Вновь перечитывая очерки и рассказы Виктора Пшеничникова, собранные в этой книге, я невольно вспомнил, как мне довелось, в силу моих должностных обязанностей, подписывать ему первое редакционное задание для поездки на пограничную заставу.

Многое ли можно увидеть за двухнедельную командировку, тем более, если она первая, и каждый шаг на заставе таит в себе новизну открытия? Наверное, не очень.

Но Виктор Пшеничников сумел увидеть. Уже самый первый его очерк, который он написал, вернувшись с границы, заметно отличался от привычных стандартов, которые, к сожалению, нередко можно встретить среди материалов о пограничниках. Не игнорируя внешние приметы границы, Виктор Пшеничников увидел на пограничной заставе прежде всего человека - молодого человека нашего времени, выполняющего почетную обязанность гражданина Страны Советов, столь прекрасно запечатленную в нашем Основном Законе - Конституции СССР.

В очерках и рассказах Виктора Пшеничникова живут, мыслят, действуют, спорят, выверяют свой путь в жизни пограничники семидесятых годов - юноши с горячими сердцами патриотов, с ярким и неповторимым интеллектом, способные разобраться и в поэзии, и в электронике, и в вопросах большой политики. Как далеко ушли они в своем развитии, скажем, от пограничников тридцатых годов, которых столь вдохновенно и самобытно показал Сергей Диковский! Но главное в облике советского пограничника всегда остается неизменным - высокое чувство долга, готовность, если того потребуют обстоятельства, грудью прикрыть рубежи родной Отчизны, беспредельная верность коммунизму.

Очерки Виктора Пшеничникова - не простая фотография эпизодов и фактов, свидетелем которых он был на границе. Автор как бы «анатомирует» их, стремится показать глубинные явления жизни, мысли и чувства воинов, их стремления, мечты и надежды. Эта направленность, на мой взгляд, особенно ценная черта в творчестве Виктора Пшеничникова.

То, что автор хорошо знает и понимает внутренний мир вой» на, далеко не случайно. Виктор Пшеничников прошел армейскую школу в Забайкалье, там же начал писать свои первые рассказы. Учеба в Литературном институте имени А. М. Горького СП СССР, участие в семинарах молодых писателей дали ему новые творческие импульсы. Одной из заметных и ярких в его творческой биографии книг стала повесть «Там, где живут мужчины», изданная в библиотечке журнала «Пограничник».

Отрадно, что от произведения к произведению крепнет и мужает писательский талант Виктора Пшеничникова. Он, как я убежден, навсегда прикипел сердцем к границе, к столь важной для военно-патриотического воспитания пограничной теме.

Пожелаем ему на этом благородном и в высшей степени ответственном поприще новых высот литературного мастерства!

Анатолий Марченко

- Шестериков, Сергей! Подожди! - окликнули его издалека.

Сержант узнал голос ефрейтора Ларионова, выжидающе остановился: не часто так бегают, когда нет ни тревоги, ни других спешных дел.

- Ты занят? - переводя дух, спросил Ларионов.

Сергей оглянулся на питомник.

- Хотел с Джином позаниматься… А что случилось?

- Ничего не случилось. Просто эпизод один любопытный наблюдал.- Ларионов многозначительно улыбнулся командиру отделения.- Хотел и тебе показать…

Шестериков пожал плечами, но уточнять и переспрашивать не стал: раз зовут, значит, не ради забавы, значит, надо. Пошел, широко отмахивая шаги, только растопыренные сосновые шишки с хрустом раскатывались из-под ног, словно испуганные воробьи, да поводок для Джина раскачивался в руке.

Весь он был виден в этом стремительном шаге, сержант-пограничник: деловитый, чуточку напряженный и, ощущалось, напористый,- из тех, кому поддается решительно все, за что бы они ни взялись. И лишь веснушки, сбежавшиеся к переносью, открывали в его лице нечто неожиданное, никак «не монтирующееся» со строгостью военной формы - какую-то трогательно-юношескую доверчивость. Те, кто прослужили с ним не один день, знали: именно доверчивость, доброта располагали к нему людей с первого знакомства. Они же заставляли, не таясь, открывать ему душу, делиться самым сокровенным…

Но сейчас, шагая с Александром Ларионовым к заставе, Шестериков был собран и строг: Ларионов - тот зря не позовет.

- Вот, товарищ сержант, полюбуйтесь,- сказал

Ларионов, указывая на четкие квадраты спортивного городка.- Чем не эпизод? Как говорится, предел физических возможностей человеческого тела, пограничный вариант гимнастического чуда.

Шестериков и без пояснений видел: на блестящей от солнца тоненькой ниточке перекладины шла отчаянная борьба за «пограничный», как сказал Ларионов, «вариант гимнастического чуда». Остриженный наголо солдат из молодого пополнения, раздетый до пояса, силился подтянуть себя к перекладине. Острый его подбородок тянулся кверху и не доставал, сколь он ни пытался, до рук, крепко обхвативших отполированную трубу перекладины.

- Так, та-ак.- Улыбаясь лукаво, Сергей как бы подбадривал новичка.

- Наш, Костиков,- утвердил и без того очевидное Ларионов.- Каков, а?

Сергей указательным пальцем потер нос, прищурил и без того глубокие, цепкие свои глаза,

- Занятная картинка…

Они разговаривали негромко, но Костиков их заметил. Отнял руки от перекладины, вразвалочку, как после хорошей работы, подошел к ним, на ходу надевая гимнастерку.

- Вот,- удрученно сказал он, развел широкими ладонями.- Не поддается.

Лицо его выражало искреннее огорчение.

- Дотянешься,- с теплым приливом участия обнадежил солдата Шестериков.- Еще малость, и одолеешь. Высота - она дается не сразу.- Сержант показал свернутым в жгут поводком на перекладину.- Не только здесь, но и в жизни тоже. Главное - самому захотеть…

Костиков вздохнул: если бы все зависело только от его желания!.. Шестериков другой реакции и не ожидал.

- «Каховку» знаешь? - спросил он неожиданно у солдата.

- Знаменитая песня… Ее дед мой очень любил, кавалеристом был у Буденного…

- Михаил Светлов говорил, что написал ее за сорок минут и всю жизнь.- Взгляд у Шестерикова стал задумчивым.- Иному, чтобы сложить свою песню, и жизни не хватает… Ну ладно, об этом мы с тобой поз-же поговорим. А сейчас запомни: здесь, на границе, бывает, счет идет на секунды. Так что смотри, чтобы твой «хронометр»,- Сергей с улыбкой приложил руку к сердцу,- с первого дня тебя не подводил. Это на будущее дружеский совет. Да! И руками на перекладине не перебирай - так легче. На себе испытал…

Тимур Костиков пристально взглянул на сержанта: или подбадривает - новичок ведь! - или же знает что-то такое, о чем Костиков даже не догадывается?..

От командира отделения не укрылось сомнение, какая-то настороженность во взгляде молодого солдата. О чем Костиков думал в этот момент? Может, о том, что стоит на пороге какой-то новой, прежде невиданной школы, где не водят, как в голубом детстве, из класса в класс за ручку? Или о том, что начавшаяся служба очень похожа на извилистую, горбатую дорогу и нипочем не угадать, что там, за очередным поворотом?.. Может быть. Шестериков по себе знал: такое бывает. Два года службы на границе… Есть о чем спросить себя в самом начале пути.

- А знаешь, он чем-то нравится мне,- неожиданно произнес Сергей, когда озадаченный словами сержанта Костиков вразвалочку направился к казарме.

Александр Ларионов согласно кивнул: еще бы не нравиться! Костиков-то из их отделения и, видать по всему, тот еще «подарочек»… Тут хочешь не хочешь - работать надо. И чего это Сергей любит таких «сырых»?

- Нет, правда.- Шестериков словно не замечал иронии друга.- Хорошо, что он сам, без нашей подсказки подошел к снаряду. Ну а неудача… Знаешь, кто не падает с коня? Кто на него не садится. А у Костикова дед кавалерист… Главное, он не стыдится собственной слабости, и поэтому я готов ему доверять, как себе.

- Тебя послушать, так мы приобрели не солдата, а по крайней мере пирамиду Хеопса. Клад! Характер!..

- Да, Костиков - именно такой парень, с характером…- подытожил Сергей.- Придет время, и будет он ходить, Саша, нашими заветными тропками! Может, и свои пробьет. Просто парню нужна доводка… Знаешь, словцо такое в ходу у слесарей? Это когда деталь вроде готова, а не живет она, и все. Не хватает самую малость, чуть-чуть - доводки… Чего это я о доводке вспомнил, говоришь? Так ведь до армии я у себя под Саратовом, на Безводнинском метизном заводе, слесарем-инструментальщиком был! Я доводку вот этими самыми,- показал на крупные жилистые руки,- постигал. Так что, Сашок, предстоит нам хорошая, благородная работа - сообща помогать Костикову стать настоящим пограничником!..

Ларионов только взглянул сочувственно на загоревшегося сержанта: оптимист, неисправимый оптимист!.. Будто всю жизнь только тем и занимался, что «доводил», превращал «сырых» новобранцев в специалистов границы - таких, как сам, как ефрейтор Калугин, другие солдаты их отделения…

Вслух, конечно, ничего не сказал: бесполезно, разве переубедишь? Да и потом, кто знает, что для границы лучше - просто добросовестный учитель или такой вот беспокойный оптимист, как Сергей? Недаром капитан Матвеев говорил на совете старших пограннарядов: «Знания, труд - половина успехов.

Нужна еще искра. У Шестерикова, например, она есть». А мнением начальника заставы Ларионов привык дорожить…

Начальник заставы капитан Леонид Николаевич Матвеев не спешил задавать вопросы только что прибывшему из части инструктору службы собак Шестерикову. Не проявляя заметного интереса, он в то же время пристально изучал сидевшего перед ним выпускника школы служебного собаководства, будто с первого их знакомства хотел определить: подружатся они или нет?

Шестериков, смущенный таким приемом и встречей, томился. В обычное его спокойствие закрадывалось сомнение - все ли он сделал так, как полагается? Вроде все: на заставу прибыл вовремя, без опозданий, без происшествий в пути, капитану доложил четко, по форме. Так отчего же тогда молчит капитан, будто решает неимоверно сложную проблему - брать или не брать к себе вновь прибывшего?

А капитан и впрямь пытливо оглядывал Шестерикова - так, словно принимал его в свою собственную семью. Наконец осторожно, не выделяя вопроса интонацией, поинтересовался:

- Собак любите, товарищ Шестериков?

У Сергея отлегло от души: так-то лучше, ближе к делу… Любит ли он собак!.. Еще в учебном подразделении Сергей решил: на границу - только с четвероногим другом. Иначе для чего он ехал сюда, в край воспетых в песнях голубых озер, аж от самой Волги! Потребовалось бы - пошел бы к самому высокому начальству, но своего добился, доказал бы, что без собаки ему - никуда. К счастью, идти не пришлось: в части хорошо понимали, умели ценить искренние порывы. Любит ли он собак!..

- Равнодушному доверить собаку нельзя,- твердо поставил Шестериков точку.

Ответ понравился. Капитан даже зажмурился от удовольствия, сладкий холодок ответного доброго чувства заполнил его сердце - капитан тоже любил собак… Но и после этого капитан Матвеев внешне не потеплел к Шестерикову. Все так же он держал его в прицеле своих изучающих глаз и медленно, словно драгоценную влагу по капле, впитывал в себя четыре слова, сказанные Шестериковым: «Равнодушному доверить собаку нельзя».

Лишь много дней спустя Шестериков понял, чем был вызван к нему этот пристальный интерес Матвеева. Словно капитану предстояло тотчас принять бой, и он еще раз хотел убедиться, что рядом с ним - настоящий друг, который в самый тяжелый момент не дрогнет, не подведет.

Матвеев был одним из тех офицеров, кто беззаветно, до фанатизма предан границе… Поэтически настроенный заезжий корреспондент как-то написал о нем в окружной газете: «Матвеев… каждым сосудом, каждым капилляром своего сердца слышит, чувствует дыхание границы, словно она, живая и осязаемая, постоянно нуждается в его заботе и неизменно получает ее из его работящих рук».

Сергей, помнится, удивлялся: и как это удалось корреспонденту докопаться до «капилляров» Матвеева? Трудно поверить, чтобы капитан, внешне сухой и деловитый, дал повод для такой «развесистой корреспондентской клюквы».

Одно было бесспорно: капитан хорошо знал порученный ему под охрану участок границы, изучил все его особенности, сложный рельеф местности.

«Бывало,- читал Сергей все в той же статье,- капитан не спал ночами, мок под проливным дождем, увязал в неимоверно обильных здешних снегах, до изнеможения, на пределе сил, случалось, гнался и неизбежно настигал нарушителя границы… Им, немолодым, в общем-то, человеком в такие моменты владел почти юношеский азарт, откуда-то брались дополнительные силы, чтобы преодолеть гигантское напряжение, характерное для его нелегкой службы… Он, видимо, остро чувствует то, что метко выразил поэт: «Есть только миг между прошлым и будущим - именно он называется жизнь». Колоссальное уплотнение времени - «миг-жизнь» - не дает ему покоя, он словно ловит этот миг и сгорает в нем без остатка, сообщая огонь своей души товарищам по оружию… Поэтому он готов,- продолжал читать Сергей,- отдать границе все, чем обладает, ничего не прося взамен. Он может, живя с границей одним дыханием, одной заботой, состариться здесь,- как старится труженик, отбивший у диких камней и взлелеявший клочок благодатной обильной пашни,- за работой. Но он не может совершить одного - изменить ей, причиняющей ему массу хлопот, отнимающей у него огромное количество сил, предпочесть ей, от природы тревожной и настороженной, устроенность и уют. Но если бы в самый трудный день его спросили, что бы он хотел повторить из прошлого, Матвеев, нимало не колеблясь, ответил бы гордо: «Жизнь на границе!»

Вот с кем свела Шестерикова судьба…

Но все это Шестериков узнал позже… А тогда, немногим более года назад, он сидел в канцелярии перед капитаном и пытался понять, что за странный человек Матвеев, почему так дотошно расспрашивает его?

Внезапно что-то изменилось в лице капитана, Сергей чутко уловил этот момент.

- Вот что,- наконец глухо сказал Матвеев, положив руки на стол.- Предупреждаю сразу: на заставе «попутчиков», что шагают налегке, когда другие несут поклажу, нет. Мне мало, чтобы солдат только «от» и «до» исполнял положенное ему по Уставу. Вот какой ненасытный я человек - мне этого мало! Надо, чтобы каждый из нас исполнял свой долг на совесть, каждый!

О, какой протестующий огонь вспыхнул при этих словах в глазах Сергея!.. Зачем, думал Сергей, капитан без надобности упоминает это большое слово - совесть? Какие есть причины не доверять ему, предупреждать заранее? Разве не с отличием он окончил школу служебного собаководства?! Ведь Сергей и ехал-то сюда, на заставу Матвеева, горя лишь одним желанием - быстрее начать работать! Ему всегда казалось: он обязан отдать границе свой гражданский долг, вернуть ей те знания, что он получил в школе служебного собаководства… Правда, настоящую границу он еще ни разу не видел, но она неизменно занимала его мысли, будоражила воображение…

Сергей тогда еще не подозревал, как много перейдет к нему от капитана; не знал он, что вскоре и сам, как Матвеев, погрузится с головой в эту самую работу, ощутит к ней особый, ненасытный вкус - тот самый, когда человеку «всегда по-хорошему мало…» Ничего этого Шестериков пока не знал. И потому обида на преждевременные, как ему казалось, предупреждения капитана вмиг овладела его сердцем, остро и горячо забилась в висках.

- Подождите, Сергей, горячиться,- вдруг услышал Шестериков доверительные, сразу поставившие все на свои места слова Матвеева.- Горячность - плохой помощник. Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли. До вас инструктором службы собак был недобросовестный, черствый человек. Дела у него шли плохо. Может быть, я преувеличиваю…- Капитан пожал плечами.- Но успехами ваш предшественник действительно не блистал. Годовую проверку сдал кое-как, питомник и хозяйство содержал неопрятно… Словом, что может дать человек без души? Сами понимаете - он может только лишь породить бездушие. А бездушие для человека - все равно что ржавчина для металла…

Шестериков молча ждал пояснений капитана. Тень неведомого предшественника падала и на него, хотя Сергей не понимал, какова его-то, Шестерикова, вина?

- Видите ли, в чем дело,- продолжил капитан.- Мы к тому времени всей заставой добились звания отличной, почет и на его долю перепадал. Вот я и спрашиваю: справедливо ли?..

Капитан испытующе глянул на Шестерикова, как бы ожидая, что он скажет в ответ.

- Я, товарищ капитан, в чужой славе купаться не буду,- твердо произнес Шестериков. Помолчал и резко добавил: - Не с руки мне жить за чужой счет…

- Ну вот и договорились. Рад, что вы поняли меня, от души рад. У меня на вас большая надежда. Не подкачайте…

Сергей пожал протянутую ему руку, машинально отметил: рука у капитана такая же горячая, как и у него, словно их сердца работали в одном ритме.

«Хороший знак»,- улыбнулся он, покидая канцелярию.

Извилистый, замысловатый след вел туда, где нежились в малиновом закатном соку золоченые сосны. Было жарко, пряная застойная духота хвои наполняла легкие, и Шестериков неожиданно, не к месту вспомнил : зимой тут все опушено инеем - таким толстым, будто на каждую ветку надели по длинному пуховому платку. Чуть правее тропки, по которой он бежал, жидким оловом разлеглось озеро с плавучим островком.

Шестериков с трудом отвязался от прилипчивой мысли о воде, приказал себе не думать о ней. Наддал ходу, изредка поощряя собаку:

- Хорошо, Джин, хорошо. След!

Он вышел точно на взлобок, где инструктора уже поджидали ефрейтор Калугин и Костиков. Калугин протягивал навстречу командиру отделения блестящий диск секундомера, затем, когда сержант остановил Джина в двух шагах от солдат, резко нажал на кнопку. Норматив был перекрыт почти вдвое.

- Вот это работа! - присвистнул Тимур Костиков.- Здорово! Просто здорово!

- Так это у него здорово,- вмешался Николай Калугин.- Потому что старается. А ты чего же?

- У меня пес…

- Опять двадцать пять! Ты вчера где был?

- С собакой.

- Знаю, что не с лошадью. Какой, говорю, след обрабатывал?

- Свежий.

- А позавчера?

Костиков не ответил: ясно без слов, что свежий, почти горячий.

- Ну вот, видишь? - Калугин развел руками, укоризненно взглянул на молодого солдата.- А если завтра тебе придется бежать за нарушителем по следу трехчасовой давности, а Дик твой привык к горячему,- что тогда? Паяльной лампой будешь разогревать следы? В общем, на пса не вали понапрасну. А о вожатом судят по собаке - учти. Твой Дик ничуть не хуже моего Мухтара. Ведь признал он тебя вначале? Признал. Да и ты, вспомни, перестал его бояться,- добавил Калугин и прикусил язык: не надо было про это напоминать!

Костиков потупился. Шестериков незаметно показал Николаю кулак: думай, прежде чем сказать. Горячку пороть совсем ни к чему. Хотя… в тот день Шестериков - был грех - сам погорячился. Но тогда и нельзя было поступить по-другому! Ведь любил же Костиков собак - факт. А отчего-то боялся приблизиться к ним! Все наблюдал сквозь решетку за кипевшей в вольерах жизнью и потихоньку вздыхал. Переживал, значит. Вот и надо было помочь ему преодолеть робость. Однажды Шестериков чуть не силой затолкнул Костикова к Дику. Дик поднялся с подстилки, обнюхал своего нового хозяина, но не тронул его, не рассердился. Сергей на всякий случай стоял рядом: мало ли что… С тех пор боязнь у Костикова исчезла, а всякое напоминание о ней заставляло солдата краснеть.

Сейчас он понуро смотрел в землю. Шестериков упрямо гнул свое:

- Костиков! Ставь собаку на след!

«Ничего, Тимур, ничего,- мысленно подбадривал солдата.- Высоту с земли набирают, с самой низкой точки».

Задачу ставил, как боевой приказ, голосом четким, отрывистым:

- Прямая и обратная проработка моего маршрута. Теперь вот еще что. Твой пес неопытный. Собьется со следа - не кричи и не паникуй. Бери Дика спокойствием, понял? Ну, пошел. Вперед!

Дик встрепенулся, длинно вытянул морду, потащил Костикова к лесу, притихшему перед близкими сумерками. Калугин и Шестериков остались вдвоем.

- Ничего, Николай, сообща мы его до кондиции доведем! Он парень толковый… Надо бы Ларионову сказать, пусть вечерами позанимается с Тимуром физподготовкой. Слаб еще парень в коленках…

Внезапно обернулся и громко крикнул вдогонку Тимуру:

- Главное - не паникуй. Работай спокойно!

По себе знал, что психовать на собаку - последнее дело.

Сам он однажды едва не сорвался. В тот день по сигналу с границы Шестериков выехал на участок в составе тревожной группы. Все шло гладко, и вдруг… Цепочка следов, поначалу ясно различимая на раскисшей после дождей земле, куда-то пропала. Но Джин работал прекрасно, и Шестериков полностью положился на чутье собаки. Он был спокоен. Сзади торопко поспешала тревожная группа, уставшие ребята, отмахавшие не один километр, глухо тукали где-то за спиной сапогами. Сержант выдвинулся и начал, наращивая темп, уходить вперед: подстегивала

мысль, что нарушитель вот-вот будет взят.

Показалась давно брошенная обитателями сторожка лесника, обросшая паутиной, пропахшая старыми гниющими досками. Что там, внутри? Быстро тщательно осмотрел голые стены. Пусто в сторожке, дух нежилой, застоялый. Побежали дальше. На полном ходу проскочили дорогу, промятую посередине множеством колес, с облитыми грязью кустами по обочинам, И тут Джин заюлил кругами, не отдаляясь от дороги.

«Ну, Джин, что же ты?» -мысленно подстегивал его Шестериков. Время уходило, но Джин вновь вел по кругу, как под гипнозом.

Подоспевшая тревожная группа ждала, пока пес отдохнет и справится с оплошностью. Три раза ставил его Шестериков на след. Трижды давал отдохнуть, поглаживая Джина по мускулистой шее, ласково теребя по груди. Джин взял потерянную ниточку следа, и уже не свернул с нее до тех пор, пока «нарушитель» не был задержан.

Вспоминая этот случай, сержант после говорил Костикову:

- Ты, Тимур, понапрасну собаку не дергай. Пусть работает самостоятельно, она знает свое дело твердо. Ты лишь помогай ей, вселяй в нее уверенность, что все идет хорошо, пусть даже на деле будет отвратительно, хуже некуда…

Тимур Костиков впитывал в себя слова инструктора, запоминал. Ларионов, не принимавший участия в разговоре, потом говорил, будто видел, как Тимур украдкой щупал на ладонях вспухшие от поводка и от перекладины толстые, как баянные кнопки, мозоли. Добавлял, что будто бы светилось на лице новичка выражение праздничного торжества.

- Ты зачем ударил собаку? Зачем ты ударил пса? Ведь он тебе, можно сказать, жизнь спас, а ты его за это - по морде? Говорил ведь тебе всегда: на службе собака - твой первый друг и помощник. Говорил или нет?

Шестериков едва сдерживался. Глубоко спрятанные глаза его сердито сверкали из-под насупленных бровей.

Костиков задыхался от жгучего стыда. Получалось, что он ударил не только пса, но чувствительно зацепил сердце этого отзывчивого, чуткого к нему сержанта. Нелепо было и оправдываться: Шестериков сразу же уловил бы фальшь. Тимур припоминал, как это произошло. В ночном наряде Дик неожиданно подал голос, и Костиков, ничего не уловивший в ночи, не доверившийся собаке, шлепнул ее по морде.

Наутро там, где стоял Костиков, обнаружили следы крупной рыси.

Дик не притрагивался к еде, забился в угол вольера и прикрывал темные глаза лапой - совсем как человек, которого незаслуженно обидели.

- Знаешь что? - с трудом охлаждая пыл, говорил Шестериков.- Нам попутчики не нужны. Подводить остальных мы тебе не позволим. Не выйдет, понял? Ты как-то говорил, что дед твой служил в коннице у Буденного, «Каховку» любил напевать. Так вот, внуку не дадим искать в жизни кривые тропочки. Понял? - голос сержанта был незнакомо тверд, позванивал на высоких нотах.- Ты будешь работать, Тимур, по-настоящему. Будешь! Мало я с тобой ходил на границу в парном наряде? Походим еще, каждый день учебы ста ручьями пота для тебя обернётся, учти! Я тебе доверяю, как самому себе, и я же с тебя спрошу в сто раз больше. Вот так-то, мил-человек Тимур Костиков, кандидат в пограничники!

Особенный этот день потребовал и особых условий. Шестериков надел парадную форму. Приятная тяжесть ощущалась там, где выстроились в ряд награды: знаки «Отличник погранвойск» I и II степени, «Отличник Советской Армии», сияющая белой эмалью цифра 2, обозначающая классность, знаки «Старший пограннаряда», «Военно-спортивный комплекс» первой степени…

Собравшиеся в Ленинской комнате свободные от службы пограничники ждали от него важных, каких-то необычных слов. Он вспомнил мимолетно, где искал эти «необычные»,-стоя у питомника! Думалось и дышалось здесь легко и свободно. И не потому, что близилась осень со светлыми далями, холодными туманами, таявшими под солнцем, поспевающими ягодами на порыжевших полянах и отчетливым стуком дятла в предрассветную пору,- всем тем, что рождает в человеке ощущение красоты и неповторимости жизни. Просто на миг для него приоткрылось, стало понятным чувство архитектора, который не может оторвать глаз от законченного строения - плода его фантазии, творческой мысли, напряжения ума, сил, наконец, здоровья… Ведь если взглянуть на их службу на границе не через призму положений, уставов,- то, в конечном-то счете, она - тоже здание. На долю предшественников - легендарных дедов и отцов - выпало самое трудное: закладывать его основу, фундамент.

«Но ведь здание,- продолжал Сергей развивать найденное сравнение,- оттого и прочно, неподвластно разрушению, что о нем постоянно заботятся, берегут». Кто скажет, что достается это легко, без усилий? Взять, к примеру, их отдаленную заставу. До прихода капитана Матвеева застава числилась отстающей. Что изменилось? Немногим более года назад завоевала она рубеж отличной. Теперь уже вторично за ними закрепилось звание передовой. Автоматически, само собой?..

Как бы не так! Это все равно что, не взрыхлив землю, не полив ее, не удобрив, ждать, когда из чахлого саженца вырастет взрослое красивое дерево. Труд - он в любом, даже самом крошечном сражении - главком, генерал и солдат. В таком, как воинский труд,- и подавно…

Облокотившись на сетку питомника, Шестериков размышлял: «Как могучая река получает силу от ручейков, так и успехи заставы складываются из отдельных побед». «Неподдающийся» поначалу Тимур Костиков буквально на глазах превращался в опытного специалиста, хотя ироничный Ларионов и замечал, что доводка - окончательная отделка изделия - немного подзатянулась. Но ведь человек - не какая-то болванка, не бездушный металл! В конечном итоге, стал же Костиков настоящим пограничником - факт! А если каждый, как Тимур, отдаст для отличного финиша все, на что способен,- успех не может не прийти.

Примерно такую же фразу высказал он недавно и ефрейтору Ларионову. А Саша - работящий, добросовестный парень, надежный товарищ,- вдруг огорошил :

- Ты, конечно, Сергей, извини, но к чему такой энтузиазм? Я понимаю: размах, космические масштабы - все это горячит кровь, возбуждает… Но нельзя же быть всеобщей нянькой, потому что болеть за всех - головы не хватит. У нас в отделении порядок - и хорошо.

Да, здесь все было в норме и полном порядке. Собаки накормлены, ухожены, не больны. Хорошие собачки! Вот его неразлучный Джин, осторожно наблюдает за Сергеем и голоса не подает, словно и впрямь понимает: сейчас хозяин размышляет о чем-то особенно важном, мешать ему и набиваться на ласку не следует… Вот Ларионовская Джери. Там - вольер призера отряда Мухтара. Самого Мухтара в вольере нет - он на службе. С ним Николай Калугин заработал и Привез из отряда дорогую награду - вымпел лучшего проводника служебной собаки… Дальше - свирепый, злой Урал, косит на Шестерикова умным взглядом. Какая сила таится в этой широкой мощной груди - под остистой, будто наэлектризованной, шерстью! И как он послушен рукам Андрея Лосева, как внимателен и чуток к его командам! Вот уж поистине живая стихия, покоренная человеком и в награду за это верно отдающая ему весь свой запас энергии, навыков!.. А вот Костиковский Дик. Хороший ты пес, Дик, не подкачай, не подведи нашего молодого!..

Сергей улыбнулся - вспомнил, чем закончился тогдашний их разговор с Ларионовым об энтузиазме и «няньках».

- Понимаешь, обидно,- откровенно высказался Александр.- Один ломит, себя не жалеет, а другой отсиживается в тенечке. Ну! Разве справедливо?

- Ты не горячись, Александр. Вот представь: вся застава ходит в середнячках, а наше отделение назвали не просто отличным, а сверхпередовым, образцово-показательным. Ну, произошел вдруг такой уникальный случай. И вот вручают нам не вымпел отличного отделения, а какой-нибудь бриллиантовый знак.

Пошел бы ты его получать? То-то, молчишь. А почему? Да потому, что и сам не подозреваешь, как глубоко в тебе сидит наш главный воинский принцип: один за всех, а все - за одного…

Именно здесь, у питомника, Сергей Шестериков вспомнил слова, которые сейчас лишь явятся его солдатам, его боевым товарищам, а до этого дня два года, свернувшись клубочком, дремали и росли, набирали силу у самого сердца. Нет, в них самих, в словах, не окажется ничего особенного, но вот в том, как он их скажет, будет скрыт весь секрет, истинный смысл.

- Товарищи! Боевые мои друзья! Я могу вам сказать: поработали мы хорошо. Наша застава отличная. Но сейчас одного этого уже недостаточно. Наращивать темпы - вот наша задача. Мы - пограничники, и хорошо знаем, что такое время; не оно, а мы должны диктовать ему свою волю, не оно нас, а мы его побеждаем. Верно я говорю?

- Ты на перевалах-то из машины не выходи. Холодно, простудишься…

- Ладно, ладно, не выйду. Спи!

С рассветом надо выехать на заставу младшего лейтенанта Трибиса. Путь не близкий, а зимние дороги в горах тяжелы. Не ехать бы, переждать: метеослужба обещала заносы и снегопады. К тому же партконференция скоро, и ему, парторгу маневренной группы, надо бы приготовиться к выступлению - повестка дня деловая, не праздничная. Но… ничего не поделаешь, связан словом, надо ехать. Днем еще подстерег его юркий, деловитый начальник клуба, окликнул:

- Иваницкий! Майор Иваницкий!

Он остановился, на всякий случай поднял руку с часами к глазам.

- Говори быстрей, мне некогда.

- Алексей Стефанович! Ты ведь на фланг? К Трибису? Будь другом, захвати с собой фильм… Нет ни одной свободной машины, а моя на приколе.

- Что хоть за фильм?

- «Мертвый сезон».- Глаза начклуба блеснули.- Про чекистов… Так захватишь?

- Ладно. Грузи коробки в машину.

Потом зашел к начальнику политотдела, от него узнал, что скоро партконференция… Ну да теперь куда уж отступать - обнадежил человека, дал слово, надо ехать. Придется готовить свое выступление на ходу.

Алексей выключил свет. За окном еще гуще подступила темень, которую не в силах была развеять золотая запятая ущербной луны. На нее, эту запятую не толще ресницы, и выли собаки. Гудел ветер, не навевающий сна.

Фильм!.. Что-то Алексею напоминало это обыкновенное слово, какой-то неуловимо знакомый эпизод… Ну да, конечно же, напоминало: недавнюю дорогу в часть накануне отпуска. Правда, тогда стояло лето - душное, безветренное. Зелень была сухой. Вовсю палило солнце,

- А все-таки, товарищ майор, лучше в Одессу. В Гагре с ума от жары сойдешь. По пять маек на дню меняют,- поворачиваясь к Иваницкому, сказал молоденький шофер.

Иваницкий улыбнулся.

- Значит, говоришь, в Одессу? А сам-то ты из каких мест?

- Воронежский,- стараясь басить, ответил шофер.- Воронежский, товарищ майор,- вдруг весело рассмеялся он.

- А по Гагре, надо полагать, ты с комплектом маек под мышкой ходил? И по Одессе?

- Вот по Одессе не ходил. Да и по Гагре тоже. Другие, кто был, говорят.

- А, говорят… «Он сказал, что ты сказал, а я говорю, что ты врешь, а ты что скажешь?» - без труда, будто говоря самому себе, процитировал Иваницкий.

- Дюма? - авторитетно справился шофер, уловив цитату.

- «Великолепная семерка». Видел?

- Угу…- неуверенно подтвердил солдат.- Древний фильм.

Майор невесело усмехнулся: всего каких-то десять лет назад шел фильм на экранах. А для молоденького солдата десять лет не «всего», а половина прожитой жизни. Все правильно: молодость. Кому с базара, кому на базар…

- Вот и я… «видел», как ты. Когда другие рассказывали.

Иваницкий замолчал, глядя на дорогу, прокаленную немилосердным солнцем. Прыгали по ней какие-то диковинные хохлатые птицы - Иваницкий никак не мог запомнить названия этих суетливых пернатых, брызгами разлетающихся чуть ли не из-под колес. Дорога в точности повторяла извивы взбалмошной, чуть рыжеватой реки, тянулась трамплином в гору.

- Останови-ка вон за тем перевалом,- сказал Иваницкий шоферу.- Немного пройдусь.

Сухая, жесткая, как проволока, трава в двух шагах от дороги обвила сапоги, выбелила их пылью. Воздух, отдающий дымком костра и - странно - шашлыком, звенел от жары, которую не могли придавить к земле редкие наплывы прохлады, всплесками идущие от реки. Вода внизу бурлила меж камней, пенилась.

Иваницкий представил: река, не останавливаясь

- Верно, чего там! - откликнулись с места.

Шестериков улыбнулся: значит, не в пустоту падают его слова, не мимо ушей идут, если откликаются на них живо, с таким интересом. Продолжил, не в силах скрыть стеснительную улыбку:

- Я сегодня вот о чем подумал. Наша застава - как будто крошечное государство. Судите сами: есть у нас русские, белорусы, таджики, эстонцы,- словом, представители многих национальностей. А для нас это - одна семья, и выполняем мы одно большое дело - охраняем нашу Родину. Каждое новое утро Родины начинается на границе. Если на границе спокойно, то и вся жизнь нашей страны - трудовая, мирная. Значит, в наших с вами руках - огромное богатство: все, что создано советскими людьми за шестьдесят героических лет. А чтобы это богатство было защищено еще надежней,- об этом мы с вами сейчас и поговорим подробно…

Через день Шестериков уезжал в Москву на Всеармейский слет отличников.

Ему повезло: когда он еще только начинал службу в погранвойсках, его напутствовал знаменитый на всю границу прапорщик Алексей Смолин, на счету которого не десятки - сотни задержаний нарушителей. Спустя почти два года, уже в Москве, Шестерикову повезло вторично: он встретился с самим Варлаамом Кублашвили, грозой контрабандистов и кумиром всех мальчишек, мечтающих стать пограничниками.

Шестериков тоже когда-то мечтал о границе, зеленых погонах, о подвигах.

Он понял, что в жизни ничего не бывает случайным. И в этом увидел свой, понятный лишь ему, смысл.

Ночью в ущелье выли собаки. Их полувой, полу-плач, умноженный эхом, шел как бы из-под земли, ненадолго прерывался, отзываясь в груди томящей грустью, непонятной тревогой… Отголоски некоторое время еще блуждали по спящему селенью, припорошенному снегом, но постепенно слабели и отдалялись. Потом и вовсе гасли, замирали в густых метлах вечнозеленых туй, росших за селением особняком от высеянных природой серокорых грабов, пихт и вцепившихся в камень узловатых, корявых елей.

Сразу за приграничным селом, за рукотворной полоской туй и двухъярусных высоченных грабов начинались отвесные скалы - грубые нагромождения стародавних обвалов, летом кишевшие змеями, а сейчас, зимой, засыпанные снегом. Само село лежало между глубоким ущельем и отвесными скалами длинной поперечной лентой, уступом, через который звуки переваливались, как через лестничную ступеньку.

Алексей прислушивался к тоскливым звукам, гадая, что за укор, неведомая жалоба таится в ночной песне собак?.. Не спалось, как и всегда перед дорогой. Лежал, переглядывался с темным окном, чуть подсвеченным сбоку ртутным светом от невидимых звезд. Царапалась в стекло по-зимнему сухая, мерзлая ветка граната. Рядом с нею дрожал тоненький хлыстик рябинки, невесть кем занесенной сюда за тысячи километров от родных мест. И ведь прижилось деревце, пошло в рост. Весной выпускает длинные зубчатые листья, похожие на крылья стрекоз, пенится белым цветом… Так и человек: оторвет его судьба от дома, забросит в незнакомые края, а он оглядится, приладится - и ничего, работает, служит. Живет.

Алексей включил свет. Четверть первого. Жена перевернулась от лампы на другой бок, сонно сказала: здесь, не пережидая, помчится вдаль к воспетой поэтом горе, на самом гребне которой, похожий на очень старый и оттого особенно ценный перстень черненого серебра, теряется в облаках полуразрушенный замок древних времен. Помчится хлопотливая, быстрая, как и жизнь, купая в бешеных струях щепки, неосторожно подвсплывшую рыбу, блещущую ослепительной чешуей…

«Он сказал, что ты сказал, а я говорю…» Иваницкий досадливо поморщился: далась ему эта фраза! Лейтенант Быстров, питавший страсть к афоризмам, загадочным выражениям, несколько раз смакуя, повторил ее. Надо же, как прилипла!.. Казалось, лейтенант успевал всюду: и за книгой посидеть, и на премьеру местного театра попасть.

А вот он, майор, прослуживший в погранвойсках, считай, всю жизнь, многое откладывал на «потом». Женился, когда сверстники, подтрунивая над холостяковавшим Алексеем, давно уже обзавелись семьями, детьми, обживали новые квартиры, густо - по сравнению с его единственным стулом и узкой койкой, застланной солдатским одеялом,- обставленные мебелью.

Нашел свою Любу в солнечной Молдавии, куда - не к родне в глубину России, не к знакомым - просто поехал в отпуск. Вернулся серьезным, с заботой: как же, семья!..

Но и тогда не очень-то разгуливали они по премьерам. Люба домовничала. Он, Алексей, пропадал на заставе, хотя, откровенно, особой надобности в этом не было. Но привычка - она осталась от самых первых напряженных дней на заставе, когда приходилось за счет личного времени, упорного труда наверстывать недостаток специального образования…

Когда же это было? Давненько, в пятьдесят первом.

Он к тому времени закончил срочную. Будто один день, промелькнуло обучение в школе сержантского состава, где он учился на радиста, а после распределения как лучший был оставлен при школе командиром отделения.

Алексей волен был после службы вернуться в родную деревню: душа отзывалась на хранимые памятью картины степных просторов с богатыми хлебами, руки истосковались по крестьянской работе. Но… он, все таки сугубо гражданский человек, рассудил по-иному: брат, всего-то двадцать третьего года рождения, погиб под Смоленском в сорок втором, и Алексей перед ним в вечном неоплатном долгу, как в долгу перед всеми, кого унесла война.

А граница, где ему выпало нести службу, в ту пору казалась грецким орехом в руках малыша: и близко заветное ядрышко, да не взять. Опыта не было. Тогда день и ночь для него не имели четких границ, вытягивались в нескончаемую нить. Вот перед глазами, как фотография, первый «экзамен», который «принимала» граница - суточный план охраны участка, расписанный самостоятельно. В кабинете начальника заставы не было никого - только он и… телефонная трубка. Неодолимо, как магнит, притягивающая взгляд и руку, такая доступная телефонная трубка. Сними - и все станет на свое место: опытный офицер подскажет, как и что лучше сделать… А сам? Всю жизнь только и будешь надеяться, что на чужие силы? Уступишь себе раз, другой, и перед глазами как бы вырастает незримая стенка, суживающая собственный кругозор, сковывающая инициативу. Появляется надежда, что в трудном случае на «опекуна» можно переложить собственный груз. Нет, добыть ядро из ореха познания он должен самостоятельно!

Алексей накрыл раздражающий его телефонный аппарат жесткой шинелью, для верности прижал на секунду руками, словно он мог вырваться оттуда… Расписывал суточный наряд на охрану границы старательно, с тем же благоговейным трепетом, как в детстве писал стихи. Поставил последнюю точку, смахнул со страницы несуществующие пылинки. Показал сержантам из старослужащих, тихо спросил:

- Так будет правильно?

Те, щадя чувства молодого начальника заставы, кивнули: правильно. Потом поняли, что их временная пощада - никому не нужная милость, уступка. Ничего хорошего из такой «помощи» не выйдет. Тактично, ничем не выделяя, не подчеркивая собственный богатый опыт в службе, подсказали, как надо лучше. Он понял их чуткость, в душе сказал им спасибо и… утонул в книгах, наставлениях, служебных инструкциях. Как медленно выстраивалась разрозненная информация в четкую систему!.. Но зато все меньше оставалось непознанного, прежде неведомого. Иваницкий ходил, как новичок-первогодок срочной службы, во все виды нарядов, чуть ли не на ощупь постигал сложную пограничную науку в деле…

Он отыскал свое место на границе, свою точку приложения сил, как изыскатель отыскивает таящуюся на глубине богатую жилу,- руками, чутьем, сердцем… Да, теперь смело можно сказать: он нашел это единственное свое - его застава - точка приложения его сил - четыре года была отличной.

На груди появились как вехи прожитого и сделанного медали: «За отличие в охране государственной границы СССР», «За безупречную службу», «За воинскую доблесть». Позже, в мае 1968-го, ему вручили высокую правительственную награду - орден Красной Звезды.

Но все это пришло потом. А памятными были первые, самые трудные дни. Давно это было - в начале пятидесятых…

Со временем забот прибавилось, но уже на другом, семейном фронте - жена подарила дочь, Веру. Спустя три года родился сын. Виктором решили назвать, по-латыни - Победитель… Виктор (учится в пятом классе, не шутка!) недавно вернулся из школы взволнованным: его друга подкараулил более сильный, напал по-пиратски из-за угла. А Виктор вступился.

«Я его победил, папа,- сказал тогда сын.- Он лежал на спине».- «Ты его ударил?» Презрительное: «Нет. Лежачих не бьют. Я ему сказал: еще раз полезешь - ударю».

Он, отец, не смог сдержать улыбки: правильно поступил, его воспитание…

Увлеченный воспоминаниями, майор неотрывно смотрел на реку. Непонятное волнение рождал в нем этот безостановочный бег воды… Майор сцепил за спиной руки. Память уводила к давнишнему случаю, который отпечатался в сердце на всю жизнь. Он был тогда еще младшим лейтенантом, но уже на ответственной должности. Граница пока не раскрыла перед ним всех своих тайн - он постиг первую, самую тяжелую: служба пограничника сурова. Он видел смерть; понял, что можно погибнуть в девятнадцать не только в войну, как брат.

…Дозорным оставалось до стыка с соседями несколько метров. Двигались друг за другом. В тишине хорошо был различим жесткий скрип наста, дыхание, с трудом дающееся на такой высоте. Идущий следом младший наряда немного отстал - что-то привлекло его внимание…

Потом случилось непонятное - на тропе остался только один. Ровно на мгновение дозорных разделило что-то ослепительно-белое, огромное, рухнуло в ущелье и спустя секунды отозвалось там тупым, надломленным снежным взрывом. Обвал..,

Алексей в исступлении, злости, которых хватило бы растопить тонну снега, но которых почти не хватало, чтобы держать обессилевшими руками лопату, разгребал ненавистный снег, а рядом работали пятьсот таких же исступленных, пришедших на помощь жителей грузинского селения. Он помнит, бился в мозгу безответный тоскливый вопрос: «Как же так? Почему?» Впервые он ясно осознал, нутром ощутил, что такое жизнь, взглянул на нее глазами того, кто оказался погребенным под пятиэтажным слоем снега… Как такое забудешь?..

Как забудешь все то, чем живешь, что тебя окружает? Заставу, например? В отпуск собирался - и то ныло сердце. Солдаты провожали, напутствовали, словно не в Гагру он уезжал, а на Северный полюс, и не в отпуск, а навсегда…

В штабе поговаривали о скором переходе майора Иваницкого на должность заместителя начальника маневренной группы по политчасти. Иваницкий слабо отнекивался: дескать, почему именно он, ведь ничего особенного он не совершал, на нарушителей не очень везло - не ловил их сетями, это все знают, а так - служил, как другие. Нормально.

«Но у тебя же опыт, Алексей Стефанович! Опыт,- убеждали в отряде.- Ты с солдатом, как с самим собой говоришь, наперед знаешь, что у того в голове».

Алексей подсек взглядом голубые зубцы дальних гор в темных крапинках ущелий. Опыт!.. Это слово еще как понять. Да попадется такой, как Титов,- куда и уйдет тот опыт, в какие закоулки упрячется! Ведь сколько прошло, а помнится!

Да, точно, рядовой Титов, Михаил Павлович. Бывший начальник заставы майор Чукланов, в подчинении которого находился Титов, доверительно говорил Иваницкому:

- Твердый он камешек. Нет, не упрямый, а вот на заставе - чужой. Не дружит ни с кем, в наряды идет неохотно.

Чужой!.. Слово-то какое глухое, неодушевленное, как пустота. Служит такой - и ни тепла от него, ни холода. Придет срок, уедет домой,- никто не вспомнит ни с радостью, ни с грустью. Одно слово - чужой.

Чукланов, педагогическому такту которого Иваницкий когда-то завидовал, разводил руками:

- Тебе, Алексей, не знаю, что и советовать.

Иваницкий соглашался: «Верно, Иван Владимирович, советовать трудно. На деле надо глядеть». Титов имел редкий среди пограничников «послужной список» : в нем пестрели взыскания. Перевели Титова с заставы в хозяйственное подразделение отряда.

На новом месте Титов быстро освоился, пришел в себя. Доверительно, со смешком говорил о бывшей своей заставе:

- Там по моим тропочкам другие топают. Я не в обиде. Пусть топают, у них жилы воловьи и нервов хватает у каждого на троих. А мне и здесь хорошо.

Но вскоре случилось так, что снова Титов оказался на заставе. И вновь служба пошла у него через пень-колоду. Перевод… Не здесь ли все крылось?

Иваницкий размышлял: «Значит, Титов допустил нарушение сознательно, выдержал позор и осуждение товарищей, чтобы перебазироваться в отряд? Как говорится, подальше от забот, поближе к хлебу. И теперь не может смириться, что вышло не по его?»

Как будто все становилось на свои места, картина прояснялась. Себялюб на заставе… Иваницкий убедился: именно себялюб. Себя считает «избранником» судьбы. Себя бережет. Вот откуда - «чужой».

«Чужой» может, скрепя сердце, идти в упряжке вместе со всеми. Подчиняясь большинству, станет работать даже там, где трудно. Но он никогда по своей инициативе и воле не предложит изнемогшему товарищу отдохнуть, не возьмет на себя часть его забот,- вот в чем главная опасность «чужого!».

Как-то застава вышла на физзарядку,

- Товарищ майор! - доложил сержант Федоренко.- Титов отказывается от физзарядки.

Иваницкий прошел к грибку, под которым вопросительным знаком ежился от холода Титов.

- Рядовой Титов, в чем дело?

Тот, будто ожидая прихода майора, с усмешкой ответил заранее приготовленной фразой:

- Да я ведь не Дед-Мороз. У меня руки-ноги мерзнут. Они закаленные, им хоть бы что! - кивнул он в сторону товарищей, весело готовящихся к пробежке.

Иваницкий, четче обычного выговаривая каждый слог, приказал выйти на физзарядку. Титов поджал губы, но подчинился. А майор рассуждал: ну хорошо, раз приказал, два… Что же, так и будет служба идти из-под палки? И не слишком ли это роскошно - отдавать постоянное внимание одному? Нет, надо искать выход…

Алексей торопливо, словно успех дела решали минуты, думал, как поступать дальше, какой и где найти идеальный воспитательный вариант, чтобы - наверняка, чтобы как пружина - щелк, и на месте. А тут еще солдаты стали жаловаться: Титов разговорчики вредные ведет. Алексей досадовал: прямо чертополох какой-то на поле, а не солдат… И главное, знает ведь, не маленький: в армейских семьях не очень-то жалуют тех, кто идет не в ногу. До каких пор можно испытывать терпение сослуживцев?

Офицер знал, что от него, старшего товарища, ждут решительных мер, какого-то особого мудрого решения. А откуда его взять, это решение? Какую академию надо кончить, чтобы сказать: вот оно, единственное, что наверняка поможет!..

Иваницкий наглухо, как в сейф, упрятывал, подавлял в себе справедливые чувства: досаду, злость, недоумение. Он думал. Искал. Анализировал. Много читал, даже слишком много, чтобы принять одно-единственное решение.

У тончайшего, отечески-мудрого Макаренко отыскал знаменитую теорию «взрыва». Это когда двум людям - воспитателю и ученику - тесно становится даже на квадратном километре земли, мало одного солнца, неба, когда один должен либо победить, либо подчиниться, и вопрос «кто-кого» звучит ударом гонга… Вместе с блистательным педагогам-колонистом Иваницкий рассуждал, что в умелых руках теория «взрыва» оправдана, имеет право на жизнь как редкий, исключительный, но иногда необходимый воспитательный элемент. И Алексей долго примеривался, взвешивал, как на весах, все «за» и «против», прежде чем поставить окончательный диагноз и решиться…

Он полностью положился на сердце, на свое понимание мира, жизни и человеческой высокой морали, когда, построив заставу на боевой расчет, тихо, но строго сказал:

- Рядовой Титов! Выйти из строя!

Застава замерла. (После Алексею казалось, что он даже слышал, как стучали солдатские сердца, как давило от этого на перепонки и ломило в висках… Наверно, так только казалось).

- Не мне рассказывать вам о службе рядового Титова,- сказал майор, обращая слова к строю.- Он прибыл к нам на ваших глазах, имея грубое нарушение. Единственный на заставе.

Некогда самоуверенный, Титов на глазах сник. Впервые он видел всеобщее отчуждение.

Майор тем же сухим, бесстрастным голосом продолжал :

- Застава для Титова - необитаемый остров. Службы он не любит, труд товарищей не ценит, мечтает о легкой жизни. Расчет его прост: дескать, за нарушения с заставы меня отошлют, а в наряды пусть ходят другие. Так вот, рядовой Титов, можете уезжать. Я ходатайствовал о вашем переводе… И запомните: не вы, а мы от вас отказываемся. На границе вам делать нечего. Солдаты вам не доверяют. Идите!

Он имел право на такие слова, потому что наступил тот момент, когда двоим мало стало небо над головой, когда вопрос «кто-кого» прозвучал ударом гонга. Он имел право на такие слова еще потому, что боролся за человека. Чуть ли не вслух Алексей подсказывал Титову: «Реши правильно. Ты мужчина.

Твоя судьба - в твоих же руках».

Майор боролся за человека, и он победил. Титов решил правильно. Ему хватило мужества извиниться перед товарищами. Всего три слова: «Не отсылайте… прошу»,- но за ними стояло все. За ними стояла победа. И, конечно, не мог Титов предположить, что эту победу Иваницкий сначала одержал над собой - всячески примерил и опробовал теорию «взрыва» на себе, словно ему предстояло решать…

Не подозревал об этом качестве майора - ставить себя, когда это необходимо, на место подчиненного,- и сержант Провоторов. Здоровый, полный энергии, он прибыл на заставу из учебного подразделения, горя желанием скорее приняться за дело. Принялся. Не успев как следует оглядеться, узнать, с кем бок о бок отныне будет делить тяготы службы, Провоторов щедро налег на командирскую линию, доверял только силе приказа. Не было в характере, поведении сержанта той теплоты, которая отличает настоящего командира - требовательного, но чуткого, внимательного к подчиненным. Никто его вовремя не поправил, не предостерег. Решили: к чему мелочная опека? Пройдет время - и сам поймет, что был неправ, действовал однобоко. А Провоторов, что называется, вошел во вкус…

Вскоре заметил взгляды, как бы говорящие: «Требуешь? Ну-ну. А сам-то что можешь? Покажи, как делать, а потом требуй». Но заметить одно, а вот понять, быстро перестроиться, смирив гордыню,- гораздо сложнее.

Не прислушался сержант к голосу разума, не доверился ему. Решил: «Не по душе я солдатам. Не понимают, что для дела стараюсь». Замкнулся в себе, незаметно отошел от горячих заставских дел: стал равнодушен ко всему, вял.

Однажды Иваницкий вышел вместе с ним на проверку службы нарядов. Поднимались по горным кручам к дальнему посту. Сержант недоуменно пожимал плечами: что ему, на заставе дел мало, полез в горы?

Офицер не оглядывался, не отдыхал: шел широко и бодро, будто по асфальту, не по камням. За спиной, словно кто раздувал кузнечные мехи,- громко дышал непривычный к горам Провоторов. Несколько раз он оступился, неловко ставя ногу, и камешки, цокая, катились вниз. Иваницкий, оглядываясь на сержанта, замечал сердитое, недовольное выражение его лица: мол, далась майору эта прогулка!

«..Наряд вышел из-под козырька скалы бесшумно. Провоторов вздрогнул от неожиданности, смахнул с лица пот.

- Товарищ майор…- начал докладывать старший наряда.

- Все нормально? - приглушенно задал Иваницкий как будто обыкновенный вопрос, но Провоторов удивился, сколько в нем было скрыто и требовательности, и озабоченности, и теплоты. Нарочно такое не отрепетируешь, не заставишь себя выговорить, если даже сильно того захочешь.

- Нормально,- ответил старший наряда, гораздо больше сообщая на том же, пока что непонятном сержанту языке взглядов.

Иваницкий словно не замечал сержанта, его смущения. Закончив проверку службы наряда, как бы между прочим сказал старшему:

- Там почта пришла… Есть и тебе письмецо. Сюда не захватил - на службе не положено… Батька пишет, по руке видно. Думаю, сообщает: урожай хороший, тебя к осени домой ждут…

- Впору не распечатывать,- зарделся солдат.- Все наперед знаете…

Назад возвращались молча. Да и о чем говорить? Все и так ясно, без слов. Уже перед заставой Провоторов, оглянувшись на далекие горы, вздохнул:

- Хотите, скажу, о чем я подумал там, наверху?

- Не надо. Я знаю. Думал, для «профилактики» потащил тебя в горы майор? К чему? Ты и сам все прекрасно понял… Слова, Паша, они как будто все одинаковы, где какое Употребить - не угадаешь. Тут чутье нужно, когда подействует приказ, а когда - простое, обыкновенное слово. И главное - самому, прежде чем требовать, пример показать… Птенец учится летать, глядя на родителей.

Больше на эту тему они не разговаривали. Не так давно Провоторов прислал письмо: «…У нас здесь почти как на заставе: постоянное напряжение и поиск. Работаю начальником участка, все время на людях, с людьми. Начальником смены у меня - Николай Уралов. Когда-то - помните? - у него болела рука, а я приказал ему подметать территорию заставы… А ваш урок на всю жизнь запомнил - спасибо…»

«Мудрость и опыт ходят в папахе» - уже перед домом вспомнилась Иваницкому местная поговорка. Позади остался последний перевал, навстречу побежали строеньица в щетине зеленых заборов, замелькали буро-зеленые заплаты садов, огородов. «Воронежский одессит» поглядывал на майора с завистью: в Гагру ведь человек едет, в отпуск…

Алексей бодро подхватил два небольших чемодана - с бельем и книгами, вышел из машины. Удивился, что никто не встречает.

- Где мои-то? - весело окликнул соседку.-‹ Спят?

Она посмотрела испуганно, жалобно.

- Ой, Алексей Стефанович, лихо! Ваши в госпитале…

Он уже не слушал подробности, вскочил в машину, благо она еще не ушла - шофер завозился с мотором,- рванулся к госпиталю.

Сквозь широкое больничное окно сочился неестественно яркий солнечный свет, янтарными квадратами устилал пол. Алексей машинально старался идти потише - покой госпитальных палат и коридоров давил на уши. В голове неотступно вихрилось: «Что? Что случилось? Где мои?».

Он увидел скорбную фигуру жены внезапно, еще не понимая, что это она. Как будто враз постаревшая, сломленная. Такая неожиданная в скорби, недоумении:

- Верочка наша… Как же так?

Чиркнуло острым по сердцу: вот так вторгается непрошенное горе.

- …Верочка очень плоха. Лежит без сознания,- доносился до него, как сквозь вату, голос жены.

Он стиснул зубы. Надолго. Почти забыл, как складываются в улыбку губы. Возил Верочку к профессору, когда ей во второй раз стало плохо. Она была на грани между надеждой и мраком… Потом наступил день, когда врачи твердо сказали: можно не опасаться, Верочка будет жить.

Позже он понял, почему не мог, целиком полагаясь на могущество медицины, переносить свое горе более мужественно и спокойно: слишком много детям было отдано сил.

В самые тяжелые, кризисные дни он много работал: помогало забыться. Он видел наивные в своей искренности попытки солдат оберечь его от малейших волнений, почти неизбежных в повседневной, обычной обстановке, и понял: случись непоправимое, ему было бы легче пережить это с ними, своими питомцами. И еще он понял одну важную вещь: случись подобное с кем-нибудь из солдат - он переживал бы не меньше, потому что они тоже давались ему не просто, а к каждому из них он мог подходить лишь с единственной мерой - как к собственному, плоть от плоти, ребенку, если ставить перед собой цель воспитать достойного страны гражданина, настоящего человека.

…А жизнь не стояла на месте. Недавние штабные разговоры материализовались в реальность: майора

Иваницкого назначили на должность заместителя начальника маневренной группы по политчасти.

Заставу возглавил другой. Алексей Стефанович одно время ходил, словно выбитый из привычной колеи, но потом его неумолимо, властно обступили новые дела и заботы.

Много ли их у него? Когда майор спрашивает себя об этом, то невольно усмехается: «Хватает». У него всегда дел невпроворот. Вот хотя бы с младшим лейтенантом Трибисом, из-за предстоящей поездки к которому почти не удалось за ночь сомкнуть глаз…

Майор ехал к нему, не ожидая по приезде встретить особую радость подопечного. Знал, что у Трибиса на заставе далеко не все благополучно со службой, не удержался, чтобы после назначения не завернуть к нему в первую очередь.

Конечно, для самого майора такая поездка - тоже не праздник. Кому из офицеров приятно увидеть слабую дисциплину?.. Одно лишь утешение, что солдаты посмотрят новый фильм «Мертвый сезон». Какая-никакая, а все же компенсация за крутой разговор с Трибисом. В том, что разговору быть, Алексей не сомневался.

Трибис встретил его настороженно, готовый тотчас принять любую критику в штыки: те, у кого дела идут неважно, глотки имеют луженые. Потом Трибис извлек на свет, как аргумент, вернее, как щит, это ходкое слово, которым иные защищаются, как перевернутым стулом:

- Так у вас же, товарищ майор, авторитет.

Авторитет? Эх, младший лейтенант, младший лейтенант. Не,ожидал, что так быстро распишешься в слабости.

Победа ведь не просто победа. Она сначала «куется в тылу, потом катится по рельсам и заканчивается на фронте ударом штыка», как он недавно прочитал на каком-то плакате.

Его, майорский, авторитет поначалу «ковался в глубоком тылу» - на родной заставе. Припомнить хотя бы того же Титова!

Иваницкий однажды приметил: лежит на столе сиротливый, без корочек, как без крыльев, томик «Тихого Дона». В недоумении повертел в руках книгу, не решаясь предположить, у кого поднялась рука на такое.

Книжный «экзекутор» нашелся сразу.

- Титов, вы Шолохова читали когда-нибудь?

Молчание. Вопрос, явное недоумение: для чего?

- Прочтите, а потом я посмотрю, поднимутся ли у вас руки, чтобы разодрать книгу?

Титов старательно читал «Тихий Дон» две недели. Потом при всех рассказал, как было дело. Попросил не помнить за ним худого.

Это было уже после того, как майор в него поверил.

Или старшина заставы сержант Холкин. Он напоминал майору деревенского мужичка, дни напролет сидящего на сломанном крыльце и думающего, где бы ему раздобыть немного времени починить перильца. Старшина имел обыкновение ходить расстегнутым до последней пуговицы на гимнастерке. Жаловался, что не может навести в казарме порядка.

- Давит? - как-то спросил его Иваницкий.

- Чего? - не понял старшина, округляя глаза.

- Ворот у гимнастерки.

- А… а.

- Вот застегнись, старшина, и сразу в казарме будет порядок.

Холкин лишь потом разгадал майорский секрет. Смеялся. Говорил:

- Майор - он мужик что надо. Тонкий, понимающий. У него не глаза, а рентгенаппарат.

А майора беспокойная должность вела на другие заставы - «победа катилась по рельсам». У старшего лейтенанта Новикова заметил: территория заставы не прибрана, клумбы напоминают гербарий.

- Заработались… Убили цветы - это надо же!

- Людей не хватает, рук маловато.

Вместе смотрели, изучали, во что такое непонятное уходят руки, которых «маловато». Колдовали над листком распределения работ, высчитывали по пальцам, как в первом классе на арифметике.

- Сколько тебе лично потребуется минут, чтобы вымыть в казарме полы? - спрашивал Иваницкий.

- Пятнадцать минут,- добросовестно отвечал старший лейтенант.

- Пятнадцать. Пошли дальше. Дрова поколоть, печь истопить, приготовить обед» Сколько?

- По пятнадцать на все и полчаса на обед.

- Час пятнадцать на все,- разогнул пальцы майор.- Одному. А ты отрядил четверых, да еще времени дал два часа. Вот тебе и рук «маловато». А про цветы не забудь. Без них и жизнь покажется пресной…

Поэт приравнял перо к штыку. «Штык» политработника - его слово. Наверно, Алексей обращался с ним осторожно и бережно. Иначе бы ему не писали такие задушевные, теплые письма бывшие его питомцы. Не встречали бы на улице словами «Здравия желаю, товарищ майор!» те, кто уже дважды пережил призывной возраст, кто сам давно занимает немаловажный гражданский пост…

Рассказывать об этом Трибису? Пожалуй, стоит.

Пусть не считает, будто авторитет приходит, как пенсионная книжка, к определенному сроку. Пускай думает, ищет, находит свое, единственное и неповторимое, как когда-то искал и он.

Стоит, чтобы не ждал от жизни подсказки,- сказал свое слово сам.

В родной Москве еще догорала осень - легкая и сухая, обманчиво сулящая возвращение лета,- а на Ленинград уже навалились холодные ветры, пахнущие близкой зимой. Высохший покоробленный лист стряхивало порывом с ветки; скрежеща, он полз по асфальту, притыкался к какой-нибудь решетке или бордюрному камню и замирал. Потом выпадал дождь - неистощимый и тихий, превращал горбатый задержавшийся лист в слякоть, подмерзающую обычно ночью.

Облачка пара витали над потоками прохожих, текущими по Невскому. Разноцветные зонты покачивались над головами, как гигантская крыша в заплатках.

Но и зонты не спасали - мелкий невидимый бус проникал всюду. Отяжелевшая, вроде бы загустевающая вода в Малой Невке тоже как будто остановилась, темнела внизу длинным жестяным лоскутом в каменном русле берегов… Река впадала в спячку.

А в порту вовсю кипела работа. Гукали, завывали сиренами, рявкали, свистели и подсвистывали пароходы и пароходики. Легонький, как чайка, только-только севшая на воду, стремительно мчался по какой-то своей заботе катерок, подрезал воду острой грудью. Широкий, приземистый, маслянисто-черный буксир, увешанный по бортам старыми покрышками, осторожно прижимался к лайнеру, заводил его к причалу.

Навстречу лайнеру по причалу шли пограничники осмотровой группы. В своих комбинезонах, изящных беретках они отличались от портовых рабочих разве что оружием (необходимость, все-таки военные люди!), мощными аккумуляторными фонарями, без которых не обойтись при досмотре иностранного судна, прибывшего в порт. И работа их называлась службой.

В такой же группе отправился на соседний причал и Николай Брагин, пограничник Отдельного контрольно-пропускного пункта «Ленинград», рядовой первого года службы, до армии работавший на орловском заводе «Дормаш».

Знал я о нем поначалу немногое: комсомолец, отличник боевой и политической подготовки. Говорили: цепкий, настойчивый паренек. Вот, пожалуй, и все. Но уже копились в блокноте отрывочные записи:

Полковник Гладков: - Рядовой Николай Брагин? Почему именно он? У нас таких много. Впрочем, выбор хороший…

Капитан Зубченко: - Солдаты у нас - золото. Прекрасные солдаты. Только вы их не очень-то хвалите, это расхолаживает.

Младший лейтенант Григорьев: - С Брагиным удивительно легко. Он всегда хорошо чувствует, что от него требуется.

Младший сержант Воронков: - Обыкновенный солдат. Быстро вник в службу, быстро приступил к самостоятельному дежурству. Чего тут особенного?

В тот дождливый день я, конечно же, не подозревал, какая редкая журналистская удача выпала на мою долю. Через день-другой я убедился: с Николаем Брагиным и впрямь было удивительно легко, и никто иной, как он сам и подсказал мне эту гибкую, пластичную форму очерка-монолога. Монолога современного пограничника. И хотя порой в его высказываниях сквозили некоторая лихость и картинная удаль, я не стал обращать на нее внимания. Двадцатилетним тоже свойственна категоричность. Тем более, когда за нею стоит настоящее дело.

Николай Брагин - учителю истории:

- Николай Петрович! Вот вы историю знаете наизусть. Помните, на какой странице какая глава. Отчего бы такое? Оттого, что любите, или оттого, что преподаете?

По правде говоря, лично мне война Белой и Алой роз иногда кажется смешной. Кто-то кого-то подстерегает, рядится в отличительные одежды… Нелепо. Про Урарту я тоже кое-что помню, но смутно и самое случайное. Наконечник копья запомнил. Ржавый такой. Видел в музее. Тевтонский орден. О нем я читал, смотрел кино, представляю. А вот про «облитую грязью телегу Романовской династии, перевернувшуюся на полном скаку», я запомнил сразу. Для меня - верите? - история началась с семнадцатого, как дом начинается с крыльца…

В школе нас будто посадили на один временной автобус, провезли по всем десяти классам - ровно по году в каждом - и до свидания, работяги-вечерники, пора и другим место отдать. Кому-то за время «экскурсии» пришлось по душе тайное в физике; кто-то, в надежде на свой маршрут, малевал самодельную карту и конструировал чудо-компас; третий избрал историю.

Так вот, каждый из нас делает свой выбор. Я еще такой выбор не сделал. Нет, вы не думайте, не из-за лени. Просто я такой упрямый. Немка советовала мне идти в иняз. Географичка, видимо, думала, что я после школы пойду на географический факультет. Не пошел. Покорять вершины - удел очень сильных. У меня от высоты голова может закружиться.

Я год был помощником комбайнера и теперь навечно запомнил, как пахнет наша земля. Но и комбайнер из меня не вышел. Получиться бы он получился, а вот - не вышел. Так ведь бывает? Факт. Ну, приехал из области в Орел, поступил слесарем на «Дормаш». Поступил, а не устроился, потому что «устраиваются», по-моему, ловкачи или равнодушные. Я не прав? А у вас вот историю полюбил. Так что человек я еще не совсем потерянный. Есть у меня мечта: побывать всюду, где только можно.

Знакомому токарю завода «Дормаш» I

- Ты можешь оторваться хоть на минуту? Послушай, давай разберемся. Ты сказал, что лучше токарной никакой другой работы на свете не существует. Знаешь, я с тобой категорически не согласен. Взять хотя бы меня. Здесь, в голове, у меня скоплены прочные знания. Тут, в кармане комбинезона, справочник слесаря по ремонту промышленного оборудования. А этого вот не заменишь ни тем, ни другим. Инструмент. Смотри, любуйся, сколько хочешь. Он не расплавится. Тут отвертки, тут ключи, пассатижи, круглогубцы, шайбы, болты… У меня впереди целый день, четыреста восемьдесят удивительных минут, отданных производству, и - гарантированная сложная работа, с которой я справляюсь. Скажи, есть ли у тебя такое разнообразие?

Наблюдай дальше. Я складываю чемоданчик с инструментом, ощупываю в кармане справочник слесаря по ремонту промышленного оборудования и, гордо подняв голову, полную знаний, иду справляться с гарантированной сложной работой. Ну, как, красиво? Захватывает? Да плюс ко всему - всегда на людях, всегда в движении. А движение - это сила. Великого Бруно сожгли потому, что он провозглашал движение…

Ну, что, я тебя убедил, что слесарем быть тоже неплохо? Нет? Жаль. У нас в бригаде как раз не хватает одного человека. Ну тогда я тебя попрошу не говорить больше вслух, что лучше токарной на земле работы нет. Согласен? Вот и договорились.

Бригадиру Леонову:

- Гена, милый, обещаю и тебе, и твоим родным к каждому празднику посылать по лакированной открытке. Надо сверхурочно - останусь на сверхурочную. Только скажи, что делать с этими проклятыми золотниками? Ну, хорошо, не проклятыми, плохими. Тоже не то? Ну, непонятными, черт с ними! Снова мимо? Тогда пусть будет так: понятными, но неисправными. Что с ними нужно делать, с понятными, но неисправными, чтобы они работали? Хорошенько промыть соляркой и смазать? Только-то и всего? Спасибо, Геныч, с тобой хоть в огонь, хоть в трубу!

Золотники налево, солярка прямо. Держитесь, золотники!

Письмо брату на Мангышлак:

…Дорог чисто географического понятия на свете великое множество. Дорога от дома до завода - это путь, по которому я иду на работу, Сотни людей идут вместе со, мной на работу именно этой дорогой, но для них она - просто путь.

Мангышлак - это одна из дорог, которые мы выбираем. Ты строишь железную дорогу на Мангышлаке - для тебя это путь. То, что ты строишь свой путь на Мангышлаке, а не у нас, в Орле - для тебя это дорога, которую ты выбрал. Я не очень путано изъясняюсь? Но ведь ты, брат, должен понимать меня с полувздоха.

Я получил твое приглашение. Мне приехать? Экскурсантом или как ты? Тебе уже удалось исколесить полстраны; по сравнению с тобой я - робкий странник на перепутье. Но тебе будет лестно, если твой брат повторит твой путь, не обретя своей дороги?

Другу, поступившему в военное радиотехническое училище:

- Не вышло из меня военного радиоинженера, пойду переквалифицироваться в солдаты. Как говорится, я уйду, но не хлопну гордо дверью. Здесь, у этих училищных врат, кончился будущий, вернее, не прорезавшийся еще офицер и начался солдат. Попробую все сначала. Училище, как и горные вершины,- для сильных парней, а я, видимо, не такой.

Но зато я по-прежнему верю в красивую легенду о маршальском жезле в солдатском ранце и уж во всяком случае постараюсь нащупать его в своем вещмешке.

Письмо бригадиру Леонову из армии:

…Ты уверяешь, что золотники, притертые мной, стоят, словно новые, и еще будут работать до моего возвращения. Надежная работа, теперь я и сам в это поверил.

У меня остались позади карантин и учебное подразделение. Когда я спросил одного орловца, на что похож карантин, он ответил: «На невзорвавшуюся гранату. Все время ждешь взрыва и не знаешь точно, когда он произойдет…» Это, конечно, шутка, чтобы показать стремительность и накал наших будней.

Лично мне карантин только потому не будет сниться в виде громадного, громко стукающего будильника, что здесь я встретил удивительнейших людей. Когда у нас на «Дормаше» бывшие пограничники рассказывали о службе, мне она рисовалась приблизительно так: верный автомат, добрый конь, смышленый Мухтар и гарантированный нарушитель через два дня на третий. На деле оказалось, что можно быть пограничником, не зная, что это за штука, чересседельник и для чего вообще он нужен? Просто коней здесь нет, оттого и не знаем, хотя всякое незнание худо. И вот эти люди творят чудеса! У себя на службе, в порту,- это чародеи, всемогущие маги. Они словно видят всех насквозь и безошибочно могут сказать, кто нам друг, а кто враг. Мне такого достичь лет за сто, не раньше. Опыт - великая штука!..

Танку, идущему на окоп:

- Оценим обстановку, как нас учили. Танк - это много или мало? Не в количественном, а в качественном отношении. Спичка и столб, газета и утюг. Не тот ли здесь случай? Да, для одного, кажется, многовато… Стоп! Почему я сомневаюсь? Значит, во мне есть сила? Итак, подобьем сальдо-бульдо. Для одного на пустыре прущий на окоп танк - это дом, съехавший с фундамента, туча, надетая на голову вместо шляпы.

Здрасте, дом, съехавший с фундамента! Неужели я и впрямь подходящ для вашего основания? Ну, тогда вы совершаете элементарную ошибку, допускаете инженерный просчет. Под основание выбирают ровное, надежное место, а я для вас - тот пенек, за который вы непременно запнетесь. Мой окоп - вроде комнаты в общежитии. Обзор и слышимость - отличные. Малость не хватает уюта и крыши над головой… Значит, мне страшно? Страшнее, чем когда-то один на один с раненым кабаном?

Ерунда! Страхи придумали люди, и люди же их побеждают. Вы катите себе спокойненько, дом, съехавший с фундамента, я вас тут подожду. Ближе, еще… Сейчас я шарахну по вас гранатой, и тогда мы посмотрим, чьи расчеты верней!

Ага, помогло! Вы сели мне на голову вместо дырявой шляпы, но мой размер чуточку меньше. Милости прошу, полутанк, съезжайте. Вот так, я снова увидел небо. Теперь я ударю вам вслед, добью вторую вашу половину, и каждый из нас получит то, что хотел.

Послушайте, вы, дом, съехавший с фундамента! Вы не рассыпались на составные только лишь потому, что гранаты учебные; но мой расчет оказался верным. Отныне вы напоминаете мне спичечный коробок на кухонном столе у хозяйки. Мы ведь не донкихоты, и в руках у нас вовсе не допотопные копья…

Отстающему по политподготовке:

- Мне твоя фигура знакома, я ее видел еще сто лет назад. Ты сидишь за учебником, как за прялкой. Прялка - это максимум усилий и немножечко результата. Я вижу твою скорбно согнутую спину и думаю, что ты обречен на вечные муки. Но оттого, что ты сто раз повторишь из учебника фразу об империализме, он не явится к тебе в образе дядюшки Сэма с сигарой в зубах, чтобы ты мог рассмотреть его в натуральную величину. Когда ты увидишь на газетной фотографии вереницы людей в очереди на биржу труда - это империализм. Миллионные прибыли компании «Локхид» - это чистейший империализм. Чили - тоже империализм плюс фашизм. Я могу продолжать, но ты и без того уже понял. Спасибо. Трудные понятия целиком умещаются вот в этом тонком моем конспекте. Если я тебя убедил - сходи в библиотеку и уговори добрейшую Женю взять у тебя обратно учебник для политзанятий в обмен на школьную тетрадь в клетку. Она поверит, что ты всерьез решил заняться политподготовкой и что для этого тебе необходимо записать важнейшие даты истории.

Откуда их брать? Мил-человек, отовсюду, где только можно! В ближайшее увольнение в город побывай на «Авроре» - и вот тебе первая дата готова. Потрогай своими руками ствол, и, если он покажется тебе все еще теплым, считай, ты знаешь, как последний министр-капиталист покинул нашу страну. Далее. Если ты внимательно прислушаешься к голосу истории и стуку собственного сердца, ты запишешь в свою тетрадь, что первая мировая война и Октябрьская революция положили начало общему кризису капитализма, началу его неизбежного краха. Ну и так далее, по порядку, до наших дней. Прислушивайся к голосу живой истории и стуку собственного сердца. Они тебя не подведут.

Знакомой девушке:

…Мускульная сила дана человеку, чтобы он не чувствовал себя обойдённым природой. Обычно избыток физических данных характеризуется просто: «Шагает как слон». Недостаток - тоже: «Улита едет - когда-то будет?».

Бы смело можете верить, когда услышите, что некто, наделенный силой локомотива, вырвал с корнем взрослое дерево, скрутил мокрое полотенце и попутно переломил сдобную булочку пополам через колено. Такое в принципе возможно. Но никогда никому не верьте, будто существует человек-схема - тем более пограничник. Такой, к примеру: «полный решимости, не знающий страха взгляд, крутые, могучие плечи, энергия «перпетуум мобиле» и плюс ко всему - поэтичнейшая душа». Этакий робот, способный дарить васильки и от смущения наступать на собственные ноги. Уверяю вас: если и существует подобный симбиоз, то не на планете солнечной системы.

Был момент, когда я вдруг почувствовал себя особенно могучим и мудрым. Случилось это в районе полуострова. Стояло лето, жара, мы были завернуты в полное боевое, как младенцы во время зимней прогулки. Не солдаты, а Ильи Муромцы, слезшие с печи в Карачарове, чтобы насовершать уйму полезных героических дел. Неописуемое зрелище!.,

Потом наступил срок, и нам стало не до сравнений. Мы должны были десантироваться с катерков, и каждый из нас перед прыжком в воду пожелал другому твердого дна. А его под ногами не оказалось. Ии твердого, ни мягкого… Прилив потрудился как следует.

Перед самым прыжком я подумал, что не худо бы перевести оружие из положения «за спину» на локоть - на тот случай, если… Словом, бывают ситуации, когда невозможно предугадать, что с тобой произойдет в следующую минуту. Кажется, я угадал, что «следующая минута» настала. Конечно, в таком варианте мой ручной пулемет мало походил на рождественский подарок; он был тяжел. Но я выплыл. И был ужасно горд, что, случись подобное в настоящей боевой обстановке, я сделал бы то же самое. Я стоял и оглядывал залив, как завоеванное море. Оно казалось мне смирнее домашнего коврика…

И тут я увидел, как по воде поплыли фуражки. Наши, пограничные. Их владельцы еще гребли к берегу. Многие впервые так близко видели воду, но никто из них не остался на борту катера. А те, кто уже вышел на берег, снова шли в воду - помочь остальным, и при этом вовсе не думали, как они выглядят со стороны…

Я говорил обо всех. Что касается меня, то плавать я научился рано. Брат (он у меня строит дорогу на Мангышлаке) поступил со мной так: отнес на середину реки и бросил. Я заработал руками и выплыл.

Но тогда со мной не было пулемета. И до тридцати трех лет, когда И. Муромец слез с печи, тоже было далеко, как до бесконечности.

Участникам конференции о Рихарде Зорге:

- Если бы каждый прожил свою жизнь, как Зорге, то человечество уже давно было бы счастливо. Можно родиться однажды, но жить нужно вечно. Жизнь пустоты не терпит.

Письмо брату старшему лейтенанту запаса:

«Ведь у тебя тоже наверняка бывало такое: ощущение новизны и неповторимости в привычном? Ты всю армейскую жизнь провел в авиации, много летал, но всегда ли для тебя небо было одного и того же цвета? Сомневаюсь. Очень сильно сомневаюсь…

В погранвойсках я уже скоро год. Я перебывал почти на всех иностранных судах, заходящих в наш гостеприимный порт, и знаю их «содержимое» лучше, чем собственных карманов. Конечно, я бывал на них не ради личного интереса и удовольствия, а единственно лишь по служебной необходимости. Для меня судно - не роскошные каюты первого класса, с кондиционером и холодильником, не улыбающийся стюард и удобный шезлонг на верхней палубе. Я знаю его с другой стороны - со стороны машинного отделения, под пайольного пространства, различных пустот, скрытых пазух, где тело пограничника-контролера может располагаться не иначе как в виде амплитудной кривой на осциллографе. Я знаю: в кондиционерах, за богатой обивкой кают первого класса, под пайолами, в мазутных пустотах может быть спрятана контрабанда. Я знаю, что сладкой улыбкой стюард пытается отвлечь меня от поиска «чужака», затесавшегося на корабль. Мне знакомы такие трюки, и уже хотя бы поэтому я должен был привыкнуть ко всяческим неожиданностям и каверзам.

Но я не могу привыкнуть к мысли, что кому-то там, за чертой нашего государства, до сих пор неймется. Для них словно не было более полувека, пройденного нашей страной без посторонней помощи и подсказки; для них мы будто только что начались. И они считают своим долгом «помочь» нам по части «культуры». Эта «помощь» - горы религиозной и порнографической литературы, а не «Дядя Степа», прекрасно изданный на иностранных языках, ролики фильмов с сексом, а не «Война и мир».

Эти господа не рассчитывают на то, что в девятнадцать лет можно постичь опыт истории; что сердце каждого из нас, пограничников, вмещает в себя чуточку больше, чем это возможно биологически; что у каждого из нас с детства хорошо развито святое чувство, чувство матери-Отчизны; что у нас есть Марсово поле, Мамаев курган. Они приезжают в нашу страну, и первое, что они видят - не Невский проспект, не национальную гордость - «Аврору», а нас, пограничников. Некоторым из них мы кажемся не больше, чем бои, открывающие дверцу кабины лифта; другие, наоборот, пытаются всячески нас задобрить. Наивные люди! Как будто можно целиком перекроить себя из-за предложенной рюмки шотландского виски или пакета жевательной резинки!

Но и те и другие, когда бывают уличены в незаконных действиях, становятся похожи на мальчиков не старше третьего класса: ничего-то они не видали, ничего на свете не знают, получилось такое случайно и, простите-поверьте, больше такое не повторится.

Я хочу верить, что исключительно все прибывают к нам с добрыми целями и намерениями. Но факты убеждают в другом. И тогда я снова беру себе в помощники формулу: «Точность - вежливость королей», которая вовсе не вежливость королей, а простая привилегия пограничников, и с нею иду на досмотр. Точность - это когда не оставишь непроверенным ни одного уголка, заглянешь во все мыслимые и немыслимые места, чтобы потом можно было спокойно сказать: «При досмотре недозволенных вложений не обнаружено». Это трудно? Очень. Только ничего не сообщай о трудностях матери и отцу. Они и так напуганы тем, что я служу в погранвойсках,- а служить в них совсем не легко,- хотя единственное, о чем я пишу им в письмах, так это убеждаю в обратном.

Руководителю ансамбля художественной самодеятельности:

- Вы, конечно, извините меня, только я с вами категорически не согласен. Вы призываете: «Побольше соли, перца в куплетах!» Но человек - не перечница, не солонка. Чувства, эмоции, душа - это другое дело. С этим я согласен… Да нет, вы меня не так поняли. Я не против куплетов, раз они нужны, но… без острых приправ. И вообще я считаю, что всякому, даже самому наивному самодеятельному искусству надо учить, как ботанике: от простейших клеток, образования хлорофилла, до взрослых берез. Сразу, наскоком, ничего не получится. Наскоком можно сбить с лошади всадника, взять незащищенную крепость. С искусством это не выйдет.

Другу Бухтиярову Васе:

- Мы уже не спим или еще не спим? Хочешь, я скажу тебе, почему? Если верно, что треть жизни человек проводит во сне, то мы - извините - в этом деле не добровольцы.

Кто-то точно заметил: пограничники, как ночные птицы, спят днем. Мы с тобой ночь провели на ногах, смертельно устали, так отчего мы не спим? Да оттого, что панически боимся обокрасть себя хотя бы на миг. Просто никому из нас не хочется, как сказал поэт, кричать в форточку играющей детворе: «Какое там тысячелетье на дворе?».

До нас с тобой на земле уже столько всего совершили, что мы не можем закрыть глаза, не рискуя пропустить миг, в который произойдет самое интересное.

Я недавно был в подразделении у шоферов. Там один спал, положив под голову вместо подушки учебник по русской литературе. Представляешь, он сэкономил сотни килограммов горючего, увеличил пробег автомашины без капиталки, он только что вернулся из рейса,- а у него перед глазами Дантес направляет свой пистолет, чтобы убить гения!

Существуют Гюго, Шиллер, Байрон, которые мне пока что незнакомы. Не переводные, а «из первых рук», в оригинале, Гюго, Шиллер, Байрон - они и я существуем раздельно, и это меня раздражает. А я пробую читать обычную немецкую газету, спотыкаюсь на каждом слове и кляну себя, что столько лет пролетело напрасно и что никогда, никогда они уже не вернутся. Трагедия в том, что мгновения не повторяются, а жажда познаний в любом из нас развита от рождения, как способность дышать. Неважно, что познавать, ракету или обыкновенный гвоздь, найденный на дороге; важен принцип.

Мой принцип таков: я читаю уставы, как читал бы восьмую главу из «Евгения Онегина», потому что в уставах скоплен тот самый армейский опыт, который я должен постичь. Должен, иначе зачем я здесь?

Мне не приходится призывать себя ко вниманию на занятиях по идентификации личности, потому что для меня каждый нелегально увезенный за границу советский рубль, любой контрабандный ввоз равносилен пистолету Дантеса. Как обыкновенный человек я могу испытывать по этому поводу массу эмоций. Как пограничник я не могу довольствоваться одними эмоциями. Мне нужны прочные знания, а они растут пропорционально затраченному на них времени и усилиям.

Теперь ты понимаешь, почему мы не можем за-крыть глаза и просто выспаться, как нормальные, уставшие на работе люди?

Младшему лейтенанту Григорьеву:

- Способ передвижения на четвереньках - не самый лучший. Но я избираю его как единственно возможный. Сначала я осматриваю то, что поддается осмотру в полный рост. Потом иду в носовую часть судна, к помещению для строп, и тут временно меняю нормальное человеческое положение ка первобытное - словом, становлюсь на четыре точки опоры.

Не могу уверять, что увеличение точек опоры делает меня более устойчивым, но я набираюсь терпения, мужества и поднимаю брезент с тем же трепетом, как поднимают крышку саркофага, ибо археологи никогда не знают, что может оказаться под крышкой. Под брезентом, как и положено, оказываются канаты. Я перещупываю канаты и не то на пятом, не то на десятом витке обнаруживаю чей-то сапог. Я чувствую, как у меня колотится сердце.

«Вставай, друг,- говорю я торчащему сапогу,- приехали». А «друг» оказывается на самом деле другом - наш же, орловский парень. Откуда мне знать, что нарушитель учебный! Но я ведь его нашел! Значит, если я следующий свой досмотр судна проведу не на четвереньках, а по-пластунски, то отыщу если не нарушителя, то мешок с контрабандой - наверняка. Логично? Логично.

Но лучше все-таки ходить в полный рост.

Полковнику Гладкову:

- Разрешите обратиться по личному вопросу? Что, если мы своими силами отремонтируем спортзал? Специалисты у нас любого профиля найдутся… Нет, товарищ полковник, я не ошибся: именно по личному. Вот когда мы построим спортзал, тогда это будет общественный вопрос. А пока что он личный…

Той же девушке, живущей в Москве:

…Не верите, что в каждом из нас живет прирожденный лирик? Это только со стороны, кажется, что

пограничники ничего, кроме службы, не замечают, а сердца их к постороннему глухи и непроницаемы, как для влаги базальт. На самом деле мы слышим, как растет трава (правда, сейчас не лето, но суть не во временах года). Все дело в том, что мы испытываем несколько иные чувства, чем просто лирики. Кого не умилит бутуз, агукающий в голубенькой удобной коляске под ласковым мамашиным взглядом? Встречные невольно подбирают эпитеты: милый, забавный, малышок-крепышок… Мы про себя повторим их все: и милый, и забавный, и малышок-крепышок… А остановимся на одном - беззащитный. Поэтому мы с виду такие серьезные и непроницаемые.

Продолжать убеждать? Хорошо, попробую. Над портом чайки летают лениво. Они как будто сыты на сто лет вперед… Вам никогда не доводилось видеть этих крикливых, прожорливых птиц ленивыми? Хотя откуда в Москве взяться чайкам? Они летают перед окнами нашего контрольно-пропускного пункта с поразительным равнодушием. А ведь здание это еще Петровских времен! Оно было отдано пограничникам почти шестьдесят лет назад. Тогда тут чалились замурзанные «угольщики» и нищий рыболовецкий флот - давно, до революции. Сегодня над портом реют флаги десятков стран. Великая вещь - история!

Вообще и сам Ленинград - не просто портовый город. История с географией - вот что он такое. Сюда едут со всех континентов, чтобы понять историю. Я сам, где бы ни находился, годика этак через два обязательно сюда возвращусь, чтобы познакомиться с городом обстоятельно, не спеша. В спешке много ли разглядишь?

…Кажется, на этот раз лирик из меня явно не получился.

Из дискуссии на армейскую тему:

- Механика нарушений проста, как грабли. Услыхав пение, Одиссей вовремя не находит, чем бы заткнуть уши, и становится невменяемым, словно тетерев на току. Соблазны существуют, чтобы проверять человека на прочность и моральную непогрешимость, и в единоборстве соблазна с человеком побеждает последний. Во всяком случае, в армии. Если случилось наоборот, то искать откуп в наших спартанских условиях - последнее дело. Армия - живой организм и требует к себе такого же отношения, как отдельная личность. По-моему, нужно иметь мужество временно обходиться без коммунальных удобств и тапочек.

Другу Бухтиярову Васе, уезжающему на учебу:

- Вася! Ты вернешься красивым и важным. Только не вставляй себя в золоченую раму и не делай вид, будто ты меня вовсе не знаешь. Меня зовут Николай. Ни-ко-лай! И я верю в красивую легенду о маршальском жезле в солдатском ранце.

В свою очередь я обязуюсь не выставлять напоказ то, что мы земляки и вместе не знали уроков, сидя за одной партой. Ну, такого же тебе сладкого хлеба, как наш. Счастливо!

Самому себе:

- Я худой, но худоба моя не от святости. Все святые были худыми. Но никто из них не был в армии. А я до армии не умел бегать. И худоба - не от теперешнего ли моего учения?

И еще я порой думаю: неужели Диоген действительно просидел всю жизнь в бочке? Что бы он делал в бочке сегодня? По-моему, непременно нашелся бы умник, который бы вытряхнул его оттуда. Жизнь пустоты не терпит. Ни в чем!

Часовой на вышке давно заметил машину, бегущую в сторону заставы. Этот репортерский «рафик» с надписью наискосок - «киносъемочная» поначалу был просто точкой, которая по мере приближения начинала обретать очертания автомобиля.

Замполиту Тикунову уже доложили, что гости, едут, а он все еще не мог перестроиться на торжественный лад: склонившись над рабочим столом, как ни в чем не бывало шелестел своими бумагами.

Да и что, собственно, могло измениться? Службу не перекроишь, не остановишь и не повернешь вспять даже ради приезда ста репортеров любого ранга. Она, служба пограничная, и царица здесь, и дитя: все почести ей, все ласки.

Но с момента, когда приезжая киногруппа высадилась у ворот заставы и хозяйски огляделась, Тикунов внутренне подобрался. Было яснее ясного: лихая кинодружина за день работы легко опустошит его, уподобит лимону, из которого выжали сок для коктейля…

Такой рисовалась перспектива. О том же, что день лоскутно дробился на две, пять и более частей, не образующих целого, думалось зыбко или почти не думалось.

Прибывший «рафик», казалось, мог вместить батальон - так много их высыпало из машины - озабоченных, деловых, настырных. Операторы, едва обретя под ногами земную твердь, тут же принялись за работу: прищелкивали кассеты, отчего камеры становились ушастыми, похожими на Чебурашек, выцеливали длинными хоботами телевиков подходящий «типаж» среди свободных от службы пограничников, привлеченных столь необычным зрелищем на заставе - съемкой.

Тикунов все время был начеку: роль хозяина обязывала. А вместе с тем замполит словно раздвоился: первый - обстоятельный, неспешный - остался в канцелярии, второй - стремительный, целиком подчиненный моменту,- вышел к гостям. Буквально на глазах от кажущейся его неторопливости не осталось и следа,- он предупредителен, не суетлив, ловок.

Руководитель киногруппы, отчего-то больше похожий на прораба, чем на служителя муз, челноком мотался по дворику заставы - от замполита к своим подопечным и обратно.

- Где Машаров? Куда подевался начальник заставы Машаров? - мягко картавя, вопрошал он растерянно, глядя на Тикунова, как на вчерашний день - без великого интереса.- Мне сказали: старший лейтенант будет на месте.

Тикунов разводил руками: верно сказали, на месте Машаров, да только занят сейчас по службе, дел, сами понимаете, невпроворот…

Находчивый же Машаров вслед за звонком из политотдела, откуда предупреждали о выезде киногруппы, срочно махнул на фланг, будто бы там у него возникло сверхнеотложное дело. Замполиту своему напоследок вроде бы даже позавидовал: счастливчик, целый день в обществе асов экрана - мечта, такое и во сне не сразу приснится. Ну а что касается кино, так он его потом посмотрит, по телевизору. И укатил, пряча довольную улыбку.

Кстати, «кино» так никому и не удалось посмотреть: перед началом передачи заставу подняли по тревоге, даже телевизора включить не успели, а вернулись, по сути, уже на следующий день - после полуночи…

И вот теперь на правах хозяина Тикунов показывал вездесущим киношникам свою заставу в центре изумительной, сказочной Беловежи. Гости округляли глаза и все старались заглянуть куда-то в несуществующее «поглубже», в самые потаенные уголки. По гаражу ходили долго, выжидающе, словно надеялись разглядеть за полированными боками обычных заставских ГАЗ-69 контуры чего-то тщательно скрываемого, неких чудо-машин великолепного технического завтра… Почему-то не очень охотно верили, что граница охраняется без ЭВМ и прочих кибернетических штуковин - обыкновенными людьми, или, как пояснил им Тикунов, профессорами границы, но без громких титулов…

Пока длилась экскурсия, главный герой сюжета, инструктор службы собак Виктор Середа, испытывавший слабую надежду улизнуть из-под объективов, шепотом старался привлечь к себе внимание занятого гостями замполита:

- Товарищ лейтенант, ну его совсем, кино, у меня же собачка не кормлена,- и подергивал за короткий поводок, чтобы пес подтвердил довод хозяина хотя бы лаем. Тикунов обезоруживающе улыбался Середе: мол, терпи, из-за тебя все это кино…

Наконец экскурсия закончилась, руководитель дал знак своим подопечным, и пошло-поехало: наплыв, крупный план, дубль, ракурс, еще дубль, фон… Словом, китайская грамота, чуждая непосвященному слуху. Но красиво работали, черти, стремительно, с чувством, на каком-то адовом подъеме. Еще бы не работать: сюжет - горячее блина со сковородки - сам просился в руки.

Виктор Середа, затурканный до красноты этими бесконечными ракурсами и наплывами, уже хотел было махнуть рукой на всех и шмыгнуть в казарму. Тикунов - сработало реле опеки - оказался рядом:

- Виктор, ну еще чуть-чуть, понимаешь, надо. Там ведь было труднее…

Да, там было гораздо сложнее. Когда Середа с начальником заставы Машаровым оказался на горячем следе, когда после тридцатикилометровой погони в пересохшее горло, казалось, вставили грубую - щетку, когда на редкость выносливый нарушитель на бегу хлестнул по ним расчетливой очередью из автомата,- тогда Виктор, конечно, не думал ни о киношниках, ни о юпитерах и объективах. Просто все было. Неимоверно тяжело и просто. Конечно, взяли они нарушителя - со всей его подготовкой, звериным нутром, приспособленным под бандитскую руку укороченным автоматом без приклада… Огляделись, как оглядывается рабочий после смены,- надо же, утро настало! Сырым вдруг пахнуло: осенью, увядшим листом, грибом запоздалым… Капли с мокрых веток съезжают, как на фуникулере… И «бегун» этот ночной, снизу глазом косит, словно шилом прокалывает. Это сколько же времени пролетело? Семь утра! А начали-то погоню в ведьмино время, в полночь…

- Потерплю, товарищ лейтенант, ради вас потерплю…

Вот она где, зацепка! - «ради вас». Но проморгали фразу киношники, не услышали, ее громко не очень-то произнесешь: сокровенная… А ведь она-то - на слух зыбкая, почти эфирная,- и объясняла прочную обоюдную связь двух таких непохожих людей - Сероды и Тикунова. Да и только ли Середы? На заставе несут службу десятки людей. В особо доверительную минуту они произносят подобные этим слова, которых не предусматривает скупой на эмоции устав, но которые трепетно живут в глубине сердца каждого…

Между тем энергичная работа гостей подходила к концу. Тикунов уже украдкой поглядывал на часы: успеть бы до вечера наверстать то, что не завершил днем… С Алешкой, сыном, и то не удалось поиграть. А тот пришел, заинтригованный стрекотом аппаратов, удивился людям без гимнастерок и привычных зеленых фуражек, потянулся на всякий случай к отцу. Пришлось сказать: после, Алешка, после. Смекнул (на границе этому учатся быстро, особенно дети), утопал…

Вот кто-то извлек из скрипучей кожаной сумки магнитофон, подступился к зрителям с запоздалым вопросом:

- Ну, ребята, так расскажите, как вы тут службу несете? Как на своей земле стоите?

Из глубины зрителей (лица уже скрали сумерки, оставив лишь смутные пятна) отозвались без задержки :

- Железно стоим. Как Гераклы.

Про Гераклов понравилось, хотя сам «потомок Геракла» ни видом своим, ни тоненьким девичьим голоском впечатления богатырского не производил, и гости изо всех сил сдерживали улыбки, прятали лица, благо жиденький отраженный свет помогал. Тикунов тоже улыбался. Но вопрос так и остался висеть в воздухе - обнаженный, как на фоне темного неба луна.

Выручил Середа. Прокашлялся для порядка, зачем-то похлопал собачку по остистой шерсти и с достоинством ответил:

- Нормально стоим. Дружно.- Выдержал паузу и добавил: - Как учили.

Слово запало, уцепилось за сознание.

- Кстати, об учебе,- живо откликнулся на него руководитель, примагничивая взглядом Тикунова.- Ведь у вас, Николай Васильевич, наверняка есть…- доверительный шепоток с мягкой картавинкой, замполита под локоть, два шага в сторону; остальное доносится невнятно, как сквозь вату: - наверняка есть… отстающие, ну там, что называется, плохие солдаты. Уж не откажите, в одном крошечном эпизоде… Скажем, так: разговор по душам, да, по душам, затем примерчик из учебника… Ну, допустим, из этой книжки… Неважно, не обращайте внимания, названия видно не будет…

Солдаты - слух-то у всех профессиональный, натренированный в секретах, в дневных, вечерних, ночных и прочих бдениях на границе,- поняли, о чем речь, напряженно выжидали, что Тикунов ответит. Казалось, слабый ток их пульсирующих сердец вырабатывал энергию, достигавшую и сердца их замполита, взбудоражившую его.

Тикунов впервые за день изменил долгу радушия и гостеприимства. Отвел мягкую, настойчивую ладонь гостя, все еще сжимавшую его локоть, и тихо, твердо сказал:

- Плохих солдат на границе не бывает. Здесь слабые не выдержат, а плохие не приживутся. Ну, а что касается уроков, то у нас они проходят не по учебнику.

Георгий Тикунов, подполковник-инженер - брату Николаю

…У тебя растет сын - двухлетний пограничник минского происхождения. Позаботься же - ты обязан заняться этим немедленно - о его будущем, а именно: критически взвесь все свои возможности родителя, отбрось из них худшие, образовавшийся вакуум наполни тем, что почерпнешь у наших великих отечественных педагогов и, напитав все это голосом собственного сердца, приступай к воспитанию. Задача ясна?

Да, и еще. Тебе доверяют воспитание солдат. (Слово «воспитание» у нас, военных, всегда синоним сочетания «рождение личности».) Хочешь, чтобы облегчить твою задачу, открою тебе секрет из собственного опыта? Вот он. Подходи к каждому своему подчиненному с единственной мерой: как к своему Алешке, который мог родиться в Туле, Орле или Брянске, в любой точке нашего огромного государства… Родиться - да, где угодно. А стать настоящим человеком - только у тебя на заставе. Тогда и только тогда успех тебе обеспечен. Дерзай!.,

Леонид Тикунов, капитан-инженер - брату Николаю

…Болтливые, заметь, часто аппелируют к большим величинам: Время, Прогресс, Человек, Будущее. Все это, Николай, абстракт, дым, ничто, если нет конкретных условий задачи: каков человек, какова его жизненная позиция, наконец, что призван он совершить во имя будущего, ибо жизнь ценится не за продолжительность, а за содержание. «Хлебный» академик В. Н. Ремесло всего себя отдал знаменитому сорту пшеницы «мироновская» ; содержание жизни вашего замечательного пограничника, реального героя романа А. Первенцева «Секретный фронт» подполковника Коровко - условно, конечно,- очередной задержанный им вражеский агент. Оба они - и академик, и офицер-пограничник с полным правом могут сказать о себе: «Я вошел в жизнь, чтобы не соглашаться». Первый - с тем, что возможности земли якобы достигли предела, а тайна рождения богатого хлеба непознаваема; второй - с тем, что честные советские люди будто бы нуждаются в опеке «доброжелателей» из-за рубежа… Неважно, что их профессиональные интересы полярны. Важно, что жизнь обоих посвящена благородной и прекрасной задаче: служению будущему…

…Недавно видел человека, который умудрился поставить телегу впереди лошади. Он технократ-фанатик. Утверждал, что не техника должна быть подлажена под человека, а человек приспособлен под нее. Я сначала подумал: шутит. Оказалось, на полном серьезе двигал он эту свою мамонтовую теорию. Пришлось рассказать ему историю, которую слышал еще в училище ВМФ. Служил на корабле один гидроакустик - бог, а не специалист. Хозяйство содержал - словно к выставке готовился, приборы были - о лучших и мечтать не надо. Вдруг в походе - бац! - и осечка: путаница в сигналах. В чем дело? Гадали, искали, грешили на технику - нет, все нормально. Оказалось: «бог» наш перед походом с закадычным другом повздорил, ходил сам не свой. Оттого и не различал, что за бортом, скала, косяк рыбы или цель… Так знаешь, что на мой довод ответил технократ? «До похода друзей надо было мирить». О технике ни слова, потому что и младенцу ясно: мертва она без человека, груда металла, и только.

Теперь подумай, к чему я тебе так длинно расписывал наш спор. А, уловил?.. Конкретный человек, выполняющий конкретную задачу в конкретных условиях,- вот формула всей нашей работы и жизни. Формула и поэма…

Василий Тикунов, капитан - брату Николаю

…Все в этом мире развивается по законам сцепленным, взаимосвязанным. Не видишь ли ты, брат, некоего знамения в том, что все мы, Тикуновы, за исключением Женьки, учились в одной школе, у одних и тех же учителей, мусолили одни и те же книжки, а затем стали офицерами? Поразмысли-ка хорошенько над этим: отчего бы так? Не оттого ли, что и отец наш когда-то носил погоны артиллерийского капитана, а мы как бы продолжаем единый цикл?

Если выберешь время, напиши, что изменилось на заставе с тех пор, как мы с Леонидом побывали у тебя в гостях?

Евгений Тикунов, лейтенант - брату Николаю

…и обратимся к древним. Представь: в какие - неважно, но явно отдаленные от нас времена трое имярек подрядились возвести храм. Каждому из них вскоре задали один и тот же вопрос: «Чем ты занят?» Первый ответил: «Таскаю эти проклятые камни». Второй изрек: «Зарабатываю себе на хлеб». Третий же ответил так: «Я строю храм». Лично я за третьего. За нравственную чистоту, веру в светлое, в идеал…

«Из пункта А в пункт Б навстречу друг другу…» Какая пленительная музыка стучится в наши помудревшие души из детства! Неведомые торопливые пешеходы из школьного задачника спустя годы каким-то чудом вдруг обретают лица, знакомые голоса; воображаемые пункты А и Б становятся реальными городами и поселками, воздух которых имеет цвет, запах, плотность… И кажется: вернись сейчас, хоть на миг, время затрепанных учебников, не выученных уроков,- вовек бы с ним не расстался.

Не вернется… Взрослые проблемы - куда от них деться? - табуном диких лошадей вихрятся вокруг тебя, яростно бьют в землю копытами, требуют… Иные задаются «на дом» уроки…

Урок математики

Офицер Р., вписавший в «дневник» начинающего замполита Тикунова «условия» первой задачи, в подробности не вдавался. Показал рукой широко, панорамно : вот застава, вот граница. Вверх и вниз не показал: забыл, наверное… Вверху было небо - неопределимо какое, а внизу земля, по которой отныне пролягут к границе тропочки нового замполита. Какими они будут? Кто возьмется судить заранее?..

Когда представляли личному составу, заметил: один с интересом смотрел, с любопытством, другой оценивающе, третий никак. А вон в чьих-то глазах промелькнула ирония. Иначе и быть не могло: как-никак, принимали в семью, прикидывали, на что способен,- жизнь ведь делить поровну, службу, не каравай.

Опыт прежний - все-таки еще в школе был бригадиром производственной бригады, в армии секретарем комитета комсомола части, затем инструктором, завсектором Белыничского райкома комсомола,- весь прежний опыт вдруг съежился под этими изучающими взглядами до размеров булавочной головки. Отчего-то додумалось: грядущее - чистый лист, куда никогда не записать ни строки. Неуютно стало…

После боевого расчета незаметно, по одному, подошли, окружили:

- А вы откуда родом, товарищ лейтенант? Чем занимались до службы? - вопросы один за другим»

Он отвечал по порядку и вразброс: родился в Николаеве, жил в Белыничах, женат, детей пока не густо, всего один, но, надо полагать, будут еще, работал в межколхозной строительной организации каменщиком, крановщиком, электромонтером, техником… Нет, гранильщиком алмазов, плотогоном и оленеводом не был, не успел.

Потеплело на душе: шутят, а это знак хороший.

Незаметно погас последний солнечный лучик этого первого на границе дня, принеся с собой теплую вечернюю прохладу и тишину. Но зажглась в душе, как звездочка на темном небе, робкая надежда: будет здесь дом родной, коллектив настоящий будет и, может, начнется новая биография,- биография пограничного офицера, политработника…

Наутро выяснилось: «энзе» - так сокращенно именовали начальника заставы - заболел. Сержант Голь, сообщивший об этом, помялся, да высказал, отчего-то стесняясь:

- Вы уж тут, в случае чего, на нас… Мы поможем.

Сколько потом в жизни Тикунова ни случалось событий, сколько бы воды ни утекло, крепко, как амулет, хранил это бесхитростное, душевное: «…На нас, мы поможем». Как музыкант, он каким-то чутьем безошибочно уловил главное во всем сложном механизме пограничной заставы: опора на коллектив. (Будущее показало, что он выбрал верный путь, приведший его, ныне капитана, обладателя знаков «Отличник погранвойск» двух степеней, к высокой награде - ордену «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени. Но об этом речь впереди.)

Тот же сержант Голь на первых порах взял над Тикуновым негласное шефство. Предупредил тех, кто избыток энергии расходовал на проделки: задумают шутки шутить с лейтенантом, будут иметь дело с ним. Поворчали обиженно, дескать, сами, что ли, не понимаем?

Неторопливость, которая внешне отличает Тикунова, может быть, и родилась в те первые, неимоверно напряженные дни? Помнится, когда на него вдруг свалилась уйма новых забот, он сдерживал себя: «Спокойно, не горячись, иначе сорвешься, А запаленный конь - не скакун».

Был момент величайшей ответственности, когда на своем первом боевом расчете объявил состав нарядов на охрану границы. Руки подрагивали, и противные холодные струйки текли из-под мышек по телу. Сержант Голь, помогавший Тикунову расписать наряд на сутки, стоял в привычном строю напрягшись, будто впервые: сопереживал. Тикунов провел боевой расчет до конца. Никто не смеялся, хотя, наверно, и было над чем.

Минул день, второй, третий, пока вышел на работу начальник заставы. После ребята говорили, будто видели, как у «энзе» на окнах иногда занавески подрагивали. Тикунов не проверял - не интересовало, и солдатам велел разговоры на эту тему прекратить.

Офицер дотошно проверял планы охраны границы, составленные замполитом. Проверял все, вплоть до мелочей: качество уборки помещений, выполнение графика хозработ, приготовление пищи, содержание вольер. Удивлялся - по лицу было видно - что не рухнуло тут ничего за его временное отсутствие, не развалилось, а наоборот, шло отлажено, четко. Хмыкал.

Тикунов не ожидал в свой адрес ни благодарности, ни одобрения. Устал. Словно три нескончаемых этих дня без отдыха держал на себе свод небесный. Едва сменился, уснул мгновенно. Снилось цветное и разное, про что только - не вспомнить. Зато помнилось другое. Как послали на сборы в отряд, на учебную заставу, как корпел над тетрадями, как подполковник Косарев, «сосватавший» Тикунова на границу, дотемна просиживал с ним в учебном классе за душевным разговором, а потом вдруг, пристально вглядевшись, спрашивал:

- А глаза отчего у тебя красные? Опять ночь делил пополам?

А что было потом? Потом была «математика», которая, к слову, никогда в жизни Тикунову не пригодится,- характер не тот. Сразу же после возвращения Тикунова со сборов «энзе» наладился в отпуск. На прощание пробормотал что-то вроде напутствия: «В сутках двадцать четыре часа, и все для службы. Постигай».

Те знания, что Тикунов успел получить в отряде, наложились на жизнь. Но края наложенного не совпадали, всюду выпирали острые углы, зазубрины, порой ранившие до крови. Зверю проще: он зализывает раны. А человек должен научиться - в этом суть всякого постижения - не получать новых. На то он и высшее создание природы.

Тикунов научился, хотя выпавшая на его долю дорога, начисто лишенная указателей, изобиловала крутыми подъемами и спусками. Хотя на самом ее конце, на финише, не стояли сияющие администраторы со значком «Турист СССР» наготове. Но он ее прошел - свою собственную дорогу: где ощупью, где напролом. И вынес оттуда капитал, который не обеспечивается ни золотом, ни прочим банковским эквивалентом, но который дороже богатств всех банков земного шара. Этот капитал - знания.

К тому времени у Тикунова уже огрубели в работе руки, окреп и без того не слабый организм; мозг - этот главный инструмент современного офицера границы, который поначалу отказывался работать, потому что едва не плавился от напряжения,- выучился быть гибким, покладистым, терпимым к любым перегрузкам. И пришел день, когда сержант Голь, пряча выпирающие наружу горделивые нотки, подвел итог:

- Вы, товарищ лейтенант, теперь знаете границу лучше меня. Поздравляю. Это посложнее прочих наука!.. Если что не так было, не взыщите. А мне скоро домой…

Душевный сержант, заботливый. Спасибо судьбе, познакомила. Тикунову и после всегда везло на хороших людей. Впрочем, точно ли это будет - везло? Как сказать… Волос к волосу, колос к колосу, а хороший человек - к человеку…

Вскоре вернулся из отпуска начальник заставы. Пока огляделся, подоспело направление на многодневные курсы, на учебу. «Интересный» получался график: «энзе» на заставе - ставим крестик, вне заставы - нолик. Крестики-нолики, крестики-нолики - вовсе не забавная, не детская игра…

Да и некогда было разбираться в ее загадочных правилах. Во-первых, потому, что служба - требовательная, как царица, переменчивая, капризная, как дитя,- поглощала все время, а во-вторых, годовая проверка была не за горами.

Застава, на которой Тикунов оставался за начальника, зама и самого себя, довольно легко прошла через испытания, показав при этом прочные стабильные результаты. Конечно, до вершины «пограничного Олимпа» далековато, но и такие достижения радовали: не с неба ведь сыпались, своим трудом добывались. Солдаты в эти дни именинниками выглядели, глаза поблескивали. Да и проверяющие офицеры отряда - секретарь парткомиссии подполковник Стерлядкин, капитан Белоконь и майор Гордиенко - как будто остались довольны. Гордиенко на прощание пожал руку замполита, сказал откровенно:

- Нравишься ты мне, лейтенант, а чем, не пойму» Есть в тебе светлая искра. С удовольствием бы с тобой поработал.

Теплоту, с которой были сказаны эти слова, Тикунов запомнил.

А там, не успела, что называется, осесть дорожная пыль после отъезда проверяющих, и майор на заставу вернулся. Отметилось машинально г снова хмурый, будто чем недовольный.

Не успел Тикунов до конца разобраться в тонкостях переменчивого настроения «энзе» - перевели Тикунова на другую заставу. Вырос человек, его опыт, умение понадобились другим людям.

Урок истории с географией

- О личном будущем пока и думать забудьте! С первого дня придется впрягаться в работу по-воловьи. Сами знаете, застава нам досталась тяжелая. Выведем в передовые, тогда и пироги праздничные испечем. Какие будут предложения?

Странное дело: слушал Тикунов начальника заставы Машарова, и не уныние испытывал от «радужных» перспектив, а оптимизм. Казалось бы, отчего? Выходит, было отчего, если даже в пальцах будто иголками покалывало - так близко подошло нетерпение, горячий запал. Ну а что касается «воловьей упряжки», о которой упомянул старший лейтенант, Тикунову такой транспорт не в диковинку: «возил» дай бог, до сих пор плечи ломит…

Их было трое в канцелярии: начальник заставы Машаров, замполит Тикунов и прапорщик Рыжиков - костяк заставы. Молчали. Обдумывали обрисованное Машаровым. Рыжиков колупал пальцем отставшую фанеровку на столешнице; Тикунов сцеплял в гребенку свои крупные пальцы; Машаров ждал, чем ответят его помощники на вопрос.

- С актива надо начать, а с его помощью уж сколачивать коллектив,- первым высказался Тикунов.

- Порядок бы навести на заставе, внешний вид солдат - чтоб соответствовал,- подал голос Рыжиков.

- Значит, так,- Машаров отчеркнул ладонью по воздуху.- Актив, порядок и дисциплина. Что ж, программа плотная. Поздравляю с удачным началом.

И неожиданно расхохотался. Все трое не только еще не успели привыкнуть друг к другу, но, по сути, впервые собрались вместе. Просторный смех Машарова как бы снимал со всех напряжение, неизбежное при знакомстве людей, связанных общим делом. Но и требовал пояснений.

- Токарь у меня знакомый есть,- охотно поделился Машаров.- Показывал, как работает его токарный станок. Ну я и запомнил одну деталь: патрон трехкулачковый. А тут вдруг подумал, что сейчас мы похожи на кулачки этого патрона: впрягаемся в работу с трех сторон. Главное, как объяснил токарь, верхний слой с заготовки снять, ржавчину и наплывы, а потом обрабатывать легче. Нам бы тоже только начать…

Принялись, засучив рукава. По дороге длиною в год тянули обещанную Машаровым «воловью упряжку». Вывели-таки заставу в отличные, отобрав у ошеломленных соперников все знамена и призы передовиков. Можно было думать и о праздничных пирогах с начинкой, и о личных планах на будущее…

Просто? Говорят, все гениальное просто. А секрета, по сути, тут никакого нет, и рассказ о нем, в общих чертах, краток. Вот он. Лишь вначале тяжело было тронуться с места, когда медленный заставский воз тянул буксир мощностью в три человеческие силы. При разгоне тяга утроилась. А уж когда в гору пошли - тут впряглись всем личным составом. Таков финал. Как добивались единства? По-разному…

Вот, к примеру, колоритнейшая фигура - сержант Буряк. Была у него заметная привычка: по каждому поводу посвистывал этак многозначительно, словно ежеминутно труднейшие жизненные задачи решал. Ну занятой человек, и только.

Лейтенант Тикунов в то время еще только приглядывался, на ком бы свой выбор остановить, чтобы в скором будущем заложить костяк актива. Машаров и Рыжиков - каждый на своем направлении - вовсю жали на нерадивых, ни минуты им не давая покоя.

Ясно, что в такой обстановке командир отделения Буряк долгое время находился вне пристального внимания, ибо ни по званию, ни по должности не мог быть причислен к категории нерадивых. Но и усердия великого Тикунов в нем не разглядел. Наоборот, сержант избрал для себя стабильный прогулочный темп: меньше спроса. Замполита, когда Тикунов пробовал поговорить с ним о личном отношении к службе, выслушал с предельным вниманием - и только. Скорости или усердия не прибавил. Замполит после своих наблюдений поделился с Машаровым:

- С сержантом надо что-то решать. Погибает в нем организаторская натура.

(Вспомнил, как отделение Буряка было назначено на хозработы. Заготавливали дрова к зиме, и сержант громче всех подавал сигналы: «Давай, ребята, давай! Навались!» Воодушевлял, сидя на пенечке, несгибаемый, как будда.)

- А чего решать? - откликнулся Машаров.- Ты, Николай, веди его на границу, там с ним и поговори. Он перед границей, как перед матерью будет - все начистоту. Хочешь, вечером вместе пойдем?

Вечером брызнуло короткое солнце, сосны стали медноногими. Буряк шагал молча, не понимая, отчего на проверку службы нарядов офицеры пошли вдвоем, прихватив с собой и его?

До фланга добрались уже в сумерках. Внезапно Машаров спросил:

- А что, товарищ сержант, в какое время мы с вами живем?

- В обыкновенное, по-моему, нормальное время,- беззаботно ответил Буряк, пока не уловивший тонкого значения вопроса.

- Плохо, товарищ сержант,- искренне огорчился Машаров; в голосе его Тикунов услышал сквозь обычную легкую иронию неподдельность.- Очень плохо. Я думал, вы найдете более емкие эпитеты для времени, в котором живете! А вы судите о нем, как о настроении или температуре воды в ванной! «Обыкновенное, нормальное!» Да через каких-то пятьдесят лет потомки нам будут завидовать: в какое, скажут, время жили!

Ведь это не просто отрезок эпохи - это история, которая пишется на ваших глазах. Ис-то-рия! Только вдумайтесь : страна сейчас решает грандиозные народнохозяйственные задачи,- это, по-вашему, «обыкновенное» время? Космические корабли стали привычней автобусов - тоже «обыкновенное, нормальное» время?

Буряк все еще не понимал, зачем старший лейтенант говорит ему обо всем этом? И почему именно здесь, на границе?

- Ну ладно.- Машаров понизил голос.- Задам вам еще один вопрос, из области географии. Скажите, товарищ сержант, где проходит граница, которую вы охраняете?

Буряк простер руку, показал: вот она, в двух шагах, неужели не видно?

- Левее,- поправил Машаров.- Еще левее.

Сержант недоуменно вскинул глаза: не по тылу же тянется линия границы, в самом деле!..

- Да, неважная получается картина, товарищ сержант,- подытожил Машаров.- Истории вы не чувствуете, с географией у вас тоже не ладится… А ведь в отделении, мне говорили, вас ценят именно за хорошие знания.- Ошибаются, что ли? Ну так слушайте… Для меня лично граница проходит вначале слева… да, да, через сердце, а уж потом идет по земле. Это я вам откровенно, как младшему товарищу говорю. Подумайте хорошенько над этим.

…Спустя какое-то время Буряк (за отличную работу в отделении он был назначен председателем совета старших пограннарядов) чуть ли не за шиворот притащил на совет провинившегося:

- Нет, вы посмотрите на этого деятеля! Он, видите ли, решил, что служба - не скорый поезд на полу-станочке, подождет… Говорит, в чаще зубра встретил, залюбовался! Нет, каков, а? А если и сосед на фланге такого же зубра встретил, а в этот момент где-нибудь вражина спокойно отлеживается и ждет, когда вы налюбуетесь вдоволь? А? Не кричать, говоришь? Да я орать во всю глотку буду, не то что кричать, пока ты не поймешь, что граница сначала проходит по сердцу, а уж потом по земле…

Недавно на партийной конференции в Киеве Тикунов встретил бывшего своего подчиненного. Буряк учился в университете. Сказал, что непременно вернется на границу,- не мыслит себя без нее, многим он ей обязан…

Так какой же тут секрет? В том лишь, что Тикунов вовремя разглядел в подчиненном неплохие задатки, а Машаров помог им развиться, что называется, «дожал»? Схематично - так. А вот как разглядел, каким образом дожал - это, по выражению того же Тикунова, детали. У всех по-разному.

Сержант Виктор Середа, например, вообще не требовал «дожатия». Был в его службе штрих, о котором не знали приезжие репортеры. Еще в отряде, когда заканчивал школу служебного собаководства, у него погиб пес. Дали Середе другого - молодого и резвого. «Эта собачка работать не будет»,- доложил Середа по команде. В отряде усомнились: можно ли так далеко предвидеть? А собака и впрямь не смогла работать, всего и было достоинств, что безукоризненный внешний вид. На заставе Середа сразу направился к вольерам. Заметил неказистую псину по кличке Газ. Ему пояснили: и стара, и безнадежна, будут списывать, уже и документы готовы. Середа к Тикунову: нельзя такую собаку в расход!

- Вы уверены, что из нее что-нибудь выйдет? - спросил Тикунов; подкупала настойчивость, горячность нового инструктора службы собак.

- «Что-нибудь» мне не надо. Мне хорошая собака нужна, чтобы работала.

Ходатайствовали перед ветслужбой отряда, добились разрешения оставить, хотя там отнеслись к просьбе как к бесполезной затее. Через пять месяцев Газ был признан лучшей собакой части. В промежутке этого времени Тикунов вдвоем с Середой - Виктор страстно был увлечен следопытством - оборудовали на заставе городок пограничной службы. По следопытству вскоре тоже заняли первое место в части…

Кое-кто склонен был рассматривать успехи заставы как рывок, стремительный, но недолговечный. Ошибались скептики. Не учитывали, что для Машарова, Тикунова и Рыжикова направления «актив, порядок и дисциплина» обозначали лишь исходную точку, начало. Конечной целью было создание коллектива с запасом прочности и энергии поистине неисчерпаемым…

Когда застава и на второй год добилась отличных результатов, термин «случайный успех» из употребления вышел - за ненадобностью. К тому времени- Машарову и Тикунову командование разрешило поступать в академию. «С одной заставы - вдвоем?» - удивлялись знакомые офицеры.

- А почему бы и нет? - отвечал Машаров.- Работали-то мы не поодиночке!.. Без Тикунова я был бы похож на двигатель без горючего - один вид и никакого движения…

Но вдвоем не получилось - Тикунов сломал ногу. Прокладывал след собаке, не заметил под снегом корч, ну и… Правда, экзамены он сдавал, и сдал прилично. Но, увы, чудес не бывает. Мудрая медкомиссия докопалась-таки до дефекта, и пришлось Николаю возвращаться домой.

Офицер политотдела Мельник, и прежде всегда пристально следивший за успехами замполита, на этот раз был Особенно чуток, утешал, как мог, Тикунов не выдержал утешения:

- Простить себе не могу, Николай Никитович, такая досада… Хоть плачь.

- Рано, Николай, плакать собрался. Тебе о будущем думать, глаза должны быть сухими, чтобы видеть ясней. Мы тут прикинули - а что, если тебе взять в свои руки заставу? Хозяином, так сказать?

Тикунов покачал головой.

- Ну, можно заместителем коменданта, должность освободилась. Лично я думаю так: надо тебе поступать в высшую партийную школу. У тебя определенный талант, тяга к политработе. А в отряде и учиться будет полегче: условия мы тебе создадим… Так пойдешь замкомендантом?

- Спасибо, конечно, Николай Никитович. Да только я за должностью не гонюсь. Почему-то некоторые считают: раз замполит, значит, сидит за чужой спиной, на чужие силы надеется. Глупое, допотопное суждение. По-настоящему работать - не то что заемных, своих-то сил никогда не растратить. Ведь их чем больше отдаешь, тем больше й прибывает. Но если уж ты судьбой избран политработником, нечего оглядываться по сторонам,- нажимай!.. Время теперь такое: как Машаров говорит: спутники стали привычней автобусов.

- Ну а насчет учебы в высшей партийной школе как?

- Подумаю, Николай Никитович. Только в любом случае - без скидок прошу, без особых условий. Пойду на заставу замполитом.

- Твердо решил на политработе остаться?

Тикунов улыбнулся чему-то далекому, светлому:

- Второй сын у меня, Дима, в сказочном месте родился. Так и записали в свидетельстве, в графе «место рождения»: застава имени Григория Кофанова. Мне его пограничником надо вырастить. Пусть вместе с моими солдатами усвоит: граница наша сначала проходит через сердце, а уж потом по земле…

Урок грамматики

- Вы капризны, Кулагин, как девушка. Вчера уверяли, что можете только со мной говорить, сегодня - «вы мне не доверяете». Где логика?

Кулагин, потупясь, чертил землю носком сапога, взъерошенный, как воробей, пережидающий стужу… Кого он так напоминал Тикунову? Да, точно, давнишних его питомцев, уличных «атаманов» одиннадцати - шестнадцати лет. Он тогда от райкома комсомола вел в детской спортивной школе секцию самбо. В райкоме учли, наверно, что в прошлом Николай сам был чемпионом Белоруссии по самбо среди юниоров, защищал честь области на республиканских соревнованиях по плаванью,- вот и направили. Достались Николаю две группы по тридцать человек - дикая республика!.. Кстати, выросли потом из сорванцов пять перворазрядников, один кандидат в мастера и один мастер спорта. Но главное - все они стали настоящими людьми. Не подкачали…

Вот в них-то Николай замечал иногда эту странную, резкую перемену настроений. Но там понятно: ребята боролись. За себя и за жизнь. Трудно боролись. А тут - и сказать смешно. Назначили Кулагина каптером, а он на деле оказался караульщиком вещей: хочу, выдам, не хочу - не выдам. В общем, прорезался в неплохом солдате ретивый «хозяйственник».

- Поймите, Кулагин, солдаты должны видеть в вас первого помощника старшины, а не скупого зав-складом. Тогда и к вам отношение у них будет иное…

Отношение солдат к Кулагину и впрямь было соответственным: они просто не замечали помощника старшины. Кулагин не понимал, в чем дело… Оттого и страдал внутренне, в любой шутке искал подвох. Мог ли Тикунов ждать, во что выльется этот скрытый конфликт коллектива и одиночки? Пришлось вызвать Кулагина на откровенность.

- Я подумаю над этим, товарищ капитан.- Кулагин глухо кашлянул.- Крепко меня вы задели, я ведь капризным никогда не был - работу любил.

Тикунов после разговора с Кулагиным отправился было по делам, да засмотрелся на красавицу-вышку с пятнышком часового на верхотуре - самую высокую вышку в отряде. Говорят, ее даже в иностранном журнале напечатали - «популяризировали». Немудрено - рядом, в каких-то метрах от заставы, проходит железнодорожная ветка на Отдельный контрольно-пропускной пункт «Брест». То и дело погромыхивают, подъезжая к Бресту и убывая в обратную сторону, за границу, поезда с загранпассажирами, все окна густо облеплены фотоаппаратами. Пусть фотографируют, помещают в журналах: вышка на виду, не секрет. Глядишь, напомнит фото кому-то из бывших, как бил их тут в сорок первом пограничник Андрей Кижеватов, предупредит, что сегодня здесь достойно несут службу наследники героя… Нелишне напомнить, потому что не унимаются недобитые, нет-нет да пытаются пролезть через кордон на нашу землю. Вот ефрейтор Иван Сарайкин недавно задержал нарушителя. Иван - активнейший помощник Тику нова. Награжден двумя знаками «Отличник погранвойск», знаком «Отличник Советской Армии». Истинный кижеватовец…

Тикунов не помнит, когда его-то впервые назвали этим гордым, хорошо известным на границе именем - кижеватовец. Просто в первый день, когда он прибыл служить на именную заставу, ощутилось в сердце какое-то особое волнение. Служить на именной - это ведь не только честь, но и ответственность… В тот день начальник заставы майор Гордиенко встретил своего нового замполита так, словно они расстались всего два часа назад.

- Ну, здравствуй! Помнишь еще, как приезжал к тебе на заставу с проверкой?

Тикунов и не забывал. Сами слова, сказанные тогда Гордиенко, поистерлись в памяти, а вот теплота от них осталась. Как в печи, которая выбросила в небо первый жаркий угар и до утра грела продрогшего путника мягким теплом… Очень тогда нужно было Тикунову чье-то доброе слово, участие. Трудное было время,.. Застава, на которой он оставался за начальника, в короткий срок задержала немало нарушителей. Тикунову тогда присвоили звание старшего лейтенанта - досрочно…

- Значит, отныне будем работать вместе? Я рад.

Тикунов улыбнулся. Он тоже. Сказал, что слышал о заставе много хорошего.

- То, что слышал, не в счет. Поработаешь, сам увидишь, своими глазами.

Работать Николай принялся жадно, как всегда. Жена, Валентина, смирилась, что он с первого дня поделил свое и без того небогатое офицерское время на три неравные части: между ВПШ, семьей и - спасибо тебе, Георгий, за мудрый братов совет!- большой второй семьей, заставой. Именно застава, на которой бывали летчики-космонавты СССР, которой восхищались писатели Борис Полевой, Виталий Закруткин, Глеб Горы-шин,- дала ему ощущение той особой наполненности, красоты и неповторимости, которое человек всегда ищет в работе. Да и высокая награда - орден «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени - тоже говорила о многом. Например, об умении капитана Тикунова подходить к решению проблем воспитания творчески, о его даре тонко чувствовать и влиять на душу солдата…

Гордиенко оказался прав: «своими глазами» виделось ближе, отчетливей. Открывалось неожиданное в привычном. Казалось бы, что нового может таить в себе такая нехитрая операция, как чистка оружия? А Тикунов разглядел, с какой лаской оглаживали металл руки сержанта Морозова. Автомат ему в торжественной обстановке передавал уволившийся в запас инструктор службы собак старшина Николай Ростов. С ним Ростов добивался всех знаков солдатской доблести, с ним задержал нарушителя.

Морозов - тоже инструктор службы собак, и тоже отличник учебы. Правда, нарушителя задержать пока что не удалось, видать, не судьба, а может, не время. Но желание во всем быть похожим на предшественника оказалось большим и не мимолетным. Ростов великолепно рисовал - Морозов тоже взял в руки карандаш. Надо было (тут-то и начиналась настоящая работа замполита) бережно закрепить эти ростки преемственности, не дать им заглохнуть. Легкое, без нажима, предложение: а что, если он попробует оформить стенд? Морозов попробовал, получилось. В другой раз уже сам подошел к замполиту, попросил работы. Проснулась в душе энергия, жажда дополнительной деятельности, инициатива,- то, чего политработник ждет, как манны небесной, и добивается не без усилий.

- Есть, Михаил, конкретное поручение, вернее, просьба. К нам прибывает молодое пополнение. Хорошо бы учредить над ними шефство, помочь им быстрее войти в колею…

Морозов загорелся: уж он-то знает, как это лучше сделать. Для этого надо… В конце разговора с удивлением смотрит на замполита: странно, кто же первым подал идею, капитан или Морозов?

- Иди, Миша,- покусывая губы, чтобы сдержать улыбку, сказал замполит.- Мне еще надо с документами поработать - Оноприенко Бориса скоро будем в партию принимать.

Сержант Борис Оноприенко, исполняющий обязанности старшины, у^се на пороге, будто стоял рядом.

- Заходи, старшина,- приглашающий жест и с ходу: - Тут, Борис, вот какое дело… Видел, как «работает» на спортивных снарядах Виктор Карчев? Вот и я говорю: не шедевр. Что делать?

- Ясно, товарищ капитан. Поможем. Заодно и ефрейтора Жидкова подключим, пусть Толя как член совета старших пограннарядов поработает, он по службе специалист…

- Вот и хорошо. Комплексная помощь - это дельное предложение. Его стоит обмозговать… А я завтра еще раз попробую с Ерошкиным поговорить…

Назавтра чуть свет жалуются из гаража на Ерошкина:

- Этот ферт…- (На самом деле его зовут Александр, он рядовой, водитель ГАЗ-66) - Опять он машину не помыл. Все отделение позорит!

- Машина Писанца на месте?- спросил замполит. (Писанец тоже рядовой, тоже Александр, и тоже водитель, но у него ГАЗ-69) - Пойдем, Александр,- любезное приглашение Ерошкину,- на экскурсию к товарищу пойдем. Нет, ты не упирайся, а за баранку сядь, посиди. Что скажешь? Приятно? То-то. А посмотри на спидометр - ведь она гораздо старше твоей, но как выглядит? Твоя бы с таким набегом уже инвалидом была…

Ерошкин отвернулся от спидометра, заелозил по сиденью, чтобы сойти на землю.

- Не торопись, Александр. Тебя сколько раз товарищи предупреждали? Действительно, ведь ты их подводишь…

- А если я вчера поздно приехал? Если я на ногах почти не держался?-Отвернулся и вполголоса:-Да что там говорить? Небось, сами ни разу не испытали такое!..

Это «ни разу» вмиг высветлило в памяти Николая далекий зимний день накануне выборов. Их Белыничский район, где Николай работал электромонтером по надзору за линиями электропередач, утопал в снегу по самую маковку. Тянуло из труб хлебным духом - пеклись пироги к праздничному столу.

Николай листал свой институтский учебник, когда в дом вбежал инженер Эдуард Станчик. Не поздоровался, зачем-то щелкнул выключателем. Света не было.

- Николай, высоковольтку оборвало. А завтра праздник у людей, выборы… Представляешь, как нехорошо получается?

Николай собрался мгновенно, работа приучила всегда быть готовым. Остальные члены ремонтной бригады - Валерий Дайнеко, Василий Барановский, Александр Сюнягин,- уже ждали в машине. Тронулись. ГАЗ-51 по здешним снегам - малоэффективная машина. Сели по самое брюхо, отъехав от деревни всего пять километров.

- Ребята, пешком назад и на лыжи,- предложил Станчик.

На лыжах и добрались до обрыва. Десятикиловольтный провод толщиной в палец обычно натягивают тракторами. Но разве трактор пройдет по такому снегу? Придется самим, вместо трактора. Кто будет работать «на верхах», не договаривались: ясно, что Николай, он сильный и к тому же самый молодой, всего девятнадцать… Наверху мотало, как на качелях. И мороз, и ветер. Снизу ребята тянули проволочную змею. Николаю предстояли «фигуры высшего пилотажа» -вязка проводов на изоляторы…

Сейчас подробности потускнели, осталось в памяти самое главное: к двадцати двум ток пошел в окрестные колхозы. Да еще долго болели, не давая покоя, обмороженные на верхотуре руки и ноги.

Рассказать обо всем этом Ерошкину? Право, надо ли? Ерошкина и десятком подобных историй не убедишь. Зато после будет с ухмылочкой живописать, как замполит пытался «взять» его героическим. Себялюбцы трудно воспринимают энтузиазм, в основе которого не тарифная сетка, не премиальные, а доброе слово людей. В этом социальный Бред себялюбцев.

- Видите ли, товарищ Ерошкин, понятие о трудности у каждого свое. Но мы с вами солдаты, службу себе не выбираем и потому не имеем права прикрываться тем, что трудно… Товарищей же подводить вам никто не позволит.

- Им надо, пусть они и вкалывают,- огрызнулся Ерошкин.- Небось, они за меня баранку не крутят. А я за себя сам отвечу.

- «Они… я»,- сдерживая раздражение, ответил Тикунов.- Вы что, в другом государстве живете? Запомните, Ерошкин, слово «мы» содержит много «я»; наоборот не бывает, не получается.

Ерошкин едва заметно поморщился, буркнул:

- Все призывают, агитируют…

- Нет, Ерошкин, никто призывать вас не собирается. Когда вам по-настоящему придется трудно одному, вы сами поймете: это не агитация. Это из книги под названием «Жизнь». Только вот идти в обратный путь и начинать все сначала - а это неизбежно произойдет,- будет гораздо трудней. И мучительнее…

Весь день потом вспоминалось это растопыренное, как старое кресло, ерошкинское «я». Беспокоило оно замполита… А день выдался на редкость трудным. После завтрака пришли на заставу пионеры, и Тикунов водил их по музею Андрея Кижеватова, который за каких-то два года посетило более десяти тысяч человек, а он, замполит, был его бессменным экскурсоводом… Потом замполит проводил с солдатами беседу по материалам XXV съезда КПСС. Хотелось, чтобы беседа прошла интересно, чем-то запомнилась, запала в душу. Перерыл массу источников, еще раз прочел все, что написано о сегодняшней жизни тружеников героической брестской земли, на которой он теперь несет службу… Говорят, получилось интересно.

Потом, выкроив минуту, засел за письмо,

Николай Тикунов - брату Георгию

…Прежде мне иногда казалось: еще чуть-чуть, и на моих глазах произойдет чудо - рождение личности, которое ты называешь синонимом воспитания. Но что-то рушилось, и близкая цель вновь уходила за горизонт… А однажды я понял простую, но чрезвычайно важную истину, что не надо ждать чуда. Ждать можно хорошей погоды, встречи с любимой; «чудо» же творят своими руками, оттого оно и чудо… Я знавал одного паренька, который говорил - явно с чужих слов о земном шаре: «Эта штука слишком быстро вращается. Меня на ней трясет, я не могу сосредоточиться». Чтобы он наконец «сосредоточился», мне и ему понадобилось почти два года. Чем не чудо?.. Зато у нас, политработников границы, есть в работе счастливый миг - это когда удается уловить в службе не просто сухую формулу, но и строки поэмы…

Домой Тикунов пошел, когда за окнами было темно. Из комнаты дежурного вдруг донесся тоненький голосок сына. Заглянул. Алешка сидел за столом, острые лопатки крылышками топорщились под рубашкой. Дежурный сержант, не замечая Тикунова, говорил:

- Тебе, Алексей, в этом году в школу. Буквы знаешь? Тогда бери тетрадь. Ручку держи крепче. Пиши: «Я живу на границе». Есть? Пошли дальше. «Моя Родина - СССР». И восклицательный знак.

«Из крохотных мгновений соткан мир…». Микроскопическая, почти неосязаемая частичка времени - мгновение. Велика ли ему цена? Все относительно. Все познается в сравнении.

Я видел их - мгновения границы, которые отделяли прошлое от настоящего, жизнь от смерти, победу от поражения. Но вставали за суровыми, однозначными понятиями «долг, присяга, ответственность» и другие грани жизни границы - мгновения открытий, радостных минут вдохновенного труда и встреч с прекрасным. Они-то и позволили объединить три совершенно различные, но в чем-то неуловимо схожих эпизода в цельное повествование.

Кому дано

Они стояли чуть в стороне от других - новички, первый день в отряде. Приятели - такие же новобранцы - курили. Дым таял, уносимый ветром. Сплеталось кружево из обрывков разговоров о «гражданке», приглушенного смеха, внезапных вздохов. Первый день…

Эти двое курили. Говорили о спорте. Власов случайно оказался неподалеку - прислушался, уловив в разговоре тревожную нотку.

- Шиповки на прощание брату пришлось отдать. Теперь не попрыгаешь,- вполголоса сказал один, смуглолицый, поджарый, упругий.

- На кроссах да марш-бросках - еще как попрыгаешь. Без шиповок, в сапогах… А я в «Ударнике» хоккеем занялся,- подхватил другой,- по области первое место держали. Да что там… Отпрыгались…

- Отпрыгались, говорите?-Власов подошел ближе.- Сами придумали или от кого услышали?

Двое смущенно умолкли: не понять, что обозначала улыбка на лице этого рослого, стройного пограничника.

- Старшину Власова - к начальнику учебного пункта!- объявил в это время дежурный.

- О спорте мы еще побеседуем,- заверил Власов.- Обязательно.- И легко взбежал по ступенькам казармы.

- Как пополнение, старшина?- спросил майор, когда Власов вошел в канцелярию.- Осваиваются?

- Освоились. Уже говорят о спорте.

- Вот как? Ну что ж, это неплохо. А как твои личные соображения?

Оба хорошо понимали, о чем речь. Василий еще не забыл начало собственной службы, такой же, как этот, учебный пункт, где он после отличного окончания школы сержантского состава был оставлен помгрупповодом и старшиной… Не забыл, как ходил в должности зам-комвзвода, как родной третий взвод - неугомонный, заводной, искрометный третий взвод,- неизменно занимал по учебе и спорту первые места… Настоящее, большое - оно всегда помнится долго, его не сдашь, как изношенное обмундирование, каптенармусу…

- Личные соображения такие, товарищ майор: в середнячках ходить не будем. Не привычны.

Начальник учебного пункта согласно кивнул: иного ответа не ждал. Власов всегда был на виду: нескладный паренек вырос до кандидата в мастера спорта, чемпиона областного общества «Динамо» и округа по самбо. Он один из немногих, кто еще задолго до окончания школы сержантского состава был награжден за успехи в учебе и службе знаками «Отличник Советской Армии», «Отличник погранвойск» II степени. Бессменный знаменосец части - тоже весомый штрих к характеристике, если говорить обо всем в целом.

Никто до армии не говорил Василию многообещающих слов, не рисовал радужных перспектив спортивной карьеры. Собственным упорством, что называется, «заработал» третий разряд по боксу. На сызранском заводе пластмассовых изделий спорт был не в особой чести - все надежды Василий возлагал на армию. Знал, что призван в погранвойска, но имел о них смутное представление. Прошло два долгих, очень трудных и сложных года, прежде чем в его простеньком самодельном альбомчике любительских снимков появилась на первой странице очень личная запись: «Не каждому дано ходить по последнему метру родной земли. С. Лазо». Фотографии друзей, товарищей по спортивной борьбе - само собой, но первой в альбоме обозначена граница: контурная карта Родины, пограничный столб и рядом слова, после которых на человека можно положиться во всем…

- Пришел, увидел, победил. Так, кажется, говорили древние?- спросил у Василия лейтенант Паньков едва ли не в первый день его прибытия в отряд.- А здесь, запомни, будет иначе: придешь, увидишь, и не победишь - духу не хватит. Помогут только старание, систематические занятия, тренировки. Договорились?

Власов сразу же согласился, хотя не совсем понимал, почему именно ему лейтенант предложил заниматься самбо. Правда, здоровьем и силой, как говорится, не обижен, но и только-то. Ну, еще в школе увлекался легкой атлетикой, держал первое место в спринте, но когда это было! Да и кто тут знает о прошлых его успехах?

- Специального времени отводиться не будет,- сразу же предупредил начальник школы сержантского состава.- Добьетесь отличных результатов в учебе и службе - сможете заниматься и самбо. Ясно?

Начальник физической подготовки, сам кандидат в мастера спорта, подтвердил: только так.

«Старание», по словам Панькова, расшифровывалось просто: не только лишь уложиться в норматив, отведенный для марш-броска, не только на «отлично» выполнить упражнение по тактике, но и при этом не забывать спортивную сторону дела - отрабатывать дыхание, накапливать выносливость, силу, без которых невозможны никакие победы.

Позже Василий и сам не раз убеждался, что победы с наскока - явление редкое и недолговечное. Ключ постоянства успехов именно в ежедневной работе. Главное - приучить организм к нагрузкам - он усвоил сразу.

- Куда?- обычно спрашивали его товарищи, завидев Василия спешащим в свободную минуту к снарядам, он на ходу - некогда!- поднимал обе руки, изображая мускульные усилия. Улыбался. У него обаятельная незащищенная улыбка человека, наделенного недюжинным здоровьем и силой.

Спортплощадка оживала, наполнялась звуками: то и дело щелкал замок на грифе штанги, динькали «блины», увеличивая вес штанги. Он ходил со штангой на плечах, бегал, приседал, словно родился и вырос воедино с этой неудобной для дилетанта штуковиной… После штанга убиралась на стойку, и тогда гнулась, как тугой лук, перекладина - шутка ли, держать около ста килограммов весу! И так - изо дня в день, изо дня в день… Мышцы постепенно обретали упругость, тело - ловкость, пластичность и силу. Играючи, как казалось со стороны, форсировал Василий марш-бросок на шесть километров - двадцать восемь минут, норма второго разряда!

Добрейший Петр Петрович Стенин, лейтенант милиции, первым показавший новичку в спортзале школы милиции приемы самбо, замечал: упорный спортсмен, своего добивается ровно, без наскоков, но уверенно. Такие могут показывать отличные результаты.

- Случайность,- самокритично оценивал первые свои победы Василий, и при этом ничуть не кривил душой: противники явно превосходили его опытом, знанием теории, культурой борьбы.

- Нет, не случайность. Закономерность,- поправлял лейтенант Паньков молодого самбиста, тщательно анализируя итоги прошедших встреч - первенства областного совета общества «Динамо», затем округа, первенства погранвойск С участием неоднократного чемпиона мастера спорта Колыско, и добрейший Петр Петрович Стенин при их разговоре всегда улыбался, не вмешиваясь: дойдут до всего и разберутся сами. Он отдал Власову все: свое умение побеждать, не имея за спиной громких титулов, свой богатый практический опыт, запас прочных теоретических знаний.

Теория борьбы - вот что со временем стало для Василия основным. Даже лежа в кровати после трудного учебного дня, после тренировок, он не мог заснуть: словно в замедленной съемке еще раз «прокручивал» в памяти элементы приемов борьбы соперников, отыскивал наиболее эффективные. И сопоставлял, сопоставлял, сравнивал…

- Вася, ты передержал соперника на захвате,- корректировал Власова после очередной встречи сержант Гилёв, друг и почти земляк, еще до призыва в армию получивший первый спортивный разряд.- Стремительность, только стремительность. Представь на секунду, что перед тобой нарушитель, что от потерянной доли секунды может решиться все: судьба твоя, жизнь… Эта доля секунды должна быть твоей.

Гилёв, Стенин, Паньков… Если бы их не было рядом, Власов едва ли пришел бы к мысли, что самбо - не просто увлечение, что борьба мужественных может стать после армии смыслом всей его жизни…

Гилёв занимался в Саратове у знаменитого Константина Герасимова, был даже для первого разряда очень техничен - его мнением Власов привык дорожить. Когда однажды спортивные дорожки Гилёва и неоднократного чемпиона погранвойск сошлись, Гилёв заявил друзьям, что проиграет «вчистую» - настолько был грозен, недосягаем соперник.

- Надо, Саша, для себя, для команды надо,- подбадривали друзья, и Гилёв победил. Он провел прием захватом, который теоретически невозможен - одной рукой. Колыско сошел с ковра, но все еще удивленно оглядывался на соперника…

Гилёв, говоря о передержке на захвате, не теоретизировал,- Василий видел рекомендации друга в деле. Как емкий аккумулятор, Власов накапливал все самое ценное, запасался опытом впрок. Уже свой, отличный от других «почерк» вырисовывался у борца, вырабатывалась собственная тактика.

«Пока силы не израсходованы,- думал он перед схваткой,- не дать противнику примениться к твоей тактике. Брать его с ходу, проводить прием молниеносно».

В его небольшой спортивной биографии, в графе «победы», мысленно записано: все схватки проведены досрочно. Время: 30 секунд, 7 секунд и, наконец, с перворазрядником из Киева - победа за 3 секунды. Время, за которое не пройдешь и половины ковра.

Колосовский!.. Колосовский - была фамилия борца, с явным преимуществом победившего Василия, когда Власов только еще начинал. Через восемь месяцев они встретились вновь. Не сразу разглядел Колосовский в сопернике то, что дала ему армия, занятия физкультурой и спортом… Вышел на ковер, раскланялся, глядя на Василия торжествующе-победным взглядом. Пошли на захват. Власов поднял соперника на грудь, бросил, но… Судьи посчитали: бросок за ковром. Сильный, могучий Колосовский и рослый, но увертливый Власов, они снова сошлись. Удержания не получилось - Василий увернулся. После гонга Паньков успокаивал: возьмешь его - он твой. Великая сила - поддержка наставника. Василий сделал подсечку, перевернул противника в воздухе и сошел с ковра победителем. Вчистую!

- Ты у нас теперь знаменитый!-говорили товарищи после его приезда в часть, а Власов уже прикидывал: неплохо бы у себя, в школе, начать тренировать любителей самбо, своих ребят увлечь!

- Как смотришь на это дело?- спросил у любителя спорта старшины Ермоленко.

- Попробовать бы неплохо.

Выписали маты, расстелили их в коридоре и начали.

- Десять часов тренировки, сто потов и одна минута борьбы - вот что такое самбо. Согласны?- на всякий случай спросил Власов у добровольцев.

- Согласны.

Ермоленко уже на первенстве округа среди пятнадцати опытных участников занял четвертое место! Те, с кем занимался старшина Власов, усердней нажимали на воинские дисциплины, учебу. Знали незыблемое его правило: служба - прежде всего. Служба, в которой учеба и спорт - союзники, друзья, самые надежные помощники солдата.

Власов и нынешнему призыву молодых пограничников постарается привить эту простую и четкую мысль. В первую очередь поговорит с теми двумя, что полчаса назад стояли в сторонке от одногодков и с грустью говорили о спорте, как об умчавшемся поезде.

- Мы вот как сделаем, друзья. Напиши брату, пусть высылает шиповки. Бандеролью они прилетят к тебе за два дня. А с хоккеем что-нибудь придумаем…

И задумчиво добавлял:

- Вы - пограничники, а это ко многому обязывает. Все остальное - в ваших силах.

…Вскоре в штаб отряда пришли документы: старшина Василий Николаевич Власов награжден знаком «Отличник погранвойск» I степени. Заслуженная награда.

Такая работа

Над заставой стелется, жмется к земле сумрак. Преобладает один цвет - пепельный, густой. Уже неразличимой стала коричневая черепичная крыша казармы; потерялась, ушла в серую муть белая квадратная печная труба с широким, пышным гнездом аиста на макушке; как бы отодвинулись к лесу, растворились ажурные, зеленые с красным ворота - выезд с заставы. Буквально на глазах пришла ночь - такая плотная, что хоть гвозди в нее вбивай.

- Работа! - коротко обронил Михаил Громенко, старший расчета прожекторной установки, и по ответному молчанию в глубине машины можно было догадаться: каждый номер расчета согласно кивнул и про себя повторил это святое слово - работа.

Дыхания едущих в машине не уловить, выражения лиц тоже не разглядеть, но по тому, как напружинивается правое плечо соседа, сжимающего автомат, догадываюсь: рядом залив, место, куда мы мчимся ночью по тревоге.

Воздух такой сырой, что в нем можно стирать. Реальная влага, ощутимая не в парах, плещется совсем рядом, облизывая серые лобастые валуны, матовокрасные или медово-дымчатые днем. А сейчас - полная дезориентация: где вода, в метре или ближе?-не разглядишь, темень. Шагаешь наугад, обреченно: в грязь ли, в топь, удивительно живучие тут во всякое время года. Кажется, ты один посреди этого дикого, первобытного, необжитого еще мира.

И вдруг - острое, холодное колебание воздуха у лица, по которому угадалось чье-то хозяйское, уверенное даже в темноте передвижение. Затем лег на землю удлиненный, непривычно светлый отпечаток, проникший через проем открывшейся двери. И оттуда, из единственного освещенного места, вдруг раздался до предела голосистый, с трудом переносимый, уверенный грохот двигателя. Пошло питание из дизельной. Дизелист рядовой Дмитрий Козловцев смеется, поглаживает блестящий от краски кожух: хороша машина. Хороша и надежна.

Радиолокационная станция, вобравшая в свое небольшое тело силу дизеля, дает на зеленоватом поле экрана четкую засветку - цель! Развертка будто слегка пошлепывает по ней светлым усиком, подгоняет, как нашкодившую, к береговой кромке.

Приглушенный, но какой-то уж очень собранный, деловитый голос капитана Климова.

- По РЛС обнаружена в пятнадцати кабельтовых цель. Пеленг… курс… Прожекторному расчету: опознать цель!

Удивительная сила приказа! Как рубильник главного пульта, он разом соединяет невидимые контакты, превращая их в единую замкнутую цепь. Обрывается то, что минуту назад еще занимало тебя, но вдруг оказалось ненужным, лишним. Уходят прочь посторонние мысли. Остается сосредоточенность - чуткая, как обнаженный нерв.

- Расчет - к бою!- командует младший сержант Громенко, и четыре пружинных фигурки расчета неуловимым броском занимают исходные позиции.

Глаза, мало-помалу привыкшие к темноте, уже различают далеко справа неясную, как Млечный путь, вытянутую и потому похожую на фосфорическую иголку полоску порта с проглядывающими сквозь туман огнями, различают черные ромбы, переплетения стальных конструкций наблюдательной вышки - самого высокого на берегу сооружения. На ней, припаяв к глазам бинокль, стоит наблюдатель рядовой Калинкин,

Свистят колесиками раздвижные массивные двери - шире, шире, и вот на бетонный мостик по рельсам выходит платформа - прожекторная установка, на секунду, как перед броском, замирает; но даже и в таком, нерабочем еще положении видна скрытая в ней мощь и сила. Стал тесным мостик - все пространство занял прожектор. Толстый, в кулак, фидер питания от дизельной с ручьем провода вошел в гнездо, как прилип. Теперь прожектор с дизелем - одно нерасторжимое целое, как нерасторжим затвор с автоматом.

- Прожектору; азимут.., градус… Осветить цель!-действует согласно приказу Громенко, звонкоголосо ставя задачу трем своим помощникам.

Младший прожекторист рядовой Середа вращает поворотный штурвал и, разделенный поблескивающими пирамидками стекол, сходящимися к центру, прожектор нацеливается в ночь.

Выстрел контакта - сухой и внезапный, как удар молнии. Белый, длинный, словно гигантский раскален-ный прут, луч бьет в направлении цели. Воздух в том месте, где льется свет, голубой, слепящий. Все вокруг словно уменьшено - только луч, единый тут властелин, раздвигает пространство.

- Влево луч!- ориентирует младшего прожекториста Громенко, и почти одновременно с наблюдательной вышки и рифленой площадки прожектора слышится доклад:

- Цель обнаружена! Координаты…

Луч стойко застыл на цели, уткнулся вбок. Взгляд наблюдателя, только что следившего за светом синхронно лучу, устремлен на белую, как лезвие штыка, баржу.

- Опознать цель!-командует Климов голосом, в котором запросто угадываются те победные, праздничные нотки, что слышатся в голосе сталевара со словами: «Пробить летку». Наверху, у прожектора, на вышке, в дизельной остро чувствуют это.

- Есть, опознать цель! - весело раздается в ответ и без промедления:-Цель опознана! Слева по лучу, в пятнадцати кабельтовых от берега,- баржа.

Ударение по-флотски, на последнем слоге. Здесь знают терминологию, и потому с особым шиком произносят: баржа. Слово «буй» с таким шиком не выговоришь, хотя, признаться, в прошлую ночь именно это морское изобретение с коротким упрямым именем доставило немало хлопот. Буй - не баржа: площадь отражающей поверхности значительно меньше.

- Найдем,- уверенно говорил тогда младший сержант Громенко.- Понадобится - иголку отыщем.

И надо было видеть, как работали эти парни, чтобы понять: в уверенных словах нет и налета безрассудной мальчишеской похвальбы. Просто хорошее знание возможностей техники. Да еще умение с ней обращаться, ухаживать за ней, словно за живым существом. Да еще личные знания, то, что издавна зовется опытом, наконец, интуиция, чутье, которое может дополнить сверх всяких технических характеристик реальные возможности машины. Да если ко всему сказанному прибавить многомесячную напряженную учебу и долгие, не поддающиеся никакому подсчету часы самостоятельного корпенья за счет личного времени над учебниками, разбором кинетических схем в самодельных заставских классах - в итоге получится: «иголку найдем».

Не иголку - оторвавшийся буй нашли. Улыбались, шально похлопывали друг друга, радовались, что затраченные усилия - не впустую. Что по-другому не могли. Такая работа.

- Все в порядке,- резюмировал Громенко.- На то и учились.

Какая знакомая, будничная и в то же время горделивая нотка едва уловимо прозвучала в голосе! Так хлебопёк, не задумываясь над таинствами своего ремесла, говорит: «Вот испек хлеб». Так сталевар выдает плавку…

«На то и учились». Иногда и доучивались многому, исходя из сложных заставских нужд и сегодняшних требований. Взять хотя бы такой важнейший фактор, как взаимозаменяемость. Она в расчете прожекторной установки, на всем посту технического наблюдения отработана полностью.

Отработана - не совсем верное слово. Я своими глазами видел, как оператор - этот извечный интеллигент армейской техники, по-рабочему закатав рукава гимнастерки,- тыкал длинным соском рыжей масленки куда-то в глубину двигателя, вволю лил масло на какой-то скрытый от глаз подшипник, и было у него при этом на лице выражение крестьянина, поящего из соски новорожденного теленка. А еще я видел, как дизелист, молодой улыбчивый парень, которому самой службой отведено быть по уши в тавоте, нежно, чуть прикасаясь огрубевшими от солярки и масел пальцами, гладил резиновый раструб экрана локатора, заглядывая в его зеленоватое поле и как при этом чутки, воздушны были его руки, словно им предстояло совершить таинство…

Их не надо спрашивать, чем привлекает их служба, напряженная работа с капризной, сложной техникой. Но иногда они сами говорят о себе. Бывший горловский электромонтажник Михаил Громенко так понял свое армейское предназначение:

- Любовь к технике у людей вроде меня, у кого «в крови на два грамма железа больше»,- откуда она? Не задумывался. Но без учебы, без систематического накопления знаний, она - все равно что вода, так же не оформлена и безбрежна. Учеба в армии - это учеба двойного свойства: механического и политического. Я знаю, зачем в один день могут понадобиться мои знания, и потому учу и запоминаю даже то, что может показаться скучным и неинтересным.

Его имя отмечают среди передовых воинов заставы.

На доске передовиков учебы, отличников службы значится и фамилия рядового Середы. На фотографии он неподвижен, как монумент… Когда я смотрел на его мгновенные, стремительные действия в составе расчета, то с трудом представлял, как фотографу удалось продержать его перед объективом во время съемки. Был в его службе штрих, напоминание о котором вызывает в нем стеснительную улыбку. Как-то в отряде проводили слет лучших специалистов, а Середа так и не смог раскрыть секреты своего мастерства. Острословы тотчас подхватили: «Он как та сороконожка, что взялась показывать, как она переставляет ноги, и разучилась ходить».

В армии стал кандидатом в члены КПСС дизелист рядовой Калинкин. Не берусь судить, правда это или шутка, но о нем говорили, будто он поднес свои мозолистые, в нечувствительных трещинках, в крапинках въевшегося металла руки к компасу, и стрелка дрогнула, отвернула от извечного северного направления…

- Норматив по обнаружению и опознанию цели перекрыт почти вдвое,- подвел итог выезду по тревоге капитан Климов.- Расчет прожекторной установки действовал правильно и грамотно. Прожектор - в укрытие.

Свет погас, и снова нас окутала ночь. Мы не заботились о дороге и лишь сидя в машине, украдкой оглядели друг друга. Их лица казались взрослее, чем днем. Взгляды были обращены ко вспаханной полосе, и я старался не отвлекать их разговорами и вопросами: пусть смотрят. Это профессиональное. Пограничник всегда, где бы ни находился, смотрит в сторону контрольно-следовой полосы, которая обозначает грань его родной земли. Земли, дающей тем, кто на ней живет, удивительную мощь и силу.

Тропа Аланазара

- Все в порядке. Можно домой,- сказал он спокойно, еще раз оглядываясь, видимо, мысленно охватывая пройденный нами путь по флангу, и если бы не эти слова, я мог бы подумать, что старший наряда - немой или крайне угрюмый, неразговорчивый человек.

Время наряда кончалось, до заставы оставалось метров сто по гатям да чуть более километра прямого пути, и мы, завидев вдали, на фоне заходящего солнца, черные точки идущей навстречу смены, заметно повеселели.

Глазам, уставшим от постоянного напряжения в наряде, возвращалось, словно заново обреталось, в общем-то обычное, но радостное свойство - способность открывать то, что минуту назад существовало само по себе, за пределами нашего внимания, только что целиком подчиненного службе.

День как-то незаметно, исподволь стал не просто светлым временем суток, удобным для наблюдения, а самым началом вечера,- той тревожной и чуточку укачивающей, сладкой дремотной порой, когда вот-вот угомонятся над безмятежным заливом чайки, а от земли, вперемежку с теплом, тонко пахнет прохладой близких сумерек…

Чайки кричали неподалеку; их голоса, увязая в густом теплом воздухе, доносились до нас, словно сквозь вату.

Аланазар, как и полагается старшему наряда, двигался впереди. Шел он стройненько, свечкой, но доски гати даже под его легкими, плавными шагами прогибались, словно собирались выстрелить им, будто из лука.

Толстые, как дудки дягилей, камыши, похоже, дышали: низко и тяжело кланяясь, мели по настилу коричневыми мохнатыми кисточками.

- Ала,- сказал я негромко.- Почему тебя называют Уй-вай?

Он промолчал. Почти не останавливаясь, наклонился, сломил камышину и так же плавно двинулся дальше, помахивая ею, как удочкой.

«Можешь не отвечать,- подумал я.- Дело хозяйское».

Гать кончилась. Впереди, за полоской чистой воды, темнел асфальт в белых пятнышках выступающей гальки. Аланазар легко, прижав автомат к бедру, перепрыгнул с досок на твердое. Там, куда он встал, тотчас образовалось на сухом два темных пятна! с мокрых сапог, кое-где перепачканных глиной, текло.

«Оботрет или будет топать?»-подумал я машинально и тоже перемахнул через отделявшую нас воду на твердый асфальт. Аланазар пучком жесткой приобочной травы обтер голенища и внезапно рассмеялся:

- Меня так зовут? Где слыхал, да?

…Мы в тот день сидели в беседке, обтянутой прутьями декоративного винограда: я, тогда еще новичок на заставе, и Аланазар. Он был увлечен своим делом: тюкал да тюкал молоточком по медной пластине - чеканил, не обращая на меня ни малейшего внимания. Меня это задевало. Всегда казалось - раз новенький, затормошат вопросами: кто да откуда, да что из себя представляю… Ничего подобного не происходило. На границе я нес службу вторую неделю, но никто не спешил расспросить меня обо всем как следует. Молчал и Аланазар.

За казармой слышны были тугие крепкие удары по мячу - свободные от службы трое на трое играли в волейбол. Получалось, что я сидел в темной беседке, как в кинозале: вдали, где синее небо упиралось в горизонт, дрожал перегревшийся воздух; чуть ближе - прыгающий мяч, веселье, смех, суматоха; на переднем плане - Аланазар со звонким чеканом в руке. На лице, повернутом в профиль, сосредоточенность, какая-то мысль, глубину и тайну рождения которой я, быть может, никогда не постигну.

Он отвернулся к свету, держа чеканку наискосок, спиной закрывая от меня возникающие на металле контуры. Я смотрел на его крепкий затылок с четкой линией стрижки и мысленно надевал ему на темечко цветастую тюбетейку.

Мне очень даже легко было представить его в родном таджикском селе: какая-нибудь Салтанат, с кар-наем и бубном, плещущая смехом среди девушек в шуршащих многоцветных атласах, застенчиво приглашает его к празднично украшенному дастархану… После этой цветной картинки проще думалось о предстоящем наряде, где Аланазар пойдет со мной старшим. До наряда еще часа два.

- Ала! - позвал от порога казармы Дощатов, радист.- Пошли в волейбол?..

- Нет.- Аланазар не глядя покачал головой.

- Долго там будешь сидеть, Уй-вай?? - спросил кто-то другой, не видимый за виноградом, и они оба подошли к беседке, загородив собой вход. Вторым оказался солдат, с редкой, не похожей на остальные фамилией - Колесо.

- Чем ты здесь занят, Уй-вай? - повторил Колесо и усмехнулся: - Произведение искусства, инвентарный номер тринадцать? Подарок девушке, а?

Аланазар нахмурился, резко поднялся:

- Уй, зачем так много вопросов? Я спросил, да? Зачем пристаешь? Зачем называешь Уй-вай?

- Действительно, что пристал к человеку? - Дощатов повернулся и зашагал к волейбольной площадке. Туда же направился Колесо, независимо держа руки в карманах, а Аланазар, глядя ему вслед, крутил шеей, словно тесен был ворот гимнастерки, и повторял, смущенный и красный: «Спрашивает, спрашивает, понимаешь…»

- Слыхал, да? - все еще смеясь, повторил Аланазар, должно быть, вспоминая в эту минуту какую-то веселую историю.- Там,- неопределенно махнул он камышиной в сторону заставы,- на учебном пункте. Из-за него,- погладил ладонью по автомату.- Молодой был, армия первые дни. Сержант занятия вел, Сухов фамилия. Ствол, магазин, мушка - все объяснял, я сидел слушал. А он как в школе: дальность полета пули, убойная сила… Ну, слушал, слушал, да и сказал: «Уй-вай, зачем так много?» - «Чего много?» - это сержант переспросил. «Пуля летит»,- говорю. А этот, Колесо,- вместе в учебном были - выскочил: «А чтоб никто не догадался».- «Как,- спрашиваю,- не догадался? Знать надо, а не догадываться!»

Аланазар опять весело рассмеялся, видимо, вспомнив сценку во всех деталях.

- Интересно, да? Говорить?

- Говори, конечно, рассказывай,- попросил я, пряча улыбку.

По шоссе мы уже шли рядом, невольно глядя на приближавшуюся смену. Уже четко видны были контуры фигур с автоматами на плечах, бегущие впереди длинные колеблющиеся тени… Аланазар рассказывал просто, будто не о себе, и так бойко, словно торопился наверстать упущенное в молчаливом наряде, так что уже через пять минут я знал его историю наизусть…

На первом марш-броске Аланазар «отличился» - прибежал к стрельбищу без автомата.

- Где?..- подошел к нему встревоженный Сухов.

- В пирамиде оставил. Торопился, скорей хотел.

- Знаешь, где нужна быстрота? При ловле мух. Ладно, после поговорим. Твой энтузиазм у меня вот где, на шее аукнется.

Отдал - «душа-человек, таким памятник ставить надо» - свой автомат. Отстрелялся Аланазар на «отлично». По дороге в отряд шел задумчиво, сводя скулы, будто жевал прошлогоднюю сухую былинку. Вечером постучал в дверь канцелярии.

- Что еще случилось? - спросил Сухов, удивленно глядя, как вслед за вошедшим потянулось что-то шуршащее, длинное и белое, похожее на простыню, разрезанную надвое.

- Аланазар ловит мух,- пробурчал невнятно солдат, отдавая загибающийся в свиток ватман.

Сухов сначала молча, придерживая края бумаги, разглядывал то, что было там нарисовано, а потом как-то редко, всплесками засмеялся, выронил рисунок и залился безостановочным смехом.

Успокоился он тогда, когда заметил, что Аланазар стоит бледный, нахмуренный, злой. Сержант вытер слезы, подошел к солдату ближе.

- Считай, что мы с тобой поговорили - вижу, все понял сам. А с этим что делать? С рисунком?

- Вывесить надо. Я так решил. Пусть будет.

Краем глаза еще раз взглянул на свою зарисовку, где сам он, Аланазар, потешно хлопал в ладоши, гоняя мух, а к нему с мольбой протягивал руки забытый им автомат.

Все-таки рисунок не вывесили. Так начальник учебного пункта распорядился. А как о рисунке проведали в клубе - никому неизвестно.

Едва кончились занятия - Аланазара вызвали в канцелярию, где его ждал начальник клуба.

- Кем до службы работали?

- Монтажником на стройке.

- А специальное образование? Рисовать где научились? - И, не дожидаясь ответа, начклуба обернулся к начальнику учебного пункта: - Нет, что ни говорите, в клуб мы его заберем: парень он энергичный, принципиальный… Это ж надо, на самого себя карикатуру нарисовал!

Судьбу Аланазара решили быстро - уже к вечеру он знакомился с хозяйством отрядного музея. Походил, посмотрел работы предшественников и сразу принялся за дело: лишние, случайные планшеты с одной стены снял.

- Хочу все те войны, что русскому народу пришлось испытать, в чеканке поднять,- объяснил он начальнику клуба…

- Поднял? - спросил я Аланазара.

- Угу,- ответил он.- Правда, одно место пустым долго было. Грюнвальд. Рисовали его по-всякому: на конях воины, без коней, с мечами, с копьями. А я хотел о дружбе сказать: русские, литовцы, поляки - все вместе, понимаешь? Три раза брался - не получалось. Поляк у меня почему-то на Дзержинского был похож. Потом подумал, подумал - оставил: самое правильное лицо - у него. Начальнику клуба в политотделе сказали: ошибки нету, это -искусство…

- Ты и правда монтажником на стройке работал?

- В Яване. Поселок такой таджикский. Там теперь химический комбинат строят, газ перерабатывать будут. Я в нем родился.

- А потом? С музеем в отряде?

- Что музей? Музей получился. Сам ходил с полей оружие собирать, много его тут с войны, карабины, штыки, пулеметы.

- А в отряде-то тебя почему не оставили?

- Оставляли. Начальнику клуба рапорт писал: на границу служить приехал, не рисовать. В политотделе сказали: правильно мыслишь. Колесо этот, что в беседке ко мне подходил, еще говорил: останься, тебе служба здесь будет - рай… Меня попроси на помощь, скажи, одному тяжело, дадут. Уговаривал: помогать буду планшеты делать, кисти, краски готовить.

- А ты?

- Уй, слушай! Я тебе говорю: отец пограничником был - сын в музее служить будет? Да? Воевал много отец.

- Погиб?

- Да, только не на фронте. Монтажником в Яване работал. Сначала на Вахше, потом у себя, в Яване. Упал сверху, пояс монтажный лопнул. Высота большая была, не выжил… Я в Самарканде учился, медресе Шир-дор - слыхал? - реставратором был… Телеграмму получил - все бросил, монтажником стал: память отцу…

Солнце уже коснулось жарким своим ободком края горизонта, когда мы поравнялись со сменой.

- Как на границе, Ала? - спросил старший встречного наряда.- Спокойно?

- Спокойно,- строго ответил Аланазар, и по его лицу вдруг я понял, что видится ему в этой предзакатной поре не только наша застава на этой пограничной земле, а прокаленная зноем родная сторонка, с запахом сухой травы, пыли, овечьей шерсти, с влажным воздухом арыков, так же как и мне чудился Урал с разноцветными заплатами урожайных полей, ковыльными седыми коврами степных просторов и жарким треском кузнечиков в душистом безбрежном полдне…

В низинах по обе стороны от дороги уже копился туман, воровато, горбом, тек вдоль шоссе. В невидимую щель под брезент со свистом втягивался воздух - холодный, остро пахнущий сырцой и болотцем.

Жидкий поток машин с противотуманными подслеповатыми фарами скользил по шоссе навстречу, не отвлекая Лагунцова от мыслей. Молчал и Пресняк, шофер, по-своему понимавший озабоченность капитана. Уже за городом, он, не глядя, протянул начальнику заставы два пирожка в протаявших на бумагу пятнах,- знал, что за всеми делами в отряде капитан наверняка забыл про обед, заранее купил в солдатской чайной.

Пирожки напоминали о заставе, о доме. И Лагунцов представил, как едва часовой откроет ворота, по городку заставы вспыхнет и пробежит невидимый импульс - сообщение о его приезде. Словно наяву увидел, как сержант Дремов, назначенный дежурным, поправит на рукаве повязку с желтыми привычными буквами, мельком взглянет на пирамиды с оружием, все ли в порядке, и поспешит навстречу с докладом. Еще представил себе, как ночной повар Медников по пояс высунется в амбразуру раздатки, держа наготове тяжелый подстаканник с горячим чаем, будто с минуты на минуту ждал возвращения капитана…

Когда скрытая от посторонних глаз картина жизни заставы предстала перед капитаном, полная цвета и звуков, он удивился: надо же, как успел соскучиться за день!

В свете фар блеснула рубином звезда на воротах городка. Лагунцов выпрыгнул из машины, неловко присел : нога попала на камень.

«А перед Суриковым я, должно быть, тоже выглядел нелепо,- некстати припомнилось Лагунцову.- Ладно, с ним еще потолкуем. Я тоже мужик упрямый…»

Начальник отряда полковник Суриков был спокойный, уравновешенный человек. Говорил он мягко и так тихо, что в просторном конференц-зале, где обычно проходили совещания, его голос мог потеряться, если бы не микрофоны… Но наивно было бы судить о характере Сурикова только по его голосу… Если требовалось решить вопрос принципиально, голос Сурикова наполнялся невесть откуда берущейся твердостью и силой…

В этот день, едва офицеры начали расходиться после совещания, начальник отряда попросил Лагунцова задержаться. Извлек из папки знакомый лист, ткнул пальцем в рапорт Лагунцова:

- А почему, собственно, вы против отъезда Завьялова на учебу? Есть принципиальные возражения?

Лагунцов пожал плечами: да как сказать?..

- Тогда в чем же все-таки дело, Анатолий Григорьевич? - спросил Суриков, глядя на капитана сердито и недоуменно.

Что ж, Лагунцов попробует ответить. Не спеша, сдерживая волнение, начал он делиться наболевшим.

Склонив голову набок, Суриков внимал словам Лагунцова о том, сколько сил и энергии затратил он, начальник заставы, чтобы в Завьялове - человеке по природе кротком, даже застенчивом, неожиданно умевшим с восторгом говорить о том, что его взволновало,- едва наметились задатки настоящего офицера границы, политработника. У него, замполита, здесь только-только прорезался собственный тоненький голос, чуть, на величину игольного ушка приоткрылась собственная душа, свой характер, и будет просто несправедливо, горячо убеждал Лагунцов, не дать сейчас всему этому вырасти и окрепнуть…

Суриков не перебивал. Привыкший ежедневно решать десятки проблем, сложных вопросов, он спокойно отыскивал в горячих доводах начальника заставы рациональное зерно, некую центральную точку, как ученый, отмежевываясь от частностей, докапывается до сути явления. Он полуулыбкой отзывался на запальчивые рассуждения Лагунцова о «душе», «характере», и капитан по едва уловимым признакам читал на лице Сурикова: все это, батенька, эмоции, детали, а дело где?

И Лагунцов наново, как бы чужими глазами посмотрел на себя и Завьялова: а действительно, где?.. Ему казалось - и при разговоре с Суриковым он лишь сильнее укрепился в этой мысли,- что за участок работы замполита он теперь может быть спокойным. Во всяком случае, мог. Ведь что там ни говори, а есть, есть же в замполите та самая «военная косточка», которую так ценил он, Лагунцов, в офицерах границы, в Сурикове, например… Пусть начальник заставы с замполитом еще не сложились в своем деле поровну, по-бухгалтерски, когда пятьдесят процентов успехов заставы принадлежат Лагунцову, его умению командовать, вести заставу в передовых, а пятьдесят законных - Завьяловых - в умении превратить приказ не просто в железную формулу, а в сознательное, очень гибкое понятие, столь необходимое солдату… Пусть этого пока что не произошло - впереди ведь еще столько времени…

Но какого-то самого главного, самого веского довода недоставало рассуждениям Лагунцова,- Суриков хорошо это видел и чувствовал.

- Так каковы все-таки мотивы? - спросил начальник отряда, перехватывая инициативу, беря разговор в свои руки.

- Замполит он еще молодой… Ему бы годик еще побыть на заставе,- наконец сказал капитан, отводя глаза от настырного взгляда Сурикова.

- Почему?

- Зацепиться тут сердцем надо… - ответил Лагунцов, разглядывая какой-то плакат за спиной Сурикова на стене конференц-зала. Зачем-то достал платок, но тут же положил его обратно, торопливо заговорил: - Конечно, ценю, что к нам он попросился с другой заставы. Не каждый семейный офицер отважится ехать на отдаленную заставу, как это сделал Завьялов. Мог бы запросто и в отряде остаться, начальником клуба. Тут и удобств больше, и другие преимущества. Но…- Капитан, стремясь выразиться точней, поймал на себе напряженный взгляд полковника Сурикова и умолк.

- Продолжайте, я слушаю…

А продолжать было нечего. Ведь не скажешь Сурикову, что Завьялов нужен прежде всего ему, Лагунцову. Капитан боялся потерять в замполите свою будущую точку опоры, которая - Лагунцов это понимал - может ох как скоро ему потребоваться…

- Зацепиться тут ему сердцем надо,- повторил Лагунцов, с трудом отводя взгляд от безликого плаката.- Свое место обозначить… Люди-то у нас разные. Да и застава на горячем месте…

- Выходит, Завьялову еще рановато покидать заставу?

- Конечно, товарищ полковник,- обрадовался Лагунцов: кажется, начальник отряда понял его.- Год, два поживет тут, заставу выведем в отличные, а потом я сам отвезу его на учебу. И даже руку пожму.

Суриков усмехнулся «щедрости» капитана. Лагунцов хотел еще что-то добавить, но сдержался: Суриков не одобрял многословия. Да и сам разговор, на который Лагунцов отчего-то надеялся, оборачивался невнятицей, дамским рукоделием, потому что капитан, к стыду своему, завяз в собственных куцых доводах, как муха в меду. Как, скажите на милость, объяснить Сурикову, что лично он, Лагунцов, привык к своему замполиту. Что сам Лагунцов смотрел на свою заставу, как на родной дом, и дальнейшая служба на ней представлялась ему дорогой, у которой есть начало, но нет конца. Только поэтому он заботился, чтобы спутник на этой дороге был у него надежным, обладал бы всем тем, чего недоставало Лагунцову… Именно таким человеком, по мнению капитана, и был замполит. Если бы не этот рапорт об отъезде в академию!..

- Ладно, подумаю,- врастяжку, потирая переносицу, произнес Суриков, хотя Лагунцову показалось, будто начальник отряда уже принял решение.

Так оно, по сути, и вышло: Суриков разрешил Завьялову отъезд на учебу.

Зябким утром, пока водитель менял проколотое колесо, Лагунцов бродил по лугу в стороне от дороги. Под ногами ломко хрустели мокрые гнилые сучья кустарника, чавкала сырая дернина. Неразличимо-темные в предрассветную пору травы стояли в пояс, упруго шелестели, словно полны были жизненных соков, как ле-том. При свете дня тут неожиданно ярко вспыхивал изумруд вереска, просвечивающий сквозь бежевую листву сухостоя, серебрились от постоянной влаги поздние ягоды облепихи. И теперь, глядя на все это, укрытое предутренней темнотой, Лагунцову с трудом верилось, что в средней полосе России уже зима с белой кутерьмой вьюг, с сухим морозцем. Дышалось тоже не по-зимнему трудно, воздух был влажным; невидимый бус, от которого мокрело лицо, сеял и сеял.

Странно, редко доводилось вот так спокойно, без суеты оглядываться вокруг, когда замечается самое простое, обыкновенное: темный комок давно покинутого гнезда, запутавшегося в голых ветвях, меловой мазок - автограф какого-то пернатого, оставленный на шершавой рогатке ствола, пласт набухшей влагой фиолетовой тучи над головой… И о службе почему-то думалось, как о старом-старом отрывном календаре: день прошел - листок сорван, еще день - еще лист. И так шесть лет подряд, год за годом…

«А застава-то мне досталась тяжелая»,- вздохнул Лагунцов, как бы видя перед сабой полузакрытую, изрезанную ручьями, канавами местность. По ним, поднимаясь и опадая, тянулась контрольно-следовая полоса - зеркало границы. В сухую погоду еще ничего: на трудных участках границы приходилось создавать дополнительную песчаную кромку. Хуже в сырую: КСП заливает, она оседает, делается плоской, как блин. Выход один - спускать воду через дренажные канавки, а то и вовсе вручную, чуть ли не ведрами, осушать участок. А это морока, лишняя трата сил, времени, и без того скупого на границе.

Лагунцов сорвал тоненький стебелек, прикусил кончик зубами. От горечи сморщился. Поймал себя на мысли, что на душе не слаще. Все это утро, начавшееся с хлопот, Лагунцов думал то о жене, то о замполите Завьялове, о пролегшей между ними незримой черте, которую оба словно боялись переступить… Хитер Завьялов, все осторожничает, слова лишнего не произнесет, словно они у него на вес золота. Хотя чего он, Лагунцов, так печется о нем? Замполит скоро уедет на учебу в академию, и все то недоговоренное, неразрешенное, что скопилось в душе капитана, так и , останется с ним тяжким грузом. Похоже, что Завьялов задержался у него на заставе, как скорый поезд на полу-станке. Придет час - и его жена Наталья Сергеевна, вслух мечтавшая о столице, на прощание помашет Лагунцову из окна белой ручкой, сияя глазами: «В Москву, в Москву, в Москву…» И, наверно, их толстощекая Ирочка станет чертить пальчиком по вагонному стеклу замысловатые круги, пока дочь Лагунцова, Оленька, будет смотреть сквозь запотевшее стекло на уезжающую подругу…

- Товарищ капитан! - окликнули его из темноты.-Машина готова.

Лагунцов сел в «газик». Водитель включил скорость, и капитана качнуло. Поехали. У соседей Лагунцов надеялся раздобыть десятка два анкерных болтов для новой металлической вышки. Старая, деревянная, уже совсем расшаталась, нижние опоры подгнили. «Надо менять»,- накануне решил Лагунцов.

Бойко - мужик не жадный, прикидывал в уме капитан возможности начальника соседней заставы. Правда, старшина у него скуповат, но если посулить Бойко изоляторы - а Бойко они нужны позарез,- тот нажмет и на старшину… В конце-концов им не к спеху, запасутся болтами после.

За размышлениями время текло быстро. Вот и соседняя застава, маячит впереди теремок вышки часового, зыбкий, невесомый, как мираж. Оставшаяся позади дорога в обрамлении замшелых лип с побеленными стволами, мелькавшими по всей линии шоссе, уткнулась в ворота.

- Где капитан Бойко? - спросил Лагунцов дежурного, едва машина поравнялась с казармой.

- С расчетом прожекторной установки уехал к заливу, на пост технического наблюдения,- чуть ли но весело ответил дежурный и пояснил: - Радиолокационная станция обнаружила цель.

Лагунцов пристально вгляделся в смуглое лицо дежурного: многословен.

- Соедините с ним,- попросил капитан и взял телефонную трубку. Услышав знакомый голос, Бойко обрадовался :

- Чего заранее не позвонил, сосед? Встретил бы, как полагается.

- Встречай так, без приготовлений, невелик гость.

- Тогда давай прямиком ко мне. Сам к тебе не могу - работа.

«Газик» развернулся, облив светом стоявшего у крыльца казармы алебастрового лебедя с желтыми дождевыми потеками, помчался к берегу, откуда издалека доносился нарастающий гул двигателя и нежно голубело небо от невидимого за горкой прожектора.

Бойко стоял лицом к заливу, облокотившись на железные перильца мостика, и неотрывно следил за лучом. На приезд Лагунцова даже не обернулся: прежде всего работа, «объятия» потом…

Над головой Бойко, рассыпая искры, в зеркальном блюдце прожектора горел электрод, рождая бурю огня и света. Луч скользил по спокойной глади, и там, где он соприкасался с водой, казалось, буруны закипали. Вот снялась с воды и бешено забила крыльями потревоженная чайка. Толстый, как жерло пушки, луч по-прежнему упрямо сдвигался влево, ощупывая темноту.

Лагунцов стоял неподалеку от мостика. До его слуха отчетливо доносились команды, подаваемые Бойко. Вот на какой-то миг матово блеснул в луче прожектора силуэт судна, и тотчас послышались звонкие от напряжения голоса наблюдателя и старшего расчета:

- Цель вижу!

«Глазастые хлопцы»,- подумал Лагунцов, любуясь четкой работой.

- Опознать цель! - коротко бросил Бойко. Услышал в ответ, что прямо по лучу - сухогруз, по-видимому, сорванный с якоря, и лишь затем повернулся к Лагунцову: - Ну, здравствуй! - Пожал ему руку.- Задал нам работки, треклятый… Кистайкин! - крикнул куда-то в темноту.- Свяжитесь с портом. Передайте: обнаружен сухогруз, сносит к берегу… Пошли.- Бойко приглашающе кивнул Лагунцову.

Прожектор погас, и предутренняя зыбкая темнота окутала залив. Слышался лишь плеск воды у прибрежной кромки, где днем - Лагунцов знал об этом - у обкатанных камней копится гипюр рыжей морской пены и золотисто светятся выбросы янтаря.

- Ты по делу? - осторожно спросил Бойко, протягивая начатую пачку «Шипки».

Лагунцов достал «Беломор», готовясь к «торгу», закурил.

- А если - да? Что, прогонишь?

- Ты меня обижаешь.- Бойко поднялся по откосу к машине.- Гостям всегда рад. Кстати, как твой Завьялов?

- Обыкновенно,- Лагунцов пожал плечами.

- Ты с ним не говорил?

- О чем? У человека все решено - пусть едет.

- Все-таки…- неуверенно протянул Бойко.

- Все-таки нового на его место пришлют? Пришлют. Будем работать. И хватит об этом. Как у тебя с инженерными сооружениями?

- Большую часть системы отремонтировали. С пропиткой столбов - сущий ад. Я объясняю этим деятелям с пропитки: так, мол, и так, мне надо быстрее. Отвечают стервецы: быстрее не можем. Представляешь? Я быстрее могу, ты быстрее можешь, а они не могут, как тебе это нравится?

- А ты об ускоренной не договаривался?

- Как об ускоренной? - удивился Бойко, пыхнул дымком сигареты.

- Обыкновенно: вместо двух суток пропитки - шесть часов. Потом посвящу в детали.

- К нам-то зачем? - неожиданно спросил Бойко.

Лагунцов сначала поудобней устроился на сиденье машины, длинно затянулся и лишь затем сквозь клуб дыма сказал:

- Тебе изоляторы нужны?

- Позарез. Строители…

- Знаю.

- На что хочешь?

- На анкеры. Штук двадцать,- небрежно, как о пустяке, бросил Лагунцов и отвернулся.

- М-да, однако,- замялся Бойко.- Сам скоро буду ставить вышку… А сколько, говоришь, болтов? - как бы между прочим спросил Бойко, и по цыганской прикидывающей интонации Лагунцов понял, что так просто со своим дефицитом сосед не расстанется.

Удивительно, с какой быстротой начальники застав приобретают жилку хозяйственников!

- Жизнь, понимаешь, порой бывает жестока,- пряча улыбку, пробасил Бойко, глядя на кислое лицо Лагунцова.- Я эти анкеры сам у технарей добываю.

- По-твоему, я пеку изоляторы, как оладьи? Мне они тоже с неба не сыплются.

- Ну, не обязательно с неба. Еще откуда-нибудь…

- Из-под земли, на гребешке вулканьей лавы…

Бойко снова затянулся сигаретой. Лагунцов подумал: терпеливей стал Бойко, хитрее. Продолжил:

- Я тоже получил, как и ты, свое по лимиту, да все уже до дна вычерпал. А ждать, пока придет разнарядка,- не по мне. Приходится прикидывать, как тому цыгану…

Бойко не стал спрашивать, какому цыгану, хотя и подмывало ковырнуть друга удобным словом.

- Математика,- только и заметил разочарованно.- Кубики-палочки, крестики-нолики…

- Какая, к черту, математика? Игра в песочек… Ну так что, по рукам? - настырно предложил Лагунцов.

- По ногам,- вздохнул Бойко.- Двадцать анкеров! Все состояние Уэльса, как сказал бы сатирик…

- Ну что ж,- нарочито покорно произнес Лагунцов, выбираясь из машины друга.- Отбирать последнее я не привык. Пожалуй, поеду, ну их к лешему, анкеры, у тебя их у самого кот наплакал.

Бойко хмыкнул. Лагунцов следил за ним маслеными глазами, как кот следит за обреченной мышью.

- Ладно, дам я тебе болты.- Бойко аж зажмурился, давая неожиданно быстрое согласие будто ему доставляло наслаждение и радость расставание с кровным добром…- Где-то я у тебя видел бесхозные тормозные колодки. Добавишь к тем изоляторам?

- Ну и хитрец же ты! - Лагунцов усмехнулся.- Попал, в самое яблочко попал…

- От тебя перенял науку.- В глазах Бойко блеснули скорые искорки.- Зря, что ли, начальник отряда говорил: «У Лагунцова учитесь, хватка у него цепкая»! Что, станешь возражать?

- Ну, какой я хитрец? - Лагунцов отмахнулся.- Ты этот термин адресуй Завьялову.

Замолчали, считая дело решенным. Машина тотчас сорвалась с места, выбралась из-за пригорка, помчалась к заставе. Наконец вновь вспыхнул под фарами белый алебастровый лебедь в желтых разводах. Машина качнулась и стала.

Бойко провел Лагунцова к себе. Минут десять поговорили, пока приготовили завтрак.

В столовой, когда повар ставил на стол закуски, Лагунцов ревниво следил за тем, что несли, про себя отмечал: «У нас не хуже. Ей-богу, не хуже. Старшина на будущий год и меду к зиме обещал накачать: до вчерашнего дня все строгал доски, пчелиные ульи мастерил. В город уехал,- подумал внезапно,- жена должна рожать. Бредит Пулатов сыном…»

- Чего размечтался? - подтолкнул его Бойко.- Ешь…

Лагунцову вдруг показалось, что он не был на заставе целую вечность. Да и вся неделя выдалась какой-то ломаной, нервной: то подготовка к совещанию, то сам отъезд… На заставе почти не показывался. Завьялов сам расписывал наряды, распределял на работы свободных от службы. Ничего, управлялся и не роптал, что давно не брал выходной.

О жене и говорить не приходился. Вчера вернулся домой поздно. Лена обиделась: собирались вместе посмотреть кинофильм по телевизору, не получилось. Телевизор Лена привезла недавно из Киева, пока к нему не привыкли, некогда. Еще Лена хотела заполнить вдвоем с Анатолием карточки спортлото, а утром отправить их заказным письмом в зональное управление. Вдруг да угадают шесть номеров? Ведь выиграли же когда-то целых четыре рубля!..

В первый раз Анатолий ради забавы согласился играть. Сел за журнальный столик, Оленьку примостил на коленях. Дочь сразу же показала на два первых попавшихся квадратика: тут и тут. Перекрестили. Лена мечтательно назвала фигурное катание и бадминтон.

«А что зачеркнешь ты?» - спросила она тогда у Анатолия.

«Бокс»,- ответил он, думая о своем. Зачеркнули бокс.

«А что еще?» - кокетничая, спросила Лена.

«Да бокс же»,- снова сказал Анатолий, не решаясь сменить неудобную позу, чтобы не упасть с журнальным столом и дочерью на пол.

И тогда Лена, обиженно поджав нижнюю губку (новый жест, раньше его не было), зачеркнула еще и штангу…

- За столом заботы гнетут - это серьезно,- прервал его мысли Бойко, цепляя на вилку колечко сиреневого лука. Лагунцов не ответил. Неспокойно было на душе…

Позавтракав, водитель Лагунцова Миша Пресняк и приехавший с ним связист Шпунтов прошли вслед за

Бойко к гаражу, взяли по связке промасленных анкеров.

Офицеры тоже вышли на улицу. Солнце, выпутавшись из облаков, брызнуло светом; глядя на него вприщур, выставив подбородок, Бойко блаженно промямлил:

- Жаль, Анатолий, с добром расставаться, ну да для друга, как говорится…

- Ладно, ладно, в обиде тоже не останешься. Присылай своих орлов, я распоряжусь, чтобы им выдали изоляторы.

- И тормозные колодки тоже,- напомнил Бойко.

- Товарищ капитан! - Перед Лагунцовым вдруг вырос смуглолицый дежурный.- Вас по радио вызывает застава!

Лагунцов посмотрел ка часы: без четверти восемь. Не выбирая дороги, зашагал от гаража к казарме, на ходу стараясь погасить в себе неприятное чувство тревоги, все это утро скребущееся в душу. Толкнулся в проволочную решетку самодельного турникета, застрял, с силой и невесть откуда взявшейся злостью протиснулся на территорию городка. Следом за ним упруго спешил Бойко - озабоченный, не надо ли чем помочь…

Дежурный держал микрофон наготове. Лагунцов, едва услышав голос Завьялова, спросил:

- Что случилось, замполит?

Сам себе удивился, почему назвал его не иначе, но тут же сосредоточился, вникая в слова:

- На заставе ЧП…

- Еду! - бросил в микрофон Лагунцов. Он быстро оделся, выскочил на крыльцо и бегом к «газику». В машине, когда Пресняк с места взял полный, а в окне дверцы на секунду мелькнуло и тут же отодвинулось назад лицо Бойко, Лагунцов включил рацию, настроенную на постоянную волну, сжал плашку микрофона…

Жарко! Рывком, гася в себе напряжение расстегнул ворот. Казалось, брызнули пуговицы. Зато вернулось утраченное было спокойствие, без следа исчезла суетливость. Пресняк удивленно посмотрел на капитана, выжал газ до конца, забирая вдоль контрольно-следовой полосы влево. От тряски анкерные болты, стукаясь друг о дружку, звенели. Подпрыгивал от неровностей дороги, елозил по жесткому сиденью за спиной капитана недоумевающий Шпунтов.

- Первая, первая, первая, прием,- наконец заговорил Лагунцов.

Застава молчала. «Что там?» - терялся в догадках Лагунцов, пытаясь раскрыть недосягаемый смысл слов Завьялова. Голос замполита - Лагунцов это обостренно уловил и отметил - на последнем звуке подсекся. «Чепэ, че-пэ…»-вязло на зубах Лагунцова. Какой глухой, безнадежный звук таился в двух этих буквах!..

- Первая, первая! - в остервенении заорал в микрофон, силясь вогнать в мембрану неподдающиеся слова. А в уши - глухим чавкающим звуком - вползало: «Че-пэ, че-пэ…» Что, что могло там произойти? С кем? А, черт, сидишь, как в мешке, в неведении! Лагунцов зло ударил кулаком по скобе у ветрового стекла, и сразу заныла, пробираясь к локтю, тяжелая, колющая боль в кости.

Перекрывая свист, пронзительно нараставший в ушах, а затем внезапно смолкший - неожиданно близкий голос замполита ответил:

- Первая на связи. Первая на связи. Вас слышу. Прием.

- Ты что, Завьялов, оглох? - Лагунцов вскипел.- Ты кого посадил на рацию? Вся душа изболелась, а ты…

- Анатолий! Слышишь, Толя, наш Дремов погиб,

- Что? - У Лагунцова задергались веки.

- Погиб. В схватке с нарушителями… В районе псгранзнака…

Лагунцов медленно стянул с головы наушники, и сразу отдалились, пропали слова доклада. Да и к чему они, уточнения? На заставе и без него приняты все необходимые меры, не первый день служат. Об остальном он узнает на месте…

Машину сильно трясло. Прыгала, мельтешила перед глазами резиновая планка «дворника» на стекле. Планка была в длинных продольных рубчиках, они почему-то назойливо лезли в глаза, запоминались.

Лагунцов нащупал тупо ноющей рукой тумблер и выключил рацию.

- Миша, останови. Иди открывай ворота.- Собственный голос показался чужим.- Дремова на фланге бандиты убили.

В ту же минуту почувствовал: сзади ему в плечи, сминая погоны, вцепился Шпунтов - совсем еще мальчик - истошно повторяя:

- Что? Что?

Капитан не шелохнулся, и Шпунтов, придя в себя, тяжело сполз на свое место. Пресняк, держа в руках темную, издалека похожую на тяжелую гантелю телефонную трубку, все еще медлил.

- Чего ждете? - строго спросил Лагунцов.- Открывайте ворота - и домой!

Дремов… Вот он стоит, как прежде, перед глазами! живой, невредимый, всем доступный и близкий. Вот протянул плавным движением руку, указывая на что-то, видное ему одному, вот заговорил с тобой, а ты, сколько ни силишься, не разберешь ни единого слова, хотя точно знаешь, что ведь говорит он, говорит! - потому что губы его шевелятся, а от напряжения слегка подрагивает на шее синяя трепетная жилка; вот чем-то внезапно огорчился, и словно тень набежала на его лицо, мелькнула в глазах каким-то щемящим сожалением, никому не ведомой укоризной; вот вновь лицо разгладилось, стало безмятежным и радостным… Но уже что-то мешает тебе разглядеть его подробно, как прежде, какая-то дымка пала перед глазами, сгладив, размыв резкие черты… Уже откуда-то вторгается в тебя резкий, режущий слух, оскорбляющий все живое повтор: его нет, е-г-о н-е-т…

Нет человека! И Лагунцов невольно думал: как жестока, как порой несправедлива бывает судьба! Человек радовался солнцу, улыбался знакомым, друзьям,- и в какой-то ничтожный миг этого человека не стало… Странная мера у жизни! Странно то, что она кладет на чаши весов судьбы: двадцать лет и одно роковое мгновение…

Даже спустя много дней Лагунцов все еще не мог примириться с мыслью, что нет Дремова. Горечь, боль невосполнимой утраты жгли душу. Его уже нет и не будет среди тех, кто несет службу… В каждом, кто приходил на заставу - нескладных, почти ничего еще не умеющих восемнадцатилетних юношах,- Лагунцов видел и свою опору, и надежду на будущее. На его глазах улыбчивый паренек Саша Дремов постигал грамматику военного дела…

«Как теперь матери-то? - сокрушался Лагунцов.-

Она все слезы повыплачет, а как помочь ей, чем облегчить ее страдания…»

И Лагунцов вновь и вновь обращался к происшедшему, восстанавливая его во всех деталях, словно это могло что-либо изменить, задержать выход Дремова в тот роковой наряд на границу…

В тот день сержант Дремов наскоро собрался в наряд с рядовым Олейниковым. Инструктировал и отдавал им приказ на охрану границы старший лейтенант Завьялов. Получив приказ, Дремов бодро, с каким-то небывалым подъемом отчеканил:

- Есть выступить на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик!

Уже на выходе, хлопнув Олейникова по плечу, сказал напарнику:

- Вникай, Огарочек! А я пойду прощаться с границей…

«Попрощался!..» - Лагунцов сжал ладонями виски, пытаясь как можно яснее представить себе всю картину, словно неотлучно был третьим, незримым в парном наряде…

На заставе все были на ногах. Кем-то оповещенные, сюда же пришли Наталья Савельевна, Лена. Ни о чем не подозревая, носились, мешаясь у всех под ногами, Ирочка и Оленька - их дети. Заплаканные глаза женщин, их опухшие от слез лица действовали на всех угнетающе, но никто не решался запретить им здесь находиться.

- Немедленно по домам! - распорядился Лагунцов, опасаясь, что нервозность и горе, охватившее женщин, невольно передадутся солдатам. Женщины безропотно повиновались. Лагунцов проводил их до выхода. В ту же минуту какая-то сила отрезала его от окружающего, повела к двери, за которой находился Дремов.

Дремов лежал на сдвинутых столах под красными скатертями в ленинской комнате. Наспех убранные со столов альбомы, в разное время подаренные заставе, лежали стопкой на табуретке, прижав своей тяжестью край откинутой и натянувшейся темной шторы, и Лагунцову эта деталь бросилась в глаза первой.

«Как траурный флаг»,- вдруг подумалось Лагунцову.

Пуля прошила сержанта навылет, темные волосы на затылке спеклись, выглядывали в разные стороны скатавшимися сосульками.

- Из отряда выехали? - не оборачиваясь, спросил Лагунцов у Завьялова.

На замполите после утренних событий не осталось лица: серые запавшие щеки, в красных прожилках глаза, плечи опущены. Он стоял напротив Лагунцова, сцепив руки, отрешенный, ушедший в себя.

- Сообщили,- вдруг ответил замполит. Голос у него был усталым.- Уже выехали…

Лагунцов поднял на замполита глаза, ни о чем не спрашивая, пристально посмотрел на него. Как ему в эту минуту хотелось сказать: «Держись, Николай, как бы муторно ни было на душе»! Но ничего не сказал, только тяжело, боком протиснулся к двери и вышел.

У порога, не решаясь войти, толпились солдаты. И Кислов, ближайший друг Дремова, и все остальные смотрели на капитана с надеждой. Каких слов ждали они от него? Если бы он мог снять с них этот тягостный груз!.. «Как все повзрослели за день!» - подумал о них капитан. Вот тебе и старый-престарый отрывной календарь… Нет, не просто листки, обозначающие ушедший день, опадают с него. Опадает все мелкое, пустое, давая взамен что-то незыблемое, вечное, как жизнь - от ее начала и до конца… В эти минуты Лагунцов особенно ценил в своих подчиненных сдержанность, умение, стиснув зубы, пройти в двадцать лет и через такое испытание…

- Где Олейников? - спросил капитан, ни к кому конкретно не обращаясь.

- В беседке,- ответил Кислов.- Спать не идет…

- Не оставляйте его одного,- на всякий случай предупредил капитан, хотя напоминание было излишним.- Пусть кто-нибудь все время находится с ним, слышите?..

Солдаты нехотя поднимались по винтовой лестнице в казарму. Их приглушенные шаги напоминали едва слышную печальную мелодию, и звон дюралевых уголков на ступеньках отдавался в ушах, как скорбный к ней аккомпанемент.

Геннадий Кислов, ближайший друг Дремова, остановился на нижней площадке, молча, повернувшись вполоборота, смотрел в лицо капитану. «Иди! - хотелось крикнуть Лагунцову.- Чего травишь душу? Иди!» Но он лишь тихо сказал:

- Ничего уже не поправишь, Гена…

Лагунцов вошел в дежурную - запрашивала соседняя застава.

Капитан Бойко, вызвавший Лагунцова по рации, в подробный разговор не вдавался, и Лагунцов был благодарен ему за это. Согласно кивнул, словно видел друга перед собой, когда Бойко сказал:

- Трудно тебе, брат, придется…

«Если бы только трудно!..- подумалось Лагунцову.- Виктор Петрович Суриков, начальник отряда, как-то сказал: «Запомните, Лагунцов, в погранвойсках слово «трудно» употребляется без превосходной степени, и русский язык вовсе тут ни при чем. Трудно - просто трудно, и по-другому - никак».

- И по-другому - никак,- задумчиво повторил Лагунцов, выходя из комнаты дежурного в коридор.

Вскоре на заставу прибыли представители из отряда: майор Савушкин, за кем была закреплена здесь дружина, врач-эксперт Белов, майор Кулначев и с ним еще двое незнакомых офицеров. Лагунцов провел прибывших в канцелярию. Молчали, пока Завьялов, остававшийся на заставе за Лагунцова, обстоятельно докладывал о происшествии. Он не упустил ни одной детали, и лишь запнулся, когда говорил о произведенной им замене дежурных. Основное выяснили. Установилась тяжелая пауза. Савушкин тюкал ручкой по стеклу на столешнице врач-эксперт следил за его однообразными движениями, поднимая и опуская глаза.

Лагунцов отрешенно смотрел в окно. На асфальтовой дорожке, где прохаживался часовой, увидел быстро прошедшего в калитку старшину Пулатова. Старшина только что вернулся из города на такси - в просвет между воротами и калиткой был виден бок машины с шашечками на дверце. Забыв о своих тридцати восьми, старшина шумно влетел в канцелярию и радостно объявил:

- Сын! На зависть вам, адмиралы, сын!

Его глаза блестели, лучились радостью. Пулатов до краев был полон своим, бесконечно далеким от всего, что здесь недавно произошло, о чем он еще не знал…

- Поздравляю, старшина,- сухо отозвался Лагунцов, пока Пулатов разглядывал гостей.

- Что случилось? - спросил Пулатов.- Что, товарищ капитан?

Когда ему сказали о Дремове, вытянутые руки старшины затряслись. Он так посмотрел на Лагунцова, что тот отвернулся к окну: вид растерянного старшины действовал на него угнетающе. Облизнув сухие губы, Пулатов подошел к замполиту, тронул его за рукав.

- Как же так, а? Мама ведь у него одна теперь..,»

Вот, от нее…- В руках старшина держал какой-то листок.- Телеграмма ему.

Лагунцов взял листок, начал читать: «Сашенька, сынок мой, днем рождения. Береги себя. Целую. Мама». Лагунцов тяжело вздохнул, безадресно сказал, как бы поясняя кому-то:

- Через день ему было бы двадцать…- Свернул листок и спрятал.

- Едем на место,- решительно пригласил всех Савушкин и первым вышел из канцелярии.

- Товарищ майор,- обратился к нему Лагунцов, когда Савушкин уже готов был сесть в машину.- Разрешите старшему лейтенанту Завьялову отдыхать?

Савушкин не возражал, и офицеры уехали без замполита.

Замполит встретил заботу о своем отдыхе покорно, словно это тоже входило в его обязанности. Сначала позвонил домой, предупредил, чтобы не ждали. Пожалуй, впервые не слушая, что скажет жена, просигналил отбой. Оглядел слезящимися от усталости глазами привычное убранство кабинета: три одинаковых стола - свой, начальника заставы и один на двоих - догуливающего отпуск зама и старшины; графин с коричневым свежим чаем, сквозь который наискосок проходило солнце; репродукция с картины «Парад на Красной площади» на стене. Напротив - схема участка заставы, задернутая темно-зелеными шторами. За спиной - небольшой шкаф со справочниками комсомольского секретаря, политработника, литературой для политзанятий… Все привычное, не останавливающее взгляд, не бередящее душу.

Отчего-то вспомнилось: шефы из Сельхозтехники обещали подарить к Новому году радиолу «Ригонда» с набором пластинок современных песен. Подумалось: он уже не услышит ни одной из них. Стало на сердце тягостно, пусто. Завьялов придвинул к себе чистый лист, взял ручку и стал писать рапорт на имя начальника отряда полковника Сурикова.

В эту минуту в дверь постучали. Кислов, какой-то сникший, стоял на пороге, не решаясь войти. Отрапортовал вяло, без интонации:

- Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться по личному вопросу? - Завьялов кивнул.- Я о матери Дремова. Может, дать ей знать? Еще поспеет на похороны. Сын-то у нее один… А, товарищ старший лейтенант?

- В отряде все сделают,- с усилием произнес Завьялов. Зачем-то добавил: - Не тебе одному тяжело. У меня тоже на душе не сахар… Скажи, мне-то что делать?

- Тут уж, товарищ старший лейтенант, вы сами. Сами…

Уже не заботясь о почерке, замполит дописал рапорт: «В настоящее время я не могу уехать с заставы. Поданный мною на Ваше имя рапорт об учебе в академии прошу считать недействительным».

- Вот так, Николай Андреевич,- сказал сам себе невесело, перечитал написанное и размашисто подписался: «Старший лейтенант Н. Завьялов».

Он не заметил, как подошел к Ленинской комнате, как очутился перед двумя сдвинутыми столами. Дежурный, получивший приказ никого не впускать, пока работает эксперт, неслышно прикрыл за ним дверь. В пустой комнате, в которой даже пустота была наполнена непривычным смыслом, врач-эксперт Белов сидел на табурете перед окном с откинутой шторой, писал медицинское заключение. Он обернулся на звук открывшейся двери, жестом пригласил Завьялова: прошу - и снова углубился в бумаги.

Замполит остановился перед столами, сквозь смеженные веки разглядел, какое у Белова некрасивое, но очень доверчивое лицо. Очки на короткой железной дужке делали его близоруким, беспомощным. На мягком подбородке виднелась неожиданная ямочка.

Замполит подсел к врачу и, глядя на бисер строк медицинского заключения, несвязанно, приглушая голос, сказал:

- Я ведь ему отдавал приказ… Кто мог подумать, что все так обернется?..

- Такая у нас служба, товарищ старший лейтенант,- Белов откинулся на спинку стула.- Хотите, я расскажу вам одну историю?

Завьялову не хотелось ни говорить, ни тем более слушать. Только бы сидеть вот так, закрыв глаза, без движений, и ни о чем не думать, а открыть тогда, когда все отступит, уйдет в далекие воспоминания.

Белов между тем продолжал:

- Я тогда служил в Средней Азии. В одном ауле был у меня знакомый старик. Животных любил больше всего на свете. Гюрзу в пустыню ловить ходил, ну и вообще смелым был человеком. И никто не знал, какой камень носил в душе старик.

«К чему все это?» - спросил одними глазами Завьялов.

- Як тому, замполит, что рано или поздно человек возвращается к своему прошлому, держит перед ним ответ. И тут уже никто не схитрит: как жил, чем жил,- все выкладывай начистоту… В прошлом году умер старик. Змея укусила аульского мальчонку, вакцины под рукой не оказалось, вот старик и отсосал яд. А у самого были плохие зубы, ну и… Перед смертью сказал: когда-то, в молодости, из-за него погиб в пустыне товарищ,- укусила змея, яд быстро рассосался по телу… Старик тогда стариком еще не был - крепкий, здоровенный парень, зубы все целые. А что надо делать - не знал. Или же струсил… Так и умер в песках товарищ. А старика, видишь, всю жизнь совесть мучила, пока не получил у нее прощения… Так и ты: казнишь себя понапрасну, переживаешь,- Закончил Белов.- К чему? Что это изменит?..

Замполит ушел от него раздосадованным.

К обеду вернулись представители штаба и Лагунцов. Завьялов придержал Анатолия за рукав, словно хотел что-то сказать, но только махнул рукой и зашагал по асфальту, мимо озябшего часового, мимо ворот - к дому.

Лагунцов пришел в беседку, сел рядом с Олейниковым; некоторое время смотрел на казарму сквозь сухие прутья декоративного винограда, потом спросил:

- Есть хочешь, Петр Александрович?

Олейников, не глядя на капитана, кивнул и встал.

Повар подал в окно раздатки обед на двоих, но Лагунцов есть не стал. Сказал, катая по столу хлебный мякиш:

- Вам с Дремовым встретился сильный противник… Если бы нарушители проникли в наш тыл - трудно сказать, какие могли быть последствия. Готовились основательно, документы были в полном порядке, не подкопаешься…

Олейников молчал. Ложка в его руке мелко дрожала.

Похоронили Дремова с воинскими почестями. Миша Пресняк отлил из алебастра очень похожий бюст. Поставили его на могилу. А рядом - треугольный кусок обыкновенного серого шпата, который принесли от погранзнака молодые пограничники, друзья Дремова - Кислов и Шпунтов.

На заставу возвращались молча. Неожиданно пошел дождь пополам со снегом, особенно жгучий, промозглый в эту пору, и все промокли. Лагунцов шагал в стороне, по обочине дороги. По щекам его стекали капли. Казалось, он думал о чем-то своем. Старшина Пулатов подошел к нему, как бы невзначай обронил:

- А мать-то Дремова, видно, где-то на полдороге застряла… А может, телеграмму не получила.

- Да, погода нелетная…- нехотя промолвил Лагунцов.

- Жаль Дремова,- вновь заговорил Пулатов.- Не хотел я жену свою волновать, в больнице еще все-таки, да как такое не скажешь? Расплакалась она… А сына-то мы назвали Сашей, в честь Дремова…

Помолчали. Потом старшина спросил:

- А правда, наш замполит остается на заставе?

- Правда, старшина. Куда же ему ехать. Он, может, впервые-то ее близко увидел, границу, пощупал своими руками… Тут, старшина, все по совести.

…Мать Дремова приехала из Барнаула на день позже. Долго стояла у свежего холмика. Все смотрела и смотрела. Она гладила разбитый фонарь сына и беззвучно плакала. Свозили ее и на тот участок, где прогремел предательский выстрел в ночи, где сын ее сделал последний шаг по своей земле… На другой день она уехала - не выдержала. Провожали ее всей заставой, выстроившись у фасада казармы.

Уже позже в пенале дремовского автомата обнаружили туго скрученную записку: «Друг! Если тебе достанется автомат № 2287, знай, с ним я задержал трех нарушителей. Бьет метко. Береги его, и он не подведет…»

На боевом расчете прочитали записку перед строем. Все молчали. Потом Кислов попросил отдать ему этот клочок бумаги.

- Пусть эта записка останется в комнате боевой славы…- сказал он хрипло.- Я опишу Сашин подвиг…

Завьялов неподвижно стоял перед строем по правую руку от Лагунцова. Не нарушая торжественного хода боевого расчета, у столика дежурного, где равномерными сигналами шли доклады с границы, стоял, записывая что-то в походный блокнот, полковник Суриков.

В руках Лагунцова, переданный дежурным сержантом, появился автомат. Олейников вздрогнул, когда услышал свою фамилию.

- Отныне автомат № 2287,- голос Лагунцова звучал торжественно,- будет вручаться лучшему пограничнику молодого пополнения. Первым его получает рядовой Олейников.

Солдат взял автомат. Словно забыв установленные слова ответа, Олейников поцеловал холодный металл, в некоторых местах протертый до матового блеска, и молча вернулся в строй…

- Когда-то я думал: на границе, наверно, и спят, не скидывая сапог, в обнимку с оружием… Да только теперь скажу: граница наша погонями живет часы, сутки там, другие. А все остальное - учеба. Будни. Ну и праздников, конечно, немножко…

Он философ, мой друг прапорщик Александр Медведев. Он только что вернулся с проверки нарядов, отогрелся горячим чаем, благодаря чему и обрел философическое настроение. У него дома лежат - среди прочих - фотографии именитых артистов с дарственными надписями. Он обеспечивал шестеркой лучших заставских лошадей съемки фильма «Сорок первый». Кормил озябших на осеннем ветру актеров немудреной солдатской кашей. Учил их скакать галопом, не сваливаясь с седла. Несся, как требовал сценарий, перед операторским объективом, совершенно очаровав режиссера,- белозубый, мятежный, гимнастерка на спине - пузырем…

Но Александр вспоминает об этом вскользь, и то если очень настоятельно просишь. Губы его при этом смыкаются, лицо становится сердитым, насупленным; глаза особым, искоса, взглядом как бы говорят: не это главное, понимаешь, не кино и популярность…

- Ты весну-то хоть раз видел по-человечески? Про дятлово кольцо слыхал? Это когда дятел соковицей на матерой березе лакомится. А что такое ожеледь, знаешь? Снежный дуролом, по-иному, ледяная налипь на ветках… А как барсук после спячки когти о наст дерет, обтачивает,- видел? То-то, не видел. Не знаешь. Жаль. А ведь оно - вот у тебя, под рукой, искать много не надо. Граница, когда на ней не стреляют, что кладовая без замков и стенок, только смотри и запоминай. А люди!.. Что ни человек, то картина. Ничего не изобретай, о каждом бери и пиши этюды с натуры…

Спасибо, мой добрый философ! Последую твоему совету.

Товарищ бабушка

Он вырос на пороге дома внезапно, заполнив собою дверной проем,- крепкий, как боровичок в невытоптанном лесу, сияющий, насквозь пропахший сладким инжирным запахом осени.

- Товарищ бабушка, докладываю…

Может быть, от энергии, силы, переполнявшей его, а может, от того, что лейтенант действительно был из породы людей не «мелкого сорту», как говорила бабушка,- дом удивительно стал вдруг похожим на вагон идущего скорого поезда: тонко затренькала, зазвенела посуда в буфете, весело, с брызгами зажурчала из крана вода, задвигались стулья.

Уж так повелось в этом доме-вагоне с первого дня, что он, лейтенант, создавал всюду шум, а бабушка глушила его, как глушит звук прокладка из губчатой резины: походя соединит створки буфета, закроет - чтобы зря не текло - кран, придвинет стулья.

Оба - и лейтенант Суворин, и «товарищ бабушка»,- живут в этом доме недавно. Бабушка поначалу написала внуку на заставу письмо:

«…Хочу повидать, и где-кось тебя посля учебы устроили? Чай, ни ухода за тобой, ни ласки какой. Искать тебя как? Разом про номер дома не пишешь…»

Он отослал на далекий Урал ответ:

«Приезжай, приласкай. Поживи у меня с недельку. Может, понравится. А найти меня просто: спроси заставу. Это и дом. Пограничные дома номеров не имеют».

Она приехала. Выбралась из «газика» ловко, колобком, будто всю жизнь ездила на военных машинах. Издали, от штакета перед казармой, оглядела встречающих, близоруко пытаясь определить, который из них - сплошь одинаковых, улыбчивых - ее, непутевый да необласканный.

Ей пояснили: нет сейчас лейтенанта на заставе, срочное дело у него на границе. Она осадила вмиг зардевшегося замполита:

- Как это нет? Как это нет? Должон быть. Родня едет, встречать полагается, сколько лет уж не виделись! С делами и обождать можно маленько…

А сердце так и подняло куда-то высоко-высоко, так и поджало сладкой гордостью-ликованием: ишь ты, какой занятой внучок, дело, гляди, у него!.. Порода! Характер…

Те, кто недалеко стоял и все слышал, заухмылялись: во бабуля дает, припечатала замполита на обе лопатки! Боевая старушенция…

Под улыбочки же заставских шутников бабушка сама, отказавшись от помощи, внесла в казарму две пухлые, большие, как стол, подушки, крепкую лозовую корзинку с откидывающейся крышкой. Шутники ждали, что будет дальше. А она, управившись со своими делами, вышла на крылечко, огляделась. Не зная, куда деть руки, не занятые работой, сказала просто:

- А солнца и вправду тут много.

И солдаты молча согласились, что да, здесь всего много: не только солнца, но и свирепых гроз, и снежных буранов, и камнепадов. Горы… Там и орлы вьют свои гнезда.

Потом, уже к вечеру, она увидела внука, поняла, что мудрено приласкать такого - большого да сильного. Он ей все маленьким виделся, голопузым да поцарапанным, в коротких, по щиколотку, штанах, отстающих от его стремительного роста.

Думала, на недельку и в самом деле, повидать только - и обратно, да загостилась, и вот уже четвертый месяц махала в письмах невесткам рукой: ну вас, поживете покуда там без меня, ничего с вами не случится…

Лейтенант, войдя тем веселым днем в канцелярию, первым делом увидел уральский подарок - белые тугие подушки, а за ними - бабушку.

Их будущий дом еще тянулся к небу стропилами, напоминающими ребра. Не был он и пришлепнут сверху серенькой кепочкой-шалашиком шиферной крыши, гуляли в нем пряные южные сквозняки, так что лейтенант пока ночевал у себя в канцелярии - в случае чего, и к заставе бежать не надо.

Войдя, увидев бабушку среди высоких подушек, улыбнулся. С тех пор отношения между ними шутливые.

- Товарищ бабушка, докладываю: нарушителей госграницы сегодня не обнаружено, контрольно-следовая полоса в полном порядке, дозорная тропа проходима - только что вернулся с проверки. Горы тоже стоят на месте.

Она, вытирая руки о непривычный, странный в этих местах передник, некоторое время с улыбкой, склонив голову набок, слушает, потом говорит:

- Ну, Сашок, ну. Айда-ка давай за стол.

Товарищ бабушка знает много ласковых слов. Но

сейчас ее внуку нужны другие - по лицу видно, устал, находился.

- Скидавай-ка одежу, сухое вот на…

От одежды сырым тянет, не домашним: выстудился, выветрился из нее по такой погоде домашний дух.

Всю неделю лили дожди, и лейтенант, заходя в сушилку, видел одну и ту же картину: гремучие, словно жесть плащи вперемежку с другими - тяжелыми и мокрыми, с острым запахом гор и йодистой влаги. Сапоги, к которым днем липла, как приклеивалась, вязкая грязь, казались замерзшими, съежившимися воронами.

Природа тоже порастеряла за последние дни свои сочные краски, притихла, как бы уснула. Раскидистый гранат, на ветру стукающий ветками у ворот казармы, стал мельхиоровым, дымчато-серым, зимним, и Суворин по-своему, как научился на горной границе, решал, что навалившиеся дожди вот-вот принесут с собой зиму. В ночи, когда шум дождя глушит собственные шаги, того и гляди объявится «гость».

Это перед бабушкой Суворин отчитывался бодро: «Дозорная тропа проходима, контрольно-следовая полоса в полном порядке…» На самом деле контрольно-следовую полосу размывало, и свободные от службы пограничники спешно восстанавливали ее, греясь на перекурах густо-заваренным горячим чаем. Стихия рушила, человек восстанавливал. Сизифов труд…

Лейтенант, видя недолговечность работы, на которую тратилось столько сил, старался казаться бодрым,- не для себя, для своих подопечных. Шутил, издалека завидев Марью Спиридоновну с плетеной корзинкой теплых творожных ватрушек для солдат:

- Сверяйте часы: двенадцать ноль-ноль. Домовая кухня прибыла.

Но к концу недели и он выглядел осунувшимся, уставшим. Сквозь гул в голове доносилось до его слуха монотонное, отяжелявшее веки, убаюкивающее слово: спать, спать, спать… Зарыться в бабушкины подушки и спать - безмятежно, долго, как в детстве…

Когда поужинав, лейтенант готовился лечь в постель, в горах опять с перекатами громыхнуло - не то от редкого в осеннюю пору грома, не то от обвала, и Суворин на слух пытался определить, где завалило дозор-ку. Мозг, этот сторож нашего тела, еще удерживал Суворина на зыбкой волне между явью и сном, еще руководил лейтенантом, подсказывая, что надо бы послать к месту завала солдат, и Суворин чуть слышно пришлепнул губами, как бы вслух соглашаясь: «Пошлю-ю»,

С этими мыслями он и заснул, не слыша ни тихих, воздушных шагов Марьи Спиридоновны, ни слившегося в единый звук шума дождя, ни даже внезапного, резкого среди ночи стука в дверь и голоса дежурного: «В ружье!»

Проснулся вдруг, через секунду, от чего-то тревожного, неспокойного. Сел на кровати, с хрустом потянулся. Не определить было: то ли ночь проспал, то ли прилег на секунду. По комнате, согнувшись, будто отыскивая что-то, ходила Марья Спиридоновна. Лейтенант окликнул:

- Чего тебе, ба?

- Саш,- ответила она почему-то шепотом,- тут солдатик к тебе прибегал. Ружье спрашивал. Да ты спи, спи, Сашок, я вынесу. Где оно?

- Какое ружье? Тревога!

…След обнаружили перед рассветом. Размытая их строчка - после дождя остались лишь углубления, вмятины - сначала уводила к поселку. Потом неожиданно повернула в горы.

- Петляет,- сказал Суворин.- Или потерял ориентиры и сбился, или хорошо знает горы. Кто обнаружил след?

- Старший наряда сержант Провоторов.

- Молодец! Собака?

- Найда.

Все складывалось, как обычно: вовремя обнаружено нарушение, застава поднята «в ружье», тревожная группа ушла по следу. Одно было плохо: сообщений от нее пока что не поступало.

В поселке, словно за тридевять земель, одна за другой вспыхивали по цепочке желтые лампочки в домах - дружинники готовились прийти на помощь пограничникам. Поднятые по тревоге, солдаты до. тонкостей знали, что там сейчас происходит. Строятся для переклички расчеты. Те, кто имеет машины и мотоциклы, заводят моторы, чтобы перекрыть все тропинки, на которых возможно появление нарушителя. Председатель колхоза - человек беспокойный, горячий - поторапливает людей, взвинчивает и без того энергичные сборы: «Вай-мий, чего копаемся? Чего копаемся? Уйдет, собака…»

- За мной! - скомандовал Суворин и повернул в горы.

Лучи фонариков поисковой группы толкали впереди себя негустые кружки света, выхватывая нагромождения камней, бурлящие потоки, стекающие с гор, стволы крепких кустарников, до белизны ободранные в обвалы.

- Сержант Маслищев! С отделением - в обход. Встреча у столба. Павлихин, Муромцев, Приходько - к шлагбауму. Дружинников расставьте по отвилкам дороги. Остальные цепочкой - за мной! - командовал Суворин.- Славнин, держитесь рядом! От меня ни на шаг.

Радист Славнин радостно объявил:

- Товарищ лейтенант, сообщение! Тревожная группа ведет преследование. Нарушитель уходит на северо-запад в сторону границы.

- Передайте: продолжать преследование. Мы возвращаемся на рубеж прикрытия.

Суворин двигался уверенно, быстро. Та безвыходная, выматывающая злость, что в нем копилась на непогоду, когда он вместе с другими работал на восстановлении инженерных сооружений границы, замкнулась на одном неумолимом, как приказ, слове: догнать!

Он не оглядывался назад, уверенный, что Славнин, радист, а за ним на некотором отдалении и вся поисковая группа, идут следом: было острое чувство присутствия за спиной человека.

Было. Внезапно его не стало, словно оно могло оказаться стальным, материальным, и его вдруг отсекли чем-то острым, как отсекают канат.

Суворин оглянулся, вслушиваясь в немую темноту. Он различил сначала слабый всплеск, .потом бульканье, словно мелкие камешки сыпались в воду. Светя фонариком, он вернулся назад на десяток шагов. Под лучом фонаря мутно и холодно блеснула вода в полукруглой, как сжатая миска, вымоине. Бочажками такие зовут на Урале.

Теперь уже отчетливо были слышны бурные всплески, будто в тесной вымоине билась крупная рыба.

Фонарь высветил сначала квадратные углы радиостанции на широких ремнях, потом - мокрую, без фуражки голову Славнина. Радист, молча, пытался выбраться из каменной миски, полной воды. Но, видимо, тут было глубоко, потому что Славнину никак не удавалось уцепиться за край.

Суворин неловко, в спешке упал вниз - даже в такую минуту внезапно резко, обостренно почувствовал, как тяжело плеснула вода через край, осыпались камни.

Славнина, так и не произнесшего ни звука, он ухватил из-за спины под мышки, стараясь держаться с ним на плаву. Мешала рация, и отчего-то казалось, будто тянешься к человеку через высокий стол… А дно не нащупывалось, было где-то далеко-далеко, чуть не на другом конце земного шара, и тяжесть в руках лейтенанта становилась неимоверной, даже ему неподсильной. Он непонятно для чего шептал, как заклинание:

- Держись, миленький, держись…

К ним уже спешили на помощь: склонившись над бочажиной, подавали связанные солдатские ремни.

…Перед Марьей Спиридоновной лейтенант стоял, как провинившийся школьник. Пытался, как всегда, бодро шутить, словно ничего не произошло:

- Товарищ бабушка, докладываю: нарушитель задержан…

- Вижу, вижу! Герой… Скидавай-ка штаны! Куртку, штаны, все скидавай!

- Товарищ бабушка!..

- Скидавай! - еще раз властно приказала она и с силой потянула с него одежду.- В войну не с такими богатырями справлялась. Упрямится еще…

Положила его на постель, ловко, одним кругом сняла фольгу с бутылки и, не жалея, пригоршней плеснула ему водки на спину, яростно принялась растирать ее тугими и крепкими, как доска, ладонями.

Он млел от тепла и заботы, покорно поддаваясь ее приказам, когда она плотно, словно младенца, закутывала своего рослого внука в шерстяное одеяло. Потом бабушка торопливо, удивительно смешно, вперевалку поспешила на кухню за чаем, велев ему лежать смирно. Он лежал, уткнувшись носом в подушки, которые пахли далеким сосновым Уралом, бабушкиными руками и еще чем-то неуловимо близким, дорогим, волнующим…

Напоив внука чаем, бабушка минуту влюбленно смотрела на его раскрасневшееся лицо, а потом, потеребив край простыни, тонко кашлянув, как-то просительно, извиняющимся голосом сказала:

- Саш, а Сашок… Я че говорю-то? Невестки уж на ноги встали, своими домами живут. Че им помощь моя? Обойдутся… Так я, может, у тебя на заставе останусь?..

Лейтенант вздохнул влюбленно:

- Товарищ ты мой, бабушка!..

Наступил новый, только что родившийся день. Солнце - необыкновенно яркое, теплое в это время года, ясно смотрело на землю.

Семь магических цветов

На главной аллее орденоносной части издалека видна праздничная фреска: орден Красного Знамени и окаймившая его черно-оранжевая лента.

- Кто автор фрески?

- Прапорщик Евгений Петрович Морозов. Внутреннее оформление клуба - тоже его работа.

Давным-давно, когда прапорщик Евгений Петрович Морозов не был, конечно, еще ни прапорщиком, ни Евгением Петровичем, а был просто Женькой - смуглым мальчуганом с облупившимся носом и разбитыми коленками, в Спасск-Рязанское, родное Женькино село, приехал столичный художник.

Женька сначала таращил черные глазенки на бородатого художника, на его тонконогий шаткий этюдник, а потом, осмелев, с хрипотцой, как большие, солидно спросил, кивая на эскиз:

- Тебе зачем это, дядя?

Художник оказался разговорчивым и веселым.

- Да вот, брат, затеял я одно дело большое,- усмехнулся в усы.- Радугу хочу поймать…

- Радугу? - изумился Женька.- На кой ляд ее надо ловить? Стоит себе и стоит, и пускай…

- Э… э, да ты, я вижу, не прост…- протянул художник, выбирая кисть.- Придется с тобой начистоту. Вот представь себе: сидишь ты дома, а на дворе - дождь проливной, или вьюга нескончаемая, солнце никак не выглянет… Хочется в стужу солнца? - спросил неожиданно.

- Еще как! Греет оно, сердцу опять же весело…

- То-то. Вот в такой хмурый день глянешь на картину, где солнце, радуга, и словно лето к тебе вернется…

- Так уж и лето! - усомнился Женька, но невольно заулыбался: понравилось.

- Лето. Всякий, кто ни посмотрит, вспомнит о ласковом лете. Плохо человеку, тоскливо на душе, а увидит мою радугу, глядишь, и вернется к нему хорошее настроение… Ну так что, согласен ко мне в помощники? Будешь краски растирать?

- Буду,- не очень уверенно пообещал Женька, берясь за краски.- Согласен.

- Мне нужны все цвета спектра. Знаешь, что это такое? Это радуга. Семь цветов спектра очень просто запомнить, слушай! Как Однажды Жак-Звонарь Городской Сломал Фонарь. Понял? Красный, оранжевый, желтый… Повтори!

Ах, какая пленительная музыка зазвучала для Женьки в присказке о неведомом Жаке, сломавшем городской фонарь!.. Словно прохладный быстрый ручеек бежал неподалеку, вызванивая по камушкам волшебное! «Как однажды Жак-звонарь…» Уже давно уехал веселый художник, на прощание подаривший мальчику настоящую кисть и несколько тюбиков краски, а там подоспело багряное первое сентября, и было еще одно, и еще. Но овладели сердцем Жени Морозова семь магических цветов, держали в своей власти креп-ко, уберегая от детских проказ, помогая обретать себя в шальные, бесшабашные юношеские годы…

В армию он уходил, сжимая в руке собственный этюдник.

Правда, первое время было не до пейзажей: рядовой Евгений Морозов постигал сложную солдатскую науку бороться и побеждать.

Менялись его взгляды на жизнь, которая с годами все больше утрачивала сходство с непритязательной прямой, четкой линией без подъемов и спусков до самого горизонта… Менялся и он сам: развернулись, шире стали плечи, затвердела, приобретя сметку, рука; острой зоркостью наполнились глаза, которые прежде видели лишь картины живой природы, но не замечали многого другого, без чего немыслим взрослый человек, солдат. И постепенно открылась Морозову скупая, неброская красота солдатской жизни и службы, со всеми ее посильными тяготами и победами, огорчениями и радостными минутами.

Он постигал эту особую красоту не со стороны парадного строя, где все сияет новизной и глянцем, но среди гари и копоти полей учебных сражений, когда вытянувшиеся от напряжения потные. лица. солдат матово покрывает въедливая пыль, когда давит на плечи тяжесть снаряжения, но, несмотря на все это, сияют - да еще как сияют! - чистыми родниками глаза. Можно было не смотреть на поле боя - и отраженно видеть его накал, напряжение в глазах сослуживцев. Обыкновенный замах руки с гранатой, бросок, полет посланного к цели кувыркающегося металла,- сколько динамики улавливал он в каждом таком движении! И не просто улавливал - копил в себе, собирал по крохам, чтобы потом (когда устоится, войдет в привычное русло первая волна вихревых учебных будней) перенести все это на холст…

Стало появляться свободное время - мизерное, минутное, которого едва хватало, чтобы написать письма домой. Но Морозов теперь знал, откуда оно появляется, как знает любой опытный солдат, достигший в службе совершенства.

Вот тогда он потянулся к холсту, чтобы доверить ему лично понятное, пережитое. И полетели в Москву, в студию имени Крупской Дома народного творчества первые его армейские работы.

Он торопился запечатлеть на холсте все, что постиг на срочной службе: одухотворенность, возвышенность ратного воинского труда, мощь и несокрушимость армии, крепкую солдатскую дружбу… Теперь Морозов знал: он нашел свою «радугу», мечту о которой заронил в его сердце столичный художник. Евгений видел: его работы нужны товарищам, как подбадривающее слово в трудный момент, как глоток воды, в знойный день…

Подошло время увольняться в запас. На одном из предприятий Подмосковья ждала его прекрасная работа столяра-краснодеревщика. Но, видно, иная судьба была предназначена Морозову. Он вернулся в часть, вновь надел погоны.

- Нашего полку прибыло! - улыбались знакомые старшины.- Давай, брат, включайся в работу, тут ее непочатый край.

Работы и впрямь оказалось много. Может быть, потому, что не привык Морозов, чтобы работа находила его: он сам всегда шел к ней первым. Служил начальником радиостанции - она всегда сияла как новенькая, не случалось ни одного срыва в работе. Назначили на должность старшины роты - из других подразделений приходили «занять» опыта, полюбоваться особым, «морозовским» изяществом спальных и других помещений. Всюду, где бывал Морозов, оставались следы его работящих рук. И может быть, именно поэтому однажды командир части пригласил его к себе, прошел вместе с ним в здание столярки, которое лишь по документам имело определенное рабочее назначение, а на деле оказалось никудышным, пустующим.

- Дворец! - Подбадривая Морозова, командир показал в глубь столярки.- Настоящий дворец.

- Сарай,- не согласился Морозов.

- Я и говорю, дворец.- Командир хитро улыбнулся.- В будущем, конечно. Ну так что, согласны?

Командир знал, на кого положиться. И не ошибся: начал «сарай» на глазах преобразовываться в «дворец». Вместе с другими солдатами Морозов заново отделал помещение, до винтика разобрал и вновь собрал, пустил в ход долго простоявшие без дела станки.

Он не выбирал себе подчиненных. Солдаты видели, какие чудеса могли творить руки этого человека, и охотно шли к нему сами: подучиться, перенять опыт.

- Смотрите,- объяснял им Морозов,- что у меня в руке?

- Деревяшка,- отвечал иной по неопытности.

- Живое тело,- не обижался Морозов.- В умелых руках, конечно. А умелыми руки становятся только в работе. Вот ею мы с вами сейчас и займемся…

Две-три операции, и брусок, умело инкрустированный шпоном деревьев ценных пород, преображался: неожиданно проявлялась на нем забавная зверушка, затейливый геометрический узор; Прапорщик Морозов не просто делился с подчиненными профессиональными секретами, передавал им навыки и знания инкрустаторов, резчиков, столяров самой высокой квалификации. Он учил их видеть, чувствовать живое тепло дерева, незаметно внедрял каждому мысль: ищи свою «радугу», свою точку опоры в жизни.

И, пожалуй, это главное в его характере: помогать людям обретать не профессию, нет, а умение находить даже в скучной повседневной работе красоту и полезность. Бывший его ученик рядовой Петр Муразов до сих пор приезжает в часть спросить совета, получить консультацию. Недавно пригласил на свадьбу. Работает краснодеревщиком. Вырос питомец, обрел собственные крылья…

Но одна забота не давала Евгению Петровичу покоя. Многие вечера, когда кончался его рабочий день, в столярке подолгу горел свет, клонилась над эскизом голова умельца.

- Что мастерить собрался? - спрашивали сослуживцы.

- Тайна,- отвечал он с улыбкой. И добавлял: - Светлая тайна.

Пожалуй, она родилась, когда в часть приезжали пограничники - герои Уссури: В. Захаров, В. Бубенин, Ю. Бабанский. Им он вручил инкрустированные пор-треты собственного изготовления, удивительно живо передававшие образ героев-пограничников.

Тогда же Морозов решил: надо заложить у себя в части сквер Победы. Место подходящее он уже приглядел. Морозов не сомневался: командир поддержит его идею, поможет чем надо.

И вот первый пилон, на котором только два символа - звезда и алая гвоздика,- вытянулся в небо. Мечта стала осуществляться.

Морозов работал и вспоминал: «Как Однажды Жак-Звонарь Городской Сломал Фонарь…» Семь магических цветов. Как это мало и как много!..

Долог ли путь солдата от призыва до увольнения в запас? По времени - для сравнения - всего-то два урожая, два кругооборота в природе: зима-лето, зима-лето - и дома. Расторопная природа за это время успевает обновиться лишь дважды. А человек, высшее ее создание?

Его «обновление», истинное созревание подготавливалось восемнадцатью годами предыдущей жизни: от ясельной группы до рабочего коллектива или студенческой аудитории.

Мы не задумываемся над тем, как, в сущности, мало человек приспособлен к жизни! Нет у него ни острых клыков, ни когтей, чтобы добывать себе пищу. Нет у него и быстрых крыльев, стремительных ног, чтобы уходить от погони. И все-таки человек всегда и во всем побеждает благодаря единственному, но всемогущему оружию - знанию.

Как она длинна и многообразна - дорога, что ведет человека к знанию!.. Ее исток лежит в далеком-далеком, наивном и восхитительном детстве; но странное дело: приходит мудрая старость, а дорога по-прежнему манит вперед, по-прежнему не кончается, таит в себе новизну, радость открытий. Вечное, непрерывное движение… Честь же тому, кто, не кляня ухабы и непогоду, прошагал дорогу познания собственными ногами, кто не оглядывался по сторонам в поисках обходных тропок и устроенных уголков. Кому она давала не просто смену впечатлений, географических мест, но опыт, силу для новых высот, для свершений…

Было на этой дороге все: первый самостоятельный шаг, доброе слово «мама», радужный мыльный пузырь, самостоятельно вбитый гвоздь, розовое облако, похожее на слона или птицу, букварь, границы нашей Родины, обозначенные на карте, волнующий запах сирени, теорема Пифагора, майская зелень берез, тайная любовь к недосягаемо взрослой учительнице, первое мимолетное разочарование, пугающе-сладкий успех, внезапно глубоко прочувствованная скорбь, солнце, шальной ветер, почти доступный горизонт…

Восемнадцать лет… Начало пути. Начало жизни.

Затем весь этот багаж, спресованный в одном лице, попадает вместе с человеком в армию, скажем, на отдаленную заставу, где уже не пристало размахивать руками и убеждать остальных, какой ты хороший, где не принято призывать других к активной работе, потому что надо делать саму эту работу - ежедневную, изнурительную, но благороднейшую воинскую работу, ибо только тогда все увидят, чего ты стоишь на самом деле.

Зима-лето, зима-лето. Не каждому дано за этот промежуток времени совершить подвиг. Но след - твой «урожай» в жизни - единственный и неповторимый след ты после себя оставляешь. Непременно. Каков он, таков и ты - так будут судить о тебе пришедшие после тебя на заставу. Таким тебя будут знать сослуживцы, чьи кровати в казарме стоят рядом с твоей, чьи сердца бьются в унисон с твоим. А краюха трудного солдатского хлеба - того самого, что растили заботливые руки, пока ты рос физически и духовно - одинаково может насытить человека добросовестного и не очень, сильного и слабого, трудолюбивого и лодыря. Краюха, отломленная от общей буханки…

Многие месяцы - от призыва до увольнения - я прослеживал судьбу одного паренька, Алексея Медникова. Подкупало в нем многое: приветливая застенчивость, постоянная тяга к общению, суждения о жизни, жажда к работе и знаниям… Были в Алексее такие черточки характера, которые я видел у многих солдат-пограничников, несущих службу на самых различных участках границы. Что-то общее замечалось в этих людях, ни разу не видевших друг друга, и тем чаще вспоминал я подробности нашей первой встречи с Медниковым, мысленно восстанавливал портрет Алексея. По редким сообщениям окружной пограничной газеты убеждался, что служит мой герой, как прежде, по велению сердца, что торит он свою тропу в жизни уверенно, открыто, как настоящий воин и гражданин.

И вновь я обращался к самым первым его дням на заставе, к началу.

СНАЧАЛА, поднятые по тревоге, они бежали рядом - братья Шаповаловы, Петр и Павел, он, Алексей Медников, и рядовой Полуцыган. Жесткий и гремучий сивый камыш цепко схватывал за ноги, тянулся длинными острыми саблями к лицу, норовя полоснуть, не пустить… С трудом Алексей разрывал его капканные сцепления, упрямо бежал, натыкаясь в темноте то на куст облепихи, то на валежину, то на еще какой-то неведомый ему колючий запутанный кустарник.

Пока, выламывая ноги, продирался, запоздало ощутил: отстал! Только что угадывались впереди широкие, надежные спины Шаповаловых - и нет их. Даже дебри не колышутся. Вверху стыла луна - равнодушная, безликая, пустая.

«Подождите!» - мгновенно оценив ситуацию, уже хотел крикнуть Алексей товарищам и вдруг совсем рядом услышал привычный голос Полуцыгана, замыкавшего группу:

- Медников, ты что это остановился? Потом будем отдыхать, а сейчас нажимай. Ну! Не теряй времени.

Время, время, время! С первых дней службы на границе Алексей был поставлен в его жесткие рамки. Но сейчас совсем другой смысл заключало в себе это слово - уходило время, в которое прорвавшийся на нашу территорию враг предпринимал отчаянные попытки скрыться. Уже, должно быть, им пройдены многие метры преступного пути, уже вся жизнь заставы подчинена одному: найти и обезвредить… А он, Алексей, едва не плакал от обиды,- ноги, прежде такие послушные, стали вдруг ватными, чужими, отказывались служить.

«Да что это, в самом деле? - спрашивал себя Алексей.- Другие-то ведь бегут! Шаповаловы, Полуцыган - все могут».

О тех, кто ушел вперед, увлекая за собой заставу, машинально подумалось: им труднее. Может, потому, что они были первыми? Петр Шаповалов только что вернулся из наряда, не успел еще заснуть, как весь личный состав подняли по тревоге - обнаружили след…

Павел, брат, тоже отдыхал - ему предстояло выйти в наряд на границу через два часа.

А он, Медников? Чем был занят он? С утра, встав ни свет ни заря (привилегия ночного повара), приготовил сытный завтрак. Второй повар, Шевченко, похвалил, а уж его-то похвала чего-нибудь да стоила; Шевченко окончил школу поваров и в этом деле толк знал… Еще что? Что у него было еще, после завтрака? Вдвоем они сделали закладку на обед и, пока напарник отдыхал, а обед доваривался, Алексей набросал скупое письмо домой, родителям. Так, самое общее, чтобы не волновались: жив-здоров, ноги держит в тепле, а голову в холоде,- это для мамы. Что служит нормально, занимается не утрамбовкой воздуха и упаковкой дыма, а настоящим мужским делом,- для отца.

Отец… О нем можно рассказывать бесконечно. Хотя бы то, как они вдвоем - отец и сын - изучали кино. Сотни зрителей просто смотрели фильм «Замерзшие молнии», а они изучали, впитывали в себя каждый его кадр. Фильм был о концентрационном лагере «Дора», где изготовлялись Фау-1 и Фау-2. Отец тихим, внезапно осипшим голосом комментировал сыну фильм - он был узником этого лагеря смерти и на всю жизнь запомнил то, что происходило на экране. В тот страшный год он едва успел закончить десятый класс, как оказался на фронте. Раненым попал в плен… Было ему тогда почти столько же, сколько сейчас Алексею.

«Но ведь он боролся! В немыслимых, страшных условиях, где малейший дух борьбы карался смертью,- отец боролся. И победил! Нашел в себе силы победить… Нашел. А я что?»

Зло, упрямство придало Алексею силы. Шаг, другой, с пятки на носок, с пятки на носок… Хлещут по лицу ветки, качается из стороны в сторону, совсем как уличный фонарь на ветру, зыбкая луна, свистит п ушах ветер. Но обретают - черт возьми, обретают же! - прежнюю силу мышцы, твердой, не пружинистой, не проваливающейся становится земля.

- Под ноги не смотри, Алеша,- снова раздался ободряющий голос Полуцыгана.- Взгляд вперед, только вперед. Ты не устал, Алеша, ты просто расслабился…

Необъяснимая энергия, дополнительные силы вливаются в Алексея со словами Полуцыгана, подгоняют его радостной мыслью: могу, бегу, бегу…

Именно Полуцыган ходил с Медниковым в самый первый наряд. С участком, как водится, знакомил начальник заставы, а вот первые шаги на границе Алексей сделал вместе с Полуцыганом. Они обследовали оба фланга до стыков с соседними заставами, заглядывали во все щели и впадины. Алексей, помнится, слушал объяснения старшего наряда и удивлялся, как это Полуцыгану удается хранить в себе столько деталей, примет, ориентиров, на первый взгляд совсем незаметных, ничего не говорящих непосвященным? Откуда в нем такие качества? Ясно же, что не от природы,- Полуцыган городской парень, токарь-карусельщик. Может, дело в возрасте? Намного ли Полуцыган старше его, Медникова? - задавался Алексей вопросом.- На год? Два? Вряд ли на два: видимая разница в их возрасте в лучшем случае достигала полугода. Правда, на границе возраст человека определяется совсем иными признаками, чем на «гражданке». Это Алексей тогда уже успел усвоить, когда слушал, с какой уверенностью, даже сдержанным восторгом Полуцыган говорил о границе, о службе, как вспоминал, где, у какого камня произошли памятные для заставы события.

- Тут у нас горячее направление,- пояснял тогда старший наряда и пообещал: - Скоро сам все узнаешь.

«Узнавание» было совсем не таким простым делом, каким оно казалось Алексею в начале службы. Если, как сейчас, тебя среди ночи поднимет с постели голос дежурного и бросит на задержание нарушителя, тогда ты быстро поймешь разницу между таким способом «узнавания» и другим, «лабораторным», когда, сидя в тиши аудитории, с помощью схем и объяснений старших товарищей постигаешь возможные действия нарушителя и сложную тактику пограничников. Не в этом ли, первом способе, секрет «цепкой памяти» Полуцыгана, который сейчас бежит рядом так легко, словно рожден для тревог и ночных пробежек?

- А ты, вижу, с характером,- не то одобряюще, не то удивленно проговорил на бегу Полуцыган, когда отставший было Медников вновь набрал прежний темп.

Алексей не ответил, благодаря кому и чему он приобрел в эти минуты «характер». Только потому промолчал, что есть вещи, которые мужчины не обсуждают.

Но вот впереди, раскраивая темноту, у контрольно-следовой полосы замелькали широкие лучи следовых фонарей. В ночи яркий их свет рисовал голубоватые фантастические картины: шевелились деревья, сдвигались и раздвигались валуны, уродливые тени ложились на землю.

Замполит, возглавлявший поиск, отдавал четкие приказания, и солдаты по двое, по трое уходили в разные направления. С одной такой группой ушел рядовой Полуцыган.

Медникова оставили у контрольно-следовой полосы - в том месте, где наряд обнаружил следы ночного пришельца.

Вот они, свидетельства чьих-то преступных замыслов! Алексей так напряженно всматривался в отпечатки, что через минуту, казалось, мог нарисовать себе облик самого нарушителя. Первого нарушителя за свою короткую еще службу на погранзаставе.

А тем временем поиск, судя по сообщениям, поступившим от группы преследования, подходил к концу. Тогда-то начальник заставы, поначалу находившийся на рубеже прикрытия, и прибыл к месту обнаружения следов на КСП. Увидев Медникова, удивился:

- А вы почему здесь?

- Прибыл по тревоге,- отрапортовал Медников, недоумевая, где еще надо быть, как не тут!

Тогда он еще не знал, что повар по тревоге на границу не выезжает. Он был в этой должности всего неделю.

НЕДЕЛЮ назад дежурный вошел в учебный класс и коротко объявил:

- Рядовой Медников, к начальнику заставы!

Алексей недоумевал: откуда знает его капитан?

Ведь познакомиться толком еще не успели. И потом - зачем он понадобился начальнику заставы, у которого с приездом новичков, должно быть, и без того дел по горло?

Начальник заставы всмотрелся в лицо вошедшего: как же они непосредственны, юношески открыты - лица новичков!.. Пройдут месяцы и месяцы, прежде чем на них отразится печать умения, приобретенного опыта, сдержанной мужской гордости. Сколько таких чудесных, вполне естественных изменений свершилось на его глазах! Не сосчитать…

- Готовить умеете? - спросил у Медникова начальник заставы.- Ну, обеды, завтраки, ужины… Умеете?

Алексей понял, что сейчас, сию минуту, в этой канцелярии с небогатой спартанской обстановкой да двумя-тремя репродукциями с картин его недавние мечты о настоящей границе рухнут… Поэтому кивнул отрешенно :

- В турпоходах приходилось готовить.

- Ну и отлично. Турпоходы - хорошая школа. Сегодня же и приступайте…- Словно оправдываясь, капитан добавил: - Повара вот ждем из школы, а его все нет…

«Ну что я буду слезы лить, на заставе без повара ведь не обойтись»,- подумал Алексей, когда вышел из канцелярии.

Одно беспокоило: как бы не затянулся обещанный капитаном приезд повара из школы… Он, Алексей, будет стараться, чтобы ребятам понравились его блюда, потому что не привык относиться к делу иначе, как в полную силу. Но вдруг случится так, что временная его должность останется за ним навсегда, на все время службы?

Эта мысль рождала отчаянную досаду. Дело-то вовсе не в том, что родителям придется сказать об этом своем назначении, лестно или не лестно оно будет для них звучать. И даже не в том, что начальник заставы, заметив разочарование Алексея, подал ему, как спасательный круг, утешительную мысль, что-де не всякому на границе выпадает непременно героическое, с погонями и перестрелками, и надо за честь считать его, Медникова, огромное участие в повышении боеспособности нарядов…

Все это так. Но разве просто примириться с мыслью, что рушилось то, о чем мечталось совсем недавно?..

СОВСЕМ НЕДАВНО Алексей корпел в учебном классе над инструкциями и наставлениями. Один из первых прошел курс молодого бойца, овладел всеми приемами ведения современного боя - правда, пока что теоретически.

День, когда для молодых пограничников предстояли боевые стрельбы, выдался ветреным. По небу медленно тянулись тяжелые полосы туч, и солнце, иногда прорываясь сквозь них, осветляло этот висящий свинец, превращая его в плавные мельхиоровые завитки. Все это отметилось разом, одним мимолетным взглядом. Сравнения и красивости тотчас исчезли, словно их не было, едва глазам открылось ровное поле стрельбища. Молодые пограничники стали готовиться к сдаче экзамена.

Как эффектно, впечатляюще заваливались набок мишени, сраженные меткими очередями! Сколько музыки таилось в тугих огневых струях, в том, как они волнами прокатывались над полем й постепенно затихали в леске! Нет, что ни говори, а была в этой картине особая, не броская, но удивительная красота, не сразу и далеко не просто открывающаяся глазу…

Уже закончили упражнение первые пары. Уже отделению, в котором был и Медников, подали команду занять огневую позицию… И тут Алексей вдруг почувствовал легкий озноб, мгновенно сковавший тело. Воображению - этому кривому зеркалу действительности - тотчас предстала картина, непохожая на только что виденную, эффектную и впечатляющую. Мнилось: вот он, Алексей, длинно и зло бьет из автомата по далеким фанерным контурам, но пули идут куда-то совсем не туда, и фанерные манекены, дразня, маячат как ни в чем ни бывало, словно обрубки тугой резины, от которой отскакивает тяжелый, всепробивающий свинец…

Алексей встряхнул головой, сдул с бровей выступивший пот. Это было похоже на наваждение - так ясно он увидел несуществующий эпизод, так быстро уверился в том, что непременно промажет. К тому же руки налились ртутью: не поднять, не пошевелить.

Сержант, командир отделения, пристально вглядывался в лицо Алексея, и, похоже, знал истинную причину «недомогания» молодого солдата.

- Что, растерялся? - спросил он, подходя к Медникову вплотную. В руках командира отделения розовели вылинявшие флажки, а сам он улыбался понимающе и устало.

- Ты, Алексей, представь, что враг это перед тобой. Враг! И что он целит в тебя, а ты должен его опередить, сразить первым… Ну, давай на рубеж! Прицел не забудь поставить, чтобы врага своего - наверняка…

То ли ветер был в лицо, то ли досада, что непростительно расслабился, владела Алексеем, когда шел к огневому рубежу, только в глазах его стояла непривычная резь, и стыд жег щеки, будто пламенем их оглаживало.

«Дорогой ты мой человек! - хотел в эту минуту сказать Алексей сержанту.- Никогда не забуду урока. Догадался, понял, что не растяпа я, не хлюпик, так впервые случилось и никогда больше не повторится. За науку спасибо!»

Ничего этого не сказал Алексей, только подумал. Приладил к горячей щеке автомат, ставший вдруг легким, послушным, вгляделся в контур мишени д нажал спуск.

Отстрелялся Медников с оценкой «отлично». Отнес эту маленькую первую победу на счет сержанта. Здесь же, на стрельбище, еще раз вспомнил, как накануне призыва просил военкома направить его только в пограничные войска. На вопрос военкома, почему именно в пограничные, ответил, что они единственные из всех родов войск ежечасно находятся в полной боевой… Оценил по-новому эти слова, которые жили в нем задолго до того дня, когда Алексей впервые надел погоны с двумя буквами «ПВ»,

ЗАДОЛГО до своего первого армейского часа тринадцатилетний Алексей Медников, первый президент киевского клуба «Искатель», а потом - инструктор по туризму от райкома комсомола в городской детской экскурсионно-туристской станции, собирал минералы и гербы городов. У него была - специалисты подтверждали - редкая, поистине профессиональная коллекция, которую он выставлял в Киеве, показывал в своем родном клубе «Искатель».

«Искатель» - не просто красивое название. Его девизом всегда было: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». И ребята искали: себя, если в этом была нужда, места будущих маршрутов на карте, где понятие Родины как бы познается впервые… «Искатель» прошел туристскими тропами Кольского полуострова, Карпаты, Крым, Кавказ. Его члены участвовали в военизированных играх, проводили «Зарницы», учились стрелять из настоящих автоматов Калашникова,- словом, жили по законам маленькой военной республики.

Был у клуба и особый, праздничный день, когда на годовщину ВЧК-КГБ «Искатель» принимал в свои ряды прошедших кандидатский стаж новичков, которые при поступлении должны были показать не только доскональное знание истории страны, но и уметь подчиняться железной дисциплине, как подчинялся ей Феликс Дзержинский. Членами и полноправными хозяевами «Искателя» становились хорошо подготовленные, обладающие необходимыми навыками, грамотные ребята. Здесь они учились не только преодолевать трудности, ходить в турпоходы под снегом и дождем, но и решать сложные жизненные проблемы. В клубе был совет ветеранов - солдат, отслуживших свой срок в армии. Они направляли работу «Искателя», зная, что многих его питомцев в скором времени ждет нелегкий солдатский труд.

Их малолетний, но очень напористый президент, первый член клуба, вложил в свое детище все, чем может обладать тринадцатилетний мечтатель. В нем, мальчишке, всегда жили святые слова: дружба, бескорыстие, помощь. Потом, с годами эти черты лишь укреплялись в Алексее, приобрели устойчивость, прочность, как приобретает прочность горячий металл после закалки. Отец, главный его консультант по всем жизненным вопросам, был доволен сыном.

Любовь к путешествиям в Алексее - от отца. Жажда познаний, увлечение физикой, математикой и жгучая необходимость быть всегда с людьми, быть полезным им - тоже все от отца.

Отец всегда был озабочен тем, какой собственный след в жизни оставит сын…

СЛЕД нарушителя на контрольно-следовой полосе был обычным отпечатком человеческой ноги. Но в переносном значении он тоже означал след человека в жизни - тайный, неисповедимый, преступный. Глядя на эти углубления в земле - той земле, которая могла в разных точках земного шара родить добро и зло,- Алексей задумывался: отчего их - Медникова и нарушителя - цели и судьбы такие разные? Что помогает одному ходить по земле в полный рост, а другого, слеп-ленного, казалось бы, из того же человеческого материала, заставляет пробираться крадучись, с оглядкой?

Верно говорят, что нет ничего выше головы, опущенной в печали. Когда над нашей страной нависла черная тень войны, головы многих были опущены в скорби. Но скорбь эта была гордая, мужественная… Или его отец… Разве он, вчерашний школьник, оказался сломленным варварским пленом? Разве не острее стал воспринимать жизнь и стремление всех честных людей планеты к миру?..

И если он, Алексей, едва придя на заставу, усиленно помогал своему отстающему напарнику Шевченко, однопризывникам Рысичу, Бахтееву,- то не от избытка же сил и времени он это делал! А его энергичные, поначалу удивившие и взбудоражившие заставу усилия по созданию заставской самодеятельности, кстати, потом занявшей первое место в смотре-конкурсе части! А многочисленные, несмотря на малый промежуток времени от начала службы, диспуты, устраиваемые им, а лекции, доклады? Что все это? Только ли желание выразить себя иначе, чем все, как поначалу склонны были думать те, кто поленивей?

Вот тут и скрывалось главное его, Алексея, качество как человека. Для него были флагом, жизненным знаменем слова Горького: «В жизни всегда есть место подвигу». Подвигу, который в мирные дни заключен в упорном труде, в кропотливом приобретении знаний. Ведь Алексей, урывая где от сна, где от личного времени, помогал и помогает другим стать политически зрелыми людьми только лишь потому, что знает, как это важно - всегда помнить, осознавать, нутром чувствовать, что ты защищаешь! Грамотный, всесторонне развитый воин, истинный патриот,- вот что, по его мнению, определяет истинное лицо сегодняшнего солдата Страны Советов.

Когда ты поймешь эту простую и мудрую истину,- только тогда чужой след на священных метрах твоей земли будет вмещать в себя не просто физические понятия глубины, объема, длины. За всем этим ясно будут различимы преступные замыслы тех, кто рассветным утром тысяча девятьсот сорок первого стянул к мирным границам нашей Родины варварские дивизии, кто нацелил жерла своих орудий в сердца наших матерей и отцов, кто однажды уже пытался отнять детство у вчерашних мальчишек, сегодняшних воинов в зеленых фуражках…

Такие мысли владели Алексеем, когда к контрольно-следовой полосе подъехала машина с группой преследования. К Медникову подошел раскрасневшийся, разгоряченный недавней погоней рядовой Полуцыган.

- Устал? - спросил он участливо и только потом добавил, как о чем-то само собой разумеющемся: - Взяли мы нарушителя. Петлял, прятался, а попался.

Иначе и быть не могло. Потому что на самой длинной в мире дороге - дозорной тропе, окаймившей нашу страну, стоят такие люди, как Полуцыган, как Медников, как тысячи и тысячи других солдат, которые хотя и родились уже после войны, но всегда помнят о ней, которые не умеют говорить вполголоса, работать вполсилы. Таковы пограничники.