В истории человечества 1492 год пролег зримым водоразделом. В новый, 1493-й, оно вступало обновленным и обнадеженным. Не сбылись жуткие, леденящие мозг и душу пророчества Апокалипсиса. Не произошла в 7000-м году от сотворения мира вселенская катастрофа, последняя и непоправимая. Не вымер род человеческий. Не состоялся обещанный учеными богословами Страшный Суд. Жизнь продолжалась, и после ужасного ожидания конца она стала еще прекрасней, заиграв, словно садовая клумба после животворящего дождя, россыпью невиданно ярких красок.

Жизнь продолжалась. А мир не только не погиб - напротив, он неизмеримо раздался вширь. 7000-й год от сотворения мира - это то же, что 1492-й от Рождества Христова. Год Колумба. Вместо уничтожения Старого Света всеблагий Господь даровал людям еще один - Новый. И этот год стал считаться Первым годом нового круга времен. С 1 марта на 1 сентября было перенесено празднование Нового года. В хрониках и летописях замелькали непривычно малые цифры: «до нынешнего 106-го году», «во 116-м году»... Чтобы уложить эти даты в общий хронологический ряд, к ним надо прибавлять 1492. Или параллельно считать «от сотворения мира» (как обычно и делали - в России, например, когда Новый год был передвинут с сентября на январь: после 31 декабря 7208 года от сотворения мира наступило 1 января 1700 года от Рождества Христова).

Ко времени предполагавшегося, но так и не состоявшегося Страшного Суда Европа успела уже вволю вкусить восточных пряностей, ощутить дурманящий дым кальянов, отведать терпких наркотиков, поносить китайские шелка и узнать ценность алмазов Голконды. Все это арабы когда-то принесли с собой на Пиренейский полуостров. А когда их оттуда изгнали, эти товары привозили крестоносцы, итальянские корабли, египетские караваны. Стать монополистом восточных богатств - означало диктовать свою волю (и свои цены) всей Европе. Для этого требовался сущий пустяк - добраться до них и первым заявить свои права.

Все это так. Но и тут есть своя тонкость. Если, допустим, вести речь о географических открытиях, то нельзя рассматривать изолированно историю освоения южных морей. А если говорить об истории тех же южных морей, невозможно не коснуться истории пиратства. А пираты вновь и вновь возвращают нас в северные широты, чтобы оттуда опять отправить в южные.

В самом деле. С островами Пряностей все ясно. «Донья Корица, Дон Мускат, Дон Перец и Дон Кардамон, Дон Имбирь и Донья Гвоздика дель Бутон!» - бредит Колумб в романе Алехо Карпентьера «Арфа и тень». С золотоносным Офиром тоже вроде бы вопросов нет. Ну а какая нелегкая понесла моряков, скажем, к Шпицбергену? Или к Баффиновой Земле? Ответ покажется неожиданным: поиски островов Пряностей и страны Офир! Это были пути к решению одной и той же проблемы. И оба они возникли после плавания Колумба.

Когда был открыт Новый Свет и стало ясно, что западный путь в Индию все же существует (хотя Индия и оказалась в конечном счете вовсе не Индией), пиренейские монархи зашли в тупик: как быть? Объявлять заведомо нескончаемую войну друг другу или попробовать договориться? К счастью, благоразумие взяло верх. По договору, заключенному в 1494 году в Тордесильясе и скрепленному авторитетом римского первосвященника, Земной шар стал испанско-португальским: все, что к западу от линии раздела, - испанское, к востоку - португальское. Чтобы достичь желаемого, оставалось лишь принять на веру другое уверение Колумба, отстаиваемое им до конца жизни столь же яростно, как прежде идея западного пути: где-то через открытые им земли должен быть судоходный пролив. Нужно лишь разыскать его, и тогда - вот они, испанские острова Пряностей и испанский Офир!

В 1506 году Колумб умер. Умер, не подозревая в полной мере, к каким последствиям приведет открытие им Нового Света.

Четыре великие христианские державы определяли в первой четверти XVI века политику Европы: Англия, где в 1509 году утвердился на престоле Генрих VIII Тюдор, процарствовавший почти сорок лет; Испания, где в 1516 году Фердинанду и Изабелле наследовал Карлос I Габсбург, он же - Карл V, с 1519 года император Священной Римской империи, он же - принц Нидерландов и король Сицилии; Португалия, где Мануэле I сменил в 1521 году Жуан III из Ависской династии, усевшийся на престоле на долгие тридцать шесть лег; Франция, где с 1515 года правил «король-рыцарь» Франциск I Капетинг, тоже отличавшийся завидным долголетием.

Еще продолжалось Великое противостояние креста и полумесяца на Средиземном море. Еще впереди битва при Лепанто, где последний раз в истории сразились гребные армады. Еще не выступила на морскую арену пятая европейская держава - Голландия, ей только предстоит удивить мир своими открытиями и свершениями. Но уже собирает материал для своей книги испанский миссионер, а с 1544 года мексиканский епископ Бартоломе де Лас Касас, уроженец Севильи. И уже появились в водах Антильского (Карибского) моря первые пираты и работорговцы - испанцы, добрые католики.

На всех островах и побережьях, где только могли, захватывали они индейцев и свозили этот живой груз на остров Эспаньолу - будущий Гаити, - который они намеревались превратить в центр всех новооткрытых земель. Иногда их постигала неудача, и рейс оканчивался у какого-нибудь рифа или отмели. На корабли, сообщает Лас Касас, «погружали очень много индейцев - 200, 300 и даже 500 душ, стариков и подростков, женщин и детей,- загоняли их всех под палубу, задраивали все отверстия, именуемые люками, чтобы они не могли сбежать, и индейцы оказывались в полной темноте, и в трюм не проникало даже легкое дуновение ветра, а место это на корабле самое жаркое, продовольствия же и, особенно, пресной воды брали ровно столько, сколько требовалось для находившихся на корабле испанцев и ни капли больше, и вот из-за нехватки еды и главным образом из-за страшной жажды, а также из-за невероятной духоты, и страха, и тесноты, потому что они находились буквально друг на друге, прижатые один к другому, - от всего этого многие из них умирали в пути, и покойников выбрасывали в море, и там плавало столько трупов, что капитан вполне мог привести свой корабль с тех островов на этот остров совершенно не владея искусством вождения судов и даже без компаса и карты, просто по фарватеру, образованному трупами, выброшенными с предыдущих кораблей».

Поголовье индейцев убывало столь катастрофически, что испанский король вынужден был издать особый эдикт о регулярном ввозе в Новый Свет чернокожих рабов из Африки - в первую очередь для разработки золотых рудников Эспаньолы. И в 1510 году Атлантику пересекла первая партия невольников - двести пятьдесят человек.

Нехристи. Конечно же, они были нехристями, эти негры и индейцы. Вопрос в том, были ли христианами те, кто их истреблял. Первый круг того Ада, что был уготован им всем, открыл собою отсчет Нового времени, предугаданного Данте...

Забегая вперед, можно добавить, что в 1518 году Карл V выдал специальный патент на торговлю неграми генуэзцам, а к 1526 году охота за африканскими рабами приобрела такой размах, что на строительстве дворца Карла V в южной части гранадской Альгамбры под присмотром его архитектора-толедца Педро Мачука - работали целые толпы чернокожих.

В 1509 году среди испанских идальго вспыхнули первые серьезные искры забушевавшего скоро пожара, именуемого борьбой за власть. Яблоком раздора стала провинция Верагуа на территории нынешней Панамы (название этой провинции сохранил панамский полуостров на тихоокеанском побережье).

Одним из претендентов был Диего де Никуэса - «человек весьма рассудительный и льстивый, и острослов, и большой мастер играть на гитаре и особенно превосходный наездник, совершавший верхом на своей кобыле (а жеребцов в то время почти не было) настоящие чудеса». Так отзывается об этом дворянине Лас Касас. Предусмотрительный Никуэса заложил в 1508 году на территории Панамы новую резиденцию, присвоив ей имя Бога: он так ее и назвал - Номбре-де-Дьос. Можно ли счесть ее крепостью - сомнительно, но портом она была безусловно.

Соперником Никуэсы был Алонсо де Охеда - «человек очень храбрый и самостоятельный». (Самостоятельность его проявилась очень рано: еще когда Охеда участвовал во второй экспедиции Колумба, он оказался в числе мятежников и был потом прощен. Но он не любил об этом вспоминать.)

Чтобы удовлетворить притязания этих достойных идальго, имевших достаточно высоких покровителей при дворе, испанскому королю не оставалось ничего другого, кроме как назначить их обоих губернаторами и самолично определить границы новых владений: Охеде досталось побережье Карибского моря от колумбийского полуострова Гуахира до середины залива Ураба у южного основания Панамского перешейка, Никуэсе - далее к западу до мыса Грасьяс-а-Дьос, открытого еще Колумбом. Так возникли две провинции: Андалусия, включавшая прибрежные земли всех нынешних колумбийских департаментов, и Кастилия-дель-Оро (Золотая Кастилия), протянувшаяся дальше по побережью Карибского моря от залива Ураба до южной границы Гондураса. «И еще обоим губернаторам, - добавляет Лас Касас, - был предоставлен остров Ямайка, дабы они запаслись там необходимым провиантом, ибо один Бог знает, что найдут они на своих новых землях».

Они нашли там кровь. Кровь на Ямайке: этот остров каждый из губернаторов считал своей, только своей собственностью. Кровь на материке, ибо Охеде не понравилось, что панамская провинция Дарьен досталась, согласно королевскому рескрипту, Никуэсе, а Никуэса придерживался на этот счет прямо противоположного мнения. Да еще в этот спор встрял Бартоломе Колон, брат покойного Христофора, возмутившийся черной неблагодарностью короля. Недолго думая, он заявил свои права на Ямайку и в подтверждение этого решения отправил туда наместником севильского кабальеро Хуана де Эскивеля. На что другой кабальеро - Алонсо де Охеда - заявил Эскивелю: «Клянусь, что если ты ступишь ногой на остров Ямайка, то я снесу тебе голову». Эта фраза, если только она не придумана эрудитом Лас Касасом, характеризует Охеду как тонкого знатока античной истории: эти же слова произнес когда-то Ромул в адрес своего брата Рема, предостерегая его от прыжка через борозду, обозначившую границу будущего Рима. Не означает ли это, что Ямайке с самого начала была уготована судьба очередной «столицы мира» - в Новом Свете?

После того как 7 октября 1571 года неподалеку от города Лепанто разыгрался последний и впечатляющий спектакль - сражение мощнейших гребных флотов того времени, - весла сделались принадлежностью малых судов да еще каторжных галер. Гребные суда уничтожили сами себя. Навсегда. Единственным и общепринятым движителем стал парус. Не последнюю роль в его быстром признании сыграли плавания Колумба к Новому Свету и обратно: после них стало ясно, что даже в самых далеких и отчаянных рейсах вполне можно обойтись без весел.

Год, предшествовавший отплытию Магеллана, оказался богат событиями для Испании. Вполне возможно, что эти-то события и сделали испанского монарха куда сговорчивее относительно новой экспедиции, нежели его соседа.

В 1519 году Кортес выступил на завоевание Мексики, основал 21 апреля город Веракрус («Истинный крест») и в течение ближайших восьми лет сокрушил две великие, но, увы, языческие цивилизации Северной Америки - ацтеков и майя.

В 1519 году мавританский пират Хайр-эд-Дин стал Барбароссой II, пашой всего Алжира, после чего испанским капитанам не оставалось ничего иного, как засунуть поглубже на дно своих рундучков карты Средиземного моря. Надолго ли? Кто знает...

В 1519 году (по другим данным - в 1518-м) в водах Карибского моря впервые было зафиксировано появление английских пиратов - появление эпизодическое, вызванное, скорее всего, каким-нибудь штормом или поломкой руля, но тем не менее... Это был двухсотпятидесятитонный корабль, точно рассерженный еж ощетинившийся пушками. Он притаился в одной из укромных бухточек Пуэрто-Рико, и его экипаж за стуком топоров не услышал плеска буруна испанской каравеллы, показавшейся у входа в ту же бухту. Испанский капитан не поверил собственным глазам, но все же на цыпочках убрался восвояси. Он был настолько ошеломлен видом британского флага, что чувствовал, вероятно, - подобное донесение не примут всерьез. И не сообщил об этом инциденте ни одной живой душе. Но какой-то честный патриот из его экипажа не замедлил оповестить Севилью, и губернатор получил высочайшую выволочку за то, что в его водах безнаказанно разгуливают подданные Генриха Тюдора. Рикошетом досталось и капитану, но поезд, как говорится, ушел...

Когда папа делил весь мир между Испанией и Португалией, он не забыл предусмотреть возможность самозванства, и корабль любой третьей страны, вышедший в Атлантику, согласно его воле расценивался как пиратский, а команда этого корабля причислялась к еретикам (ибо только еретик способен не подчиниться воле Ватикана). Иными словами, такой корабль автоматически оказывался вне закона, и захват его или потопление было делом богоугодным. Вот почему появление англичан у берегов Центральной Америки настолько мало взволновало самоуверенных испанцев, а те, кто упустил законный приз, вызвали монаршье неудовольствие. И теперь мы даже не знаем имен первых британских пиратов Карибского моря. Беглое упоминание в одном из урочных отчетов - вот и все. Ах, как же были тогда недальновидны кастильские гранды! Прозрение придет к ним гораздо позже, когда ничего нельзя уже будет поправить...

В начале XVI столетия, когда но всему Средиземноморью уже строили корабли с обшивкой вгладь, когда этому примеру уже последовали голландцы и немцы в северных морях, английские судостроители упорно держались заветов дедушек. Даже спуская на воду корабли совершенно новых типов, они снабжали их обшивкой, выполненной клинкерным способом, то есть внакрой. Этот консерватизм, проявившийся так рано, привел в конечном счете к тому, что в условиях широко развернувшейся на всех морях гонки за лидерством англичанам удалось создать галерею совершенно оригинальных типов кораблей, в чем-то похожих, а в чем-то и не похожих на средиземноморские.

Заметно отличались, например, от испанских и португальских галеоны и галеасы. Такие типы были у англичан, но за названием скрывалось нечто совсем иное, недоступное пониманию испанских корабелов. По-разному эти суда и вели себя в сходных условиях плавания и боя.

Начало «национализации» флотов относится примерно к середине XVI века. До этого в течение столетия судостроение развивалось одинаково и спокойными темпами во всей Европе. Испанские каравеллы и нао, португальские каракки, французские нефы и немецкие хольки были судами не только одного и того же класса, но, по существу, и одного типа. Их различия сводились к мелочам, ничуть не влияющим на целостность всей конструкции. Скажем, испанцы делали шпор мачты внутри корпуса судна где-нибудь под главной палубой, на одной из нижних, а северяне предпочитали пользоваться опытом античных и норманнских судостроителей, устраивавших степс в килевой балке. По-разному крепился и бушприт, а на некоторых судах он бывал съемным или выдвижным, так что им пользовались по мере надобности. Разными были высота и толщина мачт, но их количество, такелажная и парусная оснастка не выходили за рамки традиций.

Особенно трудно было даже современникам событий того времени, даже историкам флота (эта профессия уже зарождалась) и корабельным мастерам различать между собой галеоны и галеасы - типы, очень близкие к каракке, появившиеся и развивавшиеся почти синхронно начиная с XII века.

До сих пор, например, неясно, к какому типу судна отнести знаменитый четырехмачтовик «Генри Грэйс э Дью» («Генрих милостью Божией»), выстроенный по приказу Генриха VIH в 1514 году. Соотношение его общей длины к длине киля и к ширине составляло 4:1,3:1, он был довольно неуклюж, хотя при водоизмещении полторы тысячи тонн имел сто восемьдесят четыре орудия и должен был оказывать устрашающее воздействие на противника. В 1535 году, однако, этот корабль, известный в просторечии как «Большой Гарри», перестроили в каракку, и ста двадцати двух орудий на его палубах оказалось вполне достаточно для тех же задач.

«Господь дунул - и они рассеялись»... Как просто! Было время - в совсем иных краях примерно такая же фраза была произнесена на совсем ином языке: камикадзе, «божественный ветер» - так японцы окрестили в 1274 и 1281 годах два очень сильных тайфуна, весьма своевременно возникавших именно в тот момент, когда флот монгольского хана Хубилая (того самого, при дворе коего жил Марко Поло) дважды приближался к Стране Восходящего Солнца, чтобы покорить ее. Действительно, сходство ситуации несомненно. Господь всегда начеку и готов защитить свою верную паству. Елизавета могла тешить себя этой мыслью до самой своей смерти 24 марта 1603 года. Но не ее адмиралы.

Окончательно отказавшись or попыток разыскать Северо-Западный проход, Джон Дейвис обратился к своему покровителю лорду Сэндерсону с предложением установить прямые контакты с Индией вокруг Африки.

Западноафриканские берега были тогда по преимуществу португальскими, хотя, как предполагают, первым появился в районе устья Конго француз Жак Картье - упоминавшийся уже пират и первооткрыватель Канады. Французы не сумели тогда закрепиться на Черном континенте. Это удалось португальцам. Еще в 1589 году в Анголе высадился Хиронимо д`Алмейда, искавший серебряные рудники, а ровно через восемьдесят лет в Африке появятся первые постоянные колонии португальцев. Если Картье занимался с туземцами меновым торгом, то Алмейда сразу дал им понюхать запах пороха.

Мимо Западной Африки пролегал единственным морской путь на Восток. С Португалией, монополистом этого пути со времен Васко да Гамы, а теперь и с ее преемницей Испанией, Англия все еще была в состоянии войны, терять было нечего. Наоборот, настала пора приобретений. Дейвис, например, приобрел отличное судно на свою часть добычи, оцененную в тысячу сто фунтов стерлингов и доставшуюся ему в 1589 году, когда он под началом небезызвестного в те времена Джорджа Клиффорда отбил у Азорских островов очередной галеон «золотого флота», чьи трюмы просто распирало от драгоценных металлов.

Сэндерсон легко согласился. Согласилась и королева. Против были только испанцы, и они встретили Дейвиса на берегу Марокко отнюдь не любезно. Там разгорелась такая ожесточенная баталия, что англичане вынуждены были развернуть форштевни своих кораблей на сто восемьдесят градусов и возвратиться несолоно хлебавши. Это случилось в 1590 году. Алмейда был тогда еще в Анголе, но до стычки с португальцами дело просто не дошло, их прикрыли огнем испанцы, сами того не ведая.

Год спустя отправился во второе плавание Томас Кавендиш на своем «Дизайре» («Мечте»), намереваясь совершить еще одну кругосветку, блистательнее первой. Дейвис примкнул к нему. 26 августа три корабля в сопровождении двух пинас покинули Плимут. Однако Господь, на милость коего они так уповали оказался на этот раз католиком. Ужасный шторм отбросил англичан 7 февраля от Магелланова пролива обратно в Атлантику. Кавендиш не решился долее искушать судьбу и взял курс на Англию, но умер в собственной каюте на пути к ней и обрел последнее упокоение в холодных волнах Колумбова океана.

Парусные корабли неспешно и незаметно, но уверенно и неотвратимо изменяли свой облик. Они были устремлены в будущее, и судовые архитекторы не желали ударить лицом в грязь перед потомками, дать им повод сказать, что старики даром ели свой хлеб. Когг, хольк, каравелла, нао, каракка - все они, и еще многие другие суда Средневековья внесли свою посильную лепту в формирование флотов Нового времени.

Интенсификация мореной торговли, с одной стороны, и потребность в ее защите - с другой, подталкивали судовых архитекторов на поиски новых решений, удовлетворяющих этим задачам. Одинаковая опасность как со стороны морской стихии, так и со стороны пиратов, казалось бы, должна была привести судовых архитекторов к конструированию некоего универсального типа судна, пригодного на все случаи жизни. Но этого не произошло. Купеческим кораблям требовались максимально емкие трюмы, военным - максимум места для размещения орудий и не менее обширные трюмы для хранения военных и продовольственных припасов, а также трофейной добычи.

Этот гордиев узел был разрублен одним ударом. Укороченные палубные бимсы и сильно заваленный внутрь фальшборт еще в Колумбово время создали новый силуэт судна - дородного и пузатого, с многоярусными трюмами и транцевой кормой с зеркальной и гладкой обшивкой. Кроме всего прочего, кормовая часть стала теперь настолько обширной, что военное судно могло значительно увеличить количество своих солдат, а торговое - пассажиров. Их было теперь где разместить: благодаря плоской корме жилье можно было устраивать не только на верхней палубе, но на всех, вплоть до самой нижней. Эта конструкция и сделала судно более легким, и позволяла снабжать его одной или двумя башнеподобными надстройками с множеством кают. Военные и торговые суда почти невозможно стало различить по силуэту, но конструктивные различия, присущие задачам тех и других, превалировали в их постройке.

Усложнившаяся форма корпуса - подлинное произведение искусства! - вынудила корабелов пересмотреть некоторые традиции. Например - шпангоуты. Их теперь невозможно стало делать цельными: и высота борта, и его изящные сложные изгибы диктовали новую технику. Впрочем, новой ее можно назвать лишь с некоторой натяжкой - скорее, это хорошо забытое старое, ибо составные шпангоуты были известны и раньше. Но то, что тогда было вынужденной мерой, теперь стало нормой. Заметно толще - до двенадцати-тринадцати сантиметров - стали доски обшивки и палубы, причем корабелы поставили эти параметры в прямую зависимость друг от друга. Составным стал и рангоут-мачты, бушприты, реи. Если составные реи известны начиная с Древнего Египта, то составные трехчастные мачты и бушприты - безусловное новшество; если стеньги появились еще на каракках, то до брам-стеньг додумались только теперь, с усложнением парусного вооружения; этому же обязаны в конечном счете продолжения бушпритов - утлегари и бом-утлегари. Все эти составные части рангоута намертво скреплялись между собой несколькими шлагами толстого троса (вулингами), а начиная с XVII века - металлическими обручами (бугелями).

В этом же столетии или чуть раньше, на исходе был изобретен подвесной рангоут. Это прежде всего бизань-рей, замененный в конце XIX века гафелем. Бизань-рей крепился к задней мачте бейфутом под углом сорок пять градусов. Передний его нок был ниже заднего, к нему крепились брасы. Задний нок управлялся дирик-фалом.

Заметно выросли мачты и в высоту, это было связано с увеличением площади парусности. Еще во второй половине XV века строители каракк возродили и усовершенствовали известные древним грекам стеньги. И точно так же их связывали с мачтами - боргом или бейфутом, сделанным из очень толстого каната и обшитого кожей, предохраняющей от трения. А к концу того же столетия мачта удлинилась еще и брам-стеньгой, ранее, скорее всего, неизвестной. В XVI веке в дополнение к фока-штагу и грот-стень-штагу вводятся фор-стень-штаг и крюйс-стень-штаг, в XVII веке их усиливают лось-штагами, а еще лет через пятьдесят появляются бом-брам-штаги, впервые установленные на грот-мачте. Французы в это время изобретают ватер-штаг, уравновесивший натяжение штагов фок-мачты. Корзина для наблюдателей и воинов, прилаживавшаяся в древности на топе мачты (кархесий), сохранила свое место, но превратилась теперь в марс - круглую или квадратную площадку, укрепленную на продольных брусьях у топа мачты. По ночам на ней поднимался отличительный фонарь адмирала или командира эскадры. Точно такая же площадка - салинг - была и на топе стеньги, а позднее, когда мачты еще немного подросли, на них появились брам-салинги. Роль всех этих площадок была одна и та же - на них выставлялись наблюдатели, и на них матросы работали с парусами и такелажем. Первоначально они, насколько было возможно, имитировали древние корзины, но постепенно ограждение, мешавшее работе матросов, стало уменьшаться по высоте, а затем и вовсе исчезло.

Корабли Нового времени имели до пяти мачт. Фактически же была еще шестая. На античных судах эта короткая мачта устанавливалась в носовой частя под углом шестьдесят градусов. Она называлась долоном - как и парус, который она несла. Известна она и как акатий или эпидром - в зависимости от того, как именовали ее единственный парус. Так вот, в Новое время эта мачта переместилась еще дальше вперед - за пределы форштевня, и на ее поперечном рее, значительно уменьшившем угол своего наклона, поднимали парус блинд - тот же долон. Такой парус имели каравеллы (его можно увидеть в Ливерпуле на модели Колумбовой «Санта Марии») и голландские буеры XVI века, его поднимали моряки знаменитого «Баунти» и не менее известного «Властителя морей», тоже английского, построенного в 1637 году, им оснащались голландские флейты XVII века и английские фрегаты столетие спустя, его несли галеоны всех национальностей, в том числе «Голдн Хайнд» Фрэнсиса Дрейка, голландские и немецкие хольки и конвойные корабли, пинасы XVII века и суда русских поморов, греческие полакки и шведские фрегаты (например «Ниа Вассан», увековечивший в своем названии имя шведской королевской династии и больше известный под именем «Ваза»). Очень часто эта мачта имела тот же наклон, шестидесятиградусный, но потом на разных типах судов он стал видоизменяться.

Однако независимо от угла наклона этого дерева использовать его как мачту невозможно: для этого пришлось бы набирать команду сплошь из акробатов. Поэтому на нем, в свою очередь, водрузили еще одну мачту, короткую и вертикальную, параллельную всем остальным, уменьшив угол наклона самого дерева, чтобы по нему, как по мостику, можно было добираться до этой мини-мачты. Ее называли spriet голландцы, sprit англичане, spret - немцы. Все это означало одно и то же - шест. Так же, по-видимому, называли и то наклонное дерево, на котором крепилась эта мачта, по аналогии со шпринтовом. Да оно и превратилось по существу в шпринтов, пяткой своей упиравшийся в специальный степс впереди фок-мачты. На одном японском изображении корабля голландской Ост-Индской компании показано сочетание блинда с долоном: за блинда-реем шпринтова устроена площадка, и на ней укреплена маленькая вертикальная мачта с реем, несущая парус, а на топе - флаг днем и фонарь ночью. Такое же сочетание практиковали голландские флейты, голландские и французские пинасы. Однако парусные и такелажные работы на этой мачте были столь опасны и требовали такой кошачьей ловкости, что вскоре она переместилась на нок шпринтова и превратилась в простой флагшток - в дополнение к кормовому. Эту мачту-флагшток можно, например, обнаружить у голландского судна 1639 года на картине в Национальном морском музее Гринвича и на многих изображениях морских прогулочных яхт. Но примерно в середине века и это показалось явным излишеством, и мачта со шпринтова исчезла. А еще столетие спустя сократилась вдвое длина блинда-рея, после чего его стали называть усами бушприта и крепить к нему бакштаги утлегаря.

Тогда же выяснилось, что шпринтов чрезвычайно удобен для растяжки дополнительных носовых парусов - треугольных кливеров, появившихся в конце XVIII века, и стакселей, а также для крепления штагов и лееров. Теперь, когда работа матросов на нем свелась к минимуму, ему можно было придавать любой угол наклона в зависимости от потребностей. В конечном счете за ним закрепилось английское название «бушприт»: bow - носовая часть судна, sprit - шест. Носовой шест. Его стали делать, как и мачту, составным, только продолжения бушприта называли не стеньгами, а утлегарями - с теми же приставками «бом» и «брам».

С боков мачты крепились вантами с выбленками, а стеньги - без выбленок. Стеньговые ванты обычно называли большими вантами, они присоединялись к фальшборту, а у их основания за пределы корпуса выступали небольшие площадки - руслени. (Под фор-русленями находились два больших запасных якоря.) К середине прошлого века руслени уже становились редкостью. «В настоящее время они как будто выходят из употребления на торговых судах вместе с красивыми старомодными галереями, изящными башнеподобными свесями, кои во времена древних адмиралов украшали с боков кормы старинных боевых кораблей. Там морской офицер мог провести часок досуга, отдыхая после боя, и покурить сигару, чтобы заглушить противный запах порохового дыма, пропитавшего его бакенбарды. А как были живописны прелестные кормовые галереи - широкие балконы, нависшие над морем! Туда выходили из командирской каюты точно так, как вы могли бы пройти на увитый зеленью балкон из девичьей светлицы. Очаровательный балкон этот, где, скользя по теплым морям в дни былых перуанских вице-королей, испанский кавалер Менданья де Лима во время плаванья в поисках Соломоновых островов, сказочной страны Офир и Великих Циклад ухаживал за доньей Изабеллой... этот очаровательный балкон - чудеснейшее из пристанищ - был срезан в результате варварских новшеств. Да, эта кургузая старая галерея вышла из моды; в глазах коммодоров она утратила свое изящество»,- скорбит по старине американский писатель Герман Мелвилл. Иногда, к слову сказать, такая прогулочная галерея не уступала залу хорошего музея: на ней красовались статуи и бюсты монархов, святых, знаменитых личностей (известны даже конные монументы!), висели живописные или мозаичные панно и целые собрания гербов. Это были явные реминисценции античных плавучих дворцов и вилл - прогулочных кораблей царей и императоров.

История «королевских пиратов» стала легендой. Как и их эпоха. Время титанов кончилось, им на смену спешили жалкие дилетанты. Новые времена не шли ни в какое сравнение с прежними. Менялись правители, изменялись и их подданные.

Если изящные и в то же время острые стихотворения Уолтера Рейли сделали его классиком Возрождения, светочем, не померкшим до сегодняшнего дня, то новые «народные» поэты не умели сочинять ничего более радостного, чем примитивные песенки наподобие той, что звучит в фильме «Остров сокровищ»:

Если философские опусы того же Уолтера Рейли будят мысль и навевают ассоциации с другими философами, более глубокими и известными, то вся философия новоявленных «джентльменов удачи» сводится к банальному сетованию:

И это еще - лучшее, что они могли бы создать. Могли бы - потому что эти строки сочинены столетия спустя и не ими. Но очень точно выражают настроение той среды, какая сложилась к XVII веку на островах Карибского моря. Типичная уголовная романтика. Весь этот разношерстный сброд, столь поэтично воспетый писателями грядущих веков, особенно XIX, и в самом деле сформировал подлинно уголовную среду, со всеми ее характерными признаками.

Мы не знаем ни одного имени корабельного инженера-пирата. Как, впрочем, и применительно к более ранним временам. Но эти два незнания - совершенно разного рода. Античные пираты изобрели в сущности те базовые типы судов, из коих потом в результате бесчисленных эволюционных улучшений и изменений выпестовались лучшие парусники мира. Новые типы нужны были им для того, чтобы превзойти в скорости и маневренности тех, за кем они охотились. Их отдаленные потомки не утруждали свои головы подобной ерундой, они предпочитали захватывать уже готовые корабли и, почти ничего в них не меняя, выводить на большие дороги моря. Поэтому странновато выглядят встречающиеся в литературе «сравнительные характеристики» военных и пиратских кораблей, например фрегатов. Пиратских типов судов в Новое время просто не существовало, как не существовало и верфей для их постройки. «Джентльмены удачи» лишь выбирали лучшее из возможного и в крайнем случае изменяли расположение или вид орудий, убирали «лишний» парус или, наоборот, ставили дополнительный, снимали ненужные украшения, если они усиливали сопротивление ветра. Естественно, что вследствие этого изменялись численность и состав команды, водоизмещение, скорость, но никак не основные конструктивные характеристики - такие, как длина, ширина, судовой набор и прочее. Едва ли это дает право выделять, по примеру античности, пиратские суда в особый класс. Это были те же каравеллы, те же галеоны, бриги или фрегаты, только максимально приспособленные к новым задачам.

Если раньше исход боя предопределяло не столько вооружение, сколько быстроходность и виртуозное владение веслами, то теперь решающим фактором стали навигаторская тактика и мастерское обращение с бегучим такелажем и парусами.

Если в античные времена пиратство было явлением прогрессивным, способствующим развитию географических представлений, судостроительного искусства, а главное - укреплению и процветанию рабовладения, то есть было органичной и важной частью господствующей экономики; если в Средние века оно еще сохраняло отчасти эти функции, а вдобавок вывело суда в океан, положило начало большой торговле, а также Великим географическим открытиям в Северной Атлантике и у берегов Западной Африки, - то теперь, в эпоху лихорадочного накопления капитала, в эпоху промышленных революций, пиратство стало откровенной помехой на трассах купеческих флотов и только брало, брало, брало, ровным счетом ничего не давая взамен и упорно подтачивая экономические устои общества. Единственным светлым пятном во всей истории пиратства Нового времени была блестящая деятельность «королевских пиратов», не только открывавших новые земли и прокладывавших новые морские пути, но иногда и строивших специально для этих целей корабли по собственным чертежам - как, например, это делал Уолтер Рейли. Начиная с XVII века экономическая роль пиратства быстро стала уступать место роли политической, и в конечном счете пиратство, это слепое, но мощное орудие в руках королей обернулось «насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом».

Пираты античности нередко носили царские или равные им титулы, они были эвпатридами - аристократами - в самом подлинном смысле этого слова. Пираты Средневековья еще следовали этой традиции, хотя не всех их можно с полным правом назвать рыцарями. «Королевские пираты» оказались последними в этой славной плеяде, но еще и в XVIII и даже в XIX столетии нет-нет и мелькнут в летописи пиратства истинные «джентльмены». Однако это уже будет капля в море, явный анахронизм и исключение из правила. Начиная с XVII века уголовщина, со всеми ее характерными атрибутами вплоть до устрашающих кличек - традиция, доставшаяся в наследство от викингов, - захлестнула морские театры. В какой степени - можно в большей мере догадываться, нежели утверждать.

В 1724 году в Лондоне вышел пухлый том под многообещающим названием - «Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами, а также их нравы, их порядки, их вожаки с самого начала пиратства и их появления на острове Провидения до сих времен». Четыре года спустя за первым томом последовал второй, не менее объемистый. Автор - некий капитан Чарлз Джонсон. Кладезь фактологического материала! Имена, точные даты, описания походов и сражений, подробные детали быта... Из этого кладезя, к сожалению, щедро черпают по сей день.

К сожалению: потому что капитан Чарлз Джонсон - такой же миф, как большинство его персонажей. Лишь в нашем столетии было замечено поразительное стилистическое сходство его «Всеобщей истории пиратства», явно не случайное, с некоторыми другими сочинениями, тоже вышедшими в Лондоне примерно в это же время. Например - с анонимным сатирическим трактатом 1702 года «Наикратчайший способ расправы с диссидентами». Или с «Беспристрастной историей царя Петра Алексеевича», тоже анонимной, на страницах которой кое-кто и сегодня ищет материал для своего романа. Или с «Записками кавалера», повествующими о гражданской войне англичан в 1630-х годах и написанными в 1720 году, за четыре года до записок капитана Джонсона.

Авторство этих сочинений сомнений не вызывало. За трактат о диссидентах был приговорен к позорному столбу малоизвестный тогда житель Лондона по имени Даниэль Дефо - человек, возводивший свою родословную к Уолтеру Рейли (в 1720 году он обосновал в какой-то мере эти притязания в «Историческом очерке плаваний и приключений Уолтера Рейли») и поставивший себе целью писать так, чтобы его сочинения были «правдивее правды». Довольно скоро был установлен и автор истории Петра I - все тот же Даниэль Дефо. С «Записками кавалерам, кажется, первым разобрался Карл Маркс - до этого, на протяжении столетия, к ним обращались как к мемуарам очевидца. Опять - Дефо. «Правдивее правды» были изложены этим мистификатором и прославившие его приключения Робинзона Крузо, «написанные им самим», то бишь Робинзоном. Здесь, кстати, не раз выступают на сцену пираты, причем эпизоды эти сочинены со знанием дела: Дефо сам в молодости попал ненадолго в руки алжирских (!) пиратов в устье Темзы, когда держал путь в Роттердам. Не менее достоверно придумал Дефо «автобиографии» Молль Флендерс, пиратского капитана Синглтона (Синглтон - такой же романизированный пират Джон Эйвери, как капитан Блад - Морган), полковника Джека (где часть действия происходит в Америке), мемуары «счастливой куртизанки» Роксаны, вышедшие одновременно с первым томом записок «капитана Джонсона».

Дефо вообще всегда питал непреодолимое пристрастие к монументальным «историям». Между выходом первого и второго томов «Всеобщей истории пиратства», за каких-то четыре года, он успевает попутно сочинить «Политическую историю Дьявола, древнюю и современную», «Систему магии, или Историю искусства чернокнижия», «Исследование истории и подлинности привидений». Завидная работоспособность!

Органично и естественно вписывается в этот ряд и двухтомник «Чарлза Джонсона», но замечено это было лишь в конце 1960-х годов - американским дефоведом профессором Джоном Робертом Муром. Однако и после этого анонимная книга Дефо охотно переиздается как бестселлер всех времен и многими принимается за подлинник той «мемуарной эпохи». Со страниц этого двухтомника сразу же после опубликования пошли гулять по свету его персонажи - вымышленные наряду с подлинными. Впрочем, подлинные в этой книге, скорее всего, лишь наиболее громкие имена, возможно некоторые даты да еще баснословные слухи, достигавшие ушей Даниэля Дефо и обрабатывавшиеся им в виде связных «биографий». Оттуда черпали свои сюжеты Эдгар По и Вашингтон Ирвинг, Роберт Стивенсон и Артур Конан Дойл, Райдер Хаггард и Рафаэль Сабатини, капитан Мариэтт и Фенимор Купер, Висенте Рива Паласио и Джон Стейнбек. Ну, им-то простительно: во-первых, они не знали, а во-вторых - они романисты. Гораздо хуже то, что многие персонажи и «деяния», порожденные фантазией Даниэля Дефо, упорно кочуют по страницам современных исследований пиратства - совсем не романов - и популярной прессы, всегда готовой пощекотать воображение читающей публики. Причина совершенно ясна: только в книге Дефо можно найти в любом потребном количестве дефицитный материал - имена и факты, не упоминаемые больше нигде и никем. А красочные детали, придуманные этим писателем позапрошлого столетия, породили целую индустрию «подлинных пиратских карт» с отмеченными крестиком кладами, изувечивших судьбу не одного десятка искателей баснословных (в самом прямом смысле этого слова) сокровищ.

Дефо, или, если угодно, «капитан Чарлз Джонсон», несомненно был знаком с другим анонимным сочинением на эту же тему, изданным в 1678 году в Амстердаме. Книга называлась «Американские морские разбойники», автором ее значился некий А. О. Эксквемелин. В 1968 году эта книга была издана в Москве под заголовком «Пираты Америки».

Слово «анонимный» в сочетании с именем автора - да ведь это же абсолютный аналог книге Дефо! Вот только кто такой Эксквемелин - не установлено до сих пор, хотя версий изобретено предостаточно. Бесспорно одно: в отличие от книги Дефо, «Американские морские разбойники» написаны очевидцем. В этом убеждает масса точных деталей, какие можно только наблюдать, но никак не измыслить в тиши кабинета. Прежде всего это описание животного и растительного мира Америки, получившее впоследствии блестящее подтверждение, а также быта флибустьеров. Книга Эксквемелина - единственный серьезный и надежный источник, имеющийся в распоряжении исследователя пиратской вольницы.

Подобно тому, как семь античных городов ревниво оспаривали честь считаться родиной Гомера, а восемь средневековых государств - родиной Колумба, так и национальность Эксквемелина считают «своей» голландцы, испанцы, немцы, фламандцы и французы, на свой лад и совершенно произвольно подгоняя эту необычную фамилию под привычное для каждой нации звучание - переставляя по своему усмотрению буквы и слоги в фамилии автора «Американских морских разбойников».

Сам Эксквемелин сообщает о себе, что в 1666 году (когда Даниэлю Дефо, кстати голландцу по происхождению, было шесть лет) он нанялся хирургом на корабль французской Вест-Индской компании, основанной в 1664 году сюринтендантом государственных строений и мануфактур (а с 1665 года - и торговли) Жаном Баттистом Кольбером для дальнейшей колонизации и освоения Новой Франции, где еще в 1642 году был заложен город Монреаль, и Западной Африки, на побережье которой, возле устья Сенегала, француз Т. Ламбер основал в 1638 году город Сан-Луи, в то время скорее торговую факторию. Эксквемелин отправился на Антильские острова, попал в плен к пиратам и служил у них несколько лет по своей специальности.

Книга была издана на хорошем литературном голландском языке. Однако это вовсе не означает, что она на нем была и написана и что автор - голландец по крови. Косвенное подтверждение можно найти на первых же страницах, где автор как бы со стороны описывает французские «морские церемонии», прекрасно известные французам, и голландские, едва ли явившиеся откровением для жителей Амстердама. Из этого можно было бы заключить, что Эксквемелин не был ни французом, ни голландцем, и тем сузить круг поисков. Он преподносит эти церемонии так, как преподносил бы сторонний наблюдатель, особенно иностранец, и не сравнивает ни с какими другими, что дало бы возможность установить национальность автора. Но можно рассуждать и иначе: описание голландских церемоний сразу после французских как раз и дано для сравнения...

Кстати, пользуясь случаем, представляется нелишним познакомить читателя с описанием этих церемоний, тем более что на их основе потом возникло празднество перехода экватора, существующее по сей день, да и русское издание книги Эксквемелина вот уже третье десятилетие числится в библиографических редкостях.

Когда французский корабль выходил к стремительному проливу Сарлинг, ревущему среди утесов и рифов, то здесь, на 48^о 10` северной широты, происходило обязательное крещение всех, кто попадал в эти места впервые. Делалось это так: «Главный боцман облачился в длинный балахон, надел шляпу забавного вида и взял в правую руку деревянный меч, а в левую - горшок с колесной мазью. Его лицо было вымазано сажей. Он нацепил на себя ожерелье из деревянных гвоздей и прочих корабельных мелочей. Все, кого еще судьба не заносила в эти края, становились перед ним на колени, и он крестил им лбы, ударяя при этом по шее деревянным мечом (своеобразная карикатура на посвящение в рыцари), а подручные боцмана обливали их водой. Сверх этого каждый "крещеный" должен был отнести к грот-мачте бутылку вина или водки. Впрочем, у кого вина не было, того и не просили об этом. На тех кораблях, которые еще сами не бывали в этих местах, брали вино и с их командиров; все это сносили к мачте и делили».

У входа в этот пролив крестили и голландцев, только сценарий у них отличался от французского. Еще раз слово Эксквемелину: «Способ крещения у них совсем не такой, как у французов. У них принявшие крещение, словно преступники, трижды прыгали в воду с самой высокой реи, а некоторым, по особой милости, разрешали прыгать с кормы. Но истинным геройством считался четвертый прыжок - в честь Его Высочества или капитана. Того, кто прыгал первым, поздравляли пушечным выстрелом и поднятием флага. Кто не желал лезть в воду, платил по голландским правилам двенадцать стюйверов (шестьдесят центов), а офицеры - половину рейксдалдера (гульден с четвертью). Пассажиры же платили столько, сколько с них потребуют. Со шкиперов кораблей, еще не бывавших в этих водах, брали большую бочку вина; если они противились, в отместку отсекали фигуру на носу корабля (то есть лишали судно его покровителя), и шкипер или капитан не имели права воспрепятствовать этому. Все полученное передавалось главному боцману, который хранил трофеи до захода в гавань, а там на вырученные деньги покупали вино и делили со всеми находившимися на корабле без исключения. Ни голландцы, ни французы так и не могли растолковать, зачем все это делается, говорили только, что это старый морской обычай. Некоторые утверждают, что этот обычай был установлен императором Карлом V, но в его законах ничего подобного не значится».

Конечно же, если бы тут был замешан Карл V, то этот обычай был бы распространен на всю его империю, на Испанию в первую очередь. А это не так. Что же касается голландцев, то их моряки принимали точно такое же крещение еще и возле утесов Берланга, на 39^о 40` северной широты - у берегов Португалии.

У Эксквемелина не могут не броситься в глаза его упоминания голландцев: «у них», «по голландским правилам». Так не говорят о соотечественниках.

Думается, Эксквемелин действительно был уроженцем Амстердама, но не голландцем, а... натурализовавшимся греком. Как врач, он прекрасно владел латынью - международным языком ученых того времени, и, скорее всего, книга на нем и была написана, а затем переложена на голландский (по крайней мере многочисленные названия животных, моллюсков и растений неизбежно были переведены с латыни - так их принято писать и в наши дни).

И именно латынь дает ключ к расшифровке имени автора, если только это можно назвать именем: «инициалы» в этом случае могут быть сокращением ab origine (абориген, местный уроженец, а «фамилия» - exque («а именно», «хотя и») Melinus (с Мелоса). Получается - «местный уроженец, хотя [родом] с Мелоса», то есть он родился в Амстердаме, куда переехал с острова Мелос его отец или более отдаленные предки, а быть может, и он сам (если прочесть «местный житель, хотя родом с Мелоса»).

Подлинное имя автора знали издатели, и они честно сохранили его в тайне - навсегда, - чтобы не скомпрометировать мемуариста в глазах амстердамской публики как бывшего пирата и не лишить его этим клиентуры как медика.

Блистательные успехи голландского судостроения и включение Нидерландов в гонку на морях Йост ван ден Вондел восторженно приветствовал в 1620 году одой «Похвала мореходству», посвященной Лауренсу Реалу. Ода эта насчитывает четыреста семьдесят восемь строк и довольно подробно повествует о том, как строились и как выглядели голландские корабли той героической эпохи, принадлежавшие Ост-Индской компании.

Они строились из дуба, были трехмачтовыми и сочетали в себе достоинства торговых и военных судов. В носовой части, в районе бушприта, палуба и борта были прорезаны клюзами. Якорный канат или цепь скользили через них и наматывались на установленные тут же битенги - кнехты. В носу располагался и кубрик - жилище матросов, а в корме, отделенная от него шканцами, - каюта «рулевого», то есть шкипера. Здесь же были каюты офицеров и гостей. Конструкция этих судов была такова, что максимально возможное пространство под главной палубой выгадывалось для трюмов: «Все жито герцогства сюда сгрузи - неполным сей трюм окажется».

Корабли работали методом фрахта, и их нередко сопровождали «полномочные клерки» - представители Ост-Индской компании, отвечавшие за груз и имевшие право подписи на фрахтовых договорах. В дела судовождения они не вмешивались, но могли приказать шкиперу изменить курс, если это диктовалось торговыми интересами.

Шкипер и штурман отвечали за людей, за корабль и за груз, причем забота о сохранности груза была для на первом месте: Ост-Индская компания выплачивала за это премиальные сверх жалованья. Голландские корабли одни из первых снабжались поэтому помпами - насосами для откачивания воды из корпуса. 

Далее следовали баталер, имевший собственный отсек, где он распоряжался как хозяин, боцман, цирюльник, парусных дел мастер и лекарь.

Судно было вооружено несколькими орудиями разного калибра - легкими готлингами, средними длинноствольными кулевринами и тяжелыми сорокавосьмифунтовыми картаулами, поэтому в список его команды включались канониры. Их хозяйство размещалось в крюйт-камерах под главной палубой.

Имя д`Олонне не успело еще сойти со сцены, как на ней появился новый персонаж - самый, пожалуй, знаменитый со времени Фрэнсиса Дрейка. То был его соотечественник Генри Морган, уроженец Уэльса, сын обнищавших джентри Роберта Моргана, ставшего простым крестьянином, и его жены Гвенлианы, промышлявшей, помимо прочего, ясновидением.

Ясновидицей она оказалась, прямо скажем, никудышной. Могла ли она хотя бы предположить, что их сорванец, сызмальства грезивший Индиями и заморской экзотикой, прославит их род крепче, чем все их предки (а среди них было немало местных знаменитостей)? Подвиги Дрейка и Рейли, разгром «Непобедимой армады», невольничьи корабли, курсировавшие между Африкой и Новым Светом, занимали его воображение куда больше, чем наследственный клочок земли, едва позволявший семье сводить концы с концами.

В один прекрасный день пятнадцатилетний Генри сбежал из дома и очутился в Кардиффе. Те жалкие гроши, что удалось скопить, позволили ему наняться камбузником на корабль, отходивший в Вест-Индию.

Когда судно прибыло на Барбадос, контракт Моргана на рейс, подписанный им в кардиффском кабачке в весьма веселом расположении духа, чудесным образом превратился в кабальную грамоту, скрепленную королевской печатью. Из нее следовало, что он, Генри Морган, обязуется отработать пять лет на плантациях того, кто его купит. Его купил за одиннадцать монет добродушный с виду джентльмен, владелец обширных поместий. Юный раб ему понравился, и Морган был оставлен в доме плантатора нести весьма необременительные обязанности. Два года спустя он стал управляющим - очень высокая честь для юнца! - и все свободное время тратил на чтение книг по мореходству и изучение карт. Он готовился в флибустьеры.

Сахарные плантации были сильно разбросаны, берег изрезан бухтами и руслами рек, и Генри сделал первый шаг к своей мечте: вместо жеребца, обычного для объезда владений, он обзавелся маленьким шлюпом, а вскоре сумел убедить хозяина приобрести корабль, чтобы сэкономить на фрахте и увеличить прибыли. У него был государственный ум, у этого юнца! На приобретенной посудине, собственноручно приведенной им в порядок, Генри крейсировал между Наветренными островами, изучая арену своей будущей деятельности и сверяя натуру с картами.

За четыре года Морган настолько увеличил состояние своего патрона и свое собственное, что плантатор возвратил ему свободу на год раньше положенного. Девятнадцатилетний Генри отбыл на Ямайку, где вице-губернатором был его дядя - Эдуард, брат, его отца. Резиденция вице-губернатора находилась в Порт-Ройяле - «королевском порту», бывшем испанском городе Сант-Яго-де-ла-Вега, заложенном в 1523 году доном Хуаном Эскивелем. Туда и заявился будущий флибустьер. По простоте душевной Генри поделился своими планами с дядей, но сэр Эдуард воспринял эту идею холодно. Он лишь вскользь сообщил племяннику, что год или два назад скончалась его матушка, и многозначительно заметил, что Англия теперь находится в состоянии мира с Испанией, так что его служебный долг как раз и состоит в том, чтобы вылавливать флибустьеров и вздергивать их в назидание прочим, если только этой неприятной процедурой не озаботятся сами испанцы.

Стоит ли говорить, что Генри не внял всем этим намекам и предостережениям! Прямо тут же, в Порт-Ройяле, он напросился в пайщики к какому-то бродяге, владевшему ревматической развалюхой, превратил эту развалюху в боеспособный корабль, нанял часть команды и наконец-то вышел в море. Наконец-то! Трижды, четырежды «наконец-то»! Фортуна безмятежно улыбалась ему. За эти три или четыре похода Морган стал владельцем кое-какого капитала. И значительно увеличил его за столом для игры в кости. На эти деньги он купил теперь такой корабль, о каком мечтал еще в Уэльсе. И первый же рейс на нем к берегам Кампече с лихвой оправдал все затраты: «Там он захватил много судов».

Когда Морган вернулся на Ямайку, он сразу же попался на глаза престарелому Эдуарду Мэнсфилду, как раз в это время снаряжавшему флотилию для похода на материк. Мэнсфилд предложил Моргану присоединиться к нему на правах вице-адмирала. Они ударили по рукам. Однако сотрудничество этих двоих продолжалось недолго, ибо Мэнсфилда вскоре «настигла смерть», а его ближайший сподвижник француз Симон явно не обладал флотоводческим даром. Руки у Моргана снова были развязаны.

К тому времени у него зародилась новая идея - создать в Карибском море пиратскую республику. Быть может, при этом им руководила тайная мысль доказать своему чванливому дяде, что и племянник кое-чего стоит. Подходящим местом для создания такого государства Морган признал остров Санта-Каталина - одно из излюбленных мест отдыха пиратов и дележа добычи.

Собственно, идея с Санта-Каталиной принадлежала Мэнсфилду, но старый, умудренный опытом пират хотел обставить все это дело легально и потому запросил согласия губернатора Ямайки. Губернатор отказал, так как, во-первых, для этого требовалось согласие короля, а во-вторых, пытаться заручиться этим согласием было бы самоубийством для него самого, ибо заранее ясно, что лучшие силы переберутся с Ямайки на Санта-Каталину, и Ямайка может потерять статус губернаторства. Обращался Мэнсфилд к губернатору Тортуги, но ответа получить не успел из-за своей гибели. Мало того - трусоватый Симон сдал Санта-Каталину испанцам вместе со всем своим флотом и людьми.

Морган не оставил надежды сделаться губернатором, но для начала решил если не отбить Санта-Каталину, то по крайней мере «атаковать наиболее укрепленные испанские селения». Проведя соответствующую работу среди пиратов, он назначил на маленьких прибрежных островках, опоясывающих Кубу с юга, сбор всех желающих присоединиться к нему. Через два месяца он располагал дюжиной кораблей и семью сотнями головорезов, изъяснявшихся на языках Версаля и Виндзора.

С этого времени в Карибском море прочно поселились война и смерть. Сама фамилия Моргана поневоле заставляла вспомнить ирландскую богиню войны и смерти - гневную Морриган. А его имя... Теперь Генри называл себя Джоном - быть может, он решил пощадить чувства своего дяди, до которого не могли не докатиться отголоски деяний племянника. А возможно, он дальновидно обеспечивал себе таким путем алиби на будущее, на случай возврата к мирной жизни: каждому ведь ясно, что Генри Морган, эсквайр, не мог иметь ничего общего с Джоном Морганом, флибустьером.

Испанцы сидели по своим закутам поджав хвосты и даже не помышляя о какой-либо борьбе. «Золотые» и «серебряные» флоты отстаивались в гаванях, сообщение между Старым и Новым Светом было совершенно парализовано: достаточно напомнить хрестоматийный факт, что о смерти своего обожаемого монарха Филиппа IV, воспоследовавшей 17 сентября 1665 года, его американские подданные узнали лишь в апреле 1666-го - как раз когда Морган стал пиратским адмиралом!

«Послужной список» Моргана в 1667-1670 годах пополнялся с головокружительной быстротой.

Захват кубинского города Эль-Пуэрто-дель-Принсипе.

Захват Портобело.

Захват Маракайбо и Гибралтара.

Захват колумбийского города Рио-де-ла-Аче.

Захват острова Санта-Каталина (наконец-то!).

Захват крепости Сан-Лоренсо-де-Чагре.

Захват, захват, захват... Сколько было захвачено кораблей и разграблено или сожжено мелких селений - об этом не ведает ни один историк. Война и смерть бушевали по всем архипелагам Карибского моря и по всем его берегам. Впервые, пожалуй, пираты почувствовали, чего может достичь распоследнейший сброд, если он имеет талантливого вожака.

Морган вертел ими как хотел, а они даже не замечали этого. По его приказу трусы или дезертиры безропотно подставляли грудь под пули товарищей, а воры и мародеры принимали любые условия, дававшие им возможность загладить свою вину. Захват Санта-Каталины явно был местью за Мэнсфилда, но Морган сумел обставить дело так, что его люди сами просили его об этой акции. После расправы с Рио-де-ла-Аче Морган собрал капитанский совет и исподволь повел к тому, что «капитаны предложили атаковать либо Картахену, либо Панаму, либо Веракрус. Спорили не о том, сильны ли эти города и какой из них укреплен лучше всех, - ни один из городов в той стороне не был так хорошо укреплен, как Панама, - однако пираты решили отправиться прежде всего в Панаму и разграбить ее. Но первым делом они пожелали вторгнуться на остров Санта-Каталина, чтобы взять там провожатого, который вывел бы их к Панаме, поскольку на этом острове было больше всего ссыльных из разных местностей испанского побережья». Они пожелали! Морган добился своего. Теперь надо было потрафить остальным.

Эпический поход на Панаму начался 18 января 1671 года из крепости Чагре. В нем участвовали тысяча двести человек. Пять кораблей и тридцать два каноэ под парусами и веслами тяжело тронулись вверх по реке, делая чуть больше сорока километров в день, то есть шли со скоростью порядка двух узлов. Начиная с третьего дня пути часть пиратов - разведчики - продвигалась по суше в сопровождении проводников.

На девятый день в отдалении замаячили городские башни, и наутро был назначен штурм. На радостях пираты, расположившиеся в чистом поле, «стали бить в барабаны, трубить в трубы и махать флажками, будто наступил большой праздник». Этот балаган возбудил любопытство испанцев, и наутро между пиратами и городом оказались четыреста испанских всадников, двадцать рот пехоты по сотне человек каждая, шестьсот индейцев, негров и мулатов, а также же тысячи быков, которые должны были внести сумятицу в ряды пиратов. Все это поведал Моргану два часа спустя после начала битвы раненный командир испанской конницы - один из немногих уцелевших.

Ровно столько же времени длились уличные бои в самой Панаме. Солнце еще не достигло зенита, когда все было кончено. По свидетельству Эксквемелипа, в городе «было семь мужских монастырей и один женский, госпиталь, кафедральный собор и приходская церковь... две тысячи отличных домов... много конюшен... Кроме того, там был великолепный дом, принадлежавший генуэзцам, и в нем помещалось заведение, которое вело торговлю неграми... На следующий день весь город превратился в кучу золы; уцелели лишь двести складов и конюшни: они стояли в стороне. Все животные сгорели вместе с домами, и погибло много рабов, которые спрятались в домах и уже не смогли вырваться наружу. На складах пострадало много мешков с мукой, после пожара они тлели еще целый месяц». Среди пиратов оказалось двадцать убитых и полтора-два десятка раненых. Кроме того, Моргану удалось захватить судно, шедшее в Панаму из Перу. На нем обнаружили шелк, сукно, съестные припасы и изделия из чеканного серебра на двадцать тысяч реалов.

24 февраля пираты наконец покинули то, что осталось от недавно еще цветущего города. Они гнали перед собой сто пятьдесят семь мулов, шатавшихся от тяжести навьюченного на них серебра, и пять пли шесть десятков пленников. В крепости Сан-Лоренсо-де-Чагре состоялся дележ добычи, каждый рядовой пират получил по двести реалов (слитки серебра шли по десяти реалов за штуку, а драгоценности - «буквально за бесценок», - отмечает Эксквемелин, получивший в этом походе свою долю).

Расчет был произведен, крепость разрушена. Вчерашние соратники больше не интересовали Моргана. Предложив желающим следовать за ним, он взял курс на Ямайку. Желающих оказалось три или четыре английских корабля, ядро его эскадры. Столько же французских решили остаться. С пылу-жару они было погнались за уходящими кораблями, чтобы отнять добычу, но флотилия Моргана оказалась проворнее.

Оставшиеся с носом французы (среди них был и Эксквемелин) двинулись вдоль берегов Коста-Рики в поисках продовольствия и места для ремонта. Не нашедши ни того, ни другого, они тоже легли было на курс к Ямайке. Но судьба распорядилась по-своему.

Вволю поплутав у враждебных берегов Южной Америки, корабли бросили якоря у острова Пинос южнее Кубы и лишь некоторое время спустя подошли к Ямайке. Здесь французы узнали, что несмотря на все перенесенные бедствия они все же могли считать себя счастливчиками: «треть кораблей из флотилии Моргана не вернулась восвояси».

Это была последняя экспедиция Моргана. Он уже готовился к новой, когда на Ямайку пришел английский военный корабль, присланный для проверки соблюдения испано-английского договора о границах земель в Новом Свете и доставивший на остров нового губернатора. После похождений Моргана жалобы испанцев текли нескончаемым потоком, и перепуганный насмерть губернатор Томас Модифорд (теперь уже бывший) недолго думая ткнул пальцем в того, кто сделал его богачом: ату его! Тогда и Морган резонно возразил, что все его поступки совершались с ведома и одобрения властей. Командиру корабля некогда было разбираться, кто прав, кто виноват, и 22 августа 1672 года он именем его величества повелел обоим подняться на борт фрегата. (По другим данным, они были увезены в Англию на разных кораблях с некоторым интервалом - сперва Модифорд, потом Морган.)

Новый губернатор первым делом разослал гонцов во все испанские города и порты, дабы заверить их жителей, что отныне на Ямайке покончено с пиратами на веки вечные. И даже повесил для острастки двоих «джентльменов удачи», после чего все остальные перебазировались на Тортугу, чей губернатор не давал столь опрометчивых авансов.

А три года спустя на Ямайку снова пришел английский корабль и привез нового вице-губернатора, населенного чрезвычайными правами для борьбы с морским разбоем. Его звали... сэр Генри Морган! В этой должности он не пробыл и полутора десятилетий, но все же перещеголял своего дядю по всем статьям. Он умер 25 августа 1688 года, был со всеми почестями отпет в церкви святой Екатерины в самом центре Порт-Ройяла и похоронен на кладбище Палисейд под гром пушечных салютов.

Покоился он там ровно четыре года. В 11 часов 43 минуты 7 июня 1692 года три мощных подземных толчка возвестили, что день пиратской столицы настал. Гигантская приливная волна слизнула и отправила на морское дно чуть ли не весь Порт-Ройял, насчитывавший тогда почти две тысячи зданий. Лишь жалкая их часть, около двух сотен домов, скорее лачуг, на дальней окраине уцелела в тот день. Теперь это рыбацкий поселок в окрестностях Кингстона, куда успели спастись бегством многие портройяльцы.

В то время, когда ведущие европейские державы завоевывали для себя мир, в их собственных морях, особенно в Средиземном, судостроение развивалось своим чередом.

По обе стороны Суэцкого перешейка все еще не Редкостью были традиционные арабские дау, благополучно дожившие до XIX столетия: багаллы, выполнявшие теперь не столько торговые, сколько военные функции и имевшие закрытую орудийную палубу в дополнение к верхней, где тоже стояли орудия; гханьи, изменившие несколько свой силуэт и форму корпуса, чтобы стать еще быстроходней, манхе, с XVI века уравнявшие высоту своих двух мачт, а с конца XVIII добавившие к ним бушприт и стаксель на грот-мачте, поднимавшийся над парусом дау. Напротив, ушли в небытие некоторые другие типы, завещав все лучшее, что они имели, своим потомкам.

Две смерти заставили в 1715 году заговорить о себе всею Европу. В марте отошел в лучший мир, без крови и погонь, Уильям Дампир, в первый день сентября - «король-солнце» Людовик XIV, среди афоризмов которого, в большинстве своем придуманных придворными льстецами, значится и такой: «Пиренеев больше нет!». Вот это была чистая правда, и звучала она как несколько запоздалый рапорт Елизавете Английской, поклявшейся в 1585 году «уничтожить Испанию». Свершилось!

После того, как в 1698 году Англия, Франция, Нидерланды и Австрия заключили между собой союз в ожидании розыгрыша испанской короны и раздела всех испанских владений по обе стороны Атлантики и в южных морях, минуло всего два года. И вот - шансы претендентов определились. 2 октября 1700 года Карл II выразил наконец свою волю: испанский престол должен перейти к Филиппу Анжуйскому - внуку Людовика XIV, но только если тот откажется от престола французского. Однако Людовик (как, впрочем, и австрийские Габсбурги, и баварский принц) стремился к общеевропейской гегемонии, на меньшее он не был согласен. Не прошло и полугода после смерти Карла, как Людовик объявил своего внука, уже утвердившегося в Эскориале, и своим наследником - Филиппом V.

Ясно, что это был просто вызов: в феврале 1701 года, когда Людовик подписал акт о престолонаследии, он еще и не помышлял о смерти. Вызов стал поводом к войне. Франция и Испания противостояли в ней англо-голландско-прусской коалиции, опасавшейся резкого усиления Версаля в случае обретения им второй короны.

В результате этой войны, ознаменовавшей начало нового столетия и растянувшейся почти на полтора десятка лет, Франция перестала диктовать свою волю Европе, а на политическую авансцену выдвинулись Англия, Голландия и Пруссия, особенно Англия.

Испания и Португалия, измотанные ими же развязанной на всех морях войной против всего мира, сошли с исторической арены, хотя Испания все еще питала иллюзии относительно гегемонии и в Старом, и в Новом Свете.

Первостепенными морскими державами стали Англия, где с 1714 года правил Георг I (он же - курфюрст Ганноверский с 1698 года), и Франция. Английскими и французскими именами пестрела вся история тринадцатилетней борьбы за «испанское наследство». Английские и французские имена носило теперь большинство выдающихся мореплавателей и пиратов (для них был учрежден в Портсмуте «Док казней», дабы не затрудняться доставкой этих молодцов в Лондон). Париж и Лондон, Версаль и Вестминстер определяли теперь судьбы Европы, а но большому счету - и всего мира.

По серии двусторонних соглашений, последовавших с 11 апреля 1713 года по 6 февраля 1715-го и получивших общее название «Утрехтского мира», Англия получила от Франции остров Ньюфаундленд и побережье Гудзонова залива, а от Испании - Гибралтар и портовый город Маон на острове Менорка. Испания потеряла также Сицилию - на ней воцарился герцог Савойи, ставший теперь королем сицилийским. 7 марта 1714 года в Раштатге был заключен мирный договор между Францией и Священной Римской империей, поставивший точку в войне за «испанское наследство». Впрочем, нет, не точку, многоточие. Уже год спустя после Раштаттского мира, 2 августа 1717 года Англия, Франция и Австрия вынуждены были заключить военный союз против Испании, не желавшей признавать свое поражение и особенно скорбевшей об утраченной Сицилии. 22 августа того же года английский флот разгромил испанскую эскадру у сицилийского мыса Пассаро.

Одни только миролюбивые голландцы старались держаться по мере возможности в стороне от европейских дрязг. Хотя и не собирались упустить своего. Эти финикияне Нового времени по-прежнему связывали свое будущее не с Марсом, а с Меркурием, их занимала только торговля. Все, что они приобрели в результате всеевропейской грызни, - это торговые договоры с Францией и Испанией. А к голландским пиратам Голландия, конечно же, не имела никакого отношения...

И никому - никому! - из европейских монархов не приходило в голову посмотреть на восток, хотя Россия, как и Голландия, не осталась совсем уж в стороне при перекраивании границ испанских владений.

Россияне тоже стремились навстречу солнцу, пока что не морем, а только сушей: исследования ее собственных пространств должно было хватить на многие годы. Русские медленно запрягали, но скоро ездили. В Европе это уразумели слишком поздно.

По пути «из варяг в греки» восточные славяне ходили, когда еще в помине не было ни английской, ни французской, ни германской наций, не говоря уже о более мелких. По крайней мере с XI века русские начинают интересоваться запредельными землями, причем наряду с торговыми и военными путешествиями совершают и чисто исследовательские. Так, в 1059 году с Днепра в Тмутаракань (Тамань) прошел монах Пимен. Но сведения об этих путешествиях скудны, а с середины XIII века, когда на Русь пришли татары, исчезают вовсе.

Известно путешествие христианского проповедника Стефана Храпа из Перми в землю коми, состоявшееся в 1379 году. Стефану коми обязаны алфавитом и географическим описанием Земли, составленным в 1395 году. В нем подробно описаны реки Вым и Вычегда, Вятка и Чусовая, приведены сведения о Перми.

Более или менее полно дошло до нас сообщение смоленского дьяка Игнатия «Хожение Пименово в Царьград», датируемое Никоновской летописью 1389 годом и содержащее сведения почти о всем течении Дона с притоками. Весной 1388 года Пимен со спутниками отбыл из Москвы к Рязани, а затем с Оки они переправили на колесах четыре судна к Дону. «Из татар никто нас не обидел - пишет Пимен, - только везде расспрашивали нас, а мы отвечали. И, услышав, они нам никакой пакости не делали и молоко давали». Достигнув Азова, Пимен через Керченский пролив вышел в море, взяв курс на Царьград.

Основные же открытия продолжали совершаться на севере.

В 1496 году было обнаружено Беломорско-Кулойское плато в горле Белого моря. Во всяком случае, к этому году относится первое его упоминание. Оно связано с посольской миссией Григория Истомы в Данию, известной из записок австрийского посла Сигизмунда Герберштейна, наезжавшего в Москву в 1517 году, когда Магеллан представлял королю Португалии проект своего вояжа, и в 1526-м, когда в Атлантике совершал свои пиратские подвиги Жан Флери, а Себастьян Кабот занимался картографированием Южной Америки. Война со шведами заставила Истому избрать кружной, северный путь. Четыре его судна, отправившись из устья Северной Двины, прошли горло Белого моря, обогнули Кольский полуостров, миновали мыс Святой Нос и подошли к полуострову Рыбачьему. Отсюда посольство перетащило суда через перешеек и на санной оленьей упряжке добралось от Тронхейма до города Бергена, а оттуда на лошадях прибыло к месту назначения. Этот маршрут был смутно известен еще с XIV века, когда Амос Коровинич обогнул Скандинавию, чтобы попасть в Балтику.

К XV столетию стал привычным и широко использовался путь в Карское море, где были богатые пушные и зверобойные промыслы. От Северной Двины русские суда ходили под парусом до Ямала и были частыми гостями в Обской губе и в устье реки Таз. Путь до Таза занимал четыре-пять недель от устья Двины и три - от Печоры. На Тазе были основаны несколько торговых пунктов для торговли с ненцами и хантами. В 1601-1602 годах пинежский помор Шубин составил описание пути к Тазу, а в 1607-м на месте острога в Тазовской губе возник и быстро расцвел город Мангазея - Мекка торговцев пушниной. В Мангазею вели и другие пути от Печоры - по притокам великих рек, с многотрудными волоками через земли коварных сибирских татар. Эти пути отнимали около трех месяцев. В конце XV века сведения, собранные ходоками в Мангазею, были обобщены в сказании «О человецех незнаемых в восточной стране», где некоторые ученые усматривают первые сведения об Алтае и его жителях.

В конце XVI века к Русскому государству присоединились Казанское, Астраханское и Сибирское ханства, а на южных его границах крепнет морское, по существу пиратское, содружество вольных казаков. Россия становилась определяющей политической силой к востоку от Вислы.

Русские поморы Лошак и Гавриил в 1556 году, когда еще не прогремели имена Хокинса, Дрейка и Рейли, показали путь их соотечественнику шкиперу Стивену Барроу к острову Колгуеву.

Русский помор Нишец считался лучшим знатоком пути на Грумант и служил предметом зависти датских мореходов, которым их король ядовито советовал поступить к Нищецу в обучение.

Русские купцы в 1595 году основали город Обдорск (нынешний Салехард), а в 1608-м - Туруханск в местах, еще совсем недавно считавшихся необитаемыми.

В начале XVII века помор Лука вышел из Оби в Карское море и впервые ступил на землю Таймыра. В 1610 году к Таймыру привел экспедицию Кондратий Курочкин, спустившийся к морю по Енисею, а десять лет спустя, когда пассажиры «Мэйфлауэра» ступили на землю Америки, поморы высадились на мысе Челюскин.

В 1633-1636 годах енисейские казаки Илья Перфильев и Иван Ребров достигли устьев Яны и Индигирки.

В 1634 году, когда еще продолжалось их путешествие, голштинский герцог Фридрих прислал в К Москву посольство с предложением о «совместной торговле с Персией». Голштинский двор интересовали прежде всего шелка. Русский двор тоже был непрочь. Соглашение состоялось, и весной 1636 года в Нижнем Новгороде голштинцами было спущено на воду судно «Фредерик». Не мешкая, на нем отправили посольство в Багдад, но, увы, посольский корабль пошел ко дну недалеко от Апшерона. Планы проникновения в Персию были тут же забыты обоими государями.

В 1643 году Василий Поярков спустился вниз по Амуру, открыл Сахалин и по Охотскому морю добрался до Якутска, а уже в следующем году промышленник Ерофей Хабаров основал на Амуре город, носящий его имя по сей день.

Именно в те годы формировались нынешние границы государства. Открытия следовали одно за другим. Имена, незнакомые широкой публике, сменяются прославленными, неведомые места становятся привычными, обжитыми. К середине XVII века великие русские географические открытия были завершены, и подавляющее их число было сделано на судах.

Последним аккордом прозвучало путешествие Семена Дежнева.

Северо-Восток Роесии был уже известен: в 1643- 1644 годах от устья Индигирки до Колымы прошел Михаил Стадухин. Из основанного им Нижне-Колымского острога он в 1647 году достиг Анадыря и затем по Охотскому морю - реки Охты. В числе участников его экспедиций был и сорокалетний Семен Дежнев родом из Великого Устюга. В 1647 году одновременно со Стадухиным он вывел из Нижне-Колымска в северо-восточном направлении промысловую экспедицию на четырех кочах, однако льды заставили его отказаться от этой затеи.

Зима тем не менее не прошла для него даром. 20 июня следующего года уже не четыре, а семь кочей вышли в том же направлении: их манили пушнина и моржовая кость. Однако в самом начале пути два коча были разбиты штормом, а их экипажи, высадившиеся на берег, впоследствии погибли. Еще два коча унесло в море, и есть данные за то, что их прибило к Аляске. Оставшиеся три судна, ведомые Семеном Дежневым, Федотом Поповым и Герасимом Анкудиновым, достигли крайней оконечности континента, обогнули ее и через пролив вышли в море, впоследствии получившее название Берингова. У мыса, теперь носящего имя Дежнева, разбился коч Анкудинова, и он с людьми перебрался к Попову. При выходе в Тихий океан шторм унес коч Попова к Камчатке, а коч Дежнева выбросило на берег южнее реки Анадырь. Дежнев с двадцатью четырьмя спутниками добрался до ее устья и там зазимовал. К весне в живых осталось двенадцать человек. Поднявшись вверх по реке, они основали там Анадырский острог и прожили в нем одиннадцать лет, промышляя моржей. В 1660 году Дежнев вернулся в Якутск, а четыре года спустя с грузом моржовой кости прибыл в Москву, где его произвели в атаманы. После возвращения в Якутск он снова выехал в 1671 году в Москву с грузом соболей и умер там два года спустя.

Во второй половине века мореходы ходили по проложенным ранее путям и совершали в основном «периферийные», уточняющие открытия. Так, в 1651-1655 годах Юрий Селиверстов, в прошлом спутник Стадухина и Дежнева, несколько раз прошел от Колымы до Лены по уже открытому пути, уточняя и зарисовывая его. В 1697 году казачий пятидесятник Владимир Атласов прошел от Анадырского острога до Пенжинской губы и исследовал открытую Дежневым Камчатку. Атласову мы обязаны знакомством с Курильскими островами. Продолжались плавания по сибирским рекам и полярным морям.

Биография Дежнева чудесным образом совпадает с важнейшим этапом биографии русского флота. В 1647 году, когда он разведывал со Стадухиным восточную окраину России, западную ее окраину пересек нестарый еще голландец - корабельный мастер ван Буковен, приглашенный царем Алексеем Михайловичем Для того, чтобы тот построил ему флот, причем военный. Буковену понадобилось почти двадцать лет, прежде чем он рискнул наконец спустить на воду один-единственный корабль: в селе Дединове на Оке сошел со стапеля первый русский военный корабль - галеон «Орел». Это случилось в 1688 году, через пятнадцать лет после смерти Дежнева! А еще два года спустя «Орел» бесславно сгорел возле Астрахани, куда не без труда добрался, завершив таким образом свой единственный рейс: его спалили «гулящие люди» Степана Разина.

Россия готова была стать первостепенной морской Державой, но не могла стать ею. Этот парадокс объяснялся просто: на севере у нее был единственный порт - Новохолмогоры, заложенный в 1584 году повелением Ивана IV и переименованный в 1613 году в город Архангельский, на Балтике хозяйничали шведы, на Черном море - турки и крымские татары. Но и архангельский порт с середины XVII века почти бездействовал и быстро приходил в упадок: в 1649 году, идя на поводу у купеческих крикунов, недовольных привилегиями, дарованными еще Иваном Грозным Ченслеру и всей Московской торговой компании, царь отменил все льготы англичанам и компания прекратила свою деятельность. А альтернативы ей не было, русские купцы не были тогда еще готовы к регулярной заморской торговле. Кроме того, у России не было флота, его предстояло создать. Причем создать самим: первое большое торговое судно построили для России немцы - оно утонуло в первом же рейсе; первое военное построил голландец - и над ним тоже тяготел какой-то злой рок. Нужен был русский флот, пусть неуклюжий, но построенный русскими мастерами. И нужно было море, принадлежащее России, чтобы этому флоту было где плавать.

Россия не дала миру выдающихся пиратов и не участвовала в дележе заморских колоний. Она дольше других европейских государств развивалась сама в себе и они, эти государства, быстро и охотно приучили себя к мысли, что это сугубо сухопутная держава. Забыты были походы Олега, Игоря и Святослава. Забыт штурм Конунгахеллы. Забыты жестокие морские сражения новгородских купцов с балтийскими пиратами. Забыто было все, кроме того, что у России нет флота.

А он был. Об этом хорошо помнили турки. Что же турки - они и есть турки, презрительно пожимали плечами в Мадриде и Лиссабоне, в Париже и Лондоне, в Амстердаме и Стокгольме, разве можно считать флотом челны малороссийских казаков?

Да, в чем-то они были правы. «Морская держава - без побережья, без колоний, без торгового флота. Можно ли при этом не прыснуть со смеха?» - рассуждал Петр Яковлевич Чаадаев, вполне справедливо. Россия действительно не имела флота в привычном понимании этого слова. Потому что не имела морей, пригодных для нормальной навигации. Реки и полярные бассейны - вот все, чем она располагала. Не развернешься, если и захочешь. Но уж здесь-то Россия давала все, что могла. Десятков семь разных типов судов и суденышек бороздили принадлежавшие ей воды, три четверти всех грузов перевозились в России водой.

А точнее - не типов, а названий, за которыми нередко могло скрываться одно и то же. Не мудрствуя особо, русские плотники называли спускаемые ими на воду суда то по материалу, из коего они скроены, то по месту изготовления, то по основной детали конструкции. Эта традиция дожила до XIX века, а порой дает о себе знать и в наше время, когда на пороге уже век XXI.

По материалу можно получить некоторое представление о флоре страны и ее климатическом поясе. Об этом поведают такие суденышки, как дуб, дубас, осиновка.

По месту изготовления вполне можно изучать географию русского судостроения, ее реки, озера и пристани: белозерка, гдовка, гусяна, енотаевка, коломенка, мариинка, мокшана, ржевка, романовка, унжанка (или унжак), устюжна.

Сами за себя говорят такие названия, как дощаник, дубель-шлюпка, раньшина, расшива, струг, стружок, тюленька, шитик, шхербот. Или такое широко распространенное и очень выразительное народное звание, как «душегубка», собирательное для всех конструктивных типов.

За сотню лет до татарского нашествия киевский князь Изяслав Мстиславич хаживал по Днепру на палубных судах с высоким фальшбортом и мощной потесью - рулевым веслом, а новгородские струги, под завязку нагруженные мехами и шкурами, воском и салом, дегтем и смолой, развозили свои товары по всей Балтике вплоть до Ютландии и по Белому морю до самого Мурмана.

Сновали по Волге и Дону плоскодонные новгородские шитики, звучно хлюпая веслами, ходуном ходившими в деревянных колышках-уключинах-шкармах (в них нетрудно узнать древнегреческие скалмы), и надув свой единственный парус из рогожи или оленьих кож - большой, четырехугольный - на единственной мачте. И вез каждый из них по полторы, по две тысячи пудов разного груза. А и весь-то шитик был метров пятнадцать в длину да три в ширину. Раньше скелет шитика сшивался кожей, лыком или ивовыми прутьями, а к нему пришивались доски обшивки, подобранные вгладь. Потом пошли в дело гвозди и нагели, а название осталось. Днище ею напоминало колоду, выдолбленную из цельного ствола тополя. Цельнокроенным был и навесной руль. В центре судна были устроены трюмы, а над ними навес наподобие египетского, крытый берестой и - вторым слоем - досками. Этот навес не только оберегал груз от дождя, но и укрывал людей от непогоды, хотя для этого существовала еще и кормовая каюта.

Если перелистать страницы истории пиратства и истории географических открытий на морях, обнаруживается удивительная вещь: и то, и другое, как по мановению волшебной палочки, внезапно обрывается в конце второго десятилетия XVIII века.

С открытиями понятно: наступило то самое затишье, отделяющее конец первого периода, завоевательно-торгового, от начала научного. То была пауза между двумя шквалами.

Что касается пиратства, то и тут все ясно: сами джентльмены удачи никогда особенно не грешили любовью к литературе, тем более что в подавляющем своем большинстве это были люди, в лучшем случае способные кое-как накорябать собственную подпись. И после того как в 1728 году пошли гулять по свету записки их нежданного бытописателя «капитана Джонсона», после того как в 1732 году талантливый французский писатель Рене Лесаж издал «Приключения Робера Шевалье, по прозвищу Бошен, капитана флибустьеров в Новой Франции», придав книге вид «подлинных дневников канадского пирата Бошена», после того как родились на свет Божий еще несколько подобных книг, куда менее талантливых, - после всего этого имена пиратов последующих лет, то есть не вошедших в книгу Дефо и его коллег по перу, можно обнаружить разве что в судебных архивах или торговых документах того времени. Нашим современникам, однако, кажется скучным копаться в архивной пыли, и поэтому во всех историях пиратства фигурируют и поныне одни и те же имена, даты и факты - те, что сочли достойным упомянуть «капитан Джонсон» и иже с ним. Правда, с незначительными разночтениями, отражающими степень эрудиции или внимательности того или иного автора (достаточно сопоставить хотя бы некоторые страницы «Пиратов» Хайнца Нойкирхена, «Истории морского пиратства» Яцека Маховскохо и книг Жоржа Блона). Особенно волнующие подробности, обрастающие все новыми деталями, сообщаются по сей день о Либерталии...

Так уж случилось, что всего через полгода или около того после выхода в свет книги Дефо скончался Якоб Роггевен, чье путешествие действительно прозвучало аккордом оборванной струны. После него в истории великих плаваний наступила затяжная пауза, и создается впечатление, что на всех морях разом наступили вожделенные мир и спокойствие.

Но это совсем не так - хотя бы потому, что этого попросту не могло быть: оставалось море, и оставались интересы разных государств в нем. Испания, Португалия и Голландия благоразумно отказались от дальнейших поисков неведомых земель и обдумывали, как извлечь максимальную пользу из уже имеющихся, обеспечив при этом их надежную защиту. Но оставались Англия (Великобритания с 1707 года) и Франция. Оставались пиратские гнезда в Карибском морена Мадагаскаре, на островах Тихого океана. Оставалась и приобретала все больший размах работорговля, теснейше связанная с морским разбоем еще со времен Генриха Мореплавателя. Какое уж тут затишье...

В 1739 году Испания предприняла одну из последних попыток отстоять чудом сохранившиеся у нее после дележа «испанского наследства» крохи, на которые откровенно зарилась Англия. А в следующем году вспыхнула новая грызня, втянувшая в свою орбиту ведущие страны Европы, - на этот раз за «австрийское наследство». В сущности это было продолжение войны за «испанское наследство», вызванное завещанием Карла VI - австрийского короля и императора Священной Римской империи, в течение четверти века домогавшегося испанского престола (это, между прочим, тот самый Карл, что науськивал царевича Алексея на его батюшку Петра Великого). В своем завещании Карл выдвинул требование «единой Австрии», то есть нераздельности владений австрийских Габсбургов - Австрии, Чехии, Венгрии, южных Нидерландов и северной Италии.

Война началась после вступления на престол его дочери - Марии-Терезии - вторжением прусских войск Фридриха II, затем предъявили свои права Бавария, Саксония, Испания и Франция. Участвовали в этой войне также Англия и Россия. В результате этой войны Пруссия получила часть Силезии, а все остальные владения Габсбургов остались при них. Снова Англия противостояла Франции, но теперь уже не только в Европе, а и в Америке.

В сентябре 1740 года от берегов Англии стартовала флотилия хорошо вооруженных кораблей. Их было шесть. На мостике флагманского «Центуриона» расхаживал взад-вперед Джордж Ансон, волевой и требовательный командир. Его впоследствии назовут «отцом британского флота». Он вел корабли по «следу Дракона», и цель у него была та же, что у Фрэнсиса Дрейка, - навести страх на побережьях Чили и Перу. Второй период географических открытий начинался так же, как первый, - с пиратской кругосветки.

Ансона влекла на этот раз несчастливая звезда: южнее Фолклендских островов эскадра попала в полосу крепких и устойчивых штормов, многократно усилившихся при подходе к мысу Горн. Два корабля с величайшим трудом вырвались из этого сплошного водоворота и повернули вспять: они были в таком состоянии, что вести речь о дальнейшем плавании просто не имело смысла. Остальные четыре прорвались в Тихий океан и взяли курс на север. В районе Магелланова пролива налетел на рифы и пошел ко дну один корабль - «Вейджер» («Пари»). У Ансона осталась ровно половина его флота. Но и на этих кораблях успел уже умереть от цинги каждый третий.

Надо было поторапливаться, пока англичане не превратились в «летучих голландцев». Ансон приказал держать курс к испанскому городу Пайта - перевалочному пункту товаров для «золотых флотов». Англичанам удалось захватить и разграбить этот город. В гавани Пайты им достался, сверх того, тяжело нагруженный галеон.

Далее Ансон не решился испытывать судьбу. Корабли повернули на запад, и отдых на островах Хуан-Фернандес восстановил силы оставшихся в живых моряков. Всех их Ансон перевел на «Центурион», доукомплектовав таким образом флагманский экипаж, а два корабля приказал сжечь. Обратный путь и в дальнейшем ничем почти не отличался от маршрута Дрейка или Дампира: океанийские острова, Индийский океан (здесь Ансон захватил еще один испанский галеон - «Комадонга» с фантастическими сокровищами на борту), мыс Доброй Надежды, Атлантика... В июне 1744 года «Центуриона» встречали жители Спитхеда. Испанская добыча была оценена в полмиллиона фунтов стерлингов. Ее разместили на тридцати двух повозках и под надлежащей охраной торжественно провезли по центральным улицам Лондона, где собрались толпы зевак.

Джордж Ансон был возведен в лордское достоинство, в апреле следующего года его ввели в члены Адмиралтейства, а еще через год пожаловали чином вице-адмирала.

Явно не без воздействия Ансона, потерявшего в своем походе пять кораблей с полными экипажами (свыше шестисот человек из неполной тысячи!), английский парламент учредил в 1745 году премию в двадцать тысяч фунтов стерлингов тому, кто найдет безопасный путь из Атлантического океана в Тихий. Несомненно, имелся в виду неуловимый Северо-Западный проход. Этот акт стимулировал новые исследования старой проблемы.

В том же году, 1745-м, отыскался след погибшего «Вейджера». Отыскался в Лондоне, где осенью объявился кадет с этого судна - Джон Байрон, дед знаменитого поэта. Оказалось, что команда «Вейджера» успела спустить на воду парусную шлюпку, пересекла на ней Магелланов пролив и вдоль берегов Патагонии добралась до Монтевидео. К тому времени осталось лишь несколько человек, выигравших пари со смертью, среди них и Джон Байрон. Сразу по его прибытии в Англию перед ним, тоже не без содействия Ансона, открылась блестящая карьера: вчерашний кадет и командир шлюпки стал офицером и командиром шлюпа. Так была поставлена последняя точка в кругосветке Джорджа Ансона.

С 1751 года до самой своей кончины в 1762-м, с одним коротким перерывом, Ансон был первым лордом-адмиралом, и именно в этот период он провел решительную реорганизацию британских военно-морских сил, дал им новый устав, действовавший до конца эпохи парусного флота, и разработал новую классификацию военных кораблей.

Упомянутый перерыв в деятельности Джорджа Ансона на посту первого лорда Адмиралтейства имел место в 1756 году и продолжался совсем недолго. Он был вызван началом Семилетней войны - продолжением войны за «австрийское наследство», - когда лидер вигов Уильям Питт Старший переформировывал свой кабинет. Еще до объявления этой войны, примерно с 1754 года, начались постоянные англо-французские стычки в Канаде за обладание этой колонией (хорошее представление о них дают романы Фенимора Купера из серии о Кожаном Чулке). Из этой войны, вызванной столкновением интересов Англии и Франции в северо-американских и индийских колониях (в ней участвовали также Австрия, Пруссия и Россия), и окончившейся в 1763 году, вскоре после смерти Ансона, наиболее обескровленной вышла Франция; Канада, все земли к востоку от Миссисипи (кроме Нью-Орлеана), многие острова Карибского бассейна, часть французских владений в Африке и Индии перешли под сень британского флага. Французская Ост-Индская компания оказалась в глубоком нокауте.

Джон Байрон участвовал в Семилетней войне в качестве командира линейного корабля - немалая честь! На него, сподвижника «отца британского флота», смотрели в Адмиралтействе как на единственного достойного продолжателя дела Ансона. Поэтому на следующий же год после подписания Парижского мирного договора Байрона отправили с двумя кораблями на поиски и обследование новых земель в южной части атлантического океана: где-то там, на широте Магелланова пролива, должна была лежать неведомая земля Пепис, якобы замеченная восемьдесят лет назад, в 1684 году, англичанином Амброузом Коули, но затем потерянная. Повторялась история с Землей Эдуарда Дейвиса и с поисками ее Якобом Роггевеном. Байрону подсказали и примерные координаты - сорок седьмая параллель. А в более просторном диапазоне - между тридцать третьим и пятьдесят третьим градусами южной широты. Долготы лорды, конечно, не знали, как не знали ее те, кто отправлял в плавание Роггевена. Возвратиться Байрон должен был Северо-Западным проходом, который тоже предстояло найти.

Байрон не торопился с открытиями. Два его корабля - фрегат «Дельфин» и шлюп «Тамар», вышедшие в море 2 июля с тремястами пятью моряками, - первым делом направились к Патагонии, дабы запастись гам водой и провизией. И лишь затем спустились к Магелланову проливу - предполагаемой отправной точке экспедиции. Но экспедиция на этот раз не состоялась: по какой-то причине, быть может виною тому был шторм, Байрон приказал лечь на возвратный курс, и корабли отошли к северу вдоль берегов Аргентины. Они все еще находились в широтном районе, где ожидалось открытие Земли Пепис...

Землю Пепис англичане отыскали сразу - ею оказались Вирджинские острова, обнаруженные их соотечественником Джоном Дейвисом, командовавшим кораблем пиратской экспедиции Кавендиша, и получившие свое имя из уст Ричарда Хокинса. Они лежат на пятьдесят второй южной параллели. Как и предполагалось. В феврале 1764 года, за полгода до отплытия Байрона из Плимута, французский полковник Луи Антуан де Бугенвиль на свои личные средства основал на этих островах, которые он называл Себальдовыми, первое поселение из двадцати семи человек. Это обстоятельство ничуть не помешало Джону Байрону восстановить историческую справедливость - провозгласить Землю Пепис британским владением и переименовать в честь лорда Люциуса Кейри Фолкленда, казначея Адмиралтейства, чье имя еще с 1690 года носил пролив, разделявший два самых крупных острова этого архипелага.

Нанеся Фолкленды на карту, Байрон вновь приказал развернуть корабли на сто восемьдесят градусов и возвратился к Магелланову проливу. 9 апреля 1765 года «Дельфин» и «Тамар» вокруг мыса Горн вышли в Тихий океан, чтобы поискать Землю Дейвиса (об острове Пасхи англичане, скорее всего, ничего знали, хотя книга Беренса с его описанием вышла еще в 1737 году). Для этого надо было «всего лишь» отсчитать полтысячи лиг на восток от чилийской гавани Копиапы, как писал Лайонел Уофер! Вот уж точно задачка для вундеркиндов: во-первых, лиги надо явно отсчитывать не к востоку, вглубь континента, а к западу, в океан; во-вторых, Копиапа никогда не была портом и, значит, не имела гавани, скорее отсчет надо вести от противолежащего Копиапе мыса Моро (или от портового города Кальдеры).

Но, казалось, все силы небесные ополчились на англичан: сильнейший западный ветер не давал кораблям оторваться от материка. Байрон приказал держать к северо-западу и, лавируя против ветра, 7 июня подошел к архипелагу Туамоту, оставив остров Пасхи в стороне.

Теперь цель Джона Байрона - Соломоновы острова. Географическая карта для него - увлекательный ребус, и он намерен решить его до конца и без промедления, пропуская трудные «орешки», чтобы потом или вернуться к ним снова, или не лишать удовольствия других. Первое разочарование - Земля Дейвиса. Второе ожидало его в северо-восточной части Туамоту: кораблям не удалось отыскать ни одной подходящей якорной стоянки у островов Напука и Тепото, чтобы дать отдых экипажам, и с тех дней, эти два острова увековечены на картах как острова Разочарования. Байрон шел дорогой Роггевена, плутая в густом лабиринте атоллов. У одного из них - Такапото - англичане нашли бренные останки «Африкансхе Галей», но так и не узнали, что именно они держали в руках.

Обойдя острова, еще не носившие тогда имя Кука, и не обнаружив на них ничего, достойного внимания, Байрон плывет дальше. Попав в архипелаг Токелау, суровый британец, очарованный развернувшимися перед ним пейзажами, заколебался было - не на Соломоновы ли острова он попал: по его представлениям, именно так должен выглядеть Земной Рай. К тому же архипелаг Токелау оказался на том самом месте, где значилась на всех картах того времени вотчина царя Соломона. Но вид островов не совпадал с их описанием. Пройдя вдоль северной каймы архипелага, Байрон убедился, что «карта - ложь», что ни на сто шестидесятом градусе западной долготы, ни на сто семидесятом Соломоновых островов нет и что он, по всей видимости, прошел их, не заметив. На самом деле Соломоновы острова лежат на сто шестидесятом градусе восточной долготы, англичане до них не дошли, им надо было лишь пересечь нулевой - сто восьмидесятый - меридиан и продвинуться еще немного вперед.

Кили «Дельфина» и «Тамар» перечеркнули этот меридиан, но Байрон взял сильно к северу - и оказался в архипелаге, известном нам как острова Гилберта: он лежал на пути к Маршалловым островам (тогда еще тоже так не называвшимся), куда держали курс корабли, чтобы через них выйти к Марианскому архипелагу, точнее к острову Тиниан, нанесенному на карту Джорджем Ансоном с уточненными координатами. Как оказалось, к архипелагу Гилберта Байрона послала сама Фортуна: 2 июля он обнаружил в нем совершенно неизвестный остров, увековечивший имя своего открывателя.

Достигли англичане и острова Тиниан, побывали на Филиппинах в разграбленной их же соотечественниками четыре года назад Маниле и в Индонезии. Но красоты южных морей теперь мало волновали Байрона: все это были достаточно хорошо изученные места. Корабли, пополнив на Яве припасы, пересекли Индийский океан, обогнули мыс Доброй Надежды и здесь разделились: у «Тамар» что-то случилось с рулем, и неуправляемое судно отдалось на волю ветров и течений. Они доставили «Тамар» в целости и сохранности аж к острову Антигуа - в Вест-Индию! «Дельфин» же благополучно проложил путь вдоль побережья Западной Африки и 9 мая 1766 года возвратился в Англию, поставив сразу три рекорда кругосветного бега - двадцать два месяца, меньше двух лет в пути; минимальные потери среди экипажа; отличное состояние «Дельфина» (в значительной степени благодаря тому, что его подводная часть была обшита медью), готового немедленно выйти в новое плавание.

Он и вышел в него три с половиной месяца спустя.

Одинаковость типов судов Нового времени, их интернациональность, широчайшие заимствования корабелами одной страны у корабелов другой заставили моряков обратить самое пристальное внимание на одну проблему, которой раньше не придавалось такого значения. Это - проблема стандартизации, известная еще в античности. Но если там она касалась деталей того или иного судна и к тому же в конкретном флоте, то теперь речь зашла о создании единой системы мер для любого судна любой страны - системы, какая позволяла бы, допустим, английскому капитану водить итальянские суда, турецкому лоцману работать на судне любой национальности, проходящем Босфор, и быть понятым, а таможеннику взимать сборы в полном согласии с предписанными ему правилами и не вступать при этом в конфликты.

Совершенно ясно, что в первую очередь надо было договориться об основных размерениях судна и об единицах их определения. Длина, ширина, высота борта и надстроек, грузоподъемность, водоизмещение и предельная осадка - вот, пожалуй, полный набор того, о чем следовало позаботиться в первую очередь.

Другая сторона той же проблемы - измерение расстояний. Особенно остро этот вопрос встал тогда, когда в широкий обиход вошла карта и стоящая на ней цифровая отметка ровным счетом ничего не говорила: мили это или лиги (если да - то чьи), лье или километры, версты или что-нибудь вовсе экзотическое? Как быть, если один капитан отмечал свой путь или расстояние до неизвестного острова в английских милях, а сменивший его на том же корабле француз - в лье? А ведь таких случаев было сколько угодно, особенно в пиратстких эскадрах. Это, кстати, одна из причин, почему тог или иной пират никак не мог потом вспомнить, в каких единицах он исчислял рассеяние до острова, где зарыл клад, или до какой-нибудь неведомой земли, мелькнувшей на горизонте.

Единицы длины, применявшиеся как на суше, так и на море, известны преимущественно с VI века до н. э. Именно тогда были заложены основы нынешней системы мер.

Основной единицей у многих народов был стадий - это та «печка», от которой «плясали». В разных странах - и даже в пределах одной страны - он имел неодинаковую длину. Геродот, например, и Страбон знали стадий общеупотребительный, или аттический (177,6 метра) и олимпийский (192,27 метра), но распространенным был и средний между ними - 184,97 метра, а египтяне употребляли стадии в 174,5 и 209,4 метра!

У ассирийцев, халдеев и персов стадий, или гхальва, был близок к одному из египетских - 230,4 метра. Семь с половиной таких стадиев составляли милю. Следующей по величине мерой у них шел парасанг (6,4 километра), четыре парасанга составляли статмос, или мансион. Греческий парасанг, или фарсах, был немного короче - 5,55 километра, а современный египетский фарзах - это десять древнеегипетских стадиев (1,74 километра). Его называют также милей. Три таких мили - это атур (был также царский атур - полтора парасанга, или 10,47 километра).

Древнееврейский стадий - кибрат - равнялся двумстам двадцати двум метрам.

С самого начала в основу мер длины были заложены размерения человеческого тела, поэтому во всех странах существовали такие величины, как локоть, палец, шаг. Сотая часть аттического стадия - оргия - считалась средним ростом греков и использовалась как строительный модуль, в том числе и на верфях.

Вавилонский стадий - около ста девяноста метров - это расстояние, которое человек мог пройти спокойным шагом за время восхода солнца над горизонтом, от проблеска первого луча до полного раскрытия диска, то есть примерно за две минуты.

Солнце в Вавилоне персонифицировалось в главном боге - Мардуке, часто изображавшемся в виде быка. Поэтому весь видимый небесный свод назывался «следом Солнца» и делился на сто восемьдесят равных частей, каждая из которых равнялась диаметру Солнца. Это были «шаги Мардука», а по существу - градусы. Греческие bous (бык) и латинское sol (солнце) дали в Средние века название одному мореходной прибору, итальянское compassare «вымерять шагами, измерять» - другому, а заодно и циркулю (compasso).

Римская единица длины миля составляла тысячу шагов и колебалась от 1,478 до 1,598 километра, что на глаз было, в общем, незаметно. Для измерения больших расстояний римляне использовали полуторную (леуска) или двойную милю, основанную на пассе (двойном шаге), равном 1,47 метра, то есть десятой части обыкновенной мили. На крупнейших римских дорогах каждая миля отмечалась каменным столбом - милиарием, а отсчет велся от храма Сатурна, возвышавшегося в самом центре города. Октавиан Август установил потом перед его входом позолоченный нулевой милиарий. В России милиариям соответствовали верстовые столбы, а началом пути считался главный почтамт.

В Индии расстояние измерялось иоджанами (14,62 километра), они состояли из двух гавиути, а те - из двух крошьев. Эта система нередко сочеталась со средиземноморской: дхануш, или оргила (1,83 километра), то есть оргия, составляла полкрошьи, а ее тысячная часть утвердилась позднее на английском и затем других флотах как «морская сажень», состоявшая из шести футов. Эту сажень называют еще «короткой», она употребляется наряду с «длинной», вмещающей семь футов и равной 2,14 метра.

Еще более сложной была градация линейных мер у арабских моряков. В ее основе лежал палец, равный ширине положенных вплотную друг к другу шести волосков с морды осла, на котором пророк Мухаммед въехал в 630 году в Мекку. Восемь таких пальцев вставляли кулак, восемь кулаков - локоть, а четыре тысячи локтей - милю (1,92 километра). Арабская миля была фундаментом всей системы мер, ее десятая часть называлась зейром, а полтора зейра составляли гхальву. Три мили образовывали парасанг, четыре парасанга - барид, два барида - мархалу. Величина барида (23,04 километра) близка к величине специальной китайской морской линейной меры - кенга (25,5 километра).

Из всех этих древних и средневековых мер со временем выделились четыре группы. В основе первой (от 174,5 до 222 метров) лежал стадий, в основе второй (от 1,3 до 1,9 километра) - миля и оргия, третьей (от 5,2 до 7,3 километра) - парасанг, четвертой (от 23 до 25 километров) - арабский барид. Особняком стоит самая крупная известная нам линейная мера - арабская мархала, равная двум баридам.

На их основе в Средние века и в Новое время были созданы новые меры - «варварская» (то есть не римская) миля, чья величина колеблется от двух километров в Португалии до 10,6 в Швеции, и лига, или легуа, произошедшая от римской леуски, - от 4,1 километра в Гондурасе до 6,6 в Бразилии. Эта мера была заимствована не непосредственно в Римской империи а, как и «варварская» миля, у галлов, где она называлась леука или леуга и составляла 2,25 километра. Поэтому и сегодня в некоторых странах лига называется легуа, в Италии - лега, а во Франции - лье.

В XII веке англичане приступили к созданию собственной системы мер. В 1101 году их король Генрих I установил длину эталонной меры - ярда, измерив расстояние от кончика собственного носа до ногтя среднего пальца вытянутой руки. Оно оказалось равным 91,44 сантиметра. Картографы назвали эту длину градусом. Тогда же был изобретен дюйм, приравненный к длине сустава большого пальца короля.

В 1324 году Эдуард II реформировал эту меру, приравняв ее к длине трех ячменных зерен, извлеченных из сердцевины спелого колоса и расположенных в одну линию, причем два из них соприкасались острыми концами (2,54 сантиметра). Он же узаконил и длину фута: подобно тому, как греки вычислили свой средний рост, так этот король выяснил размер средней длины английской ступни (30,48 сантиметра). Шесть тысяч восемьдесят футов составили морскую милю, или нот (узел) - 1,853184 километра, а пять тысяч двести восемьдесят футов - сухопутную - 1,609344. Эти цифры изумительно точны: например, английская морская миля, или адмиральский узел, лишь на 0,4 фута короче длины одного градуса дуги земного эллиптического меридиана.

В это же время на основе греческого стадия была установлена единая морская мера кабельтов. Голландское kabeltouw означает якорный канат, и уставная длина якорного каната составила шестьсот футов - 188,88 метра. Это и был кабельтов, десятая часть морской мили. В Англии его длина составила 185,31 метра, а длина специального артиллерийского кабельтова была на восемь футов меньше - 182,88 метра.

В XVI веке систему, аналогичную английской, разработали французы. Их туаз (1,949 метра) вмещал шесть ступней короля, а его ступня - тот же фут - соответствовала длине дюжины суставов большого пальца. Из римской системы французы, заимствовали пасс - шаг и двойной шаг и по этому же принципу ввели «трость» (у моряков - шток) и двойную трость - перш (6.497 метра): от латинского pertica - шест, мера, масштаб. Перш был основной системной единицей, его длина складывалась из длин ступней шестнадцати самых уважаемых парижан, первыми выходивших из собора после воскресной утренней мессы. В этом же столетии итальянский астроном и математик Христофор Клавиус, известный также под фамилией Шлюссель, рассчитал длину геометрического фута, приравняв ее к ширине шестидесяти четырех ячменных зерен, положенных вплотную друг к другу. Но кораблестроители долго еще пользовались своими, традиционными футами, варьировавшими в пределах от 0,28 метра (любекский) до 0,325 (парижский).

К началу Великих географических открытий из всего этого конгломерата мер выкристаллизовались две крупные морские линейные меры - морская миля (изобретенная, как уже говорилось, англичанами) и морская лига, рожденная в Кастилии и равная 5,56 километра. Морская лига состояла из трех морских миль по 1,853 километра каждая. После того как новая уставная длина якорного каната - кабельтова - составила 185,2 метра, основная длина морской мили была определена в десять кабельтовых и впоследствии сделалась международной (в России она принята с 8 июля 1931 года). Но наряду с нею во многих странах употреблялись (и употребляются неофициально до сих пор) собственные морские меры. Так, длина голландского якорного каната - кабелленте - двести двадцать пять метров, соответственна и голландская морская миля. Длина английского кабельтова чуть-чуть сократилась по сравнению с 1324 годом, она стала равна двумстам ярдам, или шестистам футам, или восьми стандартным смычкам якорного каната. Английские моряки нередко пользуются и морской милей Эдуарда II, округляя ее до шести тысяч футов. Испанская морская миля (сиомила) - 1,855 километра, японская (кай-ри), заимствованная у американцев, - 1,8532. В США до 1 июля 1954 года длина морской мили составляла 1,853249 километра; была узаконена также морская лига, равная трем морским милям и существовавшая наряду с ней. До введения международной орской мили морская лига, или морское лье, употреблялась также во Франции, ее длина равнялась 6,08076 километра.

Название английской морской мили - узел - стало также единицей скорости корабля: один узел - это одна морская миля в час. Но биография у этой единицы довольно сложная. Скорость измерялась лагом, бросаемым с подветренной стороны в воду с крамбола - короткой и толстой балки, выступающей с борта судна. Лаглинь - намотанный на вьюшку трос, на котором крепился лаг, - был разбит на равные участки, отмеченные узлами. Наблюдатель, замечая время по песочным часам или отсчитывая секунды вслух, следил за тем, сколько таких узелков пройдет через вьюшку за полминуты, то есть за сто двадцатую часть часа. Если разделить величину морской мили - шесть тысяч восемьдесят футов - на сто двадцать, получится длина узла, а значит, количество узлов, пройденных за полминуты, равно количеству морских миль в час.

Еще одна единица измерения скорости на море - это балл. В баллах измеряется скорость ветра, а точнее - его сила, по специальной шкале, введенной в 1806 году английским адмиралом и гидрографом Ф. Бофортом. Каждому баллу, а всего их двенадцать, соответствует скорость ветра «от» и «до», выраженная в метрах в секунду или в морских милях в час. Разумеется, балл лишь с натяжкой можно признать единицей измерения скорости, тем более что аналогичные балльные шкалы существуют и для определения степени волнения моря по высоте волн и их характеристикам, и для описания ледовой обстановки. И если ветер еще можно измерить анемометром, то в остальных случаях судья - только опыт и глазомер.

Точно так же, как лаглинь, разделялся на одинаковые по длине участки якорный канат (а позднее и якорная цепь) и маркировался цветными флажкам. Якорные цепи изготавливались из отдельных смычек, равных по длине, и их последние звенья тоже маркировались краской. Проход каждого такого участка через клюз отмечался ударом судового колокола, располагавшегося на верхней части шпиля или брашпиля либо в непосредственной близости от него на специальной стойке. Поэтому всегда было известно, сколько якорь удален от клюза и когда нужно ожидать его отрыва от грунта или выхода из воды.

Сегодня судовой колокол кажется настолько неотъемлемой деталью любого судна, что трудно вообразить себе время, когда о нем не имели ни малейшего понятия. Изобретатель его неизвестен - если вообще тут можно вести речь об изобретательстве. По дорогам Европы бродили стада коров и отары овец - на шеях их вожаков были подвешены колокольчики. Звук церковного колокола оповещал о великих праздниках и великих бедствиях. Если колокол звенел в руке пешехода - люди шарахались от него со всем возможным проворством, ибо то был или больной проказой, либо чумой, или проклятый Церковью еретик.

Все это было связано с древним поверьем: колокольный звон отпугивает нечистую силу, предотвращает несчастья. По этой причине колокол и стали устанавливать в конце XV века на английских судах.

Жизнь корабля того времени зависела от состояния мачты и паруса на ней, а самой важной фигурой еще с античных времен считался кормчий. Их-то и надо было оберегать в первую очередь. Поэтому и колокол устанавливали или на кормовой надстройке у штурвала, или у грот-мачты, или в обоих этих местах. Со временем кроме отпугивания морской нечистой силы во время бури или тумана на него возложили и иные обязанности - подавать сигналы тревоги (по примеру церковных колоколов) и отбивать время. Колокол должен был также оберегать святого патрона судна, чья фигура красовалась на форштевне, - и его стали устанавливать также на баке. (В наше время большой колокол, предназначенный для якорных и туманных сигналов, устанавливается на баке, а малый на крыле мостика отбивает склянки и подает пожарные сигналы. Второй, впрочем, можно встретить теперь редко: его вполне заменили колокола громкого боя и судовое радио.) Этим же колоколом отбивались получасы - за этим следил специальный вахтенный, постоянно дежуривший у тридцатиминутных песочных часов (испанцы называли их ampolleta - ампула, колба, пузырек): переворачивая их, он подавал сигналы колоколом - «отбивал склянки»; склянкой называлась стеклянная емкость этих часов - у испанцев амполлетой назывались и сами часы, и получасовые удары в колокол. Этот же колокол регулировал и всю остальную жизнь корабля по особо разработанному звуковому коду: он оповещал о пожаре или пробоине, о парусе на горизонте или о моменте абордажа, о времени отбоя или сходки, о человеке за бортом или о появлении стаи китов. Двойной удар колокола в полдень назывался рындой, со времен королевы Елизаветы он служил сигналом к обеду. В тумане, узкостях или иных форс-мажорных обстоятельствах удары судового колокола раздавались каждые две минуты (для этого существовали двухминутные часы), предупреждая столкновение судов. Штурман в это время следил за барометром и при каждом проблеске солнца или звезды хватался за астролябию или секстан.

писал Йост ван ден Вондел.

В конце XVIII века англичанам удалось захватить французский тридцатидвухпушечный фрегат «Лютин». 9 октября 1799 года этот фрегат, уже под британским флагом, вывел в море капитан Ланселот Скиннер, чтобы доставить для английской купеческой корпорации в Гамбурге золото на сумму в миллион сто семьдесят пять тысяч фунтов стерлингов. Однако плавание оказалось недолгим: перегруженный корабль опрокинулся у острова Тершеллинг при первом же шторме. В 1823 году страховая компания Ллойда получила разрешение короля на подъем «Лютина», но с морского дна удалось извлечь лишь примерно тридцатую часть затонувшего золота - на сумму, не превышающую сорока тысяч фунтов стерлингов. А в 1859 году «Лютин» уже едва был найден. Руль и колокол - вот все, что вернуло море на этот раз. Из руля сделали стол и кресло для главы компании Ллойда, а колокол был установлен в 1896 году в ее главном зале, и его язык сегодня столь же красноречив, как и в стародавние времена: нечетное количество ударов этого колокола - один или три - заставляет сжиматься сердца многих, кто проводил милых им людей в море. Но если один удар еще вселяет кое-какую надежду (он означает, что судно затерялось где-то в океане), то три удара отнимают ее безвозвратно.

Имя Бугенвиля на какое-то время затмило имена Уоллиса и Картерета, хотя открытия его сами по себе выглядят весьма скромными на фоне предшествующих испанских, английских и голландских. Если первооткрыватели XVI столетия по праву носили титул аделантадо - «идущих впереди», то двести лет спустя это были в основном «идущие позади», открывавшие уже открытое. За два века так и не разрешились окончательно загадки Южной Земли, Северо-Западного и Северо-Восточного проходов. Премии за их находку оставались невостребованными.

Бугенвиль был человеком, нечаянно поставившим точку в двухвековой загадке Земного Рая: уже после его возвращения на родину было установлено, что открытые им острова Бугенвиль и Шуазёль входят в группу Соломонова архипелага, где впервые побывал в 1568 году Альваро де Менданья и Нейра и который потерял в 1606 году Педро Фернандес де Кирос. Бугенвиль отыскал этот вожделенный «Офир», превратившийся к тому времени в легенду. Отыскал, как впоследствии распорядилась история, для соперников Франции: в 1885-1886 годах северная часть Соломоновых островов станет германским владением, южная - английским, а в 1898-1900 годах Великобритания установит свой протекторат над всем архипелагом и заодно над островом Шуазёль, тогда как Германия будет владеть островами Бугенвиль и Бука...

Лондон бурлил.

В кафе Томаса Гереуэя заключали деловые сделки загорелые джентльмены, рассеянно заедая кровавыми ростбифами вино с примесью хмеля и можжевельника. Устраивала драки публика в театре Друри-Лэйн, не поделившая симпатии к девицам из цирка Астли. В Сити, в ресторане «Лондонская таверна», собирались дельцы посолиднее, в кофейне «Иерусалим» обсуждали что-то индийские и австралийские купцы. Подсчитывали дивиденды менялы на Ломбард-стрит. В центре Лондона, на Черинг-кросс, возле конной статуи Карла I, воздвигнутой в 1674 году, раздавалась чаще всего песня сторонников Карла II - «Лети, корабль, нас кличет Чарли!», но не редкостью была и песенка Джона Дэви «Бискайский залив», начинавшаяся словами «Лягушка хотела бы посвататься». Медленно проплывали мимо портшезы. «Лондонская газета» печатала распоряжения правительства и судебные постановления, публиковала назначения чиновников и рассуждала о достоинствах настенных и напольных часов Томпсона - очень точных и с затейливым мелодичным боем. Обитатели приюта для престарелых моряков (в просторечии - Гринвичского морского госпиталя), основанного в 1694 году и рассчитанного на три тысячи человек, распевали модную морскую балладу «Английские джентльмены, спокойно проживавшие дома», быть может вспоминая, при этом Хокинса или Лоувелла. Клокотали ярмарки в Мэйфере, где можно было купить все, от молоденькой служанки до географических карт знаменитою Гесселя Герритса.

Лондон бурлил. Но деловитая тишина царила в Адмиралтействе.

В год повторного открытия Соломоновых островов, когда Картерет и Бугенвиль еще не закончили свою кругосветку, а Уоллис вовсю расписывал соотечественникам прелести Таити, в южные моря отправилась новая экспедиция - английская. Подготовка ее шла еще с ноября 1767 года, и эта экспедиция вначале планировалась как узко научная: 3 июля 1769 года астрономам представлялась редкая возможность наблюдать прохождение Венеры через диск Солнца. Учредитель экспедиции, Британское Королевское общество назначило ее руководителем известного в научных кругах географа Александра Далримпла, плававшего в 1756 году на испанском торговом судне «Леон» в южных водах, и позднее прославившегося своей «Адмиралтейской лоцией», затмившей все его гидрографические труды. Среди участников числились астроном Чарлз Грин, молодой, но многообещающий натуралист Джозеф Банкс с пятью слугами и секретарем или ассистентом Германом Дитрихом Сперингом (Банкс, богатый землевладелец из Линкольншира, путешествовал на собственные средства), ботаник - швед Даниэль Карл Соландер и два художника. Не были определены лишь судно и место наблюдения, хотя было ясно, что оно может быть только в южных морях.

Деньги для экспедиции должен был изыскать парламент, указание о корабле по просьбе Королевского общества должен был дать король. В феврале 1768 года, за три месяца до возвращения Уоллиса, Георг III переадресовал эту просьбу со своей резолюцией первому лорду-адмиралу. После смерти Джорджа Ансона в 1762 году эту должность занимал Эдуард Хаук. Ознакомившись с планами экспедиции, о коей он до сего момента скорее всего и не подозревал, достойный сэр моментально взвился на дыбы. Далримпл? Такой не значится в списках Адмиралтейства. Корабль дает Адмиралтейство - значит, и командовать им должен морской офицер, а не штафирка!

Но даже Хаук при всем своем апломбе понимал, что на поддержку короля он может рассчитывать только в том случае, если этот офицер будет еще и ученым. Среди родовитых военачальников такого не оказалось. Среди известных - тоже.

Имя кандидата подсказал Хью Паллисер, британский морской офицер, к чьему мнению прислушивались, хотя в то время он еще не был лордом Адмиралтейства. Кандидат оказался всего-навсего в «чине» шкипера-торгаша. Его звали Джеймс Кук, и он успел перепробовать профессии и батрака, и коммерсант, и торгового моряка, пока ему не пришла в голову счастливая мысль завербоваться в королевский флот, дабы сделать на этом поприще блистательную карьеру. Сейчас ему сорок лет. Шкипером он стал в двадцать четыре...

Но Хью Паллисер слов на ветер не бросал, вся карьера Кука прошла на его глазах. Когда сэр Хью командовал военным кораблем «Игл» («Орел»), Кук был у него сперва боцманом, потом штурманским помощником, а через пару лет сдал экзамен на штурмана. Хью Паллисер полагал, что звание штурмана флота его величества перевешивает звание торгового шкипера, которое Кук получил в двадцать лег и которым его дразнили недоброжелатели в сорок.

После горячих рекомендаций Паллисера на Кука взглянули новыми глазами. Да уж не тот ли это Кук, что вел когда-то топографические съемки в Канале (то есть в Ла-Манше), занимался гидрографией в канадских морях и изучал математические способы определения координат?

Тот самый.

Паллисер напомнил еще, что этот штурман был непременным консультантом адмирала Колвилла и генерала Уолфа, когда тех интересовали природные условия определенного побережья и перспективы их изменения к плановому моменту высадки десанта. А еще он картограф, и астроном, и...

У лордов Адмиралтейства отпали последние сомнения. Осталось только самое первое: бывший батрак. Но, как известно, за неимением вина приходится пить воду. Для начала Джеймса Кука произвели в лейтенанты - 25 мая 1768 года, как раз когда в Англию прибыл Уоллис. И в этот же день именем короля назначили начальником экспедиции и предложили самому выбрать для нее судно.

Кук остановил свой выбор на трехмачтовом плоскодонном угольщике-кате водоизмещением в триста семьдесят пять тонн.

Корабль назывался «Индевор» («Попытка»), его экипаж насчитывал восемьдесят пять моряков, тринадцать солдат морской пехоты и одиннадцать пассажиров: всего сто девять человек (сто десятым был личный кок Кука). Среди офицеров в судовой роли числились второй помощник Джон Гор и помощник штурмана Чарлз Кларк, плававшие с Джоном Байроном (а Гор еще и побывал на Таити с Уоллисом). На борту «Индевора» имелись двадцать две пушки.

Кроме наблюдения Венеры Кук должен был сделать кое-что еще. Адмиралтейство поставило перед ним задачу отыскать и присоединить к британской короне острова в западной части Тихого океана, обозначенные на трофейных испанских морских картах. Он должен был также заняться поисками Южной Земли к югу от маршрута Уоллиса и одновременно уточнить, в самом ли деле Тасман открыл Южную Землю, или же это очередное заблуждение, звено в многолетней цепи заблуждений мореплавателей и ученых, выдававших желаемое за действительное.

26 августа 1768 года в Плимуте, близ которого была когда-то рассеяна «Непобедимая армада», в Плимуте, где Фрэнсис Дрейк торжественно отметил в церкви святого Андрея возвращение «Золотой лани», в Плимуте, где в той же церкви святого Андрея отслужили молебен отправившиеся в плавание пассажиры «Мэйфлауэра», где в святилище покоятся тела Мартина Фробишера и героя англо-голландских войн адмирала Блейка, - в том самом Плимуте состоялось отплытие «Индевора».

Атлантика была пройдена быстро, 13 ноября Кук уже созерцал красоты бухты Гуанабара, на берегу которой раскинулись убогие кварталы Рио-де-Жанейро. Он покинул ее через три недели, 7 декабря, в начале южноамериканского лета, 25 января 1769 года обогнул мыс Горн и вскоре достиг острова Питкэрн, а вслед за тем, 13 апреля, - Таити.

3 июня англичане провели запланированные наблюдения Венеры, и в этом им деятельно помогали (а вернее, мешали) добродушные подданные королевы Пуреа. Ей было уже под пятьдесят, но она, похоже, непрочь была скомпенсировать горечь потери Уоллиса радостью общения с Куком. Не случайно же именно над Таити ярче всего сияет Венера - планета любви. Однако матримониальные планы в расчеты Кука никак не входили. Не без труда избежав тонко расставленных сетей обольстительницы, лейтенант Кук покинул 9 июля бухту Матавы, где экипаж «Индевора» увеличился на два человека: здесь нашелся свой Аотуру - полинезиец Туния с мальчиком-слугой. (Прекрасное представление о жизни десятков таких детей природы, попадавших в английское общество того времени, читатель получит, если прочтет повесть Вольтера «Простодушный».)

Посетив другие острова Общества (так назвал их Кук в честь Британского Королевского общества, организовавшего эту экспедицию) и архипелаг Тубуаи, Кук повернул корабль резко к югу, чтобы поискать там Южный материк. Поиски призрачного обернулись 6 октября находкой реального: вторым после Тасмана он подошел к Новой Зеландии и 15 ноября провозгласил ее британским владением. Он был первым, кто обошел на корабле все побережье этой земли, принятой Тасманом за часть Южного материка, установил ее островное положение и открыл пролив между ее Северным и Южным островами, верноподданнически названный именем Королевы Шарлотты, но впоследствии переименованный в пролив Кука. Южному восточному мысу Северного острова Кук присвоил имя Паллисера, а островок, лежащий южнее Южного острова, получил название Стюарт (Кук, правда, принял его за сильно выдающийся в море полуостров). Оставил здесь свой «автограф» и Джозеф Банкс, будущий глава Британского Королевского общества: его имя носит полуостров в средней части восточного побережья Южного острова.

От Новой Зеландии «Индевор» отплыл на запад, однако жестокий шторм отбросил судно к северу и 19 апреля 1770 года доставил к юго-восточному берегу Новой Голландии в район мысов Хау и Эверард. И Кук, опять вторым после Тасмана, прошел все восточное побережье Австралийского материка, обследовал Большой Барьерный риф, куда совсем недавно подходил Бугенвиль, и нашел в нем проход, носящий и сегодня имя Кука. Один из крупнейших заливов на побережье Австралии восхищенный разнообразием невиданной флоры ботаник Джозеф Банкс окрестил Ботаническим - Ботани-Бей.

Затем «Индевор», тоже увековечивший свое имя в названии австралийской реки, через Торресов пролив мимо Новой Гвинеи проследовал к Яве и вошел в порт Батавии. Выйдя из Батавии, Кук пересек безостановочно Индийский океан и, обогнув Африку, 12 июня 1771 года возвратился на родину. И доставил в Адмиралтейство кучу карт, самых точных для того времени: он первым опробовал в своем кругосветном плавании метод точного определения долготы с помощью морского хронометра, изобретенного на досуге его земляком - тоже йоркширцем - бывшим плотником Джоном Харрисоном в 1735 году, и октана Джона Хэдли, сконструированного четырьмя годами раньше (и деликатно забраковал оба прибора). Кроме того, в актив экспедиции лорды-адмиралы зачислили астрономические и географические изыскания Кука, а Британское Королевское общество - обширные коллекции редчайших представителей фауны и флоры Океании и более тысячи превосходных рисунков, выполненных художником Сиднеем Паркинсоном. В пассиве оказались сущие пустяки - смерть по разным причинам около сорока человек, в том числе коллеги Паркинсона, умершего от эпилепсии, и таитянина Тупии, скончавшегося от тропической лихорадки в Батавии.

В обмен на все это лейтенант Джеймс Кук получил диплом капитана третьего ранга. Англия умела быть благодарной.

В Адмиралтействе к тому времени кое-что изменилось: в том же 1771 году сэр Эдуард Хаук перестал быть первым лордом-адмиралом, им был назначен на пороге своего шестидесятилетия Джон Сэндвич, граф Монтегю, большой приятель Паллисера (тоже теперь важной персоны в морском ведомстве), прославившийся однако, не столько своими деяниями на служебном поприще, сколько за столом: он умел разом съедать а блюда и обессмертил свое имя изобретенными им бутербродами.

Успех экспедиции Кука, а особенно официальное присоединение к Британии новой колонии на восточном побережье Австралии под названием Новый Южный Уэльс, побудили британское Адмиралтейство снарядить новую экспедицию для более детального изучения открытых земель и поисков материка в районе Южного полюса. Угольщик-кат (или, если угодно, шлюп) превосходно себя зарекомендовал в нелегком странствии по морям-океанам, и Кук остался верен этому типу судна. Для новой экспедиции он выбрал два ката - четырехсотшестидесятитонный «Резолюшн» («Решение») с командой из ста двенадцати человек, и трехсотсорокатонный «Эдвенчер» («Приключение»), где экипаж насчитывал восемьдесят одного человека.

Кука снова сопровождали ученые, среди них выделялись натуралисты немцы Форстеры - отец и сын, два астронома и один художник. Командование «Резолюшн» Кук оставил за собой. Капитаном «Эдвенчера» стал Тобайас Фюрно, старый соратник Уоллиса, занимавший на его «Дельфине» должность второго помощника. Под началом Фюрно был еще более заслуженный ветеран флота - Артур Кемп, плававший с Джоном Байроном на том же самом «Дельфине». На «Резолюшн» Кук по просьбе Хью Паллисера взял первым помощником его родича Роберта Паллисера Купера. Вторым помощником был Чарлз Кларк - личность, достаточно впоследствии заметная в истории географических открытий, хотя более громкая слава поджидала впереди все-таки не его, а двух юнцов - семнадцатилетнего натуралиста Георга Форстера, будущего профессора Виленского университета, и пятнадцатилетнего гардемарина Джорджа Ванкувера, лет тридцать спустя поставившего последнюю точку в исследовании западного побережья Североамериканского континента.

Успешное практическое испытание в прошлом рейсе инструментов Хэдли и Харрисона (хотя и с отрицательными результатами) побудило Джеймса Кука взять с собой в новое плавание четыре - по два на каждое судно - морских хронометра значительно усовершенствованной конструкции. Эти дорогие приборы, чудо тогдашней техники, с величайшими предосторожностями доставили в Плимут подмастерья Арнольда и Кенделла, ведущих лондонских кудесников точной механики. (Забегая вперед, можно заметить, однако, что и новые хронометры при всех их достоинствах не были сочтены достаточно совершенными для того, чтобы их изобретатель или изготовитель мог претендовать на премию в двадцать тысяч фунтов стерлингов. Вопрос остался открытым.)

13 июля 1772 года, почти ровно через год после завершения плавания на «Индеворе», Кук снова вышел в море. На этот раз он не стал пересекать Атлантику, а лег на курс, встречный тому, каким возвращался в Англию «Индевор». 30 октября корабли прибыли в Капстад, чьи жители еще не успели забыть моряков Картерета и Бугенвиля. Здесь Иоганн Рейнгольд Форстер-старший повстречал давнего своего коллегу - шведского ботаника Андреаса Спаррмана и сумел соблазнить его перспективой грядущих открытий. Прижимистый Кук согласился взять Спаррмана с собой на тех же условиях, на каких брал в первое плавание Джозефа Банкса, тоже натуралиста, - если тот будет путешествовать на собственные средства, включая сюда и заботу о пропитании. Свободные деньги нашлись у Форстера, и Спаррмаи стал его пенсионером.

В Капстаде Кук узнал интересную новость: оказывается, в начале весны, когда его вторая экспедиция только еще планировалась, некий француз по имени Ив Кергелен-Тремарек, отплыв строго на юг от острова Маврикий, обнаружил что-то в южной части Индийского океана. Какую-го землю... Новость эта прозвучала для Кука громом небесным! Ведь одна из целей, поставленных ему лордами-адмиралами, - не только более детально изучить новооткрытые земли, но и поискать материк в районе Южного полюса. Земля Кергелена, по слухам, находилась чуть севернее пятидесятой параллели, но кто знает, куда понесло французов после этого! А кроме того, находкой Кергелена вполне может оказаться таинственная Земля Буве (или «Земля Обрезания» - поскольку она была открыта в праздник обрезания Господня), которую он, Кук, должен отыскать во что бы то ни стало...

23 ноября англичане выступили по следам французов. Если бы Кук мог, он убрал бы с картушки компаса все румбы, кроме одного - южного. Памятуя судьбу экспедиции Уоллиса, Кук на случай нежданной разлуки, предусмотрительно назначил Фюрно встречу в новозеландском проливе Королевы Шарлотты. И как в воду глядел. В начале зимы задули сильные западные ветры, нагнавшие штормовую волну. Резко похолодало. Чуть южнее пятидесятой параллели, где Кук рассчитывал найти землю Кергелена или Буве, появились отдельные плавающие льдины, потом - ледяные поля, потом - айсберги. Временами море окутывалось туманом, то сгущавшимся, то вдруг исчезавшим. «Резолюшн» и «Эдвенчер» упорно держали курс на полюс, держали до 29 декабря, когда оставили за кормой пятьдесят девятую параллель. Не раз и не два раздавался с грот-мачт крик «Земля!» - то были айсберги, облака или миражи. Не была ли ими и Земля Буве?

Чтобы проверить это, Кук приказал повернуть на запад и идти этим курсом, придерживаясь пятьдесят четвертой параллели, вплоть до двадцать шестого градуса долготы к востоку от острова Тенерифе, то есть до 10^о 30` восточной долготы, определенной 1 января 1739 года самим же Жаном Баттистом Буве де Лозье (лишь значительно позже выяснилось, что Буве увидел малюсенький вулканический островок, носящий теперь его имя, и ошибся в вычислении долготы на пять с половиной градусов). 1 января 1773 года, день в день с самим Буве, Кук пересек этот меридиан .Все та же ровная, унылая белизна кругом. Стало ясно, что Буве или злонамеренно выпустил гулять по свету очередного призрака, или сам гонялся за ним, обманутый полярными пейзажами. Место Земли Буве - на шелковых коврах мсье Бове, но не на географических картах! Кук приказал вернуться на южный курс.

17 января «Резолюшн» и «Эдвенчер» около полудня пересекли Южный полярный круг. Так далеко никто еще не забирался в ледовые моря. Они были первыми. Если бы Кук еще знал, что только восемьдесят миль отделяют его от Южного материка, от нынешней Земли Королевы Мод! Он подошел к нему на сто километров ближе, чем Роггевен, и после безуспешных попыток продвинуться дальше к югу повернул вспять от 67^о 15` южной широты.

Итак, Земля Буве - миф. А земля Кергелена? Кук не нашел ее на долготе Маврикия. И не мог найти: Кергелен ошибся на целых двенадцать градусов! Так обстояло в те годы дело с определением координат.

Возьми Кук чуть восточнее от своей поворотной точки, он все-таки стал бы первооткрывателем Южного континента, но он направился к северо-востоку, и только разница в два-три деления на картушке компаса помешала ему обнаружить архипелаг Каргелен.

8 февраля поднялся густой туман, море заштилело. И произошло то, к чему и Кук и Фюрно были готовы: корабли потеряли друг друга. 26 марта Кук уже был у берегов Новой Зеландии, у островка, получившего в те дни название Резолюшн. Здесь он дал людям (кое-кто из них уже мучился от цинги) длительный и полноценный отдых.

Корабли воссоединились в мае, дисциплинированный Фюрно, успевший за это короткое время открыть небольшой архипелаг у Тасмании и дать ему свое имя, еще с 5 апреля поджидал своего командира у пролива Королевы Шарлотты. Этот эпизод вспомнил Жюль Верн, когда писал «Детей капитана Гранта»: точно также же исполнительный Джон Манглс крейсировал на «Дункане» у берегов Новой Зеландии в ожидании лорда Гленарвана.

Чтобы не возвращаться больше в эти воды, Кук потратил половину лета на их прочесывание в надежде найти новые земли и установить, не связаны ли они с Южным материком. Увы, ему не удалось отыскать даже остров Питкэрн по той же самой причине, по какой он не встретил земли Буве и Кергелена: Картерет, не располагавший точными хронометрами, не сумел правильно определить долготу.

И все же у Кука не было полной уверенности в том, что Южной Земли не существует. Во время своих блужданий в тех же морях, где он уже побывал двумя годами ранее и где, казалось, не может быть ничего нового, Кук открыл в этот раз атоллы Херви, а позднее, после антарктической эпопеи, остров, названный позднее в честь лорда Палмерстона, в группе островов, получивших позднее имя Кука. Открытие Херви было сделано после двухнедельной стоянки на Таити, где мало что изменилось за минувшие два года. И все это время Кук не оставил мысли проникнуть к Южному континенту.

От архипелага Тонга он возвращался к Новой Зеландии, чтобы там тщательно подготовить корабли к новому броску на юг. Но прибыл туда только «Резолюшн», сильно потрепанный штормом, разлучившим его с «Эдвенчером».

Напрасно прождав Фюрно до 25 ноября, Кук выступил на второй штурм Южного континента, 18 декабря еще раз пересек полярный круг, а неделю спустя вновь уперся в непроходимые ледяные поля. По сравнению с прошлым разом он приблизился к полюсу всего на пять миль. Когда говорят, что поверхность Земли осваивалась «шаг за шагом», этот фразеологизм как нельзя лучше подходит именно к Куку.

Кук снова отступает перед непреодолимым. Отступает, чтобы идти вперед. «Резолюшн» отходит к сорок седьмой параллели и по этой широте перебирается от сто сорок восьмого градуса долготы до сто девятого.

Третий штурм Антарктиды, начатый 26 января 1774 года, завершился четыре дня спустя. Эта попытка также не принесла успеха, хотя Кук стал первым человеком, спустившимся до 71^о 10` южной широты. На этот раз от Южного материка его отделяли сто восемь миль, но эти мили не чета прежним: полуостров Терстон в море Амундсена выступает в океан гораздо меньше, чем Земля Королевы Мод.

Впереди были еще остров Пасхи, Маркизские острова, острова Туамоту и Общества, Тонга и Фиджи Новые Гебриды, Новая Каледония и остров Норфолк, но все эти посещения и открытия не радовали Кука, так как основная задача, как он считал, выполнена не была. Он прошел по следам Кергелена и Роггевена, Менданьи и Кироса, он оставил бесчисленное множество собственных следов, каких хватило бы на три человеческих жизни, - и был в отчаянии. Но по размышлении он понял, что отрицательный результат тоже результат, что получение лордов-адмиралов выполнено им как нельзя лучше, что он гонялся за призраком, как гонялись поколения моряков до него. Южная Земля - миф, химера, вымысел, плод больного испанского воображения! И он, капитан третьего ранга Джеймс Кук, сумел своими двумя плаваниями доказать это!

Весь обратный путь его мысли были заняты другим судьбой «Эдвенчера» и Тобайаса Фюрно. В Корабельной бухте он оставил ему записку с инструкциями: записка был запечатана в бутылку и закопана под приметным деревом на берегу, а на самом дереве моряки учинили надпись «Смотри внизу». А при втором посещении Новой Зеландии, с 19 октября по 10 ноября 1774 года, англичане увидели, что бутылка кем-то выкопана, и аборигены поведали им печальную историю о кораблекрушении и о разыгравшейся на этом берегу трагедии - высадке белых людей, истреблении ими туземцев, ответной мести и, наконец, о гибели всех или почти всех белых. Выводы напрашивались сами собой...

Надо заметить, что Джеймс Кук и сам был в этом отношении далеко не ангелом, весь его путь был отмечен кровью океанийцев. Бывший английский батрак кончил тем, с чего начинали испанские конкистадоры - Нуньес, Писарро, Кортес и прочие благородные идальго. При первом же посещении им Таити - на «Индеворе» - был сражен наповал туземец, страдавший чрезмерным любопытством: он стащил у англичан приглянувшийся ему мушкет, не зная даже, что это такое; ему тут же продемонстрировали это на практике. На Новой Зеландии в том же плавании выстрелы гремели в течение первых трех дней: одного туземца застрелили прямо из шлюпки, не подходя к берегу, за то, что в руке у него было копье (а вдруг метнет?), следующий день повторилась таитянская история - похищен был кортик, и морские пехотинцы стреляли дробью в толпу, не разбирая, кто прав, кто виноват; на третий день они открыли пальбу по каноэ, полному островитян, за то, что те не реагировали на их оклик, повелевающий остановиться. Потом был перерыв до того дня, пока Джон Гор не пристрелил новозеландца, не пожелавшего отдать ему ритуальную накидку в обмен на кусок простой ткани. Кровь порождала кровь, весть о коварстве и жестокости белых быстро облетела не только Новую Зеландию, но и другие острова южных морей, так что едва ли повторное прибытие Кука могло обрадовать их жителей.

Во времена Кука на фронтоне ливерпульской биржи уже красовалась фигура чернокожего, прозрачно намекающая на источник преуспеяния английских финансовых тузов. Можно не сомневаться, что рядом с ней появилась бы и фигура океанийца, не будь эти нехристи так удалены от Англии. К тому шло.

Первой серьезной жертвой такой политики англичан стали моряки Фюрно, о чем Кук, разумеется, знать тогда не мог. «Резолюшн», как уже говорилось, покинул условленное место встречи 25 ноября, «Эдвенчер» прибыл туда пять дней спустя. Трагедия разыгралась 17-18 декабря, как раз в те самые дни, когда Кук вторично пересекал Южный полярный круг. Фюрно получил «бутылочную» почту» своего командира и был готов последовать инструкциям. Но накануне отплытия решил запастись свежей зеленью и отправил на берег шлюпку с восьмью матросами и двумя офицерами. Из них не вернулся ни один, их растерзанные тела, аккуратно, уложенные в корзины и, вероятно, предназначенные к трапезе, нашла на второй день команда другой шлюпки...

Поднявшие меч начинали на себе ощущать остроту его лезвия.

Только две недели спустя Фюрно вывел «Эдвенчера» в открытое море и направился на нем к мысу Горн на поиски Земли Буве. Он тщетно искал ее по обе стороны Южной Америки. 14 июля, когда «похоронивший» его Кук еще рыскал на своем «Резолюшн» по стровам Океании, Фюрно был уже в Англии.

А кровь не унималась. Она была пролита на острове Пасхи, где один из офицеров пресек огнем попытку островитянина что-то стащить. Гремели направленные в толпу залпы на острове Ниуэ: Кук дал ему из-за этого название Сэвидж («Дикий»). На острове Танна в Новых Гебридах капитан Кук самолично выстрелил из мушкета по толпе туземцев и, раздосадованный промахом, отдал приказ произвести залп. После этого англичан ожидал соответствующий прием на острове Эроманга в том же архипелаге - и там снова гремели выстрелы.

Едва ли Куку довелось прочесть поэму Данте. Но если бы он ее и прочел, то, конечно, же, ему и в голову бы не пришло причислить себя к «зачинщикам раздоров», населяющим восьмой круг Ада. В своих дневниках капитан королевского флота писал совсем иное. Как и Бугенвиль, он хотел красиво выглядеть в глазах потомков. Чтобы его, упаси Боже, не назвали пиратом...

Во второй половине декабря, когда Фюрно уже давно был дома, Кук шел, сам того не ведая, по его следам к Огненной Земле, чтобы еще раз попытаться найти в том районе Землю Буве или Южный материк. После этого посещения расплывчатое понятие «Огненная Земля» стало обретать конкретные очертания. Прежде всего, остров оказался архипелагом, Кук наносит на карту все новые и новые топонимы: остров Гилберта, названный в честь штурмана «Резолюшн», залив Кука (в избытке скромности этого человека трудно упрекнуть!), пролив Кристмас, обнаруженный 25 декабря («Кристмас» - Рождество).

Открытие Кристмас-Саунд оказалось последним в уходящем году. «Резолюшн» обогнул мыс Горн, и уже новый, 1775 год, ознаменовался последними в этом плавании крупными находками Джеймса Кука - это были остров Джорджия (впоследствии - Южная Джорджия, в противовес одноименному штату США), названный так в честь короля Георга, и Сэндвичевы острова к востоку от него, увековечившие имя одного из покровителей Кука.

Убедившись, что и эти клочки суши не имеют никакого отношения к Южной Земле, Кук повернул наконец бушприт «Резолюшн» в сторону Англии и в ночь с 29 на 30 июля встал на якорь в гавани Спитхеда, оставив за кормой расстояние, равное трем окружностям Земли.

Возвращение Кука из второго плавания было триумфальным, его можно уподобить возвращению Дрейка в Плимут. Дрейка принимала королева - Кука удостоил аудиенции король, глубоко тронутый тем, что его имя будет отныне значиться на всех картах. Дрейку покровительствовал в Адмиралтействе и при дворе его дядя Хокинс, Куку - его приятель Паллисер, выхлопотавший ему сразу по возвращении чин капитана первого ранга. И еще лорд Сэндвич, вошедший теперь не только в историю кулинарного искусства, но и, благодаря Куку, в историю географических открытий, что гораздо важнее. Британское Королевское общество избрало Кука, увековечившего эту организацию в названии архипелага, своим членом.

На фоне всех этих милостей очень странным кажется следующий шаг лордов-адмиралов, несомненно согласованный с королем: Кука назначают... главным смотрителем Гринвичского морского госпиталя. Эта пенсионная должность могла означать для сорокасемилетнего капитана первого ранга только одно - чем-то он кому-то крепко не угодил, и его отстранили от настоящих дел. Уж конечно, дело здесь вовсе не в том, что он не отыскал Южный материк и Землю Буве: трудно найти несуществующее, как бы сильно ни хотелось. Зато он нашел многое другое... Единственно логичной причиной кажется то, что Кук в силу своего скверного характера пролил слишком много напрасной крови, в том числе и английской, и тем на много лет вперед затруднил британской короне проникновение в южные моря, вынудив англичан и дальше применять силу вместо других, более мягких средств. Ведь погибли и офицеры, а у многих из них оставались в Лондоне влиятельные родственники.

А между тем, как стало известно Куку, уже готовилась новая экспедиция, только на этот раз не в южные моря, а в северные - на поиски Северо-Западного прохода. Он, превративший вопросительный знак в точку в истории поисков Южной Земли, не прочь был разобраться и с этой проблемой, тем более что все еще оставалось в силе парламентское решение о выплате двадцати тысяч фунтов стерлингов тому, кто разыщет этот пролив. Прижимистость Кука, проявившаяся, в частности, в договорах с Джорджем Банксом и Андреасом Спаррманом, не давала ему покоя и в этот раз. Он твердо верил в свою удачу. Он разобрался с миражами южных морей, не оплошает и в северных. К тому же у него есть опыт плавания во льдах, а Северо-Западный проход, если только он существует, лежит в арктических широтах, севернее пятьдесят второй параллели. Кому, как не ему?..

10 февраля 1776 года он обращается за поддержкой к сэру Хью.

Тем временем подготовка экспедиции шла полным ходом, и Кук принимал в ней самое деятельное участие. Для нее были выделены два корабля и назначены капитаны. Флагманом определили «Резолюшн», уготовив ему судьбу «Дельфина», тоже участника двух экспедиций. Командиром «Резолюшн» назначили его бывшего лейтенанта Чарлза Кларка, участника двух предыдущих плаваний Кука. Он должен был поискать проход со стороны Тихого океана. Второе судно, трехсоттонный «Дискавери» («Открытие»), выбранный лично Куком, должен был возглавить Ричард Пикерсгилл, тоже бывший лейтенант с «Резолюшн». Ему предстояли поиски Северо-Западного прохода со стороны Атлантики.

После письма Кука к Паллисеру картина резко изменилась. Командиром «Резолюшн» стал Кук, старшим помощником - его соратник по первой экспедиции Джон Гор, а вторым - Джеймс Кинг. Командование «Дискавери» поручается Чарлзу Кларку, его первый помощник - Джеймс Барни.

Британское Королевское общество прикрепило к экспедиции астронома Уильяма Бейли, только что совершившего рейс на «Резолюшн», натуралиста Дэвида Нельсона, лекаря Уильяма Андерсона, художника Джона Веббера. Адмиралтейство снабдило Кука секретными инструкциями, скрепленными подписями первого лорда Джона Сэндвича и двух лордов-адмиралов - Хью Паллисера и Чарлза Спенсера. Они предписывали порядок вступления во владение любыми новооткрытыми землями и присоединения их к британской короне. А один пункт свидетельствует о том, что экспедиция была задумана гораздо шире, чем получилось на деле, и должна была в южных морях отыскать во что бы то ни стало землю Кергелена и обследовать ее со всевозможной тщательностью.

Ко времени выхода в море «Дискавери» внезапно лишился своего капитана: младший брат Чарлза Кларка, кутила и мот, наделал долгов, и как раз к лету 1776 года терпение кредиторов истощилось. Вполне возможно, что на их настроение повлияло принятие 4 июля сочиненной Томасом Джефферсоном - будущим президентом - Декларации независимости Североамериканских Соединенных Штатов, вызвавшее великую панику в финансовых кругах Европы и в первую очередь Англии, спасавших все, что можно. Кларка-младшего засадили в долговую тюрьму, превосходно описанную Диккенсом, но, как это часто практиковалось, позволили отбывать срок родственнику должника, пока сам должник на свободе изыскивал средства для погашения долга. Таким родственником и оказался сердобольный капитан Кларк. Его заточение должно было кончиться к концу июля. Кук посетил его в тюрьме и назначил встречу кораблей в Столовой бухте - близ мыса Доброй Надежды: как и во время второго плавания, он избрал путь вокруг Африки.

12 июля «Резолюшн» в одиночестве отбыл с плимутского рейда, 14-го вышел в Атлантику и три месяца спустя прибыл к месту встречи. В ноябре в Столовую бухту вошел и «Дискавери», на мостике коего красовался несколько смущенный Кларк. Оба командира провели в Южной Африке еще примерно месяц, занимаясь ремонтными и хозяйственными делами. 5 декабря они продолжили путь.

Почти два месяца шли корабли Кука и Кларка через Индийский океан, перебирая, словно четки, один за другим острова Принс-Эдуард, Марион, Крозе, Кергелен, Тасмания. В феврале 1777 года «Резолюшн» и «Дискавери» подошли к тому месту в проливе Королевы Шарлотты, где «Резолюшн» два с небольшим года назад напрасно дожидался «Эдвенчера» и где Тобайас Фюрно отдал последний долг десятерым своим товарищам.

Видно, Куку и в самом деле пришлось выслушать много неприятных слов от лордов-адмиралов по поводу его политики в землях южных морей. В этот раз он был просто неузнаваем. Никаких солдат, никаких пушек, никаких заложников. Только он сам, капитан первого ранга Джеймс Кук, демонстративно безоружный, бродил в одиночестве по берегу, задумчиво роняя из битком набитых карманов камзола то яркий лоскуток, то стеклянную бусину, то еще что-нибудь в этом роде. Он чувствовал, что за ним наблюдают, и видел, как исчезали оброненные им вещи. Наконец маори осмелели настолько, что сочли возможным вступить в переговоры при помощи жестов, пантомимы и рисунков на прибрежном песке.

Вот что поведали ему новозеландцы. Один туземец, когда англичане сошли из шлюпки на берег, не устоял перед искушением «проверить» припасы белых пришельцев и стащил у них несколько сухарей и одну-две рыбины. Люди Фюрно жестоко избили его на глазах соплеменников, а когда за него попытались вступиться, дали залп по толпе маори. Двое были убиты наповал. Не удовольствовавшись этим, офицер дал повторную команду. Но англичан подвело несовершенство тогдашнего огнестрельного оружия. Пока они перезаряжали свои мушкеты, туземцы прикончили их.

История эта произвела сильное впечатление на Кука, он даже поклялся себе никогда впредь не применять оружие против дикарей, а воображение, коего он не был лишен, нарисовало ему идиллическую картину будущей английской Новой Зеландии со счастливыми туземцами - такими, каких он видел на Таити. Как показало будущее, то была клятва игрока, Кук был уже далеко не в том возрасте, в каком мечтают «начать жить сначала». Но на какое-то время он все-таки смог себя переломить. На очень короткое, пока не сгладился шок, вызванный страшной повестью.

25 февраля корабли продолжили путь. Господствовавшие в это время года ветры доставили их к архипелагу, вот уже четвертый год носившему имя Кука, а оттуда к островам Тонга. Кровь пока не лилась, Кук изо всех сил старался быть верным данному им себе слову. Но первый шаг к отступничеству был сделан именно на Тонга: англичане не раз захватывали здесь заложников, требуя возвратить похищенные у них вещи. С этого Кук начинал не столь уж давно и на Таити, где вслед за тем загремели выстрелы.

Кстати, именно Таити был ближайшей целью Кука после отплытия с Тонга 17 июля. По пути к нему англичане обнаружили и нанесли на карту остров Тубуаи и посетили острова Общества. Плавание в южных морях оказалось на этот раз недолгим, но Куку хватило и этого времени, чтобы сделать ряд серьезных открытий. Три новых атолла в архипелаге Кука, острова Хаапай в архипелаге Тонга и остров Тубуаи в одноименном архипелаге - это не так уж мало для столь короткого срока.

Три архипелага - Тубуаи, Кука и Общества, образующие вершины гигантского треугольника, стали заключительным аккордом третьего появления Кука в южных морях. 8 декабря он повернул к северу для выполнения основной задачи и завершил уходящий 1777 год открытием острова Кристмас (Рождества) в архипелаге Лайн - ровно через три года после открытия одноименного пролива в районе Огненной Земли. Как видно, Кук не особенно напрягал свою фантазию для крещения новых географических объектов. Вероятно, мысли его бродили где-то около мыса Горн: как 24 декабря он повторил данное там название, так 18 января 1778 года он перенес в Тихий океан другое название, данное им тоже в районе мыса Горн в том же году - Сэндвичевы острова (чуть позднее во избежание путаницы антарктические Сэндвичевы острова получат приставку «Южные»). Острова Оаху, Кауаи и Нииаху были самым северным открытием Джеймса Кука из всех сделанных до того времени, они расположены почти в самом центре Гавайского архипелага, на двадцать первой северной параллели.

К той же поре и Кук, и его люди успели уже напрочь позабыть все свои благие намерения, посетившие их на Новой Зеландии. Английская поговорка (ее очень любил Шекспир) недаром гласит, что «благими намерениями вымощен Ад». Путь от Рая к Аду оказался очень коротким. Еще в архипелаге Общества на одном из островов англичане дотла разорили туземную деревню, житель которой бездумно посягнул на священную собственность короля - козу. Там же другому островитянину Кук повелел за другой проступок отрезать уши, что и было исполнено. Теперь, на Гавайях, был убит туземец - убит офицером, возглавлявшим отряд солдат, посланных за водой. Все это аккуратнейше фиксировалось в судовых журналах «Резолюшн» и «Дискавери»...

2 февраля корабли Кука оставили Гавайи: наступало лето, самое удобное время для плавания в водах Севера, для поисков Северо-Западного прохода. Через месяц с небольшим они подошли к западному побережью Северной Америки примерно в районе устья реки Колумбия и двинулись вдоль него к северу. Пройдя Аляску, Кук пересек Северный полярный круг и через Берингов пролив вышел в Северный Ледовитый океан, в Чукотское море, но тут повторилась та же ситуация, с какой он трижды сталкивался после пересечения Южного полярного круга: сплошные ледяные поля трехметровой толщины вынудили его повернуть вспять. Крайняя точка, куда смогли пробиться «Резолюшн» и «Дискавери», - это 70^о 44` северной широты. К Южному полюсу «Резолюшн» подходил почти на полградуса ближе...

Кук не стал спорить с судьбой. Поиски Северо- Западного прохода он продолжит следующим летом, а пока нужно поподробнее исследовать Сэндвичевы острова и присоединить их к британской короне, как того требовали секретные инструкции, украшенные и подписью сэра Джона Сэндвича.

26 ноября 1778 года он возвратился к Сэндвичевым островам, чтобы завершить открытие этого архипелага. На этот раз корабли подошли к обширному вулканическому острову Мауи. За ним последовало открытие островов Молокаи, Ланаи, и наконец 30 ноября перед взорами Кука и Кларка пронзительно зазеленел самый большой остров архипелага - Гавайи с его высокими вулканическими вершинами Мауна-Лоа и Мауна-Кеа (первый из этих вулканов был действующим, второй - потухшим).

Еще в первое посещение Гавайев англичан приняли как богов. А Кука, которому подчинялись все остальные, - как главного бога. Этому можно найти разгадку в фольклоре гавайцев, где есть сходные мотивы с некоторыми мифами инков и майя, тоже оказывавших божеские почести белым испанцам.

Но божества повели себя очень странно. Туземцам, привыкшим брать от природы ровно столько, сколько потребно, чтобы утолить сегодняшний голод и сиюминутную жажду, странно было видеть, как белые боги набивали трюмы своих кораблей и собственные утробы совершенно немыслимыми количествами продуктов и требовали еще и еще. Еще более странным было то, что верховное божество на каждом шагу нарушало установленные им же самим много-много лет назад табу, что неизбежно влекло за собой смерть от руки жреца. Им, выросшим в условиях, где всего вдоволь для жизни и все принадлежит всем, был непонятен неистовый гнев богов, воспоследовавшим вслед за тем, как в ночь на 14 февраля 1779 года один островитянин взял шлюпку Чарлза Кларка для каких-то своих надобностей.

Шлюпка оказалась последней каплей, переполнившей чашу терпения Джеймса Кука. В нем проснулся тот первый, настоящий Кук, и он решил предъявить туземцам самый полный счет. Утром его солдаты арестовали все гавайские лодки, оказавшиеся в пределах видимости. Когда это было сделано, сам Кук с отрядом в десять человек, вооруженных до зубов, высадился на берег и направился к дому вождя. Не вступая ни в какие переговоры, англичане арестовали вождя и его сыновей и на глазах всего селения с позором повели к берегу, где под охраной двух-трех человек их ожидала шлюпка. Несколько других шлюпок, полные вооруженных людей, стояли поодаль, обеспечивая отступление первой. Очевидно, гавайцы послали гонца в другие селения или на другие острова с известием о взятии заложников - это так и осталось невыясненным: едва со сторожевых шлюпок завидели спешившие куда-то каноэ, загремели выстрелы, и один из находившихся в каноэ отправился во владения того самого бога, за коего он сам и его соплеменники опрометчиво приняли Кука.

Солдаты тем временем вели под конвоем вождя и его сыновей к шлюпке, за ними безмолвно шествовали все жители селения. Процессия уже была на берегу, когда открылась упомянутая стрельба по каноэ. Эта стрельба послужила сигналом. Женщины и дети, следовавшие за вождем, моментально куда-то исчезли, а в руках решительно настроенных мужчин появились откуда ни возьмись камни и дротики. И тогда следующий сигнал подал сам Кук: он разрядил свое ружье в грудь высокорослого гавайца. Офицер, сопровождавший Кука, раскроил череп ударом приклада другому туземцу, был застрелен третий...

Но силы были слишком неравны, и, кажется, островитяне это поняли раньше, чем их противники. По команде они, превозмогая шквальный огонь со шлюпок, уложивший еще не менее трех десятков гавайцев (и в том числе шестерых вождей), ринулись на англичан, и в следующее мгновение на земле лежала ровно половина отряда и среди прочих четверых - Кук. Пятеро успели добежать до шлюпки. Но они мало интересовали гавайцев. Врагом номер один был для них Кук и он, поверженный и мертвый, лежал перед ними!

Его тело было разрублено на куски и разослано вождям в знак того, что гибель туземца в каноэ (видно, это была важная персона), гибель шестерых вождей и позор вождя из селения отомщены. Джеймс Кук окончил свое бренное существование, став жертвой избранной им политики. Премия за открытие Северо-Западного прохода вновь осталась невостребованной.

Руководство экспедицией принял тридцативосьмилетний Чарлз Кларк. Первой его задачей стало исполнение последнего долга перед погибшим командиром. Кларк вступил в затяжные и очень сложные переговоры с вождями, продолжавшиеся целую неделю. Ему сопутствовал успех, туземцы принесли на место стычки останки Джеймса Кука. Англичане уложили их в сколоченный корабельными плотниками гроб и 21 февраля с предусмотренными морским церемониалом почестями опустили его в воды бухты Кеалакекуа.

23 февраля «Резолюшн» и «Дискавери» вновь устремились к северу, как предполагал сделать это и Кук, и вновь оказались в Чукотском море. Однако и эта попытка окончилась так же, как прошлогодняя. Кларк даже не дошел шести миль до той широты, от которой повернул назад в прошлый раз. У него обострился туберкулез - возможно, не столько от плохого питания в ледовых условиях, сколько от событий последних трех-четырех месяцев. Корабли повернули назад.

В апреле Кларк привел их в Петропавловскую гавань. Как раз в это время там находился «главный командир Камчатки» (так называлась должность) премьер-майор, то бишь подполковник, Магнус Карл фон Бем, уроженец Лифляндии. Бем обеспечил англичан продовольствием, оказал необходимую помощь (немалую: все это обошлось русской казне в две тысячи двести пятьдесят семь рублей) и снабдил четырьмястами фунтами табака, вызвавшего примерно такой же взрыв эмоций, какой описан в «Таинственном острове» Жюля Верна.

12 июня, после ремонта и отдыха, Кларк снова вышел в море, а Бему оставил пакет с судовом журналом Кука, картами и отчетом об экспедиции и о гибели ее руководителя. Он попросил переправить этот пакет в британское Адмиралтейство.

Однако уже 24 августа корабли вновь бросили якоря в Петропавловске, на одном из них было тело умершего два дня назад Кларка. Его похоронили в этом самом дальнем городе Российской империи, на том месте, где и сейчас стоит памятник.

Между тем Бем, верный слову, был уже на пути в Петербург. Английский пакет вместе со своим рапортом он передал князю Потемкину, а тот (после переложения на французский - для себя и для Екатерины) - английскому посланнику Джеймсу Гаррису...

Прошло около двух лет, когда история эта, уже совершенно забытая, получила неожиданное продолжение. Тот же Гаррис торжественно вручил Бему «сувенир» - огромную серебряную вазу, поднос и чашу с черпаком. Вазу украшала латинская надпись: «Достославному государственному деятелю Магнусу фон Бему, оказавшему в счастливое царствование августейшей императрицы Екатерины II, во-первых, гостеприимство британским кораблям и морякам на суровых берегах Камчатки, вверенной его управлению высочайшей ее милостью, когда они после долгих страданий тщетно пытались обрести тихую пристань в таинственных пределах Российской империи, а во-вторых, достойный прием, хорошо с ними обошедшемуся, снабдившему необходимыми припасами и отпустившему восвояси. Британское Адмиралтейство в память о столь выдающемся примере расположения, с искренним чувством дружелюбия и признательности от себя лично и от имени своего отечества принесло в дар. В лето от Рождества Христова 1781».

Подарок этот хранился у Бема недолго: видимо, Потемкин счел себя уязвленным (бумаги-то отдал Гаррису он, а не Бем!), и ваза в качестве «достояния русской нации», как он выразился, украсила собою Таврический дворец - его собственное жилище. Последний раз ее видели в мае 1791 года, когда во дворце Светлейшего был великий прием в честь Екатерины...

Что же касается «Резолюшн» и «Дискавери», то их привел в Англию Джон Гор, возглавивший экспедицию после смерти Кларка. Его попытка довершить начатое Куком и вернуться на родину северным путем успеха не имела. Поэтому Гор благоразумно вернулся в Берингово море, прошел вдоль берегов Камчатки, отсалютовав из всех орудий могиле Кларка, мимо Курильских островов и Японии, вышел в Индийский океан через Зондский пролив между Явой и Суматрой и далее путем, ставшим уже традиционным, добрался до Англии. Эта экспедиция, точнее ее результаты, явилась решающим толчком для обобщения всего накопленного опыта и создания первого полного набора адмиралтейских морских карт, охватывающих весь Мировой океан. Они были отпечатаны в 1795 году.

Нелепая, но вполне закономерная и заслуженная смерть помешала Джеймсу Куку стать вторым после Дампира человеком, трижды обогнувшим земной шар. Его третья экспедиция разделила судьбу экспедиции Магеллана. 

Персидский царь Ксеркс повелел когда-то выпороть плетьми Геллеспонт, где утонули его корабли.

Римляне поступили в аналогичном случае более благоразумно: когда половина их флота погибла во время шторма, вторую половину они уничтожили собственными руками, решив никогда больше не иметь дела с морем. Позднее, во время Пунических войн, им пришлось спешно наверстывать упущенное, а еще лет через сто римский флот стал определяющей силой в Средиземном море.

Подобно римлянам, французы вступили на морскую тропу позднее других европейских государств, и подобно им же, быстро нагнали тех, кто пришел раньше. Что их сдерживало поначалу - понять трудно. Быть может, папский раздел мира между Испанией и Португалией. Но скорее всего - панический страх перед морем, которого они не скрывали и которым даже гордились, уверяя, что сухопутные баталии и славнее, и прибыльнее. Так говорил король, так говорили все «лучшие люди» Франции.

Совершенно иного мнения придерживались, однако, рыбаки из Дьеппа и Сен-Мало, сызмальства промышлявшие контрабандой и пиратством и сделавшие сей доходный промысел наследственным. Жан Анго и Жан Флери из Дьеппа, Жак Картье из Сен-Мало - вот кто вывел французский флот на международную арену. Вполне понятно, что они вышли в дальние моря не на судах отечественного образца. Французские судостроители, даже такие выдающиеся, как Жак Ноэль Санэ или Дюпон де Лом, как позднее и российские, долго еще вынуждены были плестись в хвосте идущих впереди, прежде чем создали собственные, оригинальные типы больших кораблей. Для этого должен был уступить XVII век.

Для Франции он наступил в 1626 году, когда кардинал Арман Жан дю Плесси герцог де Ришелье (тот самый, о котором с таким неодобрением отзывались королевские мушкетеры в романе Александра Дюма-отца) высказал вслух совершенно невероятную мысль: Франция, имевшая тогда лишь жалкий десяток галер у своих южных берегов и ни единого корабля у всех остальных, - эта самая Франция вполне созрела для того, чтобы стать владычицей морей! В этом же году он учредил Морской совет - аналог британского Адмиралтейства, купил в Голландии полдесятка больших военных кораблей (таких, какой изображен на картине фламандского художника того времени Бонавентуры Петерса), заказал еще один и вплотную занялся реконструкцией крупнейших французских портов - Гавра в Ла-Манше, Бреста в Нормандии, Ла-Рошели в Бискайском заливе и Тулона на Средиземном море. Эти мощные морские форты готовы были защитить Францию с любого направления, откуда могло последовать нападение. К 1635 году усилиями этого незаурядного кардинала-воина средиземноморский галерный флот Франции был удвоен, а кроме того, страна получила четыре весьма приличные, хотя и небольшие парусные эскадры - по одной в каждом из указанных портов.

Ришелье намеревался в идеале иметь в Средиземном море три десятка галер, а в Атлантике - сорок военных кораблей. Когда он понял, что его жизни не хватит на воплощение этого замысла (Ришелье умер декабря 1642 года), он оставил его королю и Франции - в своем «Политическом завещании».

В 1636 году, когда Ришелье не помышлял еще о переходе в мир иной, а Финеас Петт закладывал в Чатаме «Властителя морей», француз Шарль Морьё спустил на воду построенный им по приказанию кардинала трехпалубный корабль «Ла Куронн» («Корона»). Ширина его была около пятнадцати метров, высота борта до верхней палубы - десять с половиной, высота кормовой надстройки - метров двадцать пять (это было настоящее произведение искусства, выше упоминались кормовые фонари этого судна), площадь нижней палубы - примерно триста квадратных метров, высота междупалубных пространств - 2,27 метра и толщина бимсов - тридцать восемь сантиметров.

Это все, что известно о первом чисто французском корабле, изготовленном во Франции и сразу заставившем заговорить о себе всю Европу. (Построенный за десять лет до этого, тоже по заказу Ришелье, корабль «Сан Луи» нельзя все-таки считать французским: он прибыл в Булонь из Голландии в готовом виде.) Возможно, он был похож на шведский корабль «Ниа Вассан», или «Ваза», построенный восемью годами раньше: у того ширина была около тринадцати метров и высота борта одиннадцать - очень близкие цифры. Если это так, то и «Ла Куронн» мог иметь длину порядка шестидесяти пяти или семидесяти метров, водоизмещение примерно полторы-две тысячи тонн и площадь парусности много больше тысячи квадратных метров. Остальные характеристики переносить со шведского корабля на французский чересчур рискованно даже для области гипотезы: они слишком национальны и индивидуальны.

Можно лишь добавить, что ни один корабел Европы уже не проектировал к тому времени таких гигантских кормовых надстроек, какую имел «Ла Куронн». Много скромнее была она и у «Ниа Вассан». И несмотря на это - парадоксально, но факт! - в отличие от шведского корабля, затонувшего сразу после спуска на воду, «Ла Куронн» имел более счастливую судьбу: он плавал и сражался у берегов Франции, где кого-нибудь из его офицеров, не так надевшего шляпу вполне мог вызвать на дуэль любой из трех мушкетеров.

Из судовой роли, дошедшей до нас из далекого 1638 года, виден состав экипажа этого корабля: капитан, капитан-лейтенант, кадет, профос и судовой плотник - по одному; сержант, фельдкурат, провиантмейстер, бочар, старший штурман, штурман для плавания вдоль побережья Испании, Сентонжа (исторической провинции, примыкающей с севера к устью Гаронны) и Бретани - по два; армейский капитан» хирург, монах, кок и оружейный кузнец - по три; четыре младших провиантмейстера; капралы и аспесады (шпики) - по шести; восемь надзирателей за работами; десять плотников и конопатчиков; пятьсот матросов. Кроме того, полагался один канонир и двое фитильщиков на каждые четыре орудия (всего их было тридцать четыре человека). Вся команда насчитывала шестьсот четыре человека, и это позволяет предположить, что «Ла Куронн» был линейным фрегатом: во-первых, именно такой по количеству и очень сходный по составу экипаж имели более поздние и потому хорошо известные фрегаты в разных флотах; во-вторых фрегат был самым излюбленным типом корабля французских моряков, именно на фрегатах совершали свои поиски и открытия Бугенвиль, Лаперуз, Лангль... Не стал ли «Ла Куронн» своеобразным эталоном, образцом, каноном при строительстве французского военного флота?

Блестящие открытия Дампира и Кука, быстрый рост британской колониальной системы вызвали нешуточную тревогу при дворе французского монарха. Французский абсолютизм вывел государство в первый ряд держав Европы. Белый флаг с вышитыми на нем золотыми лилиями развевался (правда, как оказалось, до поры до времени) в Канаде и Ост-Индии, на огромных территориях Африки и на островах Тихого океана. Успешное завершение экспедиции Бугенвиля и неудачные стычки на море с англичанами, а главное - утрата североамериканских и индийских владений заставили Людовика XVI вновь обратить взоры в южные моря.

В 1783 году в Париже началась подготовка морской экспедиции, которая должна была превзойти по своей эффективности экспедицию Бугенвиля. Лучшие научные силы Франции были привлечены к разработке ее проекта, а подготовку маршрута и целей взял на себя сам Людовик. Вполне возможно, что он прибегал при этом к консультациям Бугенвиля, год назад вернувшегося с англо-французской войны на море у берегов Северной Америки.

И вот 1 августа 1785 года из Бреста по королевскому приказу вышли фрегаты «Буссоль» и «Астролябия», чтобы по возвращении представить его величеству подробный доклад о целесообразности организации постоянного китобойного промысла в южных морях, - так была сформулирована основная задача экспедиции.

«Буссолью» командовал сам начальник экспедиции, опытный морской офицер с тридцатилетним стажем (он начал с юнги в пятнадцатилетнем возрасте) граф Жан Франсуа де Гало Лаперуз, уже известный своими подвигами в стычках с англичанами на всех морях, а также исследованиями северо-западных берегов Америки с 1764 года, когда начал свою одиссею Джон Байрон, по 1768-й, когда из кругосветного плавания возвратился Сэмюэл Уоллис и вышел в море Джеймс Кук. В эти же годы уложилась и кругосветка Бугенвиля.

Командиром «Астролябии» был назначен сорокалетний Поль Антуан Флерио де Лангль, тоже успевший вдоволь повоевать с англичанами.

Команды обоих фрегатов насчитывали двести двадцать три человека, и это были лучшие моряки, каких только можно было сыскать в портовых городах Франции. На борту обоих кораблей были и практиканты-ученики Парижской военной школы. Списки экипажей просмотрел сам Людовик, но при их перебеливании после уточнений и изменений по недосмотру писаря из них исчезла фамилия одного из практикантов - это был никому неизвестный Наполеон Бонапарт. Знал бы Людовик, во что ему обойдется невнимательность клерка! Да и всей Европе....

Лаперуз и Лангль отправились тем же путем, каким шел Кук в первое свое путешествие, - через Атлантику вокруг мыса Горн. В Тихом океане корабли прошли до порта Консепсьон, оттуда до острова Пасхи и наконец прибыли к острову Мауи в Гавайском архипелаге. Затем Лаперуз повторил путь Кука в его третьем путешествии: от Гавайских островов он взял курс на Северную Америку к южному берегу Аляски.

Но от Аляски «Буссоль» и «Астролябия» повернули на юг и проплыли вдоль американского побережья чуть дальше, до Сан-Франциско - в то время испанского торгового форта, а потом вышли в открытый океан и достигли Филиппин.

От Филиппин Лаперуз, уже весной 1787 года, неспешно, но уверенно повел свои корабли на север через Восточно-Китайское и Японское моря и углубился в Татарский пролив, отделяющий Сахалин от материка. Лаперуз не прошел пролив до конца, решив не тратить времени на доказательство известного - что Сахалин полуостров (пройдет еще свыше шестидесяти лет, пока будет доказано его островное положение), и от мыса Жонкиер повернул к югу. Открыв 10 августа вблизи южной оконечности Сахалина остров Монерон, Лаперуз отправился от него на восток и, обогнув мыс Крильон, прошел в Охотское море проливом, получившим позднее его имя, а затем устремился к Камчатке.

Достигнув 7 сентября города Петропавловска, Лаперуз отрядил в Париж гонца Жана Баттиста Лессепса с отчетом и картами, а сам отправился к югу - на Самоа. В то время как вся Франция говорила в первую очередь о Лаперузе, потом о Лаперузе и наконец о Лаперузе, когда король ходил с гордо поднятой головой в ожидании новых известий, а англичане сохли от зависти, сам Лаперуз, открыв остров Савайи, самый крупный в Самоанском архипелаге, подходил к Австралии. С ним больше не было Лангля: он оказался в числе тридцати двух французов, погибших в стычке с самоанцами.

По прихоти судьбы Лаперуз попал в Ботанический залив, как раз в это время ставший свидетелем событий поистине исторических.

После того как Северная Америка провозгласила 4 июля 1776 года свою независимость, английские тюрьмы стало распирать от заключенных: их теперь некуда стало ссылать. Оставались разве что южные моря... Тщательно исследовав отчеты Кука, лорды Адмиралтейства нашли наиболее подходящей для этой цели Австралию, а точнее - район Ботани-Бей. В августе 1786 года правительство тори, возглавляемое Уильямом Питтом Младшим, сумело внушить эту счастливую мысль Георгу III, и в том же месяце лорд Сидней объявил волю короля. А уже 13 мая следующего года одиннадцать английских парусников во главе с «Сириусом» вышли из Спитхеда почти с восьмьюстами каторжниками в своих трюмах и 26 января 1788 года (эта дата отмечается ныне как День Австралии) вошли в Ботани-Бей. На его берегу появился палаточный, потом барачный и наконец настоящий город, получивший имя лорда Сиднея.

Лаперуз прибыл к восточному побережью Австралии одновременно с британскими плавучими тюрьмами! Они сошлись в Ботаническом заливе, и это последняя точка, до которой прослеживается путь экспедиции. После Австралии Лаперуз намеревался идти к островам Санта-Крус и к Маврикию - эти его планы сохранились в отосланном в феврале 1788 года из Ботани-Бей во Францию письме, полученном уже после его гибели...

28 сентября 1791 года Людовик, восседавший на уже сильно качающемся троне, направил на поиски Лаперуза корабли под командованием Жозефа Антуана де Брюни д`Антркасто, но он умер в пути, а немногие его спутники возвратились ни с чем во Францию, ставшую к тому времени наполеоновской.

Экспедиция Лаперуза, что называется, как в воду канула. Никакие попытки отыскать ее следы не приносили успеха в течение сорока лег. Лишь в июле 1827 года ирландец Питер Диллон и около года спустя француз Жюль Себастьян Сезар Дюмон-Дюрвиль нашли некоторые вещи экспедиции Лаперуза у острова Ваникоро из группы Санта-Крус к востоку от Соломоновых островов, а в 1964 году француз Брасар обнаружил там же остатки затонувшего фрегата.

Причина гибели экспедиции так и осталась невыясненной. В то, что оба фрегата, ведомые столь опытными мореплавателями, вдруг как по приказу напоролись на рифы, верится с трудом. Хотя бывает и такое. Гораздо большего внимания заслуживает широко известная англофобия Лаперуза, не раз доказанная им с оружием в руках. И еще тот факт, что как раз в то время, когда «Буссоль» и «Астролябия» прибыли в Ботани-Бей, английские каторжники - в большинстве своем сорвиголовы типа жюльверновского Айртона, а то и похлеще - закладывали по указаниям губернатора Филипа на берегах этого залива первые дома будущего Сиднея. Может быть, именно о судьбе экспедиции Лаперуза вспоминал Жюль Верн, когда сочинял эпизод захвата «Дункана» австралийскими каторжниками. Кто-то из них вполне мог спрятаться во французских трюмах и объявиться лишь в открытом море - как некогда Васко Нуньес де Бальбоа. Да и дезертиров из королевского флота тоже всегда было предостаточно... Все это наводит на безрадостные размышления.

Экспедицию долго ждали во Франции, и последними словами Людовика XVI, произнесенными на эшафоте 21 января 1793 года, были слова, обращенные к палачу: «А скажи-ка, дружок, не слышно ли чего нового о Лаперузе?». Не следовало ли ему задать этот вопрос англичанам?

После гибели экспедиции Лаперуза реестр географических поисков вновь пополняется английскими именами.

В 1787 году, когда «Сириус» с находившимися на его борту каторжниками и Артуром Филипом, будущим губернатором колонии Новый Южный Уэльс, находился еще в пути к Австралии, тихоокеанское побережье Северной Америки обследует Джон Диксон, год спустя в те места пришел его соотечественник Уильям Дуглас, а еще через год - Чарлз Дункан.

Участник второго и третьего плаваний Кука Джордж Ванкувер в том же 1790 году начинает собственную кругосветку, растянувшуюся на пять лет. Он проходит по следам Кука, исследуя залив его имени, наносит на каргу архипелаги Александра и Королевы Шарлотты в заливе Аляска, потом спускается до Калифорнии вдоль тихоокеанского побережья Америки и детально изучает Гавайи. Затем в 1792 году совместно с испанской экспедицией, возглавляемой Хуаном Бодегой и Куадрой, он открывает самый крупный остров у западного побережья Канады, носящий ныне его имя, и изучает близлежащие острова и лабиринт бесчисленных в этом районе проливов и фьордов.

В эти же года прославилось имя еще одного сподвижника Кука, штурмана «Резолюшн» в его последнем плавании - Уильяма Блая. В 1787 году, когда он был уже лейтенантом, командиром трехмачтового шлюпа (по другим источникам - брига) «Баунти» («Подарок»), Георг III по просьбе вест-индских плантаторов отправил Блая на Таити за саженцами хлебного дерева: он должен был доставить их в Вест-Индию («Хлебное Дерево» стало кличкой Блая). С ним шел ботаник Дэвид Нельсон, участник плавания на «Дискавери», избежавший судьбы Кука, чтобы погибнуть от истощения в шлюпке с «Баунти».

О лейтенанте Блае ходили потом легенды - о его непреклонном характере, переходящем в жестокость, о заносчивости в обращении с подчиненными, о сумасбродстве и мнительности. Эти легенды возникли лет пять спустя, когда в Англии состоялся суд над мятежниками, захватившими «Баунти» во время плавания и высадивших в шлюпку посреди океана восемнадцать не присоединившихся к ним членов команды, составивших компанию Уильяму Блаю. Среди них был и Дэвид Нельсон.

«Флот - прибежище порочных и приют неудачников. Здесь детища бедствий встречаются с чадами недоли, а чада недоли встречаются с отпрысками греха. Обанкротившиеся маклеры, чистильщики сапог, шулера и кузнецы собираются здесь воедино, а вышедшие в тираж лудильщики, часовщики, писаря, холодные сапожники, доктора, фермеры и юристы вспоминают свое прошлое и толкуют о добром старом времени. Если бы фрегат потерпел крушение у необитаемых берегов, его команда могла бы создать своими силами новую Александрию и населить ее всеми теми, кто придал бы ей блеск столицы». Так писал Герман Мелвилл, завербовавшийся в 1843 году на фрегат Соединенных Штатов матросом второй статьи, прослуживший на нем более года и рассказавший обо всем, что он там видел, в книге «Белый бушлат». Разумеется, Мелвилл ведет речь в первую очередь об американских моряках, но вряд ли случайны встречающиеся у него то там, то тут параллели с флотами иных стран. Да и всякий читатель, знакомый более или менее с маринистской литературой, находит в этой книге немало других удивительных реминисценций, возникающих по ходу чтения. «Белый бушлат» - это документ эпохи, это зеркало морской жизни первой половины прошлого века. Он интернационален.

«Для виселицы и флота всякий хорош», - гласила расхожая поговорка того времени. Наверное, она куда древнее, чем считал сам Мелвилл. Как Марк Антоний комплектовал скамьи гребцов для своего флота всяким сбродом вплоть до погонщиков ослов, так и во все последующие века портовые кабаки были ареной самой настоящей охоты за теми, кого эти охотники потом глумливо назовут моряками. Современник Мелвилла, прославленный писатель-маринист капитан Фредерик Мариэтт выступил в 1822 году с трактатом «За упразднение насильственной вербовки». Выступил в то время, когда в одной только Англии процветали сорок шесть официальных пунктов насильственной вербовки во флот. А сколько было эфемерных, не поддающихся учету! В торговый флот - стремились, военного - бежали, хотя разница между ними была не так уж и велика в смысле заработка. Дело было в ином - в драконовских уставах военного флота, низводивших человека до уровня скотины. Потому-то люди, сколько-нибудь смыслящие в морском деле, предпочитали продаваться на купеческие или хотя бы китобойные суда.

На американском военном фрегате времени Мелвилла кроме адмирала или коммодора-командира соединения, не имеющего адмиральского чина (если фрегат был флагманским), - и командира были старший офицер, шесть-семь лейтенантов, штурман, ревизор, судовой священник, лекарь, несколько офицеров морской пехоты и преподаватель кадетов. Все эти лица по крайней мере четырежды в день встречались в кают-компании.

Кают-компания была их столовой и их клубом. Она состояла из двух неравной величины помещений, разделенных дверью (как правило застекленной) с пышными и тяжелыми портьерами.

Меньшее сверкало белизной хрустящих от крахмала скатертей и салфеток, блеском дорогих серебряных приборов и лаком резных кресел. Все это великолепие отражалось в матовых или прозрачных до невидимости стеклах пузатых буфетов, выстроившихся вдоль переборок и уставленных целыми выставками хрустальной посуды на все случаи жизни. В них имелся полный набор того, что необходимо для самого изысканного светского ужина. Офицеры отмечали здесь дни своего рождения и дни рождения корабля, обмывали в коньяке или шампанском новенькие ордена или знаки различия, чествовали отличившихся товарищей, устраивали вечера в честь государственных и морских праздников, а в королевских флотах - еще и в честь тезоименитства царствующей особы. Столы нередко были оборудованы «скрипками», теперь, к сожалению, вышедшими из моды: это была система кардановых подвесов, сохраняющая горизонтальное положение стола во время любой качки.

Главным украшением второго помещения обычно был рояль - на случай, если бы кто-нибудь из господ офицеров вздумал помузицировать, и имелась гитара. Здесь можно было сыграть партию в шахматы, перекинуться в бридж, расписать пульку, выкурить сигару, выкушать рюмочку. Дежурный вестовой, вызываемый звонком, бесшумно ступал по толстым пушистым коврам, выполнял любые капризы отдыхающего от судовых забот начальства и периодически обносил кают-компанию подносом, уставленным разнокалиберными рюмками, фужерами, бутылками, сифонами. Сигары, табак, спиртное и фрукты обычно приобретались вскладчину, но бывало, что угощение шло за счет старшего офицера - хозяина кают-компании, а иной раз и командир присылал кое-что от щедрот своих из собственного «капитанского погреба». Над удобными креслами и диванами по переборкам тянулась портретная галерея - то был полный набор прежних командиров этого корабля. Только два портрета были сменными - президента (или царствующего монарха) и главнокомандующего флотом, они были покрупнее размером. Интерьеры обоих помещений оживляли также полотна известных художников, как правило, на морскую тему. Звучала тихая музыка, шлепали по столу игральные карты, журчала там и сям неторопливая беседа, в любую минуту готовая сделаться всеобщей. Именно отсюда, из кают-компании, вышло многое из того, что окрестили потом «морской травлей», морскими байками. Немало легенд и морских обычаев зародилось тоже здесь.

Рангом ниже шли кондукторы - главный боцман, комендор, плотник и парусных дел мастер.

Где-то между этими двумя ступеньками располагались кадеты, лица весьма привилегированные.

Дальше шла, по выражению Мелвилла, «компания трудно определимых существ, также столующихся отдельно от матросов - начальник судовой полиции, баталер, судовые капралы, сержанты морской пехоты и подшкипер.

В основании этой пирамиды были полтысячи нижних чинов - матросов и солдат.

Первый их шаг к морю пролегал на суше. Соблазненный щедрыми посулами или накачанный до бесчувствия ромом, юноша ставил свою подпись под кабальным контрактом. Часто это была не подпись, а крестик или отпечаток пальца - либо потому, что он не был грамотеем, либо потому, что вербовщики «расписались» за него, озаботившись предварительно должным количеством свидетелей. Такое случалось чаще всего в ночь перед отплытием, и новоявленный мореход просыпался уже под плеск волн и мерный скрип переборок. И у него уже были свой судовой номер (как у арестанта), номер обеденного бачка и койки, о которых он еще не ведал ни сном, ни духом, а в судовой канцелярии к его карточке было аккуратно подклеено удостоверение лекаря о том, что сей новобранец обладает отменным здоровьем и потому годен ко всем тяготам морской службы в течение трех лет.

Протесты? Да, верно, они бывали. И часто сопровождались слезными мольбами и истериками. Если это изъявление чувств не удавалось пресечь в самом начале, новичка сажали в карцер, но кормили хорошо.

Когда же и такое сочетание кнута и пряника не давало результата, его извлекали однажды утром из карцера на свет Божий судовые полицейские и отводили под белы руки на верхнюю палубу к грот-мачте. Там уже дожидалась выстроенная по правому борту команда, а впереди строя маячили фигуры старшего офицера, корабельного священника и лекаря.

Еще до того, как арестант успевал подняться из карцера на палубу, к грот-мачте выходил из своей каюты командир корабля - «первый после Бога», как его числят и сейчас на всех флотах. Он извлекал из кармана рапорт тюремщиков, полученный накануне вечером, и в гнетущей тишине зачитывал его вслух. Тут же он мог предъявить команде - а мог и не предъявить - контракт с подписью арестованного, из коего явствовало, что тот добровольно отдал себя на такой-то срок в его, командира, власть. Все оказывалось яснее ясного: бунт на военном корабле.

Командир делал знак, и на палубу выводили провинившегося, откуда-то из-за надстройки, где он дожидался этого печального момента, клацая от страха зубами. Впереди шел начальник полиции, помахивая символом своей власти - крепкой пальмовой тростью. За ним, беспокойно озираясь но сторонам, плелся бунтовщик, сопровождаемый бесстрастными полицейскими. Замыкал шествие вооруженный по уставу морской пехотинец. Конечно, возможны были и варианты.

Лекарь бегло осматривал беднягу и давал заключение о сиюминутном состоянии его здоровья.

Если арестант был истощен, эскулап мог рекомендовать командиру отложить наказание до лучших, времен. Но не отменить: всякий проступок должен быть наказан, так гласил устав. Просто его, так сказать, записывали в «кредитную карточку», рано или поздно подлежащую непременной оплате.

Если же лекарь счел осмотр удовлетворительным, с провинившегося сдирали рубаху, затыкали ему рот кляпом, чтобы он не откусил себе язык, затем стоя или на коленях привязывали его к мачте, так что он охватывал ее руками, и командир давал знак первому боцманмату (помощнику боцмана), отчетливо называя вслух цифру. Свод законов военного времени Соединенных Штатов ограничивал число ударов сотней, это применялось только к тем, кто не приговаривался к смерти. На первый же раз и за одну провинность, согласно морскому уставу, максимумом была дюжина (в английском флоте - три дюжины: должно быть, этим пунктом королевские подданные утверждали свое физическое превосходство над изнеженными республиканцами): ведь наказанный должен был оклематься как можно быстрее и приступить к исполнению своих обязанностей. На первый же случай вроде этого наказание часто бывало чисто символическим - какие-нибудь полдюжины ударов. Просто надо было научить новичка уму-разуму, внушить ему, что шутки кончились еще на берегу. Боцманмат извлекал знаменитую на всех флотах девятихвостую кошку, сделанную из выбленочного троса. Каждый ее «хвост» имел длину пятнадцать дюймов, и через равные промежутки па нем располагались кнопы (узлы), причем один из них - на конце. Встряхнув ее как следует, чтобы расправить, боцманмат приступал к делу.

В морских уставах с момента их возникновения и вплоть до XX века была оговорена целая система наказаний, от самых легких (столько-то дней без рома или грога, столько-то дней или раз без увольнения на берег, столько-то вычетов из зарплаты) до максимального. Вот лишь некоторые статьи, приведенные Мелвиллом: созыв или попытка созыва мятежной сходки или собрания, отказ от выполнения приказания своего начальника, вызов его на дуэль, применение к нему силы или угрозы оружием, сон во время вахты, - во всех этих случаях командиру не требовалось ломать голову о назначении меры наказания, смертная казнь была неотвратима. Такие поступки, как кража или драка, игра в карты или кости, пьянство или отлынивание от работы наказывались кошкой у грот-мачты, но чаще обходилось ударами на ходу линьком с кнопом на конце, хранящимся свернутым в тулье шляпы боцманов, их помощников или полицейских.

К наказаниям средней тяжести можно отнести хорошо знакомое из практики античных флотов «килевание» - протягивание под килем с «выдержкой» под ним или без нее. Его могли применять и в виде... особой милости: когда проступок не мог остаться безнаказанным, но был совершен очень ценным и в общем смирным членом экипажа, и командир знал, что тот - отличный пловец и ныряльщик. Тогда эта церемония могла быть даже удовольствием для наказуемого, например в жарких тропиках, но в то же время острасткой для остальных. Состояла эта экзекуция в следующем. К нокам грота-рея прикреплялись тали и пропускались под днищем. С одного конца к ним привязывали на решетчатом рустере преступника и по команде протаскивали его под килем взад-вперед определенное количество раз. Для хорошего пловца, как уже говорилось, это не представляло трудности. Но таких было мало, и обычно к концу экзекуции наказанный извлекался из воды полузадохшимся, с ободранной об острый ракушечный панцирь на днище спиной, а то и с раскроенным черепом. Такое развлечение доставляли себе не только американские капитаны, но и английские, и французские.

Известны и варианты этого наказания, зависевшие зачастую от оборудования корабельных палуб и фантазии «судьи». Наиболее распространенным было «купание с рея» (или с бушприта, или с крамбола, или просто с борта). В этом случае тали с тросом не пропускались под днищем, а укреплялись на ноке рея и к ним подвешивали провинившегося вниз головой или вверх, но с привязанным к ногам грузом, и периодически отпускали трос, так что несчастный, словно якорь, врезался в воду. Ну, а под водой или на воде, когда он выныривал, его держали ровно столько, сколько требовалось, чтобы штрафник не захлебнулся, а зрители получили удовольствие. Эта процедура повторялась несколько раз. «Купание с рея» могло быть и «сухим», когда человека подвешивали к горденю за кисти рук, стравливали до воды, не окуная в нее, и оставляли так висеть на определенное время.

Из других наказаний можно упомянуть, например, прибивание руки к мачте (особенно часто это применялось к мелким воришкам, к забывшим отдать честь и прочим в таком же роде) или привязывание человека к мачте за руки и за ноги - иногда это тоже делалось с выдумкой: привязанный мог быть одет или обнажен, в кандалах или без; мог касаться палубы только кончиками пальцев ног; руки могли быть на уровне плеч или подняты высоко над головой; руки и ноги могли быть притянуты друг к другу, так что наказанный сидел; он мог сидеть просто на палубе, скрючившись в три погибели, а мог и на чем-нибудь менее комфортабельном - например, на лафете стреляющей пушки; ему могли лить или медленно капать воду на голову - и так далее. Фантазия в этом деле была неистощимой, а иногда к ней примешивалась еще и добрая доля юмора.

Самым варварским и тяжелым наказанием была прогонка сквозь строй эскадры, осуществлявшаяся по приговору военно-полевого суда, - например по отношению к дезертирам. Как и в любых других случаях, вся команда высвистывалась наверх, к грот-мачте. Перед строем зачитывался приговор, затем начиналось действо. Чтобы подчеркнуть особую суровость наказания, все удары при прогонке сквозь строй эскадры должны были наноситься равномерно, с одинаковой силой, а поскольку наносящий их неизбежно уставал, то после каждой дюжины ударов все четыре боцманмата сменяли друг друга. Основная часть наказания должна была совершаться на таком корабле, где служил осужденный. За экзекуцией внимательно следил лекарь, и если он утверждал, что обвиняемый не выдержит и тем ускользнет от справедливого возмездия, бедолагу укладывали в лазарет, а затем следовало продолжение.

После того как положенное количество ударов на своем корабле было отсчитано, на несчастного, уже окровавленного от поясницы до шеи, набрасывали рубаху и под бравурный марш вели к трапу. Дальше были возможны два варианта. Или его развозили на баркасе по всем остальным кораблям эскадры, и он получал на каждом причитавшуюся ему долю при полном сборе зрителей, вскарабкавшихся на ванты. Или сажали на такой же баркас, но оборудованный платформой «наподобие эшафота с двумя торчащими из нее алебардами, похожими на те, что применяются в английской армии» (пишет Мелвилл), где его поджидали лейтенант, лекарь, начальник судовой полиции - единственный человек в штатском! - и экзекуторы, и на этом баркасе развозили ко всем кораблям, откуда глазели сгрудившиеся у фальшборта команды.

Выдержавший все это до конца отлеживался несколько недель, а то и месяцев в лазарете. Лекарь или священник, чтобы скорее вернуть его в строй, смазывал окровавленную спину целебным снадобьем, изготовленным в каком-нибудь монастыре, или мазью, наспех сочиненной в судовой аптеке. А потом служба продолжалась.

Не выдержавшего зашивали в парусину, привязывали к ногам два пушечных ядра - и снова собирался на подветренном шкафу на верхней палубы экипаж, на этот раз по сигналу боцманской дудки «Всей команде покойника хоронить!». «Жизнь поднимается на корабль по одному трапу, а Смерть отправляется за борт с другого», - заметил по этому случаю Герман Мелвилл. Через планширь выставлялась широкая доска или сходня, на нее клали покойника ногами вперед, люди обнажали головы, священник наскоро гнусавил отходную, доску медленно приподнимали двое матросов - и наконец тело соскальзывало и пронзало воду с громким всплеском. Ему, удерживаемому двумя ядрами, представляло долго стоять на дне, пока не сгнивала парусина и рыбы не оставляли чисто обглоданный скелет...