Как течет сейчас духовная жизнь нашего народа? Какие взгляды, настроения, симпатии и антипатии, — и в каких его слоях — формируют отношение людей к жизни? Если судить по личным впечатлениям, то размах исканий (и, может быть, метаний?) необычайно широк: приходится слышать о марксистах, монархистах, русских почвенниках, украинских или еврейских националистах, сторонниках теократии или свободного предпринимательства и т. д. и т. д. И конечно, о множестве религиозных течений. Но как узнать, какие из этих взглядов распространены шире других, а какие лишь отражают мнение активного одиночки? Социологические обследования на эту тему, кажется, не проводятся, да и сомнительно, дали ли бы они ответ.

Но вот случилось непредвиденное: в 70-е годы произошел взрыв активности именно в этой области. В потоке статей, передававшихся здесь из рук в руки или печатавшихся в западных журналах, авторы раскрывали свое мировоззрение, взгляды на различные стороны жизни. Судьба как будто приоткрыла крышку кастрюли, в которой варится наше будущее, и дала заглянуть в нее. В результате обнаружилась совершенно неожиданная картина: среди первозданного хаоса самых разнообразных, по большей части противоречащих друг другу суждений, обрисовалась одна четкая концепция, которую естественно счесть выражением взглядов сложившегося, сплоченного течения. Она привлекла многих авторов, ее поддерживает большинство русскоязычных эмигрантских журналов, ее приняли западные социологи, историки и средства массовой информации в оценке русской истории и теперешнего положения нашей страны. Приглядевшись, можно заметить, что те же взгляды широко разлиты в нашей жизни: их можно встретить в театре, кино, в песенках бардов, у эстрадных рассказчиков и даже в анекдотах.

Настоящая работа возникла как попытка уяснить себе причины, вызвавшие это течение, и цели, которые оно себе ставит. Однако, как будет видно дальше, здесь мы неизбежно сталкиваемся с одним вопросом, находящимся под абсолютным запретом во всем современном человечестве. Хотя ни в каких сводах законов такого запрета нет, хотя он нигде не записан и даже не высказан, каждый знает о нем, и все покорно останавливают свою мысль перед запретной чертой. Но не всегда же так будет, не вечно же ходить человечеству в таком духовном хомуте! В надежде на возможного хоть в будущем читателя и написана эта работа (а отчасти и для себя самого, чтобы разобраться в своих мыслях).

В наиболее четкой, законченной форме интересующее нас течение отразилось в литературной продукции — ее мы и будем чаще всего привлекать в качестве источников. Укажем конкретнее, о какой литературе идет речь. Она очень обширна и растет от года к году, так что мы назовем только основные работы, чтобы очертить ее контуры. Началом можно считать появление в Самиздате сборника эссе Г. Померанца[2] и статьи А. А. Амальрика[3] в конце 60-х годов. Основные положения, потом повторявшиеся почти во всех других работах, были более полно развернуты в четырех псевдонимных статьях, написанных здесь и опубликованных в издающемся в Париже русском журнале «Вестник Русского Студенческого Христианского Движения». Разъясняя принципиальный, программный характер этих работ, редакционная статья предваряла: «Это уже не голоса, а голос не вообще о том, что происходит в России, а глубокое раздумье над ее прошлым, будущим и настоящим в свете христианского откровения. Необходимо подчеркнуть необыкновенную важность этого, хотелось бы сказать, события…» С увеличением потока эмиграции центр тяжести переместился на Запад. Появилось несколько сборников и статей и книги Б.Шрагина[4] «Противостояние духа» и А.Янова[5] — «Разрядка после Брежнева» и «Новые русские правые». Близкие взгляды развивались в большинстве работ современных западных специалистов по истории России. Мы выберем в качестве примера книгу Р. Пайпса[6] «Россия при старом режиме», особенно тесно примыкающую к интересующему нас направлению по ее основным установкам. Наконец, множество статей того же духа появилось в журналах, основанных на Западе недавними эмигрантами из СССР: «Синтаксис» (Париж), «Время и мы» (Тель-Авив), «Континент» (Париж), и в западных журналах и газетах.

Вот очень сжатое изложение основных положений, высказываемых в этих публикациях.

Историю России, начиная с раннего Средневековья, определяют некоторые «архетипические» русские черты: рабская психология, отсутствие чувства собственного достоинства, нетерпимость к чужому мнению, холуйская смесь злобы, зависти и преклонения перед чужой властью.

Издревле русские полюбили сильную, жестокую власть и саму ее жестокость; всю свою историю они были склонны рабски подчиняться силе. До сих пор в психике народа доминирует власть, «тоска по Хозяину».

Параллельно русскую историю еще с XV века пронизывают мечтания о какой-то роли или миссии России в мире, желание чему-то научить других, указать какой-то новый путь или даже спасти мир. Это «русский мессианизм» (а проще — «вселенская русская спесь»), начало которого авторы видят в концепции «Москвы — Третьего Рима», высказанной в XVI веке, а современную стадию — в идее всемирной социалистической революции, начатой Россией.

В результате Россия все время оказывается во власти деспотических режимов, кровавых катаклизмов. Доказательство — эпохи Грозного, Петра I, Сталина.

Но причину своих несчастий русские понять не в состоянии. Относясь подозрительно и враждебно ко всему чужеродному, они склонны винить в своих бедах кого угодно: татар, греков, немцев, евреев… только не самих себя.

Революция 1917 г. закономерно вытекает из всей русской истории. По существу, она не была марксистской, марксизм был русскими извращен, переиначен и использован для восстановления старых русских традиций сильной власти. Жестокости революционной эпохи и сталинского периода объясняются особенностями русского национального характера. Сталин был очень национальным, очень русским явлением, его политика — это прямое продолжение варварской истории России. «Сталинизм» прослеживается в русской истории, по крайней мере, на четыре века назад.

Те же тенденции продолжают сказываться и сейчас. Освобождаясь от чуждой и непонятной ей европеизированной культуры, страна становится все более похожей на Московское царство. Главная опасность, нависшая сейчас над нашей страной, — возрождающиеся попытки найти какой-то собственный, самобытный путь развития — это проявление исконного «русского мессианства». Такая попытка неизбежно повлечет за собой подъем русского национализма, возрождение сталинизма и волну антисемитизма. Она смертельно опасна не только для народов СССР, но и для всего человечества. Единственное спасение заключается в осознании гибельного характера этих тенденций, в искоренении их и построении общества по точному образцу современных западных демократий.

Некоторые же авторы этого направления высказывают бескомпромиссно-пессимистическую точку зрения, исключающую для русских надежду на какое-либо осмысленное существование: истории у них вообще никогда не было, имело место лишь «бытие вне истории», народ оказался мнимой величиной, русские только продемонстрировали свою историческую импотенцию, Россия обречена на скорый распад и уничтожение.

Это лишь самая грубая схема. Дальше по ходу нашего исследования мы должны будем еще очень много цитировать авторов рассматриваемого направления. Надо надеяться, читатель сможет тогда более ясно почувствовать дух этих работ и тот тон, в котором они написаны.

Такая энергичная литературная деятельность с четко очерченными взглядами отражает, несомненно, настроение гораздо более широкого круга, чем только авторы работ: она выражает идеологию активного, значительного течения. Это течение уже подчинило себе общественное мнение Запада. Предлагая четкие, простые ответы на центральные вопросы, связанные с нашей историей и будущим, оно в какой-то момент может оказать решающее влияние и на жизнь нашей страны. Конечно, историю движут не теории и концепции, а гораздо более глубокие и менее рациональные переживания, связанные с духовной жизнью народа и его историческим опытом. Вероятно, то отношение к истории и судьбе своего народа, те жизненные установки, которые важнее всего для нашего будущего, вызревают веками, продолжают создаваться и сейчас — и хранятся где-то в глубинах душ. Но пока все эти черты национального характера, традиции, чувства не нашли выхода в сферу разума, они остаются аморфными и малодейственными. Они должны быть конкретизированы, связаны с реальными проблемами жизни. С другой стороны, четкая, безапелляционная, ярко сформулированная схема может захватить на время сознание народа, даже будучи совершенно чуждой его духовному складу — если его сознание не защищено, не подготовлено к столкновению с подобными схемами. Поэтому так важно было бы понять и оценить это новое течение в области мировоззрения. Именно само течение и породивший его социальный слой будут представлять для нас основной интерес, а созданная им литература — привлекаться лишь как материал для его анализа. Авторы, которых мы будем цитировать, вряд ли и сейчас широко известны, а лет через десять их, возможно, никто не будет знать. Но социальное явление, отражающееся в их произведениях, несомненно, будет еще долго и сильно влиять на жизнь нашей страны.

План работы таков. Изложенные выше взгляды группируются вокруг двух тем: оценка нашей истории и оценка нашего будущего. Мы разберем их, разделив по этому признаку, в двух следующих параграфах. В оставшейся части работы мы попытаемся понять происхождение этих взглядов: какое духовное течение и почему могло их породить?

Ссылки на источники, из которых заимствованы приводимые цитаты, отнесены в «Библиографические примечания» в конце работы.

Начать, конечно, надо с обсуждения конкретных аргументов, которыми авторы рассматриваемого направления подкрепляют свои взгляды. Такое обсуждение предпринималось уже не раз, и это облегчает мою задачу. Приведем краткий обзор высказанных мыслей.

Декларируемый многими авторами тезис о «рабской душе» русского человека, о том, что в нем собственное достоинство было менее развито, чем у жителей Запада, трудно подкрепить какими-либо фактами. Пушкин, например, считал, что соотношение — обратное. Мнению приезжих иностранцев, видевших в России азиатскую деспотию, а в ее жителях — рабов, можно противопоставить мнение других иностранцев, поражавшихся чувству собственного достоинства у русского крестьянства или даже видевших в России «идеальную страну, полную честности и простоты». Скорее всего, и те и другие очень мало знали реальную Россию.

Отношение к власти в Московской Руси никак не совпадает с «рабским подчинением». Термин «самодержец», входивший в титул русского царя, не означал признания его права на произвол и безответственность, а выражал только, что он — суверен, не является ничьим данником (конкретно — хана). По представлениям того времени, царь был ответственен перед Богом, религиозными и нравственными нормами, и царю, нарушающему их, повиноваться не следовало, идя, если надо, на муки и смерть.

Яркий пример осуждения царя — оценка Грозного не только в летописях, но и в народных преданиях, в одном из которых, например, говорится, что «Царь обманул Бога». Также и Петр I прослыл в народе Антихристом, а Алексей — мучеником за веру.

Концепция «Москвы — Третьего Рима», сформулированная в начале XVI века псковским монахом Филофеем, отражала историческую ситуацию того времени. После Флорентийской унии Византии с католичеством и падения Константинополя Россия осталась единственным православным царством. Автор призывает русского царя осознать свою ответственность в этом новом положении. Он напоминает о судьбе Первого Рима и Второго (Царьграда), погибших, по его мнению, из-за отпадения от истинной веры, и предсказывает, что Русское царство будет стоять вечно, если останется верным православию. Эта теория не имела политического аспекта, не толкала Россию к какой-либо экспансии или православному миссионерству. В народном сознании (например, в фольклоре) она никак не отразилась. Утверждение о том, что идея «Третьего Рима» и революционная марксистская идеология XX века составляют единую традицию, принадлежит Бердяеву, которого, по-видимому, особенно пленило созвучие Третьего Рима с Третьим Интернационалом. Но ни он, ни кто-либо другой не пытался объяснить, каким образом эта концепция передавалась в течение 400 лет, никак за это время не проявляясь[7].

Никакой специфической для русских ненависти к иностранцам и иностранным влияниям, которая отличала бы их от других народов, обнаружить нельзя. Сильны были опасения за чистоту своей веры, подозрительность по отношению к протестантской и католической миссионерской деятельности. Здесь можно видеть известную религиозную нетерпимость, но эта черта уж никак не отличает Россию того времени от Запада, уровень религиозной терпимости которого характеризуется инквизицией, Варфоломеевской ночью и Тридцатилетней войной.

Сводить всю дореволюционную историю к Грозному и Петру — это схематизация, полностью искажающая картину. Это все равно что представлять историю Франции состоящей лишь из казней Людовика XI, Варфоломеевской ночи, гонений на протестантов при Людовике XIV и революционного террора. Такая подборка выдернутых фактов ничего не может доказать. Не доказывает она и того тезиса, что Революция была специфически русским явлением, закономерным следствием русской истории. И если бы это было так, то как можно было бы объяснить революцию в Китае или на Кубе, господство марксизма над умами западной интеллигенции, влияние коммунистических партий Франции и Италии?

К этим аргументам, заимствованным из упомянутых выше работ, прибавлю несколько своих, чтобы обратить внимание на один важный аспект вопроса.

1. Как мало отношение русского допетровской эпохи к власти походило на «рабскую покорность», «стремление думать и чувствовать одинаково с нею», — показывает Раскол, когда второстепенные, не имевшие догматического значения изменения обрядов, введенные властью, не были приняты большой частью нации, люди тысячами бежали в леса, шли на муки и смерть, самосжигались — и за 300 лет проблема не потеряла своей остроты. Интересно сравнить это с похожей ситуацией в классической стране, утвердившей принцип личной свободы и человеческих прав, — Англии. Генрих VIII скроил совершенно новое вероисповедание, взяв кое-что от католичества, кое-что от протестантизма, да еще несколько раз его перекраивал, так что под конец его подданные уже не знали хорошенько, во что же им надлежит верить. И вот — парламент и духовенство оказались покорными, большинство народа приняло это сочиненное из политических и личных соображений вероисповедание. Конечно, в Западной Европе XVI–XVII веков религиозные разделения играли не меньшую роль, чем у нас, но они, по-видимому, больше сплелись с политическими и материальными интересами. Так, Р. Пайпс поражается: «Секуляризация церковных земель (в России XVII века. — И. Ш.) — пожалуй, самая веская причина Европейской Реформации — прошла в России так спокойно, как будто речь шла о простой бухгалтерской операции». Немыслимо в России того времени было бы положение, зафиксированное Аугсбургским религиозным миром, выражавшееся формулой «куйус регио, эйус религио» (чья власть, того и религия), когда вера подданных определялась их светскими властителями. Некоторые из авторов разбираемого направления считают особенно ярким проявлением рабских черт русского национального характера — подчинение Церкви государству в форме синодального управления церковью, введенного Петром I. В цитированной книге Р. Пайпса одна глава так и называется «Церковь — служанка государства». А. Шрагин пишет: «Наиболее ярко и, так сказать, архитипически[8] российская психологическая предрасположенность к единогласному послушанию сказалась в подчинении церкви государству в тех формах, какие оно приняло в синодальный период». Уж им-то — историку и философу — должно быть прекрасно известно, что возникли эти формы подчинения церкви государству в протестантских странах, откуда и были точно скопированы Петром I, так что в них нет ничего не только «архитипичного», но вообще типичного для русских.

2. Другое любопытное наблюдение связано с точкой зрения, которую высказывает Р. Пайпс. Он считает, что законодательство Николая I послужило образцом для советского, с которого, в свою очередь, Гитлер якобы копировал законы Третьего рейха(!), так что законодательство николаевских времен оказывается в итоге источником всех антилиберальных течений XX века. Он прокламирует даже, что значение николаевского законодательства для тоталитаризма сравнимо со значением Великой хартии вольностей для демократии! Концепция Р. Пайпса, конечно, является всего лишь анекдотом, типичным, впрочем, для всей его книги, но интересно, что более внимательное рассмотрение этого вопроса приводит к выводам, прямо обратным тем, к которым его тянет. Вся концепция тоталитарного государства (как в монархическом, так и в демократическом его варианте), подчиняющего себе не только хозяйственную и политическую деятельность подданных, но и их интеллектуальную и духовную жизнь, была полностью разработана на Западе, — а не будь она столь глубоко разработана, она не могла бы найти воплощение в жизнь[9]. Так, еще в XVII веке Гоббс изобразил государство в виде единого существа, Левиафана, «искусственного человека», «смертного Бога». К нему он относит слова Библии: «Нет на земле подобного ему, он сотворен бесстрашным. На все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости». А более конкретно, «Суверен» обладает властью, не основывающейся ни на каких условиях. Все, что он делает, справедливо и правомерно. Он может распоряжаться собственностью и честью подданных, быть судьей всех учений и мыслей, в частности, и в вопросах религии. К числу главных опасностей для государства Гоббс относит мнения («болезни»), что частный человек является судьей того, какие действия хороши и какие дурны, и что все, что человек делает против своей совести, является грехом. Отношение подданных к «Суверену», по его мнению, лучше всего выражается словами «вы будете ему рабами». В этом же веке Спиноза доказывает, что к государственной власти вообще не применимы нравственные категории, государство принципиально не может совершить преступления, оно в полном праве нарушать договоры, нападать на союзников и т. д. В свою очередь, любое решение государства о том, что справедливо и не справедливо, должно быть законом для всех подданных. В XVIII веке Руссо разработал демократический вариант этой концепции.

Он полагает, что верховная власть принадлежит народу (тоже называемому Сувереном), и теперь уж он образует «коллективное существо», в котором полностью растворяются отдельные индивидуальности. Суверену опять принадлежит неограниченная власть над собственностью и личностью граждан, он не может быть не прав и т. д. От Суверена каждый индивид «получает свою жизнь и свое бытие», Суверен должен изменить «физическое существование» человека на «существование частичное».

«Нужно, чтобы он отнял у человека его собственные силы и дал взамен другие, которые были бы для него чужими и которыми он не мог бы пользоваться без содействия других». Что уж тут могло прибавить столь бледное на таком фоне законодательство Николая I! Да можно четко проследить, как эти принципы были заимствованы в России с Запада. Положение о том, что подданные отреклись от своей воли и отдали ее монарху, который может повелеть им все, что захочет, высказано в «Правде воли монаршей», составленной Феофаном Прокоповичем по поручению Петра. Там почти дословно цитируется Гоббс со всеми основными элементами его теории, как, например, о «договоре», который заключают между собой подданные, отказываясь от своей воли и отдавая ее монарху.

3. «Мессианизм», т. е. вера некоторой социальной группы (нации, церкви, класса, партии…) в то, что ей предназначено определить судьбу человечества, стать его спасителем, — явление очень старое. Классическим примером, от которого пошло и само название, является содержащееся в иудаизме учение о Мессии (помазаннике), который установит власть «избранного народа» над миром. Такая концепция возникла в очень многих социальных движениях и учениях. Марксистское учение об особой роли пролетариата принадлежит к традиции «революционного мессианизма», развивавшейся в Европе в XIX веке. Недавнее очень тщательное исследование этой традиции описывает различные ее стадии (Сен-Симон, Фурье…) вплоть даже до концепции «Третьего Рима» (Рома Терцио у Мадзини), но о России упоминает лишь в самом конце книги, в связи с тем, что западный «революционный мессианизм» к концу века захлестнул и Россию.

4. Наконец, тезис о том, что революция в России была предопределена всем течением русской истории, надо было бы проверить на вопросе о происхождении русского социализма, так как без этого ингредиента столь радикальное изменение всего общественного и духовного уклада жизни было бы невозможно — что доказывают многочисленные прецеденты, хотя бы наше Смутное время. Социализм же, по-видимому, не имел никаких корней в русской традиции вплоть до XIX века. В России не было авторов типа Мора и Кампанеллы. Радикальное сектантство, которое в Западной Европе было питательной почвой социалистических идей, в России играло гораздо меньшую роль, и лишь в исключительно редких случаях в еретических учениях встречаются взгляды, которые можно было бы считать предшественниками социалистических концепций (например, пожелание общности имущества). Тем более это относится к попыткам воплотить такие взгляды в жизнь: ничего, хоть отдаленно напоминающего «Мюнстерскую коммуну», в России не было. Другой источник, в котором можно было бы искать зародыши социалистических идей — народные социальные утопии, — тоже не дает ничего, на что могла бы опереться социалистическая традиция. Они поражают своей мягкостью, отсутствием воинственной агрессивности. Это осуждение Зла, противопоставление Правды — Кривде, мечты о «царстве Правды», призыв к братству всех людей во Христе, провозглашение любви высшим законом мира.

В Россию социализм был полностью привнесен с Запада. В XIX веке он настолько однозначно воспринимался как нечто иностранное, что, говоря о современных ему социалистических учениях, Достоевский часто называл их «французский социализм». И основоположниками движения являются два эмигранта — Бакунин и Герцен, начавшие развивать социалистические идеи только после того, как эмигрировали на Запад. Зато западное общество нового, постренессансного типа родилось с мечтой о социализме, отразившейся в «Утопии» Мора, «Городе Солнца» Кампанеллы и в целом потоке социалистической литературы.

Таким образом, многие явления, которые авторы рассматриваемого направления объявляют типично русскими, оказываются не только не типическими для России, но и вообще нерусскими по происхождению, занесенными с Запада: это как бы плата за вхождение России в сферу новой западной культуры.

Подобных аргументов можно было бы привести гораздо больше, но, вероятно, и этих достаточно, чтобы дать оценку разбираемой нами концепции: она полностью рассыпается при любой попытке сопоставить ее с фактами.

Обратим внимание на еще одну черту рассматриваемых нами произведений: их равнодушие к фактической стороне дела, использование удивительно легковесных аргументов, так что минутное размышление должно было бы сделать для авторов очевидной их несостоятельность. Например, Померанц приводит в качестве примера того, как русская душа «упивалась жестокостью власти», «Повесть о Дракуле», распространявшуюся в списках в XVI веке, в то время как она посвящена обличению жестокости, в некоторых списках Дракула называется диаволом. В одной из работ, посвященных критике подобной концепции, указывается на это обстоятельство.

Но в появившейся позже самиздатской «антикритике» Померанц заявляет, что он и не особенно настаивает на своей трактовке повести. Зато, говорит он, ему был известен один автор, подписывавший свои самиздатские произведения псевдонимом «Скуратов». Так что приверженность русских жестокой власти все равно доказана!

Из одного рассуждения Р. Пайпса следует, что он полагает, будто в Московской Руси не существовало частной собственности! В другом месте своей книги он приводит пословицу «Чужие слезы — вода» как доказательство «жестокого цинизма» и эгоизма русских крестьян. По-видимому, он понял ее не как осуждение эгоизма, а как нравственную максиму. Он же утверждает, что в допетровской Руси не было школ, и подавляющее большинство служилого сословия было неграмотным. А ведь еще в 1892 г. А. И. Соболевский писал:

«Мы привыкли думать, что среди русских этого времени (XV–XVII вв.) было очень немного грамотных, что духовенство было малограмотно, отчасти безграмотно, что в высшем светском сословии грамотность была слабо распространена, что низший класс представлял безграмотную массу». Он приводит многочисленные подсчеты, из которых вытекает, что белое духовенство было поголовно грамотно, среди монахов процент грамотных был не ниже 75, среди земледельцев не ниже 50, среди посадских — 20, среди крестьян (в XVII в.) — 15, по всей стране было много «училищ» для обучения грамоте. Как полагает Д. С. Лихачев, уровень грамотности в России XVII в. во всех слоях населения был не ниже, чем на Западе. И вот предрассудок, опровергнутый 70 лет назад, сейчас повторяет ведущий специалист США по русской истории!

Особенно много таких мест в работах А. Янова (может быть, по той причине, что он чаще привлекает конкретные аргументы, в то время как другие авторы в основном ограничиваются декларациями). Так, он полагает, что «Архипелаг ГУЛАГ» — постоянный спутник русской истории, периодически в ней проявляющийся, и в качестве даты его предшествующего явления указывает 1825 г. Сначала даже не поймешь, что речь идет о восстании декабристов — попытке вооруженного свержения правительства и убийства царя (а по некоторым планам — истребления всего царского дома), когда был убит генерал-губернатор Петербурга Милорадович — ив результате было казнено 5 человек и около ста сослано. При том, что в это же время в Испании, Неаполе, Сицилии, Пьемонте и Ломбардии были совершены такие же попытки военных переворотов (1820–1823 гг.), сопровождавшиеся после подавления такими же казнями. В Англии в 1820 г. был раскрыт заговор Тистельвуда, ставивший себе целью убийство членов кабинета. Пятеро руководителей заговора были казнены, остальные участники сосланы на каторгу в колонии. Так что ничего типичного для русской истории здесь вообще нет. Не «отсталая» Россия, а «передовая» Франция показала, как надо расправляться с подобными возмущениями: тысячи расстрелянных после подавления восстания в Париже в 1848 г., десятки тысяч — после подавления Парижской Коммуны.

Или, желая показать, что даже самые, на первый взгляд, невинные русские национальные течения, вроде славянофильства, приводят к черносотенству и погромам, он рассматривает для доказательства в качестве последователей славянофилов только Данилевского, Леонтьева, третьеразрядного публициста начала XX века Шарапова и очень темного интригана В. И.Львова, которого он почему-то называет князем (обер-прокурора Синода во Временном правительстве, эмигрировавшего, потом вернувшегося и под конец вступившего в «Союз воинствующих безбожников»!). Но если он счел бы, что идеи славянофилов развили Достоевский — как писатель, Соловьев — как философ, Тихомиров — как публицист, А. Кошелев, Ю. Самарин и другие деятели эпохи реформ, а позже Д. Шипов — как политики, то картина получилась бы совсем другая, а при еще одном подборе — третья. Вот прием, при помощи которого можно доказать решительно все, что желательно!

Обсуждая вопрос о приемлемости для России демократической формы правления, Янов отводит указания на некоторые недостатки этого строя тем, что «демократия как политическое изобретение — еще ребенок. Ей не 1000 лет, а едва 200». Трудно себе представить человека, рассуждающего об истории и не слыхавшего о демократии в Греции, Риме или Флоренции, не читавшего посвященных ей страниц Фукидида, Платона, Аристотеля, Полибия, Макиавелли! Наконец — уже совсем курьез — Белинского Янов относит к «классикам славянофильства»! За такой ответ школьник получит двойку, а пишет это кандидат наук и ныне профессор университета Беркли.

Мы поневоле приходим к вопросу, от ответа на который зависит все дальнейшее направление наших размышлений: интересует ли вообще истина этих авторов? Вопрос неприятный, существуют «правила игры», согласно которым следует обсуждать аргументы, а не добросовестность и мотивы оппонента. Столь опостылела постановка вопроса: «Кому это выгодно?», «На чью мельницу льет воду?..». Но, с другой стороны, дискуссия с авторами, которых ни факты, ни логика не интересуют, действительно превращается в какую-то игру. Поэтому прежде, чем идти дальше, давайте проверим наши сомнения на еще одном примере: на утверждении, встречающемся почти во всех разбираемых работах, — о жестокости, варварстве, специфических якобы для всей русской истории.

Как будто существовал народ, который в этом нельзя упрекнуть! Ассирияне покрывали стены завоеванных городов кожами их жителей. В Библии читаем:

«И предали заклятию все, что в городе, и мужей, и жен, и молодых, и старых, и волов, и овец, и ослов, все истребили мечом» (Кн. Иисуса Навина, VI, 20).

И о царе Давиде:

«А народ, бывший в нем, он вывел, и положил их под пилы, под железные молотилки, под железные топоры, и бросил их в обжигательные печи. Так он поступил со всеми городами Аммонитскими» (2-я Книга Царств, XII, 31).

И светлые, прекрасные эллины во время междоусобных войн уничтожали население целых городов (по их масштабам — государств): всех мужчин убивали, а женщин и детей продавали в рабство. Итак идет через всю Историю: не только в темные Средние века, но и в эпоху торжества Разума. Кромвель уничтожил треть населения Ирландии, и только восстание в Шотландии помешало ему осуществить первоначальный план — покончить с ирландцами как нацией. В США благочестивые пуритане истребляли индейцев, как волков: была назначена плата за скальп. А работорговля, в которой участвовали короли, которую парламенты защищали, ссылаясь на права человека, — и которая стоила Африке 100 миллионов жизней! А Французская революция, число жертв которой некоторые современники оценивали в 1 миллион — это когда все население Франции составляло 26 миллионов! И, наконец, Гитлер! Конечно, много жестокости было и в нашей истории, но ведь нужно совершенно позабыть о добросовестности, чтобы приписывать нам жестокость как какую-то специфическую черту! Нет, кажется, ни одного из наших авторов, который не помянул бы с торжеством опричнину! Но современный историк, специально исследовавший число жертв опричнины, пишет: «Традиционные представления о масштабах опричного террора нуждаются в пересмотре. Данные о гибели многих десятков тысяч человек крайне преувеличены. По синодику опальных, отразившему подлинные документы, в годы массового террора было уничтожено около 3–4 тысяч человек». (Речь идет, конечно, о числе убитых. Голод, эпидемии, набеги крымцев и бегство от непосильных поборов уменьшило население Центральной России на сотни тысяч человек.) А в Варфоломеевскую ночь, близкую по времени, за несколько дней было истреблено больше народа (в Париже и в провинции).

Русскую историю авторы рассматривают исключительно в плоскости современного сознания, полностью игнорируя требования историзма. А ведь все они — люди с гуманитарным образованием; факты, которые мы выше напомнили, должны быть большинству из них прекрасно известны. Те же, которым они не известны, легко могли бы их узнать, если бы их действительно интересовали факты. Приходится признать, что мы имеем здесь дело не с искренними попытками понять смысл истории, не с «историософскими размышлениями». Перед нами деятельность совершенно другого типа: это журналистская публицистика, пропаганда, стремящаяся внушить читателю некоторые заранее заданные мысли и чувства. Но тогда ее и надо исследовать как пропаганду. А всякая пропаганда имеет определенную цель. Мы приходим к важнейшему вопросу: какова же цель всей этой литературы, зачем понадобилось внушать читателю взгляд, согласно которому русские — это народ рабов, всегда преклонявшихся перед жестокостью и пресмыкавшихся перед сильной властью, ненавидевших все чужое и враждебных культуре, а Россия — вечный рассадник деспотизма и тоталитаризма, опасный для остального мира?

Можно было бы и не ломать голову над этим вопросом, если бы мы имели дело просто с эмигрантскими эмоциями. Но дальше мы убедимся, что это не так. Мы просто видим надводную часть айсберга: то, что рассматриваемая литература в своем большинстве опубликована на Западе, объясняется только тем, что там публиковать безопаснее и легче. А сами эти настроения уходят корнями сюда, да и здесь они проявляются, хотя и не так прямолинейно. Ведь надо отдать себе отчет в том, что если эта концепция впитается в национальное сознание, то это будет равносильно духовной смерти: народ, так оценивающий свою историю, существовать не может. Так что мы имеем здесь дело с каким-то явлением, которое нас, жителей этой страны, кровно затрагивает.

Ответить на вопрос, поставленный в конце предшествующего параграфа, поможет рассмотрение второй группы взглядов, развиваемых авторами интересующего нас направления: как оценивается сегодняшнее положение страны и какие пути предлагаются на будущее. Если верно высказанное нами предположение, что интерес к Древней Руси, старцу Филофею, Грозному, Пересвету и т. д. определяется не склонностью авторов к историческим исследованиям, а какими-то очень злободневными интересами и чувствами, то очевидно, что их суждения о современности должны особенно прояснить их мотивы.

Все высказываемые здесь точки зрения концентрируются в основном вокруг двух положений: опасность, недопустимость влияния русского национального начала на жизнь государства и необходимость точно следовать образцу современных западных демократий в построении общества.

Авторы очень болезненно и резко реагируют на любые попытки взглянуть на жизнь с русской национальной точки зрения, т. е. подойти к сегодняшним проблемам с точки зрения русских духовных и исторических традиций.

«…Не национальное возрождение, а борьба за свободу и духовные ценности должна стать центральной творческой идеей нашего будущего» (Горский, псевдоним).

Тот же автор предупреждает:

«Новое национальное сознание должно строиться не на бессознательном патриотизме…» (как оно, по-видимому, строилось у миллионов, сложивших свою голову в последней войне). Опасным соблазном автор считает размышление о смысле существования России, т. е. саму презумпцию осмысленности русской судьбы. С осуждением он говорит:

«Русский человек, если он только способен самостоятельно мыслить, до сих пор мучается вопросом: что такое Россия? В чем смысл ее существования? Каково ее назначение и место во Всемирной истории?»

(Интересно, что по смыслу этой фразы сам «Горский» себя к числу «русских людей», по крайней мере, «самостоятельно мыслящих», не относит!)

К анонимным авторам, выступившим в «Вестнике РСХД» № 97 («Горский» и др.), с большим сочувствием относится Янов. Он считает даже, что будущее России в значительной степени зависит от того, какую политическую ориентацию примет движение «Русского Православного Ренессанса». Здесь он различает два направления: одно, близкое ему по духу, к которому относятся упомянутые авторы, он называет «либерально-экуменическим». Трудно вложить в этот осторожный и деликатный оборот речи другое содержание, кроме — безнациональное. Да и в предисловии к другой книге Янова Бреслауер подчеркивает, что симпатии Янова — на стороне космополитической прослойки советского общества. Нужно как-то назвать и другое направление в «Православном Ренессансе», по смыслу оно НАЦИОНАЛЬНОЕ, но тут Янов не выдерживает роли профессора, беспристрастно анализирующего интересный социальный феномен, его прорывает: оно — «татарски-мессианское» и угроза «мировому политическому процессу».

В этом противопоставлении Янов видит основную проблему современной советской жизни: «решающий водораздел проходит между националистами и не националистами». Излишне оговаривать, что «национализм» имеется в виду не армянский, литовский или еврейский, а только русский. И очевидно, по какую сторону водораздела стоит автор. Более того, он обвиняет своих противников в том, что если бы реализовались их идеи о будущей России, то там не оказалось бы места антирусской оппозиции! Не берусь судить, справедливо ли это обвинение, но уж очень ярко оно демонстрирует заботы автора.

С предельной отчетливостью концепции Янова проявляются в его полемике с самиздатским журналом «Вече», выходившим в начале 70-х годов. Как иллюстрацию «слепого отказа видеть происходящее» цитирует он статью из этого журнала: «Даже проблема гражданских прав в СССР менее важна в данную историческую минуту, чем проблема гибнущей русской нации». Поучительно дать себе отчет в позиции самого Янова. Если эта точка зрения не верна и «проблема гибнущей русской нации» является менее важной, то что же произойдет, если мы сконцентрируем усилия на более важной проблеме, а нация погибнет? (В цитированной статье утверждается, что численность русских сокращается.) За чьи же права тогда бороться? Уж конечно — не за права русских!

Наконец, эта проблема обсуждается еще раз на более высоком уровне. По поводу одной самиздатской статьи Янов пишет:

«Рискуя профанировать метафизический энтузиазм статьи, сформулируем просто ее смысл: человечество квантуется, так сказать, не на отдельные индивидуальности, как до сих пор наивно полагало „гуманистическое сознание“, но на нации».

Однако «профанирование метафизического энтузиазма» здесь совсем ни при чем; то, что делает Янов, называется гораздо проще: подмена одной мысли другою. В отрывке из обсуждаемой статьи, который Янов сам приводит перед цитированным выше местом, говорится: «Нации — один из уровней в иерархии Христианского космоса…» (выделено мною. — И. Ш.), т. е., если пользоваться терминологией Янова, человечество квантуется и на нации. Обратная точка зрения, которой, по-видимому, придерживается Янов, заключается в том, что человечество квантуется только на отдельные личности, а не на нации. Точка зрения не новая. Человечество, распыленное (или «квантовое») на ничем друг с другом не связанные индивидуумы, — таков, по-видимому, идеал Янова.

Но существует и еще более радикальное направление мысли. Вместо того, чтобы бороться с национализмом, предупреждать о его опасности, утверждается, что спора и вести-то не о чем, так как народа вообще нет. Мы уже приводили утверждение: «народ оказался мнимой величиной» («Горский»). Особенно подробно и с любовью эту мысль развил Померанц:

«Народа больше нет. Есть масса, сохраняющая смутную память, что когда-то она была народом и несла в себе Бога, а сейчас совершенно пустая.

Народа, в смысле народа-богоносца, источника духовных ценностей, вообще нет. Есть неврастенические интеллигенты — и массы.

В нашей стране остались только следы народа, как следы снега весной.

То, что у нас обычно называют народом, совсем не народ, а мещанство».

Итак, если в прошлом у русского народа не было истории, то в настоящем нетуже и русского народа…

Эти мысли, естественно, вытекают из концепций, рассмотренных в предшествующем параграфе. В русской истории авторы не видят ничего, кроме тирании, раболепия и бессмысленных, кровавых судорог. Померанц разъясняет:

«Так в России вообще делается история. Русский народ трепещет и пятится перед грозным самодержцем, который его режет на части, как Иванушку, и спекает заново. Потом, когда спечется, признает хозяина своим и служит верой-правдой!»

Или в поэтической форме Галич:

Если принять этот взгляд, то действительно попытка строить будущее на основе таких традиций может кончиться лишь еще одной катастрофой. Мнение одного из авторов, что «Россия не имела истории», другие, может быть, отклонили бы как полемическое преувеличение, но, по существу, все их взгляды приводят к этому выводу: Истории, как того чрева, в котором вынашивается будущее народа, Россия, согласно их точке зрения, не имела. На чем же тогда строить будущее этой страны? Ответ дает второй основной тезис, выдвигаемый рассматриваемой нами литературой: на основе чужого опыта, заимствуя как образец современную западную многопартийную демократию. Именно то, что этот опыт чужой, не вырастающий органически из русской истории, делает его привлекательным, так как дает гарантию, что он не заражен теми ядами, которыми пропитано, по мнению авторов, все наше прошлое. Наоборот, поиски какого-то своего пути неизбежно вызовут, как они полагают, цепь новых катастроф. Янов, например, считает это основным вопросом, «который сейчас, как и много поколений назад, разделяет русское диссидентское движение — является ли Россия европейской страной, или для нее существует особый, собственный путь развития…».

Таким образом, именно поиск собственного пути (конечно, без ограничения его направления, так что, в частности, результатом мог бы оказаться и какой-то собственный вид демократии) здесь отклоняется. Причина в том, что, по мнению авторов, вообще существуют лишь два решения, выбор возможен лишь из двух вариантов: современная демократия западного типа или тоталитаризм. Говоря о том же основном вопросе, что и в цитированном только что отрывке, Янов спрашивает:

«Не заключается ли он в поисках альтернативы для европейской демократии? И не приводит ли такой поиск неизбежно даже самых благородных и честных мыслителей в объятия авторитаризма, ибо никакой „особой“ русской альтернативы демократии в истории до сих пор не было известно. Далее, не ведет ли логика борьбы против демократии (как доктрины и как политической реальности) в конце концов к оправданию самых крайних, тоталитарных форм авторитаризма?»

Отметим эту характерную черту, которая будет дальше полезна для анализа взглядов наших авторов: они предлагают выбор только из двух возможностей — или «европейской демократии», или авторитаризма, да еще в его «самых крайних тоталитарных» формах. Вряд ли реальная жизнь укладывается в столь упрощенную схему. В обществе действовало и действует столько сил: монархическая власть, аристократия, буржуазия и другие сословия, церковь или церкви, корпорации, партии, национальные интересы и т. д. и т. п., что из их комбинаций способен возникнуть (и все время возникает) непрерывный спектр государственных форм, а не те две его крайние точки, между которыми нам предлагается выбирать. И часто тот механизм, при помощи которого формируется государственная власть, оказывается далеко не самым важным признаком общества. Иначе мы должны были бы признать родственными Римскую империю в «Золотой век Антонинов» и китайскую империю Цинь Ши Хуан Ди с ее всеобщим рабством, круговой порукой и сожжением книг. В нашем веке однопартийные государства — и современная Югославия, и Камбоджа при красных кхмерах, а многопартийные — и ЮАР, и Швейцария. Тот строй, который существовал в Англии, когда она победила Людовика XIV, выдержала четверть века войн с революционной Францией и Наполеоном, стала «мастерской Европы» и образцом свободного общества, был столь отличен от современной демократии, что вряд ли разумно объединять их одним термином. Он опирался на очень ограниченное избирательное право. Парламент состоял из лиц, тесно связанных общими интересами и даже родством, дискуссия в нем носила технический характер, и демагогия, стремление влиять на общественное мнение, не играла заметной роли. Зомбарт сравнивает его с советом акционерной компании, где обсуждается, как вести предприятие, в успехе которого все одинаково заинтересованы и в делах которого все более или менее хорошо осведомлены. Большинство членов парламента фактически назначалось крупными землевладельцами, а часто места и покупались. И тем не менее суд Истории показал, что этот парламент в какой-то мере получил поддержку народа. Точно так же, как в 1812 году русский народ, по-видимому, единодушно поддержал самодержавную власть, а американский народ во Вьетнамской войне, потребовавшей от него очень небольших жертв, отказался поддерживать правительство, выбранное по всем канонам западной демократии. И как оценить, кто в большей мере выразил волю американского народа: партийная машина, выдвинувшая президентов Кеннеди, Джонсона и Никсона, которые вели Вьетнамскую войну, или левые круги, опирающиеся на средства массовой информации, которые добились отставки президента и капитуляции в этой войне?

Здесь возникает очень глубокая проблема. Поиски лучшего пути для выявления воли народа молчаливо предполагают, что такое понятие, как «воля народа», существует и всеми одинаково толкуется. А именно это предположение, которое почти не обсуждается, требует тщательного анализа. Говоря современным научным жаргоном, народ — это «большая система». Но далеко не всякая большая система обладает свойством, которое можно было бы назвать «волей». Например, заведомо им не обладает сколько угодно сложная вычислительная машина; совершенно неясно, что его можно приписать живой природе в целом или отдельному виду, или биоценозу — и только в отношении индивидуального человека или высших животных наличие воли не вызывает у нас сомнения. В реальной жизни народ проявляет себя не путем формулирования своей воли, а восстаниями или подъемом хозяйственной активности, ростом или падением рождаемости, взлетом культуры или распространением алкоголизма и наркомании, стойкостью и жертвенностью на войне или легкой капитуляцией. Именно бесчисленная совокупность таких признаков и показывает, здоров ли народный организм. Выработать наиболее органичную для данного народа и в данный момент его истории форму государственного устройства — это, конечно, необходимое условие здорового существования народа. Но далеко не единственное и зачастую не самое важное.

Что касается демократии западного типа, которую столь настойчиво предлагают разбираемые авторы в качестве универсального решения всех общественных проблем, то в ее современном состоянии она вызывает ряд сомнений, которые надо было бы тщательно обсудить, прежде чем рекомендовать ее безоговорочно в качестве единственного решения наших проблем. Обсудим некоторые из них.

1. Этот строй, по-видимому, не является таким уж естественным. Переход к нему обычно был связан с мучительным и кровавым катаклизмом: очевидно, необходимо какое-то насилие над естественным историческим процессом. Такова была гражданская война в Англии. Во Франции гражданская война и террор были только началом. Почти столетие после этого страну трясло как в лихорадке: Наполеоновские войны, революции, Вторая империя, Коммуна. У нас попытка введения этого строя в феврале 1917 года не оказалась успешной. В Германии такая попытка, осуществленная в Веймарской республике, в качестве реакции привела к победе национал-социализма. (Такой адепт демократии, как Черчилль, в своих мемуарах высказывает мнение, что судьба Германии была бы иной, если бы в 1918 г. была сохранена монархия.)

Можно ли сейчас идти на риск еще одного подобного катаклизма в нашей стране? Есть ли шанс, что она его переживет? А в то же время наши авторы предлагают этот путь с легкостью, которая вызывает подозрение, что такие опасения их совершенно не заботят.

2. Основоположники западной либеральной мысли (например, Монтескье и авторы американской конституции) исходили из концепции ограниченной власти. Эта концепция своими корнями уходит в религиозное средневековое мировоззрение. В эпоху абсолютизма было развито учение о неограниченной власти — сначала о власти неограниченного монарха, а потом о неограниченном народовластии (см. мысли Гоббса, Спинозы и Руссо, цитированные в предыдущем параграфе). Ограничения власти пытались добиться на основе принципа раздела властей: когда, например, законодательство не подвластно конституционному монарху или судебная власть — воле народа. Но чтобы такая система функционировала, необходима сила, ограничивающая все эти власти, а для этого в обществе должны существовать часто не записанные и даже не осознанные нормы поведения, традиции, моральные и религиозные принципы, которые в шкале ценностей занимают более высокое место, чем авторитет любой власти, так что противоречащие им действия власти воспринимаются как незаконные. Это и есть единственный надежный путь ограничения власти в ее принципе. Отсутствие таких ценностей, стоящих выше авторитета власти, автоматически порождает общество тоталитарного типа. Именно поэтому основанные на неограниченном народовластии государства так легко порождают тоталитаризм: в Германии Веймарская республика или во Франции власть Учредительного Собрания в 1789–1791 гг. Эта закономерность была замечена очень давно. Платон писал, что демократия вырождается в тиранию. Как он, так и Аристотель полагали, что неограниченное народовластие вообще нельзя считать формой государственного строя. Эдмунд Берк, наблюдавший начальный этап Французской революции, писал, что неограниченная демократия столь же деспотична, как и неограниченная монархия. Современные же западные демократии целиком основываются на принципе неограниченного народовластия: любое решение, принятое большинством населения, — законно. (Этот дух уловили и разбираемые нами авторы: например, во введении к сборнику «Демократические альтернативы» прокламируется «демократия в правовой области», т. е. подчинение права решению большинства.) В этом многие либеральные критики современной демократии видят признак ее упадка, неудачу предпринятой 200 лет тому назад попытки построить свободное общество на принципах народовластия. Сейчас, по их оценке, свободы в западном обществе существуют в силу инерции, а не как следствие принципов, на которых это общество построено.

3. Авторы рекомендуют демократию западного типа в качестве альтернативы однопартийному коммунистическому государству. Но способна ли она быть такой альтернативой? Ведь не по волшебству же будет один уклад заменен другим, очевидно, предполагается какая-то конкуренция. А способен ли демократический строй в современной его форме на такую конкуренцию? Все больше западная демократия уступает и уступает своему антагонисту. Если часть человечества, населяющая страны с однопартийной коммунистической государственной системой, составляла 7,5 % в 1920 г. и 8,5 % в 1940 г., то в 1960 г. она составила более 45 %, а сейчас составляет не меньше половины. И ведь процесс шел только в одном направлении! Давно прошло время, когда западные демократии были динамичной силой, когда число стран, следовавших по этому пути, росло, да и другим они навязывали свои принципы. Теперь все наоборот! Из вновь возникающих государств почти ни одно не избрало государственный строй западного типа. А в самих западных демократиях все растет число противников их государственной системы. Сторонники же ее обычно прибегают к тому аргументу, что, как она ни плоха, остальные — еще хуже. Такой аргумент вряд ли может вдохновить кого-либо на защиту этого строя. 200 лет назад так не говорили! Если же привлечь к сравнению античную демократию, то мы увидим, что она — недолговечная форма. 200 лет — это предельный срок ее жизни. Но как раз столько и существует многопартийная демократия в Западной Европе и США. По всем признакам, многопартийная западная система — уходящий общественный строй. Ее роль в Истории можно оценить очень высоко: она принесла с собой гарантию внутреннего мира, защиту от правительственного террора (но не от «красных бригад»), рост материального благосостояния (и угрозу экологического кризиса). Но вернуть к ней все человечество так же безнадежно, как мечтать о возврате к Православному Царству или Киевской Руси. История явно перерабатывает этот строй во что-то новое. Можно попытаться повлиять на то, во что и какими путями он будет перерабатываться, но повернуть этот процесс вспять — безнадежно.

А между тем есть ли у самих-то разбираемых нами авторов определенное представление о той «западной демократии», которую нам предлагают взять или отклонить в готовом виде, не разрешая обсуждать возможные ее варианты и альтернативы? Из их произведений как будто следует, что у них это представление весьма расплывчато. Часто кажется, что они имеют в виду классическую форму многопартийной демократии, вроде существующей сейчас в США (например, Шрагин или Янов). Но вот, например, Краснов-Левитин[10] желает внести «полное имущественное равенство», а Л. Плющ[11] утверждает, что государственное планирование должно сохраниться вплоть до достижения коммунизма: но ведь таких целей современная западная демократия себе отнюдь не ставит! Более того, Плющ пишет:

«Я не понимаю Вас, если Вы не сочувствуете террористам, уничтожающим палачей своего народа. Индивидуальный террор аморален, если он направлен против невинных людей».

Нельзя же предположить у автора такой степени интеллектуальной недоразвитости, чтобы он не задался вопросом: кто будет разделять на «невинных» и «виновных»? До сих пор террористы никогда не прибегали к третейскому суду, а вершили его сами. Вероятно, баскские террористы (пример которых с сочувствием приводит Плющ), стреляя в полицейского, считают, что он виновен если не лично, то как представитель виновного государства. Но ведь и любой классовый или расовый террор основывается на таких взглядах. Очевидно, здесь мы имеем, правда еще робкую, апологию политического террора, а тогда как это связать с идеалами западной демократии? Да и большинство авторов сборника «Демократические альтернативы» высказывают свою приверженность социализму, и заканчивает сборник документ «Российские демократические социалисты за рубежом». Перед нами, очевидно, какие-то другие демократы: социалистические. Но это уже не современная западная демократия, а некая альтернатива ей, то есть как раз то, против чего так страстно борется Янов. Как же тогда понять его участие в этом сборнике? Если он считает таким решающим аргументом, что «никакой особой русской альтернативы демократии в истории до сих пор не было известно», то не должен ли он был прежде всего обратиться с этим аргументом к своим единомышленникам и соавторам по сборнику, ибо ведь уж синтез-то демократии западного типа с социализмом (например, с «полным имущественным равенством») в истории, безусловно, до сих пор не был известен?

Так что, по-видимому, не тяготение к демократии, понимаемой ими весьма неоднозначно, объединяет этих авторов. А действительно общее у всех у них — раздражение, возникающее при мысли, что Россия может искать какой-то свой путь в истории, стремление всеми средствами воспрепятствовать тому, что народ пойдет по пути, который он сам выработает и выберет (конечно, не при помощи тайного голосования, а через свой исторический опыт). Это мечта о превращении России в механизм, робота, лишенного всех элементов жизни (исторических традиций, каких-либо целей в будущем) и управляемого изготовленной за тридевять земель и вложенной в него программой… Демократия же играет роль такой «программы», «управляющего устройства», никак органически со страной не связанного. Так что если сделать фантастическое предположение, что авторы обратились со своими идеями к американцам, то от них они должны были бы требовать безоговорочного принятия абсолютной монархии.

Та же схема, то же представление о призрачности нашей жизни, являющейся лишь бледным отражением реальной западной жизни, принимает уже несколько гротескный характер в статье Померанца в сборнике «Самосознание». Трактуя развитие культуры всех стран мира, кроме Англии, Голландии, Скандинавии и Франции, лишь как сколок с культуры этих последних, автор подчеркивает, какие искажения, выпадения целых этапов и слияние нескольких в один при этом происходят. Но не пытается обсудить свою аксиому. А ведь если бы он взял за аксиому, что европейская поэзия — искаженное копирование персидской, то, вероятно, должен был бы прибегнуть к еще более остроумным конструкциям, чтобы объяснить, почему Фирдоуси, Омар Хайям и Гафиз так искаженно отражаются в виде Данте, Гёте и Пушкина[12].

В несколько упрощенной, но зато очень яркой форме все эти вопросы — и планы для будущего России, и их национальный аспект — предстают в теории, которую выдвинул Янов и изложил в ряде статей и в двух книгах. В классическом духе «анализа расстановки классовых сил» он делит наше общество на два слоя: «эстеблишмент» и «диссидентов». Каждый из них порождает как «левое», так и «правое» течение. Все свои надежды автор возлагает на «левых». «Эстеблишментарная левая» (термин автора) состоит из партийной «аристократии», или «элиты», и «космополитических менеджеров». Она нуждается в реконструкции и «модернизации их архаической идеологии», а для этого — в союзе с «самыми блестящими умами России, которые сейчас концентрируются в диссидентском движении», т. е. с «диссидентской левой». Для этого необходимо преодолеть «эгалитарный и моральный максимализм интеллигенции» и «высокомерную нетерпимость интеллектуально и этически ущербного нового класса». Но — и тут автор подходит к центральному пункту своей концепции — это они сделать сами не в состоянии:

«Однако это противоречие зашло так далеко, что его разрешение невозможно без арбитра, авторитет которого признан обеими сторонами. Западное интеллектуальное общество может служить таким арбитром. Оно может выработать точную и детальную программу, чтобы примирить все позитивные социально-политические силы СССР, — программу, которая их объединит для нового шага вперед…»

Это и есть секрет Янова, его основная концепция. И чтобы выразить ее понятнее, автор предлагает в качестве модели — оккупацию:

«Это предприятие грандиозной, можно сказать, исторической сложности. Однако оно по существу аналогично тому, с которым столкнулся „мозговой трест“ генерала Мак-Артура в конце Второй мировой войны[13].

Было ли правдоподобно, что автократическая Япония может быть преобразована из опасного потенциального врага в дружелюбного партнера по бизнесу без фундаментальной реорганизации ее внутренней структуры? Тот же принцип приложим к России…»

Тот слой, на который это «грандиозное предприятие» будет опираться внутри страны, Янов тоже характеризует очень точно, приводя в качестве примера героя одной сатирической повести. Речь идет о паразите, не сохранившем почти никаких человеческих черт (кроме чисто внешних), вся деятельность которого направлена на то, чтобы реальная жизнь нигде не пробилась через преграду бюрократизма. Настоящая жизнь для него — это поездки на Запад и покупки, которые он оттуда привозит. Его мечта — привезти из Америки какой-то необычайный «стереофонический унитаз». «Предположим, что он хочет стереофонический унитаз, — рассуждает Янов, — правдоподобно ли, что он хочет мировой войны?»

Этой картине не откажешь в смелости: духовная (пока) оккупация «западным интеллектуальным обществом», которое становится нашим арбитром и учителем, опираясь внутри страны на слой «космополитических менеджеров», снабжаемых за это в изобилии стереофоническими унитазами! Ее можно принять как лаконичное и образное резюме идеологии рассматриваемого нами течения.

Взгляды, рассмотренные в двух предыдущих параграфах, сливаются в единую систему. Более того, в основе лежит целая философия истории — особый взгляд на характер исторического процесса. Речь идет о том, является ли история органическим процессом, сходным с ростом живого организма или биологической эволюцией, — или же она сознательно конструируется людьми, подобно некоторому механизму. Иначе говоря, вопрос о том, чем считать общество — организмом или механизмом, живым или мертвым.

Согласно первой точке зрения, человеческое общество сложилось в результате эволюции «норм поведения» (в самом широком смысле: технологических, социальных, культурных, моральных, религиозных). Эти «нормы поведения», как правило, никем сознательно не изобретались, но возникли как следствие очень сложного процесса, в котором каждый новый шаг совершался на основе всей предшествующей истории. Будущее рождается прошлым, Историей, совсем не по нашим замыслам. Так же, как новый орган животного возникал не потому, что животное предварительно поняло его полезность, так и новый социальный институт чаще всего не создавался сознательно, для достижения определенной цели.

Вторая точка зрения утверждает, что общество строится людьми логически, из соображений целесообразности, на основании заранее принятого решения. Здесь вполне можно, а часто и нужно, игнорировать исторические тенденции, народный характер, выработанную веками систему ценностей. (Типично высказывание Вольтера: «Хотите иметь хорошие законы? Сожгите свои и напишите новые».) Зато решающую роль играют те, кто обладает нужными познаниями и навыками: это истинные творцы Истории. Они и должны сначала выработать планы, а потом подгонять жизнь под эти планы. Весь народ оказывается лишь материалом в их руках. Как плотник из дерева или инженер из железобетона, возводят они из этого материала новую конструкцию, схему которой предварительно разрабатывают. Очевидно, что при таком взгляде между «материалом» и «творцами» лежит пропасть, «творцы» не могут воспринимать «материал» как таких же людей (это помешало бы его обработке), но вполне способны испытывать к нему антипатию и раздражение, если он отказывается правильно понимать свою роль. Выбор той или другой из этих концепций формирует людей двух разных психологических типов. Приняв первую точку зрения, человек чувствует себя помощником и сотрудником далеко превосходящих его сил. Приняв вторую — независимым творцом истории, демиургом, маленьким богом, а в конце концов — насильником. Вот на этом-то пути и возникает общество, лишенное свободы, какими бы демократическими атрибутами такая идеология ни обставлялась.

Взгляды, которые мы рассмотрели в двух предшествующих параграфах, представляют собой последовательное применение второй точки зрения (общество как механизм) к истории нашей страны. Вспомним, сколько сил потрачено, чтобы очернить историю и весь облик нашего народа. Видно, какое раздражение у авторов вызывает опасение, что наше будущее будет опираться на исторические традиции этой страны. Чуть ли не с пеной у рта доказывают они нам, что демократия западного типа абсолютно чужда духу и истории нашего народа — и столь же темпераментно настаивают, чтобы мы приняли именно эту государственную форму. Проект духовной оккупации «западным интеллектуальным сообществом», разработанный Яновым, так и воплощается зрительно в образ России — машины, на сиденье которой весело вскакивает ловкий водитель, включает зажигание — и машина помчалась. Типично и то, что для нашего будущего предлагается выбор только из двух возможностей: «демократия западного типа» и «тоталитаризм». Ни рост организма, ни поведение животного никогда не основывается на выборе между двумя возможностями, но всегда среди бесконечного числа непрерывно друг в друга переходящих вариантов. Зато элемент вычислительной машины должен быть сконструирован именно так, чтобы он мог находиться лишь в двух состояниях: включенном и выключенном.

И необходимый вывод из этой концепции: выделение «творческой элиты» и взгляд на весь народ как на материал для творчества — очень ярко отразился у наших авторов. Приведем несколько примеров того, как они характеризуют отношение своего круга к остальному населению. При этом мы встретимся с такой трудностью: эти авторы характеризуют тот круг, с которым они себя явно отождествляют, различными терминами: интеллигенция (чаще), диссиденты (реже), элита, «избранный народ»… Я предлагаю временно совершенно игнорировать эту терминологию, а исходить из того, что мы имеем пока нам не известный слой, некоторые черты которого хотим восстановить. К вопросу же о том, в каком отношении этот слой находится к интеллигенции, диссидентам и т. д., мы вернемся позднее, когда представим его себе конкретнее. Итак, вот как понимает ситуацию «Горский»:

«…Старое противоречие между „беспочвенной интеллигенцией“ и народом предстает сегодня как противоречие между творческой элитой и оболваненными и развращенными массами, агрессивными по отношению к свободе и высшим культурным ценностям».

Причем в то же время:

«Необходимо отметить также, что новая оппозиционная интеллигенция при всем ее отрыве от народных масс представляет тем не менее именно породившие ее массы, является как бы органом их самосознания».

Точка зрения Шрагина такова:

«Помимо тонкого слоя европейски образованной и демократически настроенной интеллигенции, корни диссидентского движения натолкнулись на толщу вечной мерзлоты».

И более того:

«Интеллигент в России — это зрячий среди слепых, ответственный среди безответственных, вменяемый среди невменяемых».

Итак, «европейски образованная и демократически настроенная интеллигенция» созрела для того, чтобы большинство народа объявить невменяемым! А где же место невменяемому, как не в психушке?

Наконец, взгляд Померанца:

«Религия перестала быть приметой народа. Она стала приметой элиты». «Любовь к народу гораздо опаснее (чем любовь к животным): никакого порога, мешающего стать на четвереньки, здесь нет». «Новое что-то заменит народ». «Здесь… складывается хребет нового народа». «Масса может заново кристаллизоваться в нечто народоподобное только вокруг новой интеллигенции».

Концепция элиты, «избранного народа» для автора является необсуждаемым догматом, обсуждается только, где элиту найти:

«Рассчитываю на интеллигенцию вовсе не потому, что она хороша… Умственное развитие само по себе только увеличивает способность ко злу… Мой избранный народ плох, я это знаю… но остальные еще хуже».

На этом пути наши авторы неизбежно должны встретиться с очевидной логической трудностью, так что с нетерпением ожидаешь, когда же они на нее натолкнутся. Ведь если русское сознание так проникнуто раболепием, обожанием жестокой власти, мечтой о Хозяине, если правовые традиции нам абсолютно чужды, то как же такому народу можно привить демократический строй демократическими методами, да еще в ближайшем будущем? Но оказывается, что для авторов и здесь затруднения нет. Просто тогда русских надо сделать демократичными, хотя бы и недемократичными методами. (Руссо называл это: заставить быть свободным.) Как пишет Шрагин:

«При деспотиях не большинство решает. Конечно, это противоречит идеалам демократии. Но и наилучший из идеалов вырождается в утопию, когда он тесен для вмещения реальности».

И это заявление, столь поразительное своей откровенностью, не вызвало, кажется, никакой реакции в эмигрантской прессе, так подчеркивающей в других случаях свою демократичность!

Перед нами какой-то слой, очень ярко сознающий свое единство, особенно рельефно подчеркнутое резким противопоставлением себя всему остальному народу. Типичным для него является мышление антитезами: творческая элита — оболваненная и развращенная масса,

избранный народ — мещанство,

европейски образованная и демократически настроенная интеллигенция — вечная мерзлота,

вменяемые — невменяемые,

племя гигантов — человеческий свинарник. (Последнее — из самиздатской статьи Семена Телегина «Как быть?».) Слой этот объединен сознанием своей элитарности, уверенностью в своем праве и способности определять судьбы страны. По-видимому, в существовании такого социального слоя и находится ключ к пониманию той идеологии, которую мы рассматриваем.

Этот социальный феномен стал бы, вероятно, понятнее, если бы его можно было включить в более широкие исторические рамки. И действительно, по крайней мере в одной исторической ситуации подобное явление было подробно и ярко описано — в эпоху Великой французской революции.

Один из самых интересных исследователей Французской революции (как по свежести его идей, так и по его удивительной эрудиции), Огюстен Кошен, в своих работах обратил особое внимание на некий социальный или духовный слой, который он назвал «Малым народом». По его мнению, решающую роль во Французской революции играл круг людей, сложившийся в философских обществах и академиях, масонских ложах, клубах и секциях. Специфика этого круга заключалась в том, что он жил в своем собственном интеллектуальном и духовном мире: «Малый народ» среди «Большого народа».

Можно было бы сказать — антинарод среди народа, так как мировоззрение первого строилось по принципу обращения мировоззрения второго. Именно здесь вырабатывался необходимый для переворота тип человека, которому было враждебно и отвратительно то, что составляло корни нации, ее духовный костяк: католическая вера, дворянская честь, верность королю, гордость своей историей, привязанность к особенностям и привилегиям родной провинции, своего сословия или гильдии. Общества, объединяющие представителей «Малого народа», создали для своих членов как бы искусственный мир, в котором полностью протекала их жизнь. Если в обычном мире все проверяется опытом (например, историческим), то здесь решает общее мнение. Реально то, что считают другие, истинно то, что они говорят, хорошо то, что они одобряют. Обычный порядок обращается: доктрина становится причиной, а не следствием жизни.

Механизм образования «Малого народа» — это то, что тогда называли «освобождением от мертвого груза», от людей, слишком подчиненных законам «Старого мира»: людей чести, дела, веры. Для этого в обществах непрерывно производят «очищения» (соответствующие «чисткам» нашей эпохи). В результате создается все более чистый «Малый народ», движущийся к «свободе» в смысле все большего освобождения от представлений «Большого народа»: от таких предрассудков, как религиозные или монархические чувства, которые можно понять только опытом духовного общения с ним. Этот процесс Кошен иллюстрирует красивым примером — образом «дикаря», столь распространенным в литературе эпохи Просвещения: «персидский принц» Монтескье, «гурон» Вольтера, «таитянин» Дидро и т. д. Обычно это человек, обладающий всеми материальными аксессуарами и формальными знаниями, предоставляемыми цивилизацией, но абсолютно лишенный понимания духа, который все это оживляет, поэтому все в жизни его шокирует, кажется глупым и нелогичным. По мнению Кошена, этот образ — не выдумка, он взят из жизни, но водились эти «дикари» не в лесах Огайо, а в философских академиях и масонских ложах: это образ того человека, которого они хотели создать, парадоксальное существо, для которого средой его обитания является пустота так же, как для других — реальный мир. Он видит все и не понимает ничего, и именно по глубине непонимания и измерялись способности среди этих «дикарей».

Представителя «Малого народа», если он прошел весь путь воспитания, ожидает поистине чудесное существование: все трудности, противоречия реальной жизни для него исчезают, а он как бы освобождается от цепей жизни, все представляется ему простым и понятным. Но это имеет свою обратную сторону: он уже не может жить вне «Малого народа», в мире «Большого народа» он задыхается, как рыба, вытащенная из воды. Так «Большой народ» становится угрозой существованию «Малого народа», и начинается их борьба: лилипуты пытаются связать Гулливера. Эта борьба, по мнению Кошена, занимает годы, предшествовавшие Французской революции, и революционный период. Годы революции 1789–1794 — это пятилетие власти «Малого народа» над «Большим народом». Только себя «Малый народ» называл народом, только свои права формулировал в «Декларациях». Этим объясняется парадоксальная ситуация, когда «победивший народ» оказался в меньшинстве, а «враги народа» — в большинстве (это утверждение постоянно было на языке у революционных деятелей).

Мы сталкиваемся с мировоззрением, удивительно близким тому, которое было предметом нашего анализа в этой работе. Сюда относится взгляд на собственную историю как на сплошную дикость, грубость, неудачу — все эти «Генриады» и «Орлеанские девственницы». И стремление порвать все свои связи, даже внешние, связующие с исторической традицией: переименование городов, изменение календаря. И убеждение в том, что все разумное следует заимствовать извне, тогда — из Англии; им проникнуты, например, «Философские письма» Вольтера (называемые иногда «Письмами из Англии»). И в частности, копирование чужой политической системы — английского парламентаризма.

Мне кажется, что эта замечательная концепция применима не только к эпохе Французской революции, она проливает свет на гораздо более широкий круг исторических явлений. По-видимому, в каждый кризисный, переломный период жизни народа возникает такой же «Малый народ», все жизненные установки которого противоположны мировоззрению остального народа, для которого все то, что органически выросло в течение веков, все корни духовной жизни нации, ее религия, традиционное государственное устройство, нравственные принципы, уклад жизни — все это враждебно, представляется смешными и грязными предрассудками, требующими бескомпромиссного искоренения. Будучи отрезан начисто от духовной связи с народом, он смотрит на него лишь как на материал, а на его обработку — как на чисто ТЕХНИЧЕСКУЮ проблему, так что решение ее не ограничено никакими нравственными нормами, состраданием или жалостью. Это мировоззрение, как замечает Кошен, ярко выражено в фундаментальном символе масонского движения, игравшего такую роль в подготовке революции, — в образе построения Храма, где отдельные люди выступают в роли камней, механически прикладываемых друг к другу по чертежам «архитекторов».

Сейчас мы приведем несколько примеров, чтобы подтвердить нашу догадку, что здесь мы действительно имеем дело с общеисторическим явлением.

1. Обращаясь к эпохе, предшествующей той, которую изучал Кошен, мы сталкиваемся с КАЛЬВИНИЗМОМ, оказавшим в форме движения гугенотов во Франции и пуритан в Англии большое влияние на жизнь Европы XVI–XVII веков. В его идеологии, особенно у пуритан, мы легко узнаем знакомые черты «Малого народа». Учение Кальвина утверждало, что еще до сотворения мира Бог предопределил одних людей к спасению, других — к вечной погибели. Никакими своими делами человек не может повлиять на это уже принятое решение. Избраны лишь немногие: крошечная группа «святых» в греховном, страждущем и обреченном на вечные муки человечестве. Но и «святым» недоступна никакая связь с Богом, «ибо конечное никогда не может соприкоснуться с бесконечным». Их избранность проявляется лишь в том, что они становятся орудием Бога, и тем вернее их избранничество, чем эффективнее они действуют в сфере их мирской активности, откинув попытки понимания смысла этой деятельности.

Это поразительное учение, собственно новая религия, создавало у «святых» ощущение полной изолированности, противопоставленности остальному человечеству. Центральным их переживанием было чувство избранности, они даже в молитве благодарили Бога, что они не такие, как «остальная масса». В их мировоззрении колоссальную роль играла идея эмиграции. Отчасти из-за того, что начало движению пуритан положила группа протестантов, бежавших от преследований в период католической реакции при Марии Тюдор: в состоянии полной изоляции, оторванности от родины они под влиянием учения Кальвина заложили основы теологии и психологии пуританизма. Но отчасти и потому, что, даже и вернувшись в Англию, они по своим взглядам оставались эмигрантами, чужаками. Излюбленным образом их литературы был странник, беглец, пилигрим.

Узкие общины «святых» постоянно подвергались очищениям, отлучениям от общения, охватывающим иногда большинство общин. И «обреченные», согласно взглядам пуритан, должны были быть подвергнуты дисциплине их церкви, причем здесь вполне было допустимо принуждение. Пропасть между «святыми» и «обреченными» не оставляла места для милосердия или помощи грешнику — оставалась только ненависть к греху и его носителю. Особым предметом обличения и ненависти пуританской литературы были крестьяне, потерявшие землю и толпами отправлявшиеся в город в поисках работы, а часто превращавшиеся в бродяг. Пуритане требовали все более и более строгих законов: превозносили порку, клеймление раскаленным железом. А главное — требовали защиты «праведных» от соприкосновения с нищими бродягами. Именно из духа пуританизма в XVII веке возникла страшная система «работных домов», в которых бедняки находились почти на положении каторжников.

Литература пуритан стремилась оторвать «святых» от исторических традиций (которые были традициями «людей мира»), для «святых» не имели силы все установленные обычаи, законы, национальные, династические или сословные привязанности. Это была в своем принципе нигилистическая идеология. И действительно, пуритане и призывали к полной переделке мира, всех существующих «законов, обычаев, статусов, ордонансов и конституций». Причем к переделке по известному им заранее плану. Призыв «строить на новом основании» подкреплялся у них знакомым уже нам образом «построения Храма» — на этот раз восстановления Иерусалимского Храма после возврата евреев из пленения.

Как утверждает Макс Вебер, реальная роль кальвинизма в экономической жизни заключалась в том, чтобы разрушить традиционную систему хозяйства. В Английской революции его решающая роль состояла в том, что, опираясь на пуритан и еще более крайние секты, новому слою богачей удалось опрокинуть традиционную монархию, пользовавшуюся до того поддержкой большинства народа.

2. В эпоху, следующую за Французской революцией, можно наблюдать очень похожее явление. Так, в 30-е и 40-е годы XIX века в Германии вся духовная жизнь находилась под влиянием философского и политического радикализма: «Молодая Германия» и «левое гегельянство». Его целью было разрушение (как тогда говорили, «беспощадная критика» или «революционирование») всех основ тогдашней немецкой жизни: христианства, философии, государства, общества. Все немецкое переименовывалось в «тевтонское» или «пруссаческое» и становилось объектом поношений и насмешек. Мы встречаем знакомые читателю утверждения, что немцы лишены чувства собственного достоинства, что им свойственна ненависть ко всему чужому, что их история — цепь подлостей, что их вообще трудно считать людьми. После Гёте, Шиллера, немецкого романтизма Руге писал: «Мы, немцы, так глубоко отстали, что нам еще надо создавать человеческую литературу».

Немецкий патриотизм отождествлялся с реакционностью, наоборот, преклонялись перед всем западным, особенно французским. Был в ходу термин «профранцузский антипатриотизм». Высказывались надежды, что французы опять оккупируют Германию и принесут ей свободу. Модной была эмиграция во Францию, в Париже жило 85 000 немцев. Типичным представителем этого направления был Гейне. Предметом его постоянных злобных, часто грязных и от этого уже и неостроумных нападок было, во-первых, христианство. Например, такой художественный образ: «Некоторые духовные насекомые испускают вонь, если их раздавить. Таково христианство: этот духовный клоп был раздавлен 1800 лет назад (распятие Христа?), а до сих пор отравляет воздух нам, бедным евреям». А во-вторых, немецкий характер, культура, история: так, в конце поэмы «Германия — Зимняя сказка» он сравнивает будущее Германии со зловонием, исходящим из ночного горшка. И не потому, что он просто был такой желчный, скептический человек: Наполеона он обожал до идолопоклонства, перед всем французским преклонялся и даже называл себя «вождем французской партии в Германии».

3. В России второй половины XIX века те же черты очень отчетливо видны в либеральном и нигилистическом течении. Известный публицист-шестидесятник В. Зайцев писал о русских: «Оставьте всякую надежду, рабство в крови их». Тому же Зайцеву принадлежит мысль:

«…Они хотят быть демократами, да и только, а там им все равно, что на смену аристократии и буржуазии есть только звери в человеческом образе… Народ груб, туп и, вследствие этого, пассивен… Поэтому благоразумие требует, не смущаясь величественным пьедесталом, на который демократы возвели народ, действовать энергически против него».

Как видим, мысль Шрагина, что при деспотиях решать должно меньшинство, а «принципы демократии тесны для вмещения реальности», была высказана уже тогда. Более того, Достоевский рассказывает:

«Этого народ не позволит», — сказал по одному поводу, года два назад, один собеседник одному ярому западнику. — «Так уничтожить народ!» — ответил западник спокойно и величаво.

Замечательно презрительное отношение к своей культуре, такое же, как у немецких радикалов 30-х годов, сочетающееся с преклонением перед культурой западной и особенно немецкой. Так, Чернышевский и Зайцев объявили Пушкина, Лермонтова и Гоголя бездарными писателями без собственных мыслей, а Ткачев присоединил к этому списку и Толстого. Салтыков-Щедрин, высмеивая «Могучую кучку», изобразил какого-то самородка (Мусоргского?), тыкающего пальцами в клавиши наугад, а под конец садящегося всем задом на клавиатуру. И это не исключительные примеры: таков был общий стиль.

В «Дневнике писателя» Достоевский все время полемизирует с какой-то очень определенной, четкой идеологией. И когда его читаешь, то кажется, что он имеет в виду именно ту литературу, которую мы в этой работе разбираем: так все совпадает. Тут есть и утверждение о рабской душе русского мужика, о том, что он любит розгу, что «история народа нашего есть абсурд» и как следствие — «надобно, чтобы такой народ, как наш, не имел истории, а то, что имел под видом истории, должно быть с отвращением забыто им, все целиком». И цель — добиться того, что народ «застыдится своего прошлого и проклянет его. Кто проклянет свое прежнее, тот уже наш, — вот наша формула!» И принцип — что «кроме европейской правды, другой нет и не может быть». И даже утверждение, что, «в сущности, и народа-то нет, а есть и пребывает по-прежнему все та же косная масса», — как будто Достоевский заглянул в сочинения Померанца. И наконец, эмиграция, причина которой, согласно этой идеологии, в том, что «виноваты все те же наши русские порядки, наша неуклюжая Россия, в которой порядочному человеку до сих пор еще ничего сделать нельзя». Как современны мысли самого Достоевского:

«Неужели и тут не дадут и не позволят русскому организму развиться национально, своей органической силой, а непременно безлично, лакейски подражая Европе? Да куда же девать тогда русский-то организм? Понимают ли эти господа, что такое организм?»

Страшное предположение он высказывает: что отрыв, «отщепенство» от своей страны приводит к ненависти, что эти люди ненавидят Россию, «так сказать, натурально, физически: за климат, за поля, за леса, за порядки, за освобождение мужика, за русскую историю, одним словом, за все, за все ненавидят».

Л. Тихомиров, прошедший путь террориста вплоть до одного из руководителей «Народной воли», а потом отошедший от этого течения, рисует в своих позднейших работах очень похожую картину. По его словам, мировоззрение тех кружков молодежи, из которых вышли террористы, имело своей основой разрыв с прошлой культурой. Прокламировалось ниспровержение всех авторитетов и следование только «своему разуму», что привело, наоборот, к господству авторитетов самых низких и примитивных. Значение материализма и антинационализма поднялось до религиозного уровня, и эпитет «отщепенец» был похвальбой. Идеи этих кружков были столь ограниченны, что появились молодые люди, утверждающие, что вообще ничего не надо читать — их прозвали «троглодитами». И действительно, они могли заимствовать в предлагавшейся им литературе только подтверждение уже заранее известных им идей. В результате развивалась душевная пустота, тоска. Было много случаев самоубийства, «чувствовали, что стоят перед тьмой». Готовы были броситься куда угодно — и бросались в террор:

«От них не жди никаких уступок ни здравому смыслу, ни человеческому чувству, ни истории. Это было возмущение против действительной жизни во имя абсолютного идеала. Успокоиться ему нельзя, потому что если его идеал невозможен, то, стало быть, ничего на свете нет, из-за чего стоило бы жить. Он скорее истребит „все зло“, т. е. весь свет, все, изобличающее его химеру, чем уступит».

Такое повторение на протяжении 400 лет и в разных странах Европы столь четкого комплекса идей не может быть случайным — очевидно, мы имеем дело с каким-то очень определенным социальным явлением, возникающим всегда в устойчивой, стандартной форме. Можно надеяться, что это наблюдение поможет нам разобраться в той современной проблеме, которой посвящена настоящая работа. Последние века очень сузили диапазон тех концепций, которыми мы способны пользоваться при обсуждении исторических и социальных вопросов. Мы легко признаем роль в жизни общества экономических факторов или политических интересов, не можем не признать (хотя и с некоторым недоумением) роли межнациональных отношений, соглашаемся, на худой конец, не игнорировать роли религии — но в основном как политического фактора, например, когда религиозная рознь проявляется в гражданских войнах. На самом же деле, по-видимому, в истории действуют гораздо более мощные силы духовного характера — но мы их не способны и обсуждать, их не ухватывает наш «научный» язык. А именно от них зависит — привлекательна ли жизнь людям, может ли человек найти свое место в ней, именно они дают людям силы (или лишают их). Из взаимодействия таких духовных факторов и рождается, в частности, это загадочное явление: «Малый народ».

Какие есть основания считать, что этот же феномен «Малого народа» проявляется в нашей стране? Прежде всего, конечно, та литература, которую мы разбираем. В ней представлен весь стандартный комплекс представлений «Малого народа»: вера в то, что будущее народа можно, как механизм, свободно конструировать и перестраивать; в связи с этим презрительное отношение к истории «Большого народа», вплоть до утверждения, что ее вообще не было; требование заимствовать в будущем основные формы жизни со стороны, а со своей исторической традицией порвать; разделение народа на «элиту» и «инертную массу» и твердая вера в право первой использовать вторую как материал для исторического творчества; наконец, прямое отвращение к представителям «Большого народа», их психологическому складу. И эти черты выражены в современном нам «Малом народе» не менее ярко, чем в его предшествующих вариантах. Например, нигде раньше не встречался такой яркий символ господства «Малого народа» над «Большим народом», как модель оккупации, предложенная Яновым. А тонкий образ Померанца: «…Место интеллигенции всегда на полдороге… Духовно все современные интеллигенты принадлежат диаспоре. Мы всюду не совсем чужие. Мы всюду не совсем свои…» — прекрасно передает мироощущение «людей без корней», составляющих «Малый народ».

Часто изречения из литературы современного «Малого народа» настолько совпадают с мыслями их предшественников, что кажется, будто одни других цитируют. Особенно это поражает при сопоставлении современного «Малого народа» с его предшественником 100—120-летней давности, сложившимся внутри либерального, нигилистического, террористского и революционного движения в нашей стране. Ведь это действительно странно: в литературе современного «Малого народа» можно встретить мысли — почти цитаты из Зайцева, Чернышевского или Троцкого, хотя в то же время его представители выступают как убежденные западники-демократы, полностью отрицающие идеалы и практику «революционного века» русской истории, относя все это к традиции «русского тоталитаризма».

Так, Зайцев и Шрагин, отделенные друг от друга веком, совершенно единодушно признают, что в отношении всего народа рамки демократии «чересчур узки». «Рабство в крови их», — говорит Зайцев, а Померанц повторяет: «Холуйская смесь злобы, зависти и преклонения перед властью».

И если вдова поэта О. Мандельштама Н. Я. Мандельштам в своих воспоминаниях, осуждая тех, кто уходит от борьбы за духовную свободу, писала: «Нельзя напиваться до бесчувствия <<…>> Нельзя собирать иконы и мариновать капусту», а Троцкий (в «Литературе и революции») называл крестьянских поэтов (Есенина, Клюева и др.) «мужиковствующими», говорил, что их национализм «примитивный и отдающий тараканами», то ведь в обоих случаях выражается одно и то же настроение. Когда Померанц пишет: «Интеллигенция есть мера общественных сил — прогрессивных, реакционных. Противопоставленный интеллигенции, весь народ сливается в реакционную массу», то это почти повторение (интересно, сознательное или невольное?) положений знаменитой Готской программы: «По отношению к пролетариату все остальные классы сливаются в одну реакционную массу».

Очевидно, что здесь не только совпадение отдельных оборотов мыслей. Ведь если отжать основное ядро литературы современного «Малого народа», попытаться свести ее идеи к нескольким мыслям, то мы получим столь знакомую концепцию «проклятого прошлого», России — «тюрьмы народов»; утверждение, что все наши сегодняшние беды объясняются «пережитками», «родимыми пятнами» — правда, не капитализма, но «русского мессианизма» или «русского деспотизма», даже «дьявола русской тирании». Зато «великодержавный шовинизм» как главная опасность — это буквально сохранено, будто заимствовано литературой «Малого народа» из докладов Сталина и Зиновьева.

Вот еще одно конкретное подтверждение. Шрагин заявляет, что он не согласен, будто сознание нашего народа покалечено обработкой, цель которой была — заставить стыдиться своей истории, забыть о ее существовании, когда Россия представлялась «жандармом Европы» и «тюрьмой народов», а история ее сводилась к тому, что «ее непрерывно били»[14].

Время, когда это делалось, всеми забыто, говорит он.

«Попробовал бы кто-нибудь протащить через современную советскую цензуру эти слова — „жандарм Европы“, отнеся их хотя бы к русскому прошлому».

Но сам он на той же странице пишет:

«Была ли Россия „жандармом Европы“? — А разве нет? Была ли она „тюрьмой народов“ — у кого достанет совести это отрицать? Били ли ее непрерывно за отсталость и шапкозакидательство? — Факт».

Значит, «время, когда это делалось», совсем не забыто прежде всего самим Шрагиным. Сменился только солист — перед нами как бы хорошо отрепетированный оркестр, в котором мелодия, развиваясь, переходит от одного инструмента к другому. А в то же время нам-то рисуют картину двух антагонистов, двух путей, друг друга принципиально исключающих. И представляется нам только выбор между этими путями, ибо третьего, как нас уверяют, нет. Опять та же, хорошо знакомая ситуация!

Никогда, ни при каком воплощении «Малого народа» такая полная убежденность в своей способности и праве определять жизнь «Большого народа» не останавливалась на чисто литературном уровне. Так, Амальрик уже сравнивает теперешнюю эмиграцию с «эмиграцией надежды», предшествующей 1917 г. И конечно, можно не сомневаться, что в случае любого кризиса они будут опять здесь в роли идейных вождей, муками изгнания выстрадавших свое право на руководство. Недаром так упорно поддерживается легенда, что все они были «высланы» или «выдворены», хотя и долго обивали пороги ОВИРа, добиваясь своей визы.

Другое указание на наличие некоторого слоя, проникнутого элитарными, кружковыми чувствами, не стремящегося войти в контакт с основными социальными слоями населения, даже отталкивающегося от них, можно, мне кажется, извлечь из наблюдения над нашей общественной жизнью, из различных выступлений, заявлений и т. д. Я имею в виду ту их удивительную черту, что уж очень часто они направлены на проблемы меньшинства. Так, вопрос выезда за границу, актуальный разве что для сотен тысяч человек, вызвал невероятный накал страстей[15]. В национальной области судьба крымских татар вызывает куда больше внимания, чем судьба украинцев, а судьба украинцев — больше, чем русских. Если сообщается о притеснениях верующих, то говорится гораздо больше о представителях сравнительно малочисленных религиозных течений (адвентистов, иеговистов, пятидесятников), чем православных или мусульман. Если говорится о положении заключенных, то почти исключительно политзаключенных, хотя они составляют вряд ли больше 1 % общего числа. Можно подумать, что положение меньшинства реально тяжелее. Это совершенно неверно: проблема большинства народа никак не менее остры, но, конечно, ими надо интересоваться; если их игнорировать, то их как бы и не будет. И, пожалуй, самый разительный пример — заявление, сделанное несколько лет назад иностранным корреспондентом, что детям интеллигенции препятствуют получить высшее образование (было передано по нескольким радиостанциям). В то время, как для детей интеллигенции, особенно в крупных городах, возможность поступления в высшую школу, наоборот, больше, чем для остальных: из-за внушенной в семье установки, что высшее образование необходимо получить, из-за большей культурности семьи, компенсирующей недостаточный уровень средней школы, из-за возможности нанять репетиторов. Каким позором было бы такое заявление в глазах интеллигенции прошлого века, считавшей себя в долгу перед народом! Теперь же задача — вырвать своим детям место за счет народа.

Еще один знак, указывающий в том же направлении, — это «культ эмиграции». То внимание, которое уделяется свободе эмиграции, объяснение права на эмиграцию «первым среди равных» прав человека невозможно объяснить просто тем, что протестующие хотят сами уехать. В некоторых случаях это не так. Тут эмиграция воспринимается как некий принцип, жизненная философия. Прежде всего как демонстрация того, что «в этой стране порядочному человеку жить невозможно». Но и более того, как модель отношения к здешней жизни, брезгливости, изоляции и отрыва от нее. (Еще Достоевский по поводу Герцена заметил, что существуют люди, так и родившиеся эмигрантами, способные прожить так всю жизнь, даже никогда и не выехав за границу.) Насколько эта тема деликатная и болезненная, показывают следующие два примера. 1) На одной пресс-конференции была высказана мысль, что эмиграция все же не подвиг, а уезжают люди, порвавшие духовные связи со своей родиной, которые поэтому уже вряд ли способны внести большой вклад в ее культуру. Опровержения и протесты так и посыпались в западной и эмигрантской печати, по радио… Один живущий здесь писатель написал громадную статью во французскую левую газету «Монд», в которой, в частности, утверждал, что «отрыв от родины» — всегда подвиг и что «мы (?), оставшиеся, благословили уехавших». 2) Выходящий в Париже на русском языке журнал «Континент» в своем первом номере, где предлагается программа журнала и прокламируется его намерение говорить от имени «Континента Восточной Европы», публикует статью одного из его организаторов и влиятельного члена редколлегии, А. Синявского[16] (под псевдонимом Абрам Терц). «Сейчас на повестке дня третья эмиграция», — пишет автор. Понимает он ее широко. «Но все бегут и бегут» — не только люди, например, эмиграция совпадает с тем, что «уходят и уходят из России рукописи». А кончается статья картиной:

«Когда мы уезжали, а мы делали это под сурдинку, вместе с евреями, я видел, как на дощатом полу грузовика подпрыгивают книги по направлению к таможне. Книги прыгали в связке, как лягушки, и мелькали названия: „Поэты Возрождения“, „Салтыков-Щедрин“. К тому времени я от себя уже все отряс. Но они прыгали и прыгали. <<…>> Книги тоже уезжали…

Я только радовался, глядя на пачки коричневых книжек, что вместе со мной, поджав ушки, уезжает сам Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин.

Мы уезжали навсегда. Все было кончено и забыто. <<…>> Даль была открыта нашим приключениям. А книги прыгали. И сам, собственной персоной, поджав ушки, улепетывал Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин».

Это какой-то гимн эмиграции, апофеоз бегства: сам автор «все от себя отряс», для него «все было кончено и забыто», но этого мало — бегут не только люди, но и рукописи, книги и даже «улепетывают» великие русские писатели — Русская Литература.

И ту же психологию «Малого народа» мы все время можем наблюдать в нашей жизни. Популярные певцы, знаменитые рассказчики — из магнитофонов, телевизоров, с подмостков эстрады — вдалбливают в головы образ русского — алкоголика, подонка, «скота с человеческим лицом». В модном театре с репутацией либеральности идет пьеса из русского прошлого. Понимающая публика тонко переглядывается: «Как смело, как остро подмечено, как намекает на современность: действительно — в этой стране всегда так было и быть иначе не может». В кино мы видим фильмы, в которых наше прошлое представляется то беспросветным мраком и ужасом, то балаганом и опереткой. Да и на каждом шагу можно натолкнуться на эту идеологию. Например, в таком стишке, в четырех строках излагающем целую концепцию революции:

Или в забавном анекдоте о том, как два червя — новорожденный и его мама — вылезли из навозной кучи на белый свет. Новорожденному так понравилась трава, солнце, что он говорит: «Мама, зачем же мы копошимся в навозе? Поползем туда!» — «Тсс, — отвечает мама, — ведь это наша Родина!» Сами такие анекдоты не родятся, кто-то и зачем-то их придумывает!

Изложенные выше аргументы приводят к выводу: литературное течение, рассматривавшееся в этой работе, является проявлением идеологии «Малого народа», отражением его войны с «Большим народом».

Такая точка зрения объясняет все те черты этой литературы, которые мы отмечали на протяжении нашей работы: антипатию к России («Большому народу»), русской истории; раздражение, которое вызывает любая попытка взглянуть на жизнь с русской национальной точки зрения; настойчивое требование идейно порвать с нашим прошлым и конструировать будущее, не обращаясь к своему историческому опыту. Здесь оказывается особенно уместным образ Кошена: лилипуты ползут на связанного Гулливера, осыпая его отравленными стрелами…

Этот вывод порождает, однако, сразу же другой вопрос: из кого состоит этот «Малый народ», в каких слоях нашего общества он обитает? В настоящем параграфе мы проделаем только подготовительную работу, рассмотрев термины, которыми пользуются сами идеологи «Малого народа», когда они говорят о социальных слоях, с которыми себя отождествляют. Таких терминов, хоть сколько-нибудь конкретных, употребляются два: «интеллигенция» и «диссидентское движение».

Безусловно, авторы рассматривавшихся нами работ являются людьми «пишущими» и потому относятся к интеллигенции в любом понимании этого слова. Точно так же те, к кому они обращаются, — это читатели самиздата или люди, способные доставать выходящие на Западе русские журналы, и, вероятно, также принадлежат к интеллигенции. Поэтому правдоподобно, что наш «Малый народ» составляет какую-то часть интеллигенции. Однако отождествлять его со всем сословием «образованных людей», например, «лиц с высшим образованием» — нет никакого основания. Жизненные взгляды миллионов учителей, врачей, инженеров, агрономов и т. д. совершенно иные. Но, к сожалению, мы унаследовали еще от XIX века дурную привычку рассматривать интеллигенцию только как единое целое. Примером такого глобального суждения была концепция «интеллигенции, противопоставившей себя народу». Если это суждение принимать точно, то от интеллигенции надо бы отчислить славянофилов, Достоевского, Соловьева, Мусоргского (да и почти всю русскую музыку), Менделеева (который из-за своих националистических, консервативных убеждений даже не был избран в Академию наук). А ведь они для кого-то писали, имели своих читателей и слушателей — не окажется ли, что большинство интеллигенции к ней не принадлежит? В русской публицистике к интеллигенции часто применяли термин «орден» (П. Анненский, Ф. Степун, Н. Зернов). Например, Анненский писал:

«Интеллигенция представляет собой как бы воюющий орден, который не имеет никакого письменного устава, но знает всех своих членов, рассеянных по нашей земле, и который по какому-то соглашению всегда стоял поперек всего течения современной жизни».

Очень странно было бы применять этот образ к земским врачам, учителям гимназий или инженерам. Не естественно ли предположить, что авторы имели в виду некоторый очень специфический круг внутри образованной части общества, весьма напоминающий «Малый народ»? Интересно посмотреть, как этот вопрос трактуется в известном сборнике «Вехи», имеющем подзаголовком «Сборник статей о русской интеллигенции». П. Струве оговаривается, что он имеет в виду не всю интеллигенцию, но определенную ее часть, которой свойственно «безрелигиозное отщепенство от государства» — черта, очень подходящая к характеристике «Малого народа». Бердяев в начале статьи упоминает, что он имеет в виду «кружковую интеллигенцию», и даже предлагает для нее новый термин: «интеллигентщина». Он говорит: «странная группа людей, чуждая органическим слоям русского общества». Характеристика Гершензона: «сонмище больных, изолированных в своей стране». Франк называет интеллигента «воинствующим монахом нигилистической религии безбожия», интеллигенция — «кучка чуждых миру и презирающих мир монахов».

Сборник «Вехи» вызвал бурную реакцию либеральной части интеллигенции. Как ответ появился сборник «Интеллигенция в России», в котором участвовали видные представители этого направления: Ковалевский, Милюков, Туган-Барановский и др. Как же толкуют термин «интеллигенция» они? Милюков считает «интеллигенцию» ядром «образованного класса», «ей принадлежит инициатива и творчество». Характеризуя ее, он пишет: «Русская интеллигенция почти с самого своего возникновения была антиправительственна», у нее «сложился свой патриотизм государства в государстве», особого лагеря, окруженного врагами. Он отмечает «эмигрантское настроение» интеллигенции. Овсянников-Куликовский пишет об интеллигенте-разночинце: «Он относится с величайшим отвращением к историческим формам русской жизни, среди которой он чувствует себя решительным отщепенцем».

Казалось бы, эти черты выделяют какой-то очень узкий, специфический слой или течение. Но иногда авторы совершенно определенно относят их ко всему «образованному обществу». Вопрос: «Кто же это — интеллигенция?» — как-то обходится, на него нет определенной точки зрения. Видно, что авторы сборника имели перед собой очень трудный для определения социальный феномен. Они смутно чувствовали его уникальность, но даже не поставили задачи его более точной характеристики. Дальше исчезло и это чувство: укоренилось аморфное, нерасчлененное понятие «интеллигенции», очень искаженно отражающее сложную жизненную ситуацию. Этот штамп, к сожалению, сохранился, дожил до наших дней и мешает правильно оценить нашу действительность. В частности, надо признать, что термин «интеллигенция» дает совершенно неверную интерпретацию интересующему нас «Малому народу». Но следует помнить, что термин этот тем не менее в литературе самого «Малого народа» широко используется, и, встречаясь в анализируемой литературе с термином «интеллигенция», мы можем понимать его как «Малый народ».

Шрагин и Янов (и кажется, только они) пользуются иногда термином «диссиденты» для обозначения того течения, с которым они себя отождествляют. Термин этот еще менее определенный, чем «интеллигенция». И пущен-то он в обиход иностранными корреспондентами, в нашей жизни очень мало разбирающимися. Но при любом его понимании как раз ни Янова, ни Шрагина диссидентами не назовешь: пока они жили здесь, они были типичными «работниками идеологического сектора». Также не являются диссидентами четыре анонимных (и до сих пор не проявившихся) автора в № 97 «Вестника РСХД» и тем более Р. Пайпс.

Другие термины, которые применяет, например, Померанц: «элита», «избранный народ» — еще более расплывчаты. Так что, как мне представляется, та терминология, которой пользуются сами идеологи «Малого народа», не дает возможности этот «народ» сколько-нибудь точно локализировать. Мы должны искать каких-то других путей для решения этой задачи.

Направление, в котором надо это решение искать, может указать одна очень ярко заметная особенность разбираемой литературы: ее насыщенность национальными и в особенности противорусскими эмоциями. Авторы, по-видимому выступая как объективные исследователи, ищущие истину мыслители — историки, философы или социологи, часто не выдерживают своей линии и срываются в чисто эмоциональные, никак не логические выпады не только против русской истории, но и против русских вообще. Быть может, читатель уже отметил эту особенность приведенных выше цитат («вселенская русская спесь», «отсутствие чувства собственного достоинства у русских», «холуйская смесь злобы и зависти», «архитипически российская психологическая предрасположенность к единогласному послушанию», «российская душа упивалась жестокостью власти»).

Вот еще несколько образцов, которые можно было бы объединить заголовком они о нас:

Россией привнесено в мир больше Зла, чем какой-нибудь другой страной (NN.).

Вековой смрад запустения на месте святом, рядившийся в мессианское «избранничество», многовековая гордыня «русской идеи» (он же).

«Народ» оказался мнимой величиной, пригодной сегодня лишь для мифотворчества («Горский»).

Собственная национальная культура совершенно чужда русскому народу (он же).

…византийские и татарские недоделки (о русских допетровских времен) (Померанц).

(На Руси) христианские глубины практически всегда переплетаются с безднами нравственной мерзости (он же.)

Страна, которая в течение веков пучится и расползается, как кислое тесто, и не видит перед собой других задач (Амальрик).

Страна без веры, без традиций, без культуры (он же).

А что самим русским в этой стране сквернее всех, так это логично и справедливо (Шрагин).

(В дореволюционной России) «трудящиеся массы» пропитаны приобретательским духом худшего буржуазного пошиба в сочетании с нравственным цинизмом и политической реакционностью (Пайпс).

…исполнение мечты о «порядке» и «Хозяине», которая уже сейчас волнует народное сознание (Янов).

…традиционная преданность народа «Хозяину» (он же).

(Перемешивание населения в СССР хорошо тем, что) «у русофилов выбивают почву из-под ног». Предлагается отказаться от слов «Россия», «русский народ», заменив их на «советский народ, советские люди и т. д.» (Белоцерковский)[17].

Вообще в литературе этого направления изо всех народов претензии предъявляются только русскому. Например, «национализм» без всяких оговорок подразумевается русский (см. хотя бы сборник цитат «Спектр неонационализма в „Демократических альтернативах“»). И при этом Плющ еще заявляет: «Неморальным мне кажется подсчитывать, кто на сколько процентов сделал пакостей русским за тысячу лет», — это в сборнике «Демократические альтернативы», где подобные «подсчеты» и упреки адресованы только русским!

Чтобы не создавалось впечатление, будто здесь какую-то особую роль играет слово, приведем два примера, где те же чувства передаются средствами живописи.

1. На обложке журнала «Третья волна» (№ 6, 1979), издаваемого А. Глезером, напечатана репродукция картины художника Влад. Овчинникова: избушка и мужичок изображены на фоне кладбища, покрытого крестами. Картина называется: собачье кладбище.

2. В роскошно изданном каталоге под названием «Современная русская живопись» репродуцирована картина Александра Злотника «Тяжелое небо». На картине какое-то существо без головы, стоя, раздвинув ноги, рождает чудовище с тремя собачьими головами. Из первого существа течет моча, целое озеро мочи, рождающее реку, которая втекает, как в ночной горшок, — в собор Василия Блаженного.

Особую брезгливость вызывают у этих авторов крестьяне. Мы уже упоминали мнение Р. Пайпса о пословицах русских крестьян, смысл которых, по его мнению, «примитивно прост: заботиться только о себе и не думать о других». Об их религии Меерсон-Аксенов[18] говорит: «…магизм и суеверие крестьянского православия». (И это пишет человек, рукоположенный в сан православного священника!)

Суждения Померанца таковы:

«Мужик не может возродиться иначе как оперный. Крестьянские нации суть голодные нации, а нации, в которых крестьянство исчезло (так!), — это нации, в которых исчез голод.

Крестьяне не совершенны в религии, как и в агрономии».

А Амальрик пишет:

«И если язык — наиболее полное выражение народного духа, то кто же более русский — „арапчонок“ Пушкин и „жиденок“ Мандельштам или мужик, который у пивной, размазывая сопли по небритым щекам, мычит: „Я… русский!“[19]»

Этот список можно было бы продолжать и продолжать[20]. Чувства, которые движут авторами, трудно иначе характеризовать, как русофобию (причем вполне подходят оба смысла, вкладываемые в термин «фобия» — страх и ненависть). А ненависть к одной нации скорее всего связана с обостренным переживанием своей принадлежности к другой. Не делает ли это правдоподобным, что авторы находятся под действием какой-то мощной силы, коренящейся в их национальных чувствах? Я предлагаю принять такой тезис как рабочую гипотезу и посмотреть, не поможет ли она понять все явление.

Если, приняв эту «рабочую гипотезу», спросить: чьи же национальные чувства здесь проявляются? — то для человека, знающего жизнь нашей страны, ответ, думаю, не вызовет сомнений. Есть только одна нация, о заботах которой мы слышим чуть ли не ежедневно. Еврейские национальные эмоции лихорадят и нашу страну, и весь мир: влияют на переговоры о разоружении, торговые договоры и международные связи ученых, вызывают демонстрации и сидячие забастовки и всплывают чуть ли не в каждом разговоре. «Еврейский вопрос» приобрел непонятную власть над умами, заслонил проблемы украинцев, эстонцев, армян или крымских татар. А уж существование «русского вопроса», по-видимому, вообще не признается.

То, что рассматриваемые нами авторы часто находятся под влиянием сильных еврейских национальных чувств, подтверждается многими чертами этой литературы. Например, тем, какое место занимают в ней вопросы, волнующие сейчас еврейское националистическое движение: проблема отъезда и страх антисемитизма — они всплывают почти в каждой работе. Еще более универсальным и характерным является другой признак. Рассматриваемые работы могли бы создать впечатление, что их авторам чужд и даже антипатичен национальный аспект жизни вообще. Но вот что поражает: хотя авторы в большинстве являются евреями, они никогда не пытаются примерить к своему народу и ЕГО государству те упреки, которые они адресуют русским и России. Например, почти все авторы обвиняют русских в «мессианстве», в гордыне «избранничества». Есть ли у русских такие черты и насколько сильно они проявлялись — вопрос спорный. Но ведь «мессия» — не русское слово! Бердяев говорил, что любой мессианизм есть лишь подражание еврейскому. Именно у евреев представление о себе как «Избранном Народе» и ожидание Мессии составляет несомненную основу их религии, а религия — основу государства Израиль — и ни один из авторов в этом не видит ничего болезненного или неестественного.

Ярче всего эти стороны выступают в работах Янова (что Янов еврей, подчеркивает Бреслауер в предисловии к одной из его книг, считая это очень важной чертой для характеристики Янова). Он очень искренне описывает свою растерянность и недоумение, когда в 60-е годы в СССР «наступили новые и странные времена»: вместо того, чтобы отдыхать в санаториях Крыма и Кавказа, интеллигенты начали бродить по деревням, собирая иконы и даже выражая беспокойство по поводу того, что крестьянское население исчезает! Как он стремился убедить всех «честных и мыслящих людей», что, склоняясь к русскому национализму, они вступают на опасный и темный путь! Но, по-видимому, ему не казалось странным, что его соплеменники в то же самое время отправлялись не в близкую деревню, а в далекую тропическую страну — не в отпуск, а навсегда — и притягивали их не иконы, которым молились еще их отцы и деды, а Храм, разрушенный почти 2000 лет назад! Или вот Янов описывает русскую национальную группу, провозгласившую в своей программе неприкосновенность свободы личности, свободу всех методов распространения истины, демонстраций и собраний и т. д. Тем не менее Янов считает, что это — начало пути, который неизбежно приведет к деспотизму только потому, что они говорили о духовном возрождении и русском пути, употребляя выражение «Великая Россия», и предлагали обеспечить особую роль Православия в будущей России. Но ведь все эти черты — и не в виде мечтаний 30 молодых людей, а в реальности — можно наблюдать в государстве Израиль! Считает ли Янов, что оно неизбежно пойдет по пути деспотизма? Однако Израиль упоминается в его книгах лишь однажды — и как пример демократического государства. Янов полагает, что традиционный образ мышления русских заключается в том, чтобы по любому поводу спрашивать «кто в этом виноват?», попытаться свалить вину на других, в «презумпции национальной невиновности». (Заключение не безусловно убедительное — часто ведь отмечается и склонность к покаянию, типичная для русских, сказавшаяся в типах «кающегося дворянина» и «кающегося интеллигента», в помощи русских польскому восстанию 1863 г. и т. д.) С другой стороны, в его книгах и статьях исключительно большую роль играет концепция «антисемитизма». Но ведь содержание этой концепции и выражается лучше всего его термином: «презумпция национальной невиновности», вопросом «кто виноват?» в злоключениях евреев и ответом — все остальные, от жителей древней Элефантины или античной Александрии до современных русских. И Янов не видит здесь никаких параллелей! Некоторые аргументы таковы, что они вообще имеют смысл, только если они обращены к людям тех же взглядов, смотрящим на все вопросы с точки зрения еврейского национализма. Так, Янов приводит в качестве документа, который должен показать отрицательные черты русского национализма, письмо, распространявшееся среди аппарата одной западной радиостанции. Автор письма утверждает, что большинство аппарата русской редакции — евреи, проводящие русофобскую политику. (Янов заимствует эти данные из статьи Белоцерковского — того самого, который хотел «выбить почву из-под ног русофилов». О содержании этой статьи он ничего не сообщает.) Но что предосудительное может в этом увидеть беспристрастный читатель? Сам Янов считает главным злом внесение в политику моральных оценок, демократами он признает только тех, кто борется за свои права «в экономической и политической сферах». Вот русские и борются за свои права в русской же редакции! Ведь недавний упрек еврейской «Лиги борьбы с диффамацией», что процент евреев, занятых в американском банковском бизнесе, недостаточно высок, не вызвал возмущения! С негодованием Янов отмечает, что автор не останавливается перед тем, чтобы «исследовать кровь (т. е. расовое происхождение)», по-видимому, считая, что говорить об этом недопустимо. (Хотя почему бы? В «открытом обществе», сила которого, как нас уверяют, в том, что все обсуждается, ничто не замалчивается?) Но тут же Янов доказывает, что и он может делать то же самое, только лучше, поправляя автора: двое из указанных им как евреи таковыми не являются.

Лишь предположение о националистически-еврейской подоплеке может объяснить загадку опубликования статьи Янова о славянофилах — в Тель-Авиве! Увы, славянофилами и в Москве-то мало кто интересуется, кому до них дело в Тель-Авиве? Но с предлагаемой точки зрения ситуация становится понятной. Автор хочет сказать: «Не доверяйте свободолюбивому, духовному облику, который имеет русское национальное движение! В конце концов оно приведет к вредным для нас результатам. Так было раньше, так будет всегда». И действительно, мотив «антисемитизма» возникает на последней странице статьи.

Наконец, и у самих идеологов «Малого народа» нередки заявления, которые, если воспользоваться известным нам переводом: «интеллигенция» — «Малый народ», приобретают смысл прокламирования особой, центральной роли, которую играет в современном нам «Малом народе» его еврейское ядро. Так Н.Я. Мандельштам (вдова поэта) пишет:

«Евреи и полукровки сегодняшнего дня — это вновь зародившаяся интеллигенция.

Все судьбы в наш век многогранны, и мне приходит в голову, что всякий настоящий интеллигент всегда немного еврей…»

Мысль, по-видимому, не случайная, так как мы встречаем ее и у других авторов. Например, Борис Хазанов (псевдоним, автор сообщает, что живет здесь), говорит:

«Такова ситуация русского еврейства, какой она мне представляется. Я не вижу противоречия между моей „кровью“ и тем, что я говорю по-русски: между тем, что я иудей, и тем, что я русский интеллигент. Напротив, я нахожу это сочетание естественным. Я убеждаюсь, что быть русским интеллигентом сейчас неизбежно значит быть евреем».

Автор не принимает эмиграции как выхода (по крайней мере, для себя). Тем не менее он заявляет:

«…Я торжественно ставлю крест на теории ассимиляции, на философии ассимиляционизма. <<…>> Я принимаю как нечто законное то, что я чужой здесь, и в этом состоит мое освобождение. <<…>> Я не сознаю себя блудным сыном, которому пора вернуться под отчий кров, моя родина всегда со мной, где бы я ни скитался, мне нет надобности осознавать себя евреем, я и так еврей с головы до кончиков ногтей. Вы скажете, а почва? Как можно жить, имея под ногами бездну? Но удел русских евреев — ступать по воде».

Заявляя, что он не собирается уезжать, автор говорит:

«Патриотизм в русском понимании слова мне чужд. Та Россия, которую я люблю, есть платоновская идея, в природе ее не существует. Россия, которую я вижу вокруг себя, мне отвратительна»[21].

Вместе с тем автор берется указать некоторую миссию, особую роль русского еврейства (или, по крайней мере, какой-то его части):

«Заменив вакуум, образовавшийся после исчезновения (!) русской интеллигенции, евреи сами стали этой интеллигенцией. При этом, однако, они остались евреями. Поэтому им дано переживать ситуацию изнутри и одновременно видеть ее со стороны. Русские люди этого преимущества лишены — что они неоднократно доказывали».

Так же и Шрагин подчеркивает национальную окраску понимания интеллигенции («Малого народа»):

«Национальный склад русского интеллигента имеет мало общего с национальным складом крестьянина, рабочего или бюрократа…Еще Гершензон заметил, что русский интеллигент даже антропологически иной тип, чем человек из народа». Да и Янов, излагая свой проект духовной оккупации и преобразования России «западным интеллектуальным обществом», не забывает добавить, что для осуществления этого грандиозного плана понадобится «Новый Барух или Маршалл».

Особенно поучительной представляется мне мысль, высказанная Померанцем:

«Даже Израиль я хотел бы видеть не чисто еврейским государством, а убежищем для каждого „перемещенного лица“, для каждого человека, потерявшего родину, центром вселенной диаспоры (которая растет и ширится). Если у еврейского народа, после трех тысяч лет истории, есть некоторая роль, то скорее в этом, а не в том, чтобы просто выжить и быть как все».

Интересно было бы понять, что это за «перемещенные лица»? Вероятно, образ этот применяется не буквально, например, это не арабские беженцы из Палестины. Скорее здесь подразумеваются люди, утратившие почву, по аналогии с «потерявшими родину». Образ Израиля как столицы или Ватикана, объединяющего международную диаспору людей без «корней», утративших почву и родину, вполне соответствует концепции «Малого народа», в нашу эпоху находящегося под доминирующим влиянием одного из течений еврейского национализма.

Очевидно, еврейские национальные чувства являются одной из основных сил, движущих сейчас «Малый народ». Так, может быть, мы имеем дело с чисто национальным течением? Кажется, что это не так — дело обстоит сложнее. Психология «Малого народа», когда кристально ясная концепция снимает с человека бремя выбора, личной ответственности перед «Большим народом» и дает сладкое чувство принадлежности к элите, такая психология не связана непосредственно ни с какой социальной или национальной группой. Однако «Малый народ» «воплощается»: использует определенную группу или слой, в данный момент имеющий тенденцию к духовной самоизоляции, противопоставлению себя «Большому народу». Это может быть религиозная группа (в Англии — пуритане), социальная (во Франции — третье сословие), национальная (определенное течение еврейского национализма — у нас). Но, как во Франции в революции играли видную роль священники и дворяне, так и у нас можно встретить многих русских или украинцев среди ведущих публицистов «Малого народа». В подобной открытости и состоит сила этой психологии: иначе все движение замыкалось бы в узком кругу и не могло бы оказать такого влияния на весь народ.

По-видимому, в жизни «Малого народа», обитающего сейчас в нашей стране, еврейское влияние играет исключительно большую роль: судя по тому, насколько вся литература «Малого народа» пропитана идеями еврейского национализма, естественно думать, что именно из националистически настроенных евреев состоит то центральное ядро, вокруг которого кристаллизуется этот слой. Их роль можно сравнить с ролью фермента, ускоряющего и направляющего процесс формирования «Малого народа». Однако сама категория «Малого народа» шире: он существовал бы и без этого влияния, хотя активность его и роль в жизни страны была бы, вероятно, гораздо меньше.

Но если и принять, что обостренный русофобский характер литературы «Малого народа» объясняется влиянием каких-то еврейских националистических течений, то все же остается вопрос: почему некое течение еврейского национализма может быть проникнуто таким раздражением, чтобы не сказать — ненавистью к России, русской истории и вообще русским? Ответ будет очевидным, если обратить внимание на ту проблему, с которой так или иначе соприкасается почти каждое произведение русофобской литературы: какое влияние на судьбу этой страны оказал беспрецедентный прилив еврейских национальных сил в политическую жизнь — как раз в эпоху величайшего кризиса в ее истории? Вопрос этот должен быть очень болезненным для еврейского националистического сознания.

Действительно, вряд ли был в Истории другой случай, когда на жизнь какой-либо страны выходцы из еврейской части ее населения оказали бы такое громадное влияние. Поэтому при любом обсуждении роли евреев в любой стране опыт России очень долго будет одним из основных аргументов. И прежде всего в нашей стране, где мы еще долго обречены распутывать узелки, затянутые в ту эпоху. С другой стороны, этот вопрос становится все более актуальным во всем мире, особенно в Америке, где как раз теперь «лобби» еврейского национализма достигло такого необъяснимого влияния, когда в основных вопросах политики (например, отношения с СССР или нефтедобывающими арабскими странами) на решения влияют интересы численно небольшой группы населения или когда конгрессмены и сенаторы упрекают президента в том, что его действия могут ослабить государство Израиль — и президент вместо того, чтобы напомнить им, что они должны руководствоваться американскими, а не израильскими интересами, извиняется и доказывает, что никакого урона Израиль не понесет[22]. В такой ситуации, естественно, может возникнуть желание познакомиться с тем, к каким последствиям подобное же влияние привело в судьбе другой страны. Эта проблема никогда еще, насколько мне известно, не поднималась русской стороной (здесь, а не в эмиграции). Но другую сторону она явно беспокоит и все время всплывает в литературе «Малого народа» и в произведениях новейшей эмиграции. Проблема часто хоть и называется, но либо формулируется так, что нелепость, неуместность самого вопроса становится совершенно очевидной, либо тут же закрывается при помощи первого попавшегося аргумента. Например, «революцию делали не одни евреи», утверждает аноним NN, блистательно опровергая взгляд, что «революцию делали одни евреи» (который, впрочем, никаким разумным человеком и не мог быть высказан). Один автор в «Континенте» признает участие евреев в революции на 14 % (?!) — «вот за эти 14 % и будем отвечать». Вот еще пример: пьеса «Утомленное солнце» (вообще замечательная клокочущей ненавистью к русским), напечатанная в издающемся на русском языке в Тель-Авиве журнале. Автор — Нина Воронель, недавний эмигрант из СССР (может быть, пьеса здесь и писалась?). В пьесе трус и негодяй Астров спорит с чистым, принципиальным Веней. Астров кричит: «Ответственности вы не несете, но устраиваете нам революции, отменяете нашего Бога, разрушаете церкви». — «Да чего вы стоите, если вам можно революцию устраивать!» — парирует Веня. Многие авторы отвергают мысль о сильном еврейском влиянии на русскую историю как оскорбительную для русского народа, хотя это единственный пункт, в котором они готовы проявить к русским такую деликатность. В недавней работе Померанц так и кружит над этим «проклятым вопросом». То он спрашивает, были ли евреи, участвующие в революционном движении, на самом деле евреями, — и признает вопрос неразрешимым: «А кто такой Врангель (т. е. немец ли?). Троцкий? Это зависит от ваших политических взглядов, читатель». То открывает универсальную закономерность русской жизни — что в ней всегда ведущую роль играли нерусские: «Даже в романах русских писателей какие фамилии носят деловые, энергичные люди? Констанжогло, Инсаров, Штольц… Тут уже заранее было приготовлено место для Левинсона». Ставится даже такой «мысленный эксперимент»: если бы опричника Федьку Басманова перенести в наш век и сделать наркомом железнодорожного транспорта, то у него, утверждает автор, поезда непременно сходили бы с рельсов, а вот «у мерзавца Кагановича поезда ходили по расписанию (как раньше у Клейнмихеля)» — хотя должен был бы автор помнить тот первозданный хаос, который царил на железных дорогах, когда ими распоряжался «железный нарком»! И наконец, намекает, что если и было что-то там, ну… не совсем гуманное, то в этом виноваты сами русские, такая у них страна: «Блюмкин, спьяну составляющий список на расстрел, немыслим в Израиле: нет ни пьянства, ни расстрелов». (За исключением разве расстрелов арабских крестьян, как в деревне Дейр-Ясин! — Авт.) Последнее рассуждение сквозит подтекстом и во всей русофобской литературе: если что и было, во всем виноваты сами русские, у них жестокость в крови, такова вся их история. Именно этот лейтмотив и придает такой яркий антирусский оттенок идеологии современного нам «Малого народа», именно поэтому возникает необходимость снова и снова доказывать жестокость и варварство русских.

Впрочем, в такой реакции нет ничего специфически еврейского: в прошлом каждого человека и каждого народа есть эпизоды, о которых вспоминать не хочется, куда легче внушить себе, что вспоминать не о чем. По-человечески удивляться надо скорее тому, что были честные и мужественные попытки разобраться в том, что произошло. Такой попыткой был сборник «Россия и евреи», изданный в Берлине в 1923 г. Были и другие попытки. Они вселяют надежду, что отношения между народами могли бы определяться не эгоизмом и взаимной ненавистью, а раскаянием и доброжелательностью. Они приводят к важному вопросу: нужно ли нам размышлять о роли евреев в нашей истории, неужели не достаточно у нас своих грехов, ошибок и проблем? Не плодотворнее ли путь раскаяния каждого народа в своих ошибках? Безусловно, это — высшая точка зрения, и от сознания своих исторических грехов не уйти никуда, как это ни трудно, особенно перед лицом злобных и недобросовестных нападок, подобных тем, которые мы в большом числе приводили. Но совершенно очевидно, что человечество далеко еще не созрело для того, чтобы ограничиваться лишь этим путем. Если перед нами болезненная проблема, от понимания которой зависит, быть может, судьба нашего народа, то чувство национального самосохранения не допускает, чтобы мы от нее отворачивались, запрещали себе думать о ней в надежде, что другие за нас ее разрешат. Тем более что надежда эта очень хрупкая. Ведь и те попытки анализа взаимоотношений евреев с другими народами, о которых мы говорили, сколько-нибудь широкого отклика не вызвали. Авторы сборника «Россия и евреи» очень ярко описывают враждебное отношение, которое они встретили в эмигрантской еврейской среде, о них писали: «отбросы еврейской общественности…» И так же дело обстоит и сейчас: например, А. Суконник, напечатавший в «Континенте» рассказ, где выведен несимпатичный еврей, немедленно был обвинен в «антисемитизме».

Да и всем этим можно было бы еще пренебречь, если бы речь шла о судьбах каждого из нас индивидуально, но ведь ответственны же мы и перед своим народом, так что, как эта проблема ни болезненна, уклониться от нее невозможно.

А обсуждать ее нелегко. Жизнь в стране, где сталкиваются столько национальностей и национальные чувства обострены до предела, вырабатывает, часто даже не осознанную, привычку осторожно обходить национальные проблемы, не делать их предметом обсуждения. Чтобы высказаться по этому вопросу, надо преодолеть внутреннее сопротивление. Однако выбор уже сделан: теми авторами, взгляды и высказывания которых мы привели. Нельзя же в самом деле предположить, чтобы один народ, особенности его истории, национального характера и религиозных взглядов — обсуждался (часто, как мы видели, крайне злобно и бесцеремонно), а обсуждение других было бы недопустимо.

Но здесь нам монолитной глыбой перегораживает путь глубоко укорененный, внушенный запрет, делающий почти безнадежной всякую попытку разобраться в этом вопросе. Он заключается в том, что всякая мысль, будто когда-нибудь или где-нибудь действия каких-то евреев принесли вред другим народам, да даже всякое объективное исследование, не исключающее с самого начала возможность такого вывода, объявляется реакционным, неинтеллигентным, нечистоплотным.

Взаимоотношения между любыми нациями: немцами и французами, англичанами и ирландцами или персами и курдами можно свободно обсуждать и объективно указывать на случаи, когда одна сторона пострадала от другой. Можно говорить об эгоистической позиции дворянства, о погоне буржуазии за прибылями или о закоренелом консерватизме крестьянства. Но по отношению к евреям подобные суждения, независимо от того, оправданны они или нет, с этой точки зрения в принципе запрещены. Такой, нигде явно не высказанный и не записанный запрет строго соблюдается всем современным цивилизованным человечеством, и это тем больше бросается в глаза, чем более свободным, «открытым» претендует быть общество, а разительнее всего — в Соединенных Штатах.

Яркий пример обнаженного применения этого положения — в недавней статье Померанца. В одной статье он обнаруживает фразу: «Аппарат ЧК изобиловал латышами, поляками, евреями, мадьярами, китайцами» — и по этому поводу пишет: «Он перечисляет, безо всякого лицемерия, латышей, поляков, евреев, мадьяр и китайцев. Опасное слово засунуто посредине так, чтобы его и выдернуть нельзя было для цитирования». Слово «опасное» подчеркнуто мною. Очень хотелось бы понять, как Померанц объясняет, что опасно именно это «засунутое в середину» слово, а не то, например, которое стоит в конце, хотя китайцев в мире в 50 раз больше, чем евреев. И никак уже не опасно было ему назвать русских «недоделками» и «холуями»? Очень характерно, что Померанц отнюдь не оспаривает самого факта, он даже иронизирует над осторожностью автора:

«Однако позвольте, разве евреи действительно играли третьестепенную роль в русской революции? Поменьше поляков, побольше мадьяр? Современники смотрели на эти вещи иначе…»

Он просто предупреждает, что автор подходит к границе, переступить которую недопустимо.

И в этом Померанц прав — «слово» действительно опасное! На каждого, осмелившегося нарушить вышеуказанный запрет, обрушивается обвинение в «антисемитизме». Откровенный Янов этим грозит особенно неприкрыто. Упоминая о «националистах», он говорит:

«…Возразят они мне, что антисемитизм — атомная бомба в арсенале их оппонентов. Но если так, то почему бы не лишить своих оппонентов их главного оружия, публично отрекшись…» и т. д.

Это «главное оружие» не уточненных Яновым «противников национализма» действительно является «оружием устрашения», сравнимым с атомной бомбой. Недаром в наше время опасную тему обходят самые принципиальные мыслители, здесь умолкают самые смелые люди.

Что же представляет собой эта «атомная бомба»? Всем известно, что антисемитизм грязен, некультурен, что это позор XX века (как, впрочем, и всех других веков). Его объясняли дикостью, неразвитостью капиталистических отношений, или, наоборот, загниванием капитализма, или еще завистью менее талантливых наций к более талантливой. Бебель считал его особой разновидностью социализма: «социализмом дураков», Сталин — «пережитками каннибализма», Фрейд объяснял антипатией, вызываемой обрезанием у необрезанных (у которых обрезание подсознательно ассоциируется с неприятной идеей кастрации). Другие считали его пережитком маркионитской ереси, осужденной во II веке Церковью, или хулой на Богоматерь. Но никто никогда не разъяснил то, с чего, казалось бы, надо было начать, что это такое, антисемитизм, что подразумевается под этим словом? По сути-то, речь идет о том самом запрете: не допустить даже как предположения, что действия каких-то еврейских групп, течений, личностей могли иметь отрицательные последствия для других. Но так открыто его формировать, конечно, нельзя. Поэтому и напрасно добиваться ответа, его дано не будет, ибо тут и заключается мощь этой атомной бомбы: в том, что вопрос уводится из сферы разума в область эмоций и внушений. Мы имеем дело с символом, знаком, функции которого — мобилизовать иррациональные эмоции, вызвать по сигналу прилив раздражения, возмущения и ненависти. Такие символы или штампы, являющиеся сигналом для спонтанной реакции, — хорошо известный элемент управления массовым сознанием.

И применяют обычно штамп «антисемитизма» именно как средство воздействия на эмоции, сознательно игнорируя логику, стремясь увести от всякого с ней соприкосновения. Яркие примеры можно встретить у автора, вообще весьма озабоченного этой темой, — А. Синявского. В уже цитированной нами статье в № 1 журнала «Континент» он пишет:

«Здесь уместно сказать несколько слов в защиту антисемитизма в России. То есть: что хорошее скрыто в психологическом смысле в русском недружелюбии (выразимся так помягче) к евреям».

И разъясняет, что сколько бы бед русский человек ни натворил, он просто не в силах постичь, что все это получилось от его же собственных действий, и валит грех на каких-то «вредителей» — в частности, на евреев. Но дальше, поднимаясь до пафоса, автор по поводу еврейской эмиграции (до которой, конечно, евреев довели русские) восклицает: «Россия — Мать, Россия — Сука, ты ответишь и за это очередное, вскормленное тобой и выброшенное на помойку (?) дитя».

Видите, автор даже берет русских под защиту, старается, сколько возможно, извинить их антисемитизм, найти в нем что-то «хорошее», ибо ведь они не ведают, что творят, а в более современной терминологии — невменяемы (хотя Россия — Сука все же ответит и за это, и за что-то еще…). И уже от такого защитника читатель принимает на веру, без единого доказательства, утверждение о том, что «недружелюбие» русских к евреям как нации действительно существует, и не задумывается, всегда ли евреи «дружелюбны» к русским. В каком другом вопросе такой трюк сошел бы с рук! А тут эти мысли признаются столь важными, что в английском переводе сообщаются американскому читателю.

В более поздней статье того же автора приводится несколько высказываний «писателя Н. Н.» вроде того, что еврейские погромы были и при Мономахе или что сейчас в московской организации Союза писателей евреев 80 %. Не пытаясь ни оценить правильность этой цифры, ни то, какое влияние подобное положение вещей могло бы оказать на развитие русской литературы, автор утверждает, что Н. Н. призывает «приступить к погромам, опоясавшись Мономахом», и даже «мы имеем дело <<…>> с православным фашизмом». Видно, что цель — увести читателя с неуютной для автора почвы фактов и размышлений. Вместо этого внушается образ русских — почти невменяемых недоумков, а любые неприятные высказывания перекрашивают под призывы к погрому. В русофобской литературе мы встречали такие уверенные обвинения русских в отсутствии уважения к чужому мнению! Авторы так часто прокламировали «плюрализм» и «толерантность», что мы, казалось бы, могли рассчитывать встретить эти черты у них самих. Однако когда они сталкиваются с болезненными для них вопросами, то не только не проявляют терпимости и уважения к чужому мнению, но без обиняков объявляют своих оппонентов фашистами и чуть ли не убийцами. А ведь как раз в трудных, болезненных ситуациях только и проверяются и «плюрализм» и «толерантность». Если пытаться на этой модели понять, что же подразумевают авторы под свободой мысли и слова, то ведь может показаться, что они понимают ее как свободу своей мысли и свободу слова лишь для ее выражения!.

Более рационально, аргументированно тот же запрет высказывается в такой форме: неоправданно любое суждение о целом народе, этим отрицается автономность человеческой индивидуальности, одни люди становятся ответственными за действия других. Но, приняв такую точку зрения, мы должны были бы вообще отказаться от применения в истории общих категорий: сословие, класс, нация, государство. Впрочем, подобных возражений почему-то не вызывают ни такие мысли, что «Россией привнесено в мир больше зла, чем любой другой страной», ни раздающиеся в последнее время в США требования (еврейских авторов) больше освещать вклад (разумеется, положительный) евреев в американскую культуру (тоже ведь — суждение о целой нации!).

Главное же, никакого отрицания индивидуальности здесь не происходит. Мы, например, привели выше аргументы в пользу того, что разбираемая нами русофобская литература находится под сильным влиянием еврейских националистических чувств. Но ведь не все же евреи принимают в этой литературе участие! Есть и такие, которые против нее возражают (некоторых из них мы назвали выше). Так что здесь вполне остается свобода проявления своей индивидуальности и ни на кого не возлагается ответственность за действия, им не совершенные.

Раз уж мы произнесли слово «ответственность», то позволим себе еще одно разъяснение. В этой работе мы вообще отказываемся от всяких «оценочных суждений», от постановки вопроса «кто виноват?» (и насколько). Дальше мы попытаемся лишь понять: что же происходит? Как отразилась на истории нашей страны та роль, которую некоторые слои еврейства играли в течение «революционного века» — от середины XIX до середины XX века?

В конце XIX века устойчивая, замкнутая жизнь религиозных общин, объединявших почти всех живших в России евреев, стала быстро распадаться. Молодежь покидала религиозные школы и патриархальный кров и вливалась в русскую жизнь — экономику, культуру, политику, все больше влияя на нее. К началу XX века это влияние достигло такого масштаба, что стало весомым фактором русской истории. Если оно было велико и в экономике, то особенно бросалось в глаза во всех течениях, враждебных тогдашнему жизненному укладу. В либерально-обличительной прессе, в левых партиях и террористических группах евреи, как по числу, так и по их руководящей роли, занимали положение, совершенно несопоставимое с их численной долей в населении.

«…Факт безусловный, который надлежит объяснить, но бессмысленно и бесцельно отрицать», — писали об этом объективные еврейские наблюдатели (цитированный выше сборник «Россия и евреи»).

Естественно, что весь процесс особенно обострился, когда разразилась революция. В том же сборнике читаем:

«Теперь еврей — во всех углах, на всех ступенях власти. Русский человек видит его и во главе первопрестольной Москвы, и во главе Невской столицы, и во главе армии, совершеннейшего механизма самоистребления. Он видит, что проспект Св. Владимира носит славное имя Нахимсона, исторический Литейный проспект переименован в проспект Володарского, а Павловск — в Слуцк. Русский человек видит теперь еврея и судьей и палачом…»

Тем не менее мысль, что «революцию делали одни евреи» — бессмыслица, выдуманная, вероятно, лишь затем, чтобы ее было проще опровергнуть. Более того, я не вижу никаких аргументов в пользу того, что евреи вообще «сделали» революцию, т. е. были ее инициаторами, хотя бы в виде руководящего меньшинства.

Если начинать историю революции с Бакунина, Герцена и Чернышевского, то в их окружении не было никаких евреев, а Бакунин и вообще относился к евреям с антипатией. Когда возникали первые революционные прокламации («К молодой России» и др.), в период «хождения в народ» и когда после его неудачи произошел поворот к террору, евреи в революционном движении были редким исключением. В самом конце 70-х годов в руководстве «Народной Воли» было несколько евреев (Гольденберг, Дейч, Зунделевич, Геся Гельфман), что, после убийства Александра II, привело к взрывам народного возмущения, направленного против евреев. Но как слабо было влияние евреев в руководстве организации, показывает то, что «Листок Народной Воли» одобрил эти беспорядки, объяснив их возмущением народа против евреев-эксплуататоров. К концу 80-х годов положение несколько изменилось. Согласно сводке, составленной министерством внутренних дел, среди известных ему политических эмигрантов евреи составляли немного более трети — 51 на 145. Только после создания партии эсеров евреи образовали прочное большинство в руководстве этого движения. Вот, например, краткая история Боевой Организации: ее создал и ею с 1901 по 1903 г. руководил Гершуни, с 1903 по 1906 г. — Азев[23], с 1906 по 1907 г. — Зильберберг. После этого во главе встал Никитенко, но через два месяца был арестован, а в 1908 г. она была распущена (когда выяснилась роль Азева). Обильный материал в этом отношении дают донесения Азева, позже опубликованные. В одном из них он перечисляет членов заграничного комитета: Гоц, Чернов, Шишко, супруги Левиты, жена Гоца, Миноры, Гуревич и жена Чернова, а в другом — «узкий круг руководителей партии»: Мендель, Виттенберг, Левин, Левит и Азев. Аналогичную эволюцию мы видим и в социал-демократии. Идея, что не крестьяне, а рабочие могут стать главной революционной силой, была высказана применительно к России не евреями, а Якубовичем и особенно Плехановым, который начал пересадку марксизма на русскую почву. В социал-демократии сначала гораздо больше евреев было среди меньшевиков, чем среди большевиков (в заметке о V съезде РСДРП Сталин писал, что в меньшевистской фракции подавляющее большинство составляли евреи, а в большевистской — русские, и приводил известную «шутку», что неплохо бы устроить в русской социал-демократии еврейский погром). К большевикам еврейские силы стали приливать только перед самым октябрьским переворотом и особенно вслед за ним — от меньшевиков, из Бунда (многие вожди Бунда перешли в большевистскую партию), из беспартийных. После переворота несколько дней главой государства был Каменев, потом до своей смерти — Свердлов. Во главе армии стоял Троцкий, во главе Петрограда — Зиновьев, Москвы — Каменев, Коминтерн возглавлял Зиновьев, Профинтерн — А. Лозовский (Соломон Дризо), во главе комсомола стоял Оскар Рыбкин (сначала, несколько месяцев, Ефим Цетлин) и т. д.

Положение в 30-е годы можно представить себе, например, по спискам, приведенным в книге Дикого. Если в самом верховном руководстве число еврейских имен уменьшается, то в инстанциях пониже влияние расширяется, уходит вглубь. В ответственных наркоматах (ОГПУ, иностранных дел, тяжелой промышленности) в руководящей верхушке (наркомы, их заместители, члены коллегии) евреи занимали доминирующее положение, составляли заведомо больше половины. В некоторых же областях руководство почти сплошь состояло из евреев.

Но это все лишь количественные оценки. Каков же был характер того влияния, которое оказало на ту эпоху радикальное еврейство? Бросается в глаза особенно большая концентрация еврейских имен в самые болезненные моменты, среди руководителей и исполнителей акций, которые особенно резко перекраивали жизнь, способствовали разрыву исторических традиций, разрушению исторических корней.

Например, из большинства мемуаров времен Гражданской войны возникает странная картина: когда упоминаются деятели ЧК, поразительно часто всплывают еврейские фамилии — идет ли речь о Киеве, Харькове, Петрограде, Вятке или Туркестане. И это в то время, когда евреи составляли всего 1–2 % населения Советской России! Так, Шульгин приводит список сотрудников Киевской ЧК: в нем почти исключительно еврейские фамилии. И рассказывает о таком примере ее деятельности: в Киеве до революции был «Союз русских националистов» — его членов расстреливали по спискам.

Особенно же ярко эта черта выступает в связи с расстрелом Николая II и его семьи. Ведь речь шла не об устранении претендентами на престол своего предшественника — вроде убийства Петра III или Павла I: Николай II был расстрелян именно как Царь, этим ритуальным актом подводилась черта под многовековой эпохой русской истории, так что сравнивать это можно лишь с казнью Карла I в Англии или Людовика XIV во Франции. Казалось бы, от такого болезненного, оставляющего след во всей истории действия представители незначительного этнического меньшинства должны были бы держаться как можно дальше. А какие имена мы встречаем? Лично руководил расстрелом и стрелял в Царя Яков Юровский, председателем местного Совета был Белобородое (Вайсбарт), а общее руководство в Екатеринбурге осуществлял Шая Голощекин. Картина дополняется тем, что на стене комнаты, где происходил расстрел, было обнаружено написанное (по-немецки) двустишие из стихотворения Гейне о царе Валтасаре, оскорбившем Иегову и убитом за это[24]. Или вот другая эпоха: состав верхушки ОГПУ в период раскулачивания и Беломорканала, в переломный момент нашей истории, — когда решалась судьба крестьянства (он приведен в книге одного английского исследователя, вовсе не желающего подчеркнуть национальный аспект): председатель Ягода (Игуда), заместители — Агранов, Трилиссер, позже Фриновский; начальник оперотдела — Валович, позже Паукер; начальник ГУЛАГа — Матвей Берман, потом Френкель; политотдел — Ляшков; хозяйственный отдел — Миронов; спецотдел — Гай, иностранный отдел — начальник Слуцкий, заместители Борис Берман и Шпилгельгласс; транспортный отдел — Шанин. А когда Ягоду сменил Ежов, его заместителями были Берман и Фриновский. Или, наконец, уничтожение Православной Церкви: в 20-е годы им руководил Троцкий (при ближайшем помощнике — Шпицберге), а в 30-е годы — Емельян Ярославский (Миней Израилевич Губельман). Тот период, когда кампания приняла уже грандиозный размах, освещается в самиздатском письме покойного украинского академика Белецкого. Он, например, приводит список основных авторов атеистической (т. е. почти исключительно антиправославной) литературы: Емельян Ярославский (Губельман), Румянцев (Шнайдер), Кандидов (Фридман), Захаров (Эделыитейн), Ранович, Шахнович, Скворцов-Степанов, а в более позднее время — Ленцман и Менкман.

Самая же роковая черта всего этого века, которую можно отнести за счет все увеличивающегося еврейского влияния, заключалась в том, что часто либеральная, западническая или интернационалистическая фразеология прикрывала антинациональные тенденции. (Конечно, вовлеченными в это оказались и многие русские, украинцы, грузины.) Тут — кардинальное отличие от Французской революции, в которой евреи не играли никакой роли. Там «патриот» — был термин, обозначающий революционера, у нас — контрреволюционера, его можно было встретить и в смертном приговоре: «расстрелян как заговорщик, монархист и патриот». И в России эта черта появилась не сразу. В мышлении Бакунина были какие-то национальные элементы, он мечтал о федерации анархически-свободных славянских народов. Та приманка, которая заманивала большинство молодежи в революцию, была любовь и сострадание к народу, т. е. — к крестьянству. Но рано началась и обратная тенденция. Так, Л. Тихомиров рассказывает о В. А. Зайцеве (мы уже цитировали его в § 4, например, что «рабство в крови русских»): «Еврей, интеллигентный революционер, он с какой-то бешеной злобой ненавидел Россию и буквально проклинал ее, так что противно было читать. Он писал, например: „сгинь, проклятая“». О Плеханове Тихомиров пишет, что он «носил в груди неистребимый русский патриотизм». И вот, вернувшись после Февральской революции в Россию, он обнаружил, что его былое влияние испарилось. У Плеханова просто не повернулся бы язык воскликнуть, как Троцкий: «Будь проклят патриотизм!» Это «антипатриотическое» настроение господствовало в 20-е и 30-е годы. Зиновьев призывал тогда «подсекать головку нашего русского шовинизма», «каленым железом прижечь всюду, где есть хотя бы намек на великодержавный шовинизм», Яковлев (Эпштейн) сетовал, что «через аппарат проникает подлый великодержавный русский шовинизм». Что же понималось под «великодержавным шовинизмом» и что означала борьба с ним? Бухарин разъяснил: «…мы в качестве бывшей великодержавной нации должны <<…>> поставить себя в неравное положение в смысле еще больших уступок национальным течениям». Он требовал поставить русских «в положение более низкое по сравнению с другими». Сталин же раз за разом, начиная с X съезда и кончая XVI, декларировал, что «великодержавный шовинизм» является главной опасностью в области национальной политики. Тогда термин «русопят» был вполне официальным, его можно было встретить во многих речах тогдашних деятелей. «Антипатриотическое» настроение пропитало и литературу. Безыменский мечтал:

Эта тема варьировалась до бесконечности:

Или:

Занятие русской историей включало в себя как обязательную часть выливание помоев на всех, кто играл какую-то роль в судьбах России — даже за счет противоречия с убеждениями самих исследователей: ибо был ли, например, Петр Великий сифилитиком или гомосексуалистом — это ведь не оказало никакого влияния на «торговый капитал», «выразителем интересов которого он являлся».

Через литературу и школу это настроение проникло и в души нынешних поколений — и вот, например, Л. Плющ называет Кутузова «реакционным деятелем»!

Здесь уместно рассмотреть часто выдвигаемое возражение: евреи, принимавшие участие в этом течении, принадлежали к еврейству лишь по крови, но по духу они были интернационалистами; то, что они были евреями, никак не влияло на их деятельность. Но ведь Сталина, например, те же авторы объявляют «продолжателем политики русского царизма», хотя в своих речах он неустанно обличал «великодержавный шовинизм». Если они не верят на слово Сталину, то почему же верят Троцкому и считают его чистым интернационалистом? Именно эту точку зрения имеет, конечно, в виду Померанц, когда пишет, что если считать Троцкого евреем, то Врангеля надо считать немцем. Кем же они в действительности были? «Этот вопрос кажется мне неразрешимым», — говорит Померанц. В то же время, по крайней мере в отношении Троцкого, положение не представляется столь безнадежным. Например, в одной из его биографий читаем:

«Судя по всему, рационалистический подход к еврейскому вопросу, которого требовал от него исповедуемый им марксизм, никак не выражал его подлинных чувств. Кажется даже, что он был „одержим“ по-своему этим вопросом; он писал о нем чуть ли не больше, чем любой другой революционер».

Как раз сравнение с Врангелем поучительно, заместителем Троцкого был Эфраим Склянский, а Врангеля — генерал Шатилов, отнюдь не немец. И неизвестно признаков какой-либо особой симпатии к Врангелю, стремления его реабилитировать со стороны немецких публицистов, в то время как с Троцким дело обстоит не так: например, тот же Померанц сравнивает трудармии Троцкого с современной посылкой студентов на картошку! Тогда как сам Троцкий пользовался совсем другим сравнением — с крепостным правом, которое он объявлял вполне прогрессивным для своего времени. Или В. Гроссман в романе «Все течет», развенчивая и Сталина и Ленина, пишет: «блестящий», «бурный, великолепный», «почти гениальный Троцкий»[26].

Не только этот пример Померанца неудачен: как либеральные, так и революционные деятели еврейского происхождения находились под воздействием мощных националистических чувств. (Конечно, из этого не следует, что так было со всеми.) Например, Винавер — один из самых влиятельных руководителей конституционно-демократической (кадетской) партии — после революции превратился в активнейшего сиониста. Или возьмем момент, когда создавалась партия эсеров. В воспоминаниях один из руководящих деятелей того времени (позже — один из вождей французской компартии), Шарль Раппопорт, пишет:

«Хаим Житловский, который вместе со мной основал в Берне „Союз русских социалистов-революционеров“, из которого выросла в дальнейшем партия эсеров[27]… Этот пламенный и искренний патриот убеждал меня дружески: будь, кем хочешь — социалистом, коммунистом, анархистом и так далее, но, в первую очередь, будь евреем, работай среди евреев, еврейская интеллигенция должна принадлежать еврейскому народу».

Взгляды самого Раппопорта таковы: «Еврейский народ — носитель всех великих идей единства и человеческой общности в истории… Исчезновение еврейского народа будет означать гибель человечества, окончательное превращение человека в дикого зверя».

Очень трудно представить себе, чтобы деятельность таких политиков (в качестве ли кадетов, эсеров или французских коммунистов) не отражала их национальных чувств. Следы этого можно действительно увидеть, например, в истории партии эсеров. Так, два самых знаменитых террористических акта, потребовавших наибольшего напряжения сил Боевой Организации, — были направлены против Плеве и великого князя Сергея Александровича, которых молва обвиняла в антисемитизме. (Плеве считали ответственным за кишиневский погром, ходила даже легенда, что он хотел выселить евреев в гетто; в. кн. Сергей Александрович, будучи московским генерал-губернатором, восстановил некоторые ограничения на проживание евреев в Московской губернии, отмененные раньше.) Зубатов вспоминал, что в разговоре с ним Азев трясся от злобы и ненависти, говоря о Плеве, которого он считал ответственным за кишиневский погром[28].

О том же свидетельствует и Ратаев.

Один из руководителей партии эсеров, Слетов, рассказывает в своих воспоминаниях, как реагировали вожди партии в Женеве на весть об убийстве Плеве:

«Несколько минут стояло столпотворение. Некоторые мужчины и женщины впали в истерику. Большинство присутствующих обнимались. Со всех сторон раздавались крики радости. Я и сейчас вижу Н., стоявшего в стороне, он разбил стакан с водой об пол, заскрежетал зубами и вскричал: „Это за Кишинев!“»

Вот другой пример. Советский историк М. Н. Покровский рассказывает:

«…Я знал, что еще в 1907 году кадетская газета „Новь“ в Москве субсидировалась некоторого рода синдикатом еврейской буржуазии, которая больше всего заботилась о национальной стороне дела и, находя, что газета недостаточно защищает интересы евреев, приходила к нашему большевистскому публицисту М. Г. Лунцу и предлагала ему стать редактором газеты. Он был крайне изумлен, говоря: „Как же — ведь газета кадетская, а я большевик“. Ему говорят: „Это все равно. Мы думаем, что ваше отношение к национальному вопросу более четко“».

Мысль, что политический переворот может быть инструментом для достижения национальных целей, не чужда еврейскому сознанию. Так, Витте рассказывает, что, когда он в 1905 году вел в Америке переговоры о заключении мирного договора с Японией, к нему пришла «делегация еврейских тузов», в том числе Яков Шифф, «глава еврейского финансового мира в Америке». Их волновал вопрос о положении евреев в России. Слова Витте, что «предоставление сразу равноправия принесет больше вреда, чем пользы», «вызвали со стороны Шиффа резкое возражение». Шульгин приводит, со ссылкой на первоисточник, версию одного из еврейских участников этой встречи о том, в чем заключалось «возражение» Шиффа. По его словам, Шифф сказал:

«…В таком случае революция воздвигнет республику, при помощи которой права будут получены».

В качестве продолжения этой истории можно привести другую, имевшую место в 1911–1912 гг. В эти годы в Америке разыгралась бурная кампания протеста против того, что, согласно тогдашним русским законам, въезд американских евреев в Россию был ограничен. Требовали разрыва русско-американского торгового договора 1832 г. (Договор и был расторгнут, совершенно так же, как в наши дни торговый договор не был подписан из-за того, что был ограничен выезд евреев из СССР в США.) Выступая на митинге, министр продовольствия Герман Леб (вышеупомянутый Шифф был главным директором банка Кун, Леб и К°) сказал, что расторжение договора — это хорошо, но еще лучше — переправить в Россию контрабандой оружие и послать сотню инструкторов:

«Пусть они обучат наших ребят, пусть научат их убивать угнетателей, как собак. Трусливая Россия вынуждена была уступить маленьким японцам. Она уступит и Избранному Богом Народу… Деньги помогут нам добиться этого».

Таких примеров можно привести гораздо больше, они недостаточны, конечно, для того, чтобы понять, как именно влияли национальные чувства на политических деятелей — евреев, но показывают, что такое влияние во многих случаях, несомненно, существовало.

Почему случилось так, что именно выходцы из еврейской среды оказались ядром «Малого народа», которому выпала роковая роль в кризисную эпоху нашей истории? Мы не будем пытаться вскрыть глубинный смысл этого явления. Вероятно, основы — религиозные, связанные с верой в «Избранный Народ» и в предназначенную ему власть над миром. Какой другой народ воспитывался из поколения в поколение на таких заветах:

«…Ведет тебя Господь, Бог твой, в ту землю, которую Он клялся отцам твоим, Аврааму, Исааку и Иакову, дать тебе с большими и хорошими городами, которых ты не строил.

И с домами, наполненными всяким добром, которых ты не наполнял, и с колодезями, высеченными из камня, которых ты не высекал, и с виноградниками и маслинами, которых ты не садил…» (Второзаконие, VI, 10–11).

«Тогда сыновья иноземцев будут строить стены твои, и цари их — служить тебе; ибо во гневе Моем Я поражал тебя, но в благоволении Моем буду милостив к тебе.

И будут всегда отверсты врата твои, не будут затворяться ни днем, ни ночью, чтобы приносимо было к тебе достояние народов и приводимы были цари их.

Ибо народ и царства, которые не захотят служить тебе, погибнут, и такие народы совершенно истребятся» (Исайя, 60,10–12).

«И придут иноземцы, и будут пасти стада ваши; и сыновья чужестранцев будут вашими земледельцами и вашими виноградарями» (Исайя, 61, 5).

«И будут цари питателями твоими, и царицы их кормилицами твоими; лицом до земли будут кланяться тебе и лизать прах ног твоих» (Исайя, 49,23).

У кого можно встретить подобные чувства:

«О прочих же народах, происшедших от Адама, Ты сказал, что они ничто, но подобные слюне, и множество их Ты уподобил каплям, капающим из сосуда» (III кн. Ездры, 6, 56).

«Если для нас создан век сей, то почему не получаем мы наследия с веком? И доколе это?» (III кн. Ездры, 6, 56)[29].

Именно это мировоззрение «Избранного Народа» явилось прототипом идеологии «Малого народа» во всех его исторических воплощениях (что особенно ясно видно на примере пуритан, пользовавшихся даже той же терминологией — из новейших авторов ею пользуется Померанц).

Однако здесь я укажу только на самую очевидную причину — почти двухтысячелетнюю изоляцию и подозрительное, враждебное отношение к окружающему миру. Конечно, встает также вопрос о причинах и смысле этой изоляции. Например, такой тщательный и объективный исследователь, как Макс Вебер, считает, что изоляция еврейства была не вынужденной, а добровольно избранной задолго до разрушения Храма. В этом с ним соглашается и советский историк С. Лурье в работе «Антисемитизм в древнем мире». Он полагает, что в эпоху, предшествующую разрушению Храма, большинство евреев уже жило в диаспоре, а Иудея играла роль культового и национального центра (очевидно, несколько напоминая современное государство Израиль).

Но чтобы не углубляться в эту цепь загадок, мы примем за данное ее конечное звено — рассеяние и изоляцию. Двадцать веков было прожито среди чужих народов в полной изоляции ото всех влияний внешнего мира, воспринимаемого как «трефа», источник заразы и греха. Хорошо известны высказывания Талмуда и комментариев к нему, в которых с разных точек зрения разъясняется, что иноверца (акума) нельзя рассматривать как человека: по этой причине не следует бояться осквернить их могилы; в случае смерти слуги-акума не следует обращаться с утешением к его господину, но выразить надежду, что Бог возместит ему убыток — как в случае падежа скота; по той же причине брак с акумом не имеет силы, его семя — все равно что семя скота, акумы — это животные с человеческими лицами и т. д. и т. п. Тысячи лет каждый год в праздник «Пурим» праздновалось умерщвление евреями 75 000 их врагов, включая женщин и детей, как это описано в книге Эсфири. И празднуется до сих пор — в Израиле по этому поводу происходит веселый карнавал. Для сравнения представим себе, что католики ежегодно праздновали бы ночь св. Варфоломея! Сошлюсь, наконец, на источник, который уж никак нельзя заподозрить во враждебности к евреям: известный сионист, друг и душеприказчик Кафки Макс Брод в своей книге о Рейхлине сообщает об известной ему еврейской молитве против иноверцев с призывами к Богу лишить их надежды, разметать, низринуть, истребить в одно мгновение и в «наши дни». Можно представить себе, какой неизгладимый след должно было оставить в душе такое воспитание, начинавшееся с детства, и жизнь, прожитая по таким канонам, и так из поколения в поколение — 20 веков.

Какое отношение к окружающему населению могло возникать на этой почве, можно попытаться восстановить по мелким черточкам, разбросанным во многих источниках. Например, в своем дневнике молодой Лассаль, не раз негодуя по поводу угнетенного положения евреев, говорит, что мечтал бы встать во главе их с оружием в руках. В связи со слухами о ритуальных убийствах он пишет:

«Тот факт, что во всех уголках мира выступают с подобными обвинениями, мне кажется, предвещает, что скоро наступит время, когда мы действительно освободимся пролитием христианской крови. Игра началась, и дело за игроками».

Если еще принять во внимание злобность и злопамятность, которые видны на каждой странице этого дневника, то легко представить себе, что такие переживания должны были оставить след на всю жизнь. Или Мартов (Цедербаум), вспоминая страх, испытанный в трехлетнем возрасте при ожидании погрома (толпа была разогнана казаками еще до того, как дошла до дома Цедербаумов), задумывается:

«Был ли бы я тем, чем стал, если бы на пластической юной душе российская действительность не поспешила запечатлеть своих грубых перстов и под покровом всколыхнутой в детском сердце жалости заботливо схоронить семена спасительной ненависти?»

Более явные свидетельства можно найти в литературе. Например, «спасительная ненависть» широко разлита в стихах еврейского поэта, жившего в России, — X. Бялика:

Презрение и брезгливость к русским, украинцам, полякам как к существам низшего типа, недочеловекам, ощущается почти в каждом рассказе «Конармии» И. Бабеля. Полноценный человек, вызывающий у автора уважение и сочувствие, встречается там только в образе еврея. С нескрытым отвращением описывается, как русский отец режет сына, а потом второй сын — отца («Письмо»), как украинец признается, что не любит убивать расстреливая, а предпочитает затаптывать насмерть ногами («Жизнеописание Павличенка, Матвея Родионыча»). Но особенно характерен рассказ «Сын Рабби». Автор едет в поезде вместе с отступающей армией:

«И чудовищная Россия, неправдоподобная, как стадо платяных вшей, затопала лаптями по обе стороны вагонов. Тифозное мужичье катило перед собой привычный гроб солдатской смерти. Оно прыгало на подножки нашего поезда и отваливалось, сбитое прикладами».

Но тут автор видит знакомое лицо: «И тут я узнал Илью, сына житомирского рабби» (автор заходил к раввину в вечер перед субботой — хоть и политработник Красной Армии — и отметил «юношу с лицом Спинозы» — рассказ «Гидали»). Его, конечно, сразу приняли в вагон редакции. Он был болен тифом, при последнем издыхании, и там же, в поезде, умер. «Он умер, последний принц, среди стихов, филактерии и портянок. Мы похоронили его на забытой станции. И я — едва вмещающий в древнем теле бури моего воображения, — я принял последний вздох моего брата».

Холодное отстранение от окружающего народа часто передают стихи Э. Багрицкого, в стихотворении же «Февраль» прорывается крайняя ненависть. Герой становится после революции помощником комиссара:

Однажды, во время налета на подозрительный дом, автор узнает девушку, которую он видел еще до революции, она была гимназисткой, часто проходила мимо него, а он вздыхал, не смея к ней подойти. Однажды попытался заговорить, но она его прогнала… Сейчас она стала проституткой…

Мне кажется, пора бы пересмотреть и традиционную точку зрения на романы Ильфа и Петрова. Это отнюдь не забавное высмеивание пошлости эпохи нэпа. В мягкой, но четкой форме в них развивается концепция, составляющая, на мой взгляд, их основное содержание. Действие их как бы протекает среди обломков старой русской жизни, в романах фигурируют дворяне, священники, интеллигенты — и все они изображены как какие-то нелепые, нечистоплотные животные, вызывающие брезгливость и отвращение. Им даже не приписывается каких-то черт, за которые можно было бы осудить человека. На них вместо этого ставится штамп, имеющий целью именно уменьшить, если не уничтожить, чувство общности с ними как с людьми, оттолкнуть от них чисто физиологически: одного изображают голым, с толстым отвисшим животом, покрытым рыжими волосами; про другого рассказывается, что его секут за то, что он не гасит свет в уборной… Такие существа не вызывают сострадания, истребление их — нечто вроде веселой охоты, где дышится полной грудью, лицо горит и ничто не омрачает удовольствия.

Эти чувства, пронесенные еще одним поколением, дожили до наших дней и часто прорываются в песнях бардов, стихах, романах и мемуарах. Бурный взрыв тех же эмоций можно наблюдать в произведениях недавних эмигрантов. Вот, например, стихотворение недавно эмигрировавшего Д. Маркиша, напечатанное уже в Израиле в журнале «Сион»:

В статье, опубликованной в другом израильском журнале, читаем:

«Народу „богоносцу“ мало огромной конформированной страны, ему нужна также жемчужина, т. е. Святая Земля… Ему хочется этой недоступной ему святости, и хотя он сам — погрязший в презрении к самому себе и ко всем остальным — даже не знает, что ему с этой святостью делать, потому что в его язычески-христианском представлении святость не живая и не может освятить мир, он все ждет своего часа самодура-палача. И в его темном инстинкте это вызывало и вызывает чудовищные порывы ненависти к Израилю — носителю святости живой»[30].

Под конец приведем выдержку из журнала, издающегося на русском языке в Торонто:

«Не промолчи, Господи, вступись за избранных твоих, не ради нас, ради клятвы твоей отцам нашим — Аврааму, Исааку и Иакову. Напусти на них Китайца, чтобы славили они Мао и работали на него, как мы на них. Господи, да разрушит Китаец все русские школы и разграбит их, да будут русские насильно китаизированы, да забудут они свой язык и письменность. Да организует он им в Гималаях Русский национальный округ».

Часто приходится слышать такой аргумент: многие поступки и чувства евреев можно понять, если вспомнить, сколько они испытали. Например, некоторые стихи Бялика написаны под впечатлением погромов, у Д. Маркиша отец расстрелян при Сталине по «процессу сионистов», другие помнят черту оседлости, процентную норму или какие-то более поздние обиды. Здесь надо еще раз подчеркнуть, что мы не собираемся в этой работе никого судить, обвинять или оправдывать. Сама постановка такого вопроса вряд ли имеет смысл: оправдывает ли унижение немцев по Версальскому миру национал-социализм? Мы хотели бы только представить себе, что происходило в нашей стране, какие социальные и национальные факторы и как на ее историю влияли.

Начиная с пореформенных 60-х годов, в России у всех на устах появилось слово «революция». Это был явный признак приближающегося кризиса. И, как другой его признак, стал формироваться «Малый народ» со всеми присущими ему чертами. Создался новый тип людей, вроде молодого человека (о нем рассказывает Тихомиров), с гордостью произносившего: «Я — отщепенец», или Ишутинского кружка «Ад», в программе которого стояло: «Личные радости заменить ненавистью и злом — и с этим научиться жить». Но можно понять, какая это была мучительная операция, как трудно было оторвать человека от его корней, как бы выворачивать наизнанку, как для этого надо было осторожно, шаг за шагом посвящать его в новое учение, подавлять силой авторитетов. И насколько проще все было с массой еврейской молодежи, не только не связанной общими корнями с этой страной и народом, но и воспринявшей с самого детства враждебность именно к этим корням, когда враждебная отчужденность от духовных основ окружающей жизни усваивалась не из книг и рефератов, а впитывалась с раннего детства, часто совершенно бессознательно, из интонаций в разговорах взрослых, из случайно услышанных и запомнившихся на всю жизнь замечаний! И хотя чувства, отразившиеся в приведенных выше отрывках, вероятно, испытали далеко не все евреи, но именно то течение, которое было ими проникнуто, с неслыханной энергией вторгалось в жизнь и смогло оказать на нее особенно сильное и болезненное влияние.

Надо признать, что кризис нашей истории протекал в совершенно уникальный момент. Если бы в то время, когда он разразился, евреи вели такой же изолированный образ жизни, как, например, во Франции во время Великой революции, то они и не оказали бы заметного влияния на его течение. С другой стороны, если бы жизнь местечковых общин стала разрушаться гораздо раньше, то, возможно, успели бы окрепнуть какие-то связи между евреями и остальным населением, отчужденность, вызванная двухтысячелетней изоляцией, не была бы так сильна. Кто знает, сколько нужно поколений, чтобы стерлись следы 20-вековой традиции? — но нам практически не было дано ни одного, прилив евреев в террористическое движение почти точно совпал с «эмансипацией», началом распада еврейских общин, выходом из изоляции. Пинхус Аксельрод, Геся Гельфман и многие другие руководители террористов происходили из таких слоев еврейства, где вообще нельзя было услышать русскую речь. С узелком за плечами отправлялись они изучать «гойскую науку» и скоро оказались среди руководителей движения. Совпадение двух кризисов оказало решающее воздействие на характер той эпохи. Вот как это виделось еврейским наблюдателям (все по той же книге «Россия и евреи»):

«И, конечно, не случайно то, что евреи, так склонные к рационалистическому мышлению, не связанные в своем большинстве никакими традициями с окружающим их миром, часто в этих традициях видевшие не только бесполезный, но и вредный для развития человечества хлам, оказались в такой близости к этим революционным идеям».

И как закономерное следствие:

«Поражало нас то, чего мы всего менее ожидали встретить в еврейской среде: жестокость, садизм, насильничание, казалось, чуждые народу, далекому от физической, воинственной жизни; вчера еще не умевшие владеть ружьем, сегодня оказались среди начальствующих головорезов».

Эта примечательная книга кончается словами:

«Одно из двух: либо иностранцы без политических прав, либо русское гражданство, основанное на любви к родине. Третьей возможности нет».

Но нашлось течение, выбравшее именно третий — «невозможный», с точки зрения автора, путь. Не только не любовь к родине, а полная отчужденность, активная враждебность ее духовным началам и не только не отказ от политических прав, но напряжение всей воли и сил для воздействия на жизнь страны. Такое соединение оказалось поразительно эффективно: оно создало «Малый народ», который по своей действенности превзошел все другие варианты этого явления, возникшие в Истории.

Мы видим, что сегодняшняя ситуация уходит корнями далеко в прошлое. На традиции двухтысячелетней изоляции накладываются страшные реминисценции более близкого прошлого, они давят на современное сознание, которое стремится вытолкнуть их, переориентировать возникающие на их основе чувства. Так создается тот болезненный национальный комплекс, на счет которого надо, по-видимому, отнести самые резкие обертоны в современной литературе «Малого народа», раздраженные выпады против русских и русской истории.

Но для нас — русских, украинцев, белорусов — этот сгусток больных вопросов жгуче современен, никак не сводится только к оценке нашей истории. Трагичнее всего он проявляется в положении молодежи. Не находя точек зрения, которые помогли бы ей разобраться в проблемах, выдвигаемых жизнью, она надеется найти свежие мысли, узнать новые факты — из иностранного радио. Или старается добыть билет в модный театр с ореолом независимости, чтобы с его подмостков услышать слово правды. В любом случае, крутит пленки с песенками Галича и Высоцкого. Но отовсюду на нее льется, ей навязывается, как вообще единственно мыслимый взгляд, та же идеология «Малого народа»: надменно-ироническое, глумливое отношение ко всему русскому, даже к русским именам; концепция — «в этой стране всегда так было и быть ничего хорошего не может», образ России — «Страны дураков»[31] И перед этой отточенной, проверенной на практике, усовершенствованной долгим опытом техникой обработки мозгов растерянная молодежь оказывается абсолютно беззащитной. Ибо ведь никто из тех, кто мог бы быть для нее авторитетом, ее не предупредит, что она имеет дело просто с новым вариантом пропаганды — хоть и очень ядовитой, но покоящейся на более чем хрупкой фактической основе.

На нашем горизонте опять вырисовывается зловещий силуэт «Малого народа». Казалось бы, наш исторический опыт должен был выработать против него иммунитет, обострить наше зрение, научить различать этот образ — но боюсь, что не научил. И понятно почему: была разорвана связь поколений, опыт не передавался от одних к другим. Вот и сейчас мы под угрозой, что наш опыт не станет известен следующему поколению.

Зная роль, которую «Малый народ» играл в истории, можно представить себе, чем чревато его новое явление: реализуются столь отчетливо провозглашенные идеалы — утверждение психологии «перемещенного лица», жизни «без корней», «хождение по воде», т. е. окончательное разрушение религиозных и национальных основ жизни. И в то же время при первой возможности — безоглядно-решительное манипулирование народной судьбой. А в результате — новая и последняя катастрофа, после которой от нашего народа, вероятно, уже ничего не останется. Злободневно звучит призыв, приведенный в самом конце предшествующего параграфа: сделать выбор между положением иностранцев без политических прав и гражданством, основанным на любви к родине, — он логически адресуется ко всему «Малому народу». Каждый из тех, кого мы столько раз цитировали, от Амальрика до Янова, имеет право презирать и ненавидеть Россию, но они сверх этого хотят определить ее судьбу, составляют для нее планы и готовы взять на себя их исполнение. Такое сочетание типично в истории «Малого народа», именно оно приносит ему успех. Оторванность от психологии «Большого народа», неспособность понять его исторический опыт, которая в обычное время могла бы восприниматься как примитив и ущербность, в кризисных ситуациях обеспечивает возможность особенно смело резать и кроить его живое тело.

Что же мы можем противопоставить этой угрозе? Казалось бы, с мыслями можно бороться мыслями же, слову противопоставить слово. Однако дело обстоит не так просто. Уже по тем образцам литературы «Малого народа», которые были приведены в нашей статье, можно видеть, что эта литература вовсе не результат объективной работы мысли, не апелляции к жизненному опыту и логике. Мы встречаемся здесь с какой-то другой формой передачи идеологических концепций, причем присущей всем историческим вариантам «Малого народа».

Такая очень специфическая деятельность по «направлению общественного мнения» сложилась, по-видимому, уже в XVIII в, и была описана Кошеном. Она включает, например, колоссальную, но кратковременную концентрацию общественного внимания на некоторых событиях или людях, чаще всего, на обличениях некоторых сторон окружающей жизни — от процесса Каласа, когда чудовищная несправедливость приговора, разоблаченная Вольтером, потрясла Европу (и про который историки заверяют, что никакой судебной ошибки вообще не было), — до дела Дрейфуса или Бейлиса. Или фабрикацию и поддержание авторитетов, основывающихся исключительно на силе гипноза. «Они создают репутации и заставляют аплодировать скучнейшим авторам и лживым книгам, если только это свои», — говорит Кошен. Плохую пьесу можно заставить смотреть благодаря клаке. «Эта же клака, поставляемая „обществами“, так прекрасно выдрессирована, что кажется искренней, так хорошо распределена в зале, что клакеры не знают друг друга и часто каждый из зрителей принимает их за публику». «Сейчас трудно представить себе, что морализирование Мабли, политические изыскания Кондорсе, история Рейналя, философия Гельвеция, эта пустота безвкусной прозы, могли выдержать издания, найти дюжину читателей: а между тем все их читали или, по крайней мере, покупали и о них говорили. Могут сказать — такова была мода. Конечно! Но как понять эту склонность к ходульности и тяжеловесности в век вкуса и элегантности?» Точно так же пониманию наших потомков будет недоступно влияние Фрейда как ученого, слава композитора Шёнберга, художника Пикассо, писателя Кафки или поэта Бродского…

Таким образом, логика, факты, мысли одни в такой ситуации бессильны, это подтверждает весь ход Истории. Только индивидуальный исторический опыт народа может помочь здесь отличить правду от лжи. Но уж если у кого такой опыт есть — то именно у нашего народа! И в этом, конечно, главный залог того, что мы сможем противостоять новому явлению «Малого народа». Наш опыт — трагический, но и глубочайший, несомненно, изменил глубинные слои народной психики. Надо, однако, его осознать — облечь в форму, доступную не только эмоциям, но и мыслям, выработать, опираясь на него, наше отношение к основным проблемам современности. Мне представляется, что именно такова сейчас основная задача русской мысли.

Поэтому мы просто не имеем права допустить, чтобы только-только возрождающаяся тяга к осмыслению нашего национального пути была затоптана, заплевана, чтобы ее столкнули на дорогу крикливой журналистской полемики. Как же тогда защитим мы национальное сознание и особенно сознание молодежи от навязываемого комплекса обреченности, от внушаемого взгляда, что наш народ способен быть лишь материалом для чужих экспериментов? Много столетий складывается духовный облик народа, вырабатываются органически связанные друг с другом навыки общественного существования — и, только опираясь на них, историческая эволюция может создать устойчивые, естественные для этого народа формы жизни. Например, публицисты «Малого народа» часто подчеркивают, что в русской истории большую роль играло сильное государство — и в этом они, видимо, правы. Но значит, если, по их советам, внезапно полностью устранить каким-то образом роль государства, оставив в качестве единственных действующих в обществе сил ничем не ограниченную экономическую и политическую конкуренцию, то результатом может быть только быстрый и полный развал. Те же самые аргументы приводят к обратному выводу: что государство, по-видимому, должно еще длительный срок играть большую роль в жизни нашей страны. Какую конкретно роль — может показать только сама жизнь. Конечно, какие-то функции государства могут быть ограничены, переданы другим общественным силам. Само же по себе сильное влияние государства совсем не обязано быть пагубным — равно как не обязано быть и плодотворным. Государство способствовало закрепощению крестьян в России XVII–XVIII вв., но оно же осуществило освобождение крестьян в XIX в. Можно указать много примеров безусловно положительных важных действий, осуществленных благодаря сильному влиянию государства на жизнь. Например, рабочее законодательство, введенное в России в конце XIX — начале XX вв., было на уровне современного ему западного, а если сравнить с фазой промышленного развития страны — то сильно опережало его, было выработано гораздо быстрее. Только Англия и Германия имели более прогрессивные законы, во Франции же и в Соединенных Штатах юридическое положение рабочих было хуже. У государства, как и у других сил, действующих в жизни народа — партий, церквей, национальных течений и т. д., — есть своя опасность, возможность болезненного развития (или соблазна). Для государства — это попытка подчинить своей власти души граждан. Но оно вполне может оставаться сильным, избежав этого болезненного пути. Та же картина почти во всех вопросах — всегда можно найти выход, не порывающий с исторической традицией, и только такой путь приведет к жизненному, устойчивому решению, так как он опирается на мудрость многими веками выраставших, проверявшихся, отбиравшихся и пришлифовавшихся друг к другу черт и навыков народного организма. Конкретное осознание этой точки зрения и есть та сила, которую мы можем противопоставить «Малому народу», которая защитит нас от него.

Тысячелетняя история выковала такие черты национального характера, как вера в то, что судьба человека и судьбы народа нераздельны в своих самых глубоких пластах и сливаются в роковые минуты истории, как связь с Землей — землей в узком смысле, которая родит хлеб, и с Русской землей. Эти черты помогли пережить страшные испытания, жить и трудиться в условиях иногда почти нечеловеческих. В этой древней традиции заложена вся надежда на наше будущее. За нее-то и идет борьба с «Малым народом», кредо которого угадал еще Достоевский: «Кто проклял свое прошлое, тот уже наш — вот наша формула!»

Человек родится и умирает, как правило, среди своего народа. Поэтому его окружение воспринимается им как нечто совершенно естественное и обычно не вызывает никаких вопросов. На самом же деле народ — одно из поразительнейших явлений и загадок на нашей Земле. Почему возникают эти общества? Какие силы поддерживают их веками и тысячелетиями? До сих пор все попытки ответить на эти вопросы столь явно били мимо цели, что скорее всего мы имеем здесь дело с явлением, к которому стандартные приемы «понимания» современной науки вообще неприменимы… Легче указать, зачем народы нужны людям. Принадлежность к своему народу делает человека причастным Истории, загадкам прошлого и будущего. Он может чувствовать себя не просто частичкой «живого вещества», зачем-то перерабатываемого гигантской фабрикой Природы. Он способен ощутить (чаще — подсознательно) значительность и высшую осмысленность земного бытия человечества и своей роли в нем. Аналогично «биологической среде», народ — это «социальная среда обитания» человека: чудесное творение, поддерживаемое и созданное нашими действиями, но не по нашим замыслам. Во многом оно превосходит возможности нашего понимания, но часто и трогательно-беззащитно перед нашим бездумным вмешательством. На Историю можно смотреть как на двусторонний процесс взаимодействия человека и его «среды социального обитания» — народа. Мы сказали, что дает народ человеку. Человеком же создаются силы, скрепляющие народ и обеспечивающие его существование: язык, фольклор, искусство, осознание своей исторической судьбы. Когда этот двусторонний процесс разлаживается, происходит то же, что и в природе: среда превращается в мертвую пустыню, а с нею гибнет и человек. Конкретнее, исчезает интерес человека к труду и к судьбам своей страны, жизнь становится бессмысленным бременем, молодежь ищет выхода в иррациональных вспышках насилия, мужчины превращаются в алкоголиков или наркоманов, женщины перестают рожать, народ вымирает…

Таков конец, к которому толкает «Малый народ», неустанно трудящийся над разрушением всего того, что поддерживает существование «Большого народа». Поэтому создание оружия духовной защиты от него — вопрос национального самосохранения. Такая задача посильна лишь всему народу. Но есть более скромная задача, которую мы можем решить только индивидуально: сказать правду, произнести, наконец, боязливо умалчиваемые слова. Я не мог бы спокойно умереть, не попытавшись этого сделать.

Вот более точное описание работ, упомянутых в начале параграфа. Г. Померанц. «Квадриллион», «Человек ниоткуда», «Сын земли». А. Амальрик. «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» (Самиздат). «Вестник Русского Студенческого Христианского Движения» (РСХД) № 97, 1970. Сборник работ: «Самосознание», Нью-Йорк, 1976 и «Демократические альтернативы», ФРГ, 1976. Б.Шрагин. «Противостояние духа», Лондон, 1976. А. Янов. «Детант афтер Брежнев»[32] (далее цитируется как «Разрядка») и «Be рашн нью раит» (далее цитируется как «Новые…») — обе в «Институт оф интернешенл стадиз», Калифорнийский Университет, Беркли, 1977. Р. Пайпс. «Раша энд ве олд режим» (далее цитируется как «Россия…»). Лондон, 1974.

Критику концепций, кратко изложенных в <185>1, можно найти, например, в работах: Л. Бородин. «Вече», № 8 (Самиздат). А. Солженицын. «Из-под глыб» (Самиздат) и другие выступления. В. Борисов и И. Дубровский. «Вестник РСХД», № 125. А. Шанецкий. «Память», № 4 (Самиздат).

По поводу места концепции «Москвы — Третьего Рима» в мировоззрении Московского царства см., например, Д. С. Лихачев. «Национальное самосознание Древней Руси», с.100–101, и работы Н.Н. Масленниковой и А.Л. Гольдберга в ТОДРЛ за 1962, 1969, 1974 гг.

О том, что секуляризация церковных земель не вызвала на Руси социальных потрясений, — Р. Пайпс. «Россия…», с. 242.

Синодальный период управления церковью — как пример «русской предрасположенности к единогласному послушанию» — Шрагин. «Самосознание», с. 263.

О влиянии «территориальной системы» церковного управления, принятой в протестантских странах, на церковное устройство России, см., например, А.С. Павлов. «Курс церковного права», Сергиев Посад, 1902, с. 225–490, 507.

О «значении николаевского законодательства для тоталитаризма XX века» — Пайпс. «Россия…», с. 291–295.

Цитаты европейских основоположников теории тоталитарного государства взяты из: Томас Гоббс. Избранные произведения в двух томах. Том II, М., 1965. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского, с. 47, 196–202, 207, 230–235, 488–490, 505, 526–527, 567. Б. Спиноза. Избранные произведения в двух томах. Том II. Политический трактат, с. 301–302, 305, 309–310. Жан-Жак Руссо. «Об общественном договоре, или Принцип политического права». М., 1938, с. 13–14, 16, 18, 24, 29, 34.

О западных влияниях на петровское законодательство см.: Георгий Гуревич. «„Правда воли монаршей“ Феофана Прокоповича и ее западноевропейские источники», Юрьев, 1915.

О «революционном мессианстве» см.: Л. Тальмон. «Политикал мессианизм». Лондон, 1960.

О еретических учениях и народных социальных утопиях в России см., например: Н.А. Казакова и Я.С. Лурье. «Антифеодальные еретические движения на Руси XV — начале XVI веков». М., Л., 1955; А. Клибанов. «Народная социальная утопия в России». М., 1977.

Дискуссия по поводу «Повести о Дракуле» см.: В. Борисов. «Вестник РСХД», № 125; Г. Померанц. Открытое письмо редактору «Вестника РСХД» (Самиздат).

Пайпс о частной собственности в Московской Руси: «Россия…», с. 316; И. Дубровский. «Вестник РСХД», № 125.

Пайпс о русских пословицах: «Россия…», с. 159. Пайпс о грамотности в Московской Руси: «Россия…», с. 123. См. также А.И. Соболевский: «Образованность Московской Руси XV–XVII вв.», СПб., 1892, особенно с. 3–4. Подсчеты А. И. Соболевского были продолжены Н.А. Вагановой: «Русский читатель XVII в.» в сб. «Древнерусская литература и ее связи с новым временем». М., 1967. См. еще Д.С.Лихачев: «Культура русского народа». М., Л., 1961, с. 106–107.

Янов о роли «Архипелага ГУЛАГ» в русской истории: «Демократические альтернативы», с. 188.

О западноевропейских переворотах 20-х гг. XIX века, очень похожих на заговор декабристов, тоже организованных тайными обществами (в Испании — масонами, в Италии — карбонариями) см., например, Е. Тарле: «Политическое движение в Испании и Италии в 1820–1828 гг.», «Книга для чтения по истории нового времени», т. IV, ч.1, с. 128–176. М., 1913.

О заговоре Тистельвуда или «Заговоре на улице Катона» есть статья в Британской Энциклопедии.

О подавлении июньского восстания 1848 г. пишет Герцен. Больше подробностей можно найти в книге: Шарль Шмидт. «Июньские дни 1848 г.», П., 1927.

По поводу числа убитых при разгроме Парижской коммуны приводились очень разные цифры. Консервативный журналист Максим Дю Кам утверждает, что число убитых на баррикадах и расстрелянных национальных гвардейцев равно 6600 (М. Дю Кам. «Ле конвульсон де Пари», т. I, Париж, 1881). Эта цифра явно занижена, так как даже маршал Мак-Магон говорит о 15 000. Обычно называют цифру от 30 000 (Жорж Буржен. «История Коммуны», П., 1962) до 20 000 (Э. Лиссагарэ. «История Коммуны»).

Янов о «возрасте» демократии: «Новая…», с. 93. Он же о Белинском как славянофиле: журнал «22», Тель-Авив, 1978, с. 36.

Об ирландской кампании Кромвеля см., например, Михаэль Фрейнд. «Ди гроссе революцион ин Энгланд», Гамбург, 1951. Сколько погибло в результате работорговли, оценивает Дю Буа: «Be нигро», Лондон, 1915. Число жертв Французской революции из современников оценивал миллионом такой революционер, как Гракх Бабёф («О системе уничтожения населения, или Жизнь и преступления Карье». — Гракх Бабёф. Сочинения. Т.З. М., 1977, с. 255) и революционер, но позже отошедший от революции Л. М. Прюдом в «Истуар женераль э импарсиаль…». Из более поздних историков И. Тэн пишет: «Можно предполагать, что в одиннадцати департаментах запада число убитых всех возрастов и обоих полов приближается к полумиллиону». См.: «Происхождение современной Франции», т. IV, кн. V, гл. I (во Франции было тогда 83 департамента).

О числе жертв опричнины см.: Р.Г. Скрынников, «Иван Грозный». М., с. 191.

Филипп Эрлангер в «Ле массакр де ля Сент-Бертелеми» приводит различные оценки числа жертв Варфоломеевской ночи. Наименьшую цифру назвал Боссюэ: 6000, наибольшую — воспитатель Людовика XIV Перефикс: 100 000. Из современников будущий канцлер Генриха МСюлли говорит о 60 000, историк Ту — о 10 000 в Париже и 40 000 в провинции, иезуит Бонами — 4000 в Париже и 25 000 в провинции, протестант Креспин в «Мартирологе» приводит имена 15 000 убитых, историограф короля Массон и английские архивы говорят о 2000–3000 убитых в Париже и 10 000 в провинции (с. 193–194).

Цитаты из Горского: «Вестник РСХД», № 97, с. 61 и 34.

Цитаты из Я нова: «Разрядка…», с. 11, «Новая…», с. 101, 183, 104, 86, 100.

Цитаты из Померанца о том, что «народа больше нет»: из его сборников «Квадриллион», «Человек ниоткуда».

Померанц о русском народе и Самодержце: «Сон о справедливом возмездии», «Синтаксис», № 6.

«Русские не имеют истории» — см. Б. Шрагин, «Самосознание», с.261.

Янов о демократии и тоталитаризме: «Новая…», с. 88, 102, 7.

Характеристику английского парламентаризма см.: Вернер Зомбарт. «Дер пролетарише социализмус», Йена, 1924; или: Ганс Дельбрюк, «Регирунг унд фольксвилле», а также в его работе «Вигз эндТориз» в «Хисторише ауфзетце», Берлин, 1887.

Об ограничении власти см.: Ш. Монтескье. «О духе законов», кн. II, гл. VI. Политические взгляды создателей американской конституции выпукло описаны в работе лорда Эктона «Политикал коузез оф америкен революшн» («Эссейз ин ве либерал интерпретейшн оф хистори», Чикаго, 1967, с. 41–94). См. также: В. Хабуш. «Ди модерне демократи», Йена, 1921, с. 51; Дж. X. Рендал. «Be мейкинг оф модерн майнд», Нью-Йорк, 1926, с. 345–350.

В американской политической литературе XVIII и начала XIX в. «демократическая» форма правления противопоставлялась «конституционной» или «свободной».

Схема вырождения демократии в деспотию у Платона: «Государство», 562. Его взгляды на демократию: там же, 557; у Аристотеля: «Политика», 1292а.

Взгляды Берка: Эд. Берк. «Рефлекшенс он ве революшн ин Франс», Нью-Йорк, 1961, с. 138.

Из современных авторов: Ф.А. Хайек. «Лоу, леджислейшн энд либерти», т. I. «Рулз энд ордерз», Лондон, 1973.

Взгляды Краснова-Левитина и Плюща: «Демократические альтернативы». Плющ о терроризме: «Ответ Т.С. Ходорович», «Континент», № 9, с. 252.

Концепция Янова: «Синтаксис», № 1, журнал «22», 1978, «Новая…», с. 88, «Разрядка…», с. 141. 85, 80, 82, 21.

Две точки зрения на историю — обе очень древнего происхождения. Платону принадлежит сравнение законодателя с мастером. В «Государстве» и «Законах» он логически разрабатывает план построения идеального государства. С другой стороны, Аристотель считает государство продуктом естественного развития, наподобие семьи (Политика, 12526). Я. Бурхард в «Культуре Ренессанса в Италии» считает, что характерным для эпохи Возрождения был взгляд на государство как на искусственное сооружение.

Типичным пониманием государства как «конструкции» является теория «договора» Гоббса — Руссо. Взгляд на государство как «организм» также многократно высказывался, вплоть до попыток построения «социальной физиологии», «социальной анатомии» и применения дарвинизма к общественным явлениям. Обзор этих взглядов см., например, в книге Менгера: Карл Менгер. «Унтерзухунген юбер ди социальвиссеншафтен унд дер политишен экономия, Лейпциг, 1883.

В наше время „органическая“ точка зрения развита в цитированной выше книге Хайека.

Вообще, „органическая“ концепция, как правило, ближе историкам, а „механическая“ — социологам и политикам (ср. хотя бы современный термин „социальная инженерия“).

О роли интеллигенции: Горский. „Вестник РСХД“, № 97, с. 52, 53; Шрагин. „В поисках почвы“ (Самиздат) и „Противостояние духа“, с. 216; Померанц. „Квадриллион“ и „Человек ниоткуда“.

Шрагин против демократии: „Синтаксис“, № 3, с. 22.

Суммарное изложение основных положений Кошена содержится в небольшой книжечке: Огюстен Кошен. „Ле сосиете де пенсе э ля демократи“, Париж, 1921. Подробное изложение, опирающееся на огромный фактический материал, — в книге „Ле сосиете де пенсе э ля революцион ан Бретань“ (1788–1789)», Париж, 1925. Второй том посвящен исключительно публикации документов. Концепция Кошена не получила (как, впрочем, и следовало ожидать, ввиду ее «нелиберальности») признания большинства историков[33]. Его взгляды относят, как правило, к типу революции как «заговора», что, как мне кажется, представляет их в совершенно искаженном виде.

О влиянии кальвинизма на создание «духа капитализма» имеется классическая работа: Макс Вебер. «Be протестантэсик энд ве спирит оф капитализм», Лондон, 1980.

Влиянию на создание духа современной партийной жизни посвящена интересная книга: Михаэль Вальцер. «Be революшн оф ве сайнт», Кембридж, Масс, 1965.

О роли пуритан в Английской революции см.: Белок, Хиллейр. «Кромвель», Лондон, 1934 и цитированную выше книгу М. Фрейнда.

Характеристика немецкого радикализма: цитированная выше книга Зомбарта, т. I, с. 45–47; и особенно Г. Фон Трейчке. «Дейтше гешихте им нейнцентен ярхундерт», ч. Ill, гл. 9, Лейпциг, 1895.

Русская публицистика 60-70-х гг. XIX в. см.: В.А. Зайцев. «Избранные сочинения», т. I, М., 1934, с. 55, 62, 95, 96; Ю. В. Стеклов. «Чернышевский», М. — Л, 1928, ч.1,с. 158.

Достоевский Ф.М. «Дневник писателя», март 1876 г. май-июнь 1877 г., август 1880 г., январь 1881 г.

Л. Тихомиров. «Начала и концы („либералы“ и „террористы“)», М., 1890 г.

Выражение «дьявол русской тирании» принадлежит Янову: «Синтаксис», № 6.

Шрагин о «России как жандарме Европы»; «Самосознание», с. 56.

По поводу самооценки дореволюционной интеллигенции см.: В. Зернов. «Русское религиозное возрождение XX в.», Париж, 1974; «Вехи» («Сборник статей о русской интеллигенции»), 2-е изд., М., 1909; «Интеллигенция в России», СПб., 1910.

По поводу цитат «Они о нас» см. статьи «Горского» (псевдоним) в «Вестнике РСХД», № 97, «Сны земли» Померанца, «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» Амальрика, «Противостояние духа» Шрагина, с. 60; Пайпса, «Россия…», с. 97, Янова, «Новая…», с. 141 и «Разрядка…», с. 87, альбом «Ле пейнтюр рюс контемпорен», Палэ де Конгресс, Париж, 1976, картина «Сиель Лурд», статью Меерсона-Аксенова в «Самосознании», с. 103 и Амальрика в «Синтаксисе», № 3, с. 72.

Национально окрашенные цитаты из Янова см.: «Разрядка…», с. IX, «Новая…», с. 12–16, 31, 160, 177–180, 28,177. Журнал «22», Тель-Авив,1978.

Н.Я. Мандельштам, что «евреи — это и есть интеллигенция»:

«Вторая книга воспоминаний», Париж, 1972, с. 119, 567–568. Аналогичные мысли Хазанова: Борис Хазанов. «Запах звезд», Тель-Авив, с. 2, 91, 284, 295, 278.

Шрагин о «национальном складе» интеллигенции: «Противостояние духа», с. 30.

Янов о желательности «нового Баруха»: «Разрядка…», с. 89. Померанц о миссии Израиля: «Сны земли» (Самиздат).

«Революцию делали не одни евреи» — «Вестник РСХД», № 97, с. 6.

Пьеса «Утомленное солнце» — «Время и мы», Тель-Авив, 1980, № 7.

Померанц о «проклятом вопросе»: «Сон о справедливом возмездии», «Синтаксис», № 6.

Сборник статей «Россия и евреи», переиздан в Париже в 1978 г. См. также: Ф. Светов. «Отверзи ми двери», Париж, 1978; статьи Бергмана и Дон-Левина в журнале «22», Тель-Авив, 1978; статью А. Суконника в «Вестнике РСХД»; № 123; Померанц об «опасном слове»: «Сон о справедливом возмездии», «Синтаксис», № 6; А. Янов, обвинение в антисемитизме как атомная бомба: «Синтаксис», № 6; отрывок из статьи Синявского в «Континенте» № 1, касающийся «русского антисемитизма», переведен в «Be Нью-Йорк оф Букс». Апрель, 15,1976; другая статья того же автора на ту же тему: «Синтаксис», № 2,1978, с. 48.

«Россия и евреи», статья И.О. Левина, с. 109 и И.М. Бекермана, с. 22–23. Обзор революционной эмиграции из России см. в: «Хронике социалистического движения в России 1878–1887 гг.». «Публикация материалов министерства внутренних дел». М., 1907, с. 325–333. Показания Азева в: «Былое», № 1, июль, 1917.

Обширные статистические данные находятся в книге: А. Дикий. «Евреи в России и СССР», Нью-Йорк, 1967. В книге встречаются неточности, но нетенденциозные: в целом обрисованная там картина, по-видимому, соответствует действительности.

Рассказ Шульгина о его впечатлениях времен Гражданской войны находится в его книге «Что нам в них не нравится», Париж, 1929. Недавно на Западе опубликована книга двух журналистов, посвященная расстрелу царской семьи: А. Саммерз и Т. Манголд. «Be файл оф ве цар», 1976. В частности, см. с. 88 и с. 185–187. «Неизданные записки Л. Тихомирова»: «Красный архив», т. 29, 1928. Список руководства ОГПУ — НКВД — в книге Р. Конквеста «Be грейт террор».

Выступления против «великодержавного шовинизма» — см. материалы XII съезда РКП (б) 17–25 апреля 1923 г. Выступления Зиновьева, Яковлева и Бухарина с. 553–557, 562–566. Термин «Русопят» — там же, в докладах Орджоникидзе (с. 159), Скрыпника (с. 526), Орджоникидзе (с. 544).

Стихотворение Безыменского см. в альманахе «30 дней», 1925 г., № 9, другие — «Правда» 13 августа 1925 г. и тот же альманах «30 дней», 1930 г, № 8.

Плющ о Кутузове как «реакционере» см.: «Демократические альтернативы», «Беседы с Леонидом Плющом».

Биография Троцкого с характеристикой его национальных чувств см.: Джоэль Кармайкл. «Троцкий», Иерусалим, 1980. (Сокращенный перевод с английского).

Взгляды Хаима Житловского и Шарля Раппопорта: журнал «Время и мы», Тель-Авив, 1976, № 11.

Об Азеве и вообще эсерах см.: Б. Николаевский. «Азев ве спай», Н.-Й, 1934, с. 69, 88.

М.Н. Покровский. «Очерки по истории революционного движения в России XIX и XX вв.». М., 1924, с. 152. Гр. С. Ю. Витте. «Воспоминания», т. I, Л., 1924, с. 360. Дополнение Шульгина: «Что нам в них не нравится». Шульгин цитирует «Б'най Б'рит Ньюс», XII, № 9.

Отчет о выступлении Леба опубликован, например, в газете «Филадельфиа пресс», 19, II, 1912.

Макс Вебер об истории «еврейского гетто» см.: М. Вебер. «Гезамелте Ауфзетце цур Религионсоциологие», III. «Дас антике юдентум», Тюбинген, 1923, с. 434–435.

Молитва, которую приводит Брод, см.: М. Брод. «Йоханнес Рейхлин унд зейн Кампф», Штутгарт — Берлин — Кельн — Майнц, 1965, с. 263. Брод говорит, что видел эту молитву в молитвеннике своей матери.

Мысли Лассаля: Ф. Лассаль. «Дневник», П., 1919, с. 119. Мартова: Ю. Мартов. «Записки социал-демократа», «Новь», М., 1924, с. 23.

Стихи Бялика см.: X. Бялик. «Песни и поэмы». Перевод Б. Жаботинского, 2-е изд., СПб., 1912, с. 85, 119, 171, 191.

Статья из израильского журнала: Шмуэль Мушник. «Менора», № 22, VIII год, изд., Иерусалим, 1980; из канадского: Гиндин. «Современник», № 34, Торонто, 1978, с. 209.

Цитаты из книги «Россия и евреи», с. 132, 117, 228.

По поводу рабочего законодательства в России конца XIX в. см.: В.П. Литвинов-Фалинский. «Фабричное законодательство и фабричная инспекция в России», изд. II. СПб., 1904; П. А. Хромов. «Экономическое развитие России в XIX–XX веках», М., 1950, с. 350–354.

Общую атмосферу правительственных мероприятий в рабочем вопросе перед мировой войной характеризует «Заключение междуведомственного совещания об изыскании мер против забастовок», «Красный архив», № 34, 1929.

За последние годы мы стали свидетелями и участниками поразительного явления, которому я, по крайней мере, не вижу прецедентов в истории. Марксистско-ленинско-сталинско-брежневский строй был безжалостным и античеловечным железобетонным монолитом. Единственным его абсолютным принципом было сохранение власти любой ценой. И вдруг он рассыпался без видимых причин: проигранной войны, забастовок, волнений или голода. При этом строе на праздничные дни в учреждениях опечатывались пишущие машинки, чтобы не дать печатать листовки, и назначались патрули для ловли несуществующих злоумышленников. И этот же строй без сопротивления отказался от господства над экономикой, цензуры, от бутафорских выборов, допустил враждебные ему партии и средства информации. Это была не медленная эволюция, а мгновенный (в историческом масштабе) крах. Он перевернул всю нашу жизнь и взгляды. Относительный вес разных факторов, связи их друг с другом — все стало иным.

Ввиду этого я и возвращаюсь к теме моей старой работы — «русофобия». Она была написана более десяти лет назад, в период безраздельного (и, как казалось, почти вечного) господства режима. Мне и в голову не приходило, что работа сможет быть напечатана при моей жизни. После долгих колебаний мы с друзьями решили распространять ее в Самиздате, надеясь, что из десятков экземпляров хоть несколько уцелеет и донесет до потомков это свидетельство о нашем времени.

Жизнь оказалась переполненной сюрпризами. Во-первых, и тогда, в 1982 году, работа стала распространяться в Самиздате довольно бойко. А потом началась «перестройка» и «гласность», работа печаталась, да и не одним только изданием[34], даже переведена на несколько языков. Благодаря этому на нее возникло много откликов, напечатанных, прочитанных по радио или в виде писем автору. Эти отклики тоже дают материал для анализа явления, рассматриваемого в работе.

Приведу для удобства читателя краткое резюме основных положений «Русофобии».

1. В нашей публицистике и литературе существует очень влиятельное течение, внушающее концепцию неполноценности и ущербности русской истории, культуры, народной психики: «Россия — рассадник тоталитаризма, у русских не было истории, русские всегда пресмыкаются перед сильной властью». Для обозначения этого течения и используется термин «русофобия». Оно смертельно опасно для русского народа, лишая его веры в свои силы.

2. Русофобия — идеология определенного общественного слоя, составляющего меньшинство и противопоставляющего себя остальному народу. Его идеология включает уверенность этого слоя в своем праве творить судьбу всего народа, которому отводится роль материала в руках мастера. Утверждается, что должна полностью игнорироваться историческая традиция и национальная точка зрения, надо строить нашу жизнь на основе норм западноевропейского, а особенно американского общества.

3. Аналогичный узкий слой, враждебный историческим традициям остального народа и убежденный в своем праве манипулировать его судьбой, возникал во многих ситуациях. Его очень ярко описал французский историк О. Кошен в связи с Великой французской революцией. Кошен назвал его «Малым народом» (противопоставляя остальному — «Большому народу»). Тот же термин используется в работе для всех вариантов этого явления. В качестве других явлений приводится Английская революция (пуритане), Германия 30-х гг. XIX века («Молодая Германия», «младогегельянцы»), Россия периода «революционной ситуации» — 70-е гг. XIX века.

4. В литературе современного «Малого народа» поражает, какую исключительную роль играют еврейские национальные проблемы. Это, как и ряд других признаков, указывает на то, что в нем есть влиятельное ядро, связанное с некоторым течением еврейского национализма. Ситуация драматизируется реминисценциями той роли, которую играло течение радикального еврейства в подготовке, осуществлении и закреплении революции. Тем не менее «Малый народ» отнюдь не является национальным течением: в нем участвуют представители разных наций (как и социальных слоев). Точно так же, как и наша революция ни в коей мере не была «сделана евреями»: процесс начался в эпоху, когда ни о каком еврейском влиянии не могло быть и речи.

Полная замена всех основ и скреп нашей жизни привела к тому, что влияние на жизнь рассматриваемых в работе явлений стало совсем иным. Появилась возможность по-новому взглянуть на них, да и проверить еще раз выводы работы.

В своей старой работе я вынужден был реконструировать, отгадывать то явление, которое окрестил русофобией, по отдельным статьям Самиздата, по эмигрантским публикациям. Теперь, при полной гласности, при слиянии нашего и эмигрантского книжного рынков, таких трудностей не существует. И течение, о котором тогда можно было лишь догадываться, что оно окажет влияние на жизнь в будущем, сейчас становится мощной и явной силой. В новых условиях само явление становится новым. Вот для начала пример:

Вероятно, я мог бы процитировать это и 10 лет назад. Но тогда — что было в этом значительного? В своих антипатиях человек не волен, а форма их выражения — всего лишь личная особенность автора. Но сейчас мы со всех сторон слышим, что автор — И. Бродский — величайший русский поэт современности, заслуженно увенчан Нобелевской премией, а стихи его возвращаются на родину (хотя применимость такого термина здесь, пожалуй, сомнительна). Социальная значимость этого произведения стала совсем иной.

Вот пример из прозы. «В этой стране пасутся козы с выщипанными боками, вдоль заборов робко пробираются шелудивые жители. <<…>> В этой стране было двенадцать миллионов заключенных, у каждого был свой доносчик, следовательно, в ней проживало двенадцать миллионов предателей. Это та самая страна, которую в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя»; «Я привык стыдиться этой родины, где каждый день — унижение, каждая встреча — как пощечина, где все — пейзаж и люди — оскорбляет взор». Написано в 70-е годы, но даже не знаю, было ли опубликовано тогда. Теперь же распространено большим тиражом («Библиотека „Огонек“). Автор Б. Хазанов (Г. Файбисович) издает (вместе с К. Любарским и Э. Финкелыитейном) в ФРГ журнал „Страна и мир“, ориентированный в духе приведенных цитат.

Таков „ветер перемен“. В частности, почти все, что я цитировал в старой работе из Сам— и Тамиздата, теперь нахлынуло сюда массовыми тиражами. С отменой глушения радиостанцию „Свобода“ слышно 24 часа в сутки в любом месте — все ее вещание накалено этой страстью. Русские („русский шовинизм“) — виновники голода на Украине, русское сознание в принципе утопично, русские вообще — не взрослые. Идо полной потери приличия нескрываемый восторг по поводу всех бед нашей страны: разрухи, междоусобиц, близкого голода.

Газеты, журналы, телевидение все более подчиняются этому течению. Известный окрик с самых верхов власти — что мы живем плохо, так как русские ленивы — был подхвачен с сочувствием. Например, журнал „Наука и техника“ — где тут место идеологии? Но: „Развитие кооперативов усилит имущественное неравенство. Один человек талантлив и трудолюбив, другой ленив. Так было, есть и будет, пока не исчезнет лень — одна из черт русского характера“. Тут уже предопределена и национальная раскладка этого имущественного неравенства. Другой вариант: „Несомненно, что крепостное право не могло не выработать рабских черт характера у крепостного крестьянина“. Может быть, проверим у Пушкина? Вот типичный крепостной — Савельич. Но не согласный с Пушкиным автор зато нас утешает, указывая надежду на будущее: „Ведь во Всероссийской политической стачке 1905 года участвовали дети бывших крепостных. Как изменилась психология за 44 года!“ Это ведь ужас, в эпоху какого помрачения разума мы живем! Считать рабами тех, кто создал наши сказки и песни, кто насмерть стоял под Полтавой и Бородино! А свободными душами — тех, кто пошел за полуграмотными, злобными, нравственно ущербными крикунами, приведшими их — теперь уже все видят, куда. Победоносцеву пишет один его корреспондент в 70-е гг., как „нигилист“ агитировал мужика: бери топор, и все, что сегодня барское, завтра будет твое. Мужик в ответ: а послезавтра? И объясняет: если я, не вор, не убийца, пойду грабить и убивать, так почему ж ты-то у меня награбленное не отберешь? Ведь этот уж настоящий крепостной (всего лет 10 до того освобожденный) видел нашу историю на полвека вперед, видел то, о чем не подозревали Герцен, Чернышевский, Добролюбов, Михайловский, Милюков. Но все равно — „раб“.

Для более убедительного доказательства этого тезиса еще один автор спрашивает: почему не „безбожный Запад“, а Россия допустила „избиение церкви государством“? Как глубоко религиозный народ допустил физическое истребление за один год Советской власти (1919 г.) 320 тысяч священнослужителей (см. „Комсомольскую правду“ от 12 сентября 1989 г.). Толстый журнал („Октябрь“) пишет об одной из величайших трагедий нашей истории с фельетонной беззастенчивостью. 300 тысяч — это примерная численность всего духовенства — белого и черного — до революции. И, конечно, оно не было все истреблено за один год, его истребляли еще лет 20. Действительно, к началу войны (1941 г.) из этого числа служила едва ли одна двадцатая часть, но остальные далеко не все и даже не в большинстве своем были „физически истреблены“. Если же сравнивать с Западом, в 20-е годы в Мексике прокатилось гонение на католическую церковь не мягче нашего. Священника, застигнутого за исполнением требы, расстреливали, за крестик сажали в тюрьму. Поднявшихся на защиту своей веры крестьян вешали, расстреливали, запирали в концлагеря. Организаторами были американизированные дельцы и адвокаты, финансируемые из Штатов, американский атташе давал советы по проведению политики „выжженной земли“ и созданию концлагерей (американцы уже имели опыт на Гавайях). Запад не только дал раздавить крестьян, но свободная пресса еще и замолчала всю эту драму — так, что о ней мало кто и знает. (Сейчас переведен яркий роман Г. Грина „Сила и слава“ об этом гонении и путевые заметки Грина „Дороги беззакония“. Но самое сильное впечатление — от сухого рассказа историка, например, J. Meyer „Apokalypse et revolution en Mexique“. Paris, 1974.) Неужели мало нам перенесенных мучений и надо еще представлять нас какими-то выродками в человечестве, хватая для этого факты с потолка?

Другой автор и совсем без фактов, еще откровеннее: „Русский национальный характер выродился. Реанимировать его — значит вновь обречь страну на отставание“. У третьего еще хлеще: „Статус небытия всей российской жизни, в которой времени не существует“. „Россия должна быть уничтожена. В том смысле, что чары должны быть развеяны. Она вроде и уничтожена, но Кащеево яйцо цело“. И уже совсем срываясь: „Страна дураков… находится сейчас… в состоянии сволочного общества“. Про русских: „Что же с ними делать? В переучение этого народа на жизнь ради жизни (таков язык подлинника!) поверить трудно. В герметизацию? В рассеивание по свету? В полное истребление? Ни одного правильного ответа“. И на том спасибо!

Кажется, что существование русского народа является досадной, раздражающей неприятностью. Доходит до чего-то фантастического! В „Литературной газете“ опубликовано письмо известного артиста Театра на Таганке В. Золотухина. Раньше эта газета написала об „омерзительном зрелище“, в котором он участвовал, процитировав рядом некие слова „о чистоте крови“ (произнесенные в месте, где Золотухин не был). Актер стал получать письма с обвинением в беспринципности, в том, что он — „враг еврейского народа“. Такие же письма вывешивались в театре. За что? Оказывается, за то, что на 60-летнем юбилее Шукшина, у него на родине, Золотухин сказал: „У нас есть живой Шукшин, живущие Астафьев, Распутин, Белов, и мы не дадим перегородить Катунь плотиной!“ Не было бы это напечатано, я бы не поверил!

Та или иная оценка России, русского народа всегда связана с оценкой его культуры, особенно литературы. И здесь аналогичная картина. Например, „Прогулки с Пушкиным“ Синявского я упомянул вскользь еще в моей старой работе, тогда это был небольшой скандал в эмигрантской среде[35]. Теперь же „Прогулки“ печатаются здесь в многотиражном журнале. Как ни объяснять их происхождение: желанием ужалить русскую культуру, патологическим амбивалентным отношением любовь-ненависть к Пушкину, стремлением к известности через скандал — у читателя все равно остается чувство, что нечто болезненное и нечистое соединяется с образом того, кто до сих пор озаряет светом нашу духовную жизнь. В статье об этих „Прогулках“ Солженицын обратил внимание на признаки такого же „переосмысливания“ Гоголя, Достоевского, Толстого, Лермонтова и высказал догадку: не закладывается ли здесь широкая концепция — как у России не было истории, так не было и литературы? И угадал! Уже в последние годы в здешнем журнале встречаем: „Вот у Гоголя тоска через несколько строк переходит в богатырство, как у Пушкина — разгулье в тоску. Так они и переливаются, жутко сказать, из пустого в порожнее, из раздолья в запустенье — на всем протяжении русской гордящейся мысли“; „Пустота, неутолимый наш соблазн, сама блудница вавилонская, раздвигающая ноги на каждом российском распутье“. И дальше отрывок из Блока: „О, Русь моя, жена моя!..“ Очередь дошла и до Солженицына. Синявский, его соредактор по журналу Розанова, Сарнов, В. Белоцерковский и многие с ними заняты этим делом. Недавно в „круглом столе“ журнала „Иностранная литература“ было высказано много серьезных упреков литераторам, что боятся они (кого или чего — интересно?) разъяснять бесталанность и реакционность Солженицына. Но раньше уже отличился Войнович целым романом — грязным пасквилем на Солженицына. „Помрачение рассудка“, „пятая колонна советской пропаганды“, „проповедь о великорусском национализме“ и „черносотенные инсинуации“ — это В. Белоцерковский о Солженицыне, в таком же точно духе, что давние доносы Биль-Белоцерковского на Булгакова! И других современников не минуло.

„Главное — в астафьевском мировоззрении, основная черта которого, на мой взгляд, — беззастенчивость“. „Примитивный, животный шовинизм, элементарное невежество“ (о нем же). „Мракобесие Распутиных…“. „Белов лжет…“. „Лад“ — ложь». Так: от Пушкина до наших дней. Шире литературы — язык. Из совсем недавнего (кстати, еще нам не встречался Тургенев, вот и он пригодился). «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбе нашей страны невольно спросишь себя: что это за народ, который одновременно истово клянется, что „мать“ — это самое святое слово, и это же слово так прочно соединил в своем великом и могучем языке с грязным ругательством, что и само оно сделалось почти неприличным?»

Наиболее типичная в этом потоке литературы повесть В. Гроссмана «Все течет». Если 10 лет назад я мимоходом упомянул о ней как о малоизвестном произведении, но предтече всего направления, то сейчас она широко опубликована и подкреплена публикацией тоже ранее неизвестного яркого романа Гроссмана «Жизнь и судьба», а особенно его колоссальной рекламой. Схема повести: герой, выйдя из лагеря, пытается осознать происшедшее с ним и страной. Виновен Сталин? Нет, он приходит к мысли, что многие отталкивающие черты восходят к Ленину. Значит, Ленин? Нет, герой идет глубже. В конце книги он излагает свое окончательное понимание. Причина — в «русской душе», «тысячелетней рабе». «Развитие Запада оплодотворялось ростом свободы, а развитие России — ростом рабства». Сто лет назад в Россию была занесена с Запада идея свободы, но ее погубило русское «крепостное, рабское начало. Подобно дымящейся от собственной силы царской водке, оно растворило металл и соль человеческого достоинства». И в других странах иногда торжествовало рабство — но под влиянием русского примера. «По-прежнему ли загадочна русская душа? Нет, загадки нет. Да и была ли она? Какая же загадка в рабстве?» В повести как будто с сочувствием описываются крестьяне, мрущие от голода при коллективизации. Но в конце читатель понимает: это их собственная рабская душа заморила их, да еще насаждала рабство вне их страны. Такая концепция глубинного отрицания России и всей ее истории встречалась мне до того лишь однажды — в основном идеологическом произведении национал-социализма — «Миф XX века» Розенберга. Там та же схема русской истории. Русские — неполноценные, природные рабы. Их государство создали немцы-варяги. Но постепенно растворились, потеряли расовую чистоту. Результат — монгольское завоевание. Второй раз германцы создали русское государство и культуру в послепетровское время, и опять их захлестнула расово неполноценная стихия. Концепция Розенберга последовательнее, так как явно формулирует практическую цель: новое завоевание России и германское господство, застрахованное на этот раз от растворения высшей расы неполноценным народом!

Повесть Гроссмана подводит к самому злободневному вопросу, осмыслению революции и последовавшей цепи трагедий. Еще 10 лет назад вопрос казался лишь темой для рассуждений идеологов, теперь же он встает перед каждым. И звучит ответ, уже давно заготовленный, но сейчас внедряемый мощью средств массовой информации: причина в русской традиции, русской истории, русском национальном характере (как у Гроссмана).

Тут Россия предстает даже злой силой, загубившей западные (марксистские?) идеи (растворила, «как царская водка», по Гроссману), «идея социализма, пришедшая к нам с Запада, пала на глухую, придавленную вековыми традициями рабства почву». Россия «дискредитировала сами идеи социализма». Недаром возникший у нас строй называют то «социализмом» (в кавычках), то псевдосоциализмом. «Разве вяжутся с социализмом тюремная организация производства и жизни, отчуждение, крепостное право в деревне?» Да почему же не вяжутся? Наш строй до парадоксальных подробностей совпадает с картинами будущего социалистического общества, кто бы их ни рисовал. Даже посылка горожан в деревню на уборочную была предусмотрена — именно так «классики» представляли себе «преодоление противоречия между физическим и умственным трудом».

Конкретнее, причину ищут в мужике. «Идея коллективизации чем-то напоминала (крестьянам. — И. Ш) хорошо знакомую и близкую коллективность». «Предрасположенность добуржуазного крестьянства к коллективному хозяйству». «Большинство крестьян примирилось с коллективизацией». Да откуда вы знаете, что они примирились? Только потому, что Рыбаков не захотел описать, как это «примирение» вылилось в тысячи восстаний, усмирявшихся пулеметами? Среди наших подъяремных философов А. Ципко первым, кажется, отважился напомнить о марксистском фундаменте революции (хотя нам, правда, с другими акцентами твердили об этом десятилетиями). Он даже как будто полемизирует с предшествующим автором: «модный ныне миф о крестьянском происхождении левацких скачков Сталина, в том числе и коллективизации» — и указывает на тождественность идеологии Сталина, Ленина и других марксистов, вплоть до Маркса. Но он очень обеспокоен тем, что «волна обновления… связана с основными нашими святынями — с Октябрем, социализмом, марксизмом». В результате «истоки сталинизма в традициях русского левого радикализма». Но если Сталин мыслил по Марксу? Тогда в каких традициях истоки марксизма? Недавно тот же автор писал в газете: «Катастрофа, которая произошла в 1917 году, была с энтузиазмом воспринята всем народом». А четыре года Гражданской войны, Антоновское, Западно-Сибирское, Ижевское, Тульское, Вологодское восстания? Известный земец С. С. Маслов писал в начале 20-х годов: «Крестьянство борется неустанно и ожесточенно. Страшная расплата за борьбу, выражающаяся в уничтожении артиллерией и истреблении огнем деревень и станиц, в массовых расстрелах, пытках… его не останавливает». О Сибирском восстании: «В сражениях принимали участие дети, женщины, старики».

Но так и остаются русские у всех авторов виновными, народом-преступником. «Неспособность русской нации к пересмотру прошлого и признанию своей вины…» «Только равноправное экономическое содружество народов и может снять с народа русского подозрение в превосходстве» (таков уж слог!). То есть русские рассматриваются как амнистированный преступник, который еще должен хорошим поведением доказать, что исправился.

Казалось бы, хоть победа в последней войне, купленная даже не поддающимися пересчету жизнями русских и спасшая весь демократический мир, могла бы вызвать снисхождение к русским. Но нет, легче сменить отношение к Гитлеру. «Россия преподала миру чистые формы тоталитарной власти», а «современная политология даже фашистскую Германию считает не чисто тоталитарным, авторитарно-тоталитарным государством». Опоздали вы, критики России! Вам бы в 1942 году явиться и объяснить, что идет война тоталитарной власти против всего лишь авторитарно-тоталитарного государства. Нашлась бы заинтересованная аудитория для живой дискуссии — даже во всем мире.

Все настроение не ново — ив старой своей работе я приводил много таких примеров. Но сейчас оно уже тесно смыкается с реальностью. «Реторта рабства» — Россия — естественно, должна быть уничтожена, так, чтобы уж не поднялась. В Первую мировую войну темный авантюрист Парвус-Гельфанд представил немецкому генштабу план бескровной победы над Россией. Он предлагал не скупясь финансировать революционеров (большевиков, левых эсеров) и любые группы националистов, чтобы вызвать социальную революцию и распад России на мелкие государства. План и начал успешно исполняться (Брестский мир), но помешало поражение Германии на Западе. Похожие идеи обсуждались и Гитлером. Но теперь такие планы разрабатываются и пропагандируются у нас. Разбить страну на части по числу народов, то есть на 100 частей, любой территории предоставить суверенитет «кто сколько переварит», как выражаются наши лидеры. Здесь уже речь идет не о тех или других территориальных изменениях, а о пресечении 1000-летней традиции: о конце истории России. И это логично: раз народ, создавший это государство, «раб», раз «Россия должна быть уничтожена», то такой конец — единственный разумный выход. Все возражения — это «имперское мышление», «имперские амбиции». И вдохновленные такой идеологией политики раздувают за спиной друг друга сепаратистские страсти, как диверсанты, взрывающие дом в тылу врага. То, что 10 лет назад было идеологическим построением, теперь стало мощной, физической разрушающей силой.

В прежней работе я обратил внимание на концепцию эмигранта-советолога А. Янова: Россия не может сама выработать план своего развития, за нее это должно сделать «западное интеллектуальное сообщество». Янов сравнивает эту задачу с той, которая стояла перед советниками генерала Мак-Артура, командующего американской оккупационной армией в Японии после конца II мировой войны. Тогда эта идея показалась мне характерной как символ, знак того, что русофобские авторы мыслят уже в рамках концепции оккупации. Но сейчас бывший министр иностранных дел СССР Э. Шеварднадзе вполне по-деловому заявляет, что положительно относится к участию войск ООН в решении конфликтов внутри СССР («Правда», 21.V.91 г.).

На мрачном фоне нашей жизни есть, однако, нечто положительное: череда драматических событий дает материал для сопоставления их с некоторыми из обсуждавшихся выше идей — появилась возможность экспериментальной проверки. Например, такой центральной для всего течения концепции, как «русский фашизм». «Русская идея реализуется как фашизм», «русские — расисты». Как выразителей тенденций всего народа часто выбирают писателей-«деревенщиков». Писатели-«деревенщики» — расисты, это любимая тема радио «Свобода». «Разве Белов, Астафьев — националисты?» — спрашивает Померанц. «Для них москвич — чужак, почти иностранец; женщина, которая увлекается аэробикой, — шлюха. Бред, но он отвечает сознанию нескольких десятков миллионов, выдранных из деревни и распиханных по крупноблочным и крупнопанельным сооружениям». «Почвы нет, а есть движение новых варваров, внутренних „грядущих гуннов“. Другой автор: „Та мораль, которую несет Астафьев, есть доведенная до анекдота, но типичная для всего движения смесь: декларируемой любви — и осуществленной ненависти“. „Черномазыми“ кличут по России человека вида нерусского, а тем паче кавказского, торгаш он или не торгаш, неважно; а еще кличут „чучмеком“ и „чуркой“, если он по виду из Средней Азии». Автор якобы сам слышал, как дворники у одного универмага говорили, что «черномазых» надо давить, как тараканов. Теперь страсти разыгрались, власть ослабла, и мы могли бы видеть, как русские фашисты преследуют и громят «чучмеков». Но вот жалуется «русофон» (русскоговорящий) из Кишинева: «В моем подъезде начертано крупно: чушки, уходите домой. Чушки — уличный синоним русофона». Не русские же скандировали в Кишиневе: «Чушки, проводите свой митинг в Сибири», — и кто-то другой забил насмерть русского юношу за то, что на улице говорил по-русски. Не русские несли плакаты: «Мигранты, вон из Литвы», и это эстонский народный депутат написал, что русские произошли от женщин, изнасилованных татарами. Убивают друг друга азербайджанцы и армяне, грузины и абхазцы, грузины и осетины, громят месхов узбеки, но не слышно, чтобы кого-то убивали русские, зато погромы русских были в Алма-Ате, Душанбе, Туве. А беженцы любых национальностей стекаются в Россию, особенно в Москву. Можно сказать, какие же русские свойства здесь проявляются? Беженцы сами едут в Москву — что же с ними делать? Но ведь не всегда так мирно обходится. Например, когда в 1921 году голодные беженцы из России хлынули в Грузию, там был поставлен вопрос о закрытии границы. Наверное, были в последние годы и такие столкновения, где инициаторами явились русские, но общий характер событий, кажется, никак не соответствует образу «русских фашистов». Концепция «русского фашизма» прошла первую экспериментальную проверку…

Б. Хазанов пишет: «Берегитесь, когда вам твердят о любви к родине: эта любовь заражена ненавистью. Берегитесь, когда раздаются крики о русофобии: вам хотят сказать, что русский народ окружен врагами». Но послушаем и другую точку зрения! Это написал Розанов в 1914 году, когда наш 74-летний эксперимент был еще в стадии подготовки: «Дело было вовсе не в „славянофильстве и западничестве“. Это — цензурные и удобные термины, покрывающие далеко не столь невинное явление. Шло дело о нашем отечестве, которое целым рядом знаменитых писателей указывалось понимать как злейшего врага некоторого просвещения и культуры, и шло дело о христианстве и церкви, которые указывалось понимать как заслон мрака, темноты и невежества; заслон и — в существе своем — ошибку истории, суеверие, пережиток, то, чего нет <<…>>.

Россия не содержит в себе никакого здорового и ценного звена. России собственно — нет, она — кажется. Это ужасный фантом, ужасный кошмар, который давит душу всех просвещенных людей. От этого кошмара мы бежим за границу, эмигрируем, и если соглашаемся оставить себя в России, то ради того, единственно, что находимся в полной уверенности, что скоро этого фантома не будет, и его рассеем мы, и для этого рассеяния остаемся на этом проклятом месте Восточной Европы. Народ наш есть только „средство“, „материал“, „вещество“ для принятия в себя единой и универсальной и окончательной истины, каковая обобщенно именуется „Европейской цивилизацией“. Никакой „русской цивилизации“, никакой „русской культуры“… Но тут уж дальше не договаривалось, а начиналась истерика ругательств. Мысль о „русской цивилизации“, „русской культуре“ — сводила сума, парализовала душу».

Отличительный признак «Малого народа» во всех исторических ситуациях — его совершенно особенное отношение к остальному народу, как будто к существам другой, низшей природы. И сейчас леворадикальный политик говорит: «Они живут по-свински, и что самое страшное, довольны этим». Экономист советует купить «им» на миллиард дешевого ширпотреба — на несколько лет «они» будут довольны. Так говорить мог только англичанин о неграх — да и то в прошлом веке. Авторы явно ощущают себя не внутри, а вне этого народа. Вот идеально четкая формулировка: «Два народа растягиваются к противоположным полюсам, чтобы еще раз схватиться. Один народ явно многочисленнее, непоседливо-непримирим, плотояден и груб — это все прошлые и нынешние вожди партии, сам „аппарат“, идейные сталинисты, идейные националисты, славянофилы и с ними вся необъятная Русь — нищая, голодная, но по-прежнему видящая избавление от всех бед только в „твердой руке“, в „хозяине“, в петлях и тюрьмах и иконе вождя. Другой народ чрезвычайно малочисленен. Он видит избавление в уничтожении власти бюрократии, в свободном и демократическом государстве»[36].

Мировоззрение этого течения не отягчено излишними сложностями: ни гегельянской фразеологией, ни рассуждением о превращении гвоздей в сюртук, ни призывами «штурмовать небо» или картиной прыжка из царства необходимости в царство свободы. Его можно назвать «идеологией велосипеда», ибо оно прекрасно выражается простым и бодрым призывом: «Не будем изобретать велосипед!» Предполагается, что где-то уже готова несложная схема, следуя которой и нужно смонтировать нашу жизнь. Любой из них, вероятно, был бы глубоко обижен, если бы его духовную жизнь по сложности сравнили с устройством велосипеда. Но проблемы громадной страны, населенной сотней народов, с историей, уходящей вглубь на тысячелетия, с многогранной культурой, они призывают трактовать на таком уровне.

Люди подобных взглядов у нас обычно называют себя «левыми». Это очень старый термин, он во всех случаях определяет четко очерченный тип. Так, Троцкий был левее Зиновьева, Каменева и Сталина, потом Троцкий, Зиновьев и Каменев — левее Сталина и Бухарина и, наконец, Сталин оказался левее Бухарина. До революции эсдеки были левыми, но среди них большевики — левее меньшевиков. Левыми были и эсеры, но среди них «левыми» назывались союзники большевиков по Октябрьскому перевороту. Термин «левый» устойчиво характеризует определенную жизненную установку. Язык — не «знаковая система», где можно обозначить любое понятие любым знаком: между понятием и выражающим его словом существует глубокая связь. По поводу слова «лево» Даль приводит выражения: «Левой ногой с постели ступил», «левизна: неправда, кривда». «Твое дело лево: неправо, криво». Смысл нарушения норм, уклонения от закона тесно связан с «левым», например, современное: «левый заработок». Латинское слово sinister означает левый, испорченный, несчастный, пагубный, дурной, злобный. Славянский, германский и литовский термин соответствует латинскому laevus, что означает левый, неловкий, глупый, зловещий. Сказано о Сыне Человеческом: «И поставит овец по правую свою сторону, а козлов по левую» (Матф., 25,33). У многих первобытных народов фундаментальную роль играет противопоставление рядов: день, солнце, правое, прямое… — ночь, луна, левое, кривое…

До революции наш «Малый народ» (или можно было бы сказать «Левый народ») не был однозначно партийным. Он заполнял верхи левых партий, но в большой степени был и внепартийным. После революции все изменилось: одна часть его вошла в правящую партию, другая подчинилась ей как «сочувствующие» и «попутчики», остальные были выброшены из жизни. Так, в подмороженном виде, идеология «Малого народа» и была пронесена в теле партии через десятилетия, пока не ожила вновь. Поэтому современный «Малый народ» родился из партии и связан с ней общностью многих основных черт. Их роднит отчуждение от народа и отношение к нему как к «средству» и «материалу». Ленин пояснял Горькому свой взгляд на «мужика» (80 процентов населения): «Ну а по-вашему, миллионы мужиков с винтовками в руках — не угроза культуре, нет? Вы думаете Учредилка справилась бы с их анархизмом? Вы, который так много — и правильно! — шумите об анархизме деревни, должны бы лучше других понять нашу работу». Сюда же относится образ России как «головни», которой можно зажечь мир. Да и Бухарин — как предлагавший переделывать человечество при помощи расстрелов, так и в свой самый мягкий период — исходил из того, что крестьянство надо направлять, преобразовывать, руководить им, отказывая ему в праве на развитие согласно своим собственным традициям и взглядам. Сталинская коллективизация была для партии проблемой не идеологии, но тактики — поэтому она так легко была партией принята. И Хрущев ли, Брежнев или Андропов, говоря о «нашем государстве», всегда отсчитывали его историю с 17-го года. А до этого было что-то для них «не наше». Я храню опубликованный в «Правде» ответ Брежнева на поздравление с 70-летием. Там нет не только намека на 1000-летнюю историю государства, в котором он властвует, но даже ни слова об этом государстве вообще — все только о партии и Ленине, как если бы он был в этой стране чужаком, иноземным завоевателем. Идеология «Малого народа» и партии едина и в убеждении, что виновник всех неудач — народ. У Солженицына Сталин сетует: «Народ-то его любил, это верно, но сам народ кишел уж очень многими недостатками, сам народ никуда не годился». А сейчас наша экономика в кризисе, так как народ ленив. По той же причине эстрадные артисты, особенно любовно вырисовывавшие образ дурака-алкоголика из народа, были высоко ценимы партийными верхами, были увенчаны высшими наградами. Да это и понятно: так утешительно, глядя на талантливо поданный образ этого серого, неумного народа, еще раз убеждаться, что именно он причина любых неудач.

Но когда «народ» воспринимался не как все население, а как определенная нация, то это были русские, национальная персонификация, архетип абстрактного «народа». У Троцкого: их основная черта — «стадность», ленинская характеристика: народ «великий только своими насилиями, великий так, как велик держиморда», и так вплоть до сталинской формулы истории России, которая заключалась, «между прочим, в том, что ее все время били». В этом отношении А. Н. Яковлев выражал фундаментальную партийную традицию в своей статье «Против антиисторизма» (1972) — сигнале к разгрому группы литераторов, заподозренных в русском патриотизме. Логично встречаем в ней и тезис, что «справного мужика» так и надо было «порушить». И совершенно в том же духе в статье «Синдром врага» (1990) он набрасывает свою схему русской истории: «Возьмем хоть Россию: с кем только не воевала»; «Все это формирует сознание, остается в генофонде»; «Психологически — наследие отягчающее». Как же жить народу с отягченным генофондом: ведь гены не перевоспитываются? (Одно утешение, что из школы знаем: приобретенные признаки на генофонд не влияют!) Так сливается идеология «Малого народа» и правящего партийного слоя.

Единство идеологии — причина преданной любви современного «Малого народа» к революционному прошлому и его героям: «бурному, почти гениальному Троцкому» или Бухарину — «человеку, отвергающему зло» (как его назвала одна газета). Особенно же к 20-м годам — эпохе, когда готовился прыжок на деревню, воспитывался слой людей, для которых весь деревенский уклад жизни был отвратителен, подлежал уничтожению. Витает надежда, что недоделанное тогда удастся завершить сейчас: «На дворе двадцатые годы. Не с начала, так с конца». Нам предлагают считать деятелей той эпохи романтиками — быть может, заблуждавшимися — в отличие от чудовища Сталина. Действительно, те люди испытывали некий подъем, прилив энергии: это можно назвать романтизмом, можно — одержимостью. Но ведь такой же подъем давала и романтика «нордической расы»! Казалось бы, следует применять одну мерку к тем, кого судили в Нюрнберге, и к тем, кто уничтожал казаков. Или истребление мужиков — это только ошибка романтиков? Интересно вспомнить, как всего года три назад левая пресса встала стеной на защиту этих дорогих воспоминаний. «Ни шагу назад от 37-го года!» — было тогда лозунгом дня. «Для чего надо уравнять преступность и безнравственность Сталина с безвыходностью (?) революционеров? Чтобы посеять в душах сомнение в правильности социалистического выбора». Это писалось не в правоверной партийной газете, а в самом популярном левом издании. Когда В. В. Кожинов высказал мысль, что сталинизм — результат всемирного процесса, эта же пресса обвинила его в том, что он хочет этим реабилитировать Сталина. А когда я поддержал и развил его мысль, то моя заметка была уравновешена статьей Р. Медведева, где он разоблачал страшную тайну, что я хочу бросить тень на лозунг «Больше социализма!» (который все они тогда твердили). Моя старая работа «Арьергардные бои марксизма» была перепечатана здесь, когда все левые идеологи еще мужественно вели эти бои. Подобных примеров много. Именно мы, «консерваторы», постепенно заставили левое течение отказаться от той фразеологии «заветов Ленина», «социалистических идеалов» и даже, частично, марксизма, которую многие из них сейчас уже патетически клеймят.

Да связь «Малого народа» с партийным правящим слоем видна и на персональном уровне. Кто сегодня их вожди: политические лидеры, идеологи? Это вчерашние деятели партийного аппарата (вплоть до очень высоких), экономисты-специалисты по анализу развитого социализма, идеологи, философы, даже следователи, генералы КГБ, министры МВД! Почти все из них 1–2 года назад были членами КПСС: «коммутанты», по выражению Б. Олейника. Среди них нет почти никого, кто вчера противостоял бы этому правящему слою. Из тех, кто боролся против переброски рек, отравления Байкала, — никто не оказался среди левых лидеров. Даже участники диссидентского правозащитного движения, несмотря на близость многих взглядов, очень плохо принимаются этим слоем. Сахаров был редким исключением, им надо было бы беречь его как зеницу ока, не вовлекать в сиюминутные свои конфликты.

Переход от ортодоксальной коммунистической к левой фразеологии происходит часто почти мгновенно, что было бы почти невозможно, если бы здесь не было идеологического единства. Так, В. Гроссман писал: «Партия, ее ЦеКа, комиссары дивизий и полков, политруки рот и взводов, рядовые коммунисты в этих боях организовали боевую и моральную силу Красной Армии». В войне, по его мнению, «побеждали рабочие и крестьяне, ставшие Управителями России». Он даже подписал письмо Сталину, требующее самой суровой кары «врачам-убийцам» (см. Семен Липкин. «Время и судьбы». М., 1990).

Единство так сильно, что одна сторона болезненно чувствует, когда задевают другую. Так, недавняя комсомольская, а ныне независимая ленинградская газета «Смена», посвятив целую страницу критике моих взглядов, самыми жирными буквами выделила слова, связанные с утверждением (в моем интервью, напечатанном ранее той же газетой), что дело не в личном противостоянии Ельцина и Горбачева, а просто — что не будет у нас эффективного руководства, пока оно в руках представителей прежней партийной верхушки. Единство сказывается и в том, с какой легкостью «левые» апеллируют к аппарату власти: суду, КГБ — хотя теоретически они его сурово осудили. Парадоксальный пример — Г. Померанц так опровергает мое мнение, что идеология «Памяти» и прибалтийских «фронтов» совпадает: «Правда, официально известно, что одного из лидеров „Памяти“, Васильева, пришлось предупредить насчет ответственности на случай погрома». Но кому это «пришлось»? — КГБ. Ему же, только называвшемуся МГБ, насколько я знаю, «пришлось» в свое время не только «предупредить», но и отправить в лагерь Померанца. Неужели даже это не мешает рассматривать такое «предупреждение» как весомый аргумент?

Особенность современного «Малого народа» в том, что он уже не в первый раз в нашей истории оказывается одной из решающих сил. Видимо, в связи с этим для него такую болезненную роль играет проблема исторической ответственности, вины. Как странно! Из этого слоя мы часто слышим, что поиски «виноватого», «синдром врага» — это признаки ущербного сознания. Нам разъясняют, что выбитые из жизни, дестабилизированные люди и целые слои народа склонны искать где угодно «козлов отпущения». Но удивительным образом тут же мы слышим, что носителями сталинизма являются низы народа («сталинизм, так сказать, массовый, низовой»), социальной базой Сталина было патриархальное крестьянство, сейчас питомник тоталитарной идеологии — разоренное крестьянство («новые гунны»), в революции виноват народ, русские. Но ведь все эти группы тоже «кто-то» — и почему же их дозволительно делать «козлами отпущения»? Почему это не признак ущербного сознания? Недавно появилась парадоксальная статья сотрудника КГБ, где автор, жалуясь, что его ведомство стало «мальчиком для битья», призывает не искать виноватых, а признать, что виновна «вся нация». Здесь отсутствие логики прямо бросается в глаза, равно как и цель — прекратить разговоры на неприятную тему. Но и в остальных же случаях дело обстоит не иначе.

А ведь проблема «исторической ответственности» очень глубока и важна — и как жаль, что она превратилась в футбольный мяч, который перебрасывается от одного к другому! Все сводится лишь к тому, чтобы назвать «виноватого» — патриархальное крестьянство, масонов, национальные черты русских или евреев. Но сначала надо было бы обсудить саму постановку вопроса. Говоря о вине народа, мы пользуемся аналогией народ-человек, так как обычно лишь к человеку применяется понятие вины. Такие аналогии часто продуктивны для постановки вопросов, но опасны как метод для поиска ответов. Все ведь зависит оттого, как далеко простирается аналогия! Можно действительно привести много аргументов в пользу того, что народ — это нечто живое. Даже одухотворенное, так как способно к творчеству — например, фольклора. Но в то же время это «организм», которому в гораздо большей степени присуще бессознательное творчество, чем логическая выработка решений для достижения сформулированной цели. Только рассмотрение множества исторических ситуаций могло бы уточнить, в какой мере такому «организму» свойственно понятие «вины». В нашей революции очень отчетливо выделяется одна фаза, условно — «февральская», когда усилиями тогдашнего «Малого народа» разрушаются «интегрирующие механизмы», позволяющие народу ощущать себя и действовать как единое целое. Подвергается осмеянию и делается предметом ненависти национальная история, вера, историческая власть, армия. Создается множество мифов, внушаемых народу (о колоссальных помещичьих землях, которые могут утолить земельный голод крестьян, об измене двора, всевластии Распутина и т. д.). Народ как бы парализуется, становится беззащитной жертвой небольших агрессивных групп. Такой процесс больше похож на болезнь, чем на преступление — понятие вины к нему применять трудно. С другой стороны, русская революция была звеном в грандиозном всемирно-историческом процессе, длившемся не одно столетие. В те же годы, что Советская Россия, возникла Советская Венгрия и Советская республика в Баварии, коммунистические партии возникали во всех странах. Западное общественное мнение в большинстве своем приветствовало «блестящий эксперимент». Существенную роль играли устойчивая неприязнь Запада к исторической России, деньги германского генерального штаба, мощный приток сил радикального еврейства в революцию. Все эти внешние факторы надо откинуть, рассматривая проблему «русской вины». Остается ли хоть что-то после этого? Чувство говорит мне — что да! Что история не является процессом «по ту сторону добра и зла», где бессмысленно задавать вопрос о вине, как бессмысленно (по любимому сравнению Л. Н. Гумилева) спрашивать — кто прав: щелочь или кислота в химической реакции. Есть проблема выбора, в решении которой возможна нравственная ошибка, влияющая на всю следующую историю — то, что Достоевский называл «ошибками сердца». Выделить этот фактор (или убедиться, что его не существует) — было бы очень важно для осознания нашей судьбы.

Никак я не ожидал, что реакция на мою работу «Русофобия» достигнет такого размера: только отдельных, посвященных ей статей (у нас и на Западе) мне известно более 30. Сверх того, многочисленные пассажи о ней в статьях, посвященные ей радиопередачи, множество писем. Критические статьи, письма и передачи исходят, в основном, как раз от того слоя, который я назвал «Малым народом». Внешне различаясь — от корректных до грубо-ругательных, разного уровня культурности и даже грамотности, они основаны на очень единообразном мировоззрении. Было бы жаль не воспользоваться столь обильной информацией об этом слое. Соблазнительно попытаться яснее понять явление русофобии при помощи откликов на «Русофобию».

Русофобия как переживание, чувство особенно ярко проявляется в письмах. «Алкогольно-послушное большинство», «революция, задуманная как освобождение, как истинный социализм, выродилась на русской почве из-за ряда национальных особенностей», «народ, бунтующий за 6– или 8-конечный крест или из-за способа написания имени идола» (намек на раскол, одним из поводов к которому было изменение написания имени Иисуса. Так что «идол» — это Христос, чувство выражено серьезное!). Вот некоторые характеристики из одного только письма: «самовлюбленный дурак: мы на горе всем буржуям!», «тысячелетие диктатур подорвало интеллектуальный и моральный потенциал масс», «претензии на пуп земли», «народ, с упоением самоуничтожающийся», «нищий дебил с атомной бомбой», «герой фольклора Иванушка — дебил есть ли еще у какого народа?». Последнее хоть проверить можно. У Афанасьева к сказке «Иван-дурак» есть примечание: «Сказка известна во всей Европе, на Кавказе, во всей Азии, на островах Зеленого Мыса, в Америке. Древнейший известный вариант относится к 492 г. и содержится в китайском сборнике Po-yu-king, переведенном с индийского». Сюжет приведен в справочниках всемирно распространенных сюжетов Bolte-Polivka, Aarne-Thompson и многих других. Автор, видимо, и не пытался проверить свой взгляд, он был ему заранее известен, и факты должны были его подтвердить — иначе что же это за факты!

Концепция «Малого народа» тоже выражена очень ярко. Один корреспондент пишет, что концепция ему даже нравится, но ее надо дополнить одним предложением: «А очень просто. Они умнее других». Сопоставим с мыслью предшествующего автора о народе-дебиле. Как же «умные люди» поведут его по пути прогресса? Ведь он элементарной логики не понимает, тут нужны другие средства. (Вот и автор уже посылает на меня жалобу в идеологическую комиссию ЦК — написано-то было еще в 1989 г.)

В критических статьях меня поразила какая-то пропасть взаимного непонимания, мои аргументы просто не воспринимаются критиками, наши рассуждения движутся в разных, непересекающихся пространствах. Причем мне кажется, что лишь в некоторых случаях это есть сознательное игнорирование сказанного как полемический прием.

Пример такого загадочного непонимания — обсуждение (множеством авторов) самого явления русофобии. Есть стандартный набор цитат из статьи в статью, в письмах, в записках после выступлений. Это — слова из письма Пушкина о себе самом: «Удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится — ай да умница», предсмертная запись в дневнике Блока: «Слопала меня Россия, как чушка глупого поросенка», «Прощай, немытая Россия» Лермонтова, «В судах полна неправды черной» Хомякова, Чаадаев, Гоголь. Авторам кажется убийственным вопрос: «Не зачислите ли вы и их всех в русофобы?» Всякий раз кажется, что спрашивающие, если бы захотели, смогли бы и сами понять и ответить — а если есть желание не понять, то любые ссылки излишни.

Тут смешиваются отрывки из личного письма и дневниковые записи со статьями и книгами. Но кто будет судить, например, об отношении мужа к жене по словам, вырвавшимся во время ссоры? Когда-то в связи со скандалом, вызванным публикациями Синявского, и в частности «Россией — Сукой», в оправдание ему вспоминали, что и Блок-де назвал Россию чушкой. В письме в парижскую «Русскую мысль» один не раскрывший своего имени автор из СССР обратил тогда внимание на то, что Блок написал это в дневнике, а Синявский в журнале «Континент»; Блок — в России, умирая с голоду, а Синявский — в Париже, отнюдь не голодая. И Блок, назвав Россию чушкой, назвал и себя поросенком, а Синявский, написавший «Россия — Мать, Россия — Сука», не пожелал сделать напрашивающийся из этого о нем самом вывод.

Еще поразительнее любовь к «немытой России». Авторство Лермонтова не раз ставилось под сомнение, стихотворение впервые упоминается через 30 лет после его смерти, автографа нет. В некоторых дореволюционных изданиях печаталось в разделе «приписываемое». Во всяком случае, не его следовало бы привлекать для характеристики отношения Лермонтова к России, столь отличного в других его произведениях. (Для сравнения — пушкинское стихотворное переложение «Отче наш»: «Отец людей, Отец Небесный…» в последних изданиях его сочинений вообще не упоминается). Недавно я просмотрел ряд учебников литературы за все классы: «Немытая Россия» повторяется дважды — если ученик забыл, чтобы через несколько лет вспомнил. Что же отражает такая сладострастная тяга к этому стихотворению, как не русофобию?

Конечно, было и такое загадочное явление, как Чаадаев, друживший с Пушкиным и писавший: «Мы миру ничего не дали», «мы не дали себе труда ничего создать в области воображения». Но было и еще ярче, Печорин: «Как сладостно отчизну ненавидеть! И жадно ждать ее уничтоженья». Что же это доказывает? Только существование русофобии (у Чаадаева — как одной из компонент его загадочного мировоззрения). Так о том и статья.

Конечно, существуют явления, обладающие общими внешними чертами, хотя и совершенно различные. Но ведь разница чувствуется сразу! Когда Гоголь читал Пушкину «Мертвые души», тот сначала смеялся, потом становился все печальнее и воскликнул: «Боже, как грустна наша Россия!» Но разве мог бы кто-нибудь сказать, что «Россия грустна», читая роман Войновича, где наши потомки в XXI веке питаются переработанным калом; этот «вторичный продукт» сдают в приемные пункты, а выполнившие норму получают право в особом чулане предаться рукоблудию? У Гоголя ощущается ужас перед греховностью человека, для него, конечно, — русского человека. Это «критика человека», идущая в глубь его духовной сущности, но основанная не только на сочувствии, но на чувстве единства с ним. Роман же Войновича содержит, собственно, лишь поверхностные, хоть и нечистоплотные ругательства, бессодержательные, как ругательства, выкрикиваемые пьяным или написанные на заборе. Сочувствию же здесь явно нет места: всю ситуацию автор описывает, весело похохатывая, а может быть, и со злорадством.

Казавшийся мне столь любопытный феномен «Малого народа» не вызвал вообще никакого интереса, попыток принципиального обсуждения. А меня-то так поразила единообразность всех исторических реализаций этого явления! Когда наши публицисты утверждали, что в России вообще нет литературы, Пушкин и Лермонтов — бездарности, вся культура — у немцев, немецкие тоже писали точно то же о своей литературе, о Гёте, и культуру видели лишь во Франции, а французские — в Англии. Но я встретил лишь возражение по поводу деталей. Наиболее распространенное — что это неправдоподобно, будто меньшинство могло навязать свою волю большинству, что такая мысль даже оскорбительна для «Большого народа». Конечно, если бы речь шла о чисто физическом столкновении, так сказать «стенка на стенку», это был бы убедительный довод. Но ведь «Малый народ» действует через идеологию, средства массовой информации или подпольные партии — тут не численное соотношение решает. Ведь не удивляет же то, что, например, отсутствие витамина В12, которого в организме всего 1—2-миллионная доля грамма, вызывает злокачественную анемию и смерть или что еле видимые бациллы убивают крупное животное, — «оскорбителен» ли этот факт для животного? В начале 80-х гг. прошлого века департамент полиции составил список всех известных ему революционеров. Он включал действительно подавляющее число участников революционного движения, а всего в списке был 151 человек, это за четверть века до революции! Наиболее ярко непонимание этой стороны жизни проявил Сталин, когда на замечание о роли папы римского спросил иронически: «А сколько он может выставить дивизий?» Кроме того, область деятельности «Малого народа» есть разрушение, а оно всегда примитивнее и требует гораздо меньше усилий, чем созидание, жизнь. Чтобы создать Пушкина, необходимы были тысячелетия русской и мировой истории, чтобы убить — достаточна одна пуля Дантеса.

Иногда мои критики в своих взглядах отстоят друг от друга дальше, чем я от каждого из них. Так, понятию «Малый народ» даются две диаметрально противоположные интерпретации. Одна — что это любое меньшинство. Например, штатный философ «Радио Свободы» Б. Парамонов напоминает, что и апостолы составляли меньшинство, и предлагает мне, как христианин христианину, над этим задуматься. Но ведь «Малый народ» — это такое меньшинство, которое стремится сохранить свою изолированность среди остального народа, видя в этом путь к подчинению большинства его воле. Апостолам же было завещано проповедовать свою веру всем народам — т. е. перестать быть меньшинством! Почему-то это очевидно нелепое возражение повторяют многие критики. Противоположная интерпретация, наоборот, чрезвычайно суженная, что «Малый народ» — это одни евреи. Например, Синявский не раз так излагает мою работу: «Малый (еврейский) народ, оказывается, ведет давнюю смертельную борьбу с большим (русским)». Какое отношение это может иметь к моим взглядам, если в качестве примера «Малого народа» я привожу в своей работе пуритан во время Английской революции, в то время как евреи были изгнаны из Англии еще в XIII веке, и въезд туда был им запрещен под страхом смерти? В применении к современному «Малому народу» я разбираю этот вопрос подробно («Наш современник», 1989, № 6, с. 189 и № 11, с. 165) и привожу ряд соображений, почему отождествление «Малый народ» — евреи, на мой взгляд, неверно. Вот случай, который никак уж нельзя отнести за счет добросовестного непонимания. То же утверждение содержится в письме за подписью 31-го автора («Книжное обозрение», № 38, 1989). Письмо вообще содержит иногда и прямую неправду, написано в духе писем, когда-то разоблачавших Пастернака, Солженицына или Сахарова. К сожалению, под ним стоит подпись и самого А. Д. Сахарова! Еще больше поражает подпись академика Лихачева, для которого добросовестное отношение к разбираемому источнику должно бы быть профессиональной привычкой. Одно утешение — надеяться, что оба они подписали письмо, не вчитываясь, положившись на составителей.

Многие возражения остались мне просто непонятными, как ни старался. Например, тот же философ со «Свободы» Б. Парамонов упрекает, что мне «любезно» представление об органическом характере общества — с его же точки зрения, «общество нельзя понимать по аналогии с природой», так как в природе нет свободы. Но если у Парамонова есть собака, то он должен видеть, как она все время проявляет свободу — например, убегая от хозяина за встречной кошкой. Именно взгляд на природу как на нечто низкое, неодушевленное породил концепцию «покорения природы», уверенность в праве делать с нею все, что захочется — то есть тот экологический кризис, который угрожает гибелью природе и человеку, забывшему, что он ее часть. А между тем аргумент так понравился, что перекочевал в несколько наших статей. Но Б. Парамонов пугает и страшнее: «Органические общества — это застойные общества». Однако органична, прежде всего, Природа, а в ней происходит, как известно Б. Парамонову, не застой, но — эволюция. За 4 миллиарда лет до нас на земле еще не было жизни, за 2 миллиона — не было человека, а совсем недавно — самого Б. Парамонова. И нет уверенности, что природа исчерпала на нем свои творческие силы — как сказал один герой Конан-Дойла, быть может, она нам готовит еще большие сюрпризы.

Видимо, как мои критики не понимают меня, так и я их понять не способен. Включая и критику с использованием христианской лексики. Например, в связи с коробящими критика цитатами из Ветхого Завета. Что же, христиане должны манипулировать цитатами из Писания, как марксисты своими «классиками»? Если в Библии говорится, что царь Давид клал побежденных под пилы, то можно попытаться уяснить себе, каково место этих и других эпизодов из Ветхого Завета в христианском мировоззрении, можно, на худой конец, признать, что это нам сейчас непонятно, но постыдно притворяться, будто этого не существует. Что уж говорить о пестрящей текстами из Писания статье, где я уличен в жажде расправы, ненависти, в том, что я вмешиваюсь в Божественное Домостроение, недоволен Богом, духовно отказался от Христианства, презрел евангельские заповеди, ношу маску инквизиторов, тайна которых «Мы с ним». «Он же — это сатана, принимающий вид „Ангела Света“». В заключение автор кротко напоминает, что «христиане призваны не проклинать». (Один из героев Вальтера Скотта сказал о пуританах: они вас недолго думая повесят, а чтобы успокоить совесть, сопроводят это каким-нибудь текстом вроде «Тут Финеас восстал и произвел суд».)

Поражает меня, что авторы хранят молчание как раз по поводу вопросов, в которых они компетентны. Например, Синявский не согласен со мной, что русские и украинцы изображены в «Конармии» Бабеля существами низшего типа. Нет, говорит он, скорее героическими людьми. Но ведь у меня, например, приведена цитата: «И чудовищная Россия, неправдоподобная, как стадо платяных вшей…» Синявский говорит, что Бабелем много занимался: вот тут бы и разъяснить, что же в этом образе «скорее героического». И как раз об этом он молчит, хотя где только не писал и не выступал по поводу «Русофобии».

Или вот Б. Хазанов высказал очень интересную мысль, которую я в своей работе цитирую: «Заменив вакуум, образовавшийся после исчезновения русской интеллигенции, евреи сами стали этой интеллигенцией». Ведь интеллигенцию можно сопоставить с нервной системой народа. Что же это получилось за необычное существо, у которого нервная система и тело сделаны из разного этнического материала? Хазанов посвятил «Русофобии» особую статью, где сравнивает меня с Гитлером, и Розенбергом, и Штрейхером — но вот эту интересную мысль никак не комментирует.

Или еще: по поводу фразы Солженицына «аппарат ЧК изобиловал латышами, поляками, евреями, мадьярами, китайцами», Померанц уличает автора, что он «засунул опасное слово посредине, чтобы его нельзя было выдернуть для цитирования». В «Русофобии» я высказываю свое недоумение, почему «опасно» именно это слово, стоящее посредине, а не все остальные? Но тщетна была надежда получить ответ: Померанц много раз высказывался о «Русофобии», но говорил о чем угодно, только не об этой своей фразе, смысл которой он мог бы нам открыть. Как жаль!

Когда стало ясно, что на работу будут появляться отзывы, я с большим интересом стал их читать, надеясь встретить обсуждение по существу, пусть бы авторы и были со мной полностью не согласны. Но в результате — полное разочарование. Часто я так и не мог понять, каково же отношение авторов к основным положениям статьи (например, как они сформулированы в начале этой работы). Если даже признать все возражения — и про природу, и про Бабеля, и о Священном Писании и т. д. — все же остается, например, непонятным: считает ли автор русофобию реальным, весомым фактором нашей жизни? Существует ли такой феномен «Малый народ»? Впечатление от этих критик было другое: они стремятся внушить, что работу читать не следует, если же кто прочел — тому лучше ее скорее забыть. А сверх того видна в ряде случаев неприязнь к окружающему народу, уверенность в его неполноценности и в призвании «умных людей» решать судьбу «народа-дебила».

Особый оттенок всей дискуссии придают применяемые в ней полемические приемы. Например, Померанц пишет: «Теперь несколько слов о полемических хитростях. Это тоже, кстати, черта несвободного сознания. И. Шафаревич <<…>> заявляет себя человеком, далеким от „Памяти“ (бедной, оклеветанной „Памяти“) — и кончает статью трегубой аллилуйей в ее честь». Прочитав, я так и ахнул — откуда же это? Но автор приводит точную цитату: «Верю в громадную силу памяти: в то, что каждый народ… и даже все живые организмы… все они хранят в себе память…» А вот это: «Все в жертву памяти твоей…» Так и Пушкин, оказывается, тайно сочувствовал «Памяти»! Ах, неосторожные это были слова о «полемических хитростях» и «несвободном сознании».

Еще пример. Получаю письмо за подписью Алексея Шмелева с рядом вопросов по поводу «Русофобии». В том числе — откуда взяты цитаты из Талмуда. Ответил, указав мои источники (включая недавнюю книгу профессора университета в Тель-Авиве Я. Каца), даже посоветовав, в какой библиотеке эти книги можно найти. Получаю письмо с благодарностью за «ясный и точный ответ». Вдруг в журнале «Знамя» встречаю статью того же Алексея Шмелева «По законам пародии? (И. Шафаревич и его „Русофобия“)». Автор приводит слова М. Агурского по поводу другой статьи совсем другого человека (псевдонима), что там «цитаты, исполненные искажений, <<…>> заимствованы из антисемитской литературы дореволюционного периода, как книги А. Шмакова, И. Лютостанского и др.». И дальше: «Не пользовался ли Шафаревич этим же оригиналом? Или он обнаружил какие-то новые данные?..» Увы, эти данные известны не только мне, но и Шмелеву. (А после, ссылаясь на Шмелева, казанская газета «Наука» печатает статью: «Как Шафаревич источники извратил».) Что уж тут апеллировать к Священному Писанию и христианским ценностям: на такие проделки не пойдет и средний готтентот!

И еще пример. Был у меня вечер в МГУ в октябре 1989 года, и через несколько дней станция «Свобода» передала сообщение о нем: «от нашего московского корреспондента Марка Дейча». Всем, пришедшим на вечер, не удалось поместиться в зале, и устроители радиофицировали холл. Марк Дейч рассказал, что было совсем немного народу, да и неудивительно, так как уважающие себя люди не пошли бы на встречу с автором «Русофобии» (как любезно по отношению к сотням присутствовавших!). Вечер продолжался три с половиной часа, пока я не ответил на все вопросы. Марк Дейч сообщал, что, ответив на несколько записок, я сказал, что устал и хотел бы закончить вечер, и т. д. Остается недоумение: что это — моральный и профессиональный уровень самого Марка Дейча или стиль радио «Свобода»? Чему можно и можно ли чему-либо верить в передачах этой радиостанции?

Публицист Б. Сарнов пишет: «Я не способен в джентльменском, парламентском стиле полемизировать, скажем, с Шафаревичем». К сожалению, далеко не он один. Вот некоторые характеристики, данные мне и моей работе: фашист, законченный нацист, сравнение с Гитлером-Розенбергом-Штрейхером (в назидание упоминается, что последние повешены), публикация работы в ФРГ — уголовно наказуемое действие, мания преследования, инсинуации, параноидальный бред, инквизитор, слился в одну кучу с Ниной Андреевой и идет с ней разными дорогами к одному обрыву, «фанатическая книга», «националистическая опухоль». «Книга полемики не заслуживает», «говорить не о чем», Синявский предлагает по поводу работы «не браниться, не сердиться, не читать нравоучения, а смеяться» — но ни он сам, ни другие авторы явно совету не последовали. Зато в «Новый мир» пришло письмо, в котором автор возмущается, что журнал напечатал мою статью (совсем другую): «Дело здесь не в содержании статьи, а в имени автора». Развивая эту линию плюрализма, Б. Сарнов потребовал, чтобы КГБ занялось моей работой. В газете «Советский цирк» эссе профессионального эстета о «Русофобии» иллюстрируется каким-то лицом с выпученными глазами и высунутым языком. В газете «Смена» публикация статей с критикой моего интервью той же газете сопровождается редакционным введением, содержащим ругательства, которые я раньше слышал только от пьяных, не полагал их возможными в прессе… Парамонов — философ — опубликовал эссе с нецензурным (или неоцензурным?) названием, обозначающим вещество, ранее относившееся исключительно к ведению ассенизаторов. На протяжении всего своего философски-ассенизационного исследования он весело купается, барахтается и ныряет в «веществе».

К сожалению, то, что обсуждалось выше, — лишь незначительная часть написанного о «Русофобии». Доминирует же — и объемом, и силой страсти — переживание суждений о еврейском течении в современном «Малом народе». Остальное отодвигается на задний план как незначительная мелочь: судьба России, трагедия народа, стоящего между бытием и небытием под тяжестью непрестанного давления на его национальное сознание. Даже само название работы должно было бы указать, что посвящена она русской теме, но это почти полностью игнорируется.

Как и следовало ожидать, господствует, заглушая робкий голос разума, один клич: «Антисемитизм!» Уже в «Русофобии» я высказал свое мнение об этом термине: он нарочно оставляется нерасшифрованным, аморфным. Это сигнал, который, идя помимо логики, должен действовать на эмоции, возбуждать агрессивность. Таков испытанный прием управления массовым сознанием. Поразительно, что заданный в старой работе вопрос — что же это такое, «антисемитизм»? — всеми без исключения известными мне критиками не замечается. Никто из них не попытался объяснить, что он имеет в виду: действия, наносящие ущерб людям лишь потому, что они евреи? Пропаганду дискриминации евреев или насилия над ними? Выражение презрения к евреям как к нации: типичным чертам внешности или поведения? Да и еще масса возможных толкований. Даже автор, сообщающий, что «сам Бог наложил абсолютный запрет на антисемитизм», оставляет нас в неведении о содержании этой «одиннадцатой заповеди» (вот «не убий», «не укради» — разъяснений не требуют!).

Уж нашему-то поколению, казалось бы, можно было почувствовать нечистоплотность таких пропагандистских приемов. Каждый сталкивался с совершенно тождественным по духу, по логической структуре и социальной функции штампом: «антисоветизм». Оба эти клише-двойника являются, я думаю, продуктами одного типа сознания. Казалось бы, теперь пора устыдиться, как чего-то грязного и постыдного, подобных приемов, пахнущих 70-й и 58-й статьями, да и «законом» 1918 г. против «антисемитской и погромной агитации»: «ведущих подобную агитацию ставить вне закона (!)».

Статьи УК, касавшиеся «антисоветской агитации», были направлены на сохранение режима и власти правящей верхушки. Но так обнаженно это нельзя было сказать, и в ход шли «государство», «советский народ» и даже «прогрессивное человечество». Аналогично и клише «антисемитизма» имеет целью наложить запрет на обсуждение действий какого-то узкого слоя, входящего в «Малый народ». Чтобы вычеркнуть из сознания эту сторону, внушается, что речь идет о некоей (хотя и нерасшифрованной) угрозе всему еврейскому народу. В частности, все критики моей работы как будто слепнут, доходя до тех ее мест, где высказывается и аргументируется убеждение, что в современном «Малом народе» действует какое-то очень специфическое течение еврейского национализма.

Насколько проще, не утруждая себя аргументацией, выстроить цепочку: антисемитизм — фашизм — 6 миллионов евреев, убитых нацистами (Синявский, для убедительности, — 6 миллионов, убитых в Освенциме!). Этот прием используется постоянно. Одна «критика» так и озаглавлена: «Обыкновенный фашизм». В конце автор (все тот же Б. Хазанов) пишет: «Весь состав идей академика Шафаревича от начала до конца воспроизводит пресловутое „мировоззрение“ (Weltanschaung) гитлеровской гвардии и, в сущности, выдает в нем законченного нациста. Все это уже было — и мы хорошо знаем, чем это кончилось». Все это действительно было, причем всего на два года раньше, в том же журнале. Вот как это звучало: «Где-то это было уже — утверждение „национального возрождения“ через ненависть врагов, активные поиски этих врагов во вполне определенном направлении — среди евреев, конечно. Память не обманула…» Далее следует цитата: «Да, конечно, это из „Mein Kampf“ Адольфа Гитлера». Но это не про меня, а про В. А. Астафьева (по поводу переписки с Эйдельманом) и написано не Хазановым, а его соредактором Любарским. Так что же это за психология: чуть что не понравится — это фашист, повторяющий Гитлера. (Точно так, как писали у нас в 30-е годы!) Ведь если объединить всех, кто когда-то критически относился к каким-то еврейским группам и течениям, то получится очень пестрый список: Евангелист Иоанн, Цицерон, Тацит, Иоанн Златоуст, Савонарола, Лютер, Шекспир, Петр Великий, Вольтер, Державин, Наполеон, Фурье, Вагнер, Достоевский, Розанов, Блок и очень многие другие. Гитлер в этом списке, конечно, тоже должен быть, но занимает совершенно особое место. Однако будет там и Ленин, и даже евреи, такие, как Маркс и Отто Вейнингер. Люди столь разнородные, что присутствие в их соседстве, кажется, ничего не означает.

События последних лет, а особенно почти неограниченная громогласность, еще раз показали национальную ориентацию нашего «Малого народа». Как и в других вопросах, жизнь внесла очевидную ясность там, где раньше приходилось оперировать догадками и косвенными доказательствами. В последние годы страну потрясла цепь кровавых межнациональных столкновений. Теперь кровь льется все время, многие сотни тысяч превратились в беженцев. Тут можно наглядно увидеть: какой народ более угрожаем, несет большие жертвы? Как же оценили ситуацию средства массовой информации (в своей подавляющей части) и поддерживающие их (и поддерживаемые ими) левые вожди? Кого они сочли нуждающимися в особой защите: армян (Сумгаит), русских (Алма-Ата, Душанбе, Тува), месхов, осетин? Неподготовленный читатель не поверил бы: мы слышали лишь одно требование — закона против антисемитизма. Об этом публиковались статьи, письма в редакцию, подавались петиции депутатов, в то время как никаких реальных оснований для этого не было. Зато были основания, созданные средствами информации: печатались письма от боевиков «Памяти» с угрозой кровавой расправы над редактором прогрессивного журнала (но когда все мы содрогнулись от ужаса, оказалось, что автор писем — провокатор, желающий скомпрометировать «Память»), анонимные письма до смерти запуганных жертв преследований (хотя в других случаях использование анонимок считается недостойным), публикация тайных инструкций «Памяти» с призывами к расправам, слухи о грядущих жестоких погромах. О них объявляли уже не раз: и к 1000-летию крещения Руси, и ко дню Святого Георгия, 6 мая 1990 г. И вот парадокс: погромам у нас подвергались, кажется, все народы, кроме евреев.

Столь же сильному давлению подвергается и сознание Запада. Пример — письмо академика Гольданского, опубликованное в 1990 г. в «Вашингтон пост». Название: «Антисемитизм: возвращение русского кошмара». Утверждается, что у нас возникли «злобные антисемитские группы», процветающие «в атмосфере злобы, зависти, поиска „козла отпущения“ и ненависти», они «сейчас стали самыми мощными и, безусловно, наиболее быстро растущими силами раскола, толкающими страну к кровопролитию и гражданской войне». Автор называет их «монархо-фашистами». Они стремятся «закончить то, что начал Гитлер», они «встречают симпатии и попустительство со стороны видных лидеров партии и правительства СССР». Погром назначен на 6 мая 1990 г., и уже сейчас произошло нападение на собрание «прогрессивной группы писателей» в ЦДЛ. Я просто не знаю другого случая такой апелляции к стране, с которой роковым образом связана наша судьба, возбуждения ее общественного мнения — и столь чудовищного искажения всех пропорций. Статья и не приводит никаких фактов: автор ссылается лишь на анализ газеты «Советский цирк» и какое-то письмо из ФРГ, подтверждающее, что на Западе «такие проявления» были бы неконституционными. А ведь пишет это парламентарий, наш депутат! Прошло больше года: не совершилось никаких погромов, «монархо-фашисты» не начали гражданскую войну и не произвели кровопролития. Что же, были ли принесены извинения за эту напраслину, возведенную на страну, гражданином которой числится автор? Нет, как и в случае редактора, писавшего об угрозах ему «боевиков „Памяти“». Возбуждены страсти — у нас и в США, — создана паника, под влиянием которой тысячи евреев покинули страну, а те, кто этому способствовал, тихо уходят в тень.

Кульминацией, но почти и карикатурой был «инцидент», или «шабаш», в ЦДЛ. На собрание группы писателей в Доме литераторов пришла компания неизвестно кем пропущенных людей. Появились плакаты, из которых самым криминальным был: «Сионисты, убирайтесь в Израиль!» (бессмыслица: сионисты — это как раз те, кто едет в Израиль). При выдворении прибывших возникла потасовка, были разбиты чьи-то очки. Разразившуюся бурю можно сравнить лишь с «кампаниями» прежних времен, вроде «Свободу Анджеле Дэвис!». Возбужденные выступления по телевидению: депутатов, писателей, обозревателей, поток статей. Да и мне писали: «Как Вы еще можете сомневаться в возможности погромов, когда первый уже произошел в ЦДЛ?» Главную фигуру «инцидента» — Осташвили — отдали под суд. Следственное дело составило 11 томов. Заявления Осташвили, как нарочно кричаще-резкие, передавались по телевидению и сопровождались гневными комментариями… А теперь сравним это с гонениями на русских в Туве. Тут уж речь не шла о письмах провокатора или о бессмысленных лозунгах: к середине лета 1990 года число убитых русских превысило 50. И это сообщение, едва промелькнув («Столица», № 4, январь 1991 г.), не вызвало никакой реакции: ни статей, ни телекомментариев, ни дебатов в Верховном Совете, ни депутатских комиссий.

Вот статистическая характеристика пяти событий — столкновений в Сумгаите, Душанбе, Туве, Намангане и «инцидента в ЦДЛ». Приведено число жертв (убитые) и количество строчек, уделенных этому событию в посвященных ему статьях такого типичного для нашей прессы издания, как «Литературная газета»:

Число жертв в Туве по данным журнала «Столица» (1991, № 4,). По другим данным — около 10.

Таков портрет наших средств массовой информации.

«Антисоветизм» был предупредительным выстрелом, запретом на обсуждение идей, неугодных правящей верхушке ленинско-сталинско-брежневского режима. «Антисемитизм» играет ту же роль для современного «Малого народа», причем часто и в вопросах, не имеющих вообще никакого национально-еврейского аспекта. Например, обвинение в антисемитизме можно услышать по адресу писателя, слишком явно отдавшего свои симпатии деревне, или художника, на картинах которого слишком много крестов и храмов. Недавно «Еврейская газета» (7 мая 1991 г.) опубликовала список, озаглавленный «Антисемитские издания», в котором есть журналы, кажется, вообще никак — ни «про», ни «анти» — не касавшиеся еврейских проблем (вроде «Москвы»).

Такой «интеллектуальный расстрел» — сильное средство, но все же не может оказать решающего действия, пока не подкреплен какими-то более материальными мерами. Слишком жгучи и важны вопросы, стоящие перед русским народом, чтобы на них можно было наложить запрет, не прибегая к чему-то вроде Беломорканала. Нормальная духовная жизнь народа требует, чтобы его проблемы свободно обсуждались: не полунамеками, без извинений, постоянных заверений, что мы хоть и русские, но не расисты. Короче говоря, равноправно проблемам других народов. А то вот, например, А. Шмелев, соглашаясь с моим мнением о «запрете» обсуждения ряда русско-еврейских проблем, пишет: «После национал-социализма бесстрастно обсуждать, насколько благотворно или пагубно совместное проживание с евреями (хотя именно такого вопроса я обсуждать не предлагал. — И. Ш.), трудно». Однако он не обнаруживает аналогичных «трудностей» в связи с русскими после расказачивания и коллективизации!

В ряде изданий была опубликована и не раз читалась по «Свободе» критическая статья о «Русофобии» Б. Кушнера. Она выделяется из общей массы своей искренностью. Я способен если не согласиться с автором, то понять его эмоции. Он пишет: «Позвольте сообщить Вам, уважаемый Игорь Ростиславович, что мы так же ощущаем боль, как и Вы, так же любим своих детей и нам так же тяжело видеть, как им забивают гвозди в глазницы, как это было бы тяжело (не дай бог!) видеть Вам по отношению к Вашим детям». Вот слова, которые я хотел бы повторить, адресовав тому кругу, взгляды которого автор выражает. Поверьте наконец, что нам так же больно, как и вам, и мы имеем такое же право говорить о нашей боли! У нас была такая же Катастрофа, как у вас, и продолжалась она 25 лет. Был голод на Украине, унесший за год не то 5, не то 7 миллионов (их и пересчитать не удается). За войну население Белоруссии уменьшилось на 1/4 и восстановилось лишь за 40 лет. И о таких же пытках, о каких пишете вы, безо всякого «было бы» вы можете прочесть, например, в материалах о деятельности Киевской ЧК. Автор говорит: «Что же, в известном недавнем периоде русской истории действительно можно наблюдать непропорциональное (как в количественном, так и в эмоциональном отношении) участие евреев. Обстоятельство это представляется мне трагическим для моего народа в такой же степени, как и Вашего». Неужели действительно «в такой же»? Евреи за этот период избавились от черты оседлости, процентной нормы, переселились из местечек в города — в основном крупные, во много раз обогнали другие народы СССР по уровню образования и ученых степеней. У русских было уничтожено дворянство, духовенство, разрушена деревня, катастрофически упала рождаемость. Именно русский, а никак не еврейский народ стоит сейчас перед угрозой гибели. Автор пишет: «Сейчас наступила пора нашего национального расставания», очевидно, подразумевая эмиграцию евреев. Но у русских-то нет другой родины, кроме их разоренной страны. Неужели эта ситуация отражает «ту же меру»? Такая холодная отстраненность от чужих бед может очень далеко завести. Б. Кушнер говорит о «Русофобии»: «Кажется, что вот-вот появятся и пресловутые христианские младенцы» (намекая на ритуальные убийства). «Словарь русского языка» Ожегова разъясняет слово «пресловутый» так: «широко известный, но сомнительный или заслуживающий отрицательной оценки». Но ведь убитые-то младенцы были самые настоящие, какова бы ни была причина их гибели (например, в деле Бейлиса, в процессах, описанных Далем). За что же их так пренебрежительно третировать, хоть они и христианские, — можно бы и пожалеть!

Сейчас мы наглядно видим, какой колоссальной силой являются национальные переживания — подчас посильнее экономических факторов и классовых отношений, о которых столько лет долбили как о единственном двигателе истории. Не можем мы отказаться от обдумывания и этого аспекта революции 17-го года — самого трагического кризиса нашей истории. А до сих пор такие попытки встречают яростное сопротивление или полное непонимание. Из многочисленных примеров: в «Русофобии» приведено высказывание одного из вождей с-д. — Мартова. Он говорит, что, пережив в детстве угрозу погрома, сохранил на всю жизнь «семена спасительной ненависти». Б. Кушнер упрекает меня, что я не ощущаю «страдание другого существа как свое собственное», не понимаю переживаний Мартова или поэта Бялика, вызванных погромами. Зря я, видимо, объяснял, что хочу вообще воздержаться от «оценочных суждений», а пытаюсь понять: что же с Россией происходило? А произошло то, что одним из вождей революции оказался человек, глубинной основой психологии которого была не любовь к этой стране и ее народу, даже не интернационалистски-марксистские идеи, а «семена спасительной ненависти» — к кому? И ситуация, вероятно, была типична не для одного Мартова. Конечно, как не пожалеть трехлетнего Юлика, со страхом дожидавшегося погрома? Но, говоря об истории, как не подумать о всей России, судьба которой оказалась в руках таких вождей? Ведь Россия тоже «существо», и страдания этого существа тоже надо бы чувствовать!

Некогда Янов сравнил обвинение в антисемитизме с атомной бомбой в руках «противников национализма». Это очень тонко подмечено: речь идет именно о борьбе с «национализмом» (конечно, русским — т. е. о русофобии), а не о защите еврейского народа от какой-то угрозы. Например, как иначе понять сильное нежелание замечать, что с «Малым народом» в моей работе связывается лишь некоторое течение еврейского национализма, — и делать вид, что речь идет о всем еврейском народе (аналогично, в связи с участием радикального еврейства в революции). Я пытаюсь примерить на себя: конечно, есть много эпизодов в русской истории, о которых мне тяжело вспоминать, — например, подавление польских восстаний или политика обрусения инородцев. Если бы я встретил работу, утверждающую, что ответственность за это несет не весь русский народ, а лишь какой-то узкий его слой, то, конечно, ухватился бы за нее и попытался бы эти аргументы развивать. Как мог бы автор, стоящий на глубоко национальной еврейской позиции, наоборот, стараться действия Свердлова, Троцкого или палачей ЧК связать со всем своим народом? У автора, стоящего на национальной почве, думаю, дрогнула бы рука написать и то, что высказал Гроссман о России. Ведь в романе «Жизнь и судьба» он с таким жутким реализмом описывает гибель евреев в газовых камерах. А это была бы судьба всех евреев СССР, если бы равнины Восточной Европы не были усеяны русскими и украинскими костями. Этим я отнюдь не хочу сказать, что евреи (или, скажем, грузины) не воевали, — но по числу своему не могли влиять на исход войны. И, конечно, русские защищали свою страну и отнюдь не приобрели тем самым право как-то утеснять евреев, но на некоторую благодарность, деликатность в обличении их недостатков могли бы рассчитывать от людей, живущих интересами всего еврейского народа. Разве мог быть поднят людьми, озабоченными еврейской судьбой, этот всемирной гвалт о фантастической (как сейчас всем видно) угрозе погромов? Разве заботило его организаторов то, как это отразится на отношениях других народов — в стране, где сейчас громят чуть ли не всех, кроме евреев! Ведь это похоже на крики нежных родителей, что их ребенку не хватает яблок и апельсинов: можно еще понять, когда кругом все сыты, — ну а если другие дети пухнут с голоду? Не будет ли воспринято как знак жестокого пренебрежения к чужим жизням? (Так же было и с требованиями дать свободу еврейской эмиграции, когда у нас колхозники не имели право уехать из своей деревни.) Кинорежиссер С. Говорухин пишет (тут же заверяя, что «Памятью» не завербован!): «Попробуйте взглянуть на нашу прогрессивную прессу глазами нормального здорового человека. Сколько всего случилось за этот год! Баку, Душанбе, Тува, Ош… С живых людей сдирали кожу, жгли на кострах! По газетам же получается: главное событие года — скандал в Доме литераторов». «Или я ничего не понимаю, — скажет нормальный читатель, — или тут что-то не так». Это в лучшем случае он так думает, а в худшем — поскребет затылок и промолвит: «А может, правы те, кто говорит, что евреи захватили газеты, радио, телеграф?» Вот вам пример обратного эффекта. Идиотизм, ей-богу! В редакции газет приходят разные письма. Цитирую одно из них по памяти. Пишет пожилая еврейская чета: «Почему вы так много места уделяете этому процессу (над Осташвили. — И. Ш.)? Неужели не понимаете, что это приведет к росту антисемитских настроений?»

Да и в связи с «Русофобией» я встречаю поразительные возражения: будто приводя цитаты из Янова или Гроссмана, я «провоцирую погромы». Я-то в возможность погромов не верю, но кто и правда ими озабочен, должен был бы прежде всего обратиться с призывом не печатать таких произведений, одна цитата из которых может вызвать погром! Наконец, последнее время принесло и совсем поразительные примеры. Так, в Молдавии звучали чудовищные призывы: «Утопим русских в еврейской крови!» Но это не вызвало никакого возмущения, не то что «шабаш в ЦДЛ». Видимо, первая часть призыва вполне оправдала вторую. Говоря конкретнее, сепаратизм и русофобия есть главная цель, а судьба евреев второстепенна.

Все указывает, что течение, столь влиятельное в «Малом народе», так умело манипулирующее образом «антисемитизма», столь же мало озабочено судьбой еврейского народа, как в свое время эсеры — судьбой крестьян или большевики — рабочих. Для них весь народ есть лишь средство, «сухая солома»: и мне верится, что когда-то скажет свое слово и «молчаливое большинство». Например, скажет, что невозможно отбрасывать трагедию окружающего народа как нечто, не стоящее внимания сравнительно со своими заботами. И не из страха перед ростом «антисемитских настроений», а просто потому, что это — не по совести. Есть признаки, что это возможно. Например, в статье «Я, русский еврей» («Век XX и мир», № 10, 1990) автор пишет: «И пусть мы, евреи, покаемся первыми: хотя мы действительно живем на земле предков, но ведь это же Русская земля… В первую четверть века, в судьбоносные для России времена, нам следовало бы проявить величайшую осмотрительность, такт по отношению к хозяевам — народу этой страны». Ведь есть, значит, возможность понять точку зрения друг друга. Мне кажется, сейчас успехом было бы хоть понять, даже не соглашаясь.

Для России вновь настали судьбоносные времена. К несчастью, нам всем, всем народам России, не было дано спокойно осмыслить опыт предшествующей катастрофы. И как бы нам всем не повторить еще раз тех же ошибок, но в больших размерах, с еще более страшными последствиями!

— Написав «Русофобию», вы как бы перешли запретную черту. У нас ведь можно спокойно обсуждать представителей всех национальностей. Но стоит приблизиться к евреям, как начинается вселенский шум: «антисемитизм», «черносотенство», «фашизм» и так далее. Как вы отважились?

— После выхода «Русофобии» я пробовал собирать отклики. Потом бросил. К сожалению, девять десятых — не о том. Ведь работа-то называется «Русофобия». Она относится к России. Здесь народ стоит на грани: будет он или не будет… Но подавляющая часть отзывов — о другом. О том, что была затронута тема русско-еврейских отношений. Да, образовался какой-то невысказанный, но твердо всеми усвоенный запрет. И чем свободней себя считает общество, тем запрет жестче. Больше всего в Америке. Там я про себя такое читал — диву давался, что такое может быть в стране, которая называет себя цивилизованной.

— Вы знали, на что шли.

— Мне кажется, тут нужно рассматривать вопрос с разных точек зрения. Возьмем ученого. Предположим, он увидел, что в какой-то переломный момент в какой-то стране в революцию большую роль играет какая-то группа чем-то особых людей. Например, людей, которые выросли в семье без отца, или людей, которые в детстве переболели какой-то болезнью. Конечно, он бы заинтересовался: а в чем же связь?

Но здесь такой естественный вопрос оказывается запретным. Вопрос взаимоотношений двух наций, скажем, ирландцев и англичан, можно обсуждать. А здесь — не важно, прав или неправ. Возмутительно, что это обсуждается.

— Хотя, в сущности, что же здесь такого особенного?

— Прежде всего, поразительность ситуации в том, что книга моя, по-моему, не антиеврейская. Я там не вижу — и никто мне не указал на это — ни одной мысли, которая бы была направлена против евреев как нации. Речь идет об определенном течении среди евреев. Еврейский народ очень динамичный, обладает большой силой — это видно из того, что он существует почти три тысячи лет. Большую часть своей истории он живет в рассеянии ив то же время не растворился. Но в нем есть очень много течений. Существуют, например, те, кто хочет ехать в Израиль и строить там свое национальное государство. Существуют религиозные фундаменталисты, которые хотят уйти в религиозную традицию и с внешним миром иметь по возможности меньше контактов. Существуют евреи, которые считают себя принадлежащими к тому народу, среди которого они живут. И есть одно течение, которое я описал в «Русофобии». Вот против этого течения я действительно борюсь, потому что вижу, какой вред оно принесло России. Это течение как бы не чисто национальное. К нему легко примыкают силы, которые враждебны любой национальной традиции и которые играют колоссальную роль, особенно в средствах массовой информации, по всему миру. Именно нарушение запрета обсуждать этот вопрос вызвало такую их реакцию. Если бы это было то, что называется «Бей жидов, спасай Россию!», оно бы приветствовалось: вот вы видите, к чему приводят русский национализм, они становятся погромщиками! А раздражает, я думаю, именно выделение этого течения. Идея заключалась в том, что это течение нужно было замаскировать. Замаскировать среди еврейского народа с его длинной историей. Всякое возражение против них преподносилось как расовая ненависть по отношению к еврею как таковому.

— Выделение — это что-то вроде снятия маски?

— Да. И потому оно столь болезненно воспринимается. Я абсолютно уверен, что эти люди — не еврейские патриоты.

Это можно доказать, как математическую теорему. Например, в Молдавии были демонстрации (а там примитивные антиеврейские чувства очень развиты), так вот демонстранты несли такие лозунги: «Утопим русских в еврейской крови!» Может ли быть более жуткий призыв к погрому? Но нигде в нашей прессе я не слышал никаких возмущений. Ни телевидение, ни пресса, ни депутаты против этого не протестовали.

— Любая кровь хороша, если в ней можно утопить русских…

— Да. Я был в Приднестровье, Расспрашивал людей. И вот, говорят, был такой лозунг, И другой: «Евреев — в Днестр, русских ~ за Днестр!» И об этом — полное молчание. Почему? Потому что в то время было важно, что русских — «вон» или «утопим». В чем угодно, хоть в еврейской крови. Важен был раскол, раздробление России. И они еще меня обвиняют в том, что я пищу ужасные вещи, которые вызовут погромы. Время, прошедшее с тех пор, показало, что кого только ни громили в нашей стране, к несчастью: и армян, и русских, и таджиков. Евреев никто не громил. И я глубоко уверен, что еврейских погромов в России быть не может.

— Да, они и сами не особенно верят в то, о чем говорят.

— Но предположим, что кто-то в это верит. Тогда нужно прежде всего обращаться к тем, кто пишет и публикует вещи, одна цитата из которых может привести к погрому. Я привожу в «Русофобии» несколько образцов, которые можно были бы объединить заголовком «Они о нас»: «Россией привнесено в мир больше зла, чем какой-нибудь другой страной», «Собственная национальная культура совершенно чужда русскому народу», «Византийские и татарские недоделки» и т. д. А как же печатать всю вещь? Это значит печатать погромную литературу, И ничего. Полное молчание. Нет, это не еврейские патриоты.

— Так кто же они тогда?

— Как бы это сказать? В результате тяжелой истории евреев, в результате их изоляции от остального народа накопилось много разных сил. И вот болезненные силы выкристаллизировались и выплескиваются в этом вредоносном течении, которому любая национальность на самом деле антипатична. В России — русская, а где-нибудь во Франции — французская.

— Но на России они сконцентрировали внимание потому, что она представляет для них большую опасность?

— В данный момент — да. Пожалуйста, в России можно написать «Русофобию», а в другой стране нет. Во Франции, например, вышел перевод моей книги, так там и судом грозили, и газеты писали: как это возможно! А Россия этим силам еще не полностью подчинилась.

— Вы написали «Русофобию» в 1980-е, самые, в этом смысле, глухие времена. Жизнь подтвердила ваши выводы полностью?

— Более чем подтвердила. Все элементы, которые были тогда, проявились и сейчас, но только как через какой-то репродуктор бесконечно усиленные. Тогда я, как археолог, по косточкам восстанавливал динозавра. А сейчас этот динозавр ходит живой. Мы его видим, он на нас охотится. Ничего восстанавливать не нужно. Тогда книги, цитаты из которых я приводил, печатались в самиздате или на Западе. Сейчас это печатается у нас массовыми тиражами, вдалбливается через телевидение. Происходят вещи, которые мне тогда при всей фантазии не приходили в голову. Например, по телевидению показывают такую сцену. Тазик. Выводят свинью. Ставят в этот тазик и начинают мыть. Говорят, показывая пальцем на свинью: «Это Россия», Потом на глазах у зрителей свинью убивают. Режут на куски. Льется кровь. Куски раздают веселым, смеющимся участникам…

— Неужели это возможно? Среди нормальных людей?

— Газета «День» подала тогда в суд на эту телепрограмму. Им ответили, что оснований для судебного разбирательства нет.

— А если бы в роли жертвоприносителей были русские, а свинья олицетворяла Израиль?

— Невозможно и представить… Я как-то попробовал такой эксперимент. У Гроссмана есть книга «Все течет», где о России — жуткие страницы. Дескать, вся ее история — это история рабства. И что какая же загадка может быть в душе раба и т. д. Я подумал: а что, если взять все обвинения, которые против евреев выдвигают их враги (что евреи — паразиты, что они ничего не создают сами, что они эксплуатируют другие народы), и написать такую вещь — «Что же за тайна в душе эксплуататоров?» Я начал писать. Написал две фразы. Дальше — рука не поворачивается. Мы привыкли, что писать такое невозможно по отношению ни к какому народу. Кроме русского.

— Мы все стерпим. Такие мы великодушные. А может, есть смысл кое-чему поучиться у евреев? Посмотрите, у них нередко одно упоминание фамилии со специфическим окончанием вызывает обвинения в разжигании национальной розни. Наверное, и нам надо быть более нетерпимыми к оскорблениям в свой адрес. (Вот сказала и чувствую, что, как пить дать, обвинят меня в разжигании этой самой розни. Или в великодержавном шовинизме, на худой конец.)

— Тут происходит подтасовка. Я уже говорил, что речь идет не о евреях вообще, а об определенном течении в еврействе. Но это полностью игнорируется. И нам говорят: смотрите, этот человек уверяет, что евреи — это то-то и то-то… И на этой базе происходят все дискуссии. Я представляю себе свою психологию — русского патриота. Есть в истории России, как и в истории каждого народа, эпизоды, которые мне неприятны. Я предпочел бы, чтобы этих эпизодов не было. Но, во-первых, я признаю право каждого человека писать об этом. Например, поляков — о том, что Суворов брал Варшаву. А во-вторых, если бы появился какой-то писатель, который сказал: «Плохое относится не ко всем русским, у них было некоторое течение, им чуждое», — я бы как русский патриот за это ухватился. И здесь люди, если бы они были еврейскими патриотами, тоже должны были подчеркивать эту сторону. А они ее всячески замазывают. На Западе фактически известна не «Русофобия», а статьи о ней, в которых дается фальшивое ее изображение. Они трактуют дело так, как это должен был бы трактовать человек, враждебный евреям, а вовсе не такой, который исходит из соображений еврейского патриотизма.

— В России чуть ли не сразу после революции действовал закон об антисемитизме. Вы знаете его точную формулировку?

— Он опубликован в официальных изданиях. Там есть потрясающая мысль: ведущих антисемитскую агитацию надо ставить вне закона. Вдумайтесь: закон, который предлагает ставить вне закона… Это первый и в каком-то смысле главный закон ленинского правового мышления.

— Тут, наверно, не Ленин, а Троцкий, скорее всего, постарался.

— Троцкий в своих воспоминаниях пишет, что еще накануне октябрьского переворота подготовил закон против «погромщиков». Когда переворот произошел, он показал его Ленину. Владимир Ильич подумал и сказал: правильно. Творчество было совместное. Так что мы учили в школе про первые декреты советского правительства — «О мире», «О земле»… Доказывается, был еще более ранний, «минус первый» — «Против погромщиков».

— А никому не приходило в голову поспособствовать закону о русофобии?

— Собирались. Сейчас закона об антисемитизме нет. Есть статья о разжигании расовой ненависти. Вот заклание России в виде свиньи под это определение не подходит, а высказывания на еврейскую тему — часто несимпатичные мне по своей примитивности и грубости, — они, оказывается, подходят. Да вот еще пример. Идет по кинотеатрам фильм. Называется «Бакенбарды». Что же это за бакенбарды? А это пушкинские бакенбарды. В маленький городок приходит компания молодых людей, отрастивших бакенбарды, одевшихся по-пушкински. Они устанавливают там что-то вроде фашистского строя, все время декламируя стихи Пушкина. Стихи Пушкина — как признак русского фашизма! Как опознать русского фашиста? Это тот, кто любит стихи Пушкина. Фильм этот показывали и по телевидению. Может, и у вас в Омске он шел.

— В Омске сейчас идет в основном американская пошлятина. Но объясните мне, как это возможно: люди, выросшие на нашей земле, вскормленные молоком и хлебом, способны на подобное кощунство?

— Я бы не относил это так уж целиком к евреям. Сколько чисто русских людей стоит на такой же точке зрения. Это вот как раз тот слой людей, о котором я и писал. Достоевский приводит диалог с одним западником. По какому-то поводу было сказано: народ этого не допустит. «Так устранить народ», — сказал западник спокойно и величаво. Спустя пятьдесят лет это примерно и произошло. Народ не хотел отказываться от своих традиций, его и устраняли.

— Но все-таки у русских не поднялась рука на Царя?

— Тут есть объяснение. Моего отца во время гражданской войны водил расстреливать китаец. Отец передавал свои впечатления. Очень страшно было, потому что этого человека ничем не проймешь. Начнешь ему говорить: отпусти меня, у меня семья, родители — он тебя не поймет! Для него это какое-то бессмысленное лепетание. Чем человек ближе к стране, тем ему труднее поднять на нее руку. И наоборот. Чем дальше, изолированнее, тем легче. Поэтому среди евреев легче было вербовать этих людей. Хотя и в убийстве Царя участвовали русские. Подобная ситуация происходит в любой стране. Во время английской революции очень большую роль играли сектанты, которые понаехали из Голландии. Во Франции необыкновенно большую роль играли протестанты. Всегда такие изолированные меньшинства легче участвуют в разрушительных акциях. Хотя вот у Синявского поднялась на Россию рука, а он русский, никаких сомнений нет.

— И чем же вы это объясните?

— Вся моя «Русофобия» — об этом. В истории много раз наблюдалось явление, когда то в одной стране, то в другой появляется слой, который этому народу противоположен. Но он хочет властвовать над этим народом, он хочет кроить его историю, как сам захочет. Поэтому ему нужно индивидуальность этого народа отрицать, подавлять любыми способами, рассматривать народ как просто материал, как бетон, например. И вдруг бетон начинает говорить: а у меня есть тысячелетние традиции, былины…

— Не могу этого понять. Была же у Синявского русская мать и русская деревня или город, где он родился…

— И у Бухарина русская мать была. Но он с детства начал мечтать о том, что, может, он — антихрист. Прочитал, что антихрист должен родиться от блудницы. Спрашивал мать: может, она блудница? И очень был огорчен, когда его разочаровали.

— А как родился миф о рабской душе русского человека?

— Это такой агитационный штамп, который мы сейчас часто видим: «красно-коричневые», «имперское сознание» и т. д. Он всегда отталкивается от чего-то реального. Его и используют как оружие против русских.

— То есть нашу доброту, отзывчивость, терпимость, перевернув вверх тормашками, умудряются поставить нам в вину?

— Есть социологические исследования, которые по пословицам пытаются выяснить, какие черты у нас чаще всего положительно характеризуются. На первом месте стоит спасение, на втором — терпение. А в некоторых пословицах терпение дает спасение. Это действительно необыкновенная особенность русского народа. Стремление решить проблему не за счет кого-то, а за счет своих внутренних сил. Любящий человек увидит это. Но с точки зрения врага из этого легко сделать облик раба. Вот представьте себе: русские — рабы. А попробовали у нас изменить способ креститься — и произошел страшный раскол: тысячи людей сожглись ради этого. Такова была реакция «рабов». А в Англии король Генрих VIII решил сменить религию. И что же? Я лично знаю про три восстания, потому что специально интересовался. Были они очень мелкие и не привели ни к каким результатам. Позже его наследники вносили одни догматы, другие, так что через 50–70 лет в Англии никто точно не знал, во что он должен верить. В Германии, когда кончилась 30-летняя война, был подписан мир, в котором пришли к такому решению; чья власть, того и религия. Если какой-нибудь князек — протестант, то подданные все должны быть протестантами. А если в соседнем княжестве — католик, все — католики. Так манипулировать религиозными чувствами в России было абсолютно немыслимо.

— Нужно иметь в высшей степени непогрешимую репутацию, чтобы направо и налево бросать обвинения в рабской психологии. А что, если под таким углом зрения посмотреть на создателей этих штампов?

— Всю мою молодость я помню гвалт отвратительной, совершенно фальшивой пропаганды. Для меня было важно не то, согласен ли я с диктатурой пролетариата, уничтожением частной собственности и т. д., а то, что я чувствовал: пропаганда эта лживая, люди, которые пишут, сами в это не верят. Но ведь главными лицами в этой пропаганде были евреи. Заславский, теперь забытый Кольцов — настоящая фамилия у него какая-то другая. И тот же Гроссман, который где-то подпольно писал свои обличительные романы, во время войны писал о героизме народа, его «аввакумовском духе». Судя по всему, он не верил в то, что писал, не любил народ, про который позже писал, что это «народ рабов». Не может же в одной груди два сердца биться. Значит, он писал — на заказ. Разве это не рабская душа? Он подписал Сталину письмо с требованием самой суровой казни для «врачей-убийц», то есть своих же собратьев по крови. Чему он верил? Чему не верил?

— Это не рабство, это, скорее, лицемерие.

— Человек, который готов по заказу лицемерить и делать это еще своей профессией, — что же может быть более рабским поведением?

— Почему такое ожесточенное сопротивление встречают любые попытки возрождения русского национального самосознания?

— Россия оказалась жертвой эксперимента. Когда произошла революция, сторонники коммунизма говорили — и это звучало как величайший комплимент, — что в России проводится блистательный эксперимент. Академик Павлов, великий ученый, жуткие слова сказал в виде тоста на каком-то банкете: «Я сам экспериментатор, ценю смелые эксперименты и поздравляю наших руководителей с одним из самых смелых экспериментов, которые делались в истории». (Может быть, это была ирония?)

Мне всегда казалось, что гнусностью являются эксперименты Павлова над собакой. А он приветствовал эксперименты над русским народом. Это происходит до сих пор. И сейчас над нами ставят эксперимент. Можно привести слова Гайдара, Бурбулиса, многих других, когда они говорят: то, что, мы делаем, — это смелый и решительный эксперимент. Как же можно проводить эксперимент над живым существом, которое имеет свои твердые взгляды, традиции? Оно не дастся. Чтобы провести эксперимент, нужно ввести наркотик, вшить какие-нибудь электроды. Чтобы он был покорным в этом эксперименте. Превращение России в такую покорную жертву эксперимента — это и есть уничтожение русского национального самосознания.

— С «Россией-рабой» в качестве наркотика?

— Достоевский больше ста лет тому назад говорил: они хотят заставить русского забыть о своей истории, а что было, того заставить всю жизнь стыдиться. Вот это и есть наркотик. И все продолжается до наших дней. Недавно вышла книжка «Ледокол», где автор с большим хвастовством говорит: я — палач. Я хочу уничтожить единственную еще до сих пор не оплеванную святыню, которая есть у русского народа, — его роль в Великой Отечественной войне. По-моему, это чисто рыночная реклама: вот я еще такой плевок сделал в Россию, которого никто не делал. Покупайте.

Когда организм ослабевает, в нем начинают размножаться бактерии, бациллы какие-то. Мне часто говорят: это же, мол, оскорбительно по отношению к русским считать, влияние различных меньшинств было сильно в революции. Но ведь от маленькой бациллы погибает большое животное, и никому не приходит в голову, оскорбительно это или нет. Тут противостояние совершенно на другом уровне. На чисто духовном. Когда численность дела не решает.

— Кстати, об участии евреев в революции. Об этом пишут мало и неохотно.

— Да нет. Сейчас много пишут. Иногда даже преувеличивая. Или пишут неаккуратно. Человеку хочется что-то такое высказать, и он хватает, не проверяя, любые факты.

— Но все-таки все сводят в основном к статистике: столько-то евреев было в правительстве, столько-то в ЧК. А глубокого анализа нет.

— Согласен. Мне кажется, когда дело касается такой великой трагедии в нашей истории (сколько людей пострадало в гражданскую войну, в коллективизацию, сколько погибло в лагерях!), недопустимо превращать ее в палку, чтобы бить друг друга в идеологической борьбе. Надо как-то благоговейнее относиться к этому. Как средневековый монах, который писал летопись. Он постился перед этим, молился, затем приступал. Надо потратить на изучение этого большую часть своей жизни, а тогда сметь об этом говорить. А сейчас часто пишут о нашей истории в полемическом газетном стиле.

— Игорь Ростиславович, нам ведь помимо склонности к рабству приписывают еще одну специфическую черту — жестокость. Мы что, единственные злодеи во всей истории?

— К сожалению, история состоит из жестокостей, вплоть до наших дней. Сама Библия полна невероятных жестокостей. Царь Давид клал людей под пилы, под железные топоры, бросал в известковые печи. Истребляли целые города, все, что дышит.

— А что это за история, в которой фигурирует 75 тысяч жертв?

— Это книга Эсфири. В ней описано умерщвление евреями 75 тысяч своих врагов, включая женщин и детей. Теперь возражают, что в древние времена всегда преувеличивали. Но страшно не то, сколько было погибших, а то, как это воспринимается сейчас. До сих пор мрачное древнее событие отмечается как праздник. В Израиле по этому поводу ежегодно проходит веселый карнавал. Если бы Варфоломеевскую ночь католики до сих пор отмечали как праздник, каково было бы к этому отношение? А почему так много евреев оказалось в ЧК? Это поразительно! Читаешь совершенно неподобранную литературу и, где ни возьмешь следователей — в Киевской ЧК, Одесской, Туркестанской, — всюду встречаешь эти фамилии. А ведь процент евреев был очень небольшой. Это означает, что жестокость не чужда каким-то слоям и течениям в еврейском народе.

— Мы все время говорим о русском национализме. О латышском, казахском. А еврейский национализм существует?

— Конечно. Я бы даже сказал, есть несколько типов еврейского национализма. Есть еврейские националисты, которые стремятся в Израиль, чтобы строить там свое чисто национальное государство. А есть такие, которые свою принадлежность к еврейству воспринимают как возможность увеличить свое влияние во всем мире. Между ними существуют трения. Думаю, реальной силой для мира являются евреи, не прикрепленные к своей национальной земле, рассеянные по всему миру, но и не желающие раствориться, перестать себя чувствовать евреями. И в то же время не желающие, чтобы это было видно. Когда подлинное их лицо каким-то образом проясняется, это вызывает взрывы крайнего раздражения.

— Так что же все-таки это такое — антисемитизм?

— Для меня это вопрос не новый. И обвинение знакомо. Двадцать лет назад меня обвиняли в том, что я — антисоветчик. По своей логической структуре это одно и то же. Термин, который выдумали для того, чтобы создать, как говорят, образ врага. Он нарочно неопределенный. Когда говорили — антисоветчик, я спрашивал: объясните мне по-человечески, что это значит? Вы считаете, что я продаю какие-то государственные секреты, что я враг своего государства? Или когда я говорю, что здоровых людей по политическим причинам сажают в психиатрическую больницу, то об этом говорить не следует? Нужно их сажать? Сказанное всегда отметалось с большим раздражением. Сам мой вопрос и был «антисоветским». Здесь — то же самое. Антисемитизм — это такой глобальный термин, который должен вызвать какие-то смутные эмоции. Такой прием управления массовым сознанием. Я задавал вопрос, который вы задали мне. Сколько я получил возражений на свою статью! И никто не удосужился сказать, что это такое. Вот вы антисемит. Это ясно. А что такое антисемит — непонятно. Это значит, что я враг еврея как такового? Его типичных внешних черт? Черт психологии каждого еврея? Или я призываю вытеснить евреев из школ, ограничить как-то их возможности? Или я хочу уничтожить евреев, как, скажем, в гитлеровской Германии? Никто никогда на этот вопрос ответа не дает. Вот есть такой Янов — он человек простодушный — сказал: в лагере врагов национализма обвинение в антисемитизме это есть атомная бомба. Правильно. Это такая атомная бомба, которую можно сбросить — и все испугаются. И возмутятся одновременно.

— Формулировке не поддается?

— Это то, что какому-то еврейскому течению неприятно. Это способ заткнуть оппоненту глотку: молчи, а то тебе будет плохо.

— Как же спастись от этого напора? Что противопоставить?

— Я думаю, свою национально думающую интеллигенцию, для которой идеалом является Россия. Которая любит русскую традицию, дух русской истории, русской литературы. И исходя из этого, искать путь, как нам выйти из кризиса. И отстоять право обсуждать любые свои проблемы, независимо оттого, нравится это кому-то или нет.

Опубликовано в газете «Омское время», 1998, 20–26 ноября.

Зима 1998/99 года оказалась крутой не только из-за холодов, но и по накалу политических страстей. Сначала бывший вице-премьер Российского правительства Альфред Кох произнес гнусные слова о России из Америки, следом (в связи с ответными высказываниями генерала Макашова) была развернута истерическая кампания о мифической угрозе «государственного антисемитизма» в России, которая докатилась до Израиля и принятия соответствующей резолюции Европарламентом. Этому и был посвящен разговор главного редактора журнала «Русский дом» Александра Николаевича Крутова с академиком, автором книги «Русофобия» Игорем Ростиславовичем Шафаревичем.

Александр Крутов. Игорь Ростиславович, на ваш взгляд, что происходит с Россией, обществом, почему такая неадекватная реакция, такая истерия по поводу высказываний, пусть достаточно жестких, генерала Макашова?

Игорь Шафаревич. У меня впечатление, что это отчасти организованная кампания, некий залп по общественному сознанию. Но, мне кажется, последствия будут совершенно не те, которые организаторы планировали, потому что проблема выдвинута очень существенная для нашего общества. Прежде всего по поводу самих высказываний. Отреагировали на них действительно с размахом, прямо как во времена процессов над «врагами народа», все выразили «гнев и ненависть»: президент собрал министров-силовиков, точно война начинается, возмутился Совет Исламского духовенства, и мэр Москвы, и несостоявшийся президент Руцкой, и Кириенко, благодетель народа. Израильский посол сделал внушение Зюганову. Наконец, Березовский потребовал запретить КПРФ. Наверное, надо тогда уж запретить или упразднить и 30 миллионов, которые за нее голосовали? Поразительно, что телевизионный экран дрожит от воплей, но никто не говорит, в чем, с его точки зрения, криминал в высказываниях генерала.

Вспомним, что же он сказал. Что если придут по его душу, то он с собой унесет 10 человек. Подумал и добавил: жидов. Употребил слово, которое в современном русском языке несомненно имеет бранный характер. Когда-то, например в пушкинские времена, это было обычное название евреев. В близких нам по языку Украине и Польше евреи и сейчас так называются, а в Германии они называются аналогичным словом «юде». Немного изменившись, слово перешло к нам. Уж не важно в конце концов, по чьей вине оно сделалось бранным и обидным. Но адекватна ли обида, особенно если сравнить с тем, что нынче говорят и пишут по поводу России и русских? Ведь это несопоставимо, как мышь и гора. Например, такой персонаж, как Новодворская, специализируется на эпатаже такого рода, можно сказать, играет штатную роль шута, рыжего на ковре. Но дело не в самом клоуне, а в том, кто содержит цирк. Она говорит, что 400 лет русские находятся в состоянии маниакально-депрессивного психоза, когда больной «делает под себя», что они рабы, что русским место у параши. И эта дама не сходит с экранов, участвует в дискуссиях, ее приглашают в «герои дня». Идешь в университет — большая афиша: встреча студентов с Новодворской.

Или приведу запомнившиеся названия, высказывания из статей. «Русский вызов и комплекс неполноценности». Совет русским наконец стать приличными людьми, которых уважают. Или статья «Отцеубийство как русский вопрос». Или еще одна, где разъясняется, что Россия — это расплывшаяся баба, которую муж, он же сын — русский народ — не может сексуально удовлетворить. Причем все это в заборных, грязных выражениях. Или что Россия — это паноптикум наций, связанных искусственно созданными бедствиями. Или что русские не люди, но и не звери, а что-то промежуточное между человеком и фауной, что Россия опасна для человечества, как атомная бомба. Или по телевизору показывают свинью и говорят, что это Россия с ее отсталостью и комплексами, которые исправить нельзя. Свинью сначала моют в тазике, потом режут на куски и раздают улыбающимся участникам действа. Или, например, фотография, недавно обошедшая ряд изданий (прямо как директивный документ), я ее видел в журнале «Итоги»; Там изображена корова, человек заглядывает ей под хвост, и подпись: «Путешествие в глубь России».

Ну разве вся эта вакханалия сопоставима с одним бранным словом по отношению к евреям? Ведь генерал не приписал евреям принципиально порочную наследственность, не обличил сомнительную историческую роль, как это много раз делали в отношении русских. Новодворскую как-то пытались судить, но такой крик поднялся! Те, кто тогда защищал Новодворскую, ее право оскорблять целый народ, теперь с яростью нападают за гораздо менее оскорбительные суждения на Макашова. То есть двойной стандарт: эти правила для вас, а эти — для нас.

Второе криминальное высказывание генерала — чтобы в органах государственной власти было пропорциональное представительство по национальному признаку. Конечно, практически это нереально, это эмоциональное суждение, скорее, крик души. Но проблема пропорционального представительства существует. Поразительно, что все выступают против Макашова и никто не говорит, как он сам-то относится к этой проблеме. Один мог сказать: я не согласен с Макашовым, евреи представлены пропорционально. Другой мог бы сказать, что правильно, пусть их будет в 10, в 100 раз больше, это естественно, потому что они талантливей, способней, разумней ведут политику. В любом случае какая-то точка зрения. Однако никто ничего не говорит, происходит некое внушение, что говорить на эту тему нельзя, вводится табу.

Между тем вопрос национального представительства возникает в разных ситуациях в мире. Только что НАТО под прицелом ракет заставило Сербию подписать соглашение, по которому в Косово милиция организуется на принципах пропорционального национального представительства. Или в американских университетах существует программа, которая должна обеспечить, чтобы различные национальные меньшинства и представители слоев населения и районов в университете были представлены равномерно. Конечно, в Соединенных Штатах имеются в виду цветные, а если бы этот принцип попытались применить к евреям, такой университет, наверное, сразу бы перестал существовать. Но там, например, есть постановление правительства: если на предприятии процент цветных рабочих существенно меньше, чем процент цветных в штате, то предприятие лишается права на государственный заказ.

То есть существует принцип, остается рассуждать, разумный он или не разумный. Но нас от этого уводят. И абсолютно непонятно, что вызывает такой ужас? Я, по крайней мере, не понимаю, действительно все они испытывают ужас или это хорошие актеры, которые изображают ужас, — те, кто по телевидению нам говорит о Макашове. А о том, что действительно вызывает ужас, сообщается спокойно, без эмоций: что в Третьяковке регулярно подбирают школьников, упавших в обморок во время экскурсии, что население сокращается на миллион в год, что страна начинает голодать и вымерзать, голод и холод уже охватили Север и через несколько лет это ждет и нас. Не стоит об этом говорить, важно говорить только о том, что Макашов произнес слово «жид».

И если бы это было впервые! То, что происходит сейчас, кажется иллюстрацией к письму, которое Куприн написал девяносто лет назад, в 1909 году: «Где-нибудь в плодородной Самарской губернии жрут глину или лебеду — и ведь из года в год! — но мы, русские писатели… испускаем вопли о том, что ограничен прием учеников зубоврачебных школ». И еще: «Ужасно то, что все мы сознаем это, но во сто раз ужасней то, что мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух сказать никогда не решимся. Можно печатаю иносказательно обругать Царя и даже Бога, а попробуй-ка еврея! Ого-го!» А ведь вся эта ситуация сказалась вскоре в революции, гражданской войне, она готовила «чекистов в пыльных шлемах».

Вспомните, лет 8–9 назад был всплеск такой же истерики, залп обвинений обрушился тогда на общество «Память». Пресса кричала криком, и наша, и западная, даже европейский парламент постановление принял, требующее запретить это общество. А поводом был знаменитый инцидент в Доме литераторов — интересно, помнит ли кто-нибудь, что там произошло. Группа литераторов крайне демократического направления хотела организовать вечер, а туда проникли представители этого самого общества «Память» с лозунгом: «Сионисты, уезжайте в Израиль». Их стали выталкивать, в потасовке разбили чьи-то очки. И тогда был залп обвинений: «Фашизм, нам грозят погромы», был целый ряд статей, где указывался точный день погрома — почему-то день святого Георгия. И действительно, погромы вскоре начались: били и избивали кого угодно, только не евреев. В Алма-Ате, Сумгаите, Фергане и так далее. И вот тогда в американской эмигрантской газете «Новое русское слово» была умная статья Говорухина: что же делается, в Туве и Душанбе сжигают людей, сдирают кожу, а пресса талдычит об инциденте в ЦДЛ. Нормальный читатель, говорил Говорухин, почешет в затылке и скажет: «А может, правы те, кто утверждает, что евреи захватили прессу, радио, телеграф?».

И это действительно так: сейчас происходит муссирование, выпестование антиеврейских настроений в обществе. Проблема выходит за пределы одной страны. Тогда, 8–9 лет назад, тоже происходила демонизация России в мировом общественном мнении: дескать, это страна с антисемитским потенциалом, где верховодят погромщики. Одна из статей в американской газете так и называлась: «Возвращение русского кошмара». Второй раз на наших глазах происходит интеллектуальный расстрел русского национального сознания. Конечно, тут же выстраивается линия: национализм — фашизм — антисемитизм. Якобы все это отрицательные последствия русского национального самосознания. Долго ли народ может выдержать такие психические атаки?.. В 1938 году был арестован Туполев, а он был очень волевой, физически крепкий человек и не хотел подписывать на себя всякую напраслину. Так его четыре раза водили на расстрел и расстреливали холостыми зарядами. Вот Россия раз за разом претерпевает такую экзекуцию.

Самое главное, что за эмоциональными высказываниями генерала Макашова стоит реальная проблема, которую люди все больше осознают. Это проблема русско-еврейских отношений, вопрос о влиянии еврейского меньшинства на решение русских дел. На этот счет есть целый ряд высказываний людей, которых никак не заподозришь в том, что они агенты «Памяти», антисемиты, фашисты. Например, Леонид Радзиховский, известный у нас публицист, напечатал в той же американской русскоязычной газете «Новое русское слово» года три назад статью под названием «Еврейское счастье». Там он говорит, что почти все крупнейшие банки Москвы возглавляют евреи, и перечисляет, кто каким банком руководит. Евреи, говорит он, сегодня составляют огромную часть российской элиты — и политической, и коммерческой. Или вот коллективное интервью пяти виднейших московских банкиров, приехавших в Израиль. Эта пленка ходит по рукам, я ее тоже просматривал. Они говорят, например, что более половины финансового капитала России находится в руках еврейского бизнеса, о своем влиянии на правительственные назначения, о финансовой поддержке президентской избирательной кампании. Или совсем недавнее сенсационное письмо в газете «Аргументы и факты» еврейского писателя Тополя к Березовскому «Возлюбите Россию, Борис Абрамович». Автор говорит: «Впервые за тысячу лет с момента поселения евреев в России мы получили реальную власть в этой стране». Он использует такой образ: есть программа «Куклы», и там куклы: Ельцин, Черномырдин, Лужков, Лебедь, но руководит ими кукловод, фамилия которого Шендерович. Вот и в нашей политической жизни те же куклы, а у кукловода, как он говорит, длинная фамилия Березовско-Гусинско-Смоленско-Ходорковский. И цитирует Березовского: «Мы, конечно, видим, что финансовая власть находится в еврейских руках». Я не обсуждаю главную часть этой статьи, а только эту, так сказать, констатацию. Не «Память», не фашисты, не антисемиты указывают на это явление, и надо его осознать.

Явление заключается в том, что в течение XX века Россия дважды переживала кризис и оказывалась на грани своего существования. Первый раз — после 1917 года, а второй — сейчас. И в обоих случаях в России громадную, абсолютно непропорциональную роль играло еврейское меньшинство. Оба раза страна была разделена, и оба раза активное еврейское меньшинство оказывалось целиком в одном из лагерей. После революций 1917 года и гражданской войны группа еврейских авторов издала в Берлине книгу именно об этом («Россия и евреи»). Они характеризуют еврейское участие в революции как «факт безусловный, который надлежит объяснить, но который бессмысленно и бесцельно отрицать». Думаю, это полностью относится к сегодняшнему дню. Мне кажется, что это касается и русского, и еврейского народа и должно быть осознано в той мере, в какой каждый из этих народов способен осознать свою историю.

Радзиховский в статье «Еврейское счастье» подсчитывает, что «в еврейской сфере» с полукровками, с женами евреев и так далее находится три миллиона человек. И мне кажется, что вся эта кампания, вся эта телевизионная истерика совершенно не соответствует интересам этих трех миллионов. Посол Израиля встречается с нашими политическими деятелями, оказывает на них давление в связи со словами Макашова, а в Прибалтике в это время маршируют тамошние части ветеранов СС под своими знаменами, в своих мундирах. Их не обвиняют в том, что они участвовали в истреблении евреев, и посол Израиля никакого беспокойства не выражает. Если речь идет о нанесении ущерба России, то еврейскими интересами можно пожертвовать. Иными словами, вся эта кампания — акция всполошившегося меньшинства, но она дает повод задуматься о существенных событиях уходящего века.

Я имею полное право исходить из интересов своего народа, считаю, что для нас действительно сложилась драматическая ситуация. Возможно ли это — целому народу осознать свой исторический опыт? Иногда такое происходит. Например, спустя несколько столетий после татаро-монгольского разгрома дух политической жизни обновился: «распри князей» сменились сплочением, объединением вокруг одного центра. Русский опыт XX века невозможно сформулировать «из головы», но первый шаг кажется очевидным: мы должны отстоять свое право обсуждать и обдумывать собственные проблемы. Сознание народа находится под колоссальным давлением. Нам не разрешают обсуждать свои русские дела, тут же начинаются крики, вопли, истерика, угрозы суда. Хотят навязать нам некое табу, иррациональный запрет. Ну вот как у первобытных народов некоторые действия запрещены не потому, что приносят вред, а просто одна только мысль о них вызывает иррациональный ужас.

Мы должны, завоевать право обсуждать и строить свои отношения с кем бы то ни было: с чеченцами, с евреями, с американцами — не извиняясь на каждом слове, не доказывая, что мы не фашисты. И вот это, по-моему, и есть наша задача сейчас, трудная, но реальная: «не шепотом в интимной обстановке», как писал Куприн, а вслух, спокойно, с достоинством говорить о своих русских проблемах, нравится это кому-то или нет. И в каком-то смысле, если бы этого удалось добиться, это была бы победа не только для русских, но и всемирно-историческая победа, потому что такой же запрет существует во всем мире. Если он преодолен где-то, он будет преодолен и в других местах. Такая же точно ситуация существует и в Соединенных Штатах, и в Англии, и во Франции, и в Германии, в некоторых отношениях даже более жесткая, иногда просто судом грозят за обсуждение тех или иных вопросов истории своего народа.

Хочу подчеркнуть: это очень важный и существенный вопрос, но это еще не ключ к нашему будущему. Это все же некое внешнее воздействие на русский народ, на нас, на нашу историю. Ключ к будущему человека и народа — это его внутренняя ориентация, его внутренние ценности, которые определяют его развитие. И сколько раз так было: казалось, все уже ясно, зло сосредоточено в частной собственности, и очень неглупый человек Лев Толстой пишет Николаю II: отмените частную собственность на землю, и вы уничтожите главное зло. Вот его бы в 1930-е годы воскресить, дать ему посмотреть, как уничтожали частную собственность на землю и много ли счастья крестьянам выпало от этого. А сколько я видел людей, которые были твердо уверены, что коммунизм — вот главное зло, коммунистическая партия контролирует наше материальное положение, наше мышление, пронизывает и парализует всю жизнь. И что же? Компартии нет, коммунистический строй разрушился, а зло не исчезло, жизнь стала еще хуже. Горбачевское Политбюро состояло из чистых русаков, там даже, в отличие от брежневских времен, украинцев не было. Временное правительство тоже состояло из чисто русских людей. То есть мы сейчас говорим об очень важной проблеме, но было бы ошибкой принять ее за ключ, который откроет путь к решению всех остальных проблем.

А.К. Игорь Ростиславович, вы советуете легализовать и объективно рассмотреть русско-еврейский вопрос, обсудить его, как водится меж нормальными свободными людьми. Где, по-Вашему, это возможно сделать?

И.Ш. Сейчас, конечно, таких мест мало, по пальцам перечесть, включая ваш «Русский Дом». Но надо добиваться, чтобы их стало больше. Например, парламентские слушания в Думе устроить, а может, заседание Думы. Это, конечно, утопия, но в принципе — почему нет? Это когда-нибудь станет возможно. Собрать перед экраном телевизора представителей разных точек зрения, каждому дать достаточное время и познакомить с этим слушателей. А слушатели уж сами пусть решают, без Киселева и Доренко, они сами разберутся. Надо только познакомить с разными точками зрения, фактами, аргументами, которые у людей есть. У одних одни, у других другие.

А.К. Нам говорят: Россия страна многонациональная, нужно ли ставить такие вопросы — русско-еврейский, русско-тувинский, русско-татарский? Это взорвет Россию.

И.Ш. Положение национальностей в нашей стране — тема одной из первых работ, которую я написал лет 20–25, наверное, назад, она называлась «Обособление или сближение». Тогда в СССР был абсолютный запрет на обсуждение национальных проблем. Варьировалась тема нерушимой дружбы и создание новой исторической общности — советского народа. Ну что ж, этот вариант отношения к жизни, мы, можно сказать, проверили: проблемы подавлялись силой, а как только сила ослабла, все взорвалось, как паровой котел. Жить рядом легче, когда проблемы не подавляются, а дружески, не агрессивно, без злобы, обсуждаются. Если нам надо делить доходы от нефти, давайте обсудим, как сделать, чтобы мы все вместе меньше потеряли при дележе этих доходов. Если речь об образовании, и это можно обсудить. Опыт человечества не обнаружил другого способа решения проблем, кроме обсуждения.

А.К. Сейчас русские отмечали 300-летие взятия Казани, где томились 100 тысяч русских пленников, а татары-националисты — трагедию завоевания столицы татарского ханства. Как в этой ситуации поступить? По разным улицам идти праздновать?

И.Ш. Если говорить о конкретном случае, то это вообще какое-то недоразумение. Потому что Казань — это фактически смещенная на несколько верст столица Булгарского царства, которое было завоевано татарами на год раньше, чем Россия. И теперешние казанские татары — это потомки булгар, которые в каком-то смысле даже больше под пресс попали, чем русские, в конце концов приняли даже ислам. И разрушение Орды позволило им более свободно существовать в пределах России. И они сами это ощущали: уже столетие спустя во время Смутного времени, когда нужно было освобождать страну, татарские полки пришли на помощь русским. Практически, я думаю, русские не помнят татарского ига, не копят в себе этих воспоминаний, хотя оснований у них больше, чем у современных татар. Я думаю, что у татар проявляется идеология недавно возникшей национальной элиты, которая выигрывает от разделения по национальному признаку экономически, политически и социально.

А.К. Вы ввели понятие «малого народа». Одна из его отличительных характеристик — русофобия. Казалось бы, после разрушения Советского Союза и прихода к власти демократов в 1991 году русофобия должна исчезнуть, потому что признаки, по которым можно было не любить русских, ликвидированы. В то же время русофобия осталась сегодня в правительстве, во властных учреждениях.

И.Ш. Когда я писал работу о русофобии, «малый народ» находился в подполье или эмиграции, только начинал оформлять свою идеологию. «Перестройка», мне кажется, и была его победой, его революцией. Сейчас мы переживаем эпоху его власти, аналогичную правлению якобинцев во Франции или большевиков в России после 1917 года. Соответственно русофобия теперь стала государственной политикой и идеологией СМИ, захваченных «малым народом». Это видно во всем: в отношении к вымиранию русских, к русским вне России, к Севастополю, к преподаванию русской истории…

А.К. То есть вы хотите сказать, что русофобия в центре государственной политики не только на Украине, но и в России?

И.Ш. Меня всегда интересовала русофобия как чувство живущих в России людей. Русофобия, например, Гитлера, — это совершенно другая история. А тут люди, которые говорят: «У нас в России», «Мы, русские», выступают от имени России, и в то же время видно их фундаментальное неприятие России.

А.К. Во властные структуры, судя по вашим словам, проходят именно русофобы.

И.Ш. Мне кажется, этот феномен можно понять на фоне двух кризисов, пережитых Россией. Они похожи, потому что в обоих случаях меньшинство захватило власть над большой страной. Кто для меньшинства наиболее опасен? Конечно, большинство, народ. И тогда, после 1917 года, был принцип «ленинско-сталинской национальной политики» — поддержка нерусских национальных элит в качестве противовеса, потому что самая большая опасность — если русские решат, что у них есть собственные национальные цели, собственная традиция, и попытаются сами вершить свою судьбу. То же самое происходит сейчас: опора на национальные элиты, поддержка сепаратизма началась с Горбачева, и в ельцинском правительстве эти элиты — главная опора против русских. Власть осуществляет свое господство путем подавления основного народа.

А.К. У нас, куда ни ткни пальцем, везде свой президент. Что, если все эти президенты, республики, национальные меньшинства скажут: слушайте, а ведь мы теперь можем спокойно без «государствообразующего» старшего брата обойтись, зачем нам теперь русский народ?

И.Ш. Я думаю, теоретически, так сказать, идейно, все задумано именно так. Препятствует этому суровая практика жизни, потому что без России и русских пока никому обойтись не удавалось. А в принципе, идеологически, работа ведется именно в этом направлении. И уравновешивается все инстинктивным пониманием, что эта новая идеология чревата очень быстрым концом, распадом и катастрофой для них самих.

А.К. И все-таки скажите: почему во власть приходят русофобы, те, кто не любит Россию? Это видно по их поступкам, делам, которые словам не соответствуют.

И.Ш. Мне не кажется, что это какое-то изначальное свойство власти в России. У России длинная история, начиная с Александра Невского и Дмитрия Донского. Это не свойство власти, а признак некоего антинародного переворота. Я говорю это не в ругательном смысле, чтобы хлестким словом заклеймить режим, а в буквальном смысле: меньшинство навязало свою волю большинству, народу, и прониклось чувством, что народ — только материал для их творчества, для их действия, и попытка народа существовать, ощущать себя цельным организмом, имеющим свою жизнь, вызывает у власти негодование.

А.К. Значит, они более активные, более способные, — мне интересен сам механизм: почему выбрасывает наверх именно таких людей в России? Неужели русский народ не может выработать своей национальной элиты, не может ее создать?

И.Ш. Нет, русский народ веками создавал свою национальную элиту, и она ему служила, но в какой-то момент произошло ослабление, элита стала меньше ощущать свою кровную связь с судьбой народа и государства, стала менее государственной; это началось в предреволюционный период. И в несравненно большей степени — в коммунистический период. Это совершенно уникальная особенность коммунистического строя, что он создал такую элиту, которая этот строй ненавидела. Предреволюционная интеллигенция, дворянство относилось к государству скептически, не отождествляло себя полностью с ним, но двинулось на его защиту, когда увидело, что государство рушится. В кровопролитной гражданской войне участвовали миллионы людей, эмигрировало два миллиона. А в 1991 году какие-то люди бежали защищать «Белый дом», но на поддержку ГКЧП ни один человек не вышел, они не смогли призвать народ на свою защиту, их номенклатурная идеология просто не содержала таких слов, таких понятий, как обращение к народу. Они предпочли погибнуть, но не выпустить народ как движущую силу истории на историческую сцену. Это болезнь, которую пережила Россия, причем в этой болезни было два кризиса, и последний, конечно, более глубокий. А не то, что это какое-то свойство национальное, общеисторическое. В войну 1812 года ничего подобного не произошло, хотя многие дворяне были увлечены, заинтригованы идеями Французской революции: свободы, равенства, народоправства. Европа поддерживала Наполеона — у нас ему дали отпор. Народ мог преспокойно ответить на вторжение Наполеона пугачевщиной. Ни те, ни другие на это не пошли. Тогда все оказались на государственнических позициях.

А.К. Но через тринадцать лет было восстание декабристов.

И.Ш. И тоже не встретило широкой поддержки. «Народ, чужаясь вероломства, поносит ваши имена, и ваша память для потомства, как труп в гробу, схоронена».

А.К. Элита была далека от народа, это понятно. И всегда работала против государства. Николай II, помните, писал: кругом измена, трусость и обман. Ведь все генералы, которые говорили: да, вам нужно отречься — все они выступали за революционные изменения в России, все вышли из народа, бывшие дети крестьян, и все встали против Государя и государства.

И.Ш. Мне кажется, тут видна некая механика распада, целый цикл ложных действий. К командующим фронтами, которые в своем большинстве отказались поддержать Николая, против всех правил обратился Алексеев, а Николай прислушался к их советам, советам Родзянко, Алексеева. Ему же было дано священное право решать как самодержцу, он от него отказался. То есть кризис произошел в самой сердцевине или даже на верху элиты. И это, мне кажется, некая история болезни русского народа, которая началась, может быть, еще во времена Радищева: маленькое повышение температуры, потом, при революционных демократах, уже сильная лихорадка, потом — террористы, а потом уже революция, раскулачивание, «перестройка» — и вот мы переживаем смертельный кризис.

А.К. А сегодня, в таком мощном антирусском информационном поле, возможно ли воссоздать русскую национальную элиту?

И.Ш. Безусловно. Вы это лучше меня видите и делаете, пользуясь теми возможностями, которые у вас есть, пытаясь их расширить и увеличить. Это и есть путь — использовать все возможности телевидения, радио, прессы, которые есть. Конечно, сейчас наступает новая волна экономического кризиса и разрухи, может быть, через год все эти рассуждения станут беспредметными, придется вернуться к самиздату. Но покамест способы воздействия есть. Надо только решительно осознать, что мы должны внятно и в полный голос, без извинений и робости проводить свою национальную концепцию, она имеет стопроцентное право на существование. Так же, как народ наш имеет право на существование. Это проявление его права на жизнь, если угодно, с точки зрения Декларации прав человека.

А.К. Вы говорите, что сегодняшнее время пострашнее гражданской войны, идет вымирание народа. Как вы считаете, способен ли сегодня русский человек на жертвенность? Это свойство всегда отличало именно русского человека.

И.Ш. Ответ становится известен, только когда приходит кризис, тогда это чувство или проявляется, или нет. До последнего момента остается, что называется, «проклятая неопределенность». Наша армия в Чечне была, безусловно, жертвенной. Она была зажата в клещи озлобленным, яростным, не признающим никаких моральных ограничений врагом и столь же злобными, не признающими никаких моральных ограничений средствами массовой информации. Меж двух огней эти ребята с удивительным мужеством выполняли свой долг.

А.К. Задумывались ли вы о том, каким будет для нас 1999 год?

И.Ш. Одно можно сказать наверняка: что это будет роковой год и он, безусловно, войдет в русскую историю. Даже если Россия просто его переживет, это будет существенным фактором русской истории, даже на это заранее рассчитывать нельзя. Посмотрите на средства массовой информации: одним каналом на телевидении владеет один банкир, другим — другой, один одну газету издает, другой — две, финансовые силы определяют судьбу страны. Как они набросились сейчас на правительство (Примакова), которое уж никак не обвинишь в ультрапатриотизме; единственное, что оно пытается сделать, это хоть как-то задержать падение государства. Одно это вызывает ярость, смешанную со страхом, вот именно фобию. И если тем не менее русским удастся этот год пережить, это будет залогом, появится надежда.

А.К. Что бы вы могли пожелать читателям «Русского Дома»?

И.Ш. Пережить 99-й год.

А.К. Пережить можно по-разному: пересидеть, переждать…

И.Ш. Нет, если ориентироваться на то, чтобы пересидеть и переждать, то как раз не переживем. Вывезти может только активное участие в жизни, возрождение чувства, что без государства мы существовать не можем. Перед нами стоит проблема, которую один человек решить бессилен. Ну, как спасение тонущего судна или война… Вот такого масштаба явление сейчас происходит. Только осознание этого даст возможность дожить до двухтысячного года. Наше чувство самосохранения подвергалось разрушению и до сих пор подавляется, но оно живо. Страшные события, которые на нас надвигаются, несут угрозу, а с другой стороны, они это чувство могут мобилизовать. На это надежда, и в этом мое пожелание и заключается.

Опубликовано в журнале «Русский Дом», 1999, № 7.

Б. Ельцин сделал еще одно свое «историческое» заявление. На этот раз — об угрозе фашизма в России. День для такого заявления был выбран вовсе не случайный: 22 июня. Ровно 57 лет назад фашистская Германия напала на Советский Союз, началась Великая Отечественная война. И вот теперь человек, именуемый президентом страны, которая сыграла решающую роль в победе над фашизмом, говорит о возрождении его именно в этой стране. Говорит о том, что «сегодня именно в России он поднимает голову», призывает «не дать возродиться чуме XX века», не позволить, «чтобы самая страшная идеология, которую знало человечество, пустила корни на нашей земле». Свое отношение к этому радиообращению Б. Ельцина высказывает И. Р. Шафаревич.

— Игорь Ростиславович, почему, на ваш взгляд, появилось это заявление Ельцина о необходимости борьбы с фашизмом в России?

— Прежде всего надо разобраться в смысле этого заявления. Когда говорят о фашизме или опасности фашизма, то, мне кажется, необходимо честно указывать «национальный адрес» таких обвинении. Ведь фашизм — это идеология, апеллирующая к национальному чувству, и возникает вопрос: к чьему национальному чувству? Либерализм и коммунизм могут (и согласно их идеологии должны) быть интернациональными, а национализм или фашизм могут быть только немецким, или итальянским, или румынским, или венгерским.

О чьем же фашизме идет речь теперь? Думаю, никто не затруднится с ответом. Конечно, имеется в виду не чеченский, или якутский, или хакасский фашизм. Подразумевается фашизм русский. При этом опасности фашизма (и значит, русского фашизма) посвящено пространное заявление в знаменательный день нашей истории. И в такое время, когда страна объята тяжелым кризисом — финансовым, экономическим, политическим, духовным. Но вот опасность фашизма, видимо, воспринимается как более страшная для нее. Иными словами, это — несколько Завуалированное утверждение, что русский фашизм является сейчас главной опасностью, угрожающей стране. Что русский народ беремен фашизмом.

— И как вы восприняли это? Как к этому относитесь?

— Такое заявление возмутительно и кощунственно. Именно русский народ, вместе с украинским и белорусским, спас мир от фашизма. И при этом понес такие потери, которые поставили его на грань несуществования. Долгое время об этом нельзя было открыто говорить, хотя многое можно было вычитать из фрагментов официальной статистики. Например, такой факт: к началу 1980-х годов в средних школах РСФСР училось примерно столько же детей, сколько до войны, а в республиках Средней Азии — в 3–4 раза больше. Обвинение именно этого народа в опасной склонности к фашизму воспринимается как пощечина.

Да кроме того, фашизм предполагает агрессивность, склонность к завоеваниям, к мировому господству. А русский народ сейчас в упадке, он катастрофически вымирает, сокращается со скоростью миллион человек в год. Его главная задача — выжить, не исчезнуть с исторической сцены. И такое его положение есть следствие той политики, которую проводит последние 6–7 лет автор этого самого заявления. Это как если бы умирающего от голода, обессиленного человека обвинили в наклонности к грабежам — и обвинял бы как раз тот, кто его голодом и заморил.

Зачем же понадобилось столь чудовищное заявление? Ведь те, кто его составил и таким способом озвучил, — люди рациональные и имеют вполне конкретную цель. Мне кажется, цель может быть одна: своей кричащей бестактностью заявление должно привлечь внимание к себе и отвлечь от каких-то других действий. То есть играть роль дымовой завесы или «ложных целей», подобных тем, которые разбрасывают самолеты при бомбежке. От чего именно отвлечь внимание? Тут возможно несколько вариантов:

1. От каких-то уж очень скандальных, недемократических действий, которые могут шокировать Запад. Чтобы можно было сказать: «Что поделаешь, пришлось пойти даже на это, чтобы предотвратить победу фашизма!»

2. От окончательного вытеснения русских из правящей верхушки. Чтобы можно было сказать: «Кто протестует (или хотя бы фиксирует на этом внимание), тот и есть фашист!»

В обоих случаях — по русской пословице: «Сам дерет, да сам и орет».

— А как вы определяете, что такое фашизм?

— История фашизма развернулась при моей жизни. На моих глазах как бы из ничего возникло это чудовище, подчинило себе полмира, а потом в несколько лет было разрушено. Конечно, я много думал над этим явлением, сыгравшим такую драматическую роль в истории, и у меня сложилась определенная точка зрения.

Мне кажется, фашизм стал фактором всемирной истории только потому, что победил в Германии. Если бы не было германского национал-социализма, то в истории осталось бы только упоминание, что в XX веке в некоторых странах Южной и Восточной Европы на время пришли к власти правые режимы. А вот в Германии национал-социализм оказался колоссальной силой. Это значит, что он объединил вокруг себя большую часть немецкого народа. Национал-социализм был мощным духовным движением, хотя эти духовные силы были направлены на покорение, насилие, смерть. Идеология СС — это была мистика смерти. Они считали, что имеют право быть господами других людей, потому что обрекли себя смерти, отказались от жизни ради служения «Рейху».

Национал-социалистическая идеология опиралась на глубинные пласты немецкой психологии. Кто читал немецкие сказки братьев Гримм (подлинные, а не пересказ), знает, сколько в них жестокости, описаний убийств, казней (хотя в них же есть и культ верности, мужества). Древний германский эпос поражает мрачностью и жестокостью. Там годы считаются не по летам, а по зимам, сутки — не по дням, а по ночам. В океане лежит мировой змей, в пещере связан злой бог-волк. Когда-то они появятся и пожрут людей и богов.

История германцев состоит из завоеваний, порабощения своих соседей. Уже после переселения народов германцы тысячу лет двигались на восток, подчиняя славян и балтов. Обычно верхушка племени уничтожалась, а остальная часть онемечивалась и превращалась в низший слой населения. Так земли поморян, лужичан (сербов), пруссов превратились в современную Восточную Германию. Ярко сказал Вадим Валерианович Кожинов, что Германия — это не «тюрьма народов», как несправедливо ругали Россию, а «кладбище народов».

Мне кажется, что национал-социализм апеллировал к очень глубоким чертам германской психологии и именно благодаря этому он мобилизовал большие слои немецкого народа для напряжения всех сил и борьбы ради своих целей — не только чудовищных с точки зрения других народов, но и губительных для самого немецкого народа. Один немец сказал мне: «Национал-социализм был последним духовным движением Запада». Я думаю, это верно. К несчастью, духи бывают разные, и духовные импульсы могут вести людей и народы к очень разным целям.

Этим я вовсе не хочу сказать, что немцы были обречены на фашизм. Конечно, многие его не приняли, некоторые даже с ним боролись. Но фашизм апеллировал к очень глубоким исконно-национальным чертам германского духа и истории. А какая часть немцев на этот призыв откликнулась и какая — нет или как они будут впредь относиться к подобным течениям — это вопрос их свободной воли.

Фашизм, как мне кажется, это был выплеск — в критической ситуации — некоторых энергий, исконно присущих германским народам. В нем проявились те качества, которые, будучи утрированы, придали ему античеловечный характер: воля к власти и подчинению других народов, жестокость и вера в исключительность (хотя и очень талантливого) немецкого народа. Но и те качества, которые обеспечили ему хоть и кратковременный, но необычайный успех: готовность к самопожертвованию, верность, мужество. И такое качество, как национальная гордость, отказ мириться с унижением (тогда — Версальским миром).

Но особенно я уверен, что «восточная политика» — «Дранг нах Остен» — будет и дальше проявляться в теперь снова едином немецком государстве. И нам очень важно понять корни и характер этой тенденции, самым радикальным проявлением которой был германский фашизм.

— И как вы считаете, может когда-то в России появиться «свой» фашизм?

— Я уже сформулировал мою точку зрения, что фашизм (национал-социализм) был совершенно уникальным, глубоко национально-германским явлением. Если это верно, то нигде, кроме германских народов, фашизм и невозможен. Даже уничтожение английскими переселенцами североамериканских индейцев, сгон евреями палестинцов с их земли — это другие явления. Национал-социализм эксплуатировал мистическую связь с почвой, где тысячу лет живет народ. А английские переселенцы в Америку именно бросали свою родину. В Израиле живет небольшая часть евреев мира — меньше, чем в одном районе Нью-Йорка. Израиль больше напоминает католический Ватикан. Может быть, в чем-то они и хуже фашизма, но отличаются от него. Назвав эти разные явления единым словом, мы не помогаем выявлению их сути. А после ужасов фашизма (германского) стало удобно использовать слово «фашизм» вообще как бранное. Это особенно ярко проявляется у нас, так как слово «фашист» ассоциируется с противником в Великой Отечественной войне. Поэтому такой полемический прием вдвойне эффективен и часто используется в чисто полемических целях, также, как «антисемит» или раньше «антисоветчик».

Что касается именно русского народа, то из всех больших народов он меньше всех обладает теми психологическими чертами, которые связаны с появлением фашизма. В течение всей своей истории русские доказывали свою способность жить вместе с другими народами, более слабыми, не посягая на их существование. Среди народов, упомянутых в «Повести временных лет», которые наряду со славянами платили дань Руси, упоминается ряд народов, являющихся сейчас «коренными нациями» автономных республик со своими парламентами и президентами. За XIX век население коренных народов Сибири увеличилось в 4 раза. Русским совершенно чуждо отношение к другим народам как к низшим. Ни восприятие их как «унтерменшей» («недочеловеков»), ни типичное для англичан (да и других европейцев) представление о «бремени белых», которые должны внедрить цивилизацию среди дикарей. У Киплинга есть поразительное стихотворение, где он говорит, что английские солдаты должны идти в Африку, держа в одной руке азбуку, в другой — винтовку. Но если «черная сволочь» не станет слушать, то их научит другой учитель — пулемет.

Ничего похожего в психологии русских нет! Очень ярким признаком того, что русские не считают себя выше других народов, служит то, как легко они вступают в смешанные браки. И ведь никогда не бывает, чтобы положение человека понизилось из-за того, что у него жена — татарка или грузинка, Вот в Прибалтике (по крайней мере, в Латвии и Эстонии) сейчас ведется постоянная борьба против смешанных браков: не только агитация против заключения таких браков, но и давление, чтобы добиться расторжения уже заключенных. Это лишнее доказательство — как легко русские в такие браки вступали.

— Но знаете, Игорь Ростиславович, телевидение и газеты определенного толка часто дают кадры и фотографии молодых людей в форме, очень похожей на фашистскую, выбрасывающих руку прямо-таки в гитлеровских приветствиях.

Может быть, подобные факты представляют все же не преувеличенную, а реальную опасность?

— Действительно, в качестве показателей «опасности фашизма» указывают обычно на небольшие группы, использующие символику, близкую к национал-социалистической или итальянско-фашистской. Но такие группы существуют почти во всех странах — и обычно более многочисленные и демонстративные, чем сейчас в России. Помню, как в Москву с визитом приехал из Израиля некогда эмигрировавший туда социолог Михаил Агурский (ныне покойный). Его пригласили выступить перед студентами в университете и, конечно, спросили, как он относится к «Памяти». На что он ответил, что такие «памяти» есть почти во всех странах: «Посмотрели бы вы на нашу, израильскую, „Память“ — она вашей сто очков вперед даст!»

Фашизм эксплуатирует гипертрофированное, обостренное национальное чувство. Русские же сейчас страдают как раз от болезненного упадка этого чувства. Положение 25 миллионов русских, оторванных от России, вызывает очень мало интереса у населения России, политических партий, правительства. Была ли хоть какая-то реакция на русские погромы в Душанбе, на террор, которому подвергалось русское население Чечни при Дудаеве? По масштабу, по нарушению всех человеческих норм Буденновск, видимо, превзошел все террористические акты в истории. Захвачена была больница с родильным отделением, расстреляны лежавшие в больнице раненые, боевики отстреливались, прикрываясь женщинами И вся Россия молчала, не было никаких протестов. В нас исчезает чувство, объединяющее людей в один народ! Это, я думаю, и есть глубинная причина наших несчастий. Но обвинять такой народ в склонности к какому-то патологическому, обостренному проявлению национального чувства, каким является фашизм, можно, только желая над ним поглумиться.

Правда, если рассматривать этот ельцинский текст не как рациональное описание действительного положения в нашей стране, то он может иметь реальный смысл. Любая социальная группа или отдельная личность, чувствующая слабость своего положения в России, может надеяться получить усиленную поддержку на Западе, подчеркивая свою роль борца против этих «исконных», «врожденных» русских пороков.

Но это очень редкий случай, когда человек, занимающий пост главы государства, выступает с такими обвинениями в адрес народа, который составляет подавляющую часть населения страны. Тут уж читатель сам может судить, кто занимается «поиском врага» и кто действительно «бредит».

Опубликовано в газете «Правда», 1998, 11–12 августа.

Хочу поделиться с читателями впечатлениями, вынесенными из поездки в Чечню и некоторые прилегающие районы как члена небольшой делегации. Состав делегации: депутаты думы С. Бабурин и Н. Безбородов, «от общественности» — А. Казинцев, К. Мяло и я, кинорежисер А. Васильев и оператор В. Камальдинов. Наши впечатления мы сообщили на пресс-конференции в Думе и в распространенном там заявлении.

Главное, самое сильное для меня впечатление — это страшная, трагическая картина массового изгнания русских из Чечни. По рассказам жителей, давление на русских началось еще с 1970-х годов. В заявлении казаков говорится: «В Чечне в основном уже завершено насильственное вытеснение русских людей со всех ключевых постав управления. Практически все руководители, работавшие в различных областях хозяйства, вынуждены были выехать из республики». А с конца 1991 года, как мы поняли, это давление приняло характер террора — массовых насилий и убийств. Ворвавшись в русский дом или квартиру, предлагали их «продать» по символической цене, добивались этого избиениями, убийством одного из членов семьи. Даже правительственная газета «Ичкерия» не скрывала таких фактов. Например, рассказывала, как для получения расписки о продаже квартиры хозяин был избит, связан, ему несколько раз надевали на голову целлофановый пакет. Русские казаки — жители станицы Ассиновская пишут: «Жители должны (вынуждены) за бесценок отдавать свои нажитые кровью и потом дома, не приобретая за эти гроши жилья, переезжают неизвестно куда. Некоторые, не выдержав этого, умирают, лишаются рассудка.

В настоящее время идет планомерное притеснение по продаже домов». Далее приводится много конкретных случаев.

Нас буквально потрясло множество рассказов и показаний с указанием имен, дат, адресов. «Станица Дубовская:

Латышев Александр Григорьевич, бывший председатель, украден сын 17 лет, отдал выкуп 20 млн руб. Станица Шелковская: Лысенко Евгений, зверски избит, умер. Орлянский Саша, дважды угоняли машину, застрелен. Геврасевы — супруги и трехлетняя внучка — убиты в своем доме. Станица Старогладовская: Иничкин Николай Евгеньевич, застрелен в своем доме. Апаренко Зинаида, изнасилована, зверски замучена, надругались над телом».

Подобными сообщениями переполнено письмо атамана Кизлярского округа А. Эльзона — факты только по Шелковскому району за 1994 год.

«11 и 12 декабря я сама видела, как у женщины из нашего дома отбирали 3-летнего ребенка. Стала защищать, но ее и мальчика застрелили» (указаны фамилия и адрес). «По словам беженки из Грозного, в конце декабря в интернат, где она работала воспитателем, ворвалась группа чеченских боевиков. В Интернате находились как русские, так и чеченские дети. Бандиты изнасиловали всех детей и весь персонал интерната, в том числе и рассказчицу»; «Убийства, русских людей происходят каждые сутки. Морги в г. Грозном переполнены трупами, многие из которых обезображены. Опознанные трупы забирают родственники, если находятся. Остальных хоронят без гробов в общих траншеях» (из письма казаков).

Все это — лишь примеры громадного числа подобных сообщений. Число жертв среди русских (за три года правления Дудаева, до начала военных действий) оценивают по-разному. Наиболее убедительным показался мне ответ одного высокого должностного лица: убитых тысячи, но точное их число сейчас оценить невозможно.

Особенно поразили меня многочисленные рассказы, которые поначалу сознание отказывалось воспринимать: о русских рабах. Большинство из тех, с кем мы об этом говорили, утверждали с полной уверенностью: в Ингушетии и Чечне есть множество русских рабов, Это бомжи или люди, оказавшиеся в тяжелом положении, просто загулявшие ребята. Их соблазняют сытной едой, заработком. Потом заставляют работать в сельском хозяйстве или по дому. При попытке к бегству избивают и убивают. Рабов дарят и перепродают.

Жители станицы Ассиновская пишут: «Просим обратить внимание на то, что в течение нескольких лет очень много привезено „бичей“ из России (в основном это люди русской национальности). Их можно встретить во многих семьях. В каких условиях они живут, известно всем. В данное время эти люди — рабы, они лишены всего в жизни. Даже права на жизнь они не имеют!». Сергей Григорьевич Смирнов рассказал, что был в семье Супияна Джантаева. Он пас лошадей, при этом подвергался избиениям и угрозам убийства за непослушание. У Джантаева был еще один батрак по имени Юра. Этого Юру убили в районе Ачхой-Мартана за то, что он убежал от Джантаева. В середине лета 1994 года парня поймали и разрезали от горла до промежности, повесили на кустах у дороги.

Рассказывавшие уверяли, что это широко известно, почти в каждом богатом доме есть раб. Какой страшный символ нашего существования в недалеком будущем! Сейчас опубликованы рассказы некоторых рабов, освобожденных войсками. Рассказы подробны и конкретны. На мой взгляд, ситуация эта должна быть компетентно и досконально расследована!

Конечно, от террора и беззакония в период правления Дудаева страдали не только русские, но и чеченцы. Так, Саламбек Хаджиев пишет: «Когда 4 июня 1993 года из дудаевских пушек была расстреляна мирная демонстрация в Грозном и погибло 58 человек, мы обращались эа помощью ко многим, в том числе и к Ковалеву. Когда в августе 1994 года боевики убили около 260 человек в Улус-Мартане, мы тоже взывали к Москве и к Сергею Адамовичу. Он не слышал».

Но в большинстве случаев чеченцы были все-таки защищены поддержкой своего тейпа, угрозой кровной мести. Русские же были беззащитны. К тому же режим Дудаева систематически натравливал чеченцев на русских.

В дудаевских СМИ рекой текла яростная антирусская пропаганда. Из газет 1991–1994 годов: «Россия действительно в негативном смысле является Грозой Света, за которым стоит апокалипсический хаос» («Ичкерия»). «На протяжении 300 лет Россия создавала Великую колониальную империю. Этот период рабства и бесправия не имеет аналогов в истории» («Свобода»). Или такой текст под названием «Завещание»: «Завещаем перенести страх и муки в логово зверя и насилия над народами — Москву путем привлечения к высшей мере ответственности тех, от кого исходят зло и насилие: воздействуя на источник ядерной опасности…» («Кавказ»). Подписи: президент Чеченской республики, парламент Чеченской республики. И все это — в ответ всего лишь на попытку ввести в 1991 году чрезвычайное положение в Чечне.

По антирусскому озлоблению дудаевские газеты 1991–1994 гг. вполне догнали немецкие времен Великой Отечественной войны. На этом фоне особенно выделялось молчание СМИ России о судьбе русских в Чечне. К сожалению, и тех газет, которые мы привыкли считать патриотическими. Насколько это молчание было упорным, говорит такой пример. В виде исключения один журналист публиковал время от времени сообщения о том, что творилось в Чечне, — грозненский корреспондент газеты «Экспресс-хроника» Дмитрий Крикорьянц. Он был убит в ночь с 14 на 15 апреля 1993 года. Его застрелили, а потом отрезали голову. Однако СМИ, обычно чутко реагирующие на судьбу своих работников, на этот раз промолчали.

Напрасно писали казаки из Чечни: «Мы просим телевидение России передать наш крик!» Молчали не только СМИ. Те же казаки пишут: «Борис Николаевич! Мы доверили вам наши судьбы и жизнь, а что же сейчас происходит с русскими?» Молчали президент, Верховный Совет, Дума, уполномоченный по правам человека. Более того. Русский национальный собор (генерал Стерлигов), Дворянское собрание, казачье войско Донское заключали соглашения с Дудаевым, где говорилось о «межгосударственных отношениях России и чеченской республики Ичкерия», о недопущении «деятельности организаций или отдельных лиц, имеющих целью свержение государственного строя Другой договаривающейся стороны». С горечью говорили нам многие беженцы и еще оставшиеся в Чечне русские, что Россия их предала.

Результатом дудаевского террора был массовый исход русских из Чечни. К началу «перестройки» в Чечено-Ингушетии жило около 500 000 русских. А в 1994 году дудаевская газета «Солдатское слово» писала о Чечне: «Это небольшая страна на южной границе России, где еще живет около ста тысяч русских». Позже многие из них в связи с военными действиями и усилившимся террором боевиков Дудаева тоже бежали из Чечни.

Совершенная таким образом в Чечне грандиозная этническая чистка по своему масштабу вполне сопоставима со сталинской депортацией чеченцев и ингушей в 1944 году. Есть, конечно, различие в стиле. Акция 1944 года была организованным зверством, народ в 24 часа был погружен в составы и вывезен. Акция 1991–1994 гг. растянулась на три года, сопровождалась волной грабежей, изнасилований, убийств. Но суть — одна и та же. И русские беженцы из Чечни, по моему глубокому убеждению, имеют право на такое же отношение, как ранее депортированные народы. Их права должны быть восстановлены.

Но с самого начала операции в Чечне она подверглась яростным атакам антирусских СМИ. Можно было отчетливо увидеть уже знакомый сценарий. Армия должна была быть забросана грязью, представлена скопищем бандитов и насильников, к тому же трусов, и воевать-то не умеющих. Войска должны были быть отозваны, начались бы переговоры на высшем уровне с Дудаевым, чем его правление было бы легализовано. Было бы доказано бессилие России, «побежденной маленьким, но гордым народом». Это открыло бы дорогу сепаратистским страстям в других районах и начался бы распад России. То есть повторилось бы то, что произошло с СССР.

Однако уж слишком ясно было, что такой сценарий означал бы политическую смерть президентской команды. Как в случае с Советским Союзом после его развала Горбачев был убран, так и после развала России на каких-то ее обломках утвердилась бы новая команда. Думаю, именно поэтому, то есть из соображений самосохранения, власти вынуждены были пойти на меры, объективно препятствующие распаду России. Видно было, с какой мукой на лице примчался Ковалев в Москву из дудаевского бункера, когда стала ясно, что до взятия Грозного остались считанные дни и сорвать его не удается. Этот сценарий не удался, он наткнулся на те же душевные качества русского солдата, которые всегда оказывались так неожиданны для всех врагов России. Сейчас военные действия близятся, видимо, к завершению. Однако при наметившихся тенденциях может оказаться, что цель, которую преследовал режим Дудаева, окажется достигнутой, несмотря на военную победу федеральных войск русское население будет изгнано. Беженцы говорили нам, что при существующем положении они опасаются возвращаться. Даже оставшиеся в Грозном русские, казалось бы, пережившие самое страшное, говорили: «Надо уезжать». Оставшееся в казачьих станицах русское население подумывает о том, чтобы выселяться станицами.

Такое положение будет трагичным для всей Чечни: на русских держались все более современные части ее экономики, русская община была мощным стабилизирующим фактором. Ведь даже в дудаевской газете «Ичкерия» в 1993 году была опубликована статья М. Шамаева «Как нам спастись от экономического голода», где я прочитал: «Для этого нам надо, во-первых, на всех ключевых постах властных структур всех уровней иметь честных и порядочных работников, профессионалов в своем деле. Но история с новой властью доказывает, что среди чеченцев почти нет таких работников, которые могли бы ставить государственные интересы выше личных и проявлять заботу о народе. Поэтому и начинать самоочистку надо именно с властных структур, наполняя их честными, порядочными работниками, в том числе и из представителей других национальностей, особенно русскими».

И тем не менее Чечня может превратиться в мононациональное государство, которое гораздо труднее будет удержать в России. Это легитимируется действиями властей — например, идеей проведения референдума о пребывании Чечни в России, противоречащего Конституции. Возникает парадоксальное положение, когда чеченская кампания будет выиграна, а Чечня проиграна как часть России. За что же тогда погибли рязанские и псковские пареньки?

К несчастью, мы имеем здесь дело, на мой взгляд, с частным случаем более общего явления: правительство России не отстаивает интересов русского народа. Другой пример — недавний визит высокой правительственной делегации в Киев и подписание выгодных для Украины экономических соглашений как раз в тот момент, когда киевские власти совершили агрессивные, враждебные действия по отношению к Крыму. Во время визита вопрос о Крыме не поднимался. Конечно, это был удар в спину народа Крыма — той части русского народа, которая сейчас наиболее способна отстаивать свою национальную идентичность. Нам объясняли, что сделано это в обмен на то, что правительство Украины согласилось признать положение в Чечне внутренним делом России. Но никакой симметрии здесь нет: в Крыму живет 2 миллиона русских, а в Чечне украинцев нет (кроме разве наемников у Дудаева). Променяли Крым на Чечню, а русских сдали и там, и там. Тут, думаю, открывается главная язва нашей жизни, в которой причина всех остальных бед.

Отрывок из статьи, опубликованной в газете «Правда», 1998, 13 марта.

Каждое явление постигается сопоставлением с прецедентами. Последним бессудным расстрелом при коммунистическом режиме был расстрел в Новочеркасске. В «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын оценивает число жертв расстрела — человек в 70–80. Солженицын был диссидент, оппозиционер, при оценке числа жертв расстрела 1993 года корректно сопоставлять его цифры тоже с цифрами оппозиции. Самые осторожные взвешенные цифры, которые я встречал, — это человек 500. Вот как далеко мы шагнули. Солженицын пишет о Новочеркасске: «Не преувеличим, сказав, что тут завязался важный узел новейшей русской истории». Во сколько же раз это верно в применении к расстрелам 3–4 октября 1993 года! Не преувеличим, сказав, что тут был не новый узел, а катастрофа страны.

Каждое убийство — это провал общества на тысячелетия назад к догосударственному существованию, морали кровной мести. Но бессудный расстрел, совершаемый государственной властью, — это подрыв нравственных корней народа. Как у Пушкина — «Убийцу с палачом избрали мы в цари». А здесь впервые в истории такой расстрел был превращен в телешоу и показан на всех экранах. После такой демонстрации многое в жизни нашей страны потеряло смысл. Новая Конституция была принята фигурально под грохот выстрелов танков 1993 года, и такая ей цена в глазах многих и до сих пор. Бессмысленными стали президентские выборы 1996 года, когда у одного из претендентов за пазухой оставался «вариант 1993 года». Это и есть самая страшная криминализация страны: не то, что внизу много преступников, и даже не то, что власть с ними слабо борется, а то, что сама власть усваивает принципы преступного мира. Катастрофой было не то, что нарушалась Конституция. Ведь изнасилование не сводится к нарушению Уголовного кодекса. Катастрофично разрушение доверия к категориям, на которых основано общество и которые оно вырабатывало тысячелетиями: право, власть закона, суд. Доверие разрушено, и это будет долго душить жизнь страны. Единственный способ побороть зло — открыто на государственном уровне признать совершенное преступление. Именно как преступление против страны и народа. Не столь важно даже наказание преступников, сколь публичное отречение от сотворенного греха и возврат к принципам закона. А было ли это путем к демократии? Математики часто говорят, что об определениях не спорят. Возможно и такое определение демократии, что ответ будет положительным. Тогда демократия означает власть богатств, нажитых разграблением страны, и власть, опирающуюся на легкую готовность лить кровь народа для своей защиты. Боюсь, что такое определение в нашем мире окажется применимым к очень многим ситуациям.

Опубликовано в приложении к «Независимой газете», 1998, № 16(18), октябрь.

— Как вы воспитывались в вашей семье, была ли она религиозной? Какими вам помнятся первые побуждения к вере?.. Словом, ваши самые ранние впечатления религиозного характера.

— Мои родители не были религиозными. Хотя отец был в детстве и в молодости очень религиозным, собирался даже идти в монахи и выбрал себе имя, которое он примет при пострижении. А потом мне говорил, что после того, что он пережил в революцию и гражданскую войну, больше в Бога верить не может. Я, говорит, могу верить в какого-нибудь безличного Бога, в разум Вселенной, для которого судьбы человека и муравья совершенно одинаковы, не более того. Мать тоже не проявляла каких-то признаков религиозности, разве что, когда я был маленький, на ночь обычно крестила меня. А водила меня в церковь бабушка. Как-то раз я и причащался Так что, строго говоря, семья не была религиозной по-настоящему.

К тому же жизнь вокруг двигалась в прямо противоположном направлении. Яркое детское воспоминание: я учился в школе, до которой нужно было проехать две остановки на трамвае, и во всех трамваях висел небольшой такой плакат, на котором было написано: «Наука и техника доказали, что бога нет». Меня это очень заинтересовало, я был еще не в старших классах и потому эту сентенцию очень буквально понял. То есть я решил, что где-то, в каком-то месте, был поставлен какой-то эксперимент, и вот приставал к взрослым; «Как это доказали?» Они мне говорили что-то невнятное: «Это надо в широком смысле понимать, буквально нельзя».

В школу поступил я сразу во второй класс, потому что уже умел писать, и вот на первом же уроке велели в тетрадке записать лозунг: «Хлеба дал нам не Христос, а машина и колхоз». Для той эпохи характерен и слог какой-то варварский: «Хлеба дал нам…», не «Хлеб дал нам», а то было бы похоже на «хлеб наш насущный». Как-то не по-русски. Нужно было разноцветными карандашами эти слова обвести рамкой. И, конечно, это было сильное влияние, выталкивающее из тебя всякое религиозное чувство. Но мне кажется, как я вспоминаю то время, более того — вся жизнь была такая, сам характер жизни таков, что он для чего-либо потустороннего, высшего не оставлял никакого места. Напряженная гонка все время: «Быстрей! больше!». Ударники, про которых все время в газетах писали, в школах на линейках говорили и в пионеротрядах рассказывали, что они в 20 или 100 раз нормы превышали. Какое-то стремление всегда больше сделать, иметь перед собой цель — месячный план, годовой план, пятилетний план перевыполнить. Все было заполнено лозунгами: выполним к такому-то числу годовой план и к такому-то году пятилетний план.

— Словом, «время, вперед!»

— Да, будто машина какая-то грандиозная работала, в которой человек чувствовал себя винтиком. Сталин, я помню, и тост произнес: «За таких винтиков, которых не ценят а они очень важны». И такое чувство было, что можно войти в ритм этой машины и вращаться в том же направлении, в котором она запрограммирована. Либо же ты попробуешь вертеться в другую сторону и будешь сразу сломан.

За этой машиной жизни стояла еще машина истории. Для людей, у которых было желание осмыслить все в мире, имелась и машина истории человечества с ее непреложными законами, которые обнаружили Маркс и Энгельс и сделали вывод, что они, собственно, ничем не отличаются от естественнонаучных законов: все движется, работает по непреложным законам. В такой истории нет места для свободы воли. А еще шире: вся природа, весь космос устроены по таким же законам; и приспособленность мира, и его совершенство — все это объясняется неким таким механизмом.

У Грэма Грина есть роман, который для меня как-то выделяется из всех его романов, мне кажется, он гораздо глубже и ярче всех остальных, — «Сила и слава». Сам Грин, далекий от трагедий, сотрясавших XX век, встретился однажды с настоящей трагедией, с колоссальным преследованием католической религии в Мексике (он принял католицизм и был направлен туда Ватиканом, чтобы ознакомиться с происходящим). Он увидел страшные гонения, вполне сопоставимые с нашими религиозными гонениями XX века, но абсолютно замолчанные. Грин описывает психологию одного лейтенанта, который охотится за одним скрывающимся священником, истребляет все проявления религии, выкорчевывает ее из жизни крестьян. И Грин пишет, что лейтенант был мистик, «мистик мертвого мира», то есть перед нами какая-то мистика грандиозной холодной машины.

— Не зря говорят: атеизм — это тоже религия, но со знаком минус.

— Нам, детям, подросткам, внушалась такая точка зрения, что в наше время люди уже просто не могут верить в Бога. И я помню, уже будучи подростком, задумался: а что же такое мы в наше время знаем, что нас так отличает от наших предков 500-летней давности или хотя бы 100-летней давности, что они могли верить в Бога, а мы не можем? И я начал перебирать в уме и увидел, что никаких таких особенных знаний нет. Ну, мы знаем, как взорвать атомную бомбу, но это ведь ни в ту, ни в другую сторону не определяет нашего отношения к Богу.

Потом начал читать Ньютона, самое главное его сочинение — «Основы натуральной философии», где он пишет: да, действительно, моя теория объясняет, почему планеты обращаются вокруг Солнца так, как они обращаются, но она не объясняет, почему они именно так расположены, почему все планеты, орбиты их расположены практически в одной плоскости, почему все они вращаются в одну и ту же сторону и почему орбиты их спутников тоже расположены в той же плоскости, тоже вращаются в одну сторону? Он приводит целый ряд удивительных свойств Солнечной системы и комет. И Ньютон кончает тем, что это «изящнейшее расположение комет, планет и Солнца показывает, что в мире господствует разум, который правит миром как Бог Пантократор». Но хочу сказать, что первый шаг такого даже не то чтобы религиозного, а скорее колеблющего атеизм духа, он, по-моему, сам собой вытекает из логики даже тех наук, к которым апеллируют обычно для доказательства того, что в мире нет места ни для каких потусторонних принципов. Он сам вытекает. То есть появляется убеждение, что безусловно, мир построен разумно и сам собой разумно устроиться бы никак не мог. Тот же Ньютон говорил, у него осталась неизданная записка «Почему атеизм является бессмысленным учением и никогда долго умами не владеет». Когда я читал ее тогда, то подумал: вот тут-то он ошибся, эта идея завладела у нас умами надолго. Но вот теперь видно, что Ньютон все же весьма прозорлив.

— Действительно, как это произошло? Ведь сколько было сил затрачено на борьбу с «религиозными предрассудками», и казалось, атеизм победил окончательно. В 1950—1960-е годы религия воспринималась как что-то ужасно архаическое, смешное даже. И вдруг постепенно, я помню, когда я училась, в 1970-е годы, это не только стало не смешно — быть верующим, ходить в церковь, — а это стало какой-то доблестью… Отчего это?

— Я думаю, что переломным моментом была война. Война, когда церкви, как вы знаете, были заполнены людьми. Ведь все время, кроме войны, с самыми простыми проявлениями религиозности велась борьба, так что, например, на Пасху в церковь не пускали. Говорили: это для стариков. Но где это установлено, каким законом, что для стариков, а молодым нельзя? А когда собиралась толпа у церкви, какие-то активисты начинали гонять вокруг на мотоциклетке, выключив глушитель, со страшным грохотом. А во время войны это все куда-то исчезло, и люди благоговейно входили в храм. У каждого кто-то близкий был, за кого он молился, верил, свечку приходил поставить. Потом, когда война кончилась, это религиозное рвение ослабло, но я думаю, что перелом все же начался с войны.

— Но ведь потом были хрущевские гонения…

— Ну, как всегда, такой процесс не идет монотонно в одну только сторону. Был рецидив. Хрущев говорил, что он восстанавливает «ленинские нормы», потому что Сталин их нарушил. И в отношении к церкви он тоже пытался восстановить «ленинские нормы». И действительно, несколько лет длилось жестокое гонение, было закрыто около 10 тысяч церквей, разрушено. Закрывались причем варварским способом, по одному как бы ритуалу: входили в храм, добывали вино, приготовленное для причастия, выпивали его, потом начинали разбивать иконы, утварь, чтобы церковью уже было нельзя пользоваться. Сценарий разгрома по всем описаниям был один и тот же, в самых разных местах это происходило. Но это была государственная политика, а вот отношение людей, молодежи, мне кажется, начало постепенно с войны с колебаниями, но меняться.

— А мне кажется, что позднее. Потому что даже в 1960-е годы, если взять тех же шестидесятников, они же в основном, кроме немногих, были людьми очень далекими от религии.

— Видите ли, дело в том, в чьих руках средства информации, все от этого зависит. Шестидесятники были очень разными. Одни сидели в лагерях — именно потому, что протестовали против закрытия храмов, ходили к начальству, доказывали, что эти закрытия незаконны. В конце концов их сажали в лагерь, а то и психбольницу, и если ты был старик, то быстро там помирал. Я знал такие истории. А были и другие. И по Би-би-си, и по «Голосу Америки», и по радио «Свобода» рассказывали в основном о других шестидесятниках. Если сейчас посмотреть по нашим средствам информации, то тоже получится, что позиция интеллигенции вроде бы очень односторонняя, приспособительная.

— Игорь Ростиславович, у вас в роду были люди, связанные непосредственно с церковью, священнослужители?

— Были. И я это знал с детства. Знал, что я из «поповского рода» со стороны отца. Бабушка очень гордилась, что она из знатного священнического рода.

— Теперь общеизвестно выражение Тертуллиана, что душа человека по природе своей христианка. Но вот Пушкин записал когда-то в дневнике, после разговора с Пестелем, замечание своего собеседника, которое его, видимо, поразило:

«Сердцем я материалист, но мой разум этому противится». Обычно люди говорят наоборот: «Сердцем я верю, а вот умом, когда начну думать…» То есть Пестель как бы спорит с Тертуллианом: материализм, безверие исходят из души, от сердца, а разум ищет доводы в пользу веры…

— Я могу сказать, что с точки зрения культуры, науки довольно явно проявляется какое-то наличие разумного начала в мире. Я уже говорил вначале об этом документе Ньютона, который, не знаю, опубликован ли где у нас. Я его читал как фрагмент из неопубликованных работ Ньютона. Он говорит, почему атеизм является бессмысленным мировоззрением и долго никогда не владеет умами. Ньютон приводит ряд примеров: у большинства животных два глаза, нос находится под глазами, а рот находится под носом и так далее. То есть он говорит, что мы созданы по какому-то единому плану. Точно так же, как план просматривается в устройстве планетной системы, и это сейчас всем более-менее ясно. Солнечная система поразительно устойчива, она существует по крайней мере миллиарды лет, а может быть, и всегда будет существовать в таким же состоянии, и это связано именно с ее уникальным расположением.

— Но что-то все же крутится и в обратную сторону?

— Есть такой маленький спутник у Юпитера, который крутится по отличающейся орбите, но он как раз настолько мал, что его можно как бы допустить, он не влияет на устойчивость Солнечной системы и как бы, в этом смысле, является дополнительным доказательством общей целесообразности. Но из всего этого вытекает лишь представление о каком-то разуме Вселенной, и оно в общем-то еще далеко от истинно религиозных представлений о Боге. От того христианского, православного, благого Бога, к Которому люди могут обращаться, зная, что они связаны с Ним узами любви и Который им сделает жизнь легче.

— Обычно в таких случаях люди говорят: «Я верю в высшее существо, в целесообразность, что-то есть в мире, какое-то разумное начало»…

— В основе же религиозных переживаний, как правило, лежит представление о Боге-личности, Который создал человека по Своему образу и подобию. Это значит, что человек-личность в чем-то похож на личность Бога и между ними возможен какой-то личностный контакт, который, например, между человеком и муравьем невозможен.

— Мне просто интересно выяснить для себя: вот человек, он понимает, что Бог есть. Но ведь сказано: «И беси веруют и трепещут…» То есть признают существование Бога, но боятся Его и не любят, — в этом их «вера». А как же человек верующий? Он не только придерживается определенного символа веры, он должен стараться жить но вере. Как это у вас произошло? Вы православный человек, но это у вас просто от традиции семейной, или у вас был какой-то осознанный выбор?

— Нет, как раз традиции в нашем семействе не было, точнее, традиция была, но очень странная, прерванная. Был крещен в православной церкви — вот почти и все, что касается традиции. Этот разрыв затронул целое поколение. Я видел, например, подборки из дореволюционного министерства внутренних дел, они в епархиях брали сведения, которые сообщали местные деревенские батюшки. Так вот, они писали, что крестьяне меньше ходят на службы, реже причащаются. Думаю, упадок религиозного сознания перед революцией был повсеместным, не только среди интеллигенции, с представителями которой я мог разговаривать.

— То есть и у вас было время внутренней смуты? Но как человек определяет для себя, когда он уже поверил в Бога?

— Мне кажется, что нужно попытаться занять такую позицию, которая была бы непротиворечива. Не так, что одной стороной существа я делаю что-то, следую определенным взглядам, а другая — то, что совершенно с ней не согласуется. У меня такое чувство, что, будучи русским, веря в Бога, я не могу иначе это свое состояние реализовать, как быть православным. Я думаю, если бы я был французом, то у меня было бы такое же отношение к католицизму.

— А как вы себя чувствуете в храме? С какого примерно времени вы стали ходить в церковь? В юности — нет?

— Нет. Вы знаете, трудно вспомнить, как-то это постепенно происходило, трудно даже определенное время назвать. Это был процесс гораздо более естественный. Он произошел как бы сам собой, даже в памяти не отразился. В памяти гораздо больше отразились первые этапы преодоления этого ужасного чувства: что мир есть мертвая машина и что в этом мертвом порядке вещей есть какая-то своя красота, ну вот как Грин говорит — «мистика мертвого мира». И это преодоление требовало напряженной мысли, каких-то резких столкновений друг с другом противоречащих чувств, и я отчетливо помню, как приходил к той или иной мысли, вновь и вновь ставил тот или иной вопрос, который меня беспокоил, чувствовал, что надо в конце концов дать ответ или согласиться на это бессмысленное существование… Православная церковь, православная служба — это естественно воспринимается как нечто свое. И причем чем больше с ней соприкасаешься, тем больше получаешь.

Это очень вышло у нас по-русски, что приняли именно Православие. Вспомните спор о верах в «Повести временных лет». Когда к князю Владимиру пришли иудеи и он спросил их: «А где ваше государство?» — оно, отвечают, разрушено. Ну вот, он сказал, вы своего не удержали, а ко мне приходите. Потом пришли мусульмане и заявили, что по их вере нельзя пить вина. А он ответил, что «веселие Руси есть пити». Как покойный Лев Николаевич Гумилев мне говорил, это признание Владимира вовсе не имеет того комического смысла, что, мол, выпивохи были русские. Нет, это был древний воинский обряд, ритуал совместного питья вина с дружиной, который их объединял, давал им чувство такого единства, от которого Владимир не мог отказаться. А христианская вера? Он отправил своих посланников исследовать ее. И когда они вернулись, то сказали, что были в Италии, и хорошо там было, но когда пришли в Святую Софию, в Константинополь, то там на службе была такая красота, что «мы не знали, на земле мы или на небе».

Вот этот элемент очень у нас важен — соединение эстетического, красоты, с духовным. Красота — тоже какое-то загадочное понятие, какой-то странный язык, неизвестно, кто его создал и почему он так много нам говорит. Это великая загадка, как то, почему люди, к примеру, пишут стихами, а не прозой. Почему так много передается этим языком такого, чего иначе не ухватишь? И вот это чувство красоты, которая по сути своей просто христианская благодать (благодать в значительной мере как некоторая красота воспринимается), я думаю, это связано с тем, что Православие к нам пришло из Греции. У греков давно сформировалось представление о совершенстве как о красоте. Они мыслили себе Космос как совершенство и красоту. А слово «космос» происходит от того же корня, что и косметика, то есть «красотища», так сказать. (Один современный философ предлагает переводить «космос» как «лепота».)

— Мы знаем, многие великие ученые были верующими людьми. А как сейчас? Много ли верующих среди наших ученых?

— Мне кажется, что тут вряд ли произошли какие-либо принципиальные изменения. В любом случае, начиная где-то с XVII века действительно весь дух науки стал противоположен духу религиозного чувства или даже интуитивного, внутреннего духовного восприятия жизни. В начале XVII века Галилей сказал: «Цель моя — измерить все, что измеримо, и сделать измеримым все, что неизмеримо». А все чувства наши — они неизмеримы, как-то: милосердие, гнев или любовь, любое из них возьмите. Все перевести в числа, объяснить, что весь Космос — это есть некоторая совокупность процессов, которые в принципе вычислимы, предсказуемы и управляемы, — такое направление господствует в науке. Это материалистическое объяснение мира, «редукционизм», то есть стремление все разложить на мелкие части и из этих простых мелких объяснить все сложные процессы. Но потом, когда стали эту чисто умозрительную идею наполнять содержанием, то выяснилось, что эти мелкие-то части — электроны, молекулы, они подчиняются гораздо более сложным законам, чем газ или твердые тела, видимые нами.

Лет двадцать назад был международный симпозиум, в котором участвовали светила современной мысли, лауреаты Нобелевской премии, знаменитые ученые, в том числе в гуманитарной области и в биологии. Ученые, знаменитые как раз тем, что интересуются общими познавательными процессами. Симпозиум назывался «По ту сторону редукционизма» — то есть они исходили из того, что редукционизм — это уже преодоленное недоразумение и что нужно сказать что-то новое после его преодоления. Так что в этом смысле наука, конечно, поначалу заметно влияла в пользу внедрения материалистического мировоззрения, а потом сама же дала аргументы против него. Но все равно наука останавливается на таком, так сказать, пантеистическом или очень абстрактном деистическом уровне, и это максимум, что можно, мне кажется, извлечь из данных науки. Дальше она все равно не идет. А вопрос о личном Боге для личного человека — это совершенно из другой области, этого наука вообще не затрагивает.

— А вас не смущают такие обиходные религиозные представления, например, как ад, рай… Ведь некоторые смеются: «Что это у вас Бог Саваоф на облаках сидит», все это, мол, такое устаревшее… Как вы смотрите на такие вещи? Как Вы, человек науки, все-таки прежде всего привыкший к рациональным фактам, все это «сказочное» начало религии воспринимаете?

— Мне кажется, что религию можно воспринимать в бесконечном спектре разных возможностей. И одним ближе одно, другим — другое. Одному уровню воспитания — один стиль, другому — другой стиль. Один, может быть, христианство будет через Флоренского принимать, а другой просто оттого, что в церкви службу отстоит. Это просто разные пути.

— Вот вы сейчас упомянули отца Павла Флоренского… Может быть, вам ближе такого типа литература? Или творения Святых Отцов?

— Да, вот пожалуй, из Григория Паламы я больше извлек. Но даже и такой «ересиарх», как Розанов, такой уже кощунник, и у него интересные и важные мысли находятся. А уж тем более у отца Сергия Булгакова или у Павла Флоренского. Но я бы скорее сказал, что они для меня относятся к какой-то другой области, скорее к интеллектуальной, а не к области религии.

— А как вы оцениваете опасность увлечения всякими сектами?

— Я не могу вполне оценить, насколько это захватило людей. С одной стороны, мне кажется, что вряд ли в России может прижиться что-то другое, кроме Православия. Скорее даже антирелигиозной какой-то будет опять Россия, крушить церкви будет. Либо она будет православной. Трудно себе представить Россию какой-нибудь другой.

— Баптистской?..

— Баптистской, например. Это настолько чуждо русскому духу. Но, конечно, то, что они пользуются какими-то отлаженными методами, то, что они при этом имеют колоссальные средства, пользуются при этом громадной поддержкой, конечно, это влияет на многих, и влияет не в лучшую сторону.

— Не могу не спросить вас и о том, что касается современного состояния нашей Церкви. На ваш взгляд, что здесь самое тревожное, самое неблагополучное?

— О самом неприятном всегда тяжело говорить. Самое тяжелое — это наше внутреннее состояние. С тем, что движется на нас со стороны, мы всегда легче справляемся, чем с тем, что происходит внутри нас. (Это, мне кажется, общий принцип.) А здесь, что касается Церкви — это единственная область, в которой, как мне кажется, не обязательное благо до конца выговорить и высказать все, что у тебя есть. Но вот я помню времена, когда Сталин сначала преследовал Церковь, так что практически оказалось, что почти все храмы закрыты, а потом сменил это на принцип эксплуатации Церкви, допустив ее в очень ограниченных размерах, но поставив под свой контроль и даже как элемент своей отчасти внутренней, а отчасти внешней политики. Внутренней — потому что началось время войны и на оккупированных немцами территориях запрет был снят, пошла большая волна возвращения в Церковь, крещений, венчаний, — чтобы вернуть то, что раньше было невозможно. А внешней — потому что в результате Церковь вела большую представительную деятельность, которая смягчала чувства, вызванные во всем мире гонениями. И благодаря этому и возникали такие мучительные ситуации, когда высшие иерархи Церкви уже во время хрущевского гонения за границей его оправдывали. И когда им говорили о закрытии церквей, то они отвечали: помилуйте, ничего этого не происходит. А в это время их прихожане, отстаивая свои церквушки, шли в лагеря, а они говорили: просто люди мало ходят в церковь; экономически невыгодно содержать много церквей, часть из них приходится сокращать. Вот это было очень страшно. Говорили это люди очень высокого уровня в церковной иерархии. И я тогда уже выработал для себя такую точку зрения (то есть это даже не мое мнение, мне один человек помог сформулировать): если тебе говорят про такого-то высокого иерарха, что он не то говорит, и если ты считаешь, что это грех, то это его грех. А тебе нужно о своих думать. И вносить сюда такой светский принцип, который, так сказать, в партийном уставе существует, что вождь должен открыто подвергаться всякой критике, — это вещь очень опасная. Требует, по крайней мере, большого такта, осторожности и чистой веры.

— Сейчас вот часто упрекают Православную Церковь наши же православные люди за ее позицию нейтральную, вялую, за невмешательство в общественную жизнь. За приспособленчество даже…

— Конечно, это страшное несчастье, что Церковь не является руководящей силой народа в его борьбе за выживание. Но что же этому удивляться. Из всех ударов, которые пришлись на народ, может, самый тяжелый обрушен был на Церковь. Церковь все-таки не от мира сего, но в мире сем. И поэтому она подвержена ударам. То есть каким-то образом из этого унизительного положения подниматься надо вместе. Но в конце концов, по большому счету, каковы прихожане, такова и Церковь будет. Очень, очень жалко, что это так, до боли жалко и очень хотелось бы, чтобы у нас сейчас был свой Гермоген, который подвигнет народ преодолеть нашу смуту. Но то, что его нету, это какое-то отражение не столько личных качеств тех или иных иерархов, а скорее отражение нашего общего состояния.

— Вот мы сейчас наблюдаем, что много церквей открывается, некоторое время тому назад заговорили даже о духовном, религиозном возрождении. Но сегодня мы видим, что тот огромный поток, который вначале вроде бы хлынул (относительно, конечно, огромный) в храмы, он почти весь и отхлынул…

— Вот в этом смысле мне очень интересно было бы узнать цифры, как оно на самом деле, но общей картины я не представляю себе, к сожалению. Церкви-то открываются все-таки, все время открываются, и совсем пустых-то церквей не видно. Но, по-видимому, человек есть человек. В молодости у него больше сил, самоуверенности, он меньше несчастий встретил. Мне один священник рассказывал про женщину, которая сейчас зачастила к нему в церковь ходить. Ее муж бросил и ребенок болен. И он говорит: что же, я не в обиде, человек приходит к Богу, когда ему плохо.

— В общем-то да. Это — вечное. «Придите ко Мне вси труждающиеся и обремененные»… Не зря критики религии всегда говорили, что религия — это для убогих, для несчастных.

— Ну, это так и есть, конечно.

— Но они не понимали самого главного: что такое вообще несчастье, отчего оно происходит, для чего оно человеку дается.

— Да, конечно, не понимали того, что они и сами «несчастные».

— Сам принцип был извращенный: стыдно быть несчастным, стыдно быть обездоленным, стыдно показать, что у тебя горе, стыдно показать, что ты ждешь чудесного избавления… А вот скажите, пожалуйста, вам не приходилось если не самому быть свидетелем, то слышать достоверно о каком-либо свершившемся в наши дни чудесном событии?

— Ну, а падение коммунистического режима разве не настоящее чудо? Что значит «чудо»? Чудо — это то, что абсолютно непредсказуемо. То, что не определяется никакими учитываемыми закономерностями. В хорошую или в дурную сторону — на беду, на горе или к счастью это произошло, другой вопрос. То же самое — победа в войне: когда немцы стояли под Москвой. Как они вдруг покатились на нас с совершенно невероятной скоростью — сначала Минск, потом Киев! Казалось, все, уже конец! И вдруг произошло что-то совершенно особенное, под Москвой. Конечно, это воспринималось как чудо. И не просто воспринималось. Это было чудо.

— Да, это и было чудо!

— Мы с одним моим старым приятелем, тоже старым человеком, как-то недавно разговаривали и пришли к такому выводу, что с точки зрения логики никаких надежд на то, что Россия выживет, нет. Конечно, если бы это было про чужой народ, который не так жалко, — ну, я бы спокойно сказал: это все типичная картина умирающего народа. Но ведь бывает же чудо. Вот на него и надо надеяться. Ведь какие чудеса уже бывали, почему же здесь его не будет? По благодати, по милости к нам.

— Я помню, в 1986 году мы ходили с дочкой в музеи Кремля, и она спрашивает: а когда была последняя служба в Успенском соборе? Если бы мне кто-то сказал тогда, что черед три года я здесь буду стоять на службе!.. Мне это казалось совершенно невероятным, фантастическим…

— Да, это единственная надежда, конечно. Надежда на чудо. Несправедливо представление о том, что история как-то может быть предсказана, хотя бы в общих чертах. История — это не физика. У каждого человека есть свободная воля, которая может обернуться совершенно непредсказуемым образом. Так же и у народа. И история может быть повернута.

— У Вас есть свой любимый святой, любимые святые, которые вам особенно дороги?

— Да. Это Александр Невский. Он как раз жил в период, который наиболее соответствует тому, что мы сейчас переживаем. Он стал моим любимым святым в последние годы. Часто я к нему возвращаюсь, перечитываю, переживаю его житие. И действительно, тот период наиболее близкий к тому, что сейчас у нас. Россия разгромлена, побеждена. Какие-то совершенно чужие люди, инопланетяне, командуют… И тут еще наносят по нему удар немцы с запада. Когда он собрал свою рать, его спросили: а какая же у него надежда в таком положении победить? А он сказал: «Не в силе Бог, а в правде». Это, конечно, поразительной глубины мысль, это какая-то, с одной стороны, чисто мистическая, конечно, апелляция к божественной воле. А с другой стороны, что-то есть рациональное, чисто материальный какой-то аспект, ведь он предполагал выиграть вполне конкретную битву. Думаю, что он апеллировал к представлению о том, что выигрывает в войне не тот, кто сильнее, у кого больше войска, у кого лучше оружие, а тот, кто способен на большую жертву. Ощущение своей правды дает людям силу идти на жертву, на которую противник не идет. Он как бы планку жертвы поднимает выше. А противник не может на эти жертвы пойти. Так же, я думаю, и последняя война была выиграна, потому что русские принесли гораздо больше жертв, и на это немцы просто не были способны. Если бы они были готовы на такие же большие жертвы, я думаю, они могли бы и Москву взять, в конце концов.

— Но ведь считается, что раньше все-таки мы побеждали в основном не числом, а умением? Духом. И даже часто бывало так, что нас было меньше, чем противника, но мы побеждали. А вот за прошедшую войну как раз многие нас и обвиняют, что мы, мол, «задавили пушечным мясом».

— Нет, я не принимаю эту точку зрения. И на Куликовом поле, где погибла половина сражавшихся, — значит, тоже «задавили мясом»? Понимаете, может быть, нас было и тогда меньше, но бились так, что готовы были все полечь — за правду, в которой Бог. А когда (я говорю условно) татары увидели, что половина их уже полегла, они решили, что пора спасать свои шкуры. А русские были готовы и дальше стоять. Так что дело не в количестве, а в способности к святой жертве. Мне кажется, что это и есть секрет победы в истории в конце концов.

Опубликовано в журнале «Образ», 1997, № 1(8)

Михаил Назаров. Игорь Ростиславович, ваше давнее и мужественное неприятие и коммунистической, и западной идеологий достойно искреннего уважения. Это было редкое явление в диссидентских кругах, да еще столь высокого, академического ранга. За вашими выступлениями я следил с 1970-х годов, в публикации некоторых работ довелось и самому участвовать в эмиграции; там, в Германии, состоялась и наша первая встреча…

Но вот коммунистического режима в России больше нет. Тем не менее, признаюсь, основным адресатом вашей главной работы в данной книге я вижу наших «красных патриотов» — они уважают вас за неприятие ельцинской власти, и из других уст они, может быть, и не пожелали бы выслушать того, что говорите Вы, например, о Сталине… Однако есть в вашей книге ряд тем, которые, если позволите, мне хотелось бы как издателю уточнить в заключительной беседе.

Игорь Шафаревич. Конечно, мне самому очень интересно обсудить с вами эти мои работы, написанные за последние пять лет. И какие драматические пять лет!

Но сначала позвольте и мне уточнить одно место в вашем вступлении — о том, кого я мыслю как главного адресата книги. Безусловно — всех, с кем могу найти общий язык. А это определяется скорее по принципу «сытый голодного не разумеет» — в расширительном, разумеется, смысле. Я не хочу сказать, что голоден и что меня поймут только голодающие. Но вымирает мой народ и распадается государство. Даже совсем для меня наглядно — распалась та научная школа, на создание которой я потратил несколько десятилетий: все разъезжаются, кто куда может. И это судьба всей науки, да, пожалуй, и всего, что создавалось в нашей стране. Вот кто при этом потирает руки и сумел обернуть произошедшее себе на пользу — с теми я общего языка не найду. Но у кого от этого щемит сердце — те и являются адресатами книги. А ходят ли они на демонстрации под красными или монархическими флагами — мне кажется, сейчас уж и не так существенно. А больше всего мне хотелось бы, чтобы книга дошла и до следующих поколений, где теперешние разделения вообще потеряют смысл.

М.Н. Хотя в своей работе о коммунизме вы как раз показываете двусмысленность и неуместность красной оппозиции в качестве патриотической, она лишь вносит раскол в народ — на руку нашим врагам…

И.Ш. Действительно, сейчас, кажется, можно подвести печальный итог. За более чем десять лет попыток не возникла принципиальная оппозиция совершившемуся перевороту. Оппозиция обездоленных, лишенных своего отечества, смысла жизни, а часто и средств к существованию. А выступающая под лозунгами оппозиции структура превратилась во «вторую партию режима». Но приговор, что она «лишь вносит раскол в народ — на руку нашим врагам», кажется мне несправедливым. Именно в слове «лишь». Не забудем все же, что благодаря этим неудачным попыткам создания оппозиции и в Верховном Совете, и в Думе процесс развала страны был сильно приторможен. Сколько еще сотен миллиардов долларов иначе ушло бы за границу, сколько губительных для страны решений было бы утверждено. Хотя, конечно, все это сопровождалось множеством уступок, ползучей капитуляцией.

М.Н. Но давайте начнем с причин революции. В интервью с А.Н. Круговым вы верно отметили, что ее причиной был кризис в ведущем слое русского народа. Точны были слова Государя: «Кругом измена и трусость, и обман»… Но можно ли тогда упрекать Царя за «отказ от священного права решать» — если его решения в условиях всеобщего предательства никем не выполнялись? Состояние русского общества — включая даже верхи Церкви! — было таким, что революцию уже невозможно было предотвратить царскими решениями или физическими средствами (учтем также, что против русской монархии объединились все ее враги в мировом масштабе). Государь это почувствовал, как и то, что оказался не нужен своему народу в качестве Помазанника Божия, но не считал возможным принудить к этому свой народ силой — тем самым монархия лишилась бы своего духовного смысла. Вот в чем главная причина его отречения… То есть не Царь предал свой народ, как все еще кто-то считает, а сам оказался предан, и поэтому его действия все же нельзя считать причиной революции и ставить в один ряд с разрушительной активностью интеллигенции…

И.Ш. На этот вопрос, конечно, коротко не ответишь. Вопрос о том, кто виновник революции, вероятно, будет еще долго задаваться. Но «вина» предполагает преступление, а мне такие разрушительные процессы, как «великая революция», кажутся более похожими на болезнь.

М.Н. Вина может быть и за болезнь или за ее летальный исход…

И.Ш. Конечно, всегда имеются люди, которые эту болезнь искусственно обостряют и таким способом добиваются власти денег. Но это уже точка зрения бацилл на историю болезни. А как организм Россия и русский народ переживали кризис и болезнь. Причем ведь нельзя сказать, например, что инфаркт — это только болезнь сердечной мышцы, а весь организм ни при чем. Мне кажется, что и революция была болезнью всего народа, но проявлялась ярче в тех слоях, от чьих решений жизнь больше всего зависела. И особенно в личности Царя. Ведь он не принял ни одного цельного решения, чтобы остановить революцию. Еще вечером 1 марта 1917 года он сказал генералу Рузскому: «Я ответственен перед Богом и Россией за все, что случилось и случится». Это и есть позиция Самодержца, исходя из которой его и судит история. Вы говорите, что его решения никем не выполнялись. Разве это так? Он приказал сформировать корпус генерала Иванова для подавления беспорядков — и Алексеев этот корпус сформировал. Но Царь отправил его не в Петроград, где решалась судьба страны, а в Царское Село, для защиты своей семьи. И слушал советов Родзянко, Алексеева, Рузского. А Самодержец, сердце которого «в руках Божьих», должен исходя из этого и решать. Сила концепции монархии и заключается в том, что монарх способен увидеть недоступное другим гражданам и своим волевым решением повернуть судьбу страны. Тогда в России этого не произошло. Своим отречением Царь лишил точки опоры все монархические силы России, решил этот вопрос за них. Я вижу в этом проявление той же болезни и кризиса всего народа. Для монархической страны не может быть случайностью, какой монарх родился и взошел на престол, это все моменты жизни монархического организма, ведь Царь и народ должны быть единым организмом.

Но хочу добавить, что вполне понимаю тех, кто добивается канонизации Царя Николая II. Ведь он был расстрелян не за политические ошибки своего правления, а как русский Царь, символ России. Его гибель стоит в одном ряду с гибелью других святых мучеников, таких, как Борис и Глеб, почитаемых не за совершенные дела, а за принесенную ими жертву, в подражание жертве Христа. И мне кажется мудрым решением, что Церковь не торопит вопроса о канонизации, чтобы две стороны: пагубные политические решения и мученическая смерть как символ России — имели время разделиться в нашем сознании.

М.Н. Мне этот вопрос видится несколько иначе. Ведь и Христос мог «проявить власть» и избежать распятия… Но пойдем дальше. Описывая первые десятилетия советской власти, вы сравниваете индустриализацию за счет уничтожения крестьянства с аналогичным процессом, происходившим в свое время на Западе. А далее вы справедливо отмечаете, что коммунисты видели в крестьянстве главного внутреннего врага своей интернационалистической власти — уже в силу того, что крестьянство составляло традиционный народный фундамент русской цивилизации, которую надлежало сломить. Отсюда и такая жестокость коллективизации с искусственным голодом, бессмысленная с экономической точки зрения. Отсюда и на первый взгляд «бессмысленный» террор — в основном против старших поколений как носителей памяти о дореволюционной России. Отсюда же и «безбожная пятилетка»… В этом все-таки было существенное отличие от западного чисто экономического ограбления крестьянства. То есть марксизм не руководствовался западными рациональными установками в категориях прибыли. Он содержал в себе и некую иррациональную, «духовную» цель, которая не считалась с экономическими потерями и определила характер режима как наиболее антихристианского, причем в самой христианской стране…

И.Ш. Как я понимаю, вы хотите сопоставить «раскрестьянивание» на Западе в XVI–XIX веках и в России XX века и, хотя не формулируете результат сравнения, но, как мне представляется, видите вариант, реализовавшийся в России, более жестоким, иррациональным. Если мое толкование вашей мысли правильно, то я не совсем с вами согласен. Хотя коммунистическое «раскрестьянивание» было для меня реальностью, знакомой с детства. Я помню и рассказы о голоде, людоедстве, и колонны заключенных, строивших канал «Москва — Волга». Но когда я позже стал знакомиться с литературой, скажем, об Англии XVI–XVII веков, то был поражен тем, какие знакомые черты встречал. Крестьян сгоняли с земли, а потом, как бродяг, клеймили раскаленным железом, казнили, заключали в работные дома, где условия мало отличались от лагерей нашего ГУЛАГа. А закон, по которому предписывалось вешать ребенка за кражу булки, пожалуй, не уступит нашему закону от 7 августа 1932 года. И мне незачем вам напоминать, что этот террор на Западе тоже имел «духовную» основу: кальвинизм. Согласно вере пуритан-кальвинистов бедность была знаком греха. Бедные — это те люди, которых еще до сотворения мира «Бог лишил милости своей и предопределил к гневу за грехи их, во славу своей вечной справедливости», как говорится в их «Исповедании». Но «раскрестьянивание», продлившееся на Западе века, произошло у нас в несколько лет. Поэтому весь процесс был у нас драматичнее. Здесь я с вами согласен.

М.Н. У кальвинизма исходной целью, в отличие от марксизма, все-таки была не духовная, а экономическая, под нее «подгоняли» религию… Вот что я имею в виду. А вот интересным духовным явлением на Западе стал фашизм как попытка противодействия демократическому разложению. Вы применяете этот термин в основном к гитлеровской Германии, согласно традиции, устоявшейся в СССР. Отчасти это верно, ибо в Германии имелись основные черты фашистской идеологии: корпоративная структура государства, понятие ведущего слоя и его орденская дисциплина служения нации, конечно, и превознесение нации над Богом… Однако гитлеровский режим называл себя не фашистским, а национал-социалистическим, и в нем была гордыня «высшей расы», отсутствовавшая в фашизме, — как в Италии, где он зародился, так и в Испании при Франко, и в Португалии при Салазаре. Все эти страны провозгласили борьбу и против коммунизма, и против еврейско-масонской «мировой закулисы». Не следует ли нам точнее пользоваться терминами, отличая нацизм от фашизма, а в самом фашизме видеть разные составляющие?..

И.Ш. Разумеется, применение слова «фашизм» у нас неточно. Но ведь если хочешь быть понятым, то приходится использовать слово так, как оно укоренилось. В общем сознании «фашист» — это тот, с кем воевали в Великую Отечественную войну. И когда кого-то называют (в прессе, на телевидении) «фашистом», то именно стараются вызвать к нему те же чувства, как к «фашисту» во время войны.

А история, конечно, отделит немецкий национал-социализм от итальянского фашизма и близких ему европейских режимов. Ведь нельзя забывать, что политика Гитлера была в германской истории не изолированным эпизодом, а частью тысячелетнего «Дранг нах Остен». В частности, гитлеровский план «Ост» был близок плану Гельфанда-Парвуса, принятого германским правительством в Первую мировую войну. И почти тысячу лет германцы двигались на восток от Эльбы, уничтожая славянские и балтийские племена. Вырезался верхний слой, а остальное население онемечивалось и превращалось в низший слой германского государства. Такова была судьба сербов, лужичан, поморян, пруссов…

О других же авторитарно-национальных режимах XX века я очень мало знаю. Но, например, не могу понять, зачем Муссолини было нападать на Грецию (и быть ею с позором побитым), на уже разгромленную Гитлером Францию. И, наконец, посылать войска в Россию. Ведь заставить его Гитлер не мог. Значит, был какой-то дефект в миропонимании.

М.Н. Итальянский фашизм участвовал в политике Гитлера по созданию «Новой Европы», поскольку тоже ставил себе всемирную задачу искоренения еврейско-масонского засилья и видел в большевизме инструмент «жидомасонства». Но, дефект, конечно, и в итальянском фашизме был очень существенный и гибельный: язычество «ветхого Рима», антихристианская гордыня силы. А вот в Испании, Португалии, Австрии (до «аншлюса») этого порока не было: там возник своего рода «христианский фашизм». И именно Гитлер со всей германской мощью увел это европейское национальное сопротивление «мировой закулисе» на ложный путь. Есть данные, что для этой роли он был сознательно избран банкирами Уолл-стрита: чтобы подавить нараставший во всей Европе фашизм, им была нужна война и «полезный идиот»-агрессор, да еще такой, чтобы расправиться с ним чужими руками — славянскими… Так что нынешний «Праздник победы над фашизмом» 9 мая в его буквальном и всемирном значении — это победа «мировой закулисы» над ее главным тогда противником в Европе за счет русской крови…

Мне кажется, этот всемирный масштаб тоже следует учитывать, не ограничиваясь рамками Отечественной войны. В частности, чтобы понять побуждения тех русских людей, которые были не меньшими патриотами России, но волею судьбы действовали по другую сторону линии фронта, надеясь на создание русской силы, независимой от Сталина, Гитлера и «мировой закулисы»… Их надежды оказались иллюзорны, а судьбы трагичны… Но уместно ли их осуждать как предателей своего народа? По-моему, они старались отстаивать интересы России в тех условиях, в которых оказались, пусть и не всегда делали это правильно. Весь XX век в России шла сначала открытая, а потом подспудно тлеющая гражданская война между властью и национально мыслящей, православной частью народа. И мне кажется, что главным критерием в оценке действий разных русских людей в этой войне должно быть — не кто как относился к власти и даже к родной земле (в христианстве это не самая высшая ценность), а кто как относился к замысленному Богом должному образу России. И тогда мы увидим, что русские герои были по обе стороны линии фронта и в советско-германской войне.

И.Ш. Мне кажется, одно и то же событие может представляться очень по-разному в зависимости оттого, с чьей точки зрения на него смотреть. И победа 1945 года с русской точки зрения останется в веках памятником колоссальной жертвы, принесенной народом, чтобы отстоять свою страну. Даже шире — на тот момент это было спасение всего славянства от германского порабощения. Ведь немецкий «Дранг нах Остен» продолжался более тысячи лет, а всем видам фашизма к моменту начала войны было меньше двадцати лет от роду. Это явления совершенно разного масштаба. Это чувство захлестнуло и такого марксиста-интернационалиста, как Сталин. В выступлении по радио по случаю окончания войны он сказал: «Вековая борьба славянских народов за свое существование и свою независимость окончилась победой над немецкими захватчиками и немецкой тиранией». (К сожалению, не закончилась.) Но с другой стороны, когда Л. Фейхтвангер в 1937 году приезжал в СССР и написал книгу «Москва. 1937», то его главной целью, вероятно, было решить: удастся ли этих Иванов натравить на Германию, чтобы отомстить за пережитое там унижение? После войны ее смысл так оценивали, вероятно, Трумэн или Черчилль: за счет русских удалось победить Гитлера.

Самый болезненный из поднятых вами вопросов — о русских, воевавших на стороне немцев. Болезненный хотя бы потому, что такого не бывало в русской истории со времен Смутного времени. Вспоминаю такой рассказ. Одна наша часть отбила тяжелую немецкую атаку, в бою один солдат бросился со связкой гранат под немецкий танк, подорвал его и погиб сам. А после боя на командный пункт привели взятого в плен власовца. Командир, даже не взглянув на него, приказал: «Вывести и расстрелять». Позже, конечно, можно было разобрать, что были среди них и несчастные люди, с трагически исковерканной судьбой. Особенно среди молодых, не подготовленных к катастрофе, в которую попали, воспитанных на победных песнях и маршах, на образе войны, где будем бить врага на его территории и союзником нам будет пролетариат всего мира. А вместо того попавших в немецкие концлагеря, где их умышленно морили голодом и опухших, потерявших человеческий облик снимали для кинохроники, чтобы показать немцам «истинный облик русского унтерменша». Да еще после этого с торжеством тыкали им в нос заявление Молотова, что советских военнопленных нет, есть только предатели Родины, и услуги Международного Красного Креста советская сторона отклоняет…

Но вот слово «герой» мне по отношению к ним даже и выговорить трудно. Ведь если под словом «герой» понимать не официально присуждаемую награду, а образ, создаваемый народом, то в этот образ непременно входит подвиг за правое дело. А народ, всем своим бытием, признал тогда правым делом — защиту страны. Так что героев по ту сторону фронта, мне кажется, в принципе быть не могло. А как воплощался замысел Божий о России — это нам рассудить трудно, это раскрывается веками…

М.Н. Да, это трудная тема. Но одно дело, как воплощается Божий замысел в реальной истории, порою и через Божие попущение силам зла научать нас истине «от обратного»; другое дело — что все-таки этот Божий замысел ощущался большой частью нашего народа как верность Православию… Врагов же у православной России тогда было два: и коммунисты с их зверствами «безбожной пятилетки», и колонизаторы-гитлеровцы — при которых, заметим, все же стали массово открываться храмы. Проблема заключалась в том — кто был меньшим злом?.. А решение ее зависело от многих личных критериев. Ведь и в СССР, как вы сами пишете, поначалу для большинства народа немецкая угроза выглядела «весьма абстрактной» в сравнении с коммунистическим террором…

И. Ш. Попробую пояснить свое понимание еще одним примером. В 1980-е годы в Западной Германии издавался (и, кажется, выходит до сих пор) хороший, патриотический журнал «Вече». Издавал его ныне покойный О. А. Красовский, на свои личные деньги, своими трудами. А потом я узнал, что он — из власовцев, и мне очень интересно было понять психологию вот такого «самого положительного власовца». Под конец жизни Красовский стал публиковать в своем журнале воспоминания — и я надеялся найти там ответ на свой вопрос. Но он все рассказывал о своей жизни после конца войны. И только один раз обмолвился, что его опыт привел его к выводу, что «против Сталина он пойдет хоть с чертом». Но ведь «идти с чертом» на традиционном языке значит — «продать душу дьяволу». Так можно ли продавать душу дьяволу ради борьбы со Сталиным (или с чем бы то ни было)? Вот это, мне кажется, и есть проблема «лучших власовцев» и шире — «лучших антикоммунистов». А руководители движения несут гораздо большую ответственность, они ведь несомненно знали о том, что писали Гитлер и Розенберг о политике в отношении славян, знали о плане «Ост».

Если признать существование «героев по ту сторону фронта», то надо отказаться и от претензий к позиции Ленина и его группы во время войны. Ведь они, по крайней мере, не стреляли в русских солдат, а только способствовали развалу армии и страны на деньги, полученные от немцев. Почему сомневаться, что Ленин считал тогдашний строй в России чудовищным, что был искренним, призывая «положить конец с ужасом — ужасу без конца»? Ведь с начала XX века русская деревня кипела бунтами (с 1902 года). А при усмирениях шли в ход и порка, и расстрелы. Как разошлось восприятие жизни народа и образованного слоя, показало то, что в 1918 году в одну ночь соседними крестьянами были сожжены Михайловское, Трехгорское и Покровское (имение Ганнибалов). Жгли с плясками, песнями, как праздник — не ради грабежа. То есть две части русского народа перестали понимать друг друга. Можно было искренне считать, что для искоренения накопившегося зла стоит расплатиться и целостью страны.

Не может ли быть верной точкой опоры во всех вопросах старый английский принцип: «right or wrong — my country» (хороша она или плоха — но это моя страна)? Ведь если существует хоть какой-то замысел Божий о России, то для исполнения его она должна существовать. Значит, первая задача — отстоять ее, а только потом имеет смысл гадать о том, в чем этот замысел состоит.

М.Н. С последним согласен. Но в самой Германии были разные силы, в том числе и не разделявшие антиславянскую политику Гитлера, — с ними и пытался сотрудничать Власов вместе с многими эмигрантами. Две его дивизии, как вы знаете, были созданы лишь в 1945 году и приняли скорее пропагандное участие в одном-двух боях на Одере, а потом освободили от немцев Прагу. Вы же под «власовцами» имеете в виду всех тех разрозненных советских «добровольцев», около миллиона, которые изначально воевали в немецких частях, — но они не имели отношения к Власову и его планам. Тут не о них речь. И вообще, по ту сторону фронта оказались не только военные, но миллионы гражданских русских людей. Были такие, кто стремился не к «союзу с немцами», а к созданию «третьей силы» на оккупированных территориях — «против Сталина и Гитлера». С этой целью в Россию направились и эмигранты (только из организации НТСв гитлеровских лагерях погибли десятки таких энтузиастов). Были эмигрантские юноши, бросавшие учебу и шедшие в Югославии в ряды Русского корпуса, готовые умереть за православную Россию — для них это было продолжением гражданской войны против Интернационала, так они были воспитаны отцами… Были священники, окормлявшие их и потом спасавшие от выдач на расправу СМЕРШу.

И разве не было среди них героев? Неужели можно их считать «изменниками Родине»? Ведь они советской (в их терминологии — «жидо-большевицкой») власти не присягали, а изначально боролись с ней как с оккупационной. Да и многие из советских граждан помнили свою присягу царской власти, считали болыиевицкий режим незаконным и антирусским, лишь тактически-обманно принявшим патриотическую личину (как и вы пишете)… Поэтому сравнение с пораженцем Лениным, боровшимся против законной русской власти, мне кажется неточным, тем более что цели у Ленина и у русских антикоммунистов относительно России были прямо противоположными. Русские эмигранты никогда не призывали к борьбе против «великорусской клерикально-черносотенной-культуры» и к «развалу своей державы». Крестьянские дореволюционные бунты тоже не оправдывают пораженчества революционеров, к тому же если учесть, сколько сил было приложено для обманной пропаганды среди крестьян («Грабь награбленное!» и т. п.)… Не следует ли исходить из того, что решающей в нравственной оценке тех или иных сил должна быть все-таки их цель?

Я не оспариваю, что у советских защитников родной земли была своя оправданная цель, своя несомненная правота, и уважаю их героизм. Но убежден, что эта сложная проблема требует все же комплексного и духовного (а не только политического) рассмотрения в более широком масштабе всех сил, действовавших в мире…

И.Ш. Как же это так: «русские эмигранты никогда не призывали к развалу своей державы»? Призывали кое к чему и похуже! Было течение в эмиграции, обвинявшее США в измене христианской цивилизации, за то, что те не начинают превентивную атомную войну против СССР. Их лозунг был — «Атомкой по Москве!» Вы забыли, что сами мне рассказывали о подобных высказываниях одного очень яркого эмигрантского публициста. Ведь к подобному и большевики не призывали.

М.Н. Вы имеете в виду ИЛ. Солоневича. Он действительно нечто подобное по сути писал в «Нашей стране», хотя и не в «атомных» выражениях. Это было нервным срывом той (впрочем, далеко не самой мудрой) части эмиграции, которая считала новую войну неизбежной, полагая, что ее начнет Сталин, чтобы сделать весь мир коммунистическим…

И.Ш. Если признавать пораженчество вообще допустимым в принципе, то мне непонятно ваше утверждение, что «дореволюционные бунты не оправдывают пораженчество». Почему? Ведь речь, конечно, идет не о бунтах, а о том, что их вызвало, — голод как следствие безземелья. Короленко описывает свои впечатления от голода 1891 года: распухшие дети, еле движущиеся взрослые. Болезни косили истощенное население. Конечно, этот голод не сравнить с голодом 1921-го или 1933 года. Тот же Короленко рассказывает о громадной помощи — и государственной, и общественной. О голоде писали Толстой, Короленко и многие другие. Но ведь каждую эпоху можно судить только ее мерками. Если же судить о действиях по их цели, то и это не облегчит: «будущее счастье человечества» — разве не соблазнительная цель?

М.Н. Тут все-таки нужен абсолютный критерий цели… Перейдем к нашему смутному времени. В статье «Была ли перестройка акцией ЦРУ?» Вы сравниваете успехи разведок США и СССР и делаете правильный вывод, что основная причина краха СССР «лежит не в каких-то внешних воздействиях Запада, а во внутренних процессах, происходивших в стране». Мне кажется, учитывая «красный» контингент наших читателей, было бы важно подчеркнуть, что главная причина краха — общий ложный дух коммунизма. В его утопическую идеологию перестали верить сами коммунистические вожди. А наши «красные патриоты» упорно не хотят осознать, что в этом состояла главная причина внутренней слабости мощного СССР, чем и воспользовался Запад, навязав свою красиво упакованную либеральную идеологию в качестве единственной альтернативы…

И.Ш. Сейчас нам очень важно и очень трудно осознать истинные причины того, что с нами произошло. Это может совершаться далеко не сразу — каждый должен делать свой шаг в понимании случившегося и только в конце придет осознание в национальном масштабе. Поэтому я не имею в виду какой-то особый контингент читателей. А вдруг книга окажется полезной через несколько лет молодому человеку, которого в теперешнее разделение общества на разные толки никак и не включишь?

По существу вашего вопроса: а разве «общий дух» современного капитализма не является ложным? Почему же тогда распался социалистический, а не капиталистический лагерь?

То понимание этого вопроса, до которого я до сих пор дошел, я излагаю в работе «Русский народ в эпоху коммунизма». Кратко оно заключается в следующем. Социализм и развившийся на Западе капитализм — не антитезы друг другу. Это лишь два пути — причем к цели, гибельной для всего человечества. Правда, сколько бы ни было сказано горьких слов по поводу пути развития Запада, начиная с Ренессанса, им были созданы ценности, начисто отрицать которые очень трудно. Это итальянская живопись и немецкая музыка. Шекспир и Ньютон. Но и более материальные достижения — хотя бы сведение к минимуму детской смертности. Ведь еще в прошлом веке каждый должен был пережить трагедию смерти своего ребенка. И в письмах Достоевского говорится, как он мучился, когда умерла его дочка, и Толстой говорит о смерти сына, и о. Сергий Булгаков рассказывает, как переживал смерть своего ребенка… А теперь это — исключение. В своем развитии Запад создал и более сомнительные плоды — например, все более разрушительные виды оружия. Но очень трудно все это отбросить — хотя бы потому, что иначе не защититься от того же Запада, нетерпимого и агрессивного. Но, конечно, далеко не только по этой причине.

Последние века Россия многое восприняла от Запада, но постоянно борясь за то, чтобы при этом не утратить своего национального лица. Первая попытка, кульминацией которой были реформы Петра, была успешной лишь частично. Многое из того, что было создано, останется как наши вечные ценности, но много благоприятных возможностей было упущено. При быстром росте населения крестьянам не хватало земли и они беднели, а стремление обеспеченных слоев к сладким плодам западной цивилизации росло. Кризиса избежать не удалось, и произошел тот раскол страны, символом которого является крестьянский разгром Михайловского. Совершилась катастрофа революции, гражданской войны и крестьянских восстаний.

Вторая попытка в том же направлении, основанная на коллективизации и индустриализации, имела гораздо более кратковременный успех. Плоды ее неудачи мы сейчас и переживаем. А главный дефект был в том, что это была попытка в принципе повторить, скопировать западный путь — индустриализации за счет деревни, построения чисто городского, основанного на технике, общества. Россия не могла использовать свою главную силу — созданную за тысячелетие (и даже тысячелетия) собственную цивилизацию. В этом и причина проигрыша Западу — мы стали играть по его правилам. Но есть и утешение в нашем проигрыше: мы лишь проиграли в борьбе за место лидера в гонке в никуда.

Если такой взгляд верен, то из него можно сделать ряд выводов. Надо оторваться от схемы — «выбирать между социализмом и капитализмом». Не следует частную собственность немедленно связывать с капитализмом, а человеческую солидарность — с социализмом. Оба явления несравненно древнее, столь же древние, как и человеческое общество. Замечательное исследование провел этнограф В. Шмидт в книге «Древнейшие формы собственности». Он исследовал наиболее примитивные из существующих обществ (хотя что теперь значит «примитивные»? — он имел в виду низкий уровень технического развития): готентотов, бушменов и т. д. И обнаружил у них очень ярко выраженное представление о частной собственности. Но оно компенсировалось столь же сильным императивом взаимной поддержки. После удачной охоты охотник мог и не поделиться добычей с соседями. Но тогда его могли не выбрать предводителем охоты, вообще не пригласить на охоту, не помочь в постройке новой лодки и т. д. А без всего этого он не мог выжить. Опираясь на эти вечно присущие человечеству тенденции, наши потомки сумеют, надо надеяться, построить общество, соединяющее деревенский индивидуально-семейный труд с высокой техникой, лучшие плоды западной цивилизации — с русской цивилизацией.

М.Н. Разумеется, путь западной демократий тоже ложный. Как раз начиная с Ренессанса он и стал проявляться все отчетливее: материальные ценности стали явно доминировать над духовными целями жизни. Религиозное оправдание этому дала Реформация, снизившая планку христианских требований к экономической деятельности и породившая капитализм (поэтому не могу считать ее примером правильного народного выбора, как вы пишете в одном месте). Все это, помимо материального прогресса, позволило владельцам денег стать подлинными правителями западного мира, поощряя эгоистичные интересы индивидуума, разлагая национальные традиции, свергая монархии и атомизируя общество в демократии.

Такой метод достижения мирового господства в опоре на греховную природу человека оказался более реален, чем коммунистический с его утопической ставкой на насильственный атеизм и тотальную дисциплину. В сущности, коммунизм и был призван лишь разрушить главного соперника западных демократий — православную Россию, а не созидать нечто отличное от западной материалистической цивилизации. На Западе же все достигается «свободно» и «естественно» — с помощью денег в опоре на свободу человеческих пороков. Это гораздо проще и соблазнительнее, вот почему Запад и одержал политическую победу в холодной войне с вышедшим из-под его контроля коммунизмом. Вот почему и сейчас нам так трудно противодействовать разлагающей идеологии, навязываемой народу: «жить малыми радостями, даже если народ в целом умирает»…

И.Ш. Я полностью с вами согласен, что Реформация произвела радикальное и очень зловещее изменение («мутацию») в душе западных народов. Но я и не назвал ее правильным народным выбором. Слово «правильный» встречается в моей статье в другом месте — в связи с взглядом Толстого, как народ выбрал «правильного вождя» в Отечественную войну 1812 года. Реформацию же я назвал (пожалуй, слишком абстрактно) «решением жизненной проблемы». Скорее, здесь применим термин «проект», вошедший в обиход в середине XX века: планомерное достижение определенной цели. Подобно тому, как человек планирует свои действия, только здесь речь идет не о человеке, а о народе (или группе народов, как в случае Реформации). Как и в случае человека, действия могут иметь самые разные цели, в любом случае решается некоторая задача. Так, внешний наблюдатель мог бы установить, что человек обладает разумом, на примере как планирования какой-нибудь благотворительной акции, так и ограбления банка.

Согласен с вами в том, что роль коммунизма в России, в принципе, оказалась разрушительной (хотя, казалось бы, было много построено). Разрушение семейного трудового крестьянского хозяйства было «расчисткой площадки» для капиталистической экономики западного типа и для западного образа жизни. Действительно, что делать с примерно шестнадцатью миллионами крестьянских хозяйств? Капиталистическому хозяйству их не переварить. А вот если половину сгрудить в города и новостройки, а оставшихся закрепить в колхозы и совхозы — то можно и начать приватизировать. Это тоже был своего рода «проект», осуществлявшийся почти целый век и до сих пор (к счастью) еще полностью не осуществленный.

М.Н. В связи с предложенным выше пониманием демократии как власти денег, поскольку деньги издавна находятся в еврейских руках, позвольте теперь затронуть самое важное — еврейский вопрос. В интервью «Разговор на запретную тему» вы говорите, что в определенном течении еврейского народа «каким-то образом выкристаллизировались и выплескиваются болезненные силы». Однако Вы, по-моему, еще нигде не ставили себе целью объяснить причину этой консолидации — почему именно в еврейском народе? С моей точки зрения, исчерпывающее объяснение этому дается только в православной историософии, в частности, я его подробно излагаю в книге «Тайна Россия». Это тема расистско-материалистического грехопадения богоизбранного народа в результате его отвержения Христа и ожидания своего «земного царя» — антихриста. Только на таком мистическом уровне понятна судьба еврейства, его материальные успехи, его нерастворимость и его нынешняя разрушительность в глобальном нахрапе материалистической цивилизации. Что вы можете об этом сказать?

И.Ш. Еврейский вопрос Вы, вероятно, назвали «самым важным» несколько иронично? Когда-то по поводу этого же вопроса Толстой сказал, что для него он стоит на 81-м месте. В том смысле, что у нас есть 80 более важных вопросов, а когда мы их разрешим, то займемся и 81-м. Это, конечно, был парадокс — и тогда еврейский вопрос стоял для России на более высоком месте, а с тех пор его «рейтинг» очень повысился. Но все же я считаю, что самым важным вопросом для нас останется всегда русский вопрос, а остальное — это лишь его аспекты.

Это я и хочу подчеркнуть, отвечая на ваш вопрос. Действительно, я писал о том, что, по крайней мере, дважды в глубоком кризисе, пережитом Россией, активную и разрушительную роль играло определенное течение еврейского народа. И я не ставил себе целью это явление объяснить. Причем совершенно сознательно. Иначе надо было бы попытаться понять явление «изнутри» — представить себе душевные переживания составляющих его людей. А мне так неприятно было читать развязные суждения некоторых еврейских авторов о русских: что «у них рабская душа» или что (снисходительно) «они еще не стали взрослыми» и т. д. Что же, мне тоже пускаться в рассуждения о «еврейской душе»? Зачем же повторять чужую бестактность и нахальство? Тем более что действительно чужая душа — потемки. И я предпочитал рассматривать все явления в духе того, что физики называют «черным ящиком»: когда мы можем описать входящие и исходящие импульсы, но не задаемся целью понять, что происходит внутри. Мне кажется, если бы было достигнуто понимание и было бы выработано наше отношение хотя бы на таком уровне — уже и это было бы очень важно. Конечно, более глубокое понимание дало бы и более верные ответы на все эти вопросы. Но Достоевский писал: «…не настали еще все времена и сроки, несмотря на протекшие сорок веков, и окончательное слово человечества об этом великом племени еще впереди». Время, отделяющее нас от Достоевского, неизмеримо мало сравнительно с «сорока веками», поэтому его суждение, весьма вероятно, справедливо и в наше время.

М.Н. Все же со времен Достоевского евреи очень сильно изменили облик мира путем двух мировых войн — сначала разрушили православную Россию, затем создали свое государство Израиль, установили мировую гегемонию своего доллара (который печатается еврейскими банками независимо от правительства США). И этот вопрос о сути еврейской разрушительности я задаю еще и потому, что только с православной точки зрения становятся понятен и главный исток русофобии, то есть: почему ненависть «малого народа» направлена именно против православной России — как удерживающего мир от победы сил зла, от воцарения еврейского земного царя, антихриста. Тогда и сам «третий путь» России между социализмом и капитализмом на самом деле должен нами видеться как возвращение на первый, исконный путь православного служения Божьему замыслу…

И.Ш. Это очень точная формулировка вопроса: о ненависти «малого народа». Кажется, именно я ввел этот термин — «малый народ» — в русскую публицистику (хотя принадлежит он одному французскому историку). Но это ни в коем случае не было попыткой замаскировать вопрос о еврейском влиянии (вроде терминов «космополиты» или «сионисты»). Мне такие двусмысленные выражения очень несимпатичны, и когда я хотел высказаться о евреях, то это слово и употреблял. Но речь действительно идет о гораздо более широком явлении — как в нашей стране, так и вообще в истории.

Вот, например, Французская революция, никак не менее разрушительная, чем наша. Ни о каком еврейском влиянии в ней не известно (а есть историки, которые несомненно были бы рады его обнаружить). Скажу конкретнее: известен в точности один еврей, принимавший в ней активное участие. Это Мозес Добрушка из Галиции (его подробная биография составлена историком Гершоном Шолемом). Добрушка принадлежал к иудейской секте франкистов, крестился (франкисты исповедовали ложное крещение), получил титул барона фон Шенфельда, переехал во Францию, под именем Юниуса Фрея, примкнул к окружению Дантона и был вместе с ним гильотинирован. Но он играл второстепенную роль, и это был единственный известный случай. А ведь в других отношениях духовная атмосфера до и во время Французской революции была очень похожа на нашу: издевательства над своей историей и народом, осмеяние религии, монархии, патриотизма — и под конец свирепый террор и гонение на Церковь. Так что здесь я не могу согласиться с вами, что главную роль играла «еврейская разрушительность». Явление более широкое, хотя именно в XX веке в России влияние некоторого еврейского течения дало ему мощный и роковой для России импульс (и не один раз).

М.Н. Разумеется, разрушительные процессы протекали и в европейских народах, и в русском — но все же они и намеренно поощрялись. Причем роль еврейства следует искать не в количестве евреев среди революционеров (во Французской революции и др.), а в финансировании антимонархических революций и идеологическом влиянии через масонство — по признанию масонских источников, оно тут сыграло огромную роль. То же было и в нашей Февральской революции: формально ни одного еврея в масонском Временном правительстве, но их огромное влияние через деньги, прессу, закулисную масонскую дипломатию и координацию всех революционных сил… Показательно, что одним из первых декретов Временное правительство даровало равноправие иудеям. Примерно то же мы видим сегодня в демократических странах, где еврейство добивается своих целей посредством денег и СМИ — не возглавляя правительств, но «избирая» их и делая зависимыми; даже о. Сергий Булгаков писал, что антихристианское еврейство стало «лабораторией всех ядов и пороков, разлагающих человечество»…

И.Ш. Тут вы затрагиваете мой конек: Французская революция, так загадочно напоминающая русскую, всю жизнь интересовала меня. Именно в свете этого в параллелизме возникло предположение и о еврейском влиянии во Французской революции, как в России. Но никаких заслуживающих доверия свидетельств такого влияния я не обнаружил. Ведь в случае России проблемы нет: всякий, кто не подчинен определенному табу, вообще запрещающему эту тему, даст ответ сразу. И начнет, конечно, с личностей: Троцкий, Свердлов, Зиновьев и т. д. Вы приводите очень интересный пример Временного правительства, чисто русского (в этом оно аналогично горбачевскому Политбюро). Но ведь оно и не было правительством, у него не было власти. А в Петроградском Совете — тут картина была совсем другая. Так, может, мы во Франции обнаружим еврейское влияние не в правительстве, а в Конвенте, Коммуне или Клубе якобинцев? Но никаких следов влияния нет. Вы напоминаете о том, что одним из первых своих декретов Временное правительство провозгласило равноправие евреев. (Таков, конечно, был смысл, хотя формально провозгласилось всеобщее равенство). А вот во Франции этот вопрос дебатировали долгие годы и Учредительное и Национальное собрание, начиная с 1789 года. Против выступали депутаты Эльзаса и Лотарингии, где жила подавляющая часть французских евреев. И только в сентябре 1791 года декрет о равноправии был принят.

Вы указываете на финансирование — вопрос очень интересный, — но никаких сведений о финансировании Французской революции какими-либо еврейскими кругами я не встречал, хотя как наиболее мощный финансовый источник упоминается герцог Орлеанский, второй по богатству человек во Франции, глава французского масонства. Наконец, влияние через масонство? Действительно, почти все деятели Французской революции были масонами. Но не известно ничего (мне, по крайней мере) о еврейском влиянии в тогдашнем масонстве. В то время в некоторые ложи даже специально был запрещен доступ евреям.

Таким образом, здесь видно (как мне кажется) существенное отличие Французской революции от русской. И значит, те черты, которые у обеих революций общие, и в русской революции нельзя отнести за счет еврейского влияния. Боюсь, что тема «великих революций» в истории не закончена, и желающим понять это явление очень полезно сравнить их сходство и различия, тщательно отсеивая достоверное от навеянного слухами.

М.Н. Как бы то ни было, я убежден, что все сложные вопросы современности, в том числе еврейский, имеют простое объяснение и разрешение именно с точки зрения Православия. Например, проблема зла в мире, на которой, как вы сказали в одном из интервью, когда-то споткнулся ваш отец, — она объясняется не «холодностью» Бога, а Его предельным уважением свободы человека, который призван именно свободно и добровольно избрать путь служения Истине — но способен также творить зло. Господь мог бы принудить людей к добру — но в чем тогда была бы наша заслуга? И будет ли это добром? Земная история — это драма борьбы сил добра и зла ради Царствия Божия, в которой мы призваны свободно определить свое место и свою посмертную судьбу. В этом смысл истории. И православные патриоты мыслят так не только из-за верности предкам и русской культурной традиции, а потому, что только Православие дает объяснение смысла истории и смысла жизни отдельного человека. Поэтому, замечу, православными иногда становятся и инославные, «изменяя» своей национальной традиции католичества, протестантства и т. п. — как, например, американец о. Серафим Роуз, поскольку для них служение Истине важнее служения своей стране по принципу англичан, который вы упомянули: мол, «права она или нет — это моя страна»…

И.Ш. Признаться, мне трудно поверить, что на вечные вопросы человечества существуют простые ответы. Вы излагаете здесь основные положения своей книги «Тайна России», которую я с громадным интересом прочел. Мне кажется, что в ее название замечательным образом включено слово «тайна». Это подчеркивает принципиальное отличие истории от физических, химических и биологических процессов. В истории есть место тайне, а в естественнонаучном трактате это слово было бы не к месту. Но ведь «тайна» в собственном смысле слова и предполагает, что здесь не может быть ответа, тем более простого. Иначе это называлось бы по-другому: «проблема», «вопрос». Тайна не может быть «объяснена». Она постигается опытом жизни, общением с мудростью многих поколений (например, Отцов Церкви). Но скорее всего, это будет касаться лишь разных ее аспектов, а не «сердцевины». Достоевский говорит о судьбах человеческих, «которые в руках Божиих и в которых человек почти ничего угадать не может, хотя и может предчувствовать». Это относится и к другим вопросам, о которых сказано: «…и ропщет мыслящий тростник»…

В какой-то степени примером может служить та проблема зла в мире, о которую, как вы формулируете, «споткнулся мой отец». В интервью, которое вы имеете в виду, я привел самый личный, поразивший меня пример. Но это касается не только моего отца, но и всего поколения, предшествовавшего моему. Например, мой учитель в математике однажды мне сказал: «Знаете, меня часто тянет к молитве, хоть я понимаю, что это бессмысленно». Это было поколение воцерковленных, искренне православных молодых людей, но оказавшихся совсем не готовыми к той реальности, совершенно для них непредставимой, с которой их столкнула жизнь. То, чему их учили на уроках Закона Божия — что «зло есть всего лишь недостаток добра» и т. д. — не дало им основы, которая укрепила бы их души.

А те же таинственные вопросы возникают и в нашей жизни. Согласитесь, это непросто: понять, что за последние годы вымерло целое поколение стариков, которые не могли купить пищи или лекарств, что массами родятся больные, дефективные дети — ради того, чтобы Гайдар и Чубайс сохраняли свободу воли и добровольно могли избрать путь служения Истине?.. Да что тут подробно объяснять — ведь об этом и написана «Легенда о Великом Инквизиторе». И Достоевский отнюдь не изображал Ивана Карамазова ограниченным или необразованным человеком. Наоборот, есть ряд указаний на то, что в его образе он выразил какую-то часть своих мучительных размышлений.

Сейчас мы видим в России широкое влечение людей к вере. Церкви. Это часто можно наблюдать своими глазами. Часто можно встретить в храме молодых людей, не знающих, как креститься, что такое Причастие и т. д. То есть их ведут в Церковь не старшие, не традиция, а внутреннее влечение. Здесь светит надежда, что это поможет им найти силы и разум, чтобы начать восстанавливать то, что было разрушено в России предшествующими поколениями. Но очень сомневаюсь, что они найдут простые ответы на вопросы, вечно стоявшие перед человечеством. И если предупредить их, что простых ответов нет, то это, может быть, когда-то поможет им избежать разочарования.

М.Н. Тут я позволю себе не согласиться с вами. Все-таки Православие, будучи откровением Божиим, четко объясняет «тайну истории» именно в ее сердцевине. Трудностью является лишь приложение этого откровения к конкретным аспектам нашей личной и общественной жизни для ее точного понимания и предвидения — тайна на этом уровне сохраняется в том смысле, в каком вы привели слова Достоевского. Впрочем, он не был богословом, а писал об этом интуитивно и не всегда точно. Художественный жанр ведь и не призван разъяснять тайну, ему достаточно волнительно интриговать читателя ею — иначе бы роман превратился в «обычную проповедь»…

Проблема зла в Православии тоже трактуется достаточно четко. Зло, конечно, не есть «всего лишь отсутствие добра» — так упрощенно полагали только либеральные умы. В Законе Божием прямо говорится о личных носителях зла: о сатане и бесах, которые из гордости злоупотребили своей свободой для борьбы против Божия замысла и отвоевывают у Него человека. Для понимания этого и для самозащиты Бог и дал нам Свое откровение, но попускает зло действовать в мире через наши грехи — для вразумления грешников этим последним средством. В конце истории зло лишь ненадолго одерживает победу в земном мире, но гибнет вместе с ним, тогда как добро в виде спасшейся части человечества продолжает жизнь в новом послеисторическом измерении — в Царствии Божием. Нам не раскрываются лишь сроки исполнения этого — они не детерминированы именно в силу свободы человека, которому дана возможность влиять на эти сроки (но не на смысл истории), продолжать сопротивление антихристу или сдаться. Сопротивляющиеся как раз и спасутся — именно благодаря им и для них, а не для Гайдара с Чубайсом, Господь продлевает сроки.

Земной мир, испорченный грехопадением твари, уже не может стать совершенным, дьявол всегда будет находить в нем Гайдаров, Чубайсов и прочих мучителей — но наше отношение должно быть к ним соответствующим. Жизнь — это испытание для духовного созревания. Подлинный же смысл попущения Богом невинных человеческих страданий известен только Ему Самому, а Он справедлив и не может оставить такие страдания бессмысленными. В этом одна из главных сторон христианского учения, непонятная атеистическому уму, но явленная нам Самим Христом: крестный подвиг как победа над злом через страдание и даже смерть — ради воскресения. То есть невинные страдания и смерть — это не печальный, незаслуженный итог и конец, а заслуженные врата в вечную жизнь. Убежден, что в этом масштабе следует рассматривать и жертвенный отказ Николая II от власти, поскольку тогда уже ничто не могло остановить революцию и для нашего народа не оставалось уже иного пути возвращения к истине, как лишь через осознание истины от обратного, на пути страданий… В этом и состоит «тайна России», которая в XX веке в лучшей части своего народа уподобилась Христу. Эти святые жертвы не могут быть бессмысленными. Они и в земном мире способны изменить, оздоровить мироощущение нашего народа, если он осознает случившееся. Но, к сожалению, этот процесс осознания идет медленно…

И.Ш. Мне трудно здесь следовать за вами. Вот вы говорите, что Достоевский рассуждал не всегда точно и не был богословом. Но и я ведь тем более не претендую быть богословом. И рассуждать точнее его я не берусь — наоборот, то, что он писал, мне всю мою жизнь казалось пределом ясного, далеко опережающего современников, понимания самых глубоких тайн человека и мира.

Скажу то немногое, что мне кажется, в этих вопросах понятным. Что зло есть отсутствие добра — это совсем не то, что полагали либеральные умы, как вы формулируете; в том или ином виде эту мысль высказывали почти все Отцы Церкви. Например: «Не злы по природе и души человеческие, ибо в них зло есть отсутствие, неполнота блага» (св. Дионисий Ареопагит). «Зло не существует само по себе, а является смещением добра» (св. Григорий Нисский). «Зло же в материи есть только по недостатку добра» (св. Максим Исповедник). «Ибо зло и не есть (что-либо) другое, кроме лишения блага, подобно тому, как и тьма — лишение света» (св. Иоанн Дамаскин).

И я эту мысль не думаю оспаривать. Мне кажется только, что такие вечные истины в каждый век приобретают свою конкретизацию. А если их только благостно повторять, то они перестают восприниматься, а через некоторое время начинают раздражать как «духовное красноречие». Это, как мне кажется, и произошло в России, начиная еще с прошлого века. А без напряженного ощущения всех этих основных вопросов жизни (ощущения, конечно, далеко не обязательно рационалистического) ни человек, ни народ свой жизненный путь выбрать не могут. Именно поэтому, вероятно, Достоевский реализовал великие вопросы зла, добра, свободы совести — в современном ему мире, городке Скотопригоньевске, в трактире или на суде присяжных (а не потому, что писал в жанре, где «достаточно волнительно интриговать» — этого, извините, я никак не могу понять). Видение Достоевского — это, как мне кажется, и был один из данных России шансов, держась за который она могла бы миновать главные будущие катастрофы.

М.Н. Помимо Достоевского и других частных мнений есть и учение Церкви, которое следовало бы учесть… Но, к сожалению, сейчас у нас нет места для продолжения этой богословской дискуссии. Давайте вернемся к вашей книге. Насчет осознания случившегося с нашим народом скажу еще: эмиграция — это не всегда «страшная вещь» и «ядовитая почва», как вы пишете. Эмиграция была очень разная, но именно в ее среде, на опыте революции и познания разных политических систем, было вновь осознано православное призвание России в человеческой истории и причина революции как отход от этого призвания. В этом и была миссия русской эмиграции, даже если ее выразила очень малая часть зарубежья. И очень жаль, что ее опыт все еще остается невостребованным в политической жизни России. Вот и вы в своей большой работе почему-то не приводите эмигрантских источников, хотя именно в духовном анализе коммунизма у эмигрантских авторов есть очень много ценного, например, у архимандрита Константина (Зайцева)…

И.Ш. Тут, конечно, вам виднее — вы в эмиграции жили, а я имел с ней только «интеллектуальное» соприкосновение. Но пока я могу основываться только на своем собственном опыте, поэтому скажу о нем. Долгое время о духовной жизни эмиграции не было известно абсолютно ничего (исключение составляла отчасти музыка). Тем с большим интересом воспринималось то, что постепенно стало нас достигать. Я помню, с какой жадностью впитывалось все, доходившее до нас из этой совершенно неизвестной «второй» русской жизни. Это состояние ожидания чего-то необыкновенного продолжалось довольно долго, пока я не осознал, что необыкновенного не будет, и даже ничего просто значительного я не узнал. Вероятно, я и до сих пор нахожусь под впечатлением этого разочарования и, может быть, поэтому несправедлив к эмиграции. Но я видел, как началась новая эмиграция отсюда и как блекли и огрублялись уезжавшие таланты. У меня сложилось под конец впечатление, что все созданное в эмиграции отравлено каким-то ядовитым элементом, растворенным в тамошней атмосфере. Отравлено в очень разных пропорциях. И проявляется — от страшной злобы к «бывшей своей» стране до какой-то глухости, невосприимчивости к тому, что в ней происходит. Невозможна здоровая духовная жизнь в отрыве от своего народа. Это, конечно, не относится к отдельным людям, часто оказавшимся в эмиграции не по своей воле и иногда проявившим там самые высокие стороны своей души.

М.Н. В заключение не соглашусь с вами в самом главном для меня: что «на единственность Россия никогда не претендовала», что «штамп мессианства начисто выдуман», его ей только «клеили»… Мессия значит — Помазанник, по-гречески — Христос; и, соответственно, мессианство в его главном смысле означает христианство, следование учению Христа. Уникальное призвание России в человеческой истории, то есть замысел Божий о ней, заключается в создании наиболее совершенной христианской государственности. В силу этого России было суждено стать тем удерживающим мир от разгула сил зла, о котором сказал апостол Павел. Только с этой точки зрения становятся понятны и русофобия глобальных антихристианских сил, и подлинный смысл коммунизма как их инструмента. Поскольку Россия была уникальным духовным образованием, против нее, в отличие от Запада, понадобился и специальный, почти что апокалипсический инструмент тотального уничтожения православной цивилизации. По замыслу наших врагов, это должно было совершенно уничтожить ее, но по промыслу Божию дало и некую спасительную «прививку» для части народа, опыт познания апокалипсической раскладки сил в мире.

Так в нашей двухэтапной революции, от Февраля к Октябрю, с одной стороны, проявился общемировой духовный процесс деградации, апостасии (отхода от Бога). Но, с другой стороны, этим России был дан Богом и последний шанс преодолеть свое падение через осознание происшедшего, вынеся уроки из своих страданий и явив всему миру Истину для последнего выбора. Для этого осознания и был «нужен» нашему народу кровавый коммунизм, предохранивший Россию от присоединения к западному пути свободной деградации… За это осознание сейчас, по большому счету, и идет борьба в России — иначе наступит конец истории. И лишь поскольку должных уроков на государственном уровне из этого нами не вынесено — страдания продолжаются, чтобы изжить от обратного уже и соблазн демократии…

Прошу прощения, что в нашей беседе я все время пытался привлечь этот религиозный уровень анализа, — но только потому, что без него, я уверен, ничего по-настоящему не объяснимо. И тогда вы правы: остается только «тайна» и «черный ящик» вместо исследования его устройства. Цель же моей книжной серии как раз учиться понимать и объяснять тайну, насколько это возможно. Даже если вы со мной не во всем согласны — благодарю вас за предоставленную возможность и мне, хотя бы кратко, затронуть эти вопросы в вашей книге.

И.Ш. Вы изложили взгляды, развернутые в вашей книге, уже не раз нами упоминавшейся. Но поскольку, как вы сами напоминаете, эта беседа заключает мою книгу, то разрешите мне вернуться к ней и моему основному чувству, которое стимулировало собранные в ней работы.

Наш народ пережил колоссальное крушение, собственно, и сейчас его переживает. В облаках пыли и дыма трудно различать окружающие обломки. Такое крушение естественно порождает ощущение неуверенности во всем и одновременно готовность поверить во что угодно: смуту в умах и душах. Мы и видим разлив нового суеверия: от экстрасенсов по телевидению и рекламы «верного приворота» до предсказаний конца света. Патриарх недавно сказал, что нам важнее думать о неизбежном и скором «конце света», ожидающем каждого из нас: нашей смерти. Мне кажется, это образец христианской трезвенности. Тем более что нам важно думать и еще об одном «конце света» — вполне возможном в ближайшем будущем конце истории русского народа. Но зато мы видим свою историю с совершенно новых точек зрения, да и совсем конкретно — в свете публикаций массы новых фактов. И мы можем начать трезвенно и неангажированно осознавать то, что с нашим народом произошло, без чего и выход найти безнадежно. Это вероятно, единственное, что мы сейчас реально можем сделать для наших детей, наших потомков. И для того, чтобы история русского народа не оборвалась в наступающем веке.