На тех слушаниях вообще не приходилось скучать. Пожалуй, следует особо отметить выступление представителей Королевского общества защиты животных. Они высказались в пользу строительства, исходя из того что эксперименты и хирургическая практика Ж.О.П.А. окажутся благом для всего животного мира.

Когда все отгремело, инспектор, от которого министерство требовало как можно скорее выдать отчет для печати (и кому какое дело, что эта работа требовала вдумчивой неспешности), высказался против размещения комплекса в Лоусон-парке и, соответственно, против покупки там участка земли. Министр Уильям Харботтл (известный в департаменте как Грелка Билл, поскольку ноги у него постоянно мерзли) вынес вопрос на рассмотрение кабинета, который решил одобрить проект, невзирая на рекомендации инспектора. Подобное решение явилось результатом тайной сделки с министрами труда и внутренних дел — в обмен на новую тюрьму «открытого типа» в Вустершире, отставку главного инспектора комиссии химического контроля… и, скажем так, домашние тапочки некоей молодой леди, мисс Мэнди Прайс-Морган, закрутившей роман с одним из представителей «теневого кабинета».

После публикации отчета и окончательного решения министра из парламента градом посыпались депутатские запросы. Газета «Гардиан» разразилась передовицей, выдержанной в весьма резких тонах. Стряпчие Конистонского общества протеста призвали мистера Джеймса Чаффенбрасса, королевского адвоката и — без шуток — праправнука ученого друга Энтони Троллопа, — досконально изучить решение и отчет на предмет самомалейших зацепок, которые позволили бы довести дело до Верховного суда. Угодив таким образом под огонь, Грелка Билл держался непоколебимо и тщательно следил за тем, чтобы на все устные запросы (в отличие от письменных) отвечал его доверенный парламентский секретарь, мистер Бэзил Форбс (именовавшийся в кулуарах Шашки Наголо из-за непредсказуемых приступов безрассудства). По ходу дела загнанный в угол мистером Бернардом Багуошем, представителем от центральных областей Озерного края, собиравшимся продолжить обсуждение на следующем заседании, мистер Харботтл просто блеснул своим отсутствием, изящно смывшись под важнейшим и неотложным предлогом: на восточном побережье Англии произошел большой оползень, обрушение песчаного холма оставило без крова сколько-то семей, и им срочно требовалось соболезнование и участие высокопоставленного лица. Шашки Наголо произнес шестиминутную речь, а уже появилась куда более действенная дубинка против правительства. Был опубликован долгожданный отчет Саблонского комитета, ведавшего расходом денег налогоплательщиков на биологические и медицинские исследования. В отчете уделялось особое внимание Национальной службе здравоохранения и указывалось, что вышеупомянутые исследования требуют большего внимания, равно как и больших вложений. Представитель правительства, отлично знавший о твердом нежелании министерства финансов лишний раз открывать кошелек, в основном бекал и мекал, рассуждая о необходимости всестороннего изучения проблемы и опасности поспешных решений. Он и правда не мог в то время сказать, будет ли принят отчет. Оппозиция тотчас накинулась на него, точно стая азартно лающих гончих. А поскольку поддержка Саблонского комитета была несовместима с дальнейшими нападками на строительство в Лоусон-парке, Грелка Билл благополучно пережил еще одну остросюжетную главу в своей бурной карьере.

Местному оценщику было поручено выяснить стоимость бывшего фермерского дома и земельного участка и провести переговоры. После чего тендер на строительство выиграла известная и почтенная архитекторская фирма — «Сэр Конэм Гуд, сын и Хоу».

Позже все согласились с тем, что новые здания очень хорошо вписались в окрестности — открытый склон, дубовые рощицы, более темные пятна сосен и лиственниц, каменные межи и зеленые квадраты полей и сверкающее, как лезвие, озеро внизу с отраженными в нем облаками…

Сэру Конэму удалось сохранить и фермерский дом, и хозяйственные постройки. Он лишь превратил их в столовую, конференц-зал и офисы для постоянных сотрудников. На стены и кровли лабораторий, стойла и хирургического крыла пошел местный камень и аспидный сланец, а что касается вивария, то известный фотограф и специалист по содержанию животных лорд Плинлиммон отвел для него одно большое здание, под крышей которого уместилось более двадцати отделений и комнат, заставленных клетками.

Новый центр торжественно открыли в середине лета, под проливным дождем, обычным для Озерного края. Ленточку перерезала баронесса Хилари Блант, бывший постоянный заместитель министра. С этого момента бурный поток писем в «Таймс» начал мелеть и редеть, пока не иссяк окончательно.

Когда три ярко раскрашенных фирменных фургона, принадлежавшие Ж.О.П.А., подвезли по гладкой асфальтовой дорожке первую партию собак, морских свинок, кроликов и крыс, вновь назначенный директор сказал доктору Бойкотту:

— Теперь, будем надеяться, нас на какое-то время оставят в покое и дадут заниматься полезным делом. На это место было потрачено столько эмоций — пора уже переходить к беспристрастной науке!

Черный беспородный кобель лежал на куче соломы в решетчатой клетке, находившейся в дальнем углу собачьего отделения. Его длинная шерсть почти высохла, намордник был уже снят, возле полуоткрытой пасти дышал кислородом гибкий шланг. Табличка на двери клетки содержала те же цифры, что были выдавлены на зеленом пластиковом ошейнике, — 732. Под номером шла надпись: «Инстинкт выживания и физическая форма (погружение в воду). Доктор Дж. Р. Бойкотт».

Всего здесь было около сорока клеток, составлявших два двухэтажных ряда. Почти во всех, за исключением нескольких отсеков, сидели собаки. В основном стенки клеток представляли собой толстую проволочную сетку. Таким образом, если смежные отсеки были населены, у каждой собаки оказывалось сразу трое соседей. Однако у клетки семьсот тридцать второго, размещенной в самом конце четвертого ряда, и притом в конце помещения, имелась одна кирпичная стенка, являвшаяся внешней стеной самого здания. А поскольку смежная клетка четвертого ряда пустовала, сосед у семьсот тридцать второго был только один — пес из ряда номер три, чья клетка примыкала тыльной стороной к отсеку 732, а боковой — к кирпичам наружной стены. В данный момент этот пес, вероятно, прятался в будке (ибо каждая клетка была оснащена будкой), но признаки обитаемости были налицо. В одном углу — основательно погрызенный резиновый мячик, в другом — желтеющая, лишенная мяса говяжья лопаточная кость, несколько свежих царапин на кирпичах, полупустая поилка, какашки на полу и, конечно, табличка на дверце, гласившая: «815. Нейрохирургия. Группа С. Мистер С. У. К. Фортескью».

Повсюду в помещении витал неистребимый запах псины, который разбавляли острые ароматы свежей соломы и бетона, обработанного водой с фирменным антисептиком «Джейз». Однако сквозь открытые фрамуги, расположенные под самым потолком, задувал свежий ветер, который нес дыхание папоротников и болотного мирта, коровьего и овечьего навоза, дубовых листьев, крапивы и озера на закате. Уже темнело, и под электрическими лампами, установленными по одной в конце каждого ряда, стали возникать островки желтоватого света — казавшегося настолько резким в стекавших снаружи мягких сумерках, что собаки в ближайших клетках отворачивались и прикрывали глаза.

В помещении, битком набитом животными, было на удивление тихо. Лишь здесь и там слышалась возня собак, устраивавшихся поудобнее в соломе. Один из псов, бурый ретривер с огромным шрамом поперек горла, время от времени тихо подвывал во сне. Другой, помесь уиппета, на трех лапах и с забинтованной культей, неуклюже бродил по своей клетке, время от время натыкаясь на стены. Проволочная сетка издавала негромкий звук, отдаленно напоминавший голос джазового барабана, когда его касаются кисточкой. И это было все — не лаяла ни одна из тридцати семи собак, сидевших здесь взаперти. Наверное, у них было все хорошо. А может, просто сил не хватало. Так или иначе, здесь царствовали тихие звуки сельского вечера, вливавшиеся снаружи, точно последний солнечный свет — сквозь березовую листву в кроватку засыпающего ребенка. Вот издали донесся голос пастуха, вот проехала машина по Конистонской дороге… Еле слышно, так, что лишь собачий слух способен был уловить, плескала о камни вода в озере, да ветер шевелил жесткие стебли травы, да кричала в кустах вереска куропатка, быстро повторяя: «Поди прочь, поди прочь…»

Спустя некоторое время, когда снаружи почти окончательно воцарилась темная октябрьская ночь, из конуры восемьсот пятнадцатого отсека раздался резкий скрип когтей и шорох соломы. Казалось, обитатель клетки пытается выкопать норку в бетонном полу. Потом стало слышно, как зубы впиваются в трещащее дерево. Затем примерно на минуту все смолкло. И наконец из конуры высунулась черно-белая голова гладкошерстного фокстерьера. На несколько мгновений пес замер, навострив уши и вскинув принюхивающийся нос. Потом вышел наружу весь, отряхнулся, полакал из миски воды, задрал ногу у кирпичной стены… И направился к сетке, отделявшей его от соседа.

Вид у терьера был, мягко говоря, странный. На голове у него красовалось что-то вроде черной шапочки, отчего он напоминал зверюшку со страниц детского комикса. Художники наделяют эти создания головами кошек, собак, медведей, мышей или кого-то еще, но при этом непременно снабжают одеждой — и нимало не заботятся об анатомическом правдоподобии, так что у рисованных зверьков смещаются локти, появляются кисти рук и так далее. Ну, а этот терьер и в самом деле носил черную шапочку, то есть хирургическую повязку из прочной клеенки, накрепко приклеенную к голове перекрестными полосами пластыря — с тем, чтобы собака не стала чесаться и не содрала антисептический тампон, прикрывавший рану. Все сооружение имело форму скругленного ромба и было кокетливо надвинуто на правый глаз. В результате, чтобы посмотреть прямо перед собой, песик был вынужден наклонять голову вправо, что придавало ему хитровато-осведомленный вид.

Добравшись до сетки, терьер потерся об нее ухом, словно пытаясь избавиться от повязки, но тотчас, вздрогнув, оставил свое намерение и уселся на пол против соседа — огромного черного косматого пса.

— Рауф! — позвал терьер. — Рауф, прикинь, они утащили все рододендроны, оставив только червяков. Вертится, вертится шар го… Ой, а темно-то как! Лишь одинокая звезда светит мне прямо в глотку, вот и все. Прикинь, Рауф, мой хозяин…

Черный пес вскочил на ноги, и это движение автоматически перекрыло подачу в шланг кислорода. Скаля зубы и пригнув уши, кобель подался назад, приникая к соломе. Глаза у него горели яростью, он принялся лаять так, словно на него со всех сторон наседали враги:

— Рауф! Р-р-рауф! Гр-р-рауф!

Он поворачивал голову из стороны в сторону, выискивая, в кого запустить зубы.

— Гр-р-рауф! Рауф! Рауф!

Остальные псы в помещении немедля откликнулись:

— Я бы тебе задал, если бы мог только добраться!

— Эй ты там, заткнись!

— Думаешь, тебе одному не по нраву эта поганая дыра?

— Слушайте, дадут нам хоть немного поспать, а?

— Ау! Ау! Это, верно, тот паршивец, который хотел быть волком?

— Рауф! — быстро вставил терьер. — Рауф, быстро ляг и затихарись, пока грузовик не приехал… то есть пока листья не загорелись! Я-то уже падаю со всей скоростью! Если замолчишь, я сумею до тебя дотянуться…

Рауф рявкнул еще раз, затравленно огляделся, потом медленно понурился, подошел к сетке и обнюхал прижатый к ней черный носик соседа. Еще несколько мгновений, и он улегся и начал тереться черной лохматой головой о вертикальную стойку.

Шум в помещении постепенно затих.

— От тебя железной водой пахнет, — сказал терьер. — Ты опять в железной воде плавал, ну и дух, говорит мой нюх, ух, ух…

После долгого молчания Рауф ответил:

— Угу. Вода.

— Вот-вот. Пахнет, как у меня в поилке. Я угадал? Кстати, там дно грязное. Я все чую, хоть у меня в голове и устроили загончик для кур…

— Что?

— Я говорю, в голове у меня устроили загончик для кур. Те, в белых халатах, все проволокой заплели.

— Когда это они? Я что-то не вижу…

— Еще бы, — сказал терьер таким тоном, словно отмахивался от совершенно бессмысленного вопроса. — Ну конечно же, видеть этого ты никак не можешь!

— Вода… — снова пробурчал Рауф.

— Слушай, а как ты выбрался? Ты ее всю выпил, или солнышко ее высушило, или как?

— Не помню, — ответил Рауф. — Выбрался… — Он уронил голову на солому и стал лизать и покусывать подушечку передней лапы. Потом сказал: — Выбрался… Я никогда не помню, как вылезаю оттуда. Наверное, они вытаскивают меня. Короче, отвяжись, Надоеда.

— А может, ты вовсе и не выбрался, — сказал терьер. — На самом деле ты утонул. И вообще все мы уже умерли. То есть даже и не рождались. Живет на свете мышка, певунья — лучше нет… Меня укусили за самые мозги, и все время идет дождь. По крайней мере, в этом глазу.

— Надоеда, ты спятил! — зарычал Рауф. — Хорош болтать, я очень даже живой! Если не веришь, просто не отдергивай голову…

Терьер отскочил прочь. И весьма вовремя — там, где только что был его нос, лязгнули челюсти.

— Верно, я спятил. В голове сдвиг, летит грузовик… я очень извиняюсь. Дорога — ну, где все это произошло — она была черная и белая. Прямо как я, понимаешь?

Он замолчал, потому что Рауф перекатился в соломе и опять замер, словно выбившись из сил.

— Вода, — пробормотал большой пес. — Что угодно, только не в воду… опять… завтра… — Тут он приоткрыл один глаз и взвился, точно ужаленный: — Белые халаты! Белые халаты идут!..

На сей раз всеобщего протестующего лая не последовало. Такой клич в виварии раздавался слишком часто и внимания уже не привлекал.

Надоеда вернулся к стенке вольера. Рауф сидел по ту сторону и смотрел на него. Он сказал:

— Всякий раз, когда я ложусь и закрываю глаза, то внезапно оказываюсь в воде. А потом вскакиваю — и ее нигде нет!

— Прямо как радуга, — ответил Надоеда. — Она плавится и тает. Я видел разок, как это бывает. Мой хозяин бросил палочку, и я побежал за ней вдоль берега, и там… Ух ты! — Терьер помолчал немного и продолжил: — А почему ты не таешь? Тогда уже никто не смог бы тебя в воду засунуть…

Из соседней клетки послышалось рычание.

— Вечно ты твердишь про своего хозяина, — буркнул Рауф. — У меня вот никогда хозяина не было. Но при всем том я не хуже тебя знаю, что это значит — быть собакой!

— Рауф, послушай, нам непременно надо через дорогу. Мы должны перейти через дорогу, прежде чем…

— Собака не отступает, — резко проговорил Рауф. — Собака никогда не отказывает человеку в его просьбе. Она для этого на свете живет. Поэтому, если мне скажут — лезь в воду, я… я должен… я… — Он содрогнулся и замолчал. Потом проговорил: — И все равно я не могу больше выносить эту воду…

— А кстати, куда потом сливают воду? — спросил Надоеда. — Не могу понять, почему она вся никак не вытечет? Наверное, весь слив забит палыми листьями. А нога уиппета… они ее, наверное, съели. Знаешь, я как-то спросил его во дворе, но он не мог точно сказать. Говорит, они ее забрали, пока он спал. Ему как раз снилось, что его привязали у каменной стенки, а та взяла да и обрушилась. Прямо на него.

— Собаки живут для того, чтобы делать, что говорят им люди. Я это и без всякого хозяина нюхом чую. А значит, у людей должны быть свои причины, ведь так? Это нужно им на какое-то доброе дело, просто они о нем знают, а мы — нет.

— Какая досада, здесь даже косточку не зароешь, — сказал Надоеда. — Я пробовал, честно. Земля слишком твердая. И голова еще болит… ничего удивительного, у меня ведь садик в ухе, чтоб ты знал. Я и теперь слышу, как там листья шуршат.

— Я все равно не могу больше выносить эту воду, — пожаловался Рауф. — С ней ведь даже подраться нельзя. — Он поднялся и принялся расхаживать вдоль сетки. — Этот запах… Запах железного пруда, в котором…

— Слушай, всегда есть вероятность, что они его потеряют. Они уже разок потеряли целое небо облаков. Утром их было полным-полно, а к вечеру — глядь! — и ни одного нету. Все улетели прочь на крыльях барашков…

— Посмотри-ка сюда, — позвал вдруг Рауф. — Вот здесь, возле дна, сетка отстала. Если ты подойдешь и засунешь под нее нос со своей стороны, то сможешь ее приподнять!

Надоеда с готовностью подошел. Кусок сетки длиной около восемнадцати дюймов действительно отстал от горизонтального металлического ребра, разделявшего клетки.

— Должно быть, моя работа, — сказал фокстерьер. — Гнался я однажды за кошкой, и… Хотя нет. Кошка тут когда-то и вправду была, но ее выключили, я полагаю… — Он налег на сетку и некоторое время упирался в нее головой, потом хитро посмотрел на дворнягу. — Слушай, Рауф, лучше не будем ничего трогать, пока у нас не побывал человек-пахнущий-табаком. А то он увидит меня на твоей стороне и посадит обратно на место, и веселью конец. Так что обождем, старина.

— А ты соображаешь, — проворчал Рауф. — Слушай, Надоеда, а это, часом, не он стоит у двери снаружи?

На зеленой двери посредине длинной стены негромко лязгнул засов. Рауф тут же вернулся в свою будку и залег там, неподвижный, словно черный сугроб. Реакция остальных собак была весьма буйной и шумной. Обитатели блока забегали по вольерам, взлаивая и подвывая от возбуждения и выбивая когтями дробь по сетке. Надоеда три или четыре раза подскочил на месте и подбежал к дверце. Слюна капала у него с языка, в прохладном воздухе из пасти шел пар.

Зеленая дверь, открывавшаяся вовнутрь, иногда застревала на полпути. Так произошло и на этот раз. С той стороны ее наподдали плечом, но она не сдвинулась с места, только верхняя часть немного прогнулась. Было слышно, как снаружи поставили на пол металлическое ведро, а потом дважды пнули упрямую дверь резиновым сапогом, заставив ее распахнуться. В помещение ворвался ночной ветер, напоенный резким запахом горелого кустарника. На пороге стоял человек-пахнущий-табаком. Во рту — трубка, в каждой руке — по ведру. И табаком от него действительно пахло, как от сосны — смолой. Этим запахом он был пропитан весь сплошь, от матерчатого кепи до резиновых сапог.

Лай тотчас усилился. Собачье неистовство лишь оттеняло молчаливую медлительность, с которой мужчина внес внутрь два ведра, поставил их на пол, внес и поставил еще два и наконец вернулся с двумя последними. Сделав это, он закрыл дверь, потом встал около ведер, вытащил спички, чиркнул, прикрыл ладонями трубку и не спеша, старательно ее раскурил. До лая и нетерпеливых прыжков обитателей вивария ему не было никакого дела.

— Эта трубка никуда не годится. Совсем никуда, — пробормотал Надоеда. И, положив передние лапы на решетку, стал наблюдать за тем, как человек-пахнущий-табаком вытащил из угла пятигаллонную канистру для питьевой воды и, неспешно шаркая резиновыми сапогами, понес ее к водопроводному крану. Поставил, открыл кран и, чуть отступив, стал ждать, пока в емкость наберется вода.

Старик Тайсон когда-то был моряком. Потом пас овец. Потом еще несколько лет исполнял обязанности дорожного рабочего на службе у совета графства. Эту работу он променял на должность смотрителя вивария в Ж.О.П.А., ибо здесь, как он сам говорил, не приходилось вкалывать под дождем, — в основном все происходило под крышей. Высшее руководство исследовательского центра во главе с самим директором неплохо относилось к нему, можно сказать, даже ценило. Старик был суров, однако вполне вежлив, надежен, поручения исполнял добросовестно — и не питал ненужных сантиментов по отношению к животным (как, впрочем, и остальные обитатели Озерного края). В его пользу говорило и то, что для своего возраста Тайсон был отменно здоров, то есть работал стабильно, не отпрашиваясь по болезни. И семейные проблемы не отвлекали его, поскольку все их он уже давным-давно решил. Кроме того, он неплохо понимал собак, и его отношение к ним — обычное для фермеров — вполне устраивало Ж.О.П.А. Для Тайсона животные были чем-то вроде необходимого технического оборудования, которое следовало знать, обеспечивать должным уходом и использовать по назначению. Вот собаки туристов и приезжих его раздражали: никчемные существа, не приученные ни к какой полезной работе и вдобавок часто непослушные, то есть потенциально опасные для овец!

Действия Тайсона казались собакам невыносимо медлительными, хотя на самом деле старик всячески стремился как можно скорее разобраться с делами и отправиться домой. Был вечер пятницы, ему уже выдали зарплату, и его ждала встреча с приятелем из Торвера, назначенная в «Конистонской короне». Этот самый приятель обещал сосватать ему подержанный холодильник — в очень хорошем состоянии и недорого. Поэтому Тайсон торопился, как только мог. Другое дело, что примерно так торопится черепаха, перед которой положили на землю любимый корм. Нет, мы совсем не хотим сказать, что в действиях Тайсона сквозила какая-то рассеянность или, боже сохрани, придурковатость. Если уж на то пошло, черепахи исполнены достоинства и самодостаточности и, пусть медлительные, гораздо надежней, чем… ну… погодите, дайте подумать… ага! — чем некоторые безумные принцы, что дают дикие обещания устремиться к мести со скоростью мысли или страстной мечты[6].

Тайсон входил в один вольер за другим, выплескивал миски для воды в слив и заново наполнял их из канистры. Потом он опорожнил саму канистру, вернул ее на штатное место в углу и занялся ведрами. Четыре из них были наполнены кровавой смесью мясной конины и легких, должную порцию коей — большую или поменьше, исходя из размера собаки — в свой черед получили все пребывавшие на «обычной диете». Чем дальше продвигался старик, тем тише становился возбужденный лай в виварии. Раздав конину, Тайсон приступил к оставшимся ведрам. В них лежали бумажные пакеты, помеченные номерами собак, которым эти рационы были предписаны исходя из условий того или иного конкретного опыта.

Тайсон вытащил из кармана футляр, открыл его, вынул очки, повернул их к свету, подышал на линзы, вытер о рукав, снова посмотрел на свет, после чего надел, вывалил пакеты на цементный пол и разложил в два ряда. Проделав это, он взял первый пакет и поднес к свету ближайшей лампы. Прочитал номер — и не мешкая направился к нужному вольеру. Он знал каждого пса, как охотник знает каждую гончую в своей стае.

Как выразился бы сэр Томас Браун[7], содержимое любого пакета предоставляло лакомую пищу любознательному уму. Вот бы исследовать, какие порошки, пилюли, заговоренные травы и заклятые корешки лежали в каждом из них! Скажем прямо, внутри были заключены редкостные чудеса. Здесь был ливер с подмешанными в него стимулирующими средствами, достаточно мощными, чтобы напрочь лишить сна или заставить реципиента проявить наутро поистине невероятную выносливость: сражаться насмерть, голодать, терзать себя в клочья, пить уксус, поедать крокодила[8]… Другие вещества оказывали избирательное парализующее воздействие. Они, к примеру, изменяли восприятие звуков и запахов, цветовые и вкусовые ощущения. Третьи были анальгетиками, лишавшими способности чувствовать боль: объект опыта продолжал беззаботно вилять хвостом, в то время как ему прижигали каленым железом ребра. А еще здесь были такие галлюциногены, что съешь их — и увидишь больше чертей, чем может поместиться в аду. От них сильные превращались в слабаков, храбрые — в трусов, а умные и осторожные очертя голову предавались немыслимым глупостям. Некоторые снадобья причиняли болезнь, сводили с ума или поражали отдельные части тела; иные, наоборот, могли, если повезет, исцелить либо облегчить ранее приобретенные немощи. Другие вещества уничтожали плод во чреве, убивали саму способность зачинать и вынашивать. Воистину — еще чуть-чуть, и по мановению доктора Бойкотта и подобных ему начнут разверзаться могилы, и мертвые воспрянут к свету дневному!

Возможно, тут мы немного преувеличиваем и забегаем вперед — натягиваем длинный лук, как говорят местные. Но, как бы то ни было, нам доподлинно известно, что доктор Бойкотт не преминул бы заняться оживлением мертвых, если бы существовал хотя бы малейший шанс на успех. Он был высококлассным специалистом, от него ждали смелых инициатив, а те, на ком он ставил опыты, не имели перед законом никаких прав. Научное любопытство — такая же человеческая страсть, как и все прочие. Будучи в здравом уме, можно ли ждать, чтобы доктор Бойкотт спросил себя, а в своем лице — и все человечество: «Отмерено ли то количество знаний, коих мне позволено будет взыскать?» — вместо обычного: «Ну и что я могу узнать еще?» Экспериментальная наука есть последний цветок на древе аскетизма, и в этом смысле доктор Бойкотт был подлинным аскетом. Он наблюдал события, не вынося им оценки, и поистине являл собою ходячий парадокс. Его цель была благородна, его действия — безукоризненны, его сердце билось во благо всего рода человеческого. Пожалуй, билось даже чересчур сильно.

Работая, Тайсон обращался, хотя бы кратко, к каждой собаке:

— Ну вот, держи свою пайку, приятель… Ешь давай. А ты, старина, чего разлегся-то? Вставай, парень, бока отлеживать — никакого толку не будет…

Подобное у жителей Озерного края было, прямо скажем, не слишком распространено. Здесь редко напрямую обращались к собаке — разве только затем, чтобы подозвать ее или выругать. Еще удивительнее, что Тайсон иной раз дружески похлопывал пса по боку, а то и вовсе наклонялся почесать ему за ушами. Зачем он это делал, он и сам не смог бы объяснить. Спроси его, и он, скорее всего, просто передернул бы плечами, показывая тем самым, что подобный вопрос не стоит серьезного размышления и членораздельного ответа. Истина состояла в том, что Тайсон — естественно, на доступном ему уровне — очень хорошо понимал характер работы экспериментального центра и ее обычные последствия для подопытной живности. Другое дело, что даже сам доктор Фрейд во всеоружии психоанализа не сумел бы вытащить из недр его подсознания никакого чувства личной вины за происходившее в Ж.О.П.А. Директор и его продвинутые коллеги уж точно куда лучше Тайсона представляли себе и медицинские нужды этого мира, и способность животных терпеть страдания. В любом случае он, директор, отдавал здесь приказы. И платил жалованье. А если бы каждый из нас, прежде чем исполнять распоряжения начальства, еще задавался вопросами и взвешивал все «за» и «против», имея в виду возможные неудобства для ближних, будь они двуногими или четвероногими, — мир остановился бы в самом прямом смысле слова. Ну а жизнь, как правильно говорят люди, и так слишком коротка…

Эта старинная мудрость была как никогда справедлива нынче вечером применительно к номеру четыре-два-семь, нечистокровному керну, которого Тайсон, заглянув в будку, обнаружил умершим. Четыреста двадцать седьмой был одним из трех псов, задействованных в серии экспериментов по заказу фирмы, которая производила аэрозоли. Фирма пыталась разработать спрей, безвредный для собак, но губительный для вшей, блох и иных паразитов, прячущихся в шерсти. Несколько дней тому назад обнаружилось, что конкретная тестируемая формула, проходившая под кодовым названием KG 2, имела вредоносное свойство впитываться в кожу и сказываться на здоровье собак. Однако лаборатория фирмы, которой сообщили об этом факте, не спешила его принимать. Дирекция фирмы слишком боялась, что пронырливые конкуренты опередят их и первыми выставят на рынок аналогичный продукт. Вот доктор Бойкотт и решил, что лучшим ответом на их расточительное (в смысле времени) упрямство будет продолжить применение аэрозоля вплоть до логического и предсказуемого завершения опытов. В соответствии с его указанием четыреста двадцать седьмого накануне в очередной раз опрыскали препаратом — и, как и следовало ожидать, сегодня твердолобые приверженцы формулы KG 2 оказались полностью и окончательно повержены. Пес же обрел свободу и — что, несомненно, было гораздо важнее — сберег драгоценное время сотрудников Ж.О.П.А., которые отныне могли переключиться на иные, более перспективные направления.

— Эх ты, бедолага, — пробормотал Тайсон, переправляя четыреста двадцать седьмого в холодильник, чтобы мистер Пауэлл завтра осмотрел тело и, может быть, отправил на вскрытие. Сверток с едой вернулся в ведро неразвернутым. Придется Тайсону, прежде чем идти домой, нести его обратно на кормокухню, да еще и вычеркивать из бумаг… Очередная задержка!

Теперь, кажется, ему оставалось раздать всего лишь три упаковки еды. Рабочий день вплотную приблизился к реальному завершению — настолько, что Тайсон даже принялся насвистывать сквозь зубы «Наш старшина запаслив был», причем не вынимая изо рта трубки.

Эти три упаковки он намеренно отложил напоследок. Каждый был в ярко-желтой обертке, помеченной черепом и скрещенными костями. Это означало, что собачий рацион содержал либо яд, либо болезнетворную бактерию или вирус, потенциально опасный для человека. Тайсон аккуратно опорожнил пакеты один за другим в устроенные особым образом, неопрокидывающиеся миски, и собаки с жадностью набросились на еду. Старик же незамедлительно отнес обертки в кремационную печь и проследил за тем, чтобы они полностью сгорели. После чего вымыл руки со специальным обеззараживающим мылом…

…И заметил возле двери четвертый — хорошо хоть не желтый — пакет с кормом. На бумаге просматривался номер 732. Тайсон едва не упустил эту порцию из виду.

Смотритель вивария ощутил глухое раздражение. Оплошность была совсем незначительной. Тем не менее, в данный момент он очень спешил — насколько это вообще было возможно при его темпераменте. Кроме того, семь-три-второй ему очень не нравился, так как уже несколько раз пытался напасть на него. Тайсон даже намекал начальству, что строптивца не мешало бы посадить внутри вольера на цепь. Однако работник центра, выслушав просьбу, тут же о ней забыл. Естественно — ему ведь не надо было входить в клетки к собакам, да еще и иметь дело с семьсот тридцать вторым. Поэтому кобель так и не попал на привязь.

— Вот проходимцы, цепи и той пожалели, — проворчал Тайсон, поняв, что его пожелание проигнорировали. — Скорее бы тебя уже утопили, что ли, черный ублюдок!

И с тех пор, заходя в клетку к семьсот тридцать второму, он обычно прихватывал с собой крепкую палку. Обычно — но не в этот раз; от того места, где он мыл руки под краном, идти за дубиной было далековато.

Развернув пакет, Тайсон положил его на ладонь, прошел вдоль клеток в самый дальний конец, приоткрыл дверцу вольера и попросту закинул содержимое внутрь.

В это время снаружи его окликнули:

— Эй, старина!

Тайсон приподнял голову:

— Да?

— Ты, что ли, просил до Конистона подбросить? А то я как раз уезжаю!

— Сейчас, сейчас… — Отвернувшись от вольера, Тайсон торопливо зашагал обратно мимо клеток, вытирая руки о штаны. — Я тут малость завозился, вишь ты, одна собачка возьми да и сдохни, туда-сюда, пока к холодильнику отволок… Уже иду!

Постепенно человеческие голоса отдалились, и наконец их сменил шум мотора отъезжавшего автомобиля. Вернувшаяся тишина не была абсолютной — ее пронизывали шорохи, как звездный свет — тьму ночного неба. Вот в дубовой рощице, ярдах в пятиста от наружной стены, дважды прокричала сова. Вот звякнула сетка под тяжестью тела, привалившегося к стенке вольера, и неплотно натянутая проволока некоторое время продолжала вибрировать. Вот шевельнулась потревоженная солома, по бетону сточной канавки пробежала мышь, остановилась, высунулась, прислушалась, отправилась дальше.

Ветер успел отойти к западу, с Ирландского моря нанесло тучи, и по крыше едва слышно зашуршал мелкий дождик. Изможденный ретривер, так и не притронувшийся к еде, заскулил во сне и с трудом повернулся на другой бок.

Бдительный Надоеда, чья голова под клеенчатой «шапочкой» поворачивалась туда и сюда, отчетливо слышал и иные, менее внятные звуки. Журчание далекого ручейка, еле уловимый стук шишек, падавших с лиственницы, чьи-то осторожные шаги в зарослях папоротника, сонное шевеление птиц на древесных ветвях.

Спустя некоторое время сквозь фрамугу в восточной стене заглянула поднявшаяся луна. Сперва косые лучи снизу вверх освещали потолочные балки, затем, постепенно смещаясь, озарили ближние клетки. В одном из вольеров начала взлаивать и подвывать на луну эльзасская овчарка[9]. Быть может, она сожалела о том, что ее предки некогда покинули дикую стаю и приблизились к человеку. Надоеда, которому теперь положительно не сиделось на месте, принялся бродить из стороны в сторону по клетке, чуткий и шустрый, точно форель в пруду. Нутряное чутье подсказывало ему: что-то не так. Произошло нечто вполне обыденное, но вместе с тем исполненное значения. Ткань повседневности разорвала некая мелочь, однако мелочь беспокоящая, словно моча чужака, оставленная у тебя на заборе.

Что же произошло?

Когда лунный свет достиг его клетки, терьер вскинулся на задние лапы, опираясь передними о сетку, что отделяла его от Рауфа. Вглядываясь и принюхиваясь, он вдруг напрягся — и оставался в таком положении добрых полминуты. Однако ноздри, уши и глаза подтверждали: там ничто не изменилось, все было на месте. Разве только табачный запах, оставленный пальцами Тайсона на двери клетки Рауфа, едва заметно менялся, становясь то сильней, то слабей, приближаясь и удаляясь. Затем слух терьера уловил почти неслышное — еле различимый, тоньше попискивания летучей мыши, скрип металлических петель, вращаемых сквозняком туда и обратно.

И наконец Надоеда сумел подметить движение. Легкое, как подергивание нити у паука в паутине.

Слабенький сквозняк едва ощутимо шевелил дверцу Рауфова вольера.

Надоеда опустился на все четыре лапы. Немного помедлил, напрягая обоняние и слух, ища признаки близкого присутствия человека за пределами вивария. Затем он принялся теребить неплотно прилегавшую сетку между вольерами и довольно быстро сумел приподнять ее настолько, чтобы просунуть в смежную клетку сперва мордочку, а потом и всю голову. Торчащие концы проволоки расцарапали терьеру плечи и спину, но он не обращал на это внимания, усердно расширяя дыру. И наконец его усилия увенчались успехом — он вылез в соседний вольер, отделавшись узкой ссадиной на крупе.

Оказавшись на той стороне, Надоеда тотчас побежал к будке.

— Рауф! Рауф, давай просыпайся! Человек-пахнущий-табаком оставил мою голову нараспашку. Я сейчас объясню…

Мгновением позже его снесло с ног — Рауф прыжком вылетел наружу и сразу бросился к дверце. Мощные челюсти рванули и сотрясли проволочную сетку, и небрежно задвинутый шпингалет (который Тайсон, отвлекшись на оклик приятеля, второпях не задвинул до конца) с лязгом выскочил из проушины. Рауф же шарахнулся прочь, тараща глаза, точно его разбудили посреди очень скверного сна.

— Что?.. — спросил он затем. — Человек-пахнущий-табаком?.. Или те, в белых халатах?.. Нет, только не они, ведь еще совсем темно, правда? Еще не время лезть в воду, нет, только не вода, я драться буду, правда, я их укушу, я их порву, я их… р-р-р-р… — Тут он замолчал и с удивлением оглянулся на Надоеду. — Эй, а ты-то здесь как оказался?

— Оказался… показался… сетку поддел, всего-то делов. А знаешь, через два участка от нас жила престарелая дама, так у нее в двери была специальная дверца для кошек. Захотят — войдут, захотят — выйдут, так и шастали днем и ночью. Но попробовали бы они заглянуть ко мне в садик, уж я-то их бы…

— Надоеда, у тебя кровь течет!

— Рауф, лунный свет, дверь… Я же тебе сказать шел — у меня в голове запиралка выскочила, и все нараспашку. А человек-пахнущий-табаком и не заметил. Ну как объяснить, чтобы ты понял? Дверь была как стена. А теперь она как одна сплошная дырка. Ой! Голова болит!..

Надоеда вдруг сел и принялся ожесточенно скрести «шапочку», но она была сделана крепко и не поддавалась когтям.

Рауф хмуро смотрел на него при свете луны, но помалкивал.

— Моя голова, — пробормотал наконец фокстерьер. — Человек-пахнущий-табаком поджег ее своими спичками. Чувствуешь, воняет паленым?

— Это когда же он?

— А все пока я спал. Белые халаты положили меня на стеклянный стол, и там я заснул… Мухи что-то разлетались сегодня, прямо удержу нет. Это из-за жары, даже в саду дышать нечем… Пойду-ка я спать. Но, Рауф, если вдруг появится грузовик…

Надоеда зевнул и улегся на пол.

Рауф, поднявшись, начал обнюхивать фокстерьера и лизать его мордочку. Удивительное дело, но Надоеде словно поднесли нюхательную соль — прикосновение и запах друга тотчас вернули пса к реальности.

— Сетка качается! — сказал он, резко вскидываясь и садясь. — Дверь, Рауф! Дверь! Вот зачем я к тебе пролез! У тебя в вольере дверь не закрыта!

Эльзасец прекратил выть. Некоторое время единственным звуком в виварии был редкий стук капель, срывавшихся из водопроводного крана и падавших на выпуклое дно перевернутого ведра под ним.

— Мы можем выйти в эту дверь, Рауф!

— А зачем?

— Рауф, но нам, может, удастся отсюда выбраться!

— Они все равно поймают нас и притащат обратно. Собаки должны слушаться людей. У меня никогда не было хозяина, но я все равно…

— Рауф, вспомни свои мучения! Все, что ты перенес!

— Все собаки рождаются на мучение. Этот мир вообще скверное место для животных.

— Рауф, мы им ничем не обязаны! Мы им ничего не должны! Они нам не хозяева!

— Но природа собаки… законы нашего племени…

— Дерьмо небесное, дай мне терпения! — рассердился Надоеда. — Меня уже обнюхивает псина с раскаленным докрасна носом! Грузовик, сюда едет грузовик!.. — Зашатавшись, пес свалился в солому, но тотчас поднялся. — Рауф, нам надо бежать! Нам обоим! Наружу! За дверь!

— Там, за дверью, нас может ждать еще что похуже, — пробормотал Рауф, вглядываясь в сумерки бетонного застенка.

Надоеда конвульсивно стискивал челюсти. Ему требовалось отчаянное усилие, чтобы заставить покалеченный разум соображать в заданном направлении.

— Рауф, вода! Железная вода, в которой тебя принуждают плавать! Ты можешь вообразить что-нибудь хуже? Раз за разом ты часами барахтаешься в этой воде, теряя последние силы… а кончится тем, что рано или поздно тебя просто утопят! Белые халаты, Рауф! Вспомни, ты же сам мне рассказывал! Белые халаты стоят у бортика и смотрят сверху вниз, наблюдая за твоими страданиями! Они не хозяева тебе, поверь, я-то уж знаю, ведь у меня был хозяин! Если мы удерем, как знать, может, мы сумеем отыскать себе хозяина… настоящего вожака стаи… Рауф, неужели даже попытаться не стоит?

Большой пес стоял в напряженной позе, не зная, на что решиться. Внезапно снаружи, со склона холма, долетел далекий, еле слышный плеск воды на камнях — это овечка из местного стада перебиралась через ручей. Рауф коротко рявкнул и резким толчком распахнул дверь. Надоеда выскочил следом, и вдвоем они тихо — только когти постукивали о бетон — пробежали вдоль ряда вольеров и оказались перед распашными дверями, замыкавшими собачье отделение вивария.

Надоеде понадобилось некоторое время, чтобы приноровиться к этим дверям. Они были легкими, без труда снимались с петель и представляли собой толстые асбестовые листы на деревянных рамах, выкрашенных белой краской. Проектируя виварий, лорд Плинлиммон позаботился о том, чтобы обширное помещение без лишних хлопот разгораживалось на отсеки требуемого размера. Если уж на то пошло, здесь с минимальными усилиями можно было как угодно поменять положение не только дверей, но и самих внутренних стен. Правда, двери оказались оснащены довольно тугими возвратными пружинами и весьма чувствительно били идущего следом когда по коленке, а когда и по физиономии, если вечно спешившие сотрудники центра не удосуживались их придержать.

Когда Рауф в первый раз сунулся в эти двери, правая створка приоткрылась от толчка дюймов на шесть, но потом решительно встала на место, отбросив кобеля прочь. Заворчав, Рауф снова бросился в атаку, ударив сильнее и выше, чем прежде. Дверь опять поддалась, но стоило Рауфу просунуть голову в открывшийся проем, как упрямая створка захлопнулась и зажала его шею, точно в капкане. Кое-как он вырвался и хотел уже взять дверную раму на зуб, но Надоеда остановил приятеля.

— Рауф, она все равно не живая! Она… ну… как бы… в нее надо типа поскрестись, чтобы тебя пустили, только человека там нет.

— За ней сидит какое-то существо и все время захлопывает ее! Его надо убить! Или прогнать! Вот только дай доберусь…

— Да погоди ты, погоди… Давай сначала принюхаемся!

И Надоеда прижал влажный пятачок к узкой вертикальной щели между створками. Тянувшийся оттуда сквозняк был, естественно, полон всяческих запахов. Фокстерьер уловил близкое присутствие птичьего пера, помета, зерна, отрубей… то есть ничего особо тревожного. Слух также доносил лишь сонные шорохи птиц, чуть слышно возившихся на насестах.

— Там никого нет, кроме птиц, Рауф, если только твое существо напрочь не лишено запаха!

В это время у них за спиной послышалось тонкое, отрывистое гавканье. Надоеда обернулся и увидел обитателя ближайшего вольера, помесного пекинеса. Тот стоял в пятне лунного света, разбуженный шумом, и смотрел на двоих друзей с нескрываемым удивлением. Надоеда торопливо подбежал к сетке.

— Только не поднимай шум, Плоскомордый, — сказал он пекинесу. — А то как бы человек-пахнущий-табаком не вернулся!

— Что это вы делаете? — прижимая нос к решетке, спросил пекинес. — Как вы оказались снаружи? А что это такое у тебя на голове? Оно пахнет той штукой, которой белые халаты все смазывают…

— Это чтобы мороз не добрался, — ответил Надоеда. — Ты знаешь, из моей головы соорудили кормушку для птиц. Белые халаты каждое утро кладут туда хлеб, а потом смотрят, как его клюют птицы…

— A-а, вот оно что, — понимающе отозвался пекинес. — А как они делают, чтобы ты не вертелся?

— С помощью загончика для кур, — сказал Надоеда. — Честно говоря, мне даже нравится. И моему приятелю тоже нравится. Он работает кормушкой вместо меня, когда я устаю. Так и кормим птичек, то он, то я, то он, то я… Слушай, а как белые халаты ходят то туда, то сюда? Через двери, я имею в виду? Как у них получается?

Вид у пекинеса сделался озадаченный.

— Они сделали так, что мне получшело, — сказал он затем. — Сперва они сделали, чтобы мне поплохело, а потом — чтобы получшело. Знаешь, я и правда болел…

— Да я уж чую, — заметил Надоеда. — От тебя пахнет, как от собачьей подстилки, которую оставили под дождем. Слышишь, Плоскомордый, а человек-пахнущий-табаком тоже в эти двери проходит?

— Ну да, чтобы покормить птиц. Там сидит уйма птиц, я все время их чую. А когда дверь открывается, я могу их видеть…

— То туда, то сюда, — напомнил ему Надоеда. — Что он делает, чтобы пройти?

— Обычно он что-то несет в руках, поэтому он толкает створку плечом, а иногда и ногой, и протискивается боком. Давай лучше я расскажу тебе, что со мной было, когда я болел! Перво-наперво белые халаты…

Но фокстерьер уже не слушал его. Вернувшись к двери, он аккуратно прижал зеркальце носа к вертикальной щели и надавил. Правая створка, у которой пружина была послабее, начала постепенно подаваться. Надоеда просунул в отверстие сперва морду, а потом и всю голову, приноравливаясь к давлению створок. Как только его голова оказалась на той стороне, он переменил положение тела и стал налегать плечом и боком на створку.

— Давай за мной, Рауф! Не отставай! Видишь, в этом заборе доска неплотно прибита? Не надо прыгать на нее со всей дури, надо потихоньку давить! Ух ты, какая туча мух! Да это и не мухи вовсе, а пичуги…

Он постепенно целиком протиснулся наружу. Рауф следовал за ним, буквально уткнувшись носом в хвост, и дверь пропустила их, чтобы затем вернуться на место. Привычные запахи собачьей шерсти, соломы и мясной пищи тотчас сменились совершенно иными.

Примерно так чувствуют себя пассажиры скоростного авиалайнера, прибывшего из северной страны куда-нибудь в тропики. Открывается люк, и все наваливается одновременно — чужое солнце, незнакомый воздух, непривычное окружение…

Здесь и в самом деле было полным-полно птиц. Отовсюду исходил легкий, острый запах помета, и, конечно же, из темноты доносились голоса, звучавшие гораздо быстрее и тише собачьих речей. Вот завозился в клетке голубь, вытянул крыло, сонно проворковал: «Руу-руу-руу-тук!» — и снова замолк. Судя по всему, пернатых здесь было неисчислимое множество. Звуки и запахи создавали у обоих псов впечатление леса, в котором каждый лист был голубем — ветвь за ветвью, сколько можно разобрать впотьмах. Только поскрипывали тут и там проволочные сучья этого леса, да иногда падало зернышко из кормушки, легкое, словно сосновая иголка или буковая шишечка, слетающая на травяной покров.

Сами того не зная, собаки вторглись на территорию одного из наиболее важных и амбициозных проектов Ж.О.П.А., которому уделялось исключительное внимание. Здесь, на этой голубятне, пытались наконец-таки установить, каким образом работает у сизарей знаменитый инстинкт, приводящий их к дому. Воистину новаторский эксперимент — ведь сами птицы от века пользовались этой своей способностью, нимало не задумываясь о ее механизме. Опыты разработал и со всей тщательностью проводил мистер Лаббок, друг и соратник доктора Бойкотта. Размах впечатлял: разделенные на группы и подгруппы, здесь обитали многие сотни птиц. Так сказать, отдельные кораллы в составе великого рифа познания, воздвигаемого мистером Лаббоком ради блага, просвещения и прогресса человеческой расы (за точность формулировки не ручаемся, но смысл ясен). Птиц выпускали на том или ином расстоянии от голубятни, причем один глаз, а то и оба заклеивали специальной нашлепкой. Некоторых оснастили малюсенькими контактными линзами для искажения зрительного восприятия. У других перед полетом была нарушена или вовсе уничтожена чувствительность перьев, лапок, клювов, глоток и легких. Третьих определенным образом выдерживали, с тем чтобы обычные погодные условия сбивали их с толку. Так, в клетке номер девятнадцать круглые сутки моросил дождь. В клетке номер три, отделенной от остального помещения светонепроницаемым колпаком, ни на мгновение не меркнул «солнечный» свет, а в клетке номер одиннадцать, наоборот, царила постоянная тьма. В клетке номер восемь источник света, имитировавший солнце, двигался против часовой стрелки. В двадцать восьмой клетке поддерживался аномально жаркий искусственный климат, в шестнадцатой «А» (названной так во избежание путаницы с изначальной шестнадцатой, все обитатели которой однажды ночью замерзли) климат был аномально холодным. В тридцать второй днем и ночью тянул, не меняя направления, легкий ветерок… Птицы, рождавшиеся в этих клетках, никогда не знали иных условий обитания — до того момента, когда им предстояло быть выпущенными в полет и затем вернуться домой. В клетке номер девять имелся особый потолок, имитировавший ночное небо, вот только созвездия на нем были намеренно перепутаны. А в самом конце птичника находился ряд одноместных клеток, где сидели голуби со специальными магнитными устройствами на головах. Ну и наконец, здесь можно было найти птиц, которых искусственно лишили слуха, оставив в неприкосновенности другие органы чувств. Все ради науки!

Эксперименты оказались в высшей степени плодотворны. Одни птицы благополучно возвращались домой, другие — нет. Многие пернатые, повинуясь искаженному восприятию, улетели прямо в море и мчались над волнами, пока не ослабели и не погибли в воде. Несомненно, это были очень интересные факты, которые наводили исследователей на весьма нетривиальные выводы. Во-первых, птицы, подвергшиеся тому или иному воздействию, при возвращении домой выказали меньше сметливости и проворства, нежели те, над которыми опыты не проводились. Во-вторых, в каждой группе и подгруппе кто-то успешно прилетал в голубятню, а кто-то пропадал без вести, предположительно погибая. Полгода назад мистер Лаббок принял участие в телепередаче, посвященной проекту. Он рассказал об общем замысле экспериментаторов и о системе, по которой они «отключали» у птиц те или иные природные способности. С тех пор появились очевидные свидетельства в пользу теории, гласившей, что птицы обладают инстинктом, не вполне объяснимым в терминах современной науки. В Лоусон-парке эта теория получила шутливое прозвище ШИЗ-версии — по первым буквам слов Тайсона, заявившего однажды мистеру Лаббоку: «А шут их знает, как у них это получается!»

Надоеда и Рауф опасливо пробирались между птичьими клетками, в любой момент ожидая напороться в этом странном месте на какого-нибудь врага. Например, на одного из белых халатов — из тех, что ходили быстрым шагом, целеустремленно постукивая каблуками. Вдруг такой человек неожиданно распахнет дверь, поднимет к стене пахнущую мылом руку — и сотворит жест, после которого повсюду загорается свет?! Однако все было тихо, и двое друзей осторожно крались вперед, бок о бок продвигаясь к дальнему концу голубятни.

Здесь им преградили путь такие же распашные двери, что и на входе в отсек. Надоеда уже привычно просунул нос в створки, и Рауф молча и беспрекословно последовал за ним.

Они оказались в помещении, очень похожем на предыдущее. Во всяком случае, стены здесь были сделаны из тех же самых материалов; только тусклое ночное освещение вместо красноватого стало зеленоватым. Но вот что касается звуков и запахов… Обеих собак сразу охватило такое охотничье возбуждение, что пасти мгновенно наполнились слюной. Их затрясло, они заскулили, царапая когтями пол, а Рауф даже прыгнул вперед и дважды коротко гавкнул.

Повсюду в этом помещении были крысы! Мириады крыс, которые то сидели смирно, то бегали взад-вперед внутри бесчисленных клеток. Запах подсказывал, что где-то здесь лежат и мертвые зверьки. Еще он говорил о каких-то странных крысах, большинство которых находилось в отдаленном углу. Это был черный запах, тяжелый и жуткий. Тлетворные и смертоносные токи сочились сквозь слабый запах здоровых крыс, да так, что кровь стыла в жилах и шерсть порывалась встать дыбом. Даже Рауфа проняло. Он тотчас перестал лаять и, охваченный ужасом, вернулся к Надоеде, который стоял в тени под металлическим столом.

Они не знали, что их занесло в тот отдел вивария, где исследовали рак. У здешних крыс так или иначе вызывали злокачественные новообразования, после чего давали им разнообразные паллиативные[10] средства и препараты. Умерших зверьков отправляли на вскрытие, дабы изучить действие медикаментов. Всего здесь насчитывалось шестьдесят две клетки и еще одна большего размера, где располагалась контрольная группа, она же — рассадник здоровых крыс, которых по мере необходимости забирали отсюда ради того или иного эксперимента.

В различных клетках можно было наблюдать все мыслимые формы рака, поражавшего ухо, нос, горло, внутренности; опухоли от доброкачественных или почти доброкачественных — до самых что ни на есть смертоносных; всевозможные саркомы, разраставшиеся, подобно морским анемонам, в сокровенных полостях тела. Такой вот зловещий, пропитанный скрытой смертью питомник, посреди которого стояли сейчас два озадаченных пса. Крысы безостановочно сновали по клеткам, лишь мертвые тела — урожай завершенного дня — неподвижно лежали на стеклянном столе, распластанные прозекторскими ножами, выставив на обозрение опухоли — белые, бугристые, сморщенные, похожие на ядра орехов с ободранной скорлупой…

В одном из углов помещения виднелась выгородка наподобие отдельной палаты в больнице. На запертой двери висела табличка, гласившая: «Доктор У. Гуднер. Без особого допуска НЕ ВХОДИТЬ!» Здесь тоже сидели крысы — черные норвежские крысы. Естественно, у них не было никакого «особого допуска»; в Лоусон-парке, как, впрочем, и решительно повсюду, допуск считали исключительной привилегией человеческих особей (что подтверждалось всевозможными должностными инструкциями и даже — только не смейтесь — некоторыми молитвами).

Проект, которым занимались в отгороженном помещении, был строго секретным. Доктор Гуднер никогда и ни с кем не обсуждал его — разве что с директором. Впрочем, непричастные к проекту сотрудники Ж.О.П.А., в том числе мистер Пауэлл, предполагали, что заказчиками (как водится при подобной работе) являлись военные.

Рауф помедлил возле запертой двери, принюхиваясь к щели внизу и напряженно прислушиваясь.

— Там что-то не так, но вот что? — спросил он наконец. — Что это за запах?

— Листья гниют… — пробормотал Надоеда. Из-под двери тянуло чем-то неисповедимо ужасным. — Они облетают по осени, ты же знаешь… И забивают сточные канавы. Там заводятся личинки и вылупляются мухи. Личинки и мухи, личинки и мухи… Есть хочешь?

— Нет пока.

— Тогда пошли. Мы все-таки выбраться отсюда хотим. Если мы сумеем влезть туда и съедим то, что так пахнет, к рассвету нам будет уже ни до чего, и человек-пахнущий-табаком найдет нас здесь совершенно беспомощными, если не хуже. Там, внутри, обитает какая-то жуткая болезнь. О ней и говорит запах. Хватит нюхать, пошли, а то у тебя нос отвалится! Где новый возьмешь?

И Надоеда, повернувшись, первым побежал в дальний конец крысиного питомника и взял штурмом очередную дверь.

Дальнейшие странствия по исследовательскому центру слились для двоих друзей в бессвязную мешанину из запахов формалина и медицинского спирта, меха, перьев и волос; краски, стекла и дезинфектантов; соломы, сена и ваты; всяческих выделений; карболки и ржавчины, засохшей крови и влажной слизи; пыли, пота и сточных вод; негромких быстрых тревожных вскриков неведомого зверья и одышливого, трудного дыхания в темноте. Они забрели в отсек мелких птиц, где на воробьях и зябликах изучались болезни, поражающие птиц при содержании в клетках, а также воздействие на них различных препаратов, которыми перед посевом обрабатывают семенное зерно. Обитавшие здесь воробьи обошлись Ж.О.П.А. более чем по два фартинга за пяток — естественно, большую часть наценки составили накладные расходы. Воробьев этой осенью по какой-то причине постигла массовая гибель; правда, осталось неизвестным, сокращалось ли их число по воле Небесного Отца, автора и читателей этих строк (а также доктора Бойкотта, хотя тот, право, об этом и не подозревал) или без оной.

Псы быстро проскочили небольшое отделение, где содержались носухи и мангусты. Там пахло буйными тропиками и ночными животными, которые не слишком боялись змеиного яда. Эту их особенность исследовал мистер Пауэлл, делавший зверькам ежедневные инъекции различной степени ядовитости. Потом Рауф и Надоеда попали в отдел, где разрабатывались тесты на беременность. Здесь моча молодых женщин впрыскивалась мышам, чтобы те (разумеется, молодые женщины, а не мыши) могли по реакции подопытных зверьков чуточку раньше понять, что не проявили должной осмотрительности и «залетели». Понятно, что в Ж.О.П.А. не собирались дублировать деятельность женской консультации, но директор исследовательского центра был, помимо прочего, медиком с ученой степенью, питавшим специфический интерес к проблемам гинекологии. Поэтому он с готовностью занялся испытанием новых, более быстрых методов раннего определения беременности, не предполагавших использования животных. И конечно, для этих исследований тут же понадобилась контрольная группа мышей, дабы действенность новых методов можно было сравнить с эффективностью старых.

В этом отделении Рауфу не повезло. Снедаемый нетерпением, он чувствовал себя не в своей тарелке и потому двигался неуклюже. Он перевернул небольшой столик, на котором стоял целый ящик с мышами — каждый зверек в отдельной секции со стеклянной дверцей. Эти дверцы сразу разбились, и те мыши, что еще не успели сдохнуть, тотчас разбежались по сторонам. Некоторые из них сумели проникнуть в сточные желоба и покинуть здание центра.

Рауф еще обнюхивал стеклянные осколки, усеявшие пол, когда Надоеда снова принялся его торопить.

— Оставь, старина, — сказал маленький терьер. — Пусть утекают. Пол здесь стал острым, смотри, нос себе раскровянишь. Давай лучше помоги мне следующую дверь толкнуть, а то я что-то устал!

Очередная дверь привела их в отделение, где исследовались различные способы доставки животных в багажных отсеках авиалайнеров. Эти опыты сообща заказали центру несколько авиаперевозчиков, которые нуждались в оправданиях на случай гибели транспортируемых животных — например, мелких обезьянок, лемуров-лори и мадагаскарских руконожек, схваченных в Африке и предназначенных… нет, не для рабского труда на плантациях Каролины, а для прозябания за решетками зоопарков. Обычно их сажали в ящики-переноски, где редкие зверьки жестоко страдали от скученности, или испуга, или жажды, или недостатка ухода — а зачастую от всех четырех факторов разом. Понятно, что разработка удобных и гуманных переносок никакой технической сложности не представляла, вопрос заключался только в цене и в том, чтобы во время самого перелета обеспечить четвероногим невольникам компетентный присмотр (это тоже стоило денег). Учитывая общий недостаток знаний, внимания и добросовестности у персонала авиалиний, требовалось точно знать, какие именно неудобства то или иное животное может вынести. Будущих обитателей зверинцев проверяли на устойчивость к стрессам от неожиданных падений и столкновений коробок, от выхлопных газов и шума работающих двигателей, от тревожных запахов табака и человеческого пота. Контрольные группы животных подвергались этим воздействиям в течение различных периодов времени, и доктор Бойкотт тщательно фиксировал показатели. Всего лишь три месяца опытов позволили ему достигнуть впечатляющих результатов, а именно: главными факторами, которые приводили к массовой гибели мелких млекопитающих, перевозимых воздушным транспортом, являлись скученность, грубое обращение и длительная жажда.

Далее Рауф и Надоеда угодили в крольчатник. Здесь люди в белых халатах вели разработку особого корма, чем-то напоминавшего крысиный яд, чтобы кролики, не подверженные слизистой дистрофии, охотно поедали его — и немедленно гибли. Здесь тоже все упиралось в цену продукта. Уже был успешно испытан корм, охотно потребляемый кроликами и достаточно едкий, чтобы в течение суток разрушить внутренности с последующим летальным исходом. Увы, массовое производство этого вещества оказалось нерентабельным. Еще одну разновидность прикормки доктор Бойкотт недавно демонстрировал перед телекамерами. Она была достаточно дешева и к тому же безопасна для человека. В той телепередаче доктор Бойкотт сделал инъекцию сперва своему коллеге, затем кролику. Две минуты спустя кролик в конвульсиях умер на глазах у тысяч заинтересованных зрителей, тогда как ученый продолжал стоять на ногах и улыбаться. Проблема заключалась в том, что никак не получалось придать этой отраве вкус, который был бы привлекательным для животных. Соответственно, пока вещество удавалось вводить кроликам только путем уколов.

Поэтому доктор Бойкотт возлагал большие надежды на другой препарат, лишавший кроликов возможности размножаться. Именно его сейчас в основном и испытывали, вводя в различных дозах и концентрациях как самкам, так и самцам.

Рауф попытался было вломиться в одну из клеток крольчатника. Вскинувшись на задние лапы, он уперся передними в сетку, но оставил свое занятие после того, как сидевший внутри кролик взмолился, чтобы ему дали умереть спокойно. Рауф уважил просьбу зверька и присоединился к Надоеде, который обшаривал периметр отсека в поисках какого-нибудь выхода, не перекрытого распашными дверями. Ничего подходящего не обнаружилось, и собакам пришлось протиснуться сквозь следующие двери.

За ними оказалось отделение, где размещались кошки. Здесь практически отсутствовали шум и движение, поскольку на всех кошках были плотные колпачки, прикрывавшие глаза и уши. Опыты проводились с целью изучить последствия постоянного содержания в таких колпачках.

Внимание Рауфа привлек одинокий голосок, без конца повторявший: «Ой, да как же это, ой, да как же это, ой, да как же это…», причем интонация не свидетельствовала о страдании, а лишь выдавала беспокойство. Рауф собрался доподлинно выяснить, кто это там бормочет. Надоеде пришлось ждать, пока приятель удовлетворит свое любопытство, и лишь после этого они продолжили путь.

В какой-то момент они увидели аквариумы. Сидевшие там осьминоги (подвергшиеся нейрохирургическому вмешательству и избежавшие оного) получали электрический удар, если пробовали взять предложенную им пищу. Таким образом в Ж.О.П.А. изучали способность головоногих обучаться, запоминая предыдущий удар, дабы избегать последующего. Сейчас электроды были выключены, аквариумы затемнены, а их обитатели то ли пребывали в ступоре, то ли попросту спали. Тем не менее где-то что-то негромко журчало, булькало и плескалось. Звуки воды быстро привели Рауфа на грань истерики, и, пока Надоеда пытался отыскать доступное и незапертое окошко, черный пес, не мудрствуя лукаво, первым толкнул следующие двери.

Друзья оказались в окружении множества морских свинок всех разновидностей и мастей. Рыжие, черные, белые, черные с белым, рыжие с черным, длинношерстные, короткошерстные, с умильными мордочками и не очень, они содержались здесь в качестве резерва для каких-нибудь опытов. У некоторых было ампутировано по одной лапке, а у иных и больше. Таким образом было подтверждено отсутствие у морских свинок способности к адаптации — зверьки не меняли характера своих движений, продолжая вести себя так, словно им по-прежнему исправно служили все четыре лапки.

Здесь Надоеда, по обыкновению живо обшарив всю комнату, наконец-то остановился в самом дальнем углу и жадно припал носом к щели под дверью. Оказалось, что это не очередная распашная дверь. Это была самая обычная тяжелая дверь, выкрашенная в зеленый цвет, плотно закрытая и наглухо запертая.

— Чую дождь, — объявил Надоеда. — Влажную грязь, листья в сточной канаве… Понюхай, Рауф!

Тот немедленно опустил нос. Какое-то время оба сосредоточенно внюхивались в запах дождя, деловито моросившего снаружи. Рауф попробовал сдвинуть дверь, но та не поддалась.

— Не получится, — сказал Надоеда. — Это дверь почтальона. Паренька, который приносит бумажки… Не бери в голову, — добавил он, поскольку Рауф молчал, явно не понимая, о чем речь. — Мы вычистили миску до последнего кусочка, вот и все.

— В смысле, нет выхода? А как насчет подраться с этим, как его… почтальоном?

— Когда ты загоняешь кошку на дерево, она лезет вверх, пока ветки не начинают гнуться. А потом что? Только повиснуть на облачке и думать, как быть дальше. Давай, а я рядом повисну… — Словно в поисках уверенности, Надоеда задрал ногу у двери, побрызгал немного, потом уселся, ежась на сыром сквозняке. Снаружи сквозь щель проникали тонкие струйки тумана. — Холодно, — пожаловался он. — У меня лапки мерзнут.

— Горит, — сказал вдруг Рауф.

— Что?

— Там что-то горит. Золой пахнет. Пошли, там должно быть теплее.

И в самом деле, откуда-то явственно тянуло жаром. Не сильно, но вполне ощутимо. Тепло шло с противоположной стороны отсека, из-за клеток с морскими свинками, наставленных посередине. Повернув голову туда, куда смотрел Рауф, Надоеда не только учуял угли и золу, но и увидел в скудном свете порхающие пылинки. Их несло вверх воздушным потоком, который был явно теплее воздуха в комнате. Вслед за Рауфом терьер обошел нагромождение клеток и увидел, что большой пес уже обнюхивает квадратную железную дверцу, вставленную в кирпичную кладку и выступавшую из стены над самой его головой. Дверца была слегка приоткрыта. Запрокинув голову, Надоеда смог рассмотреть уходившие вверх стены довольно обширной железной пещеры. О ее размерах можно было судить по теплому сквозняку, увлекавшему частицы золы, и по легкому звяканью и потрескиванию, гулко отдававшимся от металлических стен.

— Что это такое? — спросил Рауф. Шерсть у него стояла дыбом, словно он собирался сражаться.

— Это не животное, так что можешь спрятать клыки, — сказал Надоеда. — Просто какая-то дверца… Не откроешь ее пошире?

Рауф хотел привычно толкнуть створку, но Надоеда остановил его.

— Нет, так ты ее только захлопнешь. Нужно сунуть туда нос или лапу… Дай покажу!

Поднявшись на задние лапы, он положил передние на выступавшую часть кладки, просунул мордочку в щель и резко повернул вбок, отодвигая железную створку. Правда, что-то заставило его тотчас отпрянуть и ощетиниться почти так же, как Рауф несколько мгновений назад. Оба пса прижались к полу у ближнего ряда клеток, напряженно глядя в открывшийся проем.

— Что это такое? — повторил Рауф. — Там что-то горело. Что-то мертвое… кости… шерсть… смерть…

— Существа, — сказал Надоеда. — Какие-то существа. Те же, что в клетках, только мертвые и сгоревшие. Запах тот же самый, просто горелый. Наверно, это белые халаты кого-то сожгли. Ну да, так и есть, — добавил он, подумав. — Со мной тоже так было. Они сожгли мою голову. И человек-пахнущий-табаком все время жжет ту штуку, которую держит во рту. А здесь они просто сжигают животных…

— Зачем?

— Не говори глупостей. — Надоеда медленно приблизился к раскрытой дверце. — Смотри-ка, там еще тепло. Вот ведь как. Мертвые существа — но не холодные. Горячие кости, горячие кости… Сунуть, что ли, туда голову? — И он снова поднялся на задние лапки, заглядывая в квадратное устье железной пещеры.

Потом у него неожиданно вырвался взвизг возбуждения.

— Свежий воздух! — воскликнул Надоеда. — Овцы! Дождь! Запах пробивается сквозь пепел! Точно тебе говорю!

Железный, обложенный кирпичами дымоход проходил под углом сквозь стену здания, присоединяясь к расположенной снаружи небольшой печи, сходной с теми, которыми обогревают теплицы. В ней сжигали всякий мусор вроде использованных хирургических повязок, грязной соломы и подстилок из клеток. Сюда же отправляли трупики морских свинок и иных животных, размеры которых позволяли избавляться от них подобным образом. В тот конкретный вечер печь полыхала жарко и весело. Помимо прочего, огонь поглотил искалеченные останки примерно двадцати морских свинок, отслуживших свое на благо науки, а также двух котят и одного мангуста. Сегодня печкой занимался Том, молодой парень, помогавший Тайсону управляться с виварием. Ему было велено вычистить топку к пяти часам, но Том знал, что Тайсону не терпится уйти домой и вряд ли он станет проверять, насколько тщательно все сделано. Поэтому парень всего лишь наскоро пошуровал внутри кочергой, перемешав угли, недогоревшие кости, солому и шерсть, — и решил отложить основательную чистку на утро понедельника. Кроме того, Тайсон не дал ему прямого указания перекрыть и дверцу печи, и вьюшку дымохода, расположенную в двенадцатом блоке — а Том определенно не относился к числу людей, склонных делать подобные умозаключения самостоятельно. Да и куда уж ему было думать о вьюшках — его мысли всецело занимали шансы «Манчестер юнайтед» на победу в ближайшей игре и характеристики новинок фирмы «Ямаха», не говоря уже о прелестях некой мисс Наны Мускури.

В итоге после ухода Тома огонь в печи ненадолго ожил на сквозняке, заполнив отсек с морскими свинками легким дымком и запахом горелых костей. Потом все погасло, с наступлением темноты печь постепенно остыла, и только сквозняк по-прежнему перебирал тихонько шуршавшие угольки.

— Свежий воздух, — снова пробормотал Надоеда. — Запах желтоватый такой… Колючки, пчелы… очень слабый… А еще где-то там — мокрые рододендроны. Представляешь, Рауф, рододендроны…

— Чего-чего?

— Утесник. Желтый. Мы могли бы свалиться туда! Мы могли бы! Могли!..

Надоеда широко раскрыл пасть, показывая зубы, тронутые у десен бурым налетом, — зубы собаки, выздоровевшей после чумки. Он принялся карабкаться в топку, цепляясь передними лапами за ее край, и повис было, но потом свалился обратно на бетонный пол.

Рауф молча наблюдал за приятелем.

— Там горячо? — спросил он затем.

— Не горячее, чем у мамки под брюхом, когда ты был щенком и лежал с ней в корзинке. Помнишь? Я помню. Только вот до соска никак не добраться…

— То есть влезть не можешь?

— Рододендроны! Ты видишь их? Там! Снаружи! Оттуда входит запах, значит, собака может выбраться…

Рауф задумался.

— Запахи, — сказал он, — иногда проникают в крохотные щели. Ну, как мыши. Собакам туда не пролезть. Что, если там всего лишь щелка? Узкая трещина? Ты застрянешь в ней и умрешь. Даже обратно не выберешься.

— Ты, бродяга блохастый! — рассвирепел Надоеда. — Это тебе не за сучками по переулкам ухлестывать! С чего ты взял, будто я наобум туда лезу? Стоит всунуть голову, и там ветер чувствуется! Широкий, шире твоей задницы! И дождем пахнет! — Надоеда снова рванулся вверх и свалился, мокрая мордочка поседела от прилипшей золы. — Горите, косточки, горите! И моя голова с вами…

Он сел и принялся вытирать лапой нос.

Рауф, будучи гораздо крупнее, легко закинул передние лапы на край печного устья и заглянул внутрь. Некоторое время он стоял неподвижно, вглядываясь и вслушиваясь. Потом, так ничего и не сказав, полез в топку. Задние лапы оторвались от пола и, дергаясь в воздухе, начали царапать когтями кирпичи в поисках опоры. Рауф подтягивался буквально дюйм за дюймом, передние лапы скользили по гладкому металлу. В какой-то момент его кобелиное достоинство зацепилось за порожек топки. Почувствовав боль, Рауф извернулся боком и одновременно попал задней лапой на выступающую петлю дверцы. Используя подвернувшуюся точку опоры, Рауф сделал еще одно усилие и стал медленно исчезать из поля зрения Надоеды. Последними скрылись задние лапы и хвост между ними.

Маленький фокстерьер вне себя метался туда и сюда перед печью. Он совершил еще несколько прыжков, пытаясь последовать за Рауфом, но наконец сдался и лег на пол, высунув язык и тяжело дыша.

— Рауф?

Из темного тоннеля не донеслось ни звука в ответ.

Поднявшись, Надоеда медленно попятился от зияющей дверцы, словно пытался рассмотреть происходившее внутри.

— Рауф!

Ответа по-прежнему не было. Не удавалось и заглянуть за порог.

— А кто сахарку хочет?! — громко пролаял вдруг Надоеда. Стремительно разбежался — и прыгнул вверх и вперед, прямо в отверстие, как цирковая собачка сквозь обруч. Задние лапы больно ударились о металлический край, и фокстерьер взвизгнул от боли. Однако тело его почти целиком оказалось внутри. Повиснув, Надоеда принялся извиваться, почти как Рауф, но, будучи намного меньше, с легкостью подтянул заднюю часть. Несколько мгновений он неподвижно лежал в золе, силясь отдышаться и дожидаясь, когда утихнет боль в лапах. Потом поднял голову и принюхался.

Сквозняка больше не чувствовалось — мохнатое тело Рауфа впереди перекрывало дымоход. И пахло только Рауфом и железной водой, в которой белые халаты заставляли его плавать. Надоеда ощутил страх. В тоннеле было не развернуться, Рауф явно не слышал его… И, что хуже всего, тело Рауфа, кажется, не шевелилось.

Надоеда пополз вперед. Когда его морда уткнулась в задние лапы приятеля, он заметил, что Рауф все-таки двигается, хотя и мучительно медленно — медленнее, чем улитка по мокрому гравию! Фокстерьер обонял мочу Рауфа, растекшуюся по железному полу тоннеля. От нее так и разило страхом. Надоеду затрясло, он беспомощно заскулил, лежа на брюхе в тесной, темной дыре, усыпанной тонким порошком пепла…

Тоннель был до того узким, что, когда фокстерьер попробовал встать, его круп почти сразу уперся в потолок, и лапы выпрямить не удалось. Удержаться в подобном положении тоже не получилось, и Надоеда почти сразу завалился вперед, врезавшись головой в мохнатое охвостье приятеля. Когда они столкнулись, терьер вдруг ощутил, что тело Рауфа подалось и сдвинулось. Совсем чуть-чуть, на длину зуба или коготка, но все-таки сдвинулось! Надоеда принялся отчаянно бодать лбом пушистый зад друга, с каждым ударом слегка пропихивая тяжелое туловище вперед…

При этом Надоеда понятия не имел, удастся ли Рауфу достичь дальнего конца трубы и тем более выскользнуть из него на свободу. Он понимал только, что большой пес еще жив. Тычась мордой, он при каждом толчке чувствовал биение его пульса и осязал судорожное напряжение мышц. Этого ему было довольно.

Он не считал времени и не знал, как долго продолжались его беспорядочные толчки и тычки. Воздух в тоннеле, где больше не было сквозняка, скоро стал зловонным и спертым, пар от дыхания Надоеды оседал на железных стенах каплями влаги. Может быть, спрашивал он себя, там, снаружи, уже и день наступил?..

Преодоленный ими отрезок трубы медленно увеличивался, но никаких признаков того, что Рауф близок к выходу, по-прежнему не наблюдалось. Но как раз когда Надоеда полностью выдохся и даже его терьерского упрямства было уже недостаточно для дальнейших усилий, круп Рауфа вдруг заскользил вперед, мягко и гладко, точно какашка в хорошо работающем заднем проходе… и скрылся из виду.

Первым делом Надоеда с наслаждением набрал полную грудь чистого воздуха. И только потом увидел перед собой пустой квадрат темноты, расчерченной дождевыми каплями, от которого веяло восхитительной свежестью. Это была дверца по ту сторону стены, открывавшаяся в зольник. Надоеда перевалился через край и с высоты примерно двух футов свалился в целый сугроб мягкого пепла, в котором таились крохотные, острые осколки костей. Под пеплом обнаружилась толстая железная решетка. Это была внешняя топка печи.

Надоеда кое-как поднялся и начал принюхиваться. Место, где они оказались, было не больше собачьей будки: лежа бок о бок, две собаки занимали весь пол. Их падение подняло целую тучу пыли, но воздух здесь все равно показался Надоеде куда лучше того, которым приходилось дышать все последние дни. Прохладный ветерок, кружившийся между стенами, нес множество запахов, среди которых были и совсем незнакомые. Сквозняк тянул снизу, обдувая Надоеде живот. Это удивительным образом ободряло его и вселяло надежду. После мученических усилий в тесном тоннеле живительное дуновение приносило такое блаженство, что пес закрыл глаза, свесил язык и перекатился на бок, наслаждаясь чудесным прикосновением ветерка.

В действительности наружный мусоросжигатель открывался на все четыре стороны. Внизу, под решеткой, располагалось поддувало; шедший через него поток воздуха регулировался железной заслонкой, определяя силу огня. Растяпа Том оставил заслонку полуоткрытой, так что влагу дождливой ночи ровным потоком затягивало сквозь поддувало в топку, а из нее — в дымоход над собачьими головами. А поскольку Том и главную дверцу печи бросил абы как, воздушный поток перетекал по восходящему ходу через вспомогательную камеру сжигателя прямо в отсек с морскими свинками.

Печь успела остыть примерно до температуры живого тела, поэтому отдыхать в ней для двух измученных псов было сущим блаженством.

Однако спустя некоторое время Надоеда приподнял голову и толкнул мордой мохнатую неподвижную спину приятеля.

— Рауф, старина! Ты как там, не ушибся?

— Страху натерпелся пуще некуда, а так ничего, — ответил большой пес. — Уже думал, так там и останусь. Устал жутко. Спать хочу…

Надоеда учуял длинную кровавую царапину на боку Рауфа. Он дотянулся и вылизал ее, ощутив во рту привкус железа и горелого праха морских свинок со стен дымохода. Дыхание Рауфа постепенно стало размеренным и спокойным. Фокстерьер чувствовал, как под его языком расслабляются напряженные мышцы приятеля. Скоро и его самого одолела сонливость, навеянная теплом и облегчением оттого, что миновала опасность. Перестав лизать, он уронил голову и вытянул лапы, упершись ими в еще теплую боковину печи. Через несколько мгновений его сморил крепкий сон.

Часа три, не меньше, мохнатые беглецы отсыпались в мусоросжигателе, восстанавливая физические, а главное — душевные силы, отнятые решительным побегом из вивария и ужасом путешествия по тесному дымоходу. Дождь снаружи меж тем усиливался, тучи опустились совсем низко и легли на самые вершины холмов. Луна пропала из виду, и почти непроглядная тьма укрыла бескрайние пространства мшистых камней, папоротника, черничников и торфяных болот, окруженных рябинами, — пейзаж, очень мало изменившийся со времен завоевательных вылазок скоттов, чьи войска некогда прошагали к разгрому и гибели при Флоддене, на Сольвейском болоте, у Престона, Вустера и Дерби. Места здесь были диковатые, хорошо помнившие беглецов от чужого и несправедливого закона, отчаянных одиночек, которые без укрытия и поддержки сражались против бесчисленных врагов, тяжких обстоятельств и самой судьбы. Другое дело, что нынешней ночью никто не прятался от ливня в неприютных холмах. От Бловиса до Эстуэйт-Уотера, от Саттерсуэйта до Гризедейла и далее до самого Конистона всякая живая душа сидела под крышей. Непогожий простор был безлюден, точно пустынный океан. Так что, случись самому Томасу Рифмачу из Эрселдауна[11] покинуть прекрасную страну эльфов и вернуться спустя не семь лет, а семь столетий обратно на грешную землю, он не распознал бы среди этих затянутых дождевым мраком холмов, в каком веке оказался.

Однако в конце концов печь, по кирпичной кладке которой полночи молотил холодный дождь, остыла совсем. Ветер тем временем задул в юго-западном направлении и нагнал свежего дождя из устья реки Даддон, так что сквозняк, веявший из поддувала и полуоткрытой топочной дверцы, вместо приятной прохлады стал вызывать нешуточный озноб.

Надоеда, которому упрямо впивались в ляжку обломки уцелевших после кремации ребер морской свинки, первым зашевелился во сне. Когда острый конец кости проколол кожу, фокстерьер вздрогнул и проснулся.

— Рауф! Ты со мной?

Ответа не последовало, и Надоеда ткнул большого пса мордой.

— Вылезай из листьев, Рауф! Выныривай из воды! Хватит спать, пора двигаться дальше!

Рауф сонно приподнял голову:

— Не хочу никуда идти. Я лучше тут полежу.

— Нет! Нет! Там, снаружи, большой мир! Там свобода! Там дождь!

— Здесь лучше. Сухо… тепло…

— Нет, Рауф! Нет! Оставаться нельзя! Белые халаты придут! Железная вода! Человек-пахнущий-табаком! Грузовик! Грузовик!.. Надо выбираться отсюда…

Рауф поднялся на лапы и потянулся — насколько это было возможно в тесной печи.

— И вовсе нет никакого большого мира, — сказал он.

— Есть! Еще как есть! Принюхайся — и сам поймешь!

Надоеду так и трясло от нетерпения. Интуиция подсказывала ему, что время на исходе.

Рауф постоял неподвижно, словно что-то соображая.

— Нету никакого большого мира. И свободы тоже никакой нет. Вообще ничего и нигде нету, кроме разве что… Говорю же, этот мир — скверное место для нас, животных. Уж я-то знаю…

— Рауф, прекрати! Чем это от тебя пахнет, аж нюхать противно! Уксусом, парафином, еще кое-чем похуже… Я ведь жил там, снаружи! И у меня правда хозяин был! Если я говорю, что ты неправ, значит, так оно и есть!

— Не вижу разницы…

— Есть разница! Лезь давай, говорю! Вон в ту дырку! А я — за тобой!

Рауф толчком распахнул дверцу печи во всю ширину и выглянул в мокрую темноту.

— Вот что, — сказал он, — ступай-ка ты один. Мне туда все равно не пролезть.

— Давай, Рауф, давай, все получится! Я следом!

Дверца была расположена не вровень с полом, а на некоторой высоте. Втянув голову обратно, Рауф попятился, подобрался — и подпрыгнул, выпростав наружу морду и передние лапы. Черный, как сама темнота, он полностью перекрыл своим телом проникавший в топку свет. Надоеда слышал, как его когти скребут и царапают по наружной стене.

— Давай, Рауф, давай!

Ответ Рауфа донесся с неправильной стороны — снизу, из-под лап фокстерьера, сквозь открытое поддувало.

— Не могу… Слишком узко…

— Дерись, Рауф! Укуси ее, эту дыру!

Рауф беспомощно извивался. Он навалился брюхом на стальной порог и едва мог дышать. Его брыкавшаяся в воздухе задняя лапа шлепнула фокстерьера по голове.

— Давай, Рауф, чтоб тебя, давай же!

Рауф тяжело дышал, ловя раскрытой пастью воздух и дождевые капли. Надоеда с ужасом понял, что его друг барахтается все слабее, совершенно не продвигаясь вперед. Истина — столь же печальная, сколь и непостижимая для разума маленького терьера — состояла в том, что чем дальше Рауф высовывался наружу, тем труднее ему было упираться передними лапами в вертикальную стену. И вот, на две трети свесившись под струи дождя, он застрял самым безнадежным и беспомощным образом, не имея никакой точки опоры, чтобы подтянуться или толкнуться.

Позади него, в замкнутом пространстве топки, Надоеда дошел до последнего градуса отчаяния, и прооперированная голова отозвалась пронзительной болью. Несчастного фокстерьера охватила совершенно волчья ярость; казалось, металлические стены и сгоревшие кости и те принялись лихорадочно пульсировать.

— Проклятье вам, белые халаты! — взвыл бывший домашний любимец, и из пасти у него пошла пена. — Будь ты проклята, Энни! И ты, полисмен! И ты, белая машина с сиреной! Нет вам никакого прощения во веки веков! Вы убили моего хозяина!!!

И, за неимением более подходящей мишени, взбеленившийся пес со всей силы запустил зубы в ляжку Рауфа. От боли и неожиданности тот вскрикнул и извернулся самым непредставимым образом. Железная дыра жестоко стиснула его бедра, но судорожное усилие сделало свое дело — Рауф кувырком вывалился в грязную лужу, собравшуюся под устьем мусоросжигателя. Надоеда последовал за ним едва ли не быстрее, чем большой пес успел как следует набрать в измученные легкие воздух и ощутить боль в ребрах.

Фокстерьер восторженно облизывал морду приятеля, а по спинам обоих вовсю молотил дождь.

— Как ты, Рауф? В порядке?

— Ты, чучело, ты же меня укусил!

— Я? Тебя?.. — в неподдельном изумлении воскликнул Надоеда. — Укусил? Да ты в своем уме, Рауф?..

Рауф не без труда поднялся и обнюхал его.

— Ну ладно… По запаху вроде как и не ты… Но кто-то же укусил… — Рауф постоял еще, потом улегся обратно в грязь. — Я помят весь…

— Вставай! И пошли! — ответила темнота голосом Надоеды. Знакомый запах фокстерьера уже удалялся во влажно шуршавшую темноту.

Рауф запрыгал следом на трех лапах. Подушечки осязали гравий, грязь, щепки… Все было не очень знакомо, но некоторым образом вселяло надежду. Мир за стеной все-таки оказался реальным, и от этого даже боль в укушенной лапе начала утихать. Рауф попробовал прибавить шагу, потом неуклюже побежал.

Возле угла здания он догнал Надоеду.

— Куда теперь?

— Все равно куда, — ответил фокстерьер. — Лишь бы к рассвету оказаться подальше отсюда!

Они быстро миновали бойню для кроликов, потом проскочили яму, в которой негашеной известью засыпали котят, чуть помедлили у газовой камеры для обезьян… и скрылись из виду — вот только наблюдать за их уходом в штормовую тьму было некому.

Хотелось бы нам поведать читателю, что доктору Бойкотту всю ночь снились кошмары — ему и прочим «белым халатам». Вот бы их до рассвета преследовали то черти, то здоровенные могильные черви! Вот бы еще для полноты картины и старик Тайсон помер от паралича, с искаженным судорогой, изможденным лицом… Так ведь нет же. Нам еще предстоит убедиться, что ничего из этого не произошло. Просто понемногу иссяк ночной дождь, серое одеяло туч унесло ветром через Уиндермир, а небо постепенно налилось светом.

Для прочих обитателей Лоусон-парка наступил новый день служения науке и человечеству.

Из-за стены, блеснув белыми перышками на крыльях, вспорхнул самец-зяблик — синевато-серая «шапочка» на головке, розовая грудка. Проследив за ним взглядом, Надоеда снова уронил голову на вытянутые передние лапы.

— Ну правильно, — проговорил он затем. — Ни одного человека, так зачем все остальное? И это небо… Сколько неба! Понятно, почему тут все время дождь идет… Рауф! Эй, Рауф, проснись!

Рауф приоткрыл глаза, его верхняя губа сморщилась, словно он собирался гневно оскалиться.

— Чего тебе?

— Что нам теперь делать?

— Чтоб я сдох, если знаю…

— Они все убрали, Рауф. Дома, дороги, машины, обочины, помойки, канавы… Все подчистую! Вот спроси меня, каким образом они это сумели? Это ж невозможно! И сами они — куда они все подевались? Зачем они тут все сделали, а сами ушли? Куда? Почему?..

— Я же тебе говорил, — буркнул Рауф.

— Что ты мне говорил?

— Я тебе говорил про весь мир. О том, что по другую сторону сетки все то же самое. Нету никакого большого мира. Ты вот жалуешься, что снаружи все изменилось, что белые халаты… в общем, какие-то люди… все переиначили ради того, чтобы еще что-нибудь делать со всякими животными. Животные для этого и предназначены. Для того, чтобы люди с ними что-нибудь вытворяли. А люди, раз уж на то пошло… Люди, наверное, существуют для того, чтобы глумиться над нами…

— Полегче, Рауф! Вот мой хозяин… мой хозяин никогда не глумился ни над какими животными. Когда я жил с ним у себя дома…

— Все равно. Он непременно должен был, потому что иначе он не был бы человеком.

— Скажи лучше, каким образом они утащили прочь улицы и дома? И устроили все это?

— А они все могут устроить. Посмотри хотя бы на солнце! Спорю на что угодно — какой-нибудь человек поднял руку и сделал так, чтобы оно светило. Ну, примерно как человек-пахнущий-табаком в нашем собачнике. Ты бы в это ни за что не поверил, если бы мы сами не видели, как он поднимал руку к стене — и становилось светло!

Надоеда помолчал, дрожа на холодном утреннем ветру. Широкий склон перед ним был весь залит светом, на кустах и траве искрились капли недавно прошедшего дождя. В облаках появлялось все больше просветов, и вот уже в лесу подал голос зеленый дятел — словно человек рассмеялся.

— Надо бы людей отыскать, — поразмыслив, произнес Надоеда.

— Зачем?

— Затем, что собаки должны принадлежать людям. Нам нужны хозяева! Они дают пищу и кров… Вставай, Рауф, пошли! Мы все равно не можем здесь оставаться! Белые халаты будут искать нас. — Он поднялся и затрусил через папоротники, направляясь на северо-запад, вниз по склону холма. Какое-то время казалось, что Рауф, продолжавший лежать в кустах вереска, так и отпустит его странствовать в одиночестве. Но когда Надоеда скрылся из виду за изгибом склона и почти достиг леса, расстилавшегося на расстоянии двухсот ярдов, большой пес резко вскочил и во весь мах бросился следом, нагнав приятеля уже под сенью деревьев.

— Так ты думаешь, что они все куда-то пропали? — спросил он терьера. — Я к тому, что вдруг их совсем не осталось, ни одного, нигде… Вдруг они вообще…

— Не может такого быть. Они обязательно где-нибудь да найдутся. Смотри, вот тут, на земле, следы сапог! И оставлены день тому назад, не больше. Нет, люди точно где-нибудь есть. Вот чего я никак не пойму — на что им понадобилось так все переделывать? Я такого не ожидал, вот малость и растерялся. Я думал, будут улицы и дома… все как надо…

Они проскользнули сквозь решетку ворот, отделявших пустошь от леса, и теперь бежали по тропинке, что спускалась к дороге, шедшей вдоль озера. Воздух наполняли осенние ароматы. Пахло желудями, мокрым папоротником и свежими грибами, проклюнувшимися после дождя. Рябины так и горели обильными кистями оранжевых ягод. По ветвям тут и там прыгали малиновки. Они чирикали, бросая вызов друг дружке, вслушивались и отвечали, обозначая каждая свою территорию.

Невзирая на пустынный и странный вид местности, в сердце Надоеды стала пробуждаться надежда. Ощущение мокрой земли под лапами показалось ему смутно знакомым, только давно и прочно забытым. Солнце то пряталось за облаками, то вновь принималось светить ярко и весело. Ветер шевелил листья и ветки, в траве повсюду кругом мелькали яркие краски — то колокольчик, то мытник, то скабиоза, то калган… не говоря уже о мимолетных запахах и шорохах, издаваемых какими-то мелкими незримыми существами. В таком окружении было просто немыслимо долго предаваться унынию. Когда тропинку пересек кролик, Надоеда тотчас устремился в погоню. Однако кролик оказался слишком хитер, терьер быстро потерял его, начал было искать, рыская туда и сюда, но забыл о нем, едва остановился обнюхать жука-навозника, устроившегося под большим грибом возле камня.

Когда он вернулся к Рауфу, тот лежал на тропинке, грызя упавшую ветку.

— Во всяком случае кошки тут есть, — доложил ему фокстерьер. — Странные такие, длинноухие. Но для охоты сгодятся.

Ветка хрустнула на зубах Рауфа.

— Есть нечего, — сказал большой пес.

— Найдется, — заверил его Надоеда. — Смотри, как ветер гонит листья с деревьев! Вот бы знать, куда это они все спешат?.. Одни улетают, других все равно полным-полно… — И маленький терьер вновь умчался в погоню.

Когда шорох веток в подлеске переместился на другой берег мутного после непогоды ручья, Рауф поднялся и неторопливо двинулся за приятелем.

Пройдя вниз по склону около мили, они достигли дороги, огибавшей восточный берег озера Конистон-Уотер. Ветер к тому времени совершенно стих, так что полное безлюдье ощущалось особенно остро — тем более что на дороге в такую рань не было ни единой машины. Само озеро, кое-где мерцавшее сквозь деревья, выглядело стеклянно-спокойным, — камни, палая листва и бурые водоросли на дне возле берега напоминали предметы обстановки в пустом доме, различимые снаружи через окна. Однако стоило показаться солнцу, как подводные картины тотчас исчезали, сменяясь отражениями туч и раскрашенных осенью крон деревьев, что росли вдоль берега.

— Гляди, Рауф, гляди! — крикнул Надоеда, подбегая к воде. — Видишь, как там все тихо! Окажись я там, и я не сошел бы с ума! Там все так спокойно… покрыто водой… там прохладно, там моя голова остыла бы наконец!

Рауф к озеру не пошел.

— Давай назад, Надоеда! — прорычал он, остановившись в некотором отдалении. — Если у тебя осталась хоть капля мозгов, держись оттуда подальше! Ты даже не представляешь, каково там барахтаться! Ты не сможешь выбраться.

Терьер, уже разбежавшийся было для прыжка в воду, спешно ретировался. Однако водная гладь продолжала притягивать его, и он, принюхиваясь, носился туда и сюда, покрывая в три раза большее расстояние, нежели Рауф. В какой-то момент хирургическая «шапочка» на его голове зацепилась за побег ежевики. Надоеда рывком высвободился, лишь красный листок остался висеть на черном липком пластике. Мелкая прибрежная галька хрустела и подавалась под его лапами. Надоеда жадно лакал озерную воду, плескаясь, забегал на мелководье, затем отряхнулся и воротился на дорогу, неловко перевалившись через ограждавшую ее каменную стенку.

— И все равно, старина, — сказал он Рауфу, который трусил вдоль обочины, поросшей зеленой травой, — все равно тут куда лучше, чем в клетках у белых халатов! Ты как хочешь, а я намерен как следует позабавиться. Вот только мухи в голове мешают, все жужжат и жужжат… А сам я — как дым! И лапы холодные, точно засов на воротах!

Так, в утренней тишине, не нарушенной присутствием человека, они и достигли северной оконечности озера, миновали поворот дороги, что вел на Хоксхед, пересекли мост через ручей Скул-Бек и двинулись дальше по направлению к Конистону.

Скоро впереди замаячили три домика — два по одну сторону дороги и один по другую. Облака больше не закрывали солнце, и вблизи стало слышно, как за садовыми заборами гудят пчелы, собирающие поздний мед с флоксов и львиного зева.

Обнаружив открытые ворота, Рауф задрал лапу у столбика, после чего целенаправленно затрусил по садовой дорожке и скрылся из виду за углом дома.

Вскоре оттуда долетел металлический лязг падающей крышки мусорного бачка. Потом опрокинулся и сам бачок. Следом распахнулось окошко первого этажа, послышались негодующие крики, глухой топот сбегавших по лестнице ног и наконец звук отпираемых дверных замков. Надоеда вновь увидел большой черный силуэт Рауфа. Ощетинившись, тот пятился от мужчины в коричневом халате и домашних тапочках. На лице человека белела «борода» из пенного мыла — мужчина как раз брился, когда начался переполох. Вот Рауф перестал пятиться, и тогда человек наклонился, подхватил с цветочной клумбы камень и бросил в пса. Рауф ретировался за ворота и присоединился к Надоеде, ожидавшему его на дороге.

— Надо было мне потрепать его, — сказал Рауф. — Тяпнуть за ногу…

— Ну правильно, — ответил терьер. — Валяй, иди покусай полицейского. И почтальона, и вообще всех. Ну почему тебе непременно нужно все испортить? Так не годится, Рауф!

— Та мусорка… — вздохнул большой пес. — Там было столько еды! Вся в бумажных обертках, как та, что человек-пахнущий-табаком нам приносил…

— Ну и залез бы туда, да еще крышкой сверху накрылся. И на что мне понадобилось тебя из клетки выпускать? Послушай, с людьми надо правильно обращаться, если хочешь, чтобы они… Постой, он же не попал в тебя камнем?

— Промахнулся. Иначе я бы его живьем проглотил. Говорю тебе, я…

— Ох, эта проволочная сетка у меня в голове! — внезапно заскулил Надоеда. — Я ослеп! Ослеп! — И он рухнул прямо на дорогу, после чего принялся царапать и тереть лапами свою голову, жутковато дергавшуюся из стороны в сторону, словно терьер был заводной игрушкой, а не живым псом. — Эти мухи, проклятые мухи, они меня скоро съедят! Дорога черная с белым, и грузовик приближается, он приближается, Рауф!..

Большой пес, прижавшийся к садовой ограде, беспомощно наблюдал за тем, как Надоеда поднялся, медленно проковылял через дорогу и снова свалился. Рауф хотел было последовать за приятелем, но тут послышался шум подъезжавшего автомобиля. Когда машина приблизилась, он отступил обратно в ворота.

Автомобиль затормозил и остановился. Водитель остался внутри, а пассажир вышел наружу. Это был молодой человек в горных ботинках, синем вязаном свитере, куртке-анораке и желтой шерстяной шапочке. Он стоял возле кабины и смотрел на фокстерьера, лежавшего на дороге.

— Вот бедолага, — проговорил он наконец. — Смотри, Джек, его, похоже, машина сбила!

— Нет, не машина, — отозвался водитель. — Его, верно, к ветеринару водили. Повязку на голове видишь? Небось живет у кого-нибудь здесь по соседству. Выбрался погулять, а силенок не рассчитал.

Молодой человек подошел вплотную к Надоеде. Тот лежал на боку, закрыв глаза и не двигаясь. Человек наклонился и, что-то успокаивающе и ласково бормоча, поднес руку к собачьему носу. Надоеда приоткрыл глаза, обнюхал костяшки пальцев и слабо шевельнул хвостом.

— Джек, на нем зеленый ошейник, но ничего не написано, кроме какого-то номера. Малыш совсем плох, значит, издалека не мог прибежать. Давай-ка уберем его с дороги, положим пока на заднее сиденье, а я потом порасспрошу соседей. Уж кто-нибудь да подскажет, чей он.

С этими словами молодой человек поднял фокстерьера на руки. Не медля ни секунды, Рауф рванулся через дорогу и стремительно прыгнул, метя зубами в горло незнакомца. Водитель успел закричать, предостерегая товарища, и тот, уронив Надоеду, весьма вовремя вскинул левую руку. Зубы Рауфа сомкнулись на рукаве анорака немного ниже локтя. Молодой человек, шатаясь, отпрянул, а водитель выскочил из машины и принялся лупить Рауфа по голове увесистыми шоферскими крагами. Надоеда, свалившийся на дорогу, с визгом вскочил и успел удрать ярдов на двадцать, прежде чем Рауф, разжав наконец челюсти, бросился следом. Водитель принялся заворачивать пострадавшему рукав, одновременно разыскивая в кармане йодный прижигающий карандаш.

— Говорил я тебе, Надоеда! Говорил! Нечего воображать, будто тебе все известно о людях! А ведь я тебя предупреждал…

— Это были правильные люди. Это хозяева. Просто моя голова… все в огне, я ничего не видел…

— Это были белые халаты! Неужели ты не понял? Они хотели тебя увезти, хотели вернуть… Надоеда, ты вообще-то в порядке?

— Я… я думаю… я думаю, да. — Терьер сел и с сомнением огляделся. — Я бы так хотел, чтобы мышка вернулась! А то без нее я совсем не знаю, что делать…

— Тут у дороги есть еще другие дома, — произнес Рауф. — Видишь их? По крайней мере, люди их не убрали. Может, не успели пока. Пошли туда? Тебе, наверно, лучше будет среди домов…

— Тот кернтерьер… Класкер… он ведь, знаешь ли, умер, — сказал Надоеда. — Я видел, как человек-пахнущий-табаком вчера вечером вытаскивал его тело из клетки. Помнится, Класкер этак прилег… прямо как я сейчас…

— Когда это он успел помереть?

— Тебя там не было, когда это произошло. Он, кажется, умер вчера после обеда, пока ты плавал в железной воде.

— А что я сейчас неправильно сделал?

— Ты не должен рыться в мусорках, даже если из них пахнет вкуснее некуда. Ну, по крайней мере, если хозяева смотрят. Они почему-то сердятся из-за этого. Если ты хочешь получить от человека еду, для начала нужно с ним подружиться. После этого, если повезет, он тебе что-нибудь даст. Правда, мне с моим хозяином этого не требовалось. Он и так меня вовремя кормил. И в те времена я точно знал, где нахожусь. В те времена я… да что толку теперь вспоминать! Я просто объясняю тебе, как надо себя вести, чтобы не швырялись камнями. Человека надо обрабатывать до еды, а не после. Вот доберемся до тех домов, и я все тебе покажу.

Они были уже на окраине Конистона, когда сзади в некотором отдалении снова раздался шум автомобиля. Рауф немедля вильнул в сторону, укрываясь в боковом проезде, между двумя серыми, обросшими лишайником каменными стенами. Надоеда последовал за ним — сквозь заросли щавеля и подорожника, минуя стайку вспугнутых мух и двух или трех пестрых бабочек, лениво махавших крыльями в стылом воздухе осени. До друзей понемногу стали доноситься звуки и запахи небольшого городка, начинавшего новый день. Негромко гудел электрический двигатель тележки, развозившей молоко, звякали бутылки, хлопали двери, кто-то кому-то желал доброго утра, пахло дровяным дымком, поджаренным завтраком и курами, которых выпустили во двор из курятника. Обогнав приятеля, Надоеда повел его через задние дворы, садики и пустыри. Он высматривал подходящего человека, к которому они могли бы без опаски приблизиться.

Перемахнув незамеченными через несколько садовых оград и торопливо перебежав несколько улиц, друзья наконец оказались на левом берегу Черч-Бек, недалеко от центра городка, где этот ручей нырял под мост. Бурный после ночного ливня, Черч-Бек громко журчал, неся в озеро мутную воду, потоками сбегавшую с хребтов Уэзерлэма, из Лоу-Уотера, Леверс-Уотера и с восточных склонов Олд-Мэна. Рауфу хватило одного взгляда на стремительный ручей — ощетинившись, он подался назад к изгороди, через которую они с Надоедой только что перелезли.

— Рауф! Погоди!

— Еще не хватало! Я туда не пойду! Эта вода…

— Да не обращай ты внимания на воду! Тут недалеко магазин, а в нем уйма еды. Неужели не чуешь?

— Что такое магазин?

— Это… ну, это такой дом. Там полным-полно мяса, и булочек, и печенья, и… чего только там нет! Люди, которым нужна еда, приходят туда и берут что захотят. Обычно это делают женщины, не знаю уж почему, но не в этом дело. Короче, магазин тут поблизости! Ты был прав, среди домов мне и впрямь стало полегче. Глядишь, мы скоро и хозяина себе найдем.

С этими словами Надоеда устремился туда, куда вел его нос, и, пробежав немного по улице, без труда отыскал источник восхитительных ароматов холодного мяса, колбасок, сыра и печенья.

Это был недавно открытый, современного вида продуктовый магазин, где для сыров и мясных деликатесов были выделены отдельные прилавки. По другую сторону помещения располагались полки, заставленные банками джема, упаковками песочного печенья и галет, баночками с консервированным мясом и супами быстрого приготовления, анчоусами и, конечно, разными сортами чая в ярких пакетиках и жестянках. Час открытия еще не настал, но входная дверь была приотворена. Паренек в переднике из мешковины мыл выложенный плиткой пол, гоня шваброй воду в сторону выхода. Молодая женщина в белом рабочем халате проверяла полки с товаром, что-то меняя местами.

Надоеда остановился напротив входа в магазин на другой стороне улицы.

— Теперь, — сказал он, — смотри на меня, Рауф. Смотри и запоминай хорошенько! Первым делом надо найти подход к людям…

— Не люблю людей, — буркнул Рауф.

— Ладно, не глупи! Нам в любом случае придется найти человека, который станет о нас заботиться. Если собака хочет, чтобы жизнь удалась, она живет при хозяине! Ты, бедняга, просто попадал не на тех людей, и они скверно обращались с тобой.

— Этот мир, он для нас вообще…

— Да ну тебя! Хватит метить один и тот же фонарный столб! Говорю же тебе, смотри и учись. Тебе еще понравится…

Перебежав через дорогу, терьер сунул нос в приоткрытую дверь. Молодой уборщик поднял глаза и увидел черную «шапочку» на голове Надоеды, а также возвышавшийся позади него мохнатый и непроглядно-черный силуэт Рауфа. Юноша отложил швабру и, оглянувшись, крикнул куда-то в глубь магазина:

— Эй, мистер Ти!

— Ну, что там? — отозвался мужской голос.

— Гляньте сюда, вы такую собаку точно никогда не видели. Она берет носит! И тут еще вторая с ней, обе в двери заглядывают. Деловые такие, куда там! Вы их знаете?

Услышав что-то о собаках, стоявших у него на пороге, владелец магазина вышел из подсобки наружу. Это был добросовестный торговец съестным, привыкший соблюдать безукоризненную чистоту. Достаточно сказать, что перед открытием магазина он намывал руки антибактериальным мылом. Когда его окликнул уборщик, он вытер руки, повесил полотенце и вышел из-за полок, застегивая последнюю пуговку на свежевыстиранном белом халате, в котором обычно работал. По ходу дела ему попался на глаза нож для ветчины, почему-то лежавший на сырном прилавке. Мистер Ти взял его и пошел дальше, нетерпеливо похлопывая плоским лезвием по ладони.

— Где, Фред? — спросил он. — Какие собаки? А-а, вижу… Господи, нет, я их точно никогда в жизни не видел. А ты, Мэри? Мэри! Тебе известно, откуда взялись эти собаки?

Девушка вышла к ним, неся фибровую картонку с прикрепленным к ней перечнем товаров.

— И что это вообще такое у него на голове? — огибая прилавок, спросил хозяин.

Однако стоило ему выйти в торговый зал и, упершись руками в колени, наклониться, чтобы получше рассмотреть Надоеду, как обе собаки вдруг развернулись и кинулись наутек, «словно гончие весны по следу зимы»[12]. Свернув за ближайший угол, они стремглав пронеслись мимо «Черного быка» и скрылись в переулке.

Надоеда позволил себе остановиться лишь ярдов через двести. Прислонившись к стене, он вывалил язык, силясь отдышаться.

— Ты видел, Рауф? — пропыхтел он. — Ты видел?..

— Белый халат!

— Да! И в руке у него был нож!

— И от него пахло… той штукой…

— А из кармана еще и ножницы торчали!

— Там еще женщина была, тоже в белом халате! Она несла бумагу на плоской картонке! Так они делают, когда приходят тебя забирать!

— Рауф, Рауф, жуть-то какая… Должно быть, это еще одно гнездо белых халатов! Может, в этом городе только они одни и водятся, как по-твоему? Похоже, никого другого тут нет. Прикинь, целый город белых халатов!

Эта мысль заставила их тронуться с места и вновь пуститься бегом.

— Нет уж, я туда не вернусь! У них тут вода через город бежит — спорю на что угодно, они туда собак бросают.

— А тот человек с ножом небось режет их на стеклянном столе. И вовсе это не магазин!

— Вот что, давай-ка скорее убираться отсюда! Бежим вон туда. Там по крайней мере людьми не пахнет.

— Ну и отлично… Погоди, Рауф, это же рододендроны! Рододендроны!..

— Ну и что? Это тоже плохо?

— Нет, конечно. Я просто к тому, старина, что, прежде чем протянуть лапы, мы еще найдем себе правильного человека. Может, даже сегодня. А вообще — обязательно.

— Ты, Надоеда, обоих нас в могилу загонишь. Или еще куда похуже. Ну тебя! По мне, лучше держаться от людей подальше! Я ни разу не видал от них ничего хорошего…

Они бежали по окраинной улочке, переходившей в сельскую дорогу, что вилась по косогору над Конистоном. Внизу, у подножия крутого склона, заросшего деревьями и кустами, шумел ручей. Напоенный недавним дождем, он ревел, точно бурный горный поток. Когда деревья расступались, открывалось ущелье и видна была белая пена, хлеставшая по камням. Грохот стоял такой, что собаки не услышали приближения грузовика, вывернувшего из-за поворота. Они заметили его лишь в самый последний момент.

Надоеда, подвывая от ужаса, кинулся в заросли папоротника и там затаился. Рауф же попытался укусить машину за колесо. Некоторое время он несся наравне с грузовиком, грозно клацая зубами, потом отстал и вернулся. Задний борт удалявшегося автомобиля был открыт, оттуда свисали лязгающие цепи, а перевозил он мокрый гравий с каменоломни. Наружу стекала красновато-желтая жижа, Рауф вернулся весь перемазанный, сел и принялся тереть морду передней лапой.

Фокстерьер выполз из папоротников и присоединился к нему.

— Ты чего удрал? — спросил большой пес. — Мы же вроде людей сторониться решили, а не…

— Грузовик, Рауф! Это был грузовик!..

— Правильно, но я же его прогнал! Прикинь, он меня всего обгадил со страху! Как я его гнал, гр-р-р-рауф…

— Грузовики… колеса… кровь!!! И тогда они меня заперли!.. Не делай этого больше, Рауф! Обещаешь?!

— Тебя не поймешь, Надоеда…

— Рауф, я знаю, о чем говорю! Верно, у меня с головой не в порядке, но это всего лишь ветер… Он, знаешь ли, продувает мне всю башку, то место, где раньше были мозги… Однажды туда мухи залетели…

— Больше не залетят, Надоеда. Пойдем дальше! Там, откуда приехал грузовик, могут быть еще люди. Кто знает, может, они окажутся лучше. Я-то в это не особенно верю, но, раз тебе так хочется их отыскать…

Скоро они добрались до большого водопада у Шахтерского моста, и теперь уже Рауф оробел и попятился при виде потоков падающей воды.

— Спокойно, старина, — ободрил его Надоеда. — Тут нет никаких белых халатов.

— Ты-то откуда знаешь?

— А по запаху.

— Не важно. Я все равно туда не пойду!

С дороги по ту сторону водопада доносились тарахтение двигателя грузовика, одолевавшего подъем на первой передаче, и периодический шорох, скрип и грохот нагружаемых в кузов камней. Собаки опасливо продолжили путь. Пахло дизельным топливом и людьми, и сама земля впереди испускала странный, беспокоящий запах. Это был давивший своей пустотой запах камней, которых лишили травяного покрова и нагими выставили под дождь. Надоеда и тянулся туда, и одновременно терзался сомнениями.

С горя он остановился полакать водички из ручейка, бежавшего вдоль дороги.

— Ничего понять не могу, — признался он наконец. — Они что, и траву дели куда-то? А вода! Что с этой водой? В ней такой привкус…

— Металл, — мрачно подтвердил Рауф. — Уж я-то его знаю. Вот что, Надоеда. Ты побудь здесь, а я пойду осмотрюсь. Если вдруг увидишь, что я возвращаюсь бегом, — ни о чем не спрашивай, просто дуй за мной!

Рауф вскарабкался на ближайшую груду камней и пропал из виду. Вскоре Надоеда услышал его лай и двинулся следом.

Их глазам предстало удивительное зрелище. Это была огромная впадина между холмами, на один из которых они теперь поднялись.

Пространство впереди было совершенно голым. Повсюду виднелись скалы и кратеры, напоминавшие поверхность Луны. Поперек впадины шла дорога с глубокими, залитыми дождевой водой колеями, а рядом с ней тянулось нечто вроде желоба, по которому мчался мутный поток. Все вокруг покрывала бурая грязь, а в отдалении возвышалась целая гора глинистого сланца, — словно великан приготовил костер, только зажечь не успел. Там, уменьшенный расстоянием, полз серый грузовик. Он кренился из стороны в сторону, поднимая грязные брызги. Псы видели, как он сдал задом к сланцевой горе, повинуясь командам человека в желтой защитной каске, который что-то крикнул и взмахнул сперва одной рукой, потом другой. Еще где-то размеренно чавкал мощный насос. Его не было видно, но по земле тянулся толстый черный шланг, изливавшийся в желоб.

Надоеда и Рауф не знали, что это место называлось Медной долиной. Когда-то в ней добывали руду, но месторождение давно истощилось, и теперь здесь промышляли лишь мелкие добытчики гравия и вообще все, кому требовалась машина земли из отвалов и кому не лень было пригнать сюда грузовик. Как раз такие люди и возились здесь в это субботнее утро. Общий вид Медной долины являл собой типичную картину заброшенного карьера. Грязь, брошенная ржавая техника, изрытый во всех направлениях грунт… сущая мерзость запустения! Ко всему прочему, нагую рану земли во множестве пересекали похожие на мельничные ручьи канавы с бегущей водой, природные и искусственные. Вода стекала с крутых каменистых уступов, устремляясь вниз — туда, где на склонах виднелись непотревоженные валуны с уцепившимися за них кустами. Оттуда слабо тянуло мхом и живой зеленью, но эти запахи заглушала техногенная вонь брошенной выработки.

Псы некоторое время молча созерцали эту картину.

— Это все объясняет, — произнес наконец Надоеда.

Рауф почесал задней лапой за ухом и принялся беспокойно скрести землю.

— Это все объясняет, Рауф, разве ты сам не видишь? — повторил терьер. — Вот как они все переделывают. Они только что утащили отсюда улицы и дома и собираются навалить большие камни. А потом укладывать землю с травой. Закончат здесь — и, наверно, спустятся ниже, к тем домам, откуда мы с тобой только что пришли. Уберут их и нагромоздят на их месте скалы. Вот бы еще знать зачем? Особенно если те дома принадлежат белым халатам… Не пойму. Смысла не вижу. И по ветру этого не учуешь. — Надоеда вздрогнул и лег на землю.

— По ветру? В этом мире вообще ничего не учуешь, — пробурчал Рауф.

— Наверно, здешние люди тоже неправильные, — с сожалением констатировал Надоеда. — По мне, на хозяев они не очень-то похожи. И все равно, я бы сделал попытку… Что нам еще остается?

Оставив Рауфа изучать едко пахнувших рыжих муравьев, суетившихся вокруг своего жилища, фокстерьер быстро перебежал бывший карьер, одолел, поднимая брызги, с дюжину больших луж, собравшихся между грудами сланца, и, виляя хвостом, приблизился к водителю грузовика, который задумчиво пинал переднее колесо. Когда человек заметил его, Надоеда в нерешительности остановился, готовый в любой момент дать деру.

Шофер выпрямил спину и крикнул через капот человеку в желтой каске:

— Эй, Джек, ты видел этого пса? Чей он, не в курсе?

— Нет, — отозвался тот. — Тут никто с собаками не гуляет. Не то место… Эй, а что это у него на голове?

— А я почем знаю? А ну, брысь отсюда! Пошел, говорю! — И водитель грузовика схватил камень.

Надоеда кинулся прочь. Брошенный ему вслед камень пролетел мимо, и шофер снова принялся пинать колесо.

Рауф оторвался от задумчивого созерцания муравейника.

— Ну и как оно?

— Он пинал свой грузовик, — сообщил Надоеда. — Он уже был сердит, когда я подошел. Я понял это по запаху…

— Наверно, они силой заставляют грузовики бегать туда-сюда, — заключил Рауф. — Привязывают к ним проводочки, заставляют глотать стеклянные штуки и все такое. Помнишь, старина Кифф рассказывал, как к нему присоединяли проводочки, чтобы заставить его прыгать?

— Ну да, они обвязывали ему тряпочкой лапу и туго надували ее из такого резинового шарика. Нам с тобой снова попались неправильные люди, приятель.

— Все люди такие.

— Ладно, — обиженно согласился Надоеда. — Признаю, я был неправ. Только ты не думай, я вовсе не сдался. Надо просто пойти поискать других людей, вот и все.

— Куда идти-то?

— Я не знаю. Да хоть вон на ту горку! По крайней мере окажемся подальше от города белых халатов…

Они пересекли старый карьер, миновали заброшенный хостел, перебрались через мельничный ручей, потом — через ручей Леверс-Уотер и начали подъем. Идя против течения ручья Лоу-Уотер, они постепенно достигли пустынных восточных склонов Конистонской гряды. Ветер между тем посвежел, так что вересковые поросли начали тонко посвистывать. Облака временами закрывали солнце, уже близившееся к полуденной черте. Тени туч бежали по склонам, обгоняя даже ласточек. Между камнями, испещрившими пустошь, не было заметно никакого движения. Собаки поднимались все выше, то останавливаясь передохнуть, то отвлекаясь на какой-нибудь запах. Время от времени, пересекая складку холма или огибая крупный валун, они вспугивали мирно пасшуюся овцу. Та испуганно удирала, и Рауф с Надоедой всякий раз гнались за ней ярдов сорок-пятьдесят, громко лая и порываясь цапнуть за заднюю ногу, пока не теряли к ней интереса или не отвлекались на какой-нибудь другой запах. Раз они увидели, как сарыч, круживший неподалеку, вдруг сложил крылья и камнем упал в гущу травы. Там заверещало какое-то мелкое животное, но, прежде чем псы подбежали, сарыч взмыл обратно в небо, и ни в клюве, ни в когтях у него не было видно добычи. Рауф проследил за тем, как птица развернулась по ветру и заскользила прочь, исчезая вдали.

— Лучше, — сказал он, — здесь спать не укладываться…

— На открытом месте точно не надо, — согласился терьер. — А то тебя цап-царап! — и не трудись открывать глаза, их тебе все равно уже выклевали…

Короткие лапы Надоеды ныли от усталости. Он улегся передохнуть на травянистой лужайке, усеянной овечьим пометом. Рауф, снедаемый любопытством, поискал следы либо останки жертвы сарыча, но так ничего и не обнаружил.

Продолжив подъем, друзья пересекли нехоженую тропинку, после которой ручей сделался совсем узким. Он то звенел на перекатах, то падал в темные заводи, по краям которых блестели листья печеночника и свисала нежная травка, тонкая, как конский волос. Склон же становился все круче, пока, миновав еще одну маленькую долину, четвероногие путешественники не оказались, сами того не ведая, на берегу Лоу-Уотер — молчаливого и уединенного озера, притаившегося в ложбине между вершинами Олд-Мэн и Брим-Фелл.

Рауф первым прошел между странными узкими вертикальными скалами, очень похожими на рукотворные колонны, и внезапно отшатнулся от края обрыва, за которым открывалась безмятежная водная гладь. Тихое, безветренное озеро и его берега, редко посещаемые людьми, вероятно, ничуть не изменились за прошедшие тысячелетия, их не коснулись ни природные катаклизмы, ни вмешательство человека. Сквозь прозрачную зеленоватую воду — ярдов сто пятьдесят в ширину и всего несколько футов глубиной — просматривалось каменистое дно, кое-где прикрытое торфяными отложениями. Дальний берег представлял собой почти отвесную осыпь, образовывавшую склон Старика, который вознесся на добрых девятьсот футов и заслонял почти полнеба. А озеро, так внезапно распахнувшееся на пути и такое неестественно неподвижное, казалось неким существом, замершим в зловещем ожидании… подстерегавшим… В нем ощущалась какая-то холодная уверенность, как у того, кто молча ждет ничего не подозревающего беглеца и знает: вот сейчас тот обернется, вскинет глаза и поймет по бесстрастию каменного лица, что бежать или прятаться — бесполезно, ибо все, что казалось ему тайным, было ведомо этому соглядатаю с самого первого шага…

Взвыв от нахлынувшего испуга, Рауф кинулся вверх по склону в направлении скалистого Вороньего утеса. Надоеда еле нагнал его в каменистой теснине. Черный пес задыхался и злобно рычал.

— Говорил я тебе, Надоеда! Скажешь, не говорил?! Куда бы мы с тобой ни пошли, эти белые халаты…

— Рауф, да где ты их нашел? Тут нет никого!

— Видел бы ты тот бак, в котором они меня топили… он был точно такой же! Это и есть бак, только побольше! Вода не двигается! Все видно прямо до самого дна! А потом тебя поднимают и…

Подобно честному, храброму и стойкому солдату, который во время страшного боя оказывается бессилен перед паникой своего товарища, Надоеда, предприняв несколько тщетных попыток успокоить Рауфа, умолк и просто лег рядом с ним, всем телом ощущая напряжение и страх, сковавшие его друга.

— Я думаю, — наконец проговорил Рауф, — белые халаты где-то здесь засаду устроили. Как по-твоему, где они могут прятаться?

— Она не для нас налита, эта вода, — отозвался Надоеда. — Ее слишком много. Наверно, ее приготовили для другого животного, покрупнее…

Он не мог объяснить самому себе внезапное появление тихого озера, и пугающая уверенность Рауфа почти его убедила. Тем не менее маленький фокстерьер все старался придумать какое-нибудь средство от страха.

— Для какого животного? — переспросил Рауф. — Они ведь сделали его, так? Ну те люди там, внизу… Которые с грузовиками…

— Для овец. Я даже не сомневаюсь, — ответил Надоеда, надеясь про себя, что угадал. — Ну конечно, для овец. Мы от всех убежали, точно тебе говорю! Здесь это делают с другими животными — не с нами. Посмотри только на облака, на ручей! Они все бегут в одном направлении и не возвращаются, так? Вот и нам незачем возвращаться!

— И здесь оставаться тоже незачем, — буркнул Рауф, поднялся, вызвав небольшой камнепад, и поплелся к вершине холма.

Вскоре впереди открылось другое каровое озеро, большего размера, — Леверс-Уотер. Здесь человек успел побывать, воздвигнув бетонную набережную и запруду в истоке ручья, но, как ни странно, панического ужаса Рауф на сей раз не испытал. Как лиса или олень, переполошенные первыми звуками рога или запахом охотничьей стаи, вскоре собираются с духом и пускают в ход кто хитрость, кто быстроту ног, так и Рауф, смирившись с мыслью о повсеместном присутствии им ненавистных белых халатов, похоже, решил теперь противостоять им всеми возможными средствами. Поглядев несколько секунд с расстояния четырех или пяти сотен ярдов на озеро, он отпрянул и укрылся за большим валуном. Когда Надоеда присоединился к нему, большой пес осторожно переполз вперед, туда, где имелась возможность выглянуть из-за камней и все осмотреть, не показываясь на глаза белым халатам, если они сидели в засаде.

В этом месте псы провели около часа, высматривая и вынюхивая малейшие признаки приближения человека. Им удалось заметить только одного пешехода, который появился в миле от них, на фоне высокого склона Хай-Фелл по другую сторону озера. Человек был различим всего лишь несколько мгновений: он громко кричал и махал рукой кому-то, кто находился вне поля зрения. Тонкое «Э-ге-гей!» отчетливо донеслось через водную гладь. Потом человек двинулся дальше и пропал из виду.

— Он был не из… Ну, по крайней мере не очень похож на белые халаты, — неуверенно проговорил Рауф.

— А по мне, он здорово смахивал на человека-пахнущего-табаком, да и голос… — возразил Надоеда, играя роль адвоката дьявола. — В любом случае та, другая вода… ну, там, откуда мы только что пришли… знаешь, она не слишком напоминала то, что ты мне рассказывал про железный бак.

— Еще как напоминала! Просто она железом не пахла, а так…

— Запах вообще-то первейшее дело, — сказал терьер. — Чему верить, если не запаху? Я, правда, не утверждаю, что там действительно было безопасно. Если уж на то пошло, грузовики злобой не пахнут. Ни крови, ни зловония из пасти. И тем не менее они приходят и убивают…

Он не договорил и умолк. Рауф ничего не ответил, и через некоторое время Надоеда вновь подал голос:

— И все-таки, что с нами теперь будет? Как мы будем жить? Они куда-то подевали весь обычный мир. Здесь совсем есть нечего! Хотим мы того или нет, нам придется вернуться…

Рауф опять долго не отвечал.

— Тут есть что-то, — проговорил он наконец. — Запах вспомнить пытаюсь… топ-топ-топ, лапки семенят… и усики такие маленькие…

Сильный порыв ветра ударился о валун, промчался по склону и сморщил озерную гладь, вдребезги разбив отражения облаков. Острая рябь побежала в сторону запруды, словно подгоняемая незримым течением.

— Мышка, — сказал Рауф. — Ко мне в вольер один раз забрела мышка. Мы с ней поболтали…

— На полу остаются крошки корма. Сделай себе острые зубки из осколков костей, подбери хвост — и вперед… Чем не житье? Даже блохи и те стараются жить лучше. Мне мамка рассказывала… Наверное, той блохе, что поселилась у меня в голове, неплохо живется. Они такие, в любую щелку пролезут…

— Мышка сказала, что люди никогда ничего с ней не делали. Не то что с нами…

— Ну, значит, и не кормили.

— Не кормили. Она сама себе пропитание искала. Поэтому и ко мне забрела. У меня еда была. Но мышка — она… как сказать… жила помимо людей. Ничего общего с ними не имела. Обходилась как-то. Просто брала, что могла, с того и жила.

— Да, но ведь белые халаты ее бы пришибли, если б застукали, разве не так? А то я не помню, как человек-пахнущий-табаком гонялся за одной и все норовил сапогом затоптать…

— Ага, точно! — сказал Рауф. — И что сделала та мышка?

— Удрала через сливной желоб в полу.

— Ага. — Рауф проследил взглядом за сарычем, появившимся в небе прямо над ними. Несколько мгновений птица парила, покачиваясь в воздушных потоках, потом легко заскользила прочь.

— Белые халаты непременно убили бы ту мышь, если бы только сумели, — сказал Рауф убежденно. — Но она изо всех сил старалась им не попадаться. Так вот и жила. Она сама мне рассказывала. Днем спала в норке, а ночью выходила и…

— И плясала на хвосте, чтобы не оттоптать лапки. Подобрала бумажный мешочек и носила его, чтобы под дождем не промокнуть…

Рауф собрался огрызнуться, а то и цапнуть терьера, но Надоеда мигом вскочил и отбежал на безопасное расстояние, лавируя между камнями. Рауф хотел было погнаться за ним, но вдруг заметил, что фокстерьер замер, и остался на месте.

— Что там?

Надоеда не ответил. Тогда Рауф подошел к нему и тоже стал смотреть.

Там, вдали, на противоположном краю долины вновь появился человек. Как раз когда они смогли расслышать его громкие возгласы, на склоне замелькали серые шубки двух овец, быстро бежавших откуда-то сверху. Позади них сновала между кустами вереска черная с белым собака. Беглые псы хорошо видели, как она описала широкий полукруг и стала спускаться к овцам, отчего те поменяли направление и устремились вниз по склону. Тем временем быстро шагавший мужчина достиг берега озера. Вот он вновь прокричал что-то — и собака тотчас остановилась, легла и замерла неподвижно. Вскоре показалась другая собака — она гнала третью овцу, направляя ее к первым двум.

Надоеда вскочил на ноги, повизгивая от восторга.

— Рауф! Смотри, Рауф! Смотри хорошенько! Это хозяин, Рауф! Настоящий собачий хозяин! Вот мы и попали домой, Рауф, и с нами ничего не случилось, и я был прав, Рауф, а ты ошибался! Надоеда — хороший пес! Дайте мне кусочек синего неба, чтобы я мог его поглодать! Бросьте мне фонарный столб вместо палочки, и я принесу его домой! Идем, Рауф, идем скорее!

— Куда? Зачем? Погоди, Надоеда!

— Мы побежим туда и станем делать то, что они делают, неужели не ясно? А потом этот человек возьмет нас к себе домой! Как же нам повезло! Идем скорее!

И Надоеда помчался вниз со всей скоростью, на которую были способны его короткие лапы. Он обдирал подушечки об острые камни, спотыкался на торфяных буграх, грудью раздвигал густой вереск… Рауф какое-то время оставался на месте. Но когда фокстерьер одолел порядочное расстояние и продолжал все так же упорно и уверенно бежать вперед, Рауф все-таки покинул свое укрытие и двинулся следом.

Он нагнал Надоеду, когда тот с плеском переправлялся через ручей Коув-Бек, сбегавший по крутым скалам с северо-западной стороны озера.

— Надоеда, да погоди же! Я не понял ничего, объясни!

— На самом деле, — сказал фокстерьер, — я тоже не совсем понимаю. Но мой хозяин часто бросал мне палочки, и тут что-то похожее. Когда идешь на прогулку с хозяином, ему нравится, чтобы ты бегал взад-вперед и что-то для него делал. У этого человека, должно быть, овцы вместо палочек, только и всего.

В этот момент овца, которую друзья прежде не видели, вскочила неподалеку от них и затрусила прочь. Надоеда тотчас устремился в погоню. Он громко лаял, и Рауф последовал его примеру. Овца поскакала характерным галопом, делая неровные скачки и бросаясь из стороны в сторону, так что на кустах дрока оставались пряди нестриженой шерсти. Привлеченный ее грубоватым, теплым запахом, смешанным с запахом жидкости для мойки овец, Надоеда все больше проникался азартом погони. Вместе с Рауфом они пригнали из зарослей еще одну овцу, и большому псу, бежавшему теперь рядом с другом, передалось волнение настоящей охоты.

— Р-рауф! Гр-р-р-рауф! — эхом отдавался по склонам его восторженный лай. — Мы им покажем, мы всем им покажем! Рауф-рауф-рауф!

Обе овцы вдруг развернулись и кинулись туда, откуда только что прибежали. Стуча ловкими, узкими копытцами, они промчались мимо собак. Надоеда не отставал — его зубы щелкали возле самых овечьих хвостов. Краем глаза он заметил человека внизу — на этом же берегу озера, под отвесным обрывом. Сдвинув шляпу со лба, человек размахивал длинным посохом и что-то кричал, без сомнения, подбадривая своих новых помощников. Сделав еще одно усилие, Надоеда цапнул-таки отставшую овцу за ногу прямо над скакательным суставом и успел ощутить вкус крови, но тут овца лягнула его копытом, угодив прямо в морду. Надоеда ошеломленно остановился, сел и тяжело задышал, высунув язык.

— Эй! Какого рожна вы тут делаете? В игрушки играетесь? Или вконец спятили оба?

Фокстерьер поднял голову. Прямо над ним на торфяной насыпи стояла одна из черно-белых овчарок. Ее глаза горели яростью и недоумением, и от нее исходил запах, полный невообразимого гнева.

Надоеда ответил, чувствуя себя совершенно сбитым с толку:

— Не сердись, пожалуйста, мы ничего такого… мы ничего плохого не хотели… Нам, понимаешь, нужен хозяин. Мы пока бродячие… вот и решили присоединиться…

Рауф подошел к нему и молча выжидал, что будет дальше.

— Нет, вы точно с ума спрыгнули, — сказала черно-белая. — Это ж надо, гонять овец вверх-вниз по склону, гавкая и кусаясь! Вы вообще с какой фермы, ребята? Хозяин ваш где? Ты, чучело, нашу овечку покусал, у нее кровь идет! Да я за это тебя…

Ошеломленная овчарка от возмущения просто не находила слов. Она источала такой гнев, что Надоеда напрочь потерял способность соображать — точно от близкого раската грома или запаха суки в пору течки. Азарт погони, уверенность в дружелюбии человека у озера, надежда обрести дом — все исчезло, когда он оказался (столь же внезапно, как давеча Рауф перед озером Лоу-Уотер) перед недоумевающей и негодующей овчаркой. Разговорам и спорам больше не было места. Все происходило точно в дурном сне. Что бы они с Рауфом, действуя из самых лучших побуждений, ни натворили, это, судя по всему, было много хуже, чем наблевать на ковер или цапнуть ребенка. Весь мир положительно ополчился на двоих беглецов, и разгневанная овчарка была всего лишь его острым оружием.

Надоеда лег и лежал неподвижно, позволив черно-белой собаке подойти и обнюхать себя.

— Простите, — покаянно сказал он. — Видите ли… мы правда не хотели… мы не…

— А ну отвяжись! — свирепо зарычал Рауф, обращаясь к овчарке. — Не тронь его, говорю! Не у себя во дворе!

— Не у себя, говоришь? А чьи же это тогда, спрашивается, холмы? Слышь, Лентяй! — обернулся он к подбежавшему товарищу. — Этот чудак говорит, что тут место не наше!

— Во оборзел! — ощетинился Лентяй. Надоеде он показался настоящим задирой, вечно искавшим случая подраться. — Они-то тут что забыли?

— Полегче на поворотах, приятель! — Рауф поднялся, показывая клыки. Из всех четверых он был самым крупным. — Вы-то что тут делаете, если уж на то пошло?

— Овец сгоняем, дурья твоя башка! Они разбегаются, а мы их отыскиваем и собираем! И тут вдруг откуда-то приносит двоих идиотов, которые сводят на нет добрый час нашей работы…

— A-а, это, видать, туристы безмозглые виноваты, — сообразил первый пес. — Ты! Который с нашлепкой на башке! Где, спрашиваю, твой хозяин? На вершине холма? Вы с этим черным балбесом, небось, погулять удрали без разрешения?

— У нас нету хозяина, — смиренно ответил фокстерьер. — Мы хотели познакомиться с вашим. Мы ничего плохого…

— Он вас для начала свинцом нашпигует, — сказал Лентяй и быстрым движением схватил мотылька, взвившегося из травы. — Это я вам обещаю!

— У него ружья нет, — заметил Надоеда.

— Представь себе, есть, — ответил первый пес. — Если будешь тут околачиваться, скоро сам убедишься. Помнишь, Лентяй, как прошлым летом хозяин застрелил негодную шавку, гонявшуюся за овцами?

— Точно, было дело… — Лентяй хотел было предаться приятным воспоминаниям, но тут снизу, из-под обрыва, донеслись вопли потерявшего терпение пастуха:

— Дон, лежать! Дон, лежать! Лентяй, ко мне! Лентяй, ко мне! Ко мне!..

— Просто катитесь подальше отсюда, вот и все, — сказал второй пес. — Подальше и побыстрей!

И он умчался исполнять дальнейшие приказания пастуха. Первый пес, Дон, напряженно замер в траве, вывалив наружу язык и вытянув передние лапы. Ни Надоеду, ни Рауфа он больше не удостаивал ни малейшим вниманием.

— Дон, вперед! Дон, вперед! — внезапно долетело снизу, и пес, мгновенно вскочив, гавкнул и черно-белой стрелой унесся по склону, чтобы, забежав сверху, развернуть в нужном направлении двух овец, которых гнал Лентяй.

Надоеда и Рауф переглянулись.

— Ты впредь смотри повнимательнее, — с горечью проговорил Рауф. — А то будет дело…

— Не смешно! — Фокстерьер выглядел очень расстроенным. — Нет, я правда не понимаю. Мы же делали то же самое, что и они…

— Они просто не захотели, чтобы мы были у их человека. Приревновали, так это называется.

— Может быть, — понуро согласился Надоеда. — Помню одного кота, который любил прятаться за дверью. Пш-ш, пш-ш, царап-царап — и деру. Вот и они… Хотя нет, они… глянь, облака в небе, а на дереве листья, и можно полаять, когда ключ поворачивается в двери… И они точно были у себя дома, правда ведь? Носом чую… И ни один белый халат их пальцем не тронет. Вот… Ну, а нам-то с тобой, Рауф, что делать, а?

— Для начала — валить подальше отсюда, — сказал большой пес. — А то вернутся еще, и тогда нам несдобровать… Мать моя сука, смотри — человек идет!

И правда, человек с посохом обошел скалистый обрыв и молча, торопливо шагал прямо к ним. Уже можно было рассмотреть зубы у него во рту, уловить мясной запах его пота и дух от пропахших хлевом ботинок. Псы невольно попятились, забираясь выше по склону, но тут человек повернулся и пропал из виду. Должно быть, его вполне удовлетворило зрелище их поспешного бегства; оставлять на попечение овчарок с таким трудом собранное стадо ради каких-то двух бродячих псов — еще не хватало!

Время шло. Надоеда и Рауф забирались все выше в холмы. Ветер стих окончательно, а вершины вдали затянуло невесть откуда взявшимся туманом. Все вокруг словно отражало их одиночество и растерянность. Теперь они просто брели без какой-либо определенной цели — молча, все вверх и вперед, понятия не имея, куда и зачем… Псы плелись бок о бок, повесив головы и хвосты, и даже не обращали внимания, когда какое-нибудь животное — кролик или крыса, — вспугнутое их приближением, удирало во мглу.

Постепенно трава сделалась реже, а потом и вовсе исчезла. Они оказались на бесплодном каменистом пространстве, где царствовали голые осыпи и высокие скалы. Туман вился клубами и становился все плотнее, по мере того как они поднимались. Пахло сыростью, мокрыми лишайниками на валунах, издохшей где-то овцой… и — совсем слабо — соленой морской водой. Сами того не зная, наши герои поднимались на Леверс-Хаус — почти отвесную перемычку между Брим-Феллом и Свиррэлом высотой две тысячи триста футов. Это было дикое, угрюмое и безжизненное место, как, впрочем, многие места в Озерном крае. Между тем дело шло к ночи, а нигде поблизости по-прежнему не было ни еды, ни гостеприимного крова…

— Я себя чувствую точно яблоня осенью, — вдруг сказал Надоеда. — Яблоки червивые с веток валятся… А потом, знаешь, и листья опадают. Так что чем скорее ты меня бросишь, тем легче тебе будет…

— Я тебя не брошу.

— Я сегодня много чего пробовал, и все мимо. Это совсем не тот мир, где я жил, пока меня не продали белым халатам. Все изменилось… Я даже думаю — может, это я сам его изменил? Может, я ненормальный даже тогда, когда сам этого не чувствую? Но откуда взялся весь этот дым? Уж точно не из моей головы.

— Это не дым. Нигде ничего не горит. Принюхайся! А белые халаты — сами они сумасшедшие, вот что. Для этого они тебя и порезали. Чтобы ты спятил, как они.

Туман, сквозь который они пробирались, был очень плотным, а склон — очень крутым. Лужицы воды, собравшиеся на скалах, уже покрывал хрупкий ледок. Надоеда чувствовал, как под его лапами лопаются и исчезают тончайшие льдинки.

— Есть хочешь? — спросил он приятеля.

— Лапы себе отгрызть готов, — проворчал Рауф. — В это время нас уже покормили бы, так?

— Ну да. Если бы сегодня ты опять выжил в железной воде. Ты, помнится, говорил, что они собирались в конце концов тебя утопить…

Круча неожиданно кончилась. Здесь, на высоте, ощущался даже легкий ветерок. Туман заструился и потек мимо псов, создавая иллюзию движения, даже когда они стояли на месте. Вымокшие, усталые и отчаянно продрогшие, они улеглись наземь, понятия не имея, как быть дальше.

— Теперь мы даже не нашли бы дороги назад к белым халатам, — сказал Рауф погодя. — Ну, если бы захотели вернуться…

— С какой это стати?

— Человек-пахнущий-табаком наши порции небось приносил. А люди, которых мы сегодня видели, кормят только свои грузовики и своих собак… или других животных, которым причиняют боль… Таких, как мы. Если тебе не собираются причинять боль, тебя, стало быть, и кормить не станут!

— Так ты что, хотел бы вернуться?

— Не знаю. Без еды нам так и так не прожить. Слушай, а зачем мы сюда вообще забрались? Тут, по-моему, никто не бывал с тех самых пор, как люди сделали это место… не знаю уж когда…

— Его создали те люди с грузовиками. И сюда никто не решается забираться, потому что все боятся с голоду помереть. Даже ихний человек-пахнущий-табаком, который разносит еду. Когда он хочет спуститься, то прыгает прямо вниз, в воду, чтобы сапоги не запачкать. Понимаешь, он превратился в ветер. И своих животных он носит подвешенными к поясу. Он весь одет в красные листья, а кормит их червяками. Он раскуривает свою трубку от молнии, а шапка у него из кошачьего меха…

— Если он явится сюда, — сказал Рауф, — я буду с ним драться. Я его пор-р-рву…

— Он сюда не придет. Он заблудился в саду и вышиб мне мозги, пока искал выход.

Наступила ночь, очень тихая и темная. Только дикая утка пролетела над их головами, и хлопанье ее крыльев замерло где-то вдалеке. Сонный жук свалился с камня и остался лежать на спине, не в силах перевернуться и уползти. Никаких других звуков, выдававших чье-либо присутствие, не было слышно.

Прошло довольно много времени, когда Рауф поднялся и, вытянув морду, стал так напряженно всматриваться куда-то вдаль, что Надоеда невольно повернул голову в ту же сторону, гадая, какого нового врага послала им судьба. Однако ничего не было видно, и фокстерьер хотел уже окликнуть Рауфа, но тот вдруг, не оборачиваясь, пролаял во тьму, словно обращаясь к кому-то:

— Я знаю, что я трус и беглец! Я пес, который не смог делать то, чего хотели от него люди! Но я не собираюсь просто лежать здесь и подыхать! Помогите нам! Помогите!..

Потом он быстро повернулся и ткнулся носом фокстерьеру под брюхо.

— Мы пробовали делать по-твоему, Надоеда. Давай теперь попробуем по-моему! Та мышка была не единственной, кто научился обходиться без людей. Мы сможем измениться, если захотим! Сможем одичать! Понимаешь?! Стать дикими зверями. — Вновь вскинув голову, он провыл в невидимое, затянутое сырой мглой небо: — Будь прокляты люди! Все люди! Измениться! Мы должны измениться!..

Кругом по-прежнему царила тишина и не ощущалось никакого движения, но терьер внезапно уловил приближение густого, воистину дикого запаха. Запах этот показался ему очень древним. Он восходил как будто из недр земли под лапами пса — жуткий, кровавый запах, полный первозданной свирепости, от которого веяло короткой жизнью и быстрой кончиной слабейшего, разорванного на куски торжествующим врагом или собственной стаей, не ведающей жалости и пощады.

От этого запаха, проникшего в самую сердцевину его существа, голова у Надоеды пошла кругом, он вскочил, нетвердо держась на лапах, и кинулся прочь по холодным камням, не разбирая дороги. Рауф стоял неподвижно, чего-то ожидая, и, казалось, даже не заметил бегства приятеля. Вскоре фокстерьер остановился, вернулся, робко поджав хвост, и обнюхал косматую черную шубу Рауфа, словно впервые.

— Рауф?..

— Сова и крыса, землеройка и ворона, — хрипло бормотал большой пес. — Только старше и злее…

— Разве ты сова, Рауф? Или крыса? Я что-то в толк не возьму…

Рауф опустил морду к земле.

— Очень давно, — проговорил он. — Лютый отец, а мать и того свирепее. Куда злее людей. Убивай, или будешь убит…

— Рауф…

— Волк и ворона. Овцы с ягнятами, запертые в овчарне. Разметать овчарню, набить брюхо. Челюсти крушат, клыки рвут… — И он зарычал, царапая землю когтями.

— Как совы, только злее. Как крысы, только хитрее…

Оскалившись, он улыбнулся Надоеде. Из пасти у него капала густая, пенистая, остро пахнущая слюна. Терьер прижимался брюхом к земле в знак полного подчинения — и ощущал, как в нем самом пробуждается древняя, неукротимая, вроде бы давно утраченная, но оказавшаяся неистребимой сила, хитрая и беспощадная, гонимая голодом и живущая лишь для того, чтобы вынюхивать, преследовать, убивать, пожирать. Надоеда нырнул навстречу этой силе, заливаясь слюной и мочой в экстазе радостного повиновения, и она захватила его целиком, так что он тоже принялся кусать и царапать каменистую землю. Туман превратился в дурманящие испарения, которые в действительности исходили из его покалеченной головы. Надоеда сам чувствовал себя существом, которое соткано из тумана, высшей мудростью предназначенного укрывать охотника от намеченной жертвы. Туман окутывал долины между холмами, где совсем недавно люди прятались в мазанках и пещерах, пытаясь оградить себя от острых зубов хищных четвероногих недругов, кравшихся во мраке, — недругов, которых они не могли увидеть, покуда те не бросались из темноты на их скот и на них самих.

— Еда, Рауф! Еда, Рауф! Убьем ее! Убьем! Убьем!

— Да. Пойдем и убьем, — сквозь зубы ответил громадный черный вожак.

— Людей? Людей?

— Людей или их животных.

— Куда мы отправимся, Рауф? Куда?

— Туда, куда ведет меня запах…

Поспешая за Рауфом, Надоеда сперва чуял только пустоту высокого перевала и мокрую траву, словно бы сплошь укутанную бисерным покрывалом… Глаза и уши тоже ни о чем ему не рассказывали, да и нос бессилен был определить внятное направление. Запахи листьев, соли, дождя, вереска, папоротника, камней наплывали одновременно отовсюду и ниоткуда, и все их перекрывал запах клубящегося тумана. Возможно, внизу журчал ручей, но ватный туман поглощал его голос. Возможно, вверху продолжали гореть звезды, но их свет не достигал земли. Тьма, окружавшая собак, не была простой темнотой. Скорее их окутывала непроглядная пустота. Надоеда смутно понимал, что Рауф вызвал на помощь силу, принадлежавшую им по древнему праву и в то же время внушавшую ужас как людям, так и зверью — ибо эта сила дышала первобытной жестокостью, не ведавшей моральных запретов. В обмен на призрачный шанс случайного выживания ты связывал себя единственным в мире законом — убивай, не то сам будешь убит! Надоеда вдруг понял, каким образом получалось так, что, хотя они с Рауфом продвигались вперед, камни, редкая трава и скалы вокруг ничуть не менялись, и почему он не мог уловить направление ветра, отличить дождь от тумана и глухую тьму от звездного света. Ибо они двигались сквозь время — двигались туда, где собаки и люди знали друг для друга одно слово: враг! Враг, которого надо обороть, перехитрить и убить! Острые сполохи боли вспыхивали и гасли у Надоеды в голове. Влажный воздух не проникал в легкие. Фокстерьер озирался кругом — и с ужасом видел, что они с Рауфом уже не одни. Бок о бок с ними сквозь туман бежали другие животные. Призрачные твари с настороженными ушами, болтающимися языками, пушистыми султанами хвостов — молчаливые, хищно-внимательные, знающие, что смогут заполучить только то, что удастся схватить, разорвать, отстоять в драке и затем проглотить.

— Рауф!.. — прошептал фокстерьер. — Кто это? Куда мы попали?..

Большой пес, не отвечая, вдруг прыгнул вперед. Мелькнув между двумя валунами, он помчался вниз, туда, где скалы прикрывали каменистую площадку. Надоеда услышал его рык. И еще — судорожное биение тяжелого тела. Терьер прыгнул в расщелину, и в этот момент Рауф отпрянул и сшиб Надоеду. Рядом простучали копыта, загремели осыпающиеся камни, и овца исчезла во тьме. Рауф поднялся и выплюнул клок шерсти. У него шла кровь.

— Шустрая слишком, — пробормотал он недовольно. — Не ожидал. Не удалось за глотку схватить.

— Ты хотел убить? Это… это… это здесь они убивают?

— И едят, — сказал Рауф. — А если не убьют, то голодают. Пошли.

Он снова начал принюхиваться, взял след и нашел добычу. И снова та увернулась от разящего прыжка, и черный пес кинулся в погоню по головокружительной круче. Надоеда скоро потерял его из виду и побрел наугад, хромая и взлаивая, пока почти случайно не наткнулся на Рауфа — тот лежал в расщелине, зализывая окровавленную переднюю лапу.

— Не бросай меня, Рауф! Это место пугает меня! Если я потеряюсь здесь и останусь один… совсем один…

— Очень уж они проворные, — сказал Рауф. — И сильные. И еще они очень хорошо знают эти холмы…

— Те собаки… Ну, которых мы встретили сегодня под вечер, — робко начал терьер.

— Чтоб им провалиться!

— Да, ты прав, но… погоди… сейчас мысль откопаю… Ага! Вот! Если одна собака гонится за овцой, та от нее убегает, куда захочет. А те псы разделялись… я видел… они заходили с разных сторон, и так им удавалось гнать овец к своему человеку. Он их окликал и подсказывал, и так они выполняли то, что он хотел.

Надоеда не знал, понял ли его Рауф, и просто ждал в темноте, тихо тыкаясь носом в мокрую, всклокоченную шерсть приятеля. Наконец тот отозвался:

— Ну и?..

— С разных сторон, — повторил Надоеда. — Две собаки с разных сторон. Одна гонит, вторая ждет. Знаешь, я как-то ловил на улице кошку… Она было удрала, завернула за угол — а там как раз другая собака!

— И что?

Рауф в мрачном нетерпении скреб лапами камни. Надоеда смутился, чувствуя, что теряет нить.

— Кошка… да… Она уплыла по сточной канаве, а меня сдуло ветром вместе с осенними листьями. Та вторая собака несла в зубах хозяйскую ногу… а потом появился грузовик… Ох, моя голова!..

Когда Надоеда пришел в себя, кругом была все та же темная пустота, а Рауф заботливо вылизывал ему морду.

— Только не кусай меня, Рауф! Я видел овцу! Она была как кошка! Она свернула за угол, а там ее поджидал ты!

— Я понял, — сказал Рауф. — Пошли.

Они вновь пустились на поиски, сперва карабкаясь по склону, а потом, когда увидели свежий овечий помет, — по узкой тропинке, которой им удавалось идти только гуськом.

— Их там две, — вдруг сказал Рауф. — Прямо перед нами, недалеко. — Он вновь понюхал воздух и молча сошел с тропы. — Я буду ждать вон за той скалой.

Дальнейшие разговоры были излишни. Надоеда знал, что им следует делать, и понимал, что Рауф тоже это знает. Ибо Рауф тоже увидел кошку, завернувшую за угол. Увидел, потому что они больше не были разными существами. В самой их природе, как оказалось, было заложено умение сливаться и расходиться, как сливаются и расходятся гонимые ветром облака, как перемешиваются и разбегаются по руслам во́ды ручьев, повинуясь земной тяге. Им было свойственно то же чувство, которое заставляет сотенную голубиную стаю разом поворачивать в полете, а пчелиный рой — сообща нападать на противника, приходя в ярость от запаха, принесенного ветром. Утратив самость, Надоеда и Рауф стали единым существом, способным находиться в двух местах одновременно, и теперь это существо собиралось добыть себе пищу. Сейчас оно таилось за скалой, готовясь к прыжку, — и оно же тихонько пробиралось в траве, поднимаясь все выше, чтобы обойти овец на тропе и подкрасться к ним сзади.

И вот она, тропа, вот он — крепкий, сладкий запах овечьего дыхания и шерсти, вот они, округлые тени в тумане…

Надоеда взорвался яростным лаем и устремился вперед. Обе овцы тотчас повернулись и кинулись наутек. Одна из них заблеяла и рванула напролом по круче. Вторая осталась на тропе. Преследуя ее, терьер неведомо как — носом? ушами? — уловил предупреждение сопровождавших его призрачных охотников: «Первая овца убежала вниз по склону холма, потому что ты бросился на них слишком внезапно и перепугал до смерти. Не спеши! Пусть эта вторая бежит спокойной трусцой и никуда не уходит с тропы».

Надоеда остановился и зарычал, потом отрывисто залаял. Он слышал, как цокают удаляющиеся копытца. Вот плеснула неглубокая лужа, покатились камешки… А потом из-за валуна выпрыгнул Рауф и погрузил клыки прямо в горло добычи. Терьеру почудилось, будто тяжелое тело снесло с ног его самого. Кто-то кого-то тащил, волок, валял по камням; кто-то бился, извивался, брыкался… Фокстерьер бежал сквозь тьму, ориентируясь на звук. Там, впереди, была кровь. Горячая, дымящаяся кровь. Горячее, перемежающееся глухим рыком дыхание. Тяжелая поступь нетвердых, слабеющих ног. Кровь, впитывающаяся в шерсть. Задушенный хрип где-то там, впереди…

Где?

Ага! Вот они!

Рауф был внизу, где пахло кровью, экскрементами и ужасом овцы, бившейся в предсмертной агонии. Надоеда укусил ее в голову, успев заметить судорожно разведенные челюсти и выпученные глаза. Потом он увидел край раны на ее горле, запустил туда зубы и рванул что было сил. Из овечьей шеи внезапно ударил густой фонтан крови, заливший ему всю морду. Клок шерсти вперемешку с кожей и мясом остался у него в зубах — терьер завалился назад, вскочил и вновь сделал захват. На этот раз он ощутил замирающее биение пульса, и вот добыча затихла. Рауф уже вылезал из-под овцы — огромная глыба окровавленного черного меха. Надоеда облизнулся и почувствовал на языке смесь овечьей и собачьей крови. На левом боку Рауфа виднелась большая царапина, на его передней лапе красовалась рваная рана. Черный пес мощно толкнул терьера своим телом.

— Рви! — сказал он и повторил: — Рви!

Они сообща разодрали брюхо овцы и выволокли дымящиеся внутренности. Потом обглодали ребра. Слегка подрались из-за печенки. Сжевали теплое, влажное сердце. Рауф вцепился в заднюю ногу, отгрыз ее от туши, одолев сухожилия со шкурой и вывернув шар сустава, и улегся смаковать окровавленную кость.

В этой ночи, где других снедал страх, псов неожиданно наполнило чудесное тепло, а с ним пришла и уверенность. Надоеда принялся бегать от скалы к скале, оставляя повсюду свои метки:

— Пусть знают, кто здесь на самом деле хозяин!

Рауф, свернувшийся на окровавленных камнях, точно в уютной корзинке, сонно приоткрыл один глаз.

— Знают? Кто?

— Если здесь еще раз появятся те овчарки, Рауф, мы их на части порвем, правда ведь? Разгрызем, как печенье! Эй, что тут за крошки? А это крошки собак! Собак, которые оказались слишком беззаботны! Слышишь, Рауф, я не знаю забот! Вот! Вот! Полный живот!

Деяние, которое они совершили, было преступным. И приводило в сумасшедший восторг. Перед ними распахивалась дикая жизнь, полная ярости, крови, опасностей, невероятных случайностей, мерзости и бесчестья, отчаянного мужества и лицемерия… Это что, лопатка овцы, отдавшей концы? Шерсть по скалам, измазанным калом. Учись, Рауф, в папоротниках алых, встанем брат за брата, нет нам возврата… Убийцам овец приходит скорый конец, подольше жить чтобы, смотри в оба. Облака в луже, а у фермеров ружья. Чуть какой запах — уноси лапы! Если все тихо — не проспи лиха! Окровавил морду — и глядишь гордо? Пропадешь сдуру, береги шкуру!

Что до Рауфа, он еще не успел в полной мере ощутить себя диким зверем, но ему было ясно, что они с Надоедой претерпели очень важную перемену. На душе у него сделалось неспокойно, он поднялся и принялся расхаживать, трогая носом землю, вслушиваясь, вскидывая голову и нюхая воздух.

Туман в Озерном крае имеет свои повадки. В самый ясный вечер он может затянуть все вокруг с быстротой стаи грачей, опускающейся наземь из поднебесья. Гуляющему по холмам едва хватит времени, чтобы торопливо выхватить компас, освободить иглу и дождаться, пока она укажет на север. И все, и заклубилась ледяными прядями белая мгла, и уже кажется, что каменные пирамиды, выложенные для ориентировки, начинают водить хоровод, а жерла ущелий готовы оборваться в безвоздушную пустоту. А потом туман так же стремительно рвется и расползается, словно поспешно вскрываемый конверт, полный дурных известий.

Сперва Надоеда увидел звезды. В зените стоял яркий Денеб, а издали подмигивал угрюмый Арктур. Небесные огни то возникали, то снова скрывались в тумане. Чуть погодя неслышно дохнул ветер, пахнувший водорослями и солеными брызгами на песке, — и белое звуконепроницаемое одеяло унеслось неведомо куда. Все изменилось настолько внезапно, что Рауф инстинктивно спрятался под скалу, словно опасаясь показываться при ярком свете луны на том месте, где они совершили убийство.

Как выяснилось, они находились чуть ниже верхней границы Леверс-Хауса. Здесь проходил водораздел, причем по обе стороны разверзались такие высокие и крутые обрывы, что свободно пасшиеся овцы исключительно редко перебирались из одной долины в другую. За лето таких набиралась сущая горстка, не больше полудюжины. Когда овец сгоняли всех вместе, беглянок обычно определяли по отметкам на ушах и передавали хозяевам на сходке пастухов возле Уолна-Скара.

В тумане собаки миновали водораздел и находились теперь на стороне Даннердейла. Южнее нависал мрачный восточный склон Доу-Крэга — изборожденная трещинами стена, погубившая немало опытных скалолазов, в том числе одного, тренировавшегося в Кашмире. К северо-западу вздымалась плоская вершина Серого Монаха[13], а прямо внизу лежала горная долина, которую пастухи Ситуэйта именовали попросту Бездорожьем. И все ручьи здесь бежали в каровое озеро, называвшееся Ситуэйт-Тарн.

Ветерок ерошил поверхность озера, пуская по нему неровные осколки лунных бликов. Маленькие волны бежали от заболоченного устья большого ручья к глубокой воде у выпуклого изгиба запруды. С расстояния мили ночной пейзаж казался безмятежным даже подозрительному Рауфу, хотя на самом деле там могли таиться и жадная Харибда[14], и обманчиво замершие Симплегады[15]. На целую милю вокруг, от края до края долины, не было заметно никакого движения, только прыгали с камня на камень пенистые ручьи — и тем не менее псы, глядевшие с каменной площадки, где пролилась кровь их добычи, внимали неясному предупреждению все той же древней, дикой, опасной силы. Обоим казалось, что они выбрались из укромного логова на слишком открытое и ненадежное место, где их могли увидеть чужие, недружественные глаза.

Воодушевление Надоеды вспыхнуло и потухло, словно отгоревшая спичка. Он задумчиво скреб когтями заклеенную пластырем голову, разглядывая пустынное дно долины.

— Мы тут как птички на лужайке, Рауф, — сказал он. — Как мухи на окошке. Сейчас луна спустится вниз и прогонит нас обоих.

Рауф задумался над его словами.

— Ну да, может появиться человек. Откуда нам знать? Ведь те другие овцы, которых мы видели днем, принадлежали человеку. Значит, и эта была чьей-то. И у человека, который появится, может оказаться ружье, как говорили те овчарки.

— Это их хозяин придет?

— Или другой, какая разница. Короче, надо отсюда уходить.

— Но куда?

— Не знаю, Надоеда. Они, я смотрю, свои баки с водой всюду понаставили. Вон там, внизу, еще один поджидает…

— Погоди, Рауф, ты ведь помнишь, что белые халаты никогда не появляются ночью! У нас уйма времени, чтобы найти себе убежище. Мы уйдем туда от солнца, мы запрыгнем сквозь оконце, человек ружье несет, только он нас не найдет…

Рауф вздохнул, выпустив облачко пара.

— Убежище? Может, они прямо сейчас на нас смотрят…

— Это каким образом?

— Ну, может, у них есть такая штука, через которую далекие вещи кажутся ближе? Вдруг они засели во-он там и нас разглядывают?

— Да ладно тебе, Рауф, что ты несешь! Они правда много чего умеют, они могут исчезать, выдыхать огонь, создавать свет и всякую всячину, но это уже чересчур!.. У тебя воображение слишком разыгралось!

Черный пес широко зевнул и облизал брылы. Надоеда увидел клочки мяса и овечьих сухожилий, застрявшие у него в зубах.

— Ну хорошо, — сказал Рауф. — Пошли вниз, ведь все равно разницы нет. Если только у меня получится…

— Что значит — если получится?

— Да я так избит, что все кости трещат. Я висел, вцепившись зубами, а эта тварь меня молотила обо что ни попадя. Не веришь, в следующий раз сам попробуй… Я, конечно, пойду, только медленно!

Так они и двинулись вниз по склону. Рауф то и дело оступался, ковыляя на трех лапах. Надоеда, который в одиночку спускался бы в два раза быстрее, беспокойно сновал туда-сюда, то суя нос под камни, то оглядывая пустынную долину. Шум далеких ручьев затихал и вновь возвращался, эхо дробило его, и даже далекое, отлого вздымавшееся плечо Серого Монаха словно колебалось в воздушных потоках. «А может, — думал Надоеда, — у этой горы тоже кружится голова, ведь она все время смотрит в освещенную луной тьму».

Когда под лапами зачавкал сырой мох долины, иллюзия улетучилась. Земля здесь была торфянистая, пропитанная водой. Надоеда все убеждал Рауфа идти быстрее, хотя никакой ясной цели впереди не просматривалось. Дальше озера вообще ничего не было видно. Даже вершины отсюда выглядели не так, как с водораздела, — этакими бесформенными горбами на фоне лунного неба.

Рауф остановился полакать водички из лужи, потом улегся, подмяв тростники.

— Хватит с меня, — сказал он. — Ты иди, Надоеда, если охота. А я отсюда никуда не двинусь, по крайней мере до завтра.

— Но если ты уснешь прямо здесь, Рауф… на открытом месте…

— А где лучше? По мне всюду одинаково. Или мы что, куда-то спешим? Мне надо передохнуть, Надоеда. Лапа болит.

— Нас поймают, тра-ля-ля, скажут — крали со стола…

— Надоеда, отстань!

Рауф ощерился. Фокс уловил запах боли, усталости и раздражения — и проворно отбежал прочь, устремившись в заросли тростника. Ему вдруг показалось, что бросить Рауфа было бы самым разумным и правильным. Надоеда все равно не мог ничем ему помочь. Он не то чтобы устал, ему просто не приходило в голову, что еще можно придумать. Зато он начал осознавать всю глубину собственного неведения — оно было словно болото, а безумие, владевшее терьером, казалось стоячей водой в его голове. И Надоеда ничего не знал об этой искусственной, созданной человеческими руками дикой стране. Что может здесь появиться? В какой момент? И откуда? Что таится за границей его восприятия? Впрочем, даже если бы он мог видеть в этой тьме, все равно оставалось бы неясным, что с этим делать.

Когда-то у него был хозяин, был дом. Потом — ну, после грузовика, — он оказался в виварии Ж.О.П.А. Там был человек-пахнущий-табаком. И белые халаты с ножами, которые порылись у него в голове. Они с Рауфом удрали оттуда. Но вся их хитрость, мужество, воля и ум на поверку оказались тщетны. Им все равно некуда было идти, и они не знали, как им жить дальше. Он вспомнил, как Рауф, еще находясь в виварии, говорил, что там, за дверью, может быть еще хуже, чем внутри. Так и получилось. Правда, пока к ним вроде бы не подкрадывались враги, но с самого момента побега они не встретили и ни единого друга, ни двуногого, ни четвероногого. И хотя ничего не случилось с ними после убийства овцы, Надоеда интуитивно чувствовал: они совершили преступление, и рано или поздно оно будет обнаружено. И тогда их не простят. Нашпигуют свинцом, как выразилась та овчарка.

Так, может, просто положить конец страху и беспокойству? Признать, что у них не было иного выхода, кроме как терпеть любой произвол белых халатов? Ведь Рауф так с самого начала и говорил. Он пошел за ним, Надоедой, хотя и считал, что все это зря, — пошел просто потому, что не мог больше видеть железный бак с водой. И куда же им теперь идти? Что делать? Что вообще можно предпринять в таком месте, как это? Похоже, они так и будут бесцельно бродить, покуда какой-нибудь фермер их не пристрелит или не поймает, чтобы вернуть белым халатам.

А если решиться все прекратить? В какой хоть стороне проклятый виварий? «Простите, сэр, вы не подскажете, где тут белые халаты живут? Вы не видели тут где-нибудь улицы, магазина, дома, помойки? А то я, знаете ли, потерялся. Мне раскроили башку, и я туда провалился. А потом разбрызгал последние мозги, силясь вылезти. Листья плавают в черном молоке. Я заплутал и дорогу ищу. Только нет, это не дорога домой. Нельзя называть это домом…»

Ручей, пересекавший Мшанник, был довольно широким — добрых пять футов в том месте, где оказался Надоеда, — и ощутимо глубоким с его стороны. Фокстерьер засмотрелся на бегущую воду… и вдруг заметил в ней отражение человека у себя над головой. У человека были седые волосы, он был одет в старое коричневое пальто и желтый шарф, держал в руке прогулочную трость и складывал губы так, словно собирался свистнуть. Вот он наклонился, протягивая руку, чтобы погладить Надоеду…

Пес крутанулся на месте и с радостным лаем вскинулся на задние лапы, желая поскорее ткнуться мордой в хозяйскую ладонь.

Позади никого не было. Надоеда завалился вперед, только чавкнул торфяник.

«Вот бы это прекратилось. Насовсем. Я думал, такого больше не будет. А оно происходит, и я опять попадаюсь. Никакой памяти не стало. Я всякий раз обещаю себе, что больше не стану обращать внимания, но ничего не получается. Нет, нельзя сидеть здесь и думать об этом. Надо срочно чем-то заняться…»

Бросившись в ручей, Надоеда перебрался на другой берег, взбежал на пригорок и отряхнулся. Влажная земля здесь была точно такой же, как на том берегу ручья, но в двух сотнях ярдов, за краем болота, виднелась насыпь с крутыми склонами и плоской травянистой вершиной. Насыпь эта выглядела столь неестественной, что Надоеда и ее поначалу счел галлюцинацией. Он даже сел и принялся ждать, не появится ли снова силуэт в твидовом пальто. Но вокруг по-прежнему было пусто и тихо, и спустя некоторое время, втайне надеясь на встречу с белым халатом, которому можно было бы сдаться, Надоеда пробежал остаток торфяника и одолел крутой подъем.

Наверху он увидел ровную лужайку размером примерно с половину теннисного корта, совсем пустую, если не считать небольших камней. Однако в дальнем ее конце, где отвесной стеной поднимался Грейт-Блэйк-Ригг — южный склон Серого Монаха, Надоеда приметил темное отверстие, обрамленное каменной аркой. Это явно был вход, но вход без двери, шириной примерно в человеческий рост, а высотой в целых два. И вел этот ход, очевидно, под землю, прямо в сердце горы.

Надоеда даже сел от удивления. Изнутри не доносилось ни единого звука, и он не ощущал никаких следов человеческого присутствия. Пес принюхался. Нет, человеком здесь точно не пахло.

Фокстерьер осторожно приблизился. Внутри подземелья гулял только ветер, вздыхавший между каменными стенами. «У него тоже сад в ухе, — рассудил про себя Надоеда. — Но там точно никого нет. Разве что затаились или спят. Или еще как-то скрываются от моего носа…»

Изнутри пахло только голыми камнями и еще сыростью. Терьер вполз внутрь почти что на брюхе, прижимаясь к стене, готовый к немедленному бегству.

Он оказался в обширном, пустом тоннеле, размеры которого соответствовали ширине входа. Высокий арочный потолок, выложенный из плотно пригнанных друг к другу камней, чистый сухой пол из таких же камней, но лежавших более свободно. Иные камни покачивались под лапами пса, но в целом пол был ровным. Тоннель уходил куда-то в недра горы и, судя по движению воздуха и отдаленному эху, на изрядную глубину.

Озираясь по сторонам, Надоеда двинулся вперед. Свет, шедший от входа в тоннель, постепенно слабел, но больше ничего не изменилось. Коридор тянулся все так же ровно — округлый потолок, мощеный пол. Потом с одной стороны открылся боковой ход. Надоеда остановился, чтобы прислушаться и принюхаться. Воздух в этом боковом тоннеле показался ему сухим, прохладным, но не промозглым, и, по-видимому, сам ход был не очень глубок.

Здесь Надоеда решил повернуть обратно. Оглянувшись, он увидел темно-синий контур выхода и мерцавшую посредине одинокую звезду.

Еще через полчаса Надоеда отыскал Рауфа. Тот лежал на прежнем месте — в тростниках, под кустиком болотного мирта, и мирно спал. За время отсутствия терьера начал моросить легкий дождик, но луна, клонившаяся к западу, еще виднелась среди облаков.

— Рауф, просыпайся! Слушай-ка, что я расскажу!

— Ты почему не ушел? Я же велел тебе уходить. Я думал…

— А я и ушел. Я нашел для нас мышиную норку, Рауф! Сточный желоб в полу! Настоящий! Мы станем мышами…

— Да отвяжись ты от меня наконец, щенок безмозглый!..

— Белым халатам не поймать мышку, старина Рауф! В рододендронах нам ничто не грозит… То есть в дыре под полом…

— Жаль, что они тебе голову распотрошили, а не совсем отрезали! Сколько можно нести чушь! У меня лапа отваливается, а ты…

Надоеда сделал последнее отчаянное усилие:

— Я правда нашел место, Рауф! Потайное, безопасное и сухое! Там нет дождя! Там они нас не найдут!

— Они?

— Ну, люди… белые халаты… фермеры… кто угодно!

— Почему не найдут, если они сами все тут сделали?

— Если уж на то пошло, они и стоки в полу сделали. Мышка в них пряталась, а нам кто мешает? Рауф, ты же весь вымок…

— Это чистая вода.

— Простудишься и заболеешь. — Надоеда ущипнул его зубами за лапу и проворно отскочил, когда Рауф, зарычав, с трудом поднялся. — Пошли, я правда нашел нечто очень хорошее!

— Как может быть в таком месте что-то хорошее…

— Пошли. Сам увидишь.

Кое-как Надоеде удалось уговорить Рауфа пересечь ручей и вскарабкаться на травяную насыпь. Луна к тому времени уже скрылась, и вход в подземелье стал почти не виден. Надоеда смело повел приятеля внутрь. Рауф сильно хромал, его когти неровно постукивали по сланцевым плиткам. Добравшись до бокового хода, Надоеда улегся, и вскоре Рауф присоединился к нему.

Довольно долго они молча лежали на сухих камнях. Затем Надоеда спросил:

— Как ты думаешь, если мы продолжим добывать себе еду убийством, у нас будет шанс? Нора ведь глубокая… как та дыра в голове… здесь тепло, ветер не задувает… мы могли бы уйти еще глубже, если понадобится. И никто нас здесь не найдет…

Рауф, растянувшийся на боку, сонно приподнял голову.

— Двигайся поближе, теплей будет… Может, это все же ловушка, вдруг сейчас войдет белый халат, поднимет руку к стене и сделает свет…

— Тут совсем не пахнет людьми.

— Верно. Они сделали это место, а потом ушли. Или это что-то типа сточной трубы…

— Нет, это точно не сток, — сказал Надоеда. — И мы должны все время помнить про это. Белые халаты не могут проникнуть в стоки. Даже человек-пахнущий-табаком не может… Но сюда они легко войдут, если захотят. К примеру, когда мы будем спать. Поэтому они нипочем не должны узнать, что мы здесь поселились.

— Если они уже не знают. Если не наблюдают за нами прямо сейчас.

— Да, но… я каким-то образом чую — они про нас не знают. А как тебе кажется?

Рауф долго не отвечал.

— Я верю… — проговорил он наконец. — Я почти не смею в это поверить, но мне все-таки верится, что ты прав, Надоеда. А коли так…

— Ну?

— Коли так, значит, мы все-таки правильно сделали, что убежали. Остается доказать — хотя бы самим себе, — что собаки могут жить без людей. Мы будем дикими. Дикими и свободными.

— А вы уверены, что они не проникли в лабораторию Гуднера? — резко и неожиданно спросил доктор Бойкотт.

— Уверен, — в тон ему ответил мистер Пауэлл.

— Абсолютно?

— Да. И сам он тоже уверен. Я его уже спрашивал. Он говорит, что культуры…

— Ладно, — произнес доктор Бойкотт, взмахом руки пресекая поток никому не нужных подробностей, вдобавок отдававших самооправданием. — Он удовлетворен — и слава богу.

Поднявшись, он засунул руки в карманы, отошел к окну и уселся на батарею. Это означало, что, хотя мистер Пауэлл по-прежнему находился «на ковре» у начальства, основная гроза над его головой уже отгремела. На данном этапе шефу нужен был его совет — за неимением лучшего, конечно.

— Полагаю, — сказал он, — вы удостоверились, что они не прячутся в здании или где-нибудь на территории?

— Определенно, — ответил мистер Пауэлл. — Мы с Тайсоном все проверили независимо друг от друга. Я думаю, есть надежда, что они вскоре обнаружатся. Я имею в виду, они могут вернуться…

— Могут вернуться, — задумчиво повторил доктор Бойкотт. — Или их могут нам вернуть. Жаль, у них на ошейниках нет адреса нашего центра. Надо будет изменить вводимые данные. Впрочем, в данном случае поезд, как говорится, ушел. — Он немного помолчал, а потом резким тоном, так, словно мистер Пауэлл затруднился ответить на какой-то вопрос и заставил его ждать понапрасну, спросил: — Ну так что? — Мистер Пауэлл вздрогнул, и доктор Бойкотт пояснил: — Ну так что, по-вашему, нам теперь следует предпринять?

Как раз об этом мистер Пауэлл успел основательно поразмыслить. Ему оставалось только перечислить имевшиеся варианты, возможно, расставить какие-то приоритеты. Но когда он выскажется и умолкнет, принимать решение — и отвечать за него — предстоит уже кому-то другому.

— Можно вообще ничего не предпринимать, — сказал он. — Можно своими силами организовать поиски, не вынося сор из избы. Можно раздать описания пропавших животных всем окрестным жителям, с просьбой по возможности отловить, если кто их заметит, и в любом случае сообщить нам. А можно и вовсе в полицию обратиться… Причем три последних варианта, — рассудительно добавил мистер Пауэлл, — не исключают друг друга.

— А к какому варианту склоняетесь лично вы? — настаивал доктор Бойкотт.

— Если честно, шеф, я бы некоторое время не делал резких движений. Десять против одного, что они либо вернутся, либо объявятся где-нибудь, и мы просто их заберем. Если же этого не случится, их можно просто списать. Иначе поднимется шумиха на всю округу и наша репутация будет подмочена, причем безо всякой пользы для дела. Они отсутствуют уже около трех суток и теоретически могут быть на полдороге к Кендалу[20]. Они…

— А если они начнут нападать на овец? — спросил доктор Бойкотт.

— Тогда какой-нибудь фермер пристрелит их и тем самым избавит нас от дальнейших хлопот. Или поймает, сообразит, откуда они, и позвонит нам. В этом случае нам придется умиротворять всего одного дуболома, а не всему графству бесплатный сыр раздавать, — заключил мистер Пауэлл.

— Что ж, может, это и впрямь наилучшая линия поведения, — задумчиво кивнул доктор Бойкотт. — Право же, сейчас неподходящее время, чтобы беспокоить директора по таким пустякам. Действительно, скорее всего собаки сами вернутся либо их нам вернут… Кстати, что сказал Фортескью, когда вы сообщили ему о восемьсот пятнадцатом?

— Он сказал — что за незадача, столько сил и времени псу под хвост.

— Да уж, точнее не выразиться, — сказал доктор Бойкотт, явно не отдавая себе отчета, что решение поберечь честь мундира и не предавать побег огласке слабо вяжется с его же заявлениями о том, какую ценность представляют подопытные псы. — Если они не объявятся сегодня, результаты проведенных с ними опытов окажутся перечеркнуты, по крайней мере частично. Это особенно касается семь-три-второго — на нем испытываются пределы физических возможностей и погружения должны происходить строго по графику. Насчет восемь-один-пятого с уверенностью утверждать не берусь, но, по-моему, как раз сегодня Фортескью собирался приступить к тестированию… — Тут его посетила внезапная мысль, и он сказал: — А как по-вашему, не мог Тайсон взять и сам похитить собак?

— На самом деле я думал об этом, шеф. Но вздумай он заняться чем-то подобным, вряд ли он начал бы с тех двоих. Тайсон ведь не дурак и знает, что одному из этих псов делали операцию на мозге, а второй успел прославиться свирепостью и дурным нравом…

— Ну ладно. — Доктор Бойкотт деловито вернулся к столу и взял в руки какие-то бумаги, давая понять, что тема беглецов на данный момент исчерпана. — Итак, перейдем к другим делам. Вы хотели мне еще что-то сказать?

— Верно, шеф, есть еще два вопроса, — проговорил мистер Пауэлл с видимым облегчением. — Первый касается той гуманной ловушки для серых белок, которую министерство сельского хозяйства прислало нам для апробации.

— И что с ней?

— Сказать по правде, она оказалась не очень-то гуманной, — смущенно хихикнув, сказал мистер Пауэлл. — Она вроде как должна убивать их мгновенно, да? Ну, а она в среднем четыре раза из десяти их только калечит. Если хотите, могу нарисовать…

— Меня не очень интересуют технические подробности, — остановил его доктор Бойкотт. — Эта работа не предполагает ни научного прогресса, ни новых открытий. Как бы то ни было, министерство вряд ли потребует результатов раньше чем через несколько недель. Полагаю, белки не станут их торопить, — добавил он несколько шутливо, вызвав на лице мистера Пауэлла облегченную улыбку. — Хорошо бы вы сами придумали более удачную модификацию, такую, что будет срабатывать наверняка. Только не забывайте, устройство должно появиться на рынке по приемлемой цене… Что у вас еще?

— Последний вопрос, шеф, и уж он-то должен вас заинтересовать, — сказал мистер Пауэлл, и выражение его лица говорило: «Вам нужны лучшие места? Пожалуйста, вот билеты». — Помните, вы заказывали налимов, чтобы исследовать, как они меняют цвет в зависимости от фона? Так вот, с полчаса назад звонил Митчелл — они у него, может прямо сегодня доставить. Я ему сказал, что переговорю с вами и отзвонюсь попозже.

— Может Фортескью выделить кого-нибудь на этой неделе, кто мог бы ампутировать им глаза и удалить некоторые части мозга? — спросил доктор Бойкотт.

— Да, он говорит, Прескотт в среду будет свободен и сможет ими заняться.

— Вот и отлично. Пускай их сразу везут сюда, только проследите, чтобы аквариумы были готовы. Ну и, конечно, я жду от вас примерный план испытаний.

— Будет сделано, шеф. Э-э-э… Возвращаясь к нашей проблеме… — начал мистер Пауэлл, надеясь продемонстрировать добрую волю и тем хоть как-то восстановить свое доброе имя.

— Да? — не поднимая глаз от бумаг, спросил доктор Бойкотт.

— Следует ли мне представить вам отчет в письменной форме? Дело в том, что пара вопросов еще не прояснены…

— Не трудитесь, — с прежним отстраненным видом сказал доктор Бойкотт. — Я сам переговорю с Тайсоном… Кстати, а что там с той обезьянкой? — спросил он, по-видимому, ощущая, что предыдущая фраза прозвучала излишне оскорбительно для подчиненного, который не мог ответить ему в том же тоне, и потому резко меняя тему разговора.

— Обезьянку отправили в цилиндр в пятницу вечером, как вы и велели, — ответил мистер Пауэлл. — Получается, на данный момент она пробыла там двое с половиной суток.

— И как реагирует?

— Временами неистовствует, — сказал мистер Пауэлл. — И, как бы это сказать, плачет. В общем, шумит.

— Пищу принимает?

— Тайсон не сообщал, чтобы отказывалась от еды.

— Ясно, — сказал доктор Бойкотт и опять уткнулся в бумаги.

Вторник, 19 октября

— Далеко мы от них сейчас? — прошептал Надоеда.

— Пробираемся леском, поглядим одним глазком, старина… Все леском — одним глазком!

Лис, казалось, даже не произнес вслух ни слова — его ответ как бы телепатически проник в сознание фокстерьера, не потревожив окружающей тишины. Они ползком приблизились еще на три фута к краю весело журчавшего ручья Тарн-Бек.

— Мы отправимся вверх по течению, в сторону фермы?

— Нет! — Лис, прижимавшийся к земле у подножия скалы, казалось, сплющился, точно пиявка, и даже поменял окрас, став из рыжего серым. — Пригнись!

— Что?

— Пригнись, говорю!

Надоеда понял, что следует затаиться в укрытии и наблюдать. Выше по течению ручья, под деревянным пешеходным мостиком, что вел на луга возле Трэнга, плескались и крякали утки с фермы Танг-Хаус. Фокстерьер вдруг остро ощутил, что его черно-белый окрас бросается в глаза, точно столб с почтовым ящиком в конце улицы. Увидев чуть в стороне поросль папоротников, он тихо заполз под бурые перистые листья.

Несколько мгновений спустя Надоеда повернул голову в сторону скалы, где, как он помнил, прятался лис, но рыжего хитреца там теперь не было. Осторожно оглядевшись, фокстерьер заметил его чуть впереди. Лис стелился по земле, вжимаясь брюхом и подбородком во впадину крохотного ручейка, стекавшего в Тарн-Бек с ближнего луга. Внезапно замерев, лис некоторое время лежал совершенно неподвижно в ледяной воде, сочившейся сквозь его мех. Кряканье между тем сделалось ближе. Скоро Надоеда расслышал плеск и барахтанье — утки плавали и резвились в быстром течении всего в каких-то тридцати футах, там, где ручей бежал через луг. Пес ощутил, что весь дрожит. Лис находился теперь всего в трех прыжках от ручья, хотя Надоеда так и не заметил, чтобы рыжий охотник двигался. Потом терьер снова стал смотреть на короткий отрезок бегущей воды, видимый между кустами ольшаника при впадении меньшего ручейка в Тарн-Бек.

И вот наконец в поле его зрения оказалась утка! Спустившись вниз по ручью, она развернулась, выгребла против течения и нырнула, разыскивая что-то на дне, — только белый треугольник хвоста, покачиваясь, торчал из воды. Надоеда вновь стрельнул глазами туда, где последний раз видел лиса, и уже не удивился, обнаружив, что его там нет. Что же ему-то, Надоеде, следует делать?..

Выбравшись из папоротников, он двинулся было вперед, но тут появилась еще одна утка, а за ней — бурый селезень с блестяще-синими полосками поперек крыльев.

Селезень с уткой тут же поссорились из-за какого-то лакомого кусочка, который она нашла на дне, и, пока они громко препирались и выхватывали друг у дружки съестное, их снесло ярда на три вниз, на мелководье.

Тут-то к ним и метнулся лис — беззвучно, словно струйка рыжего дыма. Казалось, он и двигался-то неспешно, напоминая некую природную силу, принесенную то ли ветром, то ли водой. Надоеда кинулся туда же, но прежде — как ему показалось, намного раньше, — чем он поравнялся с уткой, лис уже скользнул на отмель, сгреб селезня за шею и поволок его, отчаянно бьющего крыльями, на берег и дальше на луг. За ними раздалось многоголосое кряканье и плеск — напуганная утиная стая в панике улепетывала вверх по течению ручья.

Надоеда встретил лиса ярдах в двух от берега. Тот крепко держал в зубах вырывавшегося селезня. За биением крыльев и мельканием лап не видна была даже черная маска на мордочке лиса. Не ослабляя хватки, удачливый охотник закашлялся, и в глаза пса полетело облачко мелких перьев и пуха.

— Мне… мне-то что делать? Ты хочешь, чтобы я… — Надоеда, как ни глупо это выглядело, по-прежнему готов был броситься в опустевший ручей.

— Бежим! — чуть приоткрыв угол рта, невнятно выговорил лис.

Не удостоверившись, что Надоеда понял его, и все же без излишней спешки он побежал вниз по течению. Вскоре они оказались под прикрытием высокого берега, заросшего ясенем и ольхой, и, пользуясь им, стали пробираться в сторону открытого склона.

Лишь один раз лис остановился, опустил наземь наконец-то затихшую добычу, посмотрел на фокстерьера и ухмыльнулся.

— Скоро ты выучишься ступать неслышно, приятель. В следующий раз первым пойдешь! И уж точно что-нибудь словишь — либо пулю, либо вкусненькое на ужин.

Надоеда ухмыльнулся в ответ.

— Умеешь уток ощипывать? — спросил лис. — Столько перьев летит! Ничего, я тебя научу.

Четверг, 21 октября

Рауф, свернувшись калачиком, укрывался от холодного ветра за большим камнем ярдах в двухстах от вершины Доу-Крэга. Луну затянули облака, так что было почти совсем темно. Света едва хватало, чтобы различить устье обрывистого овражка, круто уходившего вниз.

Надоеда пребывал в беспокойстве. Лис лежал вытянувшись, опустив голову на передние лапы.

— Говоришь, драться, скорее всего, не придется? — спросил Рауф.

— А зачем, старина? Чем быстрее она будет бежать, тем быстрее полетит вниз. Ты смотри только сам с ней не улети… — Лис умолк и покосился на фокстерьера. — Если только ты, приятель, не подкачаешь, все должно пройти как по маслу.

Рауф еще раз заглянул вниз, в непроглядную глубину, и тоже повернулся к Надоеде.

— Короче, слушай сюда, — сказал он. — Она будет бежать вверх по склону настолько быстро, насколько нам с лисом удастся ее гнать. Когда она доберется сюда, она либо проскочит, либо свалится в ущелье. Так вот, миновать тебя или повернуть обратно к подножию холма она ни в коем случае не должна, ты понял?

— Не проскочит, — напряженно проговорил Надоеда.

— Смотри в оба, умник, и все получится, — сказал лис.

И с этими словами побежал следом за Рауфом вниз по склону.

Надоеда устроился под камнем, еще хранившим тепло тела Рауфа, и принялся ждать. Ветер подвывал и постанывал, летя между отвесными стенами ущелья. Капли дождя пахли солью и мокрыми листьями. Потом фокстерьер встал, прислушался и принялся расхаживать взад и вперед возле устья расселины. С западного склона по-прежнему не доносилось никаких звуков охоты. Казалось, Надоеда был единственным живым существом на всем пространстве от Доу-Крэга до Ситуэйт-Тарна…

Спустя некоторое время пес забеспокоился. Вглядываясь в темноту и время от времени тихо поскуливая, он отбежал на несколько шагов в направлении вершины. Отсюда было видно, как далеко внизу, за краем обрыва, тускло поблескивает озеро Гоутс-Уотер. Еще один из великого множества баков с водой, которыми люди оснастили эту недобрую и неестественную землю. Обнюхав тропинку, фокстерьер обнаружил на ней окурок — и испуганно отскочил: ему успел представиться человек-пахнущий-табаком.

Чувствуя себя окончательно сбитым с толку, Надоеда улегся там же, где стоял, потом задрал заднюю лапу и принялся в тысячный раз сдирать с головы клеенку и пластырь. Сегодня его когти нашли за что зацепиться — какую-то складку, которой там раньше не было. Он надавил сильнее, что-то подалось, заскользило… и оголенная макушка ощутила прикосновение холодного воздуха. Отдернув лапу, Надоеда увидел на ней сорванную повязку — мокрую, изорванную, черную. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить, что это такое. Придя в полный восторг, фокстерьер схватил ее зубами, стал грызть, подбрасывать и ловить…

И тут со склона внизу докатилось эхо свирепого лая.

Оглянувшись, Надоеда вдруг понял, что забыл дорогу ко входу в ущелье. Пока он силился что-то сообразить в темноте, снизу приблизилось быстрое цоканье маленьких копыт. Пес бросился навстречу, двигаясь на звук. Он только-только успел добраться до камня, под которым оставил его лис, как на тропинке появилась овца. За ней, щелкая зубами у самых копыт, мчался Рауф.

В это же мгновение из ниоткуда возник лис — и залег на тропе, щеря пасть. Овца повернулась в сторону Надоеды и остановилась в нерешительности. Надоеда бросился на нее, и овца, отшатнувшись, полетела вниз головой в черный провал. Рауф, преследовавший ее по пятам, тоже исчез. Послышался рокот катившихся камней, потом раздалось жуткое предсмертное блеяние, оборвавшееся внезапно и резко. Рауф вновь появился, сверкая белками глаз в скудном свете, и лег, тяжело дыша, в каком-то ярде от края.

— Я видел, как она падала, — сказал он наконец. — Во имя легких и печенки, я не мог остановиться! Я сам чуть не свалился. Ты молодец, Надоеда! Не дал ей развернуться… Эй, погоди-ка! — И Рауф вскинул голову, явно не веря своим глазам. — Что это с тобой?..

— Ты о чем? — спросил фокстерьер.

Но Рауфу было не до разговоров — он принялся обнюхивать и вылизывать глубокий штопаный рубец, тянувшийся через всю голову Надоеды. Помалкивал и терьер. Рауф обращался с ним как с чужаком, постепенно примиряясь с неожиданной переменой в облике друга.

— Так, говоришь, это человек-пахнущий-табаком тебе голову поджигал?

— Точно не знаю. Я же спал, когда это случилось. Просто я довольно часто чувствую, что она как будто горит. Я ведь разок в нее провалился. Если бы металлическая сеточка… — Надоеда нерешительно поднялся. — На самом деле ничего странного, правда. Дырки, ну да. Я видел дырки в крышах. И в машинах. Люди иногда их открывают. И еще трубы. Знаешь, иногда под дорогами с одной стороны на другую тянутся трубы. Как-то раз к нашим воротам пришли люди и стали копать. Я все это видел. Понятно, до того как появился грузовик…

— Время, время уходит! — поторопил лис. — Вы что, ребята, есть не хотите? У меня, например, брюхо к спине липнет.

Поднявшись, лис отбежал на несколько ярдов, затем оглянулся на двоих псов, по-прежнему лежавших на каменистой тропе.

— Идти-то куда? — спросил Рауф. — Как далеко вниз? Я думал, эта овца будет падать бесконечно! Даже не слышал удара. Далеко, спрашиваю, спускаться?

— Да нет, нет, всего-то бугорок обогнуть. Два шага.

Они и вправду довольно быстро спустились к подножию Доу-Крэга, следуя за изгибами Гоутс-Хауса — ручья, вытекавшего из озера Гоутс-Уотер. Но лишь через час им удалось отыскать тушу овцы, застрявшую на узком уступе у самого дна Большого ущелья.

Суббота, 23 октября

— Давай, старина, давай! Ломай, круши!

Надоеда раз за разом налегал всем весом своего небольшого тела на сеточное ограждение курятника. Когда проволочные ячейки наконец разошлись, лис в одно мгновение проскользнул внутрь. Терьер еще не успел как следует отдышаться, а его дикий напарник уже забрался в птичник, воспользовавшись трещиной между досками пола, в которую, по мнению Надоеды, не пролезла бы даже крыса.

Внутри тотчас поднялся переполох — послышалось кудахтанье и отчаянное хлопанье крыльев. Еще миг, и в ближнем сарае загавкала собака. В хозяйском доме зажегся свет, на верхнем этаже стукнуло отворяемое окно. Пока Надоеда прятался за одной из кирпичных опор, подпиравших курятник, одновременно мобилизуя все свое мужество, чтобы не удрать без оглядки, — наземь рядом с ним одна за другой свалились две подергивающиеся куриные тушки. Лис ужом вывернулся из щели, и Надоеда вскочил на ноги.

— Собаку слышишь?

— А то! Бежим, старина, бежим!

Голые желтые лапки добычи были настолько горячими, что Надоеда еле удерживал их в пасти. Наверху включили мощный фонарь, и слепящий сноп света заметался туда-сюда, обшаривая двор. Когда охотники нырнули в живую изгородь, сзади бабахнул дробовик.

Лис положил наземь курицу, собираясь перехватить ее поудобнее. И сказал:

— Это тебе не кошек гонять!

Воскресенье, 24 октября,

и понедельник, 25 октября

В серых предрассветных сумерках Рауф вскочил с моховой подушки навстречу двоим охотникам, вернувшимся из-за Ситуэйт-Тарна. Большой пес был с головы до пят забрызган свежей кровью, на камнях краснели отпечатки его лап. Неподалеку на берегу ручья лежала еще теплая туша суэлдейлской овцы, вспоротая от горла до брюха.

— Я знал, что смогу сделать это, стоит мне только отдохнуть несколько дней, — сказал Рауф. — Оказывается, ничего трудного. Я просто погонял ее взад-вперед через ручей, а когда она стала выбиваться из сил, схватил и свалил. Давайте, присоединяйтесь, если хотите…

Он запнулся на полуслове, потому что лис, щурясь против резкого восточного ветра, смотрел на него с какой-то смесью растерянности и презрения. Когда же лис подал голос, было непонятно, говорит он или плачет.

— Дурень безмозглый! Совсем рехнулся! Стоило мне отвернуться, и этот олух уже торчит у всех на виду, как петушиный гребень! Олух мохнатый! Который день меня слушаешь, а так и не поумнел! Сил моих нет, ухожу я от вас! Мне своя шкура дороже…

— Погоди! — закричал Надоеда. — Погоди, лис!

Тот уже отвернулся и затрусил прочь, направляясь к запруде.

— Что такого стряслось-то?

— Начать с того, что ты убил на холме, прямо на тропе, которой пользуются пастухи, да еще и залил все вокруг кровью. А теперь сам торчишь на видном месте — дескать, смотрите все кому не лень, вот он я! Ты что, думаешь, у фермера глаз нету? Он явится сюда и сразу все просечет. Помяните мое слово, парни, — Тьма схватит вас за задницы еще до рассвета!

— Погоди, лис, куда ты-то идешь?

Дикарь зарычал:

— Аррх! Пойти, что ли, сразу на ферму и лечь на пороге! Или голову сунуть прямо в дуло ружья, — проговорил он с горечью. — Все хлопот меньше будет!

И в самом деле, когда из-за вершин Свиррэла и Грейт-Каррса поднялось солнце, причина отчаяния лиса сделалась очевидной. Труп убитой овцы торчал посреди мхов Тарн-Хед-Мосс на самом виду, заметный отовсюду, словно знамя свободы, порванное, но по-прежнему реющее на ветру. К нему со всех сторон начали собираться сарычи, вороны и синие мухи, слетавшиеся, казалось, со всего Озерного края.

Пока занимался рассвет, Надоеда лежал в пятистах ярдах от входа в пещеру и хмуро наблюдал за тем, как над тушей хлопают крылья и раздается клекот дерущихся птиц. Жадных трупоедов не разогнал даже дождь, налетевший со стороны Даннердейла. Серая пелена скрыла запруду и озеро.

Лис, которого с трудом уговорили остаться, после полудня ушел на западную сторону Блэйк-Ригга, откуда была видна тропа, что вела от озера к ограбленной ими ферме…

Тем не менее к закату, когда снова проглянуло солнце и вода в небольших ручейках поднялась и потемнела, ни собак, ни людей в долине так и не появилось. Насквозь вымокший лис, волоча хвост, вернулся к пещере, бормоча что-то насчет «доброго дождя, которого некоторые не заслужили». В этот вечер они не охотились — останков овцы хватило всем троим.

На следующее утро, пока Надоеда блаженно валялся в ставшей уже привычной ямке в сланцевом полу, его разбудил лис. Молча, соблюдая предельную осторожность, он повел фокстерьера к выходу из пещеры.

Внизу, на покрытой мхом пустоши, стоял человек. Он курил сигарету, и две черно-белые собаки, валлийские колли, сопровождали его. Человек тыкал посохом в оголенный хребет почти начисто обглоданной овцы.

Вторник, 26 октября

— А у нас, похоже, крупный хищник завелся, — сказал Деннис Уильямсон. — Точно вам говорю.

Обойдя свой фургон, он с силой пнул заднее колесо.

— Да ладно тебе, — отозвался Роберт Линдсей. — Ты что, правда так думаешь?

Деннис прислонился к беленой стене фермы Холл-Даннердейл и закурил сигарету.

— Не думаю, — сказал он, — а уверен. За неделю с небольшим гибнут две овцы, а ведь еще даже снег не выпал! Как это тебе, Боб? Причем обе валяются на открытых местах, где неоткуда упасть и ноги переломать.

— Где ты их нашел-то? — спросил Роберт. — Где все это было и как ты на них набрел?

— Первую нашел возле Леверс-Хауса, почти на самом верху. По эту сторону, там, где кручи правда нешуточные. Но, прикинь, не где-нибудь под обрывом, а рядом с тропой.

— Деннис, может, она просто старая была? С такой что угодно произойти может.

— Ничего себе старая, всего-то три года, Боб, я ее зубы осмотрел.

— Вот черт!

В задумчивости Роберт принялся грызть край своего широкого шарфа. Он был старше Денниса и очень опытен в местных делах. Когда-то он сам арендовал ферму Танг-Хаус и знал — или думал, что знает, — все, что могло случиться с овцой, пасущейся между Доу-Крэгом и Серым Монахом. Он никогда не высказывался сгоряча, но если уж высказывался, то всегда мог обосновать свое мнение. А когда кто-нибудь обращался к нему за советом и помощью, Роберт Линдсей разбирался с проблемой как со своей собственной.

В настоящий момент Деннис был очень расстроен. Это был упорный человек, целеустремленный до одержимости, из тех, кого называют двужильными. Несколько лет назад, не имея буквально ни гроша за душой, он взял в аренду Танг-Хаус (или Тангус, как говорили в этих краях), поскольку решил вести независимую жизнь и добиваться всего своими руками. Поначалу ему пришлось туго — настолько, что временами Деннис готов был все бросить и сдаться. В те дни его здорово поддержал сосед — Билл Рутледж, старый забияка и сквернослов, арендовавший за полем ферму Лонг-Хаус (местные называли ее Лонгус). Бывало, дети неделями не видели конфет, а сам Деннис был вынужден обходиться без курева и питаться чем бог пошлет. И вот теперь благодаря собственному мужеству, а также энергии и практичности своей жены Гвен Деннис прочно встал на ноги. Ферма процветала, а ее хозяин обзавелся мебелью и различной домашней утварью, приодел дочек. Если Линдсей чего и боялся, так это того, что кто-нибудь может его разорить или облапошить при заключении сделки. Нынешняя беда — а гибель нескольких овец всякий фермер воспринимал как беду — ударила его в самое больное место. Перед ним сразу встал призрак прежних недобрых времен, и еще неприятнее было сознавать, что где-то за озером появилось неведомое существо, которому он никак не мог противостоять.

— Ну так вот, Боб, — продолжал он. — Вторую я нашел на Мшанике, у Бездорожья, на берегу ручья, что из озера вытекает. И, прикинь, с обеими одна и та же история. Разорваны в клочья, так что ошметки всюду валяются. И кости начисто обглоданы, а некоторых и вовсе нет.

Роберт посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

— Похоже, собака поработала.

— Я и сам думал о том же. Но у Билла собаки просто так по холмам не шляются. Если бы какая сбежала, он бы мне сразу сказал.

— Собака могла явиться откуда угодно, Деннис. Даже из Конистона или Лэнгдейла. Но это точно собака, старик, верно тебе говорю. Так что бери-ка ружье да с утра пораньше…

— Твою мать, — сказал Деннис, затаптывая окурок. — И так дел невпроворот.

— Я бы на твоем месте, — посоветовал Роберт, — нашпиговал эту тварь свинцом, а потом уже стал читать, что у нее на ошейнике написано.

— Так и сделаю с мерзавцем, и это будет справедливо, — сказал Деннис. — Пулю ему, и весь разговор!.. Знаешь, Боб, у меня ведь еще и утки с курами пропадать начали. Кто-то сетку в птичнике распотрошил. Такое ни одной лисе не под силу. Увижу — пристрелю, ей же ей!

— И правильно сделаешь, — кивнул Роберт. — Правильно. — И добавил после паузы: — В Улверстон едешь?

— Нет, только до Бротона. Надо пару запасных шин оттуда забрать. Тебе там что-нибудь надо?

— Сегодня — нет, спасибо, старик.

Деннис сел в машину и, продолжая размышлять о загубленных овцах, поехал через долину в направлении Ульфы.

* * *

— Итак, опыт с обезьянкой длится уже более десяти дней, — подытожил мистер Пауэлл. — По-моему, это немало.

— Цилиндр чистят регулярно? — осведомился доктор Бойкотт.

— Да, в обязательном порядке. Да, шеф, а что скажете насчет морских свинок? — держа наготове блокнот для заметок, спросил мистер Пауэлл.

— Вы о тех, которые получают конденсаты табачных смол? — спросил доктор Бойкотт. — А что с ними такое? Я думал, уж этот-то опыт проходит без всяких проблем.

— Я просто хотел узнать, долго ли нам следует использовать одних и тех же.

— До самого конца, разумеется, — кратко ответил доктор Бойкотт. — За них, знаете ли, деньги уплачены. А кроме того, так будет даже гуманней. Литлвудский комитет в своем докладе посвятил целую главу напрасной трате ресурсов. Нам не следует использовать двух животных, если можно обойтись одним.

— Во всяком случае все свинки из этой партии уже получили инъекции в оба уха, и почти у каждого экземпляра уши пришлось ампутировать. Я имею в виду, после обнаружения злокачественных новообразований.

— Ну так продолжайте исследования, используя для тех же целей конечности.

— Стоит ли, шеф… Как скажете, шеф. Я, правда, никогда раньше этим не занимался… Мы когда-либо использовали анестезию?

— Господи, конечно нет, — выдохнул доктор Бойкотт. — Вы хоть представляете, сколько это стоит?

— Ну, я… как бы… Просто мне доктор Уолтерс сказал…

— Смоляными конденсатами занимаюсь я, а не доктор Уолтерс, — заметил доктор Бойкотт. И прежде чем мистер Пауэлл кивнул, добавил: — Кстати, не поступало ли каких новостей о тех двух псах? О семь-три-втором и восемь-один-пятом?

— Пока ни звука, — ответил мистер Пауэлл. — И я начинаю думать, что мы о них больше не услышим. Собаки отсутствуют… дайте подумать… вот уже одиннадцать дней. Их уже наверняка либо застрелили, либо взяли в какой-нибудь дом… А если и нет, они за это время в самый Уэльс могли убежать. Только думается мне, мы никогда этого не узнаем.

— Постучите по дереву, — со слабой улыбкой ответил доктор Бойкот.

Мистер Пауэлл в шутку постучал себя по голове. Знать бы ему, что готовило им всем ближайшее будущее, он бы ногти себе переломал, сдирая полировку со стола доктора Бойкотта. Ибо этот стол был из натурального дерева, а не пластмассовый, как у него самого.

Сделав отчаянное усилие, терьер прибавил ходу и вновь поравнялся с Рауфом, успевшим позабыть о его существовании.

— Рауф, послушай…

Большой пес, не ответив, резко свернул в сторону. В это время поблизости раздвинулись папоротники, и наружу высунулась рыжая голова. Между мелкими, острыми зубами дрожал высунутый язык, из пасти в холодном воздухе шел пар. Рауф удивленно глянул на него и остановился.

— Ты здесь откуда?

— Да я в обход… короткой дорожкой.

— Я же сказал — убью!

— Убьешь? Это тебя, остолоп, едва не убили! Ты везунчик, каких мало, и только поэтому еще жив! Ты же спас и себя, и меня, и этого недомерка.

— Ты о чем? — быстро спросил Надоеда.

— А ты во-он туда посмотри, — сказал лис. Сам он, впрочем, не тронулся с места, даже головы не повернул.

Надоеда присмотрелся к воротам в каменной стене, сквозь которую озерная дорога спускалась к низлежащим лугам и ферме Лонг-Хаус.

— Дальше, дальше смотри…

— Да что там? Я не… — И тут Надоеда аж дышать перестал, а потом проворно отскочил в заросли. Примерно в четверти мили от ворот, там, где тропинка от Танг-Хауса встречалась с озерной дорогой, появился человек. В руках у него было ружье, а рядом бежали две черно-белые собаки.

— Вот он, ваш фермер, — шепнул лис, обращаясь к Рауфу. — Чего ждешь, олух? Будешь торчать на виду, он тебя мигом подстрелит. Ты этого хочешь?

Рауф неподвижно, не скрываясь, стоял на склоне холма и смотрел на человека с собаками. До них было около полумили. Они размеренным шагом двигались по дороге в сторону запруды.

— Больше нету людей, к которым ты мог бы вернуться, Рауф, — помолчав, сказал Надоеда. — Лис прав: теперь они не примут нас назад, а просто убьют. Мы стали дикими.

— Хорошо, приятель, что ты так проворно удрал, — сказал лис. — Очень вовремя.

— Думаешь, человек уже знает, что мы жили в пещере? — спросил фокстерьер.

— Может, и знает. Поди их разбери… Только я все равно его опередил. Я увидел, как он вышел из дому, и сразу побежал вас предостеречь. Этот громила… — тут лис быстро глянул на Рауфа, — такого наговорил, пока ты дрых! Глядишь, хоть теперь в чувство придет. — И лис повернулся к большому псу. — Лучше ты теперь со мной овец режь, старина. У тебя вообще-то здорово получается, так что я согласен с тобой водиться. Да не стой ты там, как сосна на вершине! Луна в спину светит!

Рауф молча последовал за лисом. Он выглядел так, словно неожиданно вышел из транса и теперь заново осваивался в реальности. Надоеда, в свою очередь, впал в то душевное состояние (периодически посещающее любое живое существо, особенно детей и щенков), когда самое обычное окружение вдруг начинает казаться иллюзорным и мы на время забываем, кто мы такие, воспринимая даже обычные звуки как некие эфирные голоса. Когда это проходит, мы с некоторым изумлением обнаруживаем себя все в том же физическом теле, в том же месте, под неизменным куполом неба. Вереск, черный торф, скалы, мерцающие капли дождя, изгибы стеблей травы, сквозь которую протискивался Рауф, — все это казалось терьеру чудесным видением, чей запах никогда прежде не касался его носа и которое в любой момент могло истаять, рассеяться, пропасть навсегда. Скорбное лунное серебро лишило предметы дневных красок, сделало их бесплотными тенями в пустом мире, где ни в чем нельзя было быть до конца уверенным. Даже запахи здесь были ничуть не надежней его расщепленного, вывернутого наизнанку рассудка.

Именно в эту ночь Надоеда окончательно пришел к заключению, что мир, по которому им троим довелось странствовать, был копией и порождением его собственного покалеченного разума.

К действительности он кое-как возвращался, только когда натыкался на острые осколки сланца, которых здесь было великое множество. Он чувствовал, как они подаются и трескаются под его лапами.

— Где мы сейчас?

— На Уолна-Скаре, — ответил лис. — На Шраме, попросту говоря.

— В самом деле? — спросил Надоеда, думая о том, как это все-таки странно — путешествовать по поверхности собственной головы.

— Вообще-то, — сказал лис, — то, что называют Шрамом, расположено наверху, у самой вершины. А здесь просто бывший сланцевый карьер. Сюда уже много лет никто не заглядывает. Людям тут нечего делать. Ну разве только пастухи иногда встречаются.

— Куда ты нас ведешь? — поинтересовался Рауф.

Покинув старый карьер, они вновь выбрались на открытый склон. Над ними вздымалась отвесная стена Торвер-Хай-Коммон.

Лис быстро щелкнул зубами, подхватив крупного жука-оленя, устроившегося под вереском, и двинулся дальше, выплевывая на ходу частички хитинового панциря.

— Тут, — сказал он, — всяких ям и канав великое множество…

— Ну и?.. — спросил Рауф.

— Не всякую найдешь, а найдешь, так и не вдруг влезешь.

— Он правда хорошо знает, куда идти, — встрял Надоеда, непрестанно заботившийся о сохранении хрупкого мира между Рауфом и лисом. — Он только не хочет говорить, куда именно. На всякий случай. А будешь расспрашивать, он решит, что ты ему не доверяешь!

— Я доверяю ему лишь до тех пор, пока он будет считать, что я небесполезен для набивания его брюха, — сказал Рауф. — Но если, к примеру, я лапу сломаю на каком-нибудь птичьем дворе…

— Мы теперь дикие животные, — напомнил ему терьер. — Если такое случится, что он сможет для тебя сделать? Остаться умирать вместе с тобой? Сам подумай, какой в этом толк.

Они рысцой одолевали длинный, отлогий подъем, то и дело перепрыгивая ручейки и канавы. То тут, то там из-под скал выскакивали переполошенные овцы. Совершенно неожиданно, не произнеся ни слова, лис лег наземь на пятачке шелковистой травы. Проделал он это так незаметно, что псы пробежали добрую дюжину ярдов, прежде чем заметили его отсутствие. Когда они наконец обернулись, лис смотрел на Рауфа немигающим и ничего не выражающим взглядом, положив голову на передние лапы.

— И ничему-то ты не научился, старина, — проговорил он с плохо скрытой насмешкой. — Небось уже в пузе урчит?

Тут до Надоеды дошло, что лис вертит Рауфом, как ему вздумается. Если тот сейчас признается, что проголодался, — а это наверняка так и есть, — лис сможет притвориться, будто нехотя идет навстречу желанию Рауфа сделать привал, поохотиться, убить и насытиться. И все будет сделано как бы по инициативе большого пса. И, соответственно, он, а не лис окажется виноват, если что-то пойдет не так.

И Надоеда поспешно ответил, опередив Рауфа:

— Вообще-то еще не очень. Если сам хочешь есть, так и скажи!

— Сколько овечек вокруг, — продолжал лис. — Таких жирненьких, вкусненьких. Метки видите?

Надоеда понял, что состязаться с прирожденным интриганом свыше его сил. Он устало подумал: «И на что мне это надо? Пусть все идет своим чередом…»

— Какие метки?

— На овцах, приятель. Пастушьи метки на овцах. Так люди отличают одну от другой. А ты не знал, что ли? Короче, у здешних овец метки не такие, как у овец фермера из-под Блэйк-Ригга. Ну, понял, о чем я?

— Он хочет сказать, — объяснил Надоеда, — что здесь убивать овец безопаснее, потому что здесь мы еще не засветились. Не пойму только, почему он ни о чем прямо не говорит, а все обиняками?

— А ты поумнел, приятель, — сказал лис. — Ладно, скажу прямо, что я сейчас сделаю. Я вместе с вами прикончу какую-нибудь из этих вкусных, жирных овечек…

Охота отняла у них более получаса. Облюбованная ими овца хердвикской породы оказалась сильной, хитрой и отчаянно храброй. Когда ее загнали в угол, она остановилась под скалой и дала бой. Она била копытами и кусалась. Сначала Надоеда получил хороший удар в плечо, а потом овца еще и перекатилась через него, больно придавив ребра. Помятый терьер долго отлеживался в ближнем ручье, лакая водичку и отрывая куски от покрытой шерстью задней ноги, которую приволок ему Рауф. Мясо было великолепное, какого они еще ни разу не добывали: нежное, сочное, наивкуснейшее. Надоеда сразу приободрился и обрел уверенность в себе. Затем он нашел себе удобное место и заснул, чтобы проснуться лишь на рассвете. Ветреное небо было багровым. Рядом стоял лис, а Рауф чуть поодаль лакал воду из ручья.

— Где мы сейчас? — спросил фокстерьер, содрогаясь от холода и разглядывая вершину, черную на фоне облаков, которые летели с востока.

— Под Коу… А ты никак приболел? Не переживай, идти недолго осталось.

— Я не приболел, — заверил его Надоеда. — Если только не считать того, что я спятил.

Следующая миля пути вывела их на другую сторону широкого кряжа. Но, едва они начали спускаться, лис поглядел туда и сюда, высунув голову из жесткой травы, и наконец повернулся к Надоеде.

— Это Брун-Хоу, старина, — сказал он. — Там, ниже — Ликлдейл. А прямо перед нами — вход в шахту. Глубокую. Мы там довольно долго сможем безбедно жить… Если, конечно, здоровяк опять не выкинет какую-нибудь штуку и нам не придется удирать сломя голову!

Надоеда даже не слишком удивился, и впрямь увидев перед собой вход в подземелье. Пути людей, зачем-то убравших с земли улицы и дома и устроивших вместо них заросшие папоротниками холмы, оставались неисповедимы.

Новая пещера оказалась ниже и уже той, которую они недавно покинули. Усталый терьер, не вполне освеженный ночевкой на мокром склоне, вошел следом за своими спутниками в сухие и безветренные недра. Отыскал местечко поуютней, свернулся клубком и снова заснул.

Пятница, 29 октября

— Все то же самое, — сказал Роберт Линдсей. — Ухайдакали в точности как твою, Деннис. Все как ты мне рассказывал. Точь-в-точь!

— Собака, должно быть, — кивнул Деннис. — Кому же еще?

— Ну да, верно. Она, точно она. Даже и сомневаться нечего. Еще я тебе вот что скажу: их, подлюк, тут две побывало. Это же молодая овца была, здоровая, сильная… Эх, вправду хороша была, бедолага! А какой бой им дала! Все кругом в кровище, и косточки разбросаны аж до ручья, опять же, то есть, как у твоей. Одной собаке такое сотворить не под силу…

— Мерзавцы четвероногие, — сказал Деннис. — Я позавчера к озеру ходил, понимаешь, Боб, при луне. Собак взял, ружье — и все как есть там обшарил. До самого Блэйк-Ригга смотался. Прикинь, нигде ничего!

Он затоптал окурок и зажег новую сигарету.

— Правильно, они на одном месте не будут сидеть, — сказал Роберт. — Не дурные, чай. Они, думаю, дальше в долину ушли.

— Ну а откуда они, по-твоему, вообще взялись? — спросил Деннис. — Я уже всех обзвонил — и Пратта, и Рутледжа, и Бу, и даже Биркетта, который близ Торвера живет. Ни у кого собаки не пропадали!

— Погоди, Деннис, мне тут пришла одна мысль. Это только догадка, но она не выходит у меня из головы. Помнишь старого Гарри Тайсона? Ну, которого совет нанимал дорожным рабочим год или два назад?

— Да, только ведь он с тех пор в Конистон перебрался? И работает в Лоусон-парке, в этом, как его, центре по изучению живности?

— Ну да, верно, там он и обретается. Так вот, намедни он пропускал рюмочку в Бротоне, в баре гостиницы «Мэнор». И, помнится, обронил, будто бы из их центра две собаки сбежали. Это слышал Джеральд Грей, хозяин «Мэнора», и потом рассказал одному клерку из банка. А клерк — уже мне, когда я нынче утром туда заглянул.

— Ты его расспросил?

— Нет, Деннис, не успел. Торопился жутко, все на бегу. Я и внимания-то сначала не обратил, смекнул, только когда уже на улицу выскочил. Меня прямо осенило.

— Как по мне, нам не очень-то светит припереть виновника к стенке, — сказал Деннис. — Я имею в виду, даже если мы позвоним в этот самый центр и спросим, не пропадали ли у них какие-то собаки, они, скорее всего, пошлют нас куда подальше. Скажут, мол, это не их собаки, ну и всякую такую хрень…

— Ну, отмахнуться от нас у них не получится, — возразил Роберт. Он крепко держал в руке посох, его голубые глаза пристально смотрели на Денниса. — На них можно управу найти! Лоусон-парком-то кто ведает? Правительство. Так что, если они упрутся и откажутся говорить, куда подевались собаки, мы можем напустить на них депутатов.

— А тем временем эти твари всю отару мне перережут, — плюнул Деннис. Он недолюбливал правительственные учреждения, и в особенности министерство сельского хозяйства; поэтому одно лишь упоминание об этом ведомстве вызвало у фермера лютую злобу.

— Нет, Деннис, ты послушай. Владелец собаки, которая режет овец, преследуется по закону! Это подсудное дело! Так что, если виновным окажется министерство, чиновники очень даже забегают. Оно им надо? Одна только возможность…

Роберт привык внимательно читать газеты, к тому же был человеком широкого кругозора и обладал способностью смотреть на вещи глазами других людей. И сейчас он уже мысленно прикидывал, какие круги по воде могут пойти из-за участившихся случаев гибели овец, — если, конечно, предположить, что слух, подхваченный у банковской стойки, соответствовал истине.

Чем дольше он размышлял, тем больше уверялся, что можно заполучить в свои руки очень хорошую дубинку против правительства и прочих бюрократов, которые всячески притесняли безответных фермеров Озерного края. Гарри Тайсон, с которым Роберт много лет водил знакомство, был надежный старикан и далеко не дурак. Следовало разузнать у него, что произошло у них в Ж.О.П.А. Роберт привык тщательно взвешивать свои действия. Он никогда не шел напролом, кроме разве что самых крайних случаев. Ему и в голову не пришло позвонить в исследовательский центр и напрямик спросить про собак.

Деннис же, напротив, предпочитал действовать открыто, не ища окольных путей, — особенно в тех случаях, когда были затронуты его денежные интересы. В этом смысле он был бесстрашен — и даже, фигурально выражаясь, имел на своем фюзеляже некоторое количество звезд. И мысль о телефонном звонке в Ж.О.П.А. незамедлительно пришла ему в голову.

* * *

Проведав обезьянку, запертую в цилиндре, мистер Пауэлл, согласно инструкции, пометил мелом на доске достигнутый результат — тринадцать суток. Теперь он просматривал предварительный отчет о биглях, которых заставляли вдыхать сигаретный дым, и одновременно обдумывал общие положения письма в компанию «Империэл кемикал индастрис».

Разработка безвредной сигареты представляла жгучий интерес для ученых и в случае удачи сулила неисчислимые блага человечеству. Научный прорыв в этом направлении сулил британским исследователям, так сказать, всю славу Греции и всю царственность Рима. (Тут нелишне вспомнить императора Нерона, который тоже был своего рода исследователем: как известно, он заставлял рабов поглощать огромное количество пищи, а потом исполнять различные задания. Кому-то приказывали лежать, кому-то — неторопливо прохаживаться, кому-то — бежать во всю прыть. В дальнейшем невольников вскрывали, дабы изучить влияние тех или иных действий на органы пищеварения. Одного жаль, что детальные отчеты об этих примечательных опытах до нас не дошли.) Конечно, всякий человек волен раз и навсегда затушить сигарету, но зачем же выдвигать столь чрезмерное требование, когда есть возможность поэкспериментировать на вполне живых высокоорганизованных животных? Компания-заказчик описывала эти эксперименты как поиск «абсолютной защиты» для курящего человечества — очевидно, расценивая ее как более надежную, чем полный отказ от табака.

Собак — английских гончих — помещали в специальные станки, надевали на них дыхательные маски и таким образом принуждали «выкуривать» до тридцати сигарет в день (мистер Пауэлл даже блеснул остроумием на одной конференции, заметив: «Везет им — это больше, чем я сам могу себе позволить»). По плану через три года собак предстояло умертвить с последующим вскрытием и подробнейшим изучением. К счастью, на данный момент руководство «Империэл кемикал индастрис» держало твердую оборону, отбиваясь от всякой сентиментальной чепухи, которой поливали их мисс Бриджит Брофи и Общество за прекращение вивисекции. На днях компания сделала заявление, гласившее: «Курение является фактом жизни современного общества. Его вред для здоровья людей признается на правительственном уровне. Учитывая это, наши ученые трудятся над разработкой новых сигарет, которые существенным образом снизят факторы риска. Использование животных в экспериментальных целях — неразрешимая моральная проблема, однако на сегодняшнем уровне развития науки иного способа удостовериться в безопасности лекарств и химикатов не существует». Формулировка, по мнению мистера Пауэлла, была блистательной, и он даже сразу не уловил (пока невыносимая мисс Брофи не ткнула всех в это носом), что табачный дым едва ли соответствует формуле «лекарства и химикаты». Еще «Империэл кемикал индастрис» утверждала, что прилагаются все усилия по избавлению подопытных животных от излишних страданий. А кроме того, где только возможно, используются низшие виды, например крысы.

— Умно, — пробормотал мистер Пауэлл, просматривая документы в своей папке. — Крысы вообще-то очень умные и восприимчивые, только никто их не любит. Вот бы поставить на опыты с сигаретным дымом каких-нибудь шакалов или гиен — небось никто не бросился бы их защищать!

Проект письма рождался с трудом. Каждое слово, преданное бумаге, грозило стать миной — уж больно нешуточные страсти бушевали вокруг. Почем знать, не попадет ли письмо в руки противоборствующей стороны, которая, вырвав из контекста отдельные фразы, извратит их смысл и обратит против автора. Вообще-то следовало бы предложить доктору Бойкотту организовать встречу с деятелями из «Империэл кемикал индастрис» и обсудить результаты с глазу на глаз. Особенно после того, как при вскрытии последней партии собак…

В это мгновение зазвонил телефон. Надо сказать, мистер Пауэлл очень не любил телефоны и никак не мог избавиться от своей неприязни. По его собственному признанию, самым неприятным в его работе было то, что он всегда находился на связи в ожидании вызова к тому или иному начальнику. Вот и теперь он с опаской посмотрел на верещавший телефон. Вероятно, доктору Бойкотту приспичило побеседовать о биглях-курильщиках, а он, Пауэлл, еще не был готов к разговору. Как всегда утешаясь мыслью, что по прошествии многих опытов он и сам станет Бойкоттом, мистер Пауэлл снял трубку.

— Пауэлл!

— Мистер Пауэлл? — раздался голосок барышни на коммутаторе.

— Слушаю, Долли. Что, входящий звонок?

— Да, мистер Пауэлл. Тут у меня джентльмен на линии, сейчас я вас соединю.

Это было скрытое предупреждение мистеру Пауэллу: мол, аккуратнее подбирайте слова. Сотрудникам Ж.О.П.А. следовало быть неизменно осторожными в речах, особенно общаясь с посторонними.

— Он просит службу информации, — продолжала Долли, — но такого подразделения у нас нет. — («И хорошо, что нет», — мысленно произнес мистер Пауэлл.) — Вот я и подумала: может быть, вы ответите на звонок? Джентльмен сказал, что хочет поговорить с кем-нибудь о собаках.

— О собаках? — переспросил мистер Пауэлл. — Что за джентльмен? Откуда звонит?

— Судя по всему, мистер Пауэлл, это кто-то из местных. Частное лицо. Так вы будете говорить?

«Ишь как старается спихнуть его на меня», — подумал мистер Пауэлл, лихорадочно соображая, как поступить. И решил, что знакомый черт — всяко лучше незнакомого. Если он откажется говорить, это будет воспринято как увертка и звонок переадресуют кому-нибудь другому. А потом выяснится, что речь шла о деле, за которое отвечал именно он, и отвертеться все равно не удастся. Если же окажется, что это не его зона ответственности, — что ж, он узнает кое-что о чужих делах без ущерба для своей репутации.

— Ладно, Долли, соединяй, — сказал он телефонистке. — Рад буду помочь джентльмену, если смогу.

— Спасибо большое, мистер Пауэлл!

«Ишь ты, какой жизнерадостный голосок», — подумал он, а тем временем в трубке раздался щелчок.

— Соединяю вас с мистером Пауэллом.

Новый щелчок.

— Можете говорить!

«Черт бы тебя побрал».

— Доброе утро, сэр, — сказал он вслух. — Моя фамилия Пауэлл. Чем я могу вам помочь?

— У вас пропадали собаки?

— Э-э… А с кем я говорю? Представьтесь, пожалуйста.

— Это вас Уильямсон беспокоит. Я фермер из Сита, что в Даннердейле, овец развожу. Собаки, говорю, у вас пропадали?

Мистер Пауэлл мысленно помянул и святых угодников, и всю преисподнюю.

— Э-э… Не могли бы вы поподробнее рассказать, что у вас за проблема, мистер Уильямсон? Что побудило вас обратиться к нам, ну и вообще…

— Да пожалуйста, дело-то нехитрое. У нас тут в Доннердейле кто-то повадился овец резать. Уже три или четыре штуки погибли. Другие фермеры тоже думают, что это бродячие псы орудуют. Так вы можете мне прямо ответить на прямой вопрос — пропадали у вас собаки?

— Простите, мистер Уильямсон, вот так с ходу я не готов вам ответить, но…

— А могу я переговорить с кем-нибудь, кто готов? Должен же кто-то знать, сколько собак у вас в центре и нету ли пропажи!

— Вы совершенно правы. Дело в том, что отвечающий за это сотрудник в данное время отсутствует. Мистер Уильямсон, давайте так: я все выясню и немедленно вам перезвоню. Обещаю не забыть, так что не беспокойтесь.

— Ладно, только вы уж там правда не мешкайте. Тут у нас, знаете, время — деньги, что потопаешь — то и полопаешь. И овцы у нас — как банковский счет.

Мистер Пауэлл, снедаемый самыми дурными предчувствиями, решил предпринять ответный ход.

— Мистер Уильямсон, скажите, вы сами или кто-то другой видели этих собак?

— Если бы я их увидел, — прозвучало из трубки, — они бы тогда же лапы протянули. Кстати, вы на ваших собак ошейники надеваете?

— Да, надеваем. Зеленые, пластиковые, с выдавленными на них номерами.

— Ну хорошо. Так, значит, вы разузнаете, не сбежали ли какие, и перезвоните? Договорились?

Деннис продиктовал свой домашний номер, еще раз попросил особо не мешкать — и дал отбой. А мистер Пауэлл с глухо колотившимся сердцем отправился к доктору Бойкотту.

* * *

— Повторяю в тысячный раз, — сказал лис. — Нас уже ищут, так что следует дорожить этой норой. Запомните наконец: убивать надо подальше отсюда! Чем дальше, тем лучше! Иначе — скорая Тьма, можете мне поверить. Больше никогда не делайте таких глупостей, как в тот раз! — И похвастался: — Я вот никогда такого не допускаю, поэтому и живу долго. Я всех умней! Я у мамки родился далеко отсюда, за Кросс-Феллом. Прикиньте, откуда пришел! Кто здесь охотник лучше меня?

— Ты, старина, ясное дело, кто ж еще, — ответил Надоеда, понемногу начиная имитировать странный акцент, с которым говорил лис. Фокстерьер чесал спину, ерзая по колючему сланцу кверху лапами. — Ты, по-моему, ни разу еще не ошибся… старина.

— Никогда не убивай второй раз на том же месте. И никогда не убивай ближе двух миль от своей лежки! А как убьешь — ничего в логово не тащи. Множество лисиц соскочило во Тьму из-за того, что у них рядом с норой кишки и перья валялись.

— Да уж, охотник ошибается один раз… — лениво проговорил Надоеда. — Слышь, лис, как по-твоему, неплохо у меня получается?

— Может, в следующий раз мы пойдем куда-нибудь к ручью Эш-Гилл, — пропустив мимо ушей реплику Надоеды, продолжал лис. — Однако фермеры легко находят овечьи туши, придется нам их перехитрить! Так что вторая ближайшая вылазка — в Лэнгдейл. Или Эшдейл. Дотуда миль десять, авось добежим.

— Я в деле, — заявил Рауф. — Я пойду так далеко, как ты скажешь, только бы добыча была!

— Если какой-нибудь чурбан усомнится, что я умный, — сказал лис, — я его спрошу: как же так вышло, что я еще здесь и все мы — живы и сыты?

— Надо клуб учредить, — предложил Надоеда. — Клуб удачливых выживальщиков. Очень закрытый. Всего из трех членов, считая тебя, лис. И один из троих — с тараканами в голове…

— Это была любимая шутка Киффа, — произнес Рауф. — Я никогда не мог понять, что в ней смешного. А Кифф понимал… Что такое «клуб»?

— Это когда собаки вместе собираются. Чтобы бегать по улицам и писать на тротуар, увиваться за суками, устраивать потешные драки и притворяться, будто грызутся всерьез. Ну и всякое такое.

— Эх! — опечалился Рауф. — До чего здорово, наверное! А я никогда ни в чем таком не участвовал.

— А помнишь, как Киффа уволокли прочь, а мы голосили так, что потолок чуть не рухнул? Как мы лаяли и пели песню Киффа?

— Еще бы не помнить! «Ав-в-вау, ав-в-вау…» Она?

— Она самая! Правда помнишь? Тогда подпевай!

И, сидя в темной глубине заброшенной шахты, два бродячих пса вскинули морды — и завели песню, сочиненную Киффом. Мотивчик у нее был самый что ни на есть разбитной и веселый. Кифф сложил ее незадолго до смерти от последствий электрошока — и оставил своим товарищам по виварию как знамя протеста. Что за беда, если ее не сумели понять ни доктор Бойкотт, ни старик Тайсон, ни даже сотрудники «Империэл кемикал индастрис». Вскоре к дуэту Рауфа и Надоеды присоединился и тонкий голос лиса.

Привели кобелину к нам в конуру. (Ав-в-вау, ав-в-вау) Безымянного — ведь умирать поутру. (Ав-в-вау, ав-в-вау, ав-в-вау) А он белым халатам хвостом вилял, Ничего он об их замашках не знал. (Ав-вау, ав-аву, ав-вау, вав-вав, мы все по трубе вознесемся!) И сказал тогда самый главный халат: (Ав-в-вау, ав-в-вау) «Ты, смотритель, жратву на него не трать! (Ав-в-вау, ав-в-вау, ав-в-вау) Мы его под нож, будет скор конец! И замаринуем, как огурец!» (Ав-вау, ав-аву, ав-вау, вав-вав, мы все по трубе вознесемся!) На скамейке стеклянной пластали пса… (Ав-в-вау, ав-в-вау) Ох, как кишки воняли — не описать! (Ав-в-вау, ав-в-вау, ав-в-вау) А теперь посмеемся: черед дошел — Замарали какашки зеркальный пол! (Ав-вау, ав-аву, ав-вау, вав-вав, мы все по трубе вознесемся!) Кто беднягу обратно теперь сошьет? (Ав-в-вау, ав-в-вау) В банке спирта, прикинь, его глаз плывет, (Ав-в-вау, ав-в-вау, ав-в-вау) Кобелиная гордость — в учебном зале, И одно яйцо по пути украли. (Ав-вау, ав-аву, ав-вау, вав-вав, мы все по трубе вознесемся!) Как помру — не горюй обо мне, братва! (Ав-в-вау, ав-в-вау) Где-то там прошумит на ветру листва — (Ав-в-вау, ав-в-вау, ав-в-вау) Это я легким облачком в небе мчусь И на белых халатов дождем мочусь! (Ав-вау, ав-аву, ав-вау, вав-вав, мы все по трубе вознесемся!) А сложил вам стихи развеселый пес, (Ав-в-вау, ав-в-вау) Только очень недолго ему жилось. (Ав-в-вау, ав-в-вау, ав-в-вау) Звался он, черно-белый, коротко — Кифф. Он развеялся пеплом, из топки взмыв! (Ав-вау, ав-аву, ав-вау, вав-вав, мы все по трубе вознесемся!)

— Эх, до чего жаль старину Киффа, — сказал Надоеда. — Крутой малый был. Окажись он сейчас здесь, с нами…

— Я тоже был бы рад его видеть, — прорычал Рауф.

— Появись он здесь — я знаю, что́ он сказал бы. Он спросил бы, чего мы добиваемся, бегая так долго.

— Долго бегая? — удивился Рауф. — Тебе что, уже надоело?

— Рауф, сам подумай, долго ли мы сможем прятаться и охотиться в этом неправильном месте, зачем-то созданном людьми? Ловить овец и кур, постоянно уворачиваясь от ружей? Куда, по-твоему, это нас приведет? Чем это все кончится?

— Для лиса вот пока не кончилось…

— Точно, приятель, — вставил рыжий дикарь. — Живи да радуйся, что жив.

— Но в конце концов они нас обязательно прижмут, Рауф! Надо придумать какой-нибудь выход, пока не поздно! И ты сам отлично знаешь, что выход у нас только один. Надо найти подходящих людей и… и… Ой, о чем это я? — И Надоеда заскреб свою располосованную голову. — Молочник, рододендроны и утренние газеты… как славно пахнет линолеум! И еще там была коробочка, внутри которой что-то звенело, точно ледышки на ветру. Я, бывало, сразу начинал выть, а потом удирал через дверь в сад — кошки-кошки-кошки, хватай-лови, гав-гав-гав!

— Надоеда, ты что несешь?

Воцарилось молчание.

— Не помню, — с несчастным видом проговорил фокстерьер. — Рауф, нам надо найти себе людей. Это наш единственный шанс.

— Ты же сам не дал мне уйти к людям, когда я было собрался…

— Потому и не дал, что ты выбрал неверное направление. Ты бы всех нас угробил.

— Ты, Надоеда, очень славный малый, да и по жизни тебе пришлось нелегко. Я не собираюсь с тобой спорить и тем более ссориться. Но лично с меня хватит людей, и довольно об этом. Той ночью я… ну… вроде как был не в себе…

— А я некогда знал одного хорошего человека, — заскулил фокстерьер.

— Да будет тебе, приятель, кому ты втираешь? — парировал лис. — Человек? Хороший? Ой, не могу. В таком случае камни мягкие, а вода — сухая.

— Я слышал, что один хороший человек когда-то жил на свете, — проговорил Рауф задумчиво, — только давно. Мне мамка рассказывала, когда я еще в корзинке лежал. В общем-то это все, что она успела мне рассказать… Но затем тот хороший человек тоже стал плохим, и больше таких на земле уже не будет. Да ведь ты эту историю и без меня знаешь?

— Ты о чем, Рауф? Какую историю?

— Мамка говорила, ее каждая собака знает. Неужто мне известно что-то такое, чего не знаешь ты?

Зашуршал сланец — это Надоеда повернулся на другой бок.

— Лис! А ты ее слышал?

— He-а. Мне всякой чепухой некогда интересоваться… Ладно, дружище, давай ври, только смотри, складно!

— Мамка рассказывала… — Рауф запнулся. — Она говорила, что на небе живет великий пес, у которого каждая шерстинка — звезда. Она говорила, его даже можно увидеть, но я так и не понял, куда нужно смотреть. А еще у него совсем нет запаха, но зато мы иногда слышим, как он лает и рычит в облаках. Наверно, он и вправду там есть… Так вот, это вроде как ему, великому псу, однажды пришла в голову мысль создать разных птиц и зверей. Должно быть, он знатно позабавился, придумывая то одно, то другое животное… А потом, когда все они были созданы, ему понадобилось место, чтобы их поселить, и тогда он сотворил землю. Там были деревья для птиц, тротуары, садики и фонарные столбы для собак, подземные норки для крыс и мышей и дома для кошек. Он запустил рыб в воду, а насекомых — в цветы и траву… ну и все такое прочее. Какая работа, если вдуматься, и до чего все здорово удалось! Наверное, звездный пес…

— Слушайте! — Надоеда вдруг насторожился и вскочил. — Что это?

— Замрите, олухи, — прошептал лис.

Все трое притихли и навострили уши. Снаружи к шахте приближались шаги и человеческие голоса. Вот шаги замерли — похоже, люди заглядывали в тоннель, их голоса гулко отдавались под сводами. Потом чужаки двинулись дальше и скрылись в направлении Ликлдейла.

Надоеда снова улегся. Лис даже не шелохнулся. Рауф же, как видно, увлеченный собственной историей, не заставил просить себя продолжить рассказ.

— Так вот, — сказал он, — хозяйство получилось большое, и звездному псу понадобился кто-то, кто присматривал бы за порядком и заботился, чтобы у птиц и зверей было вдоволь еды и всего остального. И он решил сделать по-настоящему умное существо, которое взяло бы на себя эти хлопоты. Подумал, подумал — и сотворил человека. И стал ему объяснять, что от него требуется.

Ну а человек… Он был со всех сторон хорош, потому что тогда все было совершенно и по-другому даже быть не могло. Он все обдумал и сказал: «Ну что ж, сэр… — представьте только, тогдашний человек называл звездного пса сэром! — Ну что ж, сэр, работа не маленькая, вкалывать придется каждый день от зари до зари. Позвольте спросить, я-то что получу за труды?»

Звездный пес обдумал его слова и ответил: «Вот как мы поступим. У тебя будет с лихвой ума — почти столько же, как у меня. Еще я дам тебе руки с ловкими пальцами, которых и у меня самого нет. И, конечно, у тебя будет подруга, как у всех прочих зверей. Теперь слушай внимательно: я даю тебе право разумного использования животных. Более того, ты станешь следить, чтобы ни один вид не подавлял другие, уничтожая всю пищу или сверх меры охотясь. Если это случится, ты должен будешь сократить численность слишком расплодившегося вида. Ты и сам можешь убивать зверей, если тебе понадобится еда или одежда, — только не превышай пределы необходимого. Ты должен постоянно помнить: если я сделал тебя самым могущественным животным, то лишь для того, чтобы под твоим началом всем вместе жилось лучше. Помогай им в беде и следи за тем, чтобы никто не повывелся вовсе. Итак, возлагаю на тебя ответственность за этот мир! Управляй им достойно, не позволяй себе бессмысленных и низких поступков… А для начала — присядь-ка и дай имена всему животному царству! Надо же нам с тобой будет знать, кто есть кто!»

И человек принялся всех именовать. Долгое это оказалось дело, но вместе с тем и приятное. Ведь там все собрались — коровы и дрозды, кошки и крысы, мухи и пауки! Ну, конечно, большинство из них, подобно нашему приятелю лису, понятия не имели, что у них есть какие-то имена, но человек все запомнил. А потом приступил к надзору за новеньким миром, как звездный пес ему и велел. Прошло время, животные обзавелись малышами, а человек и его подруга родили детей. Мир стал переполняться, и наконец человеку пришлось сокращать чью-то численность, как ему и было велено.

И вот примерно тогда звездный пес отправился путешествовать — думаю, захотел посмотреть некий другой мир или что-то в этом роде. Но, по-видимому, отбыл он далеко и отсутствовал очень долго. У первого человека успели подрасти дети, а человеческим детям для взросления требуются многие годы, как вы знаете… Вернувшись, звездный пес решил посмотреть, как обстоят дела у человека и доверенных ему существ. Он сразу спустился с небес, рассчитывая на приятную встречу, потому что по праву гордился созданным им миром — который, осмелюсь предположить, получился лучше, чем некоторые иные миры.

Но когда он прибыл на землю, то довольно долго вообще никого не мог там найти. Он бродил по улицам, паркам и площадям… и наконец где-то в лесу заметил барсучонка, прятавшегося под поваленным деревом. Кое-как звездный пес уговорил его вылезти и стал расспрашивать, что произошло.

«Все пропало! — горестно ответил барсучонок. — Нынче утром сюда пришли люди с собаками и разорили нашу уютную нору. Они сунули внутрь длинные щипцы с острыми зубьями и вытащили наружу моих папу и маму. Папа был очень сильно поранен… Потом всех побросали в мешок и куда-то увезли. Я не знаю, где они теперь!»

«Может быть, — спросил звездный пес, — в этих местах развелось слишком много барсуков?»

«Да нет, вообще почти ни одного не осталось, — ответил барсучонок. — Раньше было полным-полно, но люди почти всех истребили. Поэтому я и прятался от тебя. Я думал, это люди вернулись».

Звездный пес переправил выживших барсуков в безопасное место и отправился разыскивать своего доверенного человека. Одолев немалое расстояние, он услышал впереди ужасный шум. Кто-то кричал, лаяли собаки, люди бегали взад и вперед. Звездный пес решил посмотреть поближе и увидел обширный двор, а в нем — первого человека и его подросших детей. Оказывается, они отгородили угол двора листами гофрированного железа, выпустили туда родителей-барсуков и теперь швыряли в них камнями, чтобы животные рассвирепели и можно было выпустить на них собак. Собаки не особенно рвались в бой, потому что старый барсук, несмотря на перелом лапы и царапины по всей морде, дрался как черт, и мать-барсучиха от него ничуть не отставала. Однако собак специально выдерживали голодными несколько дней, и их было двенадцать, а барсуков — только двое. И вообще, люди лучше знали, что следует делать собакам.

Звездный пес остановил травлю, отправил старых барсуков на попечение родственников залечивать раны, а потом заговорил с человеком.

«Чую, все обстоит не совсем так, как я замышлял. Что ты натворил?»

«Ну как же, — отвечал человек. — Ты же говорил, что я не должен давать зверью размножаться сверх меры и кого-то из них могу убивать, когда будет нужно. Ты говорил, что мой род может использовать животных. Вот я их и использую — для развлечения. Звери ведь даны нам ради забавы, разве не так?»

Звездного пса здорово рассердили эти слова, но он подумал, что, вероятно, недостаточно ясно объяснил человеку его обязанности и права. И он повторил ему все, что касалось разумности добычи и запрета причинять вред без крайней нужды, ибо никакая жизнь не должна уничтожаться задаром. «Ум дан тебе в первую очередь для того, — сказал он человеку, — чтобы ты заботился о других. Ты ведь за них отвечаешь. Подумай хорошенько — и поймешь, что так тому и следует быть!»

Прошло еще немало времени, и звездный пес вновь решил посетить землю, на сей раз выбрав середину лета, чтобы всласть поваляться на травке и хорошенько поноситься по паркам и садам, вдыхая запахи всех трав и цветов. Он сошел с неба в очень жаркий день и для начала отправился к реке полакать воды. Однако от воды за целую милю воняло какой-то гадостью! Запах был невыносимый, но все-таки звездный пес приблизился и увидел, что вся река забита человеческими фекалиями и дохлой рыбой, плававшей брюхом вверх. С трудом звездный пес обнаружил живое существо — водяную крысу, убегавшую вдоль берега. Он остановил ее и спросил, что случилось. Но крыса ничего не смогла ему объяснить, потому что и сама не знала.

Звездный пес пошел дальше и вскоре набрел на толпу людей. Они все кричали друг на дружку: это у них называлось собранием. Он спросил их, что случилось с рекой, кто отравил воду и почему сдохла вся рыба.

«Мы — работники канализации, — ответил ему один человек. — И у нас забастовка. Мы отказались работать, потому что наши требования не выполняются. Дело очень серьезное! Представь только, нам до того мало платят, что не хватает на выпивку и курево, не на что даже в карты играть…»

«Вся моя рыба погибла», — сказал звездный пес.

«Да какое нам дело до этой вонючей рыбы! — закричал другой человек. — Мы свои права знаем! И будем бастовать до победы!»

На сей раз звездный пес пообещал всем встреченным им людям, что, если они по незнанию или по злому умыслу снова нарушат его завет, дальнейших предупреждений уже не будет.

Рауф умолк.

— Ладно, старина, не тяни, — сказал лис. — Мораль-то в чем?

— Ну, конечно, все так и продолжало идти наперекосяк, — угрюмо проговорил Рауф. — Рассказчик из меня еще тот, но, в общем, звездный пес в третий раз посетил землю… Кифф знал эту историю лучше меня, так вот, он говорил, что звездный пес увидел, как люди тыкают несчастного быка палками с острыми железными наконечниками, заставляя его бросаться на каких-то старых, изношенных работой лошадей и рогами выпускать им кишки. Люди смеялись, глядя на их мучения, и швыряли в умирающих лошадей апельсиновой кожурой… Впрочем, моя мама, насколько помню, рассказывала другое. По ее словам, звездный пес увидел сидевших в клетках птиц, которых люди ослепили, чтобы заставить петь… Ну, вы же знаете, зачем птицы поют? Они обозначают свое место и гонят прочь соперников. Ослепленные, они пели и пели, пока не выбивались из сил, поскольку не знали, есть ли где-то рядом соперники. Но, как бы то ни было, звездный пес призвал к себе человека и сказал ему: «За содеянное тобой ты будешь проклят превыше всех зверей полевых. Я оставлю их жить, как они жили раньше, — без умствований и сожалений. И буду говорить с ними, обращаясь к их сердцам, и к чутью, и к зрению, и к слуху, и к инстинкту, и ко всем чувствам, которыми они так ярко воспринимают каждый жизненный миг. От тебя же я отвернусь навсегда! И ты проведешь остаток дней, гадая, что правильно, а что нет. Ты пребудешь в тщетных поисках истины, которую я сокрою от тебя, поместив ее в прыжок льва, в аромат розы. Не быть тебе больше хранителем других животных! Ты, как они, познаешь несправедливость, убийство и смерть. Но, в отличие от зверья, ты собьешься с пути и станешь чураться естества своих собственных братьев и сестер… А теперь прочь с глаз моих!»

И человек, спотыкаясь, побрел прочь вместе с подругой, несчастный и одинокий. С тех-то пор все птицы и звери боятся человека и бегут от него. А он всячески насилует их и терзает, и некоторых даже истребил совсем, стерев с лица земли. Он нападает на нас, а мы — те, кому это по силам, — нападаем на него. Этот мир стал жестоким и скверным местом для животных. Звери сторонятся человека, насколько это возможно. Я думаю, звездный пес вовсе отвернулся от этого мира, сочтя, что творение не удалось. Наверно, так оно и есть, ибо что хорошего животным от человека?

— Занятная побасенка, — сказал лис. — Я аж заслушался. И врал ты, дружище, совсем неплохо.

— Да, — подтвердил Надоеда. — Ты очень здорово все рассказал. И, кстати, ты прав: мне таки доводилось слышать раньше про звездного пса и человека. Ты только одну важную часть упустил, так что я дополню. Мне говорили так: когда человек был посрамлен и удалился с позором, ему было позволено напоследок обратиться ко всем животным и спросить, не захочет ли кто-нибудь разделить с ним изгнанничество. Только двое изъявили свое согласие: собака и кошка. С той поры, кстати, и повелась между ними взаимная ревность. Та и другая постоянно стараются перетянуть человека на свою сторону. Поэтому все люди и любят либо кошек, либо собак.

— Ну-у, — протянул Рауф. — Если в этом и состоит мораль рассказа, значит, я зря тут болтал языком! Этак любую историю можно вывернуть наизнанку, вкладывая в нее тот смысл, который тебе нравится… Короче, я повторюсь: хватит с меня людей!

— Погоди, Рауф, но если бы ты вдруг все-таки нашел себе хозяина… Просто предположим! Если вдруг, то каким он должен быть?

— Что за глупости…

— Да я просто из интереса спрашиваю. Если бы вдруг обстоятельства вынудили тебя прибиться к человеку… Который на самом деле оказался бы добрым, честным и справедливым… Каким ты его себе представляешь?

— Ну, перво-наперво он не должен лезть ко мне, пока я сам не буду готов к нему подойти. Пусть не обращает внимания, даже если все соседи оглохнут от моего лая. Пусть знает, что я руку ему оттяпаю, если он раньше времени сунется ко мне с нежностями или вздумает ударить. А я стану судить о нем по запаху и по голосу, так что лучше пусть он даст мне себя спокойно и без спешки обнюхать — руки, ботинки и все остальное. И если он и вправду мне подойдет, он сам сообразит, что я к нему потянулся, и тут-то он скажет: «Эй, Рауф, держи косточку!» или что-то в этом роде — а потом и в самом деле даст большую вкусную кость, и я стану грызть ее в уголке, а он займется своими делами. А потом я подойду к нему, и улягусь на полу, и… Да ну тебя, Надоеда! Что толку рассуждать о том, чего никогда не будет! Ты сам вечно чепуху городишь и других заставляешь!

— И вовсе я не заставляю, — сказал Надоеда. — Я просто вижу теперь, что и у тебя есть своя тайная мечта…

— Нам, часом, не пора на охоту? — перебил Рауф. — Я проголодался!

— Точно, приятель, — подхватил лис. — Пошли, пару уточек стибрим. Или молодую овечку.

Понедельник, 1 ноября

Доктор Бойкотт явно пребывал в очень хорошем настроении.

— Полагаю, Стивен, вы весьма обрадуетесь, узнав, что были совершенно правы.

— Простите, шеф, что конкретно вы имеете в виду?

— Насчет собак.

— Бигли-курильщики? Результаты вскрытий? Ну, если…

— Нет-нет, я про других. Про сбежавших. Про семь-три-второго и того, которым занимался Фортескью.

— A-а, вот вы о чем… Но, шеф, моя единственная мысль на их счет заключалась в том, что, пожалуй, нам не следует поднимать шум.

— Да, вот именно. И вы весьма разумно придерживались этой позиции. Так вот…

— Но, шеф… простите, ради бога… Что мне все-таки сказать этому мистеру Уильямсону? Ему нужно перезвонить…

— Как раз об этом я и хотел поговорить. Так вот, директор говорит, что избранная вами линия поведения является единственно правильной. Теперь вам остается только позвонить мистеру Уильямсону и все ему рассказать.

— Что собаки наши, но мы ничего не намерены предпринимать?

— Господи, конечно нет! Кстати, с чего вы взяли, будто овец режут именно наши собаки? Ни вы, ни я этого не знаем — мы можем только строить предположения. Вдобавок из того, что вы мне пересказали, вовсе не следует, что причина случившегося — действительно собаки. Разве кто-то их видел? Нет. В общем, вы просто скажете этому фермеру: никаких комментариев. В ответ на ваш вопрос нам нечего сообщить.

— Но, шеф… Вам не кажется, что это может показаться ему подозрительным?

— И на здоровье. Не исключено, что он ошибается в своих подозрениях, и падеж овец может прекратиться сам собой. Если там и вправду замешана собака или собаки, их, вероятно, застрелят, после чего, скорее всего, выяснится, что это не наши беглецы. Но даже если это они, еще не факт, что удастся связать их с нами… если, конечно, у Тайсона есть хоть капля соображения. Возможно, они успели сорвать с себя ошейники. Директор полагает, что нам вряд ли предъявят какие-то прямые улики, и еще менее вероятно, что кому-нибудь из местных фермеров хватит ума и упрямства притянуть нас к суду. Скорее всего, они получат причитающуюся им страховку — и дело с концом. А вот если мы начнем играть в благородство, признаем пропажу собак и начнем помогать с их розысками — представляете, сколько тухлых помидоров в нас полетит? Мы создадим центру крайне скверную репутацию — и притом, возможно, безо всяких на то оснований. Кроме того, поисковая вылазка — это еще и дополнительные траты. Как мы, по-вашему, будем отчитываться за них перед аудиторами?

— Шеф, вы упомянули… Как насчет Тайсона? Если он вдруг уже проболтался на стороне, сможем ли мы отпереться от пропажи собак?

— А мы, дорогой сэр, ни от чего отпираться и не будем. Единственным нашим комментарием будет отсутствие комментариев. По интересующему вас вопросу нам нечего сообщить. А дальше пусть роют землю носом, если охота. Я уже переговорил с Тайсоном и предупредил его: если припрут и некуда будет деваться, самое большее, что он имеет право заявить, — это чистую правду — мол, обнаружил два вольера пустыми. Я строго предупредил его, чтобы он не вздумал строить собственные умозаключения, складывать два и два… и получать пять. Директор, сказал я ему, очень расстроится, если узнает, что кто-то начал болтать о чем не следует. Очень расстроится! У меня осталось впечатление, что он меня понял.

— Правильно, пусть держит язык за зубами. Но, простите, шеф… справедливо ли мы поступаем по отношению к Уильямсону?

— Друг мой, мы вовсе не обязаны отвечать мистеру Уильямсону или другому частному лицу на каждый его вопрос. Если он заподозрит нас в злом умысле, пусть докажет. Повторяю: скорее всего, дело окончится ничем.

— Просто мне становится немного не по себе, шеф, когда я думаю о предстоящем звонке, вот и все.

— Ну, на этой службе мы все порой вынуждены делать то, что нам не слишком нравится. И даже наши зверьки, ха-ха-ха. Выше голову, Стивен! Давайте я вам лучше расскажу, как идут опыты с налимами. Опыты с цветными пластинами на безглазых показали, что…

* * *

— Уильямсон был так зол, что аж трубка плавилась, — сказал мистер Форз, младший редактор «Новостей Озерного края», опрокидывая вторую кружку пива. — Из-за этого я почти ничего не понял.

— А ты бы на его месте не обозлился? — отозвался мистер Уэлдайк, редактор. — Каковы, говоришь, размеры ущерба? Три овцы и разоренный курятник? Спасибо, Джейн, ты как раз вовремя. Еще две пинты того же пива, пожалуйста!

— Я просто имею в виду, что срываться на мне ему было необязательно.

— Ну, попался ты ему под горячую руку, делов-то, — сказал редактор. — Скажи лучше, что ты с этой темой собираешься делать? Тиснешь статейку?

— Скорее маленькую заметку. «Таинственная гибель овец в Даннердейле» — или как-нибудь так. Спасибо, Джейн! Твое здоровье, Майк!.. Вообще-то все это очень скоро забудется, и тот паршивец, которому принадлежит собака, знает это лучше всех — поэтому и не сознается. Если нападения продолжатся, он, я думаю, как-нибудь лунной ночью разыщет свою псину и избавится от нее. Сам пристрелит — и поминай как звали.

— Но ты вроде говорил, что Уильямсон обвиняет исследовательский центр в Конистоне. Ты туда обращался?

— А то как же! Позвонил. Отвечают: «Без комментариев». Я бы на их месте тоже в глухую оборону ушел. Со своей стороны, я думаю, что особо наседать на них не стоит. Я имею в виду, что одному богу известно, что они там вытворяют с несчастными зверьками. Ну да, ясное дело, все во имя науки и прогресса. Но я не удивлюсь, если они сами не в курсе того, кто там у них уже умер, кто еще умирает и сколько всего зверей по клеткам сидит! Уверен, что Национальный союз фермеров не захочет препятствовать работе центра — ведь тот приносит большую пользу сельскому хозяйству. Стало быть, не надо нам в это встревать, верно? Край у нас сельский, и читатели наши — в основном фермеры.

— Во-во, и я о том же, — задумчиво проговорил редактор, глядя сквозь окно на Маркет-стрит и на прохожих, неуклюже спешивших убраться из-под дождя. — Стало быть, заметку напечатаем, но научный центр упоминать не будем, так? Что бы там ни думал Национальный союз, наши фермеры заслуживают, чтобы подобные события освещались в их местной газете. Если где-то в Даннердейле или Ликлдейле объявилась одичавшая собака, мы должны разузнать все подробности и обнародовать их — хотя бы для того, чтобы местные парни могли собраться и устроить облаву, если сочтут это необходимым.

— Добрый вечер, джентльмены, рад вас видеть! Как поживаете?

Мистер Уэлдайк и мистер Форз разом подняли головы. Перед ними, улыбаясь, стоял темноволосый мужчина лет сорока пяти, весьма элегантно одетый, а на его руке, вскинутой в приветственном жесте, сверкали два золотых перстня с крупными самоцветами. В другой руке он держал стаканчик с двойным виски.

— Простите великодушно, нечаянно подслушал ваш разговор, — любезно улыбнулся незнакомец. — Мы с вами не представлены, но вы наверняка обо мне слышали. Моя фамилия Эфраим, я менеджер Кендальского отделения фирмы «Добротный костюм». Мы неоднократно имели удовольствие размещать в вашей газете рекламу, припоминаете?

— Да, конечно, мистер Эфраим, — сказал мистер Уэлдайк. От его взгляда не укрылись дорогой светло-серый жилет с перламутровыми пуговицами и тонкая золотая цепочка часов со звеньями различной длины. Не желая глазеть, он уткнулся в свою кружку. — Приятно познакомиться. Присоединиться не желаете?

И он пододвинул мистеру Эфраиму стул, при этом на мгновение встретившись глазами с мистером Форзом. «Вы же понимаете, не пристало местной газете обижать своих постоянных рекламодателей», — внятно говорил этот взгляд.

— Спасибо, не откажусь. Я не отниму у вас много времени.

— Мы всего лишь выбрались опрокинуть по кружечке и слегка закусить, и сейчас как раз мой черед угощать. Вы, я смотрю, виски пьете? Вот и отлично… Может, заказать вам свининки? — Тут мистер Форз пнул коллегу ногой под столом, намекая на говорящую фамилию мистера Эфраима, и редактор спешно поправился: — То есть я хотел сказать, у них тут очень неплохо готовят сандвичи с курицей. А еще можно взять яичницу по-шотландски в той стеклянной миске…

— Нет-нет, благодарю вас, я только что отобедал. — Мистер Форз выбрался из-за стола в оконной нише, чтобы снова подозвать Джейн, и в это время мистер Эфраим продолжил: — Меня тут посетила одна идея, мистер Уэлдайк. Деловая, понимаете ли, идея, но сулящая некие выгоды здешнему обществу, и вдобавок довольно забавная. Как я уже говорил, я случайно подслушал ваш разговор о бродячей собаке, которая режет скот в Даннердейле, и о том, что местные фермеры могут организовать на нее облаву. И я сразу подумал… Вам удобно сейчас обсудить мое предложение? Вы не торопитесь? Найдется минутка?

— Ну конечно, мистер Эфраим. С огромным интересом готов вас выслушать.

— Как быстро вы вернулись, мистер Форз! Сразу видно, что в этом заведении вы любимый клиент!

— Еще бы, мы с Майком практически держим их на плаву… Ну, будем!

— Будем! За успехи журналистики!.. Сразу скажу, что мы собираемся расширять бизнес на западных территориях. Хочется продемонстрировать новым потенциальным покупателям, кто мы такие и чем можем быть им полезны. Да, я вполне понимаю, что здесь у вас не миллионеры живут, но даже фермеры стали тратить на одежду гораздо больше, чем прежде, и мы ощущаем ясную перспективу. Повышение уровня жизни и все такое прочее… ну, вы понимаете. Я лично полагаю, что мы должны сделать первый шаг навстречу фермерам. Показать им, что за свои деньги они могут приобрести у нас добротный товар, и без какого-либо подвоха… Так вот, ближе к делу. Допустим, охоту на бродячих собак организуем мы, а вы обеспечите информационную поддержку. Для примера, мы выдаем каждому охотнику по шесть… или, скажем, по пять патронов, предоставляем каждому стрелку — общим числом до двадцати — подарки от фирмы на выбор: две прочные рабочие рубашки или пару столь же прочных, носких брюк. А в качестве приза тому, кто застрелит одичавшего пса (надо только будет каким-то образом удостовериться, что застрелена та самая собака), достанется новенький костюм-двойка, причем с бесплатной подгонкой по фигуре. Вы сделаете снимки — удачливый фермер пожимает мне руку над трупом четвероногого хищника… Ну? Что скажете, господа?

— Я бы сказал, мистер Эфраим, что этот план будет наилучшим образом работать на интересы вашей фирмы. Нам эта идея тоже кажется грандиозной. Разумеется, еще надо будет обсудить кое-какие детали…

— Конечно, конечно! Только, полагаю, надо действовать побыстрей. Собака может прекратить свои набеги, или кто-нибудь подсуетится и пристрелит ее раньше нас! — Мистер Эфраим сделал энергичный жест. — Допустим, в среду вы даете в газете объявление, в четверг от нас приезжает мистер Эммер, посещает разные фермы и все готовит к субботней облаве. Понятно, сам я тоже буду участвовать.

— Отлично, мистер Эфраим! Никаких возражений! Послушайте, как насчет того, чтобы заглянуть ненадолго в редакцию? Там мы могли бы сочинить черновик и немедля засадить юного Боба Каслрига за статью. Само собой, вы увидите текст прежде, чем он будет опубликован…

Пятница, 5 ноября

— Так куда, говоришь, мы идем, лис? — Надоеда трясся под стылым вечерним дождем, обнюхивая истоптанный овцами терн. Цветов теперь почти не было видно — только мытник да поздний калган.

Они пересекали долину Даннердейла.

— Во-он туда, в Эшдейл. Место называется Буттерилкет. Эй, погодите-ка! Всем стоять!

Лис повертел головой, приглядываясь и прислушиваясь. На севере, у Дейл-Хеда, виднелась горная хижина Лидса, на юге — Хиннинг-Хаус, а за ним на склоне холма темнели посадки хвойных деревьев. Никаких живых существ, кроме пасущихся коров, в пределах видимости не наблюдалось. Лис перебежал дорогу в непосредственной близости от ворот фермы и входа в загон. Рауф и Надоеда последовали за ним вдоль каменной ограды, которая тянулась через пастбище до самого Даддона, шумевшего на перекатах под ясенями. Достигнув берега, Рауф резко остановился.

— Опять вода? Слушай, я тебе говорил…

— Да ладно, старина! Тут камней больше, чем воды! Ты что, уток не любишь?

И лис изящно скользнул в воду стремнины, проплыл несколько ярдов и легко взбежал по белым камням на торфянистый дальний берег.

— Ух ты, глянь! — окликнул его Надоеда. — Рыба! Большущая!

— Ага, — подтвердил лис. — Морская форель. Они сейчас как раз поднимаются к верховьям реки.

Надоеда зачарованно следил за радужной рыбиной, которая, почти выпрыгнув из воды на отмели, через мгновение вновь исчезла в темной глубине омута.

— Ты когда-нибудь ел рыбу, лис?

— Доводилось. Подбирал иногда — дохлую, выброшенную людьми.

— Здорово! А где же ты ее находил? У реки?

— В мусорных бачках. На помойках… Так вы идете?

Рауф, зло оскалившись, с плеском бухнулся в реку и тотчас оказался на другом берегу. Надоеда последовал за ним.

— Моя голова — зонтик, — сказал он, вылезая на сушу. — То откроется, то закроется. Сейчас она как раз открыта, только… э-э-э… одна спица сломалась. Вода в дырку затекает…

— Славный ты малый, — заметил лис. — Дурковатый, но не вредный.

— Спасибо, лис, — поблагодарил Надоеда. — Очень лестно слышать.

Они обошли угол лесопосадки, следуя вдоль подножия Касл-Хоу, и вновь повернули на запад, оставляя Блэк-Холл к северу.

— Я дико извиняюсь, — заговорил Надоеда, когда они прошли около мили и оказались на крутом гребне холма. — Не для этого меня мамка рожала. Обрушение… то есть ухудшение… в смысле, утешение… Я хочу сказать — место назначения! — Он сел и огляделся по сторонам, насколько позволял меркнущий свет. — Куда это нас занесло?

— Это Хард-Нотт. Там, внизу, — Буттерилкет. А вон в той стороне — Эшдейл.

— И что теперь? — спросил Рауф.

— Затихаримся на время, — сказал лис. — Потом спустимся по склону и сцапаем первую же ярочку, которая нам приглянется. С таким добытчиком, как ты, приятель… — Лис восхищенно окинул взглядом могучий силуэт Рауфа. — Я, как с вами стакнулся, голодным ни дня не был!

— Значит, ждать будем? — спросил Надоеда, усаживаясь в густом вереске. — Может, ты нам песенку споешь, чтобы не скучать? У вас, лисов, песенки водятся?

— А то! Обязательно поем время от времени, как же нам не петь! Помнится, моя старушка все напевала одну, веселую такую. Ох и давно же это было…

— Твоя мама? Правда? А как песня называлась?

Лис не ответил. Надоеда ощутил его замешательство — примерно такое же, как тогда, когда рыжего хищника спросили насчет имени. И Надоеда быстро произнес:

— Веселую, говоришь?

— Точно, приятель! Что надо песенка была! Старушка, бывало, ее заводила в лунные ночи…

— Сейчас не такая, но не в том суть, — сказал Надоеда. — Может, припомнишь ее? Пожалуйста, Рауф, ну попроси его!

— Дело хорошее, — одобрил Рауф. — Чуете овцу, там, внизу? Ручаюсь, что уложу ее в один миг…

— Уложишь, — согласился лис. — Как есть уложишь, когда время придет. Только вниз по склону ее не гони, дружище, а сразу хватай и рви глотку!

— В таком случае ты и правда спел бы пока, что ли, — предложил Рауф. — Дельце, сам говоришь, будет несложное, так почему бы и нет?

Лис немного помедлил. Повалялся на спине, ерзая по мелким камням. Надоеда терпеливо ждал. Дождь стекал по рубцу на голове прямо ему на нос. Он отчаянно вымок, ему было холодно. Мимо них по дороге, пыхтя, проехала машина. Ее ходовые огни скрылись за перевалом, почему-то называвшимся Толстушка Бетти, и водитель включил первую передачу, осторожно выруливая на спуск.

Тогда лис запел:

Лежал на круче страшной Один смышленый лис. А снизу пахло птицей домашней — Слюной не захлебнись! Там фермер, хитрый малый, В сарай загнал курей… Куда же несушка вдруг подевалась? А лис давно в норе!

— Великолепно! — сказал Рауф. — Валяй дальше!

Лис не заставил себя упрашивать.

Как фермерша грозилась, Как топала ногой! «Уж этот мне лис, что уточек милых Таскает одну за другой! Все двери на ночь надо Покрепче запереть!» Забыла она лишь окошко сзади… Пирует лис в норе!

Надоеда весело подхватил последнюю строчку, и лис вдохновенно продолжил:

Вот в доме догорели Последние огни. Все люди уснули в своих постелях, Им снятся сладкие сны. А утром — пух гусиный Летает по двору! Куда этот рыжий разбойник сгинул?! Давно юркнул в нору! Хитрюге и проныре Глухая ночь как мать. Он проскользнет, он убьет и стырит, И псам его не догнать! Мы под луною пляшем, Играем на горе. Но Тьма придет к самым бесшабашным — Не пересидишь в норе…

— А что сталось с твоей матерью, лис? — вдруг спросил Надоеда.

— Собаки… — ответил тот безразличным тоном. И принялся вылизывать лапу.

Когда окончательно пала ночь, дождь унялся, но соленый ветер продолжал задувать с прежней силой, унося их запах к востоку. Где-то далеко, над западным морем, за границей Эскдейла, еще догорала в небе розовая полоска, однако внизу, в глубокой расщелине, уже царила непроглядная тьма. Впрочем, она ничуть не мешала троице четвероногих охотников, наделенных тонким чутьем и отточенным слухом, различать, как шуршат папоротниками овцы — сразу две ярочки, двигающиеся бок о бок по дну долины, и третья, которая тащилась позади, все большее отставая от своих товарок. Лис кивнул, и маленькая охотничья партия, снявшись с места, принялась слаженно отрезать добыче пути к отступлению.

* * *

— Расправа за расправой, — твердо повторил Роберт Линдсей, тщательно следя, однако, чтобы его голос не выделялся из общего шума в баре. — И никакого сомнения, Гарри: это собаки. Точно тебе говорю! Одичавшие собаки, повадившиеся таскать наших овец!

— В самом деле? — пыхнул трубкой старик Тайсон. Он не поднимал глаз, только гонял вкруговую пиво в своей кружке. Там оставалось еще примерно треть пинты.

Он упорно игнорировал все более прозрачные намеки, которые подсовывал ему Роберт. В конце концов тот с сожалением рассудил, что настала пора засунуть куда подальше свою нелюбовь к лобовым методам и соответствующим вопросам. Хочешь не хочешь, придется брать быка за рога.

— Я вот к чему речь веду, Гарри. Один банковский клерк из Бротона случайно обмолвился, будто слышал, как ты говорил Джеральду Грею в «Мэноре» что-то насчет собак, удравших от ваших ученых…

— В самом деле?

— Гарри, дело-то нешуточное! Овцы-то гибнут! Прикинь, как дергаются все, у кого они по склонам гуляют! Так-то вот! Если Джеральд ошибся…

Тайсон раскурил погасшую трубку, отхлебнул пива и вновь задумчиво уставился в почти опустевшую кружку. Роберт молча ждал, рассматривая плиточный пол. Обычно интуиция подсказывала ему, когда следовало прекращать «давить» на человека, от которого он хотел чего-то добиться. А еще в числе его многочисленных талантов была способность просто сидеть и очень уютно молчать, не смущая собеседника, словно так и надо.

— По пьяной лавочке чего только не наболтаешь, — проговорил наконец Тайсон. — Не то чтобы я отвертеться хотел, Боб, ты же меня знаешь… Просто директор Лоусона всем нам велел держать рот на замке, не то с работы повылетаем. А мне эта работа как раз. Не слишком пыльная, и денежки капают…

— Точно, Гарри, работенка у тебя завидная. С такой работой никаких неприятностей не захочешь.

Они опять надолго умолкли.

— Завтра, чтобы ты знал, облаву устраивают, — сказал Роберт. — Спонсором выступает этот… типа портной. Из Кендала, вот. Ему реклама нужна. Я тоже собираюсь пойти, небось весело будет.

— В самом деле? — отозвался Тайсон.

И вновь повисла тишина. Роберт допил свою порцию светлого пива.

— Ладно, — сказал он. — Хватит пиво глушить, поеду собираться. — И он легко поднялся, клацнув по плиткам подкованными башмаками. — Мне еще хлев подремонтировать надо… Я тебе, дружище, вот что скажу. Если бы у вас оттуда и удрала какая собака, она бы навряд ли стала гоняться за овцами, так что не переживай.

И он, кивнув на прощание, направился к двери, из-за которой доносилось уханье тяжелого ритма: это конистонская молодежь праздновала день Гая Фокса[21].

В самый последний момент Тайсон придержал Роберта за рукав.

— По крайней мере один из наших псов был жутко злобной тварью, — пробормотал он куда-то в кружку. И принялся изучать вечернюю газету, держа ее вверх ногами и не надевая очков.

«…»

Суббота, 6 ноября

— Ох, ребята, не могу больше, — сказал Надоеда. — Слышь, лис? И ты, Рауф. Я вас потом догоню.

До первых рассветных лучей оставалось еще около часа. Ночная охота на крутых западных склонах Хард-Нотта оказалась самой тяжелой и долгой из всех, что они до сих пор предпринимали. Если бы не шестое чувство лиса, позволявшее ему почти безошибочно угадывать, в какую сторону удирает добыча, они, скорее всего, потеряли бы ее в темноте, и тогда пришлось бы начинать все заново. К тому же Рауфу снова крепко досталось в ближнем бою. Он выместил свою ярость на уже неподвижной туше, буквально растерзав зарезанную овцу. Его кровь смешалась с кровью добычи, а зубы беспощадно размалывали копыта, хрящи, кости и жилы. Когда Надоеда, объевшись, лег отдохнуть, осколки разгрызенных костей покалывали ему брюхо, заставляя вспомнить крохотные недогоревшие останки морских свинок в печной золе.

Посреди ночи его разбудило смутное чувство опасности и тревоги. Пошевелившись, он обнаружил, что жутко замерз, едва двигается и вдобавок охромел. Фокстерьер даже засомневался, что сумеет вернуться к Браун-Хо вместе со своими напарниками. Ему было не по себе. В голове стоял какой-то далекий звон на грани слышимости. Оглядевшись по сторонам, Надоеда снова испытал ощущение покинутости и нереальности происходящего; эти симптомы были ему слишком хорошо знакомы. Некоторое время он, хромая, бродил вокруг спящих приятелей, потом лег и снова заснул. Ему приснился страшный удар, после чего сам он начал словно распадаться на части и валиться куда-то между отвесными стенами пропасти, мерзко вонявшей дезинфицирующей жидкостью и табаком. Резко вскочив, Надоеда почувствовал на своем ухе острые зубы лиса.

— Просыпайся, старина, просыпайся!

— Ох… мне такое приснилось… Ты, наверное, слышал… то есть, нет, конечно, ты не мог… — пробормотал Надоеда. — Я что, лаял во сне?

— Лаял?.. Да ты орал как резаный и нес всякую чушь! Тебя за милю было слыхать!

— Я не хотел, — сказал Надоеда. — Мне бы, знаешь, надо немного перьев в голову положить, а то там все звенит и подвывает, словно сирена белой машины. Вот немного шума наружу и просочилось.

Пребывая в замешательстве, он проковылял в сторонку на трех лапах, помочился на кривую рябину и вернулся обратно. Лис стоял на том же месте, глядя на него оценивающе и несколько отстраненно.

— Идти сможешь? — спросил он. — Как ты вообще? — И прежде, чем Надоеда успел ответить, добавил: — Пойду здоровяка позову. Пора убираться.

— Уже?

— Да, уже. Нельзя тут дольше оставаться.

— Идти-то куда?

— Через вершину и дальше ложбиной.

— Надеюсь, я выдержу…

— Да уж, ты постарайся, старина. Быстрые пробежки нынче не для тебя, так что чем раньше мы отсюда двинемся, тем дальше уйдем до того, как овцу обнаружат!

Дождь тем временем прекратился. Рауф, еще полусонный, вытащил из липкой груды овечьих останков переднюю ножку и понес ее в зубах. Так и шел с ней сперва вдоль русла бурного ручейка, а потом начал карабкаться на северное плечо холма Хартер-Фелл. Тут Надоеда начал отставать и в конце концов остановился и лег на землю.

Рауф с лисом возвратились к нему.

— Ох, ребята, не могу больше, — тяжело дыша, пропыхтел Надоеда. — Идите, я попозже приду. Я как-то странно себя чувствую, Рауф. Лапы мерзнут…

Рауф выпустил из пасти овечью ногу и внимательно обнюхал терьера.

— С тобой все в порядке, — сказал он. — Все это только в твоей голове.

— Я и сам знаю, — вздохнул Надоеда. — Только что-то трудно из нее стало выглядывать. — Он потряс задней лапой, проверяя, как она двигается. — Это что? Стеклянная она, что ли? — Пес встал и сразу снова свалился наземь. — Моя нога свисает по ту сторону… этого…

Рауф вновь принюхался.

— С твоей ногой все в порядке!

— Знаю, но она почему-то вон там…

— Да не твоя это нога, дурень! Это овечья нога!

— Я не то имею в виду, — несчастным тоном проговорил Надоеда. — Я почему-то не могу… как бы это сказать? С собственной лапой договориться.

— Вперед, поторапливайтесь! — поторопил лис. — Хватит скулить! В холмах пока тихо, но, когда солнце встанет, тут-то все и забегают! Эти фермеры… Стоит им нас хоть краем глаза заметить…

— Ну так оставьте меня, а сами идите! — всхлипнул Надоеда. — Я догоню вас еще до полудня, правда! Меня тут никто не увидит.

— Не увидит? Да тебя за полмили видать, в твоем-то сорочьем наряде!

Замечание лиса терьер до конца не дослушал. Он просто куда-то уплыл, окутанный туманом, который истекал из его собственной головы, облепленной бестелесными мухами, обмотанной трясущимся, но невидимым шлемом из металлической сетки. Черная маска на морде лиса отдалилась и растаяла. Осталась лишь темная торфяная вода, тихо подбиравшаяся ему под бока.

Когда к Надоеде вернулось сознание, с ясного неба над его головой светило теплое солнце. По высохшему стебельку перед самым его носом карабкалась божья коровка. Надоеда не шевелясь проследил за ней взглядом. Потом на дальнем плане, позади стеблей травы, возник сарыч. Он приблизился к фокстерьеру и низко завис над ним в воздухе, расправив крылья. Надоеда вскочил, и сарыч тотчас скользнул в сторону.

Пес огляделся. Склон, насколько хватал глаз, был пуст. Друзья Надоеды ушли и оставили его одного. Фокстерьер пробежал несколько ярдов в гору, пока не увидел основание вздымавшегося поблизости утеса, и в тот же миг, когда он осознал свое одиночество, он понял, что вновь обрел способность ясно видеть и, как прежде, владеть своими лапами. В голове у него, правда, все еще звенело, но теперь он по крайней мере мог держать ее прямо.

Ему надо было уходить. Голос овечьей крови взывал с мокрой земли всего в полумиле от него, если не ближе. Надоеда подумал об ужасно далеком пути назад к Браун-Хо и обо всех фермах, которые ему потребуется обойти. Попробуй-ка проделай все это при ярком утреннем свете! Может быть, лучше дождаться сумерек? Но где тогда лежку устроить? Уж всяко не здесь! Надоеда хорошо помнил предупреждение лиса. Место, где они убили овцу, было совсем рядом. Значит, надо было уходить подальше. А раз ему все равно нужно искать укрытия, то почему бы не сделать это по дороге домой?

Вот бы еще знать, каким путем лис увел Рауфа? В любом случае не тем, которым они сюда пришли.

— Кружным путем, кружным путем… — забормотал Надоеда. Он вернулся туда, где отлеживался во время приступа, и без труда обнаружил в вереске запах лиса. К его удивлению, от этого места след тянулся вниз по склону холма, здорово забирая к северу относительно их вчерашней тропки через Даддон. Распугивая многочисленных пауков и сонных шмелей, Надоеда пробрался вниз сквозь мокрые заросли и оказался на дороге через перевал Хард-Нотт — в том месте, где она серпантином вилась по склону. Он проворно обследовал носом узкую полоску шершавого асфальта, пахнувшую бензиновым перегаром, и учуял след лиса на другой стороне дороги. Опять вниз, вниз, вниз… Потом поворот в направлении Даддона, к окруженной деревьями ферме Кокли-Бек, что виднелась за мостом.

Перебравшись вброд через речку чуть выше моста и выскочив на дорогу, Надоеда вдруг заметил машину, стоявшую на обочине возле указателя ярдах в пятидесяти от него. Прислонившись к ней, стоял человек. На нем были очень чистые ботинки, бриджи цвета вереска, зеленая саржевая куртка и круглая шляпа с полями в тон куртке. Даже с такого расстояния пес чуял запах новой одежды. Лицо человека было обращено к Надоеде, но глаз терьер не увидел, потому что их загораживал какой-то предмет — что-то вроде двух темных стеклянных бутылочек, соединенных вместе.

А рядом с мужчиной, у крыла автомобиля, стояла охотничья двустволка.

* * *

Облава началась именно так, как с самого первого мгновения виделось мистеру Эфраиму, — субботним утром, при отменной погоде. Фермеры, изъявившие желание поучаствовать, собрались в Ульфе, в гостинице «Привал путника», владелец которой, мистер Дженнер, первым делом выставил всем кофе и бутерброды. Загонщикам предстояло подняться в долину и оттуда идти на Коу, прочесывая территорию Холл-Даннердейла. Деннис, который все еще не остыл после бесплодных телефонных переговоров с мистером Пауэллом, убедивших его, что именно Ж.О.П.А. — виновник возникших проблем, наказал всем и каждому высматривать собаку в зеленом пластиковом ошейнике.

Сам мистер Эфраим явился во всем великолепии новых ботинок, куртки, как выразился он сам, спортивного покроя и шляпы «пирожком»[22], неся с собой одолженное ружье двенадцатого калибра[23]. Опыт обращения с этим оружием у него был практически нулевой, но само наличие двустволки наполняло его гордостью. Он блеснул портновскими познаниями, произнеся речь о призах, которые ожидали участников, но, когда речь зашла о конкретных вопросах организации охоты, выказал куда меньшую осведомленность. Впрочем, будучи человеком доброжелательным и не желая терять расположения потенциальных покупателей, он с радостью передоверил практическую сторону дела другим, более искушенным участникам облавы. Достав бинокль, он принялся с видом знатока наблюдать за стрелками, которые, держась на расстоянии около шестидесяти ярдов друг от друга, прочесывали широкий склон к югу от Коу. Вот они собрались все вместе, повернули на запад к Брок-Барроу и наконец возле Лоу-Холла вновь вышли на дорогу, тянувшуюся через долину. Деннис к этому времени успел подстрелить куропатку, а старик Рутледж, известный шутник, даже дважды всех насмешил — сперва промазал по бекасу, потом сбил с ветки дрыгавшую хвостом сороку. Кроме этого, никакой иной живности охотники не встретили — разве что овец, луговых трясогузок, сарычей да ворон.

Мистер Эфраим с мистером Форзом (который все время строчил что-то в блокноте и давал указания сопровождавшей его девице-фотографу) приветствовали стрелков на дороге и выдали каждому по рюмке виски. Весьма подняло общее настроение и появление женщин: к месту сбора подъехала Гвен Уильямсон с дочками, а за ней подтянулись Мэри Лонгмайр из отеля «Ньюфилд», Сара Линдсей, Доротея Крэйвен («Ой, как тут весело!»), Джоан Хоггарт, Филлис и Вера Доусон, державшие магазинчик у моста, и кое-кто еще.

К некоторому разочарованию собравшихся, никаких признаков собаки, повадившейся резать овец, покамест не наблюдалось. Но мистер Эфраим, ничуть не смущаясь, говорил, что все впереди.

— Ведь еще не вечер, правда? — сказал он. — Во всяком случае, теперь мы знаем, где этой собаки точно нету. И на ваших землях, мистер Линдсей, овцы больше не гибли? Ну и хорошо… Как по-вашему, что нам теперь предпринять, мистер Лонгмайр? Углубиться в долину и обследовать участок мистера Уильямсона?

— Дело хорошее, — кивнул Джек. Потом повернулся к Гарри Брайтуэйту: — Что думаешь, Гарри?

Поскольку для мистера Эфраима густой ланкаширский выговор мистера Брайтуэйта звучал как иностранный язык, совершенно невразумительный без перевода, представитель фирмы «Добротный костюм», выслушав ответ, ограничился тем, что лучезарно улыбнулся окружающим. Когда охотники забрались в арендованный микроавтобус, мистер Эфраим двинулся впереди них на собственной машине, а дамы отправились по домам к запоздалому завтраку.

Лис и Рауф с жгучим интересом наблюдали первый этап охоты, прячась за грудой валунов у вершины Коу. Лису с величайшим трудом удалось уговорить Рауфа оставить спящего Надоеду на Хард-Нотт. Большой пес покинул друга только после того, как лис пригрозил бросить их обоих.

— Откуда ты знаешь, что с ним такое и когда пройдет? Мы не можем сидеть над ним и ждать, когда он проснется! Если мы застрянем на одном месте, всех Тьма накроет! И нас, и его! Очухается — сам нас разыщет… Слышь, громила, мне самому его жалко, бедолагу! Это все, небось, из-за рубца у него на голове…

Они и так слишком долго проторчали на Хард-Нотт. За далеким перевалом Рейнус уже занимался рассвет, когда лис наконец вынудил Рауфа двинуться в путь. Он настоял на возвращении домой по самым высоким, диким и бесплодным местам. Они пересекли Даддон выше Кокли-Бека, пробежали вверх по Драй-Гиллу, озаренному первыми солнечными лучами, пересекли урочище Фэрфилд и поднялись на склон Серого Монаха. Оттуда они почти пять миль бежали прямо на юг, чуть выше ручья Гоутс-Хаус, вдоль восточного берега Гоутс-Уотера, — и наконец выбрались к восточному склону Коу. Солнце поднималось все выше. Теперь, когда до их убежища в старой шахте оставалось менее мили, Рауф с лисом позволили себе немного передохнуть в тени под кустом боярышника. Едва они улеглись, как ветер начал отходить к западу. Лис быстро принюхался — и, напрягшись, распластался по земле.

Рауф поспешно последовал его примеру, потом спросил:

— Что происходит?

— Тихо ты! — шикнул на него лис. — Там, на холме, полным-полно людей! Мозгов у тебя маловато, но хоть ноги-то не подведут?

И лис быстро заскользил вверх по склону. Рауф устремился за ним, а потом, ярдов через двести, они вдвоем очень осторожно высунули носы из-за камней.

Отсюда была отлично видна растянувшаяся шеренга охотников. Они прочесывали нижнюю часть склона, идя спиной к лису и Рауфу. Прозвучал выстрел, и черный пес вжался в землю.

— Думаешь, это нас ищут? — спросил он лиса.

— А то кого же, приятель? Даже не сомневайся! Эх, если б я только мог, я бы разорвал их в клочья!

— Они, по-моему, уходят, лис. Может, вернемся?

— Вернуться? Э, нет. Дня через два, а может, и позже!

— Тогда куда?

— Надо залечь на дно, и желательно подальше отсюда.

— Без Надоеды я никуда не пойду, — решительно заявил Рауф. Он ждал ответа лиса, но тот несколько мгновений спустя лишь повернул голову и молча уставился на него. Рауф, которого, как всегда, раздражал острый запах, исходивший от лиса, в свою очередь посмотрел в его глаза, крапчатые и бурые, словно неглубокие лужицы во мху. Тени облаков скользили по вершине холма, и глаза лиса вспыхивали и тускнели. Потом Рауф поднялся на ноги.

— Если такая прорва народу из-за нас прочесывает долину, значит, Надоеду пора спасать, — сказал он. — . Я возвращаюсь за ним.

— Ты волен поступать, как тебе угодно, приятель, — ответил лис.

* * *

Гарри Брайтуэйт, Джек Лонгмайр и остальные в конце концов решили, что разумнее всего будет прочесать северо-западный склон Серого Монаха. Он простирался на милю с лишком от Хелл-Гилл-Пайка и Фэрфилда до Рейнус-Боттома и ручья Кокли-Бек. С учетом подъема и последующего спуска это могло занять все время, остававшееся до обеда. (Обед — с пивом, конечно же, был предоставлен фирмой «Добротный костюм», и его ждали с нетерпением.) Далее, во второй половине дня («Если мы до тех пор не пристрелим эту сволочь!» — заметил Деннис), можно было бы подняться по Леверс-Хаусу к землям фермы Танг-Хаус и прочесать территорию по обе стороны от Ситуэйт-Тарна. Мистер Форз, все так же неутомимо делавший пометки в блокноте, забрался в микроавтобус и вместе со всеми поехал к вершине Рейнуса, чтобы затем подняться на Ветсайд-Эдж, а мистер Эфраим, не любивший лазить по кручам, остался у Кокли-Бека, держа ружье и бинокль наготове.

— Если вы вдруг погоните эту собаку на меня, джентльмены, я знаю, что с ней делать. Представьте: вы приезжаете к обеду, а тут уже шкура сушится на заборе.

— Вопрос только чья, — заметил старый Рутледж, и под общий хохот микроавтобус покатил прочь.

Проводив его глазами, мистер Эфраим присел на перила моста и подставил лицо холодному ноябрьскому солнцу. Внизу, омывая камни, журчал мутный Даддон. С одного голыша на другой прыгала трясогузка, показывая то темную спинку, то ярко-желтое брюшко. На ветке полуоблетевшего ясеня совсем по-осеннему подавала голос малиновка. Вот из зарослей вереска, вскидывая пушистый зад, выбралась черноголовая хердвикская овца и потрусила прочь. И над всем этим простирался громадный склон Стоунстай-Пайк, по которому вприпрыжку неслись тени облаков.

На ферме Кокли-Бек все было тихо. Лишь несколько разноцветных кухонных полотенец, вывешенных на просушку, громко хлопали на ветру.

Мистер Эфраим не замечал и тем более не ощущал безлюдной прелести осеннего пейзажа. Он вообще старался, насколько мог, избегать одиночества. Стоило ему остаться одному, его сразу охватывали воспоминания, полные голосов из рукотворной преисподней. Он думал о своих родителях, загнанных, обессилевших и погибших, потом о тете Лие, сгинувшей тридцать лет назад во мраке и тумане Европы[24], — одному богу известно, в какой пустыне ее настигла смерть. Позднее, в шестидесятые годы, его старший брат Мордехай, плача от стыда, давал, в интересах истины и справедливости, показания в лондонском суде по делу о диффамации, инициированному доктором Дерингом, самозваным ученым-экспериментатором из Освенцима.

Да, подумал мистер Эфраим, вот уже тридцать лет, как отшумел ураган и зло было подавлено силой, но в глубинах памяти все так же бредут нескончаемой чередой скорбные тени — и он не сомневался, что это будет продолжаться до конца его дней.

Он усилием воли направил свои воспоминания в иное, более радостное русло: Дунай, спокойный и широкий в своем австрийском течении, города и виноградники по его берегам… Когда грянул ужас, он был совсем маленьким. Память — испуганный пес — снова кралась укромными закоулками, где он силился избыть беду. Год тянулся за годом, он выжил и наконец перебрался в эту дождливую северную страну, стал жить среди не слишком общительных гоев, тщательно прятавших свои чувства и мысли — по крайней мере от чужаков… И что? Вот он стоит, пренебрегая святым соблюдением субботы, на ветру, среди местных крестьян, силясь таким образом хоть отчасти восстановить положение и благосостояние, которыми его семья обладала до начала гонений, лишения собственности… убийства.

— Как жесток этот мир к тем, кто не может за себя постоять, — произнес он.

Поднявшись с перил, он топнул ногой по гулким доскам мостика и вернулся к машине. Нет, сказал он себе, так не пойдет. Хватит заниматься самокопанием. Фермеров, спускавшихся по склону, покамест не было видно, но ему следовало подготовиться на случай, если и впрямь придется действовать. Некоторые охотники всерьез полагали, что собака, если она и в самом деле прячется на холме, почуяв их, стремительно покинет лежку и постарается оторваться от цепи стрелков, уходя вниз по склону. И тогда… Мистер Эфраим вытащил из машины двустволку, зарядил ее, взвел курки, поставил на предохранитель и прислонил к крылу автомобиля. Взял бинокль и принялся всматриваться вдаль, наведя линзы сперва на склон Серого Монаха, потом на Морщинистый кряж и, наконец, на западную сторону Хард-Нотта.

Внезапно он вздрогнул, напрягся и снова направил бинокль на подножие Хард-Нотта. Покрутил колесико, тщательно настраивая резкость…

С северо-запада к Даддону, вдоль одного из притоков, бежала собака. Небольшая, гладкошерстная, черно-пегая. Зеленый пластиковый ошейник отлично просматривался в бинокль.

Мистера Эфраима затрясло от волнения. Нагнувшись, он снял ружье с предохранителя, потом вновь нацелил бинокль. Брюхо собаки было сплошь заляпано грязью, а на морде запеклось что-то, подозрительно напоминавшее кровь. Но не это приковало внимание мистера Эфраима. Он смотрел, сперва не веря своим глазам, потом — с нараставшей смесью ужаса и жалости, на глубокий, лишенный волос, едва заживший рубец, розовый, как внутренняя сторона кроличьего уха. Шрам тянулся от загривка до самого лба, и на нем были ясно различимы белые следы швов. Эта жуткая рана придавала облику пса что-то потустороннее, как будто он сошел со страниц Кафки или с полотен Иеронима Босха.

Мистер Эфраим содрогнулся. Потом — к его собственному удивлению — окуляры бинокля увлажнились, и он протер их тыльной стороной ладони. Когда собака подбежала ближе, он нагнулся и стал легонько похлопывать себя по колену.

— Komm, Knabe! Komm, Knabe! — позвал он. — Armer Teufel, sie haben dich auch erwischt?[25]

Пес остановился посреди дороги, робко поглядывая на него. Но человек продолжал звать его, что-то приговаривая тихим, ласковым, ободряющим голосом, и пес приблизился, опустив хвост. Глаза у него были настороженные, тело напряжено, и при первом же резком движении или звуке он был готов опрометью кинуться прочь.

* * *

Едва заметив человека, Надоеда в нерешительности остановился. Ему хотелось и подойти, и сбежать. Так подводный ныряльщик, заметив среди кораллов какое-то странное существо вроде угря или ската, разрывается между любопытством и боязнью. Вот и Надоеда испытывал, с одной стороны, чувство страха и опасности, а с другой — отчаянное желание наконец-то услышать ласковый голос. Может быть, его потреплют по спине, и тогда он встанет на задние лапы, обопрется передними на колени человека — и ощутит, как человеческая рука почесывает ему за ухом?

Человек убрал от глаз темные сдвоенные бутылочки, слегка наклонился вперед и стал подзывать его негромким, ободряющим голосом.

Звон, поселившийся в голове Надоеды с момента пробуждения на склоне Хард-Нотта, по ходу путешествия через вереск все время усиливался и теперь достиг пронзительной силы. Но теперь фокстерьер понял, что звон этот исходит не из его головы, а из головы этого незнакомого человека. Точнее говоря, звон соединял их, перетекал от одного к другому, туда и обратно. Он образовывал нечто вроде звукового вихря, воронки, медленно расширявшейся кверху, а затем быстро сужавшейся в головокружительно вертевшуюся дыру, которая была и раной в черепе Надоеды, ведущей в самую сердцевину его мозга, и дулом ружейного ствола, нацеленного ему прямо в морду. Перекрученные смерчи времени поднимались из собачьего и человеческого прошлого к настоящему, где этот человек похлопывал себя по колену и подзывал Надоеду.

Стронувшись с места, фокстерьер мелкими шажками стал подходить ближе. Теперь он видел приливное течение, которое окутывало этого человека. Косматый поток, пенившийся кровью, тек неизбывной болью исковерканной жизни, горя, утрат. Напуганный терьер, дрожа, прижался к каменной стене. Дорога перед ним разливалась рекой неслышимого звука, в то же время явственно различимого, как тот призрачный свет, который в летнюю засуху ткется над скошенными травами. Там плакали дети, они звали на помощь своих матерей, а матери отчаянно тянули к ним руки, но и тех и других уносило прочь. Мужчины пытались молиться, но кровавый прилив заглушал святые слова. И еще были другие голоса — они издевались, насмешничали, отдавали чудовищные приказы…

Но как сквозь волнующийся туман угадывается неподвижное дерево, так и Надоеда сквозь мерцающий звук продолжал слышать голос незнакомца, властно и по-доброму подзывавший его. Терьер вдруг понял, что этот голос был голосом Смерти, Смерти, которая и сама обречена умереть — которая уже умирала — и которая поэтому не будет слишком жестокой к маленькому псу. Здесь, в этом месте, стерлась разница между отнимающим жизнь — и тем, у кого она будет отнята. Надоеда осознал, что и сам несет смерть — несет как дар, который будет торжественно вручен и с благодарностью принят.

Он сделал еще несколько шагов, осознанно входя в затягивающую воронку крика и плача, и звон в его голове стал еще одним голосом во вселенском жалобном хоре. Надоеда медленно шел вперед, и воронка вытягивалась и заострялась, пока наконец не превратилась в стрелу и не пронзила его острием песни. Он выдернул из себя эту стрелу и послушно понес — так, как нес песню ветра-великана на склоне холма.

Клубятся призраки в ночи От Вавилона до Варшавы. И огонек слепой свечи Зовет избегнувших расправы. Я — просто пес… Я лишь могу Искать украденное счастье. Хозяин, где ты? Я бегу К тебе сквозь пули и ненастье…

Надоеда подошел вплотную к машине. Как он и надеялся, человек нагнулся, чтобы его погладить. Затем, пропустив ладонь под челюсть, заставил поднять голову, ласково почесал за ушами и присмотрелся к ошейнику. Все это время он спокойным тоном что-то говорил терьеру. Тот с некоторым недоумением обнаружил, что вовсю виляет хвостом и лижет пальцы, пахнущие лавандовым мылом. Потом человек открыл заднюю дверцу машины и похлопал по сиденью, — залезай, мол. Он стоял наклонившись, и сдвоенные пластиковые бутылочки болтались в воздухе, свисая на ремешке с его шеи. Человек не пытался затащить Надоеду внутрь, он лишь приглашал его — доброжелательно и спокойно.

Фокстерьер неловко забрался в машину и уселся на сиденье, уловив почти позабытые запахи бензина и масла, искусственной кожи и жидкости для мытья стекол. Окончательно погрузившись в транс, что накатил на него на дороге, он уже не замечал ветра и солнечного света снаружи, не видел взмаха крыльев зяблика в ветках белого клена, не слышал журчания Даддона. Он как будто сидел внутри колодезного ведра, прислушиваясь к отзвукам эха, доносящимся из земной глубины.

Мистер Эфраим взял ружье за ствол, прислонил прикладом вниз к открытой задней дверце машины и потянулся к предохранителю. Как раз в этот миг терьер случайно увидел в зеркале заднего вида отражение человека, шагавшего вниз по склону. Это был седовласый пожилой мужчина с тростью, в старом твидовом пальто и желтом шарфе. Надоеда залился громким лаем и рванулся из машины. От неожиданности мистер Эфраим дернул к себе ружейное дуло. Надоеда что было сил проталкивался наружу. Передняя лапа терьера зацепилась за рукав куртки, а другая оказалась на спусковом крючке. Раздался чудовищный грохот — и Надоеда полетел наземь вместе с двустволкой. Мгновением позже мистер Эфраим молча осел, наполовину свесившись внутрь салона. Его лицо было залито кровью.

Вскоре к воротам подбежала фермерша, с рук которой текла мыльная пена. К тому времени Надоеда, завывая от ужаса, успел проскочить мост и умчаться ярдов на двести вверх по продуваемому ветром склону Хард-Нотта. Поджав хвост, вытаращив глаза, он мчался так, словно удирал из преисподней.

После этого-то и началось самое скверное.

Вторник, 9 ноября

Над вершиной Хартер-Фелла висела полная луна. Ночь стояла совершенно безоблачная и очень зябкая. Такой холодной ночи в эту осень еще не было. Серебряный свет заливал вершины кряжа Скэфелл, вздымавшиеся милях в четырех и ясно видимые над пустошами верхнего Эска: Грейт-Энд, убийца скалолазов, Илл-Крэг и Броад-Крэг, сам главный пик и отлогий южный склон Слайт-Сайда. В ярком серебряном свете эти пеньки и огрызки древних гор, давно сточенных ледниками, непогодами и дыханием тысячелетий, являли собой мирное и безмятежное зрелище. Но для Рауфа, бредущего через густой хвойный лес между Хард-Ноттом и Биркер-Муром, существовал только тот свет, что пробивался сквозь сплетение пушистых ветвей, а покой и вовсе остался лишь в воспоминаниях. Возня сонных птиц, журчание бегущей воды, случайный треск веток — все это только усиливало напряжение и давящее чувство тревоги, которое нападает на всякое живое существо, не исключая и человека, в незнакомой чащобе. К этому добавлялись голод и усталость, и все вместе делало путешествие Рауфа весьма и весьма нелегким.

Вот уже двое суток он безуспешно разыскивал Надоеду. При дневном свете его запросто могли увидеть пастухи или фермеры, ночью грозили изувечить обрывы и острые скалы, но Рауфу было все равно. Удрав от людей у ручья Кокли-Бек, он добрался до вершины Хард-Нотта, уловил там запах терьера и долго шел по нему, забираясь все выше по крутым валунам северного склона Хартера. Там он потерял след и тщетно искал его до наступления ночи. Потом спустился туман, пошел дождь, и Рауф волей-неволей спрятался под нависшей скалой, где проспал несколько часов. Пробудился он внезапно, почуяв во сне запах Надоеды и решив, что тот где-то рядом. Рауф вскочил и бросился в вереск, но фокстерьера нигде не было — только перепуганная овца с блеянием удирала прочь в лунном свете.

До середины следующего дня он редко отрывал нос от земли, бегая по всему Хартеру от бесплодных просторов Биркер-Мура (той самой пустоши, где, если верить надгробию у церкви в Ульфе, в декабре 1825 года безжалостная буря погубила юного Линдсея) до отвесных круч Даддонской теснины. Один раз ему удалось сцапать крысу и другой раз — унюхать и откопать мусор, плохо закопанный туристами. Здесь ему перепало черствого хлеба, чуть-чуть мяса и несколько горстей размокших картофельных чипсов. Сколько-нибудь свежих следов Надоеды нигде не было.

Пятница, 12 ноября

Заместитель министра по-совиному уставился через стол, всем своим видом показывая, что одной из самых неприятных сторон ситуации является то, что ему самому приходится затевать дознание, которое в ином случае, вероятно, и не началось бы.

— Ну и что, — спросил он, — сказал ваш господин Бойкотт?

— Ну, — ответил помощник министра, — на самом деле он запирался, как только мог. Я ему: так пропадали у вас собаки? А он в ответ: а зачем вам это знать?

— «Он сказал им в ответ: спрошу и Я вас об одном, и скажите Мне»[59]. Ну и?..

— Ну, я, конечно, мог бы спросить у него, откуда было Крещение Иоанново, — ответил помощник министра, не без удовольствия демонстрируя, что он по крайней мере в состоянии опознавать цитаты замминистра, — но потом решил, что момент не совсем подходящий. Я не видел оснований призывать на помощь авторитет парламентского секретаря и просто сказал Бойкотту: дескать, мы видели статью в газете и хотели бы знать, что они могут сказать насчет собак. Он мне на это: никто, мол, покамест не доказал, что это были именно их собаки…

Замминистра цокнул языком и раздраженно нахмурился.

— А я ему: с какой стати тогда ваш сотрудник Пауэлл помчался в Даннердейл в обществе полисмена? — продолжал помощник. — А Бойкотт говорит, что Пауэлл, дескать, действовал исключительно по собственной инициативе, просто он оказался один в здании центра, когда появился полицейский. Потом он добавил, вернее, оговорился: мол, в любом случае нет доказательств, что собаки, замеченные в окрестностях того даннердейлского магазина, были те самые, что нападают на овец. Тон у него при этом был довольно агрессивный.

Замминистра уже понял, что разговор получился крайне непродуктивный, и изобразил на лице неприязнь и раздражение крайне занятого человека, вынужденного попусту тратить драгоценное время.

— Майкл, но что он в результате сказал-то? — спросил он тоном ментора, призывающего рассеянный ум вернуться к единственному имеющему значение вопросу. — Он сказал, что у них пропадали собаки, или нет?

— Нет, ничего определенного на сей счет он так и не сказал. И я не смог его заставить.

Брови замминистра сдвинулись, как бы говоря: «Да ты, должно быть, с самого начала расположил его против себя!»

— Вы сказали ему, что проблемой может заинтересоваться парламентский секретарь?

— Нет, — сказал помощник, а про себя подумал: «Мой подход не сработал, значит, нужно выставить его заведомо неправильным». — Морис, но разве нужно подкреплять любой вопрос упоминанием высшего начальства вплоть до министров? Если министерство желает знать, следовательно, желает знать и министр. По крайней мере, меня так учили…

— Но в данном конкретном случае у вас ведь не получилось, не так ли?

Тут зазвонил телефон, и замминистра снял трубку.

— Да, Джин, соединяй… Доброе утро, Эдвард. Нет, пока еще нет. А вы? В самом деле? Лок действительно так выразился?.. Нет, правда? Хорошо, я скоро подойду и присоединюсь к вам… До встречи!

Он положил трубку и обратился к помощнику:

— Ладно, Майкл, более важные дела меня призывают… Но и нашу с вами проблему нужно как-то решать.

«Что в переводе означает: давай, рой землю. А как, интересно?»

— Нужно найти кого-то, кто громко и четко заявил бы насчет этих хищных собак: да или нет! — продолжал заместитель министра. — Одним словом, попытайтесь еще раз. И хорошо бы подготовить резюме на полстраницы, которое я сегодня вечером мог показать парламентскому секретарю.

И замминистра вышел из комнаты, не дожидаясь ответа.

— Рауф, Рауф, погоди минутку! Я знаю, где мы находимся! Мы здесь уже были! В ту первую ночь… в самую первую ночь, когда сбежали от белых халатов! Стоял густой туман, точно как теперь, только еще и темно было… Мы еще ушли от овчарок, которые на нас рассердились, помнишь? А потом мы изменились, мы превратились в диких животных… Вот прямо тут все и случилось!

— Как тебе кажется, лис, мы похожи на диких зверей? — спросил Рауф.

Он сидел на продуваемой ветрами каменистой пустоши Леверс-Хауса, слушая, как внизу переговариваются невидимые ручьи. Высоко над головой в тумане закаркала ворона. Было сыро и холодно, на лужах между камнями виднелся тонкий ледок. У обоих псов вымокла шерсть, и хвост лиса отяжелел и стал темным.

— Диких зверей?.. По мне, вы точно две мокрые курицы, бегающие по двору. Когда вы наконец хоть что-то начнете понимать?.. Ладно, пошли, нам до Булл-Крэга еще топать и топать!

Лис нетерпеливо смотрел на Рауфа. Пар от дыхания в неподвижном воздухе облачком стоял вокруг его головы.

— А что, разве время поджимает? — спросил большой пес. — Дай ему передохнуть!

— Нет, старина, задерживаться нельзя! Чего доброго, нас заметят, и тогда шуму будет… Я же объяснял — вся штука в том, чтобы уйти в Хелвеллин совсем незаметно. Чтобы никто не увидел и не узнал, что мы ушли!

Рауф поднялся на ноги и грозно ощетинился, нависнув над лисом. Тот припал к земле, но не отступил и не бросился наутек.

— Умник ты наш!.. — сказал Рауф. — Пока я делаю всю черную работу и дырки в шкуре зарабатываю, добывая тебе жратву…

— Ладно, ладно, дружище, утихомирься. Остынь. Ты не задумывался о том, почему мы трое все еще живы, хотя кругом сотни, если не тысячи людей с ружьями хотят нашей смерти?

— Я знаю! — Надоеда задрал лапу у валуна и снова уселся. Одно ухо при этом у него лихо завернулось на голову, прикрыв шрам. — Я только что все понял! Они просто не отважатся нам ничего сделать. Стоит мне только утопиться или прыгнуть под грузовик, и небо сразу упадет наземь. И всех людей пришибет. Представляешь, Рауф? Мы на свете всех главнее, эти люди не посмеют…

Большой пес промолчал.

— Мышка удрала через сток в полу, — продолжал фокстерьер. — Потому и уцелела. Ты знаешь, где этот сток? Я вот понял… Иногда, если я очень быстро прикрываю глаза, я успеваю увидеть, как прячется мышиный хвостик… Она сделана из бумаги, и мальчик каждое утро утягивает ее через щелку в двери… то есть в полу… Белые халаты сделали дырку — длинную, узкую дырку… Они прорезали ее своими ножами, пока я спал. Правильно? Так вот, они…

— Я вам все как есть расскажу, — хрипло прошептал лис, и Надоеда озадаченно умолк. — Люди, они такие! Они все друг другу не доверяют и только и делают, что один другого обманывают, ссорятся и ругаются! Мы, лисы, давно это поняли. Не надо даже думать о людях — тогда, может быть, и удастся им носы натянуть! Вы оба — никакие не дикие звери, иначе без объяснений знали бы все то же, что и я. Так вот, я вам тут рассиживать не позволю! К тому времени, когда поднимется шум, мы должны уже быть на Морщинистом кряже! Там нас никто не увидит! Ни тебя, ни даже этого… с его сорочьей спиной. Все, подъем, двинулись!

И четвероногие странники снова пустились в дорогу. Надоеда шел последним, тихо напевая про себя:

Сказали белые халаты: «Для наших опытов нужна ты!» Покрасив мышку ярко-синим, Ей в уши едкий клей залили. И показали корку хлеба, Чтоб заглянуть за кромку неба. Как разозлилась наша мышка! Она сняла с кастрюли крышку, Где пенки черные кипели, И утопила в молоке их…

— Хорош нести всякую чепуху! — рыкнул Рауф. — Заладил тоже: «утонули» да «утопили»…

— Да я так… — извиняющимся тоном ответил фокстерьер. — Пытаюсь скоротать время…

— Придумай способ повеселее!

— Я постараюсь… Через камни трудно перебираться… Погоди, дай только по большой нужде присяду.

И Надоеда, дрожа от холода, пошире расставил задние лапы. После чего бросился вдогонку за двумя тенями, что удалялись рысцой, истаивая в тумане, висевшем над кряжами Грейт-Хо…

* * *

— Но каким образом они умудрились так быстро все выяснить? — спросил мистер Пауэлл, возвращая газетную вырезку, которую доктор Бойкотт незадолго до этого молча положил ему на рабочий стол.

— В сухом остатке здесь сказано очень немного, — ответил доктор Бойкотт. — Ничего такого, чего нельзя было бы узнать в полицейском участке Конистона. Если уж на то пошло — скорее всего, именно там газетчиков и просветили.

— Но я даже фамилии своей полисмену не называл…

— Вероятно, он и так уже ее знал. Впрочем, не имеет значения. Что действительно скверно, так это то, что вы вообще отправились в Ситуэйт.

— А как я мог отвертеться? Полисмен сказал, что он специально приехал…

— И вы, конечно, тотчас бросили свои дела и отправились с ним, словно только того и ждали? Остается лишь пожалеть, что в тот день вы так рано пришли на работу.

— Черт возьми, но как я должен был поступить? Полицейский сказал, что на собаке был зеленый ошейник…

— Вы должны были ответить ему, что научный центр не видит необходимости срочно посылать кого-то из сотрудников в Даннердейл, и пообещать довести информацию до директора, как только тот появится.

— Но я именно так ему и сказал! По крайней мере про директора. Но полицейский этим не удовлетворился.

— Он не мог заставить вас ехать с ним, Стивен. А теперь все выглядит так, как если бы мы с готовностью признали, что замешаны в этой истории. Вот к чему привела ваша поспешность.

— Шеф, но если бы полиция отправилась туда без нас, да еще и собаку потом привезла, было бы еще хуже!

— Ни в коей мере. В этом случае мы бы их сердечно поблагодарили, забрали животное, уничтожили его и сожгли останки. Обладание собакой, которая разворотила помойку, не есть преступление. А без доказательств, что именно эта собака убивала овец, дело тихо сошло бы на нет. Мы вышли бы сухими из воды, не оставив даже трупа собаки для возможного опознания.

— Шеф, я правда старался защитить наши интересы…

— А я и не сомневаюсь. Что ж, Стивен, что сделано, то сделано, ничего уже не исправишь. Просто вам следует знать, что ввиду последних событий вчера вечером мне звонили из министерства.

— В самом деле?..

— В самом деле. Вчера я от них отбился, но об этом чуть позже. Имейте в виду, Стивен, что директор решил: в сложившихся обстоятельствах для нас самое лучшее — взять быка за рога и выступить с кратким заявлением, признав, что такого-то числа от нас сбежали два пса. Отмалчиваться мы больше не можем — раз уж Уайтхолл решил сунуть нос в наши дела и устроить шумиху. Если честно, я хоть убейте не пойму, зачем им это понадобилось… Мы, находящиеся здесь, разумеется, вовсе не заинтересованы, чтобы местному населению стало известно о побеге. Ну задрали нескольких, да еще погиб тот бедняга, хотя никто так и не доказал, что в этом виновата собака, — но Уайтхоллу-то какое до этого дело? Да, конечно, история крайне неприятная, но все же сугубо местного масштаба…

— Быть может, кто-то из старых пердунов наверху опасается, что какой-нибудь наш депутат опять начнет подкапываться под рекомендации Саблонского комитета, разрешение на строительство и прочее?

— Что за чушь!.. Пойдемте, поможете мне составить заявление для прессы. Не хотелось бы ошибиться в какой-нибудь мелочи… А потом продолжим работу с теми обезьянками. Что там с ними сейчас?

— В соответствии с вашими указаниями всю группу парализовали внутрипоясничными инъекциями «ОХ-Dapro».

— Отлично. Результаты есть?

— Так… У четверых наблюдается выраженная параплегия с арефлексией нижних конечностей — отсутствует реакция на удары по хвосту и булавочные уколы.

— Очень хорошо, только будьте осторожны, усиливая воздействие. Животные не должны умереть. Получать обезьян становится все труднее, знаете ли, — очевидно, какой-то общемировой дефицит. Интересно, почему? Так что наше поголовье нам еще пригодится для других опытов. Да, а как та обезьянка в цилиндре? Сколько она уже там находится?

— Больше двадцати семи суток, — ответил мистер Пауэлл. — Состояние близкое к коме. Честно вам скажу: когда придет время прекращать опыт, я не слишком расстроюсь.

* * *

У порога Дигби Драйвер затоптал сигарету, с силой нажал на кнопку звонка и, отвернувшись от двери, стал ждать ответа. Дверь и в самом деле была довольно убогая. Убогая настолько, что при всей своей нелюбви к сельским пейзажам репортер предпочел разглядывать озеро Конистон-Уотер, видневшееся в отдалении.

Он уже собирался позвонить еще раз, когда в прихожей за волнистыми стеклами загорелся свет, дверь слегка приоткрылась, и Драйвер увидел полускрытое тенью лицо немолодого седовласого человека, стоявшего в настороженной позе.

— Доктор Гуднер?

— Да, это я, — прозвучало в ответ. И в голосе, и в облике человека чувствовались нервозность и неуверенность. Дигби Драйвер поставил ногу на порог и заметил, что это движение не ускользнуло от внимания доктора Гуднера.

— Я представитель прессы, — сказал он. — Не могли бы вы уделить мне минутку-другую вашего времени?

— Мы не… Мы не разговариваем с журналистами. Только во время официальных встреч на территории центра…

— Доктор Гуднер, поверьте, я действую исключительно в ваших интересах. И отниму у вас самое большее десять минут. А то и все пять. К тому же для вас будет лучше, если мы переговорим прямо сейчас, с глазу на глаз и, естественно, не под запись. Так будет лучше, уверяю вас. Объяснить почему?

Хозяин дома еще немного помедлил, разглядывая коврик у входа. Потом передернул плечами, отпустил дверь и, повернувшись, направился в небольшую гостиную. В ней не было натоплено, из чего следовало, что едва ли он сидел там перед приходом репортера. Прикрыв за Дигби Драйвером дверь, доктор Гуднер застыл, молча глядя на него.

Стоя возле дивана, репортер открыл принесенную с собой папку, вытащил машинописный листок и внимательно всмотрелся в него.

— Так что вы хотели? — спросил доктор Гуднер.

Дигби Драйвер поднял глаза.

— Я бы хотел, чтобы вы мне ответили всего на один вопрос, доктор Гуднер. Даю вам слово никому не сообщать, от кого получил на него ответ. Вопрос такой: чем вы занимаетесь в своей неизменно запертой лаборатории в Лоусон-парке?

Доктор Гуднер демонстративно распахнул дверь гостиной и сделал несколько шагов по узкой прихожей, прежде чем Драйвер заговорил снова, на сей раз — более резким тоном, который наверняка узнало бы его прежнее университетское начальство:

— Вам стоит сперва ознакомиться с содержанием этой бумаги, доктор Гуднер… или, вернее, доктор Гетнер, я правильно выговариваю? Тиллиерштрассе, дом девятьсот сорок три, квартира четыре… Нет, правда, глянули бы вы сюда, а? Прежде чем выставлять меня за дверь.

Доктор Гуднер вернулся и взял листок, протянутый репортером. Когда тот убрал руку, верхний конец листка начал зримо дрожать. Доктор надел очки и повернул бумагу к свету свисавшей с потолка лампы, плохо затененной абажуром.

— Что это вы мне такое показываете?

Драйвер чуть помедлил, потом быстро произнес:

— Сами видите. Биографический очерк, так сказать. Ну, или заметки к таковому. Моя газета, знаете ли, планирует вскорости напечатать серию очерков о бывших нацистских вражеских ученых и врачах, натурализовавшихся в нашей стране. Эти заметки — заготовка для статьи, которая должна выйти примерно через две недели.

Доктор Гуднер пожал плечами:

— Все, что со мной было когда-то, давно миновало. Я не военный преступник.

— Почем знать, как после публикации статьи будут думать о вас наши читатели… доктор Гетнер из Мюнхена. Мы разыскали одного человека, который помнит ваше посещение Бухенвальда в самом начале сорок пятого года…

— Я ничего там не делайт. Я всего лишь приехаль туда и сразу уехаль…

— Вполне возможно, но вы там все-таки побывали. А ваши исследования в области бактериологического оружия по заданию вермахта? Да, а еще Труди — я совсем о ней позабыл! Ну же, доктор Гетнер! Подумайте хорошенько!

Рука доктора Гуднера, опущенная вдоль тела, сжалась в кулак, но он ничего не сказал.

— А теперь слушайте, — сказал Дигби Драйвер. — Могу обещать вам, что эта статья не выйдет ни в нашей газете, ни в какой иной газете Британии ни сейчас, ни позднее… при условии, что вы честно ответите «да» или «нет» на один простой вопрос, а потом забудете о нашем разговоре. Я вас больше не потревожу… да о чем я, меня тут и вовсе не было! Видите, как просто? А вопрос у меня такой: связана ли работа, которой вы занимались последний месяц и занимаетесь сейчас в своей специальной лаборатории, с исследованием бубонной чумы?

Доктор Гуднер помолчал, передернул плечами и коротко ответил:

— Да.

— Ну вот и отлично. Я обещал, что задам всего один вопрос, но не могу удержаться от второго, поскольку он вытекает из первого… и потом я уйду. Появлялись ли за этот месяц в вашей лаборатории зараженные блохи, способные стать разносчицами чумы?

На сей раз молчание затянулось. Доктор Гуднер, опустив глаза, рассматривал внутренность нетопленого очага. Одна его ладонь лежала на желтовато-серых глазированных кирпичах дешевой облицовки. Наконец он поднял голову, и его очки сверкнули в холодном электрическом свете. Дигби Драйвер стоял на прежнем месте.

— Не трудитесь отвечать, — сказал репортер. — Если да, просто кивните.

Когда он подошел к выходной двери и обернулся, доктор Гуднер все так же смотрел в пустой камин. Потом он кивнул — почти незаметно.

Вполне удовлетворенный, Дигби Драйвер вышел наружу, под тихое вечернее небо.

Суббота, 13 ноября

— Этот мир — скверное место для животных, — угрюмо пробурчал Рауф.

— Включая гусениц, которых ты съел?

— Включая тебя!

— Я умненькая собачушка, дырявая черепушка… Ну, так мне чуется!

— Сиди смирно, — сказал Рауф. — У тебя там грязь, сейчас вылижу.

— Ой, поосторожнее! Это знаешь как называется? Промывка мозгов.

— Ну вот, порядок. Теперь все чисто.

— Правда? То-то я чувствую, что прямо на глазах поумнел! Точно говорю, в мозгах все прояснилось… Хочешь, на задних лапках пройдусь? Энни Моссити это всегда выводило из себя, только она никогда не решалась сказать… Однажды я притворился, будто потерял равновесие, и зацепил когтями ее чулок… Во смеху-то было!

— Ну и допрыгался в конце концов, как я посмотрю… А с чего ты вообще так развеселился? Не вижу причин радоваться.

— Все дело в той мышке, Рауф! Когда луна светит, вот как теперь, мышка поселяется у меня в голове и начинает петь песенки. Помнишь, как Кифф пел?.. Кстати, теперь с ним все в порядке. Он вон на том облачке…

— Может быть. Но твою мышку я что-то не слышу.

— Это просто оттого, что ты есть хочешь. Ты разве не знал, что с голодухи в голове все вянет?

— Что?..

Надоеда не ответил.

— Что ты сказал, не пойму?

Фокстерьер подпрыгнул и гавкнул большому псу прямо в ухо:

— Я сказал: ты разве не знаешь, что от голода уши вянут и ты слышать перестаешь?

Рауф клацнул на него зубами, и Надоеда с визгом отскочил прочь.

— Тихо вы там! — сердито оглянулся лис. Они поднимались по крутому склону, держась берега стремительного ручья, и лис шел первым.

Как всякий, чьи достоинства и достижения заставляют восхищаться окружающих и приучают их полагаться на него, Рауф поневоле задумывался, долго ли он сможет оправдывать эти высокие ожидания, и боялся, что его выносливости приходит конец. Последние тридцать часов путешественникам приходилось несладко. Накануне, беспощадно подгоняемые лисом (который казался совершенно неутомимым даже по сравнению с могучим Рауфом), они преодолели Морщинистый кряж, держась его восточной стороны. Потом обогнули Бау-Фелл, прокрались в редевшем, но все еще плотном тумане через вершину Россетт-Гилла (прокрались, ибо совсем рядом находился крепкий молодой человек и при нем девушка, тщетно умолявшая парня повернуть назад), низом миновали горное озеро Энгл-Тарн, рысью пробежали вдоль ручья Лэнгстрат-Бек в его верхнем течении и к вечеру достигли убежища, которое лис обещал им среди скал Булл-Крэга.

С востока дул слабый ветер, и небольшая полянка среди скал казалась довольно уютной — особенно если лежать втроем, тесно прижавшись друг к другу мохнатыми боками. Уют, впрочем, вышел весьма относительный. Рауф, выбившийся из сил и вдобавок толком не залечивший лапу, пораненную на Хартер-Фелле, никак не мог загнать и свалить намеченную к поимке овцу. В конце концов, после нескольких неудачных попыток, он рухнул на залитый луной склон и поддался уговорам Надоеды, призывавшего его отказаться в эту ночь от дальнейших попыток добыть какую-то еду. Настроение Рауфа ничуть не улучшилось, когда лис, подчеркнуто воздержавшись от каких-либо комментариев, принялся ловить среди вереска жуков и еще какую-то съедобную живность. Оба пса, проглотив свою гордость, вскоре последовали его примеру. Поддев носом двух волосатых, коричневых, трехдюймовых гусениц малинового коконопряда, Рауф без колебания проглотил обеих.

Проснувшись на следующее утро, Надоеда увидел, что Рауф уже исчез в неподвижном влажном тумане. Они с лисом собрались было пуститься по его следу, благо тот был вполне различим на мокрой земле, когда Рауф вернулся. Его пасть была в крови, брюхо — раздуто от свежего мяса, только хромал он пуще прежнего. Примерно часом раньше, в предрассветной тьме, он зарезал-таки овцу — подкараулил ее из засады под валуном, потом набросился и схватил прямо за горло. Овца, не растратившая сил в погоне и бегстве, отчаянно отбивалась, и лишь ярость, вызванная вчерашними неудачами, помогла Рауфу удержать хватку. Добив наконец свою жертву, кобель проглотил едва ли не половину мяса, после чего довольно долго отлеживался, вылизывая лапы, прежде чем вернуться к своим друзьям.

Когда они уже все вместе отправились к добыче, Надоеда вовсю скакал и приплясывал вокруг большого пса. Лис же ограничился тем, что угрюмо буркнул:

— Сегодня, дружище, ты молодец.

Надоеда перестал танцевать.

— Слушай, лис, — сказал он отрывисто. — То, что ты сейчас сказал, скверно пахнет! Ты намекаешь, что вчера он был совсем не так хорош, как сегодня, а зря! Я мух на тебя напущу! Больших и кусачих! И на них люди верхом будут сидеть… Ой, о чем это я?

— И никто ничего про вчерашнее не говорил, — отозвался лис. — Я его за сегодняшнее похвалил.

И он молча, без дальнейших поддевок, принялся рвать кровавое мясо. Отповедь Надоеды оказалась столь неожиданной, что лис, при всей бесцеремонности его нрава, ощутил, по-видимому, нечто вроде растерянности и смущения.

Позже в этот же день фокстерьер умудрился без посторонней помощи отловить тощую бродячую крысу — и слопал ее в одиночестве, никому ничего не сказав. Этот подвиг взбодрил его дух, точно весеннее тепло — майскую муху, и к вечеру, когда они снова двинулись в путь, Надоеда был как никогда готов к новым свершениям. Целых четыре мили, пока они пересекали Гринап и спускались к Данмейл-Райзу, его было не унять. Он носился туда и сюда, стремительный, точно запах на ветру, только черно-белая шкурка мелькала, словно отблески в зеркальных осколках.

Южнее Тирлмира с широкой дороги послышалось урчание автомобильного двигателя и стали видны зажженные фары, что повергло фокстерьера в череду воспоминаний.

— Я помню эти огни в ночи, Рауф! И машины рычат, слышишь… Вот почему молодые собаки так часто выбегают со двора и пытаются за ними гоняться. Пустая трата времени! Машины их даже не замечают. А их огни — знаешь, что это такое? Это кусочки прежних лун.

— Как это? — спросил Рауф, помимо своей воли завороженный длинными лучами, которые, приближаясь, на мгновение ослепительно вспыхивали и затем с гудением уносились во тьму.

— Ну, когда луна в очередной раз становится полной и круглой, кто-то — человек или кто другой — начинает каждый день забираться наверх и понемногу отрезать кусочки с одной стороны. Ты, наверное, замечал, как она убывает? Так оно и идет, пока вся луна не кончится. Потом начинает расти новая. Люди, чтобы ты знал, не только с луной так поступают. Взять, к примеру, розовые кусты: мой хозяин на зиму обычно подрезал их чуть ли не до земли, а весной они опять вырастали. Если уж на то пошло, я думаю, что белые халаты и со мной собирались сделать нечто подобное! Как знать, вдруг однажды из меня другой Надоеда вырастет? Поживем — увидим… Так вот, к тому времени, когда новая луна опять становится круглой, она вся оказывается изъедена трещинами и дырками. Это, наверно, для того, чтобы ее легче было резать на части. Знаешь, мамка мне рассказывала, что луны вообще-то очень большие… просто огромные… только это не очень заметно, потому что они висят слишком высоко в небе. Человек, который отрезает куски, приносит их с собой вниз, и из них делают эти огни для машин. Правда, умно придумано?

— И надолго их хватает, огней этих? — спросил Рауф.

— Да не очень, — сказал Надоеда. — Я думаю, примерно на одну ночь. Мне так кажется оттого, что днем их редко увидишь. Их, наверное, все время меняют. И сразу заметно, что свет от них совсем не такой, как тот, что люди делают у себя дома, когда поднимают руку к стене… Рауф, а чувствуешь, как пахнет машина? Какой хороший, настоящий, правильный запах! Не то что у этих паршивых камней! Лис! Давай остановимся здесь и немного передохнем.

— Еще не хватало! Только не здесь, олух! — отозвался их проводник. — Тому, кто любит торчать возле дороги, приходит скорый конец!

Надоеда перебежал через дорогу, дождавшись ничем не нарушаемой темноты. Догнал лиса, который уже трусил вдоль русла ручья, вытекавшего из ущелья Берксайд-Гилл, и, запрокинув голову, увидел длинный силуэт Хелвеллинского кряжа, тянувшийся куда-то вдаль в свете луны.

— Вот бы мне овечьи крылья… — вздохнул фокстерьер, когда, следуя за неутомимым лисом, они вновь полезли круто вверх через лужи и маленькие водопады, выбираясь на пустошь Уилли-Уайф-Мур.

— Какие-какие крылья, Надоеда? Овечьи?..

— А то чьи же? У них были когда-то крылья, Рауф. И случилось так, что одна взлетела в небо, и все остальные, как у них водится, следом. Там они сняли крылья и давай пастись, передвигаясь все время вдогонку за солнцем, чтобы не мерзнуть. А к вечеру поднялся ветер и сдул все их крылья с того места, где они их оставили. Так овцы и не сумели их отыскать. Эти крылья до сих пор можно видеть в небе. Ветер носит их туда-сюда в синеве.

— Но как же овцы вернулись на землю?

— А очень просто. Где-то там, далеко-далеко, небо загибается книзу и сходится с землей. Это даже видно, если посмотреть вдаль. Овцам пришлось дать здоровенный крюк, они шли и шли — очень долго.

— Я этого не знал, — сказал Рауф. — Ты у нас главный умник, Надоеда. Ростом не вышел, зато мозгами… Верно, лис?

— Точно, — отозвался тот и лег наземь. — Умный, точно северная сторона осла, идущего на юг… Вот теперь, старина, можно и передохнуть. Нам еще топать и топать — силы понадобятся.

Когда они наконец миновали Незермост-Пайк, добрались до западного конца Страйдинг-Эдж и оказались над отвесным обрывом высотой в добрых шестьсот футов, который нависал над озером Ред-Тарн, тихо мерцавшим в свете луны, Рауф показал клыки и прочувствованно выругался.

— Шею бы тебе свернуть, лис! Почему ты не предупредил, что придется жить на краю одного из этих проклятущих баков для утопления? И потом, ты обещал, что на новом месте совсем не будет людей, а тут ими все провоняло! Не жилище, а мусорник! Табаком разит, черствым хлебом и еще этими… чем это пахнет, Надоеда?

— Картофельными чипсами, женщинами, шоколадом, мороженым, повидлом… всем вперемешку! Припоминаю еще одну песенку старины Киффа: «О, бараньи косточки, курятина, сыр, — вот вещи, которые красят наш мир! Но я всем этим лакомствам предпочел бы благоуханный фонарный столбик».

— Ладно, помолчи. Лис! Люди же здесь, похоже, толпами шляются.

— Верно, старина. Но только не зимой. И только не туда, куда мы направляемся!

— Куда еще мы направляемся? — зарычал Рауф. — К этому баку с водой я нипочем не пойду!

— Ну, ну, приятель, полегче на поворотах, — насколько мог смиренно проговорил лис. — Никто тебя туда и не ведет.

Надоеда тем временем, усевшись на камушек, задрал морду к плывшей между облаками луне, после чего запел — безо всякой внятной причины, зато с беспричинным восторгом. Почти так же, как поет под майским солнышком перелетная славка-черноголовка, поет в зеленой английской роще, понятия не имея, что полгода спустя какой-нибудь нечесаный пентюх, обитающий в Италии или на Кипре, подманит ее дудочкой и умертвит ради того, чтобы другая сволочь в дорогом парижском ресторане сделала из нее заливное, а третья прямоходящая свинья могла полакомиться изысканным блюдом.

Бела как кость, Плывет луна. На небесах Она одна. Вся в трещинах, Как черствый сыр, Но я постиг Причину дыр! Все распознал Мой чуткий нюх: Луну грызут Личинки мух! Летят рои, И тут как тут Мои какашки Их влекут! Кто б возражал? Отнюдь не я! Я, право, добр…

— Хватит уже, Надоеда! — перебил Рауф. — Что за радость просиживать задницу, распевая всякую ерунду?

— Еще какая радость, — нисколько не смутился терьер. — Всякий раз, когда я пою, люди с неба мне бросают кусочки лакомства. Или Кифф бросает… Ну, или еще кто-то, не знаю. Не веришь? А вот сам посмотри!

Надоеда отбежал за камни, и несколькими мгновениями позже запах и звук сообщили им, что он распотрошил брошенную упаковку отсыревших чипсов и с жадностью поглощает ее содержимое. Он так и выбежал к ним обратно — с пластиковым пакетом, болтающимся на мордочке.

— Ух, вкуснятина! — И он смахнул пакет движением лапы. — Хочешь попробовать, лис? Правда, они уже не те, какими были, но все равно…

Лис молча повернулся и двинулся на север, огибая вершину и держа курс на Лоу-Мэн.

Примерно через полчаса они уже спустились на целую тысячу футов и достигли разрушенного желоба у подножия восточных склонов Райза. Пейзаж здесь был достаточно неприглядный, весь в шрамах, оставленных давними попытками индустриализации. Здесь, среди развалин, путники нашли что-то вроде пещерки, улеглись и, голодные, беспокойно продремали часа два или три.

Когда зашла луна, лис разбудил псов и повел их вниз по течению ручья, туда, где лежала деревня Гленриддинг. Там под его мудрым руководством они осторожно обследовали мусорные бачки и извлекли то немногое, что сумели найти.

— Помойки опасны, как и все, что связано с людьми, — наставительно сказал лис. — Следует держать ухо востро! Не случайно тогда в Даннердейле вас едва не поймали. Надо сбросить крышку, схватить, что сверху торчит, и скорей делать ноги, пока они там гадают, что это брякнуло во дворе! И ни в коем случае не торчать на месте!

Они вернулись в свое логово перед самым рассветом, не столько сытые, сколько нахватавшиеся всякой гадости. Рауф то и дело присаживался оправиться, оставляя на камнях вонючие лужи. Надоеда растерял свою недавнюю жизнерадостность и выглядел обессиленным. Забравшись в стылую нору, он свернулся калачиком рядом с лисом и сразу уснул.

* * *

Дигби Драйвер позвонил в Лондон и продиктовал мистеру Симпсону вторую статью для «Оратора», после чего вновь отправился в Даннердейл. Ему совсем не улыбалось оказаться к моменту выхода статьи в Конистоне или где-нибудь поблизости от этого городка. Произведя разведку в барах от «Привала путника» до самого Ньюфилда, он решил последовать доброму совету Джека Лонгмайра (владельца последнего заведения), который рекомендовал ему мистера Боба Тейлора как величайшего знатока долины. По его словам, этот достойный джентльмен исходил с удочкой весь Даддон от истока до устья, причем предавался этому занятию в любое время года. Репортеру повезло — Боб сидел здесь же, у огня, мастеря новые наживки для ловли форели.

— Да-а, теперь я почти уверен, что видел одну из этих собак, — она перебиралась через Даддон в то самое утро, когда их ловили во дворе у мисс Доусон, — сказал Боб, наливая себе и газетчику по рюмочке хереса. — А если это был какой-то другой пес, то, честно говоря, я не представляю, что за пришлый фокстерьер мог плыть в одиночку через Даддон, да еще и в таком безлюдном месте! Мисс Доусон, часом, не черно-белого фокстерьера поймала?

— Говорят, что именно так, — кивнул Драйвер. — Получается, что, если вы правы, именно эта собака нападает на овец к востоку от реки. Наверное, туда она и вернулась после того, как удрала из сарая. Вот только почему ее там больше не видели? Как по-вашему, где она могла спрятаться?

— Не знаю. Трудно сказать, — задумчиво ответил Боб.

— Там, наверное, есть какие-нибудь заброшенные сараи или амбары?

— Не припоминаю, — сказал Боб, мастерски превращая перышко скворца в черную мушку. — Но, как бы то ни было, в чистом поле эта собака вряд ли живет. Во-первых, потому, что время года неподходящее: осень, ненастье, сами понимаете. А во-вторых, если бы собака не пряталась, Деннис Уильямсон или еще кто ее бы точно уже обнаружил!

— И что из этого следует?

— Что она подыскала себе какую-то нору в земле.

— Например?

— Ну-у, дайте сообразить… Например, собака могла облюбовать старую шахту или сланцевую выработку. Или заброшенные медные копи… что-то в этом роде.

— А где, по-вашему, ее прежде всего следует искать?

— Не готов дать вам сколь-либо обстоятельный ответ, — покачал головой Боб. В свое время он работал директором школы, а потом занимался планированием городской застройки, и не где-нибудь, а в Уайтхолле, и с тех пор сохранил привычку отвечать на вопросы со всей возможной точностью. — Но если бы это дело каким-нибудь боком касалось меня — что, слава богу, не так, — я бы, пожалуй, заглянул в штольню старой медной выработки в Ситуэйте, ту, что за озером Ситуэйт-Тарн. А потом перебрался бы через вершину и пошарил в каменоломнях южнее макушки Конистонского Старика. Да, точно, и еще шахты Пэдди-Энда не забыл бы…

Дигби Драйвер разложил на столе карту.

— Не подскажете, где конкретно все это находится и как туда добраться?

Боб с готовностью принялся показывать. Спустя некоторое время, отклонив гостеприимное приглашение миссис Тейлор на ланч, репортер вышел за дверь.

Проехав вверх по долине Даддона, он оставил машину на узкой дороге у Лонг-Хауса и, прихватив фонарь, отправился к озеру Ситуэйт-Тарн. Обогнув его с севера, он без труда обнаружил вход в старую медную шахту. Здесь он выкурил сигарету и бросил вниз пустую пачку, проделав это с ловкостью хулигана из Ислингтона[61]. Как и Деннис, побывавший здесь до него, он никого не обнаружил, но от его внимания не ускользнули обглоданные кости, кучки помета и иные свидетельства недавнего присутствия собак. Он не был искушенным следопытом и не взялся бы судить, ушли четвероногие жильцы из этого места насовсем или вскоре должны вернуться.

— Так-так, — задумчиво проговорил он вслух. — Ну и что теперь прикажете делать? Утечки информации никак нельзя допустить. Совсем ни к чему, чтобы эту собаку… или этих собак… чтобы их слишком быстро поймали. Нет уж, ни в коем случае! У них есть я, и я этого не допущу! Вот повезло-то псине…

Понедельник, 15 ноября

— Боже правый!.. — в ужасе пробормотал доктор Бойкотт.

С трудом веря собственным глазам, он вглядывался в первую страницу «Лондонского оратора». Мистер Пауэлл заглядывал через его плечо и, плотно сжав губы, торопливо скользил глазами по строчкам.

Заражены ли сбежавшие псы бубонной чумой?

(от нашего специального корреспондента Дигби Драйвера прямо с места событий!)

Сонная жизнь Озерного края, живописного уголка сельской Англии, не далее как вчера была жестоко нарушена. Причина? Завеса бюрократического молчания, усердно создаваемая чиновниками из поддерживаемого Уайтхоллом исследовательского центра «Животная опытно-научная и прикладная апробация» в Лоусон-парке близ городка Конистон, наконец-то сорвана! Стало известно, что таинственные псы, устроившие сущее опустошение в отарах и на птичьих дворах местных фермеров, действительно удрали из вивария, где Ж.О.П.А. держит животных, предназначенных для опытов. Официальное заявление, обнародованное два дня назад этим учреждением, не столько проясняет, сколько затемняет суть дела. Оно гласит, что такого-то числа прошлого месяца из центра сбежали два пса. Но и эти жалкие крохи информации не дошли бы до публики, не вмешайся в ситуацию «Оратор». Таким образом, в этом деле замешаны не две, а целых ТРИ собаки, и имя третьей — да, вы правильно угадали! Это сторожевой пес общественных интересов, «Лондонский оратор» — самая читаемая ежедневная газета Британии!

Уклончивость

В своем официальном заявлении Ж.О.П.А. благополучно умолчала о том, что беглые псы — те самые, что рвут глотки овцам по всему Озерному краю, что именно они совершили дерзкий набег на владения Филлис Доусон, владелицы магазина из Даннердейла, и были застигнуты на месте преступления (о чем мы уже сообщали). Все это уже не вызывает сомнений. Можно ли отделываться отговорками, когда безопасность общества оказывается под угрозой? Тем не менее ученые из Лоусон-парка, чьи исследования финансируются из карманов налогоплательщиков, избрали именно такую тактику. Услышат ли они призыв «Оратора»: пробудитесь наконец, джентльмены, от своих трескучих фантазий! Хватит греть свои кресла и попивать чаи! Иначе нам придется вас разбудить — в интересах общественного блага!

Зловещая тень

История сама по себе очень скверная, но, представьте, за кулисами происходящего бродит еще более зловещая тень. «Оратору» удалось раздобыть эксклюзивную информацию о том, что, вырвавшись из вивария, собаки практически всю ночь безнадзорно бродили по лабораториям исследовательского центра. По тем самым лабораториям, где проводились опыты с возбудителями БУБОННОЙ ЧУМЫ! Эта чудовищная болезнь, которая выкашивала население Лондона триста лет назад, во времена веселого монарха Карла Второго, уже давным-давно не заглядывала в нашу страну. Многие теперь даже не знают, что ее переносят блохи, паразитирующие на самых обыкновенных крысах.

Неужели?..

Могли ли сбежавшие псы, гуляя по лабораториям, подцепить там блох, зараженных самой страшной болезнью Средневековья? Всем нам известно, что собаки любят крыс, а блохи любят собак. Но значит ли это, что британская общественность любит тайны, умолчания и прямой обман? Вот почему сегодня «Оратор» обращается с призывом к ученым из Лоусон-парка: «Джентльмены, отворите ваши двери, откройте ваши помыслы и научитесь наконец ДОВЕРЯТЬ СВОЕМУ НАРОДУ!»

— Охренеть! — воскликнул мистер Пауэлл. — И что мы теперь будем делать?

— Что собирается делать директор, мне неизвестно, — сказал доктор Бойкотт. — Могу только сказать, как поступил бы на его месте я. Я заставил бы Уайтхолл немедленно в категоричной форме опровергнуть заявление о том, что собаки могли иметь какой бы то ни было контакт…

— А с самими псами что делать? Как по-вашему, нам следует отправиться в холмы и устроить охоту?

— Опять же, на месте директора я потребовал бы на сей счет прямых указаний от министерства. Сложилась та редкая ситуация, когда правительственные чиновники могут принести нам конкретную пользу. Собак, несомненно, теперь необходимо обнаружить и застрелить. Да-да, не просто поймать, а убить наповал, и чем скорее, тем лучше! А еще я хотел бы знать, каким образом проныра из «Оратора» все это раскопал.

— Думаете, Гуднер сболтнул? — предположил мистер Пауэлл.

— Гуднер держит рот на таком же замке, как и двери своего отдела. Человек его возраста… с его прошлым… Если бы он не умел держать язык за зубами, он бы уже давным-давно головы не сносил. Я бы даже сказал, что осмотрительность и осторожность были присущи ему задолго до того, как он получил эту работу. Не всякому, знаете ли, доверяют вести разработку бактериологического оружия. Ставки слишком высоки!

Мистер Пауэлл взял в руки газету и еще раз просмотрел статью со сдержанным вниманием, все больше хмурясь по мере чтения. След уже остыл, но запах еще не развеялся… и точно — через полминуты доктор Бойкотт учуял его и подал голос.

— Вы сами об этом с кем-нибудь говорили? — внезапно и резко спросил он подчиненного.

Мистер Пауэлл вздрогнул:

— Я? Да что вы, шеф! Ни в коем случае!

— А вы точно уверены? Ни с кем? Ни полслова?.. А как насчет того малого, который привез вас обратно из Даннердейла?

— Ну… Я даже толком не помню, о чем мы с ним болтали дорогой. Так, о пустяках… Ничего секретного я точно ему не рассказывал!

— Но он не мог не понять, где вы работаете и что вы ездили в Даннердейл именно из-за собак. Он вам задавал какие-нибудь вопросы?

— Ну, о собаках я что-то сказал… Просто чтобы разговор поддержать, не более. Но я точно ничего не говорил ни про Гуднера, ни про чуму! Да и что я мог ему рассказать? Я ведь ничего про это не знаю. Я, если на то пошло, вообще не знал, что он там с чумой работает!

— Что ж, ладно… Пускай директор разбирается, как теперь быть и что делать. Предоставим решать дело судье, как сказали бы американцы. Еще есть шанс, что на этом все и кончится. Вы ведь не хуже меня знаете, что собаки не могут заразиться бубонной чумой. Если бы это было так и если бы те беглые псы действительно были инфицированы, они бы уже давно сдохли. Возможно, стоит нам объявить об этом во всеуслышание, и вся шумиха сразу утихнет. Но, повторюсь, для верности псов следует пристрелить, и чем скорее, тем лучше!

— А знаете, шеф, — сказал мистер Пауэлл, — мне внутренний голос подсказывает, что наш пресс-релиз был обнародован ужасно не вовремя.

Вторник, 16 ноября

— Сущая катастрофа! — сказал замминистра. — По крайней мере, так мне представляется, хотя окончательной ясности пока еще нет. И до чего же не вовремя! Именно сейчас, когда критика бюджетных затрат на выполнение рекомендаций Саблонского комитета и так зашкаливает…

Помощник министра помалкивал, глядя в окно. Там царил лиловый час, воспетый Т. С. Элиотом[62]. Час, когда глаза сами собой покидают рабочий стол и обращаются на улицу, полную клерков, машинисток и разного рода исполнительных должностных лиц, — все они спешили на станцию метро «Сент-Джеймс-парк» и к остановкам автобусов, курсировавших по Виктория-стрит. Скворцы уже устроились на ночлег и, поболтав и повздорив немного между собой, утихли на уютных карнизах. Сегодня во второй половине дня над парком видели мелкого сокола — пустельгу, и теперь помощник министра задавался важным вопросом: охотится ли пустельга на скворцов? Поразмыслив, он решил, что вряд ли. Но вот воробьи точно попадали ей на обед — по крайней мере он хотел бы на это надеяться. В предположении, что соколы прилетают в Лондон ради съестных отбросов, было нечто унизительное. Небожители, благородные хищники — и ищут пропитание по помойкам!.. Если вдуматься, Шекспир, вероятно, видел, как соколы подхватывают кухонные отходы, а затем неосознанно расширил это наблюдение в повторяющийся образ соколиной охоты в «Гамлете». «Когда ветер с юга…»[63]

— Если вы уже пришли к каким-то выводам, Майкл, не будете ли вы так любезны сообщить мне свое мнение?

«А если не буду?»

— Я думаю, Морис, что, если газеты вознамерятся поднять тиражи на этой чумной теме, мы окажемся в весьма затруднительном положении, — произнес он вслух.

— Давайте сверим ход наших мыслей. Как, по-вашему, будет развиваться ситуация?

— Ну, мы больше не можем отрицать того факта, что из научного центра сбежали собаки. Равно как и того, что центр пытался это обстоятельство утаить. Мы также не можем отрицать, что один их сотрудник занят разработкой бактериологического оружия и, среди прочего, экспериментирует с бациллами бубонной чумы. Ну и, наконец, мы не можем отрицать, что собаки во время побега теоретически могли оказаться поблизости от помещения, где проводятся эти эксперименты.

— Согласен, — кивнул замминистра. — Но скажите-ка мне, Майкл, вот что. Как по-вашему, могли собаки действительно контактировать с заразными животными?

— Почти наверняка нет. Бойкотт говорит, что об этом даже речи быть не может.

— В самом деле?

— Если честно, Морис, я ничего утверждать не могу, пока сам туда не отправлюсь и все лично не осмотрю. Могу только сказать, что чумную лабораторию очень тщательно запирают, и можно доказать, что в ту ночь она была должным образом заперта.

— Но блохи… они же маленькие! Разные там щели, трещины, зазоры в дверях…

— Вот именно. То есть блохи, конечно, не прыгали свободно по всему помещению, но… кто может поручиться наверняка? Разве может министр, представ перед парламентом, дать голову на отсечение, что ни одна блоха не выскользнула в ту ночь наружу?

— И второй вопрос. Действительно ли собаки могут быть разносчиками бубонной чумы?

— Все эксперты, с которыми я консультировался, утверждают, что это невозможно. Но вы же знаете, Морис, чего стоят эти заключения. Стоит на них как следует нажать, и эти господа тотчас начинают юлить: «Ну, вообще-то не исключено, но на практике — вряд ли», «Мы не можем на сто процентов утверждать, что этого не может быть ни при каких обстоятельствах» — и так далее и тому подобное.

— Значит, на самом деле реальных причин для беспокойства нет, но тем не менее обстоятельства сложились так, что у враждебно настроенной прессы появился шанс вывалять нас в грязи?

— Да, примерно так.

— Дожили, называется. — Замминистра задумчиво вертел в руках блокнот. — Работаешь, работаешь, и все в самом буквальном смысле летит псу под хвост!

— Думаю, — сказал помощник, — что тут нам даже мистер Мантолини не помог бы.

— Как бы не пришлось вам в самом деле на место ехать. Посмотрим, как будет развиваться ситуация.

«Спасибо, если в случае чего хоть за полсуток предупредишь…»

— Я намерен переговорить о нашей проблеме с парламентским секретарем, — продолжал замминистра, — только пока не знаю, когда мне удастся это сделать. Может быть, в пятницу. Полагаю, Майкл, вам тоже следовало бы присутствовать. Боюсь, его нелегко будет убедить в том, что предотвратить случившееся было невозможно. Насколько тесные у нас контакты с Лоусон-парком? Разве они не обязаны были тотчас уведомить нас о побеге собак?

— Не думаю. У них там целая уйма всяких проектов, все время проводятся разные эксперименты. Собаки ничего особо важного собой не представляли — пока пресса не подняла шум.

— Да знаю я, Майкл, знаю! — («О господи, опять начинается!») — Но попытайтесь взглянуть на вещи с точки зрения министра! Знаете, мне частенько кажется, будто вы подчас не способны оценить… впрочем, ладно, забудем. — («Тебе, значит, ладно? А мне вот нет! Сказал бы что-то определенное, чтобы я мог ответить, или уж молчал бы в тряпочку».) — Так вот, Майкл, то, что научный центр в одностороннем порядке, не посоветовавшись с нами, выпустил этот свой пресс-релиз, — очень скверно, очень! Они, стало быть, делают заявление о том, что у них сбежали два пса, и только, и в это же время выходит статья в «Ораторе», где их обвиняют в замалчивании опасных экспериментов с чумными бациллами! Это выглядит скверно.

— Да, они в самом деле зря это сделали.

— Но как они могли, Майкл? Неужели нет никакого установленного протокола, в соответствии с которым им следует согласовывать подобные заявления с вами и только после этого публиковать?

— Я неоднократно пытался организовать нечто подобное, — ответил помощник. — Но, как вы сами знаете, эти ребята всегда активно сопротивляются всему, что напоминает об их подчиненности и подотчетности Уайтхоллу.

— Хмм… Несомненно, так оно и есть. — («А про себя ты, верно, думаешь, что я должен был проявить способности и сломить их сопротивление!») — Что ж, будем верить, что надежда, хотя и была пьяна, уже проспалась[64].

— Я смею все, что смеет человек[65], — ответил помощник министра цитатой на цитату, отчасти удовлетворив этим свое раздражение.

— Не сомневаюсь, Майкл. Ну что ж, доброй ночи. Вас не затруднит передать Джеймсу, чтобы заглянул ко мне на минутку?

«Не затруднит? А селектор у тебя на что там, старый козел?»

С тобой, когда заря откроет очи И глянет на туманные поля, Мы стадо по траве, росистой с ночи, Вели в луга под трубный зов шмеля.[66]

Среда, 17 ноября

Рауф осторожно высунулся из папоротников, но как следует оглядеться не успел. Он только заметил вдали лунный луч, что мерцал и переливался в водах озера Уллсуотер, когда звуки человеческих голосов, раздавшиеся куда ближе, чем ему бы хотелось, заставили большого пса поспешно нырнуть обратно в заросли. Рауф оглянулся на лиса, который, напряженно вытянувшись среди папоротниковых стеблей, казалось, даже сделался меньше, и Надоеду, глодавшего палку, чтобы заглушить голод, и мотавшего головой из стороны в сторону, точно плохо сделанное пугало на свежем ветру.

Шла уже четвертая ночь с тех пор, как они добрались до Хелвеллинского кряжа. За это время они убили двух овец, добыть которых, правда, оказалось труднее, чем предыдущих. Поэтому сегодня Рауф отказался от охоты за бараниной и взамен настоял на вылазке к какой-нибудь ферме. Лис пытался возражать, говоря, что ясная и безветренная погода не слишком подходит для промысла вблизи человеческих владений, но перед лицом голодного нетерпения Рауфа вынужден был уступить. Надоеде было ясно как день, что лис совершенно не в состоянии понять неспособность Рауфа следовать единственно правильным (с точки зрения его, лиса) путем — хладнокровно взвешивать различные возможности и затем выбирать самую выгодную из них. На момент их знакомства лис не имел никакого представления о существах вроде Рауфа и о законах, движущих их поведением. Теперь он с недоверием и опаской воспринимал импульсивные поступки черного пса и особенно его внезапные вспышки ярости, природу которых был не в силах уразуметь. Надоеда надеялся лишь, что рыжий охотник еще не пожалел о своем решении связаться с беглецами. Фокстерьер, как мог, старался сглаживать трения и был бы рад откровенно поговорить с лисом, но тот не слишком-то умел что-либо обсуждать.

Во дворе фермы находился курятник, и ветерок доносил оттуда хорошо знакомый запах домашней птицы. Рауф поставил наземь свою многострадальную лапу и попытался на нее опереться. Получилось — по-прежнему саднила. Пес выругался и опять лег. Голод казался ему каким-то жидким веществом, лениво плескавшимся в желудке и ослаблявшим его решительность, подобно тому как пасмурные облака рассеивают солнечный свет.

Рауф подумал о двух своих товарищах по несчастью. Один из них говорил по-собачьи с таким ужасным акцентом, что большой пес далеко не всегда понимал его речи. Он был хитрей, коварней и своекорыстней любого кота. Рауф ненавидел его за это коварство, за спокойную расчетливость, за то, что он без малейших угрызений совести может бросить их в любую удобную для него минуту. Второй его друг оказался единственным существом на всем белом свете, которому была небезразлична судьба Рауфа; вот только в голове у него постепенно воцарялась все большая путаница, так что каждый новый день, полный опасностей и трудов, все неотвратимее превращал его в обузу. Ради этих двоих Рауф ночь за ночью шел в бой, расходуя убывающие силы на очередной поединок, который прибавлял ему ссадин и ушибов и забирал остатки выносливости и мужества. В конце концов они закончатся, и тогда лис равнодушно махнет хвостом и отправится искать нового счастья, а Рауфа и Надоеду прикончит либо голод, либо охотники с ружьями.

«Похоже, — сказал себе большой пес, — лис был прав. Никакой я не дикий зверь. И никогда не превращусь в дикого зверя, не получится у меня. Хотя у меня никогда не было хозяина, мне жизненно необходима чья-то дружба. А лису — нет».

Исходившая от лиса вонь только усиливала голод Рауфа, заставляя его истекать слюной и злиться.

«И почему я не умер в баке с водой? — горестно вопрошал Рауф. — Кажется, именно этого ждали от меня вожаки моей стаи… ну, по крайней мере так мне кажется. А я их подвел. И вот теперь я ни то ни се: я перестал быть честной собакой, но и продувным вором вроде лиса сделаться не смог… И еще эта лапа, чтоб ее! Если она и дальше будет так болеть, я скоро даже не смогу вломиться в курятник. Может, пришла пора нам с Надоедой лиса сожрать? Если так дело дальше пойдет, начнем на кошек охотиться — благо они тут повсюду шныряют по фермерским дворам. Интересно, сумею я схватить кошку и удрать с нею прежде, чем вся ферма встанет на уши?»

Он повернулся к фокстерьеру:

— Ну что, Надоеда? Готов?

— А как же, — ответил тот с деланой беззаботностью. — Хотя, может, лучше чуток погодить? На те дома как раз надвигается сонный прилив, вот-вот захлестнет. Он и синий, и глубокий — ляг и спи, губами чмокай… Это я вообще-то зову его, и… — Надоеда внезапно умолк.

— Ты это о чем? Ты хочешь сказать, что можешь…

— Звать его? Конечно. Я зову его морем. Мне лис сказал, как оно зовется. Синее, глубокое сновидение…

Рауф, которому голод вместо обычного здравомыслия подарил способность к весьма рискованным предположениям, немедленно вспомнил человека, убитого Надоедой, и ту странную силу, что, по заверениям терьера, исходила из его головы.

— Надоеда…

— Что?

— Ты в самом деле можешь делать так, чтобы происходило то или иное? В смысле, что-то менять или выворачивать наизнанку? Или все-таки не можешь? Тот человек просто взял и умер, а потом у тебя случился очередной заскок, и ты вообразил, что убил его, так ведь?

— Не знаю, Рауф, — ответил терьер. — Иногда я уверен, что именно я это сделал, хотя и ненамеренно. А потом уверенность куда-то девается, и… и тогда мне даже не вспомнить, что я чувствовал в тот момент. Такая путаница!..

Несчастный пес выглядел очень расстроенным, и Рауф, желая подбодрить друга, игриво прикусил его ухо.

— Не бери в голову, Надоеда, я же не всерьез спрашивал, я так, шутки ради. Просто, если тебе и впрямь иногда удается на что-то влиять, ты не мог бы… ну… сделать так, чтобы, к примеру, все люди нас до смерти боялись? Вот здорово было бы!.. — Рауф мысленно насладился открывшейся перспективой, потом решил развить свою мысль: — Пускай все от нас разбегаются, отзывают сторожевых собак и распахивают ворота! Чтобы мы убегали домой, таща каждый по сочной, тепленькой курочке! Эх, вот это была бы жизнь!.. Слышь, Надоеда! Можешь ты нам в самом деле такое устроить?

Фокстерьер поднял рассеченную шрамом голову и облизал другу нос.

— Я попробую, Рауф, — скромно пообещал он. — Не знаю, правда, получится ли у меня что-нибудь.

— Так я особо и не рассчитываю, старина. Просто попытайся, вот и все!

— Ты только не… Погоди, Рауф, ты что, надо мной посмеяться решил?..

— Да ты что, дружище? Ни под каким видом! Я же знаю, что, если ты захочешь, ты легко сможешь все это сделать. Просто сегодня ночь не особенно подходящая, так ведь?

— Хватит вам уже чепуху молоть…

— Заткнулся бы ты, лис! Не с тобой разговаривают!

— Ладно, ладно… Уже заткнулся. Пойду лучше разведаю, можно ли в тот курятник забраться… Нет, старина, я уж лучше один. Знаю я вас! Расшумитесь, весь двор на уши поставите, фермер выбежит… Вот и будет еще ночь спать от голода невмочь… Если не хуже!

И, прежде чем Рауф успел что-то ответить, лис исчез. Просто растворился в потемках, как всегда, беззвучно. Спустя несколько мгновений они мельком заметили его гибкий темный силуэт, скользнувший в лунном свете у самых ворот.

— Тихо, Надоеда! — быстро предостерег Рауф. — А ну ложись давай!

Фокстерьер успел встать во весь рост и теперь переминался с лапы на лапу, словно бежал на месте, негромко поскуливая и возбужденно виляя коротким хвостом.

— Так я, — сказал он, — просто изо всех сил пытался… ну, как ты меня просил. Чтобы люди нам все давали. Это называется закликание, только я не очень хорошо знаю, как правильно это надо делать…

— Надоеда, ради всего святого, это просто шутка была! Давай, соберись, нам сейчас жизнью рисковать придется! И это уже не шутки! Даже ты должен понимать разницу! В брюхе небось урчит? Вот это и есть реальность! А вон там — куры на насестах сидят! И это тоже реально! И человек, возможно, с ружьем, — он всех реальней… Дошло?

— Дошло, Рауф.

— Ну так-то. И впредь этого не забывай!

В папоротниках зашуршало, и рядом с ними снова возник лис. Его лапы поблескивали в свете луны, перемазанные чем-то желтоватым и вязким, а запах!.. До того жирный и сдобный, что у обоих изголодавшихся псов обильно потекли слюни.

Рауф лизнул мордочку лиса.

— Чем это от тебя так здорово пахнет?

— Яичками, паря. Одна несушка себе гнездо в крапиве устроила, а я нашел. Благо дуры-наседки там не было… А вот вам, ребята, туда соваться не стоит. Там вам обоим Тьма, причем сразу. Там двое языками болтают, чтобы не заснуть, и баба с ними. Если куры вдруг заквохчут или собаки забеспокоятся, они мигом окажутся во дворе. А если к тому времени вы успеете забраться в курятник, то тут вам и конец, оглянуться не успеете. Возможно, у них есть ружье — тогда вам точно крышка… Как по мне, надо отсюда уходить, все равно толку не будет. Попытаем удачи в другом месте.

Самодовольный тон лиса, запах только что съеденных яиц, спазмы в пустом желудке — от всего этого Рауф был на грани бешенства.

— Ты, скользкий крысенок! Значит, пошел туда без нас и нажрался от пуза, а теперь возвращаешься и говоришь нам, мол, ребята, вам туда ходу нет, пошли в другое место? Вот что, ты, вонючий пролаза…

И он ринулся вперед — сцапать эту остроносую, нагло ухмылявшуюся морду, но островок длинной травы, откуда эта морда только что торчала, был уже пуст. Не заботясь больше о соблюдении тишины, Рауф заметался туда и сюда, но все без толку. Поняв, что лиса ему не достать, большой пес вернулся, расталкивая папоротники, к Надоеде — который между тем так и не пошевелился.

— Идет себе, значит, на промысел, вынюхивает гнездо, набивает полное брюхо яиц, а нам — не-е, ребята, не выйдет, топайте домой. И без ужина хороши будете. Ах он жалкий, грязный, подлый…

— Рауф, на самом деле он ничего такого не говорил. У тебя, по-моему, мозги сдвинулись еще больше, чем у меня. Он только сказал…

— А я тебе говорю — хватит с меня, и на сей раз — окончательно! Видеть больше не желаю хапугу поганого! И без него небось проживем! С самого начала не больно и нужен был! Торчит тут и всякие гадости говорит, а как что убьем — первым к жратве…

— Ты не прав, Рауф. Он заботится не только о себе, но и о нас тоже. И овец добывать помогает, и в курятники залезать… Просто он такой, какой есть, природу ведь не переделаешь! И не он виноват, что из нас троих только один настолько велик, чтобы овцу завалить. Я, например, им восхищаюсь. Он мне нравится…

— Ну а мне нет! Я от одного его запаха спятить готов! Если он еще вдруг появится, я его разорву в клочья…

— Рауф, это не ты говоришь. Это твой голод…

— Верно, и я это собираюсь исправить. Пошли!

— Погоди, Рауф, лис ведь предупреждал…

— Да чхал я на то, что там эта дрянь говорила! Мы отправляемся за едой!

И он первым вышел по берегу на подъездную дорожку, а потом подлез под ворота фермы во двор. Надоеда последовал за ним.

Хлев располагался под прямым углом к фермерскому дому, примыкая к одной из стен двора. Из открытой двери лился электрический свет и доносились звуки человеческих голосов, звяканье ведер, негромкий топот животных, переминавшихся в стойлах. Похоже, там происходила вечерняя дойка.

— Рауф, они совсем рядом…

— Они заняты. Они нас не услышат.

— Но тут наверняка есть собака…

— Я тоже собака.

Было слышно, как в дальнем конце двора возятся куры, что-то клюют, негромко, уже совсем сонно квохчут. От этих звуков Рауф впал в состояние транса. Громко стуча когтями по твердой земле и перепрыгивая через коровьи лепешки, он пробежал вдоль стены, оказавшись возле проволочного загончика, где содержались куры. Здесь он помедлил, нюхая воздух и вслушиваясь в звуки, доносившиеся из переполненного курятника, который испытывал его жадность, словно Ноев ковчег — алчущий потоп. Надоеда догнал друга и напряженно зашептал:

— У нас ничего не получится, Рауф! Ты не сможешь просто вломиться туда! Был бы тут лис, он скользнул бы в щелку, придушил пару кур, мы схватили бы их и живо удрали, но теперь так не выйдет. Этот двор — жуткий тупик, просто ловушка! Очень тебя прошу, давай выберемся отсюда и поищем другое место!

— Еще чего, — отозвался Рауф. — Вон там доска отстала, видишь? Я вдавлю ее внутрь, ты залезешь туда и справишься лучше, чем когда-либо получалось у этого чертова лиса! Только смотри не мешкай! Ну, готов? Начали!

И Рауф, прыжком одолев деревянные ступеньки, всем весом обрушился на ненадежную доску около входной двери. Та подалась, и Надоеда юркнул в курятник. Внутри тотчас поднялся чудовищный переполох. Темнота вокруг терьера орала дурными голосами и хлопала крыльями. Клубились одуряющие запахи, пронзительно скрипели проволочные насесты. Надоеда наугад ринулся вперед, налетел на курицу, прокусил ей шею, выбросил наружу сквозь дыру и услышал, как она шмякнулась оземь и забилась в агонии.

— Эта доска… я ее долго не удержу! — прохрипел Рауф. — Вылезай давай, а то так там и застрянешь!

Надоеда высунул голову в щель и стал протискиваться наружу. Острые щепки впились в тело, но он только налег сильнее. Доска подалась, и фокстерьер свалился Рауфу под ноги. Тот потерял равновесие, и оба упали рядом с горячим, еще трепетавшим пернатым телом. Вскочив, Надоеда ухватил добычу за шею, как когда-то научил его лис, и во всю прыть кинулся наутек. И в это мгновение весь двор внезапно залило ярким светом. Терьер выронил курицу и замер, перепуганный и растерянный.

Свет позволил ему как следует оглядеться. По всей длине двора напротив хлева тянулась высокая каменная стена, возле которой не росло ни единого дерева. И какого-нибудь старого ящика или мусорного бака там тоже не оказалось. Окна в фермерском доме были покамест закрыты, как и дверь. Псы стояли посреди залитого светом, огороженного со всех сторон пространства, и путей отступления просматривалось всего три: через дом, через хлев и еще под воротами, где начиналась подъездная дорожка.

Едва Надоеда успел все это уразуметь, как из тени на свет вышли двое мужчин и с ними собака. У одного человека была в руках тяжелая палка, у второго — дробовик.

Через двор опрометью промчался кот и мгновенно исчез в щели под воротами. Потом возле Надоеды возник Рауф. Он держал в зубах кость — вероятно, брошенную той самой собакой, которая зло смотрела на них из-за людских ног.

«По крайней мере, хоть больно не будет… — подумал терьер. — Если повезет, все — бах! — и сразу кончится».

— Прости, Надоеда, — буркнул Рауф, не выпуская из зубов кость. — Это я во всем виноват.

— Да ладно, старина, все в порядке, — ответил фокстерьер. — Курицу мы все же добыли!

Его растерянности как не бывало. Прислушавшись к себе, Надоеда подивился своему спокойствию перед лицом смерти.

Неожиданно из хлева выскочила женщина. Отчаянно крича что-то, она схватила уже наведенный на них ствол дробовика и рывком направила его вверх. Мужчина рассерженно повернулся к ней и тоже закричал, и тогда женщина указала на собак пальцем и принялась что-то говорить — очень быстро, испуганно и невнятно, захлебываясь слезами. Второй мужчина произнес нечто примирительное, и все трое вдруг начали пятиться прочь, тараща на Рауфа с Надоедой круглые от ужаса глаза. Только собака, ощетинившись, двинулась было вперед, но и ее отозвали поспешным: «Ко мне, Джед! Ко мне!..». И пес, от которого не укрылся хозяйский испуг, отступил через двор вместе с людьми.

Рауф оглядывался по сторонам, не в силах поверить в случившееся. Ему даже подумалось: быть может, они с Надоедой уже умерли, и все это — лишь шутки угасающего сознания?.. Он нерешительно сделал несколько шагов вперед, и трое двуногих, гремя башмаками по камням, тотчас шарахнулись еще дальше. Потом один из мужчин подбежал к воротам, судорожным движением распахнул их и сразу вернулся к остальным. Женщина, прокравшаяся тем временем вдоль стены к двери дома, уже возилась с замком. Еще миг, и она скрылась внутри.

Надоеда и Рауф, по-прежнему ничего не понимая и чувствуя себя так, словно они оглохли или напрочь лишились чутья, пересекли двор и выскочили за ворота. Они успели одолеть всего несколько ярдов подъездной дорожки, когда сзади затопали тяжелые фермерские ботинки. Рауф поспешно оглянулся и увидел одного из мужчин. Тот держал в руках вилы, с которых свешивалась тушка задушенной курицы. Человек с размаху метнул ее прочь, и она упала на полпути между ним и собаками. От нее восхитительно пахло свежей кровью и сочным парным мясом. Плохо соображая, что он творит, Надоеда подхватил тушку зубами и в сопровождении Рауфа скрылся во мраке.

Позже, наблюдая из зарослей папоротника, они видели, что во дворе фермы по-прежнему горит свет и двое мужчин стоят посредине, оживленно обсуждая что-то. Собака сидела подле них, явно пребывая в таком же недоумении, что и Рауф с Надоедой.

— Надоеда! Каким образом ты… Слушай, как тебе удалось? Что-то я ничего не пойму…

— Я и сам не знаю, Рауф, — честно сознался терьер. — Я в таком же недоумении, как и ты. Наверное, у меня вправду что-то такое получилось — но каким образом, я не представляю!

— Это… это ужасно, — сказал Рауф. — Ты ведь и убить их мог. Ферму поджечь. Вот какой ты у нас опасный, оказывается! Я и подумать не мог, что ты в самом деле…

— Рауф, главное, что у нас есть курица и сейчас мы ее съедим! Давай пока все остальное забудем? Тем более что об этом страшно даже подумать… Я, наверное, никогда не пойму, как мне это удалось! Слушай, а ты без лиса обратную дорогу найдешь?

— Найду… По крайней мере, постараюсь. Если, конечно, наше место никуда не исчезло. Если мы сами по-прежнему еще здесь. Нет, Надоеда, я в самом деле ничего не пойму. Ты, должно быть…

— Забудь, Рауф. Пошли домой!

Они съели свою добычу на вершине лесистого холма, безо всякой опаски разбросав повсюду кишки и перья, после чего, утолив голод, молча отправились домой — на Стэнг-Энд.

Четверг, 18 ноября

— Ясно, — сказал Дигби Драйвер. — Значит, исследовательский центр так и не пожелал ничего вам сообщить?

— Нет, ни единого слова, — ответил Деннис Уильямсон. — Только знай твердили, дескать, «без комментариев». Я еще этого деятеля спросил, так чего ради он вообще звонил, если ему сказать нечего?

— А он что?

— Ответил, что перезванивает из чистой любезности. Я ему сказал, что, если представится случай, закину им эту хренову псину в окно. Из чистой любезности.

— Что ж, мистер Уильямсон, будем надеяться, что у вас вскоре появится такая возможность. Если я правильно понимаю, вы вдоль и поперек обшарили свой участок, пытаясь разыскать и отстрелить этих собак?

— Точно так.

— А в старую медную шахту над озером вы тоже заглядывали?

— Ну, там явно обитало какое-то животное, но какое именно, трудно сказать. Может, собака, а может, лиса или еще кто… Повсюду кости валялись, и пахло лисой, это я точно вам говорю. Но лиса не смогла бы натащить туда столько костей… В любом случае, даже если там жили те самые псы, они давно ушли оттуда и не возвращались, так-то вот.

— Если они еще разбойничают в окрестностях, я непременно хочу их найти. Вы хорошо знаете местность… Как по-вашему, мы не могли бы…

Из двери Танг-Хауса вышла Гвен Уильямсон.

— Мистер Драйвер! Телефон звонит, вас спрашивают.

— Меня?

— Да, это Мэри Лонгмайр из Ньюфилда. Я так поняла, она хочет что-то вам передать. Вроде кто-то с вами встретиться хочет.

Дигби Драйвер прошел внутрь и взял трубку.

— Мистер Драйвер? — раздался возле его уха голос Мэри Лонгмайр. — Я просто подумала, что, может быть, удастся застать вас у Денниса, вот на всякий случай и позвонила, вы уж извините за беспокойство… Тут, понимаете, кто-то по телефону вас добивался. Он свою фамилию не сказал, но говорил из Гленриддинга, что возле озера Уллсуотер. Как я поняла, вчера вечером там видели ваших собак!

— Моих собак? А вы… то есть он уверен?

— Говорит, что сомнений нет. На них были зеленые ошейники, и у одной жуткий шрам через всю голову. Он хочет знать, что ему делать. Связался с инспектором службы здравоохранения, но жена его до сих пор в панике — опасается чумы.

— Он оставил свой номер? Или адрес?

— Нет, ничего.

— Что ж, миссис Лонгмайр, спасибо вам огромное. Прямо сейчас туда и поеду.

Положив трубку, Дигби Драйвер вдруг хлопнул себя ладонью по лбу:

— Боже мой, боже мой, для чего Ты меня оставил?[67]

Он довольно часто произносил подобные фразы, не особенно задумываясь над соотношением источника и контекста, и не слишком призадумался бы, просвети его кто-нибудь на этот счет.

«Интересно, каково там, на самом верху? — задумался Надоеда. — Не удивлюсь, если именно оттуда взлетели в небо те овцы. А может, там Кифф сидит? Он всегда говорил, что станет на облачке путешествовать…»

И тут фокстерьер напрягся, навострив уши. На сей раз никакой ошибки быть не могло! Издалека еле слышно, точно доносимый порывами ветра говор ручья, слышался чей-то плачущий лай — то ли лисий, то ли собачий.

— Это лис! — вскричал Надоеда. — Лис! Он нас ищет! — Он прыжком сорвался с места и помчался на звук, быстро спускаясь по длинному склону к ручью Гленриддинг-Бек и взлаивая на бегу: — Лис! Лис! Я здесь!

Ответа не последовало, но терьер продолжал бежать. Через четверть мили он остановился и, поскольку ветер дул с севера и был сейчас бесполезен, принялся обшаривать взглядом россыпи скал. Ручей находился теперь совсем близко, и пес явственно видел внизу стрелку, образованную другим ручьем, поменьше, впадавшим с востока в Гленриддинг-Бек, и на этой стрелке — каменную овчарню.

Потом в глаза ему бросилось некое движение среди папоротников. Надоеда вновь гавкнул и теперь явственно разглядел суку той же породы, что и он сам, выглядывавшую из гущи стеблей. Ее внешность тотчас вызвала массу воспоминаний о прежних деньках, когда Надоеда жил дома, с любимым хозяином. Собака явно не была пастушьей — по крайней мере, она ничем не напоминала тех недружелюбных овчарок, на которых они с Рауфом напоролись у озера Леверс-Уотер в первый же вечер после побега.

— Ты кто? — пролаял Надоеда.

Сука ничего не ответила, но перебежала вперед, сокращая разделявшее их расстояние. В ее движениях было нечто робкое и диковатое, и это весьма озадачило Надоеду.

«Что-то с ней не так, но вот что?» — задумался фокстерьер. И вновь подал голос:

— Не бойся, я тут один!

Он тут же спросил себя: «А она?» — и быстро огляделся кругом, ища человеческий силуэт. Нигде никого! «Так что же она тут делает-то? Не с пастухом же ходит, в самом деле? Да еще в такой глухой час».

Следя за приближением суки, Надоеда напряженно ждал окрика или свиста. Однако все было по-прежнему тихо.

«Куда же это ее занесло, одну-одинешеньку? И почему я вижу ее как-то смутно? Правда, когда в голове начинает вот так гудеть и звенеть, я и видеть начинаю хуже… До чего ж не вовремя! — И тут его посетила неожиданная мысль: — Она точно не с пастухом; а что, если она — как мы? Тоже откуда-нибудь сбежала? Вот и хорошо, у нас опять будет стая… Какая удача! Как Рауф, поди, удивится, когда я ее домой приведу! „Привет, Надоеда, у тебя все в порядке?“ — „Все отлично, только меня теперь двое! Моя голова окончательно раскололась — была одна собака, а стало две! Гав-гав, ха-ха-ха!“»

И Надоеда, предвкушая веселье, упал кверху лапами и принялся ерзать спиной по камням.

Сука, взбиравшаяся по крутому откосу со стороны ручья, остановилась, а потом повернула обратно.

— Ох, порвать-растерзать! — спохватился терьер. — Я и забыл, что не всем по нраву мои глупые шутки… — И залаял: — Эй, погоди! Стой, стой! Я тебя не обижу!

Встреченная им собака явно была городской. Это чувствовалось по ее движениям и по тому, как неуверенно она вела себя в этом явно незнакомом ей месте. Остановившись, она обернулась к Надоеде, но затем продолжила свой путь, пересекла ручей и двинулась вдоль притока.

«Не по себе ей, бедняжке, — сказал себе Надоеда. — Она точно вроде меня, только еще хуже! Надо как-то уговорить ее остановиться, иначе только и останется в догонялки играть. Наверное, она сбежала от белых халатов, и те так ее запугали, что она толком не знает, на котором свете находится. Надеюсь, она не совсем свихнулась, иначе окажется лишним ртом, совершенно бесполезным… Ну, по крайней мере мне ее не стоит бояться, и то хорошо. И еще хорошо, что Рауфа со мной нет — он до чертиков бы ее перепугал».

Поднимая брызги, он перебрался через Гленриддинг-Бек и помчался за ускользающей собакой вдоль притока, называвшегося Ред-Тарн-Бек. Время от времени он замечал впереди, в папоротниках, ее силуэт, но, сколько ни припадал носом к земле, силясь взять след, не мог уловить ни малейшего запаха.

«Во дела, — подумал он, обегая огромный валун. — Это неестественно! Она же совсем рядом, уж всяко не дальше, чем мой хозяин для меня мячик закидывал! И ничего! Совсем ничего! Как странно!»

Выскочив из-за скалы, он увидел суку всего в десятке ярдов от себя. Пожалуй, она была крупнее его самого. Бурая жесткая шерсть задевала стебли вереска в такт неуклюжему бегу.

«Чем дальше, тем интереснее, — продолжал рассуждать Надоеда. — Ясное дело, удирать от меня она даже не пытается! Двигается совсем медленно, только я почему-то никак не могу ее догнать… И запах — куда делся ее запах, хотел бы я знать? A-а, я, кажется, понял… ой, как стыдно! Должно быть, белые халаты что-то над ней учинили… примерно как надо мной… и начисто лишили ее запаха! И что же она теперь делать будет, бедняжка? Она не сможет никому рассказать, где была, не сумеет очаровать кобеля, даже меток не оставляет… Это ж надо быть такими жестокими свиньями! Прав был Джимджем… Нет уж, пусть со мной что угодно случится, но я рад, что мы оттуда удрали… Мышка, мышка, ну что же у меня в глазах так мутится? Убери хвостик, не мешай! Ага, вон она впереди…»

Надоеда перескочил через заброшенную водомоину и устремился к верховьям ручья. Время от времени он подавал голос, но сука так ни разу и не ответила.

«Надеюсь, Рауф еще не вернулся с охоты, — размышлял пес. — Он же будет беспокоиться, обнаружив, что меня нету! Впрочем, если очень захочет, разыщет по запаху. Уж я-то точно запаха не потерял… Ага! Я, кажется, понял, куда она направляется! Мы почти рядом с тем большим баком, который так не понравился Рауфу в ту ночь, когда я пел на луну, а потом нашел кулек с картофельными чипсами… Поди ж ты, как далеко мы забежали! А что это такое белое вон там, наверху теснины? Никак снег? Эта сучка точно вконец спятила! В такую даль меня затащить — и хоть бы слово сказала!»

Выскочив на неприютную пустошь под отвесными обрывами Ред-Тарна, Надоеда огляделся вокруг и увидел, что оказался на дне гигантской, очень крутой, окруженной высокими утесами каменной чаши. Только смутно мерцали в ночи снежные языки, спускавшиеся по расщелинам. Прямо перед ним вздымалась величественная круча восточного склона Хелвеллина, примыкавшая с юга к изломанному хребту Страйдинг-Эдж, черневшему на фоне луны. Под ним лежало молчаливое озеро, серое и неподвижное, точно кладбищенское надгробие. Когда где-то там, в доброй сотне ярдов, плеснула рыба, Надоеда вздрогнул. Его нервы были почему-то напряжены до предела, а почему — он и понятия не имел.

Одолеваемый зловещими предчувствиями, он какое-то время стоял на берегу озера, раздумывая, не повернуть ли ему подобру-поздорову обратно, пока ничего скверного не случилось. Терьеру было настолько не по себе в этом уединенном месте, что даже незнакомая собака интересовала его все меньше. Если она честная и правильная собака, то почему не ведет себя подобающим образом? Да и самого Надоеду начало охватывать почти такое же нереальное ощущение, как когда-то на Хард-Нотте.

«А вдруг мне опять станет дурно, как тогда? — тоскливо подумал фокстерьер. — Надо все время держаться Рауфа и не отходить ни на шаг. А то появится опять какой-нибудь смуглолицый незнакомец с ружьем… Бедняга! Я же совсем не хотел убивать его! Нет! Я и на эту собаку не хочу накликать беду… Все! Я возвращаюсь»

— Хватит меня дурачить! — пролаял он и пустился вниз по ручью, тем же путем, каким забрался сюда. Тем не менее любопытство, которое вызвала в нем странная сука, таившаяся в папоротниках, не оставляло его. Остановившись под навесом невысокой, обросшей лишайниками скалы, Надоеда полакал водички и снова пролаял: — Я ухожу, слышишь?

— Слышу, — раздалось мгновенно, как эхо, прямо у него за спиной.

Подпрыгнув от неожиданности, Надоеда крутанулся на месте. Собака стояла под той же самой скалой, всего в нескольких шагах от него. Задрав заднюю лапу, она почесала за ухом, после чего по праву более крупного зверя первой подошла и обнюхала Надоеду. Тот стоял совсем неподвижно, ощущая, какой ледяной у нее нос. Ледяной — и почему-то сухой, а не влажный.

«А я был прав, — подумал он. — У нее в самом деле запах украли. Ох, стыд-то какой… Они способны на что угодно, эти белые халаты. Что хотят, то и творят!»

Покончив с обнюхиванием, сука уселась рядом, и он спросил ее:

— Ты что тут вообще делаешь?

— Сторожу.

«Чего-чего?.. — подумал Надоеда. Ее ответ достиг его в виде какого-то звукового тумана, проникшего прямо в голову. — Надо собраться с мыслями, а то еще решит, что я дурнее, чем есть на самом деле!»

— Что? — переспросил он вслух. — Что ты сказала?

— Сторожу.

— Сторожишь что?..

Собака ничего не ответила.

— Ну извини, — сказал Надоеда. — Ты на меня внимания не обращай. Нас с тобой, сдается мне, почти одинаково покромсали. Я тоже удрал от белых халатов, только мне, если ты заметила, башку раскроили, так что я временами не очень хорошо слышу… да и вижу как-то криво, если уж на то пошло. И мне очень жаль, что они у тебя отняли… — Тут Надоеда умолк на полуслове: ему вдруг пришло в голову, что его нечаянная товарка по несчастью может и не потерпеть напоминаний о своей потере, о том, что больше не может никому сообщить о своем страхе, ярости, приязни… да вообще ни о чем жизненно важном! «Ее, бедняжку, все равно что ослепили», — подумал он гневно. А вслух сказал: — Понимаешь, я просто раньше никогда не встречал никого вроде тебя. Дай я тебя как следует обню… я хотел сказать — обгляжу! Господи, да они же голодом тебя совсем заморили! Мало им было всего остального, что они тебе причинили!.. Или, может, это ты уже на свободе так отощала? Ты, наверное, еды себе достать не могла?

Сука по-прежнему хранила молчание. Она в самом деле была невероятно худой. Ребра буквально торчали сквозь шкуру, а глаза, наоборот, запали до такой степени, что, казалось, блестели откуда-то из глубины черепа.

— Ну-ну, милая, — произнес Надоеда. — Рассказала бы ты, что происходит, а? Ты, наверное, думаешь, что я ничем не смогу тебе помочь, но, раз уж ты заманила меня в такую даль, какой смысл молчать? Что у тебя случилось — ну, кроме всего остального, я имею в виду?

Тут голова у него вдруг закружилась, и он был вынужден прилечь прямо там, где стоял, не то, пожалуй, свалился бы вниз. Когда звон в его голове малость улегся, он расслышал, как собака говорит:

— …мой хозяин. Вот я тут и осталась.

— Ух ты! Так у тебя был хозяин? — обрадовался фокстерьер. — Вот и у меня тоже… был когда-то. А у Рауфа — так моего друга зовут — никогда никого не было, представляешь? Честно говоря, я не уверен, что это такой уж плохой вариант.

Сука тронулась с места и пошла прочь. Казалось, она с трудом передвигала плохо гнувшиеся лапы.

— Так ты уходишь? Быть может…

Помимо чудовищной худобы, в облике этой собаки было что-то неуловимо жутковатое, и Надоеду опять взяли сомнения.

— Ты куда?

— К своему хозяину. Я же сказала — к хозяину! Каким местом ты слушал?

— Твой хозяин? Да где же он? Ведь не здесь?

— Я все рассказала! — В ее голосе слышался не столько гнев, сколько отчаяние.

— Извини, пожалуйста, — смиренно ответил фокстерьер. — У меня, знаешь ли, с головой не все в порядке. Она закружилась, как раз когда ты рассказывала. Меня ведь покалечили почти так же, как тебя. Пожалуйста, повтори, что ты рассказывала, я буду очень внимательно слушать!

— Мой хозяин ранен.

— Он где-то поблизости?

— Он там, по ту сторону озера. Мы шли по гребню холма, когда он поскользнулся и упал вниз. Я спустилась к нему, но он сильно пострадал. Он не может двигаться.

— Бог ты мой! — воскликнул Надоеда. — Плохо дело! Он даже закричать не может? Или рукой помахать? Здесь люди часто появляются, нам лис рассказывал… Да что лис — я и сам бывал наверху, так там места чистого нету, все бутылками и пакетами завалено! Там, небось, и сейчас люди есть. Они могут спуститься к нему на выручку…

Сука, не отвечая, неуклюже перескочила ручей, золотившийся в свете луны.

«Она не очень-то вежлива, — подумал фокстерьер. — Впрочем, в этой ситуации не до хороших манер, да и я — не самый подходящий ценитель. Она мне про своего хозяина толковала, а я почти все прослушал. Эх, было бы в моей башке дырок поменьше! Как же я могу ей помочь? — И тут Надоеду осенило: — Я же смогу сообщение передать! Сама она не додумалась. Видать, несчастье с хозяином здорово ее тряхануло, бедняжка и не сообразит, что надо делать. Но если я пойду, то люди в долине… э-э-э… да. Нет уж, лучше я сперва схожу и посмотрю на ее хозяина».

Он нагнал суку, и дальше они побежали бок о бок, минуя болото, огибая топкий восточный край озера. Здесь собака повернула прочь от воды и, прибавив ходу, повела фокстерьера к валунам и изломанным скалам у подножия Страйдинг-Эджа. Тени лежали здесь сплошной непроницаемой пеленой, и Надоеда даже остановился подождать, пока привыкнут глаза.

Прямо над головой уходили ввысь отвесные, зазубренные, очень опасные скалы.

«Мамочка моя! — поглядев наверх, сказал себе Надоеда. — Это оттуда, значит, ее хозяин сверзился? Крепко ему, должно быть, досталось!.. А эта дуреха небось торчала при нем, когда должна была со всех лап за помощью мчаться… Но почему он даже не крикнул? Так сильно расшибся? Или упал сегодня после полудня — а с тех пор там другие люди не проходили… Верно, измерзся весь, изголодался… Что за мысль! Вдруг, если я ему сумею помочь, он захочет принять меня… то есть нас с Рауфом… взять нас с ним домой, как только поправится».

— Слушай! — начал он. — Как ты думаешь, твой хозяин…

И замер на полуслове, так и не договорив. Сука взирала на него из кромешной темноты до того угрюмо, с таким провидческим выражением, что Надоеда непроизвольно отшатнулся. Вокруг царила практически полная тишина. Фокстерьер с трудом отважился нарушить ее, робко проговорив:

— Прости меня, я всего лишь хотел… Так где, говоришь, лежит твой хозяин?

Она повела его за утес, отстоявший на несколько ярдов от гигантской кручи. Надоеда шел следом, камни поскрипывали у него под лапами. Он сразу увидел темный контур человеческого тела — раненый лежал ничком возле кустиков болотного мирта. Фокстерьер подбежал к нему и ткнул носом в плечо.

Ткань одежды была мокрой и холодной, как окружающие камни. И она сплошь прогнила. Что еще хуже, эта одежда оказалась совершенно пустой. Под ней не чувствовалось плотного тела, она сминалась от прикосновений пса, словно порожний старый мешок. Борясь с ужасом, стиснувшим сердце, и до последнего надеясь обмануть этот ужас, Надоеда толкнул сильнее: может быть, там, внутри, все-таки обнаружится плечо из плоти и крови?..

Ткань разорвалась, уступая нажиму, и показался серый, острый край давно оголившейся кости. Одновременно с этим и шляпа, косо державшаяся на голове, свалилась на землю, обнажив череп, обтянутый желтой ссохшейся кожей, на которой еще держались клочки волос. На терьера смотрела пустая черная глазница, стиснутые зубы скалились в застывшей улыбке. Надоеда не ощущал ни малейшего запаха падали. Зато ему бросились в глаза раскиданные отдельно от тела кости руки, вероятно, оторванные вездесущими сарычами.

Надоеда кинулся наутек, трясясь от страха, захлебываясь слюнями и непроизвольно брызгая мочой.

«Она еще безумнее меня! Я-то хоть понимаю, что свихнулся, а она сбрендила в корягу — и не знает об этом! Жуть-то какая! И ведь мне придется сказать ей… Что же она теперь будет делать? Как она до сих пор-то не поняла? Ее хозяин уже месяца три как помер, если не больше».

Хромая и еще не отойдя от пережитого страха, Надоеда присоединился к собаке. Та стояла на прежнем месте, не отрывая взгляда от неподвижного тела.

— Твой хозяин… — задыхаясь, выговорил Надоеда. — Твой хозяин, он умер! Слышишь? Он умер!

Собака медленно подняла голову. И до фокстерьера постепенно дошло, что она выглядит такой странной вовсе не из-за его сумасшествия или нечеткого зрения. Он видел то, что и должен был увидеть. Страшно истощенная, скелетоподобная сука, едва заметно мерцавшая в свете луны, обратила на него взгляд пустых глаз. В них не было мысли, они не моргали и не следили за его движениями, когда он попятился, припадая к земле. Язык у нее был неподвижным и черным, зубы торчали из высохших десен. Сука не ответила ему ни слова. Да и как бы она смогла ответить? В ней, как понял теперь Надоеда, уже давно не было жизни — кроме той, которую могло бы ей приписать какое-нибудь ничего не подозревающее существо, не распознавшее ее истинной сути. Перед ним был призрак, пустая, бесплотная тень давно отболевшего горя…

Фокстерьер повернулся и бросился бежать. И увидел — очень ясно увидел при луне, там, впереди, куда уже не достигала тень обрыва, — силуэт человека. Одетый в старое пальто, слегка сутулясь и держа в руке палку, человек уходил в сторону озера. Надоеда понесся вдогонку, но потом оглянулся, опасаясь, что за ним самим мчится ужас, увиденный под скалой.

Однако там, откуда он пустился в бегство, уже никого не было. Ни призрачной собаки, ни тела. Пес вновь повернулся в сторону озера. Человек в старом пальто тоже исчез. Надоеда остался один.

Минут через десять после этого Рауф, шедший по следу терьера вдоль ручья-притоки с целой бараньей ногой, на которой было полно мякоти и вкуснейших хрящей, обнаружил Надоеду у озера. Тот потерянно бродил вдоль кромки воды и плакал так, словно его отдали на расправу всем демонам ада.

Пока они добирались до своего логова, Рауфу дважды начинало казаться, будто его друг утратил последний рассудок. Надоеда как полоумный бросался в ручей, в первый раз — испугавшись неожиданно появившейся бродячей овцы, а во второй — когда в известняке вдруг ярко блеснула кварцевая прожилка. Но затем, когда они наконец забрались в свое убежище среди развалин, Надоеда, точно щенок, зарылся Рауфу под теплый бок и тотчас заснул. Заснул еще глубже и крепче, чем когда большой пес уходил на промысел после заката.

Пятница, 19 ноября

Мистер Бэзил Форбс, парламентский секретарь, был довольно приятным молодым человеком. Вышестоящие чиновники иной раз иронизировали на его счет, считая мистера Форбса этаким интеллектуальным легковесом, но в целом в министерстве его скорее любили. Он обладал весьма располагающей наружностью и, несмотря на репутацию человека безрассудного (чем и объяснялось его прозвище Шашки Наголо), не был склонен к маниям более высокого порядка — не считал себя прирожденным политическим гением, не интриговал против других министерств, натравливая на них собственных подчиненных. Кроме того, он был хорошо воспитан и умел прислушиваться к чужому мнению. Одним словом, среди государственных служащих есть немало людей, куда менее его достойных.

И вот однажды стылым лондонским утром, когда из труб, смешиваясь с низкими тучами, как обычно, летела копоть, а на улицах блестели вчерашние лужи, мистер Форбс приветливо поздоровался с заместителем министра и помощником министра, которых пригласил в кабинет его личный секретарь. Включив подсветку в аквариуме с тропическими рыбками, парламентский секретарь распорядился подать умеренно теплый кофе и целых пять минут любезно занимал вошедших беседой на разные общие темы. В конце концов замминистра украдкой посмотрел на часы и незаметно ввернул в разговор упоминание об Озерном крае.

— Ах да, — сказал мистер Форбс, с явной неохотой отрывая себя от простых радостей светского общения. — Как же, как же, Озерный край и те злые-презлые собаки. Ну и что, Морис, мы, на ваш взгляд, должны предпринять?

— Господин парламентский секретарь, в действительности, если взглянуть на вещи здраво, я тут вообще не вижу проблемы…

— Однако ситуация, как ни крути, складывается довольно неловкая?

— В политическом смысле это, конечно же, так. Я лишь пытаюсь сказать, что никакой реальной угрозы здоровью населения не наблюдается.

— Вы в этом совершенно уверены?

— Совершенно, господин парламентский секретарь, — ответил помощник министра, открывая таким образом огонь с левого фланга. — Собаки не могли попасть в лабораторию, где работают с бациллами чумы.

— Так почему бы нам так прямо и не заявить?

— Мы как раз считаем, что это можно сделать, более того — вам следовало бы это сделать, — пояснил замминистра. — Но мы хотели бы немного повременить, до тех пор пока Майкл лично не побывает на месте событий и не увидит все своими глазами. Газетчики, сами знаете, вечно все факты выворачивают наизнанку, и в конце концов их вранье никого не волнует. Но мы-то не репортеры и не имеем права распространять ложную информацию. Даже если никто не обратит на нее внимания.

— Ну хорошо, — сказал мистер Форбс. — Итак, здоровью населения ничто не грозит, и мы можем об этом в открытую заявить, так что газетчикам придется оставить данную выдумку и засесть придумывать новую. Но что вы мне скажете о, назовем их так, побочных эффектах? Как будем оценивать косвенный ущерб? Сами знаете, в следующий четверг — дебаты по расходной части бюджета. И оппозиция уже вознамерилась поднять вопрос об ассигнованиях на исследовательские программы.

— Совершенно верно, господин парламентский секретарь. Мы тоже предположили, что они построят свою игру на истории с этими собаками.

— Кстати, в котором часу начнутся дебаты? — спросил мистер Форбс. — Случаем, не припомните?

— Дебаты по бюджету всегда начинаются в шестнадцать тридцать, господин парламентский секретарь, — ответил замминистра (мысленно ужаснувшись, как и помощник, тому, что младший министр может не знать подобных вещей). — И, согласно регламенту, представитель оппозиции выступает первым. Как правило, в его речи звучат трескучие лозунги о нецелевом использовании государственных средств, но почти всегда это более общая политическая атака.

— Брекспир Багуош, королевский адвокат, любитель копья ломать, уже намекнул мне, что намерен поднять тему собак, но не следует же думать, что оппозиция сделает ее тараном для атаки на кабинет?

— Нет, никак не следует, господин парламентский секретарь. Это будет не таран, а так, вспомогательная дубинка. По всей вероятности, после вступительной речи на общие темы начнутся дебаты по частным вопросам, и тогда-то Багуош встанет и скажет: «А теперь, господа, позвольте привести вам конкретный пример безответственных действий правительства…» — и тут-то все и начнется.

— Да, пожалуй, все именно так и произойдет, можно не сомневаться. Я уверен, непременно поднимет историю с Лоусон-парком и беглыми псами. Тем более что это его избирательный округ. Но и других местных представителей, причем с обеих сторон, интересует эта тема.

— Верно, господин парламентский секретарь, и мы постараемся держать вас в курсе дела. Багуош, вероятно, начнет с эксгумации давно похороненной истории о том, как было выдано разрешение на строительство в Лоусон-парке. Потом заявит о неадекватной реализации правительством рекомендаций Саблонского комитета — и далее станет сыпать обвинениями в халатности: дескать, как могло случиться, что псы сбежали, и почему ничего не было предпринято после их побега.

— Да, полагаю, его доводы примерно такими и будут, и в обычной ситуации от них было бы не так уж трудно отбиться. Но должен сознаться, Морис, есть во всем этом один аспект, который лично меня сильно настораживает. Очень надеюсь, что вы сумеете дать мне ответ… Видите ли, в данный момент все выглядит — или может быть представлено — так, будто мы пытались что-то скрыть. Даже более того — будто мы пытались скрыть все, и весьма неудачно.

— Я знаю, — ответил замминистра и глубокомысленно кивнул, показывая, что ничуть не меньше парламентского секретаря осознает (как только дело достигло его уровня) прискорбную некомпетентность своих подчиненных.

— Я вот что хочу сказать, — дружески улыбнулся мистер Форбс, оторвав взгляд от бумаг на столе. — Сначала собаки открыли вольер и выбрались на свободу. Ну ладно, с кем не бывает. Но затем, когда побег был обнаружен, эти яйцеголовые почему-то решили никому ничего не сообщать — и продолжали играть в молчанку даже после того, как стало известно, что удравшие животные нападают на овец и вообще разгуливают по национальному парку, точно два диких шакала. По-моему, это какая-то невероятная глупость. Что скажете, Майкл?

— Сегодня все именно так и выглядит, господин парламентский секретарь. Но справедливости ради нужно сказать, что на тот момент молчание выглядело довольно разумной тактикой. Никто не ожидал, что события примут такой оборот. Казалось куда более вероятным, что собак по-быстрому пристрелят или что вся эта история тихо сойдет на нет каким-то иным образом.

— Возможно, вы правы, — бегло покосившись на тропических рыбок, сказал мистер Форбс. — Но что вы скажете об их следующем проколе? В Ж.О.П.А. все-таки решили обнародовать заявление, где признавалась пропажа собак. И надо же было умудриться сделать его в тот самый день, когда в «Ораторе» выходит статья о том, что беглые псы, возможно, заражены бубонной чумой! Наш центр тут же снова запирает рот на замок и не опровергает газетную утку. В результате все выглядит так, будто в своем пресс-релизе они намеренно умолчали сенсационную подробность. Что скажете?

— Обвинение, выдвинутое «Оратором», слишком смехотворно, чтобы воспринимать его сколько-нибудь всерьез и тем более оправдываться.

— Хмм… Такая мелочь, а разбудила большую лавину, — задумчиво проговорил парламентский секретарь. — Что меня действительно расстраивает, так это почему мы — министерство — не вмешались в ситуацию раньше. Почему центр сразу не сообщил нам о случившемся? Почему обнародовал свой пресс-релиз, не согласовав его с нами? А мы — почему мы мгновенно не опровергли всю эту болтовню о чуме? Не обратились в министерство сельского хозяйства с просьбой как-то умиротворить местных фермеров, обозленных пропажей овец? Министр ведь обязательно захочет в этом разобраться.

Подняв глаза, помощник министра вновь встретил напряженный взгляд заместителя. Вообще-то он ждал, что тот заговорит, — ибо когда, как не сейчас, капитану следовало бы прийти на помощь члену команды. Но замминистра напустил на себя такой вид, словно вместе с парламентским секретарем ждал ответа именно от него. В кабинете повисла пауза. Ошеломленный помощник, не веря в то, что происходит, подыскивал какие-то слова. Он барахтался, как неопытный пловец на глубине, — а на него выжидающе взирал тот, кто при желании мог легко его вытащить. Мистер Форбс вежливо выжидал. Замминистра опустил глаза, принялся было рисовать на листке бумаги кружки и квадратики, потом снова устремил на подчиненного внимательный взгляд.

— У вас существует формализованная система связи с научным центром? — как бы кидая спасательный круг, спросил мистер Форбс.

— Мы… собственно… как раз сейчас ее разрабатываем, сэр.

— Вот как… что-то уж очень нескладно все получается, Майкл, — дружелюбно проговорил парламентский секретарь. — Надеюсь, вы в самом скором времени представите мне согласованный протокол? Хотя, конечно, все это напоминает запирание дверей конюшни после того, как лошадь уже ускакала…

— Майкл не далее как сегодня днем отправляется на место событий, господин парламентский секретарь, — заговорил наконец заместитель министра. — («Вот те раз. Только что я должен был отбыть туда в понедельник».) — Я не сомневаюсь, Майкл, что вы утрясете там этот вопрос самым безотлагательным образом.

— Вот и отлично! — сказал мистер Форбс таким тоном, будто с чем-то их от всей души поздравлял и вообще они тут веселились, точно ягнята на лужайке. — Что ж, пожалуй, у нас как раз остается время просмотреть предложенный вами весьма убедительный черновик ответа на депутатский запрос Багуоша… Итак: «Спросить министра… и так далее… при каких обстоятельствах двум инфицированным собакам удалось покинуть виварий исследовательского центра в Лоусон-парке… Намерен ли он сделать по этому поводу заявление?» Я, наверное, начинаю глупеть, но мне почему-то кажется, что третий пункт тут лишний…

Минут десять спустя, когда они уже шли по коридору, замминистра сказал:

— Вам, Майкл, следовало бы успеть на ближайший поезд. Основных задач у вас, если помните, две. Во-первых, нужно выяснить, можем ли мы со всей определенностью уверить членов кабинета, что собаки никоим образом не могли контактировать с биологическими материалами, зараженными чумой. Ну и, во-вторых, необходимо, пусть и с опозданием, выработать протокол взаимных оповещений и консультаций.

У самых дверей лифта помощник министра наконец обрел дар речи.

— Сейчас мне необходимо посетить адвоката, Морис, по поводу одной апелляции. Так что я сейчас откланиваюсь, а перед отъездом еще к вам загляну.

Выскочив из лифта на следующем же этаже, помощник министра прямиком кинулся в уборную — и там на него накатил такой приступ слепящей ярости, что на некоторое время у него потемнело в глазах.

«Ну это надо же, какой гад! Сидел там против парламентского секретаря и молчал! Ни единого слова не произнес, пока меня разносили за то, в чем я виноват не больше, сколько в каком-нибудь насморке! Тоже мне Итон и Бейллиол[73], — и выставил меня виноватым перед Форбсом, вменяемым в общем-то мужиком, которого мы вдобавок все любим… Дрянь, сволочь, вонючий слизняк!»

И он со всего маху врезал ладонью по кафельной стенке.

— Простите, сэр, у вас все в порядке? Вам нехорошо?

Помощник министра оглянулся и не сразу узнал курьера по фамилии О’Коннелл. Это был честный ирландец, когда-то работавший у него — еще в те дни, когда он только-только начинал восходить по карьерной лестнице.

— Здравствуй, О’Коннелл. Рад снова тебя видеть! Нет, спасибо, я в порядке… Это я так просто — слегка пар выпускаю.

— То-то я и смотрю, сэр, вы входите, и на вас просто лица нету. Я так и понял, что вас кто-то сильно обидел!

— Спасибо за заботу, О’Коннелл. Только ведь старого солдата так запросто не обидишь, верно я говорю?

Это была их общая шутка. Оба — и помощник министра, и министерский курьер — каждый в свое время служили в армии и несколько раз обменивались армейскими воспоминаниями.

— Ну, сэр, иным даже нас достать удается. И меня, честно говоря, ваш пришибленный вид совсем не порадовал. Держитесь, сэр!

— Спасибо на добром слове, О’Коннелл. До чего же это хреново, когда с тобой поступают несправедливо, а ты не можешь дать сдачи.

— Эх, сэр, такова уж жизнь наша, будь ты зверь, птица или человек — знай терпи весь век, — отозвался О’Коннелл. — Знаете, как один тип в газетке выразился? Я сам читал, вот: «Раздача несправедливостей всегда производится справедливой рукой». Лучше не скажешь, правда?

* * *

Дигби Драйвер в очередной раз преуспел. Ему удалось разыскать Энни Моссити.

На самом деле это оказалось не так уж трудно. Репортер просто воспользовался информацией, которой поделился с ним мистер Пауэлл, пока они возвращались из Бротона в Конистон. Он запросил в «Скорой помощи» и полиции городка Барроу-ин-Фернесс сведения о случившихся в последние недели дорожно-транспортных происшествиях, в которых фигурировали бы грузовик, пожилой человек и собака. И всего лишь через несколько часов Дигби Драйвер располагал координатами миссис Энн Мосс, некоей дамы из Далтона, которая приходилась сестрой и ближайшей родственницей потерпевшему хозяину пса, местному юрисконсульту мистеру Алану Вуду.

И вот теперь репортер сидел в небольшой, довольно зябкой гостиной, у электрического камина, где над пластиковыми углями трепетало фальшивое пламя, под удивительно скверных цветов репродукцией картины, на которой были изображены двое смуглых, италийского вида детей с преувеличенно огромными слезами на щечках. На колене Дигби Драйвер держал телесного цвета чайную чашку в форме перевернутого усеченного конуса.

Против него сидела хозяйка дома — Энни Моссити. Это была крепкая и полная женщина с ничем не примечательным лицом и неухоженными волосами, крупными руками и ногами и выражением плохо скрытой враждебности к окружающему миру на лице. Дигби Драйвер, по обыкновению очень чутко цеплявшийся за любые приватные обстоятельства жизни собеседника (особенно те, что касались страха, беспокойства, семейных и сексуальных проблем), уже успел выяснить, что, во-первых, детей у нее нет и что, во-вторых, мистер Мосс, хотя и пребывает еще среди живых, в ее жизни давно отсутствует. Репортера это не слишком удивило. Здесь и у золотой рыбки вид был несчастный, и волнистый попугайчик боялся пискнуть; к сожалению, у них не было возможности последовать за мистером Моссом.

— Вы, наверное, испытали большое потрясение, — сказал Дигби Драйвер, — когда выяснилось, что пес, вырвавшийся из вивария Лоусон-парка, — тот самый, которого вы туда продали?

У него хватило благоразумия оставить свой репортерский блокнот в кармане пальто, и теперь он рассчитывал на то, что его собеседница будет до известной степени откровенной.

— Ну, — ответила миссис Мосс, — на самом-то деле ничего наверняка не известно, так ведь? Я лично не верю, что это тот самый пес. Откровенно вам скажу, мистер Драйвер: как по мне, вы тут только зря время теряете. Знал бы про все это мой брат…

Ей была свойственна та бездумная непосредственность, которая помимо воли говорящего производит впечатление неискренности и коварства.

— Поверьте, миссис Мосс, собака именно та. Это уже доподлинно установлено. Видите ли…

— Тогда почему бы вам не обратиться напрямую к ученым? — довольно резко перебила его миссис Мосс. — Уж они-то точно могут вам рассказать все как есть. А я совсем не хочу, чтобы меня впутывали в…

— Я уже обращался, — не моргнув глазом соврал Дигби Драйвер. — Но вам, конечно, известно… то есть, если вы читали «Оратор», — что из представителей центра лишнего слова клещами не вытянешь. Они совершенно не расположены к сотрудничеству, им плевать на общественные интересы, но тем не менее…

— Я тоже не хочу это обсуждать, — отрезала Энни Моссити. — Надеюсь, вы сами вскорости убедитесь, что эта история никоим образом меня не касается. И что та собака — вовсе не пес моего брата.

Репортер любезно улыбнулся.

— Ну что ж, — сказал он. — Вы правы, миссис Мосс, давайте не будем касаться этой стороны дела. Собственно, я и не требую, чтобы вы непременно сказали мне «да» или «нет»! Сойдемся на том, что у нас нет стопроцентной уверенности, что одним из Чумных Псов стала именно та собачка, которую вы продали на опыты в…

— Господи боже, их что там, целая стая?! — воскликнула женщина.

— Всего две, но, скажем так, на целых две больше, чем следовало бы… Впрочем, нам с вами это тоже не особенно интересно. Подсчитывать каких-то там собак — конечно же, не ваше дело и не мое. Про них и без нас вскоре все выяснится — так или иначе. Я к вам сюда вовсе не за этим пришел. Миссис Мосс, не могли бы вы мне что-нибудь рассказать про вашего бедного брата и его собаку? Надо думать, его гибель стала для вас страшным ударом?

Пока он договаривал последнюю фразу, на лице Энни Моссити появилось недоверчивое выражение, тут же сменившееся явным облегчением. Она немного помедлила с ответом, что-то обдумывая про себя, и наконец, напустив на себя самый решительный вид, произнесла:

— Да, это был ужасный удар. Такая страшная потеря… Мистер Драйвер, простите, мне так трудно об этом говорить…

— Что вы, что вы, это вы простите меня, — поспешно проговорил репортер. Обычно в таких ситуациях слезы тех, кто понес утрату, были ему только на руку. Расплакавшись, человек теряет контроль над собой и начинает изливать душу; слезы размывают все заградительные барьеры, оставляя жертву репортера полностью беззащитной. Сейчас, правда, Дигби Драйверу такой эффект не был нужен. Ему требовались не эмоции пострадавшего, а конкретная информация. — Миссис Мосс, я был бы очень вам признателен, если бы вы мне немного рассказали про эту собачку. У вас, случаем, не найдется ее фотографии?

— Вот еще, — ответила хозяйка дома. — Я была рада-радешенька наконец избавиться от этого пса.

— Очень интересно, — сказал репортер. — Не поясните ли, отчего так? Только из-за того, что пес послужил причиной смерти вашего брата? Или была другая причина?

— Он… ну… как вам сказать…

Нельзя сказать, чтобы у Энни Моссити совсем не было совести — хотя бы в психологическом смысле. На деньги, вырученные от продажи Надоеды, она купила себе отороченные мехом сапожки и зимние перчатки, и еще не успела об этом забыть. Однако благодаря глубоко укоренившемуся себялюбию и привычке лгать самой себе Энни не сознавала переполнявшей ее ревности к фокстерьеру, которого так любил ее брат, и уж тем более не сознавала своей ненависти ко всему, что олицетворял этот пес: к счастливому бардаку в доме брата, ведшего холостяцкую жизнь и вполне этим довольного, к его плохо скрытому неприятию ее пустоголовой манерности, к отсутствию всякого желания видеть ее в своем доме и выслушивать нотации насчет того, что ему необходимо остепениться. Надоеда, как и сам Алан, кое-как терпел ее, при случае поддразнивал и даже впадал, насколько это возможно для собаки, в смертный грех жалости. И поскольку и хозяин, и собака здесь отсутствовали и ничего не могли возразить, Энни Моссити обрисовала репортеру лишь свое видение ситуации:

— Он… ну… как вам сказать… этот пес… он был…

— Как его звали? — спросил Дигби Драйвер.

— Мой брат обычно звал его Надоедой. Как я уже говорила, это было агрессивное и крайне непослушное животное. Именно его непослушание и привело к несчастному случаю с моим братом, с моим бедным братом…

— Я правильно понял, что псу была свойственна постоянная агрессивность? Вы боялись его? Он пытался на вас напасть?

— Ну… вообще-то он не… Нет, по-настоящему пес на меня не нападал. Но характер у него, мистер Драйвер, был просто жуткий! После несчастья с моим братом никто не захотел взять к себе это вредоносное животное. Я одна его приютила, но только на время. Сами посудите, могла ли я его здесь держать? После того как моего бедного брата…

— А на других животных он нападал?

— О да, он был сущей грозой окрестных котов. Бывало, как разойдется! Лает, бросается…

— То есть вы не особенно удивились, когда он недавно прославился как убийца овец?

— Да пожалуй, не особенно. Если вдуматься, я совсем не удивилась. — Она подумала и решительно покачала головой: — Да, нисколько.

— Значит, вы допускаете, что он мог оказаться одной из тех двух собак, нападающих на овец?

— Ну… я как бы… — Энни Моссити сообразила, что Дигби Драйвер поймал ее на слове. — Я только могу сказать, что это не исключено.

— Понятно. Но ведь это был совсем небольшой пес, если я правильно понимаю? Как по-вашему, он способен разделаться с овцой?

— По крайней мере, порода у него была фокстерьер, то есть вроде бы должен побеждать злобных лисов, так ведь? А овечки, они же такие робкие, безобидные… Тот пес был хотя и маленький, а как проголодается, иной раз такого натворит… Знаете, мистер Драйвер, как-то я застала его у брата во дворе в кустах рододендронов, так он целое одеяло туда приволок! Гадкое, мерзкое одеяло, выговорить-то противно, и в нем полным-полно было… этих…

«Ну вот и отлично, — думал между тем Дигби Драйвер. — Она терпеть не может этого пса и не станет опровергать утверждений о его злобном и агрессивном характере. Этого-то мне и надо. Осталось прояснить только одну вещь, которую, чего доброго, может вытащить на свет какая-нибудь заинтересованная сторона. Сейчас спрошу — и ходом отсюда, а вечером подошлю местного фотографа, чтобы заснял домик…»

— …И таскал, представьте, это драное, вонючее одеяло, лежавшее у него в корзинке, по всему полу! У меня гора с плеч свалилась, когда его наконец выкинули на помойку…

— Миссис Мосс, я тут знаете о чем задумался? Вы не подскажете, что побудило вас продать пса ученым для опытов? Я к тому, что после гибели брата у вас, полагаю, дел было невпроворот — зачем же эти лишние хлопоты? Проще, наверное, было бы его усыпить?

— Мистер Драйвер, — произнесла Энни Моссити с тем пылом агрессивной самозащиты, который уже давно научил ее начальника воздерживаться от малейшей критики и молча терпеть огрехи в ее работе. — Надеюсь, вы не хотите сказать, будто я могла заставить животное так или иначе страдать? Если так, то должна вам сообщить, что…

— И в мыслях подобного не держал, — не моргнув глазом ответил Дигби Драйвер. — Напротив, миссис Мосс, я хотел узнать, что подвигло вас на столь разумный и полезный поступок?

— Так мне зять подсказал. — Бесстыдная лесть сделала свое дело, Энни Моссити прямо-таки растаяла. — Он в Ньюкасле ветеринаром работает. Я рассказала ему, что никак не могу оставить собаку, мне с ней не справиться, подумываю о том, чтобы усыпить. А он мне звонит через день или два и говорит, что джентльмены из Лоусон-парка обратились к местным ветеринарам с запросом по поводу взрослой домашней собаки, нужной им для какого-то опыта. Так и сказал — взрослая и домашняя. Он заверил меня, что никаким мучениям ее подвергать не будут. Опять же, передовая наука… очень важные опыты… интересы общества…

«И ты, чертова корова, продала, значит, этим живодерам любимую собачку погибшего брата? И деньги карман не прожгли? И ни на секунду небось не задумалась, такова ли была бы его последняя воля…»

— То есть вы в какой-то мере уступили давлению, правильно я понимаю, миссис Мосс? Они вас, скажем так, на коленях просили, и вы не могли им не уступить? — («Спорю на что угодно, дрянь своекорыстная, ты с ними еще поторговалась…») — Да, с интересами общества нам всем приходится считаться. Опять же, как ни крути, это гораздо гуманнее усыпления. Получается, вы собаке жизнь спасли!

«Ну, если она и это проглотит, она проглотит что угодно».

— Ну как бы да, мистер Драйвер, получается, что спасла. Вы же понимаете, я никак не могла взять к себе пса с таким несносным характером. И, конечно, сдать его для науки было не так жестоко, как усыпить…

— Вот и я о том же, миссис Мосс. Тут вы в самую точку попали. Знаете, я напишу статью о вас и об этой собаке. Если, конечно, вы не возражаете. — («А хотя бы ты и возражала, швабра с синими волосами!») — Если позволите, ближе к вечеру к вам заглянет мой коллега с фотоаппаратом, заснять вас в этом очаровательном уголке…

* * *

Дневной свет угасал, и холод на улице стоял просто смертельный. По крайней мере, таким он казался мистеру Пауэллу, у которого болело горло и, кажется, поднималась температура. Молодой ученый трясся, стоя на сквозняке, и гадал про себя, отчего доктор Бойкотт не прикроет окно. Между тем доктор Бойкотт (который, когда ему приходилось устраивать выволочку кому-либо из подчиненных, всегда чувствовал себя более напряженно, чем желал показать) не замечал ни ледяного сквозняка, ни болезненного состояния мистера Пауэлла. Он счел, что в свете того, о чем пойдет разговор, предлагать мистеру Пауэллу присесть было бы неуместно; с другой стороны, заставить подчиненного стоять и при этом усесться самому было бы проявлением дурного тона. Как-никак они были коллегами по работе, и, если устроить молодому сотруднику разнос с начальственной позиции, вся смысловая часть его речи пропадет впустую. Мистер Пауэлл не проникнется сознанием своей вины, а лишь запомнит то, как на него орал босс, пользуясь своим должностным положением. Беспристрастная отчужденность сработает куда лучше.

В результате, когда за мистером Пауэллом послали и тот пришел, его непосредственный начальник стоял против рабочего стола, изучая графики на стене, отражавшие ход различных опытов. Он продолжал на них смотреть, разговаривая с мистером Пауэллом, а тот неловко переминался с ноги на ногу, пытаясь сообразить (как и было задумано), следует ли ему выказать какой-то интерес к графикам, которые неотрывно рассматривал его начальник.

Когда в разговоре возникали паузы, было слышно, как восточный ветер со вздохами обдувает углы здания и что-то снова и снова постукивает по водосточной трубе, извлекая из нее плоский жестяной звук, похожий на звон надтреснутого колокола.

— Директор вызывал к себе Гуднера, — рассеянным тоном говорил доктор Бойкотт, отслеживая пальцем какие-то цифры, которые касались опытов на животных, проводимых под патронажем министерства обороны. — Я, впрочем, не присутствовал при разговоре.

— Конечно, зачем бы вам, — гнусаво отозвался мистер Пауэлл, сморкаясь в последний чистый платок.

— В прошлом году были проведены сто тридцать одна тысяча девятьсот девяносто четыре эксперимента, — как бы между прочим заметил доктор Бойкотт. — Округлим до ста тридцати двух тысяч. Гуднер решительно утверждает, что никому ни слова не говорил.

— Вот как…

— Получается… получается около тринадцати процентов всей экспериментальной работы, проводимой по поручению государственных или связанных с государством учреждений, — задумчиво продолжал доктор Бойкотт. И добавил чуть громче: — Я лично переговорил с Тайсоном. И он тоже уверен, что никому ничего лишнего не сболтнул.

(Заметим в скобках, что разговор этот получился очень своеобразный. Неудобные вопросы доктора Бойкотта быстро заставили Тайсона сорваться на самый что ни есть жуткий ланкаширский диалект, так что под конец старик сыпал такими загадочными сочетаниями гласных и согласных, которых не было ни в одном словаре, но чья эмоциональная окраска сомнений не оставляла.)

— Да, шеф, болтунов тут у нас нет, — прогнусавил мистер Пауэлл, комкая в кулаке мгновенно отсыревший платок и прикидывая, что лучше: шмыгнуть носом или все-таки высморкаться еще раз.

— Те иллинойсские эксперименты… где же папка с результатами? Только вчера на месте была, — сказал доктор Бойкотт. — Вечно все пропадает! Может, вы на память цифры подскажете? Хотя бы приблизительно?

— Конечно, ведь это я справку составлял, — подтвердил мистер Пауэлл. — Исследования радиации за шестьдесят восьмой год. Шестьдесят одного бигля облучали кобальтом гамма шестьдесят. Половина гончих умерла в течение трех недель, причем с ужасающими симптомами. Их желудки…

— Не трудитесь, все сведения мне Сьюзан найдет. Да, так что там с тем парнем, который привез вас из Ульфы в то утро?

— Я вам уже все рассказал. Так, болтали ни о чем…

— Вы узнаете его, если еще раз увидите? — спросил доктор Бойкотт.

— Ну да, должен узнать… А что такое?

— Это он? — И доктор Бойкотт дернул подбородком в сторону небольшой фотографии, вырезанной из газеты. Снимок одиноко лежал посреди стола, какой-либо пояснительный текст был срезан. Мистер Пауэлл подошел и всмотрелся.

— Да, это точно тот малый, — ответил он без раздумий. — А откуда портретик?

— Из вчерашнего «Лондонского оратора», — ровным голосом объяснил доктор Бойкотт. — Это их репортер по фамилии Драйвер, присланный сюда освещать собачью эпопею. Он же и статью написал о бубонной чуме.

Мистер Пауэлл попытался уложить эту информацию в свою простуженную голову, в то время как насморк окончательно закупорил обе его ноздри.

— Если на мой счет возникли какие-то подозрения… — начал он и осекся. — Я не мог бы лично побеседовать с директором?

— Могли бы, естественно, — ответил доктор Бойкотт. — Только, боюсь, это плохая идея. Вряд ли стоит высовываться прежде, чем сам директор определится, как быть. Знаете, как говорят французы: оправдывается виноватый.

Мистер Пауэлл не знал.

— Ко всему прочему, у вас еще не закончился испытательный срок, — продолжал доктор Бойкотт. — Словом, я думаю, вам лучше всего сидеть тихо и просто ждать, пока все утрясется. Даже теперь.

— Но ведь в любом случае все зависит от того, какое мнение у него сложится? Если он решит, будто я… Боже правый, да я вообще не знал, что Гуднер работает с чумой! Спрашивается, как я мог…

— По крайней мере, я могу предсказать с большой степенью вероятности, что он о вас подумает, если вы к нему ворветесь с таким насморком, — сказал доктор Бойкотт. — В прошлом году было обследовано сто двадцать девять овец… Изучались ранения, производимые высокоскоростными пулями… У директора сущая паранойя в отношении простуды и гриппа. В любом случае сейчас он вас не примет. Он никого не принимает. Он составляет личное письмо на имя министра… Но вы, я вижу, совершенно больны, Стивен. Ступайте домой, ложитесь в постель да выпейте горячего виски. Если не поправитесь к утру понедельника, позвоните мне… Так, сто тридцать пять коз… Что тут у нас? Осколочная шрапнель…

— Спасибо, шеф. Но каково вообще наше положение во всей этой истории?

— Если честно, ничего толком не ясно, — ответил доктор Бойкотт. — Министрам там, наверху, по-моему, больше нечего делать. Прислали из Лондона чиновника, чтобы встретился с директором и, как они выразились, «осмотрелся». Решили поиграть в детективов! Нет бы запросить письменный отчет, как, в общем, обычно и делается… Ладно, это все суета. Готов поставить пятифунтовую банкноту за каждый подтвержденный случай чумы от Лендс-Энда[74] до Джон-О’Гротса[75]. Включая Бедфордшир[76]. Идите же, Стивен! Запомнили? Постель и горячий виски!

Молодой ученый уже взялся за ручку двери, когда шеф вновь окликнул его:

— Только прежде, чем уйти домой, проследите, чтобы обезьянка в цилиндре не осталась в ваше отсутствие без присмотра. Директор придает большое значение этому опыту. Он длится уже долгое время, и мы не имеем права его провалить… Кстати, сколько она там сидит?

— Тридцать пять дней, — ответил мистер Пауэлл. — Ровно пять недель. Не исключаю, что чувствует она себя даже хуже, чем я.

* * *

— Лапы мерзнут, — пожаловался Надоеда. — Тут холоднее, чем у белых халатов на стеклянном столе! Вот бы сюда мое любимое старое одеяло!.. Знать бы, куда оно подевалось? Спорю на что угодно, Энни сразу его выкинула. А оно так славно пахло…

Рауф полусонно перевалился на другой бок, с сопением втянул в себя воздух и выпустил облачко пара.

— Рауф, ты же обещал, что больше мы тут ни на одну ночь не останемся! Обещал, помнишь? Как представлю, что она… ну эта… что она может вернуться… Брр, даже думать об этом страшно! Если я услышу ее шаги там, снаружи, честное слово, я…

— Не волнуйся, мы уйдем отсюда до темноты, — ответил большой пес. — Вот только куда?

— Мне все равно куда, лишь бы подальше. — Надоеда сел и стал смотреть наружу, где на редкость мрачный день медленно перетекал в столь же безрадостный вечер. — Вот забавно, я хотел сказать, что, если вдруг услышу ее, с ума сойду. Я и забыл, что у меня уже мозги набекрень. Так что…

— Вот поэтому ты ее и увидел. У тебя просто случился очередной приступ… или как там твои заскоки правильно называются. Будь я там с тобой, ты бы ничего такого не увидел.

— Ты неправ, — сказал Надоеда. — Она мне не примерещилась, она там на самом деле была… Да ну ее, Рауф, не будем больше про нее говорить! У меня лапы точно камни в здешних ручьях. Ты заметил, как похолодало? Тебе не кажется, что мы погрузились куда-то, ушли под поверхность, словно в глубину озера?

— Нет, не кажется! Выдумал тоже! Никуда мы не погрузились. Я-то уж знаю! Я столько раз погружался в…

— Рауф, я совсем не это имел в виду. Пожалуйста, не сердись. Просто небо такое тяжелое и давит, давит… И запах в воздухе — чувствуешь? Такой легкий, чистый… Или я снова выдумываю?

Большой пес резко сел, понюхал воздух, выбежал на несколько ярдов наружу — и напряженно замер, изучая токи пока еще несильного, но явственно посвежевшего ветра.

— Надоеда, иди скорее сюда! Что тут такое творится?

Фокстерьер выбрался на открытое место и тоже вскинул мордочку к низким плотным тучам. Оба пса молча смотрели на запад, туда, где на фоне промозглого зимнего неба вырисовывалась приплюснутая вершина Райза. Позади нее до самого горизонта между тучами и землей что-то клубилось. Казалось, там носились неисчислимые рои каких-то существ. По мере их приближения к собачьему логову Надоеда принялся подвывать и едва не кинулся наутек. Но в этот момент вертящийся заряд достиг их и незамедлительно накрыл, окутав колючим, стремительно несшимся пухом. Тысячи холодных иголочек закололи глаза, уши, губы, влажный нос и тонкую кожицу на черепе. Черневший на фоне неба холм утонул в плотном вихре тающих частиц мельче листьев, но крупнее песка или пылинок.

— Это мухи, Рауф! — закричал Надоеда. — Точно тебе говорю, это белые мухи! У них ни звука, ни запаха, точно как у… у… у призрачной суки! Рауф, Рауф, не отдавай меня им! Не позволяй им…

— Надоеда, очнись! Лезь скорее обратно! Не знаю, что это такое, но это точно никакие не мухи. Погляди на землю — они касаются ее и сразу исчезают!

— Нет, не исчезают. Они превращаются в воду. Погляди на свой нос… ну, или на мой!

Они смотрели, как щели между камнями понемногу наполняются невесомыми, холодно поблескивающими клочками небесного пуха. Клочки уплотнялись, обрушивались вниз, копились и нарастали, увенчивая валуны влажновато-белыми шапочками.

— Как по-твоему, зачем они это сделали? — спросил Надоеда спустя некоторое время.

— Думаю, пытаются убить нас, — отозвался Рауф. — Мы ведь теперь знаем, что они почему-то боятся приближаться к нам, верно? Вот и решили, наверное, нас холодом уморить.

— Я не сказал бы, что холод такой уж смертельный, — возразил фокстерьер. — Вполне можно и пережить… Особенно если у нас будет еда. Рауф, скоро стемнеет. Давай отсюда уйдем, а? Ну хоть куда-нибудь! Пожалуйста! Ты не представляешь, как у меня поджилки дрожат! Ты бы тоже затрясся, если бы увидел… увидел… А знаешь, у меня в ухе садик. — И Надоеда вновь высунулся наружу. — И его заметает этими белыми хлопьями. Все кусты шубки надели!

Двадцатью минутами позже, пробиваясь через сугробы куда-то в сторону бледного заката, еще различимого сквозь метель, они миновали северное плечо Райза над Стикс-Пассом и увидели, как бесчисленные снежинки несутся вниз и пропадают в темной глади озера Тирлмир.

— Где это мы, Рауф?..

— Насчет тебя — не уверен, ну а я — между ребрами, чуть пониже пасти и глотки, и все такое пустое…

— Жалко, с нами нет лиса, — вздохнул Надоеда. — Уж он бы что-нибудь подсказал.

— Насчет лиса — это я виноват. Прости меня, Надоеда.

— Не бери в голову, старина Рауф! Все равно сделанного не воротишь, так и переживать незачем… Ой, Рауф! Мамка моя сука — смотри! Смотри! Так вот зачем они это сделали! До чего же они умные, правда? Одного не пойму — раз они такие умные, почему бы им нас сразу не пришибить, да и дело с концом?

Позади них на склоне холма были отчетливо видны две цепочки следов — черные отпечатки лап на припорошенной белым земле. Они тянулись и тянулись вдаль, к накрытым тучами просторам Стэнга.

— И вот так — куда бы мы ни пошли! — выдохнул Надоеда. — Они сразу увидят, где мы побывали и куда направились.

— Нет, не получится, — подумав немного, заявил Рауф. — На этот раз они сами себя перехитрили! Смотри, белый пух продолжает падать и понемногу все засыпает. В том числе и наши следы.

— Да, но ведь когда-то он кончится, и что тогда? Может, они пока просто не готовы нас сцапать…

— Не дрейфь, Надоеда, на эти хитрые хлопья у нас лапа с когтями найдется! И я ничуть не глупее твоего лиса, что-нибудь выдумаю! Смотри, этот пух тает вроде. Можно идти по ручью, и никаких следов не останется. Вот, смотри! Получается! Ну как, полегчало тебе?

— Лапы мерзнут… — всхлипнул Надоеда. Он дрожал от холода, под его лапами хлюпала вода.

* * *

«В палату общин

Вестминстер

Дорогой Бэзил!

Мы с Сесиль были рады вновь увидеться с Молли и с Вами во время обеда в ратуше на прошлой неделе. Надеюсь, Ваши многочисленные обязанности позволят Вам в обозримом будущем нанести визит в мой избирательный округ, о чем мы успели в общих чертах переговорить при встрече. Полагаю, Ваше появление в некоторых ключевых местах позволило бы нам завоевать еще некоторое количество голосов — впрочем, разумеется, не в ущерб Вашим основным делам.

Вам, без сомнения, известно о том переполохе, который царит в нашем округе из-за собак, сбежавших из Лоусон-парка и уже успевших натворить дел. Я знаю, что Билл Харботтл и Вы сами придерживаетесь мнения, что они никак не могут быть переносчиками бубонной чумы. Но, да будет мне позволено заметить, одно дело — объявлять об этом из Вестминстера, и совсем другое — убеждать в том же самом местных избирателей, которые по большей части не обладают научным складом ума и к тому же успели начитаться страшилок, столь щедро публикуемых в последнее время „Лондонским оратором“. Я и сам был бы рад услышать веские доводы в пользу того, что причин для беспокойства нет. Хотелось бы во всем разобраться и покончить с проблемой, и чем скорее, тем лучше. Причем, на мой взгляд, словесные убеждения должны быть подкреплены действиями!

Простите, что отрываю Вас от государственных дел ради таких мелочей, но не могли бы Вы мне написать хотя бы несколько слов? Очень нужен совет насчет того, что мне говорить своим избирателям. Быть может, мы могли бы переговорить лично, когда оба будем в Парламенте?

Всегда ваш, Джек».

«Срочно. В офис личного секретаря. Требуется совет. Пожалуйста, со всей возможной срочностью черновик ответа».

— Вот незадача, — сказал замминистра, уставившись на красную полоску с резолюцией, приколотую к зеленой папке. — Я надеюсь, Майкл уже отбыл в Лоусон-парк?..

— О да, он уже там. Я на всякий случай позвонила и удостоверилась, — ответила личная помощница заместителя министра и одной рукой поправила прическу, другой опустошая лоток «Исходящие».

— Ну, значит, придется сделать это самим, — сказал замминистра. — И не откладывая в долгий ящик. Напечатаете под диктовку, Джин?.. Через полтора… нет, лучше через два интервала, это же черновик… Итак… Э-э-э… Ага. «В ответ на Ваше письмо от восемнадцатого ноября, в котором Вы рассказываете о беспокойстве, причиненном жителям Вашего округа двумя собаками, которые недавно сбежали из вивария научного центра в Лоусон-парке, я должен сообщить, что вполне понимаю и полностью разделяю Ваши совершенно естественные чувства по данному поводу. Однако позволю себе заметить, что министр твердо придерживается мнения, согласно которому упомянутая проблема носит исключительно местный характер и при любых обстоятельствах должна быть решена в основном усилиями местных властей. Медицинские инспекторы вашего края (замечу, что Медицинская ассоциация полностью согласна с главой управления здравоохранения относительно крайне малой вероятности переноса упомянутыми собаками бубонной чумы), без сомнения, предпримут незамедлительные шаги, призванные уменьшить беспокойство местного населения…»

Снаружи здания на карниз уселась пара скворцов. Птицы сошлись то ли в замысловатом танце, то ли в небольшой драке — и упорхнули, окропив жидкими экскрементами и без того многократно оскверненный наружный подоконник замминистра.

Суббота, 20 ноября

Чумной Пес: «Опасная тварь!»

Почему сестра бывшего хозяина пса продала его на опыты

Миссис Энн Мосс, офисная служащая, жительница Далтона-ин-Фернесс, испытала вчера настоящее потрясение. Вы спросите, отчего? Она узнала, что фокстерьер по кличке Надоеда, принадлежавший ранее ее брату-юрисконсульту, который трагически погиб в дорожно-транспортном происшествии, оказался одной из двух собак, что сбежали из исследовательского центра Ж.О.П.А., расположенного в Лоусон-парке, и уже стали известны миллионам наших читателей. Чумные Псы! Две собаки, которые, как полагают, могли заразиться во время их ночного побега бубонной чумой, уже успели превратить Озерный край в настоящее царство ужаса. Они без разбора убивают овец, уток и кур и наводят страх на фермеров и их домочадцев, подвергая уединенные хутора безжалостному разорению.

Ни малейшей вины

— Не усматриваю за собой ни малейшей вины, — с достоинством отвечала любезная миссис Мосс вашему корреспонденту, взявшему у нее вчера интервью под кровом ее дома в Далтоне-ин-Фернесс. — Этот пес всегда был опасным. Он отличался диким и неуправляемым нравом, вечно гонялся за котами и создавал массу неприятностей моему брату и мне. Брат держал его только по доброте сердечной, не позволявшей ему избавиться от несносного создания. Но после того несчастного случая — причиной которого, кстати, и стал тот самый терьер… простите, я до сих пор не в состоянии об этом говорить… — на меня легла обязанность распорядиться имуществом моего бедного брата, и я поступила так, как мне показалось лучше всего. Естественно, о том, чтобы взять такое животное к себе в дом, и речи быть не могло. Я уже подумывала об усыплении, когда муж моей сестры, работающий ветеринаром, сообщил мне, что ученым из Ж.О.П.А. нужна для опытов взрослая домашняя собака. И я сочла это наилучшим выходом для всех, в том числе и для собаки. Конечно, я и помыслить не могла, что мои благие намерения приведут к таким ужасающим последствиям! Кто мог ждать, что из вивария на исследовательской станции настолько легко выбраться? Право же, стоило бы им построже следить за своими животными!

Способен на ярость

Миссис Мосс совершенно определенно свидетельствует, что Надоеда всегда отличался необузданностью и был способен на яростные…

— Вот хрень, — выругался Дигби Драйвер, гася шипящий окурок в блюдечке с остатками чая. — Начинает тухлячком отдавать. Нужно что-нибудь новенькое, такое, что читателей сразу взбодрит, а историю выведет на новый уровень! К примеру, фотография псов, желательно в момент разбоя. Новое откровение кого-либо из Лоусон-парка. Официальное заявление чиновника рангом не ниже министра… ну, это мне отсюда трудновато будет устроить… Но нужно хоть что-то — кровь из носу! Надо, надо подлить масла в огонь. Странное заболевание, случившееся в здешних краях? Хотя нет, не пойдет, они тут же выяснят, что это не чума, и сразу все сдуется… Думай, голова, черт возьми, думай!..

* * *

— Трудно сказать, Рауф. Сам в догадках теряюсь. Да и думается мне что-то плохо, после ночи на таком холоде… Но, может, те люди в машинах вовсе и не нас ищут? Они все мимо несутся, да еще на такой скорости! Если бы они вправду нас ловили, им было бы достаточно просто голову повернуть.

— Да чтоб им лопнуть! Они все там жирные, точно кастрированные лабрадоры[77]! Ну вот скажи, почему бы кому-нибудь из них не остановиться да не угостить нас едой?

— Я тоже с голоду помираю, Рауф. И холод этот меня уже до печенок пробрал! Солнце давным-давно взошло, но почему-то не греет. Ты лапы-то хоть чувствуешь?

— Какие лапы? Те, что сутки назад отвалились?

— Рауф, давай найдем какой-нибудь дом… или ферму, подойдем и сдадимся! Лучше уж людям руки лизать, чем пытаться языком лапы согреть… Может, нас хоть покормят, прежде чем отправить назад к белым халатам? А иначе мы с тобой просто помрем тут, и все.

Рауф вскинул голову и залаял на низкие, давящие облака. Под утро снегопад вроде бы прекратился, но в последний час пошел вновь. В клубящейся белизне терялось чувство направления — ни один из псов уже не знал, с какой стороны они пришли и что находится по другую сторону шоссе. До них доносился только рев грузовиков и легковых автомобилей, с включенными фарами пробивавшихся сквозь метель.

— Р-р-Рауф! Р-р-Рауф! Падайте, белые хлопья, засыпьте нас, похороните нас насовсем! Мне все равно! Вы хотя бы не такие жестокие и бессердечные, как белые халаты, которые запихивали меня в водяной бак! Они были что-то вроде хозяев, а вы — нет! Я всего лишь пес, до смерти голодный пес, но я все равно лучше вас, чем бы вы ни были! Вы лижете руки белым халатам — стыд вам и срам! Огромное холодное небо и мириады стылых пушинок — какое воинство против двух полуживых псов! Р-р-рауф! Р-р-рауф!

— Рауф, нам даже у белых халатов будет лучше, чем здесь. Там хотя бы тепло! Найти бы мне хорошую будку для своей бедной башки, небось живо разум бы вернулся.

— Все, не хочу больше ничего говорить. Я никогда не лаял, когда они меня топили. Я знал, что исполняю свой долг. Какая разница, где умирать — здесь или там, у них?

— Смотри, Рауф, машина останавливается! На обочину съехала! Видишь?

— Да провались она совсем…

— Как по-твоему, может, это нас ищут?

— Если они ищут меня, что ж, найдут большую зубастую пасть.

— Глянь, женщина наружу выходит! В этой шубке она смахивает на Энни Моссити. Хотя нет, это не Энни… Рауф, она присела за валуном помочиться! А я-то всегда гадал, как они это делают… Пар идет, видишь? И чем ей это место так понравилось, что она его пометить решила? Впрочем, она, наверно, знает, что делает… А мужчина? Тоже вышел зачем-то… Огни осматривает или еще что-то в машине. Рауф, ты чуешь? Мясом запахло!!! Мясом, Рауф! Там мясо! У них мясо в машине!

— Надоеда! А ну назад!

— Да пусть меня лучше застрелят! Смотри, вон там, на заднем сиденье — корзинка с покупками из магазина! Я знаю — у моего хозяина точно такая же была! И в ней полно еды — видишь бумажные свертки? Еду всегда так заворачивают! Там, где люди, всегда полно бумаги — и еды, Рауф!

Рауф догнал маленького терьера.

— Да стой же, Надоеда! Они тебя или покалечат, или запрут, как тогда в сарае!

— Вот еще! Я им не дамся! Мне терять нечего, я ненормальный, я ужасно опасный! Ты что, забыл, как нам куриц швыряли, только чтобы я поскорее ушел? Я храбр и силен, моя воля — закон, я всеобщий страх — просто ох и ах, на голове рубец, сам я молодец! Когда такой на тебя бежит, ему попробуй-ка откажи!

Выставив уши торчком, Надоеда вприпрыжку несся к машине. Он мотал головой, его морду оторочила пена, в распахнутой пасти были видны не только зубы, но и черные десны.

Водителем автомобиля был молодой человек по имени Джеффри Уэсткотт. Воспользовавшись остановкой, он решил подрегулировать фары. Услышав что-то за спиной, он оглянулся, толком не проморгавшись от слепящего света. На него скачками надвигалось чудовище с глазами, напоминавшими две круглых луны. Мистер Уэсткотт увидел добрую тысячу носов и раскачивающиеся рога, целый лес рогов! Сущая чертовщина, как выразился бы наш американский друг Свичбург Б. Таскер. Вы видели, как дворовый пес лает на нищего и как бедняк от него убегает? Таков был образ Надоеды[78]. И мистера Уэсткотта охватил ужас. Он похолодел, узнав те самые приметы, о которых читал в газетной статье. Зеленый пластиковый ошейник, глубокий хирургический шрам на голове, крайнее истощение и безумная ярость собаки. Мужчина вскрикнул и побежал прочь. Не обращая на него никакого внимания, Надоеда прыжком ворвался в автомобиль и, заливаясь слюной, принялся вытаскивать из корзинки податливые, одуряюще пахнувшие мясом пакеты. Подоспевший Рауф сгреб кусок баранины и выпрыгнул с ним наружу. Двое друзей даже не стали никуда отбегать и начали свое пиршество прямо на месте. Они раздирали бумагу и жадно глотали. По снегу вокруг них разлетались капельки мясного сока, крошки шоколада, огрызки сосисок пополам с ошметками почек, обочину пятнали сливочное масло и крошки бисквита. Ветер уносил обрывки бумажных оберток и разодранные пластиковые упаковки.

— Смотри, Надоеда, он возвращается!

— Какое мне дело? Скажи ему, чтобы дал мне еще и одеяло. Облачко вполне подойдет. Соглашусь на золу, опилки, сено, кучу газет. Скажи ему…

— Надоеда, у него ружье! Ружье!

Фокстерьер вскинул голову.

— Это не ружье, — заявил он тоном знатока. — Я такие плоские черные коробочки уже видел. Они есть у многих людей. У моего хозяина тоже была. Они так тихонько пощелкивают, только и всего.

— Но он на нас ее наставляет!

— Ну и пусть. С людьми это бывает. Ты, главное, не беспокойся, оно не выстрелит… Ага! Слышал, щелкнуло? Ну, что я говорил? Забудь ты про эту коробочку, займемся лучше тем роскошным мясным куском… Ты, кстати, яйца подлизал с заднего сиденья?

— Перво-наперво! Ты меня за кого принимаешь?.. Кстати, те яйца были куда вкусней тех, что лис без нас слопал… Так, короче, хватай мякоть, а я эту здоровенную кость потащу. За мной!

И псы исчезли в круговороте метели, а мистер Уэсткотт повел обратно к дороге свою заплаканную, трясущуюся пассажирку. Происшествие действительно было жуткое, — бедная миссис Грин наверняка промочила бы штанишки, если бы предварительно не облегчилась за камушком. Водительская дверь так и осталась полуоткрытой, а заднее сиденье машины так напоминало поле боя, что даже Мангоджерри и Рамплтизер[79] могли бы гордиться столь замечательной работой. Постепенно отходя от пережитого потрясения, мужчина и женщина возблагодарили Небеса за то, что им по крайней мере удалось избежать прямого контакта с псами и заражения. Оставив машину, несомненно, полную смертоносных бацилл, на обочине дороги, они отправились в четырехмильное путешествие до Кесвика — пешком сквозь снегопад. Не прошло и пяти минут, как к автомобилю снова подбежал Надоеда в сопровождении настороженного Рауфа. Собаки снова взялись за поиски съестного.

— Говорю тебе, я не намерен оставить здесь ни единой несъеденной крошки!

— Небезопасно тут, Надоеда… Люди могут вернуться! Или другая машина вздумает остановиться!

— Да сколько угодно! Я намерен наесться досыта, а там — не все ли равно!

— Давай, давай! Только не лопни! Смотри, сюда человек идет!

— А я ему песенку спою!

Я дикий и страшный, меня уважай-ка! (Тра-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля-ля!) Башка у меня — как дырявая шайка! (Лям-пам-пам, лям-пам-пам, лям-пам-пам-пам!) Облаю и кости сгрызу на лужайке…

Он был готов победить весь мир. Тем не менее, когда буквально минуту спустя рядом притормозил полицейский «Ягуар» — служители порядка решили проверить, почему не видно людей возле пустой машины с включенными ходовыми огнями и распахнутой водительской дверцей, — от четвероногих разбойников остались только две цепочки следов, тянувшиеся вдаль и быстро заметаемые снегом…

* * *

Зазвонил телефон. Дигби Драйвер снял трубку:

— Драйвер, «Оратор»…

— Я говорю с самим мистером Драйвером?

— Я вас слушаю. По какому вы…

— Мистер Драйвер, вы меня не знаете. Меня зовут Уэсткотт, Джеффри Уэсткотт, и, по-моему, я мог бы рассказать и показать вам кое-что весьма интересное. На нас с моей квартирной хозяйкой сегодня утром напали ваши Чумные Псы. Они нас дочиста ограбили! Прогнали обоих от машины и разгромили все, что было внутри.

— Боже правый! Где это случилось?

— Мы как раз подъезжали к Смитуэйтскому мосту, что немного севернее Тирлмира. Как раз очень мело, мы остановились и на минуточку вышли, а тут выскочили эти собаки и набросились на машину…

— Вы сказали — дочиста ограбили? Господи, что же они у вас отняли?

— Они уволокли все покупки моей пассажирки. Я ее, понимаете ли, в магазин возил… Так собаки вытащили с заднего сиденья все, что там нашлось съестного, и сожрали на месте.

— Вы уверены, что это были именно Чумные Псы?

— Совершенно уверен, мистер Драйвер. Более того, мне удалось сделать несколько фотографий. С ярдов двадцати пяти — тридцати. Вы не хотели бы приобрести эти снимки для своей газеты?

— Я думаю, нам надо незамедлительно встретиться. Где вы сейчас?

Мистер Уэсткотт продиктовал свой адрес в Уиндермире.

— Выезжаю! — сказал Дигби Драйвер и бросил трубку на рычаг.

* * *

Мистер Пауэлл кое-как пробивался сквозь ветер и снегопад. Его так и качало от слабости и лихорадки и вдобавок мучила неотвязная головная боль. В несущейся мгле он едва различал серые прямоугольники зданий, бетонный бассейн, хоботоподобную трубу слива, уходящую в пол. Он все пытался плотнее подоткнуть шарф, но временами в руке у него оказывалась лишь струйка метели. Потом, поскользнувшись, он вовсе завалился в сугроб. Ему было так плохо, что он взмок от напряжения, пока поднимался на ноги.

В эти минуты он хорошо понимал, каково приходилось немцам под Сталинградом. Примерно так чувствовал себя одинокий солдат, отставший от своей части и надеявшийся лишь на то, что удастся найти дорогу назад, в штаб Шестой армии. Только вместо русских его окружали лохматые, недружелюбные черные псы. У каждого висела на шее деревянная фляга подогретого виски. От этого голову мистера Пауэлла все безжалостнее стискивала боль, и к горлу подкатывала тошнота. Собаки были повсюду. Темные тени спускались с холмов, чтобы отрезать ему все пути к отступлению. Они таились в центрифугах и позади глухих цилиндров, подстерегая всякого, кто вздумает искать здесь укрытия. Все организованное сопротивление давно было сломлено, одинокие беглецы уходили в тыл в отчаянных поисках спасения. Но мистеру Пауэллу ничто спасения не сулило.

— Баки[80], — бормотал молодой ученый. В голове у него начинало путаться. — Баки… собаки в баках с водой… Как их много!

Он уже едва стоял на ногах, когда впереди замаячил-таки потерянный штаб — серые руины, торчавшие в беспредельности снежного поля. Мистер Пауэлл побрел в ту сторону, силясь почесать немытое, зудящее тело сквозь мокрую от пота пижаму, — и, приблизившись, понял, что здание было (по крайней мере когда-то) собором. Собрав последние силы, он повернул тяжелое железное кольцо на двери и, спотыкаясь, вошел.

Внутри было темно, и поначалу он совсем ничего не мог рассмотреть. Но потом его взгляд нащупал источник слабого, мутного света, он поднял глаза — и с большим облегчением узнал нечто очень знакомое. Кролики! Бесчисленные ряды кроликов смотрели на него отовсюду — и с заалтарной перегородки, и со стропил… Здесь тоже было неимоверно холодно, и его кашель, гулко отдававшийся под сводами нефа, был единственным звуком, нарушавшим безмолвие сооружения.

— Помогите! — крикнул мистер Пауэлл, обращаясь к молчаливым рядам ушастых голов.

Те даже виду не подали, что слышат его, и он упал на колени.

— Помогите! Я болен! Вы меня видите?

— Мы не можем видеть ни тебя, — ответил один из кроликов, — ни кого-либо другого. Мы составляем личное письмо на имя министра.

— Я тебе чаю принесла, — сказала большая собака, подходя к нему сзади, откуда-то из темноты нефа. На груди у нее висел «томми-ган»[81]. — Как ты себя чувствуешь?

Мистер Пауэлл приподнялся в постели, закашлялся и сплюнул желтую мокроту в носовой платок. Стены нетопленой сумрачной комнаты плавали у него перед глазами.

— Спасибо, родная, — выговорил он. — Я совсем скоро поправлюсь. Мне просто… так, пустяки, сон гадкий приснился. Ты занавески не задернешь?.. Спасибо. Скажи Стефани, что она моя лапочка, хорошо? Сейчас я малость не в форме, но завтра я ей обязательно почитаю про доктора Дулиттла[82]. Во вторник мне непременно надо быть на работе. Очень надо…

Рауф ничего не ответил. Только лизнул Надоеду в ухо и вновь опустил голову на занемевшие от холода лапы.

— Рауф, а ты…

— У тебя голова еще пахнет той дрянью, которой белые халаты тебе дыру замазывали.

— Тебя ведь не резали, — сказал Надоеда. — А те, которых резали, все этой штукой воняли. Если бы тебя таскали на стол, ты бы тоже пропах и перестал ее замечать. Рауф, а ты правда думаешь, что это из-за нас прошлым вечером все мусорные бачки за двери убрали?

— Очень может быть. Они же нас боятся, помнишь?

— Стало быть, они все знают о том, что я людей убиваю?

Большой пес не ответил и вскоре снова заснул. Это был легкий, чуткий сон гонимого зверя, вечно готового к драке. Физическая усталость едва перевешивала грызущий голод и боязнь внезапного нападения. Надоеда как можно глубже вжался в щель между скалой и косматым боком приятеля и стал смотреть вниз, на склон холма, спускавшийся к темному озеру. Солнце, ярко сиявшее после полудня в чистом голубом небе, пряталось теперь в плотных облаках, прибывших из арктических далей. На пустошах между вершинами холмов залег снег — суровый, молчаливый, ничем не нарушаемый, не ведавший ни жалости, ни ненависти к живым существам, которые ему предстояло убить во тьме наступавшей четырнадцатичасовой ночи.

— Я — белый халат, — сонно пробормотал Надоеда, разглядывая свинцовую гладь озера Леверс-Уотер. Темневшее между белыми берегами, оно казалось ему глазницей оголившегося черепа. — Я хочу выяснить, когда и как вы, двое псов, сдохнете под этой скалой. Вы, наверно, заметили, какой чистый у меня запах. Так и должно быть, потому что я все покрываю. Еще вы должны понимать, что я вполне сознаю положение, в котором находятся мои подопечные. Мои опыты научили меня уважению ко всем живым существам. Ваши жизни не будут потрачены даром. Даже вашим костям найдется полезное применение. Вам интересно? Вы уже чувствуете гордость? Я сейчас все объясню. Есть такие сарычи, похожие на червей, только с крыльями…

Из-за утесов выплыла стая чаек. Там, в вышине, еще расстилало лучи закатное солнце, но внизу уже царили глубокие сумерки. Чайки долго парили, не шевеля крыльями — длинными, облитыми солнечным золотом, потом плавно повернули на запад.

— О чем это я размечтался? — пробормотал Надоеда. — Должно быть, эта мышка у меня в голове снова нашептывала мне всякую ерунду… Чему тут удивляться? То-то у меня голова словно пустая — и кружится… Как давно было вчерашнее утро и та машина с едой! Мы столько с тех пор прошагали, и хоть бы кусочек какой в рот попал. Хоть бы крышку полизать от мусорного бачка… Никогда уже нам овечку не завалить, никогда… — И Надоеда горестно задремал, но почти сразу проснулся от крика пролетавшего мимо сарыча. — И ручьев мне вброд больше не переходить. Я в тот последний ручей мозги свои уронил, и их смыло. Я чувствовал, как они плюхались и болтались у меня в голове и утекали наружу. Вот ведь как получилось. — И фокстерьер поднял голову к небу. — Эти птицы… Как они красивы! Как легко парят в небесах! И вид у них — почти как у этой холодной белой штуки, которой людям зачем-то понадобилось все засыпать. Они тоже молчат, и ничего-то им не нужно. Только птицы лежат на небе, а белые хлопья лежат на земле. Ну а я когда-то любил лежать на пледе… Вот бы знать, откуда появляются птицы? Может, и мы с Рауфом туда когда-нибудь доберемся? Может, нас там Кифф ждет… Если нам не удастся разыскать лиса… а нам никогда теперь не удастся… мы будем голодать, пока не рассыплемся. Мы и сейчас уже голодаем. Бедняга Рауф! Ему приходится тяжелее, чем мне.

Весь этот день они — вопреки всему — надеялись напасть на след лиса. После налета на груженный вкусностями автомобиль друзья успели перебраться через шоссе, обойти с севера озеро Тирлмир и затем двинулись на юго-запад, поднимаясь по лесистым склонам Рэйвен-Крэга. Миновав болото южнее Хай-Сита, псы достигли уединенной деревушки Уотендлат, смотревшейся в маленькое озерцо. Здесь они терпеливо дождались темноты и только тогда тайком отправились на помоечный промысел, но потерпели сокрушительную неудачу и сбежали несолоно хлебавши под рассерженный лай сторожевых псов. Слово Дигби Драйвера пошло в народ — в Уотендлате, как и во многих других селениях Озерного края, даже мусорные бачки убрали со дворов — ну и, конечно же, всячески обезопасили домашних уток и кур.

Оба пса были теперь гораздо слабее, чем в то более теплое утро неделю назад, когда Рауф в последний раз завалил овцу на Булл-Крэге. Теперь у беглецов все сильнее болели стертые лапы, их мужество иссякло, они уже почти ни на что не надеялись. Нынешней ночью, когда взошла луна, друзья обшарили в поисках пропитания целый склон, но обнаружили только скелет, давным-давно обглоданный дочиста. Лишь мокрая шерсть, разбросанная кругом, говорила, что когда-то это была овца.

Отчаявшись что-либо поймать, друзья повернули к югу и пересекли ручей Гринап-Гилл, съехав с крутого заснеженного берега прямо в обжигающе-холодную воду, покрытую тонким ледком. Тут они сообразили, что снова оказались возле Булл-Крэга, и тогда-то черный пес вновь подумал про лиса. У Рауфа были в полной мере развиты такие исконные собачьи качества, как чувство долга и верность: недаром ему было стыдно, что он сбежал из Лоусон-парка и не дал белым халатам окончательно утопить его в стальном баке. Теперь он винил себя в том, что поссорился с лисом, и говорил, что рыжего бродягу непременно нужно найти и уговорить вновь охотиться вместе. Рауф полагал, что лис, возможно, вернулся в их старое логово, и ближе к заходу луны друзья пустились в путь по уже знакомым местам — от Браун-Хо к Коу. На следующие сутки, к полудню, холод сделался совершенно нестерпимым. Недалеко от Леверс-Уотера они остановились на отдых, и Надоеда, на которого, как иногда бывает, посреди несчастья накатил приступ веселья, весь остаток дня без умолку болтал обо всем, что приходило ему в голову, — в то время как большой пес спал, укрывшись от ветра у подножия большой скалы.

— Как думаешь, Рауф, мы станем привидениями? — извиваясь в каком-то щенячьем восторге, спросил терьер. — А, Рауф?.. Я, например, совсем не хочу сделаться привидением. И других собак пугать не хочу… Смотри, какое облачко там плывет! Розовое! Оно выше тех белых птиц! Спорю на что угодно, там Кифф!.. Вот бы нам уйти туда, откуда прилетели те птицы! Там, наверно, тепло, и их человек-пахнущий-табаком раздает им… Рауф, смотри, как высоко я писаю на скалу!.. — Не удержав задранной лапы, терьер кувырнулся и вскочил, неся на голове белый шлем из мокрого снега. Надоеда взялся было отряхиваться, но потом остановился и с изумлением огляделся. — Рауф, да Рауф же! Слушай, я понял, куда нас занесло! Помнишь тот день, самый первый день после нашего побега? Ну, когда мы гоняли овец, и пришел тот человек, пастух, и его собаки так на нас рассердились? Так вот, это все прямо здесь было! Вода, скалы, ручей — все на месте! Странно, почему я раньше не сообразил, а только сейчас? И, кстати, куда подевались все овцы? В небо улетели, наверное? А, Рауф?..

Пока он так говорил, солнце на мгновение показалось в разрыве облаков, воспламенив далекое озеро. Донесся запах раскуренной сигареты, потом — скрип снега под башмаками. Возникла движущаяся синяя тень, а в следующий миг из-за угловатой грани утеса вышел человек — тот самый, о котором говорил Надоеда. Он остановился спиной к псам, пристально глядя через озерную гладь. За человеком следовала одна из овчарок, что когда-то так яростно налетели на беглецов, защищая своих овец. Заметив Рауфа с Надоедой, пес замер и негромко зарычал. Человек повернул голову и тоже их увидел.

Рауф медленно вылез из ямки, которую примял телом в снегу. Отошел, хромая на плохо гнувшихся лапах, подальше, чтобы человек не смог достать его палкой, и неуверенно остановился, приготовившись защищаться. Надоеда, напротив, повел себя так, словно встретил незнакомца на прогулке по парку: весело, вприпрыжку, сделал к нему несколько шагов и завилял коротким хвостом.

Человек тотчас попятился прочь, выронив сигарету, и та, угасая, громко зашипела в снегу, словно подавая сигнал тревоги. Надоеда остановился, мужчина же замахнулся на него палкой:

— Пошел, пошел прочь!..

После чего быстро повернулся, побежал в другую сторону и скрылся за скалами. С перепугу он даже забыл про своего пса. Он не позвал его за собой, и тот остался на месте, напряженно глядя на Рауфа.

Выждав какое-то время, овчарка настороженно, но без особой враждебности проговорила, глядя на отпечаток в снегу:

— А ты долго, похоже, тут пролежал! Продрог небось?

Рауф промолчал. Надоеда подошел к пастушьей собаке и смирно стоял, пока та его обнюхивала.

— Странный у тебя запах, — завершив знакомство, сказала черно-белая овчарка. — Где это ты побывал?

— Нигде, — проворчал Рауф.

Вид у овчарки сделался озадаченный.

— Это как? Вы что, ночевать тут собрались?

— Это значит, что нам некуда идти, — сказал Надоеда.

Черно-белый пес растерянно переводил взгляд с одного на другого.

— Ферма-то ваша где? — спросил он затем. — Вы, ясное дело, не туристовы. Те толстые, гладкие, а вы оба — кожа да кости. Что вы тут вообще делаете?

Возникла пауза.

— Мы в сарае живем, — вдруг быстро проговорил Надоеда. — Там розовые облачка, словно цветущие рододендроны. Я знаю, это звучит глупо, но, если я сотру со своих глаз паутину, ты сразу сам увидишь, что я имею в виду. Правда, это дело будущего, пока там мышка хозяйничает… Слушай, а ты можешь сказать, почему твой хозяин так нас испугался? Он так удирал… Он ведь удирал, да?

— Что верно, то верно. Я его в таком страхе раньше только раз видел, это когда мы встретили одну собаку и он решил, что у нее бешенство. Знаете, совсем юный щенок, и хозяин решил, что у нее судороги. Пена из пасти, все такое…

— Бешенство? — удивился Надоеда. — А это как?

— Неужели не знаешь? Это хворь такая, вроде чумки, от нее собаки тоже мрут, только иначе… Редкая болезнь. Я так понимаю, хозяин и решил, что ты бешенством заболел. Пахнет от тебя довольно странно, да и голова выглядит как крысиное брюхо, когда зубами его вспорешь…

— Но ты-то, похоже, нас не боишься?

— Я? Нет. Я влет разнюхал, больной ты или здоровый. Ни бешенства, ни чумы у тебя нет, но человеку это поди объясни! Вот он и сбежал.

— А куда овцы-то подевались? — задал Рауф актуальный вопрос.

Овчарка вновь не могла скрыть удивления.

— Овцы?.. Так кто же их снаружи держать будет, когда снег?.. Их еще вчера в овчарни загнали. Во работка была, я вам доложу, да все на холоде! Думаешь, чего ради мы тут с хозяином бродим? Ищем, не спустилась ли еще какая с верхних лугов…

— Ясно, — сказал Надоеда. — То есть нам вряд ли… Ну да, я понял.

— Значит, вы так и живете на склоне? — спросил черно-белый. — Кочуете то вверх, то вниз? Совсем вы от такой жизни отощали, бедолаги. А у тебя еще и мозги набекрень, — добавил он, обращаясь к Надоеде. — Смотрите, тут под открытым небом и помереть можно… Ну да ничего, выше нос! Завтра будет оттепель — чуете в воздухе?

В это время издалека долетел зов:

— Ко мне, Лентяй! Живо ко мне!..

И черно-белый пес, не добавив ни слова, метнулся прочь со стремительностью форели, идущей против течения. Заснеженный склон, простиравшийся от подножия утеса до самого озера, вновь опустел.

— Он не узнал нас, — немного помолчав, проговорил Надоеда. — И он явно считает нас неопасными.

— Какая уж там опасность, — хмыкнул Рауф.

— У меня лапы замерзли, — пожаловался фокстерьер.

— Замерзнут совсем и отвалятся, если здесь будем торчать. Надо подыскать какое-никакое логово. Может, к утру все и растает, но до тех пор у нас глаза льдом успеют покрыться!

— Грустное получится зрелище, — согласился Надоеда. — Я же ничего ими видеть не смогу, правда? Ни личинки не рассмотрю, ни мышки, ни помойки за домом… Ладно, Рауф, не будем унывать! Может, мы еще лиса найдем, а может, вовсе забредем в такой уголок мира, который никому, кроме нас, нужен не будет. А придет черед умереть — разве ты не предпочел бы встретить смерть здесь, чем в баке с водой у белых халатов? По мне так лучше уж тут… И так у нас с тобой не много достоинства осталось. Знаешь, из всего, что отняли у нас белые халаты, это мне почему-то дороже всего остального. Будем же надеяться, что хотя бы умрем в одиночку, как подобает приличным зверям!

Воскресенье, 21 ноября, —

понедельник, 22 ноября

Оценка личности Джеффри Уэсткотта, данная Дигби Драйвером, была, что характерно, легкомысленной, преувеличенной и недоброжелательной. Но, что так же характерно, совершенно несправедливой назвать ее было нельзя. Хотя мистер Уэсткотт в жизни своей не участвовал в судебных делах, в роли ответчика или, боже упаси, в каком-либо ином качестве, определенная червоточинка в нем все же имелась. Он был слишком внимателен к собственной персоне и слишком мало уважал чувства других, следствием чего стала некоторая неразборчивость в средствах. Скажем так, мистер Уэсткотт предпочитал жить по им самим установленным правилам, но даже их не всегда безоговорочно соблюдал. Люди в целом его не слишком интересовали. Он предпочитал им неодушевленные предметы, в особенности различные артефакты, и не делал секрета из своих предпочтений. Когда шла речь о тончайшей наладке какого-нибудь замысловатого механизма, мистер Уэсткотт полностью погружался в процесс, выказывая чудеса терпения и проницательности; имея дело с людьми, он не проявлял ни того ни другого. Он обладал недюжинным интеллектом и великолепным умением сосредотачиваться, но, вкупе с целеустремленностью и склонностью работать в одиночку, эти качества порождали нетерпимость и к окружающим, граничившую с фанатизмом. Возможно, преданный соратник Торквемады из него бы все-таки не получился, но за Робеспьером он, пожалуй, пошел бы, да и Кромвелю не понадобилось бы долго уговаривать его расписаться под смертным приговором королю Карлу.

Джеффри был вторым из шести детей железнодорожного путевого обходчика. В маленьком, вечно переполненном людьми доме мальчик нашел свой способ самозащиты от мира — упрямство и неотзывчивость. Ему очень нравилось уединение, что, вероятно, было психологической компенсацией отсутствия суверенного личного пространства в детском возрасте. А еще он испытывал страсть к приобретению всевозможных инструментов и изучению того, как они функционируют, что также можно понять: управляемая предсказуемость хорошо работающего механизма приносила ему куда большее отдохновение, чем эмоциональное непостоянство человеческих отношений. По натуре мистер Уэсткотт был очень сообразителен и любил точность, с самого детства выказывая едва ли не выдающиеся способности к математике. Став юношей, он очень отдалился от своих прозябавших в бедности родителей и безалаберных братьев и сестер. Соответственно, когда он с отличием закончил среднюю школу и надумал уйти из дома, чтобы самостоятельно строить свою жизнь, его никто не удерживал, скорее даже наоборот. Семья проводила Джеффри за порог — и позабыла о нем.

Математические способности помогли ему сразу получить неплохую работу в одном из банков того северного графства, на окраине которого он родился и вырос. Вскоре выяснилось, что он очень неплохо управлялся с компьютерами… но вот в коллектив Джеффри так и не вписался. Он не смог завести себе настоящих друзей, да и девушками особо не интересовался. Неизменно серьезный, очень обидчивый, он вечно был на ножах с остальными сотрудниками, а его полная неспособность понять точку зрения клиента быстро привела в отчаяние банковское начальство. Стало ясно, что сколько-нибудь крупного менеджера вроде заведующего отделением из него не выйдет. К тому времени, когда Джеффри исполнилось двадцать четыре года, искренний и тактичный руководитель кадровой службы сыграл на его любви к уединению, долгим прогулкам по холмам, фотографированию природы и прочей деятельности на свежем воздухе и предложил ему место в Уиндермире. Предполагалось, что здесь молодой служащий либо окончательно сформируется, чтобы, преодолев свои недостатки, со временем вернуться в большой коллектив, либо превратится в безобидного местного чудака. Одним словом, теперь все зависело от него.

Четыре года спустя стало ясно, что мистер Уэсткотт, осознанно или нет, выбрал для себя второй путь. Возможно, все дело заключалось в том, что Дигби Драйвер назвал бы главнейшей характеристикой его личности: слишком сильна была у Джеффри тяга в одиночку следовать избранному им пути, пускай и заведомо ошибочному. Многие люди сегодня тратят непомерные усилия как раз на то, чтобы ничем не выделяться из среды. Мистеру Уэсткотту люди были вообще не нужны, куда уж там под кого-то подстраиваться! Он жил один, к особой роскоши не стремился, а денег на всякие маленькие радости жизни зарабатывал, пожалуй, даже больше, чем ему мечталось мальчишкой. В быту он себе очень во многом отказывал, но зато одну за другой приобретал различные технические «игрушки» длительного пользования и наилучшего качества.

Например, свой пятилетний «Вольво» он купил с рук после нескольких недель полуголодного существования, привел в порядок и с тех пор содержал в безупречном состоянии. Никому из посторонних не дозволялось даже прикасаться к машине. А вот камера с трансфокатором досталась ему в результате случайной сделки с болтливым и не особенно трезвым американцем одним летним вечером в Эмблсайде (помните нашего друга Свичбурга Б. Таскера? Так вот, это он самый и был…), причем Джеффри отдал за камеру не только деньги, но также свои прогулочные ботинки и войлочную охотничью шляпу — уж очень «британскими» они показались туристу. Так что домой к себе в тот день мистер Уэсткотт вернулся босиком, но зато с камерой под мышкой и необыкновенно довольный.

Мы могли бы здесь составить целый каталог его сокровищ: там были и призменная буссоль, и настоящий цейссовский бинокль, и наручные часы, исполнявшие мелодию «Энни Лори»[83] — да не просто так, а под водой, да при этом еще и показывавшие с подсветкой дату и знак зодиака (или еще что-то столь же полезное), квадрофонический проигрыватель, благодаря которому звук фортепьяно слышался не из одного угла комнаты, а из всех четырех разом (чему Уэсткотт, возможно, удивился бы, оторвись он хоть ненадолго от ручек управления, чтобы прислушаться к самой музыке), целых три электробритвы… ну и так далее. Скажем только, что Джеффри жил среди этих вещей примерно так же, как волшебник Саруман — в Ортханке. Еще следует упомянуть, что не последним источником его гордости и радости служила небольшая коллекция ружей и пистолетов. Обладание ею было, конечно же, противозаконно. У мистера Уэсткотта отсутствовала соответствующая лицензия, а если бы он обратился за разрешением, ему бы наверняка отказали. Все это он отлично знал, но… помните, что было сказано выше о его неразборчивости в средствах? Так вот, сознание того, что он водит власти за нос, доставляло ему особое удовольствие. Иногда он даже брал коллекционные «стволы» с собой на прогулку и отваживался немного пострелять в укромных и уединенных местах. Глаз у него был верный, рука уверенная, так что стрелял он очень неплохо. Особенно метко он бил в цель из своей единственной винтовки — «винчестера» двадцать второго калибра, сбивая из него спички с расстояния в двадцать пять — тридцать ярдов. Было чем гордиться!

Упомянем еще, что не все его доходы были законны. Не совершая никаких, даже мелких преступлений лично, мистер Уэсткотт водил сомнительные знакомства и время от времени предоставлял свои жилье и машину местному криминалитету.

А еще на данном этапе жизни у него появился приятель, вернее, приятельница — его квартирная хозяйка, миссис Роуз Грин. Это была средних лет вдовушка, которая зарабатывала на жизнь в основном тем, что сдавала жилье сезонным туристам. Впрочем, она не возражала и против постоянного съемщика — спокойного, добропорядочного джентльмена, который никогда не напивался, не шумел, не являлся посреди ночи, платил всегда вовремя и не причинял ущерба сданной ему жилплощади. Со временем между квартиросъемщиком и хозяйкой даже зародилась странная дружба — тем более странная, что оба знали в своей жизни очень мало человеческого тепла и подавно не умели его выражать. Тут отчасти напрашивается ассоциация с двумя городскими джентльменами, взявшими напрокат на выходные парусную лодку, — шут ее разберет, как с ней управляться!.. Слава создателю, в дружеской приязни отсутствует состязательность; у них не было нужды критиковать и высмеивать друг дружку, и в условиях полного отсутствия интереса со стороны каких-то третьих лиц мистеру Уэсткотту и миссис Грин вполне удавалось дружить — к взаимному удовольствию.

Когда наступала зима, миссис Грин весьма успешно развеивала страхи мистера Уэсткотта, вечно боявшегося подхватить какую-нибудь заразу, — в отношении микробов у него была легкая паранойя. Когда он отправлялся на целый день в поход куда-нибудь в район Столба или на склоны Скэфелла, она готовила ему в дорогу сандвичи и строго напоминала, чтобы он непременно вернулся к такому-то часу, когда у нее будут готовы тушеные бычьи хвосты с овощами и рисом. А когда ей самой приходил стих съездить субботним утром за покупками куда-нибудь в Кесвик, Кендал или даже Престон, мистер Уэсткотт, если он не собирался в поход по холмам, выкатывал «Вольво» и вез свою хозяйку в оба конца. Они очень мало беседовали между собой (миссис Грин не была ни особо сердечной, ни просто разговорчивой женщиной), но это лишь способствовало взаимному уважению. Оба презирали смех и болтовню — примерно так же, как русские презирают дежурно-вежливые улыбки жителей Западной Европы, а японцы — пустопорожние, по их мнению, изъявления жалости.

То унижение, неудобство и потеря, которые им с миссис Грин пришлось претерпеть по милости чумных псов, вызвали у мистера Уэсткотта характерный для него тяжелый, вдумчивый гнев. Интервью и фотографии, опубликованные «Оратором», нисколько его не умиротворили. Журналист очень неплохо заплатил ему за снимки, но, беседуя с мистером Уэсткоттом, Дигби Драйвер, как и многие до него, сразу невзлюбил этого загорелого длинноволосого молодого человека, который сунул деньги в карман, даже не удосужившись поблагодарить, а на вопросы отвечал так, словно оборонялся от врагов. «Что? Ну, знаете, единственная причина того, что…» Столкнувшись с подобным отношением, Дигби Драйвер начал тонко подкалывать собеседника в лучших традициях Флит-стрит[84], всякий раз мысленно сравнивая его реакцию с реакцией быка, в которого одна за другой втыкаются бандерильи. (Дигби Драйверу всегда нравилась коррида. Как-то раз, когда они ставили «Поиметь графа» и одной из сцен был придан «особо испанский» колорит с использованием плащей, мантилий, щелчков каблуками, черных шляп с плоскими полями и тому подобного, он даже поучаствовал в теледебатах, выдав в микрофон фразу: «Но ведь животные даны нам, чтобы доставлять удовольствие, разве не так?») Когда они расстались, мистер Уэсткотт ушел с угрюмо-обиженным видом — чего, собственно, репортер и добивался — и пребывая во мнении, что некоторые ушлые лондонские выскочки считают себя умнее всех прочих. Хотя на другой же день местная полиция клятвенно заверила Джеффри, что он может безо всякой опаски пользоваться машиной, и он уступил уговорам, никто, конечно, не потрудился вычистить из машины бардак. Смесь яиц, масла и кровяных соков глубоко впиталась в подушки заднего сиденья, и это вдобавок к антибактериальному окуриванию, очень плохо повлиявшему на обивку салона, которая к тому же в двух местах была продрана когтями Рауфа. В довершение всех бед деликатнейшая настройка клапанов двигателя, над которой Джеффри столько трудился, оказалась полностью сбита усилиями того кретина, что перегонял «Вольво» обратно в Уиндермир.

Под конец интервью мистер Уэсткотт спросил Дигби Драйвера: «Слушайте, а почему бы вам не отправиться в холмы и лично не разобраться с этими псами, вместо того чтобы статейки в газету строчить?» — на что репортер, вероятно, слегка уязвленный таким выпадом, сумел ответить только: «А мы рады предоставить это закаленным местным жителям вроде вас!»

На следующий вечер — а это было воскресенье — мистер Уэсткотт сидел один в своей комнате, мрачно созерцая экран цветного телевизора и кутаясь сразу в два пледа. Отопление у него было газовое, сугубо платное, и оно уже успело проглотить последний шиллинг, отведенный для этого на текущие сутки, а в неприкосновенный запас, где копились деньги на акваланг и гидрокостюм, он залезать не собирался. О чем бы Уэсткотт ни начинал думать, на заднем плане его размышлений бродили, точно Красная смерть в покоях укрепленного аббатства принца Просперо[85], призраки чумных псов, столь же отвратительных, сколь и смертоносных. Мысленно Джеффри уже мчался за ними в погоню по кручам Скэфелла, выслеживал их на заснеженных просторах Хелвеллина, гнал их через лиственничники Эскдейла прямо к бурливым водопадам Лоу-Дора. Ему уже виделись их тела, валяющиеся где-нибудь на склоне холма, снайперски простреленные в мозг либо в сердце, — теплые и наконец-то недвижные. К черту «Оратор», фотографии, интервью и славу! Ему требовалась суровая, отвергающая всю эту публичную мишуру личная месть! Грязных тварей, которые испоганили ему автомобиль и сожрали еды на три или четыре фунта, нужно остановить, и он это сделает! Он их пристрелит — и даже не потрудится подойти и взглянуть на их мертвые тела. Просто повернется и зашагает домой.

Часам к одиннадцати вечера он принял решение. Разумеется, понедельник и вторник были рабочими днями, но согласно служебной инструкции мистер Уэсткотт мог отпроситься на два дня по болезни, не проходя при этом медицинского освидетельствования. Именно это он и собрался сделать, тем более что после тяжкого испытания на дороге, которому, как все уже знали, он недавно подвергся, лишних вопросов на службе ему задавать не станут. Скорее всего, его и не хватятся, а если вдруг и хватятся, миссис Грин предоставит ему необходимое алиби. Надо будет не забыть предупредить ее перед уходом и дать наставления, кому что отвечать. Еще была ничтожно малая вероятность, что кто-нибудь заметит его в холмах и сообщит в банк, но над таким пустяком он даже не стал размышлять.

Джеффри методично проверил свои горные ботинки, одежду и снаряжение — тонкие носки, толстые носки, непромокаемые штаны, шарф, перчатки, куртку с капюшоном, вязаный подшлемник, термос, карту, свисток, ту самую призменную буссоль, бинокль, рюкзак и четырехфутовый непромокаемый чехол для веревок и альпенштока. Вот только использовал он этот чехол вовсе не для альпенштока, а для скрытной транспортировки своего пристрелянного винчестера. Вдобавок оптический прицел (в мягком стеганом мешочке) и отвертка для его установки. Все это мистер Уэсткотт готовил так тщательно и неспешно, что даже человек-пахнущий-табаком не мог бы с ним равняться. Когда все было готово, он разделся, умылся теплой водой, поставил будильник на обычное время и улегся в постель — не снимая носков и набросив пальто поверх пухового одеяла.

За завтраком миссис Грин цокала языком и качала головой, но попыток отговорить жильца от его затеи не предпринимала. Обмен мнениями или разумными доводами «за» и «против» у них был не в обычае. «Передайте, пожалуйста, соль» или «Я буду дома до полудня» — вот и все разговоры. Никаких вам «Я вижу эту ситуацию несколько иначе и попробую объяснить почему». А еще ни ей, ни ему не пришло в голову, что, случись мистеру Уэсткотту пристрелить одну из собак, не говоря уже про обеих, ему, памятуя поднявшуюся вокруг этой истории шумиху, не удастся вернуться так же скрытно, как он намеревался уйти. Что поделать, такие уж они были люди. В воскресенье на обед у них должны были быть сосиски, но их съели собаки, и мистер Уэсткотт не собирался этого спускать. Миссис Грин отчетливо это понимала — как понимала и то, что в интересах дела ей следует держать рот на замке.

Примерно без двадцати десять Джеффри уже ехал на своем «Вольво».

Он начал с того, что вернулся к месту грабительского нападения. Остановил машину и стал ждать, не появятся ли снова псы. Прошло с полчаса, никого не было видно, и он принялся обдумывать свой следующий шаг. В то утро, два дня назад, твари явно пришли с востока, спустившись по склону, — он это хорошо помнил. Примерно оттуда, где лежало ущелье Фишер-Гилл. Кроме того, газеты писали о панике, которую несколькими днями раньше эти псы вызвали на ферме в Гленриддинге. Из всего этого следовало, что у псов было что-то вроде логова на Хелвеллинском кряже, где-нибудь между Тирлмиром и южным берегом Уллсуотера.

Мистер Уэсткотт выбрался из автомобиля, запер дверцу, взвалил на спину рюкзак и двинулся вверх по Фишер-Гиллу, перешагивая через травяные кочки, чавкая по мокрому торфу и островкам почти стаявшего снега. Он был рад тому, что ему предстоят долгие поиски, и даже надеялся, что охота окажется не очень простой. Он был полон решимости выследить и прикончить вредоносных собак. Это дело стало сугубо личным — с тех пор, как они попортили его имущество и нарушили научно выверенный порядок. Потому-то мистер Уэсткотт так жаждал трудностей. Он хотел доказать себе (а заодно и всем остальным), что способен постоять за свое маленькое королевство. Какая ему разница, что от Кесвика до Хоксхеда никто не смог совладать с проклятыми псами? Он с ними справится, и точка.

В последующие пять с половиной часов, то есть до наступления ранних сумерек, мистер Уэсткотт покрыл расстояние в тринадцать миль. Ему повезло — в этот день не было тумана. Взобравшись по Стикс-Гиллу до самого перевала, он действительно увидел полурастаявшие отпечатки лап двух собак, но не смог пройти по ним дальше нескольких ярдов — там, где кончалось пятно снега, кончались и следы. Мистер Уэсткотт некоторое время постоял на перевале, обшаривая с помощью бинокля местность между Стэнгом и водоемом. Никаких признаков жизни, кроме сарычей да кроншнепов. Тогда он повернул к югу и без особых усилий взобрался на самую вершину Райза, после чего прошел по всей гряде — от Уайт-Сайда и Лоу-Мэна до самого Хелвеллина, периодически останавливаясь, чтобы оглядеть склоны. При этом он уделил особое внимание укромной чаше Ред-Тарна, лежащей между Страйдинг-Эджем и Кэтстикэмом — тому самому месту, где когда-то давно сука-терьерша добрых три месяца каким-то чудом добывала себе пропитание, сторожа тело хозяина, разбившегося насмерть при падении с высокой скалы. Кто-то говорил мистеру Уэсткотту, будто с тех пор здесь водится привидение, хотя ни Вордсворт, ни Скотт, сочинившие об этой истории по стихотворению (мистер Уэсткотт даже дал себе труд прочесть оба) не упоминают о том, что же в итоге сталось с собакой.

Он продолжил свое по-прежнему бесплодное путешествие, продвинувшись еще на две мили к югу — до пика Долливэггон-Пайк, где остановился на четверть часа подкрепиться, а затем начал довольно сложный спуск в восточном направлении, двигаясь по узкому, еще покрытому наледью Тангу. Последний представлял в это время года нешуточную опасность — за что, собственно, мистер Уэсткотт его и выбрал. Он бы не побоялся штурмовать и северный склон Скэфелла, будь у него надежда обнаружить там собак. Ради успеха дела Джеффри готов был терпеть и усталость, и холод, и настоящую опасность. Он много раз терял равновесие, поскальзываясь на камнях, но продолжал спускаться ущельем, пока не достиг водопадов Рутуэйт-Бека. Отсюда он повернул на север и зашагал через подъемы и спуски, держась восточнее отрогов Хелвеллина. Ноги несли его по торфяникам и вереску, камням и траве, скалам и мхам — через Гризидейлский лес, Незермост-Ков-Бек, Беркхаус-Мур и Стэнг-Энд. И нигде ни малейшего признака собак. За целый день он нашел только несколько следов на снегу, да и те никуда не привели его.

Мистер Уэсткотт вернулся к машине и поехал домой, прикидывая, не отправиться ли ему назавтра к северу, в сторону Доддса. Он еще продолжал раздумывать об этом, когда въезжал в Уиндермир. А когда вошел в дом, миссис Грин поведала ему новости — оказывается, в воскресенье какой-то фермер из Конистона, бродивший по холмам в поисках заблудившейся овцы, видел Чумных Псов в долине Леверс-Уотера. Он узнал обоих по газетной фотографии и, конечно, спасся бегством. Только и успел заметить, что собаки выглядели отощавшими и замерзшими.

* * *

Прослышав о новой встрече с Чумными Псами, Дигби Драйвер как настеганный кинулся в Конистон… и ради чего? Выслушав рассказ очевидца, ничем не отличавшийся от множества предыдущих, он уже через пятнадцать минут распрощался с фермером и, возвратившись к себе в гостиничный номер, от души выругался, срывая досаду:

— Вот две дряни! Неужели так все пшиком и кончится? Сдохнут с голоду, замерзнут в снегу — и конец истории? Да Симпсона удар хватит! Куда ни кинь, всюду срач… Соберись, Драйвер, еще не вечер! Так, что будем делать? А не попытать ли нам снова Лоусон-парк, вдруг что просочится? Когда шторм на носу, любой порт сгодится!

И он, не откладывая дело в долгий ящик, позвонил в исследовательский центр. Судьбе было угодно, чтобы трубку взял сам доктор Бойкотт, да еще и первым попросил журналиста о встрече. Они назначили разговор на среду, двадцать четвертое, то есть через сорок восемь часов.

Как уже говорилось, обычно Дигби Драйвера мало интересовали утомительные, формализованные встречи с официальными лицами. С его точки зрения — и нельзя сказать, что она была полностью неверна, — в подобных интервью не столько говорили, сколько недоговаривали, а то и вовсе скрывали информацию, просившуюся на первые полосы. Наоборот, самые интересные факты обычно всплывали в разговорах с чистильщиком обуви или уборщицей. А в данном случае у Дигби Драйвера имелось даже более многообещающее знакомство — правда, до этого человека еще предстояло добраться.

— Послушайте, мистер Бойкотт, — сказал репортер. — Я очень рад, что вы намерены со мной встретиться, но вообще-то мне очень нужно переговорить с вашим сотрудником по имени Стивен Пауэлл. Как он, все еще болеет?

— Боюсь, что да, — ответил доктор Бойкотт. — А почему вы так хотите поговорить именно с ним?

— Потому, что он здорово помог мне в тот первый день, когда я подвозил его из Даннердейла. Это ведь он… а, не важно. Я к тому, что мне не хотелось бы понапрасну тратить ваше время. Разговора с Пауэллом будет вполне достаточно… Вы не могли бы подсказать его адрес?

— Думаю, — сказал доктор Бойкотт, — он выйдет на работу если не завтра, то уж точно послезавтра. Так что, если вы не против, мы можем встретиться втроем в среду, во второй половине дня. В три часа вас устроит? Ну и отлично. Что ж, тогда до встречи.

Вторник, 23 ноября

На следующее утро вершины холмов окутал туман, но мистер Уэсткотт решил продолжить начатое и выехал из дому даже раньше, чем накануне. Добравшись до Малого Лэнгдейла, он смог рассмотреть, что северный конец Конистонского кряжа скрыт туманом куда меньше, чем сам Старик. Поэтому Джеффри доехал до перевала Рейнус-Пасс, оставил там машину и через Ветсайд-Эдж стал взбираться на вершину Серого Монаха. Дул западный ветер, дышавший сыростью и теплом, и мистер Уэсткотт потел в теплом анораке, водя биноклем по склонам над Ситуэйт-Тарном и ручьем Кокли-Бек. Собак нигде не было видно. Он пересек седловину, добираясь до Каррса, остановился перекусить и направился к югу — на Свиррэл, Грейт-Хо и Леверс-Хаус. Здесь уже мало что можно было различить из-за тумана, и Уэсткотт, зная, что находится прямо над озером Леверс-Уотер и тем самым местом, где двумя днями ранее были замечены псы, спустился к ручью Коув-Бек и все там обшарил. Ничего не найдя, он вновь поднялся к тропе. Мистер Уэсткотт обладал упорным и целеустремленным характером, и поколебать его решимость было не так-то легко. Но, подобно рыболову, у которого за целый день не было ни единой поклевки, он воззвал к своей выдержке и настойчивости, твердо решив продолжить начатую игру и завершить день этак стильно, достойно, невзирая на результат. Как знать? Вдруг он через минуту наткнется на собак, укрывшихся в торфяной яме или под колючим кустом репейника, — так же неожиданно, как наткнулся на них тот фермер?

Воспользовавшись буссолью, чтобы не ошибиться в тумане, он отправился в сторону Брим-Фелла, Гоутс-Хауса и Доу-Крэга.

* * *

— Я очень рад, Стивен, что вам лучше и вы вновь можете приступить к работе, — сказал доктор Бойкотт. — Нам нужно решить несколько важных вопросов… Я надеюсь, вы уже полностью выздоровели?

— Ну, более или менее, — ответил мистер Пауэлл. — Небольшая слабость после высокой температуры, но это скоро пройдет.

На самом деле у него еще кружилась голова и хотелось одного — лечь на диван и потеплее укрыться.

— Работа иной раз ставит на ноги лучше всякого лекарства, — сказал доктор Бойкотт. — Конечно, если не перенапрягаться. Сегодня вам определенно стоит уйти домой пораньше, а пока ознакомьтесь с деталями нового проекта, к которому нас просят приступить. Я думаю, что со временем вы его возглавите.

— Шеф, а каковы последние новости о тех собаках? — спросил мистер Пауэлл. — Их еще не поймали?

— Ах да, собаки. Спасибо, что напомнили. Нет, они все еще бегают на свободе, причем очень проворно — их встречают то тут, то там… К примеру, в субботу они совершили форменное ограбление, напав на машину и вытащив из нее корзинку с едой. Нас совершенно замучили звонками, так что, боюсь, и вам сегодня придется отвечать на некоторые из них. Учтите, мы еще официально не признали, что это действительно наши собаки. Те, что сбежали из нашего вивария, возможно, давным-давно погибли…

— А что слышно из Уайтхолла?

— Обычная говорильня. Ждут дебатов в парламенте. По этому поводу в пятницу сюда приезжал Майкл… как бишь его там. Хотел своими глазами увидеть лабораторию Гуднера и настоятельно требовал от меня заверений, что беглые псы никоим образом не могли подцепить блох с возбудителями чумы.

Мистер Пауэлл старательно изобразил интерес:

— И как? Вы его заверили?

— Конечно нет. Как можно? Мы ученые, мы не вмешиваемся в политику. У нас есть работа, и мы ее делаем. Ни Вестминстер, ни Уайтхолл нам не указ.

— Да, но именно они дают нам деньги…

Доктор Бойкотт дернул рукой, словно отмахиваясь от вздорного пустяка.

— Это не главное. Нужно дело делать, а деньги найдутся. Так можно сказать, что и на канализацию нам Вестминстер с Уайтхоллом деньги дают.

— Ну… вообще-то действительно дают… иногда…

Доктор Бойкотт резко и пристально взглянул на мистера Пауэлла, но затем продолжил:

— Ладно. Я думаю, главное, что беспокоит сейчас министерство, — это необходимость признать, что у нас здесь в самом деле занимаются бубонной чумой, причем по заказу военных. Никто не должен был об этом знать, в том числе и вы.

— Я и не знал. Разве что понаслышке…

— Ума не приложу, как эта информация просочилась наружу, — сказал доктор Бойкотт. — Но надо думать, пресса постарается выжать из этой ситуации все, что сможет. Да, кстати, о прессе… Я договорился о встрече с тем малым из «Оратора», Драйвером, на три часа завтрашнего дня. Хочу, чтобы вы присоединились. Коли уж приходится разговаривать с подобным типом, нужен свидетель — на случай, если ему вздумается переврать потом мои слова.

— О’кей, шеф, я буду.

— Хорошо, а теперь насчет нового проекта, о котором я уже упомянул, — продолжал доктор Бойкотт. — Это крупное начинание, с участием денег из-за океана… И, естественно, тоже оборонный заказ. Мы собираемся построить большое крыло с вместительным холодильником, внутренность которого будет воспроизводить условия тундры, а может быть, сухой степи. Поставим там ветродуй, оборудуем все необходимое для имитации снежного бурана. То есть создадим почти арктические условия. В одном конце холодильника устроим убежище, к которому будет вести встроенный транспортер обратного хода. Смысл в том, чтобы подопытное животное в поисках укрытия преодолевало расстояние от тридцати до шестидесяти миль. Предполагается также использование различных возбудителей страха. Этот аспект работы еще не вполне согласован, но…

— Шеф, а какие животные будут тестироваться?

— Скорее всего, собаки. Они лучше всего подходят. Что касается временных рамок…

Мистер Пауэлл прикрыл глаза. Он явился на службу, качаясь от слабости, и теперь начал понимать, что ему еще далеко до полного выздоровления. Он попытался вновь сосредоточиться на том, что говорил ему доктор Бойкотт, и в это время где-то снаружи открыли огонь «томми-ганы». Вздрогнув, мистер Пауэлл повернулся к окну: Том, помощник старого Тайсона, вышел из сарая с ведром парных отрубей и на ходу провел деревянной мешалкой по листу гофрированного железа, приколоченного к стене.

— Так вот, Стивен, о сроках…

— Шеф, — нерешительно проговорил мистер Пауэлл. — Я… ну… я не уверен… Может, лучше вы назначите кого-нибудь другого? Дело в том, что…

— Кого-нибудь другого? — удивился доктор Бойкотт. — О чем это вы?

— Мне трудно объяснить, но… — Мистер Пауэлл даже закрыл руками лицо, пытаясь найти нужные слова. Потом поднял голову и сказал: — Я, наверное, еще не вполне здоров, шеф. Я просто хотел сказать… ну, понимаете…

И доктор Бойкотт с ужасом увидел (или ему показалось, что увидел) слезы на глазах молодого ученого.

— Ладно, ладно, нет нужды обсуждать все это прямо сейчас, — проговорил он поспешно. — Продолжим в другой раз. А вы пока займитесь другими текущими экспериментами. Кстати, пока вы лечились, Аврил завершила ту проверку спрея для волос. Состав оказался совершенно безнадежным — вторую партию кроликов пришлось полностью уничтожить. Не представляю, как они собирались предъявить потребителям подобный продукт. Только отняли у нас драгоценное время. Что ж, выставим им счет за угробленных кроликов. Ну что ж, встретимся завтра в три, если раньше случая не представится.

* * *

Вконец одурев от голода, холода и тумана, Надоеда искал лиса, блуждая по скалам и буеракам сна. Шел ледяной дождь, и, взбегая на склон, фокстерьер несколько раз мельком замечал впереди знакомую фигуру — седые волосы, желтый шарф, палочка для ходьбы…

— Ну нет! — наконец сказал он удалявшемуся силуэту. — Не буду я за тобой гоняться! Ты только кажешься настоящим, но на самом деле ты мне просто мерещишься. Мне бы лиса найти, вот это было бы дело! Без него мы, чего доброго, совсем погибнем в этих жутких холмах.

Едва не заблудившись в тумане, он все же сумел сообразить, где находится, — на длинном, поросшем вереском склоне, внизу которого вилась пустынная дорога, поднимавшаяся из зеленой долины. На перевале она тянулась мимо камня, поставленного торчком. Надоеда хорошо помнил этот камень. Здесь он задрал лапу на счастье, когда лис вел их в Хелвеллин.

Ветер налетал неровными порывами, шевеля вереск и даже меняя голоса ручьев, бежавших по камням. Где-то прокричал кроншнеп, а когда Надоеда подошел к дороге, чуть не из-под самых его лап ракетой взвился тетерев. Все здесь было совершенно таким, как он помнил.

Фокстерьер немного помедлил, оглядываясь по сторонам и обнюхивая мокрую землю в поисках хоть каких-нибудь следов или запаха лиса. И неожиданно увидел далеко внизу голубую машину, взбиравшуюся на перевал. Она упорно карабкалась по серпантину, старательно вписываясь в повороты. Вот она пересекла мост и направилась прямо к камню, у которого стоял Надоеда. Добравшись до ровной площадки, автомобиль выехал на короткую травку у обочины, и Надоеда увидел за рулем симпатичную улыбчивую девушку. Она звала его к себе, призывно махая рукой.

Пес с готовностью подбежал и, увидев, что дверь гостеприимно распахнута, запрыгнул на пассажирское место. Как здорово от нее пахло! Душистым мылом, выделанной кожей, молодой женственностью. Надоеда поставил грязные лапы ей на колени, дотянулся до ее лица и принялся облизывать ей нос и щеки. Девушка рассмеялась и потрепала его по ушам.

— Какой дружелюбный песик, — сказала она. — Бедняжка, где ты так головку поранил?.. Ты у нас, похоже, потеряшка, малыш! Твой хозяин небось места себе не находит, беспокоится за тебя… — Сон вернул Надоеде его прежний, из прошлой жизни, ошейник, и девушка взялась за латунную медальку, поворачивая ее туда и сюда, чтобы прочесть гравировку. Ее тонкие, прохладные пальцы касались его шеи. — Хочешь, я тебя домой отвезу? Как думаешь, может, меня там еще и вознаграждение ожидает?

Надоеда изо всех сил вилял хвостом, обоняя близкий запах ее покрытых лаком волос и — едва заметно — частичку серы в розовом ушке.

— А вот у меня для тебя точно найдется награда, — сказала девушка и сунула ему в рот ириску. Надоеда взял конфетку на зуб, но почему-то не ощутил никакого вкуса, только зубы стали слипаться. Он затряс головой.

— Ириски во сне всегда такие, — сказала девушка, смеясь и чмокая его в нос. — Знаешь, это ведь все сон! Ты, бедняжка, наверно, проголодался? Знаешь, на заднем сиденье этой машины рыться все равно бесполезно. Там ничего нет, только моя сумочка.

Она завела двигатель и стала выруливать задним ходом на дорогу, не потрудившись захлопнуть пассажирскую дверцу, которая начала раскачиваться взад и вперед.

— Если хочешь, можешь мне помочь, — сказала девушка. — Знаешь, что я тут ищу? Мне мышка нужна. Живая!

Надоеда вдруг обрел дар человеческой речи.

— У меня как раз есть мышка, — сказал он. — Сидит внутри моей головы.

— Ее тебе, наверное, впрыснули? Знаешь, у меня задержка случилась, и мы с моим парнем хотим как можно скорее удостовериться… — Она посмотрела на часы. — Ой, мне ехать пора, он скоро домой вернется! Знаешь, мы с ним вместе живем… — И она рассмеялась. — Во грехе, как говорится.

— Во грехе? — удивился Надоеда. — Это как, не пойму? Ну, конечно, что с меня взять, я всего лишь собака. А вы в домике живете, должно быть? Люди куда-то подевали почти все дома. Думаю, здесь на много миль вокруг ни одного дома нет.

Она потрепала его по спине и перегнулась, чтобы захлопнуть дверцу.

— Чудеса в решете, — сказала она. — Мы с тобой, оказывается, одинаково веруем! Нету такой вещи, как грех. Это понятие устарело.

И тут Надоеда вдруг обнаружил, что в машине они были не одни. Блестящая меховая шубка девушки вдруг зашевелилась, собралась складками, и эти складки зажили собственной жизнью, на глазах превращаясь в весьма пахучие, лисоподобные существа, которые начали перепрыгивать на заднее сиденье. В мгновение ока среди них возникла огромная бурая ящерица, вся в гибких золотых чешуях, чуть тронутых зеленоватым налетом. В ее пасти метался раздвоенный язык. А у ног девушки, опущенных на педали, зародились две извивающихся, желто-красно-коричневых змеи.

Девушка извлекла из-за пояса нож.

— Будет немножко крови, ты не против? — спросила она. — Ты же помнишь, я объясняла, что должна все узнать как можно скорей.

Надоеда вскинул голову и испуганно взвыл.

— Ну, что там еще? — басовито зарычал Рауф, разбуженный резким движением. — Какого черта ты орешь?

— Ой, слава богу, это всего лишь сон… Сон! Прости, Рауф, я не хотел! — с облегчением проговорил Надоеда. — Наверно, с голоду всякая чушь в голову лезет. Мы с тобой уже трое суток не ели, ни тебе жучка, ни тебе гусеницы…

— Я знаю. Ну и что? Три дня, четыре — какая разница? Спи давай. Не знаю, как ты, а я точно заслужил немного покоя.

— Я бы что угодно сейчас съел, Рауф. Что угодно, клянусь! Если бы нам только…

Он так и не договорил. Сонная вялость, вызванная голодовкой, прижала его к земле, точно мягкая, тяжелая лапа. Когда он снова заснул, ему приснился виварий и человек-пахнущий-табаком. Вновь приоткрыв глаза, он обнаружил, что совсем зарылся Рауфу под косматый бок.

— Лодо, — пробормотал он. — Я тут подумал… Да, это наверняка была Лодо…

— Та сучка? С висячими ушами, как у спаниеля? От которой вечно пахло паленым?

— Ну да. И она мне рассказывала…

— Что?

— Она нам говорила — разве ты не помнишь? — что белые халаты заставляли ее вдыхать какой-то дым, ну, примерно так, как это делал человек-пахнущий-табаком. Они надевали такую штуку ей на морду, чтобы она не могла увернуться от дыма.

— И к чему ты это?

— А к тому, что она говорила: сначала дым ей страшно не нравился, но потом, когда дым убирали, его очень ей не хватало.

Рауф свернулся кольцом, ловя блоху у себя на крупе.

— И с нами так произойдет, — сказал Надоеда. — Когда нас здесь уже не будет, когда мы больше не будем мерзнуть и голодать, мы станем сожалеть об этом, станем скучать…

— Ты о чем вообще?

— О том, что будет, когда мы умрем.

— Когда мы умрем — мы умрем, и уже ничего не будет хотеться. Спроси у лиса.

Из затянутого туманом ущелья донеслись отдаленный рокот осыпавшихся камней и цокот овечьих копыт. Несколько обломков скатились по круче и упокоились на земле недалеко от собак.

— Как мухи на оконном стекле, — сонно пробормотал Надоеда. — Его совсем не видно, но проникнуть на ту сторону они не могут. Вот и перед нами такая же преграда. Слишком прочная, нам с тобой не по силам. Как черное молоко…

— Молоко? Черное? Где ты его видишь?

— Оно было в подсвеченной чаше, укрепленной на потолке донышком вниз. Сильная штука! На него нельзя было долго смотреть — оно тогда закипало… Взять, например, дождь. Он ведь иногда идет, иногда нет, так? Наверно, он все время висит в небе, но падать начинает только тогда, когда людям это зачем-нибудь нужно… А если дождь там висит, то почему молоко не может висеть? Или Кифф, например… Я к тому, что Кифф ведь не умер. Так что нет ничего странного в черном молоке.

— Мне никогда не приходило в голову ничего подобного, — проворчал Рауф, закрывая глаза.

Много долгих часов они то спали, то бодрствовали, укрываясь от ветра возле подножия Доу-Крэга. Внизу, за каменистыми осыпями, тянулась узкая полоска озера Гоутс-Уотер, вокруг которого не было ни деревьев, ни травы, а в воде — никаких водорослей. Просто ледяная вода в продолговатой каменной чаше.

После того как они два дня назад повстречали овчарку по кличке Лентяй, друзья еще некоторое время бесцельно тащились к югу, поднялись на Грей-Крэг, потом спустились в Долину валунов, обогнули восточные кручи Старика… и наконец забрели в эту лощину — уединенную и неприветливую, похожую на распахнутую пасть, полную сточенных зубов, исполинскую каменную морду, уснувшую в зимней ночи возле угасших углей костра. В этом месте голод, энергия и сама жизнь казались суетными и тщетными, словно среди лунных кратеров. И только чайки и облака неспешно плыли в вышине — живое небо над застывшей землей.

— Скоро придет человек-пахнущий-табаком, — глядя в мреющие сумерки, сказал Надоеда.

— Только не сюда.

— Но, согласись, здесь очень похоже на там! Не знаю толком, зачем нас держали в том помещении, ну, у человека-пахнущего-табаком… только к нам, собакам, это никакого отношения не имело. И ничего хорошего не обещало. А здесь? Зачем бы ни было сделано это место, оно тоже не имеет к нам никакого отношения.

— А ведь мы бывали здесь раньше, Надоеда. Вместе с лисом, забыл? Я гнал овцу, пока она не сорвалась вниз, а потом мы спустились сюда и съели ее, помнишь?

— Я помню. Только мне теперь кажется, что это было очень давно. Теперь лис уже не вернется.

— Надоеда, во-он там, между камнями, пещера! Я ее видел той ночью. Мы можем сейчас там залечь, а утром, чего доброго, разыщем овцу. И уж я с ней как-нибудь справлюсь!

За ночь потеплело, как и предрекал им Лентяй. Когда забрезжил рассвет, оказалось, что почти весь снег стаял. Тем не менее Рауф проснулся вялым и угрюмым. Даже сквозь косматую шкуру было видно, как выпирают у него ребра. Едва приподняв голову, он вновь опустил ее на лапы и уснул. Поблизости овец не было видно, а пускаться на поиски ему было лень.

Уже после полудня фокстерьер, прихрамывая, спустился к озеру, полакал воды и вернулся. Он все-таки растолкал Рауфа, и они вместе отправились посмотреть, не осталось ли чего от туши той овцы, которую они некогда загнали в пропасть; но на камнях под отвесной кручей были раскиданы лишь голые кости да шерсть. Беглецы вернулись в пещеру и провели в ней третью подряд голодную ночь.

На другой день к вечеру Надоеде и приснился сон о машине и девушке.

— Вообще-то удивляться нечему, — бормотал он себе под нос. — Как и черному молоку. Делают же люди черный хлеб, да и черных овец, если захотят. Иногда, когда им нужен дождь, они делают черные тучи. Я сам видел… — Внезапно фокстерьер преисполнился решимости: — Рауф, я иду искать лиса! А если не найду, то спущусь в долину, отыщу ферму или какой-нибудь дом и сдамся людям. Будь что будет — все лучше, чем с голоду подыхать!

Рауф, чувствовавший себя пустым, точно старый котелок, выброшенный на камни, лишь усмехнулся. Это была поистине усмешка из бездны отчаяния.

— И прощай твое хваленое достоинство, — сказал он. — А туда же, «умрем в одиночку, как подобает приличным зверям!»

— Рауф, я…

— Ну и проваливай, если тебе так охота. Только без меня! Меня больше никакие белые халаты в бак не засадят! Лучше уж прямо здесь сдохнуть, все меньше хлопот! А что насчет розысков лиса, я тебе, Надоеда, вот что скажу. Если у тебя это получится, то я махну лапой, и к нам с неба еда упадет. Договорились? И на то, и на другое шансы одинаковые.

— Снег растаял, — сказал Надоеда. — Может, люди обратно в холмы овец привели? Может, попробуем найти одну?

Рауф, даже не ответив, отвернулся, опустил голову на лапы и закрыл глаза.

Покинув пещеру, Надоеда миновал раскиданные валуны и галечные осыпи, спустился к северному концу Гоутс-Уотера и вброд перешел впадавший в озеро ручей, мутный от талого снега. Маленькое озерцо, которого не достигал ветер, было серым зеркалом, отражавшим облака и плывших в небесах чаек.

«А тут и рыба может водиться, — подумал Надоеда. — Как в той речке, куда мой хозяин брал меня с собой на прогулки. Рыбам хорошо, куда хотят, туда и плывут. А взять чаек: тоже могут небось сколько влезет над одним местом кружиться. Кто бы знал — по своей воле я сюда пришел или нет? А если по своей, то зачем, вот что интересно?.. Многие говорят, что собаки нередко уходят, чтобы умереть в одиночестве. Джимджем вот говорил, что хотел бы уйти, да только из клетки не выбраться. Бедолага».

Он поднимался по юго-западному склону холма Брим-Фелл и, добравшись до нижнего края тумана, немного помедлил, прежде чем нырнуть в густую белую мглу. Ветер негромко вздыхал, гоня с места на место влажные клубы, и угрюмое безмолвие вдруг показалось Надоеде еще враждебнее обычного. И небо, и озеро пропали из виду, и даже слух как будто начал его подводить, ибо откуда-то снизу, издалека, до него вдруг донесся собачий лай. Гавканье было возбужденным и нетерпеливым, словно человек-пахнущий-табаком вышел к псам с ведром корма.

«Так оно, наверное, и есть, — сказал себе Надоеда. — Ох, как я хорошо помню время кормления, и немудрено… а с этим лаем вообще все так оживает! Конечно, мне лишь мерещится, в точности как мой бедный хозяин, когда я временами якобы вижу его… Да, так куда же это я шел? И… и что это за человек сюда приближается? Что-то не нравится мне его запах».

Со всех сторон окруженный туманом, он ступал по тощему, выгрызенному овцами дерну Брим-Фелла. Уже были слышны приглушенный топот башмаков, поскрипывание кожаных ремней и размеренное дыхание. Фокстерьер быстро спрятался, распластавшись за торфяной кочкой, и весьма вовремя. В тумане замаячил силуэт крепкого, целеустремленно шагавшего молодого мужчины. Человек был сплошь увешан какими-то трубками и стеклянными линзами на ремешках. За спиной у него виднелся длинный узкий мешок, шею кутал шарф, а пальцы одной руки сжимали раскрашенную бумажку. На какой-то миг он повернул голову прямо туда, где прятался Надоеда, и пес, сам не ведая почему, еще крепче вжался в землю и плотно зажмурился, давая человеку пройти мимо.

Он еще лежал так, не смея пошевелиться, когда в далеком лае зазвучало подобие колыбельной.

Весь в паутине и пыли, Твой бедный разум покорежен… Когда навек уйдешь с земли, Тебя ничто не потревожит. Отринешь боль, отринешь ложь И все потребы жизни плотской. «Хозяин, где ты?» — позовешь В последний раз. И Тьма сомкнется.

— Надеюсь, что так не случится, — сказал Надоеда. Ослабевший от голода, он, закрыв глаза, чуть не заснул на мягком торфе. — Надо научиться поменьше обо всем переживать… так я думаю. Мы — всего лишь псы, а это скверный мир для животных, как постоянно твердит Рауф… Э, да тут, я смотрю, тесно становится! Кого это еще сюда несет? Погодите-ка… нет, не может быть!

Туман клубился и перетекал, мокрая трава шевелилась, и Надоеда окончательно уверился, что спятил и перестал отличать реальность от бреда, ибо из тумана и ветра у него перед глазами внезапно выткался лис. Он прихрамывал и тяжело, хрипло дышал, волоча хвост, глаза были выпучены, живот облеплен грязью. Оскалив зубы, вывалив дымящийся язык, лис оглядывался туда и сюда, напряженно прислушиваясь и нюхая воздух. Когда Надоеда вскочил ему навстречу, он лязгнул зубами, шарахнулся и хотел бежать прочь, но фокстерьер легко догнал его.

— Лис! Лис! Это же я, Надоеда! Ты что, не узнал меня?

Лис остановился и обернулся к Надоеде, глядя на него каким-то странным, отчужденным взором. В его запахе читался смертельный ужас.

— A-а… да, это ты, приятель… Ты это… удирай отсюда давай, а то вместе со мной враз соскочишь во Тьму… — Изумленный терьер ничего не ответил, и лис резко, напряженно добавил: — Беги давай, дружище, не то пропадешь!

Затем он рухнул наземь, тяжело, загнанно дыша и пытаясь отереть о траву забрызганную грязью морду.

— Лис… да что с тобой? Что случилось?

— А сам не слышишь, как заливаются эти ублюдки? Подует ветерок, отнесет туман, и ты их увидишь. Одна беда — они тебя тоже… Говорю, живо убирайся! Катись!

— Лис, пошли лучше со мной! Побежали! Там, внизу, Рауф нас ждет! Мы тебя спасем! Бежим, лис!

Со склона опять донесся многоголосый лай. Он звучал ближе прежнего, и теперь был различим голос человека, понукавшего свору. Ему отвечали голоса других людей, более далекие.

Лис мрачно усмехнулся.

— Ты разве еще не понял, дружок, о чем болтают эти ублюдки? «Я первый порву ему брюхо!» Я семь миль уже от них удираю, но, чувствую, мне от них не оторваться. Я ждал, что нынче утром подморозит, — тогда их бы не выпустили. Я ошибся. А мы, лисы, обычно ошибаемся один раз в жизни.

— Лис, лис, но мы наверняка сумеем тебе как-то помочь!..

— Не напрягайся. Я уже знаю, что со мной будет… Хреново, конечно, но во Тьме все сразу кончится. Знаешь, я ведь не Тьмы боюсь, а их оскаленных пастей… Слыхал присказку: «Нет слишком скверной смерти для лиса»? Вот так оно со мной скоро и будет… Я не жалуюсь. Умру уж лучше как лис, уйдя во Тьму, без этих ваших белых халатов с их баками и проводами! Попрощайся от меня с громилой. Славный он парень, овец резал что твоя бритва… Так и скажи ему!

И лис исчез, как струйка дыма в тумане, через вершину и вниз, по крутому северо-западному склону Брим-Фелла, пытаясь добраться до Тарн-Хед-Мосса и лежавшего за ним кряжа Блэйк-Ригг-Крэг. Надоеда пробежал следом несколько ярдов, потом остановился и встал, дрожа всем телом. Происходило нечто непомерно огромное, нечто древнее и страшное, нечто такое, что — Надоеда вдруг вспомнил — уже происходило когда-то на этом самом месте. Вокруг него клубился запах, жутковатый, дикий и кровожадный. В тумане двигались тени, хищные и целеустремленные, палевые и белые, черные и бурые. Носы чертили по земле, длинные уши развевались, хвосты возбужденно виляли. Один за другим эти существа выскакивали из тумана — иные молчком, иные громко лая от неистового возбуждения. Это были гончие — крупные, сильные, быстрые псы. Они мчались по горячему следу и не обратили никакого внимания на Надоеду, вжавшегося в землю на краю обрыва. А позади своры бежал охотник с худым лицом, в красной куртке, держа в руке рог. Он был явно измотан долгой погоней, но все же находил в себе силы время от времени покрикивать на собак. Вот они перевалили через гребень, напирая друг на друга, каждая желая урвать свой кусок, и скрылись из виду за валунами. Но даже с расстояния в тысячу футов слышны были их голоса, сливавшиеся один с другим, словно полноводная река на невидимом за туманом дне долины.

Фокстерьер нерешительно потрусил следом. Мокрая земля и камни еще хранили дух гончих — резкий и чистый запах охоты, запах плотоядных животных, обладающих отменным здоровьем. Мимо Надоеды ни дать ни взять пронеслась стая полубогов его племени, летевших исполнить свое предназначение, которое состояло в том, чтобы догнать и убить. Это было нечто поистине апокалиптическое, пришедшее из бездны времен, древнейшая драма, на сей раз исполненная здесь, на голом склоне холма, по которому, затерявшись в клубах движущихся паров, как во сне, брел теперь маленький фокстерьер.

Ветер вдруг посвежел, бросив ему в ноздри далекий запах морских водорослей, тяжелый, приторный дух коров в хлеву и — поверх всего — тонкую ниточку лисьего духа. Сплошная пелена тумана распалась на зыбкие полосы, уплывавшие по склону, и Надоеда смог ясно рассмотреть почти все, что находилось внизу. Торфяники и болота вокруг озера Ситуэйт-Тарн, рассекающий их темный поток, устье пещеры… и отчаянно бегущий лис. Он скакал через мхи, волоча хвост, некогда пышный, а теперь намокший и отяжелевший, а за ним неслись гончие, рассыпавшись веером, заходясь бешеным лаем, горя желанием разорвать в клочья упорного беглеца! Прямо на глазах у Надоеды мчавшаяся впереди гончая поравнялась с лисом, извернувшись в прыжке, схватила его и швырнула на камни.

Фокстерьер зажмурился и принялся скрести лапой дерн. Он не хотел смотреть, как окружит лиса остальная свора, как тот будет вертеться, шипеть и огрызаться, один против тридцати, как захлещет кровь и начнет рваться рыжая шкура, как с трудом пробившийся к добыче охотник схватит тело жертвы, быстрыми ударами ножа отсечет ей голову и хвост, а остальное кинет неистово лающей своре.

* * *

Мистер Уэсткотт лез вверх по северному отрогу Брим-Фелла. Туман стоял довольно густой, но бывалый турист видывал и погуще. К тому же интуиция, рожденная богатым опытом походов по Озерному краю, подсказывала ему, что белое молоко вполне может вскорости и подняться — уж всяко задолго до заката. Достигнув вершины холма, он уселся на каменную пирамиду и еще раз сверился с картой, после чего взял азимут: двести двадцать пять градусов. Сделал поправку на магнитное склонение, выбрал в пределах видимости скалу — и зашагал вниз. От Гоутс-Хауса его отделяло ярдов шестьсот или семьсот.

В тумане царила тишина, уединение дарило Джеффри замечательное ощущение силы, независимости и самодостаточности. Здесь у него в помощниках были только его инструменты, походный опыт, выносливость и здоровье. Он чувствовал себя хорошо оснащенным кораблем, вышедшим в Атлантический океан и вполне способным противостоять первобытной мощи недружелюбной водной стихии. Он мысленно видел себя со стороны — вот он движется сквозь туман, угрюмый, решительный, целеустремленный, отлично снаряженный и вооруженный, — сущая Немезида, размеренно и неотвратимо шагающая к своей цели. Лучше бы эти псы — где бы они ни были — просто вышли к нему и встретили неизбежное. Ибо он был готов к любой неожиданности или случайности и знал, что железная воля, достойная самого Спенсера-Чепмена[86], даст ему силы идти к намеченному до конца, будь то сегодня или в другой какой-нибудь день! Он был карой, он был возмездием, он был тем, кто проводит этих тварей за смертный порог!

Неожиданно ему показалось, будто он заметил осторожное движение чуть поодаль, среди травы, и Уэсткотт повернул голову в ту сторону. Там, на краю торфяной ямы, действительно мелькнуло что-то белесое, но он рассудил, что это всего лишь мокрый бумажный пакет, подхваченный ветром. Продолжая шагать, Джеффри услышал голоса гончей своры и окрики охотников, раздававшиеся где-то позади, ниже Леверс-Хауса. Судя по всему, свора приближалась, причем явно неслась по горячему следу. Происходящее явно не имело никакого отношения ни к нему, ни к его миссии. Другое дело, что охота могла ему помешать: если чумные псы вправду находились где-то поблизости, существовала вероятность, что они встревожатся и пустятся прочь. Если верить тому, что о них до сих пор говорили, эти твари были хитры, точно лисы, — не беглые псы, а какие-то дикие звери!

Пять минут спустя он прочавкал горными ботинками через мокрую, всю в снежных клочках, седловину и начал подниматься на Доу-Крэг. Как раз в это время туман стал рассеиваться. Мистеру Уэсткотту хорошо было слышно, как свора живым водопадом обрушилась в долину Ситуэйт-Тарна. Тут он сделал передышку — остановился, настроил бинокль и некоторое время смотрел вниз, но затем строго одернул самого себя: до сумерек оставалось самое большее часа два, а завтра ему уже нужно было выходить на работу.

Решив, что в долине Ситуэйт-Тарна собак едва ли стоит искать, он решил использовать остаток светового дня по максимуму — пройтись вдоль вершин, по возможности достигнув Уолна-Скар, затем спуститься в долину Гоутс-Уотер (очень уединенное место, весьма многообещающее в плане тайного логова!), вновь подняться на Гоутс-Хаус — и двигаться прежним маршрутом обратно к Рейнусу. Времени на это вполне должно было хватить. Предстоявший ему в этом случае спуск в густых сумерках по Ветсайд-Эдж его отнюдь не пугал. Он знал, что справится.

Мистер Уэсткотт одолел уже почти весь склон Доу-Крэга и подбирался ко входу в Северное ущелье. Туман почти полностью рассеял ветер, лишь на самой вершине еще держался один клочок. Джеффри подумалось, что оттуда удобно будет рассматривать в бинокль долину, лежащую по левую руку. Ради этого он сошел с тропинки и полез через валуны, рассчитывая подыскать местечко у начала Эстер-Галли, откуда открывался бы вид на Гоутс-Уотер и осыпи у откосов Доу.

И вдруг он замер на месте, а мышцы живота свело судорогой — в точности как у рыбака, почувствовавшего на своем крючке большую форель. Он заметил собаку! Огромную, черную, косматую! Заметил сквозь просвет между каменистыми глыбами, выступавшими из расселины тридцатью футами ниже того места, где он сейчас стоял. Пес лежал у самого подножия обрыва, возле кучи камней, и явно спал, опустив голову на лапы.

Обзор, открывавшийся между валунами, был до того узким, что Джеффри успел сделать еще несколько шагов и потерять собаку из виду, прежде чем сообразил, что к чему. Он поспешил назад, слегка поводя головой, как человек, пытающийся заглянуть снаружи, с улицы, в чужое окно сквозь щель между занавесками.

Собака вновь появилась в его поле зрения, и мистер Уэсткотт первым делом навел на нее бинокль. О да! Вне всякого сомнения, это был один из псов, напавших на его машину у Тирлмира! Зеленый пластик едва виднелся в мохнатой щетине, но пес был истощен, и под подбородком ошейник отвисал наподобие ожерелья. Ошибки быть не могло.

— Не дергаться, только не дергаться… — пробормотал мистер Уэсткотт. Он крепко стиснул руки, чтобы унять дрожь, глубоко вдохнул и выдохнул. Чем скорее он выстрелит, тем лучше. Спускаться к подножию обрыва нельзя; это займет не меньше часа, и за это время собака вполне может сняться с лежки. К тому же бесшумно подойти к ней не удастся. Но и с того места, где он сейчас находился, стрелять пришлось бы под очень неудобным углом, причем из положения стоя. Он еще раз все проверил. Других возможностей не было. Лежа или припав на колено, он уже не видел собаку. А шанс подстрелить эту тварь у него был только один. Стоит промазать, и пес шарахнется в мертвую зону под утесом. Учитывая, что у него при себе была винтовка, а не ружье и то, что он не мог стрелять из положения лежа, ему следовало найти надежную точку опоры.

Он вытащил из чехла «винчестер» и приладил оптический прицел. Потом снял с шеи компас и бинокль и положил их на землю. Внимательно осмотрел склоны расселины и решил, что вполне можно спуститься чуть ниже, если, конечно, удастся сделать это аккуратно, не стронув ногой мелкие камни, которые, полетев вниз, непременно разбудят собаку.

Ремня у винтовки не было. Джеффри взял оружие в левую руку и начал спуск. Дело оказалось весьма хлопотным — при каждом шаге, хватаясь то за один, то за другой выступ, он напряженно прикусывал губу и гадал, как будет потом взбираться наверх. Что ж, он подумает об этом потом.

Когда пристрелит собаку.

* * *

Мало-помалу в голове у Надоеды прояснилось, и он снова стал соображать, куда его занесло. Лис… погоня… собаки… страшный визг лиса… охотник с ножом…

Не следовало здесь оставаться. Туман почти рассеялся, и кто-нибудь мог его заметить. Надоеда затрусил обратно по кромке Брим-Фелла, с каждым шагом удаляясь от того, на что у него не было сил смотреть.

Довольно скоро он добрался до Гоутс-Хауса. Выскочив на тропу, он немедля учуял запах человека. Совсем свежий. По-видимому, человек прошел здесь только что. И не просто человек, а тот загорелый, крепкий молодой мужчина, от которого он прятался перед встречей с лисом. Тот, который мгновенно внушил ему безотчетное недоверие и страх.

Но человек шел один и, похоже, не был связан с охотой. Может, он нес с собой еду? Не исключено. Даже очень не исключено. Если так, то можно было бы попробовать приблизиться к нему без особого риска. Благоразумная собака всегда может держаться на расстоянии, чтобы ее не прицепили на поводок. А человеку в свою очередь вполне может прийти мысль бросить ей съестного. Ну хотя бы маленький кусочек…

Надоеда посмотрел вперед и увидел пешехода. Тот двигался к вершине и был довольно близко от него.

Фокстерьер пустился за ним, не теряя, впрочем, бдительности на случай, если человек вздумает обернуться. Но тут откуда-то нанесло очередной клок тумана, а когда ветер унес его в сторону, человек уже успел исчезнуть.

Озадаченный Надоеда побежал вперед, удвоив осторожность. Неужели человек успел спрятаться и теперь собирается напасть на него из засады? Вряд ли — на голом склоне засаду устраивать было попросту негде. Приблизившись к вершине, Надоеда пошел медленнее, ориентируясь на запах. Вот следы покинули тропинку и повели его через россыпи валунов. Кажется, человек направлялся к обрывистому ущелью, очень похожему на то, куда они с Рауфом и лисом однажды ночью загнали овцу.

Терьер нерешительно приблизился к краю теснины и заглянул вниз. Он не ошибся. Человек стоял прямо под ним, глядя в просвет между двумя скалами. Надоеда понял, что пришла пора привлечь его внимание, ведь дотянуться и схватить его человек нипочем не смог бы. А кроме того, он действительно нес с собой еду! Надоеда явственно ее чуял.

Он нетерпеливо залаял и перепрыгнул на площадку пониже, которая показалась ему более удобной.

* * *

У мистера Уэсткотта бурчало в животе, а дыхание вырывалось судорожными толчками от волнения и страха. Черный пес так ни разу и не пошевелился. Спускаясь, Джеффри то наблюдал его прямо под собой, то снова терял из виду. Оттуда, где он теперь находился, до пса было футов триста. И захочешь, не промахнешься — только надо найти выгодную позицию для стрельбы.

И вот наконец он благополучно подобрался к расселине между двумя выступающими глыбами и просвету между ними. Место было опасное, куда рискованнее и ненадежнее, чем казалось сверху. Отсюда до самого дна простирался почти отвесный обрыв, гладкий, поблескивающий ледяной сыростью. Первоначально Джеффри думал прислониться к левой глыбе и упереть винтовку в ее внешний край. Увы, при ближайшем рассмотрении это оказалось невыполнимым. Глыба оказалась слишком высокой и была скошена книзу куда больше, чем требовалось. Правая выглядела предпочтительнее — всего четыре фута высотой по наружному краю. Вот только целиться придется левым глазом, а стрелять — с левой руки.

Мистер Уэсткотт сказал себе, что с такого расстояния, да еще используя оптический прицел, даже выстрел с левой руки, скорее всего, достигнет цели. А кроме того, у него не было выбора. Несмотря на свою решимость, нервничал он все больше. Обрыв, расстилавшийся внизу, внушал ему ужас. Джеффри глянул через плечо и убедился, что, если он, сделав дело, не бросит винтовку, обратный путь наверняка добавит ему седины.

Прижимаясь к скальной стене спиной, он перебрался на другую сторону уступа, наклонился вперед, перенес вес на правую руку, положил ствол «винчестера» на верхний край камня и не торопясь занял намеченную позицию. Отсюда он мог свеситься в теснину ровно настолько, сколько требовалось для выстрела, и не больше.

И вот она в поле зрения прицела — его добыча! Мощная оптика делала пса похожим на взлохмаченный стог, только черный. Палец передвинул предохранитель, мистер Уэсткотт навел мушку на собачье ухо — и довольно неловко, левым указательным пальцем, начал плавно нажимать на крючок.

И в этот самый момент прямо над ним, не далее чем в двадцати футах, резко и звонко прозвучал взволнованный лай! Мистер Уэсткотт вздрогнул и непроизвольно спустил курок. Пуля разорвала ошейник, пес вскочил, и стрелок увидел, как из его шеи брызнула кровь. В следующий миг он потерял равновесие и отчаянно схватился за обледеневшую верхушку каменной глыбы. Винтовка выскользнула из его руки, под ногой провернулся булыжник, Джеффри вцепился в мерзлый камень и в течение одного кошмарного момента удерживал хватку, успев рассмотреть за это время фокстерьера, смотревшего на него сверху.

Потом его пальцы соскользнули, и он полетел вниз.

* * *

После того как Надоеда оставил его в одиночестве, Рауф вновь попытался заснуть на холодных камнях. Несмотря на чувство полного изнеможения, которое, казалось, пронизывало все его существо, точно ветер — кусты боярышника, сон не шел, и Рауф просто лежал, мысленно перебирая свои несчастья — точно грыз старую, давно оголенную кость. Надоеда говорил, что в качестве крайней меры спустится в долину и сдастся на милость людям. Черный пес понимал, что сам к подобному не готов.

У него в душе жил страх, которого он стыдился — стыдился так, что даже Надоеде не мог о нем рассказать. В тот миг, когда двор фермы в Гленриддинге залил электрический свет, Рауф подумал: «А что, если они не станут стрелять? Что, если они пошлют за белыми халатами и те поволокут меня обратно — в железный бак?» Уж он-то отлично знал, что железный бак предназначался только для него одного. Туда ни разу не отправляли никого из других псов, живших в виварии. Нетрудно было предположить, что белые халаты хотят вернуть его и снова бросить в железную воду. Страх Рауфа перед утоплением в воде был безграничен, и Рауф стыдился этого страха. Белые халаты — которых он поневоле считал своими хозяевами — желали, как и прежде, топить его в баке, а он больше не мог. Не мог, и все тут!

Он думал о том, что когда-то давно терьерша, впоследствии ставшая привидением, которое встретил Надоеда, предпочла остаться рядом с телом хозяина, обрекая себя на долгое умирание от голода. А он, Рауф, так боялся водяного бака, что после чудесного спасения из Гленриддинга наотрез отказался посещать другие фермерские дворы. И по той же самой причине он сегодня отпустил Надоеду одного, хотя вполне разделял его отчаяние.

Еще Рауф вспомнил пса по имени Лизун, который когда-то рассказывал ему про то, как белые халаты иногда причиняют животным мгновенную смерть. «Нас с тем другим псом, — рассказывал Лизун, — затянули в такие железные шлейки. Больно было — не передать! И тут, гляжу, мой напарник вдруг перестал гавкать и повис без чувств. Белые халаты вытащили его и стали рассматривать, а потом один из них кивнул другому — и пристукнул того пса прямо на месте. Честно тебе скажу, Рауф, я ему позавидовал».

«А теперь и я ему завидую, — думал Рауф. — Ну вот прямо сейчас раздался бы выстрел… и все! Лис был прав. И почему мы из шкуры готовы лезть, только чтобы остаться в живых? Наверно, смысл в том, что живое существо не может долго переносить голод, — уж лис-то это знал получше других. Та сука… вот бы знать, как ей удалось?..»

Чувство голода успело стать для него непрерывной пыткой. Оно затмило другие его инстинкты, он чуял осыпь и озеро внизу как бы сквозь дымку сосущего голода, видел их как бы сквозь стекло, окрашенное голодом. Он взял в зубы собственную лапу и не на шутку задумался, а не получится ли ее съесть. Прикусил — и боль дала ему ответ.

Затем он попытался погрызть камень, но в итоге вновь опустил голову на лапы и стал думать обо всех врагах, с которыми был готов бестрепетно сразиться, если бы мог таким образом спасти жизнь Надоеды и свою собственную. Он всегда был бойцом. Может, все же возможно, так или иначе, уйти из жизни сражаясь? Кусать и рвать чью-то теплую плоть, погружать в нее зубы — р-р-р-рауф!.. «И на что я прогнал лиса, может, он все-таки научил бы нас, как быть дикими животными… Люди! Как же я ненавижу людей! Вот бы мне убить хоть одного, как Надоеда! Я бы ему глотку перегрыз, разорвал брюхо и съел все кишки — р-р-р-чвяк-чвяк — ням-ням-р-р-р!..»

В этот момент его что-то резко и остро ужалило в шею — почти как слепень, только гораздо больнее! Рауф взвился на ноги, и тут до него докатился звук выстрела, многократно усиленный эхом, отраженным от каменных стен. Рванувшись в сторону по осыпающимся камням, Рауф услышал откуда-то сверху гавканье Надоеды, а потом — пронзительный человеческий крик, полный ужаса. Рауф остановился, не в силах ничего понять. Сверху сыпались камешки… и валилось что-то еще, что-то очень тяжелое. Оно скользило по камням, ударялось о выступы… и наконец рухнуло на дно ущелья позади него, совсем рядом. Готовый к немедленному бегству, Рауф гадал, что может появиться оттуда, но за изгибом теснины царила тишина. Рауф подождал еще. Все было тихо. Ни звука, ни движения. Он слышал только, как на гальку капает кровь из его собственной шеи.

Осторожно ступая, Рауф обогнул каменный выступ в стене ущелья. Чуть дальше того места, где он стоял, на осыпи распласталось тело мужчины — голова неестественно вывернута, откинутая рука — вся в крови… Запах теплой крови был до того силен, что у Рауфа пошла слюна. Он медленно приблизился, облизываясь и поливая камни мочой. От тела пахло потом и мясом — свежим, теплым мясом! Этот запах заслонял небо и озеро, камни и ветер — и даже снедавший Рауфа страх! В мире не осталось ничего, кроме прилипшего к хребту собачьего брюха и кроваво-мясного запаха, источаемого человеческим телом. Рауф подошел еще ближе.

* * *

Надоеда никак не мог взять в толк, куда подевался мужчина. Он просто исчез. И даже не спрятался за скалой, а перенесся куда-то дальше. Об этом говорил запах — запах пота, страха, судорожного дыхания, — отдалившийся и растаявший. Некоторое время Надоеда бесцельно метался туда-сюда на вершине расселины, потом остановился. В это время внизу залаял Рауф — возбужденно и волнующе. Терьер понял — что-то случилось! Что-то важное!

«Бедный Рауф, — подумалось Надоеде. — Как ни крути, не смогу я его бросить, даже ради того, чтобы пойти на ферму и дать себя убить. Убить… Батюшки, лис!.. Лис!.. Ну что тут поделаешь, я обязательно должен спуститься к Рауфу и рассказать ему, что сталось с бедолагой… Что он велел ему передать? Что он был сущей бритвой, когда мы вместе охотились на овец… Ну как последнее желание лиса не исполнить?»

По-прежнему не в себе от голода и пережитого потрясения, пес вернулся к Хаусу и затем спустился к Гоутс-Уотеру. Пересекая впадавший в озеро ручей, он полаял, давая знать о своем возвращении, и получил от Рауфа странно приглушенный ответ. Такой, словно большой пес подавал голос из глубины какой-то теснины. Подойдя ближе, Надоеда уловил и другие звуки — как если бы там, в ущелье, таскали по камням что-то тяжелое, раздирали и жадно глотали.

Тем не менее, он оказался совершенно не готов к тому, что увидел полминуты спустя.

Среда, 24 ноября

Дигби Драйвер явился к главному входу Ж.О.П.А. ровно без пяти минут три пополудни. Стоял сравнительно теплый, погожий день, над головой распростерлось бледно-голубое небо, продутое легким ветерком. Побуревшие ручьи резво мчали талую воду, в воздухе пахло лиственничной смолой. В озеро Конистон-Уотер опустился косяк канадских гусей. Сверху было отчетливо видно и слышно этих крупных птиц с коричневыми грудками и черными шеями, с гоготанием теснившихся на поверхности воды. Другой бы, пожалуй, счел, что на них стоит посмотреть; Дигби Драйвер, однако, головы в ту сторону не повернул. И не повернул бы, даже будь они змеешейками или чернобровыми альбатросами. Он бы просто не понял, что сподобился увидеть нечто удивительное и чудесное.

Он загасил сигарету о стену возле крыльца, бросил окурок на ступеньки, позвонил и вскоре уже сидел в душноватой приемной через стол от доктора Бойкотта и мистера Пауэлла, а перед ним стояла чашка жидкого чая.

Читатель, вероятно, уже гадает, с какой стати Дигби Драйвер, сроду не признававший пресс-конференций, всяких там заявлений для печати и прочего официоза и считая такие мероприятия информационными подачками (еще чего, какие-то чиновные типы будут решать, что они могут без особого вреда ему сообщить!), с такой готовностью пошел на официальную встречу в Лоусон-парке? Что он надеялся получить здесь? Ответ прост: он и сам толком не знал. Не исключено, что он в некотором роде чувствовал себя припертым к стенке и начинал понимать, что избранная научным центром тактика — сидеть тихо и поменьше открывать рот — до сих пор работала в общем и целом лучше, чем ему представлялось. Печатная кампания подобна драме — она должна развиваться. Если она не двигается, то кончается пшиком. Она как мельница, в жернова которой все время должны сыпаться свежие зерна. Какой-нибудь несчастный, в понедельник помогавший полицейским в расследовании, во вторник сам должен быть арестован, в среду — судим, в четверг — приговорен, а в пятницу, после приведения приговора в исполнение, снабжен клеветнической и перевранной биографией. Только так! В ином случае данную газету перестают считать демократическим органом, что немедленно приводит к падению тиражей.

С момента гибели мистера Эфраима Дигби Драйвер, выполняя волю своих нанимателей, дразнил и поддевал научный центр как только мог, а мог он это здорово. Он был журналистом умным и энергичным, и ему вполне удавалось поддерживать историю о Чумных Псах на плаву. Одна беда — ученые ни на одну его провокацию так и не поддались. Обитатели «осажденного замка» упорно не желали выйти на битву. Как видно, рассчитывали (и не без оснований), что интерес общественности со временем уляжется. Подумаешь, мусорные бачки на нескольких фермах да пара-тройка погибших овец! К тому же, как ни наводи тень на плетень, а чуму они все-таки не распространяют, и это неизбежно выяснится. А там, глядишь, всплывет какая-нибудь другая тема, и газета отвлечется от «собачьих страстей».

Дигби Драйвер успел уяснить из своих звонков в лондонскую редакцию, что такой поворот событий был уже не за горами. Это его никак не устраивало. Его личный успех и карьера требовали продвигать историю беглых псов, доколе будет возможно. Если его сейчас отзовут и собачья история тихо иссякнет, он определенно не получит той «звезды на фюзеляж», зарабатывать которую, исходя из собственных политических намерений и, конечно, желания поднять тираж, его прислали сюда работодатели.

Короче говоря, неприкрытая правда состояла в том, что Дигби Драйвер попросту не знал, что, черт побери, ему делать дальше. К нынешнему дню псам уже полагалось быть зрелищно застреленными (лучше бы после красочной и драматичной облавы, спонтанно организованной взбешенными фермерами). Либо — что еще лучше — весь край должен был воспламениться общественным протестом, порожденным ужасом перед возможной эпидемией. Увы, ничего подобного не случилось. Народ просто спрятал под замок свои мусорные бачки, втайне надеясь, что собак найдут мертвыми где-нибудь в другом месте. Вот если бы сейчас, накануне дебатов в палате общин по поводу финансирования научных исследований, удалось спровоцировать центр хотя бы на парочку опрометчивых фраз! Это было бы хоть какое-то завершение сюжета — не столь титаническое, как мечталось, но и то хлеб.

Доктор Бойкотт, отлично все это понимавший, приветствовал репортера с подобающей вежливостью.

— Очень рад, — сказал он, предлагая Драйверу сигарету, — что сегодня мы наконец-то с вами встретились. Лучше поздно, чем никогда, верно? А теперь скажите, пожалуйста, каким образом мы могли бы вам помочь? С удовольствием сделаем все, что только возможно.

Дигби Драйвера таким подходом было не прошибить. Тертого журналюгу нимало не смутили бы даже самые изощренные перестановки стульев, пепельниц и осветительных ламп в духе Майкла Корды[87], призванные воздействовать на психику. У него, точно у колосса из сна царя Навуходоносора, живот был медный, а ноги — железные[88].

— Я бы, — начал он, — попросил вас чуть подробнее рассказать мне об этих собаках.

Доктор Бойкотт тепло улыбнулся:

— Давайте только уточним, о каких именно собаках мы говорим?

— Да ладно вам, мистер… э-э-э… Бойкотт, — ответил репортер, и несколько мгновений они улыбались друг другу через стол, точно пара гиен. — Мне такой подход кажется самую чуточку… неискренним, вы уж меня простите за прямоту. Вы ведь отлично знаете, о каких собаках идет речь.

— Как мне кажется, действительно знаю, — ответил доктор Бойкотт. — Я просто хотел бы узнать, в каких терминах вы желаете их определять, уточнить вашу с позволения сказать, атрибуцию. Так что позвольте изобразить из себя идиота и повторить: какие именно собаки?

— Те, что сбежали у вас из вивария и устроили переполох в округе.

— А-а, — торжествующе произнес доктор Бойкотт, словно королевский адвокат, только что поймавший на слове свидетеля противной стороны. — Вот и я о том же. Какая именно округа и что за переполох?

Дигби Драйвер не спеша стряхнул пепел с сигареты и отхлебнул невкусного чая.

— О’кей, — сказал он, — раз так, начнем с самого начала. Значит, вы не отрицаете, что некоторое время назад у вас сбежали из вивария две собаки и с тех пор вольно бегают по холмам?

— Того, что у нас сбежали две собаки, мы никоим образом не отрицаем. Полагаю, вам известно, что мы признали этот факт в ранее выпущенном пресс-релизе. Но вот что случилось с животными после побега, я, боюсь, при всем желании не смогу вам сказать. Очень может быть, что они уже давным-давно мертвы.

— И вы не можете отрицать, что эти собаки, вполне возможно, тем или иным образом контактировали с возбудителями бубонной чумы?

— В высшей степени маловероятно, чтобы такой контакт состоялся, — сказал доктор Бойкотт.

— Но стопроцентной гарантии того, что этого не случилось, вы ведь не даете?

— Когда мы здесь что-либо утверждаем, — так и лучась сердечностью, ответил доктор Бойкотт, — это всегда означает стопроцентную гарантию. Вот поэтому мы и воздержались от каких-либо заверений. Но повторяю вам: практически невероятно, что…

— Может быть, разовьете этот тезис? Поясните, пожалуйста, почему?

От доктора Бойкотта не укрылось, что Дигби Драйвер был несколько уязвлен и потому стал перебивать собеседника.

— Нет, я… э-э-э… не считаю, что мне следовало бы… что-нибудь развивать, — проговорил он, задумчиво наморщив лоб, словно заставляя себя со всех сторон рассмотреть абсолютно безумное предположение. — Потому что, видите ли, вообще-то это вопрос, относящийся к компетенции местной службы здравоохранения и соответствующего департамента правительства. Мы, естественно, работаем в тесном контакте с обеими этими службами и в строгом соответствии с их предписаниями. А поскольку они не высказали своей озабоченности ситуацией, то я думаю, из этого следует…

— Не высказали озабоченности, говорите? После того, как у вас две собаки пропали?

— Я сказал, что они не усмотрели никакой угрозы здоровью населения в смысле вероятности распространения бубонной чумы. Если вам угодно знать все подробности, я могу запросить у них. Это ведь им предписано стоять на страже здоровья нации.

Дигби Драйвер, внутренне клокоча, решил зайти с другой стороны.

— Можно ли узнать поподробнее, в каких экспериментах были задействованы эти псы? — спросил он.

Как ни странно, вопрос застал доктора Бойкотта врасплох. Он явно ничего подобного не ожидал — и несколько мгновений колебался, раздумывая, стоит ли ему отвечать.

— Что ж, пожалуй, об этом я могу вам сказать, — произнес он наконец, тем самым нечаянно намекая на существование таких вещей, о которых Дигби Драйверу знать вовсе не следовало. — Одного подвергали испытаниям, связанным с исследованиями физиологической и психологической реакции на стресс. Второму была сделана нейрохирургическая операция.

— А каково практическое применение результатов ваших опытов, экспериментов, испытаний, или как вы их называете?

— Полагаю, — ответил доктор Бойкотт, — наилучшим ответом на ваш вопрос будет отсылка к параграфу… дайте припомнить… кажется, двести семидесятому… точно, к параграфу двести семидесятому отчета Литлвудского комитета по экспериментам над животными, специального подразделения министерства внутренних дел, за 1965 год. Цитирую: «Исходя из предпринятого нами изучения свидетельств об избыточных экспериментах и принимая во внимание общую сложность биологической науки, мы пришли к выводу о невозможности предсказать, какие практические блага для человека или животных могут воспоследовать из того или иного открытия в области биологии. Соответственно, мы рекомендуем не чинить препятствий экспериментам над животными, направленным на поиск биологических новых знаний, даже если не представляется возможным судить об их немедленной или прогнозируемой практической ценности».

— Другими словами, — сказал Дигби Драйвер, — вы не преследовали никакой определенной цели. Просто делали с этими животными то или другое, желая посмотреть, что получится?

— Конкретной целью каждого испытания, — ответил доктор Бойкотт с видом самой что ни на есть серьезной ответственности, — неизменно является стремление к познанию. Во благо людей и животных.

— Как, например, принуждение животных к курению с целью выяснить, насколько безопасно это для людей?

Доктор Бойкотт лишь пожал плечами в ответ на столь незначительное замечание. Почти как инквизитор О’Брайен в романе Джорджа Оруэлла, когда Уинстон Смит крикнул, что пытке надо предать не его самого, а его любовницу. Как бы то ни было, Драйвер не собирался развивать эту тему. Он ведь с самого начала решил, что станет писать не о «бедненьких собачках», а о «вопиющей безответственности».

— Так или иначе, — сказал он, — собаки от вас сбежали, а вы ничего в этой связи не предприняли.

— У нас нет лишних сотрудников, чтобы наугад рассылать их по всей округе на поиски беглецов, — встал в твердую оборону доктор Бойкотт. — Мы предпочли действовать по закону. Мы сообщили в полицию и местным властям. Если уж на то пошло, собаки и от местных фермеров иногда убегают. Иногда и вовсе пропадают без вести. Мы поступили точно так же, как делают в подобных случаях фермеры.

— Да, но эти псы сперва взялись резать овец, потом стали причиной смерти человека, потом повадились нападать то на сельские магазины, то на фермерские дворы…

— Ну вот, — сказал доктор Бойкотт. — Так я и знал, что вы начнете мне говорить что-нибудь в этом роде. А они в самом деле совершили все эти преступления? Сперва убедите меня, что там отметились именно они. Что касается гибели несчастного Эфраима, участие какой-либо собаки — это не более чем предположение, наше с вами или чье-либо еще. Свидетель всего лишь видел, как с места происшествия убегала собака. И только! А дальше кто-то сложил два и два и получил пять. Опять же, никто так и не застал наших собак за нападением на овец…

— Но ведь мисс Доусон из Ситуэйта видела зеленые ошейники?

— Видела. И это едва ли не единственное происшествие, в котором действительно были задействованы собаки в зеленых ошейниках. Перевернуть мусорный бачок — это, согласитесь, совсем не то же самое, что овцу задрать. И в том единственном случае на месте происшествия менее чем через два часа оказался наш представитель, — добавил доктор Бойкотт, благополучно забыв, как распекал поначалу мистера Пауэлла за проявленную им инициативу.

— А что вы скажете о нападении на ферму в Гленриддинге и на машину Уэсткотта у Данмейл-Райза? — спросил репортер. — Позволю себе напомнить, что не далее как завтра вечером эти случаи будут упомянуты на парламентских слушаниях. Я бы сказал, мистер Бойкотт, что вы проявили вопиющую безответственность…

— Если уж говорить о безответственности, — ответил доктор Бойкотт, — то скорее уж применительно к некоторым массовым газетам, которые пугают население совершенно безосновательными россказнями о бубонной чуме.

— Да, — впервые подал голос мистер Пауэлл. — И в этой связи хотелось бы задать вопрос, какими окольными путями попала к вам информация о том, что здесь работают с бубонной чумой, информация, которую вы в погоне за сенсациями полностью переврали и вывернули наизнанку…

Дигби Драйвер удивленно поднял брови и незамедлительно ответил:

— Так вы же сами мне и рассказали.

— Я? Вам? Рассказал? — с преувеличенным возмущением в голосе вскричал мистер Пауэлл. Доктор Бойкотт обернулся и посмотрел на него. — Ничего я вам не рассказывал!

— Да ладно, мистер Пауэлл, вы что, не помните, как я из Ситуэйта вас подвозил? В то самое утро, когда вы отправились к сестрам Доусон? И как по дороге мы завернули в Бротон, в «Мэнор», и вместе с вашим приятелем мистером Греем пропустили несколько кружек? После этого-то вы мне все и рассказали про доктора Гуднера и его секретную работу на Минобороны.

Доктор Бойкотт нахмурился, на его лице читались удивление и растерянность. Мистер Пауэлл набрал побольше воздуха в грудь, чтобы достойно ответить, но в это время зазвонил телефон. Доктор Бойкотт кивнул младшему коллеге, и тот взял трубку.

— Алло? Да. Да, я сотрудник центра… О’кей, слушаю вас… — Последовала пауза, в течение которой говорил его невидимый собеседник. — Под Доу-Крэгом? Что-что? Мертвый?.. Ясно… А собаки, они… вы говорите, они что?.. Господи боже… Зеленый ошейник? Вы точно уверены? И вы в участок его принесли? Боже милостивый… Да-да, конечно! О господи! Да, я вам скоро перезвоню… Или кто-то другой, но все равно скоро… Да, незамедлительно! Да, мы к вам обязательно кого-то пришлем… Всего доброго!

И мистер Пауэлл опустил трубку на аппарат. Его глаза уставились в пустоту, рот не закрывался.

— Шеф, — проговорил он, сорвавшись от волнения на полушепот. — Давайте выйдем в коридор…

Пятью минутами позже Дигби Драйвер уже несся в полицейский участок, на ходу подпоясывая пальто.