притворялась, да не совсем — надвигающийся ужас был для меня вполне реален, и я искала путей избежать его. И я нашла, что надо делать — создать себе образ колдуньи и провидицы и снискать поддержку в народе.

И я стала учить чары и заклинания, стала варить усиливающие ясновидение зелья, собирать вызывающую безумие пыльцу диковинных ядовитых трав. Родители мои были из Материнского мира, и они не только научили меня всему, но и передали мне свою огромную мудрость и еще большую любознательность. Я отправилась в Норенштадт и научилась читать старые книги. Так я узнала легенды о появлении викингов на Нуминосе. Вот таким образом Аннахильд сделалась ведьмой.

Пока я готовилась к предстоящей беде — а я уже знала, что беда вот-вот случится и что связана она с Итаквой и его желанием унести Морин из клана, когда она созреет, — прошло семь лет, я и не заметила как. За эти семь лет Итаква приходил только один раз, когда Морин шел девятый год. И за эти годы она стала еще добрее. Еще бы — ведь ее любил весь клан, и даже дикие звери в полях и птицы в небесах любили ее. Она никогда не делала зла никому и ничему и в ответ не видела зла, она даже не знала, что такое страх… Ну, и это было к лучшему.

Ведь вы только представьте себе этот ужас, сходящий с неба на Нуминос! Разум Итаквы наполнен нечеловеческими мыслями, но одну его мысль без труда поймет любой мужик. Да, если слово «похоть» знакомо любому мужику, то что ж говорить об Итакве? Похоть сжирает его с начала времен, и когда его горящие глаза туманятся, то именно похоть разгорается в его черном сердце! Но маленькая Морин этого не знала, она видела лишь огромное существо, о котором ее родители и другие люди из клана говорили дрожащим шепотом, человекообразную фигуру в небесах, которая порой опускала руку — тихонько, как лист падает на землю, чтобы поднять Морин в небеса, откуда она, невинная душа, смотрела сверху на Нуминос, будто какая-нибудь королева облаков. Да она потом и станет королевой облаков, если все будет по-Итаквиному. А кто скажет ему «нет»?

Похоже, он увлекся Морин еще больше и летал с ней по всему Нуминосу, показывал ей все места, даже ледяные земли за темным горизонтом. Да, и он не причинял ей вреда — когда он возвращал ее домой, она была теплая, а он улыбался, если только про такого злодея можно так сказать! Улыбался клану старого Тонйольфа, и на островах от этого после его ухода была хорошая погода, земля приносила обильные плоды, и хорошей была охота.

Но через три года он, конечно же, вернулся…

Был тогда в клане один парень по имени Гарвен Красивый. Он заглядывался на Морин, в таком возрасте парни часто заглядываются на девушек. Все шло к тому — Гарвен был хорошим, почтительным сыном, а роза Морин еще не распустилась. Однако это была полудетская влюбленность, и когда у них выдавалось время, они встречались где-то в полях в своем секретном месте. Гарвен хоть и был почтительным сыном, но в этот раз ослушался родителей, и Морин тоже. При иных обстоятельствах они бы скоро стали мужем и женой, но, увы, обстоятельства были совсем другими.

Когда Итаква снова пришел, Морин в деревне не было. Возвращения Шагающего с Ветрами никто не ожидал, как и злых ветров и темных грозовых туч, что он с собой принес. Он пришел, полный подозрений, и, не найдя Морин, расстроился. Трусливые люди клана бегали туда-сюда в поисках девушки, которая одна была способна успокоить Итакву, но так ее и не нашли. Ну и того парнишку, Гарвена, конечно, тоже.

А когда гнев Итаквы перешел в бешенство, появилась и невинная парочка рука об руку. Они шли по горной тропинке, возвращались после прогулки в полях. И тут Итаква их увидел…

Хоть они были всего лишь дети, чистые, как только выпавший снег, Итаква отреагировал, как потерявший голову от бешенства обманутый муж. В безумной ревности он захрустел молниями, что играли над его головой, и не было бы ничего удивительного, если бы его глазищи вспыхнули ярко-зеленым вместо обычного кроваво-красного пламени. Он схватил детей, поднял к своему лицу и на мгновение уставился на них. В этот миг все замерло, даже облака застыли на небе и ветер стих, а потом…

Прямо на глазах Морин он смял в кулаке молодого Гарвена — медленно, не торопясь, выдавил ему кишки и превратил мальчишку в кровавую кашу, и скинул то, что осталось от парня, с огромной высоты на песчаный берег возле деревни! Морин кричала не переставая, а он сорвал с нее одежду и придирчиво осмотрел, однако не нашел ничего, порочащего ее, ничто не указывало, что она уже не ребенок, ничто не сорвало его злобные планы. Высоко в небе он удовлетворенно покачал своей огромной черной башкой, но этого ему было мало — он хотел убедиться, что люди Тонйольфа понимают его веления и что они будут впредь повиноваться ему еще сильнее. А с кого лучше начать, как не с самого Тонйольфа, который, в конце концов, отвечает за весь клан?

Но что толку перечислять все Итаквины злодеяния? Список их длинный, как его жизнь, начало его скрыто в густом тумане времени, а конца, похоже, и вовсе нет. Обойдемся тем, что он убил всю семью старого Тонйольфа (кроме третьего вождя в роду, нынешнего Тонйольфа Рыжего, который со своим старшим сыном Харальдом был тогда на охоте) и еще убил отца маленькой Морин… Ох, да всех он убил, до кого дотянулся своими погаными черными ручищами! И моего мужа тоже. Ох, дураком был Хэмиш.

Однако каким храбрым дураком! Почему храбрым? Да потому, что, когда он увидел эту массовую казнь, он побежал к Итакве, размахивая мечом и вызывая его на бой, а тот стоял в небе с окровавленными руками и ярился! Я-то думаю, что у мужа помутился рассудок или он перепил — не помню уже. Но что б там ни было, он показал себя храбрецом. Само собой, Итаква убил его.

Немного помолчав, Аннахильд продолжала:

— Итаква собрал снег из туч, скатал в огромные комья и заморозил в ладонях, а потом стал швырять их на деревню. Треть жителей была убита, треть домов разрушена, и все это видела малютка Морин. Она перестала кричать, лишь глядела вниз со своего ненадежного насеста на выгнутом плече Итаквы, и ее раньше невинные глаза расширились от ужаса и отвращения.

Наконец он отпустил девочку — уже не так бережно, как раньше, а просто швырнул ее, совсем голую, в гальку на берегу и ушел в низком небе куда-то в сторону Норенштадта. Потом… это не рассказать словами — всю боль и отчаяние, что оставил после себя Итаква. А в скором времени, как раз в самый скорбный и горестный час, вновь пожаловали из Норенштадта те же жрецы, что и семь лет назад.

В этот раз Лейфа Дуглассона с ними не было — он был тяжело болен. Удивительно, как он выжил, ведь Итаква наказал за происшедшее и его — чуть не оторвал ему левую руку! Жрецы были злы — они жестоко подгоняли своих яков и уже не говорили никаких лживых хвалебных речей клану Тонйольфа и нашему новому вождю.

Однако с тех пор, как Итаква ушел, я не сидела без дела. Шагающий с Ветрами разрушил дом Морин и ее матери, и разум моей бедной сестры он тоже разрушил, поэтому я взяла их обеих к себе: хоть я и потеряла мужа, но я знала, что такое может случиться, и оттого достаточно быстро пришла в себя. Еще я знала, что жрецы Итаквы вот-вот появятся и утащат Морин к себе в Норенштадт. И я, Аннахильд, приняла твердое решение: черный Бог Ужаса отнял у клана уже слишком много, и больше он не получит ничего! Я долго учила девочку, как вести себя, пока она не затвердила мой урок полностью.

И вот, когда жрецы пришли и потащили ее, она тут же вырвалась от них, указала на того, кто хватал ее, и закричала: «Когда мой повелитель вернется, я скажу ему, что ты пытался заполучить меня против моей воли, а еще я попрошу у него твою голову, чтобы с ней играть!»

«А про тебя, — повернулась она к другому жрецу, — я скажу, что ты злоумышлял против повелителя, хотел ослепить его и отправить покалеченного навеки бродить меж звезд!»

Жрецы упали перед ней на колени, вскричав: «Не надо, госпожа, молим тебя! Это же не так, ты же знаешь».

«А когда я ему скажу — все будет именно так, — отвечала она. — И если вы заберете меня из клана, я непременно все расскажу. А теперь — вон отсюда!» И она топнула ногой.

Теперь жрецы и носа не покажут из Норенштадта, даже по велению Итаквы, потому что тогда они сами решили, что девочке будет лучше под замком и под их присмотром, то есть пошли против собственного бога, и лучше не гневить его дальнейшим неповиновением, тем более весь их хитрый план сорвался. Поэтому они поспешили со всех ног обратно, и больше с тех пор клан не беспокоили…

Может, после победы над так называемыми жрецами Итаквы я возгордилась, а может, и нет, но я стала думать о будущем Морин и об ее безопасности. Она — моя кровиночка, и она не будет вынашивать для Итаквы ребенка, с которым тот будет шагать по небу, рассеивая семя по вселенной. Нет, нет и еще раз нет!

Я решила тайно переправить Морин на Гористый остров: это единственное на весь Нуминос место, где она могла бы быть в безопасности и где Итаква не сможет ее достать. Так что она сейчас там, и именно там вы выполните свою часть моего плана.

— Ого… И как местоположение Морин касается нас? — спросил Силберхатт.

— Без нее вы никогда не найдете, чего ищете, — отвечала она. — Вы встретитесь с ней на Гористом острове, и ты, — она взяла де Мариньи за руку, — скорее всего, влюбишься в нее, по-другому быть не может. Сперва я думала, что вы останетесь здесь и будете защищать ее, ведь Итаква не оставит попыток ее достать, но теперь я знаю про ваш сундук, который летает между мирами.

— А дальше? — спросил де Мариньи.

Ведьма покачала головой, явно призадумавшись, как быть.

— Ладно, — наконец сказала она, — сделаем так: я дам вам с собой письмо. Прочесть его вы не сможете, зато Морин сумеет. В письме сказано…

— Где нам найти Часы Времени, — закончил за нее де Мариньи.

— Именно! — ответила она. И звонко, от всей души рассмеялась, без малейшего следа своей показной эксцентричности. Наконец-то путешественники увидели, что она не просто колдунья и пророчица, но еще и обычная человеческая женщина, причем умная, и они восхитились ее умом.

— Аннахильд, то, что ты нам рассказала, это очень интересно, — сказал Силберхатт, — но все равно остались неясности, а от них может зависеть очень многое.

— Так спрашивай, — ответила она.

— Во-первых, ты говорила, что Морин была теплой после того, как Итаква брал ее в руки. Что ты имела в виду?

— То, что сказала. Она оставалась теплой и по сей день осталась, как будто Итаква никогда не прикасался к ней. Понятно? Вот, смотри, — она взяла Вождя за руку, — тебе явно знакомо прикосновение Итаквы, потому что ты холодный. А вот он, — она взяла руку де Мариньи, — он теплый, а это значит, что его знакомство с Шагающим с Ветрами было очень кратким или он был чем-то защищен.

— Все правильно, — согласился де Мариньи, — есть распространенное мнение, что физический контакт с Итаквой или продолжительное нахождение рядом с ним приведет к перманентному понижению температуры тела, а также к необъяснимой стойкости к морозам. Но при этом ты говоришь, что Морин…

— Да-да, Морин теплая. Итаква не остудил ее кровь, она осталась какой была. Может быть, это из-за его планов и он хотел, чтобы она вошла в возраст, будучи полностью нормальной, но я не знаю.

— Не понимаю, — покачал головой де Мариньи. — Я думал, что у всех людей на Нуминосе измененный метаболизм, как и у жителей Бореи.

— Не у всех, Анри, — возразил Вождь. — Мутации, вызванные Шагающим с Ветрами, время от времени гаснут. Среди жителей плато на Борее тоже есть несколько «теплых».

— Да, и у нас на Нуминосе тоже, — согласилась Аннахильд. — И больше всего их на Гористом острове.

— А вот и второй вопрос, — сказал Силберхатт. — Где этот самый Гористый остров и как так получилось, что он не подчиняется Итакве?

Аннахильд ответила тихим-тихим шепотом:

— Ответ кроется в самой форме острова. Видишь ли, существует один символ, которого Итаква на дух не переносит. На Нуминосе этот символ повсюду запрещен, его даже нельзя именовать, и со временем название забылось. Но мне-то этот символ знаком и древнее запретное слово тоже. Говорю его я, правда, только про себя, однако…

Внезапно глаза ее расширились, она чуть не задохнулась от ужаса, отпрянув от де Мариньи, потому что он нарисовал на грязном полу носком ботинка новую фигуру. Пятиконечную звезду!

— Ты имеешь в виду, что остров Гористый имеет форму звезды? — спросил он.

— Он нарисовал знак, — прошептала Аннахильд, указав на звезду, — и назвал его!

Силберхатт тоже отпрянул от запретного знака, но тут же подался вперед и с гримасой затер рисунок подошвой унта.

— Мой друг прав, Аннахильд? — спросил он.

— Само собой, — кивнула она. — На Нуминосе сотни островов, но лишь Гористый защищен от гнева Итаквы — из-за своей формы. Он попросту не переносит этот знак.

— Это мы как раз быстро поняли, — отвечал Силберхатт. — Но объясни мне вот что: если большинство здешних жителей изменились от присутствия Итаквы и так же, как он, страшатся этого символа, почему же Гористый остров для них не смертелен? Как можно прятаться в таком опасном месте?

— Все зависит от того, насколько часто ты общаешься с Итаквой, — объяснила ведьма. — Его жрецы, скажем, не могут на этот остров даже ногу поставить, а уж тем более там жить. Но теплые, как Анри и как Морин, и те, кто сбежал туда давным-давно и не встречался с Шагающим с Ветрами, — тем на острове нормально.

Вождь нахмурился, однако смолчал.

— Мой друг тревожится о том, что может произойти на Гористом острове с ним, — объяснил де Мариньи. — Ему приходилось много раз так или иначе пересекаться с Итаквой.

Аннахильд задумчиво посмотрела на Силберхатта и пожала плечами:

— Не могу сказать. Не знаю. Поживем — увидим…

Тут Вождь поднял голову, и печаль покинула его лицо. С грустной усмешкой он сказал:

— Ладно, есть у меня свой способ решения проблемы, и покончим с этим. В свое время мы на Борее превратили весь верх плато в огромную звезду. Так что беспокоиться особо нечего, и я согласен с Аннахильд: поживем — увидим. — Он взглянул на ведьму. — Но как же мы будем искать Гористый остров? Ты подскажешь нам?

— Нет, — помотала головой она, — сами вы туда не пойдете. Вы поплывете на длинных кораблях Тонйольфа.

— На длинных кораблях? — мрачно переспросил де Мариньи. — Но ты вроде же говорила, что у всего клана кровь холодная?

— Нет, нет, — повторила она. — Был в свое время подобный план, но от него отказались.

— Но почему?

— Потому, что когда три года назад Итаква пришел на Нуминос и увидел, что Морин сбежала, он сказал жрецам в Норенштадте, что намерен в скором времени послать всех викингов на Гористый остров, чтобы убили всех, кроме девочки, а значит — бежать туда сейчас равносильно самоубийству. На большом тинге, с которого Тонйольф только что вернулся, планы Итаквы только подтвердились — викинги выступят. Однако… — Не договорив, она замолчала.

— Продолжай, Аннахильд, — поторопил Силберхатт.

— Вы окажетесь там раньше, чем полчища викингов. Я убедила Тонйольфа, что вы пришли для того, чтобы под вашим предводительством клан первым штурмовал остров, так что вам не придется ждать основной атаки Лейфа Дуглассона, ни тем более участвовать в ней. К тому же, что немаловажно для Тонйольфа, клан, который первым вытащит Морин с Гористого острова, заслужит милость Итаквы. Так что я убила двух зайцев — и объяснила, зачем вы здесь, и точно убедилась, что вы попадете на остров до прибытия основной части викингов.

Рослый техасец снова нахмурился.

— Слушай, а разве мы своим ходом не прилетим быстрее? — спросил он.

— Скорее всего да, — ответила она, — если бы знали, куда лететь. Но вот этого я вам сказать не могу. Где находится Гористый остров, знают только капитаны кораблей, но — кроме горстки беженцев от Итаквы — они боятся туда ездить.

— Когда отплывают длинные корабли? — спросил де Мариньи.

— Люди уже готовятся, — ответила колдунья, — а корабли поставят паруса в следующий Темночас.

— Темночас? — переспросил Силберхатт.

— Так называется время, когда Борея закрывает больше половины солнца. Солнце всегда висит чуть позади Бореи, а когда они заходят друга за друга и двух третей солнечного диска не видно, это называется Темночас. И есть еще Светлочас — когда диск Бореи почти не закрывает солнца. Сутки на Нуминосе длятся от Светлочаса до Светлочаса, а в старых книгах написано, что сотня с чем-то таких дней равна году в Материнском мире.

Слово взял де Мариньи:

— Я немного знаю астрономию, физику и еще кое-какие естественные науки. Так вот — по всем земным физическим законам существование такой планетной системы невозможно. — Увидев, что Силберхатт открыл было рот, чтобы выразить свой обычный протест, он добавил: — Ну да, я знаю, что мы вовсе не на Земле, и даже не в той вселенной, где родились, но это все равно уму непостижимо, такого не может быть!

— Как видишь, может, — задумчиво ответил Силберхатт. — И то, что нам рассказала Аннахильд, кое-что объясняет. Борея и ее луны, если это действительно луны, а не парочка малых планет, занимают фиксированную позицию на слегка изогнутой линии, на внутреннем конце которой находится здешнее солнце. Именно поэтому, если смотреть с Бореи, луны всегда в состоянии частичного затмения. А наше плато, скорее всего, лежит достаточно далеко от борейского экватора, солнца не видать за окружностью планеты, оттого на плато все время полусвет. Когда луны заходят в тень Бореи, то на самой Борее мы наблюдаем фальшивый рассвет: планета становится ближе к солнцу, и такое впечатление, будто оно вот-вот взойдет. Ну а когда солнечный свет падает на луны, он отражается от них на Борею, и мы имеем все тот же полусвет. Если бы я лучше знал астрономию, уже давно бы догадался, что обязательно должно быть солнце. Ведь луны регулярно уходят в тень Бореи!

— Но ведь ты же все время догадывался о чем-то подобном, — сказал де Мариньи.

— Да, догадывался. И я думал, что если смогу со своей экспедицией выйти из сумрачной зоны, то увижу свой первый рассвет на Борее! — Он на секунду замолчал, лицо его стало серьезным. — Однако сейчас нас куда более интересует наступающий Темночас, нежели все рассветы будущего.

— Именно, — согласился де Мариньи. Повернувшись к Аннахильд, он спросил: — Итак, в Темночас мы поплывем к Гористому острову, а там мы найдем Морин. И она прочтет нам твое письмо, в котором сказано, где найти Часы Времени. А что потом?

Она пожала плечами:

— Это мне неизвестно. Однако Морин не должно быть причинено никакого вреда и она не должна сюда вернуться, ибо здесь Итаква ее поймает. А она уже вошла в возраст, и он не будет колебаться…

— Кстати, про Морин, — вставил де Мариньи. — Мне до сих пор не понятны два момента: один про нее и один про Итакву.

— Говори, — кивнула ведьма, — только быстрее, мне еще надо отчитаться перед Тонйольфом. Потом будет гулянка с пьянкой, потом все лягут спать и вы тоже — вам понадобятся силы, а как наступит Темночас, вас разбудят.

— Два вопроса, и все. Ты говорила, что все в клане любили Морин, так как же получилось, что теперь клан против нее? И почему Итаква не устроил вам страшную месть, когда узнал, что девушка убежала от него? За такое он перебил бы весь клан, сдается мне.

— Это было три или четыре года тому назад, — ответила она, — и когда Итаква тогда приходил на Нуминос, у него были заботы поважнее. Я как раз была в Норенштадте, читала книги, и я его видела. Я уверена, что он был ранен!

— Ранен?

— Да, потому как сидел на своей пирамиде, раскачивался туда-сюда, словно от боли, и зажимал лапой глаз. А из глаза стекал алый огонь, будто капли его дурной крови!

При каждом ее слове Вождь кивал, а потом сказал без всякой гордости и без ложной скромности:

— Это сделал я. Когда люди Итаквы на воздушных змеях напали на плато сверху, я ударил его в глаз копьем с наконечником из звездного камня.

— Твоя работа? — изумилась Аннахильд. — Ты достал его? Простой человек против Шагающего с Ветрами?

На миг она онемела, а потом восхищенно рассмеялась:

— Ну разве я не говорила, что ты похож на моего Хэмиша?

Техасец снова кивнул:

— Да, говорила, но мое оружие было несравненно сильнее, чем любой меч, Аннахильд. Твой Хэмиш был героем, а я просто перепугался. Ну ладно, ты нам собиралась рассказать, почему весь клан отвернулся от Морин. Так как же это случилось?

Ведьма с безразличным видом повела плечами и вздохнула:

— Завистники найдутся всегда и везде. После того как Итаква увидел Морин и Гарвена вместе, он разрушил деревню и чуть не уничтожил весь клан, а теперь, когда Морин сбежала, все знают, что рано или поздно Итаква опять устроит показательную казнь, но уже куда более страшную. — Она снова пожала плечами. — Да, почти все в клане любили Морин, но в каждой семье есть и свои дети, и родители за них беспокоятся. С тех пор как я отослала девчонку на Гористый, прошло четыре года — людям клана этого времени оказалось больше чем достаточно, чтобы переложить всю вину с больной головы на здоровую. Они забыли, что если и стоит кого винить во всех бедах, так это того, кто шагает по небесам. Но кто я такая, чтобы их судить? А сейчас, когда появились вы, они изо всех сил уцепятся за возможность оправдаться в глазах Итаквы. Нет, я наших вовсе не виню — мне их просто жаль.

Она помолчала, о чем-то задумавшись, а потом сказала куда более теплым тоном:

— Ладно, мне сейчас разговаривать с Тонйольфом, и мы с вами вряд ли увидимся до Темночаса, поэтому я вам сейчас кое-что дам.

Ведьма достала из потайных карманов в глубине своих лохмотьев два маленьких кожаных мешочка.

— Этот — тебе. — Она протянула мешочек де Мариньи. — Порошок из трав и солей. Если взять их по отдельности, толку не будет, но я смешала из них мощное средство. Принимай аккуратно и по чуть-чуть.

— Что он делает? — спросил де Мариньи, взвешивая мешочек в ладони. — И почему ты дала его только мне, а как же Вождь?

— Ему такое незачем, — ответила она. — Твой друг чувствует только совсем уж неимоверный холод. Ну а ты у нас теплый — и этот порошок сохранит твое тепло, и холод не убьет тебя.

Силберхатт посмотрел на второй мешочек.

— А там что? — спросил он.

Колдунья ласково улыбнулась:

— А там — чуточка магии в дополнение к той, что у вас уже есть. Никто на Нуминосе не сделает порошок грез лучше, чем ведьма Аннахильд. С таким порошком не надо спать, чтобы увидеть сон, — просто сыпаните его в лицо тому, кого захотите одурачить или испугать. Вот, смотрите!

Она открыла мешочек, высыпала на ладонь щепотку синего порошка и сдула его им в лицо так быстро, что они не успели отвернуться. Порошок попал на губы, глаза и ноздри путешественников.

И тут…

Силберхатт пошатнулся, будто его ударили кувалдой, и бросился к стене, уклоняясь от бесчисленных топоров, летевших в него со всех сторон. Он извивался, делал обманные выпады и размахивал руками так, что они слились в размытое пятно. Ну а под ногами де Мариньи в это время разверзлась черная пропасть, на дне ее блестели острия шипов, которые неминуемо вонзились бы в него при падении. Он в испуге отскочил назад, но зацепился ногой за лавку и… резко сел на грязный пол хижины.

Для обоих путешественников все происходящее было настолько реальным, что когда в следующую секунду вызванные порошком видения кончились и вместо неведомого мира ужасов они оказались в хижине и увидели смеющуюся хозяйку, то их изумлению не было предела.

Аннахильд, не дав им ничего сказать, крепко взяла их за руки в знак того, что реальность вернулась, и взглянула яркими глазами в их испуганные лица. Удовлетворившись увиденным, она кивнула.

— Хорошо работает, да?

Не став ждать ответа, она продолжала:

— Свобода деревни в ваших руках. Только больше никаких вопросов, особенно местным — раз уж вас приняли за колдунов и ясновидящих, то чем дольше люди будут так думать, тем лучше.

И с этими словами она открыла дверь и вышла наружу.

— Жалко, — выдавил из себя де Мариньи, когда дверь закрылась.

— Чего жалко? — повернулся к нему Вождь, он уже полностью пришел в себя после порошка.

— Я хотел спросить про летучих мышей. Помнишь, когда она только встретила нас на берегу, она что-то про них говорила? Про них и про Гористый остров? Она тогда назвала его «остров летучих мышей» и еще потом сказала «в тумане хлопают крылья летучих мышей, кровь, ужас, дует великий ветер», что-то вроде того.

— Да, помню, — глубокомысленно кивнул Вождь. — Ну, может, еще получится с ней поговорить. Заодно и за «чуточку магии» спасибо скажем.

Темночас…

В Темночас с моря пришел холодный серый туман, и угрюмые лица людей, садящихся в длинные корабли, сделались в нем похожи на морды неведомых чудовищ. Кожаные и металлические шлемы влажно блестели от сырости, отсыревшие меха липли к мускулистым рукам и спинам. Туман как будто осел на всем противной лоснящейся пленкой, и деревянные настилы кораблей сделались от этого скользкими.

Воздух делался все холоднее и холоднее, пока температура не остановилась чуть выше точки замерзания воды, даже океан, как правило, чуть теплый из-за подводной вулканической активности, стал более холодным, чем обычно. Все очертания стали мягкими и расплывчатыми, а звуки — глухими.

Вождь, попавший вместе с де Мариньи на корабль Харальда, сидел рядом с товарищем ближе к корме. С самой погрузки он не вымолвил ни слова, лишь непроизвольно втянул голову в плечи. Ему вовсе не было холодно, однако на сердце лежали дурные предчувствия, вызванные, вероятно, угрюмым глухим плеском воды и свинцово-серым туманом.

Де Мариньи было куда веселее. Все его существо наполняли тепло и радость бытия — и это все от положенной под язык небольшой щепотки согревающего порошка Аннахильд! Кровь текла по венам, словно красное вино, и его живой характер, замерзший и застывший с того момента, как он впервые ступил на землю Бореи, вырвался наружу. Он глянул на притихшего товарища.

— Хэнк, этот порошок Аннахильд — просто чудо! Мне никогда не было так тепло и хорошо. Я будто родился заново и готов ко всему, что бы мне ни приготовила Борея и ее луны. Даже на плато холод был просто дикий, но теперь я холода не боюсь.

Когда де Мариньи заговорил, техасец, словно очнувшись от грез, тревожно поглядел на него, потом кивнул, соглашаясь.

— Это хорошо, — пробормотал он, — мне бы так…

Де Мариньи вгляделся в полускрытое туманом лицо Вождя:

— Что-то не так?

— Да, кое-что. Во-первых, мне не нравится, что мы на корабле Харальда. Он нас терпеть не может и не скрывает этого. Видел, как он на нас глядел на том празднике в нашу честь? Если бы он мог, то при первой же возможности отправил бы нас к праотцам. Но дело не в нем, и даже не в тумане, хоть он и слишком густой. Я чувствую приближение беды. И еще…

— Что?

— Дурные вести от Армандры.

— Она выходила с тобой на связь?

Вождь кивнул:

— Мы условились, что будем «разговаривать», только если возникнет опасность или будет действительно важный повод. Смотри, она тоже полна дурных предчувствий. Она думает, что Итаква уже совсем рядом — парит на крыльях ветра, как большая хищная птица, и высматривает добычу, то есть нас.

— Неужели все настолько плохо?

— Именно настолько все и плохо. Конечно, Армандра сможет вытащить нас на Борею раньше, чем сюда придет ее папаша, но это если у нее все получится. А с другой стороны… — Он пожал плечами.

— С другой, у нее может и не получиться?

Силберхатт снова кивнул:

— Может быть. И еще — ты заметил, что ребята Аннахильд в набег не отправились? Она изо всех сил старалась запихнуть их в арьергард, помнишь? Что же она такое знает, чего не знаем мы, а?

Де Мариньи, однако, не смирился.

— Этого я не знаю, — сказал он. — А насчет Итаквы лично я думаю, что он снова отправился в свои странствия. Это я к тому, что если бы мы ему были действительно так нужны и если бы он знал, где мы, то он бы нас уже схватил, я тебя уверяю! Что скажешь?

Вождь поежился:

— Хотел бы я выследить его с помощью телепатии, — сказал он, — но знаешь — страшновато. Если он все-таки где-то рядом, он тут же меня засечет и, следя за моими мыслями, вычислит наше местонахождение. Я думаю, что Армандра права и он действительно близко, а еще я думаю, что он в курсе событий. Но он пока затаился, хоть у него и полны руки козырей. Дело в том, что он очень жадный.

— Жадный?

— Конечно. Если он начнет действовать сейчас, то все испортит. Нет, лучше он подождет и захватит Морин, ну и нас с тобой в довесок. А если он еще и выманит саму Армандру с плато и вообще с Бореи, представляешь, как ему повезет!

— Думаешь, у него такие большие планы?

— Очень похоже на то.

Внезапно поскучнев, де Мариньи сказал:

— Это все из-за меня. Если бы я не свалял такого дурака, ты не попал бы в беду.

Вождь посмотрел на него и криво усмехнулся:

— Анри, не льсти себе. Я сам решил тебе помочь, ведь мы же друзья. К тому же не забывай, что ты — единственный, кто может помочь мне. Ты и твои Часы Времени. Твоя машина — это не только возможность улететь с Бореи и вообще из этого странного измерения, в котором мы с тобой застряли как жертвы кораблекрушения, это еще и мощное оружие. Лучшее оружие против Шагающего с Ветрами.

— Похоже на правду, — ответил де Мариньи. — Если уж что-нибудь может убить Итакву — то это Часы Времени. А ты хочешь его убить или все-таки улететь с Бореи на старую добрую Землю?

Силберхатт снова пожал плечами:

— Вот как достанем Часы Времени, тогда все и расскажу. Если достанем, конечно. Но пока вроде все к тому идет…

Из шестнадцати глоток, как из одной, вырвался крик, и ему ответило в тумане жуткое вибрирующее эхо — это гребцы подняли весла вертикально, и на миг показалось, что над палубой выросли параллельные ряды мачт. Затем гребцы поместили весла в гребные люки и опустили в бурлящую темную воду. Скрытый туманом барабанщик на носу взял в руки палки из твердого дерева и задал ритм. Судно медленно отошло от берега, два таких же корабля с драконьими головами на носу шли справа и слева.

Оставшаяся за кормой деревня среди скал быстро растаяла в тумане, и вскоре три корабля вышли из горловины фьорда в открытое море. Там, несмотря на зловещий густой туман, поставили паруса, которые тут же принялся трепать мокрый ветер.

В открытом море туман немного рассеялся. Харальд, стоящий на носу судна, проорал команду, и, словно эхо, ее подхватили на двух других кораблях. Барабанщик прекратил отбивать ритм, весла подняли и убрали, паруса поймали свежий бриз, и корабли рванулись вперед — в туман Темночаса.

Поскрипывая, суда шли под полными парусами по плещущим волнам к скрытому в тумане горизонту. В небе над головой из-за огромной темной Бореи показался тусклый красно-золотой солнечный серп.

Время шло к следующему Темночасу с момента отплытия, три корабля шли шеренгой, держа все тот же курс. Небо над ними заливало полярное сияние. По левому борту шло судно под командованием самого Тонйольфа, справа резал волны увенчанный драконом нос корабля Ханарла, его кузена. Почетное место в середине занимал корабль Харальда, так как посланники Итаквы ехали именно на нем.

Только один раз, когда стих ветер, викинги взялись за весла, и то ненадолго. Нетерпение среди экипажа росло, и Вождь Плато Бореи (в глазах большинства викингов — истинный великий жрец Шагающего с Ветрами, хотя Харальд и его компания думали совсем иначе) увидел в нем хороший повод, чтобы попросить ветра Армандры надуть обвисшие паруса, чтобы суда поплыли снова. Харальд и компания снова убедились в том, что пришелец — явный колдун, а так как они были совершенно трезвые, это привело их в раздражение, а остальные викинги пришли в изумление. Однако со временем весь экипаж стал испытывать к чужакам нечто вроде презрения, и все из-за физического сходства.

Действительно, пусть малорослые пришельцы командовали самими духами воздуха, пусть они несли волю Бога Штормов, они были всего лишь людьми. Здоровенным бородачам вскоре надоело пялиться на сидящих на корме пришельцев, и время от времени какой-нибудь викинг даже осмеливался грубым голосом что-нибудь у них спросить. На эти вопросы путешественники всякий раз отвечали аккуратно и без лишних слов, чтобы не поколебать свой мнимый авторитет.

Харальд собственной персоной расхаживал туда-сюда по широкому центральному проходу между скамьями, разминая свои тумбообразные ножищи. Всякий раз, проходя мимо путешественников — а делал он так довольно часто и явно нарочно, — он останавливался, расставив ноги и скрестив руки на груди, и сверлил их гневным взором. Путешественники отвечали бесстрастными взглядами, но де Мариньи буквально ощущал желание Силберхатта вцепиться Харальду в глотку. Опыт жизни на Борее не прошел для Вождя даром, и он знал, как лучше всего поступать с коварными врагами, но драться с Харальдом сейчас — это значит драться со всеми людьми на судне, не говоря уж о воинах с других кораблей, и это никак не помогло бы путешественникам достичь цели. Поэтому Силберхатт тянул время, но де Мариньи готов был поклясться, что всякий раз слышит скрежет его зубов.

При всем неуважении к Харальду, путешественники последовали его примеру и тоже начали время от времени разминаться. Де Мариньи выходил в проход и делал гимнастику, как его научили на плато. Поначалу викинги разражались грубым гоготом и улюлюканьем, но скоро этот «тонкий юмор» им наскучил и они оставили де Мариньи в покое.

Упражнения Силберхатта были гораздо более зрелищными. Он жонглировал похожим на копье борейским оружием — своим и де Мариньи, или же яростно рубился с невидимым противником. Он вовсе не думал о производимом эффекте, всего лишь разминал бездействующие мышцы, но воины наблюдали за ним с трепетом и восхищением, а капитан готов был лопнуть от досады и зависти.

В нечастые периоды, когда Вождь дремал, прислонившись спиной к борту и опустив голову на грудь, де Мариньи бодрствовал, готовый ко всему, и наоборот. Путешественники отлично понимали опасность своего положения — красноречивого выражения свиных глазок Харальда было более чем достаточно, чтобы все время быть начеку.

Наступил и закончился Светлочас, солнце постепенно спряталось обратно за темный диск Бореи, медленно и неотвратимо поднялся туман, заглушивший плеск волн и затянувший корабли волнами молочной мглы, приближался Темночас. Землянам удалось подслушать, что, судя по времени, они уже в запретных водах — в тех самых, где из моря встает огромной звездой скалистый бастион Гористого острова. Слышали путешественники и другие разговоры шепотом — об ужасных созданиях, что падают с неба, убивают моряков, дерзнувших появиться у запретного острова, и уводят прочь их корабли, однако никаких подробностей узнать так и не удалось.

После порошка Аннахильд температура воздуха казалась де Мариньи чуть ли не приятной, и он очень этому радовался, однако, не желая впадать в зависимость от наркотика, употреблял его по чуть-чуть, как ему было указано. За период до и после Светлочаса, что примерно соответствовало земному дню, он не принял ни крупицы порошка, однако с приближением Темночаса аккуратно принял дозу, не оставив пришедшему с колышущимся туманом холоду никаких шансов.

Перед тем как туман сгустился полностью, путешественникам удалось разглядеть в отдалении зазубренную вершину горы, и при виде этой вершины разговоры на судне стихли. Высоко в небе над горой висело облако из неразличимых черных точек, и вроде бы эти точки описывали круги, но движения были не птичьими. В следующий миг влажное дыхание океана заволокло корабли серой колышущейся простыней.

Именно в это время, когда до Гористого острова было рукой подать, а видимость упала настолько, что дальше пяти футов ничего нельзя было разглядеть, Харальд принял решение разделаться с так называемыми посланцами Итаквы. Это надо было сделать именно сейчас, под покровом тумана, — тогда Тонйольф, старый пес с дурацким понятием чести, никогда не узнает правды, а уж потом Харальд выдумает для него приемлемую байку. За своих бойцов он не беспокоился, ибо отлично знал, как запугать их чуть ли не до полной немоты. А еще давным-давно Харальд решил, что уж если кто и заслужит милость Итаквы, выкрав Морин с Гористого острова, то это именно он, а не какие-то сомнительные чужаки.

Силберхатт спал на корме, а де Мариньи сидел рядом, охраняя его. Сон Вождя был беспокойным, он метался и стонал, и де Мариньи уже хотел его будить, но подумал, что не стоит этого делать, и пусть лучше Силберхатт нормально выспится, какие бы там кошмары его ни мучили.

Но в следующую секунду он передумал — в воздухе внезапно повисло зловещее, чуть ли не физически давящее напряжение. Полускрытые клубящимися облаками тумана фигуры сидящих рядом викингов за круглыми щитами, обрамлявшими борта корабля, на миг показались безжалостными рогатыми призраками, а их угрюмое молчание лишь усилило в душе де Мариньи чувство близящейся беды.

Он не успел протянуть руку и тронуть Силберхатта за плечо, как ясно и четко услыхал какой-то звук. Звук, который не спутаешь с чем-то другим; он шел из странно спокойного моря, и не с других судов, что покачивались на волнах справа и слева, а откуда-то сверху, из нависшего тумана над головой. В тумане хлопали огромные крылья — зловеще и неустанно.

Де Мариньи вздрогнул, его сердце колотилось где-то в районе горла, и тут Силберхатт схватил его за руку:

— Анри… я… я спал? Что это было?

— Тебе снился кошмар, — ответил де Мариньи напряженным шепотом. — А вот это уже не сон, чем бы это ни было. Слышишь?

Однако Вождю не надо было ничего объяснять — он уже уставился вверх.

— Хлопают крылья летучих мышей, как наша милая старушка и говорила, — припоминал он вслух, — но я не уверен, что она сказала нам все, а мы забыли спросить!

Крылья в тумане услышал и Харальд. Он как раз шел в сторону чужаков и на тот момент был уже в середине прохода — рука на мече, двое приспешников по бокам, третий сзади. Он резко остановился, его налитое кровью лицо побледнело, а свиные глазки расширились.

— Явились, — сказал он каркающим шепотом, — ладно, что ж. Но пока крылатые твари нас не схватили, разберемся с самозванцами. — Он повысил голос: — Вперед!

Пригнувшись, он ринулся в туман, чтобы вероломно напасть на путешественников, и его дружки последовали за ним.

Харальд и его подельники вынырнули из шевелящегося тумана и атаковали, напугав не только путешественников, но и своих же викингов, ибо являли собой устрашающее зрелище. Харальд был без шлема, и его отсыревшие волосы облепили голову, словно водоросли. Рот его был искривлен злобным ревом, огромный рост, мощная комплекция и поднятый вверх тускло сверкающий пятифутовый меч заставили всех замереть от ужаса.

Вот тут-то Харальду бы и осуществить свои кровавые намерения, но вмешались непредвиденные обстоятельства. Во-первых, Харальд ошибся, позволив своим дружкам идти по бокам от него, — в узком проходе втроем было не развернуться, тем более здоровенным викингам. Они рванулись к путешественникам, но тут Харальдов спутник справа поскользнулся на мокрых досках, потерял равновесие и упал, прихватив с собою того, который шел сзади, и весь эффект внезапности был потерян — де Мариньи и Силберхатт вскочили на ноги, обнажили оружие и рефлекторно приняли защитную стойку.

Во-вторых, неожиданно вмешалась третья сторона. Из тумана над головой посыпались порождения кошмара — с кожистыми крыльями, острыми ушами и дьявольски острыми клыками, с которых капала слюна. Это были летучие мыши — мех на животе, желтые глаза, морщинистая кожа на мордах, — но при этом они были ростом почти с человека!

Влетев между нападающими и обороняющимися, одна из летучих мышей чиркнула когтем задней лапы по лицу Харальда, оставив на его щеке кровавую полосу. Он выругался и замахнулся на тварь своим длинным мечом, но летучая мышь была такой же проворной, как и ее мелкие земные родственницы, и без труда уклонилась от меча викинга.

Харальд снова и снова пытался достать мечом летучую мышь, но вдруг она сама, только что увернувшись от удара, спикировала вниз, схватилась когтями за лезвие меча возле гарды и вырвала оружие из руки викинга. Харальд разразился проклятиями, а летучая мышь, пронзительно взвизгнув от радости, выкинула меч в море.

Харальдов приятель слева, ранее отступивший на шаг и давший тем самым командиру место размахнуться, снова пошел в атаку. Он высоко подпрыгнул, стараясь достать летучую мышь, однако промахнулся и, приземлившись на согнутых ногах, переключился на путешественников. Выпрямившись, он замахнулся мечом на де Мариньи, однако тренировки на плато не прошли для землянина даром. Он пригнулся под смертоносной стальной дугой и, сделав выпад в сторону противника, полоснул концом лезвия по его горлу. Тугой струей хлынула алая кровь, огромный викинг издал булькающий крик и опрокинулся головой за борт.

Из нависшего тумана пикировали новые и новые летучие мыши. Они кружились над головами викингов, терзая своими жуткими острыми когтями тех, кто пытался встать со скамей, и люди падали на пол. Все смешалось в клубящемся тумане, воздух звенел от визга летучих мышей и громких криков боли и гнева — это рукокрылые твари использовали свой фактор внезапности, чтобы рвать и терзать.

Меж тем первая из летучих мышей до сих пор кружила вокруг оставшегося без оружия Харальда, и когда она снова устремилась к нему, де Мариньи шагнул вперед и попытался вмешаться. Он был вовсе не заинтересован в спасении шкуры Харальда, но ясно понимал, что, если летучих мышей не отогнать, на корабле погибнут все.

Но ударить он не успел — Вождь, до этого момента неизвестно почему бездействовавший, поймал его руку и удержал.

— Анри, не надо! — крикнул он. — Оставь ее. Если мы не будем их трогать, они к нам не полезут. Им нужны викинги!

Однако Харальд не нуждался ни в какой помощи, пусть даже и идущей от чистого сердца. Потеря меча не сломила его дух, и когда летучая мышь нацелилась когтями в его грудь, он встретил ее мощным ударом сцепленных кулаков в лицо. Контуженое создание рухнуло на палубу, а сын вождя заорал:

— Парни! Видите, что эти самозваные посланцы Итаквы делают? Это они обрушили чудовищ на наши головы! Они заодно с ними, ясно вам? Вставайте и деритесь, псы моря, а когда покончим с чудовищами, возьмемся за предателей!

Пока он кричал, сбитая летучая мышь начала приходить в сознание. Растопырив крылья, она неуклюже бросилась на викинга, пытаясь сбить его с ног. Харальд, увидев это, дико зарычал, увернулся от крыльев и схватил летучую мышь за незащищенную глотку. Повернув голову твари с ужасными клыками набок, он сжал толстые пальцы на ее шее изо всех сил.

Оставшиеся двое его дружков, занятые другими летучими мышами, поспешили к нему на помощь. Они вдвоем набросились на поверженную тварь, их мечи проткнули ее перепончатые крылья и вонзились в мягкое туловище. Из ран и широко раскрытого рта животного густым фонтаном хлынула кровь, обрызгав Харальда с головы до ног. Харальд же перекинул тело летучей мыши через борт и выпрямился, весь красный от крови, его лицо искривилось в злобной гримасе — ярость берсерка завладела им.

Туман немного рассеялся, и вместе с ним отступили летучие мыши. После них осталось около дюжины убитых и раненых викингов. Но и команда судна не теряла время зря — палуба была усыпана раскромсанными телами рукокрылых тварей, и тех из них, кто еще не умер, викинги добивали.

— Пора убираться отсюда, Анри, — сказал Силберхатт, видя, как разгорается ярость в поросячьих глазках Харальда. — Большой дядя распробовал мясо, и мы — следующее блюдо в меню. Сможешь нас вытащить? Летучие мыши ждут нас.

— Ждут нас? — переспросил де Мариньи. — Тогда, может, лучше останемся здесь?

— Нет, ты не понял. Они ждут, чтобы провести нас на Гористый остров, в большую пещеру, где живут люди, — к Морин.

— Но как ты это…

— Анри, все потом. Сюда идет Харальд, берегись!

Кипя гневом, Харальд рванулся было вперед, но тут понял, что остался без оружия, и выхватил меч у одного из викингов. В это же время де Мариньи сбросил меховую жилетку, и сложенный до поры летающий плащ лег ему на плечи.

Лишь только пальцы землянина легли на декоративные шипы, управляющие полетом, как Силберхатт крикнул:

— Пошел, Анри, быстрее! Я схвачу тебя за ноги!

— Они сматываются! — С ревом Харальд бросился вперед, крутя мечом. Де Мариньи был уже в воздухе, когда Силберхатт и сын вождя сошлись между собой, однако поединок закончился, не успев начаться — с лязганьем и искрами столкнулись меч и топор, и так велика была сила обоих бойцов, что их оружие раскололось на куски!

Отступив назад, Харальд вновь ринулся на врага, целя тяжелым зазубренным черенком меча ему в лицо, однако Силберхатт уклонился от смертельного выпада, шагнул к викингу и ударил его обломком топора по шее, словно дубиной. Дюжий викинг рухнул на колени, а техасец, подпрыгнув, схватился за лодыжки де Мариньи, одновременно ухитрившись впечатать колено в лицо Харальда. Такая мощная комбинация ударов отправила бы любого к праотцам, но когда Силберхатт, уже вися высоко в небе и крепко держась за ноги товарища, посмотрел вниз, он увидел, как сбитый им человек пытается встать на ноги.

— Да из железа он, что ли, сделан! — пробормотал Силберхатт и покачал головой, не в силах поверить увиденному.

Плащ уверенно нес путешественников все выше и выше сквозь тающий туман. Оставшиеся внизу викинги впали в ступор, увидев, что их предводитель уже второй раз повержен малорослым чужаком. Когда же они преодолели изумление, было уже поздно — путешественники успели набрать приличную высоту, и до них долетело только одно из пущенных вверх копий, да и то прошло мимо, упав в море, а яростные вопли викингов не возымели вообще никакого эффекта. Скоро корабль пропал из виду под слоем тумана.

Путешественники пролетели туман насквозь, и над их головами было теперь чистое небо, где кружились летучие мыши. То одна, то другая из них отделялась от стаи и уходила в ту сторону, где путешественники видели остров до того, как сгустился туман. Форму острова отсюда было не разобрать, но у путешественников не оставалось сомнений, что это именно тот остров.

— Хэнк, не устал висеть? — крикнул своему пассажиру де Мариньи.

— Нормально, — ответил тот, — за меня не беспокойся, лети за мышами.

— Не вопрос, но почему ты думаешь, что они нас не растерзают?

— Да потому что они мне сами так сказали, — рассмеялся Вождь.

— Они… что сделали? — удивился де Мариньи. — Это… это как?

— Анри, эти создания — телепаты. Многие животные так могут, кто больше, кто меньше. Собаки, например, дельфины. Замечал, как собаки реагируют, когда ты их боишься? Вот и они так же, только сильнее. Они очень умные, по-моему, даже умнее дельфинов. Когда я спал на корабле, они сканировали мой разум, и сейчас сканируют. Вот потому ты и решил, что мне кошмары снились. Так что следи за мыслями, может, они и тебя сейчас проверяют!

— А они знают, зачем мы здесь? Знают, что мы ищем Морин?

— Да, и они знают, что мы с добрыми намерениями. Иначе все уже было бы совсем по-другому.

Они замолчали, и какое-то время тишину нарушал только жалобный свист ветра в складках плаща. Когда туман окончательно рассеялся, открыв тускло-бронзовую поверхность моря в морщинках волн, де Мариньи крикнул:

— Эй, Хэнк, смотри! Они напали не только на корабль Харальда.

Далеко внизу показались корабли, но среди суетящихся крошечных фигурок невозможно было разглядеть, кто есть кто. А вот на одном корабле, похоже, не осталось никого — его парус был изорван в клочья, и он бесцельно дрейфовал по волнам. Двое других судов шли к нему на помощь, люди пытались забросить туда канаты и взять искалеченный корабль на буксир.

— Драккар Ханарла, — пробурчал Вождь. — Его, видать, застали врасплох. Ладно, тут мы ничем не поможем, к тому же, знаешь, что они с нами теперь сделают после всего этого? Так что давай надеяться, что они нас не поймают.

— Думаешь, будут ловить? — спросил де Мариньи, прибавляя скорости, чтобы не отстать от летучих мышей.

— Уверен, — заявил Силберхатт. — Для Тонйольфа это последний шанс сохранить лицо, да и для Харальда тоже. И не забывай, Анри, что, может быть, прямо сейчас сюда идет тысяча длинных кораблей, и нам надо найти Морин и куда-нибудь скрыться вместе с нею, пока эти корабли сюда не дошли.

Когда плащ лег на курс, де Мариньи смог отвлечься от управления. Он как-то ухитрился дотянуться рукой до Силберхатта и принять у него кожаный ремень от упряжи. Не без труда ему удалось надежно пристегнуть пассажира, но когда здоровенный техасец отпустил уже словно свинцом налившиеся ноги, де Мариньи принялся махать ими во все стороны, чтобы восстановить кровообращение.

Три корабля остались позади, отсюда они казались не больше спички, а впереди, как некий созданный природой бастион, вырастал остров. Путешественники поднялись выше и наконец убедились, что он действительно имеет форму правильной пятиконечной звезды. Когда-то очень давно это были просто пять высоких гор, скорее всего, активных вулканов. С течением времени стихии поработали над островом, и пять пиков слились в одну большую звезду, а посередине осталось озеро неправильной формы. Из центра озера с хлюпаньем вырывался пар и дым, что подтверждало вулканическое происхождение острова и говорило о том, что подземный огонь все еще не угас. Летучие мыши вошли в головокружительное пике, то же самое сделал и де Мариньи, и озеро скрылось из виду за вершинами ограждающих его гор.

Летучие мыши снижались по крутой спирали, и навстречу им вырастали пики внутренних гор в белых облачных перьях, которых становилось все больше по мере того, как Борея выкатывалась вперед, заслоняя животворящим солнечным лучам путь на Нуминос. Приближался Темночас, и ветер стал таким холодным, что де Мариньи принял еще чуть-чуть согревающего порошка Аннахильд.

Путешественники пролетели над этими горами и опустились еще ниже. Окружающий вид сменился, ветер тут же стих. Вслед за летучими мышами они спускались к бухте между двумя лучами звезды и скоро услышали грохот волн о камень. Побережье было унылым и негостеприимным, мрачные черные скалы торчали из моря практически перпендикулярно, и высадиться здесь с корабля представлялось крайне затруднительным, почти невозможным делом.

Суровые и голые скалы выглядели необитаемыми, но путешественники уже знали, что здесь живут люди — в глубокой пещере. Силберхатт телепатически подсмотрел эти сведения в мозгу летучих мышей, которые уверенно неслись к скрытому в тени входу в пещеру — зловещего вида черной дыре в скале на высоте около сорока футов над неспокойным морем.

Едва последняя летучая мышь скрылась в зеве пещеры, как туда влетели путешественники, оказавшись в просторном зале с высоким потолком. Пещера простиралась футов на пятьдесят, потолок подпирали мощные сосновые бревна, от времени они уже почернели, многие из них опасно провисли и были тронуты гниением. Откуда-то сверху капала чуть солоноватая вода, капли гулко шлепали на скользкий каменный пол. Сквозь переплетение балок над головой путешественники увидели, что вулканический камень потолка совсем раскрошен и насквозь пропитан влагой от соленого морского воздуха.

Де Мариньи был вынужден сбавить скорость, и они теперь летели чуть быстрее, чем если бы шли пешком. Летучие мыши не стали их ждать и скрылись за поворотом тоннеля, до ушей путешественников донесся лишь усиленный эхом звук хлопающих крыльев и резкий зловещий визг. Свет снаружи уже не проникал сюда, и путешественникам пришлось приземлиться на влажный каменный пол и подождать, пока глаза не привыкнут к полумраку.

— Здесь живут люди? — спросил де Мариньи, когда его глаза начали различать обстановку. — Прямо здесь?

— Нет, это только вход, — сухо объяснил Вождь, — до жилой зоны нам еще порядочно идти. Тоннель ведет прямо туда и, может, потом продолжается еще куда-нибудь дальше, ведь это древняя лавовая трубка, и начинается она где-то внутри гор над центральным озером. Кстати, в большой пещере есть водоем чуть меньше размером, чем это озеро, и жители ловят в нем рыбу.

Де Мариньи удивленно посмотрел на друга:

— Ты узнал все это мысленно от рукокрылых?

Вождь кивнул:

— Да, и сейчас я как раз в контакте с ними. — Он замолчал и уставился в сумрачную глубину тоннеля. — В принципе, я должен чувствовать себя здесь почти как дома, я привык на Борее к подземельям, однако нет.

— Почему?

— Аннахильд была права. Мне очень хочется все бросить и убежать отсюда, ведь остров-то в форме звезды.

Де Мариньи кивнул:

— Совсем забыл об этом. Я лично ничего такого не чувствую.

— Да ты и не должен. А вот мне придется научиться с этим жить. У меня уже было такое, даже хуже — на Борее, в пещерах под плато. Я зашел в запретный тоннель, ведущий к складу уникальных звездных камней. Это под самой серединой плато. Если сравнить с тогдашними ощущениями, то можно сказать, что сейчас мне почти не страшно — так, самую капельку.

Было трудно представить, что Вождь хоть чего-нибудь боится. Де Мариньи посмотрел на своего товарища и различил в темноте его контуры:

— Похоже, глаза уже привыкли. Пойдем?

— Угу, разомнем ноги, — кивнул техасец. — Анри, ты не против, если я возьму твой топор? Хоть ты и учился, но у меня боевого опыта всяко больше, а кто знает, что ждет нас впереди, так что я…

— Бери, конечно, — перебил де Мариньи, передавая ему оружие, — в моих руках это просто копье, или топор, или как оно на самом деле называется, но в твоих руках эта штука заменит целый арсенал!

Через пару минут путешественники были готовы идти дальше: де Мариньи свернул летающий плащ, а Силберхатт аккуратно закрепил свисающие концы упряжи на спине в районе шеи. Он взвесил топор в руке и промолвил:

— Ладно, готовы, не готовы — пошли. Заодно попробую телепатически связаться с рукокрылыми.

Де Мариньи скорее почувствовал, нежели увидел усмешку Вождя, когда тот продолжал:

— Когда они поняли, что я могу читать их мысли так же легко, как они читают мои, они были шокированы. Они никогда не видели телепатов-людей. Что же до меня, то это первые настоящие телепаты, с которыми я установил контакт, если не считать Армандру, еще одну знакомую девчонку и грязные мозги БКК, но БКК вообще существа иного порядка. А про рукокрылых я понял самое главное — они хорошие ребята и не испытывают к людям неприязни.

— Да ладно! А кто нападал на корабли? — спросил де Мариньи.

— Рукокрылые дружат с пещерными жителями, в особенности с Морин, — ответил Вождь. — Они знали, зачем пожаловали викинги, и вовсе их не одобряли, потому и напали. Я еще не видел Морин и ничего про нее не знаю, но думаю, что мыши нежно ее любят. — Он помолчал и добавил: — Анри, тебе бы стоит об этом подумать.

— О чем подумать, Хэнк? Я не понял.

— Ну, помнишь, Аннахильд говорила, что ты влюбишься в Морин? Похоже на то, что у девушки уже есть кого любить!

— Может, и похоже, — мрачно кивнул де Мариньи. — Знаешь, какая бы там ни была эта Морин, нам сейчас меньше всего нужны любовные треугольники — ни с летучими мышами, ни, прости господи, с Итаквой! Посмотри, что вообще вокруг творится. Можешь представить, чтобы я в таких обстоятельствах крутил любовь с абсолютно незнакомой девицей — здесь, на Нуминосе, в нечеловеческих условиях? Будто у нас других проблем нет.

— Анри, да я пошутил, — сказал Вождь, ускорив шаг. — Но согласись, пока что все пророчества Аннахильд сбываются от и до.

Не услышав ответа, Силберхатт добавил:

— Проехали.

Де Мариньи услышал во тьме тихий смех техасца и порадовался этому: раз смеется — значит забыл о своем страхе, что шел из темных глубин подсознания, а раз забыл — то и хорошо!

Они спускались все ниже и ниже внутрь горы по пыльному, пахнущему птичьим пометом тоннелю. Тишину нарушало лишь эхо, повторявшее приглушенный звук их шагов.

После первых двух поворотов дневной свет остался позади и погас, однако тьма была не полной — плесень в трещинах стен слабо фосфоресцировала, но путешественники были и тому рады — теперь они могли идти немного быстрее. Тут и там встречались участки без светящейся плесени, погруженные в абсолютную тьму, но они постепенно приспособились ощупывать путь руками и ногами и не прекращали движения.

В одном из таких темных мест, где путешественники скорее не видели, а угадывали очертания друг друга на фоне еле-еле светящихся стен, Силберхатт внезапно остановился и схватил де Мариньи за руку:

— Анри, стой! Я только что кое-что узнал от летучих мышей. Впереди опасность… Подожди…

— Что там?

— Ловушка, — пробурчал Вождь. — Но поставлена она не для нас. Просто пойдем аккуратнее, вот и все.

Дальше они пошли еще медленнее, и скоро им в лицо подул свежий бриз, потом откуда-то сверху, из трещины, что выходила наружу, просочился тусклый свет Темночаса. В этом неверном свете они увидели, что тоннель значительно расширился, а справа, прямо у их ног, зияет провал. Оттуда было слышно бульканье воды, текущей куда-то в совсем неведомые глубины.

Когда трещина осталась позади, ветер пропал и вокруг путешественников снова сгустился мрак, широкий уступ, по которому они шли, и пропасть справа будто растворились во тьме. Путешественники слышали только свое учащенное дыхание и где-то вдалеке капала вода: кап-кап-кап. Вдруг впереди они заметили оранжевое пламя — сперва как искорку, но по мере приближения свет делался все ярче, и скоро они смогли идти быстрее.

Это оказался факел, сделанный из водорослей, пропитанных какой-то медленно горящей клейкой смолой. Он был укреплен на подставке из почерневшего твердого дерева, приделанной к стене тоннеля. В его неверном свете путешественники разглядели уступ, пропасть, а также кое-что еще. Поперек уступа в нескольких дюймах от пола была установлена растяжка. Она соединялась с бревном, торчавшим из левой стены на высоте примерно тридцати футов. Трещина была в форме буквы «У».

В трещине были сложены огромные булыжники, и самого незначительного давления на растяжку было достаточно для того, чтобы бревно соскочило со своего места и камни обрушились на неосторожных, сметя их в пропасть.

— Я бы не сказал, что это называется «теплый прием», — иронически заметил Вождь, — но нас хотя бы предупредили.

Де Мариньи кивнул:

— Прием не был бы таким теплым, если бы они не оставили факел гореть! Иди аккуратнее, Хэнк.

Они осторожно перешагнули растяжку, каждый из них хорошо осознавал, какая опасность таится в нависающих над головой камнях, и инстинктивно втягивал голову в плечи. Преодолев опасный участок, они снова ускорили шаг и прошли вниз по тоннелю еще примерно четыреста ярдов. Широкий поворот — и путешественники снова погрузились во тьму, однако скоро увидели невдалеке дрожащее пламя следующего факела. Теперь они шли быстрым шагом вдоль цепочки чадящих факелов, аккуратно обходя ловушки, возле которых эти факелы были установлены. Под конец тоннель сузился, пропасть справа исчезла, и путешественники вошли в невероятно огромную пещеру, где их уже ждала компания местных жителей.

Сперва путешественники не заметили этих людей — настолько тихо они стояли. Пол пещеры находился футов на пятнадцать ниже выхода в тоннель, и там повсюду горели факелы вдоль стен, образовывая неровный круг диаметром около пятидесяти ярдов. Высоко на стенах пещеры также были установлены факелы, освещающие проходы в другие пещеры, поменьше. Треть пещеры занимало озеро, по нему плавали плоты, на которых ярко горели медные жаровни. По всей пещере светились сотни огоньков в совсем небольших пещерках, судя по всему, использовавшихся для жилья. Все это напоминало какую-то пещеру троглодитов или же алмазные копи легендарного царя Соломона. Дым от многочисленных факелов уходил вверх, и ветерок уносил его в дыру в центре потолка, так что воздух пещеры был на удивление чистым.

Путешественники молча разглядывали пещеру — рыбаков, ставящих сети в ярком свете факелов, людей, собравшихся вокруг огня на какой-то непонятный обряд и поющих какой-то тихий гимн — и появление встречающих застало их врасплох. Они вышли из тени, окружив путешественников, и зажгли новые факелы при помощи огнива.

Люди пещеры были не такими высокими, как викинги, и весили меньше. Их кожа была мертвенно-бледной, глаза — практически бесцветными. Они носили одежду из шкур, мехов и шерстяной ткани, шерсть, судя во всему, была взята от тех самых летучих мышей. Большинству встречающих на вид было за тридцать, молодежи среди них не было, у всех были сутулые плечи, особенно у тех, кто постарше.

Некоторое время в воздухе висело неловкое молчание, потом де Мариньи выдавил:

— Мы пришли с миров.

— Да, мы знаем. — Седобородый мужчина с факелом в руке вышел вперед. — Если бы не с миром, летучие мыши растерзали бы вас.

Седой повернулся к Силберхатту, посмотрел сперва на топор в его руке, затем ему в лицо:

— Раз вы явились с миром, то это тебе не понадобится.

— Что? — не понял Вождь, но потом догадался, о чем говорит седой. Он быстро убрал оружие.

— Прошу прощения, — сказал он, — мы не знали, чего нам ждать.

Вперед вышел мужчина помоложе, и свет факела озарил его лицо — строгое, но не злое.

— Прежде чем оказать вам подобающий прием, — сказал он, — небольшая формальность, ритуал, так сказать. Мы вам расскажем, что можем вам предложить, а вы скажете, чем будете платить за гостеприимство.

Двое пещерных жителей шагнули назад, и вперед вышел третий:

— Мы предлагаем вам убежище в пещере, тепло, дружбу с летучими мышами, мясо зверей с внутренних гор и их меха, грибы пещеры, воду из озера, чтобы пить, и рыбу из озера, чтобы есть. Вот что мы вам предлагаем. Что у вас есть взамен?

Путешественники переглянулись, и де Мариньи заговорил:

— Как я должен отвечать? — спросил он.

Седой мужчина снова вышел вперед и взял его за руку.

— Отвечай как умеешь, — посоветовал он.

— Ладно… — де Мариньи немного подумал и сказал: — Мы благодарим вас за ваше предложение. Хоть мы к вам ненадолго, мы с радостью его примем. Взамен вам будет наша дружба, уважение ваших законов и… и…

— И информация, — вступил в разговор Вождь, решив помочь де Мариньи, — информация, от которой зависит ваша жизнь или смерть!

— Информация? Жизнь или смерть? Продолжай, — велел седой.

Силберхатт продолжил:

— Сюда идут викинги — все сразу. По приказу Итаквы к Гористому острову плывет тысяча длинных кораблей. Они найдут вашу пещеру — с моря или перевалив через горы на внутренние склоны, без разницы, и они дали клятву убивать всех, кого найдут. Всех, кроме женщины по имени Морин, которую Итаква, Шагающий с Ветрами, объявил своей собственностью. Вот такая у нас информация.

— Ох, мы знали, что рано или поздно это произойдет, — медленно кивнул седой, а затем более деловым тоном спросил: — Сколько у нас осталось времени?

Силберхатт пожал плечами:

— Не очень много. Мы уверены, что викинги подплывают к острову прямо сейчас. По меньшей мере три судна из клана Тонйольфа уже в ваших водах.

— Остался один вопрос, точнее даже два, — пробормотал седой. Внезапно он замолчал, будто чего-то засмущался, однако в итоге нашел нужные слова и продолжал: — Мы следим за морем, на вершинах гор всегда стоят часовые, в проходах к морю тоже. Прямо перед тем, как вы явились, прибежал часовой от входа в тоннель, молодой парень. Он, конечно, молодой и легко возбуждается, но он сказал, что вы пришли вслед за летучими мышами и что вы, как и они…

— Да-да, мы, как и они, прилетели, — ответил де Мариньи, угадав, к чему клонит седой предводитель. — Плащ, который на мне, может летать, он несет нас по воздуху с огромной скоростью. Я принес его с собой из Материнского мира. Вождь, кстати, тоже чужеземец — он с Бореи, Мира Ветров. Мы пришли сюда, чтобы найти женщину по имени Морин, потому что мы считаем, что она сможет нам помочь… — Де Мариньи замолчал, потому что слова вызвали немедленную реакцию жителей пещеры и его голос тут же потонул в общем шуме.

Своими откровениями путешественникам удалось преодолеть недоверие жителей пещеры — реальное или надуманное, и теперь в воздухе носились слова «Материнский мир!», «Борея!», «тысяча кораблей», «женщина по имени Морин!», «плащ, который летает!».

В конце концов седой мужчина — похоже, что местный вождь, — вышел из себя, поднял руки и закричал:

— Тихо! Новостей много, а времени, чтобы их обсуждать, мало. Мы немедленно соберем совет, но сперва… — Он повернулся к путешественникам. — Ты, — обратился он к Силберхатту, — похож на великого воина, хоть и ростом мал, и твой друг называет тебя вождем. А ты, — седой повернулся к де Мариньи, — у тебя есть плащ, на котором ты летаешь по небу, как птица. Я должен посмотреть на это чудо. Вдобавок ко всему, хоть вы двое и не похожи на колдунов, но говорите, будто бы пришли из других миров. Что ж, — кивнул он, — поверим, что вам подчиняются могучие силы, осталось увидеть, как вы с ними управляетесь. Перед тем как созвать совет, я хочу узнать кое-что еще. Когда придут викинги, будете вы…

— Само собой, будем! — прервал Силберхатт. — Если мы все еще будем здесь, когда придут викинги, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы вам помочь. — Он посмотрел на товарища. — Так, Анри?

— Так, — подтвердил тот. И откуда-то с высоченного потолка, куда не достигал свет, летучие мыши поддержали его своим зловещим визгом.

После заседания совета в честь гостей с Бореи был устроен праздник, они пили, ели и перезнакомились с доброй половиной пещерных жителей. Неоднократно путешественники заводили разговор о том, как бы им увидеть Морин, но всякий раз им отвечали, что сейчас это невозможно, ибо Темночас еще не кончился, а в потемках никто не осмелится проводить их к ней.

Дело было в том, что Морин жила не в пещере — тяжесть горы над головой давила на нее. Ей больше по душе были покрытые лесом внутренние склоны гор, там была ее собственная пещера — высоко на склоне одного из пиков за центральным озером. Там ее можно найти — ее и свиту из верных ей летучих мышей, но только после Темночаса, а пока лучше отдохнуть с дороги и воздать должное кушаньям и питью. Путешественникам сказали, что они среди друзей и поэтому могут спокойно выспаться, а как станет светло, их разбудят и проводят к Морин.

Предложение пещерных жителей звучало здраво, однако де Мариньи долго не мог заснуть — так крепко засели в его голове мысли об этой загадочной Морин и о том, что она сможет расшифровать каракули Аннахильд на клочке мягкой кожи. Де Мариньи был уверен, что еще чуть-чуть — и он отыщет Часы Времени, и предвкушение этого момента вышибло из головы весь сон.

Однако в конце концов он уснул — сказывались усталость и стресс после путешествия по темным тоннелям, а также выпитый на празднике эль, но сон нельзя было назвать спокойным.

Два раза он судорожно вскакивал от приснившегося кошмара, нервно оглядывался вокруг и видел в ярком свете, падавшем из входного отверстия, свою меховую постель, спящего на соседней койке Силберхатта и огни часовых на уступах большой пещеры. В третий раз он заметил гигантскую летучую мышь, что висела вниз головой на каменном потолке почти рядом с ним, словно дикая пародия на сторожевого пса.

Глаза рукокрылого создания блеснули, летучая мышь посмотрела на него, а затем на спящего Вождя. Силберхатт пошевелился во сне, все его тело напряглось, но в следующий миг он расслабленно растянулся на мехах и глубоко вздохнул, продолжая спать. Летучая мышь снова повернулась к де Мариньи, и ему показалось, что она почуяла, что он не может заснуть.

Тут же он ощутил, как тревога и отчаяние покидают его, а взамен неведомо откуда пришло чувство покоя. Без какой-либо обиды он понял, что таким образом ему поет колыбельную летучая мышь — гигантское создание, мелкие земные родственницы которого на Земле ассоциируются с ночью и с пугающей бездной кошмара. Висящее на потолке существо прогнало прочь его страхи и успокоило встревоженный разум, и столь убедительным было это гипнотическое воздействие, что де Мариньи отдался ему полностью и быстро заснул спокойным сном без сновидений.

Разбудило его хлопанье кожистых крыльев той же самой летучей мыши и короткая команда Силберхатта, ворвавшаяся в подсознание. Приподнявшись на локте, де Мариньи увидел, что Вождь сидит на кровати и смотрит летучей мыши в глаза, а та висит перед ним в воздухе, хлопая могучими крыльями. Рукокрылое создание принесло очень важную информацию, об этом де Мариньи догадался по его движениям, но понять, что именно существо сейчас телепатически передавало техасцу, он не мог. Пусть Титус Кроу в свое время и говорил де Мариньи, что у него есть зачатки телепатии, но никакой практики у него толком не было.

Тем не менее он попробовал догадаться, а догадавшись, ужаснулся. Он знал, что если Вождь что-то обещает, то никогда не нарушает слова.

— Викинги? — спросил он.

Вместо ответа Силберхатт лишь кивнул. Он не отрываясь смотрел в глаза летучей мыши. Ее могучие крылья раскидали золу в очаге и при каждом взмахе раздували уголья до ярко-красного пламени.

— Они здесь? — снова спросил де Мариньи. — Уже здесь?

— В нескольких часах отсюда, Анри, а нам еще многое нужно успеть.

— Я знаю, — ответил де Мариньи с некоторой горечью. — Раз мы обещали — поможем.

— Нет, — сказал Вождь, повернувшись к нему. — Я обещал.

Летучая мышь убедилась, что ее поняли правильно, и улетела во мрак большой пещеры. Силберхатт положил де Мариньи руку на плечо.

— Я обещал, Анри, — повторил он. — Мне и выполнять.

— Но я…

— Дружище, никаких «но». Я именно об этом говорил после праздника со старым Скальдсоном — здешним вождем. Ты отправишься к Морин, а я посмотрю, как обстоят дела с обороной тоннеля. Горы защищать довольно легко — дюжина мужчин, спуская оползни по внешним склонам, может надолго задержать армию викингов, но вот тоннель — совсем другое дело. Ловушки, которые они там понастроили, штуки эффективные, но одноразовые. Как только упадут все камни, уцелевшие викинги пойдут дальше, еще более злые, чем были, и покончат со всем здешним народом.

— Думаешь, они заберутся настолько далеко? — спросил де Мариньи.

Силберхатт кивнул:

— Даже не сомневаюсь. Их слишком много — на кораблях их несколько тысяч, и в бой их поведет известный нам Харальд. Я узнал все это из мыслей летучей мыши. Рукокрылые до сих пор следят за длинными кораблями и убивают викингов при первой же оказии — ну и расплачиваются за героизм своей жизнью.

— Но я не могу все бросить и пойти разыскивать эту девушку, когда ты будешь…

Вождь перебил его снова:

— Анри, это приказ. Нам нужно расшифровать записку, чтобы найти Часы Времени. Мы оба знаем, что они должны быть где-то рядом, а с Часами…

— Мы разгромим всю их армию!

— Именно! — Вождь хлопнул его по плечу. — Ладно, пока ты ходишь, я свяжусь с Армандрой. С Часами или без Часов, но долго задерживаться нам здесь ни к чему. Плюс к тому для меня есть работа в тоннеле. Там куча мест, где можно поставить дополнительные ловушки, и если я возьму помощников из местных и мы начнем со входа, то сможем их так задерживать по всей длине тоннеля. Ну а ты бери свой плащ и лети знакомиться с Морин и возвращайся, пожалуйста целым и невредимым.

— Ну а вдруг я вернусь слишком поздно? — мрачно протестовал де Мариньи. — Викинги-то уже совсем недалеко.

— Это да, но тебе все равно пора идти. Проход во внутреннюю долину долгий, темный, запутанный, и мало ли, что там может быть. Но… — Вождь задумался. — Стой, есть идея!

— Идея? Какая?

— Когда мы искали проводника к Морин, мы думали, что это будет проводник-человек. Однако… — Он снова замолчал, нахмурился и прикрыл глаза. Де Мариньи хотел было спросить, что с ним, но Вождь поднял ладонь, призывая к молчанию.

Скоро раздалось хлопанье крыльев, и в их пещеру влетела громадная летучая мышь. Вождь широко раскрыл глаза и посмотрел на нее. Де Мариньи понял, что между ними идет молчаливый телепатический разговор. Когда мышь улетела, Силберхатт посмотрел на друга и усмехнулся.

Но прежде чем он открыл рот, де Мариньи уже все понял:

— Летучая мышь? Моим проводником будет летучая мышь?

— Точно. Одна из рукокрылых только что прилетела от Морин. Надевай плащ и лети за ней по тоннелю на внутренние склоны. А как вылетишь из горы, перемахнешь озеро и будешь на месте.

— Но как я в тоннеле видеть буду? Там темно.

— Возьми с собой факел, — посоветовал Вождь, — сможешь?

— Это слишком опасно, — ответил де Мариньи, — а вдруг плащ загорится? Я даже не знаю…

— Ну тогда обвяжитесь с проводником веревкой, что ли, какой-нибудь, чтобы не потеряться, — отрезал Силберхатт. — Придумай что-нибудь, Анри! Встреча с Морин — на тебе, у меня сейчас будет полно работы. Жители пещеры телепатией не владеют и поэтому еще не знают, что викинги совсем рядом. Я очень надеюсь, что они уже оклемались после вчерашней пьянки, потому что нам всем придется выкладываться по полной!

Де Мариньи летел в кромешной тьме пещеры вслед за огромной летучей мышью, словно некий слепой, но разумный воздушный шарик — он привязал себя к рукокрылому созданию веревкой и благодаря этому не беспокоился о препятствиях — нужно было только постоянно синхронизировать с «проводником» направление и скорость полета. Летучая мышь издавала резкий зловещий визг, а де Мариньи вспоминал предшествующие события. Они с Силберхаттом отправились предупредить жителей пещеры о возникшей опасности, а потом, пока техасец отбирал себе бойцов, он, де Мариньи, долго и настойчиво расспрашивал местного вождя, старого Арнрика Скальдсона, о Морин.

Старик рассказал ему многое. Появившись на острове, Морин могла легко выбрать себе любого из неженатых парней пещеры, а их было несколько, но предпочла одинокое житье на внутренних склонах с верными ей рукокрылыми. Все оттого, что ее тетка — старая колдунья — обещала ей, что однажды к ней придет мужчина с такой же доброй душой и она его полюбит. К тому же Морин с самого начала старалась не ходить в пещеру — она чувствовала себя там чуть ли не погребенной заживо. В ее жилах текла теплая кровь, ей нравились открытое небо и свежий ветерок, а под землей всего этого, конечно же, не было.

Ну а жители пещеры по большей части не могли оставаться долго на открытом пространстве. Они бежали на этот остров от гнева Итаквы и до сих пор настолько его боялись, что небо ассоциировалось у них в первую очередь с Шагающим с Ветрами. Однако агорафобия не мешала часовым нести вахту на вершинах гор, а упорным молодым парням — при удобных обстоятельствах ходить в гости к Морин и пытаться завоевать ее сердце.

Но Морин оставалась безучастной к их стараниям — пойти замуж за жителя пещеры значило для нее на всю жизнь погрузиться в подземный мрак, а она так любила вольный воздух. Да и зачем ей муж, если рукокрылые и так приносят ей все, что нужно? Пять летучих мышей, связавшие себя с Морин узами верности и постоянно жившие вместе с ней, давали ей мясо лесных птиц со внутренних склонов, рыбу из глубокого озера, и даже одежда Морин была сделана из их нежной шерсти.

Они же были и защитниками Морин, поведал де Мариньи старый Скальдсон. Пару раз было, что мужчины пытались принудить ее силой (в конце концов, это были викинги в первом или втором поколении, и они привыкли обходиться с женщинами, почти не полагаясь на дипломатию), и оба вернулись исцарапанные до крови и покрытые синяками после стычки с рукокрылыми.

Она могла бы приказать своим крылатым телохранителям вообще убить этих двоих, но ей не хотелось лишней жестокости и крови. Морин была доброй и мягкосердечной девушкой, хоть и независимой. Она не нуждалась ни в безопасности, которую давала жизнь в пещере, ни в ощущении многотонной каменной массы над головой, ни в ласках обитателей пещеры. Но несмотря на все это, по словам Скальдсона, Морин обязательно постарается ответить на все вопросы де Мариньи честно и правдиво, если, конечно, сможет, и, скорее всего, обрадуется гостю, так как живет вдали от людей.

Все это, а также много других не столь полезных сведений, которые де Мариньи узнал от старого Скальдсона, калейдоскопом мелькало в его голове, пока он управлял полетом, повинуясь натяжению невидимой во тьме веревки. Отвлекшись от Морин, он подумал о Силберхатте и об его плане задерживать викингов по всей длине идущего от моря тоннеля. Де Мариньи до сих пор чувствовал себя несколько виноватым, оттого что не мог помочь другу, хотя, если обсудить все с Морин как можно быстрее, то потом…

Вождь сказал тогда, что свяжется с Армандрой и попросит ее сотворить еще один гигантский ураган — прямо здесь, на Нуминосе, и он уже доставит их в конечную точку путешествия, где бы она ни оказалась. Де Мариньи слабо представлял, как Женщина Ветров это сделает, но Силберхатт был вполне уверен в ее силах. По его словам, переживать стоило не за техническую сторону плана, а за то, чтобы оказаться в центре урагана вовремя.

Де Мариньи успел обдумать все это уже несколько раз, прежде чем заметил далеко впереди свет. Действительно — за кошмарными очертаниями летучей мыши, что металась перед ним по неровной синусоиде, где-то далеко, в конце древней вулканической трубки, проглядывало пятно тусклого дневного света Нуминоса, словно мокрая светящаяся тряпка. Скоро вокруг сделалось настолько светло, что он разглядел очертания стен, вдоль которых они медленно летели, тоннель расширился, и летучая мышь прибавила скорости.

Де Мариньи чуть ли не физически ощутил, с какой радостью устремилась вперед летучая мышь. Она уже настолько устала, что забыла о своем поручении. Да и немудрено — с такой нагрузкой не справилась бы ни одна птица, разве что сокол с его способностью парить, да и он бы сразу же разбился в кромешной тьме.

Огромные крылья подняли такой вихрь, что де Мариньи едва справлялся с управлением. Он поспешно разрезал веревку, и летучая мышь, освободившись от «якоря», так быстро рванула вперед, что де Мариньи пришлось прибавить скорость до предела.

Друг за другом они вылетели на открытый воздух и промчались над внутренним озером, вокруг которого возвышались пять гор. Рукокрылое создание летело прямо, как пущенная стрела, и вслед за ним летел де Мариньи. Где-то там, за озером, в своей личной пещере живет женщина по имени Морин, и уже скоро де Мариньи узнает ответ на самый важный для него вопрос.

Морин… «Женщина по имени Морин» была на самом деле совсем молодой, почти девушкой, неполных двадцати лет. Всю свою жизнь она провела на Нуминосе — чужой луне в чужой вселенной.

Морин, чьи золотые волосы до плеч будто светились собственным светом, Морин, обладательница больших и ярких голубых глаз. Присущая ей естественная теплота укрывала ее от мирских бед, как одеяло, и только однажды это одеяло стянул с нее Итаква, древний бог с черным сердцем, шагающий по ветрам, что постоянно дуют между мирами.

Морин, миниатюрная по стандартам Нуминоса — шестьдесят четыре дюйма естественной грации, очарования, молодой гибкости и почти что невинности. «Почти что» — оттого, что она видела гнев Шагающего с Ветрами, а после этого никто не может оставаться абсолютно невинным. Видеть это, даже если тебя и насильно заставляют смотреть, значит навсегда потерять наивность и простодушие.

Морин, хрупкое смертное существо, как и все люди, несла, однако, в себе недюжинную силу, что позволило ей пережить прошлое, стереть из памяти весь ужас, и все те, кого она когда-то любила, — и отец, и сошедшая с ума бедная мать, и Гарвен, конечно же, стали лишь яркими воспоминаниями, которые заканчивались там, где в жизнь Морин вторгся Шагающий с Ветрами, чтобы выхватить этих людей навсегда из ее мира.

Морин, живущая на горе, смеющаяся Морин. Морин, которая любила все живое за одним лишь исключением — Итакву она ненавидела всем сердцем.

Морин…

Во время Темночаса она, по своему обыкновению, лежала на мягкой постели из папоротника, укрывшись мягкими шкурами, красное пламя очага давало ей тепло и свет. Позади нее в глубине пещеры на покрытом сталактитами потолке вниз головой висели рукокрылые, словно гроздь странных плодов, и Морин рассеянно слушала шуршание их огромных крыльев. Она смотрела на спокойную гладь озера далеко внизу, в котором лишь случайная волна колыхала отражение северного сияния и неярких звезд, видимых только в Темночас.

На возвышающихся над озером горах яркими точками горели костры — это несли вахту часовые из пещерных жителей. Морин вспомнила пещеру и поежилась — она всегда напоминала ей гроб, несмотря на гигантские размеры.

Вспомнила она и молодых ребят из пещеры, что время от времени ходили к ней в гости — сидели с важным видом, хвастались, пытались завоевать ее расположение, но все без толку. Хотя Морин все более и более тяготилась одиночеством, но ни за что не спустилась бы в пещеру с ее спертым воздухом, закопченными сводами и обитателями, что прятались от гнева Итаквы, как бледные тараканы в щель.

Но несмотря ни на что, дозорные огни успокаивали Морин, и она чувствовала себя не так одиноко. Порой, очень редко, она вспоминала некоторых своих поклонников, которые были весьма красивыми, несмотря на бледность, но вслед за этим думала о словах Аннахильд, что однажды к ней придет настоящий мужчина — именно мужчина, а не сутулый крот в человеческом обличье.

Но лучше бы тетушкино пророчество исполнилось поскорее, ведь от запасов согревающего порошка у Морин осталась только пятая часть. Без порошка девушка уже давно бы умерла или спустилась бы в поисках тепла в пещеру, а для нее это было еще хуже смерти. Морин все это отлично знала и постоянно носила на шее драгоценный мешочек, периодически используя его содержимое. Больше на ней из одежды почти ничего не было, так как ей было некого стесняться (кто бы ее полуголой тут увидел?), а согревающий порошок делал приятным прикосновение даже самого холодного ветра. Но порошок скоро закончится, она даже постареть не успеет, и что же тогда?

Было бы хорошо, чтобы настоящий мужчина из пророчества побыстрее ее нашел.

Вот о чем думала Морин, глядя на далекие огоньки и на отражение северного сияния в озере. Она сама не заметила, как заснула, а проснулась, когда сделалось светло и из-за серого бока Бореи показался переливающийся пузырь солнца.

Она сразу заметила, что летучие мыши чем-то взволнованы и ведут себя непривычно оживленно. Они носились туда-сюда, и Морин обеспокоило их поведение. Если бы она могла читать их мысли так же, как они читают ее! Вдруг без всяких видимых причин одна из рукокрылых снялась с места и на огромной скорости полетела на тот берег озера. Явно там что-то случилось, и Морин оставалось только гадать, связано ли это с ней.

Обычно в это время она ходила мыться на озеро по крутой тропинке, где ей был знаком каждый камень, но в этот раз просто сполоснула лицо и груди холодной водой из ручейка, падавшего с высокой скалы. Морин не пошла на озеро, потому что отсюда, сверху, она могла наблюдать и за озером, и за горами, хоть и не знала толком, что именно ей предстоит увидеть.

Какое-то время она действительно наблюдала за местностью, но потом ей это надоело и она решила уже спуститься к деревьям. Склон там был не таким крутым, и деревья росли высоко и густо, и там Морин играла с мелкими зверюшками и яркими птичками — стоило ей только позвать, и они приходили к ней, как бежали к хозяевам собаки в деревне викингов, что она помнила по детству.

Она как раз надевала штаны длиной до колен, сделанные из шкуры песца, и такую же блузку, когда заметила, что беспокойство среди летучих мышей в пещере еще больше возросло. Внезапно они все сорвались с места и, почти не взмахивая крыльями, вылетели из пещеры, проскользнули в бледном свете нуминосского дня над ее головой и устремились к озеру. Морин, нахмурившись, проводила их глазами, но потом заметила пятую летучую мышь, возвращавшуюся из-за озера.

Значит, они всего-навсего полетели встречать собрата: пятеро рукокрылых собрались над серым озером вместе и теперь летели обратно к ней. Да, все пять ее верных друзей, что повсюду следовали за ней, как сторожевые псы, пять огромных летучих мышей, что любили ее, как и она их…

Пять?

Нет — шесть!

Но почему шесть? Сузив глаза и еще больше нахмурившись, Морин следила за ними. Они приближались, и Морин, засмотревшись, забыла застегнуть костяную пуговицу на блузке. Рукокрылые пронеслись над головой примерно на высоте скалистой седловины меж двух ближайших гор и начали снижаться.

Теперь Морин смогла подробно рассмотреть всех шестерых. Приглядевшись, она задрожала от страха, стоя у входа в пещеру, не в силах двинуться. Ее рот приоткрылся, а кровь, казалось, на миг застыла в жилах.

Шестой был… человеком?

Человеком ли? Морин зажала рот рукой, чтобы не закричать. Она слишком хорошо знала, кто похож на человека, но при этом ходит по воздуху, чего обычный человек не может. На такое был способен только Итаква. Но это вряд ли мог быть Шагающий с Ветрами или какое-нибудь его воплощение, ведь его привела сюда летучая мышь — одна из ее летучих мышей, — и остальные не боялись нежданного гостя, а чуть ли не радовались.

Значит, это все-таки человек, мужчина в плаще, похожем на крылья летучей мыши. Весьма симпатичный, скорее молодой, чем старый, он улыбается ей и приземляется с потрясающей точностью в полудюжине шагов от нее.

Летучие мыши нервно метались над головой туда-сюда, разрезая воздух могучими крыльями. Не в силах пошевелиться от изумления, Морин смотрела на странного человека. Она видела, что его губы произнесли ее имя, и услышала, что оно прозвучало как вопрос:

— Морин?

Ей удалось справиться с собой:

— Да, я Морин.

Порыв ветра задрал ее блузку, и она рефлекторно прижала ее локтем, пока ее совсем не сдуло. Это застигло де Мариньи врасплох, поэтому он еще секунду смотрел на девушку, но тут же покраснел и опустил глаза.

Морин заметила его смущение и поняв, чем оно вызвано, рассмеялась и застегнула наконец блузку.

— Ты знаешь мое имя, но ты не здешний, — сказала она.

— Да, — кивнул де Мариньи, подходя к ней, — я не отсюда, но я друг.

— Ты не из викингов, — уверенно начала Морин, — но и не из пещеры: твоя спина слишком прямая и кожа не такая бледная, как у них. У тебя есть имя? Кто ты?

— Меня зовут Анри, — ответил он, — и я не с Нуминоса. Вся история слишком длинная, а у нас очень мало времени. В общем, я из Материнского мира. Сюда меня прислала Аннахильд, чтобы…

— Аннахильд? — Замешательство на лице Морин сменилось удивлением, а потом неподдельной радостью. — Тебя послала Аннахильд? — выдохнула она.

В следующий миг она бросилась ему на шею, чуть не сбив с ног:

— Значит, это про тебя!

— Что про меня? — спросил де Мариньи, не зная, куда девать руки. Затем в памяти всплыли слова старой колдуньи, которые он уже успел забыть: «Скорее всего, влюбишься в нее, по-другому быть не может».

— Но ведь это же ты, правда? — спросила девушка, тревожно вглядываясь в его лицо широко раскрытыми глазами.

— Ну… я… — Он замолчал, пытаясь отыскать в голове подходящие слова, но вместо этого просто крепко обнял ее.

— Правда? — снова спросила она; ее нежное дыхание щекотало ему шею, ее запах будил в памяти мысли обо всем хорошем, что только есть на свете.

И де Мариньи понял, что тогда имела в виду Аннахильд. Ясновидящая или нет, но она была абсолютно права.

— Да, это я, все правильно, — наконец ответил он, — по-другому быть не может.

Хэнк Силберхатт узнал плохие новости задолго до того, как он и десять человек местных жителей дошли до ведущего к морю выхода из тоннеля — викинги гораздо ближе, чем он думал, а значит, строить оборонительные сооружения уже нет времени.

Все это сначала рассказал ему дозорный, который спешил с этой новостью в пещеру со своего поста возле входа, а потом подтвердили двое раненых рукокрылых, возвращавшихся домой из боя в небе над кораблями. Из шести огромных полуразумных летучих мышей остались лишь эти двое, но они смогли поведать Силберхатту многое.

Вражеский флот, по информации рукокрылых, стремительно подходил к острову, окружая его со всех сторон. Хуже того — на кораблях были люди, которые знали о существовании тоннеля, а значит, без сомнения, викинги постараются высадиться там. Учли захватчики и то, что тоннель может и не уместить всех — тысячи викингов намеревались подняться на перевалы между пятью горными пиками, догадываясь, что они должны слабо охраняться, и таким образом проникнуть внутрь острова. И хоть прямо сейчас посты на перевалах были усилены и новые защитники поднимались из пещеры наверх по лавовым трубкам, этого было слишком мало.

По самым примитивным подсчетам выходило, что викингов в тридцать раз больше, чем жителей острова! Поэтому получалось так, что, пусть даже защитники и смогут продержаться достаточно долго в основном тоннеле, решающая битва должна произойти наверху — на горных склонах и в вулканических каналах. При таких перспективах возиться с ловушками в главном тоннеле уже не было особого смысла, гораздо лучше было бы запечатать тоннель полностью, и Вождь даже знал как.

Давным-давно жители пещеры укрепили крошащийся камень потолка у самого входа в тоннель, чтобы он не обвалился. Вождь вспомнил, как они с де Мариньи видели эти конструкции, когда только прилетели на остров: массивные бревна и подпорки, что поддерживали скользкий, изъеденный кислотой потолок. Теперь все это следовало вынуть, и сотни тонн камня под действием собственного веса запечатают тоннель навсегда. Когда же с этим будет покончено, он со своей командой вернется в пещеру, чтобы по другим вулканическим трубкам выйти на внутренние склоны и помочь защищать перевалы.

Однако, когда до входа оставалось меньше ста ярдов и был уже слышен шум волн, они поняли, что прежде чем обвалить потолок, нужно очистить тоннель от захватчиков — горстка викингов была уже внутри, остальные лезли по скале, высадившись с кораблей. Силберхатт и его люди замерли во тьме, викинги не могли их разглядеть, а они четко видели темные рогатые силуэты на фоне входа. Какое-то время они молча прислушивались к громкому хвастливому разговору захватчиков и к испуганным голосам тех немногих из них, кто до ужаса боялся Гористого острова, а потом быстро, шепотом, обсудили план операции.

Силберхатт отмерил и отрезал длинный кусок толстой веревки, завязал узел на одном из концов и встал с этой веревкой у стены тоннеля. Самый сильный из его бойцов сделал то же самое с другим концом веревки и встал возле противоположной стены. Веревка туго натянулась между ними, оставшиеся члены команды встали позади, и с кровожадными воплями и боевыми кличами они ринулись на замерших от неожиданности викингов.

Полдюжины захватчиков были на месте заколоты копьями, остальным подсекла ноги веревка в руках бегущих, и под ее напором они споткнулись и вывалились из тоннеля вниз, в море. Тут же с палубы длинного корабля, что качался на волнах под входом в тоннель, полетели топоры и копья, и воздух наполнился проклятиями и воплями.

Тем временем люди Вождя, уклоняясь от летящего оружия, что чиркало по камню там и тут, побросали в море тела убитых викингов. Затем Силберхатт подсчитал потери. Двое из его маленького отряда были убиты и один тяжело ранен. Вождь тут же распорядился, чтобы пострадавшему помогли дойти до пещеры, и, таким образом, запечатывать тоннель предстояло теперь кроме Силберхатта лишь пятерым бойцам.

Пока Вождь и двое других собирали щиты и копья убитых викингов, чтобы защищать узкий выступ перед входом, остальные образовали саперную команду и начали забрасывать веревки на самые слабые с виду бревна, подпиравшие потолок. Большинство железных кошек на концах веревок летело мимо, однако некоторые достигли цели. Затем Силберхатту и его людям пришлось отцеплять кошки от веревок и при этом следить, чтобы ни один викинг не вошел внутрь. Это было вовсе не легкой задачей — на каждую кошку, что, поблескивая, пролетала через входное отверстие тоннеля, приходилось до полудюжины копий, а порой еще и случайный топор.

Они только-только закончили, как случилось несчастье — человека, стоявшего слева от Силберхатта, зацепило летящей кошкой, один из крюков воткнулся ему в бедро. Прежде чем кто-нибудь успел что-нибудь сделать, несчастный дернулся и с воплем свалился вниз, выпустив щит и копье. Он пролетел сорок футов и сломал спину, упав на корабль викингов — полтела за бортом, полтела на палубе. Умер он мгновенно.

Викинги удвоили усилия, двое из них чуть не пробились к краю уступа, но Силберхатт отправил их вниз. Вождь действовал полностью бесстрастно, эффективно и безжалостно, как научился в свои ранние дни на Борее, но по первому зову своих людей оставил схватку и поспешил им на помощь.

Уходя с уступа в тоннель, Вождь успел только выругаться, когда мимо просвистело копье, насквозь проткнув грудь его оставшегося спутника, что шел справа. Он погиб сразу же, и Вождь не тратя времени присоединился к троим своим оставшимся бойцам, что натягивали канаты. Пока он обвязывал веревку вокруг пояса и присоединял свой вес к общим усилиям, на выступ карабкались викинги. Однако они старались зря — залезть успели только пять или шесть. Осторожно, почти на ощупь, они шагнули в темный тоннель, и тут с громким треском дерева и гулом крошащегося камня обрушилась первая секция потолка, похоронив захватчиков под неисчислимыми тоннами глыб и щебня.

А торжествующая четверка защитников была уже глубоко в тоннеле. Окруженные моментально свалившейся полной тьмой и облаками пыли люди быстро двигались в глубь горы, а за их спиной с провисшего потолка сыпались все новые и новые обломки. Когда обрушилась вторая секции тоннеля, Силберхатт и его маленький отряд зажгли факел и поспешили в пещеру.

Пора было искать де Мариньи — в котле под названием Нуминос слишком быстро росло давление, особенно на Гористом острове. Чем скорее будет раскрыт секрет Аннахильд и чем скорее они найдут Часы Времени — тем лучше…

Силберхатт появился в пещере минутой позже, чем де Мариньи. Последний, пролетев над горами после прощания с Морин (она так и не согласилась спуститься в пещеру), тоже видел викингов. Сотни кораблей стояли на якоре возле острова, их экипажи с мрачными лицами готовились к штурму непроходимых гор. Де Мариньи предупредил жителей пещеры о том, что опасность действительно огромная, и выслал арьергард защитников пещеры — каких-то жалких полторы сотни человек — на помощь тем тремстам, что уже вышли на оборону горных склонов.

Гора, на которой жила Морин, самая высокая из пяти, была дальше всех от пещеры, и когда он видел эту гору в последний раз, она не охранялась. И хотя люди пещеры шли сейчас через перевалы как раз туда, де Мариньи безумно переживал за девушку. Он обещал вернуться за ней, он не хотел ее оставлять, но должен был рассказать Силберхатту расшифровку записки Аннахильд.

Она успокоила его, что с ней ничего не будет и что, если в его отсутствие явятся викинги, летучие мыши защитят ее, и он неохотно полетел обратно в пещеру. Как и раньше, его проводником был самый сильных из рукокрылых товарищей Морин. Обратно по вулканической трубке они пролетели еще быстрее, чем туда, так как на пути повсюду горели факелы. При их свете женщины возводили оборонительные сооружения, и де Мариньи небезосновательно решил, что финальные бои будут именно здесь.

Все это де Мариньи рассказал Силберхатту, когда сперва выслушал его новости. Но когда он закончил, осталось еще кое-что важное, что Вождь не замедлил выяснить:

— Ну а Часы Времени? Ты разобрался, где они?

— На Дромосе, — удивленно ответил де Мариньи. — Я разве тебе не говорил об этом? — В волнении он не сводил глаз с темной дыры ближнего тоннеля. — Они у ледяных жрецов Дромоса, но…

— Ну что, дружище? Я почти догадывался, что Итаква не оставит Часы на Нуминосе. Но о чем я не догадывался, так это о том, что пророчество Аннахильд так хорошо сбудется. Она все рассчитала.

— Все рассчитала? — переспросил де Мариньи, глядя, как Вождь разматывает упряжь и пристегивается к летающему плащу.

— Она очень-очень надеялась, что ты влюбишься в эту девушку, — объяснил Силберхатт. — Насколько я вижу, ты так и сделал. И это ты, который не хотел «крутить любовь в таких обстоятельствах»?

— Послушай, — де Мариньи пропустил шпильку друга мимо ушей, — я уже все подсчитал. Здесь, на Нуминосе, мы с тобой должны весить меньше, чем обычно, так?

— Ага, где-то три четверти от нормы.

— Вот, и тогда получается…

— Что, вероятно, твой плащ сможет поднять троих? Вероятно, сможет, по крайней мере, на Нуминосе. Я пошел с тобой, Анри, и, похоже, мне придется идти с тобой и дальше, надеюсь только, что присутствие твоей подруги не будет слишком сильно задерживать нас. Дромос изрядно отличается от Нуминоса, но я тебе о нем потом расскажу, в пути, а сейчас нам надо выйти на открытую местность, чтобы я смог начать готовиться к взлету.

Де Мариньи поднял плащ над полом пещеры, проверил, крепко ли пристегнута упряжь, и медленно полетел вместе с Вождем в главный тоннель.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он. — Каков твой план?

— План, говоришь? Каков бы он у меня ни был, он уже изменился до неузнаваемости. План был такой: если мы находим Часы на Нуминосе, мы их забираем, и все. Но я догадывался, что Итаква мог занести их на Дромос. Я спросил Армандру, и она научила меня, как нам туда попасть, если будет надо. Теперь нам как раз туда и надо, и это будет для меня адский труд, я тебе гарантирую. А если с нами будет еще и девушка, то легче этот труд не станет.

— Морин… — начал было де Мариньи.

— Не продолжай, — перебил его Вождь, — у тебя и так все на лице написано. Но если она хоть наполовину такая, как про нее говорила Аннахильд, то только дурак не взял бы ее с собой.

— Сам увидишь, — ответил де Мариньи, — и сам поймешь. А сейчас мне надо сосредоточиться на том, что я делаю, и вытащить нас из этого чертова лабиринта как можно быстрее.

— Понял, не отвлекаю, — пробурчал в ответ Вождь, — поболтаю пока с моей второй половиной, расскажу ей, как у нас дела.

Дальше они летели молча. Плащ быстро несся по образованному горящими факелами коридору из света и тени, оставляя позади лихорадочно возводящих укрепления женщин. Повсюду работницы торопили их криками и жестами, напоминая, что на счету каждая минута, но вот они оставались позади, и путешественники мчались дальше по зловеще извивающейся вулканической трубке.

От волнения де Мариньи спешил, как только мог, на неосвещенных прямых участках он лишь прибавлял скорости, но благодаря какому-то вдохновению ловко обходил все препятствия. Даже несмотря на то что страшный с виду рукокрылый провожатый уже давно покинул его и поспешил к Морин, де Мариньи летел гораздо быстрее, чем в прошлые разы, но все равно они вылетели из-под земли на свет только через несколько часов.

Наверху уже шел бой. Блеск металла на перевалах между тремя меньшими пиками был виден даже в неярком свете нуминосского дня, а в зловеще застывшем воздухе до путешественников доносилось эхо далеких боевых кличей и яростных воплей.

Путешественники поднялись выше, чтобы получше рассмотреть происходящее, и с облегчением убедились, что у людей пещеры положение лучше, чем у противника. До перевалов пока что добирались только маленькие группки викингов, да и то, чтобы это сделать, им приходилось уклоняться от каменных глыб, которые сбрасывали сверху защитники. Уставшие от долгого подъема и все в ушибах от камней, эти викинги представляли собой легкую мишень, и защитники перевала тут же расправлялись с ними, но огромные толпы атакующих перли снизу, и оставалось не так уж много времени, когда они сомнут защитников массой.

Путешественники пролетели над озером, попав в поток теплого воздуха и пара, что поднимался из центра древнего вулкана, и перед ними встала гора, на которой жила Морин, а там…

А там почти на самой вершине клубилась пыль, блестел металл и бешено хлопали кожистые крылья летучих мышей!

Десять, нет, двенадцать викингов бились с рукокрылыми друзьями Морин чуть выше ее пещеры, а еще двое, вооруженные до зубов, бежали со всех ног вниз по склону над самым выступом, нависшим над входом в пещеру. Затем де Мариньи увидел и саму Морин — напуганная до полусмерти, она резкими скачками спускалась по крутому склону к росшим внизу зеленым густым деревьям, и ее золотые волосы струились за ней.

Именно за ней и гнались двое викингов, в пылу погони совсем забыв о своей основной цели, и не надо было долго думать, что они сделают с девушкой, если поймают…

Гнавшиеся за Морин не видели путешественников, и те спикировали на них сзади, стремясь застать врасплох. Де Мариньи почувствовал, как плащ слегка качнулся в воздухе, и увидел, что это Вождь отцепил упряжь и висит теперь на руках. Они подлетели еще ближе к викингам, ничего не видящим в пылу погони, и плащ снова просел, но тут же устремился ввысь — это Вождь спрыгнул на землю.

Силберхатт бросился между ничего не подозревающими викингами, которые видели только убегающую Морин, и сгреб их мощными руками. Эффект сказался незамедлительно — Вождю удалось затормозить, а вот викинги, наоборот, настолько ускорились, что полетели с уступчика вниз головой и рухнули перед опустевшей пещеркой Морин. Мягко, как кот, Вождь спрыгнул между ними, сразу заметив, что один из викингов лежит не шевелясь и его шея свернута под странным углом. Второму викингу тоже лежать бы и не привлекать к себе внимания, но он, на свою беду, попытался встать на трясущихся ногах, и его голова в шлеме стала отличной мишенью для оружия землянина.

Тем временем де Мариньи увидел сверху летящие во все стороны искры от металла, кровь и мозги, услышал одинокий захлебывающийся крик и поспешил на помощь спотыкающейся испуганной девушке.

— Морин, стой, не беги! Это я!

Услышав его голос, она споткнулась, проехала несколько футов на «мягком месте», цепляясь за пучки жесткой травы, остановилась и оглянулась. Де Мариньи спустился к девушке и приземлился как раз вовремя, чтобы распахнуть объятия ей навстречу.

— Держись крепче! — сказал он и снова взмыл в воздух, устремившись вверх по склону, где ждал Силберхатт.

— Спусти ее пока на землю, Анри, — крикнул Вождь, пока де Мариньи не приземлился. — Нам сейчас нужно занять вершину, мы стартуем с нее. Рукокрылые справились хорошо, но не совсем, мы должны им помочь!

— Иди наверх за нами, — сказал Морин де Мариньи, — только осторожнее. — И отвечая на еще невысказанный вопрос, горячо добавил: — Доверься нам, Морин.

Путешественники улетели к вершине, а Морин какой-то момент стояла и смотрела им вслед, одинокая и несчастная…

На гребне горы продолжалась кровавая битва, но летучие мыши действительно хорошо справились. Из дюжины викингов на ногах стояли только трое, а из упавших все, кроме одного, были мертвы. Но и рукокрылые заплатили за самоотверженную преданность Морин дорогую цену — в воздухе осталось только двое. Хлопая крыльями, они кружились над врагами, ударяя и царапая их когтями, а залитые кровью викинги остервенело замахивались на них свистящими в воздухе мечами.

Встав на землю, Вождь тут же рванулся на помощь рукокрылым защитникам вершины, а де Мариньи быстро сбросил летающий плащ, подобрал меч убитого викинга и тоже ринулся в драку.

Первая кровь досталась Силберхатту — он пробежал мимо упавшего, но все еще живого викинга, лежащего с размозженными ногами. С диким криком раненый взмахнул мечом, пытаясь перерубить Вождю ноги. Однако житель Земли высоко подпрыгнул, пропустив смертельный клинок под собой, и обеими ногами приземлился на протянутую руку викинга, сломав ее возле локтя. Раненый вскрикнул в агонии, но тут же затих, когда оружие Силберхатта вскрыло его горло.

Одновременно с криком умирающего викинга послышался вопль агонии и с другой стороны — это погибла одна из двух летучих мышей, в глазницу которой вошел вражеский меч. Рукокрылое создание упало на землю, а меч так и остался торчать. Держащему оружие викингу пришлось подойти к поверженной твари, чтобы его вытащить. Когда ему, наконец, это удалось, он повернулся было к подбежавшему де Мариньи, но тут на плечи викинга с гневным пронзительным визгом спикировала вторая летучая мышь и буквально оторвала ему голову, от чего тело упало на землю.

Двое уцелевших викингов тут же набросились на летучую мышь сзади и убили ее, затем повернулись в сторону землян. Однако Силберхатт и де Мариньи, не дав врагам и секунды на передышку, прыгнули на них с яростными боевыми кличами, размахивая оружием.

Вождь мощным ударом отбил вражеский щит и меч и тут же расколол викингу череп, де Мариньи потребовалось чуть больше времени, чтобы расправиться со «своим» викингом. Битва закончилась, заляпанные кровью, задыхающиеся и возбужденные победители стояли спина к спине, глядя на затихшее поле боя. Повсюду лежали искалеченные тела и окровавленное оружие, рукокрылые валялись, словно мятые кучи темной шерсти, вперемешку со светлокожими викингами. Пик, самая вершина горы Морин, был полностью очищен от захватчиков.

Что же до самой Морин, то она легкой поступью взбиралась вверх по крутому склону туда, где стояли перемазанные кровью ее друзья, — немного запыхавшаяся, растрепанная, зато целая и невредимая. Она не успела дойти до них, как Силберхатт отодвинулся от де Мариньи и закрыл глаза, перенесшись мысленно далеко-далеко — он разговаривал со своей женой.

Какое-то время он так стоял, затем открыл глаза и повернулся к де Мариньи:

— С местом угадали, Анри. Осталось надеяться, что хватит времени. — Он кивнул, показав глазами на дальний склон. Там быстро поднималась большая группа викингов, среди которых один выделялся, как дерево среди травы.

— Харальд, — мрачно подметил де Мариньи, — я так и знал. Те двое, — он указал на трупы со свежими ранами от когтей рукокрылых, — были с его корабля. Ты их узнал?

Вождь утвердительно кивнул:

— Если Харальд поднимется сюда прежде, чем мы взлетим, то разбираться с ним придется тебе. Я буду очень занят и помочь не смогу. Так что лучше надень плащ и пристегни меня к упряжи, пока я буду работать. — Он сделал паузу и добавил: — Анри, меня нельзя отвлекать. Я это делаю в первый раз, и все либо сработает сразу, либо не сработает вообще!

У де Мариньи, конечно, было множество вопросов, но он доверился Вождю и промолчал. Пока Морин взбиралась вверх по склону навстречу своей невероятной судьбе, он быстро сбегал туда, где оставил плащ, а затем полетел к девушке и вместе с ней вернулся к Силберхатту.

Уже подлетая, уже видя своего друга, стоящего в одиночестве на вершине, де Мариньи все понял. Он не задумывался о том, как именно Армандра пришлет за ними ураган, потому что хорошо знал, что она это может. Что его интересовало, так это то, как огромный смерч поднимет их вверх и доставит на Дромос, а еще он боялся, что они могут просто его не дождаться — на склонах и гребнях гор все еще бушевал яростный бой. Но теперь де Мариньи понял, что ураган не прилетит с Бореи и что их путешествие на Дромос начнется прямо отсюда, с Нуминоса!

Армандра управляла ветрами телепатически, а теперь здоровенный техасец полностью открыл ей свой разум, и получается, что Армандра управляла ветрами Нуминоса через Силберхатта!

Вождь стоял, расставив ноги и вытянув руки вперед и вверх, глаза его были закрыты, а лицо напоминало посмертную маску — белое, как свечной воск, и холодное, как лед. Небо над его головой прямо на глазах темнело — это Армандра через его разум работала с элементалями воздуха.

Далеко над морем в свинцово-темном небе с золотыми узорами полярного сияния ударила яркая молния, осветив на мгновение бурные волны. Потом еще одна, и еще, и друг за другом четвертая, пятая и шестая — молнии шли стремительным потоком, озаряя все вокруг, они словно шагали по Гористому острову на разветвленных огненных ногах, а потом ударили все одновременно и пропали, оставив только сильный запах озона.

Армандра осталась довольна — проба сил увенчалась успехом.

Морин прижалась к де Мариньи и в благоговейном ужасе смотрела на Вождя. Невидимые силы подняли его длинные волосы над головой, и они качались, будто на слабых волнах. Де Мариньи почувствовал, как знакомые невидимые пальцы дотрагиваются до ткани его легендарного плаща — это личные помощники Армандры спешили присоединить свои усилия к созданию гигантского урагана.

— Давайте, — шепнул им де Мариньи, — сделайте все, что можете.

Морин не услышала его, а они услышали — пыльный смерчик взвился у него из-под ног и унесся куда-то во тьму, что нависла повсюду, как перед Судным днем.

Молнии перестали бить, пропало золотое мерцание в облаках, что возвещало о них. Небо продолжало темнеть, однако над вершиной не было ни ветерка. Между тем викинги, остановившиеся все, как один, при первых ударах молний, пришли в себя и вновь продолжили движение к вершинам и перевалам, подходя все ближе и ближе с каждой минутой. Но тут…

Приближалось время отлета, и далеко в море опять начали происходить странные вещи. А именно, вокруг острова поднялась стена тумана — сперва далеко, но круг с каждой секундой смыкался. Стена эта непрерывно вращалась и становилась все плотнее. Скоро стало видно, что вращался сам океан, как огромное колесо, осью которого стал остров, а надвигающаяся туманная стена была ободом этого колеса.

Фактически это был даже не туман, а водяная взвесь, поднятая с поверхности моря ветрами Нуминоса под управлением Армандры-Силберхатта, теми же самыми ветрами, что привели море в движение и заставили вращаться вокруг острова. Движущаяся стена уже достигла выдающихся далеко в океан скалистых берегов острова, сила вращения приподняла горкой водную поверхность, стала подбрасывать стоящие на якоре корабли захватчиков, угрожая разбить их о скалы. Секундами позже, когда волны выросли настолько, что стали перехлестывать через вершины скал, эти корабли превратились в дрова. Некоторые суда, правда, сорвались с якорей, тут же зачерпнули воды бортом и в конечном итоге тоже разлетелись на куски, разбившись о скалы.

Поднимающиеся викинги, увидев гибель своих кораблей, на какое-то время замерли в ужасе, и защитники острова тут же воспользовались этим, убивая тех, кто успел выбраться на перевалы. Но жители пещеры быстро поняли, что гнев незримых сил вот-вот падет и на них, и побежали к спасительным тоннелям. Там можно снова дать викингам бой и удерживать их на всем протяжении подземных ходов вплоть до большой пещеры. Вероятно, защитники острова именно так и думали, но они не знали, что этот бой будет последним.

Вращающаяся стена тумана была уже вполовину ниже гор, она приближалась к острову, затягивая в себя все больше и больше воды с яростно кипящего моря. Зрелище было ужасным, оно лишало присутствия духа и выбивало почву из-под ног. Викинги испугались, они готовы были развернуться и бежать, но куда бежать? Жуткая туманная стена лизала им ноги, угрожая затянуть и сдуть прочь, корабли погибли в гигантской водяной воронке, и захватчикам оставалось только идти вперед, от вершин и перевалов их отделяло несколько футов каменистого склона.

И они пошли вперед. Ярость берсеркеров охватила викингов, и они рычали и выли, но шум ветра заглушал их, на их губах от ярости и страха выступила пена. Вершина впереди стояла практически пустой — там было лишь три человека.

Де Мариньи аккуратно застегнул на Силберхатте упряжь и встал рядом с ним. Он прижал к себе Морин, нежно обнял ее и велел ей держаться за него крепко-крепко, как она никогда еще не держалась.

Вождь стоял как каменный, а гигантская воздушная воронка крутилась все быстрее и росла прямо на глазах. Белая стена тумана перевалила через внешнюю горную цепь в долину и двигалась теперь через центральное озеро, превратив его в яростно кипящую белую пену.

Уже абсолютно было ясно, что вершина, на которой стояли трое, являлась центром гигантского урагана, но при этом на самой вершине было невероятно тихо. Ни шевеления в воздухе — при том, что стена урагана все больше и больше закрывала небо, она надвигалась быстро и неотвратимо, ее поверхность поблескивала, как зеркало. Все вокруг кружилось, ревело и выло, а над вершиной было тихо.

Знакомые невидимые пальцы снова затеребили край плаща де Мариньи. Он высвободил одну руку, чтобы дотянуться до шипов управления, и тут Морин выдохнула ему в ухо и указала рукой на огромного рыжеволосого викинга, который бежал в их сторону по гребню горы, он был в каких-то ста ярдах от путешественников. Харальд наконец-то вышел на сцену — один, без товарищей, ведомый яростью берсерка и ослепляющей ненавистью к чужакам, которые разрушили его планы вместе со всем его миром. А сцена меж тем стремительно шла к развязке.

Он, казалось, не замечал стены из воды и тумана, что неслась за ним по пятам, вырывала деревья, сметала огромные валуны и зашвыривала их в небеса. Он видел только землян и девушку, и, вероятно, перед его глазами до сих пор стояла гибель кораблей и ужасная судьба тысяч и тысяч его товарищей и родичей.

— Посланники Итаквы! — взревел он, и путешественники каким-то чудом расслышали его голос среди воя растревоженных элементалей воздуха. — Похоже, что да, раз ветер помогает вам. Так пусть даже вы и служите Итакве, а я ему больше не служу! Будь он проклят — он и его багровые зенки! И ветер вас уже не спасет! — Харальд рванулся вперед с красными от ярости глазами и с пеной у рта.

Ему оставалось шагов пятьдесят до людей на вершине, когда ураган настиг его. Харальд осознал это в последний момент, почувствовав сильный удар влажного воздуха. Он тут же развернулся, растопырив руки, чтобы поймать невидимого противника, и громко завопил. Это был вопль страха, ярости и досады на то, что элементали встали между ним и его жертвой.

В следующую секунду Харальд исчез. Взору ошеломленных путешественников на мгновение предстала мускулистая рука, торчащая из зеркально блестящей стены урагана, но ее тут же засосало внутрь вместе с тускло блеснувшим огромным топором, все еще зажатым в кулаке. Затихающее эхо последнего вопля Харальда вскоре утонуло в какофонии бушующего ветра.

Плащ рывком оторвался от земли и пошел ввысь, как ракета, перепад давления был таким сильным, что грозил разорвать путешественникам барабанные перепонки и выдавить глаза из орбит. Ноги Морин сомкнулись на талии де Мариньи, как ножницы, и вся троица понеслась в глазу урагана за пределы Нуминоса.

Если бы где-нибудь в нуминосском океане на безопасном расстоянии сидел наблюдатель, он бы увидел, что огромная воздушная воронка стала вдруг невероятно тонкой, пронзила небо и высоко-высоко, в самых верхних слоях атмосферы, хищно изгибает шею, словно змея перед броском, целясь в огромный, тускло светящийся шар, низко висящий над горизонтом.

Дромос.

Путешественники с огромной скоростью неслись сквозь фантастический водяной смерч, их окружал надежный воздушный кокон, который сделали элементали воздуха, что дружили с Армандрой. На этот раз путь был короче — от Нуминоса до Дромоса было ближе, чем от Бореи до Нуминоса. Их окружала кромешная тьма, только синевато поблескивала бешено кружащаяся стена урагана за защитным коконом. Де Мариньи пришел в себя после кошмарных перегрузок, от которых замирало сердце и тяжело было дышать. Он обнял Морин, чтобы ей было поудобнее, и постарался, как мог, рассказать, куда они направляются.

Оба они приняли по крупице согревающего порошка Аннахильд, под его воздействием страх перед неизвестностью ненадолго отступил, и Морин принялась расспрашивать де Мариньи, пытаясь осмыслить и поверить в те чудесные вещи, что он рассказывал. Удивленный тем, как девушка быстро оправилась от пережитого, де Мариньи спросил, не страшно ли ей.

— Страшно? — прозвенел во тьме ее голосок. — Вокруг столько непонятного, а Аннахильд всегда говорила, что страх идет от незнания. Если так — то страшно. А лететь на Дромос мне не страшно, и того, с чем мы там столкнемся, я тоже не боюсь. Чего мне бояться, ведь ты же со мной, ты же пришел за мной с Материнского мира и вытащил меня с Гористого острова.

— Морин, — начал де Мариньи, — ты должна понять, что впереди нас ждут многие опасности, и поэтому…

— Опасности мы будем встречать вместе. — Она приложила палец к его губам. — Ты, я и Вождь, а потом мы найдем этот сундук, который тебе так сильно нужен. О каких опасностях ты вообще говоришь? Создания из плоти и крови не могут причинить вред мне и тебе, пока ты рядом со мной, кроме, конечно, злых людей, что служат великому Итакве…

Она замолчала, и де Мариньи, несмотря на невесомость, почувствовал, как она вздрогнула в его объятиях.

— Я ведь и с ним летала, — снова заговорила она, — в небе над Нуминосом. Но он не похож на тебя. Он вообще ни на кого и ни на что не похож.

Она нашла во тьме губы де Мариньи и поцеловала его.

Какое-то время они молчали. Порошок Аннахильд дал обоим ощущение тепла и беззаботности, и скоро де Мариньи понял, что вообще-то к нему прижимается теплое и мягкое тело юной девушки, прижимается крепко-крепко, и он чуть не задрожал от возбуждения под толстой меховой одеждой.

Морин, пусть и была невинна, почувствовала огонь, что разгорелся в крови землянина. Она поняла, что перед нею действительно человек, и ее пульс тоже ускорился, но тут…

В темноте совсем рядом с ними возникло какое-то слабое движение и задыхающийся стон!

— Хэнк! — прошептал де Мариньи, жутко испугавшийся того, что будет, если Вождь нечаянно выйдет из телепатического транса и потеряет управление немыслимым смерчем, что несет их через пустоту. — Господи, что с тобой?!

— Без паники, Анри, — пробурчал Вождь, будто только что проснувшись, — за рулем сейчас Армандра. Я был нужен только для взлета — чтобы как можно точнее определить место и задать первичный импульс, а сейчас управляет она. Она доставит нас на Дромос и обеспечит нам мягкую посадку, ну а дальше нам придется самим — Дромос настолько далеко, что Армандра на пределе сил. Так что если мы на ней не найдем Часы Времени, то там и останемся.

Де Мариньи понял, что, по крайней мере, сейчас все нормально, облегченно вздохнул и сказал:

— А Итаква в это время торчит где-нибудь неподалеку и внимательно за нами следит, я прав?

— В принципе да. Если бы он хотел, то мог бы прямо сейчас нас всех поймать — меня, тебя, Морин, и прихватить еще и Часы Времени.

— Но почему же он этого не сделает?

— Ему этого мало, ему нужно еще.

— Ты про Армандру?

— Да. Но этого никогда не случится.

— Армандра? — прозвучал во тьме голос Морин. — Это твоя женщина, Вождь?

— Зови меня Хэнк, — ответил он. — Да, это моя жена, но она еще и дочь Итаквы. И для него она гораздо большая ценность, чем мы все трое. Но он ее никогда не поймает, по крайней мере, пока я жив.

Силберхатт замолчал и, успокоившись, заговорил снова:

— Анри, я сейчас расскажу о том месте, куда мы летим, для этого как раз есть время, и думаю, что больше такой возможности у нас не будет. Морин, ты тоже послушай и запомни…

Армандра сказала мне, что Дромос весь покрыт льдом и его обитатели живут глубоко под поверхностью, в огромных ледяных пещерах, в недрах гигантского, почти совсем потухшего вулкана. Вот, кстати, одна из причин, почему она не сможет забрать нас оттуда — мы будем находиться очень глубоко под землей — ну, или подо льдом. Те, кто живут на Дромосе, когда-то были людьми.

— Были людьми? — переспросил де Мариньи. — А сейчас они кто?

— Люди — они и есть люди, — добавила Морин. — Кем еще они могут быть?

— Если честно, и сам не знаю, — ответил Вождь. — Я знаю только то, что мне рассказала Армандра, и попытаюсь довести это до вас. Ледяных жрецов поселил на Дромосе Итаква во времена своей молодости, то есть миллионы лет назад. Как и все люди, они происходили с Земли, с Материнского мира, но они древней, чем динозавры. Если представить, что Атлантида — вчерашний день, то мир ледяных жрецов существовал много лет назад! Они жили на первичном земном континенте на самой заре истории, то есть в такой немыслимой древности, что вы не смогли бы убедить земных ученых в том, что они когда-то вообще жили.

Все это Армандра почерпнула от своего ужасного папочки, когда была еще ребенком, — он тогда посылал ей интересные телепатические репортажи о своих делах и путешествиях по всяким невероятным мирам. Она даже запомнила название континента и города, которыми правили ледяные жрецы, правили, кстати, жестокостью и террором, а еще они умели вызывать у своих подданных чудовищные галлюцинации, спутывающие их разум и заставлявшие подчиняться.

Страна называлась Тхим’хдра, а город ледяных жрецов назывался Хрисса, он стоял на массивных базальтовых плитах среди ледяных полей на севере Тхим’хдры. Оттуда ледяные жрецы напускали сводящие с ума иллюзии, и там поклонялись темным богам, среди которых был и наш знакомец Итаква. Само собой, все это было настолько давно, что даже Шагающий с Ветрами уже мало что об этом помнит. Пусть он даже практически бессмертен и не имеет возраста, но даже по его меркам это было давно.

Что мы знаем о ледяных жрецах? Это была высокорослая, худая, безволосая раса. Бледные как смерть и холодные и жестокие, словно лед. Они объявили сами себя спасителями Тхим’хдры и утверждали, что только их нечестивые молитвы не позволяют льду приближаться — каждую зиму с севера туда наползала сплошная стена льдов, а весной и летом нехотя таяла и отступала прочь. Но что бы там ни были за молитвы, они были ужасны, потому что ледяные жрецы приносили в жертвы своим отвратительным богам сотни женщин.

Вот видишь, Морин, а ты спрашивала, кем еще, кроме людей, могут быть люди? Лично у меня язык не поворачивается назвать этих существ людьми.

Де Мариньи спросил:

— Ты говорил, что Итаква приволок этих ледяных жрецов на Дромос. Сколько их там было и зачем он это сделал?

Они с Морин чуть ли не почувствовали, как невидимый в темноте Вождь пожал плечами:

— Зачем — не знаю, но, будь уверен, для чего-то это Итакве было нужно. Армандра говорила, что тогда началась большая война: с одной стороны варварские народности Тхим’хдры, с другой стороны — люди Хриссы. Осада города длилась несколько лет, варварам спешить было некуда. Может быть, Итаква вытащил жрецов из обреченного города в уплату за их ревностное поклонение, а может, еще почему, кто же знает?

И напоследок вот еще что стоит рассказать. Как я уже сказал, Дромос покрыт льдом и весь проморожен насквозь, но так было не всегда. Армандра говорит, что перед тем, как поселить там ледяных жрецов, Итаква полностью изменил на этой луне климат. До этого там был мощный пояс вулканов вокруг всего Дромоса, а Итаква такого не любит, для него все источники тепла одинаково противны.

Однако со временем вулканы стали тухнуть, пока не остался только один — самый высокий, он до сих пор иногда грозно грохочет, и его кратер тянется глубоко в недра луны. Когда Итаква принес из обреченной Хриссы ледяных жрецов, он велел им в уплату за милосердие погасить вулкан и таким образом сделал Дромос ледяной планетой, которой он сейчас и является. Как ему, или жрецам, это удалось, я сказать не могу, но все мы прекрасно знаем, что Итаква плевать хотел на все законы физики…

Силберхатт закончил свой рассказ, и после недолгого молчания де Мариньи сказал:

— Насколько я понял из твоих слов, этот Дромос — крайне негостеприимное место. Да и жрецы эти ледяные мне не очень нравятся!

— И мне, и их жрицы тоже! — добавила Морин.

— Жрицы? — удивленно повторил де Мариньи.

— Это правда жизни, Анри, — невесело усмехнулся Вождь. — Твоя девушка имеет голову на плечах. Быть может, эти ледяные жрецы не так сильно отличаются от людей, как я вам тут расписывал?

— Может, да, — ответил де Мариньи скучным голосом, — а может, нет…

Чуть позже их путешествие подошло к неожиданному концу. На этот раз де Мариньи уже был к этому готов и взял управление плащом на себя, когда окружающая их вращающаяся воздушная труба внезапно растаяла.

Они стали спускаться вниз к ледяной поверхности Дромоса сквозь остатки урагана, которые конденсировались в плавающие тут и там мерцающие облака ледяных кристаллов и выпадали великолепным пушистым снегом. Воздух вокруг был разреженным и жутко холодным, но, к счастью, ветра не было, лежащую в миле под ними поверхность чужого мира можно было рассмотреть до мельчайшей детали. Если бы все там было не настолько белым и безжизненным, пейзаж можно было назвать красивым, да он и был красивым, но не для тех, кто любит жизнь. Просто на Дромосе, по крайней мере на его поверхности, не было вообще ничего живого.

Тусклый свет местного солнца пробивался сквозь небо Дромоса, расцвечивал его призрачными красками и отражался от ледяной поверхности планеты миллионом крошечных зайчиков. Снег лежал, словно бело-голубые дюны с ослепительно сверкающими склонами, гребни их тянулись миля за милей до самого горизонта и были единственной топографической особенностью местности… почти единственной.

Когда они спустились пониже, то увидели встающие на горизонте на фоне сверкающего занавеса полярного сияния силуэты холмов. Огромные, конической формы, это были целые горы, и явно не снежные заструги (которые были практически одинаковыми по высоте и по форме), а полноценные горы, вероятнее всего — цепь потухших вулканов, которые и искали путешественники.

Они пролетели в тишине еще чуть больше часа, сопровождаемые только незримыми помощниками Армандры — по снегу внизу за путешественниками бежала причудливая тень от плаща, — и скоро достигли покрытых льдом предгорий, которые переходили в неимоверной величины конусы потухших вулканов. Кратеры шести вулканов оказались до краев заполненными снегом, но затем путешественники увидели гору, почти в два раза превышавшую все остальные. Определенно, именно это и был тот величайший из всех вулканов Дромоса, куда несчетное количество лет назад Итаква перенес из погибающей Хриссы ледяных жрецов, и, если верить Армандре, эти жрецы по сию пору там живут.

Чтобы преодолеть выщербленную стену кратера, де Мариньи пришлось подняться на несколько тысяч футов, и тут взору путешественников открылось невероятное зрелище!

Кратер этого вулкана, в отличие от других, не был забит снегом, более того, по его внутренней окружности вилась прорезанная во льду винтовая лестница — все вниз и вниз, в огромную дыру — и далеко внизу терялась в темно-синем сумраке. Почти не веря своим глазам, команда летающего плаща стала медленно спускаться вниз. Мимо ошеломленных путешественников проплыли первые ступени ледяной лестницы — оказалось, что каждая из них высотой больше человеческого роста.

И тут в полной тишине раздался звук голоса!

Или не совсем звук? Нет, совсем не звук! Силберхатту уже были знакомы подобные фокусы, а де Мариньи и Морин поняли, в чем дело, чуть позже. Голос, который они услышали, — глубокий, гулкий, холодный, как скальпель, но тем не менее вежливый, голос, шедший будто из недр вулкана у них под ногами, на самом деле звучал только у них в голове!

И этот голос — телепатический голос — сказал:

— Добро пожаловать, чужестранцы, добро пожаловать на Дромос. Ледяные жрецы ожидают вас, как ждали всегда с начала времен!

Услышав этот голос, идущий из неведомых глубин откуда-то снизу, путешественники начали спускаться в пролет колоссальной лестницы, что шла по всему внутреннему периметру кратера и спускалась в вулканическую трубку шириной в милю. Голос больше не звучал, но в головах путешественников все еще гудело зловещее ментальное эхо.

Сказать, что они были обеспокоены, значило бы не сказать ничего — это слово лишь в самой малейшей степени передало бы опасения путешественников, особенно Силберхатта. Он имел достаточно опыта в телепатическом общении, чтобы уловить в приветственной речи глубинные зловещие нотки. «Ледяные жрецы ожидают вас», сказал голос, а это значило, что они знали о скором появлении путешественников. Но кто, кто мог догадаться об их возможном появлении на Дромосе и предупредить жрецов, если даже сами путешественники до последнего момента не знали, что им придется туда лететь?

Итаква собственной персоной, кто же еще! Именно он оставил здесь в качестве приманки Часы Времени, зная, что рано или поздно Силберхатт и компания явятся за ними. Теперь понятно, отчего Шагающего с Ветрами распирало от дурного веселья, когда они видели его в последний раз — в небе над плато, с Часами в лапах!

«Ледяные жрецы ожидают вас, как ждали всегда с начала времен». С начала времен? Тупо ждали, когда трое смертных в своем немыслимом поиске дойдут аж до Дромоса? Но опять же, если это даже и так, то выходит, что им просто нужны смертные люди. Любые. Для каких-то своих целей, какими бы они у ледяных жрецов ни были. Все эти мысли вихрем пронеслись в мозгу Вождя, пока он висел в своей упряжи под летающим плащом, несущим де Мариньи и Морин, и от этих мыслей Вождь еще сильнее стиснул в кулаке тяжелый топор, подхваченный после битвы на вершине горы, что совсем недавно служила Морин домом.

Что же до де Мариньи, то он сохранил свое оружие — нечто среднее между тесаком и пикой — еще с Бореи. Клинок висел у него на ремне, и его тяжесть придавала де Мариньи уверенности, хотя до конца не успокаивала. Хоть он и на секунду поверил голосу, оттого что не имел способностей и проницательности Силберхатта в вопросах телепатического общения, он хорошо помнил, что его друг недавно рассказывал о жестокости ледяных жрецов. На его шее лежала рука Морин, вокруг талии обвились стройные ноги девушки. Он сильнее обнял ее, словно стараясь защитить от того, что ждет их впереди.

Морин тоже ни на грош не верила голосу, но решила, что пойдет за людьми с Материнского мира всюду и доверится их разумению. Если они собрались исследовать кишки огромного мертвого вулкана, в которых живут непонятные существа — возможно, «люди», — значит, так тому и быть. К тому же, успокаивала себя Морин, Дромос оказался странным миром, очень холодным и полным загадок, но и Нуминос никогда не был райским уголком. Видала она трудности и раньше, знала, что придется с ними еще столкнуться и сейчас и потом, пока они не попадут в Элизию, про которую рассказывал ее суженый и которую он так жадно искал. А ведь, напомнила она себе, непонятно, найдут они эту Элизию или нет — ведь де Мариньи говорил, что на пути будут разные опасности, и пытался намекнуть, что эти опасности могут быть непреодолимы. Она тогда считала себя храброй и лишь отмахнулась, а ведь вот она — опасность.

Их мрачные думы прервал Силберхатт.

— Анри, — сказал он, — если ледяные жрецы разговаривают с нами телепатически, то, значит, мы, я, по крайней мере, можем общаться с ними точно так же, так что сбавь пока скорость. Я понимаю, что нам не стоит долго торчать на поверхности, да и вообще на Дромосе, и что надо как можно быстрее найти Часы Времени, но я хотел бы узнать больше о том, куда мы летим и во что мы ввязались. Так что дай мне время что-нибудь разузнать или хотя бы задать этим жрецам пару вопросов.

И он снова замолчал.

Де Мариньи понял, что его друг сейчас пытается телепатически засечь местоположение загадочных ледяных жрецов, и снизил скорость настолько, что плащ с пассажирами спускался теперь едва заметно. Затаив дыхание, он ждал, когда Вождь заговорит. Тем временем Силберхатт почти сразу же уловил шестым чувством нечто в синем сумраке жерла мертвого вулкана. Сперва перед его мысленным взором что-то мелькнуло, потом он уловил присутствие наблюдателя, нет — наблюдателей! Нечестивый совет мрачных разумов, смердящих злобой, как помойная яма!

На какую-то долю секунды он сумел застать ледяных жрецов — кем или чем бы они ни были — врасплох, и этого времени ему хватило, чтобы понять их план. Как Вождь и опасался, они хотели поймать путешественников и запереть их в своем подземном логове! Но не только это успел прочесть Вождь в их разумах — он узнал еще и как именно они собрались это сделать.

Все это Силберхатт понял из одного лишь краткого мысленного контакта, но узнал он и еще кое-что: если даже когда-то давным-давно в легендарной Тхим’хдре ледяные жрецы и были людьми, то сейчас они ими уже не были! Ни в одном человеке ни одной расы никогда не было столько ядовитой злобы, сравнимой разве что с древней злобой самих БКК.

И это было все, что ему позволили узнать — ледяные жрецы тоже почуяли его присутствие и сразу затаились, закрыв от него свои мысли и заблокировав всю его телепатическую мощь, как будто ее и вовсе не было. В следующую секунду Вождь молча выругал себя за беспечность, покрепче вцепился в упряжь и поднял голову к де Мариньи и Морин, что висели под плащом, как под балдахином.

— Летим отсюда, Анри! — закричал он. — Быстрее вверх, пока не поздно!

Но очень скоро он понял, что уже поздно. Де Мариньи лихорадочно перебирал шипы, управляющие полетом его чудесного одеяния, но все это было бесполезно — далеко внизу как будто лопасти гигантского вентилятора пришли в движение и начали быстро и жадно сосать воздух внутрь сужающегося жерла потухшего вулкана. Летающий плащ, и без того перегруженный, не мог справиться с таким ветром.

Какое-то время де Мариньи пытался бороться со все ускоряющимся потоком воздуха, но когда плащ стало болтать настолько сильно, что появилась реальная опасность быть размазанными о высокие ледяные ступени, ему пришлось найти центр воздушной воронки, где было чуть поспокойнее. Вскоре пришлось забыть о всяких попытках вырваться, и де Мариньи полностью сосредоточился на том, чтобы хоть как-то выровнять полет плаща вниз — навстречу неведомой судьбе.

Они летели все ниже и ниже по нисходящей спирали, беспомощные, как муравьи на листочке, пойманные ураганом, и даже невидимые помощники Армандры ничего не могли тут сделать…

С каждой минутой ветер набирал силу, ноги Морин уже два раза соскальзывали с талии де Мариньи. Всякий раз он бросал управление и прижимал девушку к себе, скрипя зубами от бессильного гнева, но скрежета его зубов не было слышно за воем ветра, тащившего их все быстрее и быстрее в кошмарные лабиринты льда и камня.

Силберхатт в это время тоже не сидел без дела — он успел отстегнуть часть упряжи и теперь изо всех сил держался за оставшиеся ремни, чтобы не сдуло. Он задумал в ближайшем времени отцепиться совсем — но только тогда, когда сам сочтет нужным, не раньше. Вождь хотел явиться к ледяным жрецам сам, своим ходом, а не чтоб его притащили, как рыбу на крючке.

Жерло вулкана сузилось, и теперь до мерцающих синевой ледяных ступеней, что сбегали по его стенам, оставалось не более пятидесяти футов, плащ с пассажирами угодил в бешеную турбулентность, прекратил движение вниз и пошел по кругу, почти вплотную к гладким каменным стенам. Затем, когда уже казалось, что путешественники вот-вот разобьются о нижние ступени на самом дне, обезумевший ветер с неодолимой силой потащил их в один из горизонтальных тоннелей, что под прямым углом отходили от жерла вулкана.

Ветер втащил их в залитые зловещим синим светом пещеры, с потолка, как кинжалы, свисали фосфоресцирующие ледяные сталактиты. В этом смертельном лабиринте ветер немного ослаб, будто бы обладал разумом и хотел доставить путешественников живыми, и в этот момент Силберхатт решил, что настало время ненадолго оставить компанию.

Вождь окончательно отстегнул кожаные ремни и спрыгнул, невзирая на бешеную скорость. Широко раскинув руки, он тут же схватился за две сосульки. Каждая в руку толщиной, они бы выдержали его вес, но не инерцию, они тут же сломались и рухнули вниз вместе с человеком. Эхо удара было настолько сильным, что сверху дождем сорвались тысячи ледяных кристаллов. Завывающий ветер между тем быстро унес плащ в неведомую даль, и в тоннеле снова воцарилось холодное равнодушное молчание.

Де Мариньи и Морин висели, вцепившись друг в друга, под раздувшимся от ветра плащом, и им было невдомек, что Силберхатт спрыгнул. Они ощущали только ужасную тошноту от резких ударов воздуха, перед их глазами мелькали таинственные пещеры из камня и льда — то освещенные зловещим синим светом, то темные, как стигийские гробницы. Ветер нес их вперед с неодолимой силой, и где-то в самых глубинах их разума слышалось чье-то похабное хихиканье — несомненно, это были ледяные жрецы из древней-предревней Хриссы.

Вождь так и не понял, сколько он провалялся без сознания. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что лежит на куче больших и маленьких ледяных обломков. Все его тело было в ушибах и ссадинах, но вроде бы он ничего не сломал. Голова раскалывалась от боли. Вождь поднял руку, и ощупал разбитый лоб. Медленно и осторожно он поднялся на ноги и прислушался к своим ощущениям, стараясь избавиться от боли в суставах и конечностях.

Потом он попытался найти след товарищей по ледяным обломкам на полу, сорванным неистовым ветром и полами плаща, и одновременно попробовал вспомнить все, что с ним только что было. Главным воспоминанием был ветер, уносящий плащ в промороженные недра бездействующего вулкана; не было никаких сомнений, что этот ветер был делом рук ледяных жрецов. Вероятно, Итаква дал своим подельникам частицу могущества, как это было и на Борее.

Но эти жрецы на Дромосе были совсем не похожи на борейских, которых Итаква вербовал из рядовых своих поклонников, — эти были самыми настоящими жрецами темного культа, и тогда, в Тхим’хдре, и сейчас. К тому же они владели телепатией, поэтому Силберхатт стал следить за тем, чтобы его разум был закрыт. Он шел вперед по тоннелю, который оказался не совсем тоннелем, а чередой высоких пещер и галерей естественного происхождения, что тянулись неведомо куда.

Значит, ледяные жрецы владеют телепатией, прислуживают Итакве и в большей или меньшей степени явно умеют подчинять себе элементалей воздуха, плюс к тому они природные злодеи, как и предупреждала Армандра. А если вспомнить еще и то, что Вождь успел почерпнуть из их разумов, то они, грубо говоря, враждебно смотрели на поиски Часов Времени, и поэтому де Мариньи и эта девочка, Морин, вполне могли в этот самый момент быть в жуткой опасности.

Эта мысль билась в мозгу Силберхатта, и он невольно ускорил шаг, проходя синие ледяные пещеры одну за другой и придерживаясь следа из мелких обломков на полу. В ледяном воздухе не было ни малейшего движения, температура стояла глубоко ниже нулевой отметки. Глыбы льда свисали с потолка, лед причудливыми гирляндами вился по стенам и по полу, а вот текучей воды не было совсем. Несмотря на все это, Силберхатту не было холодно, его метаболизм давным-давно полностью изменился, и в этом насквозь промороженном месте Вождь чувствовал себя как дома, однако очень переживал за де Мариньи и Морин. Он знал, что у них есть согревающий порошок Аннахильд, вот только могут ли они им сейчас воспользоваться? Скорее всего, они сейчас в лапах ледяных жрецов.

Вождь почти полностью восстановил силы, боль прошла, он еще более ускорил шаг, уверенно ступая по скользкому полу. Раз или два он чувствовал ментальные прикосновения, как будто осторожные пальцы пытались нащупать его сознание, но он держал свой разум полностью закрытым от тех, кто пытался его найти в этом жутком подземелье. Сам факт, что его ищут, дал ему понять, что худшие опасения насчет его друзей подтвердились — они угодили в ловушку ледяных жрецов и те обнаружили его отсутствие. А значит, ему следует теперь быть очень и очень осторожным. Но как сделать это, не сбавляя шагу? Никак — скорость сейчас важнее, а осторожность пускай займет второе место в списке приоритетов.

В конце концов, здесь Вождю было вполне нормально, он уже привык к подземному и полуподземному образу жизни. Конечно, эти пещеры сильно отличались от пещер под плато на Борее и от вулканических трубок Гористого острова на Нуминосе, но в любом случае это были пещеры. Поэтому, когда ему пришлось пройти одну за другой несколько темных пещер, где света почти не было, только стены слабо мерцали синевой, он не испугался, а лишь был раздосадован тем, что пришлось идти медленнее и аккуратнее. На плато ему встречались места и потемнее этих.

Скоро он вошел в огромную галерею и там вдруг остановился в нерешительности. Потолок галереи уходил в морозные высоты, огромные ледяные колонны, достигавшие порой толщины трех-четырех Силберхаттов, свисали с него, сливаясь с такими же огромными ледяными сталагмитами. Весь пол был в странных каменных морщинах, но вовсе не причудливый вид пещеры заставил техасца замереть на месте, кое-что другое встревожило его.

Отыскать по рассыпанному по полу ледяному крошеву след пролетевшего плаща было трудно и раньше, но в этой гигантской пещере он пропал совсем. Это значило, что поиски техасца подошли к концу, но в то же время это был тупик — в этом месте переплетались несколько тоннелей, расходившихся в разных направлениях. В один такой тоннель ветер и уволок плащ, и именно в ту сторону и надо было идти Вождю, чтобы найти пропавших друзей.

Силберхатт пошел вокруг огромной пещеры, вглядываясь в каждый боковой тоннель в попытках отыскать на полу ледяные обломки, показывающие, в какую сторону улетел плащ. Он не обнаружил ровно ничего, ни единой зацепки, что могла бы привести его к друзьям, но на входе в последний тоннель было кое-что другое. На секунду в ноздри Вождя ударил странный запах, резкий в стерильном морозном воздухе — вроде бы аромат фимиама, но с ощутимой примесью серы.

Не тратя времени, техасец двинулся в этот тоннель, стараясь ступать между мерцающих синевой ледяных стен как можно тише. Каждый шаг приближал его к неизвестному источнику этого странного запаха. Через минуту Вождь осторожно зашел за поворот и замер на месте, оскалив зубы от ярости и удивления.

Медленно, подняв большой топор, он попятился назад от этой фантастической сцены. За поворотом он позволил себе расслабиться, встал прямо — до этого он крался на полусогнутых ногах — и снова пошел вперед, пытаясь поверить своим глазам. Тоннель заканчивался в потаенном убежище ледяных жрецов. Само собой, там были и ледяные жрецы, и это было последнее, что Силберхатт ожидал увидеть.

Армандра говорила, что они высокие, худые, безволосые и холодные. Да, таковыми они и были, но описание Армандры характеризовало их далеко не полностью! Восьми футов росту, худые, как человек в крайней степени истощения, — скелеты, обтянутые кожей в глубоких морщинах, а цвет этой кожи…

Да, кожа была белой, но не как нетронутый снег, не как вкусное молоко, не как что-нибудь нормальное! Белизна ледяных жрецов имела трупный оттенок, они были бледные, как ангелы смерти или как бледные поганки! Да и не только мерзостным цветом они напоминали поганки, их головы наводили на мысль о ядовитых представителях царства грибов — лбы нависали над лицами, а черепа были приплюснутыми и плоскими.

Они походили на гротескные чудовищные мумии, да и законсервированы были, как мумии, хоть и не были обмотаны бинтами и не лежали в каменных саркофагах. Вовсе нет — они были вморожены в ледяные колонны! Как и положено мумиям, они были жутко старыми, и Силберхатт понял, что они гораздо старше всех земных мумий — настоящие ледяные жрецы из легендарной страны Тхим’хдры, неимоверно усохшие от времени.

Девять ледяных жрецов застыли прямые, как палки — ужасные головы свешивались на костлявую впалую грудь, длинные веретенообразные ноги вместе, руки-палочки висят вдоль туловища, — и были полностью вморожены в лед, только куполообразные черепа-волдыри и опущенные вниз лица были свободны. Вождь сперва подумал, что они мертвы, но, подойдя поближе, сообразил, что просто их жизненные циклы приостановлены и они пребывают в криогенном заточении. Внимательно поглядев на ужасный череп одного из существ, техасец увидел, как сосуды под кожей раздуваются и темнеют — кровеносная система жреца работала. Никаких сомнений — они были живы, но их метаболизм был замедлен почти до полной неподвижности.

Они стояли (вернее, были вморожены каждый в свою глыбу льда) лицами наружу вокруг ямы в центре пещеры. Яма и была источником того странного запаха, что привел Вождя сюда, — здесь пахло заметно сильнее. Силберхатт поймал себя на мысли, что воспринимает это место действительно как звериное логово, будто ледяные жрецы были скорее животными, нежели людьми. Он еще раз внимательно оглядел их, и его мнение о них совсем не изменилось к лучшему.

Изначально они вполне могли быть людьми, но их ветвь откололась от родословного древа человеческой расы раньше, чем появилась кистеперая рыба латимерия, и они такими с тех пор и остались — непоправимо чуждыми! Да, они были людьми — как неандертальцы, как пигмеи или еще какие-нибудь дикари, но эволюция успела увести их очень и очень далеко от человеческой расы.

Почти не дыша, Вождь очень аккуратно прошел между двух замороженных фигур и заглянул в центральную яму. Запах здесь был настолько сильным, что пришлось задержать дыхание. На глубине пятидесяти футов медленно пузырилось вещество, похожее на лаву, с виду клейкое и вязкое. Вождь увидел, что стены ямы внизу слабо светятся красным, и решил, что, должно быть, это все еще активный вулканический канал и что идущие оттуда запахи, скорее всего, как-то связаны с медленным кипением.

Он выпрямился и молча обошел вокруг пещеры, остановившись только в том месте, где круг ледяных фигур был разорван. Инстинкты подсказали Вождю, что ледяных колонн от пола до потолка должно быть больше, но на этом месте он увидел только основания трех огромных ледяных глыб, торчащие из пола, словно обрубки. Глубоко в них были впечатаны следы широких клиновидных ступней… такие следы оставались бы от ног ледяных жрецов. Вождь понял, что на самом деле ледяных жрецов двенадцать — целая дюжина — и что трое из них в данный момент бодрствуют и бродят где-то по ледяным пещерам!

Силберхатт настолько увлекся, что на какой-то момент нечаянно открыл свое сознание, забыв о ментальной защите. Он понял это, лишь ощутив, как чужие разумы бросились в атаку. Вождь тут же поставил ментальный щит, но за эти короткие мгновения он успел прочесть во вражеских мыслях недоверие, ярость и страх на грани паники — страх, что он смог проникнуть в их убежище. Эти спутанные и испуганные, но в то же время какие-то заторможенные мысли Вождь ощутил в непосредственной близости от себя, они исходили от замороженных существ, стоящих кружком над вулканическим каналом. Однако были и другие источники ментальной активности, очень встревожившие техасца, — тоже где-то рядом, он так и не понял, где именно, но гораздо более активные и целеустремленные.

Силберхатт снова посмотрел на то место, где из пола пещеры вырастали выщербленные обрубки ледяных постаментов, и в это время засек едва заметное движение среди стоящих, как каменные, ледяных жрецов. Вождь застыл на месте, глядя словно зачарованный на то, как медленно, рывками, жуткие куполообразные головы ледяных жрецов поднимаются, как медленно открываются полностью красные, лишенные зрачков глаза и поворачиваются в глазницах в его сторону!

И тут же будто невидимые цепи сковали могучие плечи Вождя, а ноги приросли к покрытому льдом полу. Ему никогда раньше не приходилось сталкиваться с гипнозом в любой форме, но он знал, как эти техники работают, понимал, что его чувства сейчас продиктованы не физическими ощущениями, но превосходством разума над физической природой — объединенного разума ледяных жрецов над его собственной физической природой! Это была даже не телепатия, с которой он был хорошо знаком и отлично умел работать, но параллели присутствовали. Сознание Вождя было ясным, оно работало изо всех сил, пытаясь сбросить сковывающий гипноз ледяных жрецов, но чем больше Силберхатт старался, тем сильнее затягивались незримые путы, мешая ему использовать всю мощь своих сухожилий, костей и мускулов. Все, что он смог сделать, это отойти прочь от ямы — едва держа равновесие, спотыкаясь, угрюмо опираясь на большой боевой топор. Ледяные жрецы не сводили с него красных горящих глаз.

Наконец Вождю удалось полностью сконцентрироваться и порвать ментальные кандалы. Для этого, правда, ему пришлось снять защиту, и в его сознание тут же ворвались мысли двенадцати злобных объединенных разумов, чудовищные хаотичные грезы кошмарного Братства Льда.

Но и мощь ледяных жрецов имела свои пределы. Сосредоточившись на разуме Вождя, они ослабили контроль над его телом. Техасец понял, что может двигаться, может убежать, он резко повернулся и…

И оказался лицом к лицу с тремя кошмарными созданиями, теми самыми, чьи следы остались на трех ледяных возвышениях на краю ямы. Трио стояло возле него, и хоть Силберхатту и подумалось, что он может легко с ними разделаться (кожа и кости — совсем не бойцы), то насчет тварей, которых они привели с собой, он бы так не сказал!

Словно рвущиеся с поводка большие собаки, у ног ледяных жрецов припали к земле три фантастические твари. Вождь никогда не видел подобных созданий — шестиногие, смахивающие на громадных насекомых, покрытые черным хитиновым панцирем, сквозь который пробивалась короткая красная щетина, хвосты у тварей были длинные и гибкие, как плети, и оканчивались раздвоенными шипами. С шипов на пол падали капли, и там, где они касались льда, вставало облако ядовитых испарений. Эти создания как будто явились из бреда сумасшедших!

Ледяные жрецы подступали все ближе — их тащили вперед ужасные создания — и злорадно улыбались, если только этим словом можно правильно обозначить гримасы на их лицах. Силберхатт посмотрел по сторонам и понял, что бежать некуда — пещера заканчивалась тупиком, где вокруг ямы стояли замороженные ледяные жрецы. Единственный выход загораживали ужасные твари со своими хозяевами, и Вождю пришлось отступить к яме.

Одна тварь, быстрая и свирепая, как Вождь и предполагал, сорвалась с поводка и прыгнула, целясь ему в горло. Вождь закричал, но не от страха, хоть и был очень напуган, и не от гнева, хотя и рассердился на себя за то, что угодил, словно крыса, в ловушку и что теперь его судьба зависит от существ, гораздо более свирепых, жестоких и беспощадных, чем крысы. Нет, это был боевой клич! От гулкого эха по всему логову ледяных жрецов звонко задрожали кристаллы льда, Вождь поднял тяжелый топор, сбил истекающую слюной тараканообразную тварь на середине прыжка и бешено ринулся в бой…

Морин и де Мариньи пришли в сознание одновременно. Их полет под землей закончился тем, что ветер просто закружил их до беспамятства. То, что центробежная сила не вырвала Морин из рук землянина и не отбросила на сверкающие синие стены их ледяной тюрьмы, было просто чудом. Хоть они и пришли в себя, но голова у обоих все еще кружилась, и единственное, что они могли сделать, так еще крепче прижаться друг к другу.

Когда де Мариньи начал осознавать окружающую действительность, он сразу понял, что они в крайне затруднительном положении. Для начала, с ними больше не было Силберхатта — то ли сам, то ли по чьей-то злой воле, но Вождь куда-то подевался. Еще де Мариньи совсем не понравилось то, что пропал летающий плащ. Но самое худшее было впереди.

Девушка зарылась лицом в меха на его груди и не знала ничего об их плачевном положении, не знала, что они лежат на покрытом льдом твердом холодном полу в крошечной пещерке. Однако это знал де Мариньи, к тому же он уже понял, что единственный выход охраняется…

И как охраняется!

Охранников было двое — две огромные приземистые насекомоподобные твари; судя по всему, их использовали здесь как сторожевых псов. У них были беззубые пасти, как у огромных ядовитых змей, они угрожающе шипели. Де Мариньи в ужасе смотрел на тварей, но ему заметно полегчало, когда он увидел цепи, тянущиеся от ошейников к железным скобам, вбитым в ледяные стены. Кошмарные псы (или кто они там?) натянули цепи на всю длину и находились в пугающей близости от ног де Мариньи.

Затаив дыхание, он одним движением подтянул под себя ноги и еще крепче прижал к себе девушку. Полусонная от усталости и головокружения Морин открыла глаза и тут же встретилась взглядом с ужасными созданиями, что щелкали челюстями и пускали слюну всего лишь в футе от нее. Придя в ярость от резкого движения де Мариньи, они громко шипели и угрожающе рвались на цепях, царапая пол своими костлявыми волосатыми лапами.

И тут, к крайнему изумлению де Мариньи, прежде чем он смог ее остановить, Морин выскользнула из его объятий и протянула руки к сидящим на цепи тварям, будто это были какие-нибудь домашние псы в деревне викингов на Нуминосе.

— Морин, не смей! — закричал он все себя от ужаса.

Она отдернула руку от яростно щелкающей пасти и с удивленным видом повернулась к нему:

— Но почему? Они мне ничего не сделают.

— Не сделают? — крикнул он, схватив ее в охапку и оттащив от цепных чудовищ. — Девочка, они же тебя убьют! Думаешь, зачем их здесь посадили нас охранять? Это хищники.

— Ты не понял, — терпеливо объяснила Морин, — ни одно животное ничего со мной не сделает. Они чуют во мне что-то, чего я и сама не понимаю, и даже самые дикие звери ведут себя смирно, когда я с ними разговариваю. На Нуминосе большие орлы сидели у меня плечах, а дикие горные собаки ели мясо из моих рук.

Она снова повернулась к шипящим монстрам и пожала плечами:

— Эти существа, конечно, совсем другие, но ведь они живые, в конце концов. А раз живые, то они меня не тронут.

Ее логика озадачила де Мариньи.

— Да посмотри же ты на них! — крикнул он. — Они опасны!

— Анри, — ответила она, поцеловав его в лоб, — я доверила тебе всю свою жизнь, теперь и ты доверься мне. Да, с этими зверьми что-то не так — они продолжают злиться, хоть уже поняли, кто я такая. Но я тебе говорю: они все равно ничего со мной не сделают.

Нахмурившись, она отвернулась и на четвереньках подползла к чудовищам. Когда она решительно протянула к ним руку, твари попятились на цепи, с их челюстей капала слюна, а шипастые хвосты бешено молотили воздух.

— Боже мой! — прошептал де Мариньи, борясь с желанием схватить девушку и оттащить прочь. Не обращая не него никакого внимания, Морин подошла еще ближе к отвратительным созданиям. При ее приближении они выгнули шеи и отвели назад свои плоские змеиные головы — точь-в-точь как кобры перед броском.

И они бросились! Атаковали быстрым, едва доступным глазу движением. Морин не успела убрать руку, острые, как бритва, клыки располосовали ее плоть и впрыснули желтую жидкость — яд. Не в силах поверить этому, Морин широко распахнула глаза, ее рот открылся в беззвучном крике, как у де Мариньи за секунду до этого, и она упала ему на руки. Ни одно живое существо никогда не сделает ей ничего плохого, говорила она…

— Морок! — выдохнула она, пока де Мариньи, открыв рот от безмерного удивления, рассматривал ее руку. Потом они оба с изумлением уставились на ее абсолютно целую руку. — Они не настоящие!

Не сговариваясь, они посмотрели на чудовищ и поняли, что Морин права — они пропали, растворились в разреженном воздухе, вместе с ними исчезли и цепи, приковывавшие к ледяным стенам адских тварей. Все это действительно было ненастоящим и существовало только в их сознании, это были иллюзии, созданные злым искусством ледяных жрецов.

И тут де Мариньи все понял — он вспомнил рассказы Силберхатта о Тхим’хдре, о том, что ледяные жрецы преуспели в создании иллюзий и в массовом гипнозе. Что ж, они с Морин хорошо усвоили урок, и полученные знания, без сомнения, пригодятся им в ближайшем будущем.

Кстати, о ближайшем будущем: у них было много дел, и начинать надо было прямо сейчас!

— Пойдем, Морин. — Он помог девушке подняться на ноги. — Сперва найдем Силберхатта, а потом все вместе отыщем Часы Времени.

И пока они скорым шагом шли вниз по неизвестному ледяному тоннелю навстречу неведомым бедам и победам, перед внутренним взором де Мариньи стояли перевернутые песочные часы, песок в которых быстро, очень быстро утекал в нижнюю колбу…

Скоро они вышли из тоннеля, который служил их тюрьмой, и попали в ту самую обширную ледяную галерею, где некоторое время назад Вождь потерял их след. Но они уже знали, в какую сторону им надо, — неподалеку слышались звуки битвы, и они были надежнее любых указателей. Лязг железа, грохот раскалывающегося льда и перекрывающие все, усиленные эхом крики ярости и досады — голос Силберхатта! Де Мариньи и Морин обошли галерею по периметру и сразу нашли отверстие тоннеля, откуда шел звук.

Позабыв о всякой осторожности и о том, что вместе с летающим плащом у него отобрали и оружие, де Мариньи ринулся по обширному естественному тоннелю со светящимися синим ледяными стенами к логову ледяных жрецов, по пятам за ним бежала Морин. Он миновал последний поворот, и его глазам предстала странная и жуткая картина. Он быстро взглянул на застывших вокруг ямы ледяных жрецов, затем на происходящее перед ним нелепое зрелище. Морин стояла рядом, и по ее тяжелому дыханию де Мариньи понял, что она тоже потрясена увиденным.

Ледяной жрец — высокий, обнаженный, худой, похожий на палочника, — стоял к ним спиной, протянув руки в сторону Силберхатта. Его кожа была белая, как воск, голова напоминала ядовитый гриб, руки, пальцы плели сложные гипнотические узоры. Но вовсе не ужасный ледяной жрец заставил де Мариньи и Морин застыть от удивления — совсем нет. Эта сомнительная честь выпала Силберхатту. Потому что Вождь, судя по всему, сошел с ума!

Он припал к земле, между одиноким ледяным жрецом и ямой в центре пещеры, вокруг которой стояли замороженные фигуры, с круглыми от ужаса, бегающими туда-сюда глазами, с поднятым в боевой стойке огромным топором. Каждые несколько секунд он остервенело крушил этим топором стену, рыча от ярости. Но ошеломленным зрителям слышалась в этих криках не столько ярость, сколько страх…

Силберхатт яростно метался, уклонялся, парировал, делал ложные замахи, финты, подкаты, глаз не успевал за движением его топора в воздухе, так быстро он им размахивал, словно сражаясь с полудюжиной быстрых и свирепых противников, которых видел только он сам. Одиноко стоящий ледяной жрец все это время не выпускал техасца из поля зрения, его руки с длинными пальцами шевелились, делая в воздухе колдовские пассы. Всему этому могло быть только одно объяснение, и де Мариньи знал, что оно верное — он уже хорошо понял, насколько ледяные жрецы сильны в области иллюзий. Вождь стал жертвой этого черного искусства, как и они сами незадолго до того. Он не видел, как его друзья вошли в пещеру, он вообще ничего не видел, кроме иллюзий, насланных на него этим жрецом и усиленных телепатической мощью его закованных в лед братьев. Вождь угодил в серьезную беду.

…После того как на Силберхатта бросилось первое чудовище, остальные жрецы спустили на него своих «псов» и тут же вызвали подкрепление, с которым сейчас и сражался Вождь. Он зарубил и покрошил бесчисленное количество этих тварей, но на их месте вновь и вновь откуда-то появлялись другие, казалось, что за спинами блокировавших выход троих жрецов находится неисчерпаемый источник чудовищ.

Ясно было одно: он проиграл эту битву и рано или поздно падет под натиском яростной своры. Он постоянно спотыкался о тела убитых тварей и несколько раз лишь чудом спасся от их челюстей. Раз двенадцать или больше он чуть не угодил под удары ядовитых шипов на их хвостах, он уже ощущал не только ментальную, но и физическую усталость, этот бой стал самым суровым испытанием его сил.

И тут произошло то, чего Вождь так опасался: тварь атаковала спереди, он шагнул назад, запнулся ногой за разрубленную тушу и упал на спину прямо между двумя замороженными жрецами. Его голова и плечи нависли над краем ямы, на дне которой медленно пульсировала светящаяся лава. Твари налетели со всех сторон и…

— Хэнк, они ненастоящие! — гулко раскатился в его ушах крик де Мариньи, странно отдающийся эхом. — Того, что ты видишь, нету… нету… нету! Это иллюзии… иллюзии… иллюзии! Они тебе не сделают ничего… ничего… ничего… ничего!

И в этот самый миг нависшие над Вождем змеиные морды, злобно шипящие и истекающие слюной, начали таять и растворяться в тумане, потому что техасец понял, что хотел ему сказать де Мариньи.

«Иллюзии!» — кричал ему друг. Ментальная ловушка ледяных жрецов. Видения, насланные, чтобы истощить его силы, довести до беспомощности и в конце концов убить. Де Мариньи предупредил его как раз вовремя — еще чуть-чуть, и, отбиваясь от несуществующих монстров, Вождь упал бы вниз головой в лаву на дне ямы! Он вскочил на ноги, телепатическим усилием разогнал остатки иллюзии — тающие в тумане покрытые хитином кошмарные тела и истекающие слюной неосязаемые челюсти — и пристально уставился в отвратительные красные глаза ледяного жреца, который и напустил на него эти мерзкие видения.

Какой-то момент Вождь стоял не двигаясь, затем крякнул от напряжения — ледяной жрец возобновил свои колдовские пассы, — грозно сузил глаза, поднял тяжелый топор и развалил его острой кромкой впалую грудь истощенного гиганта. Издав тонкий короткий свистящий вскрик мучительной боли и неверия, ледяной жрец умер, рухнув как подкошенный. Вождь перешагнул через упавшее тело, высвободил топор и механически вытер его рукавом.

Кровавый туман, застилавший глаза Вождя во время битвы с воображаемыми тварями, наконец рассеялся. Впервые с тех пор, как отцепился от летающего плаща, Вождь увидел своих друзей. С перекошенными от беспокойства лицами они подбежали к нему, и он заключил их в объятия, стиснув чуть ли не до хруста в костях, вдохнул полную грудь холодного воздуха пещеры, выдохнул и только тогда отпустил их.

— Анри, Морин, спасибо вам, — сказал он. — Когда я вас покинул, то рассчитывал отыскать, куда вас унес ветер, и примчаться к вам на помощь, словно кавалерийский эскадрон. Но вы отыскали меня первыми, и слава богу!

Он повернулся к стоящим вокруг ямы ледяным жрецам, и помрачнел лицом:

— А сейчас эти ребята нам кое-что расскажут. Мы уже знаем, что они телепаты, а значит…

«Мы недооценили тебя, Вождь, — раздался в головах людей холодный гулкий голос, перебив Силберхатта, — и поэтому мы вознаградим тебя. Подобных вам троим не было даже в Тхим’хдре. С твоей силой и с твоими способностями в Старом Мире ты сделался бы могущественным. Мудрецом, чьи слова — закон, и чей закон…»

— Жестокость и вероломство! — громко произнес Силберхатт. — Теперь слушайте меня, ледяные жрецы. У нас мало времени, и я буду краток. Мы прибыли на Дромос, чтобы отыскать сундук, точнее машину, которую украл у нас Итаква. Один из ваших уже мертв — я его убил и очень этому рад. И мне без разницы, сколько вас я еще убью, пока не найду машину. Нам всем троим, — он показал на Морин и де Мариньи, — без разницы.

Он поднял топор и подошел к жрецам, его друзья шли по бокам от него.

Четверо вмороженных в лед жрецов торчали спиной к путешественникам, и они не видели их ужасных трупно-бледных лиц, зато остальные пятеро сверлили их горящими адским пламенем красными глазами. Вздутые вены на сводах их грибообразных черепов теперь уже заметно пульсировали, и в одно мгновение воздух сделался будто наэлектризованным и в нем повисло почти осязаемое напряжение.

Морин ахнула и попятилась за спину Вождя, схватив де Мариньи за руку. Он обнял ее и сказал:

— Хэнк, они что-то задумали! Сердцем чую!

— Без фокусов, — жестко предупредил Силберхатт ледяных жрецов. Держа тяжелый топор, как пушинку, он подошел еще ближе к замороженным фигурам.

«Фокусов? Вы посмели сравнить магию ледяных жрецов древней Хриссы с какими-то фокусами? Дураки, вы ничего о нас не знаете — ничего!» Пятеро жрецов все пристальнее всматривались в лица путешественников, их красные глазные яблоки чуть не выпрыгивали из орбит — жрецы концентрировались, концентрировались…

— Мысленный контроль… над материей! — выдохнул Вождь, почувствовав знакомые незримые путы. — Телекинез… или что-то… вроде…

Он попытался замахнуться топором, но застыл, успев поднять оружие лишь наполовину. Могучие мускулы Вождя вздулись от напряжения, но битва с порождениями иллюзий почти совсем обессилила его и сделала легкой добычей для телепатической магии ледяных жрецов.

Морин они тоже поймали сразу. Хоть она была молода и сильна, но сила ее была только физической, ее разум не был натренирован, чтобы вступить в схватку со вторгшимся извне внушением. Только де Мариньи, который за все это время в обледенелых подземных тоннелях еще ни с кем не дрался, обнаружил в себе силы чуточку пошевелиться.

Иллюзии, магия, мысленный контроль над материей, гипноз — как бы ни звались силы, которыми владели ледяные жрецы, они их использовали против путешественников. Что ж, у каждой игры должны быть правила. На всякое действие есть противодействие, реакция. Де Мариньи понимал, что он должен что-то сделать, но как? Он не мог даже защищаться. И тут он вспомнил о вызывающем грезы порошке Аннахильд, и искорка надежды замерцала во мраке ночи. Почти тут же эта искорка разгорелась в пламя — де Мариньи вспомнил, что этот порошок вместе с согревающим был спрятан у него в одежде и ледяные жрецы его не нашли.

«Лечи подобное подобным!» — сказал он себе.

Медленно, из последних сил, он заставил свою руку залезть в карман, где лежал порошок, вытащить мешочек и поднять его к своему лицу. Все это время он не мог отвести взгляда от ярко-красных глаз ледяных жрецов, и каждое его движение было медленнее предыдущего. Оставалось лишь придумать, как насыпать этот порошок в лица жрецов, но де Мариньи не успел этого сделать — невидимая сила вытащила мешочек из его пальцев и бросила на пол. Телекинез, или магия, — ментальная мощь ледяных жрецов!

Отчаяние охватило де Мариньи — отчаяние, над которым раздавался гулкий телепатический хохот ледяных жрецов, победный и издевательский. В себя землянин пришел от того, что кто-то настойчиво трепал его волосы и дергал за бахрому на жилетке. Воздушные элементали — друзья и помощники Армандры!

Словно молния сверкнула в его мозгу — он понял, как им всем спастись — и ему, и Вождю, и Морин.

— Мешок… — с трудом ухитрился он прошептать, — порошок…

В тот же миг по всей пещере зазвенели ледышки — ветра подняли мешочек с пола и стали трясти его перед глазами де Мариньи, пока содержимое не рассеялось по воздуху небольшим облачком.

— Теперь… дуйте… — скомандовал он. — Порошок… им… в лицо!

Кружащееся облако порошка немедленно унеслось в сторону ледяных жрецов, и разумные ветра направили его в их лица. Жрецы, холодные, лишенные душ ублюдки, дышали воздухом — и теперь они вдохнули галлюциногенный порошок Аннахильд…

Эффект сказался незамедлительно.

На какую-то долю секунды скованные незримой цепью путешественники ощутили мимолетный отзвук ужаса, охватившего ледяных жрецов, — этот невольный импульс пришел к ним из разумов вмороженных в лед древних существ. Доля секунды — но ее оказалось вполне достаточно, чтобы путешественники оценили силу действия порошка Аннахильд. Силберхатт при желании мог бы легко оставаться с ледяными жрецами в телепатическом контакте, мог бы прочесть, что творится в их парализованных страхами и терзаемых кошмарами умах, мог бы даже посмотреть на чудовищные иллюзии, что их сейчас мучают, но не стал этого делать — это означало бы испытать на себе весь ужас охвативших их бесчисленных кошмарных видений. Доли секунды было более чем достаточно, и Вождь, содрогнувшись от омерзения, разорвал контакт.

Да, ледяные жрецы были повелителями иллюзий, но наведенные ими иллюзии были лишь порождениями их сознания, результатом деятельности переразвитых областей мозга, отвечавших за экстрасенсорную деятельность. Порошок Аннахильд же вызывал галлюцинации полностью искусственные, наведенные извне, и разница между этими двумя типами видений была как между кошмарным сном и наркотическим бредом.

Порошок старой колдуньи работал с теми областями мозга, что отвечали за страх — за способность противостоять ему, которая определялась способностью носителя разума внушать страх. В былые времена власть ледяных жрецов держалась на немыслимом ужасе, и теперь они платили по счетам. Чего могли бояться эти упыри, убивавшие зараз толпы пароду, эти бездушные чудовища, палачи, одержимые манией убийства? Чего бы там ледяные жрецы древней Тхим’хдры ни боялись, но сейчас они боялись, и чтобы описать их страх, не было слов ни в одном человеческом языке.

Реакция путешественников на освобождение от ментальной хватки ледяных жрецов была разной. Де Мариньи в полном смысле этого слова облегченно вздохнул и обрадовался, что его уловка сработала. Морин была озадачена и испугана и, как только оцепенение внезапно оставило ее, схватила де Мариньи за руку. Ну а Силберхатт знал только одно: ненависть, которую он испытывал к этим подлейшим из прислужников Итаквы, его гнев и досада возросли как минимум втрое. Он не сомневался, что, будь у ледяных жрецов второй шанс, они обязательно убьют его друзей и его самого или, что еще хуже, будут где-нибудь держать, пока сюда не явится Итаква собственной персоной. Само собой, он не собирался предоставить им такую возможность.

При тех или иных обстоятельствах Вождь мог действовать с беспощадной эффективностью боевой машины. Так он поступил и сейчас. Пока действие чудесного порошка Аннахильд не закончилось, он отодвинул де Мариньи и Морин от неполного круга терзаемых видениями фигур, размахнулся тяжелым топором и всадил его в верхнюю часть ближайшей колонны. Из-под лезвия полетели осколки. Мгновение Силберхатт медлил, проверяя направление удара, затем подрубил колонну снизу, навалился на нее всем весом, и она рухнула в яму. Секундой позже оттуда раздался напоминающий отрыжку звук, и в потолок пещеры ударила зловонная струя пара. Немного позже она выпала на пол белым пушистым снегом. Иссохший, мучимый ужасными галлюцинациями пленник ледяной глыбы так ничего и не узнал о своем последнем, роковом падении. Можно сказать, что это было милосердием.

Но оставшиеся восемь жрецов быстро пришли в себя, их красные глаза мигали, а головы вертелись туда-сюда, мрачно нащупывая сознание путешественников… и они нашли разум Вождя распахнутым — он их ждал. Вождь обратился к ним телепатически, громко проговаривая вслух все, что думал, чтобы друзья тоже слышали:

— Слово «милосердие» вам неведомо, ледяные жрецы. Вам не понять, что это такое, и уж тем более вам его не проявить. Что ж, хорошо. Ваша погибель близко, и вы это теперь знаете. То, что вы хотели сделать с нами, теперь сделаем с вами мы. Так что решайте, скольким из вас еще надо умереть — все зависит только от вас. Я буду задавать вопросы, хотите жить — ответите. Но прежде, чем мы начнем, у меня есть еще кое-что — просто, чтобы точно знать, что мы друг друга поняли.

Он снова размахнулся топором и обрушил мощный удар на следующую колонну. Топор не смог разбить колонну на куски, зато перерубил шею закованного в лед сморщенного создания. Этому ледяному жрецу не так повезло, как предыдущему, — на краткий миг он понял, что с ним сейчас будет, и издал телепатический вопль ужаса, тут же прерванный острым топором Вождя. Еще один страшный удар, за которым последовал звон ломающегося льда, еще одна ледяная колонна опрокинута вниз головой, еще одно облачко ядовитого пара выпало хоть и белым, но нечестивым снегом — и все было кончено.

На ближайшем краю ямы стояло теперь только двое жрецов, остальные пятеро крутили шеями на том краю ямы, глядя на путешественников. Многие и многие века яма — канал древнего вулкана — поддерживала полные злобы жизни ледяных жрецов и теперь равнодушно эти жизни забрала. Эти пятеро были не в силах поверить случившемуся, в их красных глазах явно читалась ярость, ненависть и страх перед этими чужаками, что прилетели через световые года, чтобы взыскать месть за бесчисленные злодеяния былых времен.

«Тем, что ты сейчас сделал, — раздался в головах путешественников гулкий голос, ослабевший, но все еще полный ядовитой ненависти, — ты подписал себе неотвратимый смертный приговор!»

— Зря стараетесь, — рыкнул Силберхатт, снова поднимая топор, — не та у вас позиция, чтобы угрожать, разве неясно? Вам крышка!

И в следующий миг еще один ледяной жрец полетел вниз головой в кипящую яму забвения.

Шестеро остальных жрецов снова выпучили глаза, вены на их ужасных головах начали злобно пульсировать, и в воздухе снова повисло напряжение, что предшествовало дальнейшему проявлению их мощи.

Де Мариньи подхватил с пола мешочек, вытряс остатки подаренного Аннахильд порошка грез на ладонь и поднял руку так, чтобы жрецы смогли видеть порошок. Затем он сжал драгоценный порошок в кулаке и крикнул:

— Хватит фокусов, или я отправлю вас обратно в ад! Не только вы умеете управляться с иллюзиями — я тоже, и мои будут пострашнее, чем вы себе можете представить.

Тут же висевшее в воздухе чуть ли не физически ощутимое напряжение исчезло, и де Мариньи поверил, что смог застращать ледяных жрецов, однако в следующий миг…

Из ямы в центре пещеры с треском и ревом, лизнув потолок, взметнулся столб пламени, охвативший и ледяных жрецов и путешественников, и понесшийся сверкающим потоком по тоннелю. Де Мариньи чувствовал, как от жара трещит и лопается его кожа, слышал крик Морин, видел, как ее волосы блестят в языках пламени, но все равно догадался разжать кулак и прохрипеть невидимым друзьям Армандры последнюю команду — если, конечно, разумные ветерки сами не сгорели во всепожирающем пламени.

— Давайте, — хрипло прошептал он в реве пламени. — Опять — порошок — им в лицо!

Яростный нетерпеливый порыв ветра сдул драгоценные крупинки с его ладони, и де Мариньи понял, что есть небольшая вероятность, что это не извержение, вызванное тем, что Силберхатт пошвырял трупы в ямы, а еще одна уловка ледяных жрецов. Вероятно, благодаря этому знанию он первым избавился от иллюзии, но все равно был потрясен ужасающей мощью ледяных жрецов — даже в таком прореженном составе они с легкостью сыграли на естественном страхе перед огнем, что сопровождал человека на протяжении всей истории.

Но ведь он действительно чувствовал невыносимый жар пламени, чувствовал, что его глазные яблоки вот-вот лопнут, а кожа трескается и отстает. Он видел, как горят ледяные жрецы, и «слышал» их телепатические предсмертные вопли. И все это было иллюзией, реалистичным кошмаром, насланным единственными уцелевшими обитателями древней Тхим’хдры!

Де Мариньи пришел в себя первым и увидел живую, несгоревшую Морин, скорчившуюся на холодном полу там, где упала, когда сознание милосердно покинуло ее, избавив от шока и ужаса, увидел Вождя, который хлопал себя по одежде в последней попытке сбить «пламя», что не давало ему дышать и пожирало его плоть, увидел ледяных жрецов, дружно открывших рты в безмолвном вопле, когда лютый ужас, вызванный порошком Аннахильд, снова охватил их, а также увидел ледяную пещеру без признаков малейших изменений — такую же холодную и полную синего света, как всегда!

И когда Вождь вырвался из персонального ада, бледный как смерть, и, дрожа, свалился на обледенелый пол, именно де Мариньи выхватил у него здоровенный топор и срубил одного за другим троих ледяных жрецов, перевалив их вмороженные в лед тела через край ямы, в порыве ненависти действуя с еще большей жестокостью, чем сам Силберхатт незадолго до этого. Только взметнувшийся из кипящей ямы зловонный пар заставил де Мариньи остановиться — пар и отвратительный «снег», в который он тут же превращался, — но он тотчас же шагнул вперед, чтобы разделаться с четвертым и пятым ледяными жрецами. Он бы зарубил и последнего, шестого, если бы Силберхатт не пришел в себя. Шатаясь, Вождь подошел к нему, поймал его руку и отобрал топор.

Де Мариньи, задыхаясь, прислонился к искрящейся стене, до него начало доходить, что он только что сделал, и его чуть не стошнило: он, который всегда считал себя по-настоящему «цивилизованным» человеком, впал в неконтролируемую ярость берсеркера. Не так давно он удивлялся «негуманности» Вождя, но теперь он знал, что больше никогда не станет осуждать инстинкты своего друга, тем более что ледяные жрецы больше чем заслуживали каждый удар, который он нанес.

— Анри, последнего не трогай. — Голос Силберхатта звучал уверенно, хотя техасец до сих пор тяжело дышал, трясся и имел растерянный вид, будто никак не мог поверить, что только что не сгорал заживо. — Он остался один, и я богом клянусь, дружище, что он ответит на все наши вопросы! Займись пока девушкой, а я присмотрю за ним.

С этими словами Вождь поднял свой тяжелый топор, держа его так, что лезвие остановилось в дюймах от изрезанной синеватыми пульсирующими венами куполообразной головы ледяного жреца. Вождь подвел топор еще ближе, и теперь забрызганное липкой слизью острое лезвие почти касалось ужасного черепа. Когда Вождь заговорил, глаза ледяного жреца широко распахнулись от ужаса и он со свистом втянул воздух.

— Смотри, ледяной жрец: топор довольно тяжелый. Если я его опущу, он развалит твою башку надвое, а если еще и немного силы приложу — то и грудную клетку разрубит! Сейчас мне очень хочется как раз это и сделать, и я тебе скажу по секрету, что именно так и поступлю. Не веришь — проверь, и это будет последнее, что ты успеешь сделать. Ну что, мы поняли друг друга?

Ужасная голова медленно кивнула, сузившиеся красные глаза на мгновение уставились на заляпанное подсыхающей розоватой смесью крови и мозгов тускло блестящее лезвие топора.

— Вот и хорошо, — сказал Вождь; выражение его лица было холодным, как лед на стенах этой потаенной обители зла. — Ну а теперь, пока у меня руки не устали, — где Часы Времени? Где, ледяной жрец? И если хочешь жить — не лги мне!

«Держи свой топор крепко, Вождь, и верь мне, я могу рассказать тебе очень многое, — ответил ледяной жрец. Он смотрел вниз с высоты своего роста, изо всех сил пытаясь не обращать внимания на нависшее над ним лезвие, однако гулкая мощь исчезла из его телепатического «голоса» и он звучал теперь в головах путешественников как торопливый испуганный шепот. — Если ваша главная цель — Часы Времени, то это не такой уж большой секрет. Они недалеко, совсем рядом, вы можете забрать их в любую минуту».

— Где именно? — спросил Силберхатт, сделав грозное ударение на последнем слове.

«Не подгоняй меня, Вождь, я скажу всю правду. Еще раз прошу тебя — держи топор крепче. Если он упадет, то твои вопросы останутся без ответов, а я… я просто уйду!» — Ледяной жрец более-менее восстановил самоконтроль, оценил, насколько важна для врага его информация, и теперь пользовался этим.

— Он виляет! — сказал де Мариньи. — Не дает прямых ответов и тянет время.

— Думаешь, что двое твоих братьев вернутся и тебя спасут? — угрожающе тихим голосом обратился Вождь к ледяному жрецу. — Если они придут раньше, чем мы получим ответы, тогда ты точно умрешь.

«И чего мне тут бояться? — Взгляд ярко-алых глаз ледяного жреца поднялся от лица Вождя к лезвию топора. — Вождь, я и так уже мертв! Если не ты убьешь меня, то Итаква, как только вернется».

— Зачем ему это делать?

«Он обязательно убьет всех, кого вы оставите в живых, потому что мы подвели его, а он не терпит подобного. Однако если он вернется и застанет вас здесь, то, быть может, он позволит нам жить дальше».

— Вашим заданием было заманить нас в ловушку и передать Итакве?

«Какой смысл это отрицать?»

— Когда он вернется?

Закованное в лед существо мысленно пожало плечами: «Ты бы еще спросил, когда подует ветер. Итаква приходит и уходит, когда ему вздумается».

Де Мариньи слушал этот разговор, и его природное любопытство разгоралось все сильнее. Непосредственной опасности не было, поэтому он немного расслабился, и тут же холод пробрал его до костей. Он быстро принял немного согревающего порошка Аннахильд и предложил дозу Морин, которая тоже быстро оправилась от слабости, встала на ноги, и теперь ее трясло.

Силберхатт тоже решил, что опасности нет, и опустил топор на промерзший пол. В конце концов, что им может сделать этот один ледяной жрец, если они только что отправили на тот свет девять таких же чудовищ?

Де Мариньи не смог сдержать любопытства и задал свой вопрос:

— Что вы делаете на Дромосе? — спросил он.

«В незапамятные времена Итаква спас нас из Хриссы, когда местные жители выступили против нас. На их стороне был огромный численный перевес, и мы обратились к Итакве, которому верно служили. Он перенес нас сюда. Да, я знаю, что так и было, как я тебе сказал, но лично я почти ничего об этом не помню. Моя память вмещает только лед в пещерах, великие снега верхнего мира, яму с лавой и ее сернистые испарения».

— Откуда же ты знаешь, что все было именно так? — спросил де Мариньи.

«Итаква напоминал нам о нашем долге».

— О долге? Он притащил вас на этот снежный ком, заковал в лед на миллионы лет, и вы все еще считаете, что чего-то ему должны?

«Без него мы обратились бы в пыль эоны назад, — отвечал ледяной жрец. Он немного промолчал и добавил: — Порой он устраивал нам развлечения».

— Развлечения? — переспросил де Мариньи. — Тут, на Дромосе?

«Конечно. Время от времени он приводил нам женщин с Бореи и Нуминоса, но это так — слегка позабавиться. Опять же, он обещал нам, что если мы поможем ему поймать вас троих, то он даст нам во владение целый мир с мягким климатом. Вероятнее всего, речь шла о Нуминосе, хотя это могла быть и Борея, а то и сам Материнский мир».

— Что ж, — сказал Вождь, — мы поставили крест на этой безумной идее.

«Трое из нас еще живы, — возразил ледяной жрец. — Для не очень большого мира наших сил будет вполне достаточно».

— Трое… — задумчиво нахмурился Вождь. — Почему же только трое из вас свободно гуляют по Дромосу, а остальные были вморожены в ледяные глыбы?

Ледяной жрец опять мысленно пожал плечами и невесело хохотнул:

«Так велел Итаква, Вождь. Скорее всего, он боялся оставлять на свободе больше трех наших зараз. О, если бы мы не пребывали в полусонном состоянии, скованные льдом, то кто знает, насколько бы простиралась наша мощь! В отличной физической форме, работая слаженно, как один, мы были бы сильны и готовы противостоять любой ментальной угрозе, и наши иллюзии могли бы сбить с толку даже самого Шагающего с Ветрами!»

Морин к этому времени практически полностью пришла в себя, согревающий порошок нес тепло по ее жилам. До этого она не особо прислушивалась к разговору, ее наивная натура была ошеломлена таким головокружительным поворотом событий. Но теперь она пришла в себя и поняла, что что-то пошло совсем не так.

Вождь — этот здоровенный и порой жестокий мужчина — стоял, опершись на свой огромный топор, и пораженно смотрел на ледяного жреца снизу вверх, как будто бы увлеченно болтал со старинным другом. Де Мариньи, обнимавший ее за талию одной рукой, казался таким же беспечным. Все происходящее выглядело абсолютно ненатуральным, и гипнотически мерцающие алые глаза ледяного жреца, выпученные так, будто вот-вот выскочат из орбит, лишь усиливали это впечатление!

Морин почувствовала гипнотический эффект этих ужасных глаз и тут же отвела взгляд. Что там ледяной жрец говорил? Что иллюзии могут одурачить даже самого Итакву?

— Он вас обманывает! — закричала она, со всей силы дернув за руку де Мариньи и пнув Вождя в голень. — Не смотрите ему в глаза!

Выведенные из транса мужчины какой-то момент удивленно моргали, затем посмотрели друг на друга, непроизвольно открыв рты от удивления. Ответ был так близко, а они позволили себя полностью одурачить. Они нахмурились и тоже отвели глаза от пристального гипнотического взгляда ледяного жреца.

От ярости и досады ледяной жрец бешено затряс своей безобразной головой — это было одно из немногих движений, на которые он был способен. Победа была так близко, но эта девчонка все испортила! Медленно и незаметно ледяной жрец усиливал гипнотические чары, вовлекая землян в паутину кажущейся безопасности, но теперь эта паутина была грубо разорвана и сам зловещий паук оказался полностью беззащитным под гневным взглядом путешественников!

Силберхатт быстро зашел за последнюю ледяную колонну, чтобы оказаться недосягаемым для злобного взгляда ее узника. Он протянул руку вперед и поймал ледяного жреца за худощавый подбородок, лишив его возможности вертеть головой. Другой рукой он крепче сжал свой топор и прижал его лезвие к длинному и тонкому трепещущему горлу гиганта.

— Анри, Морин, отвернитесь, — скомандовал Вождь, — я сам с ним разберусь.

«Так, — послал он ледяному жрецу испепеляющий телепатический импульс гнева и ненависти, — мне нужна вся правда без утайки. Открой свой разум, ледяной жрец, и я посмотрю, что ты прячешь в черной кошмарной яме, что заменяет тебе сознание. Сделай это прямо сейчас, тварь, пока я по дурости позволяю тебе жить!»

Команда Вождя была настолько мощной, что сопротивляться ей было невозможно. Какой-то момент техасец пытался телепатически прощупать потаенные уголки мыслей ледяного жреца, тщательно защищенные глубины его мозга, и тут же прорвался к глубоко запрятанным тайнам. Он взглянул на них — и увидел!

Он увидел потаенное зло безымянных эонов, гноящуюся досаду бесчисленных веков, темный ужас миллионов сроков человеческой жизни, проведенных в отвлеченных — но не всегда — грезах об отвратительных пытках, и бесконечные сумасшедшие планы завоевания миров. Он увидел, что окончательно судьбой древней Тхим’хдры было бы оказаться полностью под всесокрушающей пятой ледяных жрецов, если бы они полностью восстановили свою власть над этим праконтинентом. Да и не только Тхим’хдру — все чистые и здоровые миры в пространстве и времени постигла бы такая участь; если бы эти существа могли, они распространились бы по вселенной, как гной. Вождь увидел все это и многое другое, он знал теперь, почему сам Итаква счел нужным ограничить активность ледяных жрецов — их порочность, их жажда всего дурного и гадкого, их удовольствие от жестокости и исключительная возможность установить повсюду власть ужаса не поддавались никакому измерению.

Он увидел многочисленные варианты уготованной ледяными жрецами ему и его друзьям судьбы, невыносимые пытки и унижения, заготовленные для них. И если при виде того, что хотели сделать с ним и с де Мариньи, Вождь лишь пожал плечами, то от невыразимой мерзостной черной магии, что ждала Морин, он содрогнулся всем телом. Потому что Итаква обещал отдать девушку ледяным жрецам для утех, когда закончит с ней сам, и их желания, связанные с Морин, были куда более сложными, подробными и порочными, чем желания Итаквы. Представить себе девушку жестоко изнасилованной Шагающим с Ветрами было само по себе страшно, но то, что потом ее бросят ледяным жрецам со всеми их психическими аномалиями и отклонениями, среди которых особое место занимала совместная антропофагия — и при этом Морин будет еще жива, — это было, словно заглянуть в ад, шевелящийся в помойной яме рассудка этого нечистого и отвратительного создания как разумная мерзкая слизь.

При этом ледяной жрец все еще сопротивлялся, не пропуская Силберхатта к последней строго охраняемой частице знаний, где лежали ответы на почти все первостепенные вопросы Вождя. Навалившись на холодную ледяную колонну, закрыв глаза и стиснув зубы в предельной концентрации, огромный техасец сжимал и сжимал узловатый ментальный кулак вокруг разума ледяного жреца. Он давил и давил и наконец прорвался в секретную сокровищницу.

Прежде всего он искал Часы Времени и в конце концов узнал, где они. Помимо этого он получил сведения обо всех потайных уголках подземного лабиринта, обо всех ледяных пещерах и тоннелях, он знал теперь это обледеневшее подземелье не хуже, чем линии у себя на ладони. Он увидел внутренним взором, где стоят Часы Времени — действительно, совсем рядом; там же, у их подножия, лежал небрежно брошенный летающий плащ де Мариньи.

Но если местонахождение Часов Времени было хорошей новостью, то об остальных секретах, которые Вождь вытянул из опустошенного сознания ледяного жреца, так сказать было нельзя. Как только Вождь получил к ним доступ, эти знания затмили собой все прочие его мысли, напугав его до полусмерти.

Вождь испугался не за себя, а за Армандру, Женщину Ветров, непокорную дочь Итаквы — прямо сейчас, в этот самый момент, она была на пути к Дромосу, и за ней гнался по пятам ее чудовищный папаша!

Это было то, чего Вождь боялся пуще всего — что Итаква специально оставил на Дромосе Часы Времени с единственной целью заманить в ловушку Армандру, — и его страхи полностью подтвердились. Он увидел, что ледяные жрецы блокировали все попытки Армандры телепатически связаться с мужем, увидел, как они медленно и аккуратно наполняли ее сознание предчувствием беды и как в итоге она не находила себе места, тревожась за него, Силберхатта. Под конец, когда тревога полностью завладела Армандрой, они послали ей отчаянный ментальный зов о помощи, крик, который тут же оборвался, прежде чем она смогла бы догадаться, что это не Вождь зовет ее.

И конечно же, Женщина Ветров без всяких колебаний собралась в путь, ушла по этим зловещим ветрам, что постоянно веют между мирами. Итакве в свое время не удалось сподвигнуть ее на это — хоть он и пытался бесчисленное множество раз и соблазнял ее яркими ментальными картинками, а теперь она сделала шаг в пустоту между мирами, ни секунды не раздумывая. Потому что была уверена, что идет на помощь своему мужу, попавшему в неизвестную беду.

Силберхатт увидел, как хорошо был задуман и исполнен этот план, и услышал злорадное телепатическое хихиканье ледяного жреца, чье сознание он заставил раскрыть все свои секреты. Он слышал этот мерзкий смех и слышал, как хихиканье сменилось телепатическим воплем ужаса, который все длился и длился, угрожая вырвать душу, растерзать ее в клочья и уволочь в глубины ада…

…Де Мариньи тянул его прочь от ямы, подальше от вмороженного в лед безголового тела. Руки Вождя и широкое лезвие топора были красными от жидкой крови ужасного существа.

— Хэнк! — крикнул де Мариньи. — Что там?

— Анри, нет времени, — ответил Вождь неверным шепотом. Его глаза резко запали, а лицо стало белым как мел, — нет времени объяснять. Сюда идет Армандра и Итаква тоже, и нам надо найти Часы прежде, чем они сюда придут. Я знаю, где они — это рядом. Но помни — еще двое этих мерзавцев живы и бродят неподалеку. Если мы на них наткнемся… мы должны их убить любым способом. Повторяю, Анри, — он неистово схватил друга за руку, — они все должны быть убиты, нельзя оставлять ни одного! Во вселенной не будет ни безопасности, ни ясного рассудка, пока эти ледяные жрецы ходят среди живых…

Трое путешественников поспешили прочь из разоренного логова ледяных жрецов по заполненному синим светом тоннелю и вышли в большую галерею. На ходу Вождь рассказывал, что он увидел в тайных глубинах сознания ледяного жреца. Де Мариньи сразу понял большую часть того, о чем говорил его друг, Морин же понять слова Вождя было куда труднее.

Девушка не была знакома с Армандрой, женой Вождя, и поэтому не могла себе представить, как обычная женщина может шагать по ветрам, что дуют между мирами. Но, судя по всему, эта женщина была на такое способна. Морин все еще находилась под впечатлением их удивительного перелета на Дромос, а разве это была не работа этой самой Армандры, дочери Итаквы? Но над этим, сказала себе Морин, она подумает в другой раз — сейчас куда важнее было не сбиваться с шага, чтобы успеть за мужчинами, которые, казалось, решили обогнать само время.

Пробежав треть периметра галереи и не обратив никакого внимания на несколько боковых ходов, в том числе и на тот, где призрачные полунасекомые-полусобаки караулили Морин и де Мариньи, Вождь уверенно ринулся в тоннель, чей украшенный ледяными фестонами сводчатый вход был несколько шире и выше остальных. Де Мариньи и девушка бежали за ним по извилистому ледяному коридору, пока тоннель не пошел под уклон настолько, что проще было скользить, чем бежать. Через какое-то время спуск кончился, оставался один плавный поворот, они уже начали поворачивать и…

Сперва они увидели красноватое сияние, которое освещало ледяные стены, окрашивая их в бронзовые тона, затем ощутили волну жара, от которого дрожал воздух и медленно таяли, истекая капелью, сосульки на высоком потолке. Когда же поворот остался позади, путешественники увидели Часы Времени!

Стоящие на другом берегу неспешного вязкого потока раскаленной лавы!

Де Мариньи был поражен в самое сердце. Он резко затормозил за спиной Вождя, который остановился на мокром и скользком ледяном полу в каких-то десяти шагах от сочащегося потока каменного расплава. Лава вытекала из-под низкой сводчатой арки в правой стене тоннеля, пересекала его под прямым углом и уходила в такую же арку слева. Ширина потока была около сорока футов, поверхность лавы была покрыта рыхлой дрожащей коркой пемзы, по которой постоянно шли трещины. Из трещин с шипением вырывался пар, а то и жадно облизывался язык красного пламени.

На другом краю лавового потока, небрежно прислоненные к груде обломков и щебня, стояли Часы Времени, возле их основания валялся скомканный летающий плащ де Мариньи. От раскаленной лавы волнами поднимался жар, и очертания Часов дрожали в нагретом воздухе. Де Мариньи с тоской смотрел на них, понимая, однако, что ему никак их не достать. Он шагнул вперед, словно не замечая обжигающего ноги жара.

— Как думаешь, насколько эта корка твердая, — оглянувшись через плечо, спросил он Вождя. — Выдержит ли она меня?

— Даже не думай, — ответил Силберхатт, поймав его за плечо. — Смотри!

Он выпростался из плотной меховой жилетки, раскрутил ее над головой и зашвырнул в поток лавы. Жилетка упала в середину, ярко вспыхнула бахрома по краям, и рыхлая окаменевшая пена тут же провалилась под весом одежды.

Полет жилетки Силберхатта навел де Мариньи на новую мысль. Он облизал пересохшие губы и снова повернулся к Вождю, воскликнув:

— Помощники Армандры! Если они смогут поднять мой плащ и перетащить сюда…

Теперь заинтересовался и Вождь, отблеск надежды сверкнул в его глазах, и он хлопнул де Мариньи по плечу.

— Точно! — воскликнул он и начал оглядываться по сторонам, задрав голову. Но тщетно он всматривался в насыщенный сернистыми парами воздух — вокруг не было никаких признаков присутствия маленьких ветерков.

— Их нет? — разочарованно спросил де Мариньи, не в силах поверить глазам. — Тогда где же они?

При его словах Вождь дернулся, будто очнувшись от шока. Когда он посмотрел на друзей, те снова увидели в его глазах тревогу.

— С тех пор как мы прилетели на Дромос, я не связывался с Армандрой, — сказал он. — Я не хотел, чтобы она побежала нас спасать, если мы попадем в беду, и будет лучше, думал я, если она останется в неведении. Но сейчас она все равно идет сюда — ее вызвали эти чертовы лживые ледяные жрецы. И вероятнее всего, она уже совсем рядом. Иначе почему ее друзья-ветерки оставили бы нас?

— То есть ты думаешь, что они ушли встречать Армандру? — спросил де Мариньи.

Вождь кивнул:

— Похоже на то. Хотя, стоп… — Он закрыл глаза, и нахмурившись, послал телепатический импульс.

Де Мариньи не стал мешать Вождю — он знал, что тот сейчас пытается мысленно связаться с Армандрой и что исход этих переговоров может быть вопросом жизни и смерти, поэтому сделал Морин знак помолчать и замолчал сам.

За несколько секунд гримаса напряжения на лице Силберхатта сменилась замешательством, а затем яростью. Вождь тихо произнес:

— Помехи… проклятые жрецы… но я до нее докричался…

В следующую секунду с его губ сорвались слова:

— Итаква! Будь проклято его черное сердце!

Увиденное глазами Армандры зрелище привело Вождя в крайнее возбуждение, и он побежал обратно в ледяной тоннель.

Но при этом не оставил друзей в полном неведении — прежде чем исчезнуть из вида за изгибом покрытой льдом стены, он хрипло покричал:

— Анри, будь там, сделай все, что сможешь. Армандра почти здесь, но Итаква у нее на хвосте! Попытаюсь что-нибудь придумать.

С этими словами он свернул за поворот, но до двоих, стоящих на краю лавового потока, донеслись его последние слова:

— Удачи!

— Удачи, Хэнк! — крикнул в ответ де Мариньи. Ему самому было горько до тошноты — он ровно ничего не мог тут поделать. В отчаянии он опять уставился на медленно текущую лаву, отделявшую его от Часов Времени.

Ведь в этой чудесной машине, которую построил Старший Бог Ктханид, было оружие, настолько мощное, что им можно было остановить даже безумно могущественных Великих Древних — БКК, одним из которых и был Итаква. Перебраться бы как-нибудь через тягучий поток расплавленного камня — и все сразу же станет очень и очень просто… Но у де Мариньи не было такой возможности… или была?

Да, возможность была, но одна только мысль о ней наполняла душу и тело де Мариньи страхом. Он понял, что если будет слишком долго обдумывать, то вообще не сможет этого сделать. А сделать это было нужно — слишком многое было поставлено на карту!

Он отвернулся от лавы, решительно отмерил двенадцать шагов по ледяному коридору, остановился и развернулся. Морин поняла, что он задумал, с криком бросилась к нему:

— Стой! Стой! Ее не перепрыгнуть — слишком далеко.

— В три приема можно, — ответил он, стиснув зубы, — прыг, прыг и прыг. Я уже такое делал, может, и сейчас получится.

Дрожа от ужаса, Морин отошла:

— Но ты сожжешь все ноги — лава сварит их до костей! А если вообще не допрыгнешь?

— Не надо, Морин. — Де Мариньи почти рычал. Он еще раз посмотрел на лаву, пригнулся и…

«Стой! — Телепатическая команда гулко и резко раздалась в мозгу де Мариньи. — Стой, землянин, ты умрешь не здесь и не сейчас. Итаква не хотел бы этого. У него есть свои планы на тебя и на твою девушку!»

Де Мариньи моментально принял оборонительную стойку, и его расширенные глаза встретились с красным взглядом ледяного жреца. Костлявый гигант вышел из темной тени, что отбрасывал пучок ледяных сталагмитов, пальцы его вычерчивали в воздухе причудливые узоры. Де Мариньи хотел было броситься на врага, но жуткий холод пронзил его тело и по конечностям разлилось оцепенение. Все было кончено в момент — не в силах пошевелить ни единой мышцей, де Мариньи не удержал равновесие и рухнул на пол, как каменная статуя.

Морин оказалась между ледяным жрецом и раскаленным потоком, и высохший гигант повернулся к ней. Но прежде чем он смог пригвоздить ее к месту ужасным взглядом или зачаровать колдовскими пассами, девушка развернулась на месте и бросилась к огненной реке. Широкими шагами ледяной жрец поспешил за ней, в его глазах разгоралось порочное желание, он остановился, лишь когда Морин скользнула к брошенному Вождем топору. Испуганно взглянув на своего преследователя, она наклонилась и обеими руками схватила оружие.

С мерзким телепатическим хихиканьем ледяной жрец подошел ближе. Это была всего лишь девчонка, которая еле удерживает топор и которой определенно не хватит сил, чтобы пустить его в дело. Возможно, так обстояло дело с девушками легендарной Тхим’хдры, но именно поэтому ледяной жрец снизошел до физических методов, вместо того чтобы с легкостью поймать ее в паутину ментального оцепенения.

Но он не учел всего отчаяния и решительности Морин.

Жрец подходил все ближе, и девушка выпрямилась и повернулась к нему, волоча топор. Оружие было настолько тяжелым, что Морин пришлось отклониться назад, чтобы замахнуться, но сила инерции тут же закружила девушку, едва не вырвав топор из рук. Лезвие просвистело перед грудью ледяного жреца и пронеслось дальше по кругу, развернув Морин спиной к нему. Ледяной жрец шагнул еще ближе, рассчитывая схватить девушку и покончить с этим фарсом. Он заметил опасность только в самый последний момент.

Морин изо всех сил помогала вращению, и вот уже сверкающее лезвие пошло на новый круг, ускоряясь все сильнее и неумолимо приближаясь к финальной точке. Ледяной жрец не поверил глазам, злорадная улыбка победителя на его отвратительном лице потухла, и в ту же секунду потухла и сама его жизнь. Несмотря на все что с ним делали, топор до сих пор оставался острым, летящее лезвие вонзилось в бок ледяному жрецу, ранив его и сбив с ног. Он скорчился от боли, и прежде чем смог сделать что-нибудь еще, Морин вытащила топор из его тела, из последних сил подняла его и обрушила на грибообразную голову противника, расколов ее, как перезрелую дыню.

Де Мариньи тут же поднялся на ноги и подбежал к ней, все его лицо было в порезах и ссадинах. Он взял ее за плечи, а затем заглянул ей за спину, уже в силах поверить чему бы то ни было — как только погиб ледяной жрец, тут же исчезла огненная река.

В нескольких шагах от них на покрытом льдом полу тоннеля лежала целая и невредимая жилетка Вождя. Часы Времени, казалось, молча ждали хозяина, их четыре стрелки, как и раньше, двигались по большому циферблату по непонятным траекториям. Часам пришлось долго ждать, но они дождались.

…Силберхатт вбежал в высокую ледяную галерею. Он спешил изо всех сил, со свистом дыша, его руки и ноги двигались, словно поршни. На бегу он все время пытался мысленно связаться с Армандрой, но где-то совсем рядом находился неведомый источник помех, напрочь забивавший связь. Внезапно, когда Силберхатт как раз находился возле входа в тоннель, ведущий в жерло потухшего вулкана, к лестнице на поверхность, помехи исчезли и сознание его жены слилось в единое целое с его сознанием. Заскользив по льду, Вождь остановился перед входом в тоннель, и тут из-за поворота появилась сама Армандра.

Армандра, Женщина Ветров! Она плыла по воздуху в нескольких дюймах над полом тоннеля, ее волосы, словно золотой нимб, вились вокруг головы, на ее лице застыла жуткая маска — кости черепа испускали алое сияние, просвечивая сквозь кожу, ее белые меховые одежды жутко трепетали, как живые. Увидев мужа, она вздрогнула и встала ногами на пол, ярко-алое свечение в ее глазах погасло.

Тут же они оказались в объятиях друг друга — и физически и ментально. В их телепатическом разговоре были и страсть, и страх, и любовь, и отвращение — быстрее молнии они рассказывали друг другу все, что с ними было, пока не добрались до текущих событий, а именно — до самого важного: ужасный отец Армандры вот-вот нагонит ее.

— Насколько он близко? — громко спросил Силберхатт, пока они, взявшись за руки, изо всех сил бежали по тоннелю обратно — через ледяную галерею с высоким потолком и в следующий тоннель, что вел к друзьям, которых Вождь оставил, как он сам думал, возле лавового потока.

— Его разум совсем рядом с моим, — выдохнула в ответ Армандра, уставшая за время межпланетного перелета, — я не знаю, насколько именно, но он близко, Хэнк, очень близко! Я чувствую, что он мог бы поймать меня прямо сейчас, но отчего-то медлит…

Она резко замолчала, широко открыв глаза, по всему ее телу прошла дрожь ужаса. Они остановились у входа в тоннель, ведущий к Часам Времени, и испуганно посмотрела назад. В тоннель ворвался ветер, настолько ледяной, что даже им сделалось холодно. Ветер нес снег и ледяное крошево, бесчисленные сосульки на потолке жутко звенели на разные голоса. Стало еще холоднее, температура падала на глазах, слой инея на всех поверхностях нарастал и нарастал, синее свечение сменилось безумным алмазным сверканием.

— Он здесь! — взвизгнула Армандра, и при ее словах на пол галереи легла ужасная тень, она растекалась, как чернила, выходя из того тоннеля, где так недавно вновь обрели друг друга Вождь и его жена.

— Закрой от него свой разум! — велел Вождь. Он подхватил Армандру и бросился в тоннель, направляясь к огромной куче льда на полу, надеясь хоть на время спрятаться в ее тени. Из этого сомнительного убежища он выглянул в галерею и увидел, как в нее вошел сам Итаква — хоть и уменьшившийся, но все равно в три раза больше человека.

Итаква! Антропоморфный, темный и холодный, словно породившая его межзвездная пустота, его безобразная голова, похожая на чернильную кляксу, крутилась туда-сюда, алые глаза на секунду заглянули в тоннель, где прятались Армандра и Силберхатт, — но только на секунду. Ужас прошел мимо их убежища, но…

«Хозяин, они там! Там!» — прозвучал в их головах подлый телепатический голос. Итаква, само собой, его услышал тоже. Тут же появился и обладатель голоса.

Казалось, ледяной жрец материализовался прямо из разреженного воздуха или вышел из стены. Единственный уцелевший житель Хриссы в этот раз не пользовался иллюзиями и стоял перед Итаквой — высокий, костлявый, съежившись, как наказанный пес перед злобным хозяином. Одной рукой он раболепно махал Итакве, прося его поспешить, а другой рукой указывал туда, где прятались Вождь с женой.

Итаква вошел. Его перепончатые лапы ступали по ледяному полу, алые глаза подозрительно сверкали, мощные руки, что болтались вдоль туловища, сжались в кулаки. Он вошел, и вместе с ним вошел холод космической пустоты, покрыв пол и стены тоннеля слоем инея толщиной в дюйм за считаные секунды. Умоляюще протягивая трясущиеся руки, ледяной жрец выбежал ему навстречу и тут же был вознагражден за верную службу. Молниеносным ударом руки жуткий монстр размазал своего верного слугу, как муху.

Ледяных жрецов больше не осталось.

Будто и не было на свете никогда последнего ледяного жреца — будто он не был рожден во зле, не жил во зле, а выросши, не прислуживал злу, будто не спасал его от народного гнева сам Итаква — жизнь его оборвалась от рук того же самого Отродья Ветров. Шагающий с Ветрами не обратил никакого внимания на искореженное тело и вошел в тоннель.

Свет его алых глаз, казалось, проникал сквозь покрытый льдом вулканический камень стен — тоннель осветился тусклым красноватым сиянием, словно врата ада. Хоть потолок и был высоким, Итакве пришлось нагнуться, чтобы пройти в украшенный ледяными фестонами тоннель, при каждом шаге его огромная, напоминающая кляксу голова раскачивалась. Он приближался к массивной глыбе льда, за которой прятались его жертвы.

И похоже, что смысла прятаться больше не было…

Может быть, он засек какие-то отзвуки их мыслей, которые они не могли скрыть, может, чуял их страх или просто благодаря каким-то инстинктам догадался, где они есть. Как бы то ни было, дюжину других льдин он оставил без всякого внимания и шел прямо к убежищу Вождя и Армандры. Он был почти рядом, он больше не вертел головой, он уже протягивал к ним свои ужасные руки, чтобы схватить…

— Бежим! — скомандовал Силберхатт, его голос прозвучал в застывшем воздухе, как пистолетный выстрел.

Он схватил Армандру за руку, и они побежали вниз по извивающемуся обледеневшему тоннелю к огненной реке, до которой оставалось где-то полмили. Итаква, увидев их, послал им вслед злорадный телепатический импульс, а потом пошел и сам. Его широкие шаги без труда сокращали расстояние между охотником и двумя жертвами, а те мчались изо всех сил, но это было все равно что попытка перепуганных мышей спастись от уверенного в себе некоего демонического кота.

Когда на них упала тень Итаквы, Силберхатт на бегу оглянулся и увидел, что монстр остановился, поднял руку и отломил с потолка огромную сосульку толщиной с бочку. Вождь тут же понял, что задумал Шагающий с Ветрами; не сбиваясь с бега, схватил Армандру и высоко подпрыгнул как раз в тот самый миг, когда глыба льда весом в тонну ударила в стену позади них, так что затрясся весь тоннель. И тут же они упали прямо в хаос ледяных обломков. Силберхатт закрыл Армандру своим телом.

Вождь чуть не оглох от грохота ледяных обломков — усиленный эхом звук был подобен реву снежной лавины, — но защищал свою жену, как мог. Они уже не могли двигаться, не могли даже разобрать в этом безумном дожде ледяных обломков, где чьи руки или ноги, а Итаква все приближался, и вот он уже возвышается над ними, как темная башня, его горящие глаза, казалось, обжигают их души. И тут, полностью инстинктивно, подчиняясь какой-то странной браваде, не обращая внимания на чудовищный безумный телепатический хохот и полностью осознав, что это будет его последним ударом, Силберхатт впечатал ментальный кулак в лицо Шагающего с Ветрами и изо всех сил послал ему свой последний телепатический импульс:

«Исчадье ада! Отродье звезд, плод нечестивого соития…»

Но Итаква не стал его слушать, его красные глаза горели безумной яростью. Он нагнулся и смахнул рукой полубесчувственную Армандру подальше, куда-то в кучу осколков льда. Затем его огромная перепончатая ступня с пугающей неотвратимостью зависла над головой самого опасного из его смертных врагов, но прежде чем она опустилась…

Тоннель осветил луч чистого белого света. Острый, как игла, он уперся в плечо Живущего в Снегах, и ужасный Итаква отпрянул от намеченной жертвы, шатаясь и спотыкаясь. Всего-то на долю секунды коснулся его яркий луч, но он вызвал в Итакве удивительные изменения. Беззвучно рычащий смертоносный чудовищный бог превратился в съежившуюся нечеткую антропоморфную тень, что колыхалась, как дым, телепатически скулила и удалялась прочь, закрывая лицо руками. Алые горящие глаза сузились в щелочки и были теперь полны… Страха?

Да, страха! Итаква — сам Итаква — испугался, потому что в этом луче была сила, сопротивляться которой он не мог, сила добрых Старших Богов — это был луч оружия Часов Времени!

Итаква повернулся и скачками побежал прочь по ледяному тоннелю, все сильнее и сильнее уменьшаясь на ходу, не желая быть удобной мишенью. Он метался от стены к стене, пытаясь избежать яркой иглы чистого света, что раз за разом облизывала ему пятки, пока он не скрылся за поворотом тоннеля и не сбежал окончательно. Когда де Мариньи приземлил Часы на обледенелый пол, Вождь уже помог Армандре подняться и теперь прижимал ее к себе, утешая, как любой мужчина утешал бы любую женщину.

Вышедшему из Часов де Мариньи хватило нескольких секунд, чтобы убедиться, что Силберхатту и Армандре белый луч не причинил никакого вреда. Часы Времени были мирным изделием Старших Богов, а вовсе не военным (за исключением единственного оружия — белого луча), и не могли причинить людям физическую боль, как, например, звездные камни из древнего Мнара. Де Мариньи затолкал друзей в открытую переднюю панель Часов, где их ждала Морин — в удивительное место, размеры которого были безграничны, чего нельзя было сказать по внешнему виду Часов.

С помощью ментального раппорта де Мариньи быстро наладил взаимосвязь пассажиров с сенсорной системой Часов, и они, преодолев первоначальное изумление, смогли в полной мере этой системой пользоваться. Де Мариньи меж тем провел удивительную машину Старших Богов к выходу из обледеневшего подземелья, поднялся по жерлу потухшего вулкана и вылетел на поверхность Дромоса. Там он приказал Часам повиснуть в воздухе над кратером и направил белый луч отвесно вниз, кратко объяснив друзьям, для чего он это делает.

Во-первых, если внизу все еще прячется Итаква, белый луч может навечно запереть его там, и, во-вторых, это ужасное подземелье столько времени было обителью зла, что ради мира и спокойствия во вселенной его опять же надо запечатать, а лучше вовсе завалить. На этом де Мариньи замолчал и стал жать курок, посылая все ярче разгорающийся белый луч в глубину кратера.

Несколько минут он играл лучом, все увеличивая его мощь, в какой-то момент пассажиры не выдержали и отключились от сенсоров Часов — хоть они видели все, что происходит снаружи, мысленно, но луч был слишком ярким даже для мысленного взгляда! Де Мариньи использовал белый луч и раньше, но даже он — пилот Часов Времени — не знал всей его мощи, поэтому, когда из кратера внезапно вырвался сноп огня, де Мариньи очень удивился.

Он поднял Часы высоко в небо над Дромосом и смотрел оттуда, как древний вулкан наполняется яркой огненной жизнью, изрыгая кроваво-красный расплав на мили в высоту. Вниз по склону с шипением потекла огненная река, и все заволокло клубами пара от тающего снега. В следующую секунду началось фантастическое пиротехническое шоу — с вулканическими бомбами и разбегающимися во все стороны сияющими огненными лентами, и над всем этим вдруг воздвиглась снова ставшая огромной фигура Итаквы, как восставший из пламени ужасный феникс. Итаква бежал со всех ног от огня, стараясь достичь могучих межмировых эфирных потоков, по которым бродил лишь только он.

Но над горизонтом Дромоса Шагающий с Ветрами увидел Часы Времени, которые словно ждали его, зависнув на границе пустоты. В ужасе он закрыл руками лицо, отчетливо понимая, что он сейчас полностью беззащитен и что смертельный белый луч де Мариньи достанет его в любую секунду. Но луча не было, и Итаква медленно отнял руки от лица и в безграничном изумлении уставился на Часы, что замерли в воздухе на расстоянии меньше двухсот ярдов от него.

При его теперешних гигантских размерах Часы рядом с ним казались игрушечными, как тогда, на Борее, когда он зажал их в кулаке. Однако в руках де Мариньи, сущего муравья в сравнении с Итаквой, Часы Времени были могучим оружием. Но выстрела снова не было.

Какое-то время они так и стояли в небесах над Дромосом друг против друга — Шагающий с Ветрами, как огромная темная тень, и похожая на гроб удивительная машина, путешествующая по времени и пространству и обладающая почти безграничной мощью. Потом, словно по безмолвному сигналу, хотя никакого сигнала не было, они разошлись каждый своей дорогой: напрочь ошеломленный Итаква ушел огромными шагами куда-то в неизвестные звездные дали, а Часы Времени с еще большей скоростью полетели прочь с Дромоса, мимо Нуминоса — на Борею.

Уже потом, по прошествии времени, Силберхатт спросил де Мариньи:

— Ведь ты мог насовсем прикончить этого мерзавца, почему ты этого не сделал?

В ответ де Мариньи покачал головой:

— Я почему-то решил, что, сделав это, не попаду в Элизию. К тому же что-то подобное мне говорил еще Титус Кроу. И я не был уверен, что смогу его полностью убить. Я подумал: чем пытаться его убить и в итоге не убить… Лучше уж пусть сам умрет.

Но терпение уже покинуло Вождя.

— Все равно не понимаю! — сердито сказал он. — Он наделал нам столько бед, а ты…

— Я рада, — вмешалась Армандра, — что ты, Анри, отпустил его. Мой отец жил всегда, живет и теперь и должен жить вечно. Он — из рода того первоначального зла, которое должно присутствовать постоянно, чтобы напоминать нам, что наши грехи, пусть и ничтожные в сравнении с его злодеяниями, могут в конечном счете сделать и нас такими.

— Да и я рада, что он остался жив, — вступила в разговор Морин. — Когда-то он катал меня по небу вокруг Дромоса и обращался со мной вежливо. Может быть, мы когда-нибудь сможем сделать его добрым…

— Может быть, — проворчал Вождь, припертый к стенке их напором, но тут же, не скрывая цинизма, добавил: — А может быть, и нет.

Кота’на, краснокожий индеец, словно вышедший из кадра фильма об освоении Дальнего Запада Америки, Кота’на, Хранитель Медведей, смотрел, как Морин играла с парой медвежат — каждый был уже больше нее ростом, — и только покачивал головой от удовольствия и восхищения. Мать медвежат, могучая Тукис, которая на задних лапах оказывалась вдвое выше человека, стоя рядом с хозяином в тренировочном зале, негромко ворчала и переминалась с ноги на ногу. Ее самец Морда, любимец Кота’ны, считавшего его лучшим из всех боевых медведей, сейчас отсутствовал — с отрядом своих соплеменников и, естественно, проводниками, он добывал у подножия плато мясной скот, который служил основной пищей и для людей, и для медведей. В кладовых мясные запасы могли храниться сколь угодно долго.

Но как же девушка играет с медвежатами! Без тени страха, заливаясь смехом, дергая их за уши, шлепая по носам, когда они валят ее с ног, а они наскакивают на нее, как щенята, с шутливым рычанием стискивают в неуклюжих объятиях, но никогда не кусают ее! Друг дружку — сколько угодно, так, что клочья шерсти летят, бывает, что и до крови, а вот девушку — никогда. И могучая медведица Тукис, кажется, тоже наслаждается происходящим, одобрительно фыркает и покачивается на лапах, а вот будь на месте этой девушки кто-нибудь другой, даже сам Кота’на… ну, ему никто не смог бы позавидовать!

В конце концов Морин изнемогла. Еле дыша, но продолжая так же звонко хохотать, она выбралась из-под бурно скакавших теплых меховых сугробов и прислонилась к стенке пещеры, чтобы перевести дух.

— Очень уж они большие стали! — сквозь смех выкрикнула она и тряхнула золотыми, длиной до плеч, волосами. — Они, наверно, и для мамочки своей слишком большие, да, Тукис? — И она закинула руку на шею громадной медведицы.

Тукис не была с нею согласна. Она негромко зарычала, мотнув головой, сбросила руку девушки, зашаркала к продолжавшим возиться медвежатам и, подняв тучу пыли, опустилась рядом с ними на пол. Теперь среди пещеры катался пусть небольшой, но все же внушительный белый холмик. Кота’на усмехнулся, еще минуту-другую смотрел на возню зверей, рядом с которыми (хотя он и не знал этого) даже их предки, самые крупные земные хищники, показались бы мелкими, а потом одним словом прекратил игру. Сейчас, когда он находился рядом, звери были совершенно свободны, однако оставить их на свободе без своего присмотра Кота’на не рискнул бы. Медвежата пребывали в возрасте самого ненасытного любопытства и готовы были обследовать все на свете. И конечно, медведица ни за что не бросила бы своих малышей в одиночестве. Нетрудно представить себе, каких безобразий может натворить эта семейка, если ей выдастся возможность безнадзорно погулять по бесконечным, вздымающимся на много этажей лабиринтам плато! Поэтому он прицепил каждого медведя за ошейник к закрепленной в стене цепи — привязи были довольно длинными и позволяли медвежатам и играть, и ласкаться к матери, — а потом отступил на пару шагов, чтобы звери сообразили, что их положение изменилось.

— Будет, будет… — промолвил он в ответ на возмущение, выразившееся в рычании, скулеже и громыхании цепями; неопытный человек не усомнился бы в том, что звери взбунтовались всерьез. — Пусть еще немного повозятся; лишняя усталость им только на пользу. Самое лучшее упражнение, какое я только знаю. Пусть они играют, а тебе я предлагаю прогуляться со мной на верхний балкон, посмотреть оттуда на Борею и поговорить. Ты не против?

Морин уже отдышалась; она выпрямилась во все свои шестьдесят четыре дюйма и принялась отряхиваться, не сводя при этом восхищенного взгляда со своего собеседника. Рослый бронзовокожий воин собирал блестящие черные волосы в два хвоста, ниспадавших на крепкие ключицы. На его голых руках и полуоткрытой груди красовалось множество шрамов, полученных в самых разных битвах. Кота’на был великим героем войн, которые народ Плато постоянно вел против волчьих воинов Итаквы и его Детей Ветров, деяния Кота’ны вошли в легенды, насколько это возможно для простого человека. В последние годы он воспитывал медведей для Хэнка Силберхатта, главнокомандующего всеми войсками Плато, и при этом был еще и другом Силберхатта, а уж выше этой чести обитатели Плато вряд ли могли что-то представить.

Как Морин разглядывала Кота’ну, так и он разглядывал девочку. Де Мариньи, человек (а может быть, и волшебник) из Материнского мира, подобрал себе прекрасную женщину. Она может родить ему много сильных сыновей.

Девушка была стройной и гибкой, как молодая ива, с большими ярко-голубыми глазами и кожей цвета светлого дикого меда. И еще ее окружала аура, тепло, в которое она облекалась, как в меха. Эту ауру лишь единожды сорвал с нее Итаква, темный скиталец меж мирами. Сейчас, когда на ней была коричневая куртка и брюки из мягкой кожи, она походила на мальчика; разве что казалась более хрупкой, чем был бы подросток. Однако ее ненаигранные благожелательность и очарование, ее юношеское изящество, пожалуй, вполне уравновешивались утраченной невинностью мировосприятия: Морин довелось видеть Шагающего с Ветрами в одном из худших его проявлений, а после такого невинный взгляд на мир не может сохраниться ни у кого.

Для человека увидеть беснование Итаквы — стать свидетелем его бездумных убийств — как раз и значило, что с него безжалостно срывают покров любых иллюзий, с какими невинный взирает на мир. Тем не менее она прошла сквозь все это и, вопреки шансам, складывавшимся отнюдь не в ее пользу, нашла себе спутника в лице Искателя, Анри-Лорана де Мариньи. Ведь Морин, хотя и смертная и хрупкая, как любое человеческое существо, несла в себе силу и могущество — она была свободным порождением самой природы и могла найти общий язык с любым порождением природы, где бы ни встретилась с ним. Таково было ее могущество, которое и позволяло ей так по-свойски обходиться с Тукис и ее медвежатами.

— Что ж, — кивнула она в ответ на предложение Кота’ны. — И о чем же мы будем говорить? Только, пожалуйста, не проси меня вновь рассказывать о Нуминосе и наших приключениях в ледяной пещере на Дромосе. Это было очень страшно, и мне очень хотелось бы выкинуть все это из памяти… — На секунды, которые понадобились ей, чтобы произнести эти слова, из широко раскрытых глаз напрочь исчезла ее всегдашняя веселость.

Было позднее утро; день стоял тихий и необычно яркий. Впрочем, слово «яркий» вряд ли подходит для Бореи, где, по сути, не бывает нормального дневного света; этот мир пребывает в постоянном полумраке, особенно его северные области. А ведь именно там и находится Плато, громадный улей, образовавшийся в источенном бесчисленными ходами скальном массиве, в приполярной зоне Бореи. Этот могучий каменный выступ с плоским верхом и почти отвесными стенами возник в незапамятные времена и сегодня остается единственным бастионом свободного народа Бореи, постоянно обороняющегося от Итаквы и подвластных ему Детей Ветров.

На балкон, о котором говорил Кота’на — один из многочисленных наблюдательных пунктов на стене Плато, — можно было попасть через проем, пробитый там, где пещеру отделяло от стены самое меньшее расстояние. В задней части балкона располагалась вырубленная прямо в стене широкая скамья, а спереди невысокий — всего по грудь — барьер отделял находившихся там от стофутовой пропасти, обрывавшейся прямо к заледеневшей каменной осыпи у подножия стены.

Там было холодно, то и дело с раскинувшейся на севере снежной равнины срывались холодные ветерки. Потому Морин не стала садиться, а все время прохаживалась по висевшему над бездной балкону, лишь изредка останавливаясь, чтобы присмотреться к какой-нибудь не замеченной прежде мелочи на полого уходившем вдаль белом поле. Кота’на же, невосприимчивый к холоду, как и большинство обитателей Плато, просто стоял с непроницаемым выражением лица, скрестив руки на груди.

— Нет, — ответил он после короткой паузы. — Я не буду спрашивать тебя о лунах Бореи, ни о Нуминосе, где ты родилась, ни о Дромосе, где Лорд Зиль-бер-хут-те, и ты, и другие разделались со жрецами льда. Я хорошо запомнил все это еще по твоему первому рассказу и тому, что рассказывал мне Вождь. Это сказание я донесу до своих детей, когда они вырастут и смогут все понять, а когда Унтава, их мать, станет старой, когда я стану морщинистым, тощим, горбатым старцем, наши дети перескажут его своим детям. Так всегда бывает с легендами, так они живут в веках. Нет, на этот раз я хочу узнать о тех местах, которые ты увидела с тех пор, как побывала здесь в прошлый раз, и что заставило тебя вернуться сюда. И, если это не будет дерзостью с моей стороны — я ведь знаю, что твой мужчина кудесник и его пути трудно постичь, — я хотел бы, чтоб ты сказала, какой недуг его терзает. Понимаю, что я не в состоянии облегчить его боль, но если бы смог…

Морин порывисто поднялась на цыпочки и крепко обняла рослого индейца за шею.

— Неудивительно, что Хэнк Силберхатт любит тебя! — воскликнула она. — И Унтава, и громадные медведи, и весь ваш народ. Кота’на, ты не обманешь меня своим суровым видом — это же маска! Ты и твои легенды и сказания о геройских делах!.. Ты же самый настоящий романтик! Будь у тебя такая возможность, ты взвалил бы себе на плечи тяжесть всего плато. Ты говоришь о Хэнке так, будто он бог! Но ведь он человек — человек из Материнского мира. Но чего же тебя винить за романтизм, когда он и сам точно такой же? Слышал бы ты его, когда он рассказывает о том, как ты расправился с предателем Нортаном, а потом не хотел никому отдать его голову, пока Хэнк не пришел к тебе и не простил тебя за то, что ты похитил у него толику славы!

Кота’на отодвинул девушку на расстояние вытянутой руки. Его брови не то изумленно, не то недовольно вскинулись, но Морин не сомневалась, что ее слова доставили ему немалое удовольствие. Еще чуть-чуть, и он, пожалуй, позволил бы себе улыбнуться.

— Лорд Зиль-бер-хут-те… он говорил об этом?

— Ты что? Ну конечно! Он никогда не говорит о своем «брате-медведе» без того, чтобы самому не похвалиться. А ты такой!.. — Она отступила на шаг, поежилась и зябко обхватила плечи руками. — Знаешь что, давай лучше прогуляемся в плато, — предложила она, снова сделавшись серьезной.

Они прошли под аркой и вернулись в пещеру, где Тукис продолжала самозабвенно возиться с медвежатами. Кота’на приостановился, перекинулся несколькими короткими фразами с молодым смотрителем-эскимосом, дав ему какой-то совет по уходу за медведями, после чего они с Морин углубились в лабиринт пещерных переходов.

— Ты спросил, что удручает Анри, — сказала Морин на ходу. — Что ж, могу тебе рассказать. Только сразу поправлю тебя. Он не волшебник. Его Часы Времени — это волшебное устройство или, по крайней мере, кажется таким. И его прежний хозяин, тот, пожалуй, действительно был волшебником! По крайней мере, так я сужу по тому, что Анри рассказывает о нем. Но, уверяю тебя, де Мариньи не таков. Он простой человек. Ну, не простой человек, замечательный человек, и я очень люблю его. А насчет того, что он несчастлив, ты не ошибаешься. Я знаю, это не так просто понять. С Часами Времени ему подвластны любые пространства и времена, он может бесконечно исследовать их. И все же…

— Что?

Она пожала плечами, и теперь Кота’на явственно увидел, что она тоже сильно расстроена. Из-за того, что ее муж несчастлив.

— А вот то, чего он больше всего желает, — продолжила она после паузы, — для него недоступно. Единственное место, которое он рвется отыскать, от него скрыто. Единственный голос, который он стремится услышать даже сквозь кальпы пространства и времени, хранит молчание. Да что там говорить, сама вселенная, похоже, не замечает его бесконечных поисков, они ей безразличны. Ты знаешь, что Анри на сегодня известен как Искатель в доброй сотне чуждых нам миров? Что его гнетет? А вот что: кто-то когда-то показал ему место, подобное россыпи драгоценных камней, место, какое и представить себе невозможно, где постоянно происходят чудеса — это место называется Элизией, и говорят, что это родина богов, — Анри же удается находить лишь шарики из камней и грязи, беспрерывно и скучно вращающиеся вокруг своих солнц. Этих миров столько же, сколько песчинок под ногами, и все они для него так же безвкусны. А ведь мы — признаюсь тебе, Кота’на, — за те три года, которые, как ты говоришь, минули с тех пор, когда мы в первый раз отправились отсюда в странствие на Часах Времени, нам попадались изумительные миры. Громадные миры океанов, усеянных островами из бирюзы и агатов, усыпанные розами, миры гор, где поселения находятся на вершинах высоченных пиков, поднимающихся над облаками, миры лесов, где воздух напитан ароматом миллионов орхидей, а ночи озаряет свечение живых светильников с деревьев-маяков. Мы и друзей нашли в этих мирах; ты мог бы и не поверить — они настолько непохожи на нас и странны на вид, но многие из них полюбили нас всем сердцем. Впрочем, нет, у одного из друзей, которых там завел Анри, вместо сердца была машина!

— Хуг! — негромко воскликнул Кота’на. — Человека, которого ты любишь, можно было бы счесть… извращенцем, что ли? Но этого не может быть, потому что ты ведь любишь его. Может быть, он все еще пребывает под заклятьем могущественного колдуна?

На эти слова Морин опять рассмеялась.

— О, конечно же, пребывает! По крайней мере, в этом Анри меня убеждает. Но не забывай, Кота’на: моя мачеха Аннахильд считалась настоящей ведуньей, проще говоря, ведьмой, но вся ее магия была простыми фокусами. Так что, видишь ли, в магию я по большому счету не верю и тебе не советую. Существуют лишь необычные люди — люди, владеющие необычными и подчас диковинными силами, — но в этом нет никакой магии. Об этом Анри мне тоже говорил. Никакой магии вовсе, а лишь силы, власть и нечто такое, что называется «наукой».

Девушка говорила все это с улыбкой на губах, и все же Кота’не показалось, что ее глаза снова немного затуманились.

Про себя же она думала:

«Магия? Может быть, все же она. Потому что Анри точно зачарован. Местом под названием Элизия и видениями человека по имени Титус Кроу…»

В небесах Элизии творилось необычное возбуждение, струились зловещие течения скорее психической, нежели физической сущности, тяжело ложившиеся на души некоторых обитателей этой чудесной и диковинной страны. Источник этих явлений — этого ужаса? — был пока что неуловим, но те немногие, кто чувствовал, предвидели его приближение так же явственно, как и в темной комнате укус москита сразу же после того, как его писк внезапно смолкнет. Наступившая тишина разбудила Титуса Кроу, и он инстинктивно понял, что укус последует обязательно. Не сразу, но вскоре, и не стоит надеяться, что это будет именно москит, а не что-то похуже.

Снаружи… снаружи все, кажется, было в порядке, как это было в Элизии с незапамятных времен, а вот внутри…

— Что-то у меня словно в животе ком застрял, — сообщил Кроу. Он поспешно надел расклешенные брюки цвета древесной коры, оливковую куртку и затянул ремень. Все это время он неотрывно смотрел на небо из каменного окна воздушного замка, который они с Тианией называли своим домом. И, разглядывая небо, он все сильнее и сильнее хмурился, потому что этим утром даже искусственный рассвет казался неправильным, а легкие облачка на далеком плоском горизонте окрасились в свинцово-серый цвет.

Тиания еще не до конца проснулась и лежала, уткнувшись лицом в подушку.

— У-м-м-м! — буркнула она, не желая спорить.

— Что-то будет, — уверенно сказал ее муж, принюхался к воздуху и кивнул, подтверждая собственные слова. — Смотри, даже облака сделались серыми!

Тиании все же пришлось проснуться.

— Неужели ты никогда прежде не видел серых облаков? — возразила, без особой настойчивости, она. — Может быть, дождь пойдет. Полезно для садов.

— Нет, — встряхнул он львиной головой, — это не тот серый. Это скорее ощущение, чем цвет. — Он подошел к ней, приподнял ее голову с подушек, поцеловал нежный, без единой морщинки лоб. — Ну же, Тиания. Ведь ты дитя Элизии, любимое дитя. Неужели ты не чувствуешь? Говорю тебе, что-то висит в воздухе, и это что-то не только что возникло. Что-то не так!

Тут она села в постели, и Титус Кроу на мгновение застыл, осознав ее красоту и ее близость. Такое происходило с ним каждое утро, каждую ночь: он смотрел на нее и ощущал, что она принадлежит ему, и трепет охватывал каждую клеточку его существа. Тиания являла собой идеал юной красавицы, но на этом любое сравнение с женщинами планеты Земля следует прекратить. Прекратить раз и навсегда!

Чтобы подробно описать ее, потребуются многие тысячи слов, по большей части в превосходной степени. Мозгам вряд ли под силу отыскать их все, а мозги читателей устанут воспринимать их. Поэтому для простоты…

Волосы Тиании были зелеными, но столь темными, что казались черными, с проблесками аквамарина и изумруда. Свиваясь в крупные и мелкие кольца, они ниспадали до талии, с виду столь же тонкой и хрупкой, как ножка бокала. Жемчужно-молочная кожа имела не тот перламутровый блеск, какой присущ сердцевине жемчужины, а мягкое свечение ее наружной оболочки. На тонком эльфийском лице огромные, бесконечно глубокие глаза цвета берилла под дугами изумрудных бровей. Уши тоже эльфийские, и изящное утолщение на кончике носа, так что, улыбаясь, она могла бы сойти за девочку-сорванца из эльфийского рода, вот только она буквально источала саму сущность женственности. Она была определенно человеком и в то же время совершенно иной; да, девушка, но в ее генах прятались тайны Старших.

Кроу покачал головой в безмолвном восхищении — она давно уже привыкла к этому ритуалу, но все еще не понимала его до конца — и просто сказал:

— Нигде и никогда еще не было ничего столь же прекрасного, как ты.

— Чепуха! — возразила она, поднявшись с постели и отбрасывая за спину волосы (но ее щеки залил легкий румянец). — О! Хотя бы цветы из Садов Нимарры!..

— Среди людей, — перебил он.

Поцеловав его, она начала одеваться.

— Значит, мы подходим друг другу. Ты такой милый большой человек.

— Да, но все-таки просто человек, — как всегда возразил он. Что было далеко от правды, потому что Кроу сплошь и рядом хотелось забыть, что после превращения он стал чем-то гораздо большим, чем просто человек. Но как бы там ни было, Тиания ответила ему столь же благодарным и восхищенным взглядом, ибо никогда не уставала и не скучала в общении с Титусом Кроу. А видела она…

Человека, но человека, лучащегося здоровьем, неподвластного возрасту, как скала. Он выглядел на сорок с небольшим, хотя на самом деле был по крайней мере на четверть с лишним века старше! И даже такой возраст был бы неверным, поскольку базировался исключительно на земном времени. Потому что шестьдесят с лишним лет он провел в ваннах, пока в мире роботов робот-биолог Т 3РЕ восстанавливал его из его собственных останков! Именно там-то и свершилось его подлинное превращение: в лаборатории Т 3РЕ, где руки, инструменты и лазеры робота сделали из него то, чем он являлся ныне. И он действительно стал почти в буквальном смысле неподвластным возрасту, потому что в организме Кроу все процессы старения оказались приглушенными в десять раз. Еще двенадцать лет он будет оставаться более или менее таким, как сейчас, но постепенно Тиания начнет догонять его. С такой вот проблемой им предстоит когда-нибудь столкнуться…

Пока она одевалась, он натянул сапоги и заправил штанины в голенища, отчего на бедрах у него образовались пузыри, как у пирата. От этого вид у него сделался совершенно хулиганский, что (он вынужден был признать) ему нравилось. Впрочем, сейчас он не был склонен обращать внимание на собственный облик; его мысли были слишком мрачны для того, чтобы отвлекаться на театральщину. А тут и Тиания собралась. И невинно спросила:

— Куда мы идем?

— Мы? Мы? — насмешливо отозвался он, заглушая весельем свои страхи, причину которых ему пока что не удалось обнаружить. — Кто, вообще, сказал «мы»? Что касается меня, то я сейчас отправлюсь, чтобы попытаться добиться аудиенции у Ктханида в его ледяном дворце.

— Ах, так?! — Она вскинула бровь. — А я, значит, должна остаться дома и готовить тебе еду, так? — И она уперла руки в боки, попытавшись скорчить гримасу.

Механическое сердце Кроу забилось чаще; что-то грызло его изнутри, тревога нарастала до спазмов в животе — время шло, а чудовищное облако, похоже, приближалось. Но несмотря на это, он продолжал любовную игру с Тианией.

— Конечно, женщина, а как же иначе? — нарочито рявкнул он. — Ты хочешь сказать, что мужчина, тяжело работающий весь день, не заслуживает доброй еды, когда вернется, и…

Улыбка вдруг исчезла с лица Тиании. Она почувствовала сквозь все это балагурство озабоченность своего супруга и поняла, что эта озабоченность неподдельна. А еще, пожалуй впервые, тоже ощутила мрачное, давящее и гнетущее и, пусть пока невнятное, но нарастающее присутствие РОКА в атмосфере Элизии и, вдруг испугавшись, кинулась в объятия мужа.

— О, Титус! Титус! Теперь я тоже чувствую! Но что это такое?

Он обнял ее, ласково прижал к себе и проворчал:

— Будь я проклят, если знаю. Но непременно выясню. Пойдем!

Они быстро вышли из спальни, расположенной в основании башни изящной и богато отделанной «крепости», откуда открывался фантастический вид на Элизию; ну, по крайней мере, на часть Элизии. На востоке над снижавшейся облачной грядой полыхало искусственное солнце, а далеко внизу поля рябил непривычно прохладный ветер. В небе же наблюдалось куда более активное, нежели обычно, движение; множество ящеров-литардов, разукрашенных яркими цветами сановников, со своими высокопоставленными седоками мчались в одном направлении — к северу.

К северу? Через Замерзшее море на Острова?

Кроу и Тиания нерешительно, вопрошающе посмотрели друг на друга. Это зрелище, кажется, подкрепило их собственные домыслы и опасения. Кроу кивнул львиной головой.

— Разве я не говорил, что хочу получить аудиенцию Ктханида в Хрустально-жемчужном зале?

Не успела она ответить, как послышались мерные взмахи огромных крыльев, ударил порыв ветра и снизу появилось огромное, величественное, хорошо им знакомое существо. В небе Элизии летел великий ящер, самый настоящий из настоящих драконов! Отх-Нетх, замечательный представитель своей расы разумных динозавров с погибшего Тхак’р-Йона, мира, давным-давно сгоревшего в огне своего взорвавшегося солнца, окруженный сиянием своей блестящей чешуи, опустился на ближайший бастион и складывал тонкие мембраны огромных крыльев.

— Отх-Нетх! — воскликнула Тиания и, подбежав к гигантскому ящеру, обняла его за шею.

— Тиания, — негромко, ласково отозвался литард, подставляя огромную голову под ее ласки.

Даже если бы Кроу видел эту сцену хоть тысячу раз, все равно она привела бы его в благоговейный восторг. Перед ним находилось чудовище древнейшей земной мифологии, дракон из глубин Азиатского континента в своем природном золотисто-зеленом сиянии, и Тиания ласкала гигантского зверя, как любимую лошадь. Нет, автоматически поправил он себя, приветствовала… приветствовала его, как старого друга, кем он и был в действительности. Отх-Нетх, зеленый и золотой дракон с гобеленов Тунг-гата, создание, которое вполне могло бы резвиться в Садах Рака. И сюда он прибыл не просто так, а по делу.

На Отх-Нетхе было надето зеленое изумрудное седло и упряжь — цвета Тиании. Он прилетел, чтобы забрать ее.

— А как же я? — Кроу шагнул вперед и прикоснулся ладонью к боку дракона.

— Ты? — Отх-Нетх, склонив голову, посмотрел на него. — Ты тоже, Титуф. — (Литард не очень хорошо справлялся с человеческими языками; он заметно шепелявил, как, впрочем, и все его сородичи.) — Но тебе нужно быстрее попасть прямо к Ктханиду! Лучфе возьми летуфий плафь.

Кроу посмотрел в огромные глаза.

— Тебе известно, что происходит?

— Нет. — Огромная голова чуть заметно качнулась. — Но… но я думаю — беда. Большая беда. Смотри! — Он вскинул голову к небесам. Высоко над Элизией, выше того уровня, где летали вместе литарды, люди в плащах и крылатые создания, возникали в небе Часы Времени самых разных обликов. Их было много, как никогда. Вся их стая тянулась к востоку, где медленно поднималось странно тусклое солнце, в Синие горы и к растянувшемуся на многие мили подземному коридору Часов. Многие тысячи детей Элизии, откликнувшись на призыв повелителей этого странного, дивного места, спешили вернуться из путешествий и прогулок.

Кроу еще секунду-другую постоял, хмуря брови, будто в раздумье, а потом бегом кинулся в замок. Вернулся он оттуда с алым летающим плащом, застегивая на ходу сбрую. Тиания уже забиралась в изящно отделанное изумрудное седло, закрепленное сразу за основанием шеи литарда, но приостановилась, чтобы наклониться и поцеловать Кроу, который уже стоял, готовый, на стене.

— Титус, — начала было она, — я… — И умолкла.

Он посмотрел на ее прекрасное лицо, фигуру, лишь частично скрытую свободным жакетом и светло-серыми брючками до колен, и почти физически почувствовал ее страх — страх не за себя самое, не за Элизию, даже не за Титуса Кроу, которому уже не раз доводилось проявлять себя почти неистребимым, а за них, потому что они сделались практически единым существом и уже не смогли бы существовать по отдельности. И он чуть слышно сказал:

— Я знаю. — И тут же добавил, просветлев лицом: — Но ведь мы понятия не имеем, что происходит. Может быть… может быть, это мелочь какая-нибудь!

Они оба отлично понимали, что он намеренно бодрится, и все же она кивнула. В следующее мгновение Отх-Нетх сорвался со стены замка и устремился к северу. Кроу нащупал пальцами ручку управления плаща, который сразу надулся и вздернул его вверх. Через секунду девушка, дракон и мужчина летели на север, влившись в поток других летунов, мчавшихся к ледяному дворцу Ктханида…

Кроу подошел к подножию массивной лестницы и застыл, прижав руки по швам, выпрямившись, как шомпол, и почтительно склонив голову. Это было выражением почтения; его поза красноречиво говорила о том, как он воспринимает Ктханида, о том, что он стоит сейчас перед высшим Существом. А затем…

«Да, — молча сказал Ктханид, на сей раз обращаясь к одному Кроу. — Что ж, каждый из нас высший в том или ином смысле, иначе мы, прежде всего, не были бы тут, в Элизии. Титус, поднимитесь ко мне. Нам нужно побеседовать наедине. — Подняв голову, Кроу зашагал по ступеням, и за его спиной бесшумно закрылся занавес, отрезав альков от зала. Но еще перед этим Ктханид отправил мысль всем собравшимся: — Прошу немного подождать. Примите мои извинения за то, что мы исключаем вас из обсуждения, но предмет разговора таков, что некоторые его аспекты следует сначала обсудить нам с землянином вдвоем. Не сомневайтесь в том, что это дело величайшей важности…»

После этого он очень деловито (все так же телепатически) обратился к Кроу:

«Титус, теперь мы с вами полностью изолированы от всех и всего. Нашего разговора никто не услышит. Так что вы можете отвечать мне, если на то будет ваше желание, не думая о том положении, которое я здесь занимаю».

— Вы отлично знаете, что я отношусь к вам с величайшим почтением, — без малейших колебаний ответил Кроу. — Каким же должен быть ваш вопрос, чтобы я отказался отвечать на него?

«Очень тонко! — кивнул Ктханид. — Несомненно, вы глубоко прониклись наследием Старейших. Что же касается того, о чем я должен вас спросить…» — Он ненадолго умолк.

Во время этой паузы, хотя она и была очень непродолжительна, Кроу воспользовался возможностью окинуть взглядом великого ученого из иных миров, поистине Великого Старшего, и был изумлен. Когда-то подобное зрелище всерьез обескуражило бы его, но теперь он мог смотреть на Ктханида, отрешившись от его чудовищной внешности. Потому что настоящая красота всегда прячется в глазах их обладателя, и для Кроу, видевшего теперь новым, недоступным прежде знанием, Ктханид был красив.

Такую мысль можно было бы счесть дикой, ибо неосведомленный вряд ли отличил бы его от Ктулху, ужасного кракена, горы полупластичной пульсирующей плоти. Но если свинцовый взгляд Ктулху был исполнен злобного вожделения, то в золотых очах Ктханида скрывалась мудрость превыше всякой мудрости; если мысли Ктулху представляли собой ползучий гипнотический яд, то от мыслей Ктханида веяло дыханием самой жизни, Благословением, в самом полном значении этого слова. О да, он родственник властителя Р’льеха, носителя едва ли не самой страшной опасности для жизни и разума во всей Вселенной, и к тому же близкий родственник. Сложенные за спиной крылья, огромная голова, от которой расходится множество щупальцев, густо окружающих лицо, ноги с когтями — никакого сомнения в их родстве просто быть не может. Но насколько Ктулху был безумен и испорчен — если можно применить к этому существу такое определение, — настолько же Ктханид являлся олицетворением доброты и милосердия и был буквально облачен в сострадание.

Да, сострадание, которое сейчас работало против него, жгло его, как кислотой, предавало и подрывало его намерение сделать то, что необходимо было сделать, наполняло его чувством… вины! Кроу ощущал, как оно исходило от собеседника, и был поражен до глубины души.

— Ктханид, что происходит? Почему вы призвали меня сюда? Что такого вы хотите попросить меня сделать, что даже не находите в себе силы прямо сказать мне об этом наедине?

«Что я хочу попросить вас сделать? Ничего. Сделать должен я, но для этого мне необходимо ваше разрешение!»

Быть того не может! Кроу решил было, что у него сознание помутилось. Ктханиду требуется его разрешение для того, чтобы что-то сделать?..

«Титус, в вашем родном мире у вас был друг по имени де Мариньи. Хороший человек; я самолично отправил его искать вас и Тианию, когда вы заблудились в мирах фантазий землян. Тогда же я пообещал ему, что его ждет в Элизии самый добрый прием, что я встречу его как сына, если он вырвет вас обоих из ваших затруднений живыми и здоровыми».

Кроу кивнул.

— Он сделал это. Больше того, он избавил сказочные миры от некоторых видов зла, хотя по большому счету эту победу одержали не только мы, но и вы в равной степени.

Ктханид мысленно застонал и, повернув огромную голову, отвел взгляд от Кроу.

«Вы даже не представляете себе, насколько больно мне слышать ваши слова».

— Что? — В первый миг Кроу растерялся, а потом почувствовал смертельный испуг. Кровь похолодела у него в жилах. — Анри? — прошептал он. — Что-то случилось с Анри?

«Нет-нет, — поспешно ответил Великий. — Не волнуйтесь. Уверяю вас, с ним все хорошо. Больше того, вскоре я попрошу вас обратить к нему Великую мысль — на Борею, лежащую на краю яростных эфирных ветров».

У Кроу отлегло от сердца, и он даже позволил себе с облегчением выдохнуть.

— Значит, вы намерены исполнить свое обещание и доставить его сюда? Знаете, могу заверить вас, что де Мариньи очень пригодится в борьбе против всего, что ни угрожало бы Элизии!

«Да, он пригодится… — снова кивнул Ктханид. — Доставить его сюда? Использовать его? Ах! Я действительно намерен использовать его — но каким образом! И потому-то мне необходимо ваше разрешение».

Кроу нахмурился и покачал головой.

— Ктханид, кажется, я не очень…

«Позвольте напомнить вам, — перебил его Ктханид, — о том, что вы и сами неплохо знаете, но, вероятно, подзабыли или, по крайней мере, постарались выбросить из головы, пока находитесь в Элизии».

И тут Великий, воспользовавшись своим навыком, разом забросил в сознание Кроу множество подробностей, оживил целый пласт воспоминаний, и все это произошло настолько быстро и интенсивно, что у Кроу даже голова закружилась от столь массированной атаки на все чувства. Вернее, и от самой атаки, и от того, что в ее результате ему открылось лицо зла.

Он вспомнил о непрекращающейся борьбе между разумными расами многомерной вселенной и силами Первичного зла, находящимися в настоящее время в заточении существами из Круга Ктулху.

Йог-Сотот, «все-в-одном и один-во-всем» — слизистая тварь, которая вечно пенится за множеством радужных силовых сфер-щитов, сосуществующая со всеми временами, смыкающаяся со всеми пространствами и занимающая высокое положение среди себе подобных; Итаква, Шагающий с Ветрами, вечный странник среди звезд; Хастур Неизречимый, сводный брат и злейший соперник Ктулху, обитатель зловещего озера Хали в созвездии Гиад. Кроу не только знал о них всех, но и имел с ними дело, поэтому Ктханиду потребовалось лишь немного подтолкнуть его воспоминания.

Он знал и других представителей этого омерзительного пантеона, некоторые из них стояли вровень с первозданными силами, другие занимали положение пониже или были рабами вышестоящих существ и сил. Йибб-Тстлл, гигантский, гротескно человекоподобный владыка чуждого измерения, лежащего за пределами здравого смысла, и Шудде-М’елл, повелитель гнезд подземных хтонических существ первозданной Земли; Ктхугха, термальное течение которого изменило направление и полностью расстроило некогда безупречную работу его радиоактивного разума. Дагон, бог-рыба филистимлян и финикийцев, правивший Глубинными — дегенеративными недолюдьми или бывшими людьми, служившими Ктулху и его сородичам. И Ньогтха, и Тхар, и Ллойгор, и Цатхоггва, и Бугг-Шаш…

Перечень ужасных чудовищ все тянулся и тянулся, но центральное место в нем занимал и главенствовал над всеми Ктулху, «непременное отрицание всех действий, сил и космического порядка», чьи безумные телепатические послания из Р’льеха, спрятанного в тихоокеанских глубинах, являются причиной большинства случаев сумасшествия на Земле и почти всех ночных кошмаров у обитателей земных сказочных миров.

Основа у всех легенд и всех исторических данных об этом древнем сообществе почти бессмертных существ одна: во времена столь давние, что их нельзя ни передать словами, ни с чем-либо сопоставить, они восстали в телесной форме и взбунтовались против Порядка, породив тем самым Хаос как неотъемлемую часть бытия. Совершив деяние, оказавшееся настолько страшным, что даже они сами напугались, они разбежались и попрятались в различных местах и во множестве параллельных планов бытия. Разгневанные Старшие Боги объединились, изловили мятежников, всех до единого, заточили их там, где они были настигнуты, и наложили чары, которые должны были удерживать их в местах заключения или областях пространства/времени: Хастура в озере Хали близ Каркозы, Ктулху в затонувшем Р’льехе, Итаква обречен скитаться по ледяным межзвездным ветрам и ледяным пространствам земной Арктики, Йог-Сотот и Йибб-Тстлл пребывают в хаотических континуумах вне пределов, доступных науке или самой природе, Цатхоггва пребывает в черных гиперборейских норах, Шудде-М’елл и многие из его Подземных — в иных погребенных лабиринтах доисторической Африки.

Они не имели никакой связи между собой, за исключением бестелесных мыслей. В своей бесконечной мудрости и милосердии Старшие Боги не лишили Великих Древних способностей к мысленному воздействию, ограничившись лишь барьерами, которые должны были снизить потенциал зла, содержащегося в их телепатических посылах, до приемлемого уровня. Так что Великие Древние, даже пребывая в одиночестве, были способны «переговариваться» между собой, невзирая даже на то, что уровень такого общения был очень сильно урезан…

Мысленный сигнал от Ктханида стал слабеть и затух. Но Кроу все же пребывал в растерянности. С какой стати Великий решил показать ему то, о чем он и так хорошо знал? Зачем было пробуждать эти болезненные участки его памяти? Разве что…

— Вы хотите сказать, что БКК представляют опасность для де Мариньи? — спросил он. — И потому затеяли этот разговор? Честно говоря, я не понимаю, что тут может быть нового. От них постоянно исходит опасность для нас с де Мариньи. Нет, вероятно, творится что-то хуже, куда хуже. Но каким боком туда причастен Анри?

«Титус, нам всем грозит огромная опасность. — Теперь мысли Ктханида казались беспросветно мрачными. — Вашей Земле, всем остальным мирам трехмерного пространства, населенным разумными расами, параллельным мирам, мирам подсознания — даже Элизии!»

Кроу выпучил глаза.

— Они снова восстают… — прошептал он. — Вы мне это пытаетесь объяснить? Они снова на свободе и стали сильнее, чем прежде? Великие Древние вернулись!

«Вы почти правы, — сразу же ответил Ктханид. — За одним «но»: они еще не «на свободе», как вы выразились. Еще нет. Но их время очень близко: скоро они обретут силы для того, чтобы освободиться, как раз сейчас созвездия собираются в определенную картину, какой никогда прежде не бывало и не должно было сложиться. Азатот, известный в вашем мире как сила ядерного деления, оказался предателем. Бездумный атомный хаос, тот беспорядок, из которого мы все родились, это сила самой Природы, с которой нельзя не считаться. Вдали отсюда, в необъятных пространствах, облака газа собираются в сгустки, и Азатот поджигает их, создавая солнца; рождающиеся звезды дополняют тот рисунок, который, единственный из всего сущего, дошел до нас неизменным с времени, предшествовавшего всем прочим временам. И, да, это будет означать, что для Ктулху и тех, кого вы называете Великими Древними, звезды наконец-то, после прошествия бесчисленных эпох, сходятся в нужном положении. Смотрите!»

Щупальца, окаймлявшие лицо подобно громадной бороде и шевелюре, протянулись к большому стеклянному шару, лежавшему на ониксовом постаменте между собеседниками, магическому кристаллу, матовая поверхность которого вдруг запестрела, сделалась похожей на поверхность спокойного озера, над которым проплывают густые облака. Ктханид показывал Кроу нечто, происходящее где-то вдали. Землянин уставился на кристалл, и молочно-белые облака стали расходиться, и его взору открылся вид на место, которое можно было бы назвать священным: Долина снов у подножия Пурпурных гор на далеком юге Элизии. Тиания однажды привезла Кроу туда, в это мистическое место. Да, мистическое, ибо там в стену королевского базальта вмурована Тысяча Запечатанных Дверей, за которыми уже пять тысяч лет пребывают в глубокой спячке н’хлатхи, стоногие создания, сон которых нельзя нарушать еще столько же времени. Эти двери — каждая диаметром в тридцать футов и запечатана полосами белого металла, неподвластного никакой коррозии, даже под действием крепчайших кислот — расположены в скале спиралью, очень похожей на спиральный рисунок туманности Андромеды.

«Это и есть спиральная туманность Андромеды! — прозвучал в мозгу Кроу ответ Ктханида на его невысказанный вопрос. — Каждый портал соответствует одной из ярчайших звезд этого могучего скопления. А теперь позвольте показать вам кое-что еще…» — И Ктханид снова потянулся к шару своими лицевыми щупальцами.

Теперь и Кроу увидел, как аккуратно и точно на расположение дверей, за которыми с незапамятных времен пребывают в сне н’хлатхи, накладывается галактика Андромеды и ее самые заметные звезды.

«А теперь смотрите, — Ктханид указал Кроу, куда именно, — вот три двери, которым не соответствует ни одна звезда, но как раз сейчас в одном из этих мест стремительно сгущается всякий космический мусор, а в других вот-вот возродятся древние, давно потухшие солнца. Гравитация стягивает массу… и уже скоро неуправляемая первичная сила ядерного взаимодействия сделает все остальное. Ах! Смотрите!»

Пока Ктханид заканчивал свою фразу, посреди круглой панели одной из огромных базальтовых дверей вспыхнула еще одна звезда — новорожденная, ослепительно яркая. И незаполненными остались только два места…

Ктханид отвернул огромную голову от кристалла — и поверхность шара сразу же вновь затянули мутные молочно-белые облака.

«Ну вот, вы видите своими собственными глазами, — сказал Старший Бог, — насколько у нас мало времени».

Кроу сохранял терпение, решив, что Ктханид спланировал беседу таким образом, чтобы дать ему возможность лучше понять обстановку в целом. И не ошибся.

«Есть и другие знамения, — сообщил после непродолжительной паузы золотой кракен. — В Долине снов дали побеги гигантские маки. И, больше того, н’хлатхи зашевелились в своих убежищах. Это может означать лишь одно: что их десятитысячелетний цикл нарушен. Скоро н’хлатхи проснутся и выйдут, чтобы поесть семян мака, но случится это совсем не вовремя. Если верить легендам, такое случилось лишь однажды — когда Ктулху со своими соратниками выступил против мирового порядка! Думаю, вы согласны со мною, что это тоже следует считать дурным предзнаменованием».

Вот теперь Кроу следовало заговорить; он заставил успокоиться свои мысли и попытался сформулировать логичные вопросы.

— Значит, н’хлатхи — предвестники беды? Насколько мне известно, история гигантских многоножек никогда не была записана, их язык никем не понят, надписи на их дверях никем не расшифрованы — это не удалось дчи-чисам. Но раз считается, что они обладают знанием о, видимо, неминуемом уже приходе Великих Древних и даже сознательно и верно определили в незапамятные времена всю картину этого фантастического предзнаменования и придали ему форму видимого предупреждения, то неужели…

«Неужели нам не следовало заблаговременно приложить все усилия для того, чтобы расшифровать записи, сделанные на их дверях? Титус, этими записями уже не одну тысячу лет занимаются наши величайшие ученые — лингвисты, каллиграфы и криптологи! Разгадать значение самого узора, расположения дверей нам удалось только благодаря усилиям таких выдающихся мастеров, как Эсч. Более того, его работа довольно быстро продвигается; я позволил себе оторвать его от этой работы и пригласить сюда, чтобы дчи-чисы тоже узнали о беде, которая грозит им наравне со всеми нами. Я надеюсь, что, узнав об этом, он и его соплеменники удвоят свои усилия…

— Почему бы просто не дождаться их пробуждения? — спросил Кроу.

«Кто может сказать, как долго продлится их пробуждение и как скоро оно случится? Вообще-то, мы могли бы попробовать связаться с ними в их снах, но их сознание устроено по-другому; не исключено, что, побеспокоив их во время спячки, мы погубим их. На такой риск мы пойти не можем».

Кроу кивнул и сказал, нахмурившись:

— Но вы так и не сказали мне, какое отношение ко всему этому имеет Анри. Как именно вы намерены использовать моего друга? Для чего вам понадобилось мое разрешение? И не забывайте, Ктханид: именно вы обещали ему здесь радушный прием.

Ктханид снова мысленно застонал.

«Титус Кроу, это я прекрасно помню. Но, как вы хорошо знаете, в Элизию нет легких путей. Тем не менее я всей душой желаю ему как можно скорее попасть сюда — но совершенно необычным путем!»

Кроу ждал дальнейших слов, сдерживая нараставшие в нем дурные подозрения.

«Сначала позвольте мне сказать еще кое-что, — продолжал Ктханид. — Когда Ктулху восстал в прошлый раз, мы остановили его. Если обстоятельства сложатся в нашу пользу, сейчас будет то же самое. Если же нет…» Кроу почувствовал, как его собеседник мысленно пожал плечами.

Тогда-то у землянина и сложились в цельную мысль все те обрывки, которые доселе болтались где-то на периферии сознания.

— Вот оно! — воскликнул он. — Вот что сбивает меня с толку. Если вы когда-то, на заре времен, сумели оценить силы и возможности Великих Древних, сумели тогда справиться с ними, почему бы сейчас не сделать все точно так же? В конце концов, они же миллиарды лет провели в заточении, тогда как ваша наука непрерывно развивалась и достигла практически необозримых высот. Неужели эти существа и сейчас могут представлять собой какую-то реальную опасность?

«Опасность от них вполне реальна и имеет двоякую направленность, — как всегда терпеливо ответил Ктханид. — Во-первых, она грозит Элизии и нам, Старшим, — они ненавидят нас и поклялись нас уничтожить. И во-вторых, вашей Земле и прочим малым мирам и планам бытия. Мы, в Элизии, отнюдь не беззащитны, чего не скажешь обо всей остальной упорядоченной, здравомыслящей вселенной. Впрочем, и перед нами у них есть большое преимущество: они могут убивать нас или, по крайней мере, пытаться убивать, тогда как наши законы категорически запрещают отнимать у них жизнь!»

— Теперь я начинаю понимать, — сказал Кроу. — Вы можете защищаться, защищать Элизию, Землю, другие миры, но не можете ни атаковать, ни убивать. Вы можете только изловить их и заточить, как прежде. Но вы не знаете, где они нанесут первый удар, так?

«Совершенно верно, и поэтому были бы рады подтолкнуть их к нанесению этого удара в каком-то заранее известном месте. На данный момент это как раз то самое место, куда недавно прибыл ваш друг де Мариньи. Если нет, придется искать другой способ. Но я пока что объяснил вам далеко не все.

Вы спрашивали меня, почему мы не используем против зла, воплощенного в Великих Древних, те же силы, те же способы, что были использованы когда-то. Дело в том, что мы точно не знаем, каким именно образом смогли победить их!»

Кроу оторопел.

— Но ведь вы участвовали в этом, вы управляли теми событиями. Вы те же самые Старшие Боги, те самые великие ученые, которые справились с восставшим злом! Вы хотите сказать, что забыли, каким образом вам удалось достичь победы?

«Вы совершенно точно все сформулировали. Увы, события последнего миллиона лет мы помним в мельчайших подробностях, но ведь речь о событиях, происходивших на три с половиной тысячи миллионов лет раньше!»

Кроу с трудом удалось вместить в сознание эту фантастическую мысль, это представление о множестве протекших эонов, но все же он ощутил, как Старший Бог аккуратно рылся в его сознании в поисках параллелей, которые помогли бы ему вернуть ясность мышления. И наконец:

«За три с половиной миллиарда лет ни один атом моего тела не остался прежним — все они заместились по много раз! Память? Вы помните первую неделю своей жизни на планете Земля? Посудите сами, в истории вашей планеты была эпоха — для меня это все равно что вчерашний день, — когда многие ее обитатели говорили на латыни, но кто сейчас помнит, как именно она звучала? Ученые строят догадки. Некоторые из них недалеки от истины. Ваши «древние» египтяне строили огромные усыпальницы-пирамиды, но кто сегодня может сказать, как именно они их возводили? Ваши ученые строят догадки. Да что там говорить, вы ведь лишь совсем недавно смогли понять их письменность! А кто из вас, людей, помнит о том времени, когда Старшие Боги принимали человеческий облик и посещали Землю, чтобы любить ваших дочерей, отчего вы и стали великими? Никто, лишь в легендах сохранились смутные отзвуки тех событий. Но ведь в то время на Земле действительно жили великаны. Да, я забыл!»

Кроу, который никогда не страдал ограниченностью мышления, все же никак не мог постичь того, что услышал.

— Неужели нет никаких записей?

«Записей? Титус Кроу, только не говорите, что вы имеете в виду примитивные книги, магнитные записи и пластмассовые оптические диски! За миллиард лет лучшие из лучших запоминающих кристаллов превратятся в пыль. Металл переродится. Песок сделается камнем, который снова рассыплется в песок. Да что там, за такое время рождаются и умирают целые миры! Все имевшиеся записи потерялись, стерлись, истлели, разложились. Теперь мы все, как и люди, опираемся лишь на мифы и легенды…»

— Кроме н’хлатхи.

«Совершенно верно — ведь они «живут» всего лишь несколько часов за каждые десять тысяч лет. Они хранят первозданное, не засоренное бесчисленным множеством фактов, незамутненное сознание. Они помнят все. А легенды записаны на запечатанных дверях их обителей».

Кроу вдруг ощутил себя неизмеримо крохотным перед этим могущественным существом и теми концепциями, в которые его сейчас посвящали.

— Вы в буквальном смысле позабыли больше, чем вся моя раса когда-нибудь сможет узнать, — пробормотал он. — И все же призвали меня сюда, чтобы испросить моего разрешения… На что же?

И вот тогда-то Ктханид и сказал ему, как он рассчитывал «использовать» де Мариньи. Кроу мог бы поспорить, мог бы даже отказаться. Опасность его другу будет угрожать… невероятная! Но все же у Анри будет шанс; небольшой, но будет. Ему и прежде удавалось побеждать при очень хрупких шансах, проходить, чуть ли не в классическом смысле, сквозь строй и благополучно достигать своей цели. Тем более что, как напомнил Ктханид, в Элизию нет легких дорог.

В конце концов после глубокого, хотя и непродолжительного размышления Кроу кивнул и сказал:

— Ктханид, я отправлюсь к де Мариньи с вашей Великой мыслью. А также сообщу ему все, что считаю нужным.

Великий, кажется, вздохнул и печально кивнул.

«Благодарю вас, Титус Кроу. И не только я — вся Элизия благодарит вас. Но сначала нужно немало сделать; прежде всего, отправить сообщения. Побудьте здесь, со мною, послушайте, что я буду говорить посланникам, а потом мы с вами будем думать Великую мысль, которая доставит вас на Борею».

По его жесту занавес с шипением раздвинулся, в альков хлынул шум собрания обитателей Элизии, и Ктханид призвал нескольких из них подняться к нему…

…По прошествии недолгого времени четверо «посланников» покинули Хрустально-жемчужный дворец и поспешно направились в разные части Элизии. Одним из них был тот самый Горячий, которого Титус Кроу уже видел в толпе, а вторым — совершенно эфемерное с виду, похожее на насекомое, создание с шелковистыми прозрачными крылышками; у него с собой был запоминающий кристалл, поспешно приготовленный Ктханидом. Они оба полетели своими силами в Коридор Часов, протянувшийся под грандиозными Голубыми горами.

Среди двоих оставшихся посланников были Тиания, которую Отх-Нетх понес к Дереву в Сады Нимарраха, и дчи-чис, ученик Эсча, специализировавшийся по самым трудным шифрам и загадочным и непостижимым разговорам волшебников, отправившийся на антигравитационном воздушном пузыре в гнездо Ардатхи Элла — шар, плавающий в самых верхних слоях атмосферы Элизии.

В Коридоре Часов Горячий остановился перед массивными Часами Времени, сделанными из почти несокрушимого стекла. Четыре необычного вида стрелки на циферблате были, для лучшей контрастности, еще и позолочены, но их движение по испещренному иероглифами циферблату было, несмотря ни на что, очень своеобразным — такова была особенность всех подобных устройств. Горячий еще раз повторил полученные инструкции, которые ему следовало выполнить, не отступая ни на йоту. И не возвращаться на Элизию, пока… пока вся эта история с Великими Древними не закончится. То есть, возможно, что ему вовсе не придется сюда вернуться. Что ж, чему быть, того не миновать.

Завершив непродолжительную подготовку, он открыл Часы, вошел внутрь и, покинув подземный коридор, поднялся над Голубыми горами к верхней границе атмосферы, где Часы вместе с пассажиром исчезли из этого плана бытия, расставшись таким образом с Элизией. Пункт его назначения лежал очень, очень далеко, в непостижимых глубинах необъятного космоса…

Часы, которые выбрало насекомоподобное создание, представляли собой серый металлический кубик со стороной в девять дюймов, больше похожий на упаковку, чем на транспортное средство, и не имели никаких отличительных признаков, если не считать неизбежного циферблата с четырьмя необычно движущимися стрелками. Туда он положил полученный от Ктханида запоминающий кристалл и просвистел несколько мелодий, которые были на самом деле инструкциями. Часы каким-то мистическим образом восприняли всю информацию. Несмотря на непрезентабельную внешность, свинцово-серый кубик являлся весьма специфическим устройством, предназначенным для действий вовсе не в континууме физического пространства-времени, а в подсознательных измерениях, формируемых разумами всех мыслящих существ. Это были в буквальном смысле слова Часы Фантазии, механический прибор, контролирующий множество вымышленных миров в психосфере. У этих Часов тоже было особое задание — отыскать некое определенное механическое существо и доставить ему груз. Как только закончился мелодичный свист, серый куб начал быстро утрачивать плотность, сделался прозрачным и в конце концов совсем исчез, оставив лишь всплеск потревоженного воздуха. Насекомовидное создание расправило крылья и тоже отбыло…

Буквально в то же самое мгновение, когда Часы Фантазии покинули самосознающий мир Элизии, высоко над ее городами, океанами и полями любимый ученик Эсча добрался до серебряного шара, где в уединении обитал Ардатха Элл. Создание с хохолком на голове подвело свой летательный аппарат вплотную к свободно плававшей в разреженном воздухе ярко сверкающей сфере, перевело его в режим парения и постучало по изогнутой серебряной панели костяшками пальцев, которыми заканчивалось его рудиментарное крылышко.

— Кто стучит? — через несколько секунд печально осведомился шар. Вопрос был задан трижды на трех механически созданных языках; все их дчи-чис, конечно же, понял.

— Никто, — без промедления, также трижды, ответил он, хорошо зная, что Ардатхе Эллу такое таинственное представление должно понравиться.

— Никто стучит и говорит со мною на трех языках? Ну, для поддержания равновесия сообщу, что меня нет дома.

Дчи-чису не потребовалось паузы, чтобы обдумать это заявление (Ктханид предупредил его об отсутствии волшебника или, по крайней мере, о его неполном присутствии), и он сказал:

— Я имел в виду, что я никто в великом порядке вещей, что вы, волшебник, без сомнения, знаете. Но сообщение, которое я вам принес, отправлено тем, кто, безусловно, что-то собой представляет! — На сей раз он говорил на одном языке, земном английском, имевшем широкое распространение в Элизии.

— Знаком ли я с этим кем-то?

— Назвать вам имя, или вы предпочтете сами установить его личность?

— Если вас не затруднит, выразите его как-нибудь косвенным образом.

— Отлично, — сказал дчи-чис, успевший получить указания о том, чем можно порадовать Ардатху Элла. — Тогда скажем так… Если вам нужно сообщить кому-то что-то важное, вы ведь отправляетесь к нему сами, верно? — И продекламировал с ударениями:

Извините за нескладные стишки.

— Я очень редко хожу с сообщениями… — протянул Ардатха. — Очень добр, говорите. И каждый рад оказать ему услугу… Кто-хо-дить-не ста… Ну конечно! Простенькая перестановка звуков… Ктханид!

— Совершенно верно! — воскликнул дчи-чис.

— Могу еще добавить, — донеслось из шара, — что вы дчи-чис и, вероятнее всего, один из лучших учеников маэстро Эсча. Всего-навсего простая дедукция: кто, кроме дчи-чиса, может без труда объясняться на разных языках и с ходу придумать стишок-загадку, почти шараду, на такое непростое имя? Да, вы, конечно же, дчи-чис, но не сам маэстро. Да-да, ваша загадка была всего лишь забавной, а он всегда загадывает что-то весьма сложное.

— Ну, знаете ли, я сделал все, что мог, — сообщил гость, пожав плечами.

— Безусловно, и у кого повернется язык требовать от вас чего-то большего? — согласился шар от имени Ардатхи Элла. — А теперь можете войти.

Изогнутая панель откинулась наружу, образовав трап со ступенями, по которым дчи-чис решительно проследовал внутрь.

— Будьте здесь как дома. — Машинный голос продолжил разговор с человеком-птицей, шагавшим по коридору с блестящими металлическими стенами к центру шара. — Хотя, как вы уже знаете, меня нет дома и я не в состоянии приветствовать вас.

— Равно как и оказаться дома, — ответил гость, входя в собственно апартаменты Ардатхи Элла. — По крайней мере, еще некоторое время. Но умоляю вас, скажите, раз уж вас тут нет: где вы, в таком случае, находитесь?

— В жилище Эксиор К’мула, волшебника из Тхим’хдры, находившегося на изначальной Земле. Сейчас он правитель Лита, в Андромеде. Мы развлекаемся зашифрованными гипотезами…

— Прошу вас передать вашему другу мои наилучшие пожелания, — сказал дчи-чис, изумленно глядя по сторонам, — и сказать, что если ему вдруг понадобится более-менее образованный лингвист…

— Что? — выразительно хохотнул Ардатха Элл. — Знаете ли, Эксиор К’мул разрешал загадки звезд еще в те времена, когда ваши отдаленнейшие предки существовали всего лишь в образе яиц в гнезде археоптерикса! Но лучше скажите, что вас сейчас тревожит?

— Лишь то, — ответил дчи-чис, не без труда сглотнув подступивший к горлу комок, — что основная ваша часть все же находится здесь!

Ибо там, куда он пришел, подвешенное на невидимом гравитационном ложе, находящемся посередине центрального помещения, окруженное нежно-зеленым маревом, исходящим от плававших в воздухе вокруг светящихся изумрудом шаров, лежало тело волшебника, подле которого лениво реяли полы невесомых одежд. Ардатха Элл был добрых восьми футов ростом, но тощ, как палка, и одежды из невесомых сетей цвета яркой бронзы подчеркивали его худобу. На первый взгляд он мог бы показаться молодым, однако его волосы были снежно-белыми, кожа — бледной, как сама смерть, и глаза, прикрытые багровыми веками, ввалились, как у трупа. На руках у него было по шесть пальцев — большие пальцы по обе стороны ладони — с белыми, как воск, но покрашенными на самых концах черным лаком ногтями. Вверх торчали острый подбородок и такой же острый нос, а у тапочек, сделанных из той же бронзовой сетки, были длинные, круто загнутые вверх мысы.

Сердце, кажется, не билось, или билось чрезвычайно медленно, из губ не исходил ни один сколько угодно замедленный вдох или выдох, в теле не присутствовало ни одного из общепринятых признаков жизни. И все же…

— Вынужден вас поправить. — Прозвучавший голос невидимого механического устройства заставил дчи-чиса вздрогнуть. — Это не основная, а как раз наименее важная часть. Ведь эта лежащая перед вами оболочка — всего лишь плоть Ардатхи Элла. А сознание — которое неизмеримо важнее, которое и есть на самом деле я, — оно находится в обители Эксиора К’мула в Андромеде.

У дчи-чиса в зобу дыханье сперло; он снова сглотнул и, наконец, обвел взглядом всю комнату, полки, забитые древними книгами, какими-то колдовскими принадлежностями, бутылями, свитками и амулетами. Здесь был даже магический кристалл, почти такой же, как у Ктханида в Хрустально-жемчужном дворце.

Дчи-чис издал негромкую щебечущую трель и воскликнул:

— Конечно! Конечно, сэр, это наименее важная ваша часть, теперь я и сам это вижу. Но, почтенный сэр, время никого и никогда не ждет, а у меня для вас послание от Ктханида и…

— И вы должны возвращаться назад, моя птичка? И тайна вашего труднопонятного отношения к тому, что в настоящее время я не вернусь на Элизию, кроется в послании Ктханида, верно? — Голос утратил часть механистичности, сделался более звучным и даже обрел какое-то подобие интонации. В нем появилось что-то угрожающее. — Что ж, давайте ваше сообщение. Просто положите ладонь, или что там у вас есть вместо нее, на бледный лоб этого спящего тела. И мысленно повторите ваше сообщение, или прочирикайте его вслух, или, если хотите, изложите его стихами или в форме загадки. Я получу его и пойму.

Дчи-чис робко повиновался. Он положил костлявую, похожую на птичью лапу, ладошку на лоб висевшего в воздухе волшебника и… и ему показалось, что когти вдруг приклеились, пустили корни в череп Ардатхи Элла и теперь их цепко держит какая-то неодолимая сила! Он почувствовал, что сообщение, которое он должен был так или иначе передать, в считаные секунды высосало из него, после чего он сразу же обрел свободу. Попятившись на подкашивающихся ногах, он услышал сухой механический смешок волшебника и его слова.

— Вот и все, — сказал Ардатха Элл. Но уже в следующий миг его голос сделался мрачным. — Ай-ай-ай, а ведь Ктханид поручает мне серьезную задачу. Вам следовало сразу сказать мне об этом, а не распускать тут хохол.

Но дчи-чис уже стремительно направлялся по сверкающему коридору к выходу; его трясло. Почувствовав порывы стремительного ветра, гулявшего на верхнем ярусе атмосферы Элизии, он сбежал по металлическому трапу в свой летательный аппарат и лишь там приостановился и сказал:

— Благодарю вас за гостеприимство, волшебник. Увы, мой разум слаб, а таланты неразвиты. Где уж мне равняться с такими, как вы!

— Не стоит благодарности, — донесся в воздушный пузырь голос летучего шара, снова сделавшийся холодным и механическим. — Все мы когда-то с чего-то начинали. Но когда соберетесь навестить меня в следующий раз, убедитесь заранее, что я буду дома и смогу лично приветствовать вас, ладно? Или, пожалуй, я поговорю с вашим наставником, Эсчем, и попрошу его присылать вас ко мне почаще; тогда мы и проверим, кто из нас чего стоит в решении загадок. Или обучу вас таким языкам, о существовании которых вы даже не слышали. Ведь вы, дчи-чисы, зарекомендовали себя искусными мастерами во многих областях волшебства. Что скажете?

Прежде чем ответить, дчи-чису потребовалось собраться с духом.

— Большое спасибо вам, сэр. Не хочу показаться неблагодарным, но у Эсча я постоянно бываю занят. К тому же я еще и плохо переношу высоту… и, по правде говоря, боюсь, что очень скоро надоем вам, сэр! — И он направил свой аппарат к лежавшим далеко внизу полям.

— Ну что ж! Как вам будет угодно, — произнес шар ему вслед. — В таком случае счастливого пути, моя птичка. — Ступени откидного трапа сгладились, и панель поднялась, наглухо закрыв отверстие в серебряном шаре.

…В особняке Эксиора К’мула, плавно покачивавшемся среди огненных языков на пузырящейся лаве озера Лит, два великих волшебника согласно кивнули, смешливо фыркнули — их немного позабавил вызов, прилетевший с Элизии, из противоположного края вечности, и отвлекший их от занятий. А потом они вернулись к прерванной партии в шахматы…

Итаква, Повелитель Ветров, вернулся на Борею.

Еще недавно, каких-нибудь три года назад, этот Великий Древний восседал бы на троне в своем тотемном святилище посреди белой равнины, в четырех-пяти милях от подножия плато. Он восседал бы там и мрачно смотрел бы на плато, время от времени грозя ему огромным, похожим на палицу кулаком или молниями, которые он призывал из смятенных низко нависших небес, а в это время его волчьи воины и дикие Дети Ветров завывали и кривлялись бы у него под ногами и приносили бы ему жертвы. А при подходящем настроении он призывал бы воздушных дьяволов, огромные, высотой с само плато смерчи из снега и льда, и кидал бы их в атаку на неприступные фланги изрытой пещерами горы.

Да, три года назад так оно и было бы…

Но тотемного святилища Итаквы больше не существовало — Анри-Лоран де Мариньи, по просьбе Хэнка Силберхатта, полностью уничтожил его с помощью своих Часов Времени, чем нанес мощный удар по чудовищной гордыне Итаквы. Больше того, и сам Итаква почувствовал на себе уколы диковинной машины, на которой Мариньи путешествовал между измерениями, и понял, что полководец Плато и его друг из Материнского мира еще и оценили его силы. И потому теперь он держался поодаль, тем более что де Мариньи тоже вернулся, а с ним его Часы Времени и почти неодолимое оружие Старших Богов.

Шагающий с Ветрами явился на Борею ядовитым духом дурного предзнаменования в тот самый час, когда Армандра созвала в Зале старейшин вождей племен, чтобы они стали свидетелями ее недавно запланированного общения с эфирными ветрами со всех концов пространства и времени. И только весь совет собрался, как Итаква сошел по звездным ветрам на Борею; в его черном сердце пламенело зло, его кровь бурлила от неутомимой жажды отмщения.

И поскольку его тотемного святилища больше не существовало, а еще и потому, что он ненавидел Часы Времени и боялся их, он взгромоздился на валявшийся почти в шести милях от плато проржавевший корпус английского ледокола конца 20-х годов, некогда смелого и горделивого судна, построенного, вероятно, на верфях Уира или Тайна, по которому давным-давно прозвонил колокол лондонского Ллойда, означающий признание страхового случая, и прозвучали слова «исчез бесследно со всей командой в неустановленной области за полярным кругом». Теперь он лежал, скованный льдом и занесенный снегом, посреди неоглядной белой равнины, нелепо выставив вверх винты, толкавшие его напролом через ледовые поля, лежал монументом безмерной жестокости Итаквы, который в безумном и бессмысленном ликовании схватил его, притащил через иные миры и бросил посреди неведомого людям мира, как надоевшую игрушку.

Само же чудовище стояло, сгорбившись, на борту судна; пылающие карминовые звезды глаз задумчиво смотрели с черного пятна лица на возвышавшийся вдали скальный массив плато. Он всегда знал, когда Армандра вела разговоры с ветрами, этими предателями, с его точки зрения, ветрами времени и пространства. Но того, что его дочь, в которой набралось слишком много от людишек, делает добром и без принуждения, он может добиться силой, ударами и проклятьями. А те секреты, которые она может выведать простыми расспросами, он тоже способен узнать — страшными угрозами и жестокостью…

Часы Времени… Совершенно неподходящее название, думал де Мариньи, быстро шагая вместе с Хэнком и Морин по лабиринтам плато к жилым пещерам близ наружного края, где временно помещались Часы. Хотя на первый взгляд они действительно походили на часы — огромные напольные кабинетные часы из тех, что называют «прадедовскими», с неким черным юмором сделанные в форме гроба; у них был и циферблат, и стрелки, но на этом сходство с часами, в обыденном смысле этого слова, заканчивалось.

Их жутковатое тиканье было совершенно неритмичным, их четыре стрелки передвигались по усеянному иероглифами циферблату судорожными неравномерными скачками, старательно опровергая предположения о связи с любой хронологической системой, известной или хотя бы нафантазированной людьми. Это определенно не был инструмент для измерения упорядоченных промежутков времени, а скорее для того, чтобы преодолевать и попирать темпоральные законы. А поскольку время это неотъемлемая часть пространства — вторая сторона одной и той же монеты, — то Часы Времени попирали и законы пространства.

Если коротко, это было устройство для перемещения в пространстве/времени, портал в любые возможные миры и уровни бытия, этакий механико-магический ковер-самолет. Эйнштейн не поверил бы в Часы Времени, а что он сказал бы, услышав о газообразном разумном существе, летящем сквозь космос на солнечном ветре и развивающем половину скорости света… ну, кто же знает, что он подумал бы об этом? Но, с другой стороны, морскому ежу, вероятно, было бы очень трудно поверить в существование Эйнштейна.

Что касается де Мариньи, то он верил в эти часы; каждый раз, когда он вверял им свою жизнь — и не только свою, но и Морин, — она висела на волоске этой веры. Он верил в них и доверял им, невзирая даже на то, что многие из их непростых свойств оставались за пределами его понимания. В этом не было ничего удивительного — точно такой же путь прошел в свое время и Титус Кроу. Но чем больше де Мариньи пользовался Часами, тем лучше узнавал их — медленный, но самый верный способ. Во всем этом было нечто сходное с тем, как новичок осваивал бы дорогой автомобиль самой последней модели — каждый раз обнаруживается какая-нибудь кнопка или рычажок, к которому он еще не прикасался и который с равным успехом может включать омыватель лобового стекла… или катапульту, выкидывающую водителя прямо сквозь крышу!

Вскоре они добрались до апартаментов де Мариньи и Морин, прошли мимо стража-эскимоса, стоявшего возле двери с парой огромных медведей (они негромко зарычали, увидев приближавшихся людей), и оказались в комнате, где ждали своего часа Часы. Маленькое круглое «окошко» выходило на белую равнину, где у самого горизонта, на старом покалеченном ледоколе стоял Итаква, пригнувшись, и смотрел на плато — точь-в-точь такой, каким недавно его видела в трансе Армандра. Но они лишь мельком взглянули на Шагающего с Ветрами, поскольку здесь их ждало не меньшее, если не большее чудо, и не исключено, не менее устрашающее, в каком-то смысле.

Потому что панель Часов Времени действительно была открыта нараспашку, а внутри зловеще мигал жутковатый багровый свет. Трудно было точно сказать, что это могло значить, но де Мариньи не сомневался, что очень скоро выяснит это.

— Подождите, — сказал он Морин и Хэнку и шагнул вперед, намереваясь войти в Часы. Вот только…

Едва он взялся рукой за край узкой дверцы, как внутри материализовалась и двинулась ему навстречу человеческая фигура!

От неожиданности де Мариньи громко ахнул, отскочил назад и чуть не сбил с ног Хэнка и Морин. В следующее мгновение он вцепился в руку Вождя, который стиснул побелевшими от напряжения пальцами рукоять своего томагавка-чекана (и когда только он успел выхватить оружие из-за широкого пояса?).

— Нет, Хэнк! — воскликнул Искатель. — Нам ничего не угрожает. Неужели ты не видишь, кто это? Или не узнал? Это же Титус Кроу!

Еле держась на непослушных, вдруг обмякших, как желе, ногах, де Мариньи шагнул вперед, чтобы обнять прибывшего, — и не почувствовал прикосновения; руки прошли прямо сквозь него. Кроу оказался бесплотным, как дым, как мираж, — оказался голограммой!

— Призрак! — ахнула Морин. — Анри, это и есть твой Титус Кроу? Привидение человека, погребенного в этих Часах Времени? Их поэтому сделали в форме гроба? — Хотя она пыталась говорить шутливо, де Мариньи все же уловил в ее голосе нотки настоящего страха.

Силберхатт же сразу понял ситуацию.

— Тише, Морин, тише! — прошептал он и ободряюще приобнял ее за плечи. — Это не призрак. И не магия это вовсе, а наука. Анри совершенно прав: не знаю, откуда пришло это трехмерное изображение, но это определенно Титус Кроу.

Де Мариньи между тем успел опомниться и отступил от «призрака». Что же касается Кроу, то он, встретившись с тремя парами глаз, следивших за каждым его движением, похоже, растерялся ничуть не меньше. Он на несколько мгновений застыл с изумленным видом, а потом неуверенно, будто внезапно ослеп, тоже попятился, пока снова не оказался внутри часов, залитый исходящим оттуда эфирным сиянием. Лишь тогда впервые прозвучал его голос, сочный, выразительный голос, который так хорошо помнили и де Мариньи, и Силберхатт:

— Анри? Я, кажется, видел вас, но всего одно мгновение. Если это действительно вы, то зайдите, пожалуйста, в Часы — там мы сможем поговорить. Я прибыл к вам с Великой мыслью, посланной Ктханидом. За пределами Часов я практически нематериален, но здесь я уже не совсем призрак. Только не медлите, Анри: Ктханид недолго сможет поддерживать этот контакт.

Де Мариньи не нуждался в уговорах. Бросив друзьям «подождите!», он вошел в Часы и тоже озарился пульсирующим сиянием. Секунду-другую старые друзья жадно разглядывали друг друга, а потом наконец заулыбались, рассмеялись и даже похлопали друг друга по спинам.

— Это вы, — сказал де Мариньи, — и даже, некоторым образом, во плоти! Но каким образом?

— Вы совершенно не изменились, Анри, — ответил Кроу, отодвигая собеседника на расстояние вытянутой руки. — Ни на йоту. Как и прежде, масса вопросов, на которые у меня никогда не хватало времени ответить.

— И вы тоже. Впрочем, вру: вы, по-моему, кажетесь заметно моложе! — И де Мариньи добавил уже более серьезным тоном: — Вы ошибаетесь, Титус, я изменился. И немало. Теперь мне нужно заботиться не только о собственной шкуре, но… Я хочу кое-кого показать вам. Сколько у нас времени?

Улыбка сошла с губ Кроу.

— Несколько минут. За мгновение до срока я получу краткое предупреждение и почти сразу же должен буду отправиться в обратный путь на Элизию.

— Времени хватит, — сказал де Мариньи и, оглянувшись, позвал: — Морин, зайди сюда, пожалуйста!

Она, как всегда очаровательная и невинная, сразу же, без малейшего колебания, шагнула в Часы. Кроу окинул ее коротким оценивающим взглядом; его глаза широко раскрылись, выдавая искреннее восхищение.

— Это Морин, — представил ее де Мариньи. — Родилась на лунах Бореи, происходит из того народа, который Итаква притащил туда с Земли. Что любопытно, она была моей еще до того, как я ее нашел, примерно так же, как было у вас с Тианией. Теперь мы путешествуем вместе.

Кроу обнял девушку и вновь обратился к своему другу:

— Анри, на поиски такой женщины вас тянуло еще на Земле или, между прочим, даже на Элизии.

— Там найдется место для еще одного? — раздался дружелюбный рокочущий бас Вождя. И в крошечное помещение, озаренное жутковатой иллюминацией, вошел Хэнк Силберхатт. Таково было еще одно непостижимое свойство Часов: внутри они были едва ли не больше, чем снаружи!

Вот тут-то Кроу впервые удивился по-настоящему.

— Что? — воскликнул он и, выпучив глаза, оглядел Силберхатта с головы до пят. — Хэнк? Неужели это вы? Боже мой! Мы же вместе с вами гонялись за Подземными! Сколько воды утекло, да?

— Это было… в ином мире, — ответил тот. — Но, черт возьми, действительно было! Но судя по тому, что я только что услышал, мы с вами вряд ли успеем заполнить пробелы в биографиях. Так что мы с Морин просто постоим здесь тихонечко и постараемся сдержать любопытство, пока вы с Анри будете обсуждать дела. Как я понимаю, вы, Титус, явились сюда не ради забавы, так?

Кроу сразу посерьезнел.

— Да уж, точно не для забавы. И причина оказаться здесь у меня едва ли не самая веская из тех, какие могут быть у здравомыслящего человека. — Он развернулся лицом к де Мариньи. — Я мог бы связаться с вами и быстрее, мысленными контактами, но вы не воспринимали мои сигналы. Вы, Анри, были слишком озабочены, ваши мысли занимали совсем другие вещи. Но я знал, что вы должны находиться там же, где и эти старые Часы Времени. Поэтому я мог просто прибыть сюда — совсем «во плоти» — в других Часах или даже через эти. Но сейчас все Часы, за очень малыми исключениями, находятся в Элизии и должны будут некоторое время оставаться там. Ваши часы относятся к числу этих редких исключений. К тому же использовать часы как портал значило бы переместиться сюда физически и вернуться точно так же: физически переместить меня в Элизию. Но в данный момент ничто и никто в физической форме в Элизию не допускается. Именно поэтому я прибыл с Великой мыслью, направленной Ктханидом к этим Часам. Иначе было никак невозможно.

— По мне, так вы вполне физически ощутимы, — сказал де Мариньи. Вождь молча кивнул.

— Я почувствовала, как ты обнял меня, — вставила Морин.

— Это все благодаря Часам. Они многократно усиливают мое присутствие здесь. Но вы же видели, что со мною произошло снаружи — я стал бестелесным, как привидение!

— Погодите минутку, — перебил его, нахмурившись, де Мариньи. — Вы хотите сказать, что в Элизии что-то происходит? Никто в физической форме туда не допускается… Это касается и меня?

— Анри, Элизия в осаде, — ответил Кроу, — или очень близко к тому. Это лишь вопрос времени.

— В осаде? — Искатель явно не поверил своим ушам. — Но каким образом такое место, как Элизия, можно осадить? И кто на это способен? Я имею в виду… — Он вдруг осекся и повел по сторонам выпученными глазами. — Титус, если это шутка, то крайне неудачная…

Кроу покачал головой.

— Нет, мой друг, это не шутка. Они восстанут — и очень скоро!

— Кто? — спросил, не утерпев-таки, Вождь. — Откуда угроза? Кто или что восстанет?

— Они уже восстают, — ответил Кроу. — Первородное зло, Великие Древние! Звезды уже почти сложились в нужное расположение, и Боги Круга Ктулху вот-вот освободятся. Но, Анри, это вовсе не значит, что ваше приглашение отменено. Напротив, и вас, и Морин будут рады видеть в Элизии. Ведь, если помните, это пообещал вам Ктханид собственной персоной.

— О, конечно, я это помню, — немного кислым тоном ответил его собеседник. — Но как, вообще, попадают в Элизию? Титус, я долго и старательно искал дорогу. Поверьте, дружище, я, можно сказать, лез из кожи. И очень хорошо осознал, что вы имели в виду, когда сказали, что в Элизию нет прямой дороги. Хотя тогда вы выразились — «королевской дороги». Если честно, я почти утратил надежду.

Кроу прикусил губу, и де Мариньи впервые за время этой встречи осознал, что друга гнетет еще что-то, помимо опасности, нависшей над Элизией. Но Кроу поспешно заговорил вновь:

— Нет, Анри, не теряйте надежды. Не сдавайтесь. Тем более сейчас, когда вы действительно нужны в Элизии. — И снова это же страдающее выражение. — Послушайте, вы совершенно правы насчет того, что в Элизию не проложены королевские дороги. Я не могу взять вас за руку и привести на место, особенно сейчас. Но путь все-таки есть. Правда, я могу помочь вам лишь несколькими подсказками, указать общее направление, и все.

— Я весь внимание, — нетерпеливо ответил де Мариньи. — Как бы там ни было, это все же лучше, чем вслепую рыскать во мраке. Вы говорите, а я уж ни слова не упущу, будьте покойны.

— Ладно, — сказал Кроу. — Во первых, вам стоит поискать в мирах земных сновидений. Да, мы с вами кое-что знаем о мирах сновидений, но не являемся опытными сновидцами, так что избегайте скоропалительных выводов. Это лишь отправной пункт. Потом… — Он умолк с озадаченным видом и вдруг крепко схватил де Мариньи за руку. Его очертания на мгновение сделались размытыми, а пожатие руки стало слабым, прямо девичьим, но тут же обрело прежнюю силу.

— Титус, я… — встревожился де Мариньи.

— То самое предупреждение, о котором я говорил, — перебил его Кроу. — У нас осталась лишь минута. Слушайте: на заре всех земных цивилизаций в Тхим’хдре был волшебник по имени Эксиор К’мул. От него вы тоже сможете что-нибудь узнать — если сумеете его найти. И наконец…

Свет в Часах теперь мигал гораздо чаще, и цвет его быстро менялся от багрового различных оттенков к странной голубой флуоресценции. Фигура Кроу вновь заколебалась, сделалась зыбкой, как дым; он попытался вновь вцепиться в де Мариньи и удержаться за него, но его рука прошла насквозь. Де Мариньи и Силберхатт тоже попытались удержать старого друга, но так же безрезультатно. Голос Кроу сделался слабым, как шорох тростника:

— …И наконец, за красной туманностью Медузы есть облако светящегося газа. — Он говорил будто через миллион миль, но с последним словом его голос немного окреп и сделался чуть яснее.

— Я знаю о нем! — воскликнул де Мариньи. — Оно разумное. Оно убегало от Гончих Тиндалоса…

Кроу продолжал что-то говорить, но слов уже не было слышно. Неожиданно он начал уменьшаться, его завертело волчком, понесло вихрем мигающего голубого света. Но перед тем как ему исчезнуть, голос прозвучал снова:

— Если вы уже знаете так много, вам, может быть, удастся открыть и все остальное… Это хорошо! Теперь я уже не так тревожусь об…

— О чем? — отчаянно выкрикнул де Мариньи ему вслед, но услышал только эхо. Титус Кроу исчез, вернулся с Великой мыслью Ктханида в Элизию.

Исчез и голубой флуоресцирующий вихрь, и Часы изнутри снова освещал медленно мигающий багровый свет…

Красная туманность Медузы, получившая свое название в память о существе, которое являлось носителем неописуемого зла, была тем не менее немыслимо красива.

Находившейся практически за пределами досягаемости земных телескопов, в которых она воспринималась лишь крохотным охристым пятнышком или слабым писком радиоволн, туманности название Медуза подходило очень хорошо, потому что она не только имела очертания головы Горгоны, но и была окружена множеством змеящихся нитей, которые вполне сходили за ее волосы. Более того, она обладала особым свойством: образно говоря, могла превращать предметы в камень.

Медуза представляла собой раковую опухоль, пожиравшую самое себя, ее «волосы» не просто росли наружу, их вытягивало целое кольцо больших черных дыр, окружавших туманность и выкачивавших из нее бессчетные миллиарды тонн материи, чтобы перекинуть ее в никуда. Одна из теорий утверждала, что это вещество, проваливаясь в черную дыру, с приближением к скорости света становится неподвижным, точно так же, как застывает в таких условиях само время. И, таким образом, можно увидеть, как великая космическая Медуза обращает свои жертвы в камень. Но, конечно, это была всего лишь теория, а де Мариньи, с тех пор как более-менее освоил Часы Времени, перестал доверять подобным теориям.

Но несмотря ни на что, Медуза была одним из тех мест, в которые лучше не соваться, и потому Часы Времени сейчас описывали вокруг нее дугу и, то и дело превышая скорость света (и опровергая тем самым еще одну теорию), направлялись к ее дальней стороне. Слова «за красной туманностью Медузы» Искатель воспринял как указание на то, что ему предстояло пересечь очень протяженную и практически незнакомую область, но, как-никак, он (Часы) был вооружен чрезвычайно чувствительными сканерами, с помощью которых должен был без труда обнаружить светящегося и сравнительно медленного в движении Ссссс.

Когда настало время выбора, с чего начать, этого самого выбора практически не было. Тхим’хдра, первозданная страна, существовавшая на самой заре земных цивилизаций? Страна из снов жителей Земли? Но разумному газовому облаку угрожали Гончие Тиндалоса, оно взывало о помощи к Старшим Богам и, возможно, — насколько понимал де Мариньи, более чем возможно, — полученное им указание было просто-напросто откликом Ктханида на этот призыв. Не менее важно было и то, что этот путь предпочла Морин; ее, несомненно, толкнула к этому выбору любовь ко всем (или почти всем) живым созданиям, даже самым странным и причудливым. Впрочем, с нее было достаточно и того, что Гончие Тиндалоса терзали газообразное существо. За три года, на протяжении которых Морин любила Искателя и странствовала вместе с ним, ей пришлось очень хорошо изучить этих тварей. И даже Морин, узнав, возненавидела их.

За эти три года она успела неплохо освоиться с управлением Часами и теперь вместе с де Мариньи наслаждалась движением в почти сказочном летательном аппарате, который описывал замысловатую кривую в космическом пространстве. И когда Красная Медуза уже осталась за спиной, именно Морин первая заметила разворачивающуюся впереди драму и воскликнула: «Смотри!»

Де Мариньи увидел происходившее мгновением позже и увеличил изображение с помощью сканера Часов. Перед ним оказалось большое зеленое облако, похожее на комету с ярким плотным ядром и далеко растянувшимся прозрачным, как паутинка, хвостом. Ссссс в длину достигал, пожалуй, пятидесяти тысяч миль, и, похоже, сейчас еще и чрезмерно растянулся. Де Мариньи сбавил скорость Часов, пустив их по полукругу, вышел на курс, параллельный траектории полета ядра, и оттуда посмотрел в хвост кометы.

Картина, оказавшаяся в поле зрения кормовых сканеров Часов Времени, не оставляла простора для превратного толкования увиденного.

Это были, вне всякого сомнения, те самые Гончие, и сколько! Такой своры де Мариньи не то что не видел, но не встречал даже в худших ночных кошмарах, где эти твари частенько бывали во множестве!

— Клянусь всеми богами Элизии! — прошептал он на ухо Морин. — Ты только посмотри на них!

— Я уже посмотрела, — ответила она, шмыгнув носом, — и рассмотрела. Эти собаки совсем не похожи на других существ. Они способны только на два дела: разрушать и жрать.

Де Мариньи кивнул.

— Что поделать, это мифические твари. Ищейки БКК, которые рыщут по просторам всех времен!

Увидев Гончих Тиндалоса, нельзя было не догадаться, что это такое, но даже тому, кто повстречался с ними сотню раз, трудно было бы найти подходящие слова для их описания. Они были совершенно чужеродны! Эти вампиры, рассылаемые с темпоральных башен призрачного Тиндалоса и проникавшие в самые дальние закоулки четырехмерного пространства в погоне за неосторожными путниками, представляли собой чуть ли не самую ужасную напасть пространства/времени. Эти воплощения нечистоты не обладали какой-либо определенной, живой формой, однако чаще всего имели некоторое сходство с летучими мышами. Полощущиеся в пространстве клочья зла, жадные пиявки, всасывающие самое жизнь. И в принципе не способные насытиться.

Де Мариньи решил, что столкнулся здесь с какой-то странной аномалией. Ведь истинной средой обитания Гончих было время.

— Очень странная стая, — сказал он Морин. — Они же бегут в пространстве! Я слышал, что они, при определенных условиях, способны пересекать временной барьер и оказываться в трехмерном пространстве, но своими глазами вижу такое впервые. Возможно, это как-то связано с черными дырами, окружающими Красную Медузу. Например, они как-то сплавляют здесь воедино время и пространство.

Но Морин почти не слышала его. Приникнув к сканерам, она бормотала:

— Он жив! Он… сознает все происходящее! И, Анри, ему больно! Это не такая боль, какую могли бы испытывать мы с тобой, но все равно ему тяжко. Псы, словно едкая кислота, разъедают самое его существо, высасывают из него жизненные силы, замедляют его движение и все быстрее и быстрее жрут. Они, как болезнь, вгрызаются в него, впрыскивают яд, убивают его. Возможно, на это уйдет тысяча лет, но что такое для них эти годы? Время работает на них. А для него все это время страдания будут непрерывно усиливаться, пока Гончие не доберутся до ядра. Тогда-то они и расчленят его окончательно, в последний раз всплеснутся питающие его силы, а потом останутся лишь черные обломки, которые до скончания века будут кружить по своей орбите вокруг Красной Медузы.

Де Мариньи не глядя нащупал и стиснул ее ладонь.

— Даже и не знаю, что тут можно сделать, — сказал он. — Впрочем, об этом мы подумаем немного погодя. А сейчас… Морин, ты можешь нормально поговорить с этим… с ним?

— Ты когда-нибудь видел существо, с которым я не могла бы поговорить?

— Разве что вон те псы…

— Только потому, что они не живые, — объяснила Морин. — Потому что они антижизнь. А вот Ссссс живой и красивый. И его цвет, и даже его размер — все это… красиво. Конечно, я могу поговорить с ним. Анри, настрой свои рецепторы, и ты сам его услышишь.

Рецепторы… Еще одно заведомое упрощение. Как и сканеры, эти приборы не были чисто механическими — эти названия лишь приблизительно характеризовали устройства, которые совершенно не укладывались в рамки привычного, земного знания. Слить сознание пассажира с Часами означало десятикратно расширить область его восприятия, а использование сенсоров возводило этот уровень в квадрат. С помощью сканеров Часов человеческий глаз мог превратиться в телескоп или, напротив, в микроскоп. Слух обострялся настолько, что человеческое ухо легко улавливало скрежет от трения одной снежинки о другую. Подстроившись к органам чувств Часов Времени, человек получал возможность «обонять» запах далеких лун, разложения умирающих звезд или ощущать «вкус» атмосферы и воды на планете, находящейся за миллион миль от него. Шестое, психологическое чувство тоже усиливалось — одаренный телепат, такой, например, как Хэнк Силберхатт, смог бы транслировать свои мысли напрямую звездам, что же касается такой женщины, как Морин, ее эмпатическая связь со всеми живыми существами была, скорее всего, результатом единственной в своем роде мутации…

О, Морин, конечно же, могла «поговорить» с Ссссс, а вот де Мариньи улавливал разве что статический шум ментального поля. Он попросту не был способен побеседовать с газообразным существом. С земноводными голотуриями, которых встречал на водных планетах, мог, и с перепончатокрылыми сборщиками пыльцы на покрытой сплошными саваннами планете у Альдебарана тоже мог, но и те и другие были живыми в понятном для него значении и физически существовали точно так же, как и он сам. Понятие «огонь» у них не различалось, равно как и «опасно», «хорошо», «плохо», «веселье», «полет», «пешее передвижение», «удовольствие», «пища», «питье». И конечно, «жизнь» и «смерть». У большинства существ имелось нечто общее, относительно легко узнаваемые параллели в единой цепочке жизни. Но Ссссс? Для Искателя разрыв между ними оказался чересчур велик.

Так что де Мариньи осталось лишь покачать головой в знак неудачи.

— Ты, пожалуй, переводи мне то, что он будет говорить. Для начала спроси его, можем ли мы ему помочь.

Она тут же сделала, как он просил. Де Мариньи с кристальной ясностью воспринимал ее мысли, обращенные к мчащемуся в космосе газообразному существу, и слышал его ответ. Среди белого шума статики психополя вдруг прорезались разновысокие тона, что-то воспринималось как более громкий звук, что-то как более тихий, сигналы окрасились тембрами, обрели упорядоченность и целенаправленность. Морин и газовое облако по имени Ссссс вступили в беседу.

— Знаешь, — благоговейно сказал де Мариньи, — мне кажется, что ты, если бы захотела, смогла бы поговорить даже с ветрами — друзьями Армандры.

— Я даже и пытаться не буду, — ответила она, не прерывая мысленного разговора. — Плато — это владения Армандры; ее друзья верны ей. Нет, я не пробовала разговаривать с ними, а вот когда она призывала их к себе, я не удержалась и немного подслушала их разговоры. Но, действительно, совсем чуть-чуть: ветры очень скрытные ребята.

И снова де Мариньи восхитился Морин и чуть не рассмеялся. Но она тут же перешла к главному:

— Он спрашивает, не по поручению ли Старших Богов мы сюда прибыли. Часы Времени для него не такая уж диковинка, он совсем недавно видел еще одни. Ими управлял… я не знаю, как это выразить… — она замялась на секунду, — в общем, существо.

Де Мариньи почувствовал, что его настроение повышается.

— Совсем недавно видел Часы Времени? Спроси его, что он знает об Элизии. И не может ли указать дорогу туда.

Морин перевела эти вопросы газовому облаку и, «выслушав» ответ, сказала через несколько мгновений:

— Он плохо понимает такие концепции, как «дорога» и «путь». Для него существует лишь его орбита, и он не может припомнить, чтобы когда-нибудь отклонялся от нее. Но понятие «места» ему знакомо. И в данный момент он знает, что в этом месте всегда очень много Гончих.

— Но все-таки, он говорил с этим гостем или нет? Что ему сказал пилот других Часов Времени?

Морин постаралась сформулировать вопрос и очень быстро получила ответ.

— Они… они летели некоторое время рядом, и все. Знаешь ли, у них тоже очень несхожее мировосприятие. Существо из Часов пользовалось понятиями давления, температуры и радиации, в какой-то степени понятными и Ссссс. Он же, в свою очередь, рассуждает в понятиях гравитации, скорости, плотности и объема.

Де Мариньи, глубоко расстроенный всем услышанным, скрипнул зубами и чуть слышно выругался. С тем же успехом можно было, пожалуй, и с метеором договариваться!

— Он же общался с кем-то, хоть с чем-то из Элизии! А я не в состоянии понять, о чем у них шла речь!

Морин сделала вид, будто не заметила столь необычной вспышки, и продолжала посылать мысли в адрес светящегося зеленым газового облака.

— Я объясняю ему, кто мы такие. Пытаюсь дать ему понять, насколько важной для нас может быть встреча с ним. Какое большое расстояние мы преодолели и сколько времени мы уже потратили на поиски. Это не так уж просто, но… подожди!

— Что? — прошептал де Мариньи, почувствовав, как по его хребту пробежали мурашки.

— Он понимает слово «искать»! — возбужденно воскликнула Морин. — Он и сам ищет. На своей орбите он выискивает погибшие планетоиды и впитывает их; они для него то ли пища, то ли источник энергии. И еще он спрашивает… он спрашивает, не тот ли ты, кого называют Искателем?!

У де Мариньи голова пошла колесом.

— Он слышал обо мне?

— Тебя упоминал пилот других Часов Времени; он сказал, тот, кто ищет. И сказал, что если Ссссс на своей орбите встретит тебя, то должен передать, чтобы ты искал в себе — что ответ, который ты ищешь, лежит в твоем собственном прошлом, в твоем будущем и в твоих сновидениях!

— Что? Ты хочешь сказать, что этому облаку газа знакома концепция сновидения?

— Конечно! Когда он передвигается под посторонним воздействием притяжения больших звезд, когда он описывает дуги между ними и ему не нужно никак подпитывать себя, достаточно внешней силы притяжения, он выключает себя. И тогда Ссссс, как и все мыслящие существа, видит сны.

— Искать в себе, — с жаром повторил де Мариньи. — Ответ лежит в моем прошлом, в моем будущем и в моих снах. А ведь Титус сказал примерно то же самое: что мне нужно искать в мирах сновидений землян…

Морин кивнула.

— Да. Этим мы и займемся, но лишь после того, как сделаем для него все, что в наших силах.

— Ты уверена, что ему больше нечего сказать нам?

Морин, похоже, готова была расплакаться.

— Может быть, и есть, я не знаю. Зато точно знаю, что его терзают псы. Анри, ему больно и страшно!

Только сейчас де Мариньи начал понемногу проникаться ее ужасом. Поначалу Ссссс, несмотря на всю его разумность, был для землянина всего лишь зеленой кометой и таким и остался бы, если бы Морин не напоминала, что это не так. И вдруг де Мариньи ощутил себя чем-то вроде непреклонного и безжалостного инквизитора.

— Передай ему, — сказал он, мысленно нажав на тормоза и начав сбрасывать скорость пространственного движения Часов, — что мы сейчас преподадим этим Псам из Тиндалоса такой урок, который они усвоят на всю свою жизнь — или не-жизнь. Если останется, кому усваивать. Пожелай ему bon voyage, и надеюсь, что его орбита никогда не завершится.

Изумрудное ядро рванулось вперед, и Морин отправила вслед ему слова де Мариньи. Пока пилот настраивал непостижимое оружие Часов, от существа по имени Ссссс пришел ответ.

— Он говорит: пусть ваши поиски будут недолгими. И еще, хочет, чтобы ты, когда достигнешь Элизии, передал Старшим Богам его благодарность.

Ядро Ссссс уже удалилось на тридцать тысяч миль, и сейчас мимо плыл развевающийся хвост. А вместе с ним приближались и Гончие, в сенсорах обрисовались жуткие, не наделенные разумом, мечущиеся в пространстве, наподобие безобразных летучих мышей, тени. Через несколько мгновений стая, подобной которой де Мариньи никогда еще не видел, заняла весь обзор сенсоров.

— Они пожирают вещество Ссссс и размножаются, — сообщила, всхлипнув, Морин. — Они терзают его, питаются его здоровой материей, и их становится все больше и больше.

— Что ж, им предстоит испытать на себе, что такое безжалостное истребление! — мрачно бросил де Мариньи. — У меня вряд ли будет столь удачная возможность для того, чтобы немного посчитаться с ними. Не воспользоваться ей будет непростительно.

Псы заметили его даже раньше, чем он открыл огонь. Де Мариньи, а еще раньше Титус Кроу успели стать героями страшных легенд: они и их Часы Времени открыто отрицали все законы, управлявшие Гончими Тиндалоса. Эти Псы, не имевшие жизни в ее привычном понимании, вряд ли могли «умереть», но их определенно можно было уничтожить. И эти Часы, сделанные в форме гроба, превратились в истребитель, наделенный собственной волей!

Завертев Часы волчком, де Мариньи начал стрельбу. Тонкие, как карандаши, лучи чистейшего белого света полились в пространство и сразу начали рвать в мелкие клочья эфирное вещество Псов, это воплощенное зло, там, где оно подворачивалось под удар. Прозрачный зеленый хвост Ссссс заполнился обрывками Псов, бесформенными черными кусками, летящими во все стороны, а остальная стая сразу накинулась на них, как ошалевшие от запаха крови акулы! Но де Мариньи очень скоро понял, что поставил перед собой невыполнимую задачу: Гончих было просто-напросто слишком много.

— Они все равно что рой мух над полем в жаркий день! — буркнул он. — Была бы здесь эскадра из сотни Часов, мы, наверное, покрошили бы всех. Но мы здесь одни…

— Но ведь мы что-то сделаем? — встревожилась Морин. — Не бросим же мы Ссссс на верную гибель!

— Будем стрелять, — ответил де Мариньи. — Хотя должен быть какой-то способ получше. Эти твари нарушили правила, покинули свою собственную среду и обосновались в пространстве. — Он прищурился и направил сканеры на висевшую в отдалении красную туманность Медузы. — И возможно… всего лишь возможно, что они очень, очень здорово просчитались!

— Анри?..

— Их стихия это время, правильно? А в этих местах, близ Красной Медузы, есть такие участки, где время, представь себе, замирает. Во всяком случае, так утверждают несколько теорий. Конечно, такие теории редко оказываются истинными для Часов Времени, а вот для Псов… Как бы там ни было, стоит попробовать.

Он прекратил огонь и сразу же заставил Часы кувыркаться через голову, чтобы возникло впечатление, что в них случилась какая-то поломка и они перестали подчиняться управлению. Путешественники при этом не испытывали никаких неудобств: машина пространства/времени полностью компенсировала для них любые перевороты, и им казалось, что пространство описывает головокружительные фигуры вокруг неподвижно стоящих Часов.

Те Псы, которые оказались ближе всех к Часам, бросились было врассыпную, но теперь понемногу возвращались, собирались в мятущиеся облака, которые принялись описывать сужающиеся круги вокруг центра, где находились Часы Времени. Постепенно это движение подхватила вся огромная стая.

— Анри, они приближаются! — воскликнула Морин. — Что ты делаешь? Или ты забыл, что они могут пролезть в Часы сквозь их углы?

— Это я помню, — ответил де Мариньи. — И они это знают. Но, Морин, я для них куда важнее, чем бедняга Ссссс. Ты сама не забыла, что это стервятники Ктулху? Они сейчас предвкушают редкостную добычу, согласна?

Между тем Псы, поверившие, что Часы сломались, придвигались все ближе. Де Мариньи уже ощущал, как их психоусики, тонкие щупальца, предназначенные для высасывания из душ ментальной энергии, касались поверхности Часов, чувствовал, как Псы трепетали от неутолимого, вечного голода и отвратительных предвкушений. И лишь в последний миг, когда ближайшие из этих порождений страшнейших кошмаров, казалось, были готовы кинуться на Часы — на самом деле в Часы, — де Мариньи отпрянул от них. Недалеко, всего лишь короткий рывок и снова остановка, снова часы перевернулись и зависли в пространстве, поджидая преследователей. Так он играл со всей громадной стаей, волочил ее за собой, как огромную и немыслимо страшную рыбу на крепкой леске.

И добыча заглотнула-таки крючок!

Ссссс уже оторвался от своих мучителей и, постепенно восстанавливая силы, наращивал скорость и быстро удалялся от Гончих. Теперь им было бы не под силу настичь его, во всяком случае здесь, в трехмерном пространстве. Впрочем, Ссссс их уже вовсе не интересовал. Их целью стал де Мариньи и тот или те, кто путешествовал вместе с ним: путешественники и сами Часы Времени.

Стремительно удалявшееся в бесконечность газообразное существо уже съежилось до размеров маленькой бабочки, затем превратилось в зеленую искру и наконец вовсе исчезло из виду! И лишь теперь — слишком поздно — Гончие почувствовали неодолимое притяжение ловушки, в которую заманил их де Мариньи, — одной из самых больших черных дыр, окружавших Красную Медузу. Ведь он вел их прямиком к ее сердцу! А де Мариньи двигался туда все глубже, все быстрее, пока даже почти неподверженная никаким влияниям ткань Часов Времени не начала растягиваться под действием обрушившихся на нее сил. И лишь тогда Искатель проломил временной барьер и устремился вперед, в то будущее, где дыры давно уже не существовало.

Он успел сделать это едва ли не в последний миг, потому что здесь, так близко от черной дыры, само пространство начало искажаться и терять свою форму. А вот для Псов оказалось поздно, слишком поздно. Из брюха Великого Пожирателя не могло спастись ничто материальное, пространство здесь заворачивалось само в себя, рядом с этим громадным бездумным чудовищем тонкие, как паутина, эфирные тела Псов будто и не существовали вовсе. Стремительно набирая скорость, они провалились внутрь, к той точке, где время для них должно было остановиться. И они вместе с ним.

Очень, очень немногие из них смогли ускользнуть, чтобы приползти обратно к спиральным шпилям мертвого призрачного Тиндалоса…

Морин выхватила все эти мысленные картинки из сознания де Мариньи и зябко поежилась.

— Ужасно, — сказала она. — Ужасная участь — даже для таких, как они.

— Морин, — отозвался Искатель, — мне иногда кажется, что ты такая хорошая, что просто не можешь существовать на самом деле! — И, как бы в опровержение своих слов, крепко обнял ее.

А потом направил Часы в сторону Земли…

«Если бы только — думал де Мариньи, пока Часы Времени несли его сквозь время и пространство в его прошлое — двадцатый век на планете Земля, — если бы только Элизию было так легко обнаружить и попасть туда, как это удается с земными мирами грез. Ведь несомненно эти места во многих отношениях не что иное, как параллельные миры чудес, что да, то да, и наверняка в мирах грез и сновидений есть места, способные сравниться с чем угодно, даже с Элизией.

Не считая… не считая того, что не все там так чудесно. Да, ибо миры земных грез — это еще и неизбежно миры самых жутких ночных кошмаров».

— Расскажи-ка мне еще о мирах грез Материнского мира, — попросила Морин, когда ее муж, Искатель, начал узнавать знакомые очертания созвездий и понял, что находится уже недалеко от своего дома — или, по крайней мере, недалеко от того мира, который был некогда его домом. — Пожалуйста, Анри, расскажи мне о тех местах, которые никогда не снились мне.

Это была чистейшая правда, потому что Морин, хотя и происходила из рода, корни которого брали начало на Земле, родилась и выросла на одной из лун Бореи; она никогда не посещала принадлежавшие ей по праву рождения миры человеческих сновидений, а бывала лишь в тяжелых полуобморочных видениях ее родного Нуминоса. Де Мариньи, который, вне всякого сомнения, был опытным сновидцем (не учитывая даже того, что и его самого, и Титуса Кроу там высоко почитали и превозносили настолько, что они сделались легендарными персонами в мирах грез), сначала запинаясь, а потом все более уверенно стал рассказывать о своих давних приключениях в мирах грез жителей Земли. Рассказал о том, как пришел туда, чтобы спасти Кроу и девушку-богиню Тианию, попавших в глубинную травматическую ловушку, и как с помощью кое-кого из обитателей тех стран удалось достичь цели, как они втроем смогли воспрепятствовать вторжению Ктулху и Великих Древних в неосознаваемые миры подсознательных, глубинных людских грез. Когда же Морин не удовлетворилась этими рассказами, де Мариньи перешел к повествованию об известных ему воображаемых, но все же реальных иных мирах и о местах, о которых он только слышал, но никогда не видел (или в лучшем случае видел лишь мельком), о местах, являвшихся ему в грезах давным-давно и поблекших и вылинявших к настоящему времени, как это всегда бывает с мирами снов в холодном утреннем свете пробуждающегося мира.

Он рассказывал о влачащем свое существование в Холодных пустынях ужасном Кадатхе, навеки запретном для всех людей, ибо там с незапамятных пор обретаются видения из немыслимо отвратительных кошмаров, и о не менее страшной ледяной пустыне плато Ленга, где в деревушках неприглядные лачуги, сложенные из дикого камня, жмутся к земле вокруг непрерывно пылающих посередине сторожевых костров, а обитатели скачут в уродливых плясках среди мятущихся теней под звуки странных костяных барабанов и леденящие душу завывания местных флейт. Но заметив, что Морин зябко поежилась, среагировав на тональность его голоса, сразу же переключил ее внимание на более привлекательные области миров грез.

Он поведал о сияющем городе Селефе в долине Ут-Наргай за Танарианскими горами, мириады искрящихся минаретов которого отражаются в зеркальных водах голубой лагуны, и о галерах, которые швартуются там, складывая пестрые паруса под сенью раскачивающихся от морского бриза могучих гингко, о стремящейся к океану бурной, журчащей реке Нараксе и перекинутых через нее узких, хрупких деревянных мостиках, о разбегающихся от мощных бронзовых ворот перепутанных улицах и переулках, вымощенных ониксом. Не забыл он и о Серанниане (всегда ассоциировавшемся у него с воздушными островами Элизии, о которых рассказывал Кроу), плавающем среди облаков высоко над Церенейским морем, пенистые валы которого бодро взмывают чуть ли не к облакам и порождают те самые эфирные испарения, на которых и совершает Серанниан свое небесное плавание.

Не обошел вниманием он и Зак с множеством террас, сплошь заставленных храмами, обитель позабытых грез, где до сих пор пребывают, постепенно угасая, и его собственные юношеские сновидения и мечтания, и Сона-Нилу, благословенную страну иллюзий, где каждый представляет себе что пожелает, но эти мечты никогда не обретают материальной формы, и омываемые морем Базальтовые столбы Запада, поднимающиеся из самых глубоких пучин Южного моря, за которыми (как утверждали легенды) лежит чудовищный водопад, через который воды всех морей и океанов миров грез низвергаются в жуткую пустоту, лежащую за пределами упорядоченной вселенной. Упомянул он и о пике горы Нгранек, о высеченном на ее грани огромном лике; говоря о Нгранеке, он не мог обойти вниманием ужасающе тощих, безликих, рогатых, перепончатокрылых, с шипастыми хвостами ночных чудищ, охраняющих древние секреты таинственной горы.

А потом, поскольку был уверен, что, невзирая на все страхи, Морин, чтобы не оказаться в мирах грез совсем уж неподготовленной, следует узнать и о худшем из того, что им может встретиться, де Мариньи вкратце рассказал ей и о пиках Трока, острые, как иглы, вершины которых играли важную роль в сюжетах самых жутких кошмаров. Потому что эти пики, высота которых превышала все, что человек способен даже представить себе, преграждали путь в долины ужасных дхолей, внешний вид которых можно надумать, но никак нельзя увидеть воочию, и одним из этих мест была зловещая долина Пнота, где всегда царит темнота и лишь слышен неумолчный скрежет зубов дхолей, пирующих на целых холмах окаменелых костей. Ведь Пнот — это нечто вроде мусорной ямы, куда гули всех миров яви и грез сбрасывают объедки своих ночных пиршеств.

И наконец, совсем наскоро, потому что Земля уже быстро росла в сканерах Часов Времени, он рассказал о дубовых пристанях Хланита, моряки которого больше похожи на людей из мира яви, чем обитатели какого-либо еще мира грез, о страшном разрушенном Саркоманде, растрескавшиеся базальтовые набережные и покрытые глубокими щербинами сфинксы которого были заброшены задолго до того, как началась эпоха людей, и о горе Хатег-Кла, на которую когда-то поднялся, чтобы бесследно сгинуть там, Барзай Мудрый. Говорил о Нире, и Истарте, и незнакомых с радостью Садах склепов в Зуре, о лежащем в Южном море острове Ориаб, о зловещем Таларионе, и, совсем уже напоследок, потому что пора было закругляться, об Ултаре, где никто и ни за что не убьет кошку.

Рассказ об Ултаре он намеренно отложил на потом, поскольку именно там предстояло начаться их странствию. Ведь из всех городов и весей миров грез только в Ултаре имелся храм Старших Богов, да и с кем лучше всего поговорить насчет Элизии, нежели со жрецом этого храма, который некогда сам так стремился туда?

— И ты знаком с ним? — осведомилась Морин, когда де Мариньи наконец умолк, а Часы Времени поплыли по высокой орбите над ночной стороной Земли. — Этот верховный жрец… он твой друг, да?

— О да, — ответил де Мариньи и, неторопливо кивнув, обнял Морин, поудобнее устроился рядом с ней и приготовился заснуть. — Я знаю его довольно хорошо — скажем, настолько хорошо, насколько может его знать человек из мира яви. Мы несколько раз встречались: дважды, когда мне требовалась его помощь, и в последний раз на банкете в гостинице «Тысяча спящих кошек» в Ултаре. Но называть его другом я не посмел бы. Он старше, чем можно выразить словами, миры грез были еще совсем юными, а он уже обитал там! Но я могу смело гарантировать, что он чист, как капля росы. Что же касается его имени… Атал Древний, Атал из Хатег-Кла, вернувшийся обратно, когда Барзай канул в неизвестность. Если в мирах грез хоть кто-то способен помочь нам — это будет Атал…

Разыгрывая для себя «До того как», Дэвид Алленби Герон, расставшийся с жизнью в мире яви, где был восприимчивым, тонко чувствующим художником, основным предметом для которого являлись эфирные тела, и профессор Леонард Э. Дингл (психология и антропология), в прошлом специалист в области подсознательной психической деятельности, неизбежно должны были вновь впасть в хандру. У Герона, или, как его именовали более официально, Герона Снящегося, и Элдина Скитальца за плечами было бессчетное количество пройденных дорог.

Сначала они обсуждали всякие «Враждебные существа», «Убитых или Покоренных Тварей и Особ», потом перешли к алфавитному перечню «Дам, По Коим Страдали», затем, хронологически, к «Великим Подвигам» и «Победам Над Смертью», что в свете нынешних обстоятельств имело несколько зловещий оттенок. Первая часть охватывала некоторых черных магов, людоедские виды флоры и фауны, мверзей, дхолей, зомби, люмитов, лунных тварей, ленгийцев и тому подобных и в конце концов вела к Гаджу, которого они просто-напросто хотели прикончить и которому, по иронии судьбы, по всей вероятности — разве что чудо какое случится, — в очень скором времени предстояло прославиться в мире грез в качестве палача, прикончившего их самих!

Вторая серия «До того как» — Дамы, По Коим Страдали, явно оказалась не слишком подходящей темой для текущего момента. У Элдина, начавшего с «Аминза Ариз», вышибло слезу, прежде чем игра успела затронуть следующие буквы. Поскольку Аминза, да благословят Боги Снов память о ней, проснулась в тот самый день, когда они с Элдином должны были обвенчаться, отчего их роман резко и безвозвратно завершился.

А вот «Великие Подвиги» вполне подошли, поскольку оба авантюриста получили возможность немного похвастаться и взглянуть друг на друга с новым уважением, поскольку перечисление множества полузабытых к настоящему времени проявлений героизма давало для этого все основания. Ну, например, кто из воров мира грез мог бы повторить подвиг Герона — «расколоть» великую твердыню Первых? И кто, кроме неповторимого поджигателя Элдина Скитальца, позволил бы себе увидеть во сне, как сжигает с кремнем и огнивом целый город (гнездо Таларион)? (Что касается последнего подвига, то Герон всегда напоминал, что такое уже бывало и сделал это чуть ли не его тезка, некий Нерон, который, если память ему не изменяла, был обитателем мира яви.) И так далее. Увы, последней по времени из этих подвигов была вылазка, по поручению Куранеса, в Пустоши, лежащие за Зурой, где пират Гадж заметил их, узнал, взял в плен и теперь собирался убить.

Здесь они естественным образом перешли к «Победам Над Смертью». Этот перечень оказался самым длинным и включал в себя не только Тварей и Особ из первых серий, но и разнообразные опасности, такие как леденящий холод верхних слоев атмосферы, неодолимый Водоворот, переход по «доске» длиной в две с половиной мили над Южным морем, заклинание превращения в камень, брошенное лунной тварью, случай, когда их сожрала Оорн, брюхоногая богиня из первобытного Саркоманда, трясина, куда заманила их Латхи, роман (вплоть до полного разложения) с Зурой из Зуры и т. д. и т. п. ad infinitum. Вот только — и опять вполне естественно — эта тема опять привела их к нынешней встрече со смертью, которую им, похоже, предстояло не одолевать, а скорее просто ожидать, а значит, главное занятие — это игра «До того как». Потому что, вне всяких сомнений, этой паре неутомимых сновидцев предстояло лишь убить время до собственной кончины, которая не минует ни одного из них.

Правда, до кончины этой еще оставалось время, а у собеседников имелось еще немало перечней событий, которые следовало перебрать; новейшие из них относились к «Пройденным дорогам». И пусть даже это могло показаться похвальбой, но вряд ли можно было ожидать, что кто-то еще из сновидцев сумеет составить карту странствий, которая была бы хоть наполовину сравнима (и не менее достоверна) с той, какую могли бы оставить Герон и Элдин. Им довелось плавать на плоту из тростниковых деревьев через синее озеро у подножия Великих холодных гор и преодолевать водоворот по пути в плавни, раскинувшиеся за Таларионом. Из дебрей Талариона они добрались (прилетели) на спасительном листе Великого Древа в сады мага Нирасса, что в Тилисе. Из Тилиса их «магическим образом» перенесло в мгновение ока в могучую горную крепость. Они побывали на борту корабля снов Куранеса, корабля смерти Зуры, бумажного корабля фантома Латхи. Мверзи, ночные призраки, носили их над всеми безднами снов, они, через могучую подъемную систему Серанниана, выходили в эфирную среду, они на спине многоногого Бегуна прорывались через Ночные пещеры Пнота и через Липкое море. И это еще не все, далеко не все.

В воздушном заливе Серанниана они съезжали по световому столбу, исходящему из пытливых глаз Смотрителя, на небесный корабль, взмывали в высоту на обломке мачты и воздушном пузыре, взлетали на луну мира грез по винтовой колонне лунного света! И напоследок (только по времени, а отнюдь не по важности) они родились от девы — лунной бабочки к подножию (или на корни) волшебного лунного дерева, а оно впитало их и преобразовало в побеги, которые затем улетели вниз, в мир грез, и, наконец, они упали двумя нелепыми тыквами на берег Ская совсем рядом с Ултаром, где оба «возродились» и выросли.

— А теперь, — мрачно констатировал Элдин, — нас, похоже, унесут на этих проклятых неподъемных крестах в самое сердце мира грез — возможно, в пропасти самых чудовищных кошмаров!

Герон мог лишь кивнуть (в самом буквальном смысле) и согласиться:

— Ну да, еще одно чертово распятие, на которое ты меня затащил…

— Это шутка или обвинение? — с явным подозрением в голосе осведомился Элдин.

— Хе! — фыркнул Герон.

— Извинения приняты! — суховато бросил Элдин. — Знаешь, малый, ведь у нас есть список куда важнее тех, которыми мы тут забавлялись. И даже не вспомнили ни разу.

— И?..

— Ну как же? Он называется «Безвыходные положения, из которых нашелся выход», и в нем может найтись подсказка насчет того, как нам выбраться из нынешней лужи.

Герон осторожно повернул голову (пожалуй, единственную часть тела, которой он мог пошевелить) и пристально посмотрел на сотоварища, находившегося в таком же, как он, удручающем положении. Скиталец, крепко привязанный к большому деревянному кресту и висящий на нем над краем почти бездонного (к сожалению, лишь почти) провала, являл собой плачевное зрелище. Он никогда не был красавчиком, но сейчас выглядел совершенным уродом.

Элдин — старше Герона лет на дюжину, а может быть, и на все тридцать, с морщинистым, бородатым, весьма некрасивым лицом, с которого, впрочем, смотрели удивительно яркие голубые глаза; правда, сейчас один из них сделался черным. Крупный, массивный, длиннорукий, он даже немного походил на обезьяну, и все же, несмотря на всю его физическую мощь, каждое его движение или жест (когда он имел возможность двигаться) выдавали чувствительность души и глубокий ум. Увы, от силы сейчас мало что осталось — флибустьеры Гаджа избили его до полусмерти, — иначе Элдин давно уже разорвал бы свои веревки. Сейчас же Скитальцу оставалось лишь с усилием цедить слова сквозь разбитые губы, так что Герон подначивал его лишь для того, чтобы поддержать его дух. Элдин прекрасно это понимал; знал он также и то, что для Герона эта ночь тоже была не лучшей в жизни.

— Ну, ты-то как думаешь? — спросил он, мрачно взглянув на своего молодого товарища-сновидца. — Есть у нас выход или…

— Скорее всего, «или», — так же мрачно ответил Герон и осторожно выпрямил шею, поморщившись от резкой боли за ухом, где его волосы слиплись от запекшейся крови.

В своих сновидениях, как, впрочем, и прежде, в мире яви, Герон был высоким мускулистым блондином. Глаза у него были голубыми, как у Элдина, но светлее и могли мгновенно краснеть от злости или желтеть, когда он погружался в задумчивость, оказавшись в трудном положении. Сейчас они были желтоватыми, но толку от его раздумий не было. По природе своей он был добродушен, очень любил песни и девушек, но при этом являлся в бою волшебником-виртуозом любого холодного оружия, а костяшки его пальцев были тверды, как камень. Да, он сильно отличался от Элдина, но у них было и много общего. Прежде всего, они в равной степени обладали страстной тягой к чудесам и сходным, порой не без яда, чувством юмора. Земной мир снов подчас способствует образованию странных компаний попутчиков.

— Считаешь, мы должны болтаться здесь и спокойненько дожидаться завтрашнего дня? — удивленно спросил Элдин. — Между прочим, очень может быть, что этот день окажется последним.

— Да нет же, черт возьми! — буркнул Герон. — Конечно, нам с тобой нужно немедля трогаться в путь и поскорее убраться отсюда! — Он тяжело вздохнул. — Послушай, старина, не знаю, как ты, а я с трудом могу пошевелиться. Вернее, я в состоянии моргать, говорить, выгибать спину, качать головой вперед и в стороны, но это все. Ergo[3], ни на что не способен! Ни физически, ни эмоционально, ни умственно. Я еще не полностью утратил надежду, но все же должен признаться, что, если уж совсем начистоту, не вижу для нас с тобой большого и радужного будущего.

— Хм-м-м! — мрачно протянул Элдин. — Как я и подозревал, ты ждешь, пока я вытащу нас обоих, так ведь? Дэвид Герон может завести неведомо куда, а потом Элдин Скиталец давай, выводи!

Герон, хотя ему и было очень плохо, не смог сдержать улыбки. Теперь уже Элдин вставлял ему шпильки — вне всякого сомнения, нарочно. На самом же деле никто из них не был виноват в том, что они оказались в этом безвыходном положении — их задача была безнадежной с самого начала. И теперь Герону оставалось лишь оглядываться (в переносном смысле) назад и думать, как их сюда занесло…

По правде говоря, Герон был не прав, но вряд ли можно было рассчитывать на то, что он узнает о своей неправоте. Второй шанс как раз в это время мчался в ночном небе над миром снов. Предмет, похожий одновременно и на гроб, и на старинные прадедовские часы, с невероятной скоростью мчался в сторону страны Зуры, туда, где над этим владением смерти, словно гнилой саван, вечно висит смрад разлагающейся плоти.

А немного позже, сбросив скорость Часов Времени так, что они почти ползли в воздухе, де Мариньи понял, что пересек границу здравого рассудка и оказался в области кошмаров. Потому что внизу, раскинувшись на бесконечные мили, лежала чудовищная равнина кренящихся в разные стороны покрытых плесенью менгиров, известная под названием Кладбищенские сады — колоссальный некрополь, где пораженная болезнью земля на всех и каждом участке была вздыблена напором снизу! О да, это была определенно такая земля, где мертвецов нельзя назвать покойниками, а кладбище — смиренным, но де Мариньи сейчас интересовала не страна Зура, а Зура-женщина.

— И где же ее искать? — вслух осведомился Искатель.

— Лежит в какой-нибудь могиле, — Морин поежилась и крепче прижалась к нему, — с каким-нибудь несчастным трупом; если, конечно, ты не разыграл меня, когда о ней рассказывал.

— Это всего лишь слухи, — ответил де Мариньи. — Я рассказал тебе только то, что слышал от других. Но тех, кто на самом деле встречал ее во плоти, крайне, крайне мало, а уж доживших до возможности рассказать о встрече — еще меньше. Она властительница зомби мира снов, госпожа Живой смерти. Все, кто умер особенно страшной смертью, жертвы самой чудовищной жестокости в конце концов должны попасть в Кладбищенские сады Зуры и повиноваться ее повелениям…

— До восхода всего пара часов, если не меньше, — напомнила об очевидном Морин.

— А страна Зура широка и протяженна, — кивнул де Мариньи. — Это я помню. Но Куранес говорил, что эта жуткая принцесса обзавелась небесным кораблем. Так что, возможно, мы и отыщем ее на «Саване II» с командой из ходячих трупов. Потому что, если Герон и Элдин пропали где-то здесь, в стране Зуре, то кого же спрашивать об их нынешнем местонахождении, как не принцессу Зуру, верно?

Морин, наблюдавшая за сканерами, расширила поле зрения, охватив чуть не все глубинные области Зуры. И буквально через несколько секунд с громким шипением выдохнула сквозь зубы. А потом сказала:

— О да, это, скорее всего, и есть корабль Зуры. И название очень для него подходит. Знаешь, он очень похож на Часы Времени; вот только мы движемся, стоя на торце, вертикально, а «Саван II» лежит плашмя, как огромный черный плавучий гроб! Вот он, болтается над этим зловещим городом, прямо посередине.

Де Мариньи подключился своими чувствами к сканерам Часов Времени и сразу же увидел то же самое, что видела Морин: полосу мегалитических мавзолеев, мрачные серые фасады которых, поднимаясь высоко над землей, образовывали крепостную стену города Зуры.

— Зура, — сказал он, кивнув. — Ты совершенно права: этот корабль-гроб с носовой фигурой в виде спрута может быть только «Саваном II».

Затем Искатель просканировал восточный горизонт, над которым уже возник чуть заметный нимб сероватого света.

— Нельзя больше терять времени, — с угрюмой настойчивостью произнес он. — Так что… давай-ка посмотрим, есть ли на корабле Зура, ладно?

В самом сердце некоей горы, входящей в состав хребта, ограничивающего страну Зуру и являющегося предгорьем более отдаленных и более могучих твердынь, кои сами суть прелюдия к запретному плато Ленга, двое изможденных авантюристов висели на крестах у самого края черного провала и ожидали быстро приближавшегося рассвета и неминуемой гибели, которую он им принесет. Тоннели бывшего вулкана походили на шесть спиц или ребер, расходившихся в разные стороны из центра, где и находились Герон с Элдином; из четырех спиц каждая указывала на одно из главных направлений компаса, одна уходила строго вверх, к вершине горы и нависшему над нею небом, а последняя, представлявшая собой сам провал, так же вертикально шла вниз.

Все тоннели были проложены лавовыми потоками в прежние, огненные дни горы, а вертикальная, несомненно, служила главным жерлом. Даже сейчас эта шахта (и уж определенно ее нижняя часть, врезавшаяся в самую сердцевину мира снов), пусть и не вулканическая больше, оставалась смертоносной ничуть не менее, чем прежде. Северный тоннель, относительно ровный и высотой и шириной походивший на большой собор, тянулся от центра на милю, а от его наружного выхода открывался вид на лежащий вдали жуткий, наводящий ужас Ленг. Именно там, в горловине этой гигантской древней пробоины, Гадж устроил порт для своих черных кораблей и поселил их команды.

Узкие и низкие восточный, южный и западный тоннели были местами завалены тефрой и обломками окаменевшей лавы; там во множестве обитали пауки, пещерные ящерицы и другие мелкие ползучие твари.

— Хуже всего, — пророкотал Элдин, нарушив молчание, затянувшееся на добрых полчаса, на протяжении которых оба занимались мрачным самоанализом своего не всегда кристально чистого прошлого — возможно, в предвкушении еще более нехорошего будущего, — что мы так и не знаем, что все это значит! Я имею в виду: зачем Гадж и компания вырядились в пиратов? Какое зло они здесь прячут, или творят, или заваривают? Не считая уничтожения безобидных судов и пожирания их моряков. О, можешь быть уверен, это что-то серьезное, иначе не было бы никакого смысла затевать все эти хитросплетения, но что именно?

Дождавшись, пока эхо его голоса замрет в пустых угрюмых коридорах, Герон попытался пожать плечами, не сумел и просто ответил:

— Я тоже не понимаю. Вот только…

— Что?

— Вот только, я все думаю, что мы скоро это выясним. Скорее, чем хотелось бы, если ты понимаешь, о чем я. Потому что, уверен, это связано с вулканом… или, скорее, с бывшим вулканом.

Не успел он договорить, как снизу послышались гулкие не то удары, не то топот, как будто какой-то колосс, обитающий в глубинах земли, выбрал именно эту минуту, чтобы поиграть на демоническом барабане. От гула, донесшегося из неизмеримой глубины, завибрировал воздух, поднялась пыль, с бесчисленных уступов и из трещин посыпались крошки пемзы, удары же медленно перешли в мерный ритм, словно в недрах земли заработала огромная безымянная машина.

— Хм-м-м!.. — задумчиво протянул Элдин. — Похоже, это именно то, о чем мы говорили, согласен?

— Ну, сдается мне, что это не слишком похоже на вулканическую активность, — отозвался Герон. — А отсюда возникает вопрос: что же это за чертовщина такая? Насколько я понимаю, этот черный дымоход должен уходить вглубь куда дальше Пнота, но все же там водится что-то живое…

— Вроде Оорн и ее дыры? Этой кошмарной улитки, подруги Мномкуаха, которую мы запечатали под Саркомандом в конце войны Безумной луны?

— Может быть, еще хуже, чем Оори, — мрачно отозвался Герон.

— Хуже, чем Оорн? — скорчил гримасу Скиталец. — Ну и воображение у тебя, парень, можно только позавидовать! Впрочем, я понимаю, что ты имеешь в виду: там, внизу, не настоящая, а псевдожизнь, верно?

— Хоть настоящая, хоть псевдо — какая разница?! — ответил Герон. — В любом случае гнусная и мерзкая. И…

— Задержи дыхание! — поспешно перебил его Элдин.

Герон поспешил выполнить совет своего старшего товарища-сновидца. Подземный гул уже не был им в новинку: они болтались здесь половину вчерашнего дня и всю ночь, и зловещий грохот внизу раздавался уже два раза; этот был третьим. Так что они вполне усвоили, чем он сопровождается. Прежде всего, запахом:

— У-у-р-ргх-х-х! — прорычал Элдин, изо всех сил зажмурившись, и крепко стиснул губы и даже попытался усилием воли зажать себе ноздри, чтобы уберечься от вони, рядом с которой даже смрад Кладбищенских садов показался бы вполне терпимым. Тут же:

— А-а-р-ргх-х-х! — согласился с ним Герон, точно так же стараясь отключить все свои органы чувств перед стремительным появлением из недр мира снов горячего вонючего дымового кольца. Оскверняя собой стены колодца, кольцо ядовитого пара, дыма и бог знает чего с ревом пронеслось мимо исследователей, густо окутав их по пути, и устремилось дальше к небесам по колодцу, проходящему через самое сердце горы. Висевшие над головами распятых уже чуть померкшие в отсвете приближавшегося рассвета звезды разом потухли, затемненные дымом, а внизу между тем продолжался тяжелый, сводящий с ума ритмичный грохот, в такт которому сотрясалась вся земля вокруг.

Пленники открыли слезящиеся глаза, осторожно принюхались, а потом жадно принялись глотать все еще пованивающий воздух, постепенно избавляясь от острой рези в ноздрях. Элдин первым прервал паузу.

— Господи, чего бы только я не отдал сейчас за бельевую прищепку на носу! — простонал он.

— Побереги дыхание, — предостерег его Герон. — Оно тебе еще понадобится. Судя по предыдущему опыту, эта пакость должна очень скоро повториться.

Но Скиталец не слушал его; он, нахмурившись и склонив голову так, что подбородок упирался в широкую грудь, глядел в яму.

— Ты считал, что там, внизу, находились какие-то машины, — сказал он. — В таком случае это выхлопная труба какой-нибудь фабрики монстров, чертовой мельницы зла!

— Весьма поэтично, — заметил Герон, всегда обращавший внимание на подобную патетику. Впрочем, у него была хорошая память, и он тоже задумчиво прищурился. — И, знаешь ли, мне сдается, что я уже слышал о чем-то подобном.

— А? И что же это было? — вскинулся Элдин, но Герон не успел ответить. — Осторожно! Еще одна!

По колодцу с ревом пронеслось еще одно кольцо зловонного, липкого, да в придачу еще и горячего, как дыхание спрятавшегося во тьме дракона, дыма. Как только оно миновало, Герон закашлялся, сплюнул, открыл глаза и, отчаянно мигая, осведомился:

— Послушай, старина, кхе-кхе, мне кажется, или, кхе-кхе, тут стало светлее?

— Нет, вовсе не кажется, — задушенным голосом отозвался Элдин. — Как раз перед тем, как снизу повалил этот чертов дым, я запрокинул голову и посмотрел на звезды. Конечно, отсюда, снизу, звезды можно рассмотреть всегда, даже ярким днем, но могу поручиться, что они стали тусклее, чем час назад. Так что ты видишь не что иное, как рассвет — холодный утренний свет ползет по трубе и пробирается через другие тоннели. Неужели у тебя в костях не отзывается? Я вот чувствую, как прямо сейчас солнце высовывает золотой ломтик над краем мира снов. Солнце, которого мы, похоже, больше не увидим…

— Эй, что такое?! Держись, старина! — воскликнул Герон. — Что я слышу? Мы больше не увидим солнца? Куда делся неутомимый старина Элдин, который не знает слова «смерть» и никогда не вешает носа?

— Что касается последнего, — ответил Элдин, — мой нос пока еще немного не достает до подбородка, который, что греха таить, немного дрожит! Но ты вроде бы собирался рассказать, о чем тебе напомнили мои слова: ну, ты начал о «чертовой мельнице зла» и о чем-то в этом роде…

— Ах да! — спохватился Герон. — Это был, по-моему, не то Куранес, не то сам старый король Картер из Илек-Вада — точно не помню. Дело было на пиру или банкете, называй как хочешь, и я там маленько выпил. Я хлестал мутную росу, а ты уже отрубился под столом или где-то еще. Но самую суть я помню.

Вроде бы речь шла о каких-то темных областях мира снов, где имеются пропасти с кошмарами, доходящие до неизмеримых глубин безумия. Цитирую: «Там, на самом дне этих пропастей, пыхтят машины ужаса, в которых души умерших сновидцев питают самые черные грезы Великих Древних и снабжают энергией кошмарные сновидения, которые Они насылают, чтобы отравлять людские сны»!

Элдин некоторое время молчал, переваривая услышанное, и наконец сказал, понизив голос:

— Ты, значит, думаешь, что это одна из таких пропастей, да?

Герон пожевал губу.

— Мы ведь будем не первыми, кого Гадж отправил в эту тьму, верно? А ведь мы имеем представление о его шайке — прежде всего о ее пристрастиях в еде, — и она наверняка разнесла бы все на свете, если бы их лишили порции доброго мяса. Если, конечно, требования вот этой ямы не были бы для них важнее собственных потребностей.

— Говоришь, машины ужаса?.. — промямлил Элдин, облизывая внезапно пересохшие губы. И тут же добавил: — О, о! Очередной за…

Как и уверял де Мариньи, они успели увидеть, как Зура и Латхи отомстили рогатым. Когда Часы Времени выскочили из «трубы» и повисли в небе, уже залитом ярким утренним светом, три черных корабля из Ленга только-только вышли из находившегося далеко внизу выхода из северного тоннеля и начали подниматься в воздух. Они держались в опасной близости друг от друга, и даже издали было ясно, что их команды пребывали в полной растерянности. Каждым из трех капитанов владела лишь одна мысль: убраться отсюда как можно дальше и со всей возможной для полулюдей скоростью. Гаджа больше не было, зато только что проявило себя ужасное убийственное оружие, с которым ленгийцам уже довелось познакомиться, — то самое, которое в Дилат-Лине и других местах навлекло на них страшные бедствия; их хозяева — лунные твари, из которых с ними был до сих пор один только Гадж, наверняка будут очень недовольны тем, как обернулись события, и кого-нибудь — вероятно, очень многих — призовут к ответу за неудачу. Покатятся рогатые головы, а потому… потому сейчас лучше всего удрать домой и потихоньку исчезнуть в куда менее опасных (для полулюдей) поселениях окутанного туманами Ленга.

Вот и получилось, что появление из-за боковых отрогов вулкана «Хризалиды» Латхи и «Савана II» Зуры стало для них совершенно неожиданным. «Пират», оказавшийся внутри строя, все же удрал, поскольку его с обоих бортов прикрывали два других корабля, принявшие на себя всю тяжесть залпов мстительных Латхи и Зуры. И пока черные галеры, пострадавшие от первого удара, пытались оказать сопротивление, средний, невредимый, поднялся выше и помчался на север, где лежал Ленг. Наполнив паруса ветром от удачно пойманного воздушного потока, он быстро удалялся, бросив товарищей на произвол судьбы.

Де Мариньи позволил беглецам отойти на пару миль, а потом небрежно нацелил оружие Часов Времени и послал луч им вдогонку. Верхний черный парус и развевавшийся над ним «Веселый Роджер» полыхнули огнем и рухнули вниз в клубе дыма. Искатель кивнул и немного понизил прицел. Но потом, когда для того, чтобы превратить черный корабль в россыпь горящих обломков, ему оставалось лишь сделать незначительное умственное усилие, он приостановился.

— Ну?! — воскликнул охваченный нетерпением Элдин. — Чего вы ждете? Еще немного, и они готовы!

Но де Мариньи покачал головой и оборвал мысленное прикосновение к «спуску».

— Нет, — сказал он, — это не в моих правилах.

— Вы что же, решили дать им уйти? — вскипел Скиталец. — Быть того не может! Ну, если у вас кишка тонка, пустите меня к оружию и покажите, как им пользоваться.

— Успокойся, дружище, — вмешался Герон. — Де Мариньи прав. Не забывай, что мы с тобой хорошие парни!

— Что? — обернулся к нему Элдин. — Хорошие парни? Говори только за себя, ладно? Что касается меня, то, когда дело касается ленгийцев, я хуже любого злодея!

— Ничего подобного, — возразил Герон, мотнув головой. — И ты сам отлично это знаешь. Если де Мариньи нажмет на спуск, получится самое настоящее убийство. Такое может сойти для Зуры или Латхи, но не для нас. Кроме того, если мы истребим их, кто же понесет дальше легенду? Подумай сам.

— Думаешь, эти пакостники вернутся в Ленг и станут рассказывать, что Герон и Элдин, дескать, снова утерли им носы?

— Нечто в этом роде, — кивнул Герон.

— Ха! — Элдин скорчил рожу. — А ты хоть понимаешь, что в один прекрасный день какой-нибудь из этих самых ленгийцев вполне может всадить саблю тебе в хребет? Или мне!

— Вполне возможно, — согласился Герон. — Но ведь это случится не сегодня, согласен?

Элдин, все еще вне себя, повернулся к Морин.

— А вы что скажете, красавица? Эти двое, они совсем дураки или все же нет?

— Может быть, да, — ответила она, взяв его лапищу обеими ладонями, — а может быть, и нет. Но если бы здесь не было рогатых и всяких прочих темных существ и людей, которые творят всякие пакости, то был бы смысл в существовании Герона и Элдина или де Мариньи? Чем бы занимались вы, Скиталец, если бы вам не за что было бороться? Никаких больше приключений? Никаких опасностей — даже мелких — во всем мире снов?..

— Лично я, — сказал Герон, пользуясь возможностью сменить тему, — направился бы прямиком в Серанниан, забрал бы ту самую небесную яхту, которую обещал мне Куранес, с командой из пары красоточек с Багамских островов, и отправился бы на какой-нибудь миленький коралловый остров.

— A-а, вот ты как заговорил! — возмутился Элдин. — Дайте мне небесную яхту, коралловый островок, симпатичную девчонку, и можешь оставить яхту и остров себе!

И на этом разговор закончился. Скиталец, чуть заметно хмурясь, еще некоторое время провожал глазами ковылявший к серому северному горизонту черный корабль. Но больше ничего не говорил…

Выйдя на набережную, где под охраной полудюжины пикинеров стояли Часы, Куранес указал на противоположную сторону гавани, где на мысу, являвшемся крайней восточной оконечностью небесного острова, находилось огромное круглое каменное строение. Это трехэтажное здание было возведено на каменном выступе толщиной не более пятидесяти футов, языком выдававшегося из скалы Серанниана, под которым не было ровным счетом ничего.

— Музей, — сказал он. — Войти и выйти можно одним-единственным путем, если, конечно, вы не птица: по вон тому узкому перешейку. Воры, которые решаются посягнуть на музей, долго думают и взвешивают, сомневаются и снова взвешивают. А потом, когда встречаются со Смотрителем, навсегда выкидывают свои планы из головы. По крайней мере, большинство воров… — Он оглянулся на таверну, из которой они только что вышли, и чуть заметно усмехнулся. — Герон и Элдин однажды попробовали — вообще-то, даже дважды, — но после этого принесли в музей и его Смотрителю очень солидную дань.

Они обошли гавань, но перед тем, как войти на узкий перешеек, Куранес остановился.

— Тем, кто подвержен головокружениям, здесь делать нечего, — предупредил он. — Надеюсь, вы привычны к высоте, да?

Морин и де Мариньи дружно кивнули, и они двинулись дальше.

Проход ярдов тридцать длиной был огорожен низеньким барьером и тщательно вымощен. Пройти здесь плечом к плечу могли лишь два человека, так что всему трио пришлось выстроиться в цепочку, чтобы разойтись с двумя зеваками, покидавшими музей. Глядя на ходу через барьер, де Мариньи и Морин отчетливо видели прямо под собой сквозь неизмеримую, в невесть сколько фатомов, воздушную толщу, не уступавшую глубине Церенейского моря, все поселения, реки, океаны и берега, порожденные грезами сновидцев, разбегавшиеся фантастическими ландшафтами во все стороны к дальнему горизонту. Далеко вдали можно было разглядеть даже Селефе, на местонахождение которого указывала покрытая вечными снегами вершина Оран, гордо возвышавшаяся над невысокими Танарианскими горами.

Пройдя под высокой аркой в каменной стене, они оказались в трехэтажном здании с плотно закрытыми окнами из не боящегося никаких ударов цельного хрусталя. Воздух сюда поступал через ту самую арку, а также через квадратный проем в выходившей на океан изогнутой стене, размером в большое окно, но расположенный гораздо выше. На втором и третьем этажах музея находились только такие экспонаты, с которыми отождествляют свое существование обычные музеи; как однажды высказался Дэвид Герон, «мумии, кости, книжки и тому подобное барахло». А вот на первом этаже музея хранились его истинные ценности, качество и количество которых превышало всякое воображение.

Здесь сокровища были самые разнообразные: драгоценные камни, золотые и костяные статуэтки, нефритовые миниатюры, бесценные антикварные украшения и поделки из стран и времен, затерявшихся в туманах древних сновидений, произведения искусства, которые могли зародиться лишь в плодородных сонных грезах выдающихся художников и скульпторов. За все это, вместе взятое, можно было бы купить полсотни миров!

— Коллекция Смотрителя, — сказал Куранес, возвращая де Мариньи и Морин от восхищения к обыденности, — к которой он относится особенно ревностно. У каждого экспоната здесь свое место, и горе тому, кто попытается что-то переставить! Хотя лично на меня верхние этажи производят еще большее впечатление.

Искатель понял, что он имел в виду. Он и сам видел здесь и засушенные головы из канувшего в незапамятную древность Кледа, и сморщенные мумии из изрытых пещерами гор первобытного Саркоманда, и каменные цветы из каких-то восточных пустынь, лежащих на самой окраине мира грез, которые нужно хранить в абсолютной сухости, ибо от единственной капли воды они сгнивают прямо на глазах, и книги, на страницах которых светились руны, записанные (по словам Куранеса) еще на заре времен магами древней Тхим’хдры. И все же…

— Очаровательное место, — согласился де Мариньи; даже приглушенный его голос гулким эхом разнесся по обезлюдевшему музею, — и чудес здесь ничуть не меньше, чем жемчужин в море полуденном…

— А вот Смотрителя нигде не видно, — угадав его мысли, добавила Морин.

Куранес тяжело вздохнул:

— Я же вас предупреждал. Никто не может точно предсказать появления или исчезновения Смотрителя и тем более управлять ими.

Покинув музей, где теперь не осталось ни одной живой души, они миновали перешеек и вышли на набережную. Там, на изгибе, неподалеку от Часов Времени, удобно устроилась парочка наконец-то насытившихся искателей приключений; прислонившись к стене, скрестив руки на груди, они лениво рассматривали торговые и другие суда, качавшиеся на якорях у самого края розоватого облака. При приближении Куранеса и его гостей из мира яви Герон повернул голову:

— Ну что, без толку?

Ответ он прочел на их лицах.

Теперь и Элдин выпрямился, погладил живот, негромко, деликатно рыгнул и пророкотал:

— A-а, что там… Я надеялся, что до этого не дойдет, но, похоже, ничего другого не осталось. — Не то покачиваясь, как моряк, не то вызывающе переваливаясь, как пират, он без остановки прошел мимо правителя и его гостей и направился в сторону музея. Заинтригованные, они обернулись ему вслед и увидели, что он, прибавив шагу, решительно марширует к перешейку. Тут к ним неспешно подошел Герон.

— Видите ли, — объяснил младший авантюрист, — Смотритель, я сказал бы, неравнодушен к нам, особенно к Элдину. Черт возьми, эта старая железяка не доверяет Скитальцу ни вот на столечко! — Он показал пальцами. — А все дело в парочке больших рубинов, которые однажды чуть… э-э… чуть не позаимствовали из музея. Хотя чуть-чуть — не считается! Смотритель, конечно, обиделся и остановил нас, и с тех пор мы чисты перед ним, как слеза младенца. А вот теперь мы, похоже, можем воспользоваться этой антипатией в ваших интересах. Вот только дразнить Смотрителя — занятие с совершенно непредсказуемыми последствиями; потому-то мы и отказались от него.

Он протянул де Мариньи старинный изрядно стертый золотой треугольный тонд, на обеих сторонах которого — и на аверсе и на реверсе — можно было, хотя и не без труда, разглядеть отчеканенное давно забытое бородатое лицо. Де Мариньи покрутил монету в руках, всмотрелся пристальнее…

— Двухорловый! — воскликнул он. — Вы надули его с помощью этой штуки!

Герон посмотрел на де Мариньи и слегка прищурился — но лишь на мгновение. Потом он улыбнулся и сказал:

— Будь вы получше знакомы с нами, то знали бы, что между нами с Элдином нет такого, чтобы жульничать и надувать друг друга. Пожалуй, некоторое соперничество, но не больше. Кинуть жребий предложил Элдин, а не я. И монета, кстати, тоже его. Ну а что он выиграл, получилось совсем случайно!

Де Мариньи окончательно смутился, но прежде чем он успел что-нибудь сказать и, возможно, еще сильнее испортить ситуацию…

— Эй, там, в музее! — громогласно заорал Элдин, сложив огромные ладони рупором. Случившийся поблизости народ застыл кучками, уставившись на него, а чайки, напуганные воплем, с громкими резкими криками поднялись со стен. — Эй, старое громыхало! Выходи, выходи, где бы ты ни был! К тебе пришел старый друг повидаться и, может быть, покопаться в твоих занориках. А если он тебя не увидит, то точно покопается!

Широко ухмыляющийся Герон, а с ним и остальные трое подошли поближе к Элдину, стоявшему у самого входа на перешеек.

— Он пока только разминается, — шепнул Герон. — Поверьте, он может хамить и ехидничать куда злее.

— Ну, тогда, железный немой, смотри, как бы чего не случилось! — гремел Элдин. Он все той же странноватой походкой сделал еще несколько шагов и не спеша двинулся по мосту. Но ни развязность поведения, ни оскорбительность выкриков не мешали ему внимательно следить за аркой входа в музей, находившейся совсем рядом с противоположным концом перешейка. — Эй, железнобокий! — продолжал надрываться он. — Скиталец вернулся и чертовски хочет чем-нибудь поживиться! И где же та куча ржавого металлолома, которая заправляет этим сараем? Выходи, трусливая банка с болтами и гайками!

Элдин уже преодолел треть пути через мостик, и ему начало казаться, что Смотрителя, может быть, и впрямь нет на месте. А следом за этой мыслью пришла и другая: если Смотритель действительно где-то далеко, что же может помешать ему, Элдину, исполнить свою угрозу? Скажем, прихватить один небольшой, с голубиное яйцо, рубин? Ну, скажем, войдет он в музей, на первый этаж, и тут же выйдет, и даже Герон не догадается, что он сделал; во всяком случае, до тех пор, пока они не удалятся отсюда на безопасное расстояние. Глаза Элдина сверкнули. О, с таким богатством они не один год проживут как короли!

Теперь Элдину оставалось только прошлепать через дверной проем туда и обратно, продолжая бессмысленные дерзкие выкрики. Именно, что бессмысленные: они никак не могли помочь сыграть затеянную штуку. Смотритель не был настроен на топот, крики или оскорбления. Зато он был настроен — и с поразительной чуткостью — на любые мысли о воровстве, вандализме и любые другие дурные намерения, касающиеся музея. Такие мысли или намерения должны были подвергнуться анализу и пресечься, независимо от того, кто был их источником, но если источником был Элдин Скиталец…

— Ох-ох! — выдохнул Герон. — Видите?

И Куранес, и де Мариньи, и Морин увидели происходившее одновременно с ним. А вот Элдин не увидел, поскольку смотрел не в ту сторону. Он крался мягко и пружинисто, как кот (что при его росте и телосложении само по себе казалось почти невероятным), уже посреди моста и теперь уже не ревел, а чуть слышно шептал:

— Смотритель? Эй, Смотритель! К тебе пришел Элдин, чтобы спереть камешек, а может быть, побрякушку, а может быть, фигурку. А может, и вовсе твой рубин! Что скажешь?

— Элдин! — позвал Герон, пытаясь сохранить спокойствие. — Мне кажется…

— Тише! — прошипел, не оборачиваясь, Скиталец. — Тс-с-с! — Не отвлекай меня! — Он преодолел уже две трети пути и почти явственно ощущал близость успеха.

А вот Смотритель, находившийся у входа на мост, позади и немного ниже Элдина, чувствовал нечто совсем другое: он чувствовал ауру вора, запах негодяя, более чем подозрительный след Элдина Скитальца. И запах этот был ему очень даже хорошо знаком.

Куранес, Искатель и Морин могли только наблюдать, ощущая, как сохнет во рту от волнения, за Смотрителем, который вырастал из-под мостика, а Герон уже рванулся вперед.

— Элдин, идиот! — кричал он на бегу. — У тебя все получилось, только ты перестарался! Оглянись!

Смотритель имел некоторое, хотя и весьма небольшое, сходство с человеком: отливающий металлическим блеском, длинный, но при этом кажущийся грузным, весь какой-то зазубренный, с множеством суставчатых рук и сверкающими фасетчатыми хрустальными глазами, не упускающими ровно ничего. Он появился из-под перешейка, как чудовищный стальной паук, почти беззвучно перекинул тонкие ноги через парапет и устойчиво восстал на вымощенном брусчаткой узком мостике. Как раз в этот момент Элдин — было видно, что у него волосы на затылке встали дыбом, — обернулся и увидел его.

— Богом клянусь! — произнес Элдин, пытаясь одновременно и улыбнуться, и проглотить подступивший к горлу комок. — Это же мой старый друг, почтеннейший Смотритель!

Глаза Смотрителя, только что сверкавшие голубым льдом, сменили цвет на алый. В это самое мгновение Герон кинулся на спину металлического человека и вцепился в тупоконечный выступ, заменявший ему голову. Его атака, бесспорно, спасла жизнь Скитальцу. Ведь Герон дернул Смотрителя за голову как раз в ту секунду, когда из его глаз ударили два смертоносных красных луча. Лишь чуть-чуть разминувшись с Элдином, они оставили черное пятно на каменном косяке находившейся за его спиной арки.

— Он ведь просто пошутил, слышишь, ты, железное чучело! — вопил Герон, тщетно пытаясь свернуть металлическую голову Смотрителя.

— Смотритель! — кричал Куранес. — Смотритель, ты совершаешь ужасную ошибку! — Но Элдин, точно знавший, что никакой ошибки не было, уже метнулся вперед и исчез в здании музея. Смотритель же перенес свое внимание на Герона, поскольку охрана самого себя была для него второй по значимости после охраны музея.

— Морин, Часы! — крикнул де Мариньи и сам рванулся к машине времени. Если ему удастся поставить Часы Времени между Смотрителем и дерзким авантюристом, у того появится шанс на спасение. Но девушка, которую никогда не страшило ни одно существо, каким бы странным или даже чудовищным оно ни выглядело, побежала в другую сторону, на мост, где Смотритель уже сорвал Герона со своей спины и поднял в вытянутой руке. Это заняло лишь долю секунды, затем последовал столь же мгновенный осмотр пленника, после чего Смотритель повернулся и выпустил Герона над пропастью. Герон задел ногами за парапет и, согнув их в коленях, зацепился за него, в самом буквальном смысле слова хватаясь за жизнь!

Морин уже почти добежала до металлического человека, но Смотритель все еще не видел ее. Он нагнул голову, и взгляд его хрустальных глаз упал на судорожно согнутые на толстом парапете ноги Герона. Металлическая рука протянулась вперед, ухватилась за щиколотку и легко разогнула ногу. Вторая рука потянулась к другой ноге…

…Но тут подбежала Морин. Без малейшего колебания она кинулась между Смотрителем и Героном, перегнулась через стенку, схватилась за беспомощно вскинутую вверх руку и, полуобернувшись к Смотрителю, прокричала:

— Как ты смеешь?! Как ты смеешь?! Кто ты такой, чтобы убивать людей ради своего дурацкого музея? Немедленно вытащи Герона!

Тут подоспел и тяжело отдувавшийся, обливавшийся потом Куранес. Он тоже перегнулся, схватил Герона за вторую руку, и вдвоем они легко втащили бледного, как молоко, беднягу наверх — в сравнительно безопасное положение. Но лишь сравнительно, потому что Смотритель так и не выпустил его. Равно как не забыл он и об Элдине.

Увидев Герона в смертельной опасности, Скиталец выскочил из музея и, стиснув кулаки, принял классическую боксерскую стойку. Смотритель тоже заметил его и, выпустив — хотя и с явной неохотой — Герона, угрожающе шагнул навстречу Элдину. И тут де Мариньи приземлил Часы Времени на мостик, преградив ему дорогу.

Как только Смотритель увидел Часы Времени, его алые глаза пригасли до все еще опасного оранжевого цвета, полыхнули на мгновение яркой желтизной, а потом наконец сделались голубыми. Сверкая глазами, как двумя ледышками, он, довольно сильно громыхая, сделал шаг, затем другой к Часам. А сидевший в них де Мариньи внезапно понял, что нужно делать. Разве Атал не говорил ему, что Смотритель «говорил» с серым металлическим кубом, имитируя движения его четырех стрелок, с помощью этакой семафорной азбуки для роботов? Так что ему следует использовать Часы Времени для того, чтобы «побеседовать» со Смотрителем в той же самой манере. Но как именно? В той сложнейшей системе, которую представляли собой Часы Времени, скрывалось множество секретов, и это был один из них. Титус Кроу частенько намекал на то, что это устройство полуодушевленное и полуразумное, но вот чтобы оно еще и обладало способностью к механической речи… Хотя, почему бы и нет? Разве компьютеры в мире яви не «говорят» между собой? Почему же этого не могут делать Часы Времени? Даже Кроу так и не выяснил, что же именно означают движения — порой крайне неуверенные — этих четырех стрелок: показания времени, какие-то расчеты, размышления, «разговоры» с самими собой?

Де Мариньи знал, как пользоваться сканерами Часов, их сенсорами, усилителями голоса и вооружением. Он мог перемещаться в них через пространство, время и места, не относящиеся ни к тому, ни к другому. Все кнопки, рычажки и регуляторы накрепко запечатлелись в его сознании. В сознании Часов. В их сознании, его и Часов, когда их сознания составляли одно целое. Он закрыл глаза, почувствовал все знакомые инструменты и рычаги и потянулся к ним. И обратился к Часам: «Мне необходимо поговорить со Смотрителем. Сам я не справляюсь. Пожалуйста, помоги мне поговорить со Смотрителем».

В мире яви такое могло бы и не сработать, но в сновидениях все обычно удается легче. На этот раз все оказалось совсем просто: де Мариньи почувствовал, как в его сознании открылась дверца, или, скорее, дверца между сознаниями его и Часов, и сразу понял, что отыскал «коммуникатор» Часов Времени. И теперь способен говорить со Смотрителем.

Снаружи Смотритель подошел по мостику ближе, в его хрустальных глазах застыл какой-то труднопостижимый вопрос; он выжидательно смотрел на стрелки циферблата Часов Времени. И де Мариньи не следовало заставлять его ждать.

И Куранес, и Морин, и Герон заметили перемену в поведении железного человека, но и Часы повели себя необычно. Стрелки, и без того всегда совершавшие странные, необъяснимые движения по циферблату, сейчас, казалось, утратили последние проблески нормальности: они судорожно дергались, никак не координируя между собой эти скачки. Или, напротив, координировали, как никогда прежде. Во всяком случае, де Мариньи такого никогда не видел.

— Смотрите! — прошептал Куранес. — Смотритель двигает руками так же, как и Часы Времени. Смотрите, смотрите! Они разговаривают!

Четыре длинных и гибких руки Смотрителя описывали круги и полукруги перед его цилиндрическим туловищем. Вот они застыли в центральном положении, какие-то из них укоротились, какие-то удлинились до нужной длины и снова начали дергаться, размахивать, изгибаться в улавливаемом без особого труда ритме… Да, несомненно, он разговаривал с де Мариньи.

— Я Искатель, — представился де Мариньи. — Полагаю, ты слышал обо мне.

— Конечно. Я слышал об очень многом. О тебе и о Морин, о Часах Времени, с помощью которых ты сейчас разговариваешь со мною, и об Элизии, которую тебе предстоит отыскать. Я слышал о первородной земле на заре времен и о белом волшебнике по имени Эксиор К’мул. Я слышал о Лите, где бурлят лавовые озера и где Ардатха Элл сидит в своем плавучем особняке и измеряет пульс умирающего солнца, которому, однако, еще предстоит родиться заново. И я слышал с самых разных сторон о восстании сил зла, которое угрожает самой ткани множественной вселенной.

— Значит, ты наверняка сможешь помочь мне, — сказал де Мариньи. — Не могли бы мы поговорить где-нибудь наедине, в… в удобной обстановке?

— Мне удобна любая обстановка, — ответил Смотритель, — но больше всего мне нравится находиться под Сераннианом и, прицепившись к висящей в небе скале, смотреть на раскинувшийся внизу мир снов. Однако я полагаю, что это вряд ли устроит тебя. Но разве тебе не удобно в Часах Времени?

— Да, но…

— Но ты человеческое существо и тебе требуются привычная окружающая обстановка, подходящая атмосфера, личное пространство. Что ж, я понимаю тебя. Я и сам — вещь в себе. Может быть, перейдем в музей? Но сначала я должен разобраться с одной досадной мелочью… с двумя мелочами. Одна из них как раз прячется за твоими Часами Времени…

— Смотритель, ты не должен причинять вреда этим шалопаям! — поспешно предупредил де Мариньи.

— Не должен? — Смотритель явно удивился. — Причинить вреда? Я понимаю значение всех этих слов, но затрудняюсь применить их к этому случаю. Ты не понимаешь: я всего лишь охраняю музей, в котором собраны фрагменты самых странных, самых замечательных, самых сказочных сновидений, которые когда-либо видели люди! Здесь имеются неразгаданные сны, сны, забытые после пробуждения теми, кто их видел, спрятаны в недосягаемости такие сны, высвобождение которых свело бы людей с ума. Здесь имеются сны об империях и сны о запредельной алчности… Разве что…

— Что?

— Пусть я знаю значение последнего слова и уверен, что ты его тоже знаешь, но тут присутствуют двое таких, которым оно недоступно. Более того, они не в состоянии представить себе последствий вмешательства в существование музея, который я охраняю и от которого я должен охранять страны мира земных снов. Но ты сказал не причинять им вреда? Что ж, я не сделаю им ничего плохого — но они об этом не знают! Так что отойди и позволь мне наказать их по-своему. Сначала того, кто прячется за тобой.

Положившись на заверение Смотрителя о том, что с двумя пройдохами не случится ничего дурного, де Мариньи поднял Часы Времени над землей.

Элдин тут же снова сжал кулаки.

— Ну, давай, Смотритель! По-мужски, один на один, — крикнул он, — а там будь что будет!

Глаза Смотрителя полыхнули красным. Из них быстрее мысли вырвались два луча света, и Смотритель, как будто не замечая вызывающей позы Элдина, принялся полосовать светом его одежду, не задевая при этом огнем ни единого волоска под нею. Лучи стремительно перемещались в разных направлениях, кромсая одежду Скитальца на ленточки и лоскутки. Элдин едва успел опустить руки и попытаться удержать распадающееся тряпье, как лучи нашли себе другую, более определенную цель. Они взрезали карманы Скитальца, откуда на вымощенную землю высыпалось по пригоршне крупных сверкающих драгоценных камней, покушение на которые и сподвигло Смотрителя на отмщение.

В мгновение ока Элдин оказался почти абсолютно гол и лишь прижимал к себе несколько обрывков материи, пытаясь скрыть нечто еще, помимо полнейшей растерянности.

И когда Скиталец в самом буквальном смысле утратил всю свою дерзость — или, скорее, был лишен ее, — Смотритель переключил свое внимание на Герона.

Куранес и Морин поспешно отступили: Элдин не пострадал — если, конечно, не считать его гордости, — и значит, Герону тоже не должно грозить серьезной опасности. Что же до чувств Герона…

Когда металлический человек «напал» на Элдина, Герон, естественно, очень встревожился за друга, но кара, постигшая Скитальца, показалась ему вполне справедливой, так что Герон сначала ухмылялся, а потом и расхохотался в голос. Но теперь…

Глаза Смотрителя сверкали серебром, серебряными были и исходившие из них лучи. Герон почувствовал, как эти лучи уперлись в него, и вскинул руки, как будто пытался оттолкнуть Смотрителя.

— Ну, тут ты дал промашку, железнобокий! — крикнул он. — Я-то что тебе сделал?

Но серебряные лучи уже плотно уперлись в Герона, и он вдруг оторвался от мостовой, на которой полусидел, и начал подниматься в воздух. Смотритель переводил взгляд все выше, выше, и Герон быстро взмывал в небо над Сераннианом. Металлический человек запрокинул голову и уставился вертикально вверх, и серебряные лучи вдруг удлинились и подбросили Герона в нависавшие над городом облака, так что он исчез из виду. Тут лучи вдруг мгновенно потухли. Все свидетели происходившего испуганно ахнули, а из непроницаемых для взгляда облаков вылетел падавший Герон. В этот момент лучи снова безошибочно нашли и подхватили его в воздухе и медленно опустили на набережную. Герон отчаянно хватал ртом воздух; у него, видимо, кружилась голова, и как только Смотритель отпустил его, он пошатнулся и рухнул навзничь.

А страж музея, не теряя ни секунды, вновь обернулся к Элдину, подхватил его таким же лучом, стремительно перенес и положил рядом с товарищем. В следующий миг его глаза пожелтели, а свет, струившийся из них, сделался золотым. Этот цвет очень походил на тот, по которому у ос проходят черные полоски, и наблюдателям вдруг показалось, что он так же едок, как яд этих неприятных насекомых. Как только едкие лучи коснулись их, они завыли, заорали — особенно Элдин, безуспешно пытавшийся прикрыть от жжения наготу тем небольшим комком лохмотьев, которые ему удалось схватить, — огромными прыжками помчались к ближайшему переулку и скрылись из виду.

— Не должен причинить вреда? — повторил Смотритель, одновременно собирая с мостовой спасенные от похищения рассыпанные камни. — Если и причинил, то самую малость. Будь я уверен в том, что это навсегда отпугнет их, этого было бы достаточно. Но когда дело касается этой парочки… — Он очень по-человечески оборвал фразу незаконченной. И, подобрав все камни до единого, направился в музей.

Де Мариньи последовал за ним в Часах Времени, а за ним, пешком, Морин. Что касается Куранеса, то он поспешил вслед за пострадавшими. Он, как-никак, был перед ними в долгу — обещал небольшую небесную яхту, значит, нужно вручить, а попутно и устроить хорошую выволочку. Ну а поскольку им предстояло уже в ближайшие часы стать объектом всеобщих насмешек жителей Серанниана (что непременно повлечет за собой множество скандалов и драк), то лучше всего будет быстренько «изгнать» их с небесного острова; во всяком случае, на некоторое время.

Ну а в музее Морин вошла в Часы Времени, и де Мариньи продемонстрировал ей свое открытие: коммуникатор Часов. Теперь и она могла участвовать в беседе или, по меньшей мере, понимать то, что «говорил» Смотритель.

— Вы ищете Элизию, — сказал металлический человек. — Что ж, насколько я понимаю, меня там сделали. Мне придали форму в Элизии, а здесь вложили в нее жизнь. Но я не могу сказать вам, как туда попасть. Я не знаю об Элизии ровным счетом ничего, за исключением того, что путь оттуда был долог и труден. Однако ваше появление здесь предвиделось. Еще до вас кто-то — или что-то — прибыл в мир земных снов, специально чтобы повидаться со Смотрителем.

— Серый металлический кубик, — утвердительно сказал де Мариньи. — Какая-то разновидность Часов Времени. Они доставили тебе из Элизии инструкции для меня.

— Можно сказать и так, — ответил Смотритель, на которого эти слова явно произвели впечатление. — Может быть, Часы Грез и не потребуются. Может быть, ты уже обладаешь всей необходимой информацией.

— Часы Грез?

— Именно. Серый металлический куб — это Часы Грез — устройство, перемещающееся на подсознательных уровнях разума. Прежде устройства такого рода в земных снах не требовались, потому что здесь находился я. Но в данном случае куб прибыл как гонец.

Де Мариньи нахмурился.

— Титус Кроу сказал мне, что нужно искать в моих собственных снах и углублять поиски в прошлое — прежде всего мое собственное прошлое. Он упомянул того самого волшебника, которого назвал и ты: Эксиора К’мула. Разумное газовое облако Ссссс сказало мне то же самое. Что ж, здесь, в мире снов, я уже изучил все возможные пути, так что, похоже, окончательный ответ придется искать в отдаленном прошлом. С помощью Эксиора К’мула, живущего в Тхим’хдре.

— Отлично! — одобрил Смотритель.

— Но прошлое тянется на четыре с лишним миллиарда лет! — продолжил де Мариньи. — Где в этом прошлом — когда? — искать Тхим’хдру? И где в Тхим’хдре я разыщу Эксиора К’мула?

— Ах! — воскликнул Смотритель. — Но ведь вы можете обратиться с вопросами к Часам Грез. Никто, кроме них, не знает ответов, которыми их снабдили в Элизии.

Грудь Смотрителя распахнулась: сверкающая металлическая панель сдвинулась немного внутрь и ушла в сторону, открыв полость. И в этой полости безмятежно покоился серый металлический куб; впрочем, покоился он там всего мгновение. А потом…

Часы Грез выскользнули из тела Смотрителя и, оказавшись на свободе, исполнили в воздухе нечто вроде пляски безногого металлического дервиша, а потом, заметив и опознав Часы Времени, тут же вступили с ними в «разговор» на своем собственном языке, с помощью экзотической жестикуляции стрелками. Де Мариньи «прислушался» к первым репликам послания Часов Грез, убедился в том, что его Часы записывают монолог, представляющий собой изложение пространственно-временных координат, и вновь сосредоточил свое внимание на Смотрителе.

— Информация, которую передают Часы Грез, для меня лично не значит ровно ничего, — сказал он. — У меня все же просто голова, а не компьютер. Но Часы Времени все понимают и запоминают. Речь идет как раз о местонахождении Эксиора К’мула в первозданной Тхим’хдре. Это следующий порт, куда мне предстоит причалить, и за это я очень благодарен тебе, Смотритель.

— Мне ты ничем не обязан, — ответил тот, — зато ты в долгу перед твоей расой — расой людей — и перед всем сущим. Некогда ты сбежал от этой расы в сновидения, а сейчас ты возвращаешься в сновидения. В тебе пребывают в закукленном состоянии семена дальнейшего существования твоей расы. Звезды вот-вот сойдутся в предначертанное положение, а тебе, Искатель, еще предстоит дальний путь. Ты нашел нужные сведения, и теперь Часы знают место назначения и путь туда. Так что не теряй больше времени, а используй его!

Ритм движения стрелок Часов Грез стал менее отрывистым, а потом Часы снова исполнили несколько пируэтов, резко остановились и скользнули на место, в грудь Смотрителя. Панель встала на место.

— Ну, пора прощаться, — сказал де Мариньи.

— Совершенно верно, — согласился Смотритель. — Что касается Часов Грез, то теперь они останутся со мною; может быть, навсегда, а может быть, до поры до времени. Но мы вернемся в Элизию лишь в том случае, если твой поиск завершится успехом. А до тех пор всем детям Элизии, оказавшимся за пределами родины, придется оставаться изгнанниками.

— Почему ты так говоришь? — спросил де Мариньи. — Что ты имеешь в виду?

— Я и так уже сказал больше, чем следует, — ответил Смотритель. Он начал отворачиваться, напоследок сообщил жестами: — Прощайте. Желаю удачи… — И, громыхая, удалился в свое собрание древнейших и редчайших воспоминаний.

Де Мариньи и Морин проводили его взглядами. А потом Искатель обратился к Часам Времени:

— Отлично! Координаты у нас есть. А теперь доставь нас к Эксиору К’мулу. Отнеси нас в Тхим’хдру, первозданную страну, возникшую на заре времен.

И Часы без дальнейшего промедления отправились в путь.

Тхим’хдра…

Де Мариньи глубоко вздохнул и на мгновение обмяк всем телом.

— Хотелось бы мне никогда не оказываться ближе, — сказал он. — Этот экстракт сознания Ктулху — Ньярлахотеп, разумная слизь… как хотите, так и называйте, — проник бы в Часы так же легко, как это могут делать Гончие Тиндалоса. Ну а теперь, — он подтянулся, — давайте-ка уберемся отсюда.

— Погодите! — вдруг раздался пронзительный голос из-под ног, где что-то копошилось. — А как же я?

Де Мариньи посмотрел на говорившего и изумленно отшатнулся.

— Черт возьми, что это за…

— Это? — перебила его Морин. — Он забрался внутрь, пока вы с Эксиором были заняты. — Она укоризненно посмотрела на волшебника. — Локсзор ведь не совсем то, чем кажется на первый взгляд. Он, как и Эксиор, в некотором роде лингвист и успел кое-что рассказать мне.

Эксиор поспешно пересказал свою версию и добавил:

— Но раз уж он оказался здесь… Думаю, мы могли бы высадить его где-нибудь в его степях. Если, конечно, вы не возражаете.

Де Мариньи направил Часы Времени на юго-запад, как указал Эксиор, и приземлил на холме, увенчанном остовом из черного камня.

— Мой замок, — прокаркал Локсзор, — превратившийся в развалины за пятнадцать лет моего существования в виде этого гнусного гибрида. — Как только де Мариньи отворил ему дверь, он соскочил наземь, продолжая кричать: — Разрушено, все разрушено — за что нужно благодарить только тебя, Эксиор К’мул!

— Нет, — покачал головой Эксиор, — не меня, а только твои дурные наклонности, Локсзор. Но, раз уж мне больше не придется терпеть твое соседство, я расколдую тебя. — Он наставил на существо костлявый палец и произнес лишь одно слово. Оно звучало очень странно, это слово, и никто, кроме самого Эксиора, не мог бы ни запомнить, ни повторить его. С выставленного вперед пальца сорвалась зеленая молния, окутала отвратительного получеловека-полунасекомое изумрудным пламенем, он с громким визгом задергался… Потом фигура окуталась облачком дыма, и когда оно рассеялось…

Локсзор Хроссакский предстал перед ними снова в своем человеческом облике, одетым в темную мантию с капюшоном. Несмотря на изжелта-бронзовый цвет кожи, он казался мертвенно-бледным. Лицо его искажала неприязненная гримаса. Под ногами копошился таракан. Локсзор увидел его, воскликнул: «Ха!» — и старательно растоптал босой пяткой.

— Вот таков и есть Локсзор, — с отвращением произнес Эксиор. — Он много лет делил тело с этим бедным созданием, но теперь без малейших колебаний лишил его жизни. Что ж, прощай, маг Хроссак, но позволь перед расставанием дать тебе один совет. Остерегайся волшебников, чьи силы и умения превышают твои. Понял, Локсзор?

Локсзор ответил лишь твердым неумолимым взглядом желтых глаз. Трое путешественников отвернулись от него и вошли в Часы. Но когда дверь закрылась, Морин спросила:

— Что он там делает?

Эксиор успел за время короткого перелета в Хроссу немного ознакомиться с тем, как работают Часы; его тренированный разум волшебника быстро уяснил, для чего и как использовать многие из их «аксессуаров». Войдя в Часы вторично, он принялся, под руководством Морин, подключаться к сканерам. Де Мариньи, принявший на себя, так сказать, общее управление, еще раз удивился, когда Эксиор быстро и с явственно ощутимой тревогой отреагировал на вопрос Морин.

— Быстрее, Искатель! — воскликнул он. — Локсзор плетет заклинание «следуй за ним»! Видишь, он делает свои зловредные пассы, повернувшись в ту сторону, где остался мой погибший дворец в Хумквассе, а теперь указывает прямо на нас!

Де Мариньи видел это — увидел он и ниточку неприятного на вид желтого пара, немного похожего на след сгоревшего метеорита на горизонте, которая быстро удлинялась в их сторону, и поспешил дать Часам приказ. Прядь слизи, двигавшаяся благодаря заклинанию Локсзора с чуть ли не молниеносной быстротой, изогнулась в воздухе, стремясь к Часам… но часов там уже не было.

— Сдается мне, — с чувством сказал де Мариньи, направляя Часы в будущее, — что если Тхим’хдра такая, какой я ее видел, то мне более чем достаточно!

— А как же Локсзор? — спросила Морин.

— Что? — отозвался Эксиор. — Вы же, дитя мое, наверняка слышали, как я предупредил его. Никогда еще не было столь противоречивого и столь извращенного разума, как у Локсзора. И вряд ли можно найти человека, обреченного столь плачевной участи.

— О?! — произнес де Мариньи.

Эксиор кивнул.

— Полуразумная слизь не смогла уцепиться за нас, но заклинание Локсзора обязательно требует жертвы. Подобное черное колдовство никогда не остается безнаказанным. Теперь слизь преследует его…

— И спасения нет? — с искренним сочувствием в голосе осведомилась Морин.

— Нет, — Эксиор покачал головой. — Она последует за ним и в конце концов расправится с ним, как расправилась бы со мною, если бы не ваше появление.

Последовала продолжительная пауза, которую нарушила Морин.

— Я чувствовала, что он жесток, но тем не менее он человек. Такая смерть человека… это ужасно!

Чтобы расставить все нужные точки над i, а заодно и снять напряжение, де Мариньи сказал:

— Как объяснил Эксиор, Локсзор сам навлек на себя беду. И лучше всего будет забыть о нем. Тем более что он мертв уже много миллионов лет.

И на этом разговор о нем закончился.

Когда де Мариньи, проведя Часы окольными путями пространства-времени, оказался на Лите посреди дома Эксиора К’мула и Ардатхи Элла, хозяева были готовы к встрече. Не преминули они и заметить пряди зеленоватого тумана, который, материализовавшись в жидкую невзрачную слизь, облепил тонкой пленкой окна верхнего купола. Их де Мариньи притащил с собой из прошлого. Но дом имел надежную волшебную защиту, был выстроен из практически несокрушимых материалов, так что волшебники не стали волноваться из-за этого. Лишь Эксиор заметил, фыркнув:

— Значит, Локсзору все-таки удалось его заклинание «следуй-за-мной», по крайней мере частично. Кусочек мыслительных выделений Ктулху все же смог прицепиться к Часам Времени и снова отыскать меня. Но сильно ослабев при этом, сразу видно. Что ж, я могу успокоить его простым «изыди».

— Пусть остается, — сказал Ардатха Элл. — Это ничего не изменит. Более того, даже может пойти на пользу…

Де Мариньи и Морин осторожно вышли из Часов и сразу увидели ожидавших их волшебников. Завершающая часть пути не обошлась без неприятных приключений: Гончие Тиндалоса гнались за ними семь миллионов лет, не обращая внимания на оружие Часов Времени. Де Мариньи никогда не замечал за ними такой самоубийственной дерзости и был озадачен, встревожен и очень устал. Они преследовали его, теряя бессчетные тысячи собратьев, и отстали, только когда он вышел в трехмерное пространство над Литом.

Но сейчас путешественники во времени подтянулись, устало кивнули Эксиору и с почтением уставились на Ардатху Элла.

— Друг Кроу, — пояснил, кивнув, высоченный, тощий могущественный волшебник, уловив вопрос во взгляде де Мариньи; и Морин, и землянин сразу заметили, что при этом он не пошевелил губами. — Де Мариньи, Искатель и Морин, чистосердечие и красоту которой, несомненно, высоко оценит вся Элизия. После того, как… — Губы его все так же не шевелились.

Морин зарделась и улыбнулась, услышав комплимент, а де Мариньи нахмурился.

— После того, как?.. — повторил он слова волшебника. — Мы надеялись, что уже совсем скоро.

Ардатха свысока склонил к ним лицо с резкими, как ножи, чертами.

— Что ж, возможные варианты будущего действительно сближаются, но пока событие не свершится, никогда нельзя точно знать, каким именно оно будет. Определено только прошлое, да и то его вряд ли можно назвать совершенно непреложным.

— Хм! — вмешался Эксиор. — Не забывайте, Ардатха, что они обращаются со словами не так, как мы. И мысли у них следуют более прямыми путями, нежели у нас.

Он был прав, и, пожалуй, не только в прямом смысле, но и мысли де Мариньи сейчас были направлены только к одной цели.

— Ардатха, — настойчиво сказал он, — вы знаете, зачем мы попали сюда. Вы сами находитесь здесь, как привет от Элизии. Если кто-нибудь и способен помочь нам попасть туда…

— Погодите! — перебил его Ардатха, вскинув шестипалую руку. — Не тратьте больше слов, Искатель, все это больше не зависит от меня — и от вас. Теперь мы можем только ждать.

— Ждать? — Де Мариньи удивленно взглянул на Морин, которая была так же растеряна. — Ждать здесь, на Лите? Но чего?

— Того, что произойдет, — ответил волшебник и, приложившись ухом к серебряной рукоятке своего жезла, несколько секунд терпеливо прислушивался к набиравшему силу пульсу ядра Лита. — Да, того, что, несомненно, произойдет. Я могу сказать вам, Искатель, только одно. — Он выпрямился. — Ждать придется недолго. Нет, совсем недолго. — Он не стал, не мог, не должен был добавить к этому что-то еще.