Он отдал ключ и уже собрался выйти на улицу, но мужчина, только что взявший у него ключ, кивнул ему. Накануне, когда Павел приехал сюда на извозчике прямо с вокзала — адрес этот ему дали в Варшаве, присовокупив, что гостиница расположена в самом центре, что она не очень дорогая и что он может чувствовать себя там в безопасности (любопытно, подумал он тогда, что это значит?), — накануне за стойкой администратора дремал молодой паренек со светлыми густыми растрепанными волосами. Он попросил Павла вписать свою фамилию в книгу постояльцев. Безо всяких разговоров вручил ключ от номера и пожелал спокойной ночи. — Паспорт, пожалуйста! — Мужчина улыбался, за стеклами пенсне бегали голубые вылинявшие глаза. — Вы, сударь, кажется, из Варшавы?.. — Не ошиблись, — бросил Павел, опуская руку в карман пиджака. Паспорт следует показывать лишь в самом крайнем случае. Сказать, что не взял с собой? Это возбудит еще большее подозрение. Он протянул паспорт. Мужчина взял его, склонил голову, прочитал фамилию. — Все в порядке… — И вернул документ. — Тут для вас письмецо… — Открыл ящик, вытащил небольшой голубой конверт… Не распечатав письма, Павел вышел на улицу. Вечером, когда он у вокзала садился на извозчика, шел мелкий, частый снег. Грязь на мостовых, туман между выстроившихся рядами деревьев, мимо которых они проезжали. В размазанном свете фонарей — клочья тумана, проступающие сквозь него очертания стен. С левой стороны — огромное освещенное здание театра. Теперь его поразила резкая перемена. Небо разъяснилось, совершенно синее, цвета темных фиалок, которые несколько дней назад он видел в вазочке в комнате Марийки, когда приходил попрощаться с ней. Солнце освещало островерхие крыши. Он увидел башни костела, и сердце его забилось веселее. Вынул письмо, распечатал. Оно было подписано Вроньским. Ждать следующего известия. Он разорвал письмо и выбросил его в сточную канаву. Голод напомнил о себе. Решил поискать что-нибудь поприличнее. Слышал, что хорошо кормят где-то около Рыночной площади. Ему вдруг пришло в голову, что мужчина, потребовавший у него паспорт, наверное, был тесно связан с Вроньским. Они не раз смеялись над неповоротливостью австрийской полиции. Серп в свое время убеждал их, что эти шуточки очень далеки от правды. Просто два, не похожие друг на друга, метода работы. Царскую полицию в принципе отличает примитивное хамство. Не всегда, понятное дело. Но толпа должна, однако, постоянно это хамство чувствовать, понимать, что оно непременно останется совершенно безнаказанным. Там в перчатках не работают. Да он и сам в этом убеждался не раз. Серп рассказывал также о своих разговорах с российскими интеллигентами из Петербурга. Никакие они не революционеры, а сторонники умеренных реформ, которые будут или не будут достигнуты, но легальными средствами. Они доказывали, причем очень горячо, что у них, в России, самый либеральный в Европе кодекс и что их судебная система весьма современна. На много лет опережает законодательство других государств, славящихся просвещенными якобы порядками. Все это правда. И в то же время всего лишь буква, на которую время от времени можно ссылаться. Особенно в Петербурге и преимущественно тогда, когда либерализм может оказаться для чего-нибудь пригодным — то ли для того, чтобы пустить пыль в глаза другим, то ли — Серп верил, скорей, именно в эту, вторую вероятность — когда какому-нибудь царскому ведомству по специфическим причинам надо было выказать снисходительность. Ибо тамошние судьи отличаются величайшей бдительностью и прекрасно знают, как, не ставя под удар карьеру, пользоваться либеральным законом, когда и кому услужить, чтобы выхлопотать у начальства награду. Интеллигенты обижались на все то, что, кстати, приводило Серпа в хорошее расположение духа. Он просто считал, что они живут в выдуманном мире, который с окружающей их реальностью не имеет ничего общего. Так что их легко обмануть. Хуже, что они не всегда знают, кто и какую игру ведет за их спинами. С венской полицией дело обстояло иначе. Те работают осторожнее. Никакого хамства с политическими. То, что представляется — особенно из Варшавы — отсутствием должной осведомленности и слабостью их полицейской системы, в действительности служит умелой маскировкой такой именно машины. Серп полагал, что причина этих различий не в различиях образа мышления и исторического опыта. По его мнению, подобные различия — результат даже таких факторов, как географическое положение. Императору Францу трудно отсылать транспорты подозрительных смутьянов в безлюдные, ледяные пустыни. Один и тот же Бог сияет над их головами. Павел, гуляя по пустым в эту пору улицам, присматривался к встречавшимся ему полицейским. На вид они были людьми добродушными. Завтракая в кафе на Рыночной площади, из разговора за соседним столиком он узнал, что через час должен открыться какой-то художественный салон. Молодые люди с усталыми, явно испитыми лицами были весьма воодушевлены этим событием. И он решил отправиться вслед за ними. Позавтракал, похвалил знаменитые булочки, заглянул в газету. В Вене, прочитал он, составляются предсказания погоды, чудная нынешняя весна, которая на юге даже многих поразила, по мнению здешних знатоков, предшествует долгому и жаркому лету. Из наблюдений, проведенных в прошлые годы, ясно вытекает, что прогнозы оправдываются, а это позволяет уже сегодня планировать летний отдых и различные, даже довольно дальние путешествия. Зима дольше всего продержится на востоке, но и там, по убеждению автора, чуть ли не у самого Северного полюса, лето нынешнего года будет длиннее, чем обычно. На это указывает много разного рода признаков. Упоминалось поведение животных. Быть может, когда-нибудь удастся обосновать теорию, согласно которой погода в одном полушарии зависит от того, какая погода год назад была в другом. Жаркое лето в Америке и плохая погода летом на следующий год в Европе. Быть может, все дело как раз в соответствующем облучении земной коры? Молодые люди за соседним столиком выпили по последней и собрались расплачиваться. Павел тоже кивнул официанту. Заплатил по счету, сдачу оставил. Официант кланялся ему до самой двери. Он пошел за теми молодыми людьми из кафе. Они пересекли освещенную солнцем площадь и вошли в большое здание. Он догадался, что тут-то и расположена галерея. В коридоре, на лестнице, он столкнулся с худым маленьким мужчиной. Тот снимал пальто, какой-то молодой человек взял его под локоть. — Пожалуйте, маэстро… — И тогда Павел взглянул ему в лицо. Крохотное, с черными, ярко сверкающими глазами за стеклами очков в серебряной тонкой оправе. Высокий лоб, густая седеющая борода и крепко сжатый узенький рот. — Пресвятая Богородица! — вздохнул взятый под локоток. — Как же тут холодно. Мне надо хотя бы шею укутать шарфом. Эти ужасные сквозняки… — Он остановился посреди лестницы. Дышал открытым ртом. Павел вспомнил это лицо. Он же видел его на множестве фотографий. Великий художник рванул своего товарища за локоть. — Ну двигайтесь же, Франтишек! — прошипел он. — Да идите же, идите. Чего мы еще ждем?.. — Я полагал, маэстро, — холодно ответил молодой человек, — что вы несколько утомлены… — Вздор! Я всегда утомлен… — Художник стал подниматься по лестнице. Когда они входили в первую залу, где собралось уже много людей — мужчин и дам в вечерних платьях, — Павел услышал за спиной, как кто-то шепчет, что вот и маэстро притащился сюда собственной персоной… — Посмотри, какая развалина… — Павел обернулся. Молоденькая девушка склонилась к своему спутнику, что-то объясняя ему на ухо и весело стреляя глазами по сторонам. В зале все зашумело. Маэстро здоровался со знакомыми, не улыбался, только молча пожимал протянутые руки… Подошел к первой картине. Фрагмент сада в светлых тонах, казалось, там струится воздух. В глубине аллеи белеет женский силуэт. Павлу почудилось, что чем ближе он подходит к картине, тем глубже белый силуэт погружается в нежную зелень, и что эта фигура, если смотреть на нее с близкого расстояния, всего лишь иллюзия, исчезающая в сплетенных лучах, пробивающихся сквозь темную и яркую зелень, и что она отступает все дальше и дальше. Когда он смотрел отсюда на полотно, краски сливались и не оставалось ни одной более или менее четкой линии. Создавалось впечатление той самой безупречной ясности, которой светилась вся картина. Стоявший у него за спиной старый маэстро смотрел, тоже щуря глаза. Поискал подпись, сопровождавший его старец указал пальцем на следующую картину. Маэстро пожал плечами. А может, то была лишь судорога, вызванная приливом холодного воздуха, ибо с противоположной стороны распахнули двери. Маэстро повернулся и засеменил к центру залы.

Он то отрывался от заметок, то вновь пытался набросать первую сцену. После раздумий решил сначала написать последний акт, который разыгрывался на станции Астапово, тем более что этот фрагмент представлял собой законченное целое. Впрочем, последний акт он когда-то уже написал. Его по-прежнему охватывало чувство полного хаоса. Первоначальный, столько раз дополняемый план рассыпался в огромном количестве сценических ситуаций, в диалогах, которые заполняли неожиданные побочные линии и без которых он не мог себе представить дальнейшего действия. Появлялись и исчезали персонажи, вроде бы и не имеющие решающего значения для сюжета, но совершенно необходимые. Он объяснял это себе величием драмы и значимостью ее героя. Иначе быть не могло. Его планам противостояли произведения Толстого, документы и отчеты, комментарии и достоверные дополнения. Следовательно, нужно сделать выбор. Найти единственный, самый важный для театра путь. Определить в хаосе последовательность. Именно тогда он повторял себе раздражавшее его в других случаях утверждение: театр умер, что и ограничивает воображение. Никогда прежде он не испытывал подобных чувств, хотя весьма часто пьесы, созданные им, казались ему плохими. Вину брал на себя. Не обвинял театр. Может, действительно существуют проблемы, которые театр из-за их сложности уже не в силах поднять, а может, сама жизнь стала слишком театральной, и то, что раньше представляло собой ее лучезарную простоту, сегодня звучит искусственно. Может, ему так и не удастся создать эту драму?.. — После отвратительного дождливого лета и бесконечных туманов, заслоняющих горы, осень уже неделю стояла во всей своей красе. Снег, в середине сентября обильно выпавший в горах, растаял, и наступили теплые солнечные дни. На небе ни облачка, горы на горизонте напоминают удивительную каменную корону. В полдень он сидел на террасе. Несколько дней он не пил. Ждал, когда снова появится желание выпить, и, хотя работа у него не шла — после полудня он поднимался наверх и опять погружался в отложенные записи, — он чувствовал какое-то странное спокойствие. Когда звонил телефон, старался не раздражаться. Собеседникам объяснял, что очень занят. Даже из деревни никто не приходил. Однако он знал: посещения возобновятся. Вероятно, не произошло ничего особенного, и никто не нуждался в его помощи. Сам он тоже туда не спускался. Не было никаких известий и от девушки. Он подумал, что она уехала. Пожалуй, это и к лучшему. Впрочем, думал он, почему бы не выполнить ее просьбу и не вмешаться в это запутанное дело? Как-то вечером он прочитал оставленные ею материалы об исключении студента, который обвинил в чем-то неблаговидном своего преподавателя; как обычно бывает в подобных ситуациях, инцидент вызвал большой резонанс. В эту историю втягивались новые и новые люди. Если бы не окружение, может, все кончилось бы для студента удачнее. Однако дело приняло опасный оборот. Значит, пришлось бы писать, звонить, объяснять, почему данный случай вдруг заинтересовал его. Есть немало других, кто может этим заняться, продолжал он размышлять, у них и времени больше. Пусть они и займутся. Он жалел только, что девушка уехала, не попрощавшись. Ей он не понравился (он успел это заметить), показался человеком замкнутым, слишком самоуверенным и в принципе не любящим людей. Она дала ему это почувствовать. Ему все же хотелось, чтобы она поняла, что все совсем не так просто и он может признавать свои поражения. Именно поэтому он рассказывал ей о задуманной драме и образах, которые хотел вызвать к жизни. Подозревал, что она не понимает его усилий. С чем он, собственно, хочет помериться силами? Что в этой истории, закончившейся на железнодорожной станции Астапово, должно стать главным для будущих зрителей его пьесы? Во время последней беседы — потом, поздно вечером, он проводил девушку до дома, где она остановилась, сказав хозяевам, что приехала на несколько дней отдохнуть перед учебным годом, — он объяснял свой первоначальный замысел: ввести в действие, кроме исторических фигур, героев книг Толстого — маленького Иогеля, разговаривающего с Ростовым («— Mon cher comte, vous êtes l’un de mes meilleurs écoliers, il faut que vous dansiez…[7]»), дипломата из ставки армии Билибина, Константина Левина, стряхивающего с шапки снег, Каренина с Кознышевым, которым Облонский подбрасывает в салоне тему русификации Польши, видя, с какой радостью подхватывает эту тему стоящий неподалеку Песцов (Песцов полагает, что только тогда один народ поглотит другой, когда достигнет большей численности населения, Каренин, напротив, думает, что русификация может наступить только в одном случае: если царская администрация проведет в жизнь принципы высшего порядка. Кознышев заключает беседу замечательным утверждением: — Итак, господа, есть только один способ русификации других народов — иметь как можно больше детей…), Позднышева, о котором писатель разговаривал несколько лет назад со своим следователем во Львове. Позднышев поразил следователя не как преступник и убийца (Это, — объяснял следователь с нарочитой серьезностью, — тема скорее ваша, — и добавлял с иронической усмешкой: — как знатока психологических проблем), а как выразитель определенной абсурдной философии. — Разве вы, — спрашивал следователь, глядя на снег, падающий за тюремным окном, — задали когда-нибудь себе труд исследовать, — он касался рукой принесенной с собой «Крейцеровой сонаты», — где кончаются взгляды Позднышева и начинаются суждения самого Толстого? Я искренне рекомендую вам подумать об этом. Зря времени вы не потратите, если у вас не найдется другого способа занять себя или как-то иначе защищаться от грозящего вам сумасшествия — ведь это, черт побери, самое главное на вашем крестном пути. А может, — продолжал он развлекаться и дальше, — именно я стану вскоре стражником и проведу вас в страну безумия, вы не подумали об этом? Но предупреждаю! Вовремя отойду. На самом пороге, чтобы не увидеть слишком много участков этого сада — рая для умалишенных. Мне достаточно вашего признания, что мы достигли уже этого места. Я читал недавно ваши произведения, жаль, не было возможности увидеть их на сцене, где, вероятно, в свое время они пользовались большим успехом. Я полагал, что между нами существует идейное родство. Вы думали так же. Но это были слова, которыми вы пугали свою сытую публику. Однако оказалось, что мы враги, прошу простить меня за это слово. И не нам с вами решать, не кроется ли в таком союзе историческая ошибка. Оставим это потомкам, да, потомкам. Ведь надо же оставить им что-то в наследство. — Почему, — вслух размышлял писатель, — мы так мало думаем о потомках, почему боимся довериться их суждениям — сама мысль об этом уже сейчас парализует наше воображение… — Девушка слушала его с явной скукой. Такие разговоры, сказала она, бегство от дел, которыми он должен заняться. И дела эти, по ее твердому убеждению, во сто крат важнее. Он вспомнил, что она говорила даже об испытании характера. Ее бесцеремонность можно простить. Она хотела чего-то добиться, и это, пожалуй, главное. Ее гнев мог рассмешить, но был абсолютно искренним, и с ним следовало считаться. Уже с давних пор он встречался — когда было крайне необходимо — с людьми, живущими как бы в мире призраков. Они приезжали поговорить с ним о театре. Рассказывали о трудностях с режиссерами и актерами, о сложных структурах, в которых менялись различные люди. Говорили о модах, которые раздражали одних, приводя в небывалую эйфорию других, размышляли о будущем. Все разговоры касались прежде всего несуществующей действительности, находящейся где-то вне реального времени, заполненного совершенно иной борьбой. Когда он напоминал об этом, они притворно возмущались. Считали, что именно он оторвался от жизни. Спрашивали со смехом, не собирается ли он рассуждать о смерти театра. Если театр умирает — хотя его произведения пока, слава богу, как-то соответствуют этой агонии, — пусть по крайней мере не забывает, что он не оригинален. Сегодня об этом рассуждают всюду. Они постоянно сохраняли кретинскую беззаботность. Может, действительно не чувствовали никакого беспокойства, замкнувшись в зачарованном круге, в который ничто реальное не могло проникнуть? Он не ощущал родства с подобными людьми. Его раздражали и шумные апостолы ультрасовременности, живущие сходными по сути иллюзиями, хотя то, что происходило в театре, они презрительно называли рухлядью. Он думал, что подлинные причины беспокойства коренятся значительно глубже, а вовсе не в том, о чем они постоянно рассуждают. С чем же все-таки оно связано? Он подозревал, что эти люди давно не задавали себе подобных вопросов. Возвращались к удручающе ирреальной действительности, насмехаясь над его чудачествами, живя призрачными успехами и все более жалкими поражениями. Гнев же девушки, добравшейся сюда, чтобы попросить его помочь совершенно чужому человеку, казался ему не только порывом нетерпеливой молодости. К сожалению, не представилось случая поговорить об этом подольше. Быть может, она не захотела бы касаться этой темы. Однако, полагал он, ему удалось бы вызвать ее на разговор. Достаточно было спровоцировать взрыв ее гнева. Согласиться на роль, которую она ему определила. Роль разочарованного нелюдима, которому ничто не грозит и который здорово умеет охранять свой покой. Ведь говорила она — было одно такое поспешное признание, — что он, наверное, уже давно потерял веру в то, во что когда-то верил, и жизнь с таким сознанием, оказывается, не обязательно трагична. — По крайней мере не многие, — язвительно добавила она, — решаются на душераздирающие жесты. Совесть, однажды заснув, как правило, не пробуждается. — Он спросил, кто научил ее всем этим афоризмам. А вдруг он, возможно, не потерял веру? А почему он сложил оружие? Он отвечал ей: такое оружие дарят преемникам. Ее удивляла такая смелость. — А если, — поинтересовалась она, — этим оружием воспользуются в борьбе с дарителями?.. Иначе и не бывает. И возможно, — заключила она с явным удовольствием, — придет время, когда вы станете просить нас о снисхождении… — Ей хотелось бы, конечно, оказаться в составе трибунала, определяющего степень вины; его вину и строгость кары она определила бы без малейших затруднений: равнодушен, труслив, уходит в сферу личной безопасности, короче, как страус, прячет голову в песок. Это понятно. Он, смеясь, спрашивал, поднять ли ей столь маленькими руками меч карающий… Она молчала, на ее лице застыл гнев. Казалось, она все же удовлетворена, так как в конце концов решилась рассказать ему обо всем: об испытании характера, о смелости и, наконец, об ответственности… Утром, собираясь сесть за работу, он услышал колокольный звон. Кто же умер, подумал он. Женщина, убиравшая в доме, от которой он узнавал деревенские новости, не говорила о похоронах. Однако кто-то умер. Несколько дней он не беседовал и с врачом, иногда посещавшим его. Врач был молод и чувствовал себя здесь чужим. Он приходил поболтать, ведь там, где он жил, он мог говорить только о болезнях, лекарствах и ревматической погоде. Порой врач брал у него книги. Иногда они вместе слушали музыку. Надо вечером ему позвонить. Врач должен знать, кого хоронят… Солнце освещало подоконник. Деревья за окном, на склоне, горели уже всеми красками осени… Писатель представил себе монаха. Тот, получив ответ в церкви святого Василия, пробирается поздно вечером к скрывающемуся анархисту. По рассказам многих, Толстой в последние годы намеревался написать о человеке, который, стремясь обратить ближнего в свою веру, был сам им обращен. Так Толстой хотел выразить свое неприятие всякого насилия по отношению к врагам. И снова беспокойство, что насилие как средство, ведущее к цели, может стать неизбежным. Никто уже не будет в состоянии установить его предела, ибо насилию предела нет. Насилие оправдывает так называемая моральная необходимость. Человека уже ничто не сдерживает. Всяческие сомнения и колебания опаснее, чем ошибка. В новом кодексе их отнесут к числу смертных грехов… Монах, спешащий с ответом к убийце, думает о ненависти. Она-то, считает монах, и толкает на преступление во имя благородного человеческого долга. Может, придет время, тревожно думает он, когда мы будем строить алтари для тех, кто убивал во имя справедливости в то время, когда Господь, как видно, погруженный в отчаяние, отвратил лик свой от своих изображений, пред которыми по-прежнему в бессильном ощущении опасности молятся, курят фимиам и льют чистые слезы. Мы говорим, что нельзя убивать, а признаем насильственную смерть во имя закона. Осуждаем убийц, хотя они не стали бы ими, если бы так грубо не попирался закон, и не называем по имени тех, кто совершает преступления, считая их исторической необходимостью. Осень. Быстро темнеет. Монах вспоминает: несколько дней назад в эту же самую пору он не зажигал свет в образной. Он готовил краски, в лучах заходящего солнца сверкнула золотым блеском на столе у окна старая икона, которую он собирался завтра поновить. Искушение Блаженных Иоанна и Прохора. Свет, исходивший от иконы, заполнил помещение, словно светилось само милосердие, дар далекого мира, в котором праведность никогда не бывает преступлением, а правда — ложью. Но это длилось недолго. Наступил вечер. На небе показались звезды. Был, правда, еще миг, краткий, как грань, что отделяет жизнь от смерти, — солнце уже зашло, а нежно-фиолетовое небо поглощает последний отблеск дня. У тротуаров горят фонари. В кабаках слышны пьяные крики. Люди спешат на ночную работу. Видны только фигуры. Лица различить трудно. Но они узнают его, безусловно, как узнают любого постороннего на своей улице. Чего ищет здесь этот слуга божий? С удвоенной силой отозвался старый страх. Да, он отвернулся — так же, как многочисленные его собратья — от мира, где эти люди проводят свою жизнь, нарушая высший закон, возвещенный роду человеческому. Он испытывал неуверенность, словно на каждом шагу его подстерегала грозная опасность. Унизительное чувство, оно наверняка хорошо знакомо городовым из предместья, посланным в обход. Оно возникало в самые неожиданные моменты. На улице или же в монастыре, когда ему приходилось разговаривать с простыми мирянами, и, хотя такое случалось не часто — ведь это входило в обязанности других, — он отводил глаза, словно чувствовал вину и ждал наказания. Подобного ощущения он не испытывал, когда разговаривал с людьми из высших сфер, хотя не был солидарен с ними, напротив, осмеливался говорить им о грехе богатства и гордыни. С чем это связано? С чувством вины, которое во что бы то ни стало он хотел заглушить равнодушием? Со скрытыми недостатками собственного характера? Каковы же они? — размышлял монах. Он не боялся этих людей. Ему было стыдно от одного их присутствия. Он чувствовал, что не сможет обменяться с ними и словом, которое не звучало бы фальшиво. И они догадывались, что с ним происходит. Беспокойные и неуверенные в себе, видя его потупленный взор, смелели, тон их становился агрессивным. Они начинали обращаться к нему не как к человеку, от которого ждут духовной помощи, а как к грешнику, не желающему признаться им в своем грехе. Много раз он размышлял об этом, истово молил Бога дать ему силу побороть страх. Он подумал: все зло в том, что трудно найти свое место. Сначала такая мысль показалась непростительной ошибкой. Ведь он выбрал место достаточно определенное. Это же зачтется: он служит Богу, значит — служит людям… Сейчас он плутал, попадал в лужи. Недавно прошел ливень. Вдоль тротуаров бурлила и пенилась темная вода. Наконец отыскал нужную улицу, но долго не мог узнать дома. Тусклые фонари освещали номера. Он забыл, где стоял тот дом. Вспомнил только, что рядом находились большие деревянные конюшни. Наконец он с облегчением вздохнул. В окнах на втором этаже свет не горел. Он споткнулся о камни у входа и очутился в сенях. Долго стучал. Спустя некоторое время хозяин открыл. Через дверь в дальней комнате была видна на столе зажженная лампа под розовым абажуром. — Я должен стоять здесь? Вы не пригласите меня войти? — спросил он застывшего у двери мужчину. — Вы к нам? — прошептал тот наконец. Женщина, стоявшая рядом, отодвинула его. Монах вошел в переднюю. — Я принес ответ… — он полез в карман. — Значит, вы, отец, ничего не знаете?.. — удивился мужчина. Монах понял, что случилось несчастье. Он не успел достать конверта. Женщина горько заплакала. — Успокойся, — мужчина дотронулся до ее плеча. — Входите же!.. — Монах сел за стол. В комнате было жарко. Пальто он не снял. Чувствовал, как пот течет по груди. — Они пришли в полдень… — объяснил мужчина. Женщина снова зарыдала. Мужчина откидывал волосы со лба. — Тот не успел даже оружие достать… — Что теперь с нами будет? — причитала женщина. Значит, думал монах, случилось… Ничего не удастся изменить, ни к чему весь план. Не будет никакого побега. — Как же так? — еле выдавил монах. — Ведь он здесь был в безопасности… — Мужчина разглядывал его. Только теперь монах заметил, как внимательно тот рассматривает его. — Был, — пробурчал мужчина. — До поры до времени… — Женщина облокотилась о стол и тоже глядела на него покрасневшими от слез глазами. — Что это значит? — спросил мужчина и взял себе стул. Женщина слегка толкнула его. — Скажи все, — пробормотала она, — чего уж скрывать… — В чем дело? — перебил монах. — Когда его выводили, он кричал, что это из-за вас… Мужчина ни на секунду не сводил с монаха испытующего взгляда. — И что нам тоже достанется, ведь это мы придумали попросить вас… — Монах встал. — Врешь! — крикнул он. — Это неправда… — Правда, правда, — подтвердила женщина. — Были и другие жильцы, они запомнили каждое его слово… — Мужчина молчал. — А ты ему поверил? — настаивал монах… — Нам не к чему верить… — ответила женщина, — мы вас ни в чем не подозреваем. Думаем только о своей шкуре. Ведь это убийца. Известно, что грозит тем, кто их прячет. Велено прийти утром в участок. Спасите нас, прошу вас! Если мужа заберут, хоть помирай. Мне одной без подмоги не справиться. Вы должны заступиться за нас. Хотя бы перед полицмейстером… — Сын мой, — воскликнул монах, не обращая внимания на причитания женщины. — Ты веришь, что я мог это сделать?.. — Мужчина поднял голову. — Глуп я слишком, простите, отец, — ответил он, — не понять мне ничего. Может, его и выследили, тогда почему… — Он замолчал. — Говори! — Монах подошел ближе, теперь они стояли друг против друга. — Я ведь что слышал, то и говорю! — сказал мужчина. — Не мои это слова, черт побери!.. — Он Бога не боялся, — вставила женщина. — И вас проклинал, словно на свою погибель… — Монах, совершенно обессилев, снова сел. Он хотел спросить, как все произошло. Правда должна быть раскрыта. Они не станут скрывать, каким образом им удалось поймать беглеца. А если скроют? Как доказать свою невиновность?.. Он заметил, что мужчина усмехается. — Затаскают по судам, это точно, — проговорил он. — Точно, как аминь в молитве… — Монах встал. Он услышал, что женщина снова разрыдалась. Задел вешалку, добрел до двери. Толкнул, она поддалась. Спустился по лестнице, держась за перила. Глубоко вздохнул. Мелкие капли падали ему на лицо. Ему показалось, что наверху кто-то открывает окно. Послышался резкий свист на соседней улочке. Потом чьи-то быстрые шаги. Вскоре они затихли. Он был на улице один. Снова споткнулся о камни. Монастырский привратник спросил, не болен ли он. Монах даже не заметил, кто там дежурит, не узнал голоса. Прошел мимо привратника и, шатаясь, поднялся наверх. Из глубины коридора, где расползался желтый свет из часовни, долетало приглушенное пение. Начиналась вечерняя служба. Он открыл дверь в келью. Его обдал нагретый, сухой воздух. Из неплотно закрытой дверцы печи на железный лист падали красные угольки. Он приоткрыл окно. Упал на колени и стал молиться. Ему было знакомо это ощущение уничтожающего хаоса, отчаянный бег мысли, когда все, что вспоминаешь, пропадает в темных домыслах, а предстоящие события — скорее предчувствия, нежели полная их ясность — сменяются картинами только что увиденного. И слова, которые шепчешь, лишаются всякого смысла. Молитва не приносит успокоения. Непроницаемый мрак скрывает тех, кого, теряя и вновь обретая надежду, призываешь на помощь. Так представлял он себе не раз смерть людей, умирающих без Бога. Однако он молился, веря, что беспокойство со временем исчезнет. Высокое, пустое небо. И Бог, отвративший лик свой от слуги своего. Где находится, — думал он, шевеля запекшимися губами, — источник этого парализующего страха? Ответ приходил тут же. Прямо из повторяемой молитвы. Нужно его искать, — продолжал он возбужденно размышлять, — в собственной слабости. Он не должен был соглашаться доставить письмо. Не мог, если позвали, не прийти к беглецу, это правда. Но помогать этому человеку нужно было, безусловно, иначе, не следовало восстанавливать его связь с соучастниками недавнего преступления. Говорил ли он ему о грехе? Может, он появился на пути грешника для того, чтобы объяснить ему меру его вины? Почему же он не сделал этого, а согласился выполнить поручение, имеющее так мало общего с истинным его призванием? Разве не должен он говорить прежде всего о том, что убийство — смертный грех и страшная бездна вечных мук открывается перед грешником, забывшим о покаянии? Должен ли он был спасать его прежнюю жизнь, за которой стали охотиться стражи земного закона, или обязан был открыть преступнику глаза на жизнь вечную? Почему он не выполнил своего предназначения? Что ему помешало? Ответа не было. Вновь и вновь вспоминались глаза человека, рассматривающего его в упор. Что он тогда читал в них? Страх перед предательством или удивительную уверенность в себе, которую монах иногда замечал в глазах богохульников. Может, это одно и то же? Теперь он повторял себе: ошибка не в этом. Он хотел говорить ему о Боге, но подумал — их встреча не последняя. Почему он был так спокоен? Сатана внушил ему: представится еще не один случай поговорить о вере. Быть может, он надеялся, что наступит более удобный момент. Человек думает прежде всего о непосредственной опасности, верит, что ее удастся избежать. Остальное отодвигается на дальний план. Таково сознание пойманных беглецов и скрывающихся преступников. Но разве они могут избежать божьего суда? И те, кто слабо верит в существование Его, и кто живет в убеждении: самый суровый приговор вынесет человеческое правосудие, несовершенство которого падет, вероятно, на чашу весов какого-то небесного трибунала. И тогда их вина окажется не столь уж велика. Однако ему-то самому не угрожала никакая опасность. По подсказке Сатаны он выбрал промедление. Он надеялся, что найдет убийцу, принеся ожидаемое письмо, и что пустячный листочек бумаги — в руках полиции бумага эта, понятно, имеет другое значение — вызовет у беглеца доверие, без которого разговор было бы вести труднее. Монах боялся. И вот случилось, что должно было случиться. Сатана разоблачил его. Монах очнулся на рассвете. Печь прогорела. В келье было очень холодно. За окном — серое небо, колокол призывал на утреннюю молитву.

Ждать междугородную пришлось недолго. Телефонистки знали его хорошо. Он любил с ними шутить. Часто спрашивал о здоровье. Сам игриво жаловался на свою заброшенность. Если и они будут о нем забывать, он даже не услышит голосов друзей. А ему только это и осталось. Он взял трубку. Секретарша на другом конце провода — он не знал прямого телефона — сурово спросила, кто будет разговаривать с шефом. Он представился, и ее тон тут же изменился. Она объяснила: не может соединять, пока не выяснит, кто у телефона, шеф сердится, если она ему не сообщает, кто звонит. Слушая ее объяснения, он подумал: очевидно, его еще не забыли. Немного подождал. Представил себе шефа. Просторный кабинет с дорогим ковром. Стильная мебель. Четыре высоких окна, из них виден сквер с памятником. Он бывал в этом кабинете. Шеф всегда жаловался, что завален работой. Низенький, щуплый. С рыжей щетиной. Похож на испуганную крысу. Быстрые маленькие глазки. Сотрудникам Крысы — кажется, именно так они его прозвали — жилось нелегко. Крыса говорил: всюду, даже здесь, в его учреждении, люди разучились работать. — Отчего это происходит, черт возьми? — спрашивал он, разводя руками. — Нет вдохновения, а? — Он улыбался, щурясь. — А может, деньги не имеют для них уже никакой ценности? А если это так, то чего же ждать, мой дорогой?.. — Наконец его соединили, он услышал голос Крысы. Тот спросил, как дела. Вероятно, прекрасная погода. Сам хотел бы наконец-то хорошенько отдохнуть. Три недели на юге были отвратительны. На каком-то острове, в отеле, в разгар сезона. В общем-то там было бы и неплохо, если бы на каждом шагу не попадались одни и те же физиономии. И разговоры всегда одни и те же. На пляже, на террасе, в кафе. Никакой это не отдых. Вообще-то там неплохо обделывать делишки. Но ему-то нечего было обделывать. Делишки обделывали те, у кого должность пониже. Такая поездка — настоящий кошмар. — Хотелось бы, — болтал он, не давая себя прервать, — отдохнуть где-нибудь в укромном уголке. В горах. Даже там, где теперь строят плотину. В доме старого друга… — Крыса хохотнул. — Не бойся! Я не приеду. У меня столько работы, что времени нет хорошенько выспаться в собственном доме. А ты? И не ведаешь, наверное, что здесь все кипит… — продолжал он. — Мне приходится всегда держать ухо востро. Все видеть и все слышать. Это еще полбеды. Надо вдобавок предвидеть, что будет завтра. Тяжелая работа. Что ты обо всем этом думаешь? — спросил он. — Сидишь в своей дыре и голову себе ничем не забиваешь. — Ничего я не думаю… — ответил он Крысе. — Я полагаю, что ты на своем месте… — Что такое? — забеспокоился тот. — Ты всегда был на своем месте, — ответил писатель. — Всегда держал ухо востро. Никто не может тебя ни в чем упрекнуть… Только теперь ты больше видишь и, вероятно, больше слышишь… — Крыса рассмеялся. — Не валяй дурака! — фыркнул он. — Знаешь ли ты, что погубило французскую политическую полицию сто лет назад?.. — Знаю… — ответил писатель. — Избыток информации… — Молчание. Он ждал и смотрел в окно. Туман становился неприятно серым. Лишь на горизонте и вершинах гор он оставался безукоризненно белым. Скоро, думал он, выпадет снег. Ненадолго. Наступят еще теплые дни, и осень обязательно вернется во всей красе. — Почему ты молчишь? — раздался голос в трубке. — У тебя ко мне какое-нибудь дело… — Да… Ты всегда угадываешь. — Снова дела твоих крестьян? — вздохнул Крыса. — Нет… На этот раз неприятности у девушки, которая мне тут надоедает… — Переспал с ней? — заинтересовался Крыса. — Заботишься о детском приданом… — снова засмеялся он. Пусть посмеется. Писатель подождал. — Ну, допустим… Но теперь я должен ее отблагодарить… — Отстань! — рявкнул тот на другом конце провода. — Вон куда зашло! А мне вот некого отблагодарить за такие удовольствия. Но я всегда остаюсь твоим другом. А в чем, собственно, дело?.. — Писатель рассказал о студенте. О следствии, которое как-то вяло продвигается. О том, как трудно найти виновных, хотя они хорошо известны… Крыса терпеливо слушал. — Ты рассчитываешь, — отозвался он наконец, — на мою помощь? Но это не моя фирма… — Перестань разыгрывать дурака! — пробурчал писатель. — Ты улаживаешь дела и потруднее… — Ты всегда переоценивал мои возможности… — защищался Крыса. — Да и время сейчас не то, чтобы вмешиваться в подобные дела. Тебе-то ничего не грозит. Ты свободный человек и никогда не мечтал о служебной карьере. И вообще ничего не знаешь о совести современного чиновника… — Оставь в покое совесть… — прервал он причитания. — Вытащи парня. Я обещал. Не могу же я выглядеть дураком… — Ну еще бы! — простонал собеседник. — А почему, черт побери, за мой счет? Может, стоит избегать молодых женщин. Как ты считаешь?.. — Я об этом не думал… — ответил писатель. — Ну так как? Поможешь?.. — Крыса молчал. Было слышно, как он чиркает спичкой. Вероятно, достал сигареты. — Почему ты думаешь, — послышался снова его голос, — что я не в курсе этого? Ничем, к сожалению, не могу помочь. И не хочу этим заниматься. Дело деликатное. Конечно, речь идет не о том, чтобы вытащить одного сопляка. Понимаешь?.. — Нет! Не понимаю… — Жаль… — вздохнул Крыса. — Слишком долго объяснять. Это, как бы тебе сказать, лишь ниточка в очень искусном узоре. Нельзя его распарывать… — К чему он клонит? — Понимаешь, что я хочу сказать? — допытывался Крыса. — Узор-то не моих рук дело, но я обязан следить, чтобы где-нибудь не распоролось… — Ах, вот как! — буркнул писатель. — Приятно было с тобой поговорить. Я слышал, ты по-прежнему много пьешь? Следи, дорогой, за здоровьем. — Крыса начал раздражаться. — Меня ждут, извини. Мне некогда. Ничего, к сожалению, не могу обещать. — Писатель положил трубку. Раздумывал, кому бы позвонить еще. Любой, безусловно, отправит его к Крысе. Что он ответит девушке? Теперь ясно, что дело серьезное и речь идет не просто о паре синяков. А о чем? Может, она не сказала всей правды? И ее документы тоже всей правды не содержат. Можно ли сделать что-нибудь? А собственно, зачем? Если дело, допустим, дойдет до суда, пусть найдут хорошего адвоката. Кое-кто ждет такого случая, как стервятник падали… Он встал. Взглянул на телефон. Потом поднялся на второй этаж. В кабинет. Принялся за работу… Эсер, на судебное разбирательство которого в Тулу неожиданно прибыл Толстой, обязательно должен быть на станции, хотя, естественно, нет никакого свидетельства, подтверждающего этот факт. Все присутствующие в Астапове так или иначе удостоверили свое пребывание. Если же он туда явился, то у него был подложный паспорт. Афанасьев останется в судебных актах, тюремных картотеках, пока кто-то спустя годы не выпишет подлинного свидетельства о его смерти. Он мог, следовательно, убежать из тюрьмы еще до пересмотра дела или тут же после оглашения вступившего в законную силу приговора, впрочем, неважно. Сейчас он гуляет по перрону, прислушиваясь к разговору двух кинематографистов из Парижа и сопровождающего их русского. Французы год живут в России. Ведут здесь дела. Устанавливают контакты с русскими предпринимателями, поверившими в будущее кинематографа. Увековечивают интересные русские события. Рядом щуплый брюнет в пенсне. Русский, желающий научиться искусству снимать фильмы. Они только что приехали. Выслушали уже сообщение о состоянии умирающего. Съели нечто мерзкое в станционном ресторане. Брюнет, обращаясь к французу, говорит, что дважды бывал в Париже. Слушатель снисходительно усмехается. Почему-то всплывают в памяти фрески папского дворца в Авиньоне. Может, он вспомнил их, когда брюнет объяснял недавно какие-то замысловатые детали церковной живописи? — О да! Я был в Париже два раза, мсье Шарпантье, — вставляет брюнет. — И дважды в этом городе стал жертвой измены… — Француз кивает. Он размышляет о различии. Старые фрески папского дворца наполнены радостью. Хотя бы фрески Матео Джованетти, представляющие ловлю рыбы в водоеме с прозрачной водой. В нем плавают рыбы, а светло-зеленые деревья склоняются к воде. Нет! — его неожиданно охватывает волнение. Такой спокойной красоты не увидишь в суровой живописи здешних древних храмов. Конечно, их суровость преднамеренна, она выражает определенную позицию по отношению к миру, даже некую внутреннюю правду, которая ни в коей мере не сочетается с примитивностью. Может, та чувственная живопись, отражающая красоту мира, не раскрывает столь глубоких истин о человеке, как здешние иконы, — он склонен согласиться с подобным мнением, — но, безусловно, представляет собой источник радости, не отравленный смертным грехом. — Какие измены? Очень серьезные? — спрашивает он брюнета. — Будьте уж откровенны до конца… — Второй француз в длинной, до пят, шубе идет рядом, погруженный в свои мысли. Брюнет вздыхает, поправляет пенсне. — Серьезные, — подтверждает он с сожалением. — К тому же в первой, — он щурится и приглядывается к собеседнику, словно ищет понимания, — я был не виноват, а такая измена ранит особенно глубоко. На всю жизнь… — Француз недоверчиво улыбается. — Петр Петрович, — он говорит по-русски смешно, нескладно, — вы слишком экзальтированны. В конце концов, это мы придаем фактам вес, от нас зависит их значимость. Я не могу это точнее выразить. Тот, кто там умирает, — он оглядывается в сторону домика, — мог бы, пожалуй, выразить это лучше всех. Речь идет о женщинах?.. — О женщинах!.. — восклицает брюнет. — С тех пор я не выношу Парижа… — Француз в шубе вдруг прыснул. — Мсье Шарпантье, — с хохотом говорит он, — большой любитель женщин, Петр Петрович. Душа аристократическая. Правда, его род в летописях не упомянут… — Вы уверены? — спрашивает его товарищ. — А может, и упомянут? Наше генеалогическое древо, как вам отлично известно, разветвляется на множество линий… — Может быть, может быть, — соглашается второй. — Извините. Я не буду больше мешать вашей беседе. Не вернуться ли нам в зал ожидания?.. — Брюнет недовольно морщится. Он заметил там московских знакомых и не спешит к ним… — А вторая измена? — спрашивает, помолчав, француз. Его, видно, заинтересовал разговор. — Неужели на этот раз вы провинились? — Брюнет поднимает воротник пальто. — Так выглядело со стороны, — отвечает он. — И поэтому ко второй измене я равнодушен. Обида, которую мы сами спровоцировали, не столь болезненна. А неожиданную обиду забыть не удается… — Петр Петрович, вы придаете слишком большое значение таким встречам. Я догадываюсь, что это были случайные встречи. Вам не легче от мысли, что женщина, изменившая вам, теперь, возможно, счастливее, нежели тогда, когда была с вами?.. — Мне все равно, — отвечает брюнет. — Это уже другая боль, мсье Шарпантье… — Внезапно ему приходит в голову, что у этого человека, вероятно, другая фамилия. Может, он просто чувствует себя спокойнее с подложным паспортом в кармане? — Я в этом не разбираюсь, — смеется француз. — Ваши боли просто неисчислимы. Не сердитесь! — Он осторожно касается локтя вдруг замолчавшего брюнета. — Вы тоже часто выглядите так, словно у вас болят зубы… — Брюнет оборачивается. Недалеко от них идет молодой мужчина с бледным, изможденным лицом. Словно вчера вышел из тюрьмы… — думает брюнет. Не прислушивается ли этот незнакомец к их разговору? Неужели шпик?.. — Молодой человек замечает его вопросительный взгляд. Улыбается, но брюнету улыбка кажется фальшивой. — Он сказал правду, — шепчет мужчина. — Чистую правду, Петр Петрович. Как же неисчислимы наши страдания… — Брюнет пожимает плечами. Мужчина приподнимает фуражку, наклоняет голову с коротко подстриженными волосами и удаляется быстрыми шагами. — Знакомый? — спрашивает француз, закуривая. Человек в шубе незаметно показывает на вагон, стоящий на запасном пути. Из него в этот момент выходит священнослужитель в наброшенном на плечи пальто. Духовное лицо ниже саном уже стоит на насыпи и помогает ему спуститься с высоких ступенек. — Видно, там что-то случилось, господа, — говорит француз. — Может, вы наконец закончите свой несчастный диалог об изменах. Куда они идут?.. — Младший священнослужитель раскрыл зонт и поднял его над своим спутником. — Вернемся, — торопит второй француз. — Я здорово промерз, Петр Петрович. А завтра мы должны снимать… — Вряд ли вам это удастся, — отвечает брюнет… — А для чего вы здесь? С нами? — француз раздраженно фыркает. — Вы должны все организовать. Я хочу снять их. Посланники униженной церкви перед дверью, за которой притаилась смерть… — Прекрасно сказано… — бормочет брюнет. — Много таких униженных можно здесь встретить… — У доктора Маковицкого хороших новостей нет. Больной по-прежнему не приходит в сознание… Еще один эпизод из сцены в Астапове. События никак не подчиняются законам театра. Он представляет себе много образов. Ищет между ними связи. А значит, то, что могло связывать героев произведений Толстого с реальными лицами. Он же пытается ввести еще и такие образы, родословная которых неизвестна. Наступит время, — размышлял он, читая прежние фрагменты, где появлялся монах из задуманного, но так и не написанного Толстым рассказа, — ввести их всех в драму. Судью, выносившего приговор по первому делу Афанасьева. Он мог появиться на станции случайно, хотя такие случайности происходят по воле божьей. Смерть Толстого, вероятно, ничего не изменит в его дальнейшей жизни. Он спокойно дождется пенсии в грядущие бурные времена. Надо также уделить больше места представителю властей из Петербурга. Ему казалось, что именно вокруг этого человека следует выстраивать сценическое действие. Не все, естественно, поддавалось их режиссуре, но, безусловно, власть добиралась и сюда. Смерть не могла перед ней отступить, это правда. Однако важен был окружавший ее церемониал. Ведь жизнь на станции Астапово продолжалась. Следовало бы ввести и вызванного с узловой станции телеграфиста. Это мог быть кто-то связанный с сетью заговорщиков на железной дороге. Записана и эта сюжетная линия. После работы не хотелось убирать нужные книги. Он выдвинул ящик стола, достал толстую папку, аккуратно перевязанную голубой тесьмой. Наброски к пьесе о Слепом. Много лет назад он намеревался ее написать. Теперь перелистывал эти странички с неохотой, с какой обычно обращаются к старым незаконченным произведениям. Думал когда-то, что вещь эту завершит лишь после смерти Слепого. События, о которых он собирался рассказать, происходили сначала в период, когда Слепой неплохо справлялся со своим недугом. Потом писатель хотел показать драматические обстоятельства, приведшие к болезни Слепого, и, наконец, последний акт должен был разворачиваться — так он задумывал — уже после того, как Слепому вернули зрение и он увидел вдруг свою прошедшую жизнь в ярком — для кого-нибудь другого, быть может, ослепляющем — свете. Писатель сознавал: пока Слепой жив, эту пьесу не поставят. Вспомнилась их последняя встреча. Холодное мрачное утро, больничный коридор и коляска, в которой везли Слепого с черной повязкой на глазах. И его сердитый голос. Писатель сказал ему тогда, что не надо злиться, врач сейчас придет. Слепой узнал его, резко повернул голову. Видно, его удивил тон. — Я тоже жду… — добавил писатель. — И, конечно, пропущу, раз тебе предстоит такое важное обследование. Ты плохо выглядишь… — Он не мог отвести глаз от его сжатых губ. Времени для разговора не было. А поговорить очень хотелось. Обязательно сказать, что никогда его не боялся. Даже когда Слепой действительно становился опасен. Писатель уже знал его ответ. — Потому что ты шут! И больше ничего. Было время, помни, когда несколько моих слов могли тебя уничтожить. Хоть это ты понимаешь? Нет! Не физически. Я говорю о гражданской смерти. Она страшнее, с моей точки зрения… — Последние слова в устах человека, который в конце концов ослеп, звучали на самом деле театрально, но ведь жизнь обычно создает ситуации посложнее вымышленных коллизий и диалогов. Об этом он знал прекрасно. — Ты тоже был шутом! — можно было бы ответить Слепому, прежде чем в темную комнату вошел дежурный окулист. — И я не боюсь тебе об этом говорить, хотя, кажется, ты считал меня трусом. Подумай-ка теперь о своем шутовстве. У моей публики были по крайней мере носовые платки, когда она шла в театр. У твоей не было времени о них подумать… — Слепой — он так себе это представлял — помолчал. Потом наклонился в его сторону. — Ты прав! — мрачно согласился он. — Я был шутом. Я доверял таким, как ты, вокруг меня лучших-то не было. Это совсем другой род шутовства, можешь мне поверить… — Скорее всего, Слепой думал о своей легенде. Когда санитары покатили коляску к двери, где ждал врач, внимательно присматривающийся к нему, он мог бы еще обернуться и сказать громко, чтобы его услышали находящиеся в коридоре. — И я уверяю тебя, — писатель как наяву слышал его гневный голос, — я сам эту легенду напишу. Даже если здешние окулисты не вернут мне зрения. Помни, я смогу диктовать… — Писатель отложил рукопись. Засмеялся. Услышал возню на первом этаже. Вспомнил, что должен заплатить женщине, которая у него убирает в доме. Приготовленные деньги лежали на столике, но она, конечно, не взяла их. Он вышел из кабинета и остановился на ступеньках. Склонившись над пылесосом, женщина не услышала его шагов. Он вытащил шнур из розетки. Женщина повернула голову. Он спросил, кто умер в деревне. Мать органиста, ответила она. Несколько месяцев в больнице пролежала. Раньше жила у дочери, а последние годы — у сына. Здесь, видно, о ней больше заботились. Хоронить будут послезавтра, уже на новом кладбище. Никого больше не станут хоронить на старом, его затопят. — Старое кладбище, — пробурчал он, — было уж слишком тесным… — Она промолчала. Принялась за работу. Потом неожиданно, не отрывая глаз от ковра, сообщила: назначен день суда над сыном кузнеца. Кузнец ездил в город, разговаривал с адвокатом. Кажется, уже есть заключение из больницы, где парень находился на обследовании. — Ну и что? — спросил он, злясь, что придется ехать — его предупредили, что он должен явиться в суд, его показания могут иметь большое значение. — Сумасшедшим его не сделали? — Женщина пожала плечами. — Ну, на это тоже, — сказала она, — нужны большие деньги… — Он посмотрел в зеркало. Увидел свое удивленное лицо. Рассмеялся. — Сколько, — поинтересовался он, — стоит такое удовольствие, по вашему мнению?.. — Много, — ответила она, — кузнецу, конечно, не осилить… — Он подумал: надо об этом сообщить врачу, когда тот наконец его навестит. От женщины он узнал, что врач здоров, но все ездит на своей машине и его редко можно застать дома. Входя в кухню — хотелось кофе, болела голова, — он попросил ее взять на столике деньги. Он пил кофе, сидя за кухонным столом. День был пасмурным, но порой ненадолго пробивалось солнце. Утром, встав проверить печь, он увидел на ветвях иней. Первые слабые заморозки. В полдень бледное серебро на голых ветвях и на газоне исчезло от легкого прикосновения солнца. Он чувствовал, как проходит боль в висках. Итак, можно вернуться наверх к прерванной работе. За последние дни он сделал больше, чем намеревался. Порой ему казалось, что он приближается к моменту, когда увидит наконец контуры целого, а из огромного числа ранее придуманных ситуаций удастся выбрать самые необходимые сцены, в которых будет передан первоначальный замысел драмы, а также ее главная идея. Он с тревогой понимал, что смысл его работы — раскрыть перед зрителем вечную актуальность вопросов, которые мог задавать себе умирающий Толстой на станции Астапово. Ранее он бунтовал против подобных предположений, считая, что такие мысли принадлежат минувшему. Настоящая ценность, которую история, безусловно, не сотрет, — сила художественного таланта. Именно талант позволяет создать образ мира, уходящего в прошлое. Многие современные проблемы, конечно, берут там свое начало. Но гибель того мира констатировали сотни раз. Неужели подобные чувства испытывали и люди, собравшиеся на станции Астапово, мысленно обращаясь к собственному прошлому? Если так, то какая, собственно, правда из этой констатации вытекает? Вера в существующий моральный канон, времени не подвластный? Все восставало против такого откровения. Он представил себе, как бывший корнет Афанасьев — присутствие его на станции Астапово никогда не будет доказано, но его дальнейшую судьбу, возможно, удалось бы проследить в уцелевших от огня архивах — в военной форме смотрит на расстрел своих бывших преследователей. Он станет выразителем вечного права преследуемых на бунт. А может, ему придутся по вкусу такие картины и спустя какое-то время он ответит перед другим трибуналом за свою ярую революционность? В Астапове, размышлял писатель, не только Афанасьев мог быть убежден, что смерть старца означает и конец эпохи. Если так, он, вероятно, с умилением думал об утопиях, которым умирающий пытался остаться верным до последнего дыхания. Было это сочувствие, а не идейное родство… Писатель допил кофе. Собрался вымыть чашку. — Ведь это я могла сделать… — услышал он за спиной. Пора убирать на кухне. Ему надо подняться к себе. — Вы ошиблись, — заявила вдруг женщина и положила конверт. — Денег слишком много… — Она явно рассердилась, словно он хотел ее обидеть. — Все в порядке, — улыбнулся он. — Ведь вы знаете, я всегда ошибаюсь… — Она еще раз старательно пересчитала купюры. Одну отложила. Женщину раздражала его невнимательность. — Господи, — вздохнула она. — Я не желал вас обмануть… — Вы обманули себя… — возразила она обиженно. Он решил уйти в кабинет. Она сердита, и лучше не продолжать разговор. В дверях он спросил, известно ли ей, где девушка, которая на прошлой неделе заходила к нему. Объяснил, что должен отдать ей важные бумаги, а она не объявляется. — Не знаю, она уехала, но, кажется, должна вернуться. Она оставила свои вещи… — Ах, так. — Он закрыл дверь. Подумал, оно и к лучшему. Девушка еще появится, а тогда, возможно, подвернется случай сказать ей то, чего не успел. Такая мысль его обрадовала. В кабинете он остановился у окна. Туман стелился между деревьями. Дороги не было видно. По ней должны проезжать тяжелые грузовики с землей. Скоро начнется распутица, и тогда даже мощные самосвалы не смогут выехать с базы. Он подошел к столу. Проверил, остался ли кофе в термосе. Не хотелось спускаться вниз во время работы. Потянулся к наполовину исписанному листу бумаги. Подержал в руке. Как сильно изменился его почерк! Он вспомнил письма старых знакомых, которые хранил в библиотеке и которые все собирался как-нибудь привести в порядок. Почерк их не менялся. Может, самые последние письма были написаны дрожащей рукой. В молодости его хвалили за четкий почерк. Он писал разборчивыми мелкими буквами, напоминающими печатные. Посвящал этому много времени, считая — как знать, может, и правильно, — что почерк отражает не только стремление к эстетичности и уважение к адресату, но и истинную внутреннюю правдивость пишущего. Уверенный почерк, полагал он, безусловно, свидетельствует о решительности. Всегда, например, умел безошибочно определить почерк женщины. А ведь они пишут по-разному. Не любил читать небрежные, некрасивые записи. Презирал в школе тех, кто писал ужасными каракулями. Его работы и тетради можно было посылать на выставку. Он знал, что хороший почерк вызывает расположение у читающего. Потом, со временем, его почерк заметно менялся. Становился менее разборчивым, чего нельзя объяснить ни спешкой, в какой он жил, ни лихорадкой мыслей, что порой охватывала его. Он догадывался — а сейчас был уже абсолютно уверен: почерк отражал изменения, происходившие в нем самом. Письма его по-прежнему читали с удовольствием — ему не раз говорили об этом его адресаты, — но ученическая старательность уступила место осознанной зрелости, выражавшей прежде всего уверенность в себе и гораздо большую решительность. Однажды он заметил, что не может прочитать своих старых записей. Очень захотелось увидеть свои листки, написанные во львовской тюрьме во время войны. К сожалению, найти их не удалось. Когда он уже привык к своему следователю и стало известно, что миновала пора крутых решений, ему позволили работать в камере. Он написал там последний акт драмы, что разыгралась на станции Астапово. Тогда он считал, что вещь удалась. Быть может, с годами изменил бы свое мнение. Однако постоянно сожалел об утрате. Долго вообще не хотел возвращаться к драме, думая, что не напишет ее никогда. Потом старательно пытался восстановить написанное в ту пору. Память не похожа на камень… Он представил себе сцену: монах, ошеломленный известием об аресте убийцы, решает пойти к людям, вручившим недавно ему ответ для преследуемого. Легко объяснить, что идешь к врачу, когда по лицу видно, что всю ночь метался в горячке, не смыкая глаз. Никто в монастыре не обратил на нею внимания. День пасмурный, туманный. Идет снег с дождем. Он забыл взять зонт. Вытирает время от времени мокрое лицо. Носовой платок — хоть выжми. Он кладет его в карман пальто. Видит пролетку, но у него не хватает смелости ее остановить, хотя тогда он не брел бы под дождем. Свидетель ему не нужен. Да и точного адреса он не знает. Снова придется искать дом. Улицы пусты. Монах проверяет, не идет ли за ним кто. Наконец узнает дом, куда два дня назад приходил с известием. Мимо идет женщина в клетчатом платке, наброшенном на плечи. Приветствует его словом божьим. Он отвечает ей и боится, как бы она с ним не заговорила. Торопливо проходит мимо. У двери вспоминает услышанное когда-то мнение — в памяти нет никаких подробностей, но сцена, скорее всего, происходила в гостиной местного купца, — что главная обязанность власти — не только, впрочем, в небольших городках, но и повсюду, где есть ее корни, — выработать у подчиненных глубокое убеждение, что за каждым их шагом следят. Такая задача уже решена, объяснял кто-то, видимо очень хорошо знавший обязанности правительства, но пока не удалось добиться, чтобы подчиненный не думал о слежке со страхом. Ведь не покидающий нас страх — интересно, того, кто говорит, страх не покидает тоже? — склоняет всегда к защите, а следовательно, ко все более искусному обману власти и подрыву ее авторитета. Надо верить, что сей идеальной, если позволительно так сказать, степени самосознания можно все же в будущем достичь. Он спросил, каким образом. Ответ последовал немедленно. — Благодаря более решительной политике репрессий. — Ну уж! — возмутился он, по-прежнему не зная, не насмехается ли его собеседник и не хочет ли только поиздеваться над его возмущением. — Именно такая деятельность влечет за собой рост сопротивления. И создается порочный круг… — Отец, — услышал монах. — Согласимся, что существуют формы репрессий, исключающие и подобную самозащиту. Происходит сие тогда, когда всякая защита становится абсолютно безнадежной. Нас подтачивает болезнь, которую придворные сферы, вероятно руководствуясь вполне понятными опасениями, называют сегодня либерализмом внутренней политики. И эта либеральная политика неизбежно погубит нас. По-прежнему кажется, что перемена нынешнего порядка возможна… — Монах пришел в себя перед дверью в конце темного коридора. Пахло капустой. Внизу, возле лестницы, выставлена лохань с мокрым бельем. Двери в подвал — оттуда доносилась ругань — были открыты. В воздухе стоял пар, пахло мылом. Он постучал. Раз, второй. Ждать пришлось довольно долго. Наконец молодой голос спросил, кто там… Дверь приоткрылась. Изумленные, быстрые взгляды… — Хозяина нет дома… — Монах резко толкнул дверь. Вошел в прихожую. Только теперь разглядел отворявшего. Вероятно, стук поднял его с постели. Он приглаживал волосы. — А жена? — спросил монах. — Уехали оба, отец, да… — в голосе малого слышалась откровенная недоброжелательность. — Когда вернутся?.. — Не ожидая ответа, монах прошел в комнату. Заметил движение за ширмой, заслоняющей кровать. — А вам зачем знать? — Малый глядел так, словно вот-вот ударит. — Мне надо с ними поговорить… — Монах сел на стул. Решил не двигаться с места, пока не узнает чего-нибудь более определенного. Малый стоял напротив. Поправлял незастегнутый ремень. — Зря стараетесь… — пробурчал он. — Они не сказали, когда их ждать. А вы, отец, уж извините, не из полиции?.. — Он наклонился, и глаза монаха оказались на расстоянии вытянутой руки. — Здесь о них еще никто не спрашивал… — добавил он. — Так, может, вас, отец, просто послали разведать. — Да ты что? — Монах встал, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Не говори так никогда… — Он с трудом дышал. Малый захохотал. — А что, трудно переодеться? — Малый сел к столу, достал металлическую папиросочницу. — Если я вас обидел, — усмехаясь, продолжал он, — извините. — Я прощаю тебя… — ответил монах. Да что там прощать, святой отец, — пробурчал тот, поднося к губам зажженную спичку. — Я хотел бы знать, если дан монашеский обет, запрещается ли служить в полиции… — Сын мой! — Монах заставил себя сдержаться. — У меня нет ничего общего с полицией… — А мы-то думали, — ответил малый, затягиваясь папиросой, — что вы там служите… — Только теперь монах заметил, что у его собеседника трясутся руки. Он пытался стряхнуть пепел на блюдце. — Ты кто? — спросил монах. — Я хозяину родственником прихожусь, — ответил малый. — А что надо?.. — Я должен был отдать письмо, — объяснил монах. — Но случилось так, что я не смог этого сделать. Не застал человека, которому должен был вручить письмо. Поэтому я хотел письмо вернуть… — Я не знаю, о каком письме вы говорите… — Врал он неумело. Это было заметно по его бегающим, беспокойным глазам. — А что же с адресатом случилось? — Не притворяйся! — рассердился монах. — Сам знаешь, что случилось. Им все стало известно. Поэтому они и уехали. Послушай. — Он подошел поближе. — Я к этому не имел никакого отношения. Когда я пришел, того человека уже не было… — О ком вы говорите? — Малый насупил брови. — Я должен что-то вспомнить? Ничего не помню… — Передай им, — монах сел, боясь как бы голова у него не закружилась, положил руки на скатерть, — что я здесь был. И хотел отдать то, что мне вручили… — Ничего не понимаю. — Малый по-прежнему разыгрывал из себя дурака. Однако монах чувствовал, что тому страшно. Его выдавала настороженность. — Я служу телеграфистом на железной дороге. Я родственник хозяина, а не его исповедник. Они не обязаны мне все говорить. Вы понимаете? — Прекрасно… — пробормотал монах. — Я только прошу тебя передать им мои слова… — Телеграфист молчал. Курил. Потом смял окурок. — Что я вам скажу… — Он наклонился над столом. — Может ли мышь заразить человека бешенством? Один еврей, у него тут по соседству мануфактурная лавка была, съел как-то испеченную женой коврижку — несколько дней она лежала в кладовке, и ее обгрызли мыши. Еврей был скупой, кошек не держал. Его никакой зверь не кусал. Чем эту загадку объяснить? Видимо, он заразился от мыши. Разве я не прав? — Монах встал, направился к двери. Нажал на ручку. Услышал за спиной шепот. В комнате был кто-то еще. Никто его не провожал. Он вышел на лестницу. Положил руку на деревянные перила. В облаке пара увидел две спускающиеся фигуры. Они исчезли за дверью в подвал… Вернувшись в келью, монах лег. Жар не спадал. Он объяснил игумену, что ночью забыл закрыть окно. И добавил, что хотел бы поехать в деревню. — Я устал… — говорил он сухими губами. — Я мог бы там лучше работать… — Но ты прекрасно работаешь здесь, — ответил игумен. — Ты хочешь меня покинуть? У меня так мало усердных людей. Я не справляюсь… — жаловался игумен. — Как вас защищать от мира, если я сам уже давно не понимаю начал, управляющих мирским порядком? До сих пор я заблуждался, веря, что служить Богу можно в безопасном отдалении от мира… — Я тоже так думал, отец игумен… — Ему показалось, что игумен угадывает его беспокойство, а спросить прямо о причинах не хочет… — Ты отвечаешь сам за себя… — кивнул тот. — Я это иначе чувствую. Словно все происходит как положено, но я постоянно ощущаю, что дух слабеет и у нас недостаточно сил противостоять этому. Я тоже хотел бы уехать в деревню. — Игумен встал, взял монаха за руку. — У тебя горячие пальцы… Поступай так, как тебе подсказывает совесть. Силой держать тебя не стану. Я буду за тебя молиться. — У порога игумен обернулся. — А если до утра, — сказал он, — жар не спадет, вызови Петра Семеновича. Он хороший врач… — Хотя монах объяснил свое отсутствие в монастыре посещением врача, игумен, видимо, догадывался, что утром тот у врача не был. — Я так и сделаю, отец игумен… — Игумен кивнул. Подождал, не скажет ли что-нибудь еще больной, но тот молчал. Игумен осторожно закрыл за собой дверь и направился в часовню.