Остросюжетный роман о жизни современного крупного аэродрома. Герои романа — молодые люди 60–70-х годов, служащие гражданской авиации. Особое внимание в романе уделяется моральным проблемам.
Прозаик Александр Старостин вошел в литературу сравнительно недавно. Он пишет рассказы о животных, сказки для детей, но главная его тема все-таки так называемая производственная. По крайней мере, производство, влияние производственных отношений на человека и его «внутренний состав» занимают особое место в его книгах. Причем пишет он о людях такой сложной профессии, как авиация, где человеческие связи прослеживаются четче и «ошибки отыгрываются незамедлительно».
Роман «Второй круг» — о людях аэродрома 60-х годов, когда на смену самолетам с поршневыми двигателями пришла реактивная техника, что, само собой разумеется, не всегда и не везде проходило гладко. Авиация претерпевала качественно новый этап в своем развитии, и это требовало не только новых, современных форм производства, но даже новых человеческих отношений в коллективе. Возникали трудности, проблемы, происходила психологическая ломка характеров, и это было естественным следствием развития.
Роман подкупает отличным знанием материала, повествование насыщено огромным количеством подробностей, деталей, черточек жизни и поведения людей, которые не выдумаешь. Автор сумел найти и точную интонацию, насыщенную юмором, улыбкой, колоритом речи героев: окраска этой интонации, ее эмоциональная наполненность помогают воссоздать специфику жизни, воспроизводимой в романе. Однако не всегда авторский юмор бывает безобидным, особенно когда дело касается недостатков производства или «дефектов личности», что «никак недопустимо в авиации, так как может повести к дурным последствиям». Но «сердитость» эта не имеет ничего общего со злопыхательством. Тут было бы уместно вспомнить слова одного из героев романа, старого летчика Филиппыча, который говорит: «Ленин никогда не давал нашим врагам удовольствия тыкать в наши недостатки. Он сам их вскрывал первым и находил пути к их устранению».
Печать глубокого знания жизни аэродрома лежит на многих характерах романа, даже второстепенных, — таких, например, как тот же Филиппыч, или Герой Советского Союза Нерин, или бортмеханик Войтин, или лицемер и демагог Строгов, или Петушенко: все они живые, непридуманные люди, в существование и поведение которых веришь. И это, впрочем, не удивительно: автор сам долгое время работай инженером в полярной авиации, ему не приходилось «изучать» аэродромную жизнь — он сам участвовал в ней.
Автор замахнулся на важную и, как говорят, злободневную тему: сделал попытку осмыслить жизнь и нравственные искания своего современника. Главный его герой, неполучившийся летчик Росанов, интересно задуманный и достаточно полно воплощенный, страдает комплексом «лишнего человека». Он никак не может найти точки приложения своих мятущихся сил, хотя примеров для подражания у него предостаточно. Сравнивая себя с людьми поколения отца, он чувствует, и вполне справедливо, свою неполноценность и как бы ищет «выхода». Вся его жизнь состоит из «поединков», «исканий» и «самоедства». А диагноз его «болезни», в сущности, прост. Все его мытарства в пространстве, времени и самом себе есть не что иное, как гражданский инфантилизм.
И все-таки, прорвавшись сквозь «тернии» и рогатки, которые автор поставил на пути своего героя, Росанов приходит в конце концов к повзрослению и находит свое место в жизни.
Знаменателем развития личности в современном мире, если эта личность действительно стремится к подлинным ценностям, являются социальная, гражданская активность, стремление понять и осмыслить современную жизнь во всех ее реальных, подчас драматических противоречиях и занять свое гражданское место в ней. Вот почему финал романа закономерен, когда Росанов в конечном счете встает в один ряд с Нериным, Иржениным и начальником базы в борьбе за интересы общего дела.
В целом роман интересен, содержит в себе свежую и оригинальную разработку «производственной» темы и обогащает знакомством с аэродромом и «трудами и днями» авиаторов.
У обочины аэродромной стоянки на ящике из-под маслорадиатора сидит Филиппыч, загорелый до черноты, высохший, бестелесный старик, когда-то известный летчик, а ныне дежурный механик. Когда самолеты выруливают на старт, он поднимает голову и ловко поддергивает рукава своего выгоревшего комбинезона, как будто собирается что-то делать.
Штатное расписание аэропорта предусматривает должности и для заслуженных стариков. В круг их обязанностей входит быть при деле, свободно пренебрегая делами и обязанностями, но, главное, оставаться в стихии, вне которой жизнь непонятна и даже невозможна; и весь день ворчать на жаргоне, плохо понимаемом за пределами аэродрома. Дежурный механик — одна из таких должностей. Дежурный механик будто бы сдает экипажам перед вылетом и будто бы принимает по прилету съемное и аварийное оборудование самолетов. Само собой ясно, как это делается. Впрочем, иногда бортмеханики приносят Филиппычу бортжурнал, единственно ради того, чтоб полюбоваться его подписью, росчерк которой — пропеллер и крылышки.
Тучи, бегущие на запад и освещенные снизу, головокружительно высоко громоздятся и, уплотняясь, спускаются к далекому размытому горизонту. Там небо уже «нездешнее» — зеленоватое и по-дневному яркое, как и неподвижные перистые облачка, к которым тянется, меняясь по ширине, дымный луч невидимого солнца. В этом луче можно увидеть подсвеченные, неодновременно мигающие точки далеких голубей.
Филиппыч вот уже третий час глядит, как взлетают и садятся самолеты.
Вряд ли теперь сыщется на аэродроме человек, который бы помнил Филиппыча нестарым. Шутники утверждают, что он не изменился с того самого дня, как кидал в топку котла паровой машины на самолете Александра Можайского уголь. Курносая, наверное, совсем забыла о его существовании, хотя, судя по биографии, он ей не раз давал удобные случаи утянуть себя в мир, где нет воздыханий, но жизнь — вечная.
В авиации он знал все. Спросите у него марку масла, которым заправлялся в двадцатые годы мотор «Гном-рон», установленный на АВРО, и он, не задумываясь, ответит. Спросите, какая свеча была на каком-нибудь «сальмсоне», — Филиппыч помнит и это. Он летал еще в первую германскую и, говорят, имел двух «Георгиев», но так ли это, сказать трудно: он не носит орденов даже на Девятое мая. Впрочем, кто-то говорил, что он бы просто не поднял всего благородного металла, которым отмечен его путь.
Он знал не только прошлое, но и настоящее и помнил многих молодых летчиков своего подразделения. Мог «по почерку» угадать, кто взлетает и кто садится. Впрочем, вряд ли кому приходило в голову проверять его.
Для Филиппыча даже самые заслуженные старики были Ваньками да Сашками. И он мог, не снимая, как говорится, шапки, а сидя на ящике из-под какого-нибудь агрегата, высказать любому авиационному деятелю все, что о нем думает. По этой причине к нему и лезли с исповедями и жалобами. Его побаивался даже командир подразделения по кличке Мамонт. Ему старался не попадаться на глаза сам начальник авиационно-технической базы Чик. То есть Чикаев.
И вообще Филиппычу позволялось все. Однажды, говорят, на каком-то банкете он прошелся по столу, чтобы высказать сидящему на расстоянии товарищу мнение о технике его пилотирования. И в этом никто не увидел ничего особенного, кроме официанта, который выписал Филиппычу отдельный счет, превысив в несколько раз сумму убытков и напирая особо на моральный ущерб, который он (официант) якобы понес. Так оно было в точности или нет, сказать сейчас затруднительно, но кое-кто, говорят, до сих пор помнит хруст бокалов и кроткие голубые глаза Филиппыча.
Вся его жизнь была настолько связана с небом, что земля его интересовала только с точки зрения состояния грунтовых аэродромов. С появлением же бетонированных взлетно-посадочных полос интерес Филиппыча к делам земным вообще пропал. Он был до такой степени небожителем, что кое-кто утверждал, будто настоящий Филиппыч давным-давно умер, а этот — некий фантом, дух. Но довольно было хоть однажды услышать речь фантома, чтоб засомневаться в правдивости таких слухов. Конечно, если допустить, что в потустороннем мире не выражаются нецензурно. Вне аэродрома он был сущим младенцем и не понимал самых простых житейских вещей. Или просто вынес все «житейское» за скобки.
Кстати, приведем один случай из его жизни, хотя можно было бы рассказать их с десяток. Сам он мог бы поведать сотню историй, где бывал главным действующим лицом, да только не хочет.
Итак, в войну Филиппыч летал на «Каталине» и проводил караваны судов Северным морским путем, что непросто и в мирное время.
Однажды он увидел с воздуха посреди открытой воды — было арктическое лето — льдину, а на ней, похоже, нерпы, которые при более внимательном разглядывании оказались людьми.
Стояла свежая погода, шла крутая волна, и о том, чтобы «подсесть», не могло быть и речи. Филиппыч, однако, сел, нарушая все инструкции, которые, как известно, пишут в авиации красным по белому. На льдине оказались люди с потопленной фашистами шхуны. Излишне говорить об их состоянии. Скажем только, что двое суток среди моря, без надежды на спасение, когда льдина обтаивает с каждым часом, не забудутся ими до гробовой доски.
Пострадавших взяли на борт и разместили как сельдей в бочке, а может, и поплотнее.
Попытка произвести взлет, само собой, не удалась, так как гидроплан был перегружен сверх всякой меры и не мог встать на редан. Пришлось идти проливом, по минным полям, делая вид, будто не существует вражеских подводных лодок. Филиппыч и весь его экипаж (второй пилот — юный тогда Мамонт) превратились в моряков. «Моряками» они были сто пятьдесят миль, пока не выработалась часть горючего и не удалось взлететь на облегченной машине.
Инженер Росанов возился со створками грузовой кабины самолета Ан-12. Увидев Филиппыча, подошел к нему. Тут же возник и нагловатый техник Лысенко по кличке Академик и закурил. Стали глядеть на самолет, который выруливал на старт.
Лицо Филиппыча было отрешенно. Его левая рука непроизвольно сделала жест, который мог бы напомнить движение при включении тумблера радиостанции. И Росанов вдруг догадался, что Филиппыч мыслями сейчас в кабине. И три часа он не просто глядел на самолеты — он работал. Взлетал и садился.
Филиппыч весь подобрался. Губы его слегка поводило.
Вот самолет остановился на старте. Филиппыч запросил разрешение на взлет. Снял машину со стояночного тормоза и нажал на педали, удерживая ее на месте. Механик медленно вывел двигатели на взлетный режим — раздался рев, от которого задрожала вода в лужице. Отпустил педали. Самолет вначале медленно — еще можно было видеть в его полированном брюхе отражение стыков бетонных плит, — а потом все быстрее и быстрее, с оглушительным звуком раздираемой крепчайшей ткани пошел на взлет. Вот приподнял нос, и между колесами и бетонкой появился просвет. В плоскостях на мгновение мелькнуло зеленым дымом отражение леса — последнее, что связывало самолет с землей, — через мгновение он принадлежал только небу.
Филиппыч вернулся на землю, перевел дух и буркнул себе под нос:
— Подорвал на малой скорости… Зар-раза! Ну я ему…
Лысенко, глядя с придурковатой насмешливостью на Филиппыча, спросил:
— А ты бы, Филиппыч, сумел взлететь на таком лайнере?
— На этом? — Филиппыч задумался. — Если механик запустит моторы, отчего бы не суметь? Навигационные приборы те же. Гляди на ГПК[1] да на авиагоризонт…
— А не врешь?
Филиппыч свирепо поглядел из-под седых, изогнутых, как пропеллеры, бровей на Лысенко.
— Ну-ка иди работать! — сказал он. — Раскурился! Ак-ка-демик!
Пожалуй, он и в самом деле взлетел бы. Но Росанов думал не о том. Он думал о тех людях, которых Филиппыч когда-то снял со льдины.
— Филиппыч, — сказал он, — был ли на вашей памяти случай, чтобы самолет сожгли на земле, как борт «три шестерки»?
Филиппыч повернул к Росанову голову и разразился такими пожеланиями, что, исполнись хоть самое безобидное из них, и бедный Мишкин (непосредственный виновник происшествия) с выросшим на лбу собачьим хвостом, разрубленный воздушным винтом на куски и вымоченный в баке МА-7 (машины для слива нечистот с самолета), обратился бы в пар. Кое-как до Росанова дошло, что подобного случая не знала отечественная авиация со времени Александра Можайского.
— Это ладно, — закончил Филиппыч, слегка успокаиваясь, — я думаю теперь не о самолете, а о последствиях. Ты понимаешь, что такое последствия?
— То, что бывает после, — предположил Росанов.
— «После, после», — передразнил Филиппыч, вряд ли удовлетворенный полнотой ответа, — в авиации все связано. Понял? И вообще везде все связано. Сделай что-то не так — и пошло и поехало. И чем дальше, тем страшнее. Как в сказке. У нас падать, так всем вместе.
Для наглядности он сцепил пальцы и поглядел на Росанова укоризненно.
— Вон, кстати, гляди, — сказал Филиппыч и поморщился.
Из микроавтобуса кое-кое-каквыбрался Мамонт — немолодой рослый мужчина с равнодушным лицом, на которое наложило свою печать спокойное осознание опасности профессии. За ним вылез Чик, то есть Чикаев, начальник технической базы и, следовательно, враг номер один Мамонта, тоже довольно крупный мужчина с меланхолическими усталыми глазами. За ними последовали представители других служб.
— Что это они прикатили? — спросил Росанов.
— Будут разбираться, в причинах. Полетят головы.
— Но виновник Мишкин.
— Все виновники, — буркнул Филиппыч и вдруг хлестнул Лысенко прутиком по заду. — Ты что? Или ослеп?
Академик потер ушибленное место и надулся.
— Ты что?
— Ты на них наступил.
— На кого?
— На муравьев. Видишь, среди них крылатые?
— Ну и что?
— Это они всю жизнь работали, а перед смертью у них отрастают крылья… Или в период любви… Точно не знаю.
— Не знаешь, а дерешься. Может, они — вредные насекомые.
— Самое вредное насекомое — это ты, Академик. Иди работай.
Филиппыч стал прутиком пододвигать к муравейнику хвоинки, и его лицо сделалось необыкновенно добрым.
Комиссия проследовала мимо. Филиппыч даже не обернулся, хотя на него поглядывали, чтобы поздороваться. Потом он поднялся и, не обращая внимания ни на инженера, ни на комиссию, ни на Академика, который, разумеется, и не подумал идти тотчас на матчасть, двинулся в свою каптерку. Но по пути что-то услышал и обернулся. Это был маленький красный Ли-2. Как Филиппин услышал его моторы в шуме современного аэродрома, понять трудно. Самолет был в полярном варианте, с астрокуполом. Это улетал школьный друг Росанова — Ирженин. Когда-то они вместе поступали в летное училище, но Росанова медкомиссия зарубила по сердцу. Потом, правда, выяснилось, что врачи ошиблись, но, как говорится, поезд ушел.
Филиппыч поглядел, как Ирженин взлетает, оторвавшись, едва начав разбег, — так показалось Росанову, — и удовлетворенно кивнул.
За Филиппычем водились кое-какие странности. Впрочем, странности ли? Он, например, устроил в своей квартире «Дом для бродяг». То есть две комнаты отвел для гостей. Когда-то его гостями были знакомые летчики, геологи, охотники, моряки, авиатехники, которым негде приложить голову. Потом стали появляться знакомые знакомых, потом знакомые знакомых знакомых и, наконец, пошел косяком журналист и даже богема. Впрочем, здесь можно было встретить кого угодно, начиная с ловца змей, кончая только что освободившимся из заключения.
Филиппыч был сущим младенцем в делах практических, но людей оценивал точно, с несколько брюзгливым состраданием видавшего виды врача. Кроме того, он был несколько резонером. К нему, как мы уже говорили, лезли с исповедями и не только авиаторы. Он внимательно выслушивал и оценивал исповедующихся не без некоторого сарказма. Но кое-кого ценил по-настоящему. Особая у него слабость была к пилоту Ирженину, другу Росанова.
И в то время, пока Филиппин тосковал на аэродроме по самолетам, на которых летают другие, и помогал муравьям, в его квартире кипела жизнь.
Жизнь для Росанова потеряла всякую привлекательность после того, как медкомиссия забраковала его здоровое сердце. Тогда он поступил в авиаинститут (сердце оказалось как у космонавта) и во время учебы летал на планёрах, на Як-18 и прыгал с парашютом. Он надеялся в недалеком будущем уйти на борт. Однако желающих летать оказалось гораздо больше, чем самолетов, и авиационный спорт не дал ему никаких преимуществ по сравнению с другими конкурентами. И у большинства конкурентов родословные оказались лучше росановской: он был авиатором в первом поколении, без связей.
Потеряв надежду на душевное равновесие, он вспомнил свои детские занятия в литературном кружке при Доме пионеров и написал несколько «авиационных» рассказов. Писал он их так: внимательно выслушивал очередное приключение Ирженина и записывал его, заполняя пробелы собственным воображением. То есть жизнь Ирженина превратилась для него в некие, говоря красивым слогом, голубые сны. Само собой, «голубые сны» нигде не печатались.
Одно время Росанов, отыскивая «запасной выход» из создавшегося положения, которое его нисколько не устраивало, запил. Но это не помогло: в хмельную голову лезли одни банальности, тянуло поплакаться в любую манишку, и он всякий раз плел одно и то же, как испорченная пластинка. А наутро бывало стыдно себя, как обычно после выпивки, когда наговоришь лишнего. И во рту оставался вкус, словно поел комбижиру.
Он нашел еще один способ «протеста» против «существующего положения» и стал заниматься спортом и накачкой мускулов. Но для этого он был недостаточно влюблен в собственное тело, и не было у него никакого желания доказывать, что он лучший. Да и лучший ли тот, кто пробежал на одну десятую секунды быстрее или выиграл бой по очкам? То есть у Росанова был совсем неспортивный характер при неплохих физических данных. Его скорее привлекали «неистерические» идеалы спорта: «Познать искусство боя в совершенстве и к победе и поражению относиться безразлично». Вот только посвятить себя всецело упражнениям и не поглупеть было, как он считал, невозможно. К тому же «познавать искусство боя в совершенстве» — разве уже это не истерично? И разница между «истерическим», на пределе возможного, европейским спортом и азиатским, может быть, только кажущаяся?
Приведем один из «голубых снов» Росанова. О том, что этот несколько водянистый рассказ необходим для полноты нашей истории, станет вполне понятным из дальнейшего.
Тем более бортмеханик Войтин, о котором здесь пойдет речь, был одним из тех, по кому ударило нелепое летное происшествие с бортом одиннадцать шестьсот шестьдесят шесть («три шестерки»). Коротко говоря, мы попытаемся рассмотреть это происшествие, его истоки и последствия.
С бездомной собачонкой Жулькой мы познакомились на Диксоне. Мы ее подкармливали, а она провожала нас к самолету и оберегала от всяких опасностей в пути. Особенно от кошек.
Стоило нам выйти из гостиницы, и тут же, словно из-под земли, то есть словно из-под снега, возникала и Жулька. Полаяв для порядка на кошек, а если таковых не оказывалось, то на дома, ветер или луну, она переходила на прихрамывающий шаг и двигалась к нам, раскланиваясь на ходу и фыркая от избытка чувств. Она как бы говорила:
«Ну вот, я всех разогнала. Теперь путь свободен. И вообще все вы мне очень нравитесь».
Тут же кто-то из нас шел в гостиничную столовую и покупал Жульке пару котлет за труды.
А однажды она забралась в пилотскую кабину и заснула под моим креслом. И очутилась на полярной станции «Северный полюс».
Выскочив из самолета на лед, она первым делом облаяла полярников и потом решила, что надо охранять самолет. Она ни за что не хотела отдавать научный груз, который мы привезли для станции. Впрочем, кто-то угостил ее конфетой, и она позволила разгрузить самолет.
Полярникам Жулька понравилась своим веселым нравом, и они стали выпрашивать ее у нас. Они говорили, что на льдине ей будет гораздо лучше, чем на острове, и кормежка здесь лучше, и вообще будет на кого лаять, если в гости пожалует белый медведь. А на Диксоне ведь и потявкать не на кого. Мы подумали и согласились. Так Жулька стала самой северной в мире собакой.
Прошел месяц. Как-то я сидел в гостинице и выковыривал из сапога гвоздь. В этот момент нас вызвали к командиру.
— Товарищи, — сказал он, — дело, значит, такое. Льдина, на которой полярная станция, раскололась. Срочно вывозите людей. Главное — люди. Все остальное — по возможности.
— Там еще Жулька, — сказал бортмеханик Войтин.
— И собаку обязательно заберите. Выполняйте! Желаю удачи.
— Есть! — ответили мы и двинулись на самолет.
Запустили моторы, взлетели, набрали высоту, поставили машину на автопилот.
— Дай плоскогубцы, — сказал я Войтину.
Он сразу надулся: очень он не любит, когда у него спрашивают инструмент.
— Зачем они тебе?
— Гвоздь вытащу из сапога. Неделю вот хромаю.
Войтин поглядел на меня с презрением и сказал:
— Эх ты! Разве гвозди вытаскивают плоскогубцами?
И заворчал под нос, что я будто бы только о том и думаю, как бы его инструмент привести в негодность.
А инструмент у Войтина знаменитый на весь отряд. Он по ключику его собирал где только мог. Была у него даже отвертка со сбитого еще в войну «мессершмитта». И еще, каждый ключик и каждое зубильце ему отхромировали на заводе.
Раскрыл он сумку, и его лицо сразу просветлело.
— Дай сюда сапог, — сказал он, — сам вытащу.
Мы иногда подсмеиваемся над любовью Войтина к железкам. Но ведь у него и самолет всегда в порядке. Разве что только не отхромирован. И вообще Войтин один из лучших механиков нашего подразделения.
Полярная станция была на старой толстой льдине, которая возвышалась над полем молодого зеленоватого льда. Течение и ветер раскололи ее и несли на запад. За ней, как за ледоколом, оставалась полоса воды и ледяного крошева.
Мы посадили самолет на расчищенную, наглаженную самолетными лыжами полосу. Трещина отрезала ее от палаток лагеря и с каждой минутой становилась все шире и шире. От темной воды поднимался пар, как от кастрюли с кипятком, и оседал инеем на бородах людей и антеннах радиостанций.
Полярники перебросили через трещину доски и по ним переходили к самолету.
Когда все забрались в самолет, я спросил!
— Никого не оставили? Проверьте еще раз. После нас уже никто не прилетит.
Трещина еще больше разошлась, и доски соскользнули в воду.
— Никого, — ответил кто-то.
— А Жулька?
— Еще раньше улетела.
— Да вон же она! — сказал Войтин. — Эх вы! Полярники!
Он выскочил из самолета и побежал к бочке с бензином, около которой сидела собачонка, поводя ушами и вздрагивая на каждый звук. Она чувствовала, что происходит что-то неладное и всем грозит какая-то опасность, но не знала какая. Увидев Войтина, она сразу сообразила, что ей надо делать. И храбро устремилась вперед, и стала тявкать на торосы и трещину.
— Ну куда ты? Куда? — спросил Войтин, останавливаясь. — Ведь унесет тебя в зону теплых течений, льдина растает — и привет. Гольфстрим. Соображать надо!
Впереди раздался гулкий удар, как будто уронили большой пустой ящик. Самолет вздрогнул. Жулька залилась отчаянным лаем и оглянулась на Войтина, как бы ожидая одобрения.
— Войтин, вернись! — крикнул я.
— Погоди. Сейчас поймаем. Если узнают, что мы бросили собаку, нам никто руки не подаст. Жулька, Жулька!
А собачонка, увидев, что на нее все глядят, поползла по снегу, Потом опрокинулась на спину, стала извиваться и притворно чихать.
Впереди раздался скрежет, а потом звук, похожий на поскрипывание новых галош.
— Войтин! Утонем, — сказал я, — здесь глубина полтора километра.
— Тысяча восемьсот двадцать девять метров, — уточнил он.
Он побежал к собаке, но та решила, что с ней хотят поиграть, и с веселым лаем стала носиться вокруг тороса.
— Учти, что вместе с самолетом утонет и твой инструмент, — сказал я.
— Не знаю, что и делать, — пробормотал он растерянно. Потом подбежал к картонному ящику, распечатал его и опрокинул на бок. Послышался новый удар, и Войтин бросился к самолету.
«А это еще зачем?» — подумал я про ящик. Впрочем, думать было уже некогда. Надо было срочно удирать. Мы начали разбег и сумели взлететь только перед самой трещиной. И тут трещина сомкнулась, как челюсти, и льдины полезли одна на другую.
Войтин был очень расстроен, и, когда радист, поглядывая на льдины, пояснил: «Вот так образуются торосы», — обругал его за болтливость.
Грохот льдов, казалось, был слышен сквозь рев моторов.
Через три часа мы были на базе.
Прошло двадцать дней. Мы работали в районе полюса — обслуживали ледовые базы и ставили на лед маленькие автоматические метеостанции.
Как-то наш командир сказал:
— Товарищи! Дело, значит, такое. Та станция, которую мы эвакуировали, не попала в теплые воды Гольфстрима — крутится где-то здесь. Если увидите — доложите.
— Есть! — ответили мы.
Уже в самолете Войтин сказал:
— Надо обязательно найти эту станцию. Жульку заберем.
— Боюсь, что с голоду умерла, — сказал я, — жалко собачку. Очень смешная собачка. Стоит на нее глянуть, и смех разбирает. А теперь…
— Не должна бы.
Погода была ясная и морозная. Солнце висело над океаном. Мы шли к полюсу. Внизу была бесконечная белая равнина с синими тенями от торосов. Сами торосы были невидимы с высоты. Потом мы увидели медведицу с двумя медвежатами. Точнее, мы увидели синие следы и длинноногие, как жирафы, тени, а самих медведей также не было видно. Я отвернул машину в сторону, чтоб не пугать зверей, и тут же увидел вдали, в голубой дымке, оранжевые блестки. Это блеснули окна разборных домиков заброшенной полярной станции.
Мы прошли над полосой на бреющем полете. Она осталась почти в том же виде, как мы ее оставили, только вместо трещины образовался ледяной вал торошения.
Мы сели и заскользили все медленнее и медленнее.
И вдруг самолет тряхнуло, и раздался треск. Войтин скривился, как от боли.
— Погляди, что там, — сказал я ему.
Он, не выключая моторов, выскочил из самолета и через минуту вернулся.
— Задняя лыжа попала в трещину. Мы, понимаешь ли, шли прямо, а трещина пошла в сторону — вот лыжонок и вывернуло.
— Что будем делать?
— Что-нибудь придумаем. — И Войтин выключил двигатели.
Мы вышли из самолета и тут же увидели Жульку. Она ничуть не изменилась. Мне показалось даже, что она стала толще. Она шла навстречу, изо всех сил работая хвостом.
— Чем же она здесь кормилась? — спросил я.
— Котлетами, — ответил Войтин.
— Тоже скажешь, — ухмыльнулся я, — кто ж это ей котлеты готовил? Уж не медведь ли?
— Она сама себе готовила. То есть брала из ящика. Я на нем крышку оторвал. Ее счастье, что «мама» и ее медвежата не нанесли ей визита.
Солнце просвечивало голубой торос насквозь. Ледяную пещеру, загороженную бахромой красноватых от солнца сосулек, наполнял сине-зеленый свет. Но мне было не до красот Севера. Я ломал голову над тем, как бы улететь отсюда. Давать сигнал «Спасите наши души»?
Мы стали бродить по заброшенному, наполовину занесенному снегом лагерю и нашли две пишущие машинки, несколько спальных мешков на собачьем меху, медпункт с набором хирургических инструментов (кое-что тут же перекочевало в карман Войтина), библиотеку и десятикилограммовые гантели.
— Брать ничего не будем, — сказал я, засовывая в карман томик Пушкина, — и так идем с перегрузом. Возьмем только Жульку. Все остальное — потом.
И тут до меня дошло, что вряд ли мы взлетим: лыжонок-то стоял поперек хода самолета.
Мы двинулись назад. Войтин что-то отстал. Я оглянулся. Он брел с каким-то мешком на спине. Мешок был маленький, но Войтин взмок, и его водило из стороны в сторону. Особенно труден был для него подъем на торос.
Рядом с ним гарцевала Жулька. Она тащила его рукавицу с таким гордым видом, как будто делала очень важное и полезное дело.
— Я же сказал: ничего не брать, только собаку, — сказал я.
— Захватите доски, — буркнул Войтин и отнес мешок в самолет.
Я стал рассматривать лыжонок. Когда Войтин вышел из самолета, я сказал:
— Вообще-то, если приподнять хвост, можно, пожалуй, взлететь и без лыжонка. Но как приподнять? Силенок не хватит. Несолидно как-то давать сигнал SOS.
— Я подниму, — сказал Войтин, — один. Только нужны доски и пустая бочка.
— Как же ты поднимешь?
— У меня есть домкратик.
— Я и не знал, что ты возишь с собой домкрат.
— Я много кое-чего вожу, — буркнул Войтин.
Домкрат был небольшой и — тоже отхромированный.
Этот домкрат мог приподнять самолет только на самую малость. И тут нам помогли доски. Мы понемножку подсовывали и подсовывали новые доски, наконец подставили железную бочку из-под бензина, на нее домкрат. Поддомкратили — теперь самолет был в одну линию с горизонтом. Вытащили из-под самолета доски и отбросили их в сторону.
— Если теперь разгрузить хвост и дать полные обороты, пожалуй, взлетим, — сказал я.
— А как же домкрат? — спросил Войтин. — Ты о домкрате подумал или нет?
— Черт с ним, с домкратом. Тут уж не до жиру.
Войтин нахмурился и проворчал себе под нос: кажется, обругал летчиков, которые только и думают о том, как бы бросить где попало инструмент.
— А где Жулька? — спросил я.
— Теперь она умная. В самолете сидит.
Мы залезли в кабину.
— Где Войтин? — спросил я.
— Тут! — ответил он, появляясь, и стал запускать моторы.
Мы дали полные обороты, самолет рванулся вперед, чуть было не ударился хвостом об лед, но выровнялся, и мы взлетели.
— Все хорошо, — сказал я, радуясь, что все обошлось, а потом добавил: — Домкрат вот только жалко. Хороший был домкратик, аккуратный.
Войтин даже ухом не повел, продолжая глядеть на приборы. Это мне показалось подозрительным. И тут я увидел, что на его руку намотана веревка, и тянется эта веревка к дверце самолета.
— Ты с ума сошел! — крикнул я. — А если бы эта твоя железяка за торос зацепилась? Тебе бы руку оторвало. Или самого вытянуло наружу.
— Она бы не зацепилась. Я все рассчитал. Я всегда все рассчитываю. Мне жить еще не надоело.
Мы набрали высоту, встали на автопилот, немножко расслабились, и тут я вспомнил про мешок.
Войтин вышел из пилотской кабины и втащил домкрат в самолет. Потом стал протирать его.
— А что у тебя в мешке? — спросил я.
Лицо Войтина просветлело.
— Она, понимаешь ли, такая маленькая-маленькая. Не больше двух пудов, я думаю. Я об ней всю жизнь мечтал. Но где ж ее достанешь? Она ведь не продается.
— Да кто же это она такая, о которой ты всю жизнь мечтал? — спросил радист.
— Сейчас принесу. Поглядите за приборами. Повнимательнее там.
Он принес мешок и раскрыл его перед нами. Мы нагнулись и увидели наковальню.
— Черт знает что! — выругался радист.
— Зачем она тебе? — спросил я. — Лишний груз!
— Затем же, зачем и домкрат. «Лишний груз»! Много вы понимаете в лишнем грузе. Я как увидел ее, так и…
Войтин махнул рукой и обратился к Жульке:
— Они разве поймут? Им бы только привести инструмент в негодность, а потом бросить его где попало — пусть, мол, ржавеет. Сами они лишний груз!
Жулька радостно заболтала хвостом, соглашаясь с Войтиным.
— Пожалуй, наковальня нужна, — согласился я, — правда, Жуля?
Жулька и со мной согласилась и в порыве радости тронула штурвал лапой.
— А лыжонок я отремонтирую на базе, — сказал Войтин, — там ведь слесарь безрукий. Не уважаю безруких людей.
С тех пор Жулька летала с нами. Целью своей жизни она теперь считала охрану самолета от пассажиров и грузчиков.
Просмотрев эту запись, Ирженин нахмурился.
— Так-то все правильно. И звук новых галош. Но где же это ты увидел отвертку со сбитого «мессершмитта»? Зачем было врать? У него, правда, есть ключ с «юнкерса». Но не со сбитого. У нас в подразделении был до войны свой «юнкерс», но не тактический германский бомбардировщик, а ледовый русский разведчик.
— Художественный вымысел, — объяснил Росанов с фальшиво-виноватой улыбкой, — это допускается.
— А зачем ты сделал из него дурачка? Ведь руку ему могло и в самом деле оторвать. И веревку он привязал не к руке, а к рым-болту. И ты это прекрасно знал.
— Знал. Но так драматичнее. И смешнее.
— И потом. Как это мы могли переговариваться, когда гудели моторы? Весь диалог шел как в пантомиме.
— Но «говорили» вы именно это?
— Почти. И замени все фамилии. И Жульку переименуй. Вдруг твоя писанина попадет к начальству? Потом доказывай, что ты не верблюд. Мамонт однажды крупно погорел из-за одного писаки. Тот накрутил такого про Мамонтов героизм, что ему талон вырезали. И если уж честно, то Жулька на нас обиделась. Она не сразу к нам подошла. И вообще ты лакировщик действительности.
Ирженин терпеть не мог дежурств, когда сидишь на точке и ждешь, что скажут, куда пошлют. И мысленно крыл на чем свет стоит «подлеца» Мишкина: это он сжег «три шестерки». Это из-за него сорвалась хорошая, интересная и денежная работа с вулканологами на Камчатке.
Злость на «подлеца» Мишкина вышла наружу только сердитым взглядом и вопросом, обращенным к радисту, который болтался у самолета, почтительно взглядывая на командира:
— Ты выполнил предполетную подготовку?
И радист тут же забрался в кабину, хотя выполнил все, что положено, по регламенту. Он понял, что командир не в духе, но никак не мог понять, отчего он последнее время постоянно ворчит.
И вдруг Ирженин увидел небо. Чего только в нем не накручено! И его злость показалась ему не заслуживающей внимания: какая, в сущности, разница? Камчатка или Диксон, сто рублей или двести?
Он вспомнил Машу и подумал, что ее глаза так же огромны, как это небо, и в них так же, если присмотреться, можно увидеть и пролетающих птиц, и облака, и сосны. Он вспомнил, как говорил с ней, а в ее глазах мелькали красные точки гаснущего заката, огоньки проносящихся мимо машин, тени проходящих людей. Наверное, с ней хорошо путешествовать, а потом вспоминать, глядя в ее пестрые глаза, закаты и какие-нибудь пальмы.
— Поехали, командир! — сказал Войтин.
Вернемся, однако, к тому времени, когда самолет «три шестерки» еще числился на балансе подразделения, когда Ирженин, воротившись из экспедиции, собирался на работу с вулканологами, а Росанов мучился дурью и поливал на чем свет стоит общество, которое его заело.
Есть такой, анекдот. Жил-был историк. Он написал многотомный труд — историю своей страны — и вышел прогуляться по городу. И увидел на проезжей части дороги истекающего кровью человека, автомобиль с помятым бампером и толпу зевак. Историк, как это вообще принято у историков, поинтересовался, что здесь такое произошло, и получил три взаимоисключающих рассказа от трех очевидцев этого события. Историк схватился за голову и воскликнул:
— Если об этом незначительном для истории событии очевидцы говорят так по-разному, что же можно сказать о событиях сложных, которые были лет сто назад!
Собираясь рассказать об энском аэродроме, мы вдруг вспомнили этот очень смешной анекдот. Мы подумали, что создание широкого эпического полотна, пожалуй, нам не по зубам. И тогда мы решили взять просто аэродромного человека, который попадает под колеса. (Последнее — метафора.) Наш рассказ следовало бы начать с того момента, как самолет «три шестерки» наехал на пустой контейнер из-под двигателя. Однако мы тут же сообразили, что всякое происшествие, даже дорожно-транспортное, начинается задолго до того, как, говоря языком ученых, «колеса транспортного средства вошли в контакт с телом пострадавшего». То есть все начинается гораздо раньше. И потому мы совершим краткое путешествие в недалекое прошлое.
Была грязная городская весна, пропитанная дымом выхлопа. Молодой человек, Виктор Росанов, инженер авиационно-технической базы аэропорта, ехал после ночной смены на трамвае в больницу — навестить Юру, своего друга.
Он ехал и дремал. В предсонном крутящемся хаосе возникали и исчезали не доведенные воображением до конца обрывки событий, кое-как связанных между собой, где действовал он сам. Точнее, его воображаемый двойник.
Двойник, обогнав трамвай, уже двигался по территории больницы, мимо бледных лиц за окнами. Память выдвинула из-за угла железобетонно-стеклянного корпуса старинный аккуратный морг, на котором табличка — «Кафедра патологической анатомии».
«Кое-кто туда… Впрочем, все мы туда рано или поздно… Купеческий модерн? Так, что ли, называется этот стиль? А-а, неважно, Все мы в тот подвал, из которого выносили Нинкину мать, билетершу кинотеатра «Триумф»…
Двойник, отброшенный на год назад, очутился в морге. Стоя у лестницы, он глядел, по-детски набычившись, как выносили из подвала гроб. Он уставился на желтый пористый нос покойной и никак не мог соотнести этот оказавшийся в фокусе внимания нос с тем, что еще недавно было билетершей «Триумфа» и Нинкиной матерью. Он вдруг вспомнил ее голубые, добрые до психопатичности, косые глаза и, когда был уже пройден один пролет лестницы, ведущей из подвала, — маленькое тело старухи все съезжало головой вниз, — кто-то испуганно шептал: «Голову выше, голову!» — он пришел в себя и, засуетившись, подсунул руки под дно гроба, очень холодное снизу.
«Сик транзит глория мунди», — ни с того ни с сего подумал он, поражаясь нелепости выскочившей фразы. Впрочем, так подумал «двойник», а реальный Росанов, подлинник, был тогда напуган: ему впервые приходилось участвовать в похоронах.
Сама Нина стояла с покрасневшими глазами, сразу постаревшая, неожиданно похожая на свою мать. — Все были как-то суетливо и бестолково внимательны к ней. Откуда такая прорва мужчин! Раз, два, три, четыре, пять… Вышел зайчик погулять… шесть, семь. А-а, ладно!
Вспомнилось не к месту, как совсем недавно, летом, Нинка вдохновила всю честную компанию искупаться в бассейне фонтана у Большого театра.
Сейчас ее поддерживали под руки и одновременно шевелили губами с двух сторон — утешали. Потом Нина отвлеклась на беседу с шофером, который грозился уехать без гроба — по его мнению, слишком долго тянули, — но, получив от кого-то червонец, сразу смягчился. Потом вытащил из кармана маленькие пассатижи, ловко откусил вылезший из бумажных, ядовито-голубых цветов венка конец проволоки и озорно подмигнул Росанову…
Росанов клюнул носом. После ночной смены всегда спишь на ходу.
«Боюсь, что Юре не выбраться, — подумал он, — наверное, по-настоящему его побили. Наверное, почки отбили. А ведь мог бы и мимо пройти, как все прочие. Но он ненавидел хамство…»
Трамвай качнуло на повороте — Росанов открыл глаза — дуга дала яркую вспышку, в которой застыло зеленоватое и как бы удивленное лицо проходящего мимо человека.
Был вечер, пятница, светились огни реклам («Широкий ассортимент — высокое качество — литье — трубы — полуфабрикаты из цветных металлов — станки». «ГДР — станки — инструменты — прессы». «Суда — землечерпалки-землесосы — из Чехословакии»). Здоровые люди брали штурмом магазины и рестораны.
«Надо было бы поспать после ночи», — подумал Росанов.
Когда он отвозил Юру в больницу, то нечаянно вломился не в тот кабинет и увидел полуодетую женщину, невысокую и крепенькую. Эта женщина чем-то напомнила ему Люцию Львовну.
«К черту, к черту Люцию Львовну! — испуганно отмахнулся он, приходя в себя и вскидывая по-лошадиному голову. — Финиш! Не было ничего!»
Он мысленно вернулся к Нине, чтоб не думать о Люции Львовне.
…Был дождь, лето, сидели на балконе, прижавшись друг к другу под полиэтиленовой пленкой. Юра, Ирженин, Нина, еще девушки, тоже стюардессы… На перилах стояли на тонких ножках рюмки, в вине отражалась перевернутая Москва, а под перилами висели капли, и в них мерещилась тоже перевернутая Москва (в каждой капле!), и даже угадывалось в каждой какое-то одновременное шевеление и вспышки проходящих мимо троллейбусов. Как тихо и радостно сидели тогда! А внизу был зоопарк и слышались голоса зверей. «Бедные звери! За что их упекли за решетку? За что?»
А что такое Нина? Была она в некотором роде гаванью. У всех у нас есть такие гавани — старые приятельницы. Жизнь несла ее, как пробку в потоке. И, глядя на проносящиеся берега, она думала о себе, наверное, не более, чем пробка. Впрочем, у нее была оправдывающая ее безалаберность идея — идея несчастной любви, после которой она будто бы махнула на все рукой и пустилась во все тяжкие. А тот, первый, был вертолетчик, работал на ледовой разведке, на Ми-1 — гуляка, бабник, драчун — дрался с каким-то упоением, не соизмеряя своих сил с силами превосходящего численностью противника. Он летал слишком низко, говоря, что любит чувствовать скорость. Потому и исчез в океане. Нина убедила себя в том, что Росанов похож на того веселого, бессовестного разбойника.
Вот и больница.
Снег грязными валиками лежал на символическом низком заборчике вдоль тротуаров. В освещенном, зеленоватом, похожем на аквариум вестибюле больницы, среди лощеной зелени в горшках и кадках медленно двигались люди.
Он открыл дверь и шагнул в вестибюль больничного корпуса. Он шагал мимо фикусов и пальм, стараясь не видеть больных, которые словно осуждали его за красное с холода лицо, легкую походку и непонимание чужой боли.
Дверь палаты была стеклянной. Он постучался, вошел, стал искать глазами Юру. И вдруг один из больных, тощий и желтый, заулыбался.
— Не узнал?
Это был Юра. Вернее, то, что осталось от него. Он долго скалился, но его глаза были бессмысленны, как пуговицы.
— Ну вот еще! — обиделся Росанов. — Что значит не узнал? Ну ты, Юра, даешь!
Он укоризненно покрутил головой.
Потом взглянул на Юрины истонченные, ставшие безволосыми запястья и смутился.
— Кого видел? — спросил Юра.
— Ирженина. Он сейчас процветает. Бороздит просторы пятого океана. Сжимает в мозолистых руках штурвал. Чего тебе принести? Может, приемник?
— Ничего не надо. Как Нина? Чем сейчас занимается?
— А-а, позирует.
— Возьмешь мой винчестер.
— Как так «возьмешь»?
— Тебе перешлют.
— Кончай глупые шутки. Он тебе самому пригодится.
Юра ухмыльнулся:
— Вряд ли.
— Не болтай глупостей. Есть такая современная русская пословица: «Длинный язык — находка для шпиона».
И вдруг Юру прошиб пот от боли, он глотнул воздуха и овладел мускулами своего лица — Росанов почувствовал восхищение перед стойкостью друга. И подумал, что их пустой разговор ничего не значит по сравнению с болезнью.
Юра о чем-то задумался. Вряд ли о прошлой жизни.
— Хочу придумать способ не бояться смерти, — сказал он, силясь улыбаться иронически, — больной с соседней койки глянул на него с ненавистью, — я тут насмотрелся. Очень неохотно переселяются туда, где нет страданий…
Он ухмыльнулся и стал чем-то похож на прежнего Юру — несгибаемого железного человека, «идеолога».
— Хорошо бы, — кивнул Росанов, — у тебя есть бумага и ручка? Я принесу. Запишешь?
— Да, да, принеси, — сказал Юра, давая другу возможность хоть что-нибудь сделать для него, — одним словом, надо забыть себя, свое тело.
Он смутился убогости своего объяснения.
«А махну-ка я к Нинке, — подумал Росанов, выходя из больницы, — она как раз живет на этой же трамвайной ветке», — пояснил он себе, как будто это могло иметь какое-то значение.
Соскочив с трамвая, он пошел к Нине, беспечно насвистывая некую сборную цитату из современных, довольно бессмысленных песен, вколачиваемых в нас с утра до вечера.
Дверь раскрылась тотчас, будто Нина ждала его.
Он нахмурился, застыв, как при игре в «Замри».
— Что уставился, как на новые ворота? Заходи, — сказала Нина с грубоватостью стюардессы, которая не в рейсе.
— А-а, да, да, — пришел он в себя.
Шагнул в прихожую — Нина улыбнулась, подталкивая его к двери своей комнаты, а сама двинулась на кухню. Он уставился на ее полные ноги — она обернулась, — он отвел взгляд и подмигнул ей — она показала ему язык.
«Она и понятия не имеет, что я вспомнил, как вломился не в тот кабинет и увидел женщину, похожую на Люцию Львовну. И чтоб не думать о ней, поехал сюда. Впрочем, и она, поди, думает обо мне такое, чего я и вообразить не сумею».
Он подошел к окну. Потом выключил свет и увидел звезды над пущенной у самого горизонта ярко-синей полосой. Далеко внизу проносились поезда, стекла дрожали. Он вспомнил, что днем никогда не слышал поездов и не замечал этого стрекозиного жужжания стекол. Вдали беззвучно прошел самолет, возникая в темноте от вспышек красных «мигалок» и тут же исчезая.
«И все-таки Нинка — авиационная дама, хотя ничего в авиации путем и не смыслит, — подумал он, глядя на возникающий каждый раз в новом месте самолет. — А вдруг он упадет? Пламя, скольжение на крыло… Что за чепуха лезет в голову! С чего бы ему падать? Техника сейчас надежная».
Самолет скрылся и уже печатал свой пунктир за стенкой.
— Ты зачем выключил свет? — спросила Нина, входя в комнату и осторожно размещая на столе тарелки.
— Гляжу в окно.
— И что увидел?
Она подошла к нему и тоже стала глядеть, раздумывая, что могло привлечь его внимание. Он услышал ее дыхание. Она, улыбаясь, медленно повернула к нему свое лицо. Он медленно протянул руку и обнял ее. Она сейчас походила на ту недоступную стройную стюардеску с приподнятым подбородком, опущенным взглядом и твердыми ударами каблучков в асфальт, какой была несколько лет назад (он видел ее еще студентом — на практике).
Всю ночь мимо шли поезда.
Утром он сидел, опершись локтями о подоконник, и курил. Нина бессмысленно ходила по комнате и что-то искала.
— О-о, башка трещит! — причитала она. — Ведь должны же быть где-то таблетки. Я брала анальгин — это я точно помню.
За окном, внизу, за холодными, цвета неба, рельсами, был поблекший от близости города сосновый лес. За лесом поднимались строительные краны. Кружились, мерцая, белые голуби. Иногда они так поворачивались, что исчезали совсем, но вдруг вновь возникали, как мигающие белые лампочки.
Росанов вообразил, что ему грустно думать о своем полном незнании голубиной охоты, и он скривился. Люди объезжают лошадей, ловят тигров, опускаются на дно океана, гоняют голубей…
Голуби прошли совсем рядом. Они были белые, фарфоровые и как будто безглазые. По крайней мере, он не разглядел глаз.
— У тебя такой несчастный вид, — сказала Нина.
— Голуби, — пояснил он, вздыхая, и увидел в лесу лыжников в разноцветных свитерах.
— Что с тобой?
— Лыжники, — объяснил он, позевывая, и похлопал ладонью по раскрытому рту.
— Что «лыжники»?
— Люди объезжают лошадей, ловят тигров, ходят на лыжах, а я гибну. Пропадаю.
— У тебя ведь есть лыжи.
— Я гибну, — пробормотал он, — качусь по наклонной плоскости. В болото оппортунизма. И спиваюсь.
— Ты же непьющий!
— Некуда! Некуда идти! И еще я уезжаю за границу. — Он грустно опустил голову.
— Ты озверел. Кому ты там нужен?
— А здесь я кому нужен? И все из-за жены. Все из-за нее. Эх!
— Так ты ведь не женат!
— Ты пока никому не говори… про это, — зашептал он доверительно и потом, уронив голову на руки, запричитал: — О родные березки, матрешки, балалайки!
— Ты с ума сошел! Когда же ты женился?
— Она такая маленькая, худенькая, вся в пупырышках, замерзшая. У нее дедушка скотопромышленник в Австралии. Разводит гиппопотамов.
— Врешь! Их разве разводят?
— Я и сам вначале не поверил. Разводят. — Он вздохнул.
— Вот пусть она и едет и разводит.
— Она беременна.
— Уже?
— Ведь ребенок ни в чем не виноват. — Росанов сморщился, думая о мифическом ребенке, который растет далеко от родины и без отца. — А еще меня начала обрабатывать иностранная разведка. Представляешь? И вообще разные темные силы активизируются — сборище сатанинское.
Он покрутил головой, поражаясь неусыпности агентов мирового империализма и темных сил.
— Врешь!
— То-то и оно! «Врешь!» Не дремлют, гады. Сети свои, понимаешь, грязные раскинули. — Он ударил себя в грудь кулаком, и в его глазах блеснули настоящие, хотя и пьяные, слезы.
И только тут до Нины дошло, что он валяет ваньку.
— Как же ты женился? — спросила она, улыбаясь.
— Она учится в консерватории, — заговорил он доверительно, — она певица. У нее сопрано. И, представляешь, все… это… в заплеванном подъезде.
Он покраснел и опустил голову.
— Пела, что ли, в заплеванном подъезде?
— Да нет! Ты не понимаешь. Ведь у нее на всю жизнь останется травма. Заплеванный подъезд, воняет кошками, — он стал загибать пальцы, — на стенах нацарапана всякая мерзость, нет ни роз, ни шампанского, ни черного автомобиля с притороченной спереди куклой и этими, ну, надутыми… — Он скривился.
Нину стал разбирать смех.
— Нет, ты меня не понимаешь, — он опустил голову, — дай платок — вытереть слезы.
Она дала ему платок — он высморкался, так как слез, собственно, не было.
Нина подошла к нему и стала гладить его по голове.
— Ну до чего же ты дурачок! Что ты такое плетешь всегда? Раз в полгода выпьешь рюмку, а петом врешь. Ты вообще-то будь поаккуратнее со своим языком. Соображай, что плетешь.
— Да, я плохой, — согласился он и опустил голову, как мальчик у классной доски, — меня общество съело, то есть общество врачей. Я — жертва, неудачник. И никто меня не любит.
— Я тебя, дурака, люблю.
— Нет, не люби меня.
Ему вдруг надоело дурачиться.
«Надо кончать эту походную любовь, — подумал он, — хватит ей голову морочить».
Он поглядел на нее и сказал:
— Вообще хватит тебе голову морочить.
— А ты и не морочишь.
— Ведь я женат.
— Лучше бы на мне женился. Я так-то неплохая, хотя и старая. На сколько же это я старше тебя?
— Не будем уточнять… Вот если б ты изучила кулинарное дело…
— А как же Австралия?
— А мне и здесь хорошо. Вот только бы умыться, и будет полнейший порядок. Только бы умыться. Понимаешь?
Нина вдруг засмеялась, что-то вспомнив, — он поглядел на нее вопросительно.
— У меня был знакомый, — заговорила она, — он приходился мужем сестре моего отчима — как-то так. Вообще-то царствие ему небесное. Он был одноглазым. Представляешь? То есть у него было два глаза, но один стеклянный. А стеклянный глаз, думаешь, круглый? Ничуть! Он как выгнутое стеклышко. Напившись, родственничек начинал плакаться, ругать всё и вся и даже биться головой о стенку. Ну, как ты, одним словом. При каком-то ударе его стеклянный глаз падал на пол. И тогда он отыскивал его, вставлял под веко и говорил, полностью успокаиваясь: «Ну, теперь все в порядке!»
Нина засмеялась.
— Очень смешно, — сказал он без улыбки, — а завтра мне на работу. И мне на нервы действует мой начальник. У него совсем бледное, словно мукой обсыпанное, лицо, и глазами сверкает. О-о! Ты себе не представляешь, как он сверкает глазами! Так бы и выколол.
Он сделал пальцами «козу». Потом задумался.
Нина поглядела на него и заговорила:
— Ты мне совсем не морочишь голову. Ведь я не прошу тебя жениться на мне. Я гляжу реально.
— Ясно, я не подарок.
— Делай что хочешь…
— А я и делаю.
— Будь с кем хочешь и вообще.
— Я и так вообще.
— Но не забывай. Заходи иногда.
Она положила перед ним два ключа.
— Это что еще?
— Тот, что побольше, от комнаты, а маленький — наружный.
— Я плохой.
— Дурак! Ты здоровый, красивый мужчина. У тебя такие плечи. И ты еще покажешь себя. И работа у тебя неплохая.
— На самолетах летают другие. Ирженины всякие…
— Давно его не видно.
— Я его ненавижу. Я его пристрелю. Из винчестера. Возьму у Юры винчестер и пристрелю.
— А что Юра?
— Пока ничего хорошего.
— Неудобно говорить… Но он мне не нравился.
— А вот это мне совсем неинтересно, — перебил ее грубо Росанов.
— Чего только стоила его идея — «навести в авиации порядок»! Бред какой-то! Когда на земле наводили порядок, авиация была в воздухе.
— Это обывательская, давно устаревшая прибаутка, — сказал Росанов серьезно. — Сейчас в авиации порядка больше, чем в любой другой системе. И сейчас тот уровень техники, когда можно навести порядок. Можно и должно. Да что с тобой говорить! Ты только и знаешь: «Граждане пассажиры! Наш самолет выполняет…»
— Вот его за бредовые идеи и проучили.
— Еще одно слово — и я за себя не отвечаю. Юра глубоко порядочный человек… Да что ты понимаешь в людях!
— А вот Ирженин хороший.
— Возможно.
— Хороший!
«И чего это с ней говорить серьезно?» — подумал он и сказал:
— Он мой враг номер один. И я его пристрелю.
Он сделал вид, что прицеливается.
— Он настоящий, — сказала Нина.
— Да, есть в нем сердцевина. Вот я его и пристрелю за это.
— Давай уедем отсюда. Насовсем. В Магаданскую область, в Салехард, в страну Лимонию, в бухту Самоедскую. И будем приносить пользу.
— Там нет художников. Кому ты там будешь позировать? Разве что мне. Я такое изображу!
— Ты просто глуп, — обиделась Нина.
— Пойду. Боюсь, отец будет ругаться. Вообще он чуть что — бьет меня. Особенно по праздникам. Он всегда ходит с прутом. Не расстается с прутиком. Сегодня ведь суббота?
Нины хмыкнула и положила ему в карман ключи.
В ее лице было что-то жалкое, собачье.
«Гад ты, Росанов, — сказал он себе, — гад ползучий».
За день до того как сожгли «три шестерки», Росанов прочитал в своем дневнике одну из прошлогодних записей о Люции Львовне: «Был у Л.Л. Выпили зачем-то слабого вина (одну бут.), сидели на медвежьей шкуре (бедный медведь! За что его? За что?), поболтали. Она сказала, что я был в литературной студии самым способным, способнее Рыб. Поговорили о герое Ирж. Л.Л. умная и образованная женщина. Читала потом Верлена по-франц. Вот только не знаю, понимала ли».
Ему сделалось не по себе, он даже вошел в состояние, близкое к восторгу, как перед чем-то чрезмерным.
— Какая ложь! — выговорил он. — А как сдержанно, ну прямо как у американского писателя. Да нет же! Все так оно и было. Все правда!
Он стал думать о том, что дневник приучает лгать: выгораживаешь себя перед каким-то гипотетическим читателем, без которого «писателю» невозможно, а то уносит тебя в неопределенное будущее, в железобетонный рай, где твой правнук, разбирая записи пращура, поражается его сдержанности, трезвости (подумаешь, одна бутылка!) и Интересу к французской поэзии.
«Ложь, составленная из правдивых фактов и умолчаний, самая подлая, — подумал он, — а я напишу все как есть, без пропусков, без монтажа. Напишу, чтоб отвертеться. Вот Иоганн фон Гёте написал о своей любви, прихлопнул юного Вертера и успокоился».
И Росанов написал:
Опаздывая, но ненамного, Люция Львовна, весьма немолодая, ни разу не бывшая замужем гражданка, невысокая и крепенькая, торопливо, слегка подпрыгивая при ходьбе, двигалась через парк к Дому пионеров, где уже с десяток лет вела литературный кружок, который громко именовала литературной студией.
Я узнал ее еще издали по походке.
Была весна, сошел снег, жгли мусор, в одном костре дымилась лысая автомобильная покрышка.
Она растерянно улыбнулась: наверное, забыла меня. Я отвел взгляд от ее зубов, выпачканных помадой. Наконец она отыскала мне место в своей памяти, ее улыбка приобрела уверенность. Протянула маленькую, в ямочках, с тончайшими ногтями руку, по-приятельски бесцеремонно развернула меня за талию и весело проговорила:
— Заходи, заходи.
Теперь она держала себя так, словно мы виделись вчера.
— Возмужал. Не сразу узнала — к богатству.
Быть на занятиях «студии» мне совсем не светило.
Я стал думать, как бы половчее удрать. Она, глядя на меня сбоку, то улыбалась, то хмурилась, что, по-видимому, как-то отражало коловращение ее мыслей, и при этом продолжала подталкивать меня в спину. И я сдался.
Ее питомцы, гнутые и развихляистые подростки, вразнобой поднялись.
— Сидите, сидите, — сказала она, поднимая руку, а потом дотронулась до моего плеча и продолжала, слегка играя голосом: — А вот наш бывший студиец…
Такого оборота я никак не ожидал и растерялся. Она повернула ко мне озабоченное лицо.
— Может, расскажешь что-нибудь о себе? Вкратце. Ну, имя, фамилия и так далее?
Я почувствовал, что спина у меня взмокла.
— Нет, нет, потом, — буркнул я, боясь поднять глаза, и подумал: «Наверное, она просто забыла мое имя. А эти юные гении, наверное, силятся вспомнить, в каких журналах или книгах встречали мою физиономию. Зря стараетесь, товарищи!»
Я отшагнул — рука Люции Львовны повисла на какое-то мгновение в воздухе, а потом неловко устроилась на спинке стула.
— А Рыбин — из наших — получил верстку книги, — сказала она с таким видом, как будто через день должна быть и моя верстка.
— Ага, — буркнул я небрежно.
— А где сейчас Ирженин?
— Летает и учится в пединституте, — проговорил я нехотя, надеясь, что она, увидев мое состояние, заткнется.
— У вас по-прежнему дружба?
— По-прежнему.
Люция Львовна удовлетворенно кивнула и обратилась к своим питомцам:
— Все прочитали «Илиаду»?
«Народ безмолвствовал». Ох уж этот народ! Он только и умеет, что безмолвствовать.
Неужели никто не прочитал? Видите ли, писатель должен быть прежде всего образованным человеком. Разумеется, не все из вас станут писателями, но… — она поглядела на меня, — у вас на всю жизнь останется любовь к литературе.
Она не отводила от меня взгляда, ожидая, что я кивну — я в ответ улыбнулся кисло-сладкой улыбкой. Она улыбнулась в ответ ободряюще и сжала кулачок. Ничего, мол, Витя, прорвемся!
— А так-то у тебя все в порядке? — спросила она ни с того ни с сего, истолковывая как-то по-своему мой невеселый, а возможно, и перепуганный вид.
— Да, да, — поспешил я заверить ее, — в порядке.
— А то…
— Все, все в порядке…
— Так кто сегодня будет читать? — спросила она своих притихших питомцев. — Ты, Костырин? Ну, начинай, Витя. — Она улыбнулась и шепотом сообщила мне: — Тоже Витя.
Я кивнул, польщенный столь редким совпадением.
Костырин, тощий, нескладный малый, пересел в торец стола — такой порядок был заведен десять лет назад, — откашлялся с деланным смирением и подровнял пачку исписанной бумаги. Все с беспокойством поглядели на эту пачку. Люция Львовна, заметив это, сама заволновалась и торопливо подняла руку.
— Подожди. Это один рассказ или два?
— Т-три.
— Тогда прочитай один, который тебе самому больше нравится. Лучше один разобрать, но подробно. Правильно, ребята?
Все подтвердили, что да, правильно, лучше один.
Костырин начал не спеша, слегка подвывая, читать что-то про подводников (ну что ему подводники!), упирая на выигрышные места. Прошло полчаса, прежде чем он сумел уловить подхихикивания в самых неподходящих, по его мнению, местах, — Люция Львовна грозила пальцем весельчакам — и пролистнул остатки, показывая, что осталось немного.
— Если скучно, то… — сказал он обиженным тоном.
— Нет, нет, — заверила его Люция Львовна, — очень интересно.
И все снова хихикнули, воспринимая ее слова как шутку. Он продолжал. А когда прочитал фразу, где капитан второго ранга сказал кому-то сквозь стиснутые зубы: «Я тебя отлично запамятовал!» — все зло захохотали.
Только я сочувствовал бедному Костырину: в нем я видел свое позорное прошлое.
После того как ему всыпали по первое число — все были безжалостны, — Люция Львовна, силясь найти хоть что-то удачное в рассказе, заговорила о какой-то нервной силе.
Я, уставившись на стенку, рассматривал пятно сырости, похожее на даму в длинном платье с узкой талией и с гусиной головой. А рядом был потек, совсем уж неприличный для Дома пионеров.
Люция Львовна стала прохаживаться вдоль длинного стола — все поворачивали вслед ей головы («Как механизм, приводимый в движение одной зубчатой планкой», — подумал я).
Когда она шла от меня, я с некоторым смущением и даже тревогой взглядывал на ее ноги. Когда навстречу — делал озабоченное лицо и видел ее фальшиво-виноватую улыбку. Она словно извинялась за тот вздор, который ей приходится нести. Ее расхаживание взад-вперед, сухой шорох чулок и одежды, подрагивание каблуков — все это вдруг начало меня как-то наэлектризовывать.
«Ты с ума сошел, Витя!» — сказал я себе и даже посмеялся над собой: наружу это вышло слабой улыбкой — Люция Львовна ответила и на эту улыбку, опять истолковывая все шиворот-навыворот. Желая как-то отвлечься, я принялся рассматривать потеки на стене — и тут какое-то бесстыдство.
— Может, хочешь что-нибудь сказать? — спросила она.
— А-а? — не понял я, но тут же вернулся к действительности и испуганно пробормотал: — Нет, нет.
Наконец все разошлись. Я облегченно вздохнул.
Она взяла своей маленькой рукой большой ключ и подошла ко мне с улыбкой, которую я назвал бы деланно-виноватой. Я поднялся. Она приблизилась ко мне, пожалуй, слишком близко и слегка запрокинула голову. Я увидел ее смеющиеся, хитроватые, «всепонимающие» глаза. Мне показалось, что эти глаза приблизились ко мне отдельно от лица. Я смущенно отвел взгляд. Она, по-видимому, и это мое смущение истолковала как-то по-своему.
— Ну, как у тебя на работе? — спросила она, продолжая улыбаться, потом «беспомощно», «по-женски» протянула руку и поглядела на меня с фальшивой мольбой. Ну что? Что я должен делать? Взять ее руки в свои? С какой стати? А не ломает ли она комедию?
— Да, собственно, рассказывать-то нечего, — проговорил я довольно бодрым тоном, стараясь уйти в пустой разговор, — закончил с грехом пополам институт. Теперь аэродром. Ничего героического. Летать на спортивном самолете, как в институте, несолидно. Да и времени нет.
— Я очень рада за тебя. Авиация — удел мужественных и ответственных людей. Думаю, ты был самым способным в студии, правда, тебе не хватало, как и всем, образованности. Но я надеюсь, ты будешь писать.
Последнее она произнесла вкрадчиво, с непонятным намеком, словно имела в виду что-то постельное.
— Не знаю. Да и некогда, — сказал я, отодвигаясь, и, чтоб оправдать свое отступление, взял дверь на себя и подождал, когда она выйдет.
— А как ты относишься к работе?
— Она меня не устраивает. Может, оттого, что не влез в дело по-настоящему. И… тонкость…
— Тонкость? — Люция Львовна оживилась. Она свою беспардонность, непонимание самых простых вещей и десятки бессмысленных вопросов называла «профессиональным писательским любопытством».
— Да нет, ничего особенного. Я ведь поступал в летное.
— А я собираюсь написать книжку про летчиков, про аэродром.
— Да? — удивился я до неприличия.
Она стала нарочито неловко вставлять в замочную скважину ключ, искоса, с мнимо смущенной улыбкой поглядывая на меня.
— Дайте, — сказал я.
На улице я окончательно пришел в себя и никак не мог понять, что это на меня накатило. Без возраста, зубы в помаде, непонимающая, «образованная», Поль Верлен, Малармэ, хухры-мухры.
Солнце уже клонилось к западу, кое-где зажглись огни.
— Ты был способнее Рыбина. Помнишь, у тебя была сказка про людоеда? Может, тебе не хватает встряски? Знаешь, писателю необходимо потрясение. Без потрясения ничего не выйдет настоящего.
— Может, попробуете? — спросил я, глупо ухмыляясь.
— Зачем ты все понимаешь так буквально? — обиделась она.
Теперь я жалел, что встретился с ней. Сейчас найду повод и… Там за углом часы…
— А знаешь, Витя, поехали ко мне, — сказала она, — на улице разве поговоришь? Шумно, дымно, как в преисподней. Резину жгут.
— Да, да, резину, — согласился я, — автомобильную покрышку. Кретинство какое-то! Может, взять вина?
— Вина? — Люция Львовна задумалась, вспоминая, что это слово может обозначать, и вдруг хитро улыбнулась, будто не только вспомнила значение слова, но и раскрыла мои козни и погрозила пальцем.
— Да нет, я так, — пробормотал я, желая показать, что нет у меня никакого коварного умысла.
И я и она изо всех сил пытались соблюсти внешнее приличие. И я и она, пожалуй, допускали возможность «лишнего», но она никогда в этом не сознается и будет считать, что все дальнейшее случилось непреднамеренно, неожиданно. Она умела обманывать себя, как всякая настоящая женщина. Теперь мне кажется, что я был просто игрушкой в ее руках. Она видела меня насквозь.
Мимо проходило такси, и я удачно поймал его.
— Ну что ты, Виктор! — с упреком проговорила Люция Львовна, забираясь, однако, в машину. — Это ни к чему. Барство!
У нее задралось на коленях платье, она смущенно одернула подол, слегка опустила голову, покраснела и стала похожа на девочку. По крайней мере, ей, наверное, самой показалось, что она стала похожа на девочку. Сейчас я думаю, все это кривляние чистейшей воды.
— А как у вас дела? — спросил я тем бодрым и жизнерадостным тоном, который считается признаком глупости.
— Сотрудничаю в журнале. Езжу по командировкам. Была в тайге и даже привезла медвежью шкуру, — сейчас увидишь, — заговорила она, глядя на затылок шофера, чье присутствие придало нашему разговору «бодрость».
— Вступила, — продолжала она, — в профсоюз литераторов и вот думаю написать книжку об авиации. Но для этого надо поработать где-нибудь… Ну хотя бы секретарем у какого-нибудь командира или политработника. Ты, может, слышал об идее Горького — создать истории заводов и фабрик? Ну вот меня и устроили создавать широкое эпическое полотно, — она хихикнула. — Как у тебя? Расскажи поподробнее.
— Хвастаться нечем. С Иржениным мы теперь на разных полюсах…
Люция Львовна глядела на меня во все глаза, будто я говорил что-то необыкновенно интересное.
— Не женился еще? — спросила она игривым тоном.
— Нет… Ну вот я и подумал, что забегу к вам и покажу рассказик. Мне его вернули.
— Я, конечно, никаких смягчающих слов говорить не буду, — сказала она твердо, — литература есть литература.
«Как сильно влияет на разговор двух человек присутствие третьего», — подумал я, глядя на затылок шофера.
…Она занимала маленькую комнату, из единственного окна которой можно было видеть только кирпичную красную стену соседнего дома («Наши окна друг на друга смотрят вечером и днем» — песня). Из раскрытого, уже освещенного окна напротив доносились приглушенные расстоянием и двойной рамой звуки рояля и был виден человек, который корчился от музыки. Люция Львовна сказала:
— Ешь апельсины.
— Часто этот малый бренчит? — спросил я.
— По нескольку часов в день. У меня есть вино.
— Тоже неплохо.
— Распечатай. Это мужское дело.
Она села на диван, покрытый медвежьей шкурой, сбросила туфли и подобрала под себя ноги. Ее круглые, как два гладких шара, колени наполовину утонули в шерсти. Я открыл бутылку — «мужское дело!». Люция Львовна провела рукой по шкуре, обращая на нее мое внимание и одновременно как бы приглашая присесть рядом. После нескольких рюмок она «загрустила». Она была в шерстяном платье брусничного цвета, обтягивающем ее крепенькое тело. Я увидел слегка полинявшие подмышки и почувствовал слабый запах женского пота.
— Мои рассказы никто не печатает, — сказала она, — вполне хорошие рассказы. Гораздо лучше тех, что печатают теперь. И вот пишу всякую чепуху, за которую платят. Жить-то надо.
— А это кто? — спросил я, показывая на портрет лысого бледного человека с большими упрекающими глазами.
— Папа. Он погиб.
Лицо мне показалось знакомым.
«Чепуха, как бы я мог знать его? Просто он мне напомнил Михаила Петровича, моего бледнолицего начальника».
— У меня мать погибла в войну, — сказал я и нахмурился, чувствуя, что зря заговорил об этом.
Мне вдруг показалось, что тело Люции Львовны стало, раскачиваясь в такт музыке, подбираться ко мне. И я услышал стук своего сердца и как бы видел пианиста, который перегибался в поясе, словно ему сунули «под дых».
— Что с тобой? — прошептала Люция Львовна, слегка приподняв руку, словно желая защитить меня.
Только потом я узнал, что женщина может перемещать любую часть своего тела в пространстве по точному адресу, а потом, если надо, вдруг сделать удивленное лицо оскорбленной добродетели, а то и влепить пощечину.
— Что? Что? — прошептала она испуганно. — Что-нибудь случилось? Что с тобой?
Она медленно протянула руку, словно желая меня спасти. Я слишком поздно узнал, как нас «спасают» женщины. Ее отделившиеся от лица глаза наполнились состраданием.
— Что? — прошептала она, задыхаясь от желания во что бы то ни стало спасти меня, и осторожно, «защищая», коснулась моей головы. Ее колени, утонувшие в медвежьей шерсти, задвигались — она как будто ползла на коленях ко мне, — и я, задохнувшись, упал на нее и уткнулся ей под мышку. Ну конечно, я ее неправильно понял. Меня просто ввели в заблуждение ее манеры. Мы всегда неправильно понимаем женщин.
Разочарование, отвращение к себе, стыд, страх… Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда! Лгуны! Мне хотелось умереть. Мужская школа, армия, мужской институт, разнузданное воображение, страх перед женщиной, неверие в себя, гипсовые бабы в бюстгальтерах и с веслами в руках, ханжество отца… И вот… Кретинство какое-то! Нелепость. Хотелось задушить ее. Но в следующее мгновение меня уже мучило любопытство. «Бот она какая — первая любовь» — песня. «В авиации мужественные и ответственные люди» — цитата. Ведь я взрослый, я давно институт закончил. Старая ведьма! Я ненавидел и ее и себя.
Она надела халат и весело поглядела на меня.
— Что с тобой? — спросила она. — Что с тобой, милый?
Она взъерошила мне волосы.
— Ничего, — ответил я.
— Ты такой молчаливый. Что с тобой? Скажи. Будь со мной откровенен.
— Что говорить?
— И вид какой-то испуганный.
— Да, пожалуй…
И вдруг она как будто что-то сообразила.
— Ты… ты бывал с кем-нибудь близок?
— Еще бы! — соврал я, проклиная и ее и себя.
Люция Львовна заулыбалась и снова взъерошила мне волосы.
Потом я шел по узким улицам старой Москвы, которые всегда так любил, и бормотал себе под нос:
— Дурак! Дурак!
И чуть не ревел. Если б, уходя, я задушил ее, мне было бы легче.
Я вспомнил, как, прощаясь, она обняла меня и я увидел ее в высоком зеркале со спины, в коротком халате, босиком. Она все приподнималась и приподнималась, и халат задирался все выше, показывая ее полные белые ноги. Я вспомнил ее большую — из-за прически — голову с жесткими, как проволока, волосами. И увидел свое испуганное покрасневшее лицо высоко над ее головой. И вдруг это лицо моего напуганного двойника независимо от меня скорчило дьявольскую рожу, оскалилось и озорно подмигнуло мне. Это было так неожиданно, что я хмыкнул и тут же готовый вырваться наружу неуместный смех — Люция Львовна вздрогнула — замаскировал покашливанием. Кретинство какое-то!
Теперь до того, как эти бумаги будут уничтожены, я напишу о странном явлении, «имевшем место».
Как было уже сказано, день клонился к вечеру, дымились кучи мусора, чадил и дымил городской транспорт. Да, а еще отравлял воздух металлургический устаревший заводишко, изрыгающий в небо сладковатый лиловый дым. Я уж не говорю об автомобильной покрышке.
Мы двигались от Дома пионеров по тротуару, и тут я услышал отчетливый женский голос, показавшийся мне знакомым.
— Витя, вернись!
Я решил, что это молодая женщина обращается к своему не в меру шустрому мальчишке.
— Витя, вернись! — повторила женщина.
Я обернулся. В струях дыма над костром я увидел женщину в белом. Я успел рассмотреть ее глаза и брови «домиком». Мне даже показалось, что я узнал ее, но не мог поверить себе. Я поискал глазами мальчишку («тоже Витя»), но его нигде не было. Я глянул на костер — женщина исчезла.
— Вы сейчас чего-нибудь слышали? — спросил тогда я у Люции Львовны.
— Все вокруг гудит.
— Женский голос.
Люция Львовна игриво улыбнулась и погрозила мне пальцем.
«Это нервы, — подумал я, — надо принимать холодный душ».
И сейчас я не знаю, что подумать об этом. Может, так прихотливо сложились струи дыма? Ведь мог же я в потеках на стене видеть какую-то чепуху. Вообще-то я узнал эту женщину».
Он прочитал свою запись и сказал себе:
— Почти без вранья. Ну, держись, счастливчик Рыбин! Я, чего доброго, тоже накатаю роман. Жалко, что я совсем необразованный. Я даже «Илиады» в русском переводе не сумел осилить. Надо научиться ничего в себе не таить — вот тебе и литература.
Но тут же он поморщился.
— Нет, Витя. То, что ты написал, не есть искусство. Тут нет души. И прежде чем «ничего в себе не таить», надо иметь нечто. А ты серый и необразованный. Нет у тебя точки опоры. Никакое подлинное творчество невозможно без серьезности и ответственности. Тут как в авиации.
Что же за человек Люция Львовна? Скажем о ней буквально два слова. Она — писательница, она пишет. Она закончила школу с золотой медалью, ее сочинения на вольную тему бывали на каких-то выставках. (К этому она относилась очень всерьез.) Она поступила в Литературный институт и закончила его с отличием. Ее рассказы печатались в молодежных газетах. Она все писала и писала. Она света белого не видела — все писала. И чем лучше выходили ее рассказы, тем неохотнее их брали. Она жила по расписанию: подъем, гимнастика, душ, черный кофе, работа, свежий воздух. Годам к тридцати пяти она выпустила маленькую, никем не замеченную книжку рассказов, вдруг опомнилась, что годы идут, и влюбилась в волейболиста из Ленинграда, с которым познакомилась в доме отдыха. Волейболист был младше ее. В день расставания он сказал, что и не помышлял о совместной жизни до гроба, и это повергло Люцию Львовну в изумление. Она не понимала, как это можно было так «лгать». Она говорила, что совсем не растрачена, чувствует себя как двадцатилетняя, но он только посмеивался. Впрочем, он был даже не волейболистом, а химиком и просто все дни играл в волейбол. После этого романа Люция Львовна пошла в жизнь. Может быть, мы тут что-то напутали, но это неважно. Однажды она написала волейболисту, что бросит ради него литературу, будет варить щи и превратится в «бабу», как он хочет, но он не понял, как велика эта жертва, и не откликнулся на ее призыв.
Ни разу свои неудачи на «литературном фронте» она не объясняла собственной бесталанностью.
Потом она выдвинула идею «потрясения»: писателю необходимо пережить войну, революцию, роковую любовь и т. д. Роман с волейболистом явно не тянул на потрясение. («Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые» — цитата.) Впрочем, на нее иногда накатывалась и мания величия. Иногда ей казалось, что ее рассказы оценит потомство. Как-то она сказала волейболисту со скромной улыбкой и «по-девичьи» краснея: «Мои рассказы не умрут… Я так думаю».
Волейболист, наверное, совсем не разбирался в литературе и в ответ тогда ехидно улыбнулся. Ох уж эти волейболисты!
Как-то она встретилась со своим бывшим учеником студийцем Сеней Басовым, и он ввел ее в «дом для бродяг», устроенный каким-то чудаковатым старым летчиком, которого все звали Филиппычем.
Сеня был литсотрудником в одном журнале, делал литзаписи знатным свекловодам и хлопкоробам, писал истории гидроэлектростанций и алюминиевых комбинатов, иногда «переводил» с подстрочников и потихоньку спекулировал книгами и иконами. Он был очарователен своей веселой и разнузданной циничностью и умел ответить на замечание любого чистоплюя. Ему скажут о совести литератора, которая должна быть как эталон метра в парижском подвале, или о традициях русской литературы, а он в ответ нарисует картины такого зла и безумия, разлитых в мире (Вьетнам, фашизм, расизм), что все его делишки сразу покажутся безобидными и даже смешными. Еще он объяснял, что его книги надо читать как юмористические и пропитанные тончайшей иронией.
Вот он и сподвигнул свою бывшую учительницу, а ныне ученицу, на писание истории аэродрома. Разумеется, Люция Львовна долго колебалась и что-то плела об эталоне метра и совести писателя.
В «доме для бродяг» собиралось много авиационной публики, но разговорить ей никогда и никого не удавалось: ее всякий раз окружала убийственная вежливость. Кроме того, там бывало так накурено! Ужасно. И старикашка Филиппыч не пожелал ей помочь в создании истории аэродрома. Он избегал ее. Она так и не увидела его ни разу.
Спал Росанов против обыкновения плохо. Четырехлетняя Ирица, соседка, заболела бронхитом и изнуряюще кашляла за стенкой. Этот кашель представлялся ему в полусне живым, серым, неопределенных очертаний существом. Девочка закатилась. Росанов завертелся под одеялом, выходя из предсонного головокружительного состояния.
«Что же делать?» — спросил он себя и стал глядеть на тени деревьев, образованные электрической луной. Загудела машина — по стене поползли, все ускоряя ход, полосатые вторичные тени стекол и, дойдя до предела, отскочили назад.
Он стал думать, что если б не этот кашель, то можно было бы бороться с бессонницей и, глядя на тени, думать о мокрых от дождя листьях, об открытых зонтах, цокоте копыт и шуме колес, вспенивающих лужи, — словом, о чем-то умиротворяющем и доавтомобильном.
В постепенно сужающейся полосе сознания пошли, как потеки чернил в подсвеченной воде, неясные, крутящиеся образы, и возникший в этой неясности и вращении «кашель» — нечто серое и злое. Удерживая в сознании это неопределенной формы существо с поблескивающими двумя зеркальцами зеленых глаз, он заставил «его» отойти от Ирицы, осторожно повел вон — Ирица молчала — и стал заманивать его к себе. Только бы не упустить! — Ирица молчала. Вот наконец «оно» забралось на створку форточки и заглянуло в комнату. Росанов притворился спящим. «Оно» мягко, по-кошачьи, соскочило на стол, потом на пол и вот уже поползло по одеялу. Только бы не шевельнуться: это может «его» напугать, и «оно» убежит. Ирица молчала. Зыбкая тишина! Приоткрыв глаза, он увидел над собой нечто крутящееся. Это была серая бабочка с зелеными глазами, с дрожащими крылышками, окруженная пылью. Росанов кашлянул и заснул.
Ему приснилось, что он разучился плавать. Он тонет. Его глаза подались наружу от страха и недоумения. Вот он находит ногой край ямы, куда оступился, но его толкает волной — нет, не волна, морщина на розовой (почему розовой?) поверхности, — и он, потеряв опору, идет ко дну. А рядом по щиколотки в воде стоит толстая, с набрякшим наклоненным лицом женщина и гоняет по воде вправо-влево фиолетовую тряпку. Он видит толстые незагорелые ноги и громадные грустные глаза. Как она грустит! Он хочет крикнуть, чтобы женщина протянула ему конец тряпки, но она не видит его. Она возвышается над ним как гора.
И тут он проснулся.
Отец его, Иван Максимович, тяжело и неровно дышал, потом заворочался, зачавкал, повернулся на спину и захрапел. Росанов протянул руку к будильнику — рано еще — и стал думать о баловне судьбы — Ирженине. Красивый, сто восемьдесят сантиметров, восемьдесят килограммов, не курит, не пьет, занимается в какой-то платной школе рукопашного боя у обрусевшего японца, который дрессирует своих учеников и преподносит дзен-буддизм для спокойствия души, возится с мальчишками — организовал детский клуб. Впрочем, Росанов и сам занимался дзюдо, но не придавал этому значения.
«Но ведь Люция Львовна — умная и грамотная женщина. Она читает Данте и Верлена. Ведь она добрая женщина. Честное слово, добрая. Неплохая она баба, хоть и одинокая. Рябоватая она и непрестижная она дама. И к тому же дура. И ее даже иногда делается жалко — такая она дура. Да ведь и я не распоследний на земле человек. Неплохой ведь я человек, хотя и девственник. И хуже меня отдельные товарищи попадаются».
«Ну так что же я хотел этим сказать? — Он наморщил лоб. — А-а, просто нам было противопоказано встречаться с ней. Мы оказались в какой-то запретной зоне. Мы забрались в чужие территориальные воды. И вот вода меняет свои свойства. И я тону. А может, и она тонет. Впрочем, вряд ли. Я барахтаюсь у ее ног. А почему она так грустит, чертовка? И почему это у нее такое незагорелое, словно обсыпанное тальком, тело?»
— Чур меня! Чур! — прошептал он, отбрасывая одеяло. Пол был холодный, и вдруг Росанов закашлялся. Он стоял перед окном и закатывался.
Иван Максимович открыл глаза и спросил:
— Ты простудился?
Росанов поднял палец и сказал:
— Тише!
Иван Максимович тоже прислушался: его лицо спросонья было глуповатым. Он вопросительно поглядел на сына.
— Что такое?
— Все в порядке.
— Что?
Девочка за стенкой спала.
Когда он пошел умываться, то столкнулся с соседкой. Та сказала, что примерно в два пополуночи Ирице стало гораздо лучше, она заснула.
Из дому он вышел раньше обычного. Счастливчик Ирженин как-то изрек: «Нет ничего смешнее спешащего человека». И сейчас Росанов нарочно делал крюк, противопоставляя разумности следования кратчайшим расстоянием к автобусу свой каприз — идти окольно, медленно. Ночные образы на свету совсем расплавились — в таком ясном небе что угодно расплавится.
«Мало ли что бывает в нашей жизни, — подумал он не без некоторого удальства, — в конце концов, жизнь коротка… Ну да, коротка, а искусство, значит, вечно».
И тут он увидел Машу. Она улыбалась. В ней, по-видимому, был неиссякаемый запас радости, который не давал улыбке погаснуть.
— Здорово! — сказал Росанов. — Давай-ка твой мешок.
— Он нетяжелый.
— Тогда тем более, — заулыбался он, — обычно возвращаются осенью, а ты весной. Как это?
— План и прочее, — нехотя проговорила она, — доделки.
— Чего такси не взяла?
— Денег не хватило. У меня оставалось только на машину, а я соскучилась по Москве, каталась и не подрассчитала.
Он взял рюкзак.
— А ничего, тяжелый, — похвалил он.
— Ты моих писем, конечно, не получал, — сказала она, давая ему возможность благополучно соврать.
— Получал.
— Там, в поле, писем ждешь не так, как здесь… Приходит вертолет, ты бежишь, ждешь, когда выкрикнут твою фамилию… Ладно.
— Обидно, понимаешь, читать про всякие там закаты… Ну, всякое «Сырая тяжесть сапога, роса на карабине, кругом тайга, одна тайга, и ты посередине». Я вообще-то не люблю, когда мне рассказывают про какое-то путешествие в Боливию или Францию, сопровождаемую иллюстрациями и фотографическими доказательствами. Не люблю, когда про Лондон, Париж и Рио-де-Жанейро…
— Успокойся. Тайга — это не Рио-де-Жанейро.
Когда они подошли к подъезду и вызвали лифт, Маша сказала:
— Заходи вечером. Придут ребята.
— Не обещаю, — буркнул он. — Нужны мне твои ребята — землепроходцы, Харитоны Лаптевы, Семены Дежневы… Мне обидно, когда жизнь бесцветна, в гуле и дыму. Я неудачник, и завистник, и озлобленный, и недовольный, с недоразвитой душой. И никто меня не любит. Я плохой.
— Я тебя люблю с пятого класса.
— С любовью ре шутят, Маша.
— А я и не думаю шутить. Правда, приходи.
— Мария! — сказал он, дурачась и подвывая. — А ежели я оступлюсь в какую-то илистую грязную яму, и нарушатся все законы природы, и вода изменит свой удельный вес, и я буду тонуть, ты мне бросишь какую-нибудь, ну хоть фиолетовую, тряпку, чтобы я выбрался?
— Не тряпку, а руку.
Он улыбнулся, скорчил рожу, показывая, что шутит, и похлопал Машу по плечу — в этот момент ее лицо сделалось по-детски беззащитным, — и побежал кратчайшей дорогой к автобусу. Он опаздывал.
Он еле успел вовремя на работу. Влетев в диспетчерскую, упал в кресло, вытащил платок и вытер лоб.
— Жарко! — сообщил он, улыбаясь «обезоруживающе» добродушно-ехидной улыбкой.
Начальник смены Михаил Петрович, маленький, лысенький, но нестарый, с незагорающим лицом и большими черными глазами, медленно повернул к нему голову. В его глазах застыл немой укор.
— Что? — спросил Росанов, нахально рассматривая пушок («как у ощипанного цыпленка») над ушами своего начальника.
Михаил Петрович тяжело вздохнул и надел аэрофлотовский картуз.
— Что-нибудь случилось? — повторил Росанов.
Михаил Петрович выдержал паузу и тихо, со «значением» произнес:
— Ничего не случилось.
— Я подумал, что вы хотите что-нибудь сообщить.
«Ну отчего, Миша, ты никак не загоришь? И отчего ты глазами сверкаешь?» — подумал Росанов, пододвигая к себе журнал передачи неоконченных работ и план вылетов.
— Я ничего не хочу вам сообщать, — произнес Михаил Петрович. Он терпеть не мог Росанова.
«Ну отчего, Миша, у тебя руки всегда грязные и ногти поломанные? Ведь ни черта не делаешь руками. Ответь мне. Ну ответь».
Само собой, Михаил Петрович не мог ответить на этот волнующий Росанова вопрос.
Итак, Михаил Петрович сверкал глазами и заставлял техников играть в домино или мыть стремянки в ночные дежурства. Само собой, свинство спать ночью, когда есть работа. Это знает самый последний разгильдяй. Но что прикажете делать, если все самолеты технически готовы, вновь прилетающих нет и не предвидится и вообще туман пропитал землю на три метра вглубь? Михаил Петрович приказывал бодрствовать. Во время бодрствования можно было стучать в домино, читать регламент техобслуживания и дремать, но только сидя. Росанов терпеть не мог Михаила Петровича не только за порядки: глядя на него, он вспоминал фотографию лысого человека с упрекающими глазами.
Он стал выписывать бортовые номера.
…Всю смену он старался не попадаться на глаза Михаилу Петровичу. К счастью, на восточном секторе был самолет, на котором никак не запускался второй двигатель, потому матчасть считалась неисправной и ложилась черным пятном на весь участок. Предыдущая смена уже возилась с системой запуска, но не сумела найти причины дефекта. Росанов любил хитрые дефекты: когда ими занимаешься, можно не отвлекаться на чисто административные обязанности. На самолете он проторчал всю смену, отыскал причину отказа, запустил мотор и дал в ПДО[2] готовность, сняв таким образом черное пятно с участка.
Он не торопился на перрон, а пошел в квадрат — лавки, составленные квадратом, с железной бочкой посредине — покурить и записать по пунктам путь поиска причины дефекта. Вслед за прекрасным как мечта, глянцевитым и прогонистым лайнером сел довольно замызганный Ли-2 с когда-то красными, а ныне грязно-свекольными плоскостями и килем. Этот самолет затормозил где-то на середине полосы — хорошо сел, чисто — и как бы стыдливо, не желая появляться в виду стеклянного, сверкающего, словно подсвеченный аквариум, аэровокзала, свернул на рулежную дорожку к восточному сектору. В реве современного аэродрома казалось, что его воздушные винты крутятся бесшумно. И было во всем его облике что-то трогательное старомодное, подкатывалась ностальгия по старой авиации той эпохи рыцарства, когда на самолетах еще не было отхожего места и, следовательно, летали только мужественные люди.
Самолет скромно зарулил на сектор и остановился, раздумывая, куда отрулить. Росанов бросил зашипевший окурок в бочку с водой, настоянной на табаке, и побежал встречать самолет, так как перронная служба — заслуженные старички, — которой следовало бы заниматься расстановкой самолетов, сюда и носа не казала.
Росанов поднял руки и встал лицом против того места, куда следовало бы зайти самолету. И самолет послушно, и точно зарулил.
«С Севера, — подумал Росанов, взглядывая на бортовой номер, — покорял пятый океан, черт бы его побрал».
Двигатели взревели и вырубились. Из кабины высунулась лесенка с отполированными до блеска ступенями, медленно вышли люди в кожаных костюмах. Один — крупный, красивый старик со звездой Героя на потертой куртке — пробасил:
— Лесом, однако, — он потянул носом, — ну… это… талым… одним словом, снегом…
Росанову этот человек запомнился жутким косноязычием.
За стариком выбрался из кабины Ирженин собственной персоной.
— Ну как? — спросил Росанов.
— Одичали-с, — улыбнулся Ирженин, — работали.
— Теперь отдыхать?
— Дня три, не более. Потом на Камчатку с вулканологами.
— Кто этот герой?
— Разве не знаешь? Иван Ильич Нерин — друг начальника вашего участка. Был у Филиппыча бортмехаником.
— За что ему?
— В точности сказать затрудняюсь. В сороковые годы. Вообще даром не дают.
Росанов поглядел на Ирженина и мысленно привел цитату из несуществующей книги:
«В его глазах светилось нездешнее небо».
— Нужен транспорт? — спросил Росанов.
— Было бы хорошо.
Росанов подошел к автомобилю, который делал рейсы в лабораторию за блоками радиостанций и обратно, и попросил шофера подбросить экипаж на склад полярной авиации. И издали наблюдал, как летчики грузились.
И тут нагрянул Михаил Петрович, сверкая глазами.
— Как дела?
— Дал готовность.
Михаил Петрович о чем-то задумался. Наверное, думал: сверкать ли ему глазами или нет. И наверное, решил засверкать. И засверкал.
«Ну погоди, Миша. Удеру я от тебя — сам будешь ковыряться в грязи, и на твою лысину будет литься отработанное масло».
Домой он добрался к двадцати трем часам.
«Странно, — подумал он, — вот написал про Люцию Львовну — и никакого облегчения. А ведь прошел год».
Еще он вспомнил, что как-то хотел назвать ее — мысленно, разумеется, — просто Люцией, без отчества и на «ты», но у него ничего не вышло.
И вдруг его осенило: исписанные листки «по правилам игры» надо уничтожить.
«Ну, конечно же, уничтожить, — сказал он себе, — иначе какой же толк?»
Он перечитал написанное, разорвал и спустил обрывки в мусоропровод, в царство рыжих тараканов.
— Ну вот теперь все в порядке! — сказал он, потирая руки, в вспомнил рассказ Нины об одноглазом родственнике, который изобрел прекрасный способ разрешать все жизненные проблемы. И в самом деле почувствовал освобождение. По крайней мере, он убедил себя в этом.
Маша и ее начальница Вера Витальевна, женщина лет сорока, готовились к приему гостей. Участники экспедиции сгоряча решили собраться в этот же день вечером, а Маша, думая пригласить Росанова, предоставила для сбора свою комнату (в коммунальной квартире).
Маша чистила картошку и вспоминала утро нынешнего дня, гулкое и прохладное, когда воздух еще не замутнен дневной суетой и упруг, и даже шум проносящегося редкого автомобиля исчезает, как след на воде, без остатка. Она думала об арках сумрачных московских дворов, об арочных мостах (где же она видела их?), образующих с отражениями круги, и о солнечных бликах с исподу этих кругов, о шорохе метлы по асфальту, о крине грачей, о мокрых еще афишах.
Сквозь это утро она видела и другое утро, когда, трясясь от холода, выползаешь из спального мешка, и трава уже сизая от инея, и, чтобы умыться, надо разбить закраек льда. Еще она вспомнила утро на юге, где случайно встретила Росанова. Был какой-то бессмысленный (для геолога) трехдневный поход от турбазы, и была ночь, и светлячки, и потом утро. Росанов тогда ухлестывал за одной девицей, но дела у него шли плохо. Девица была какой-то спортсменкой, толстомясой и тупой, с большими ступнями. Чего он в ней нашел?
— С капустой? — спросила Вера Витальевна.
— Что? — вздрогнула Маша, представив (фу, какая чепуха!) толстомясую спортсменку на блюде, обложенную капустой, и гостей, приготовивших ножи и вилки.
— Я спрашиваю: с капустой?
— Да, да, пожалуй, — виновато улыбнулась Маша. Спортсменка поднялась с блюда, сделала гимнастический соскок с отставленной рукой и пошла в своем красном купальнике в сторону моря, покачивая выпуклыми бедрами, сопровождаемая недоуменными взглядами гостей.
— О чем-то задумалась?
— Нет, нет. Так. Ни о чем.
А что, интересно, имел в виду Росанов, когда говорил о фиолетовой тряпке и об илистом дне? Может, у него неприятности?
Маша представила тонущего Росанова, но только тут он был маленьким мальчиком, каким она запомнила его в детстве. Она кинулась к нему, но вспомнила про фиолетовую тряпку. Что это значит: «фиолетовая тряпка»?
Почему фиолетовая?
Маша подошла к шифоньеру, открыла его и увидела фиолетовую юбку на пуговицах сбоку.
«Вот и надену эту юбку, — решила она. — Что же с ним могло приключиться? Ведь он не шутил».
— Желтую? — спросила Вера Витальевна.
— Что? — вздрогнула Маша.
— Я спрашиваю: желтую или зеленую положить?
— Все равно. Обе.
Маша виновато улыбнулась. Она не знала, о чем речь.
— О чем ты думаешь, Маша? — Вера Витальевна заулыбалась.
Маша смутилась и покраснела: последнее она объясняла близким расположением кровеносных сосудов к коже.
— Я думаю надеть фиолетовую юбку, — сказала она.
Гостей было много.
Росанова не было.
Сначала выпили и поели и похвалили Машу и Веру за хозяйственность. Потом стали петь «свои» песни. Причем большинство относилось к этим песням и своему пению слишком уж всерьез, как туристы. Потом танцевали — Росанова не было, — снова пили и ели. К двенадцати стали расходиться, мужчины лезли с прощальными «по московскому обычаю» поцелуями. Наконец все разошлись, остались Маша и Вера. Маша выпила кофе и чувствовала, что не уснет. Вера тоже выпила больше, чем следовало, и хотела поговорить.
Она закурила, затягиваясь глубоко, по-мужски и (чего только не бывает, когда выпьешь!), вообразив себя бывшей кинозвездой, закинула ногу за ногу и сделала всепонимающее, усталое и насмешливое лицо. Впрочем, она когда-то играла в народном театре и после рюмки всегда казалась себе бывшей актрисой.
— Жалко, что не пришел этот твой соседский мальчик, — сказала она хриплым голосом бывшей актрисы, мудрой и всепонимающей, и пощелкала по сигарете указательным пальцем, — ты уверена, что игра действительно стоит свеч?
Маша покраснела.
— Может, не надо, — попросила она, — может, возьмем другую тему?
— Отчего ж не надо — возразила Вера, глядя в потолок. — Я понимаю, если человек с большими перспективами, тут можно ставить на карту все. Ты понимаешь меня, Машенька?
Маша пожала плечами.
— Он со мной держится так, словно я обидела его. Может, я и в самом деле обидела его в детстве? Он меня не замечает. Он весь в броне каких-то плоских шуточек и глупой иронии… Может быть, еще в школе… В детстве мы все так ранимы…
— Какой ты, Маша, ребенок! Ты еще живешь категориями: «А у нас в пятом классе».
— Что ж делать, если у меня с пятого класса не было ничего более сильного.
— А может, он просто глуп? Или слеп?
— Нет, нет, — возразила Маша, — он неглупый.
— Иллюзии, иллюзии. Вообще-то, если уж на то пошло, замуж выйти просто. Но для этого нужен объект.
Вера подняла палец и повторила:
— Только объект.
— Да при чем здесь это?
— С женатыми вообще лучше не связываться, — продолжала она, во что бы то ни стало желая поговорить. — Говорю это отнюдь не из моральных соображений. Мужчины слишком инертны и боятся неудобств. В самом деле: размен квартиры или покупка кооперативной, а денег-то, как правило, нет, а если и есть — жди кооператива несколько лет. Быт и денежные затруднения убьют самую сильную любовь. Кстати, самую сильную убьют скорей. Итак, остаются только свободные мужчины. Найти объект, и к тому же свободный, — единственная трудность. Ну а если уж нашла — держи… А почему бы тебе не пойти за этого… ну… фамилия благородная… За Ирженина… Тем более, как ты говоришь, он внешне похож на твоего соседского мальчика. По-моему, этот объект более интересный. И он тебя любит. Это очень важно. Исхожу не из романтизма.
Разговор Маше показался унижающе плоским.
«И вообще все, что можно доказать, вульгарно», — подумала она и сказала:
— Вера Витальевна, давайте укладываться.
— Машка, ты девятнадцатый век! — хрипло засмеялась Вера, — ты Татьяна Ларина. Однако продолжим тему, — ей надо было выговориться во что бы то ни стало. — Итак, главное — объект. И тут твоя жизнь должна превратиться в подвижничество. Ты должна запастись терпением на годы. Успех может прийти через неделю, но терпения у тебя должно быть на годы. Он должен входить в твой дом как бог. Ты должна доставать самые редкие и экзотические кушанья. Ты должна изучить его вкусы и делать то, что он любит. Если не умеешь готовить, обязана научиться. Покупай книги по кулинарии, ошибайся, по ты обязана делать все. Ты должна смотреть на него влюбленными глазами, истаивать восторгом от каждого его, как правило, неумного слова и плоской шуточки: мужчины вообще дубоваты и болтливы. Ты обязана очаровать всех его друзей, чтобы и они нашептывали ему о тебе. Ты позволяешь ему все — изменять, приходить в любое время и даже вообще не приходить. Ты сама кротость, доброта, беспомощность. Ты должна быть всегда в форме. Без него ни на шаг. В твоей комнате всегда уютно и красиво, продумана каждая мелочь. И так в течение нескольких лет. Наконец он поймет, что ты ему необходима. Но он все еще будет крутить носом — оттого, что ты ему легко досталась. И тут его прижмут по партийной линии. И друзья скажут: что же это ты живешь с женщиной, а не узаконил своих отношений? Ну а когда ты родишь ему, тогда уж он никуда не денется. Тогда его можно и к ногтю. Тогда с него можно требовать по-настоящему. Но все это, когда игра стоит свеч.
Вдруг Вера осеклась — она увидела ироническую и даже недобрую улыбку Маши.
— Ты что?
— Давайте укладываться.
— Да, да, — согласилась Вера.
«Эти ваши умные женщины — такие дуры!» — подумала Маша.
Но на другой день она через свою знакомую, а та — через свою, достала две банки крабов, черной икры и бутылку коньяка.
«Комната должна иметь стиль», — подумала Маша и стала решать, какой стиль ей по карману. Еще она подумала, что ей должен присниться тонущий Росанов. Она стала придумывать себе сон.
Предстоящая ночная смена требовала сбережения сил днем, и потому Росанов перед дежурством двигался как сонная рыба в аквариуме. Конечно, бывали и «хорошие» ночи, когда работы от предыдущей смены оставалось немного и порт закрывался по погоде на прилет и вылет. Тут можно было, обманувши бдительность Михаила Петровича, поспать — летом в каком-нибудь самолете или на шкафчиках в раздевалке зимой. Михаил Петрович, разумеется, знал уловки подчиненных и ловил спящих. Иногда техники, предупрежденные об опасности, сыпались со шкафчиков, как яблоки с деревьев в урожайный год, и хватались за спасительное домино. Михаил Петрович был убежден, что чтение затверженных наизусть регламентов технического обслуживания и игра в домино — этот вызывающе открытый способ убийства времени — держат техсостав в постоянной боевой готовности. И потому игра в домино поощрялась. По мнению Росанова, Михаил Петрович попросту обожал военные термины вроде «борьба», «битва», «передний край», «рубежи» и потому ненужная «боевая готовность» сохранялась единственно из любви к терминологии.
Чаще же бывали такие ночи, что вообще не присядешь, если не считать сидения в кресле пилотской кабины во время запуска двигателей и проверок систем по предполетной подготовке или после выполнения регламента. Вот такие-то ночки и требовали сбережения сил днем.
Итак, он сидел на диване в расслабленной позе и некоторое время бессмысленно глядел перед собой.
Напротив был дом — окно в окно. Когда-то вид этого грандиозного куба с ржавыми плитами балконов и так называемой музыкой из раскрытых окон действовал на нервы: русский человек привык к открытым пространствам. А потом ничего, смирился и даже убедил себя, что это не более чем тонкий экран, за которым поля, луга и перелески. А иногда ухитрялся, увидев среди ночи высоко над собой единственное освещенное окно, представлять некий средневековый, на западноевропейский манер, замок на скале и себя где-то внизу, на лошади, а там, в замке, у освещенного окна… и т. п. — западноевропейская греза.
Солнце заглядывало в комнату, где жили Росановы, отец и сын, только отраженное от окон этого супротив-стоящего дома. Иногда же, в плохие минуты жизни, ему казалось, что это не настоящий дом, а зеркальное отражение его дома с тараканьим шевелением в окнах и тараканьей музыкой.
Кстати сказать, в этом доме теперь жила Маша, ныне геолог.
Росанов помнил, как пятиклассница Маша освобождала мух, севших на липучку, и мыла их мокрой ваткой перед окончательной реабилитацией, а иногда пыталась приклеить на место нечаянно оторванные лапки. Чужую боль, часто притворную или явно преувеличенную, она воспринимала как собственную, настоящую. Она не могла видеть, как рвут цветы, косят траву, морят мух, стреляют из рогаток. Ее жизнь была непрерывным страданием. Бременами она занавешивала окна и, забившись в уголок, сидела в темноте, чтоб не видеть и не чувствовать страданий, разлитых в этом мире.
Надо думать, что ее страдания происходили от неосознанного избытка жизненных сил. Избыток же сил нередко отражается на лицах сосредоточенностью и даже грустью, проистекающими из радостного ощущения своей причастности к миру, когда каждый цветок — твой брат.
На ее румяном лице светились громадные, скорбные, серьезные до смешного глаза, а брови от постоянных «страданий» легли «домиком», что также не могло не вызвать улыбки — ну чего, собственно, ей, профессорской дочке, страдать?
Жил во дворе некто Вадик, великовозрастный «лидер». Встретив кого-нибудь из своих младших товарищей, он добродушно улыбался, а потом бил «под дых». Росанова он поджидал и бил при каждой встрече в арке двора, которую никак не миновать, когда идешь в школу. Так вот, Маша таскала Вадику из дома конфеты, папиросы и деньги, чтобы смягчить его «необузданный» нрав. Когда родители ловили ее на месте преступления и наказывали, стоически и даже вызывающе молчала. Более того, она принимала наказания с восторгом.
Однажды три друга-пятиклассника (Ирженин, Росанов и Юра) решили устроить на Вадика покушение. Но он отлупил всех троих. Юный Росанов, к которому Вадик питал особую слабость, мог бы остаться после лупцовки инвалидом, если б мимо не проходил сосед — летчик Струнин. С этого дня Росанов заболел авиацией и небом.
Кто это сказал, что детство — самая счастливая пора? Не иначе как человек с короткой памятью.
Потом Маша сделалась отличницей и секретарем школьной комсомольской организации. Плюс к тому ездила верхом на лошади и каждое утро в полшестого бегала в парк и истязала себя гимнастикой. Вид у нее сделался спокойным и злым. Она как будто готовилась к схватке со всем миром, где имеют место страдания, зло и несправедливости.
Во взрослой жизни Росанов и Маша встретились после окончания институтов. Встреча была безрадостной и неуклюжей. Он от застенчивости грубил, а она краснела и ехидничала. Он не видел в стройной молодой женщине, довольно бойкой на язык, той девочки, которая здоровалась с каждым одуванчиком. Кроме того, некстати вспомнилась детская обида, когда его любовное послание попало другой девочке и он стал жертвой розыгрыша. (Ко всему этому Маша не имела никакого отношения.)
Да, а Вадик потом пошел на завод и как-то пропал из поля зрения. О нем Росанов больше и не слыхивал.
Итак, сидя на диване и рассматривая дом напротив, из некоторых окон которого неслась музыка («чуть пом-м-медленнее, кони», «чао, бамбино, сорри» и еще что-то ритмичное — американско-негритянско-одесское), Росанов вяло подумал:
«А не написать ли повесть? Чем я хуже доморощенного «классика» Рыбина? Надо написать о самом обычном человеке, который в определенное время встает, в определенное спит, и жизнь его катится по желобку. Не надо писать про нездешние закаты, про сырую тяжесть сапога и росу на карабине. Итак, пусть мой герой служит на аэродроме. Не писать же про подводников? Большинство из нас — технари. Про технаря-то хоть читать не будет никому обидно. Обидно ведь про всяких умных, которые чего-то бороздят или пьют коньяк с папой римским и женщины у них жемчужно-коралло-сапфиро-аквамариновые с мраморными точеными плечами. Даже один из лучших русских писателей…»
Росанов поднялся, снял с полки том Лескова, перепустил листы и начал:
«Стан высокий, стройный и роскошный, античная грудь, античные плечи, прелестная ручка, волосы черные, черные, как вороново крыло, и кроткие, умные голубые глаза, которые так и смотрели в душу, так и западали в сердце, говоря, что мы на все смотрим и все видим, мы не боимся страстей… Вообще в ее лице много спокойной решимости и силы, но вместе с тем в ней много и той женственности, которая прежде всего ищет раздела ласки и сочувствия…»
Росанов поместил книгу на полку.
«Ну где они видели таких баб? Показали бы хоть одну. Но Лесков есть Лесков: его сила в другом. А наши-то, нынешние, зачем изгаляются над читателем? Неужели не понимают, что обидно читать про хрыча, называющего себя русским писателем, но поставленного в какие-то исключительные условия по сравнению со всеми русскими людьми, который ездит с восемнадцатилетней Суламифью по Римам и Парижем, и мимо нее ни один иностранец не может пройти спокойно — все завлекают в свой автомобиль прокатиться, — а они с ног сбились, ищут какое-то вино, о котором, может, не всякий империалист слыхивал.
Росанов почувствовал, что заводится. Как всякий несостоявшийся, он ненавидел всех состоявшихся, и из всех литературных жанров больше всего любил разгромные критические статьи.
«Перед ночью надо тихо, — посоветовал он себе, — тихо, Витя, чтобы потом не было мучительно больно…»
Вот что он стал писать:
«Я, значит, служу на аэродроме. Не подумайте, что я имею хоть какое-нибудь отношение к покорению воздушных пространств. Одной своей знакомой, Маше, я битый час втолковывал, что со стихиями не борюсь, не сжимаю штурвал в мозолистых руках, не обхожу, не дрогнув ни одним мускулом на лице, грозовые фронты. Она кивала — умное, насмешливое лицо — и наконец произнесла:
— Ну, одним словом, летчик.
Не будьте как моя знакомая. Не делайте умное и насмешливое лицо, не называйте меня летчиком. Я, правда, хотел поступить… Молчание!
В моей работе нет ничего героического и страшного, если не считать страшного однообразия (простите неуклюжий каламбур). В начале года я размечаю весь свой календарь буквами «д» и «н» с пропусками в два дня. «Д» — «день», «н» — «ночь». Итак, в девять утра («д») я заступаю на дежурство — полтора часа добираюсь до работы — и в двадцать один тридцать заканчиваю. «Н» — это начало в двадцать один и конец в девять тридцать утра. Потом два дня отдыха. Всякий, однако, поймет, что такое свободный день после ночного дежурства: он проходит в тяжелом дневном сне под так называемую музыку из всех окон.
Дни недели и всякие там праздники не имеют к нам никакого отношения: все они подпадают под неумолимое «д» и «н». И если меня приглашают вечером куда-то, я достаю календарь и гляжу, мой вечер или нет. И вообще стоит мне глянуть в календарь, и я могу ответить, что будет со мной в такой-то день такого-то месяца. «Двадцать восьмого сентября?» — спросите вы. Отвечаю: «Приду с ночи выжатый как лимон и повалюсь спать. Проснусь в восемнадцать часов с опухшим лицом, вялый, злой на изобретателей радио и громкоговорительных устройств и пойду в ванную приводить себя в порядок».
«В ночь под Новый год?»
«В двадцать три часа заберусь в самолет, суну в кабину рукав печки, дующей горячим воздухом, в двадцать три тридцать отпущу шофера и закрою дверь, чтоб подольше сохранилось внутри тепло. Сяду в пилотское кресло, подсвета, само собой, включать не буду, чтоб меня не засекли с земли, и настроюсь по самолетному приемнику на первую программу. Потом поздравлю себя и отца (мысленно, разумеется) с Новым годом, выпью из фляжки слабого вина и буду выдумывать какую-нибудь чепуху — высокий зал с зеркалами и стрельчатыми синими окнами, красивых малознакомых женщин… Ну и всякое там — запах хвои, снега и медленные снежинки.
Словом «Сиянье люстр и зыбь зеркал слились в один мираж хрустальный» (цитата). Потом выберусь из самолета, и снег будет уже «весело» (цитата) скрипеть под моими валенками — это я бодро иду по стоянке, изображая служебное рвение».
Росанов перечитал написанное и сказал:
— Нет, так тоже не пойдет. Это скучно. Может, написать, как шпионы угоняют самолет? Но я такого не видел. Да и не было с нашего аэродрома никакого угона. Был, правда, один дурачок, который хотел удрать заграницу в негерметичной хвостовой части за пятьдесят восьмым шпангоутом в отсеке турбогенераторной установки. Но это до неправдоподобия глупо. Не поверит никто. И вообразить себе трудно человека в пиджачке при температуре минус семьдесят, в разреженном воздухе на высоте десять тысяч метров. Очень он, дурачок, нужен был там, за границей, там его прямо так и ждут. Там таких придурков, наверное, и своих хватает.
«К черту, к черту литературу — надо поспать», — подумал Росанов.
Итак, впереди было ночное дежурство и сверкающие глаза Михаила Петровича — «Твои глаза сверкают предо мною, твои глаза сверкают предо мною, и улыбаются, и звуки слышу я, слышу я» (романс). А вон Машино окно. Однажды, перед армией, он видел Машу в парке. Она была верхом на большой серой в яблоках кобыле. И кобыла была прекрасна, и Маша была прекрасна, как видение, — ловкая, в трико и сапогах, раскрасневшаяся от верховой езды. Он вспомнил, что, глядя на нее, улыбался насмешливо. Она тогда не заметила его.
Описывать домашнюю обстановку Росановых мы не будем. В наше время характер и судьбу человека не вычислишь по домашней обстановке: в наше время пять-десять лет — и полная смена действующих лиц и декораций. Подвижность жизни отучила нынешних сочинителей описывать всякие «отчие дома»: годам к тридцати у каждого из нас наберется таких домов с десяток. И что же, все их описывать?
Было пять часов пополудни. Росанов, сидя за столом, изредка взглядывал в окно. Неожиданно потемнело, повалил снег. По комнате скользнула тень пролетевшей птицы. В доме напротив зажглись огни.
Как раз в это время на аэродроме и произошло событие, которое будет иметь далеко идущие последствия.
«Надо перед работой поспать», — подумал Росанов.
Не желая морочить голову любезному читателю, сообщим, что на аэродроме в это время сожгли самолет — борт «три шестерки».
Да! Мы еще не сказали ни слова о реорганизации авиационно-технической базы, которую затеял Чик, то есть, извините, Чикаев. Мы еще ни слова не сказали и о его жене Любе. Мы приносим свои извинения.
Технический разбор перед началом работы Михаил Петрович повел с того, что сообщил, сверкая глазами, о ЧП.
Росанов недолюбливал Мишкина, виновника происшествия, лучшего после Михаила Петровича инженера (теперь слово «лучший» произносилось иронически), с которым когда-то учился на одном факультете. Маленький, толстозадый, грудка вперед, он словно взялся играть роль (без всяких на то оснований) циркового атлета и постоянно держал локотки отставленными от тела «из-за мускулов». Он умел не высказываться, хотя постоянно и неуклюже острил. Впрочем, высказывался он на собраниях. То есть говорил с трибуны о том, что всем давным-давно известно.
Почему он считался лучшим, теперь не мог объяснить ни кто. Более того, в его действиях и словах виделись уже предпосылки к более серьезным происшествиям.
Мишкин не нравился Росанову еще в институте за «атлетизм», «юмор», туризм, пение у костра и целеустремленность.
«Нельзя строить свою жизнь на непрочных основаниях: на вещах, словах и комедиантстве», — думал он, не имея ни капли сострадания к бедному Мишкину, но отмечая, однако, как недостаток и собственную безжалостность.
Несгибаемый (так говорили до ЧП) Мишкин закончил курсы английского языка, потом поступил в вечерний университет, был на хорошем счету, знал, где и что говорить, знал, кому и сколько улыбаться. И вот его многолетние целеустремленные усилия, выражаясь пышным слогом, увенчались наконец крупным успехом: он отрабатывал свою последнюю перед заграничной (на два года) командировкой смену.
«Вот и рассчитывай и городи громадье планов, — думал Росанов. — И я в детстве городил не на долговечных реальностях, а на песке. И Юра тоже…»
— Эх, Юра, Юра!
Дверь техкласса, где проходил разбор, раскрылась, и вошел ссутулившийся начальник участка Линев. Он прошел к столу, кашлянул в кулак и на вопросительный взгляд Михаила Петровича ответил:
— Продолжайте.
Линев сел, уставившись в бумагу с отпечатанным планом вылетов. Техники почтительно молчали. Все знали, что Линев должен был на днях получить орден за сорокалетнюю безупречную службу в гражданской авиации. И орден теперь оборачивался для него в лучшем случае крупным понижением, выговором, а то и предложением уйти на заслуженный отдых. А ведь цех имел переходящее Красное знамя профсоюзов.
Все увидели, что шеф совсем старичок, худенький и сутулый. И аэрофлотовская форма на нем гляделась нелепо, как будто он решил подурачиться, надев чужую форму.
«Сик транзит глория…» — изрек про себя Росанов, не думая в эту минуту, что события никогда не замыкаются на себе самих и все имеет последствия.
Получив задание, он двинулся на матчасть и увидел в темноте, на скамейке, начальника участка Линева. Бывший шеф жадно курил, и его лицо и даже лакированный козырек фуражки освещались от затяжек. Об его руках ходили легенды. Говорят, он мог бы и блоху подковать, да вот пошел по административной линии.
Прошло минут двадцать рабочего времени, когда Росанова через селектор вызвали в диспетчерскую.
Михаил Петрович сказал, сверкая глазами:
— На соседнем участке нет инженера, знающего Ил-18, а работы много. Просят помочь.
Росанов, еле сдерживая радость, делая, однако, озабоченное лицо, сказал:
— Поеду. Как же иначе?
Ему вдруг захотелось ткнуть своего шефа пальцем в живот и, гримасничая, спросить:
«Али мы, Мишута, не советские люди? А-а? Али мы не должны помогать друг другу? Грош тогда цена нашему классовому самосознанию».
Он представил на миг, какое лицо сделалось бы в этот момент у «Мишуты», и вздохнул, думая о невозможности дать своему желанию ход. А что мешает? Страх? Этикет?
Михаил Петрович, по-видимому, расценил этот вздох как грусть расставания с родной сменой. Впрочем, он и сам, как отмечалось выше, терпеть не мог Росанова за то, что тот нахально рассматривал его лысину, а однажды, на восточном секторе, в момент чтения морали, перебил с заискивающей улыбочкой:
— Простите, Михаил Петрович, у вас вот тут испачкано.
И показал под носом.
— А? Что? Здесь?
Михаил Петрович только потом понял, что над ним потешались. Тогда же он вытащил платок не первой свежести, утер нос и спросил:
— А сейчас?
— Чуть повыше. Еще левее.
— Все?
— Теперь правее.
А еще Михаил Петрович предполагал, что Росанов пользуется успехом у женщин, а это каждому мужчине всегда обидно. Однажды он видел его с бывшей стюардессой Ниной. Когда-то Михаил Петрович и сам пробовал подкатиться к ней, но она только недоуменно пожала плечами и хмыкнула, как будто он вообще не человек и у него не душа, а балалайка.
Через минуту за Росановым пришла с соседнего участка водовозка.
Временный шеф Росанова по фамилии Петушенко имел барсучье строение лица и (какое это счастье!) совсем не сверкал глазами, так как глаз у него, можно сказать, вообще не было: в глубоких амбразурах, под нависшими сосульками бровей еле-еле светились две добродушно-ехидные пуговки.
— Работы у нас всегда много, — сказал Петушенко.
— А если нет работы? — поинтересовался Росанов.
— Такое редко случается. А если случается, так вольная программа. Хоть спи. Но аккуратно, чтоб техники не видели.
— А нас заставляет играть в домино. Я согласен работать как вол, но не делайте же из меня придурка. Я и в добрые-то времена в эту кретинскую игру не балуюсь.
— Мы в домино не играем, — сказал с улыбкой Петушенко.
Работы и в самом деле было много. Во-первых, при обслуживании машин выскочили загадочные дефекты, во-вторых, потребовалось несколько замен агрегатов и, в-третьих, беспрерывные запуски двигателей после регламентов и замен.
Утром Росанов сказал:
— Как бы перебраться в вашу смену? Ведь у вас нет инженера по «илюхам», «антонам» и поршням. А Михаил Петрович имеет на эти еропланы допуски. Вот пусть и работает в своей смене сам. Ему это полезно — жиреть начал. Я, конечно, забочусь не об его талии, а о себе. — Росанов помолчал и пустил пробный шар. — С вами работать интереснее.
— Попробуем, — пообещал Петушенко, — только работы у нас больше.
— Тем лучше.
Он добрался до дома и первым делом выключил радио и включил электрокамин. Тишина и тепло — две самые большие радости аэродромного работника. И тут увидел письмо от Люции Львовны. Оно лежало на столе.
«Здравствуй, Витя! Что-то ты совсем пропал. Ты говорил, что поедешь куда-то. Но, как я узнала нечаянно, сейчас ты в Москве. Рада была прочитать твой опус. Написанное тобой по-своему занятно, по-своему характерно, только в манере изложения нет искусства. Она, манера, порой небрежна и корява, и ты слишком увлекаешься жаргоном. Впрочем, это, наверное, возрастное явление. Нельзя издеваться над языком. Ты возразишь мне, что сейчас все говорят на жутком, вымороченном языке — смеси канцелярского, блатного, официозного, и вместо пословиц — глупые слова из глупых песен. Правильно! Однако писатель не должен идти на поводу. Ты любишь плакаться, говоря об отсутствии внутренней культуры. Так читай больше! Ты ведь не знаешь ни Олешу, ни Катаева, ни Паустовского, ни Бабеля.
Рассказ «Жулька» мог бы увидеть свет. Но для кого он? Для детей он серьезен, а для взрослых — детский. Кроме того, он непроходим. У читателя при прочтении возникает мысль: на льдине бросают добро, даже пишущие машинки оставлены. А попробуй приобрести машинку за собственные же деньги. Твой рассказ, подумают редакторы, воспитывает в людях бесхозяйственность. Впрочем, они могут и просмотреть это, отвлеченные собачкой. Ты, наверное, и собачку ввел для отвлечения внимания? Хитрющий ты, Витюша! Итак, твой рассказ по недосмотру может попасть и на страницы журнала или газеты.
В общем, ты молодчина, что продолжаешь начатое. Придет время, и ты начнешь писать по-настоящему. Это возможно лишь, когда человек многое переживет и поймет. Вероятно, тебе нужно «потрясение». А пока попробуй написать о своей работе. Бесхитростно. И никакой крамолы, как в «Жульке».
Хотелось бы самой засесть за «художество» по-настоящему, да все как-то жалко себя. Тем более тебе, человеку совсем молодому, спешить не стоит. Хорошее легко и быстро не дается… И еще… Я не допускала мысли, чтобы ты мог хотеть обидеть меня. Ты понимаешь… Мне потом все казалось каким-то странным, невероятным сном, в котором ни ты, ни я не виноваты. Разве люди отвечают за то, что им приснилось? Просто на нас нашло такое наваждение. Ведь самые порядочные люди в известных ситуациях могут обалдеть, ошалеть, обезуметь. К тому же мне не в чем было раскаиваться, у меня чистая совесть: то, что у меня было прежде, «выдохлось» до конца: я никого не обманывала и никому не изменяла — я была свободна. И было у меня доброе желание — уже потом я так подумала — освободить тебя от тех ненужных мытарств, сложностей, почти никем не понимаемых, робости и обожания (чаще всего втаптываемых в грязь), которым сама я отдала слишком тяжелую и грустную дань. Ведь ты мне дорог. Хотелось сделать тебя свободнее и сильнее, раз уж все равно случилось нечто немыслимое. Не знаю, каковы твои собственные мысли, но почему-то думаю, что и ты не в состоянии помыслить ничего другого.
Видишь, вот я и высказалась. Может, лучше было бы молчать об этом?
Целую тебя, дружок мой, желаю тебе всего лучшего и радостного.
Л. Л.
Постскриптум. Сейчас я временно устроилась работать на один аэродром секретарем начальника. Нельзя сказать, что эта работа давала бы мне слишком обильный материал».
«Вообще-то она хорошая баба, — подумал Росанов, — только ничего не понимает, склонна к самообману и путает следствия и причины. Сбросить бы лет пятнадцать-семнадцать, лучше бы и не надо. Но теперь встречаться — грех».
Засыпая тяжелым дневным сном, он думал о том, какие порой шутки разыгрывает с нами судьба. И вспомнил фотографию — прекрасную девочку в белом платье, юную танцовщицу, и свою влюбленность в этот воздушный образ. Все мечты были заполнены этой светлой танцовщицей. Но потом выяснилось, что это бабушка Ирженина — толстая громогласная старуха.
«Отвечать не буду, — решил он, — финиш!»
И, уже окончательно засыпая, он стал валить все свои грехи на «общество», на среду, которые не разъяснили ему еще в первом классе средней школы, что приближаться к нелюбимой женщине — грех и за это наступает расплата. Какой парадокс: никакого удовольствия — и расплата. Впрочем, его не научили и понимать, что школа дает только инструмент познания, а научиться пользоваться этим инструментом надо уж самому. Ну и где же это он слышал про средние учебные заведения, в которых между подростками не происходит оживленный обмен непристойностями и где учат возвышенной любви?
Забегая вперед, скажем, что Росанов перевелся в смену Петушенко, и Михаил Петрович превратился для него в некую абстракцию со сверкающими глазами. Не видя Михаила Петровича, он забыл и Люцию Львовну. Только однажды, сидя на солнышке и культивируя в себе светлое чувство всепрощения, он нечаянно обратил взгляд на круглый фонарь на столбе и по ассоциации вспомнил лысину своего бывшего шефа.
«А ведь он неплохой человек. Неплохой ведь он малый, хотя и одинокий и от него пахнет чем-то кислым. И жили ведь мы с ним совсем неплохо. Впрочем, и не так уж и хорошо — из-за его кретинской «несгибаемости». И разве он виноват, что у него незагорающее лицо и скорбно-упрекающие глаза, как у отца Люции Львовны, наверное, тоже очень хорошего человека? Разве Михаил Петрович виноват, что, глядя на него, я начинал рассуждать на тему: «Вот она какая, первая любовь»? Ведь не виноват же».
И тут Росанов перенес свою злость на Люцию Львовну, из-за которой выросло в нем отвращение к хорошему человеку Михаилу Петровичу.
«Встречи с людьми, значит, влияют на наш внутренний состав», — подумал он. В следующее, однако, мгновение он сообразил, что и Люция Львовна ни в чем не виновата, а виноват, во всем он сам. И вообще, когда человеку плохо, он всегда виноват сам. И нечего валить свои грехи на дядю, тетю и «общество».
«И это прекрасно, — подвел Росанов итог своим рассуждениям на лавочке, — значит, человек кое-чего стоит, если выбор пути зависит от него самого. И чистому все чисто. А свинья грязи всегда найдет».
Разумеется, все эти рассуждения не означали, что встреча с Михаилом Петровичем наполнила бы сердце Росанова чистой радостью.
Смена прошла скоро и даже спокойно: привалило столько работы, что некогда было отвлекаться на так называемые «человеческие отношения», которые возникают при плохой организации труда и от безделья. Были большой прилет и вылет. В течение смены Росанов только и делал, что запускал двигатели, и проверял системы на различных режимах, да бегал по стремянкам вверх-вниз — к мотору и от мотора. С техниками даже не успевал словом перекинуться, если, разумеется, не считать разговоров через СПУ (самолетно-переговорное устройство), которые носили отвлеченный характер команд и ответов на команды. Сидя в кабине, закрыв на стопор форточку, чтоб уменьшить для себя рев двигателей, он нажимал кнопку СПУ на штурвале и обращался к невидимому технику на земле.
— Как?
— Все готово.
— Приготовиться к запуску.
— Есть приготовиться.
— Запуск первого!
— Есть запуск первого!
Если двигатель не выходил на режим, диалог изменялся:
— Отчего не пошел? — спрашивали с земли.
— Заброс температурки.
— Регулировать не надо?
— Так вытяну. Холодная прокрутка!
— Есть холодная прокрутка! — отвечали с земли радостно, так как лишней работы не предвиделось.
Вот, пожалуй, единственное, о чем он «говорил» в течение целого дня.
Пока он возился на матчасти, не видя света белого (если не считать света, отраженного в стеклах многочисленных приборов), на участке, где повредили самолет и где начальником Линев, работала комиссия. И тут Чикаев высказался:
— Реактивная техника требует более современных методов обслуживания. «Поршня» идут к концу.
Комиссия проверила работу переносных огнетушителей, которые положено ставить перед самолетом во время запуска двигателей, — было высказано сомнение в их эффективности.
— А для поршней в самый раз, — буркнул Чикаев, — малые самолеты — малые заботы.
Вызвали к «горящему» самолету пожарную машину — пожарные подъехали через восемь минут. Вызвали тягач — перебуксировать «горящий» самолет в сторону, — подъехал через десять минут. Телефон в будке на аэродромной стоянке, как назло, был неисправен. В лесу обнаружились поврежденные самолетные колодки, а за павильоном — разбитые ящики из-под запчастей. Были отмечены и другие недостатки, которые к «трем шестеркам» не имели никакого отношения. И пошло и поехало!
Где-то выше мы пользовались термином «сожгли самолет». Это не совсем так. Более того, это совсем не так. Но аэродромный люд иногда позволяет себе некоторые преувеличения для занимательности рассказа.
Началась очередная «за истекший период» перетряска, пересыпка, перестановка командного состава. И привел в движение всю эту многоколесную машину один человек — Мишкин, которого, кстати сказать, отдали под суд. Свои места освободили главный инженер, начальник участка Линев, который со дня на день ждал орден за сорокалетнюю безупречную службу, начальники автобазы, пожарной команды и многие-многие другие товарищи. Сам Чик, то есть Чикаев, до недавнего времени крепко сидевший в кресле, потерял равновесие и не знал, что его ждет. Разумеется, он изо всех сил гнул линию: Мишкин — сумасшедший, свихнулся на устройстве личной жизни, на него и надо списать неприятность. А система в целом не виновата, хотя и «имеют место некоторые отдельные недостатки».
После работы начальник смены Петушенко, по кличке, как после выяснилось, Лепесток (почему Лепесток? Пусть бы уж Петушок), сказал Росанову:
— Молодец. Все нормально. Завтра я тебе про всех расскажу, введу, как говорится, в курс дела, — подумав о чем-то, он вздохнул и покрутил головой, — ну и народ у меня в смене — бандиты! Сам поглядишь.
Росанов поглядывал на Лепестка с благодарностью: Михаил Петрович не считал нужным делиться с ним своими соображениями, а только глазами сверкал. А что такое есть счастье человеческое? Это когда на тебя глазами не сверкают. Довольный своим научным определением счастья, Росанов задумался, отчего же у Петушка кличка Лепесток? Тут уж он никак не мог найти объяснения. Но Петушенко и в самом деле был Лепестком. А что за Лепесток, откуда — неважно. Лепесток — и точка.
Он вспомнил бортмеханика по кличке Теща. Почему Теща? Чья? Но вот Теща — и обжалованию не подлежит. И даже в гробу будет лежать не бортмеханик такой-то, а Теща. Да его и по имени не знала ни одна живая душа.
Росанов ухмыльнулся, поражаясь загадочности возникновения кличек.
— Не сомневайся, — сказал Петушенко, расценив эту ухмылку по-своему, — расскажу все как есть. До копейки все расскажу. До последнего пфеннига.
В ночную смену Росанов прибыл несколько раньше обычного, чтобы осмотреться и просто посидеть в техклассе — привыкнуть к стенам, как в свое время он привыкал к пилотской кабине и пульту бортмеханика. Петушенко тоже прибыл раньше — он жил рядом — и, отведя Росанова для конспирации в уголок, хотя рядом никого не было, сказал:
— Я тебе потом расскажу про каждого, как обещал, а пока предупреждаю: бойся Строгова. Старая лиса и интриган. Если кому-нибудь не сделает гадости, не заснет. Бескорыстный мерзавец. Хоть бы уж выгоду какую имел от своих подлостей. Кристально чистый гад. Расстрелял бы как фашиста вот этою рукой.
Петушенко поднял руку — Росанов вежливо кивнул, мельком взглядывая на руку. Петушенко продолжал:
— А еще лучше — зажми его и как-нибудь при свидетелях покажи, что он болван. Облей его. Хотя он мужик хитрый — на кривых оглоблях его, пса, не обойдешь. А пока осмотрись и побольше помалкивай. Окапывайся.
А то махни с него премиальные, чтоб не вякал. Но так, чтобы и пикнуть не смел, чтоб все было по-умному, И меньше пятидесяти никому и никогда не режь. Запомни это. Срежешь десять процентов — это комариный укус, только разозлишь, а смысла никакого. А махнешь пятьдесят или сотню — будут как шелковые. И злиться не посмеют.
«Неужели и у Михаила Петровича были такие же «идеи»?» — подумал Росанов.
Входить в конфликты с техниками он ни в коем случае не собирался. Резать премиальные также.
Петушенко направился к столу. Росанов скользнул взглядом по плакатам, схемам, почетным грамотам, соцобязательствам и сел так, чтоб просматривалось все пространство комнаты.
И тут появился Строгов, человек годам к пятидесяти, широкоплечий, голубоглазый, с героическим носом, составляющим со лбом почти прямую линию, с вертикальными складками на щеках и выдающейся челюстью. Он двигался к Росанову и уже издали улыбался героической улыбкой. Росанов приблизил ко рту кулак и прокашлялся, взглядывая снизу на Строгова. Тот как-то смело и ловко — «по-ковбойски» — выхватил из кармана папиросу, зажал мундштук, приставил его к нижней губе, свистнул, как в ключ, и, подмигнув, сказал:
— Закуришь, инженер?
В техклассе курить в некотором роде не полагалось, хотя все, само собой, курили, и Росанов медленно, чтобы успеть продумать ответ, поднялся («Ему хочется, чтоб я с ходу сделал какое-нибудь «нарушение», — подумал он) и, добродушно глядя в героические глаза Строгова, сказал:
— Может, пойдем в коридор?
Росанов не был ни ловким, ни хитрым малым, но, когда предполагал какие-то козни, весь подбирался.
— Пойдем, — согласился Строгов, слегка мрачнея, — так показалось Росанову.
В коридоре, около урны, залитой водой из соображений пожарной безопасности, они задымили.
— Много работы было вчера, — сказал Строгов, — но у нас не всегда так. Сегодня на ночь, например, будет поменьше.
Он проницательно поглядел на Росанова и начал перечислять номера самолетов, которые уже пришли на Базу, и с какими дефектами. Стал говорить о способах устранения одних дефектов и о невозможности устранения других, так как на складе нет таких-то и таких-то агрегатов — он уже звонил, — агрегаты, правда, имеются на складе второго цеха, только второй может и не дать, но если такому-то подкинуть прокладки под такой-то насос, то он может уступить такой-то клапан, но лучше с ним не связываться. И вообще, лучше не связываться со вторым цехом, хотя все мы — советские люди, запчасти должны быть свои, а он, Строгов, считает, что «семьдесят пять семьсот тридцать два» должна остаться неисправной. Ее надо поставить на прикол. И точка! И пусть начальство чешется, а то вон дожили — отверток-автоматов нет в инструменталке. И вообще, надо душить таких начальников еще в детстве, которые не могут обеспечить техсостав отвертками-автоматами. А то «давай-давай», а в инструменталке нет ни инструмента, ни хрена. И пусть «тридцать вторая» стоит. Правильно, инженер? Все равно Лепесток, он же Петушок, ни черта не соображает в матчасти.
Росанов с трудом успевал следить за ходом этих извилистых рассуждений и думал:
«Ну чего ты лезешь не в свои дела? Но, с другой стороны, нельзя ведь и пресекать так называемой инициативы техсостава, нельзя не поощрять интереса техников к производству. Только тут не интерес, а возможно, вели верить Лепестку, интрига. И… и я не люблю, когда на меня смотрят такими умными и героическими глазами: мне это обидно».
Он солидно молчал, не зная, как расценит Строгов его «солидность», не сочтет ли ее маской глупости. А может, забрасывает шары в провокационных целях?
— Ну что? Правильно, инженер? — Строгов хлопнул Росанова по плечу, полагая, что знания тонкостей аэродромных дел вполне достаточно для панибратского обращения с начальством, и заулыбался своей абсолютно героической улыбкой. Росанов подумал и ответил со вздохом:
— Вот, значит, проходил, а ничего не было…
Строгов насторожился.
— Не было, — продолжал Росанов, — никаких папирос. Ну и купил этих, кубинских. А они какие-то сладковатые. Хотите попробовать?
— Нет, — понял наконец Строгов, о чем речь, — я — «Беломор» — наша марка. Ну а…
— Вы что, строили этот канал, если «ваша марка»? — Росанов решил уйти в пустой разговор и подурачиться.
Строгов хитро подмигнул и погрозил пальцем.
«Еще и уголовничка из себя изображает, — подумал Росанов. — Во артист!»
И он решил поменьше сталкиваться со Строговым, чтоб не обдумывать каждый свой шаг и каждое слово.
Тут появился Петушенко и, стрельнув глазами то на одного, то на другого, сказал:
— Прошу вас, Виктор Гаврилыч, на разбор.
«Тоже Витя», — машинально подумал Росанов.
Техники уже расселись на привычных местах, мойщицы самолетов — «наружные» в грязных комбинезонах и «внутренние» в белых халатах — заняли последний ряд. Разумеется, мойщицам совсем ни к чему было слушать, как разрешаются технические вопросы, но они сидели и слушали с таким видом, что со стороны могло показаться, будто и они что-то смыслят в технике, жительницы окрестных деревень. Глядя на них, вспоминались поля, луга, перелески и тихие радости сельской жизни.
Петушенко прочитал приказы, спросил замечания за прошлую смену — все промолчали — и выдал задание на ночь.
Росанов переписал номера своих самолетов, решив, что Петушенко пусть занимается общими вопросами, а ему дай бог с чисто техническими разобраться. И надо ввести в строй и дать готовность на те самолеты, которые Строгов «решил» поставить на прикол.
После разбора устроили профсоюзное собрание. Председательствовал Строгов: любил, наверное, бывать на точке вида.
Вел он собрание складно, за словом в карман не лез, лицо его дышало истинным вдохновением. Росанов пожалел, что не занимается живописью: вот бы с кого писать портрет народного трибуна.
Все, что Строгов говорил, было правильно и будто бы выражало его внутреннее убеждение. Он громил пьяниц, нарушителей трудовой и технологической дисциплины, «скрытых вредителей» и откровенных бездельников, которые не ищут работы, как голодный хлеба. Особенно досталось пьяницам. Его борьба с пьянством была так страстна, так научно обоснована, что техники, слушая его, от неожиданности как-то вдруг присмирели и словно забыли, что Строгов и сам не дурак выпить, а иногда употребляет и в рабочее время, с морозцу, нисколько не прячась от товарищей и даже от самого Лепестка.
«Молодец! — отметил про себя Росанов. — Умеет болтать».
И еще он подумал, что Строгову хорошо выступать там, где его никто не знает. Здесь же всякое его слово через минуту, когда все придут в себя, оборачивается против него и выступление превращается в фарс.
Петушенко, захваченный выступлением Строгова и вдохновленный его примером, попытался и сам выступить — жалкая пародия! — и обрушился на бездельника Дубова. Строгов вдруг перебил его, сказав ни с того ни с сего, что берет Дубова в свою бригаду на перевоспитание. Петушенко замолк на полуслове, и его глаза округлились. Строгов этим своим действием как бы показал, что передвижением личного состава смены занимается он, а не начальник. Петушенко так и застыл — понял, что Строгов его подловил и даже унизил, но заявить, что не позволит двигать людей, не мог — это смахивало бы на самодурство: докажи, что Строгов старается не для общего блага — берет разгильдяя на перевоспитание. Впрочем, все, что бы ни делал Строгов, бывало только для общего блага. Для себя он бы и шагу не ступил. Вот ведь есть такие люди, которые думают только о других.
Росанов, слушая весь этот вздор, с ходу решил вести свою политику: не трожь меня, и я тебя не трону.
После разбора, когда техники разошлись кто куда и только бригада Строгова в коридоре проводила свой «микроразбор» (это правило ввел Строгов), Петушенко подозвал Росанова и сказал:
— На «тридцать второй» движок не запускается. Что будем делать?
Такой дефект (Росанов уже все заранее обдумал) был однажды в цехе трудоемких регламентов. Случаются на некоторых самолетах самые нелепые, не вытекающие из логики явления, которые не всегда объяснишь. И это был один из случаев, ставших известным как совершенно идиотский. Росанов вел специальную книжку, в которую вклеил микрофотографии схем самолетных и моторных систем и записывал все выходящее из ряда обычного. Он даже записывал, какой инструмент нужен для устранения такого-то дефекта. Как говорится, порядок освобождает мысль. Иногда, желая произвести впечатление, перед тем заглянув в книжку, говорил:
— Возьми ключ на семнадцать открытый, звездочку на одиннадцать, отвертку под крест и длинную отвертку и пойдем на самолет.
Вот и сейчас он высказал свои соображения об этом дефекте Петушенко. Тот запомнил сказанное и вышел в коридор.
Строгов уже провел разбор. Петушенко поднял руку, когда техники собрались расходиться — все задержались, и, сделав вид, будто думает, и выдержав паузу, повторил слово в слово, что услышал от Росанова. Росанов выслушал Лепестка, даже головой кивнул: понял, мол, вас, товарищ начальник, и одобряю ваше мудрое решение. Лепесток стрельнул взглядом в его сторону, и его «пуговки» под сосульками бровей потеплели.
«Как все просто! — поразился Росанов. — А-а, плевать! Я ему благодарен уже за то, что хоть глазами не сверкает. И я не хочу усложнять свою жизнь, получая уколы от подкалываемого мною начальника. Так спокойнее. Да и вообще он неплохой малый. И сюда я прихожу работать, а не «бороться».
Он пошел поглядеть на свои самолеты и записать, где какой борт находится. По дороге нагнал бригаду Строгова.
— А где бригадир? — спросил он.
— Травит баланду в отделе перевозок. Во человек! Все знает, — сказал техник, загорелый, крепенький и ловкий, с наглецой во взгляде, по фамилии Лысенко, по кличке Академик. — А Лепесток как черт ладана боится матчасти, — продолжал Академик, — вот и нашел наконец черную лошадку. Теперь он на тебе будет пахать… Он теперь ни к одному самолету не подойдет. До чего ж он не любит запускать двигатели! Все-таки риск. Вон господин Мишкин!..
Рядом шагал скромный молчаливый сачок Дубов, взятый на перевоспитание Строговым. В его руке позвякивало пустое ведро для промывки деталей.
Академик продолжал:
— А вообще зря ты в нашу смену напросился, товарищ инженер. Один Строгов чего стоит!
«Тоже все знает», — отметил про себя Росанов.
— И ты взвоешь, и нам будет хреново. У Лепестка ведь освобождается время. А что он будет делать в свободное время? Ночью спать в кабинете начальника цеха, а потом с новыми силами ловить других спящих и вообще делать гадости. Ну зачем ты сам напросился сюда?
— А-а, там начальник глазами сверкает, — ответил Росанов.
Академик захохотал. Глядя на него, тихо осклабился и бездельник Дубов.
— А ты, малый, видать, ничего, — предположил Академик, — это ты рассказал Лепестку, как запустить движок на «тридцать второй»? Сам-то он в матчасти не волокёт.
Росанов почувствовал некоторую неловкость: с одной стороны, оно, конечно, приятно, когда поливают твое непосредственное начальство, а с другой — нельзя ведь и не пресекать таких выступлений.
— Кто идет на «тридцать вторую»? — спросил он. — Ты, Дубов?
Росанов еще днем присмотрелся к Дубову. Вежливый, тихий, симпатичный, похожий на чистенького солдатика, с восторженно-звездным взглядом. Было в нем что-то инкубаторское, неживое. И еще он спал на ходу. Петушенко не зря клеймил его позором за сачковитость.
Итак, он спал на ходу. Его лицо оживлялось разве что в столовой. Он говорил только самое необходимое, сокращая свои фразы до предела, граничащего с идиотизмом. Но больше молчал. С языком у него было вполне благополучно. Но какого черта он так близко подходит к говорящему? Похоже, хочет коснуться животом своего собеседника. И — сумасшедший ясный взгляд при этом.
Дубов казался Росанову хорошо отлаженной машиной, которая тотчас откликается на сигналы: «можно посидеть», «можно поспать», «можно подальше от начальства».
«Но ведь должен он чем-то заполнять свою голову», — думал Росанов и потом обнаружил, что Дубов читает газеты от доски до доски. Впоследствии выяснилось, что голова его забита множеством весьма полезных для жизни сведений. Он, к примеру, знал высоту Ниагарского водопада, знал, где у жука уши, знал, во сколько раз паутина тоньше человеческого волоса.
И все-таки зачем Строгову понадобилось брать Дубова в свою бригаду? Может, это он сгоряча, вдохновленный собственной речью?
А Строгов и в самом деле знал все.
Ближе к утру, когда еле засветился восток и Росанов ждал машину для запуска двигателей, Строгов, сидя в кресле второго пилота, сказал:
— А Мишкин в последнее время связался с богемой, пришел на работу от бабы и с похмелья, весь день ходил мутный-мутный. Когда запустил движки, пошел снег, стемнело. Он врубил в кабине плафон. Знаешь, как уютно в кабине, когда включен подсвет? А стеклоочистителем ни хрена не поработал. Ну а потом сунул по газам и стал глядеть на индикаторы вибрации, а они наверху, голову, следовательно, задрал кверху. Да, а еще СПУ не работало. Не работало — и всё. Ероплан стоял левой тележкой на льду, и его развернуло, когда Мишкин сунул сектора вперед. А как развернуло, то законцовкой плоскости срубило березку.
Росанов вяло слушал, глядя в форточку. Наверное, на автобазе никак не добудятся шофера.
— И тут, — продолжал Строгов, — у него в глазах помутилось, и он как бы с ума сошел из-за березки. Нет, ему не жалко было зеленого насаждения: ему другого было жалко, ему жалко было себя. Самолет сорвался с колодок и поехал. И вмазался в контейнер. Там стоял перед самолетом пустой контейнер из-под двигателя. Хороший контейнер, большой, как маленькая дача. А на нем еще металлические стяжки. Контейнер тут же размолотило в щепки работающими винтами, а Мишкин — глаза со страху во флюгер — даже двигатели не может выключить. А потом передней ногой ероплан врезался в парапет — ногу сорвало с узлов, и ероплан поехал уже на пузе, и воздушные винты завернулись в розочки. Техник сдуру, ну электрик, обесточил самолет, а клапан останова срабатывает только от электричества. Вот, товарищ инженер, к чему приводит карьеризм!
— Случай дикий, — сказал Академик, который, пока не было машины, предпочитал свежему воздуху теплую кабину, — а при чем здесь карьеризм?
— Другой бы инженер не сошел с ума от страху, когда срубил березку, — сказал Строгов.
— Я вообще-то катался, но не более двух метров, — сознался Росанов, — а Мишкина я просто не понимаю. Не понимаю — и всё.
Строгов заметил:
— Линева жалко. Хороший человек. Сорок лет в авиации. Вот у кого были золотые руки! А ведь он мужик неграмотный — закончил церковноприходскую школу. Но так-то хитрый. Потом расскажу его биографию. Кстати, подделывал ордена. Мог любой орден подделать — не отличишь от настоящего.
«В самом деле, все знает, — подумал Росанов, — пора убивать».
Ночь прошла тихо. Все самолеты улетели вовремя, и еще Росанов дал техническую готовность на те самолеты, которые Строгов «поставил» на прикол. Он уже собирался отбыть домой, когда Петушенко остановил его и, хитро подмигивая, прошептал:
— Давай, Витя, сообразим на бутылку.
Росанов это воспринял как высочайшую честь. Со своим прежним начальником он не пил никогда. Прежнее начальство держало его на почтительном расстоянии, пило в «высшем обществе». А у себя в смене только глазами сверкало.
— У меня только рубль, — сказал Росанов.
— Дам взаймы три.
Когда они вышли из здания служб, Петушенко сказал:
— Только аккуратно. Чтоб никто не видел. Бойся своих.
И, постоянно озираясь, двинулся к магазину. Росанов еле поспевал за ним. Но у входа в магазин мужество оставило Петушенко:
— Возьми ты.
И Росанов взял, не видя в этом ничего рискованного.
— Ты не знаешь техников, — заговорил Петушенко, уже отойдя на порядочное расстояние от магазина, — продадут за милую душу. Сейчас я тебе расскажу о каждом.
Стоял сухой весенний день. Двинули к лесу. Долго кружили среди кустов и деревьев. Петушенко иногда приседал, оглядывался, но всякое, даже скрытое, место его почему-то не устраивало. Наконец начальник и подчиненный отыскали подходящую, по мнению начальника, полянку.
— Вы как партизан, — похвалил Росанов шефа.
— Ты не знаешь этих людей, — отмахнулся Петушенко и поставил портфель, — вкратце…
Он хотел убедиться в безопасности обстановки и не спешил, изредка умолкая и прислушиваясь.
— Значит, вкратце. Лысенко, он же Академик, — нахал, демагог и болтун. Но как меняет колеса на «тушке», на Ту-104 то есть! Артист! А кроме колес, ничего толком не соображает. Дубов — бездельник редчайший — спит на ходу. Но как отыскивает царапины на герметичной части самолетной обшивки! На любом отыщет. Если какой-нибудь бортмеханик начнет выламываться и требовать чего-то, ты: «Дубов!» Он тебе: «Есть!» Ты: «Отыщи-ка на этом лайнере царапину, выходящую за норму технических условий». И найдет. И тогда ты возьмешь индикатор, замеришь царапину и скажешь бортмеханику: «Ставлю машину на прикол». И поглядишь, куда денется все его высокомерие.
Апраксин — малый хоть куда. Пудовкин — его друг. Тоже парень хороший. На этих двоих можешь положиться, за них можно быть спокойным. Умеют все. И молчат. Пашут как волы и молчат. Что бы ни было, никогда не жалуются. И снег, и ветер, и звезд ночной полет, и обед пролетом, и премиальные мимо, и работы вчетверо против нормы — молчат. Только кряхтят: Трехжильные ребята. А нужно, сейф откроют и японские часы починят. Есть у тебя японские часы?
— Откуда? От сырости? У меня и отечественных нету.
— Так вот. Этих двоих поддерживай. Хоть словом поддержи, хоть по головке погладь. А если есть возможность, брось каждому на клык по червончику для поддержки штанов. Они век будут помнить. Была б воля, всех разогнал бы к черту, а их двоих оставил.
Петушенко осмотрел близлежащие кусты, как будто здесь мог хорониться кто-нибудь из техников, и удовлетворенно потер руки.
— Нет, ты не знаешь этих людей, — пояснил он, присаживаясь на пень, — не люди, а гады. Ты еще узнаешь этих псов, в особенности старого козла Строгова. Этот зверь сегодня с тобой и водки выпьет, а завтра капнет главному инженеру, что видел тебя под булдой. Правда, главного уже скинули.
Петушенко снял с термоса крышку, постелил на пенек газету, придавил ее от ветра двумя сырками «Дружба», огурцом и куском хлеба.
— А что за человек начальник нашего цеха Прыгунов?
— Шустрый, из ранних. Ставленник Чика. За так называемые современные методы руководства его выдвинули. Умеет пилюлю позолотить и вообще мягко стелет. Чик любит товарищей, которые умеют и про Гёте поболтать, и улыбнуться, и вилку в левой руке. Но я против таких методов «сю-сю» и болтовни про Гёте и хреноте. У нас надо без обмана: нечего тратить время на рукопожатия и фальшивый интерес к здоровью жены и тещи. Пока Прыгунов только присматривается. Пока он нейтралитет.
Довольно быстро захмелели, однако Росанов, как подчиненный, был трезвее.
— …но ничего, — продолжал свой монолог Петушенко, — в неофициальной обстановке ты меня зови Григорий, но среди этих лисиц — ни мур-мур… Ничего, Витя, мы вдвоем разобьем все их козни. Они у нас взвоют. Тебя они не боятся пока, а ты, как поймаешь спящего, — сто процентов за сон на работе.
— Да я и сам не прочь придавить минут по нескольку на каждый глаз, если нечего делать.
— А мы аккуратно, грамотно. У меня ключ от кабинета начальника цеха.
— И вы думаете, они не знают про то, как вы спите в кабинете?
— Не знают. Там толстые занавески. А ты чуть что — сотня процентов. Вот я наводил о тебе справки. И что мне сказали? Сказали, что ты бесхребетный малый, что нет у тебя никакого характера, нет силы воли. — Петушенко сделал волевое лицо: — А как изменить мнение о себе? Очень просто. Режь не меньше пятидесяти, и будешь хорошим человеком, и сразу пойдешь по лесенке наверх. Мишкин отчего так скоро полез? Резал премиальные почем зря — техники воем выли. Итак, нам надо с тобой держаться вот как! — Петушенко сцепил пальцы обеих рук и, подняв над головой в пьяном восторге, сжал их что есть силы. — Ну-ка разбрось остальное.
Росанов разлил остальное.
— А от кого зависит твоя репутация? Не знаешь? Хе-хе!
Он поглядел на Росанова хмельным, хитрым глазом.
— От меня! — Он ударил себя в грудь и от удара закашлялся. — Но и от твоих подписей в ведомости на премиальные, — добавил он, больно ткнув Росанова в грудь, — ведь что думает высшее начальство? Оно ведь на матчасти тебя не видит. Оно, может, и фамилии твоей не помнит. А что оно думает? Оно думает, что, если ты не режешь премиальных, значит, тебе наплевать на производство, значит, хочешь жить спокойно…
— А я и хочу жить и работать спокойно, — влез Росанов. Петушенко только досадливо отмахнулся.
— А если режешь, то, значит, болеешь. Усек?
— Может, все это так, только…
— Никаких «тольков»! Я не первый год замужем. А ты работаешь без году неделя. Ты слушай меня. И молчи. Я, наверное, скоро поеду в загранку, а кто останется вместо меня? — Петушенко поглядел на Росанова. — Ты! Ты! Бели будешь хорошим человеком. Но пока молчок. Сам понимаешь, поездка может и сорваться. А тебе разве плохо получать на сорок рублей больше? Это не считая премиальных, а премиальные — от нового оклада.
— Это, конечно, так, но…
— Никаких «но»! Молчи! И все зависит от тебя.
«В самом деле, спорить бессмысленно, — подумал Росанов, — а работы будет так много, что времени не хватит на ловлю спящих. Сам лови, «ловец человеков».
Росанов хотел было развить идею, что когда кого-то начинают преследовать, то преследуемые тут же начинают защищаться. Получается группа, организованно действующая против преследователя. А хочешь объединения, выдумай общего врага. Но промолчал.
— Итак, Витек, — продолжал после минутной пьяной задумчивости Петушенко, — бойся техников. Запиши это. Обязательно запиши! Вот до меня был начальник смены Ваня Ломов. Хороший человек! Съели. Съели с потрохами.
В глазах Петушенко даже как будто слеза блеснула от сострадания. Он помолчал, почтив память хорошего человека. Икнул. Потом стал подталкивать соломинкой гусеницу, оказавшуюся на газете.
— Ну а что с ним сталось? — напомнил Росанов.
— Выгнали. И всё техники. Подстроили ему козу, гады, — и его поперли. «Козу ностру» то есть подстроили, а им за это чуть ли не спасибо сказали.
— Как же они подстроили?
— Да так. За Ваней был маленький грешок.
— Пил?
— Как все, не больше. Понимаешь, не мог он пропустить мимо себя ни одной бабы. Преследовал все, что двигалось. Имел любовь со всеми дежурными по перрону, с с отделом перевозок, заправщицами, мойщицами и, если обламывалось, со стюрами транзитных еропланов и официантками ресторана, я уже не говорю о женщинах, которые на раздаче в столовой. Великий был человек! Вот говорят: «Дон-Жуан! Дон-Жуан!» Щенок твой Дон-Жуан против Вани Ломова.
На Петушенко нахлынули светлым роем воспоминания, он заулыбался.
— А одну заправщицу прямо на плоскости полюбил. На Ан-12. Понимаешь, падать-то высоко. Сколько метров? Четыре? Пять? А внизу — бетонка. Загремишь — костей не соберешь. А у нее, бедняги, в руках заправочный пистолет и шланг. Общественная собственность. Пистолет боится бросить — расколется. Руками сопротивляться не может — заняты. А ведь пистолет со шлангом тяжелые! И пистолет охраняет, и упасть боится. Ведь когда керосин разольешь по плоскости, делается скользко, как на льду. А кричать вроде бы неловко — не девочка. Так вот она и оберегала социалистическую собственность. Вот это «любовь»!
Петушенко захохотал.
— Свинство это, — сказал Росанов.
Петушенко не понял, что имел в виду Росанов, потом до него дошло.
— Какое же это свинство? Подумаешь, делов-то! Тоже мне! Не молодая баба. Прошла уж огни и воды. Но Ване это было как-то без особой разницы. И вот эти, ну технари, объединились и Ванюшу по заднице мешалкой в аут. Понял? Был Ваня — нет Вани. Скушали. А им за это чуть ли не спасибо. Вообще он и инженер был не очень хороший. Дерьмовый был инженер: не об том думал на работе.
— Мог бы и срок схлопотать, — сказал Росанов.
— Да ну! Делов-то! Мой совет — будь аккуратен, как разведчик. Видел «Семнадцать мгновений весны»? Вот будь как Штирлиц. И… ежели что… ну там насчет этого самого пола, то аккуратно. Конспирация. Как Штирлиц. С бабами нужно как Штирлиц, а не как Ваня. А они сами, думаешь, святые? Ни грамма! Видел у нас мойщицу, такую широкомордую, глаза навыкате? И техника — морда тоже кирпича просит? Так что же они? Иду, а они в тягаче… целуются. Ха-ха! Ну срезал с обоих премиальные.
— Постойте! И как же вы классифицировали их «преступление»?
— Очень просто. Написал: «Использование спецавтотранспорта не по назначению».
Петушенко закатился, но тут же задумался, потом глянул на часы и сказал:
— И вот еще что я тебе скажу, Витя. Если мы будем с тобой гулять и тому подобное, а я потом тебе скажу: «Тиха украинская ночь», — расходимся. Это шифр. Конспирация, значит. Как Штирлиц.
— Понял, — кивнул Росанов.
Петушенко хитро поглядел на него и сказал:
— «Тиха украинская ночь».
Росанов тут же поднялся, протянул руку своему начальнику и попер через кусты к автобусной остановке. Ему уже надоела эта болтовня. Но было в Петушенке одно ценное качество. За это одно Росанов пошел бы за ним в огонь и воду: он глазами не сверкал.
«Вот бы чем заняться Чикаеву, — подумал он, — чисто человеческими отношениями. А то «реорганизация-реорганизация», а человека забыли».
Вечером был Ирженин. Ладный, безукоризненный, и все на нем было добротно, без обмана, без пластмассы и синтетики. Он мало походил на усталого человека в потертом кожаном костюме, с «нездешним небом в глазах», который, ступив на землю, все еще жил ощущениями полета.
Прежде чем занять кресло, он выжал на подлокотниках «уголок». Глядя на гимнастические упражнения друга, Росанов иронически заулыбался и медленно вытащил сигарету.
«Какое же это нас дело привело сюда?. — спросил он, мысленно, разумеется. — Ведь теперь мы без причины и шагу не ступим. Мы — люди деловые, а не какое-то там фуфло вроде Росанова. Ну, хватит, хватит, садитесь. Не ломайте мебель».
В том, что Ирженин явился неспроста, хотелось видеть чуть ли не порок и, само собой, оправдание собственному великоросскому разгильдяйству и бесцельности существования. Росанов поглядывал на Ирженина с той иронической и жалкой улыбкой, с какой мы иногда глядим на знаменитого одноклассника. И главное, он понимал эту свою улыбку и презирал себя за нее. Но ничего не мог с собой поделать.
Неравенство началось давно, чуть ли не с детства, и росло постепенно, как снежный ком. Ирженин всегда и во всем оказывался впереди, даже в мелочах; был выше на один сантиметр и тяжелее на один килограмм. Сотку пробегал на одну десятую лучше. Первым стал интересоваться девочками. В каждой школьной четверти имел на одну тройку меньше. Словом, во всем обходил друга. Ненамного, а обходил. И даже не замечал этого. Как-то весело и бездумно обходил. То есть не снижал своего преимущества бахвальством. Ну а когда он поступил в летное училище и стал бороздить просторы пятого океана, Росанову сделалось совсем уже кисло.
Итак, он глядел на друга, а тот держал свой «уголок».
Росанов иногда обижался на Ирженина за холодность: ему как-то в голову не приходило, что у того попросту нет времени на застольное зубоскальство, которое некоторые нынче называют дружбой. Не было у него времени и на лишнее. Впрочем, и он иногда срывался в штопор: и купался в фонтане у Большого театра, и волочился за женщинами, не будучи влюбленным, и лазил по водосточной трубе, чтоб в изысканных выражениях поздравить с Днем химика перепуганную толстуху в окне второго этажа. Но всегда чувствовал краб. Этот свой охранительный инстинкт, не позволяющий переступить последней черты, он называл, больно укалывая Росанова, «профессиональным». Еще он старался не говорить лишнего, где не надо, что также было «профессионально», так как слабоязычие в авиации не поощряется.
— Отвратительная погода, не правда ли? — сказал Росанов, вытаскивая из шкафа бутылку вина. — Надеюсь, ваше здоровье еще хуже, чем было?
— Да, ни к черту не годится, — ответил Ирженин ему в тон. — Надеюсь, и у вас дела обстоят как нельзя хуже? Я с чувством глубокого удовлетворения узнал, что у вас крупные неприятности и вас послали.
Росанов подумал, что Ирженин имеет в виду «три шестерки», но не понял, почему «послали» его, а не Мишкина.
— Не надоело мебель ломать? — спросил он и нахмурился.
И все-таки, несмотря ни на что, Ирженин и Росанов были друзьями. Только много всякого навертелось на их отношения за двадцать лет.
Росанов вдруг решил «в знак протеста» сделать кульбит через стол (у него всегда хорошо шли кульбиты) и с ехидной ухмылочкой сказать: «А теперь сделайте такое упражнение, господин гимнаст».
И он развернул стол, освобождая место для кувырка, но тут же передумал. «Ведь скажет, что боится и не желает просто так ломать шею. И тем самым намекнет, что мальчиковая тяга к опасности не для него. Он как бы намекнет на свою работу, в которой самой уже заложена возможность свернуть себе шею».
Ирженин плюхнулся в кресло и спросил:
— Чего стол передвинул?
— А-а, так. Сейчас поставлю на место…
Ирженин наморщил лоб, занятый решением задачи о передвинутом столе.
— Под ножку надо подложить, — пояснил Росанов, — качается.
И чтоб окончательно избавить друга от решения психологической задачки, подсунул под ножку стола резинку. После чего стол закачался в самом деле.
Росанову хотелось послушать рассказы Ирженина о своей работе. Так же иногда нас тянет услышать о когда-то любимой женщине, которая, как мы убеждены, виновата перед нами. Нам приятно услышать, что она постарела, подурнела (словно мы сами не изменились), и приятно, желая щегольнуть великодушием, обвинить во всем себя, а ее возвысить (но так, чтобы нам не поверили). Так и Росанову хотелось, чтоб Ирженин, между прочим, сказал: «Нет, авиация теперь пошла не та. Уж слишком много в еропланы автоматики понатыкано. И человек теперь придаток к машине». Вот тут-то можно было бы и показать свое великодушие.
— Вообще-то, — сказал Росанов, — я хотел сделать кульбит через стол. В знак протеста. Да передумал. Ладно. Ничего. Не бери в голову.
Ирженин кивнул, соглашаясь не брать в голову расшифровки «психологии».
— А что слышал о моих неприятностях и о том, как меня «послали»? — спросил Росанов. — И «три шестерки» надо повесить все-таки не на меня, а на «подлеца» Мишкина.
— Филиппыч сказал, что тебя посылают в школу высшей летной подготовки?
— Как? — переспросил Росанов, побледнев.
— Так. Будешь, пользуясь твоей терминологией, бороздить просторы пятого океана. То есть пойдешь на летную работу. Бортинженером.
Росанов почувствовал внезапную слабость.
— Надеюсь, на сей раз твое сердце не зарубят, — продолжал Ирженин, — да ты что, разве не знал этого?
— Не знал, — выдавил из себя Росанов.
И в этот момент его двойник, переполненный ликованием, подпрыгнул и закричал истошным голосом «ура», потом сделал кульбит вдоль стола и завертелся по полу как ужаленный.
— Ты что это побледнел? Или не хочется летать?
— Отчего же не хочется? — пробормотал Росанов, проткнул пробку в бутылку, налил в стакан и выпил. — Очень даже хочется.
— По-моему, Филиппыч приложил к этому руку. Он частенько прикладывает руку к каким-нибудь событиям… А знаешь что, поехали-ка к нему? Ты ведь у него ни разу не был…
Ирженин, не договорив, вдруг смутился. Росанов его смущения не заметил, всецело занятый собой и внезапно раскрывшимися перед ним перспективами. Пространство вдруг расширилось, и он увидел разом все, что когда-то мог вообразить: тундру, закаты, пальмы, яхты, волны, дельфинов, гиппопотамов. То есть не то чтоб увидел, а почувствовал вдруг весь мир и осознал его собранным в одну нестерпимо яркую точку, ярче тысячи солнц, которая оказалась в нем самом.
Ирженин о чем-то еще говорил и словно в чем-то извинялся, но Росанов не слышал его.
Наконец он пришел в себя и вдруг обнаружил за окном сразу четырех выбивателей ковров. Услышал городской транспорт, гудение крана на кухне и переспросил:
— Ты говоришь, к Филиппычу?
— Ну да.
— Ура! — крикнул Росанов и подпрыгнул. — Вперед, к Филиппычу! — но в следующее мгновение взял себя в руки и спросил: — Ну а сам-то ты где был?
Ирженин смутился.
— Я ж тебе говорил.
— На Диксоне?
Ирженин хмыкнул:
— Да ты не слышал ничего. На Айхоне. На дежурстве.
— Расскажи. Я из твоих рассказов составлял раньше «голубые сны». Но через некоторое время этому наступит конец.
Приведем рассказ Ирженина в несколько упрощенной записи Росанова (здесь совсем не упомянута врач Зоя, о которой Ирженин умолчал). Из дальнейшего изложения станет ясным, что и этот эпизод имеет отношение к нашему повествованию.
Мы дежурили на острове Айхон и делали что скажут, то есть летали куда пошлют.
Из окна гостиницы виден высокий берег, впаянные в снег серые камни и далеко внизу, в лагуне, на ледовом аэродроме, наш красный самолет.
Нам позвонили и сказали:
— Надо выполнить санрейс в Самоедскую.
Мы двинулись в диспетчерскую — изучать погоду по трассе, а бортмеханик Войтин на самолет — греть моторы и заправляться.
Когда из диспетчерской нас подвезли на гусеничном вездеходе к самолету, Войтин сидел на плоскости с заправочным пистолетом и напевал что-то неузнаваемое. Моторы были уже опробованы, слегка потрескивали, и над капотами дрожал нагретый воздух.
— Какая заправка? — прервал он свое несносное пение.
— Пятьсот пятьдесят, — ответил штурман.
— Что погода?
— На пределе: южный ветер и туман.
Над лагуной, отражаясь в синем льду, висели сразу три солнца — одно настоящее и два ложных, и от каждого тянуло холодом. В синем воздухе летели серебряные иглы замерзшего тумана, но уже чувствовалась весна. Началась подвижка льдов, океан кое-где вскрылся, и белесое небо впитало в себя цвет темной воды: над горизонтом пластались неаккуратно размазанные чернильные полосы.
Мы запустились и пошли на взлет. Под нами остались крошечные домики. Дым из труб поднимался вверх, дома были подвешены за эти дымные струи и дрожали в морозном мареве.
А потом пошла ледяная пустыня, только кое-где виднелись трещины, и от темной воды поднимался пар. Летели полчаса навстречу трем солнцам, и казалось, одно и то же место следует рядом с нами.
Рука радиста задрожала на ключе, напоминая движениями насекомое, попавшее на липучку.
— Самоедская закрылась. Там пурга, — сказал он.
— Придется пойти на запасной аэродром, на мыс Креста, — сказал я.
Мы уже входили в зону ледового аэродрома, как вдруг радист подскочил в своем кресле и выругался.
— Они тоже закрылись, — сказал он, — у них треснула полоса. Что делать? Куда садиться? Горный район.
— Пойдем в Алькуэму, — сказал я.
Штурман вытащил из-за голенища своего мехового сапога штурманскую линейку и стал считать.
— Не дотянем, — сказал он, — не дотянем до Алькуэмы. Горючки не хватит.
Я почувствовал, что все взоры обратились на меня — я поежился. Кабина наполнилась напряжением как чем-то материальным. Я старался не шевелиться. Потом медленно протянул руку и подвернул кремальеру автопилота. Я чувствовал, что все глядели, не дрожат ли у меня пальцы. Сейчас ни в коем случае нельзя делать лишних движений, и произносить лишних слов. Скажи я: «Братцы, я тут чего-то ни хрена не понимаю», — и весь экипаж бросит в дрожь.
— Сядем на горное озеро Аян, — произнес я вялым голосом, — там такая природа! Застывшие водопады и все такое.
— Там костей не соберешь, — буркнул радист.
— А сколько надо горючки, чтоб дотянуть до Алькуэмы? — спросил Войтин у штурмана.
— Около двухсот килограммов.
— Твои пятьсот пятьдесят, которые ты высчитал по науке, вышли, — сказал Войтин. Радист побледнел, второй пилот бессмысленно заулыбался, — теперь переходим на мой бензин. — И переключил кран на дополнительный бак.
— Как это на твой? — не понял штурман.
— А я плеснул еще двести кило. Так, на всякий пожарный случай.
И тут все расслабились. Радист даже рукой замахал над головой.
— Ну-ка уточни погоду, — сказал я ему, — и руками не маши — не иностранный футболист.
— Слушаюсь!
Он связался с Алькуэмой, записал погодные данные на листок и передал мне.
— Между прочим, — сказал Войтин, взглядывая на листок, — туда сейчас слетятся тысячи самолетов. Ведь кругом все закрыто наглухо. Это очень плохо.
Когда мы прибыли в Алькуэму и зарулили на аэродромную стоянку, Войтин выглянул в форточку и сказал штурману:
— Беги со всех ног в гостиницу и займи небольшую, обязательно небольшую комнату. И чтоб окна были на север. А потом не спеша топай в столовую и закажи на всех ужин. Будем через сорок минут.
— Раньше будем, — сказал радист.
— Раньше не будем.
— Почему на север окнами? — спросил штурман.
— Чтоб лучше выспаться. А ты, — Войтин задержал радиста, который собирался удрать, — иди, иди, — махнул он штурману: тот, наверное, думал, почему это лучше выспишься, если окнами на север. — Скорее иди. Опоздаешь. А ты, — он взял радиста за рукав и загородил второму пилоту выход из кабины, — и ты возьмите в заднем отсеке чехлы и зачехлите моторы. И пошустрее, а то…
— Что «а то»? — надулся радист.
— А то пасть порву, — беззлобно пообещал Войтин. Потом поглядел в окно на удаляющегося штурмана и удовлетворенно кивнул.
— А разве у нас есть на борту чехлы? Ведь их возить не положено. Лишний груз, — заныл радист, — это нарушение.
— Это ничего, что нарушение. Если б мы действовали как положено, то сидели бы сейчас на Аяне и давали сигнал SOS.
— Зимние чехлы?
— Зимние. Успокойся.
Радист вконец расстроился. Зимние чехлы ватные. Тяжелые и грязные. Зачехляя моторы, можно не только вымазаться по уши, но и свалиться с плоскости.
— Радисту не положено поднимать тяжести — рука будет дрожать. Радисту положено беречь руки, как музыканту.
Но Войтин вытолкал его из кабины и похлопал по плечу второго пилота, который также не проявлял никакого энтузиазма при мысли о чехлах.
— А мы пойдем на автобазу, — сказал Войтин, поворачиваясь ко мне, — за бензином. Иначе ничего не выйдет.
— Может, один сходишь?
— Надо вдвоем.
— Может, утром заправимся?
— Нет, надо сейчас. А то… плохо будет… нам…
И мы пошли к автобазе, где стояли автозаправщики, тепловые машины, дующие горячим воздухом, водовозки и тягачи. А на посадку все заходили и заходили новые самолеты.
— Все сюда идут, — сказал Войтин, — вон авиатехники не успевают расставлять еропланы, не то что чехлить моторы.
Мы зашли на автобазу. Шоферы играли в домино. Стол был покрыт металлической плитой, заполированной до блеска.
— Здравствуйте, дорогие товарищи! — сказал Войтин и сделал приветствие рукой.
На него даже не глянули.
— Надо бы заправиться, товарищи, — продолжал он.
Легко представить, как его вид действовал на нервы игрокам.
— Завтра и заправишься, — буркнул толстый шофер и ударил костяшкой по столу, — не пожар, дорогой товарищ, — добавил он назидательным тоном, — «рыба». Подсчитаем очки. Так-то!
Войтин сразу сообразил, что толстяк с топливозаправщика.
— Надо сейчас. Поедем, старина. Проветришься. Свежим воздухом подышишь. А за тебя мой командир сыграет. Домино — его любимая игра. Он все свободное время забивает козла. И даже премию получил — баян.
Шофер сердито поглядел на меня и что-то проворчал себе под нос: наверное, думал, как бы половчее от нас избавиться.
— Он отличественно играет. — Войтин подмигнул шоферу и показал ему большой палец.
Надо сказать, что я терпеть не могу домино. Один вид играющих действует мне на нервы.
А шофер все о чем-то размышлял, поглядывая исподлобья то на Войтина, то на меня.
— Да я тебя, мой родной и любимый, на руках донесу, — сказал Войтин и вдруг поднял толстяка вместе с креслом и понес на выход.
— Да пусти ты, медведь хренов! — рассердился шофер, чувствуя, что с Войтиным, однако, не повоюешь. — Сам пойду. А ты, — он поглядел на меня и погрозил пальцем, — хорошо играй. Смотри не подведи.
— Не подведу, — заверил я его, — беру обязательство. Повышенное.
Когда Войтин и шофер вышли, я сел за стол и прислушался. Вот хлопнула дверца машины, запустился мотор, шофер дал газ.
— Чего сидишь? — спросили меня.
— А я вообще-то ни разу не играл в эту умственную игру, — сказал я.
— Эх ты! А еще командир. Гнать таких командиров, — сказал один шофер, — к позорному столбу таких командиров.
Он плюнул и попал себе на сапог.
Когда я подошел к самолету, Войтин заканчивал заправку и насвистывал «Когда я на почте служил ямщиком», но у него выходило «Едут новоселы по земле целинной».
Все аэродромные стоянки были забиты самолетами.
Мы двинулись в гостиницу.
Что там творилось! Вы бы только посмотрели. Мест не хватало, потому что пришло много самолетов. В комнаты, что побольше, понаставили дополнительно раскладушек. Кое-кто вынужден был ночевать в коридоре, на сквозняке. Тут разве выспишься? А разве выспишься, если в комнате два или три экипажа, дышать нечем, и рядом кто-то храпит незнакомым храпом?
В коридоре нас ждал штурман. Он пришел в гостиницу одним из первых и успел захватить маленькую комнату с окном на север. Само собой, к нам никого не подселили.
— Неплохо, — одобрил Войтин, — открой форточку. Надо спать с открытой форточкой: в духоте не выспишься. Ужин заказал?
— Так точно!
Штурман открыл форточку, и все мы пошли в столовую.
— Теперь я понял, почему окна должны быть на север, — сказал он, — снега не надует — ветер-то южный.
— Молодец. Соображаешь, — похвалил Войтин.
После ужина легли спать и прекрасно выспались.
Когда Самоедская открылась, мы, бодренькие и розовенькие, пошли на самолет. Вы бы только поглядели, что творилось на аэродроме! Бортмеханики воевали за тепловые машины и топливозаправщики. А ведь не положено одновременно греть моторы и заправляться бензином, чтоб не натворить пожара. И вот лови то одну машину, то другую, а машин мало, а самолетов и бортмехаников много, и все ругаются на чем свет стоит. Чуть ли не дерутся.
А наш самолет был заправлен с вечера. Моторы под толстыми ватными чехлами еще не остыли и запустились с первой попытки. Мы порулили на старт и вылетели первыми.
— И вот представьте теперь, братцы, — сказал радист, — что человек, ради которого мы выполняем санрейс, — первостатейный мерзавец и на его совести десятки загубленных православных душ…
— Ну это уж не твое дёло, — перебил его Войтин, — ты знай клепай на своем ключе и не умничай. А то… Между прочим, мы выполняем рейс из-за трехлетней девочки-тунгуски.
Ирженин подошел к своей машине и отпер замок.
— А что у Филиппыча? — спросил Росанов. — Что там будем делать?
— А-а, так. Там собираются все, кому не лень. Это в некотором роде клуб. Однажды была учительница литературного кружка… Как же ее звали? Имя оригинальное такое. Люция Львовна.
Росанов смутился, а потом буркнул!
— И все равно я буду летать.
— Ну да. А ей нужны были какие-то ответы на какие-то авиационные вопросы. Но Филиппыч не пожелал с ней говорить и даже не вышел из своей комнаты.
Ирженин отпустил сцепление и дал газ.
— Не нравится мне твой мотор, — сказал Росанов, — работает как-то жестко.
— Ну да. Теперь она не ходит к Филиппычу. Там ведь всегда накурено, а она не может в дыму: ей, видите ли, нужен свежий воздух. Помешалась на свежем воздухе, свежих продуктах и вообще на всем «естественном». Даже импортных кур не покупает, утверждает, что их откармливают нефтью. Еще там бывает некто Сеня, ее ученик, но более процветающий на литературном фронте, чем ты. Мастер розыгрышей. Не заснет спокойно, если над кем-нибудь не подшутит.
— Зачем ему это?
— Из любви к искусству. Однажды идем с ним мимо ресторана, у входа — толпа. «Хочешь, сейчас кабак опустеет?» — «Давай». — «Гони две копейки». Заходит в автомат, звонит. У него, оказывается, тысячи телефонов и тысячи фамилий нужных людей. Обращается к директору по имени-отчеству, называет себя каким-то важным лицом и говорит: «У нас на электростанции авария, свет отключаем в двадцать два тридцать. Обзваниваем все предприятия города. Света не будет до часа». Ресторан пустеет. Иногда он пишет письмо от имени своего многосемейного, задавленного бытом приятеля к какой-нибудь знатной немолодой доярке. Пишет, что его окружают мерзавцы и подлецы, его не понимают, жена никуда не годится, начальник — враг, мешающий нашему продвижению вперед, а вот с дояркой у него было бы что-то большое и чистое…
— Веселый мальчишка, — сказал Росанов, — его еще не били?
Ирженин снисходительно ухмыльнулся.
— А что тебя связывает с Филиппычем?
— Он мой учитель.
— Вот не предполагал у него педагогических способностей.
— Учитель для меня не педагог в расхожем смысле. Как-то один мудрец сказал: «Когда я встречаю трех человек, среди них, по крайней мере, один — мой учитель». Для меня учитель — это — человек, который как-то изменил мой внутренний состав. И ему совсем не обязательно говорить слова. Помнишь Струнина? Жил в нашем дворе. Он еще однажды выручил нас. Когда нас избивал Вадик. Помнишь?
— Еще бы не помнить!
— Он тоже был учителем.
— А где, интересно, Вадик? Что с ним?
— Исчез, как детский страх с годами.
— Я его до сих пор боюсь, — сказал Росанов, — как вспомню его прекрасно поставленный голос диктора Всесоюзного радио, в дрожь бросает. Кто ему поставил голос? — Разумеется, Росанов врал. Никого он не боялся. Не из корысти врал, а из лихости.
— Вообще, — добавил он, — в таком случае Струнин был и моим учителем. Только, как мне думается теперь, слишком уж он любил мишуру. Ну, всякие шкуры, чучела, идолы. Всякие вещественные доказательства и иллюстрации своего пребывания в экзотических краях.
— Он был настоящим учителем, — возразил Ирженин, — и вся эта «мишура» необходима из педагогических соображений. Иначе мы б не бегали за ним как собачонки. Детям необходима яркая внешность, обертка. Но ведь у него яркой была не только внешность, как у некоторых «учителей». А успехи ученика тем выше, чем он выше ставит своего учителя. Я помню, когда занимался рукопашным боем, очень высоко ставил своего «сэнсэя». И все мы приписывали ему чуть ли не сверхчеловеческие способности. И только один малый относился к «сэнсэю» иронически, считал его шарлатаном и даже сумел разоблачать некоторые его жульничества. Этот юморист и насмешник был лучше всех нас подготовлен физически. Он прыгал выше своего роста и подтягивался на перекладине одной рукой. Но у него были самые низкие успехи. Струнин же был великим педагогом, только не осознавал этого.
Ирженин вел машину на грани допустимого правилами дорожного движения.
— Был у Юры, — сказал Росанов. — Эх, Юра, Юра! Какого парня убили эти тупые пьяные жлобы! Сейчас он придумывает способ не бояться смерти.
— О ней лучше не думать. Под любым благовидным предлогом не думать, — сказал Ирженин.
— Юра хочет оказать услугу человечеству. Ведь если человек не боится смерти, то его уже ничем не возьмешь. Его никак не заставишь лгать или называть черное белым.
— Юра всегда старался для человечества. Но что касается смерти, то тут любой способ «не бояться» крайне ненадежен. Тут разум, как и в любви, слаб, на него не обопрешься. Я думал о смерти. После каждой неприятности думал, а теперь плюнул. И Филиппыч о ней не думает, и Иван Ильич… ну, тот герой-бортмеханик, который не умеет связать и двух слов.
— Помню.
— Ну а что нам делать? Как помочь Юре? Ума не приложу. Беда, в которую он попал, не дает нам ни малейшего шанса найти себе утешение в том, чтобы помочь ему. Я об этом тоже думал.
— Да, это жестоко с его стороны, — ухмыльнулся Росанов, — и единственным, помню, утешением, которое я принес ему, было то, когда я уносил себя из палаты. А может, мы все-таки что-нибудь придумаем?
Было тепло, как летом. Выехали на Суворовский бульвар, припарковались. Пошли пешком. Белые фонари за голыми еще деревьями бросали свет на желтый особнячок с запыленными львиными мордами, выпростанными из стены. Поднялись на второй этаж, очутились в полутемной, для экономии электричества, прихожей, пахнущей капустой, аммиаком, жизнью от получки до получки. Внешний вид особняка мог бы нарисовать воображению одинокого прохожего другую картину: нечто навеянное русской литературой девятнадцатого века.
— Сюда, — позвал Ирженин, и Росанов увидел дверь с висячим замком размером в собачью голову. Впрочем, это оказалась фотография замка.
— Здесь не запирается вообще, — пояснил Ирженин, — и здесь разрешается вообще.
— Что вообще?
— При Александре Втором «Освободителе» в присутственных местах висели таблички: «Здесь запрещается вообще». То есть запрещается курить, стоять, сидеть, говорить… Ну а Филиппыч повесил: «Здесь разрешается вообще».
Ирженин стукнул в дверь и, не дожидаясь ответа, толкнул ее — Росанов опешил, словно вытолкнутый нечаянно на сцену.
Освещенная людная комната, наполненная табачным дымом, разговорами, запахом трав и кофе, была сверх всякой меры заставлена и завешана безделушками, наверное очень редкими, но, в сущности, ненужными: хвост тунца на стене, китайская бронзовая грелка для рук, приспособленная под сахарницу; портреты, скульптуры и фотографии исследователей Арктики, писателей, собак, лошадей и пингвинов; музыкальные ящички; граммофон; модели аэропланов и кораблей; восточные звери, божки и иконы. Посредине был стол и на нем самовар. На стульях и в креслах разных времен и стилей сидели представители разных народов обоего пола от семнадцати лет и старше. Самого Филиппыча среди присутствующих не было.
Навстречу вновь прибывшим задвигался полосатый и чрезвычайно толстый кобель с дрожащим обрубком хвоста. Обнюхав ботинки Росанова, он покосился на Ирженина и словно задумался: что же предпринять? Но, по-видимому, ничего путного не пришло ему в голову, потому он удалился в угол, виляя толстым задом, и рухнул там на подстилку. Падая, немножко не подрассчитал размеров подстилки — из-за лени и расслабленности — и слегка шмякнулся скулами об пол.
Ирженин подтолкнул Росанова к креслу, стоящему в углу, — тот сел и осмотрелся.
На стене висел женский портрет, и под ним сидела женщина, чем-то неуловимо похожая на портрет.
«А женщина ничего себе, — отметил про себя Росанов, — только взгляд какой-то странный — восторженно-психопатический».
«Вот не предполагал, что у Филиппыча такая артистическая обстановка, — подумал он, ухмыляясь мысленно, — впрочем, Филиппыч так долго плыл, что оброс всяким барахлом, как днище корабля ракушками. И публика непонятная. Ну что Филиппычу, к примеру, этот омерзительный юноша?»
«Омерзительный юноша», развалившись в кресле, жевал бутерброд, широко разевая рот и чавкая. Поев, стал ударять кулаком правой руки в ладонь левой.
«Наверное, ему кажется, что его принимают за боксера», — подумал Росанов.
Потом юноша выдвинул нижнюю челюсть и обвел всех присутствующих холодным взглядом.
«Он был хладнокровен, и синь его глаз отливала сталью», — съехидничал про себя Росанов.
На самом деле глаза у юноши были черные и выпуклые, как сливы.
Потом он поднял руку ко рту, собираясь кашлянуть, но не кашлянул, а стал барабанить пальцами по столу.
«Теперь он думает, что его принимают за пианиста», — не унимался Росанов.
— Чего это он дергается? — спросил он у Ирженина. — Наверное, его зачали под градусом?
— Не злобствуй.
Юноша почувствовал, что говорят о нем, и приосанился. Потом поглядел на Ирженина чуть ли не с нежностью. (Еще бы! Молодой полярный летчик и уже орденоносец.) И вдруг заговорил. Боже, что он плел! Ведь его никто за язык не тянул. Стал рассказывать, что вот сдуру женился, появился ребенок, денег нет и не предвидится, жена плачет. Работать неохота, а платить за квартиру надо. Из Москвы уезжать неохота: здесь культура. Родители не желают помогать, если не считать всяких глупых советов образумиться и вернуться в свой родной южный и очень красивый город. Хочется разбогатеть одним махом. Пробовал устроиться на студию «Мультфильм» (там заработки) — не берут, говорят: «Неграмотный». Писал рассказы — печатать не хотят, черти. Занялся фарцой — едва «не замели». Думал поехать на Север, да там ничего не заработаешь, не те времена пошли — только радикулит заработаешь, а романтики никакой. Вот раньше, рассказывал Филиппыч, романтики было навалом: копейку лопатой гребли. Устроился оформлять красный уголок в ЖЭКе — ну, всякие там портреты, стенды и графики роста, — материалы сами собой разбазарились, денежки утекли, едва ушел от судебной ответственности.
И вообще все плохо, мир устроен мерзко, подло, кругом несправедливости, коррупция, торговые работники крадут, и все крадут, кругом ложь, угнетение духа, насилие, очереди в магазинах и вообще, где тут у Филиппыча деньги — надо два рубля ребенку на молоко.
— Вон в той коробке, — сказал парень, который по подтянутости и некоторой молодцеватости мог бы быть и авиационным работником.
«Омерзительный юноша» открыл ящик из-под сигар «Медиум» со свекольнолицым морячком на крышке — заиграла музыка: английская песенка «После дождичка — хорошая погода».
Юноша дослушал песенку и сказал:
— Возьму три. Тут нет рублевых купюр.
Потом написал расписку и положил в коробку.
— А теперь пора приготовить Филиппычу ужин, — сказал «авиационный работник», глядя на часы, — я на всех готовить не стану. Вон холодильник, сами командуйте.
«Омерзительный юноша» взял еще один бутерброд и, громко чавкая, вышел.
Ирженин поднял телефонную трубку, как Росанов понял, внутреннего пользования, так как на аппарате не было диска, и сказал:
— Филиппыч, здравствуйте! Ирженин. Росанов тоже тут. Тоже кланяется.
Он выслушал ответ и добавил:
— Нет, она будет позже.
Потом повернулся к Росанову и жестом пригласил последовать за собой.
Комната Филиппыча являла собой полную противоположность гостиной: тут не было ничего лишнего, если не считать моделей самолетов.
Росанов вспомнил, что с подачи Филиппыча он оказался в списках кандидатов на борт, и еле удержал готовое вырваться наружу ликование.
— Прошу садиться, — сказал Филиппыч.
Росанов сел в странное кресло на одной ножке и почувствовал, что опрокидывается. Он ловко ухватился за столик. Ирженин засмеялся. Кресло пружинисто выпрямилось и закачалось. Росанов и сам засмеялся и вдруг увидел совершенно детскую радость в глазах Филиппыча. Давно он не видел, чтоб так радовались, полностью забывая себя и отдаваясь одной только радости. И он вспомнил Юрино рассуждение о «просветленных» людях, которые умеют забывать «все». Через «просветление» он, кстати сказать, и хотел прийти путем каких-то умозаключений к победе над страхом смерти. Слушая однажды Юрины рассуждения, Росанов посчитал их ребячеством, но сейчас, глядя на старика, вспомнил эти разговоры и понял, что Юра мог иметь в виду, говоря о «просветлении».
«Вот Филиппыч, наверное, и есть просветленный», — подумал Росанов. И тут же сообразил, что однажды уже встречал «просветленного» человека, но догадался об этом только сейчас.
Как-то на Ли-2, на левом моторе, погнало стружку. Росанов вылетел разбираться в причинах — на полуостров Канин, — разобрался, ждал запчастей, от нечего делать шатался по поселку и увидел немолодого ненца, который, вытянув ноги, сидел на земле, как ребенок на полу, и вязал сеть. Росанова что-то заставило остановиться и подойти к старику. Ему и в голову не пришло, что это свинство — приставать к незнакомому человеку, он начисто забыл о существовании правил хорошего тона, поздоровался и тоже сел на землю. Старик повернул лицо — капюшон летней малицы остался неподвижным — и заулыбался. Два человека «разных времен и разных народов» глядели друг на друга и улыбались, радуясь встрече. Они отринули все прошлое, все настоящее, все правила, все знания, забыли даже себя. И сейчас Росанов подумал, что увидел тогда в улыбке старика (простим Росанову пышность слога) отблеск вечности. Произошел какой-то внезапный прорыв матового экрана, и засияло, и ослепило то, ради чего, может, и стоит жить, — некая чистая, самозабвенная радость. Что? Почему? С какой стати? А ведь было. Старик на немыслимом русском языке сообщил, что вяжет сеть, так как старая никуда не годится. Вот, пожалуй, и весь разговор. Да тут и не нужны были слова.
Тогда же Росанов спросил у местных, что это за старик. И ему ответили:
— Хоросый, однако, селовек.
«И еще бортмеханик Иван Ильич просветленный», — подумал Росанов. Он представил в этой комнате старика ненца, Ивана Ильича Нерина и рассадил всех, в том числе и «педагога» Филиппыча, в креслах на пружинящих ножках. И все закачались. И все пространство наполнилось радостью. И люди вокруг, сами того не сознавая, «забыв себя», сделались лучше и радостнее.
«И я буду летать!»
Как это Юра говорил о «просветлении»? К просветлению нас ведет всякое доброе дело, усилие над собой, самозабвенная работа, смелая мысль, напряжение, любовь. И человек делается Человеком и после сам начинает излучать свет, как тот рыбак. И все окружающее при тебе делается другим.
— Что это за непонятный народ собирается у вас? — спросил Росанов.
— Кто хочет, тот и приходит. Да и мне все веселее. Пусть собираются, — сказал Филиппыч.
— Мне показалось, что сюда могут забрести и не слишком достойные люди.
— А-а, ничего. Вот и Линев, начальник твоего участка, которого сняли за «три шестерки», — он мой сосед, — тоже не очень доволен некоторыми. Все удивляется, как это я терплю все это сборище. А вначале-то и не было никакого сборища. Вначале я просто принимал всех, кому голову негде положить. Ну, северян. И были только наши люди: летун, технарь, геолог, промысловик, оленевод. А потом, конечно, пошла и богема. Оно, конечно, и среди этих бывают иногда хорошие люди. Но теперь я на них на всех, чертей, сердит и говорить с ними не желаю. Теперь я их только терплю. От них никуда теперь не денешься, как от тараканов.
— Отчего это вы на них так рассердились? Ведь они люди интересные, веселые, бойкие, ироничные, — сказал Росанов.
— Был тут один журналист, записывал за мной что-то, а я ему наговаривал. А потом он книжку выпустил. А книжка такая плохая вышла, что я и не понимаю, зачем ему понадобилось мне вопросы задавать. Такое дерьмо он сумел бы написать и без моей помощи. Книжка получилась фальшиво-хвалебная, как бы пародийная и антиавиационная, хотя он будто бы и восхваляет авиацию. Избави бог от таких похвал, которые горше всякой хулы!
— Это вы про Сеню? — спросил Ирженин.
— Про кого же еще? Он сюда и Мишкина ввел. И Мишкин тут бывал до того, как сжег самолет. Ему бывало лестно поговорить с писателем. А что это за писатель Сеня? О чем с ним говорить? Он только и делает, что собственное здоровье бережет. Так-то он малый неплохой, веселый, но очень уж бессовестный. Ладно, черт с ними! Ты лучше погляди…
Филиппыч щелкнул выключателем. Сделалось темно. Росанов услышал над собой легкое жужжание и задрал голову. Над ним было звездное небо, и по небу шел самолет с зажженными аэронавигационными огнями.
— Ух ты! — изумился Росанов.
Через некоторое время Филиппыч зажег свет и остановил модели выключателем.
— Понял, как это сделано? — спросил он.
— Не совсем.
— А всё дырочки и стеклышки. Ладно. Потом объясню.
— И зачем вам это?
— Так засыпать и думать лучше. Ну когда над тобой небо, — пояснил Филиппыч, зардевшись.
«И я буду летать!»
На телефонном аппарате засветилась лампочка. Филиппыч снял трубку, выслушал и сказал:
— Спрашивают, хотим ли мы чаю. Самовар поспел. Как?
— Филиппыч, а кто вам сказал, что я в списках? — спросил Росанов не без некоторого трепета: ему вдруг показалось, что все это может быть глупой, в Сенином стиле, шуткой.
— Да, да, в списке. Если ничего не помешает, будешь летать. Но мало ли что случается в нашей жизни. Сейчас не та авиация пошла. Раньше все зависело от тебя. То есть раньше если ты хотел летать, то мог и летать. Раньше шли в авиацию фанатики. Раньше было проще. Хочешь летать — спроектируй и построй планёр, научись летать и летай себе на здоровье. А переход с планёра на аэроплан происходил сам собой. Теперь от тебя не все зависит. Теперь человек калиброванный. Теперь техника такая, что не требует особого таланта. Техника теперь равняет людей. Это раньше были летчики и талантливые и бездарные, и полет был творчеством. А теперь все… хорошие, грамотные. Конечно, в наше время бывало побольше отказов матчасти. В наше время насчет этого было как-то посвободнее. Ну пойдем, что ли, к чаю? Я бы выпил рюмку, — сказал Филиппыч, садясь за стол.
— Филиппыч, а в холодильнике ничего нет, — отозвался «авиационный работник».
— Молодежь какая-то несерьезная пошла. Открыл холодильник, видишь, чего-то нет — возьми и сбегай.
— У меня с собой шампанское, — сказал Ирженин.
— Баловство, — поморщился Филиппыч. — Вот ты, наверное, самый молодой. Как тебя зовут?
— Вова.
Вова открыл коробку — зазвенела песенка «После дождичка».
«И я буду летать!»
И тут явился малый, который Росанову сразу же не понравился. На теле хилого подростка красовалась большая, словно с чужого плеча, голова с крупными чертами лица и громадными скорбными глазами. Малый был одет в униформу процветающего литератора: замшевая куртка, старинный перстень с печаткой, на шее бант.
— Сеня, — шепнул Ирженин, — писатель. Тоже учился у Люции Львовны.
Сеня протянул каждому свою крохотную ручонку с ямочками и разновеликими ногтями. Потом сел, вытащил пачку «Филипп Морис», закурил.
— Сеня, расскажи про какую-нибудь из своих «постановок», — попросил Ирженин, подталкивая незаметно Росанова.
— Сейчас… Между прочим, можно ли где-нибудь достать медвежью шкуру?
— Можно. Спасибо за спортинвентарь от имени детишек.
— Мелочи. Так вот. У меня целая контора, целая фабрика смеха. Люба не даст соврать. — Женщина под портретом, глядя на Сеню, кивнула. — Третьего дня одна моя приятельница звонит в редакцию одному моему приятелю и срывающимся голосом говорит: «Мне очёнь неловко… Мне стыдно… Мне двадцать лет… Я терпеть не могу мальчишек… Я люблю вас… Я стесняюсь». А он — отец семейства, лысый, трое детей, сердитая жена. «Стойте! — говорит он. — Где вы? На углу? Не уходите! Сейчас буду». Несется на свидание. Разумеется, на углу никого нет. Он возвращается. Новый звонок. Это все она, «работница фабрики смеха». «Я застеснялась… Я убежала… Простите… Может, придете ко мне вечером? Я живу на улице Куйбышева…» — «Да. Диктуйте адрес! Что вы любите? Шампанское? Розы?»
«Я жду вас в семь, — говорит «работница». — Спросите Валю. Я живу на квартире. Маленькая уютная комнатка. Квартирная хозяйка будет ворчать — не обращайте внимания: отодвигайте ее в сторону и следуйте прямо. Она добрая старушка». До семи часов все мои «сотрудники» с «фабрики смеха» идут сплошным потоком по указанному адресу и спрашивают Валю. А там живет склочная старая ведьма. Теперь легко представить, каково было нашему донжуану, когда он, явившись с розами и шампанским, спросил Валю и пытался отодвинуть старуху от двери.
Филиппыч хмыкнул. Он и сам в молодости любил подурачиться. Однажды, рассказывают, увидел, что извозчик скрылся в чайной, выпряг лошадь, оглобли просунул сквозь щели забора и снова запряг лошадь. Когда возница, наливший глаза, вышел на улицу, то никак не мог сообразить, как лошадь прошла сквозь забор.
— Нет, нет, товарищи! — замахал Сеня руками, как будто с ним кто-то спорил. — Развлекаться надо. Иначе с ума сойдешь!
Молодая женщина под портретом глядела на Сеню чуть ли не с восторгом. Сеня поднялся, осмотрел стол и протянул руку. Пошевелив пальцами и поводя бровью, выбрал бутерброд и вернулся в кресло. Отвалившись на спинку, уставился на потолок и зачавкал.
«Тоже раскованный, — подумал Росанов, — дать бы по шее, чтоб не чавкал. Да боюсь, головенка отскочит».
Появился «омерзительный юноша». Он поставил на стол несколько бутылок пива, пересчитал присутствующих (с лучезарной улыбкой поклонился Сене) и достал из шкафа стаканы. Потом открыл задымившиеся бутылки.
Люба глядела и на юношу чуть ли не с восторгом.
Росанов подумал: «Сумасшедшая».
Люба сказала, что пива она выпьет, но шампанское лучше, и поглядела при этом на Ирженина.
— Ах да! — спохватился тот и вытащил из «дипломата» две бутылки.
Сеня пить отказался. Ирженин тоже. Росанов принял стакан. А Люба и «омерзительный юноша», по-видимому, получали от питья удовольствие.
«Авиационный работник» поставил перед Филиппычем салат и рюмку.
И тут явился Вова.
— Простите, — обратился Ирженин к Любе, — я и не знал, что у вас фамилия Чикаева. Уж не родственница ли вы товарищу Чикаеву, начальнику на аэродроме?
— Мало ли однофамильцев! — сказала Люба.
Росанов глянул на нее — она и ему ответила пугающе-лучезарным взглядом.
«Ну точно, психопатка».
Росанову вдруг показалось, что он ее где-то уже видел и даже как будто был влюблен в нее. Он в задумчивости глядел на портрет женщины.
Люба стала многословно и путано рассказывать о том, как ездила в Вологодскую область. Говорила она захлебываясь, торопилась, увязала в придаточных предложениях и, не закончив одной мысли, перескакивала на другую. При этом как-то трогательно и беззащитно помогала себе маленькими ухоженными руками с тонкими запястьями, делая мучительно знакомые пассы. Но Росанов слышал только ее голос, низкий, с грассирующим «р» и не пытался вникнуть в ту бессмыслицу, которую она несла. Он видел ее сквозь клубы дыма, вдыхал запах каких-то трав и кофе, и ему стало казаться, что ее красный говорящий рот отделился от нее и очутился совсем рядом. Потом вернулся на место, и приблизились отдельно слегка косящие глаза. Он уже где-то видел эти глаза. Но где? Не во сне же.
До его сознания долетали слова, никак между собой не связанные: так же он когда-то не понимал английской речи: знал все слова, а смысл терялся. Впрочем, вряд ли в ее сумбурной болтовне был какой-то смысл.
В какой-то момент Росанов почувствовал, что находится во взвешенном состоянии, вряд ли имеющем что-то общее с внезапно наступившей влюбленностью. Он слегка ошалел, поглупел, не имея сил разобраться в своих чувствах, да и не желая разбираться в них. Он подумал, что не удивится, если стены вдруг раздвинутся и сквозь дым и коричневый запах кофе он увидит нездешнее небо.
«И я буду летать!»
«Авиационный работник» сказал собаке, которая стала проявлять признаки некоторого беспокойства:
— Погулять хочешь?
Пес со слезой в голосе тявкнул, сообщая, что хочет.
Малый уверенно снял с гвоздика поводок и отдал его понести собаке, а сам сделал стойку на руках и пошел к двери. «Здесь разрешается вообще». Этот парень, как выяснилось, был актером и приехал в Москву искать место.
— И пошли, — заговорила Люба, — белые-белые слоны, они шли через белый-белый туман. И в море плыл белый кит, и шла белая-белая женщина.
Росанов поглядел на нее удивленно. При чем тут белые слоны? Впрочем, «здесь разрешается вообще».
Люба умолкла и, по-детски надув губы, загрустила. И Росанов внезапно вспомнил Люцию Львовну. И поразился, найдя между ней и Любой сходство.
«Чушь собачья, — подумал он, разглядывая «грустящую» Любу, — совсем она непохожа на Люцию Львовну. Люба светленькая, голубоглазая и молодая… Впрочем, они «грустят» одинаково».
Заговорили о спектакле в Театре на Таганке, о движении «новых левых» на Западе, о возросших ценах на книги, о книжной торговле на черном рынке. Сеня, известный своими книжными махинациями, сказал, скривив губы:
— А с какой это стати какой-нибудь мясник будет ездить на собственной машине, ходить по коврам и отдыхать на собственной даче? А я с какой стати буду толкаться в транспорте и думать о том, как бы не истратить лишней копейки? Я закончил университет, знаю два языка, знаю людей ровно настолько, насколько мне это нужно. Нет, дорогие товарищи! Шалите! — И погрозил всем пальцем: — Шалите-с!
Ирженин поднялся и сказал Филиппычу:
— Прошу извинить. Скоро буду.
Заговорил «омерзительный», уже достаточно захмелевший юноша. Стал жаловаться на издателей, которые не хотят печатать его рассказы.
— Отчего ж не печатают? — спросил Филиппыч, приняв рюмку и уставившись в салат.
— Остро пишу — вот отчего.
— О чем же ты пишешь?
— О безобразиях. Очереди, спекуляция, переполненные троллейбусы…
— Ну а если, — перебил его Филиппыч, — в магазины выбросят дополнительно колбасы и по линии пустят два дополнительных троллейбуса? Тогда как? Какова тогда будет цена твоей писанине?
Дверь раскрылась, все обернулись — это была Маша.
— Вот это да! — удивился Росанов.
— Добрый вечер, — покраснела Маша.
За ней следовал Ирженин. Он усадил Машу и сел сам.
Люба, словно желая отвлечь внимание от Маши, заговорила с Филиппычем, но ее опять никто не слушал.
— Ну нет, — возразил ей Филиппыч, — у каждого человека свой возраст. Вот, к примеру, Льву Толстому всю жизнь было пять лет. Он видел и чувствовал как ребенок. А мне тринадцать. Мне до сих пор интересно, что сейчас творится на Мадагаскаре. Хотя на аэродроме и считается, что меня не интересует ничего, кроме авиации. Может, это и так. Но ведь сейчас с авиацией связано все. Она уже превратилась в некую силу, которая влияет на жизнь земли в целом, как стихия… Простите. Старики чрезмерно болтливы.
— Вы не старик, — возразила Люба.
Филиппыч поглядел на Машу и о чем-то задумался.
Люба, рассматривая Ирженина восторженным взглядом, спросила:
— Это правда, что вы не только летчик, а еще и учитесь в пединституте?
— На втором курсе, — кивнул Ирженин.
— Зачем вам это?
— Ну, старики болтливы, вот я и готовлю себя к старости.
— Что-то неясно.
— Старики любят рассказывать о своих похождениях. Только их никто не слушает. А дети будут слушать своего учителя, хотят они того или нет. Если кто-то осмелится не слушать, я его попросту выставлю за дверь и попрошу привести родителей. Вот почему и решил стать педагогом.
— По-нят-но, — кивнула Люба, — а пока вы, значит, накапливаете похождения?
— Именно так.
— Я слышала, что вы еще занимаетесь с детишками при каком-то ЖЭКе. Тренируете их. Учите не то какой-то борьбе, не то боксу.
— Работа у меня сидячая, нервная. И все это просто чтоб не полнеть. Только ради этого.
— А за что вы получили орден?
— Кто вам сказал про орден?
— Тот, кто видел его собственными глазами.
— Этот орден я купил на толкучке в Одессе. В Одессе можно вообще все купить и продать.
Росанов даже в ладоши прихлопнул: он и не подозревал, что Ирженин умеет так валять ваньку.
— Хотите поглядеть небо? — спросил Филиппыч у Маши. — Ни за что не догадаетесь, как это сделано.
Было около одиннадцати, когда Ирженин, Росанов и Маша поднялись уходить.
— И я пойду, — сказал Сеня.
— И я, — сказала Люба и восторженно поглядела на него. В этом «восторге» Росанов увидел нечто для себя обидное.
«Хорошо бы этот Сеня схамил, а я бы его — по хохотальнику. За книжную спекуляцию. Книгопродавец! И за то, что чавкает… И вообще».
Потом стал утешать себя тем, что Люба сумасшедшая и глядит восторженно на всех, особенно после пива.
Она поднялась и, слегка прижавшись боком к Сене, тем самым показывая, кому отдает предпочтение, протянула Росанову руку. Он взял ее руку осторожно, как тонкую фарфоровую вещицу, которую хочется подержать подольше и насладиться ее гладкостью и хрупкостью. А может, и… раздавить. И, забывшись, держал дольше, чем следовало. И Люба пошевелила пальцами, освобождаясь.
— А-а! — произнес он смущенно. Люба милостиво заулыбалась, и он опять вспомнил Люцию Львовну.
— Звоните! — сказала весело Люба.
Росанов обернулся к Маше — ее лицо пылало гневом.
«С чего бы это? — подумал он. — Наверное, ей Филиппыч чего-то наговорил. А может, ей не понравилось звездное небо?»
Вышли на улицу.
Сеня и Люба шли впереди по освещенному асфальту. Сеня пытался просунуть свою руку ей под мышку, Люба, смеясь, не пускала, но потом сдалась и пугающе знакомой походкой, слегка подпрыгивающей, зашагала рядом с головастым своим кавалером. Каблуки ее босоножек слегка подрагивали, когда она ставила ногу, и вообще, как большинство женщин, ходить она не умела. Но в этой неловкости было что-то одуряющее до головокружения.
На Любу, Сеню и Сенину машину глядел с собачьей тоской во взоре «омерзительный юноша».
— Какая гадость — этот твой Сеня, — сказал Росанов.
— Ловкий малый. У него сотни «друзей», и все нужные. И он — прекрасный психолог. Ровно настолько, насколько это ему нужно.
— Вот бы кому я съездил с удовольствием по шайбе. Тут уж не промахнешься и с закрытыми глазами.
— За что?
— А так.
— Просто ревнуешь, — сказала Маша, — тебе просто понравилась эта смехотворная личность.
— Какая?
— Люба.
— В самом деле, она чуточку сумасшедшая. А о чем ты говорила с Филиппычем?
— Это секрет.
На другой день Росанов позвонил Ирженину и сказал:
— Дай Любин телефон.
— Не советую.
— Отчего?
— С ней наверняка попадешь в милицию за мелкое хулиганство. Тебе это сейчас совсем ни к чему. Пока не получил летного свидетельства, ты должен быть тише воды, ниже травы. Однажды, я помню, она украла в магазине арбуз. Не с голода, а из озорства.
— Пусть!
— Смотри, я тебя предупредил.
«Человек сделал самолет, и самолет сделал нового человека, вырвав его из плоского мира. Но земля неохотно отпускает от себя своих детей.
Сверху видно больше огней, и мы связаны с землей через каждый огонек — знак «Аз есмь!». И чем мы выше, тем больше связей и тем они напряженнее.
Самолет поднимает нас так высоко, что мы видим, как мала и уязвима наша земля. И только сверху мы по-настоящему понимаем, как виноваты перед ней.
На высоте мы видим, думаем и чувствуем иначе, чем на земле и, возвращаясь, делимся иными мыслями и ощущениями.
Самолет служит единению людей, перевозя грузы, чувства и мысли.
Наша работа нервная, вредная и опасная, Она не ведет к долголетию.
Наша работа — некий ритуал, который служит единению людей».
Сделав эту запись, Росанов сказал себе:
«А ведь ты, дорогой товарищ, похож сейчас на адвоката, которому хорошо заплатили, отчего его речь приобрела особую убедительность, страстность и даже остроумие. Неужели в авиации что-то изменилось оттого, что ты попал в какой-то список, писанный, может быть, вилами по воде?»
Как зайдешь, по левую руку, на дверном косяке, на гвоздике висели длинные, захватанные руками полоски картона с написанными на них чертежным шрифтом именами и фамилиями жильцов. Каждый из живущих здесь, за исключением четырехлетней Ирицы, переносил полоску со своим именем слева направо (там тоже был гвоздик), что говорило: «Я, такой-то, смотри имя, нахожусь здесь и никуда уходить не собираюсь — дома сижу». Жилец, перевесивший свою картонку последним, обязан был накинуть цепочку. Собственно, ради цепочки, которую порвать или выдрать вместе с шурупами ничего не стоило, эти полоски и были изготовлены Иваном Максимовичем Росановым по просьбе двух старушек соседок, живущих в вечном страхе ограбления. На всякий стук входной двери они разом высовывались из своих комнат (Росанов обычно их приветствовал: «Ку-ку!») и в зависимости от того, кто пришел: свой или чужой, радовались, весело и заискивающе здороваясь (Росанову «Ку-ку!»), или пугались до смерти. Росанов был убежден, что эти милые старушки сидят во всякое время суток под дверьми, прислушиваясь к малейшему звуку, и жизнь их превратилась в чистейшую радость и чистейший страх. Причем радости в их жизни было, конечно, больше. Росанов только никак не мог сообразить, чем бы тут мог разжиться более или менее уважающий себя вор.
Утром в квартире бывало пусто: одни пребывали на работе, другие в школе, третьи в детском саду или яслях, кое-кто заседал у подъезда, зорко следя за происходящим, давая пояснения и высказывая подряд все, что вытянется из памяти. В квартире оставались бдительные старушки, затаившиеся на своих постах, да Росанов, которому предстояло ночное дежурство.
Итак, Росанов-младший размышляя перед полосками картона, тихо напевал что-то неопределенное: мучился дурью. Он снял картонки, зачем-то пересчитал — получилось тринадцать, — сложил их веером и стал вешать на гвоздик по одной. С каким удовольствием он спустил бы все это добро в мусоропровод вместе с цепочкой!
А вообще квартира была хорошая, отличная квартира. Все удобства, кроме телефона. Даже с мусоропроводом на кухне, из коего лезли полчища рыжих тараканов, нахальных, ловких, неистребимых.
Росанов двинулся к ванной комнате, занятый решением вопроса: стоит ли мыться вне расписания, пользуясь затишьем в квартире? Здесь, на двери, висело еще одно произведение Ивана Максимовича — расписание, крытое от сырости целлулоидом, где обозначалось, в какой день и час кто из жильцов имеет преимущественное право пользования ванной.
Росанов вяло ухмыльнулся. Он вспомнил, как отец громко, чтобы слышали все тринадцать жильцов, выговаривал ему:
— Экономь воду! Запасы пресной воды на планете не бесконечны. Ну почему у тебя открыт кран, когда ты еще только думаешь раздеваться?
У Ивана Максимовича был государственный ум. Ко всякому, даже ничтожному, делу он подходил с единым мерилом — общественной полезности. Вот, правда, каким способом он умел определять, что полезно для общества, а что вредно, он держал в тайне.
Иван Максимович был до самоуничижения вежлив со всеми без исключения. По-видимому, для того, чтоб не ломать голову над тем, кто чего стоит. Он с интересом выслушивал любой вздор, изумляясь самым простым вещам. Кое-кто мог даже подумать, что он потешается над говорящим.
Рядом со своим начальством он молодел лет на десять, и его лицо принимало испуганно-глуповатое выражение. Он соглашался со всем, что бы ему ни говорили, с такой готовностью, будто собирался осуществить свои самые сокровеннейшие желания. С руководством он даже по телефону говорил стоя.
Росанова-младшего бесила эта манера отца. Дальше самоуничижительной маски он ничего не видел, хотя знал об отце как будто все: так уж, наверное, выходит, что мы меньше всего понимаем тех, кого лучше знаем.
А ведь Иван Максимович никогда не страдал искательством у начальства или желанием пробиться на вид. Просто всех вышестоящих товарищей он с малых лет старался избегать по вполне понятному желанию иметь над собой хоть одним командиром меньше. Выслушав какого-нибудь начальника по стойке «смирно», он тут же старался скрыться и делал все, как считал нужным, то есть как полезнее для общества.
Росанова-младшего бесила и «обывательская» философия отца. На основе своих и чужих ошибок Иван Максимович вывел для себя несколько правил: «Язык мой — враг мой», «Незнайка на печи лежит, а знайку на веревочке повели», «Меньше знаешь — крепче спишь».
Кроме того, он был убежден, что для пользы общества далеко не всякие знания полезны, и иногда приводил сыну слова Экклезиаста, само собой, не называя первоисточника. «Составлять много книг — конца не будет, и много читать утомительно для тела».
Можно было бы подумать, что Иван Максимович этакий солдафон и чуть ли не диктатор. Но кто так подумает, ошибется. Он столько повидал на своем веку, столько пострадал, что из самого искреннего человеколюбия он хотел оградить сына и всех, с кем связан, от лишних знаний, от которых происходит всяческая суета, страдания и томление духа. И все, что он знал и видел, он носил в себе. А знал он многое, и знания его были настоящие, часто бессловесные, то есть не книжные.
Иногда он «выступал» перед сыном. Темой одной «лекции» (последней, которую Росанов-младший слушал всерьез) было рассуждение о вредности для общества изображения нагого женского тела. Росанов и запомнил ее из-за того, что однажды наткнулся на обширную, тщательно упрятанную коллекцию «обнаженок» всех времен и народов. Это открытие было до такой степени ошеломительным, что все последующие выступления отца он стал понимать навыворот. По молодости лет не доходило до него, что отсутствие артистического таланта и неумение находить нужные «искренние» слова еще не говорят об отсутствии чувств.
Но иногда у отца прорывались «случайные» слова и действия. Вот этим нечаянным словам Росанов-младший и верил. Эти непридуманные, невзвешенные, не отмеренные семь раз слова отображали суть Ивана Максимовича. По крайней мере, так казалось Росанову-младшему.
Давно это было, сразу после войны. Пленные немцы, продолбив ломами асфальт, копали без особого энтузиазма какую-то канаву у дома напротив. Мальчишки собирались поглазеть на пленных. Росанов-младший проносился мимо на самодельном самокате — отвратительно шумном сооружении на подшипниках, — полагал, что немцы, глядя на него, наверняка думают:
«Нет, нет, с такими ловкими людьми, как эти русские, воевать не надо. С ними надо жить в мире. Мы и детям своим скажем, чтоб не ходили войной на Россию», — думал он с «немецким» акцентом, хорошо знакомым по военным фильмам (с тех пор он, кажется, и научился думать о себе в третьем лице).
Вряд ли пленные думали так, глядя, на эволюции юного Росанова, существа чрезвычайно тощего и шустрого.
Один из них погрозил ему пальцем. Немцы умеют как-то по-особому грозить пальцем, высоко поднимая руку и действуя на манер стеклоочистителя на автомобиле.
С этим немцем юный Росанов нечаянно разговорился. Впрочем, тот называл себя австрияком, намекая, что в войне участвовал не по-настоящему. Он умел «отрывать» палец на своей руке, крыл на чем свет стоит Гитлера, показывал фотографии своих детей, хвалил Ленина и Сталина и демонстрировал свою зажигалку, упрятанную в самодельный кожаный чехольчик. Зажигалка, правда, не работала, так как не было бензина. Австрияк был «старшим» над немцами и лопатой не копал, а все рабочее время общался с мальчишками. По-видимому, любил детей. Конвоя никакого не было. Куда бежать-то? Росанову австрияк нравился, хотя он считал его слегка тронутым: шить чехол из язычков от ботинок некурящему человеку для неработающей зажигалки — это уж слишком. Такое может прийти только в немецкую голову.
Однажды, в тот момент, когда австрияк рассказывал о том, сколько пфеннигов стоил до войны шоколад (а многие слушатели в возрасте от трех до семи лет и не знали, что это такое), Росанова-младшего крепко взял за ухо подошедший сзади отец. Юный Росанов взвыл от боли.
— Может, это они повесили твою мать, — сказал он.
Пленные потупились.
Когда Росанов рассказал эту историю одному из отцовых друзей-однополчан, тот заметил, что в войну Иван Максимович был настоящим героем и словно искал смерти. Но пули обходили его будто заговоренного. Правда, как-то осколком ему расщепило приклад автомата и срезало каблук с сапога.
…Сегодня Иван Максимович вернулся с работы раньше обычного. Он осторожно, словно боясь испачкать, снял костюм, повесил на плечики и убрал в шкаф. Переоделся в старый лыжный костюм, надел очки и лег на диван с газетой. Газеты он читал от доски до доски, как Дубов. И следил по телевизору за всеми футбольными и хоккейными матчами.
Итак, Иван Максимович читал, изредка почесывая одну ногу о другую. Его глаза, увеличенные стеклами, были огромны и потому казались бессмысленными.
— Видел Машу, — сказал он вроде бы ни к чему, — стояла в очереди и взяла мне картошки и капусты.
Росанов молча кивнул.
— Хорошая девушка, — продолжал Иван Максимович, глядя из-за газеты на сына, — из хорошей семьи. Я знал ее отца. Достойный был человек. Битый, честный, молчаливый. Из крестьян.
— А мы откуда? — спросил Росанов без всякого интереса: расслаблялся перед ночью.
— Да как сказать, — растерялся Иван Максимович, — мы вообще-то тоже крестьяне. Придурков и пьяниц у нас в роду не было. По линии матери тоже все в порядке. Она тоже из крестьянской семьи. А крестьянину для жизни нужно многое знать и уметь. Побольше, чем среднему чиновнику. Пора бы и тебе подумать о собственной семье. — Помолчав, он, словно без всякой связи, добавил: — Маша хорошая девушка.
— Может, не будем?
— Не хочешь, не будем. А что это за письмо, которое пришло давеча?
— А-а, так. Глупости.
— Почерк буковка к буковке, дамский. А дама вроде бы немолодая, потому как почерк устойчивый. Красивый почерк, никогда не встречал похожего. Не шизофреничка?
— Не зна…
Росанову лень было заканчивать фразы.
— Постарайся делать глупостей поменьше.
— Хор…
— Ладно, у самого голова есть. Головой иногда думай. Сам гляди, с кем ночь ночевать, с кем век вековать. Я бы советовал держаться Маши. Такие девушки не на каждом шагу попадаются. — И уткнулся в газету, разбирая борьбу политических партий в Замбии.
— Отец, а ты принимал в жизни неожиданные решения? Ну когда все кувырком, не по логике, шиворот-навыворот?
— Я никогда не искал приключений, — обиделся Иван Максимович. Он не понял, о чем речь, или так увлекся делами Замбии, что отмахнулся от вопроса, который не считал достойным обстоятельного ответа.
— Нет, правда, — не унимался Росанов, делая общеизвестную ошибку молодежи, которая тешит себя иллюзией собственного могущества и ни на чем не обоснованной уверенностью в возможности прожить свою жизнь не так бесцветно, как старики, — то есть когда ты не подопытный кролик, а стоишь перед правом выбора, когда сам решаешь, а не дядя.
Иван Максимович отложил газету. Его лицо стало сухим и насмешливым. И Росанов, может быть, впервые подумал, что манера отца не что иное, как маска и потешение над собой и окружающим. Он впервые подумал, что отец много умнее, чем кажется.
— Конечно, — вздохнул Иван Максимович, — молодежь всегда была умнее, чем ничего не видавшие на своем веку старики… И вы, значит, имеете право выбора, живете, значит, своим умом, сами решаете, как перебираться через реку дерьма: вплавь или вброд. У вас, конечно, полная свобода, то есть свобода выбора, как ее, эту реку, форсировать.
Росанов вдруг вспомнил глаза отца, когда тот грозился вырезать весь «взвод». Ни в коем случае не надо думать, что его глаза в этот момент или сейчас были злыми. Нет, они были очень даже спокойными, даже равнодушными. Только своим блеском напоминали отполированную поверхность.
— Ты обиделся? — спросил Росанов. — Тогда замнем разговор. Я и в самом деле сказал что-то не так.
— Зачем же? А иметь право выбора, иметь всякие сложные душевные переживания — пожалуйста! На здоровье! Только не забывайте на всякий случай, что это
— Вот, вот! А нам не хватает, — оживился Росанов, — мне, может, как раз и не хватает напряжений. Я, может, работаю на холостых оборотах.
— Рожна тебе, не хватает. Не клюнул тебя еще жареный петух. А может, и не клюнет: время счастливое. А что такое счастье? Это когда ты спокоен и играешь в те игры, которые сам для себя выбрал: ну там наука, ремесло, искусство, спорт. Человек должен играться, иначе его разорвет, как неработающий паровик. А нам обстоятельствами навязывались те игры, которых мы нисколько не хотели. Думаешь, я и мои товарищи хотели играть в солдатики? Думаешь, мы выбирали себе профессии по любви? Нет, мы делали то, что нужно было для общества на данном этапе. И пусть тебе в голову не придет, что я ругаю свою профессию. Фрезеровщик — это совсем неплохо. Неприлично ругать то дело, которым занимаешься всю жизнь… А вы, нынешние, маленько изнеженные, избалованные. А изнеженность и тяга к роскоши вредны для общества, — в этом случае человек думает не об общем благе, а о собственных удовольствиях. «Напряжений» захотел! — Иван Максимович сердито фыркнул.
— Вот я слышал такую «версию-гипотезу», — начал Росанов. — Ну будто бы Христос был космонавтом — посланцем какой-то другой планеты, где люди никогда не болели, не умирали, были красивы, умели делать все. И отправили они на обитаемую планету Земля своего товарища, чтоб научил живущих на ней людишек любить друг друга, не злобствовать, не мелочиться и все такое. Он прибыл и стал учить. Его послушали-послушали, а потом и распяли. А с той планеты прилетели на летающей тарелке, взяли его тело, вернулись домой и вылечили. Реанимация и все такое. Или воскресение. Он пожил-пожил на своей распрекрасной планете, где все в порядке, а потом и говорит: «Ладно, братцы, ну вас — я обратно на Землю». Ему говорят: «Ты, видно, совсем рехнулся. На Земле тебе и в морду плевали, и венец из колючек на голову надевали, и заставляли крест на гору тащить, и кривлялись перед тобой. А потом еще и бок пробили». А он говорит: «Знаете, ребята, жизнь там, конечно, ни к черту. Но так прекрасна!»
Иван Максимович надул губы.
— Где это ты эту чепуху слышал?
— Да на аэродроме один технарь рассказывал другому, когда тот разнылся. А друг его доказывал, что нечего ныть, жизнь прекрасна, а когда все хорошо, так тоже нехорошо.
— Опиум для народа.
— Какой же опиум? Тогда давайте все сказки уничтожим, перебьем всю мировую скульптуру, всяких там Афродит, — Росанов ехидно ухмыльнулся, — потому что они тоже религиозный дурман. А может, оставим? Да наделаем репродукций. И государству польза, и люди будут соображать, что красиво, а что нет. А то ведь не все соображают в красоте. Вот я, к примеру, не соображаю, какая женщина красивая, а какая крокодил.
— С жиру беситесь, — проворчал Иван Максимович, слегка краснея, — Маша красивая.
— Ну ладно. Мы плохие, мы, как ты говоришь, с жиру бесимся. А что же нам делать? Скажи. Спортом я заниматься не желаю. К наукам неспособен. Что делать?
— Как что? — растерялся Иван Максимович. — Женись, заботься о семье… и радуйся жизни, радуйся каждому цветку. Жизнь, она хоть и тяжелая, но прекрасная. Это правильно твой Христос сказал. И не мудри, как бы не перемудрить. И дамочку, которая тебе написала, гони. Не блуди. И работай. Работай честно. Вот тебе и весь сказ. А все остальное приложится. И если ты, взглянув на свои поступки, увидишь, что тебе стыдиться нечего, то и не будешь знать ни печали, ни страха.
Заметив смущение сына, Иван Максимович уткнулся в газету.
Но Росанов уже завелся:
— Ладно. Я плохой. Давай подумаем вместе, что мне делать. Я знаю английский, но стал благополучно забывать его. Я плаваю, стреляю, бегаю — разряды. По трем видам борьбы у меня тоже разряды. Я — парашютист, летал на планерах и на Як-18 крутил фигуры. Более или менее начитан. Непьющий. Я создан для жизни трудной. Более того, нас воспитали на примерах героических. Моя пружина закручена и распирает меня. Я хочу жить сообразно своей натуре. Я переполнен. Мне нужно дело, а не служба, которой я отдаю едва ли часть себя. Что мне делать?
Иван Максимович задумался.
— Отец, а кем бы ты хотел быть… по любви? — спросил вдруг Росанов, понимая, что его вопрос не подразумевает ответа.
— Философом, — покраснел Иван Максимович.
И Росанов понял, что он не шутит.
— Так что же мне делать? — спросил он.
— Поспи перед ночным дежурством, — посоветовал Иван Максимович.
«И я буду летать! Но об этом надо забыть. Ведь не было никакого официального разговора».
Приехав на работу, Росанов открыл папку приказов, любопытствуя, какие произошли передвижения в верхах. Впрочем, какая разница, какому богу молиться? Все одно лоб трещит. Но этого очень интересного приказа еще не было: работающая серьезная комиссия подгребала под себя, как курочка, все новых и новых виновников и «соучастников» Мишкина.
— Тебе поручение, — сказал Петушенко, делая геройское, «под Строгова» лицо, — поймай ночью спящего Строгова и его ставленника — бездельника Дубова. Поймай и с каждого — по сто процентов.
Росанов кивнул, а сам уже нашел себе работу, которой хватит на ночь, и ответил мысленно:
«Сам лови!»
У Петушенко была язва желудка, и он, как многие мающиеся животом, не умел молчать. А так как говорить с техниками невозможно и небезопасно, избрал в качестве душеприказчика Росанова.
— С поездкой за кордон возникли некоторые трудности, — сказал он, — я ведь холостой, а холостых не посылают, чтоб не было аморалки. А тут жена будет зорко следить за моральным уровнем. Так-то у меня бывали бабенки, да все боязно связываться с какой-нибудь по-настоящему. А теперь мне тридцать восемь, и тут как в сказке: чем дальше, тем страшней.
— Хорошо бы, конечно, съездить за кордон, — согласился Росанов, — любопытно поглядеть, как там люди живут. А то ведь живешь и не знаешь ни черта. Доморощенная мудрость недалеко ушла от глупости. Так, кажется, сказал один товарищ?
— Но главное — заработки. На данном этапе материальная заинтересованность имеет немаловажное значение в деле нашего, значит, строительства. Я оттуда через два-три года приеду на собственных колесах. Разве это плохо?
— А что вы делали, чтоб вас послали туда?
— Ну как что? — задумался Петушенко. — Ну, отличная работа. Чтоб, главное, никаких нарушений. Политическая грамотность — газеты. Ну и, конечно, высокий моральный уровень. Чтоб насчет пьянки и баб — ни мур-мур. Ну и на собраниях надо выступать, бия себя в грудь, чтоб видели, что ты, значит, болеешь за производство. Все должно — быть по-умному.
Петушенко и Росанов забрались в кабину самолета. Петушенко занял кресло командира (он и тут не забывал о субординации) и закурил.
— Главное, чтоб тихо и по-умному. И в самолетах кури осторожно.
— Я в самолетах вообще не курю. Если я курю, то как же требовать от других?..
— И если убрано, не оставляй окурков в пепельнице, — перебил его Петушенко. — Все должно быть тихо, как украинская ночь…
Росанов поднялся было уходить, но Петушенко остановил его, тонко ухмыльнувшись.
— Все можно. Погоди-ка. Все! И курить, и пить до потери пульса, и насчет баб можно так, чтоб перья летели. Только тихо. Моральный кодекс должен быть на недосягаемой высоте. И я тебе ни хрена не говорил. Понял?
— Так точно!
Росанову надоела болтовня Петушенко. Он сказал:
— Пора заняться высотной системой.
Не успел он отойти от самолета, двигаясь в противоположную от Петушенко сторону, как откуда-то выскочил Строгов. Росанову показалось, что он прятался за колесом.
— Как дела, инженер? — спросил Строгов, улыбаясь своей героической улыбкой.
— Да вот думаю, что там с высотной системой.
— А-а.
— Давайте-ка займемся ею.
— Можно… Скоро ли наш Петушок-Лепесток упорхнет в голубую даль?
Строгов помахал руками, изображая взмахи крыльев.
— Не знаю. Ему жениться нужно.
Строгов нахмурился, как будто вспомнил о чем-то неприятном, но тут же снова заулыбался.
— Да, плохо Лепестку. Надо ему и в самом деле срочно найти бабенку. А как из кожи лез! И в грудь себя бил, и моральный уровень поднимал, и с пьянством боролся. Как Мишкин. И все у него всегда будет в норме. Ведь он с такой стороны подходит к самолету, откуда рукой не дотянешься. Выговоров получать никогда не будет. А ты будешь. Я бы на твоем месте кинул его за борт, сделал бы ему «козу».
Строгов захохотал.
— Как это — козу?
Строгов для пояснения сделал двумя пальцами — указательным и мизинцем — «козу» и пошевелил «рогами».
— За борт истории кинул бы его, как Стенька Разин княжну. Швыр ее за борт истории — и привет вам! Шучу!
Строгов нахмурился.
— Вначале проверим систему на герметичность, — сказал Росанов, — может, там дырка в трубопроводе, а мы будем мудрить. Как вы думаете?
Строгов разобрал «козу» и почесал бывшим «рогом» лысину.
— Там, конечно, может быть все просто.
На бетонке, освещенной десятками прожекторов, двигались десятки длиннейших теней, создавая ощущение многолюдства и шороха. На горизонте все еще алела закатная полоса. Росанов свернул к телефонной будке и вызвал к самолету установку для запуска двигателей и техника по электрооборудованию.
— А я не умею кидать, — сказал он, подходя к Строгову, — даже не знаю, как это делается.
Ему было любопытно, что скажет Строгов.
— Проще простого. Одно движение — и ку-ку!
Росанов поглядел на Строгова ободряюще. Тот продолжал:
— Одного мы уже кинули — Ваню Ломова. Такой был орел, а полетел как княжна в набежавшую волну. — Строгов засмеялся. — Я вообще-то шучу, товарищ инженер, — сказал он, вдруг нахмурившись, — Лепесток нас всех вполне устраивает. Устраивает по всем параметрам и на всех режимах полета, особливо слепого полета, если не знаешь, куда летишь. Отличный человек, прекрасный товарищ, энергичный, политически грамотный, морально устойчивый, непьющий, язвенник. Чего еще нужно? Пусть живет и здравствует на благо и процветание нашей родной смены номер два. И мы, в нашем лице, окажем ему всемерную поддержку во всех его благородных начинаниях… Да мы для него как для отца родного! — Строгов изобразил слезу в голосе.
Росанов слушал и словно бы поддакивал, а Строгов все говорил и говорил, то посмеиваясь, то злобясь, то пуская слезу умиления. В его сощуренных — он все смеялся — глазах светились острые точки. Росанов делал «безоблачное», непонимающее лицо.
«Так чего же ты хочешь, старый пес? — думал он. — Может, хочешь «назначить» меня на место Петушенко, а потом и вертеть мной? Зачем тебе это, старому дураку? Может, просто любовь к шахматной игре? Ваню Ломова кинули потому, что нашли у него слабое место, а этого труднее взять: морально устойчив и пьет аккуратно».
— Вообще я, товарищ инженер, шучу. Ведь я шутник. — Строгов неестественно захохотал, показывая, что он шутник.
— Конечно, понимаю. Я ведь не побегу докладывать, как вы играетесь словами. Правда ведь? Я вообще тоже шутник и люблю игру и шутки, когда они смешные. Но давайте-ка займемся высотной системой. Вон и долгожданный электрик рулит в нашу сторону.
Они возились с дефектом всю ночь.
Самолет должен был вылететь утром.
Общее дело сблизило их, и к утру они почти нравились друг другу.
А Строгов и в самом деле знал все. Во время перекуров что-то рассказывал, поражая Росанова своими познаниями.
— Наш начальничек, — говорил он, — имею в виду товарища Чикаева, должен был встречать тещу на Курском вокзале. Понимаешь? Старуха из почтения перед нашивками величает его по имени-отчеству и обращается на «вы». И только он уехал на Курский — это было шестнадцать часов с минутами, — а тут карьерист Мишкин сжег самолет. Чик звонит в ПДО, а ему и говорят о таком деле. У него по этому поводу сердце — валидол, валокардин, нитроглицерин…
— Откуда вы все это знаете?
Строгов в ответ только хитро улыбался и грозил пальцем: спокойно, мол, товарищ инженер. Тихо!
— Ну а бабенку чикаевскую я видел однажды. На ней, значит, джинсы, и на заднице вышито сердце.
— Да?
«Нет у Любы на заднице сердца», — подумал Росанов: его стала подавлять чрезмерность строговских «знаний».
— А Линев, начальник участка, ждал ордена, и получил втык…
— Какого ордена?
— «Знак Почета»… Линев-то, между прочим, недолюбливает Ивана Ильича Нерина. Ну который Герой… Они, понимаешь ли, вместе начинали работу в авиации еще в тридцатые годы… Нерин был, правда, сперва молотобойцем, потом в цирке боролся — изображал богатыря. Потом инструктором по парашюту. Они вместе проходили медкомиссию, и Линева зарубили, а Нерин стал бортмехаником и через какие-то три года хапнул Героя. А Линев, бедолага, сдирал с его самолета все лишнее. Даже теплоизоляцию содрали для уменьшения полетного веса. Везли один бензин. Весь фюзеляж был заставлен дополнительными топливными баками, экипаж забирался в кабину по-пластунски, под потолком. Ну а потом они любили одну девицу-парашютистку. Само собой, она Линева послала подальше…
— Зачем вы мне все это рассказываете?
— А так. — Строгов заулыбался. — А ты знаешь, инженер, где ты вчера был?
— Я-то знаю. Может, и вы знаете?
— Конечно.
— Где?
— А-а, с Иржениным колобродили. Вино пили.
Росанову сделалось немножко не по себе.
— У вас поистине энциклопедические познания, — сказал он и подумал:
«Пожалуй, он и в самом деле съест Лепестка. Уйти бы на борт. Там, в воздухе, не может быть ни интриг, ни мыслей о подножке своему товарищу, так как если уж падать, то вместе».
Когда Росанов двинулся в диспетчерскую, его поводило от усталости.
«И чего такого Люба нашла в Сене? Хорошо бы съездить ему… Впрочем, он ловкий малый, и у него машина. Наверное, у Любы прекрасная кожа… Недурно бы с ней куда-нибудь скатать. А Ирженин, наверное, приходил к Маше. А может, приударить за Любой?
А Нинке нужно вернуть ключи. Хватит ей голову морочить…»
Он проснулся в четыре часа пополудни, долго зевал, потягивался, ходил по комнате, чесался спиной о дверной косяк и потом тупо глядел в окно. Напротив возвышался десятиэтажный дом. В одном раскрытом окне он увидел полную, нестарую еще женщину в бюстгальтере. Она красила раму. Женщина пела, беззвучно разевая рот, казалось, что она задыхается.
«К черту, к черту!» — пробормотал он, пришел в себя окончательно и направился в ванную.
А вечером он шел куда глаза глядят, останавливая внимание только на невысоких, крепеньких женщинах. Он втолковывал себе, что они нехороши, у них всегда короткие шеи и ранние вторичные подбородки, и крупные скуластые лица, но разумные убеждения совсем не действовали.
Двигаясь в неизвестном направлении, он думал о нечаянной встрече с Любой на улице или в метро.
«Позвоню ей, — решил он. — А что скажу?»
«Нет, нет, к черту! Надо отвлечься».
Было пасмурно, в воздухе повисла водяная пыль, не требующая зонта, однако асфальт сделался мокрым, и в нем засветились отражения бегущих огоньков автомобилей и неподвижных — светофоров. Воздух, пропитанный влагой, вобрал в себя свет реклам и фонарей, и, когда на ресницу попадала капелька, фонари на некоторое время расплывались в радужные круги. Разноцветная слякоть под ногами требовала разновеликих шагов и внимания.
Росанов так долго бродил по улицам и так много думал о Любе — мысли о ней иногда видоизменялись в бездумное наблюдательство и поток каких-то невнятных ассоциаций, что не окажись ее дома или не пожелай она встречи, и вот несчастье, крушение всех надежд. Каких надежд? Ведь не было никаких надежд. Что за чепуха! Он стал лихорадочно изобретать повод для встречи и, не найдя, пошел на «ура».
— Да, это я, — услышал он в трубке ее низкий и слегка тягучий голос.
Он долго и путано стал объяснять, кто он такой.
— А-а, помню, — дошло наконец до нее.
— Надо встретиться. Важное дело.
— Важное? Тогда у памятника Ломоносову. Через сорок минут.
«И эта женщина будет моей».
Насчет того, что Люба станет «его женщиной», подумалось нечаянно, вырвалось само собой. Более того, умом он понимал, что с Любой-то как раз у него никогда ничего и не сложится. Но так уж подумалось, и тут ничего не поделаешь.
Тридцать минут он бездумно толкался по улицам и вдруг обнаружил себя у дома Люции Львовны.
«Ну и дела! Не будь Любы, я о ней и не вспомнил бы, — подумал он, поражаясь странности связей. — Неужели «первая любовь» не ржавеет?»
Он зло захохотал. Потом глянул на часы и зашагал к памятнику Ломоносову, насвистывая песенку «Вот она какая — первая любовь».
Он сел на мокрую скамейку (черт с ними, с брюками!) и увидел слева церковные кресты.
«Странно, — подумал он, — никогда раньше не видел этой церкви».
Слева, у чугунных узорчатых ворот, обвешанных светящимися из-за пробегающих мимо автомобилей каплями, появилась невысокая крепенькая женщина. Она шла подпрыгивающей походкой и размахивала сумкой. Свет фонаря попал в бронзовую окантовку ее сумки, и желтый зайчик скользнул по мокрому асфальту. Росанов заволновался.
— Лови! — крикнула она, кидая в него сумкой. — Он поймал. Люба засмеялась.
Сразу сделалось свободно и легко, как будто все свои сомнения он оставил до девятнадцати часов.
— Лови! — крикнул он, возвращая сумку Любе. Она поймала, засмеялась, и он пристроился к ней — она двигалась, не меняя шага, — он взял ее под руку и пошел с ней в ногу, передразнивая ее походку и воображая, что это смешно.
Смеясь без особых причин, они обогнули памятник и через другие ворота, осыпавшие при толчке разноцветные, неодновременно вспыхнувшие капли, вышли на тротуар.
— Что за дело? Важное? — спросила Люба.
— Важное.
— Врешь!
— Конечно, вру.
— Нехорошо врать. Ложь унижает человека.
— Нехорошо. Может, где-нибудь освежиться? В каком-нибудь кафе?.
— Недурно бы!
И тут Люба остановилась. На мокром асфальте валялся цветок. Люба сделала такое перепуганное лицо, будто увидела отрубленную человеческую руку, и испуганно прижалась к Росанову. Он, подыгрывая, сделал скорбное лицо. Люба осторожно подняла цветок, приблизила к своему носу, но не близко, чтоб не испачкаться, и, когда ее взгляд встретился со взглядом Росанова, вдруг озорно подмигнула. И тут же великодушно протянула этот цветок проходившему мимо унылого вида старичку. Тот недоуменно сверкнул стеклышками очков и, взяв цветок, манерно раскланялся. Люба в ответ хотела сделать реверанс, но у нее не вышло, и тогда она сделала неуклюжую «ласточку». И вдруг бросилась к остановившемуся троллейбусу, нисколько не заботясь о своем кавалере. Росанов едва успел за ней.
Люба подошла к кассе, открыла сумочку, делая вид, что хочет немедленно заплатить, но достала барбариску и великодушно, как старику цветок, протянула ее Росанову. А сама села на свободное место и достала вторую конфетку.
Росанов взял билеты.
— Зачем? — удивилась Люба. — На меня не надо. Никогда не плачу. Так езжу.
Она засунула конфетную бумажку за окантовку стекла. Какой-то солидный товарищ поглядел на нее осуждающе, и она тут же объяснила ему:
— Чтоб не дуло из окна.
Потом достала еще одну конфетку, заложила ее за другую щеку — лицо ее сделалось треугольным. Глядя на Росанова, который подошел к ней, она состроила страдальческие глаза и схватилась обеими руками за «опухшие» щеки. Росанову показалось, что нет на земле более разнесчастного существа.
Троллейбус остановился. Люба вскочила, будто ее подбросило, и, распихивая тех, кто стоял на пути, устремилась вперед.
— Сорвалась! Бешеная! — проворчал малый, которого она оттолкнула с дороги. Люба вдруг обернулась — оскорбленная добродетель, бедная, беззащитная девушка, в глазах скорбь — и вдруг плюнула в малого конфеткой, и конфетка прилипла к лацкану его пиджака красным стеклянным значком. Люба тут же выскочила наружу, за ней — Росанов. Пока малый протиснулся к выходу (ну чего он?), дверца захлопнулась, троллейбус тронулся. Пройдя несколько метров, троллейбус остановился у светофора, — Люба и Росанов шли по его ходу и увидели в окне оплеванного малого. Люба скосила глаза и показала ему язык.
«В самом деле с нею попадешь в милицию, — подумал Росанов, — за мелкое хулиганство. И дело перешлют на аэродром, и меня будут судить товарищеским судом, и мое аморальное поведение будет записано в анналы, и меня никогда не пошлют ни на борт, ни за кордон. Ну и пусть! Будь что будет. Вперед, сыны отечества!»
Ему сделалось весело, он почувствовал себя готовым на любые «подвиги». Люба тоже засмеялась, не выясняя причины.
Они подошли к кафе с приветливо светящейся надписью из лампочек: «Добро пожаловать!» У входа толпилась очередь. Вышибала в фуражке с околышем «культурно» объяснял, что мест нет. У Росанова тут же испортилось настроение. Люба подошла к вышибале и, глядя куда-то через него, замахала рукой одному из тех счастливцев, которые были уже внутри и не обращали на нее ровно никакого внимания.
— Да, да! — сказала она, отодвигая руку вышибалы. — Иду, да не ругайся!
Разумеется, никто не ругался.
— А этот со мной, — сказала она, — тоже из японской делегации. — Взяла Росанова за рукав и втянула его вовнутрь. Все молчали. А что скажешь, если японская делегация?
Это была кафушка с так называемыми «абстрактными» квадратиками, битыми стеклышками, вмазанными в цемент, и жердочками, создающими будто бы отгороженность от мира и интимность, — торопливо и неумело сляпанная «красивая» жизнь.
Люба и тут нашла два места.
Росанов всегда чувствовал себя неловко на людях и, желая скрыть эту неловкость, занялся «изучением» интерьера.
Внешность Росанова, а также вид его дамы вряд ли могли возбудить в официантке особый к ним интерес. Долго их игнорируя, она все-таки подошла, не обращая внимания, раскрыла блокнот и с отсутствующим выражением лица уставилась в окно, где в фиолетовом от неоновой вывески сумраке бесшумно скользили троллейбусы.
— Есть хочешь? — спросил Росанов.
— Еще бы!
— Я тоже. — И стал заказывать. Лицо официантки постепенно смягчалось. На каком-то пункте заказа эта величественная женщина даже что-то посоветовала и что-то отклонила в пользу другого блюда. Она снисходила только до приличных клиентов. Впрочем, говорить о том, что такое кафе, мы не будем. Всем нам приходилось бывать в этих заведениях.
Люба сделала невинное, как у ребенка, лицо. Она была сейчас похожа на пай-девочку: сидела опустив голову, челка, падающая на глаза, шевелилась, когда она моргала, и уши торчали из волос, «как камни из горного потока». Она несколько раз с виноватым видом прятала уши в «поток».
— Ты тоже писатель? — Люба «по-детски» надула губы.
— М-м-м… Как тебе сказать?
— Ничего, ты еще молодой.
— Да, пока не очень старый.
— И у тебя еще все впереди, — сказала она, сдирая с себя маску пай-девочки.
— Конечно, впереди.
— И ты еще прославишься.
— Еще как!
— И станешь властителем дум.
— Непременно.
— И за тобой пойдут массы!
— Побегут.
— Ну а о чем твой роман? Автобиографический?
Росанов замялся:
— Да как тебе сказать…
Вряд ли он относился к своей персоне всерьез, и вряд ли не умел посмеяться над собой. Но, общаясь с женщиной с глазу на глаз, глупел, как большинство молодых людей, и ухитрялся не видеть того, что всякий такой разговор есть плохо замаскированный рассказ о собственных достоинствах. Разумеется, необходима некоторая ловкость ума и артистизм, чтобы в ненавязчивом, непринужденном и искреннем по слову и интонациям разговоре на любую тему (хоть о добыче нефти) распушить хвост. Еще нужно иметь наготове ироническую ухмылку, чтобы в нужном месте поиздеваться над собой, сыграв роль не поглупевшего от присутствия женщины человека.
— У тебя, наверное, биография будь здоров? — предположила Люба, провоцируя Росанова на откровения. — Битый ты, наверное, товарищ?
— Да как сказать? — промямлил он, попадаясь на удочку: — Поступал в летное — не привяли, говорят — сердце. Потом армия. Потом аэроклуб — это уже в институте. Сердце оказалось нормальным. Летал, прыгал с парашютом.
— Страшно?
— Прыгать-то? Да нет. Сам ведь прыгаешь — не выталкивают.
— Чего значок не носишь?
— У моего отца несколько боевых орденов, а он их не носит. Чего уж мне таскать брошку?
— Ты, наверное, любишь отца.
— Больше некого. Мы двое остались. Вот у него и в самом деле биография.
— Ну а дальше у тебя что?
— А ничего. Закончил первый курс авиационного на повышенную стипендию и еще мог бы по возрасту пройти в училище, но тут вылез, как темная сила, мой инструктор. А он был для меня как отец родной. Он и сказал в твердой манере: «Доказательств приводить не буду, но если бросишь институт, пожалеешь». Вот я до сих пор и жалею, что не бросил этот дурацкий институт. Как это я сглупил, до сих пор не соображу. Ну а после института решил прорваться на борт — летать бортинженером — и стал изучать способы, как люди прорываются. Стал заводить знакомства с нужными людьми. Ну а потом у меня пропало желание ловчить. Как отрезало. После того, как друг попал в больницу. Неохота строить планы. Теперь плыву по течению, как… И жизнь моя бездарна. И нет ничего такого, что держало бы меня, кроме инстинкта самосохранения. Вот и решил писать. И все после того, как Юра потерпел поражение.
— Что за Юра?
— Властитель дум, — сказал Росанов. — Он, видишь ли, в шестом классе придумал сверхценную идею: возможности человека безграничны, и из себя можно вылепить все, что угодно. Говорил, что можно научиться подтягиваться на перекладине одной рукой несколько раз, стрелять по летающим мухам, знать десяток иностранных языков и иметь обоняние как у собаки. Считал, чем развитее человек, тем полезнее для общества. И стал действовать согласно своим планам: развивать память — учил стихи Маяковского и Есенина наизусть. Занялся немецким, хотя в школе мы учили английский. В восьмом классе выполнил второй взрослый разряд по гимнастике. Беседовал со своими товарищами не иначе как прохаживаясь на руках по комнате. Если ты приходил к нему раньше оговоренного времени, досиживал эти минуты за работой. Если ты опаздывал, он отменял встречу. Он был у нас признанный атаман, хотя и не стремился к власти. Все мы пытались подражать ему, но ни у кого не хватало пороху. Властитель дум, Росанов улыбнулся, — организовал в классе тайное общество, на манер масонской ложи. Ну не масонской, конечно, но, по крайней мере, тайное. Мы устроили на чердаке «явку», куда вызывался один из одноклассников, и Юра начинал.
«Ты веришь в коммунизм?»
«А как же!»
«А что это такое?»
«Ну, это когда в магазинах все есть, и бесплатно, и не надо ходить на работу».
«Значит, коммунизм — это идея обжорства и ничегонеделания? Так, выходит? Стоит ли для этого стараться? Да и может ли такое быть вообще? Если ничего не делать, то станешь скотиной. И цель всякого общества — это оно само, а не какие-то гипотетические потомки, которые, может быть, захотят жить не так, как мы им «предначертали». А в коммунистическом обществе, дорогой мой, люди будут развитыми. Они разовьют все свои способности до предела. А пределы человеческих способностей еще не обозначены. Люди тогда станут сильными, добрыми, умными, великодушными, честными. И хорошо ли общество, дурно ли, мы можем определить только по людям. Но ты и теперь сможешь стать таким. Ну, так ты будешь готовить себя для нового общества?»
«Буду».
«Ну а вера без дел мертва. Так или нет?»
«Так», — отвечал одноклассник.
«Тогда ответь, почему плохо учишься? Почему у тебя тройка по Конституции? Почему не занимаешься спортом? Почему не готовишь себя к труду и обороне? Это свинство. Почему твоя мать гладила тебе брюки? Это эксплуатация».
Вот каким человеком был Юра. К девятому классу у нас не стало троек. У всех у нас были спортивные разряды. Мы носили одинаковые рубашки, стиранные собственноручно. Мы ходили в походы — одни мальчишки — и преодолевали реки вплавь и по канату, учились выкручиваться в лесу глубокой осенью, ночью, разумеется. Когда мы появлялись на катке, шпана и мелкое ворье линяло. Директор нашей школы получил грамоту за воспитание достойного поколения, так как и другие классы стали подражать нам, хотя мы старались держать свои дела в тайне. Юра стал в некотором роде «гроссмейстером».
— Вот это парень! — воскликнула Люба. — Познакомь! Я о таком мечтала всю жизнь! Вот за ним пойдут массы.
— Он сейчас в Москве…
— А за ним идут массы?
— Нет, не, идут.
— А что он теперь делает?
— Да как тебе сказать? Начнем по порядку. Школу он, значит, закончил с медалью. Знал три языка, уйму стихов, не всегда таких, которые следовало бы даже и читать, был мастером спорта по гимнастике и все такое.
— А дальше-то что?
— А дальше вышла загвоздка. Он не знал, что делать дальше. Он мог бы поступить хоть в университет, хоть в институт физкультуры. И вообще куда бы захотел. А пошел в авиацию, то есть в авиационный институт. Только вот в училище не прошел из-за зрения. Работал в нашем аэропорту. Стал наводить в авиации порядок. И даже кое-что успел.
— За ним пойдут массы, — сказала Люба.
— Боюсь, что не пойдут.
— Ну и навел порядок?
— Не успел, — вздохнул Росанов, — не учел одной мелочи.
— Какой?
— Не учел, что его в городе Энске побьют. Восемь человек. Отбили почки, выбили зубы… Изуродовали парня. Восемь тупых, пьяных, трусливых, озверевших жлобов.
— А что с ними сделали? С жлобами?
— Ничего. Смылись. Впрочем, их никто и не ловил.
— За что же его били?
— А так. Ни за что. Это называется «немотивируемыми преступлениями».
— Ну а о чем твой роман? — спросила Люба. Она, казалось, забыла о Юре.
Росанов задумался, не зная, о чем роман.
— Я решил написать о ничем не замечательном человеке. Он в определенное время едет на работу, в определенное возвращается, и все такое. А у него избыток сил. И девать эти силы некуда. Вот он и ищет приключений на свою шею. Поколение наших отцов приключений не искало, а у нас есть право выбора. Можем ехать на КамАЗ, а можем и не ехать. У наших стариков выбора не было. Если война, то для всех. Если коллективизация, то обязательно. Все обязательно, и ничего нельзя, а что можно, то обязательно для всех. Но мой герой не хочет ехать в тундру, где будто бы есть всегда место подвигам. Ты здесь прояви себя! Вот в чем вопрос. Будь здесь человеком, где производство отлажено, все крутится, все вертится и тебе отведена роль винтика. Всякие таежные байки надоели.
— Ну а если твой герой ничем не замечателен, зачем о нем писать?
— В том-то и дело, что о таких и надо писать. И я докажу, что человек здесь страдает и вкалывает не меньше, чем тот, который в дебрях Амазонки или в тундре.
Он приготовился было изложить ей свои мысли, но заметил, что Люба глядит через его плечо на соседний столик. Росанов обернулся. За столиком какой-то прилизанный тип в галстуке показывал приятелю фокус — заставлял бутылку стоять на ребре донышка.
— Ну ладно. Я что-то заболтался. Расскажи лучше о себе. Чем занимаешься?
— Я? Да вот гляжу, поставит этот пижон бутылку или нет.
— Я не про то.
— А-а! Чем придется. Сейчас работаю курьером в издательстве на полставки. Стоит! Гляди, стоит!
Она даже в ладоши прихлопнула. В ее синих глазах было столько самой искренней и психопатической радости, что Росанову сделалось жутковато.
— Вижу, — нахмурился он, не оборачиваясь, — я в восторге.
— Нет, ты погляди! Обязательно погляди. — Она стала теребить его за рукав. — Стоит!
— Под скатертью спичка, — буркнул Росанов, — мне это неинтересно. Прости.
«Что она, идиотка?» — подумал он.
Появилась официантка и с подобревшим лицом принялась расставлять тарелки с едой. Это отвлекло Любу от самодеятельного цирка. Теперь она следила за официанткой, словно боясь пропустить какое-нибудь ее движение.
«Так хищники следят за всем, что движется, — подумал Росанов, — и у хищников всегда ясные глаза и красивые движения».
И, словно в подтверждение его мысли о сходстве Любы с хищником, она сказала:
— Голодна, как зверь хищный.
Ему показалось, что он умный, проницательный человек. Ну прямо писатель, изучающий жизнь. Он тонко улыбнулся, полагая, что так и должен выглядеть писатель.
Она и в самом деле была голодна. Впрочем, есть люди, которые всегда голодны. Она не пила, а выплескивала в горло вино и воду. Не ела, а глотала. Вид пьющей и жрущей женщины вряд ли может настроить на возвышающий душу лад. Но это была Люба, и она ела самозабвенно, не обращая внимания на окружающее. В этом было что-то неприличное, даже порочное. Росанов, воображая себя писателем, подумал: «Человек, за столом иногда раскрывается больше, чем в словах, взглядах и даже поступках. Что можно сказать о ней? Совершенно невоспитанна, чувственна, похоже, у нее не все благополучно с психикой — нарушен контакт с окружающим миром. Она, пожалуй, склонна к шизофрении и мир принимает по собственной фантазии. Она, пожалуй, смела до безрассудства и без тени застенчивости. Эмоционально тупа. Чужой боли не чувствует, так как вообще едва ли видит окружающее. Что еще? Для человека, который ее полюбит, она женщина-вамп».
Он поглядел на ее красный жующий рот.
«Это, верно, кости гложет красногубый вурдалак».
— А гляди, — проговорила она с набитым ртом, как будто включилась в действительность, — гляди, как ножи наточены! В первый раз вижу такие острые ножи. Удивительно! — И покрутила ножом перед его носом. — Так бы и полоснула по горлу!
— Кого?
— Да кого хочешь.
И вдруг задумалась. Она глядела в потолок, щурилась, шевелила губами.
— Ты о чем?
— Решаю, — сказала она.
— Что?
— Решаю, сколько будет, если умножить 418 на 12.
«Идиотка», — подумал он и уткнулся в тарелку.
Росанов услышал за спиной смех. Обернулся. Закатывались фокусник и его приятель. Они глядели на Любу и умирали со смеху. А она и в самом деле была «хороша»: застегнула куртку не на те пуговицы и перемазалась майонезом, словно младенец.
Люба удивленно посмотрела на веселого фокусника, положила вилку и некоторое время сидела, растопырив испачканные пальцы. Росанов нахмурился. Да и кому это понравится, когда смеются над твоей дамой? Даже если она смешна. Он сел вполоборота к своему столику, так, чтобы видеть фокусника и весь зал, но решительно не знал, что делать. Начинать какие-то действия, пожалуй, не настало время: фокусники должны совсем обнаглеть, а так вроде не из-за чего и воевать.
Люба не спеша, с обиженным видом вытерла руки о салфетку, взяла нож и поднялась. Очень неторопливо, даже как будто бы неуверенно переставляя ноги, подошла к фокуснику — и тот закатился еще громче, откинув голову. В этот момент Люба левой рукой рванула его галстук, а правой одним махом отрезала его и бросила в тарелку с салатом. И спокойно, в некоторой элегической задумчивости, вернулась за свой столик. И тут грохнул весь зал. Люба снова пришла в себя, и, встав, раскланялась на все стороны. Фокусники расплатились и поспешно покинули заведение.
— Какие у тебя сигареты? — спросила Люба.
— «Каравелла».
— Хочу «Каравеллу».
— Оставил в плаще. Сейчас принесу.
Когда он вернулся, Любы за столиком не оказалось. Он подумал, что она на минутку отлучилась, и не спеша закурил. И тут увидел ее за другим столиком с сигаретой в руках, а рядом двух типов, и один из них подносил ей горящую спичку, а другой — пистолетик-зажигалку.
— Люба! — позвал Росанов.
— Успеешь, — отмахнулась она.
Оба типа поглядели на Росанова, как ему показалось, с некоторым недоумением: чего, мол, тебе-то? И на него накатилась такая злость, что в глазах потемнело. Он уставился на этикетку бутылки, чтобы как-то отвлечься, и стал читать все, что на ней написано.
— Что-нибудь принести? — спросила официантка: наверное, решила отвлечь его от грустных мыслей.
— Счет. И поскорее.
И пока щелкали костяшки счетов, он продолжал глядеть на непочатую бутылку вина и думал:
«Вот бутылка. Если пить из горлышка, кверху полетят пузырьки воздуха — буль-буль-буль».
— Получите счет, пожалуйста.
Люба и два типа, словно заговорщики, говорили о чем-то, а потом, разом откинувшись, захохотали. Росанов увидел ее смеющийся рот.
Он поднялся, прихватив бутылку, и подошел к Любе. Она поглядела на него удивленно, ясные, невинные глаза и потом — херувимская улыбка. Он стал лить вино на пол с самым серьезным видом. Он лил так, что брызги отлетали на Любины ноги — она их приподняла. Иногда он направлял струю на ее туфли, иногда на джинсы. Люба глядела на него с испугом и восхищением, как завороженная.
— Ну ты! — сказал один из типов, приходя наконец в себя.
Росанов поднял почти пустую бутылку к губам и сделал последний глоток. Потом поставил бутылку перед типом и сказал:
— На!
Тот растерялся: никак не мог сообразить, что тут происходит. Росанов бросил на стол Любин номерок и двинулся к выходу.
— Стой, стой! — закричала она, но он шел не оглядываясь. Люба догнала его. В ее руке был обкусанный пирожок.
— Постой, дурачок!
И, вдруг низко наклонившись, поймала его руку и прижалась к ней губами, не выпуская, однако, пирожка.
— Ты что? Озверела?
— Прости! — прошептала Люба и подняла к нему лицо.
С некоторым удивлением он увидел на ее глазах слезы — «Если можешь, прости». «Можно я тебя поцелую? За пробуженный в сердце май?..»
— Не здесь…
Она сунула пирожок в зубы, освобождая руки, в позволила гардеробщику профессорского вида одеть себя.
На улице она обняла Росанова за пояс и прижалась к нему.
Из-за угла показался подвыпивший мужичонка. Люба вдруг подлетела к нему и воскликнула с сумасшедшим, звездным сиянием в глазах:
— Вот вам пирожок!
Мужичок, с благодарностью принял пирожок, не замечая, что он обкусан и, приложив к груди левую руку, сделал шутовской поклон и понес пирожок, как горящее сердце, над головой. Он шел строевым шагом, высоко задирая ноги, и с поднятым пирожком в, руке. Тоже, видать, юморист!
— А как тебя зовут? — спросила Люба.
Росанов опешил.
— Витя, — выговорил он.
— А по отчеству?
— Иван Максимович, — произнес он растерянно и взглядывая на пьяненького с поднятым пирожком и его вздрагивающие, видные со спины щеки.
Люба громко захохотала.
— Ты меня сегодня покорил, — сказала она, отсмеявшись, — ты прекрасен. Ты — викинг! Сегодня я в тебя безумно влюблена.
— М… м… м…
Он хотел спросить, при чем тут викинги.
— Ты — мой любимый писатель.
— Как так? — не понял он.
— Ну ведь ты — писатель и мой любимый. Значит, ты мой любимый писатель. Понятно?
— Понятно.
— А ты меня любишь?
— Еще как!
Они остановились и стали целоваться. Проходящий мимо народ честной обтекал их с двух сторон, «как горный поток камни».
А потом они шли по вечерней Москве, потом бежали. Так уж заведено, что «она» будто бы куда-то убегает, а «он» будто бы боится, что она убежит, и гонится за ней.
Потом они курили у памятника Гоголю на Суворовском бульваре и вдруг очутились у дома Люции Львовны. Росанов потянул Любу прочь, но она уперлась.
— Слушай. Играют, — сказала она, — ты знаешь, что это играют?
Это бренчал парень, живущий напротив Люции Львовны.
— Не знаю, — сказал он.
— Это Бетховен, дурачок. Это последняя его соната. Ариэтта, вторая часть.
— Ну и что?
— Дослушаем.
Они дослушали ариетту. Люба всплакнула.
Шумел, сверкал окнами и вспышками троллейбусов город.
Если подумать разом о людях, которые скрываются за этим множеством огней, голова пойдет кругом.
Люба поглядела на Росанова и сказала:
— Мне пора.
Он хотел удержать ее, в его глазах на какое-то мгновение мелькнул страх. Она закрыла его рот ладонью и прошептала со значением:
— Молчи. Так надо. Тихо.
Потом наклонила его голову и крепко, обстоятельно, но как-то бездушно поцеловала в губы. Она похлопала его по щеке, зачем-то погрозила пальцем и зашагала по залитому лиловым светом фонарей влажному асфальту. Она шла по-женски неэкономно, сильно разводя носки в стороны. Каблуки ее туфель, касаясь земли, подрагивали. Эта походка взволновала его до дурноты.
Он побежал к телефону и, долго не попадая в гнездо монеткой, наконец набрал номер Люции Львовны.
— Где ты? — спросила она весело.
— Я недалеко… Я рядом… Я по делу… Срочное дело, — проговорил он.
— Что случилось? Что о тобой? — заволновалась Люция Львовна, и он почувствовал, как ее глаза в этот момент наполнились самым искренним состраданием, хотя она прекрасно понимала, что волноваться не следует.
— Я тут, внизу.
— Поднимайся.
В одиннадцать часов вечера он уходил, проклиная себя, Люцию Львовну, Любу, Мишкина и весь мир. Больше всего досталось, пожалуй, Мишкину.
А потом он поехал к Нине.
Он ввалился к ней в первом часу, Нина уже спала. Он сел за стол и захныкал.
— Я плохой! Я гад ползучий. У тебя есть чего-нибудь выпить?
— Пиво.
— Неси. А я, знаешь, только что переспал почти что с родной теткой. Она старше меня на двадцать лет.
— Врешь!
— Ну да. А сперва я хотел соблазнить свою почти племянницу и для этого лил ей на ноги какой-то портвейн. Но она удрала на свидание с одним прохвостом. И за мной гналась полиция. То есть милиция. Была перестрелка. Я ранен. Ты не волнуйся — кость не задета. А это что? Откуда книги?
Росанов увидел сваленные в углу книги. Его внимание привлекли кожаные корешки дореволюционных изданий.
— Так. Старье. Наследство. Часть надо выкинуть. Хотела, чтоб ты поглядел: ты ведь грамотный.
Нина накинула халат, промокнула салфеткой смазанное кремом лицо и принесла из кухни пиво.
От открыл бутылку зубами.
— И она, тетка, — он отхлебнул из горлышка, — сказала, что я был в студии самым способным. Способнее даже Рыбина. Только мне не хватало потрясения. Она совсем рехнулась с идеей потрясения. А он, Рыбин этот, сделал себе ра-аскошную писательскую биографию: уехал на Север. Он — рыцарь ледового воинства, он — дрейфующая льдина, белый медведь, белое безмолвие и хухры-мухры одновременно. Он не журналист, который проторчал неделю на Диксоне, а потом наврал про какую-то дурацкую пургу. Он не такой. В биографической справке он напишет, что участвовал в таких-то высокоширотных дурацких экспедициях…
— Прямо-таки и дурацких! — возразила Нина сердито: она не любила, когда ее застают врасплох, неподкрашенную, вымазанную кремом.
— Да, дурацких! И пишет он муть собачью. Он бездарен! Он абсолютно бездарен. И у него нет души. А писатель, если у него нет души, а внутри одно негодяйство, — он вспомнил Сеню — их, гадов, надо ставить на уши. И больше ничего. На уши — и под половик! Они развращают народ! Вот то, что заложили в нас они, — Росанов наткнулся на том Достоевского и поднял его над головой, — то, что они, то есть Достоевский и все-все в нас заложили… обезьяны по имени Сеня окисляют. Медленно, настойчиво, не расслабляясь ни на минуту… Они засыпают и думают, они просыпаются и думают, и пишут, пишут, покупают вещи, берегут свое здоровье, дышат свежим воздухом и даже бельгийских кур не едят, так как на Западе курицу кормят стеариновой свечой… И окисляют, развращают. После них на всех предметах остается серый налет негодяйства.
Росанов забыл, что начал с Рыбина.
— Нет, — возразила Нина, — он пишет ничего, Рыбин-то, мне нравится. У него есть очень смешные рассказы.
— Нет, он пишет муть! — на Росанова стало накатывать. — Муть собачью!
— Не кричи — соседей разбудишь, — сказала Нина.
— Пусть разбужу. Пусть идут сюда, и я им расскажу, что Рыбин пишет муть. Что он проповедует? Он проповедует, чтоб все мы, русские люди, бросили плуг, скотину, станок и поехали за туманом. «А я еду, а я еду за туманом!» Какого хрена ехать за туманом? Скажи! Только ради того, чтоб у всяких Рыбиных и Обезьянцевых (так он обозвал Сеню) были деньги на гобелены князя В.? А для ведения войны, как говаривала Екатерина Великая, нужны три вещи: деньги, деньги и деньги. И они ведут с нами войну. Они нас убивают. Пустое сердце бьется ровно!
— Ну это ты уже совсем заврался.
— Нет! Какого хрена мне ехать за туманом?
— Не ругайся. У меня от таких слов пыль остается в ушах.
— А я и не ругаюсь, — Росанова понесло, — нечего восхвалять перелетных пташек! Нечего восхвалять всяких хитрозадых! Это в одной капстране диктатор — кровавый палач дышал на ладан. И вот всякие там государственные и прочие деятели полезли в тюрьмы. Их не пускают, а они лезут. Как тараканы из мусоропровода. Зачем же они лезли? А затем, что кровавый палач со дня на день должен был откинуть сандалии. И вот эти умники думали: «Вот он отбросит тапочки, и мы автоматически — борцы за свободу, за демократию, так как — политические узники. Посидим пару недель, и вот мы — герои! Почет, уважение и все блага». Так и некоторые наши литераторы — поехали, видите ли, за туманом! А потом вернулись через полгода — и герои. Их чуть ли не оркестром.
— Ну, знаешь ли, на Севере тоже работают люди, — сказала Нина, — а в голове у тебя каша.
— Э-э, дорогая, тут надо делать различие. Одно дело гастролер, турист и романтик, а другое — работник и он же хозяин. Гастролер строит бараки, а хозяин — дома на сотни лет и детей растит. Поняла, что я имею в виду?
— Ладно, поняла. Надо спать.
— Надо делать пользу! Вспомни, что говорили наши великие писатели. Еще Федор Михайлович Достоевский говорил, — Росанов наткнулся на речь Достоевского, — он говорил: «Смирись и служи своему народу, поработай на народной ниве. Не езди за туманом»…
— Стал бы он говорить про туман! — хмыкнула Нина, сообразив, что Росанова уже несет. Но Росанов не обратил внимания на ее справедливое замечание и продолжал:
— Ведь народ — основа всего. Эта основа не поддается новомодным идеям всяких гастролеров, которые горды, и высокомерны, и… и проповедуют ехать за туманом. И за эти проповеди еще хотят каких-то исключительных для себя прав. Народ — это костер, а гений — искра, вылетевшая из костра, которая, однако, состоит из того же вещества, что и костер. А когда писатель сделан не из огня, а…
— Не ругайся! — упредила его Нина.
— … а неизвестно из чего, то что же это такое, братцы, получается? И сейчас есть такие торгаши от литературы, которые торгуют своей совестью и народом. Гнать их, менял, из храма! Грязной метлой гнать! Сеня! Ишь ты, прохвост! Растлитель невинных душ! К стенке его!
— Ну а что ты предлагаешь?
— Что предлагаю? — Росанов споткнулся. — А чтобы каждый человек смирился и… и работал на народной ниве. Как предлагал Достоевский. «Смирись, гордый человек, и… и вкалывай!»
— Но ведь ты и так работаешь на «народной ниве». Чего тебе-то надо? Ведь и аэродром — народная нива.
— «Нива»! — передразнил он. — Какая это к черту нива, если восемьдесят процентов своего рабочего времени я занимаюсь черт знает чем: пустые хлопоты, бестолковщина, внутричеловеческие отношения. Я каждую смену пробегаю километров по двадцать по аэродромным стоянкам, а нам не могут выдать на смену даже велосипеда. Я иногда не успеваю даже поглядеть, что делают мои техники. Вообще в народе сейчас накоплено столько энергии, а тратится она…
— А некуда девать силу — ходи в турпоходы, изучай родной край.
— Еще одна такая шутка — и я не отвечаю за себя?
— Чего же ты хочешь?
— Дела. Настоящего дела, а не пустых хлопот. Вот возьми наших героев — Менделеева, Можайского, Циолковского, адмирала Макарова… Что они делали? Они занимались делом, а не пустыми хлопотами…
Он забыл, что хотел сказать, и продолжал доверительным тоном:
— Вот тут какой-то тип на лекции говорил о благосостоянии, что это, мол, главное на данном этапе. А я плевал на ваше дерьмовое благосостояние. Мне не нужен ваш кретинский цветной телевизор вместо черно-белого: мне и ваш черно-белый не нужен. Мне не нужны ваши дерьмовые ковры. Мне нужно…
Росанов споткнулся и махнул рукой.
— Что? — спросила Нина. — Что тебе нужно, дурачку?
Она глядела на него как старшая сестра на своего горячо любимого братца-балбеса.
— Мне нужно величие моей страны. Вот что! — выпалил он.
— Куда ж больше величия-то?
— А ваши тряпки я в гробу видал, — перебил он, не слушая возражений, — все ваши вещи и тряпки — тлен и суета, химеры и фантомы. Истинные герои не искали богатства на земле. Но они поднимали дух. И рядом с ними я бы нес голову высоко! А вы мне — «За туманом!» Тоже мне властители дум! Я не хочу за туманом! И подавитесь своими клоповоняющими коврами!
— Ну, знаешь, ты тоже не говори насчет благосостояния, — рассердилась Нина, — это разве плохо, если ты можешь за свои деньги купить кофточку, купальник, я имею в виду хороший купальник, ну, темные очки и шляпку…
— Тебе нужна никелированная ручка в отхожем месте! — выкрикнул Росанов. — А ты о душе подумай! О народе, который есть основа всего.
— Ну а конкретно? И что ты вообще шумишь? Сейчас соседи прибегут.
— Пусть бегут. Я и им скажу! Заберусь на стол и такое им скажу! Такое!
— Что ты им скажешь? Что ты скажешь им, дурачок?
— Чтоб они… потрудились на ниве народной и… и смирились. Зови их сюда! Немедленно! «Смирись, гордый…»
Нина на мгновение представила своих соседей: полуслепую старуху, которая проводит большую часть времени в церкви, старика, который большую часть времени спит, и мать-одиночку, работницу швейной фабрики, с пятилетней девочкой, скромную и молчаливую женщину тридцати шести лет. Им только и не хватало, чтоб Росанов призывал их к смирению. Нина засмеялась, представив аудиторию, состоящую из соседей, и Росанова на столе.
— Ты что смеешься? — рассвирепел он. — Ты чего?
— Ишь ты — лектор! Просто ты завидуешь Рыбину.
— Вообще-то завидую, — согласился он, успокаиваясь, — я вообще-то завистник. А по правде, пишет он неплохо. А Сеня — негодяй. Негодяй он!
— Боже! Какая у тебя в голове каша! Какой же ты дурачок!
— Да, я плохой. Меня надо повесить. На суку. Нинка, повесь меня! Повесь! Умоляю! Или на уши поставь! Под половик, под половик! На уши и под половик!
Он упал на колени. В его глазах заблестели самые искренние слезы. И тут он увидел у дивана половичок. Он лег, и накрылся половичком, и лежал на полу, пока не замерз.
Власть в авиации, выражаясь красиво, непрочна, как весеннее тепло: был начальник — нет начальника, да здравствует новый начальник! Ну а чтоб вернуться на прежнее место, не может быть никакой речи: все «бывшие» оседают в техотделе.
Итак, поговорим наконец о начальнике авиационно-технической базы товарище Чикаеве и о неудобствах генеральского положения. Главное неудобство — непрочность, а следовательно, и необходимость ради удержания места идти на всевозможные ухищрения, суету. Ну, к примеру, однажды пришлось убрать одного «правдолюбца», который рассылал по всем инстанциям кляузы с десятками подписей. На кляузы приезжали, разбирались, отрывали от главного дела, трепали нервы. Пришлось убрать. И теперь кляузник этот клеймит по всем пивным Чикаева и его «клику». Подходящей работы он не сумел найти ни на одном аэродроме — сами понимаете.
Ну правильно, душ не работал, а в отхожее место, если зайдешь, так потом и не выйдешь, но зачем так вот сразу и кляузы писать? Ты приди, поговори, тебе объяснят, что есть главное на данном этапе. Пришлось налаживать душ и все такое, и из-за этого мероприятия не удалось насчитать экономии в целом, и поэтому была приостановлена реорганизация всей Базы.
Говоря кратко, Чикаев не хотел отказываться от власти, и потому нам легко представить, каково было ему, когда «подлец» Мишкин сжег самолет. Кстати сказать, пришла анонимка, в которой сообщалось, что Мишкин в этот день на работу явился от женщины и с похмелья, и надо было бы его проверить на Раппопорта. Еще понятнее будет состояние Чикаева, если вспомнить, что реорганизация Базы остановилась на полпути. То есть, собственно, реорганизация еще не началась, но все было уже подготовлено к ней. И вот остановка.
Думая о подготовляемых новшествах и о своих трудностях, Чикаев все-таки находил в себе чувство юмора, чтоб говорить о своих неудачах примерно так: «Любая система, желая сохраниться, всегда борется с новым. И правильно мы делаем, когда не вводим в жизнь всех «новомодных» идей, рождающихся в высокомерных головах разного рода недоучек».
Итак, жизнь начальника Базы вряд ли можно назвать безоблачной.
А тут еще плюс ко всему — семейные неполадки. Жена Люба (та самая Люба, о которой мы уже упоминали) никак не давала ему жить спокойно и заниматься только делом. Она была не из тех, о ком говорят: «С тобой — плачешь, когда плачется, веселишься, когда весело». Жизнь с ней была сплошной «борьбой» и нервотрепкой.
Мысли о перестройке Базы возникли у него давно, когда еще работал начальником цеха. Он уже тогда обратил внимание на несоответствие уровня новой техники и методов ее обслуживания. Он уже тогда стал подробно изучать опыт руководителей различных предприятий и разбирал ошибки и неожиданные отклонения от «точно рассчитанных», «научно обоснованных» планов. Он уже тогда изложил свои идеи на бумаге и полазал одному товарищу из НИИ, который все ходил по Базе и что-то высматривал, придумывая, по-видимому, тему для диссертации. Потом Чикаев обнаружил свои идеи в опубликованном виде. Правда, за подписью вышеупомянутого ученого товарища.
Он часто думал о своем предшественнике. Предшественник этот, некто Н., был человеком фантастического здоровья, его предки жили но сто лет. Сам же Н. в пятьдесят имел два инфаркта. Неполадки системы он воспринимал как неполадки собственного тела. Этот Н. не чувствовал изменений в мире и гнул по инерции линию своего малограмотного предшественника, бывшего кавалериста. Он сообразил наконец, что занимался гальванизацией, трупа и перекачкой в него своей собственной крови, а когда сообразил, было поздно.
Чикаев уже тогда носился с идеей, которую можно выразить примерно так: уровень современной техники позволяет «на данном этапе» полагаться не только на господа бога и его величество случай. И пора наладить более или менее жесткие связи между замыслами и воплощением замыслов. Разумеется, это нелегко: порядок требует согласованных действий всех служб, а беспорядок начинается с разгильдяйства одного работника.
Заняв место начальника Базы, Чикаев решил перестроить работу на современный лад. И готовился к этому год. Попадая за границу, все свое внимание удалял не банкетам и тостам за дружбу народов, а работе тамошних аэродромов. Учился у западных немцев, у американцев, у японцев. И в то же время собирал всестороннюю информацию о работе собственной Базы. И уже был готов дать «бой». Он выждал момент повышения зарплаты работникам технической службы и за счет экономии фонда заработной платы сумел насчитать экономию по Базе в целом. Расчет шел по нижней вилке должностных окладов.
Он собственноручно изготовил цветные графики, таблицы, составил речь, отрепетировал каждый жест, каждый вздох, каждую шуточку. Он выходил уже, что называется, на финишную прямую — и вот «подлец» Мишкин. В авиации всегда так: то хорошо, хорошо, а то полон рот земли.
Как-то он рассказал жене о своих бедах. Люба, безоблачно улыбаясь, произнесла:
— Ну и что?
— Как что! Самолет списало.
— Ну и пусть списали.
— А меня ведь понизят.
— Пусть понижают.
— Дело полетит ко всем чертям! Неужели не ясно?
— Ну и пусть летит. На то вы и летчики, чтоб летать.
— Ведь существует вилка между уровнем развития современной техники и…
— Меня интересует единственная вилка. Она — в буфете. Остальные ваши дурацкие «вилки» не приносят людям никакой радости. Будь попроще. Погляди, как голуби летают.
За окном и в самом деле кружились белые голуби.
— Ты птичка божия, — сказал он.
— Да, а ты — трактор.
После этой беседы с женой он сел за письмо к другу.
«…в семейном плане тоже не все благополучно. Ты однажды видел милое существо с голубыми невиннейшими глазами. Сейчас я чувствую, какая нас разделяет пропасть. Она совсем из другого мира, о существовании коего я и не догадывался раньше. А ведь она младше меня только на десять лет. Может, мир вообще изменился, а я не смог к нему приноровиться, не протер циферблат часов, оказался вытолкнутым за обочину? Но, оправдываясь перед кем-то, я думаю: — «Недаром же люди тысячелетиями учились практическому разуму?» (А вдруг зря!) Она не хочет ни работать, ни взрослеть. Сидя дома, ни разу не сварила щей: валяется на диване и курит весь день. Она постоянно ищет какой-то игры, веселия, этакого вселенского хоровода, этакого «взялись за руки и дошли с песнями босиком в лес». Ценя свое и чужое время, а застольное зубоскальство — нисколько, я перестал сопровождать ее в походах, и тогда она сочла меня придатком какой-то бессмысленной машины, тяжеловесным, несвободным, лишенным чувства юмора. Но ведь мне и в самом деле неинтересно застольное блудословие и перепускание из пустого в порожнее.
Неужели она не чувствует бега времени? Неужели забыла, что ей перевалило за двадцать пять? Наслаждаясь едой, она уже заматерела, оширокоплечилась. Скоро ее кожа утратит гладкость, и во всеобщем хороводе ей придется уступить место более юной вакханке.
Был ли я с ней счастлив? Да, был. Мелькнул мне, влюбленному, отблеск вечности. «Только нигде, как кто-то сказал, роза счастья не растет без шипов». Однако все это теперь сладкие, как говорится, воспоминания, сиреневый туман…»
Закончив письмо, он внимательно перечитал его, поправил ошибки, потом медленно разорвал и бросил в унитаз. Спуская воду, следил, как уносятся обрывки очередного письма к другу.
Он частенько писал «друзьям». Писание давало возможность вдумываться в явления, а иногда и делать для самого себя открытия. «Думая без пера и бумаги, труднее держать линию и не сбиваться в сторону», — пояснял он себе.
И вообще у нас на Руси пишут гораздо больше, чем кажется.
Было два часа пополуночи. Он услышал, как осторожно вставили ключ и медленно, чтоб не щелкнул замок, стали его поворачивать. Стараясь не шуметь, Люба шагнула в прихожую.
Чикаев вышел из своей комнаты в трусах. Люба была навеселе и держала в руке босоножки, которые сняла на лестнице.
— Ш-ш-ш! — сказала она, приставив палец к губам и подмигнула.
— Не рано ли? — спросил он, еле сдерживая подступающее бешенство.
— Ш-ш! Не кричи, — прошептала она и кокетливо, «по-детски» улыбнулась. Когда-то эта херувимская улыбка действовала безотказно.
— Знаешь, сколько сейчас времени? — спросил он, теряя терпение.
— Д-десять часов нуль-нуль минут, — прошептала Люба. — Ш-ш-ш!
Чикаев протянул ей руку с часами и спросил:
— А два не хочешь?
— Врут! — убежденно сказала она, — врут твои часы.
— Что-то прежде никогда не врали.
— А теперь врут. Подло врут. — Люба даже оскорбилась.
Он набрал по телефону сто.
— Два часа шесть минут, — ответила механическая женщина так громко, что даже Люба услышала.
— Врет! У нее часы тоже врут.
— Как врут? — изумился он, понимая глупость своего изумления. — Это ты врешь. Всегда!
Люба недоуменно поглядела на мужа и заговорила, вытянув руки по швам, как скромная школьница у доски:
— Я вру, ты врешь, он врет, мы врем, вы врете, они врут, оно врет… Оно врет! — повторила она, подняв палец кверху, — Ты понял? Оно! Понимаешь? Оно врет!
Она схватилась за голову и повторила со всхлипом в голосе:
— Оно врет! Я этого не перенесу! Если уж Оно врет, что ж тогда делать?
— Прекрати комедию! — Он скрипнул зубами.
Люба поглядела на его «семейные» трусы по колено, сползшие ниже пупа, волосатые ноги и закатилась.
— Ладно, — буркнул он.
Люба перестала смеяться. Перед ним стоял херувим — невинный, с ясными голубыми глазами. Он хотел было съездить херувиму по физиономии, но тут же понял, что это бесполезно. Бесполезно ее учить. Она — ученая. Она всегда была такой — непонимающая, бесчувственная, «веселая», кем-то одураченная.
«А ведь она не подлый человек, — думал он, — просто делает что ей хочется. Какие-то дурацкие клубы, говорильни. Неужели она думала, что вся ее жизнь — сплошное свадебное путешествие, что мы всегда будем куда-то ездить, загорать, купаться в море, рассматривать какие-то картины и по вечерам сидеть на открытой веранде среди так называемых друзей и она, разумеется, будет блистать, все в нее будут влюблены, а внизу море и южная ночь, а ей всю жизнь двадцать лет. Начиталась какой-то западной дребедени, и в голове — винегрет».
Он стоял, опустив голову, и шевелил пальцами босых ног. Когда же глянул на Любу, то вздрогнул: она стояла перед ним, скосив глаза и высунув язык.
— Надо было бы вызвать «Скорую помощь» и отправить тебя в сумасшедший дом, — сказал он.
«И все оттого, что нет детей», — подумал он.
Он ушел в свою комнату, залез под одеяло и против воли прислушивался, как Люба раздевается, хлопает ладонью по подушке, плещется в ванной.
Она подошла к двери, подышала, потом щелкнула выключателем.
Он стал вспоминать прошедший день. Начальник цеха, «орденоносец» Линев и главный инженер Винокур пошли на понижение. Мишкин рыдал, как дитя: помутнение рассудка, крах надежд.
Поступило ценное указание об устройстве якорных стоянок. Теперь самолет перед запуском двигателей на земле надо цеплять за стойки шасси цепями. Это, разумеется, неплохо придумано, необходима защита от дурака, но что делать до того, как стоянки будут оборудованы? Самолеты же должны летать. Не ставить же всю авиацию на прикол из-за «подлеца» Мишкина. Жалко, что побили в Энске этого крепыша Юру… как его фамилия? Юру, короче. Вот он был боец и фонтанировал идеями. Если б его предложения хорошенько отредактировать, то… Восемь человек — ногами. Конечно, и его заносило… Что-то давит на грудь. Уж не к перемене ли погоды?
Ему показалось, что он только задремал, как затрещал будильник. Этот звук исходил как будто изнутри и был порождением рассудка. Еще не включившись в действительность, он поднялся и заплясал на одной ноге, не попадая другой в штанину. Он прошел в Любину комнату. Она спала сном младенца.
Чикаев попробовал было выступить против себя, становясь на точку зрения Любы: даже у курицы ведь есть какие-то соображения. Но в голову лезло совсем другое. В бустерной системе тягача… Надо обязательно проверить, как отремонтировали перила в ангаре: еще кто-нибудь свалится… И дырка на обтекателе локатора… Черт подери, какие же это птицы на высоте десять тысяч метров — надо разобраться… Черт! Это черт знает что! Пусть я зануда и формалист, но пассажир доверяет свою жизнь мне, зануде и педанту, который ни при каких обстоятельствах не нарушит инструкций, писанных у нас краевым по белому. Пассажиру плевать на то, что у меня тонкая душевная организация и я плачу, слушая такой-то квартет Бетховена. Пассажиру не хочется, чтобы по нем кто-нибудь плакал. И я не намерен меняться в угоду этой обормотке. Черти бы ее побрали! Если я изменюсь, то и мир станет иным. По крайней мере, произойдет больше летных неприятностей. Но, черт подери, что делать с якорными стоянками? Хорошо бы занавесить окна, включить запись воя волков и самому повыть…
В дверь позвонили — это был шофер Коля. Чикаев не успел позавтракать.
На обочине дорога он увидел знакомого командира Ли-2 Ирженина и попросил шофера притормозить.
Добрый молодец, ладный, широкоплечий, узкобедрый, Ирженин в мгновение преодолел расстояние до открытой дверцы.
«Счастливчик!» — подумал Чикаев, поглядывая искоса, как Ирженин бросает свое крупное, кажущееся невесомым тело на заднее сиденье. Захотелось найти в нем какой-нибудь изъян: хоть зуб, тронутый кариесом, хоть прыщик. Нет. Все в порядке. И пахло от него свежестью и чистым бельем. Вот только уши. Что это у него с ушами? Отчего шкура слезла с ушей?
— Как жизнь? — спросил Чикаев.
Ирженин этот вопрос, наверное, по простодушию или из желания поболтать воспринял не как риторический и стал рассказывать о своих похождениях.
— Из-за этого вашего Мишкина или как там его…
— Мишкина, — буркнул Чикаев, — и тут он…
— Из-за него я чуть богу душу не отдал. Попал в пургу. И отморозил уши.
Чикаев вежливо изумился, думая, однако, о своем.
И Ирженин заговорил. Чикаев слушал его вполуха и вежливо кивал, глядя вперед на дорогу. Рассказ словоохотливого счастливчика Ирженина он воспринимал как побасенки «Всемирного следопыта» или «Вокруг света», до которых нам, простым людям, нет никакого дела.
— А самолет не сдуло? — спросил он.
— Мой — нет. У меня бортмехаником Войтин. И этим все сказано. А один унесло в бескрайнюю тундру.
— Да, стихия, — вздохнул Чикаев, — с ней нельзя на «ты»…
Дальше он не слушал Ирженина и думал, что зря остановил машину: мог бы и проехать мимо, невелика птица.
Он прошел в свой кабинет, сел за стол и перевернул листок календаря. Потом стал выписывать на отдельную карточку дела на нынешний день, определяя каждому свое время.
В кабинет вошел инженер управления, непосредственный начальник Чикаева — маленький, с солдатской выправкой, хотя в армии никогда не служил, с неподвижным, желтым лицом.
Пожимая с почтительной улыбкой протянутую руку, Чикаев полубессознательно прислушивался к аэродрому, как к самому себе, что не мешало ему обдумывать и визит шефа.
«Вот взлетел немецкий борт на Мюнхен… Повезли колеса в цех ремонта… Раздвигаются створки ангара».
По малейшему звуку он восстанавливал происходящее зрительно. Был в некотором роде ясновидцем.
Чикаев внимательно поглядел на шефа, надеясь, что тот хоть чем-то выдаст цель своего прихода. («Любопытно, что же решили в верхах относительно моего пребывания на посту?»), но глаза шефа были непроницаемы, как бездна океана для света луны. Чикаев грустно улыбнулся.
Инженер имел изысканную манеру сбора информации о работе вверенных ему служб, говорил избитые истины, а умники, досадуя, что их будто бы недооценивают, выбалтывали много лишнего, желая показать свой ум. Остроумие этого метода маскировалось еще и величественным видом шефа, в чем многие также усматривали признак глупости, а это некоторым приятно обнаружить в начальнике.
— Прошелся по стоянке, — начал инженер, — подумал, что предпосылки к неприятностям остались… Нет порядка…
«Такое говорит техник своему мотористу», — подумал Чикаев и сделал вид, будто размышляет над словами шефа. Он решил пока молчать, так как о размещении стремянок и колодок долго не поговоришь: разговор этот делается глупее и глупее с истечением времени. Особенно если на тебе генеральское шитье.
— К сожалению, все по-старому. И я не удивлюсь, если сегодня-завтра получу сообщение о повторении подобного же случая…
Чикаев сделал значительное лицо, как будто требовалось особое мозговое усилие, чтобы понять глубокие мысли шефа: подобно многим, он тоже ловился на «придурковатость» инженера.
— Может, пройтись по стоянке? — сказал он, надеясь, что нарушений, достойных долгого разговора, не отыщется.
— Да, конечно, — согласился тот.
Из кабинета через стеклянную галерею, пронизанную солнечными полосами, прошли в сумрачный и гулкий ангар. Инженер поглядывал по сторонам, проницательно щуря глаза. В ангаре еще работала ночная смена. Впереди через открытые ворота был виден аэродром и небо.
Инженер заговорил тихим голосом.
— Стремянки не на месте. Сдирают фильтры, а масло льют в гигиенические пакеты, а не в противни… А что надо делать в пакеты? А-а?
Попытка сострить.
Он говорил нарочно тихим голосом, чтоб никто, кроме Чикаева, не мог услышать его. И Чикаев принял эту предложенную шефом игру, и делал глубокомысленное лицо, и кивал. Со стороны должно казаться — на это, по крайней мере, они претендовали, — что они говорят о чем-то недоступном для понимания «среднего» человека.
Вышли на аэродромную стоянку.
— Концы… то есть ветошь разбросана… А что это? Это подъемник. Если во время запуска двигателей самолет сорвется с колодок и врежется в подъемник, что будет? А-а?
И вдруг до слуха Чикаева донесся звук запускаемого двигателя. Впрочем, это могла быть и холодная прокрутка или ложный запуск. Он прислушался и мысленно отсчитал двадцать секунд. Нет, это был самый настоящий «горячий» запуск: на двадцать первой секунде поступило основное топливо, гул усилился.
«Похоже, что слишком скоро растет температура за турбиной в первой половине запуска», — машинально подумал Чикаев.
Инженер, нисколько не обращая внимания на этот гул, осторожно взял Чикаева под руку. Тот обругал себя за то, что, желая оглупить разговор начальства, сам дал ему козырь против себя. Он прибавил было шагу, чтоб в кабине заметили начальство и вовремя вырубили двигатели — тут еще можно было как-то вывернуться, — по инженер мягко, но настойчиво удержал его и потащил прочь от самолета, тыча пальцем в снятые только что двигатели.
— Поймите меня, — говорил он тихо, — в нашем деле главное — порядок. Порядок во всем. Даже в одежде личного состава. А то я видел у вас техника с бородой. Что за партизанщина такая? В авиации — и с бородой! Что-то лужи покрылись ледком. Заморозки по утрам… Самолет может поехать… Согласны?
Пошел запуск второго двигателя.
«Может, он не понял, что идет нарушение? — подумал Чикаев. — Впрочем, эти «нарушения» начались еще при Александре Можайскому.
Когда все четыре двигателя вышли на режим, главный повернул Чикаева назад, удерживая его под руку от быстрой ходьбы. И по этой руке Чикаев понял, что шеф его не так уж и глуп.
«Влип, — догадался он, положительно влип».
Начался прогрев масла во втулке винта. Вот проверили работу антифлюгера и дали номинальный режим.
«А что делать? Самолет-то должен вылететь, вот на нем и выполнялся регламент в полном объеме. Вот сунули взлетный режим. Все правильно, по инструкции».
Когда начальство появилось на виду у нарушителей, двигатели тут же вернулись на малый газ.
«Молодец, — подумал Чикаев, — перед выключением по инструкции необходимо охлаждение двигателей… Чтоб тебя!»
Наконец двигатели выключились: не все разом, а как и положено, два внешних, потом еще один, и наконец наступила тишина, только винты еще крутились с легким жужжанием.
Шеф подвел Чикаева к самолету и тяжело вздохнул. Он ждал, когда из кабины выйдет нарушитель, а тот, по-видимому, не торопился. Впрочем, запускающий обязан, прежде чем покинуть кабину, поставить все краны и тумблеры в исходное положение.
Наконец дверь раскрылась, и из нее высунулась стремянка. Вот стремянка встала на крючки, щелкнул стопор. И стали выходить техники: электрик, приборист, радист, которые проверяли свои системы при запущенных двигателях. Самолет должен был вылетать через сорок минут, и все торопились. И наконец нехотя, с кривой ухмылкой появился главный виновник, загорелый, в кожаной куртке, которую давно следовало бы выбросить, и джинсах третьего срока носки с десятком заплаток. Нарушитель некоторое время постоял на верхней ступеньке и медленно стал спускаться, как прибывшая знаменитость. Потом повернул к начальству, которое неотрывно следило за ним, и вежливо и скромно поздоровался. Добротностью и статями он напомнил Чикаеву Ирженина. Тоже, наверное, счастливчик. Инженер не ответил на приветствие и обиженно отвернулся.
— Вы запускали двигатели? — наконец выговорил он, медленно поворачиваясь.
— Да.
— Ваша фамилия?
— Росанов.
— Вы, товарищ Росанов, по-видимому, незнакомы с последним приказом?
— Знаком.
— Выходит, вы преднамеренно идете на нарушение? Или забыли Мишкина?
— Безвыходное положение, товарищ начальник, — пожал плечами Росанов и обезоруживающе улыбнулся до ушей, — самолет должен вылетать через сорок минут, и я буду виноват в любом случае: если устрою задержку и если дам на него готовность. Вот я и решил: пусть летит, Я не мог предположить, что высшее командование приходит на работу так рано…
Он словно хотел польстить высшему командованию.
— По утрам заморозки на почве, — сказал инженер.
— Да, да, — кивнул Росанов, — стихия. Тут даже… вы бессильны что-либо сделать, — он как бы спохватился и добавил, — на данном этапе… А самолет загружен. Его ждут на Севере…
Инженер нахмурился, словно оскорбленный тем, что ему напоминают о его бессилии воздействовать на погоду. А Росанов все еще болтал:
— И еще я сделал прочностной расчет якорной стоянки, бумаги вам представлю. Получается, что если дать взлет и снять самолет со стояночного тормоза, хомут не выдержит. Цепь выдержит, а хомут — нет. А если усилить хомут, то он не налезет на видимую часть штока. Да и нет пока нигде этих якорных стоянок. Где они? Выпустить самолет в рейс без опробования двигателей я не мог. — Он развел руками.
Шеф поглядел на Чикаева, как бы поражаясь болтливости рядового инженера.
— А вот один такой же молодой инженер, — сказал он язвительно, — такой же юный герой плакал. Рыдал этот юный герой, как дитя, хотя он и не такой бородатый «атлет», как вы. А был бы «атлет» и бородатый, так все равно бы плакал.
Инженер глянул на Росанова снизу вверх.
— Я не буду плакать, если вас только это волнует, — буркнул Росанов.
Техники стояли в сторонке, наблюдая происходящее.
Чикаев подумал, что шеф его может оказаться втянутым в словопрения, из которых вряд ли выйдет самым наилучшим образом.
— А вы, — сказал Чикаев, надвигаясь на Росанова, — знаете, что такое в технике «защита от дурака»? Или вы этого не проходили?
Росанов пробормотал:
— Знаю, конечно, но…
Чикаев взял своего шефа под руку и повел прочь, как бы продолжая беседу о чем-то более важном, чем это нарушение. И инженер заторопился, засеменил и, отойдя на несколько шагов, облегченно вздохнул. Вступая в дебаты с подчиненными, ставишь себя в сложное положение. А чем ниже пост работника, чем меньше ему терять, тем труднее с ним говорить.
Техники окружили Росанова и сочувственно загалдели.
«А все-таки убеждать подчиненных надо не дубиной», — подумал Чикаев.
— Я считаю, что нужно наказать этого храбреца, — сказал инженер, — ишь ты, красавец мужчина!
— Разумеется, — улыбнулся Чикаев.
«Этот красавец, кажется, рвался на борт, — подумал Чикаев, — не пойдет. Разговаривать не научился».
И поглядел на часы.
Ирженин не был, что называется, философом. По крайней мере, не считал себя таковым. Не искал так называемого смысла жизни и точки приложения сил: попросту старался жить, не делая лишнего. Он словно боялся повернуть ручку настройки, чтоб не оглушить себя множеством звуков, заполнивших до предела безмолвный эфир. По крайней мере, делал вид, что боится. Хотя вряд ли это было так. Попросту он уже кое-что решил для себя. А любомудрия стал избегать после нечаянного «философского» разговора с Иваном Максимовичем, отцом Росанова. Тот сказал:
— Для бесконечности ведь все едино: что галактика, что атом. Может, атом тоже галактика, и в ней на каких-то орбитах тоже крутятся планеты, и на некоторых «планетах» живут какие-то людишки, которые размножаются, воюют, глядят на звездное небо и охраняют, то есть губят, окружающую среду. А наша галактика, может, пылинка на складном ноже какого-нибудь юного балбеса, который направляется к своей возлюбленной. И вообще не надо думать о бесконечности. И не надо спорить с оружием в руках, доказывая друг другу, какое движение — левостороннее или правостороннее — лучше и кому надо снимать шляпу первым — мужчине или женщине. Самое лучшее — принимать все как сложилось и стараться жить по возможности спокойно. Подозреваю, «учителя человечества», всякие там Платоны и Аристотели, выдумывали свои «философии» только для того, чтоб самим жить спокойно и безбедно. Глядя, как людишки воспринимают их умственную игру всерьез, они наверняка посмеивались в свои роскошные бороды. И вообще чем меньше знаешь, тем крепче спишь.
— А что говорит Виктор по поводу ваших суждений? — спросил тогда Ирженин.
— Да в них нет ничего моего. Впрочем, всякая философия — компиляция. А что касается Витьки, то он меня особенно и не слушает. Видимо, считает, что человек, который читает газеты от доски до доски и смотрит все футбольные и хоккейные матчи, просто болван.
После этого нечаянного разговора Ирженин и отложил все «мировоззренческие» вопросы на потом.
Впрочем, он думал о своем будущем учительстве.
Возвращаясь с работы в Москву, он немедленно освобождался от атрибутов пришельца из другого мира. Никогда не позволял себе ходить по Москве в бакарях или унтах, даже в самые сильные морозы. Не привозил с Севера шкур, рогов, идолов. Он вспоминал своего «учителя» Струнина, который разбился. Струнин окружил себя в Москве предметами «иного мира», но на материке гляделись они — и тут Росанов прав — мертво и нелепо, как чучела зверей, траченные молью. Ирженин считал, что на материке должен быть как все. И даже видел в этом какой-то шик. В Москве он был просто обеспеченным студентом. И многие считали, что он ездит на папиной машине и сорит папиными деньгами. И он поддерживал такое мнение о себе, считая излишним говорить кому бы то ни было о том, что его отец погиб смертью храбрых в сорок втором году. Он потешался над бородатыми «героями-полярниками», «рыцарями ледового воинства», которые идут в унтах по апрельским московским лужам с хлопающей по колену планшеткой.
Как-то, прочитав один из рассказов, записанных Росановым с его слов, подумал:
«Идеальный учитель — это старик Одиссей, герой, который рассказывает о своих странствиях. И одновременно в ненавязчивой форме преподносит то, что нужно по программе».
С некоторых пор он стая снимать копии с рассказов, записанных Росановым (сам он к «писательству» не имел склонности). Потом к рассказам стал делать комментарии: «Рассказы для детей — комментарии для себя».
Итак, Ирженин шел к Росанову, чтоб поговорить о Маше.
Ему хотелось ясности.
Он вспомнил начало подмосковного лета, старый деревянный дом, темные ели и березы, видные из окна. Был пруд, угадываемый за деревьями только при солнце: в зелени начинали мигать искры. И несколько раз на дню запевали лягушки. И еще жил где-то поблизости, у самой воды, голубой, светящийся зимородок. Вспомнились светлые в лучах невидимого за деревьями вечернего солнца поляны и паутина — серебряные нити в сумраке деревьев. Вспомнилась ночь, насекомые под абажурами, запах сирени, губчатой и серой под луной. И вдруг как порождение всего этого благолепия возникла Маша. Как она здесь очутилась? Почему? Может, и в самом деле от светлых полян, от пруда за деревьями, от луны и сирени? О в не спросил ее, почему она здесь, не желая разочаровываться простотой истины.
И что бы он тогда ни делал, что бы ни говорил, она отгораживалась блестящим спокойствием и пустыми словами. Он хотел как-то выманить ее — ни малейшей лазейки.
«А может, я все выдумал? — думал он. — Ну и пусть выдумал. Надо жить так, будто необходимость нравственных правил, законов чести и существования высшей любви доказаны математически».
А после пурги он вдруг ясно осознал зыбкость человеческого существования и понял, что человек не может быть один.
На всякий случай приведем очень короткий рассказ Ирженина о пурге, записанный с его слов Росановым.
Этот рассказ не имеет прямого отношения к нашему повествованию, по во лишен поучительности и объясняет, отчего у Ирженина отморожены уши.
«Задуло. Скорость ветра тридцать четыре метра, и мороз тридцать четыре. Эту цифру я запомню, наверное, на всю жизнь, такое даже здесь случается редко. Обычно в пургу теплеет, но, чтоб ветер и мороз, такого, поди, и «старожилы» не помнят. Вот я зубоскалю, но тогда мне было не до смеха. И эту, и подобные истории приятно рассказывать и слушать у калорифера где-нибудь в летной гостинице или на худой конец в помещении ИАС[3] на аэродроме и когда у тебя у самого уши не отморожены.
Вы когда-нибудь видели отмороженные уши? Они делаются как у слона, и с них капает. Страдания человека с такими ушами воспринимаются окружающими почему-то юмористически. Глядя в твои скорбные глаза и на громадные уши с «клипсами», которые ты поминутно вытираешь платком, все умирают со смеху. Я однажды и сам ничего не мог с собой поделать и веселился, как дитя, когда увидел одного малого с отмороженными ушами. Было это в поселке на берегу Карского моря, в клубе на танцах. Женщины, глядя на вето, в обморок падали со смеху, особенно когда он, получив отказ, делал страдающие глаза. Но мои уши были в два раза больше, чем у этого страдальца.
Итак, задуло. Мы двинулись в столовую, которая расположена через дорогу от летной гостиницы. Идти десять шагов. Тесемки на моей шапке сразу не развязались, и я по лености решил, что десять метров в такую погоду можно пройти и так.
Я поднял воротник, запихнул рукав в рукав и нырнул вслед за остальными членами экипажа в воющее безобразие пурги, стараясь держаться за неузкой спиной Войтина.
Описывать, что творилось, не берусь, пусть этим займется человек с более умелым пером и более зорким глазом, тем более я ничего не видел, так как глаза тут же залепило снегом. И вдруг мою шапку сорвало. Все, в том числе и Войтин, проищи вперед, сосредоточив все свое внимание на том, чтобы не свалиться и не просквозить по наглаженной дороге.
Шапка, неплохая пыжиковая шапка, которая, как я думал, мне была к лицу, выкатилась из светлого конуса единственного видимого фонаря и за что-то зацепилась. Я ее еще видел. Я двинулся за шапкой, протянул руку, но в этот момент порывом ее отнесло дальше. И я, сделав три шага, очутился в сплошной белой темноте. Именно в белой темноте. Голову тут же плотно забило снегом, и я почувствовал, что мои уши застучали. Они стучали и даже звенели от удара каждой колючей снежинки. Через какую-то секунду я уже не чувствовал ушей и слышал только звон. Шапка, разумеется, исчезла в известном направлении. Я решил, черт с ней, с шапкой, повернул назад и вдруг с ужасом понял, что заблудился. Вокруг был свист пурги, и сплошной вихрь, и звон в ушах. Наваливаясь грудью на ветер, я сделал шаг, другой, упал на четвереньки и пополз. Меня потащило в сторону по накатанной дороге. Я почувствовал, что задыхаюсь. Набегающий поток, забитый до предела снегом, выдувал из моего носа, простите, сопли, и я подумал, что сердце мое сейчас остановится. Воздух в легкие не поступал вообще, я не мог вздохнуть. Я полз, как мне казалось, к столовой, поражаясь тому, что нечем дышать. И тут уперся в сетку футбольных ворот. Сориентировался. Понял, что нужно пересечь только половину этого футбольного поля, да и то не вдоль, а поперек, и тогда я буду в столовой. Но я тут же понял, что не смогу одолеть этого расстояния. Нечем было дышать. Сердце останавливалось. И это был конец. Такой глупый конец, что и вообразить невозможно. День, хотя везде электричество. Вокруг люди, в нескольких шагах столовая, в Москве у меня машина, детский спортклуб… И я пополз. И увидел огонек. Это была лампочка над дверью профилактория. Я не сумел отыскать даже столовой и фонаря, который рядом. Я упал, и тут кто-то открыл дверь — это был Войтин. Он втащил меня в тамбур…
…Утро было тихое и солнечное. В городе, очищенном пургой, не оказалось ни одной помойки — все унесло ветром.
Я надеялся найти свою шапку и у бетонных плит, привезенных сюда для какого-то строительства, нашел восемь шапок — все чужие.
И тогда Войтин сказал:
— Теперь объясню, почему ты дополз до гостиницы. Ты пополз под таким углом к ветру, когда еще можно кое-как дышать. Если бы, к примеру, тебе дуло в спину, то перед тобой образовалось бы безвоздушное пространство — дышать нечем. Если дует в лицо — воздух поступает в легкие, как от компрессора под большим давлением — не выдохнешь. Ты просто случайно нашел нужный угол.
Проверять, прав ли Войтин, мне, честно говоря, не хочется».
К рассказу следует добавить только то, что Войтин — ученик Ивана Ильича Нерина. Еще каких-нибудь десять лет назад на Севере, при работе в особых условиях, положено было иметь на борту второго механика. Вот вторым механиком у Ивана Ильича и был Войтин. О своем учителе он иногда говорил:
— Что я против него? Так, фуфло.
Впрочем, если верить Ирженину, чем выше мы ставим своего учителя, тем большего стоим сами.
Ирженин неправильно вычислил время дежурства Росанова и дома застал одного Ивана Максимовича. Тот, лежа на диване в старом лыжном костюме, читал газету. Приходу Ирженина обрадовался, засуетился, сделал вид, будто хочет подняться, но, слегка приподнявшись, лег обратно и выразил бездну сожаления, что Витька — он укоризненно покачал головой — на службе.
Как-то Ирженин увидел на столе у Росанова записку Ивана Максимовича: «Купи картошки, моркови, хлеба, постного масла. А насчет выговора — плюй. Не придумывай себе горя больше, чем есть. Нас бьют — мы крепнем. О.».
Ирженин тогда впервые по-настоящему остро почувствовал, как ему не хватает отца. И тогда же он понял, что слегка заискивающая манера Ивана Максимовича — комедия чистейшей воды. На самом деле он на все плевал, и ничем его не возьмешь, ничем не напугаешь, ничем не удивишь. Иногда Ирженин подумывал, что и его отец, будь сейчас жив, также валялся бы на диване, почитывал газеты, смотрел футбольные матчи, а иногда говорил бы: «Э-э, плюй. Не выдумывай себе горя больше, чем есть».
— Как дела? — спросил Иван Максимович.
— Да ничего. Вот уши отморозил.
Иван Максимович надел очки, поглядел на уши Ирженина и поцокал языком.
— Ну, я думает, до свадьбы заживет.
— Я тоже так думаю… Если с этим не спешить.
— Да-да, — согласился Иван Максимович — если свадьба через день-два — тогда другое дело. Очень я люблю слушать о твоих приключениях. Было ли что?
— Было, и больше чем надо. И еще талон вырезали.
— Жалко. За дело?
— С одной стороны, за дело. Мы выполняли санрейс. Сели на лед реки. Веяли на борт роженицу-нганасанку. И тут началось — задуло. Что делать? Ни зги не видно. Тогда я посадил на кресло второго пилота мужа этой нганасанки и сказал: «Поедем по реке. Если заблудишься и если провалимся, или нас сильно тряхнет, твоя жена будет маленько аргишить в «Бодырбомоу» — «Землю мертвых». Так вот мы и шли по реке. Когда добрались до аэродрома и уже заняли стоянку, я продолжал вести беседу с вышкой. Меня выводили по системе на посадку, охали и ахали, переживали, что не видят самолета. Ну вот РП — руководитель полетов, старичок, рассвирепел за то, что я ему голову морочил. Он сказал, что, заводя меня на посадку, поседел, и в доказательство снял фуражку. Он и капнул на меня командованию. Ну а у начальства ножницы длинные — из Москвы достанут. В Таймырском окружкоме партии вше, однако, подарили часы за правильное понимание национальной политики: А нганасан, когда я вылетал, привел к самолету двух оленей и долго уговаривал взять их в Москву: Он так и не понял, почему я не взял оленей, и, похоже, обиделся.
Иван Максимович сказал:
— Пойду поставлю чайник.
— Боюсь, что мне надо идти.
— Сперва надо чаю, а потом иди. Есть тульский пряник. — Иван Максимович поднялся, вытащил из хлебницы коробку и показал пряник Ирженину.
— Ну ладно, — улыбнулся тот, будто вид пряника убедил его.
Иван Максимович вышел. Ирженин подошел к маленькому портрету матери Росанова. На него глядела молодая женщина с ясными глазами и бровями «домиком». Одета она была почему-то как сестра милосердия времен первой германской войны. По крайней мере, Ирженину так показалось.
— Виктор Иванович, не могли бы вы посидеть с Ирицей, — услышал он и обернулся — в дверях стояла немолодая женщина — соседка Росановых. — Простите! Сослепу приняла вас за Виктора.
— Посижу. Отчего бы не посидеть, — ответил Ирженин.
— Я скоро вернусь. Она будет спокойно сидеть. На нее и внимания не нужно обращать.
— Как она теперь? — спросил Иван Максимович, появляясь в дверях.
— И не спрашивайте. Ничего не ест. После болезни — и ничего не ест.
Через минуту явились Иван Максимович и маленькая девочка, которую он вел за руку. В другой его руке была миска с кашей.
Он посадил девочку за стол и сказал:
— Ешь.
— Так ей неудобно, — сказал Ирженин, — можно подложить Брема?
— Конечно.
Девочка, устроившись на томе млекопитающих, похлопала по каше ложкой и тяжело вздохнула.
— Не хочешь? — спросил Ирженин.
— Не хочу.
— И не надо, — сказал педагог Ирженин, — а сказку хочешь?
— Хочу.
Ирженин сел рядом, взял из ее руки ложку и построил из каши «дом».
— Жила-была девочка. Она построила вот этот дом, — он проделал ложкой вход для убедительности, — и пошла погулять, — ложка двинулась по тарелке, — а потом вернулась и легла спать. Девочка всегда хорошо спала, потому что была хорошей девочкой, — ложка сунулась в дверь, что означало сон. Ирица слегка наклонила голову, заглядывая в дырку — волосы упади ей на щеки. — А тем временем бежала мимо лиса в красном сарафане, — ложка побежала вокруг тарелки, — и увидела дом. «Тук-тук! — постучала лиса лапой в дверь. — Кто тут живет?» А девочка спала. И тогда лиса подумала: «Дай-ка я попробую этот дом. Может, он вкусный?» — И она откусила от дома угол.
Он подал Ирице ложку, и та «отъела» угол дома.
— Нет, невкусно, — сказала она.
Ирженин, великий педагог, продолжал:
— Лиса очень торопилась. Она боялась, что девочка скоро проснется, и убежала. И утром девочка пошла гу-…
— …лять! — подсказала Ирица.
— Правильно. И что же она увидела?
— Дом съели!
— И что она решила сделать?
Ирица задумалась и с некоторым беспокойством поглядела на Ирженина.
— Дом ночи…
— …нить!
После лисы были заяц, медведь, волк и корова. Все ели дом, и бедная девочка ежедневно занималась ремонтом.
Когда каша была съедена, пили чай с тульским пряником, и потом Ирица, прорывая бумагу, рисовала девочку, зайца, лису и корову.
— Я рисую корову с рогами, а у меня получается заяц с ушами, — сказала она огорченно.
Когда явилась соседка, Ирженин поднялся уходить.
Уже на улице он решил ехать к Росанову на аэродром, как раз подходило время окончания работы наземных служб.
Они двинулись к месту, когда-то облюбованному Лепестком. Теперь здесь стояла катушка из-под кабеля — стол и ящики из-под самолетных агрегатов — стулья. На обломанных сучках кверху донышками висели стаканы. На одном дереве красовалась стеклянная табличка с зеркальными буквами: «Не приносить и не распивать спиртные напитки строго запрещается. За нарушение — штраф. Администрация». Само собой, частица «не» была дописана белой эмалевой краской. А вокруг катушки рос густой, как стена, ельник.
— Ого! — похвалил Ирженин и вытащил из «дипломата» связку баранок, венгерские помидоры, две баночки исландской селедки, бутылку вина и только что купленный перочинный нож с лезвиями, смазанными техническим маслом.
— И луна над головой, — сказал он, — хорошо-то как!
— Ага, — согласился Росанов, — а я влип в историю, и меня ждет втык.
— А у меня вырезали талон.
— Потом вернут. Вообще у тебя все прекрасно. Ты воплощение моей мечты — вот кто ты. Я как будто выдумывал-выдумывал жизнь, строил планы, строил, высчитывал-высчитывал, из кожи лез, а живет кто-то другой.
— Ну, извини, — сказал Ирженин.
— Ты-то здесь при чем? Я разве не понимаю. А все равно обидно.
— Если б люди точно знали, чего они хотят, количество желаний резко бы сократилось.
Росанов поднял стакан и произнес:
— Ну за дружбу, которая нас спаивает, ибо ничто так нас не спаивает, как дружба.
— Сам придумал?
— Да нет.
— Иногда мне кажется, что вся твоя драма заключается в отсутствии всякой драмы.
Друзья выпили. Показалось, что сейчас они сообщат ДРУГ другу нечто важное, но слова сразу не находились, через некоторое время слова, правда, нашлись и даже больше, чем надо.
— Знаешь, — сказал Росанов, — мне тут приснились все гости Филиппыча в виде чертей.
— Ну, это нервы и фантазии от недостатка впечатлений, — ухмыльнулся Ирженин, — они безобидные.
— Не такие уж и безобидные. Взять хотя бы Сеню или «омерзительного юношу». А подлец Мишкин сжег самолет.
— Должен ведь кто-то писать истории фабрик и заводов.
— Должен. Но не они. Они ведь пишут, произносят всякие громкие слова, а сами потешаются, хихикают, подталкивают друг друга локтями и перемигиваются. Ей-богу, они черти.
— Не приписывай им особого вреда. Их писанину все равно никто не читает, кроме редактора. И все это знают.
— У них почему-то у всех руки с ямочками и глаза без зрачков.
— Кстати, Сеня хочет тебе помочь. Он каким-то боком примыкает к литературе. Он сказал: «Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами».
— Шел бы он к дьяволу!
— И Люция Львовна сказала, что ты способный малый.
— Никто не просит их помогать. Как встретишь этого прохвоста, скажи, что, если он вздумает мне помогать, я его поймаю и на уши поставлю.
— Ты очень суров.
— Не знаю, как жить?
— Не мудри. Скоро на борт пойдешь. Будешь летать, как Войтин.
— Если б так, я б не мудрил и не ныл. Ведь я мудрю, может, оттого, что занимаюсь не своим делом. Я до сих пор летаю во сне. Но после выговора… Подлец этот Мишкин. Подлец тот врач, который меня «зарезал»… И Сеня подлец… А может, Люба родственница нашего Чика? Может, через нее уговорить, чтоб он меня не вычеркивал.
— Вряд ли они родственники.
— Чинодрал!
— Нет, — возразил Ирженин, — тут совсем другое. — Чины — это следствие. Он пытается не только устроить совершенную систему контроля, но и навести порядок. Аэродром без должного порядка немыслим.
— Нет, она и в самом деле не может быть его женой. Вспомни, как выглядят жены некоторых наших авиационных товарищей: толстые, грубые, наглые, горластые, прически из парикмахерских — какие-то высотные сооружения в псевдорусском стиле. По-моему, они бывшие буфетчицы или официантки. — Росанова передернуло.
— В самом деле она непохожа на жену авиационного начальника, — согласился Ирженин, — авиационники почти все женятся как-то глупо, на перекрестках. Везут невест неизвестно откуда, женятся на смех соседям… Я так не хочу. — Он чуть было не заговорил о Маше.
— Люба тоже не подарок, — сказал Росанов.
— Не подарок, но в другом роде. «Нет, я не буду говорить о Маше, — подумал Ирженин, — да и с какой стати? Выдумал какие-то понятия чести. При чем здесь Росанов?»
— Не завидую тому человеку, который в нее влюбится.
— В кого?
— В Любу. В кого же?
Друзья обнялись и, спотыкаясь о корни деревьев, пошли к шоссе. Над головой висела луна. Подсвеченный туман заполнил низины. В ветвях деревьев иногда вспыхивали капельки недавно прошедшего дождя.
На шоссе они увидели человека, который сказал;
— Аэрофлот гуляет!
И тогда у Ирженина тотчас сработал охранительный инстинкт. Он увидел огонек такси и поднял руку.
Росанов вернулся домой поздно. Иван Максимович проснулся, разбуженный шумом, — Росанов, стараясь раздеться как можно тише, уронил ботинок.
— Где был? — спросил он.
— С Иржениным.
— Имей в виду, уведет он у тебя Машу из-под носа.
— Да?
— А такие девушки на дороге не валяются. Да и он сам парень хоть куда.
— Так точно-с! — рявкнул Росанов и свалился на кровать. — Он — герой, и ему надо этот… памятник еще при жизни… Я займусь этим делом…
— Мне непонятна твоя ирония. Ведь вы друзья.
— Куда ни пойдешь, всюду — Ирженин, Ирженин…
— Он сумел определиться в жизни. И твоя ирония неуместна по отношению к нему. Да и вообще ирония — оружие слабых. Когда человек ни на что не способен, ему остается только насмешливо кривить губы и переиначивать слова. А Ирженин и в самом деле герой.
— Авиация все еще считается уделом героев по старой памяти.
— И сейчас рабочее место летчиков отделено от земли тысячами метров.
Росанов скривился.
— Ну чего тут, отец, непонятного? Просто я ему завидую. Отсюда и моя ирония — оружие слабых и… и требование жанра. Ведь слова теперь обесценены, истерты от долгого и неумелого обращения. И слово «герой» сейчас звучит как насмешка. А выполнение героических санрейсов — это его профессия. А вот попробуйте в наше нервное время стать героем на каком-нибудь другом месте. Сунь лапу в неуклюжую, разболтанную машину какого-нибудь производства — враз оторвет…
— Он и учителем будет прекрасным, — сказал Иван Максимович, — он умеет держать себя с детьми.
— Ненавижу учителей. Они приложили немало сил, чтоб я не заинтересовался такими предметами, как русская литература и история, естествознание, география, астрономия, иностранные языки…
— Учитель Ирженин не побоится сунуть руку куда не следует. И в этом не меньше героизма, чем в выполнении спецрейсов. И ты гляди на вещи реально. Определи свое отношение к работе, к Маше, к Ирженину. И начинай взрослеть, пока не поздно. Не успеешь оглянуться, вот она — старость, болезни. С теми картами, которые выпали тебе, играть можно.
— Так точно-с!
Иван Максимович обиженно замолчал. Потом буркнул:
— Это, может, и Наполеон жил по проекту какого-нибудь безумца. Только сильно отличался этот проект от того, что в конечном счете вышло.
Работы не было: закрывались по погоде, массовый прилет не начался. Техники откровенно бездельничали, сидя на лавке у диспетчерской.
Росанов думал о Любе.
«Ну какого черта выдал себя за писателя, — думал он, — как будто одни писатели и всякие там композиторы и стоят внимания? Ведь каждый год выходят тысячи книг и впервые звучат тысячи песенок. Ведь человек так называемого искусства не такая уж большая птица, как он сам о себе полагает. И мы, простые люди, ждем от произведений искусства, если уж честно, лишь развлечений. И вообще искусство — это отдушина инстинкта продолжения рода и заменитель религии. А сама религия разве не искусство? Впрочем, и среди людей искусства есть великие души. Только вряд ли величие души зависит от профессии. Ну, что я напишу?»
Появился Петушенко:
— Вот ты пропустил перевыборное профсоюзное собрание, а они взяли и выбрали в профорги Дубова — ставленника Строгова. Решили поиздеваться над профсоюзом. Ну представляешь: Дубов — профорг. Смех один. Ведь он спит на ходу. Его надо постоянно подгонять. Он, конечно, малый неплохой, но о делах профсоюза думать не будет. Его голова забита черт знает чем.
— А может, он справится? Может, все в норме? Чем он плох?
— Ты не понимаешь всей гнусности Строгова. Он все делает в пику мне. Короче! Если отловишь на чем-нибудь Дубка — режь сто процентов. Неплохо было бы и самого Строгова прищучить.
— Ладно, — соврал Росанов.
— Ты, кстати спросить, подписал ведомость на премиальные?
— Нет еще.
— Лежит у диспетчера. Если взял кого на карандаш — рубани. Но не меньше пятидесяти.
— Слушаюсь.
Росанов сел на лавку. К нему пододвинулся Лысенко по кличке Академик.
Петушенко, наморщив лоб, всецело поглощенный думами о производстве, двинулся в неизвестном направлении.
Академик, с загорелым и так называемым мужественным лицом, любитель резать так называемую правду-матку, сказал:
— Сейчас будет баланду травить в отделе перевозок. Или водку жрать за круглым столом.
«И этот все знает, — подумал Росанов, — ох уж эти «академики»!»
Росанов вспомнил рассказ всезнающего Строгова о том, что Лысенко через год приедет на работу не на городском транспорте, а на собственных колесах, так как уже второй год живет за счет одной буфетчицы.
— Лепесток-Петушок совсем не тянет в матчасти, — продолжал Лысенко, — скорее бы уматывал за кордон. Вот только не знаю, кого поставят на его место. Тебя вряд ли.
Академик вздохнул. Росанов промолчал. Лысенко закурил и, вяло шевеля губами, продолжал:
— У тебя характер слабый… Нет характера. — Он сокрушенно покрутил головой.
— Да, да, — кивнул Росанов, чувствуя, что начинает злиться.
— Ты не обижайся. Я ведь что думаю, то и говорю. Слышал, ты за все время ни разу не срезал премиальных?
— В самом деле.
— Ну вот и я говорю о том же.
— А чего это ты так стараешься? — спросил Росанов. — Может, тебе не нужны премиальные? Может, у тебя есть другой источник доходов?
Лысенко доброжелательно посмотрел на Росанова.
— Нужны. Я просто так сказал. Я сказал, что тебя вряд ли поставят вместо Петушенко. Вот только кого? Это я так рассуждаю, — пояснил он, — мысли вслух. Понимаешь?
Росанов сердито закурил.
«Ну я до тебя, сутенера, доберусь», — подумал он.
— Ты что, обиделся? — спросил Академик, добродушно улыбаясь.
— Нисколько.
Строгов начал свое неофициальное микрособрание на тему «Надо искать работы как хлеба ищут, а не ждать, когда тебя носом ткнут». Говорил он прекрасно, ловко, с явным желанием, чтоб его слышали не только техники и инженер, но и все проходящие мимо пассажиры, которые мучились от безделья. Это прекрасное выступление все, кроме пассажиров и Росанова, слушали, посмеиваясь и подмигивая друг другу.
— А кстати! — Строгов поднял руку. — Может ли произойти вынужденная, если не слить из корпуса термопатрона масло, которое положено сливать по регламенту? Дубов! Отвечай!
Дубов заулыбался своей инкубаторской, звездной улыбкой.
— Ну что? Не знаешь? Кто знает? Никто? — Строгов обвел всех торжествующим взглядом.
— Надо, товарищи, не забывать и о матчасти. Изучайте и матчасть. Не останавливайтесь на достигнутом. Главное — движение вперед. Вот нам товарищ инженер ответит. Ну-ка ответь нам, товарищ инженер!
«Вот сволочь! — подумал Росанов, не видя никакой связи между термопатроном и вынужденной посадкой. — Неужели он свое выступление затеял, чтоб меня ткнуть? Впрочем, он — и тут Лепесток прав — скорее всего просто бескорыстный и кристально-чистый гад».
— Дайте-ка спички, — сказал Росанов, — погасла, черт возьми. Кто-то думает.
Строгов, добродушно улыбаясь, сначала было протянул коробок, потом передумал и сам зажег спичку и подал огня, делая вид, будто подхалимничает.
— Может, Гаврилыч, — сказал Росанов, затягиваясь, — в авиации все может. И даже то может, чего быть никак не может. Правильно?
— Нет, а ты ответь, товарищ инженер. Нам! — Строгов рукой как бы пересчитал желающих услышать ответ. — Это вам интересно. Мы интересуемся. Правильно, товарищи?
Техники промолчали, показывая свою непричастность к выходке Строгова, но всем было и в самом деле интересно, как Росанов станет выкручиваться. Только Дубов радостно заулыбался: он жил в мире, где царит гармония в сияют звезды.
— Я не буду отвечать, чтобы у вас не возникло дурной привычки задавать мне вопросы, которые вы недавно где-то от кого-то услышали…
Росанов, разозленный еще раньше Академиком, потерял самообладание и продолжал:
— И я не пойму, чего это вы стараетесь? Чего вам надо-то? Выставить меня перед сменой дурачком? Толку-то? Объясните! Мы интересуемся. Правильно, товарищи?
Техники заулыбались в предчувствии склоки: делать-то нечего, самолетов-то нет.
И тут Росанов догадался, что имел в виду Строгов или тот товарищ, от кого Строгов мог услышать подобный вопрос на засыпку.
Строгов почувствовал, что теперь шуточками не отделаешься.
— Ты, инженер, не обижайся. Чего обижаться-то? Я тебе объясню, если не знаешь.
Росанов почувствовал, что наговорил много лишнего.
— А самолет, — сказал он, — может сделать вынужденную из-за несоблюдения любого пункта регламента технического обслуживания. Для того регламент и составляется. Правильно, товарищи? В случае с термопатроном вынужденная может произойти из-за запаха горелого масла в кабине. Экипаж может не понять, откуда этот запах, и произвести вынужденную.
Росанов вытащил свою записную книжку, развернул схему и стал объяснять Дубову, оказавшемуся рядом, что тут может произойти.
Дубов покачал головой, поражаясь уму своего бригадира и инженера.
«Зачем же ты, старая лисица, взял к себе Дубова на «перевоспитание»?».
Росанов сказал Строгову:
— А если будете еще задавать провокационные вопросы, пошлю вас… бабочек ловить. Ясно?
Он поднялся. Он был зол и на Строгова, и на Академика, и на Дубова за его сияние в глазах, и на Лепестка, и на себя. Он вышел через павильон регистрации на привокзальную площадь и направился к автобусной остановке. На столбе висело расписание движения автобусов. Ближайший автобус уходил в двадцать один двадцать одну, следующий в двадцать один сорок шесть.
В двадцать один двадцать одну автобус отошел в сторону Москвы, увозя весь техсостав сиены. В этот день работы было так мало, что большинство техников уехало в двадцать тридцать, хотя официально работать положено до полдесятого. Росанов проводил взглядом автобус, поглядел, не осталось ли кого на остановке, и увидел в заднем окне Академика. Академик помахал ему.
Росанов зашел в диспетчерскую, достал из шкафа ведомость на премиальные и против фамилии Лысенко написал: «100 %». В графе «Причина снятия премии» — ранний уход с работы.
«Может, и со Строгова махнуть? — подумал он. — Я видел, как он однажды лез в Ил-18 по стремянке без страховки. Нарушение техники безопасности — 100 %».
И он внутренне затрепетал от восторга, думая, какую тут можно развести демагогию вокруг этой чепухи, сколько можно произнести громких слов, ударяя себя в грудь и изображая заботу о здоровье трудящихся.
«Ладно, потом, — решил он, — его надо бить так, чтобы не поднялся».
Он собирался уже уходить, когда в диспетчерскую вошел начальник цеха — товарищ Прыгунов — тридцатилетний мужчина, загорелый и белозубый, и поздоровался с Росановым за руку.
— Влип? — Прыгунов сочувственно покрутил головой и слегка подтолкнул Росанова к своему кабинету.
Об этом недавно занявшем пост начальнике говорили как о любимце Чикаева. (А когда-то любимцем был Юра.)
— Жалко, что тут ничего не поделаешь, — продолжал Прыгунов, усаживаясь в кресло и показывая Росанову на другое, — я, честно говоря, пытался замять это дело. А тут еще и внешний вид, эта бородища, раздражающая высшее командование… Об этом говорилось особо. С бородой в авиации не поднимешься выше начальника смены. Да и то…
— Делать им нечего, — буркнул Росанов.
Прыгунов задумался. Глянув на часы, Росанов понял, что на автобус в двадцать один сорок шесть опоздал. Спешить, следовательно, некуда.
— Но ничего, — сказал Прыгунов, — за одного битого двух небитых дают.
Он думал так долго, что можно было бы сказать что-нибудь и поновее.
— Ну а так я вашей работой доволен, — продолжал он, пододвигая к себе ведомость на премиальные, — если у вас есть какие-то соображения по улучшению работы цеха, прошу высказываться.
— Толку-то?
Прыгунов удивленно поднял брови.
— А вдруг будет толк?
— Я и сам не знаю, что говорить. Я что-то запутался, — заговорил Росанов. — Мне кажется, что мы в своем деле не учли главного — чисто человеческих взаимоотношений внутри службы.
— Да? — Прыгунов заинтересовался.
— Ну, считается, что противоречия существуют только на стыках служб, при столкновении различных интересов: к примеру, имеются напряженности между летным составом, техническим, отделом перевозок… И командование считает, что «война»-то и идет между службами. Как мы иногда ловко спихиваем свои грехи на летный состав или на грузчиков!.. Однако имеются противоречия и внутри самих служб. И эта борьба носит чисто человеческий характер.
— Согласен. Однако это, на мой взгляд, этический вопрос.
— Вот это я и имею в виду. Авиация, как никакая другая работа, требует «моральной личности». Ведь у нас девяносто процентов всех работ смотровые, и только десять — операционные. Смотровые работы контролю не поддаются, тут все на совести исполнителя. И моральный дефект работника у нас отыгрывается немедленно. Это в журналистике, в торговле или в общепите можно красть и подменять одно другим — и вроде бы ничего страшного. До поры до времени, конечно. Чулочная фабрика может допускать брак — и тоже ничего трагичного. А в нашем деле ошибешься — и… сами понимаете! А ведь нал нами нет всевидящего ока, и какая мне награда за то, что я поступаю по совести, то есть по технологии? А каково экипажу после того, как где-то произошла неприятность и причина ее до конца не выяснена? Мы в своих расчетах, имею в виду предстоящую реорганизацию, забыли о самом главном: о человеке. Черт, мы всегда забываем о человеке! Вообще современная техника требует не только так называемого специалиста, но и личности.
— Что же делать? — спросил Прыгунов. — Лекции по этике?
— Филькина грамота эти лекции. И педагогика — лженаука. У нас уже есть один педагог — Строгов… Надо бы издавать его лекции. Очень убедительно все, что он говорит. — Росанов криво ухмыльнулся. — Вот бывает, — продолжал он, — все высчитаешь по науке, а все валится. Отчего? Да оттого, что человека забыли.
— Ну а это? — Прыгунов положил на ведомость руку. — Чисто какие отношения?
Росанов покраснел.
— Иногда чисто человеческие. Видите ли, из меня можно веревки вить, но я не терплю хамства. Не знаю, что с собой делать. Пора бы как будто и привыкнуть: не мальчик, под тридцать. Я ведь даже спортом занимался, чтоб оградить себя от хамства.
Прыгунов засмеялся, потом нахмурился.
— Все правильно. Но… но заметьте, — заговорил он, — моральная личность во главе какого-нибудь коллектива — это вдохновляющий пример для подчиненных. «Каков поп, таков и приход», — говаривал когда-то наш народ. Так, может, начать с себя? Лекции — это чепуха, я с вами согласен. Да и в рабочее время слушать лекции об этике — аморально, а после работы все рвутся домой. Давайте начнем с себя. Личный пример. Все остальное, пожалуй, и в самом деле от лукавого. Пример честности, обязательности, дисциплинированности, великодушия… Словом, делайте то, чего вы сами хотите от своих товарищей..: Простите, несколько нескромный вопрос: давно ли вы стали задумываться о производстве?
— Совсем недавно, — Росанов покраснел, — если честно, то примерно с той минуты, как прошел слух, что у меня есть возможность попасть на летную работу. У меня и к самолетам стало другое отношение. Вот если б каждый техник и инженер имели в перспективе возможность перейти на летную работу, качество обслуживания матчасти повысилось бы независимо от любых административных мероприятий. Вот есть такой анекдот. Технарь говорит летуну: «Все, обслужил. Лети». Летун: «Поехали со мной». Технарь: «Погоди-ка, сейчас еще раз самолет обегу».
Росанов подумал, что сейчас, пожалуй, самый подходящий момент узнать, существуют ли списки, а если и существуют, не вычеркнули ли его после разговора с начальством.
Прыгунов, подперев голову, о чем-то размышлял. Росанов мог бы подумать, что над его словами. И, разумеется, ошибся бы: ведь наш собеседник, даже самый внимательный, во время разговора успевает прокрутить в уме и вообразить множество такого, что не имеет отношения к разговору.
Прыгунов поднялся, протянул руку Росанову и сказал:
— А вот на этот автобус вы не опоздаете. Очень был рад поговорить с вами.
Росанов двигался к остановке и думал:
«Может, Лысенко и завел себе «богатую» буфетчицу из-за того, что Лепесток-Петушок лжет с трибуны? А меня, наверное, вычеркнули… А Прыгунов, наверное, подумал: «Нет, такого хорошего инженера отпускать на борт не надо». Ну зачем я болтал? Язык мой — враг мой. И тут отец прав…»
Он взял пачку бумаги, на первом листке написал: «Аэродром», ниже, в скобках: «Роман» и еще ниже:
«Часть первая».
Он стал думать о том, как его роман, написанный тугой прозой, без дождичка и без этой обязательной увязки всех героев (с какой это стати ружье, висящее на стене в первом акте, обязано выстрелить в последнем? У, выйдет отдельной книгой. И все достоверно, свежо, раскованно, со знанием дела, с проникновением в тайники души.
Сидя на сцене, он отвечает на вопросы читателей. Одет просто, есть в нем этакая благородная обшарпанность, он улыбается, внимательно, заинтересованно выслушивает вопросы и простодушно смеется. Какой демократичный! Ну ни капельки не выламывается!
«Мне бы хотелось, чтоб читатель, — он сделал паузу, в глазах — отражение работы ума, — не думал о книге вообще. Чтоб не думал: «Во как закрутил! Во работа по слову!» А чтоб подумалось где-то там: «Какова жизнь!» Разумеется, это не больше, чем мечта».
Он развел руками и виновато улыбнулся. Девушка в переднем ряду даже в ладоши прихлопнула: так ей понравились его слова и скромность. Впрочем, эта девушка — Люба.
Нет, не так! Он выступает по телевизору. Одет в косоворотку, как молодой Горький, лицо его слегка припудрили, чтобы не блестело, и, сидя перед софитами, или как там они называются, он не кривляется, не кокетничает, не строит из себя этакого «обаяшку», как большинство товарищей, не шлепает губами, как некоторые лупоглазые нахалы. Скромно сидит и отвечает на вопросы кратко, спокойно, мужественно… А волосы надо будет, пожалуй, разобрать на пробор.
«Ну, как сказать, что побудило к написанию, — говорит он, — я все-таки в авиации работаю не один год и считаю себя вправе… Вообще аэродром позволяет вскрыть проблемы не только аэродромные, но и нравственные, а также коснуться охраны природы. Нет, нет, я имею в виду совсем не то, что самолеты сжигают миллиарды тонн кислорода, а реки… Да, да, не улыбайтесь! Реки! Возьмем антифриз «Арктика». Мы «Арктикой» обливаем самолеты на земле зимой. Знаете, сколько мы ее льем? Тонны! И в конечном счете куда она сливается? В реки. Очистные сооружения не обеспечивают очистки. Нет фильтров. А куда девается бензин, керосин, масло? Имею в виду отработанное масло и бензин с вредными присадками. Не думайте, что все это сливается в специальные контейнеры и куда-то увозится. Все в конечном счете попадает в водоносные пласты и в реки. Я считаю своим долгом человека и гражданина… Мы обязаны подумать о своих потомках. А мы преследуем только сиюминутную выгоду: вылетел бы самолет вовремя, повез бы вовремя московский воздух в Магадан. Что я предлагаю? Охрана природы — всенародное дело, и лить антифриз, от которого у техников головы дуреют через несколько минут, нельзя. Надо подумать об аэродромах. Надо создать комиссию из авторитетных товарищей — специалистов…»
«Нет, пожалуй, в косоворотке не следует вылезать перед телекамерой. Нет, нет, самый нейтральный костюм или еще лучше… узбекский халат»… — Росанов захохотал.
«Именно — узбекский халат! Дружба народов. Потом письмо из Ташкента. А одна узбечка, молодая, ослепительно красивая… Косички, тюбетейка… Да, лучше в халате и тюбетейке…
А потом комиссия по охране природы — академики, писатели, общественные деятели… И вот после работы все устали. И один общественный деятель говорит:
«А может, мы отметим это дело после трудового дня? Ну конечно, лучше на пленэре!»
«Я вас в лес отведу, дорогие товарищи, — говорит Росанов, — в лесную забегаловку».
И вся комиссия валит через кусты. В лесном «кафе» на сучках висят стаканы… «Вот они расселись по сучкам»… Да, а еще и плакат «Не приносить и не распивать спиртные напитки»…
Убеленные сединами мужчины весело смеются, похлопывают Росанова по плечу.
«Может, и девочек пригласим? — предлагает он. — У нас в отделе перевозок работают одни женщины. Посидим, споем».
«А дождя не будет? — спрашивает один всемирно известный академик. — Не взял зонта — промокну к хренам».
«Хрен ли страшного? — отвечает ему известный во всем мире писатель. — Не сахарные. Зови-ка сюда отдел перевозок. Гулять будем!»
Мысли о дожде, под который может попасть развеселившаяся комиссия по охране природы, как-то охладила Росанова. Двойники исчезли, исчезли всемирно известные академики и писатели. Росанов вернулся к белому листу и написал: «Глава первая». Дальше пошло труднее. Он лег на диван и решил вначале «все» обдумать. Но тут оказалось, что кончились папиросы. Он накинул куртку и двинулся в магазин.
Было прекрасное свежее утро, светило солнце. И вдруг он увидел Машу. Она шла навстречу и улыбалась. Так улыбаться, полностью отдаваясь улыбке, могут только совсем маленькие девочки.
— Здравствуй. Как живешь? — сказала она.
— Хорошо. Ты как?
— Давай о погоде поговорим?
— Хорошая погода.
— Куда пропал? Заходи.
— Когда?
— Сегодня. Я буду все время дома.
— После обеда зайду.
Маша двинулась прочь, подняла руку и, не оглядываясь, пошевелила пальцами: привет, мол.
Папиросы не помогли ему написать ни строчки.
В четыре часа он поднялся к Маше — она открыла сама. В первый момент он даже не узнал ее: прическа, еще пахнущая лаком, подведенные незнакомые глаза, темно-вишневое платье.
В комнате все было переставлено. Впрочем, он давно здесь не был и не помнил, что где стояло. На диване лежала медвежья шкура — Росанов нахмурился.
— У тебя как в музее, — сказал он, рассматривая коллекции камней, рога на стене, старые книги в кожаных переплетах. Маша скромно промолчала.
— А это что за плетка? — спросил он, снимая со стены хлыст.
— Так. Я ведь езжу на лошади.
— И чернильный прибор с жокейскими шапочками и подковой. Бронза?
— Бронза.
— Ты молодец, Маша. А отчего ты не на работе?
— У меня отгул. — Маша покраснела, как будто обязана давать ему отчет.
Росанов внимательно поглядел на нее.
Обидно, что она таскается где-то по тайге, рассказывает, как испугалась медведя и про писк резинового клипербота по гладким камням в горном потоке.
— Выпить хочешь? — спросила она. У нее была гримаска маленькой девочки, настороженно-испуганная и ожидающая ласкового прикосновения.
— Не знаю, — сказал он. «И настанут времена, когда мужчины станут женщинами, а женщины мужчинами», — подумал он и почувствовал к Маше нечто похожее на ненависть. «Нет, сударыня! Я еще не совсем баба».
Маша включила магнитофон и положила на диван несколько книг по искусству.
Он занялся изучением изображения женщины в Индии.
Через несколько минут Маша вкатила столик на колесиках. На нем стояла бутылка коньяка, икра, нарезанный лимон, крабы и фрукты.
— Ого! Во что же тебе все это обошлось? Коньяк — девять двенадцать, крабы уж и не знаю сколько…
Маша скромно улыбнулась.
— А столик где отхватила? Почем?
— Неважно. Открой бутылку — это мужское дело.
— «Мужское дело», — передразнил он Машу.
— Ты едешь на юг? — спросила она.
— Не знаю.
— Может, вместе поедем?
Он снял со стены хлыст и стал им помахивать.
— А у тебя деньги есть?
— А как же! — удивилась Маша.
— А мне билет купишь?
— Куплю.
— Туда и сюда?
— Можно и туда и сюда.
— А содержать будешь?
— Попытаюсь.
— А как вернемся, будешь меня содержать? У нас есть один техник, так ему баба покупает машину.
— Если это шутки, то не смешные.
— А из одежонки купишь чего-нибудь?
— Ты чего дурака валяешь?
— А ты чего? — огрызнулся он. — Ты-то чего?
— Ты как будто хочешь со мной поссориться.
— Да, да, хочу!
— Ведешь себя как мальчишка. Что с тобой? Ты как будто не в себе.
— О чем ты беседовала с Филиппычем?
— Да ни о чем. Он просто хотел со мной познакомиться. Наверное, Ирженин что-то наговорил ему обо мне. С Филиппычем мы беседовали только о звездном небе и о том, как оно устроено. А еще он показывал, что приводит в движение самолетики. Вот и все. А что с тобой-то?
— Ничего.
Он опустил голову, но почувствовал, что его сейчас понесет.
— Не пойму, чего ты нашел в той смешной и несколько экстравагантной девице? Почему тебя тянет на каких-то толстомясых спортсменок?
— Я не нашел в ней ничего хорошего.
— И все-таки ты не в себе. Что с тобой?
— Говорить все?
— Все.
Он почувствовал, что его понесло, и он уже не остановится просто так.
— Меня отдают под суд… вот в чем дело, — сказал он и вздохнул.
— Как?
— Я сжег самолет.
— Не может быть! Весь самолет? Ведь он… разве он горит?
— Сорвался с колодок и врезался в контейнер. Размолотило контейнер в щепки, воздушные винты в розочки Завернулись. А при ударе о парапет переднюю ногу шасси вывернуло. Еле сам выскочил. Короче, бой в Крыму, все в дыму, и ничего не видно.
— Какой ужас! Ты не обгорел?
— Электрик обесточил самолет. Останов двигателей ведь электрический. Понимаешь?
— Понимаю. Электрический, — машинально повторила она.
— А тут, как назло, в мою смену какой-то шпион пробрался в самолет и спрятался в негерметичную часть за пятьдесят шестым шпангоутом. Представляешь, самолет поднялся, а шпион в одном пиджачке. За бортом минус семьдесят, и высота десять тысяч метров. Кислорода — ни грамма. Впрочем, он оказался не шпионом. Просто захотел слетать в Новую Зеландию. И все в мою смену. И меня обвинили в притуплении бдительности.
— Что же теперь делать?
— «Встать! Суд идет!»
— Сколько ж могут дать?
— Лет десять. Что сейчас на аэродроме творится!
Он на какое-то мгновение поставил себя на место Мишкина. Потом поглядел на Машино испуганное лицо и брови «домиком», и ему вдруг сделалось стыдно за свой «юмор». Бедный Мишкин!
— Впрочем, Машурик, я пошутил, — сказал он, — сжег самолет не я, а другой малый. Темные силы подсунули ему легкомысленную женщину, он пришел на работу с похмелья и… и сжег ероплан.
— Подлец ты, Росанов, — сказала Маша, — я удивляюсь тебе. Откуда в тебе все это? Ну откуда?
— Я плохой. И убери поэтому к черту свою кретинскую тачку с самогоном. И патефон выруби, и баб из Индии убери.
Он вышел вон с видом оскорбленной добродетели. Он шел и думал: «Ну зачем? Зачем я плел неизвестно что? Куда может завести блудословие. Да и извиняться как-то глупо. Ну чего это я?»
Он ехал на работу и занимался самоедством.
«Ну наконец-то!» — обрадовался он, раскрывая пачку приказов по личному составу.
…«Содержание: о наложении дисциплинарного взыскания на инженера смены цеха III тов. Росанова В. И.
21.4… инженер смены цеха III тов. Росанов В. И. производил опробование двигателей на самолете 12956 в нарушение требований приказов №… и начальника Базы от… на площадке, не подготовленной для опробования двигателей. Дать письменное объяснение нарушения правила опробования двигателей на самолете тов. Росанов В. И. отказался.
Приказываю: 1. За грубое нарушение требований приказа №… по опробованию двигателей и отказ дать письменное объяснение своего поступка инженера смены цеха III тов. Росанова Виктора Ивановича в соответствии со статьей 13 ДУГА[4] с 18 мая 7… перевести на должность авиатехника с оплатой по часовой тарифной ставке 63,47 коп. сроком на один месяц.
2. Приказ объявить ИТС.
Начальник Базы А. Чикаев».
— Что будем делать? — спросил Росанов у Петушенко.
— Что делал, то и делай.
— А кто карты за меня будет подписывать? Теперь я не имею права, я — техник. А вы не захотите.
— Не захочу.
— Я с удовольствием поработаю техником: забот меньше — отвечай только за себя. Не пойму, зачем институт кончал. Во дурак!
— Нет, это подрыв авторитета инженера, — сказал Петушенко.
— Какой же это подрыв, если я буду хорошо работать?
— Ладно. Иди спать, а утром разберемся.
Росанов нашел прекрасный самолет старой серии с диваном в заднем отсеке. Этот борт, технически готовый, заправленный, должен был вылетать только днем. Ночью к нему никто близко не подойдет.
Забравшись в кабину, Росанов втянул за собой стремянку, закрыл дверцу, отстегнул занавеску, сделал из нее наволочку на портфеле, лег на диван и накрылся курткой.
Проснулся только в семь утра. Он помахал в лесу руками и поприседал, потом попил из термоса чаю, сидя на пеньке, и явился в диспетчерскую, бодрый и розовый, как молодой командир Ил-18 перед вылетом.
Петушенко сидел за столом, под его глазами обозначились коричневые тени. Он сердито поглядел на отоспавшегося Росанова, хотел что-то сказать, но промолчал.
Приехав домой, Росанов помылся и пошел звонить Любе. Он подумал, что у нее фамилия как у начальника, и это показалось ему смешным.
— Ну, начальничек, держись! — сказал он, направляясь к телефону-автомату. Разумеется, он никак не связывал Любу и начальника Базы.
— Да, свободна, — ответила Люба. — Приеду.
Было пасмурно, шел дождь, но, когда они встретились на Новослободской, прояснило. Лиловое из-за красных рекламных огней небо отдавало остатки своей влаги в виде водяной пыли, летящей во всех направлениях.
— Погуляем? — предложила Люба. Он взял левой рукой ее раскрытый зонтик, она сунула ему под локоть свою ладошку, и они зашагали в неизвестном направлении. Было приятно чувствовать на своем рукаве ее маленькую, чрезвычайно живую руку. Эта рука во время Любиной болтовни то хватала его за палец, то вползала в рукав и гладила запястье — словом, жила какой-то самостоятельной, какой-то очень трогательной жизнью. И Росанов общался только с этой рукой, а слов не слышал. Люба говорила какую-то чепуху и тонула в придаточных предложениях. («В моей руке — какое чудо! — твоя рука» — цитата.)
— А вот пивная-автомат, — сказала Люба. — Забежим?
Он довел ее до открытой двери и сложил зонтик.
Народу в пивной было не так уж и много: не понедельник, плохая погода и до получки далеко.
Он нашел место для Любы, разменял деньги, вымыл кружки, налил пива.
Рядом с Любой стояли три парня, один из них держал в левой руке фунтик со снетками.
Люба, не скрывая удовольствия, отхлебнула пива — на ее губах оставалась пена. Она слизнула ее и причмокнула языком. Потом радостно посмотрела на парня со снетками, и ее рука уверенно и, как бы помимо воли своей владелицы, скользнула в фунтик и извлекла несколько тощих рыбешек, одну из коих она великодушно протянула Росанову.
«Ну, если они совсем деревянные, будет базар, — подумал он, — придется выплескивать пиво за спину для замаха и отвлечения внимания и бить кружкой того, что покрупнее, в лоб».
— Ты знаешь, — сказала Люба между прочим, — а с ними хорошо.
Нет, пожалуй, эти ребята ничего. Тот, что с фунтиком, сказал:
— Берите еще.
Нет, взгляд у него нехороший.
— Спасибо, — сказала Люба, и ее рука снова скользнула в фунтик и, забрав последних рыбешек, а их-то и оставалось-то две, поскребла ногтем по дну, — с ними лучше;
— Да, — заулыбался малый, приближаясь к ней. Его приятели тоже придвинулись, — они… («Ух, какая красивая!» — произнес он в сторону, как в старинных пьесах), — и, спохватываясь, продолжал назидательно-насмешливым тоном, — они, девушка, очень дружат с пивом. Но еще более сильная дружба у пива с раками. Только сейчас сухо насчет последних ввиду химии, физики, лирики и особливо прогресса.
«Ишь ты! Интеллектуал!» — подумал Росанов, начиная заводиться.
Остальные парни как-то приосанились и взглядывали на него, словно спрашивая, когда же он наконец «все поймет» и отвалит отсюда.
— А как же вас зовут, девушка? — спросил «интеллектуал» с пустым уже фунтиком.
— Люба.
— «Люба, братцы, Люба!» — пропел он отвратительным (так показалось Росанову) голосом. — Может, вам, Люба, еще пива?
Последнее он произнес таким тоном, словно знал ее сто лет.
Остальные братцы как-то аккуратно оттеснили Росанова, образуя кружок вокруг пустого фунтика. Росанов оказался в стороне. Он попытался проникнуть в кружок, но братцы стояли крепко, один из них обернулся и досадливо поморщился, будто спрашивал:
«Ну а ты, собственно, откуда такой хороший выискался?»
А Любу уже прижимали боками, будто заботились об ее удобстве. «Интеллектуал» нечаянно пару раз тронул ее за талию, передвигая якобы на более удобное место. Вид у него нагловато-скромный, фальшиво-грустный и насмешливый, как у любимца публики, пресыщенного успехом. Росанов был в полной растерянности.
И тогда он поставил недопитую кружку на батарею отопления и сунул Любе, стоящей к нему спиной, под мышку сложенный зонтик. Она удивленно и даже как-то возмущенно, не понимая его грубости, обернулась. Но он уже двигался к выходу.
«То же, что и в кафе, — подумал он. — Это уже неинтересно. К черту!»
— Стой! — крикнула она и, как была с кружкой, заторопилась к выходу. Ее шутливо подпихивали, смеялись, малый с пустым фунтиком глядел на нее насмешливо, показывая, будто потешается над ней. Пустой фунтик перестал быть объединяющим центром и, скомканный, полетел в урну.
Кривая старуха у входа со свекольного цвета опухшим лицом — вышибала — заскрипела:
— Куда кружку понесла? Нельзя! Штраф.
Люба и в самом деле обнаружила в своей руде кружку, сунула ее старухе и выскочила из пивной.
— Постой!
«Черт! Она не помнит, наверное, как меня зовут», — подумал он.
Она догнала его и удивленно поглядела в его сердитое лицо.
— Что с тобой? Ты что? Дурак? Да?
Он хотел ответить грубо, но тут обнаружил в своей руке тощую рыбешку с выступившей коричневой солью, так и держал ее. Он швырнул рыбешку на тротуар. Люба сделала удивленные глаза, решительно не понимая, что тут такое происходит. Потом раскрыла зонтик, сунула его Росанову, а сама взяла его под руку и надела свои красные перчатки. Он подумал, что со стороны, наверное, похож на дружинника с красной повязкой, сползшей к локтю. Еще он вспомнил рассказ Ирженина о том, как разделывали оленя, и у всех руки были красные от крови. Он продолжал сердито молчать. Люба по-своему поняла его молчание и сказала:
— Ладно, успокойся. Я тебя прощаю. Но чтоб это было в последний раз! Не будь ханжой.
— Что такое?
— Не терплю ханжества. Вспомни, каких из себя пуритан корчили фашисты, и все свои силы пускали на спорт и агрессивность. Пусть люди делают все, что им вздумается, и тогда не будет рычания. Я — за освобождение.
«Боже! Какая у нее каша в голове, — подумал он, — как и у меня, впрочем. Просто наши «путаницы» не совпадают».
— А теперь тихо, — сказала она. — Молчи!
— Да я и так молчу. Охотно.
Некоторое время шли молча.
Ее рука, скользнув по его рукаву, медленно добралась до его ладони и слегка зашевелилась, как бы устраиваясь поудобнее. Он почувствовал сквозь тонкую материю перчатки гладкость и теплоту ее кожи. Вот рука медленно взяла его за палец и слегка сжала.
— Ну что, дурачок? — прошептала Люба, прижимаясь к Росанову боком. — Что, милый?
Она крепко сжала его палец и замедлила шаги. Он вспомнил ее походку, когда она уходила от него по освещенному асфальту, и почувствовал слабость. И тут увидел такси. Плохо соображая, что делает, он перебежал дорогу и остановил машину.
— Куда? Куда? — спросила Люба слабым голосом.
— Куда надо, — ответил он, сгребая ее за талию. Она пошла за ним, делая вид, будто сопротивляется.
— Кто там живет? — спросила она, забираясь в машину.
— Кто надо.
Они говорили какую-то чепуху, состоявшую из бессмысленных вопросов и таких же бессмысленных ответов.
— Зачем?
— Затем, что нужно.
— А что нужно?
— То.
— Но почему?
— Потому.
Подъехали к дому Ирженина.
— Кто здесь? — спросила Люба.
— Кто надо. Посиди. Я на минуту.
— Что стряслось? — спросил Ирженин, открывая дверь.
— Ничего не стряслось. Внизу ждет меня машина и в машине… дама.
— Маша?
— Совсем не Маша.
— Так что же ты хочешь?
— Дай ключ от дачи. Дня через два верну.
Ирженин снял с гвоздика связку ключей, отцепил один и протянул Росанову.
— Предупреждаю: есть там нечего. И, уходя, обязательно выключи рубильник. И чтоб воды не оставалось в рукомойнике и ведрах. А расколешь хоть одну пластинку — это дедовы пластинки, — убью. И не вздумай оставлять грязной посуды.
Росанов похлопал Ирженина по плечу.
— Все будет как в лучших домах, — пообещал он.
— Что за дама? Уж не Люба ли?
— М… м…
— Если она, не советую. Пустая затея. Она из Севиного кружка. И жди гадостей и шуток.
Росанов махнул рукой и выскочил вон. Он подумал, что «все это», пожалуй, и в самом деле пустая затея, и вообще глупо, да и с какой стати, но его уже несло под уклон и он не мог остановиться.
Его возбуждение передалось и ей, и они, не отпуская машины, сделали Несколько набегов на продовольственные магазины. Со стороны Люба и Росанов походили на двух внимательных влюбленных молодоженов, которые роптали по какому-то поводу кутнуть.
— И всё-таки куда мы едем? — наконец спросила Люба, когда они неслись к Белорусскому вокзалу.
— Да так, — ответил он небрежно, — на мою загородную виллу.
— Ого! Имеешь?
Он показал ключ.
— И мы еще немножко пройдемся пешком. Поглядишь на сосны под луной.
— Но сейчас нет никакой лупы.
— Будет. Дождь прекратится, и ты увидишь звезды. Ведь в городе нет ни звезд, ни неба. Жизнь в двух измерениях.
— Если ты не дашь мне звезд, я тут же уеду.
— Уедешь.
— Но сначала съем курицу, которая лежит в сумке, — есть чего-то захотела.
— Обязательно.
— Ты — мой любимый писатель, — сказала Люба растроганно.
Небо и в самом деле стало очищаться. Они ехали по мокрому, лиловатому шоссе, вылетающему иногда к железнодорожному полотну, и неслись рядом с электричками. Иногда поезда громыхали где-то высоко, и их освещенные окна сливались в одну полосу. Ныряли в арки мостов. Гулкие туннели натягивались на машину с усиленным гулом мотора. Глядели на туман в низинах, на платформы с фонарями в молодой листве. И шум поездов не наводил на грустные мысли о невозможности плюнуть на все и уехать неизвестно куда.
Потом они шли, отпустив такси, по аллее. Была ночь, и была луна, и тучи вокруг луны, тронутые радужной рябью. Из темноты выплывали высокие деревья, белела трава. Даже листья осин были неподвижны. Клубы дыма — Росанов курил — неподвижно повисали в воздухе. Он был сейчас влюблен. Влюбленность обостряла восприятие радостей жизни. Радость, ощутимая, но невидимая, валила мир, придав ему незыблемость насекомого в янтаре. И не думалось о зыбкости радости, и мысль не отвлекалась на метафоры и будущее. Только вспомнилось перевернутое желтое небо в рюмках.
— Послушай, — сказал он.
— Тишина.
— А вон Арктур.
Люба запрокинула голову. Ему показалось, что она сейчас упадет, и он осторожно придержал ее за спину. Она долго глядела вверх.
— Где Арктур? — спросила она.
— Продолжи ручку ковша, там яркая звезда, — сказал он.
— Где? Не вижу.
И он стал серьезно объяснять, поворачивая ее голову то так, то эдак, и вдруг заметил, что у нее закрыты глаза и он зря старается. Он поцеловал ее.
— Вижу, — прошептала она и, обхватив его за шею, прижалась к нему.
Мокрая асфальтированная дорога шла в гору, а дальше, у забора, единственный фонарь освещал глянцевитые после дождя стволы сосен.
Из радости бытия, дошедшей до предела, тут же родился страх какой-то неожиданной и досадной помехи. Но он успокоил себя:
«Что может быть? Что помешает? «Социальные катаклизмы»? — он усмехнулся. — Все в порядке».
— А это телефонная будка? — спросила Люба.
— Она.
— Я позвоню. Ты подожди меня там. Не подслушивай.
Спрятавшись в тени деревьев, он глядел из темноты на освещенную, красную изнутри будку, и Любин профиль, и как она водила пальцем по стеклу, будто что-то писала. Потом она резко повесила трубку и зашагала сердитой, слегка подпрыгивающей походкой сначала по освещенной тропинке, потом очутилась в темноте, и ему показалось, что ее глаза сверкнули, как у кошки.
Росанов поглядел на зубцы штакетника, освещенные о одной стороны, спрятался за дерево и подумал, что надолго запомнит этот вечер, эти деревья, освещенную, красную изнутри будку и освещенные с одной стороны зубцы штакетника. Он глядел на все окружающее и воспринимал его уже как прошлое.
Он открыл дверь, включил рубильник — сразу загорелась настольная лампа и засветилась спираль электрокамина.
— Теперь я не сдвинусь с места, — сказал Росанов, падая в кресло, — впрочем, надо бы принести свечи.
Он принес свечи, но зажигать не стал.
— Здесь прекрасно! — сказала Люба. — Сколько книг! И все старинное, настоящее — никакой пластмассы. Вообще пластмассу придумали враги народа. Вели их всех посадить в лужу.
— Ладно. А ты тем временем вели поставить вариться курицу. Она тоже не из пластмассы и без парафина — настоящая тощая курица.
И Люба, выскочив на кухню, засуетилась, изображая из себя хозяйку.
Он увидел столик на колесиках и разложил на нем то, что привез. Потом включил музыку и зажег свечи. Потом отыскал несколько книг по искусству и выложил их на видное место.
«Сволочь ты, — сказал он себе. — Ты, товарищ Росанов, шлюха».
Люба стала мыть яблоки под рукомойником, одно уронила в таз и ойкнула. Он сострил в одесском стиле:
— Не делай из стерильности культа, как сказал мой знакомый хирург во время операции на сердце.
Люба засмеялась.
Все было прекрасно. Глянцевитые корешки книг, подсвечники, синие окна, и тишина, и «спецрепертуар» на магнитной ленте — от романса Ниморино и арии Нормы — до южноамериканских песен и болеро. Росанов глядел, как оплывают свечи, и ему казалось, что потеки каким-то образом отображают его мысли, состояние души и музыку. Он смотрел на себя и на Любу со стороны, как режиссер, размышляющий о мизансцене.
— О! Я и забыла! Ведь я получила из ателье новое платье! — сказала Люба и выскочила на кухню с сумкой. Через минуту она вернулась в платье с разрезанными до плеч рукавами, коротком и узком. В таком платье на улицу не выйдешь. По крайней мере, в автобус не влезешь. Она вошла, семеня ногами. Он увидел, что она без чулок. Люба, подняв заголившиеся полные руки, закружилась на месте. Он шагнул к ней и слегка обнял ее — она продолжала крутиться, запрокинув голову и полузакрыв глаза в застывшей, бессмысленной от радости улыбке, похожей на гримасу боли.
— Вы прекрасны, — сказал он, — теперь я понимаю, что Троянская война из-за женщины была затеяна не зря.
Она повисла у него на шее. Он поднял ее на руках — она оказалась тяжелее, чем он мог предположить, — и, покрутившись на месте, сел в кресло. Она сделала «детское» лицо и положила голову на его плечо.
— Какая тишина! — сказал он. — Здесь каждое слово имеет значение, и потому не хочется говорить лишнего.
— А музыка? — спросила она, спохватываясь и вскакивая на ноги.
— Она — тишина.
— Ты — мой самый, самый любимый писатель.
Росанов попробовал представить происходящее с точки зрения Любы: молодой писатель с загородной виллой, будущий властитель дум, музыка, сосны — и все это пар, плоские декорации, химеры.
«Бедная девушка! — подумал он. — Коварный обманщик!»
— А ты меня не боишься? — вдруг спросила она.
— Чаво? — не понял он.
— Таво! С огнем играешь.
— А-а, — отмахнулся он, — конечно, боюсь. Страстно боюсь.
Они сидели очень долго, и все выпили и съели, и все о чем-то говорили, и ему казалось, что он необыкновенно остроумен, даже изыскан, ему казалось, что в нем открылись какие-то неведомые раньше силы. Потом они решили лечь спать. Люба сняла с себя платье, нисколько, даже для вида, не смущаясь, и надела мужскую рубашку, которую нашла в шкафу. Прошлась босиком в одной рубашке по комнате, хвалясь своими глянцевитыми ногами. Он попытался ее обнять. И тут она крепко ударила его по щеке и сказала твердо:
— Не смей!
От изумления он не смог и слова сказать.
— Одумайся, — пояснила Люба.
Кусая губы от злости и чувствуя на языке металлически-соленый привкус крови, он пошел в другую комнату. Лег не раздеваясь на диван и накрылся тулупом. Он против воли слышал, как Люба ворочается в постели, устраиваясь поудобнее, как шуршат простыни.
— Но я другому отдана и буду век ему верна, — сказала она.
— Тоже мне Татьяна!.. Завтра, на рассвете, я тебя вышвырну отсюда, — сказал он тихо.
И в голову долезла чепуха: он стал составлять в уме школьное сочинение «Татьяна Ларина — образ передовой русской женщины». Ну и досталось же этой передовой женщине от него!
Всю ночь он не мог заснуть и клеймил Татьяну Ларину, Любу, Сеню, себя, Машу, Ирженина и свою «поломатую жизнь». Чего только не прокрутилось в его сознании за эту ночь!
Под утро Люба крикнула:
— Эй!
— Эй! — вяло отозвался он.
— Иди сюда.
И он пошел.
А потом они пошли к телефону, и Люба позвонила на работу и сказала, что прийти сегодня не может: заболела. Вечером они снова ходили к телефону, и она сказала кому-то, что приехать не может, так как кого-то спасает. Потом они сходили в магазин, отложив мелочь на автобус и электричку. Только на следующий день они смогли выехать в Москву. Ему предстояло ночное дежурство. Дневную смену он прогулял, не сумев даже предупредить об этом Петушенко: не дозвонился.
В Москве они наскребли мелочи на один пирожок.
— Так ты замужем? — спросил он.
— Это тебя не касается. Я пошлю его к черту. Я останусь о тобой. Наша жизнь будет безоблачна и радостна. Я люблю тебя.
— Ну а всяких, которые в пивной со снетками?
— Я их всех пошлю к черту. И я убью любую женщину, которая прикоснется к тебе. Пусть будет благословенно чрево твоей матери!
На Любиных глазах появились слезы. Она схватила его за руку и прижалась к ней губами.
— Ты что! — испуганно прошептал он.
— Теперь мне и умереть не страшно. Я умираю от любви. Хочешь, я буду целовать твои туфли?
— Нет, не хочу.
Она залилась слезами и бросилась к нему на шею.
Но когда они ехали в автобусе, она вдруг познакомилась с молодыми, моложе себя, людьми. И они глядели на нее нехорошо, стали проявлять о ней заботу, двигая с места на место и трогая за талию. Он зарычал от злости. Он терпеть не мог этой «плебейской» манеры знакомиться со всяким встречным-поперечным.
— Иди сюда, — сказал он тихо.
Люба хихикнула и, отмахнувшись, ответила:
— Успеешь!
С Белорусского вокзала она позвонила какому-то своему приятелю и сказала Росанову:
— Нас ждут. С томленьем.
— Кто?
— Мой знакомый. Поклонник. Там музыка и все такое.
— Ты меня ставишь в дурацкое положение. У меня нет денег — все вышли.
— Не говори глупостей, не будь мещанином. У него есть деньги.
— Но мне сегодня в ночное дежурство. Я и так прогулял уже дневную смену.
— Оттуда и поедешь на свое дурацкое дежурство. Вов наш троллейбус. Бежим!
Они влетели в троллейбус, и первым, кого он увидел, был Строгов собственной персоной.
«Вот кого мне не хватало для полноты счастья», — подумал Росанов и поздоровался.
Строгов был в аэрофлотовской форме, белой рубашке, со значками.
— Кто это? — прошептала Люба, почтительно взглядывая на Строгова.
— Покоритель пятого океана.
— Правда?
— Ага. Герой нашего времени. Величайший летчик нашей эпохи.
— Вид у него в самом деле мужественный. Сразу видно — герой… А знаешь, он похож на черта. Может, он черт? Я однажды видела фотокарточку с чертом — очень похож. Копия.
— Ну ты скажешь! Он благодетель человечества. Бели не сделает доброго дела, не заснет. Вообще он властитель дум. Неужели не видно, что он любимец публики и просветленная личность.
— Ага, — прошептала Люба, — это видно. И тем не менее он черт. Ты только погляди! Ты видел его без фуражки? Должны быть рога.
— Ты ж знаешь, что чертей нет. Он святой человек. И не спорь. Ему скоро благодарное человечество поставит памятник при жизни. Вот увидишь. Его высекут в мраморе, граните, отчеканят в вечных строках его светлый образ, о нем составят песни. Ты просто плохо видишь.
— Да, да, — согласилась Люба, — нам сходить.
— Свят, свят, свят! — стал дурачиться Росанов, устремляясь к выходу. У двери он встретился взглядом со Строговым и кивнул. Люба тоже обернулась и кивнула, зардевшись.
«Любишь, дорогая моя, чертей», — подумал Росанов, подавая ей руку.
И еще он вспомнил о предстоящей ночной смене.
«Этот черт наверняка капнет Петушенко, что видел меня с женщиной, и тот сделает соответствующие выводы».
— И все-таки мне на службу, — сказал он Любе. — Извини. И… и я обычно перед работой сплю.
— Что ты за мужчина, если тебе надо еще и спать? Сон — это брат смерти. Я тебя воскрешу, как Христа. Я тебе не дам спать.
— Тебе, наверное, никогда не приходилось работать ночью.
— Ох-ох-ох! — Люба сделала рот в виде буквы «о» и показала язык. — Я вот три ночи не спала — и хоть бы что.
Она засмеялась. И они двинулись к малому, который, как говорила Люба, был уже несколько лет безнадежно в нее влюблен, не зная, что она замужем.
Малый стоял у парфюмерного магазина, высокий, тонкий, нескладный, в очках, с лицом состарившегося подростка. Росанову показалось, что вокруг его глаз синее сияние. И это нечаянное видение представилось ему доказательством любви, исступленной, сдерживаемой, которая не закончится безнаказанно, вничью.
— Познакомьтесь, — предложила Люба. — А может, зайдем в парфюмерию?
Малый молча поклонился Росанову и двинулся за Любой.
Мужчины как-то бестолково мялись, рассматривая по Любиному настоянию бутылочки, с духами, и тюбики, и все остальное, к чему не имели ни малейшего интереса. Любе очень не понравилось, что они так нелюбознательны, и она надулась.
— У тебя есть деньги? — спросила она парня.
— Да, стипендия. Сорок рублей.
— Видишь французские духи? Они как раз стоят сорок рублей.
Малый полез за деньгами и стал их считать, близко поднося бумажки к глазам.
— Дай сюда, чего ты мучаешься, — сказала Люба, — бедненький ты мой мальчик. Ну давай я сама. Чего тебе толкаться, правда? Ведь правда толкаются?
Ее глаза наполнились состраданием.
— Правда, — кивнул малый, с благодарностью взглядывая на Любу.
— Тут такая толчея. Ты, Толик, в стороночку отойди. Там встань, чтоб тебя не толкали.
— Ладно, ребята, я пойду, — сказал Росанов, — мне на работу.
— Какая может быть работа? — удивилась Люба. — Ведь у Толи есть бутылка вермута.
— У меня работа.
— Останься.
— Иди ты! — огрызнулся Росанов.
«Мерзавка, мерзавка! — думал он, направляясь к троллейбусу. — Все! Конец! В гробу бы я ее видел! В белых тапочках! Вот она и есть чертовка! Вампир! Она из бедного Толика кровь высосала. И все, которые вокруг Филиппыча, черти. А я Машу обидел. За что?»
Он шел прочь, поражаясь чепухе, которая лезла в голову. Впрочем, он был сильно утомлен.
На работу он явился, когда заканчивался разбор. Петушенко замолчал, когда он с виноватой улыбкой занимал место рядом с мойщицами в заднем ряду — те почтительно и бестолково задвигались, — и укоризненно покачал головой. Росанов в ответ улыбнулся кисло-сладкой улыбкой. Строгов, встретившись с Росановым глазами, подмигнул.
— Займитесь створочками на семь-семь, — сказал Петушенко Росанову.
После разбора Петушенко подошел к нему:
— Что стряслось?
— Заболел.
— Да, вид усталый.
— Но я уже излечился. Все в норме технических условий.
Подошедшему с мефистофельской, всепонимающей улыбкой Строгову Росанов сказал:
— Пойдемте на створочки.
— На створочки? — продолжая скалить после улыбки зубы, переспросил тот.
Выйдя на сектор, Росанов подумал, что со Строговым лучше не портить отношений. Но тут же отверг эту мыслишку.
— Вы уж, Гаврилыч, извиняйте меня, — сказал он на всякий случай, — что-то нервишки сдали. Цивилизация, шум. Но вы тоже поймите меня: ведь на каждый вопрос не ответит даже английский парламент, а народ вокруг, если не ответишь, думает, что ты дурак. А ведь такое обидно. От глупости обидно. Был бы умнее — плевал на то, что подумают.
Строгов кивнул, показывая, что извиняет.
— А что это за бабенка была с тобой? — спросил он.
— Так, знакомая.
— Я ее уже где-то видел. Не в нашей ли системе работает?
— Нет.
— А я ее видел.
— Вряд ли. Могло показаться.
— Так-то она довольно симпатичная. Стеснительная. Краснеет.
— Да, она ужасно застенчива. Очень робкое и чрезвычайно невинное существо.
— Я еще помню, у нее на заднице было вышито сердце. Из сатина.
— Не может этого быть.
— Точно-точно. У меня прекрасная память.
— На задницы? — хохотнул Росанов.
Строгов как-то стушевался.
— Помню-помню. Было сердце.
— Это, наверное, от застенчивости, — предположил Росанов.
— Ладно. Ничего. Хорошо. Так что это у нас такое со створочками?
— Пока не знаю. Давайте разбираться.
Росанов поглядел на Строгова и подумал: «Недоучка, демагог, в войну, поди, сухари в обозе пересчитывал, а теперь герой. Неужели ты, старый черт, не понимаешь, что теперь мирное время и надо не бороться, а работать? Неужели не понимаешь, что отношения между людьми могут быть простыми и доброжелательными, без тени подозрительности? И все теряются, слушая твои демагогические речи с трибуны как завороженные. И никому не хватит смелости сказать: «Да хватит врать, дорогой товарищ! Давай не будем заниматься чепухой, давай займемся делом».
— Гаврилыч, а отчего в профорги выдвинули господина Дубова? — спросил Росанов.
Строгов настороженно глянул на него, но тут же заулыбался своей героической улыбкой.
— Надо молодежь выдвигать, — сказал он, — чему нас учат? Учат выдвигать. Надо сделать из Дубова человека. И я сделаю. Он отличный малый. Его надо и можно воспитать в духе.
— А у вас есть дети?.
Строгов помрачнел и насторожился.
— А что?
— Ничего. Просто.
— Двое.
— Это хорошо.
— Да, — буркнул Строгов, — неплохо.
«Отчего он так помрачнел? — подумал Росанов. — Может… Впрочем, все, что я сейчас придумаю, будет не то».
— А кто предложил Дубова в профорги?
— Я.
— Да, конечно, молодежь надо выдвигать, — согласился Росанов, — вы правы. Молодежь, Гаврилыч, — наше будущее!
К утру зашли в диспетчерскую и дали на самолет техническую готовность.
Техник Апраксин, молчаливый и безотказный в работе, сидел за столом над разобранными часами. Росанов сел рядом и закурил. Строгов отправился в раздевалку.
— Есть работа? — спросил Апраксин.
— Нет. Все готово. А отчего Дубова выбрали?
Апраксин засмеялся.
— Да так. Строгов назвал его, мы посмеялись и выбрали. Смеха ради.
— А кто у Гаврилыча дети?
Апраксин нахмурился.
— Этого мы не знаем.
Он уткнулся в часы. Разумеется, он знал. Росанова стало мучить любопытство, и он задал этот же вопрос всезнающему Петушенко.
— Сынок у него сидит за «хулиганку». А дочь — бедная девушка, за которой я однажды приударил. Водку сосет, как земснаряд. С детишками ему крупно «повезло»: все в папочку.
— Во гусь! — скривился Росанов, — сам в дерьме сидит, а других учит жить. И Дубова воспитывает «в духе».
Когда явился начальник цеха Прыгунов, Петушенко сказал:
— Мне нужен инженер по Ил-18, Ан-12 и поршням.
— Где ж я тебе его возьму? Росанов как работает, так пусть и работает.
— А кто карты будет расписывать?
— Ты.
— Так не пойдет. А если что-нибудь случится, не дай бог, конечно, кого потянут? Меня ведь.
— Может, мне пойти в отпуск? — предложил Росанов.
— Пишите рапорт, — сказал начальник цеха.
На следующий день, проклиная себя за слабохарактерность, Росанов позвонил Любе. Встретились у памятника Ломоносову.
— Куда пойдем? — спросила Люба.
— Я получил отпускные. Может, поедем куда-нибудь?
— В Калугу.
— Или в Суздаль.
— Или во Владимир.
— Или на Балеарские острова.
— Или в Сингапур.
— В Калугу реальнее, — сказал прагматик Росанов.
Люба надула губы.
— Я ведь и на самом деле замужем, — сказала она, — что будем делать?
— Вот так новость! Я думал, ты дурачишься, — растерянно пробормотал он. — Тогда это меняет дело. Но, правда, по тебе не скажешь, что ты замужем. Ты такая свободная. — он криво ухмыльнулся и продолжал: — раскованная, современная, коммуникабельная.
Люба не поняла его подковырки и заговорила, «по-детски» выпятив губы:
— Он мне постоянно читает морали, называет меня несовершеннолетней, обвиняет за то, что я хочу всю жизнь быть молодой, не взрослеть. А это разве плохо? Да, я не хочу стареть. А еще он болтает, что у меня из-за инфантилизма всегда будет напряжение…
— Какое напряжение? — не понял Росанов.
— Между мной и обществом — вот какое. И называет меня шизофреничкой. А я говорю: ну и черт с ним, с этим твоим дурацким, тяжеловесным, лишенным чувства юмора обществом. Пусть оно меняется. «Значит, — ехидничает он, — ты одна идешь в ногу, а все остальные не в ногу?» — «А они, может, и сами не хотят идти в ногу, — говорю я, — может, они хотят идти по грибы». — «Выходит, одна ты умная, а все дураки?» — «А во имя чего это все твои умники ходят в ногу? Если идти по мосту в ногу — мост развалится». — «Это ты кончай, — говорит он, — разбирать метафоры. Ты за свою жизнь и рубля не заработала». — «Ах, ты меня попрекаешь куском хлеба, — говорю я, — так не буду сегодня ужинать». — «Я тебя не попрекаю, а я тебя прошу уважать мою работу: я на ней провожу половину жизни».
Росанов и Люба, сидя на лавке, закурили.
— Ну а чего же ты хочешь? — спросил он.
— Я хочу… ну чтоб люди взялись за руки и… одним словом, песни пели. И вообще радовались бы жизни. Я против атомной войны, против водородной бомбы и «холодной войны»…
— Но если все время песни петь, то кто ж работать будет? Ведь эдак попоешь-попоешь, а потом и есть захочется. Или дураки пусть работают, а вы, умные и свободные, пойдете неизвестно куда, взявшись за руки?
— Вот, вот! Он мне тоже так говорит. Ты такой же зануда, как и он.
— Ну а чего за руки-то держаться? Чушь какая-то! И вообще мир, построенный на наслаждениях, немыслим.
— Ничего ты не понимаешь, — буркнула Люба, — ты рассуждаешь как какой-нибудь папаша. И мне надоела твоя эта родительская опека. Хватит! Я не хочу делать из жизни трудовую повинность. И пошли бы вы все к черту, дураки! Один только Сеня понимает.
— Что за Сеня? Не знаю такого.
— Как не знаешь? — изумилась Люба. — Ты его прекрасно знаешь. — Она это произнесла с таким видом, словно Сенины портреты висели во всяком отхожем месте. — Ты же видел его у Филиппыча.
— А-а, ты про этого обезьяноподобного головастика с детскими шаловливыми ручонками! С признаками вырождения? Как же, как же! Гнутый такой?
— Никакой он не гнутый, — обиделась Люба.
— Как же, как же, помню! Помню этого прохвоста. У него почему-то нет зрачков.
— За ним вот пойдут массы.
— Что же это за массы такие, которые пойдут за этим мелким жуликом? Трудно даже представить.
— Это оттого, что ты вообще ничего не представляешь. Ты просто глуп.
— А этому твоему паразиту я просто морду набью. По просьбе трудящихся масс. И никакие массы за ним не пойдут.
— Нет, пойдут!
— Нет, не пойдут! И я ему свисток начищу.
— Еще как пойдут!
Спор принял совсем дурацкий оборот. Росанов это вдруг понял и еще понял, что Люба дурачится.
— Я его шапкой прихлопну, — пообещал он.
— Сам дурак и пуританин.
— Я против пуританизма и его идеалов полного подчинения жизни труду. Я понимаю, что оргии — это попытки восстановить традиции карнавала, это даже неплохо и необходимо: карнавалы, сатурналии, святки, смех. Необходимы разрядки, иначе свихнешься. Но все должно быть в равновесии. И если твоя жизнь будет заключаться в том, чтобы ходить, взявшись за руки, ты же первая взвоешь от скуки и бессмысленности этой «деятельности». И снятие с человека всех запретов не сделает его лучше. И напряжения всегда были и будут. Напряжение, проблемы — это комплекс развития. И проблемы — это отнюдь не ошибки в механизме контроля общества, а знак развития.
Люба хихикнула.
— Ты — кретин. Где это ты нахватался?
— Да, говорить с тобой бесполезно. Ты все знаешь. Ну ладно. Расскажи-ка про Сеню. Я, по-видимому, просто не оценил этого великого человека, этого, отмеченного перстом божиим… Я просто глуп.
— О-о! Конечно! — обрадовалась Люба. — Сеня — это… Он все может. Он закончил университет — вечернее отделение и пошел, пошел, пошел. Все выше, и выше, и выше…
— Куда же он пошел?
— Он пишет, пишет, пишет. И зарабатывает. Понимаешь, каждый заводик и каждая артель промкооперации считает своим долгом создать к какому-нибудь юбилею так называемую историю. Вот Сеня и пишет эти истории под чужими именами. Деньги гребет лопатой. Он может все.
— Как это «все»? Пока я понял, что он может писать истории. А ты сама читала эти истории?
Люба досадливо отмахнулась.
— У него связи, связи, связи. Он делает дела, дела, дела. Он может достать что угодно.
— Ну и что? За ним, извини, массы не пойдут.
— Ну как ты не понимаешь. Он — босс. Он может уничтожить кого угодно.
— По-моему, это хилое существо можно размазать — по стенке. Только противно.
— А если он захочет, он любого уничтожит, уничтожит, уничтожит. Я ведь была в его конторе. Я знаю. Он — сильная личность. Мы вместе шутили, и он нас направлял. О-о, он большой человек!
— Прямо «крестный отец».
— Да, да, да. Он, может, и на тебя завел дело.
— Чего, чего?
— Только это между нами. Военная тайна. У него есть картотека. У него заведены дела на многих нужных людей. Тысячи людей. Там у него записано, кто чего любит и как у кого зовут тещу или любовницу.
— Я-то ему зачем? Ведь на мне где сядешь, там и слезешь. Я человек бесполезный. Я в торговле не работаю, билетов в Театр на Таганке достать не умею, путевки не распределяю, никого не могу устроить на работу… Я — нуль. Я — минус 273 градуса.
— Это неважно. На что-то и ты можешь сгодиться. Он, может быть, твоими руками кого-нибудь побьет. Это он умеет — бить чужими руками. А у тебя колотушки что надо.
— Чем же он тебе платил за сбор информации?
— Все происходило как-то само собой… А одного начальника он затравил. Телефонные звонки, письма от существующих и несуществующих любовниц, угрозы, письма от соседей в Психбольницу. Целый спектакль! Сеня видит людей насквозь и знает, где у кого больное место. Он знает, куда кого ткнуть, чтоб было больнее.
— А что он получил за постановку этого негодяйского спектакля?
— Не знаю. Но теперь я думаю, что он работает небесплатно. Может, кому-то надо было затравить начальника?
— Как же ты, свободный человек, работаешь на этого мерзавца?
— Он умеет руководить. И мало кто понимает, что работает на него и под его руководством. И он по дружбе делает всем разные услуги. Ирженину сделал роскошные визитные карточки и спортинвентарь не просто так. О-о, он — страшный человек! Он, кстати, был знаком с вашим Мишкиным. Это он познакомил Мишкина с веселой вдовой. Вдове нужен был друг. Мишкину — отдохновение от тощей жены, то есть любовь. И вдова и Мишкин оказали Сене кое-какие услуги за то, что он их свел.
— Неужели и тут он? Ну, если я его встречу, я его на уши поставлю.
— Не вздумай. Он тебя уничтожит. Он в людях разбирается. Точнее, видит в каждом больное место. И многие пляшут под его дудку и даже не осознают этого. За какую-нибудь рюмку водки или за шариковую ручку «из дружеских чувств» продают ему душу. Он — Мефистофель.
— Не понимаю тогда, как ты можешь называть себя свободным человеком.
— Я ушла оттуда. А раньше я и не знала, что работаю на него. Я просто веселилась.
— Понятно. Пока одураченные им простаки ходили по лесу, взявшись за руки, он устраивал свои темные делишки. Чего же Филиппыч-то терпит его?
— Папа-летчик — это я так зову Филиппыча — святой человек. Да у него-то ведь живут иногда совсем незнакомые ему люди. Однажды он вернулся с аэродрома, а один из его «гостей» и говорит: «А ты, дедусь, как тут очутился?» Папа-летчик все понимает, но не все знает. Про Сеню он сказал: «У него образование пестрое, ум проницательный, тяга к розыгрышам непреодолимая». Все это так. Но Филиппыч не знает, что Сеня вытворяет. Люди, короче, делали что им нравится: пили водку, веселились, дурачились. А на самом деле работали на него, на Сеню.
— Понятно. Он, например, склонному к алкоголизму дает вовремя рюмку: удовлетворяет «насущные потребности». А ведь и в самом деле человеку можно придумать любые потребности. Вот есть люди, которые убеждены, что у них потребность слушать непотребную музыку. У меня соседи не могут жить без музыки… Мерзость, усиленная приборами. Наполовину сворованная музыка, исполненная безголосыми кривляками, — и через усилитель… Ужасно!
— Вот именно.
— А может, он шпион? — сказал Росанов.
— Нет. Он хуже любого шпиона. Он просто остроумный и хочет жить богато.
— Ладно. Черт с ним. А что же мы станем с тобой делать?
— Муж будет ругаться, если я поеду куда-нибудь.
— Тогда иди домой. Это самое лучшее из того, что мы можем с тобой сделать.
— Ты пуританин и зануда. Может, и в самом деле поехать куда-нибудь?
— Не знаю.
— Повсюду старые глупые барбосы, барбосы, барбосы. Скука, скука, скука. Доводы разума!
Люба откинулась на спинку скамейки и, уставившись на фонарь, продекламировала:
Он увидел ее руки. «В моей руке — какое чудо! — твоя…» — цитата.
— Ты меня убедила, — сказал он искренне, — я старый брюзга и зануда. Едем!
Мимо проходили узбеки в халатах и тюбетейках.
— Едем! В Среднюю Азию, — сказала она, — я хочу быть узбечкой.
Росанов не имел в виду поездку в другой город. И нахмурился.
— Все можно! — крикнула Люба. — Я не хочу жить во взрослом мире, где одни запреты и ханжество. Я хочу жить в лесу, и бегать по лесу голой, и плавать в реке тоже… Жди меня на вокзале в десять вечера! Только очень жди!
— На каком?
— На любом! Давай на Казанском. Он красивее. С этого вокзала и поедем.
— Куда?
— В синеву!
Люба подхватилась со скамейки и стала, не обращая внимания на прохожих, отплясывать, высоко вскидывая ноги.
Бывший зам Чикаева по инженерно-авиационной службе, главный инженер Базы товарищ Винокур, снятый вместе с Лицевым за «три шестерки», еще не так давно придумывал все новые и новые бумаги, названные кем-то в шутку «историческими документами». Это были постановления о порядке расходования запчастей, крепежа, контровочной проволоки, горюче-смазочных материалов, меры по повышению трудовой дисциплины, а также по борьбе с пьянством. Документы эти начинались с пространных и занудливых изложений успехов Базы за истекший период и заканчивались туманными намеками на наличие имеющих место отдельных недостатков. Сами по себе меры по пресечению недостатков бывали настолько недейственными, настолько уклончивыми и настолько никого ни к чему не обязывающими, что о них вряд ли стоит и говорить.
Постановления Винокура должны были, по его мнению, отражать успехи «вверенной» ему службы, а заодно и являться вещественными доказательствами его бурной деятельности, направленной на искоренение имеющихся недостатков. Вообще, можно сказать, он не столько работал, сколько придумывал вещественные доказательства проделанной работы. Как будто готовился к крупному разговору с какими-то карающими органами.
Вряд ли Чикаев не понимал цену этой бурной «деятельности». Более того, Чикаев считал деятельность Винокура едва ли не вредной, но не знал, как с ним бороться. Заняв свой пост, он объявил борьбу общим, ни к чему не обязывающим словам и «вещественным доказательствам». Его собственный стиль, нарочито простой и краткий, кем-то в шутку названный «задушевным», стал помаленьку перениматься подчиненными. Он никогда и никого не ругал «неконкретно», в отличие от своих предшественников. Впрочем, тем для «конкретности» попросту не хватало специальных знаний. А каково человеку, если его обвиняют не за содеянное, а за что-то другое, тем более если он может легко защититься! Какая обида, какое благородное негодование охватывает тут нас! И это совсем неважно, что настоящая наша вина, может, во сто крат больше предполагаемой высшим начальником.
Как же ругался Чикаев? Вначале он посылал в интересующую его службу нормировщика, и тот составлял карточку. Предположим, в производственно-диспетчерском отделе не хотят вести сводный график состояния самолето-моторного парка, выдумывая «объективные» причины. Предыдущий начальник устроил бы шум и вызвал «благородное негодование» в массах и дружный отпор.
Чикаев шел по коридору, остановился у ПДО, поглядел карточку, составленную нормировщиком, набрал нужный для открывания двери набор цифр — замок щелкнул, дверь раскрылась. Начальник ПДО обернулся и ответил на поклон Чикаева, словно отражение в зеркале. Впрочем, он даже чем-то походил на шефа: такой же рослый и дородный. Диспетчеры тут же зашелестели листками самолетных формуляров, кто-то уставился в график отхода самолето-моторного парка на регламенты и в капитальный ремонт, загудели счетные машины, подсчитывая налет часов и наработку агрегатов, закрутились диски телефонов.
Чикаев подошел к стенду, на котором должно быть графику, — стенд сиял первозданной чистотой. Чикаев вопросительно поглядел на начальника ПДО — тот сначала ответил твердым взглядом оскорбленной добродетели, потом вдруг улыбнулся. Чикаев заметил в этой улыбке — так ему показалось — нечто похожее на недоумение и даже на ехидство: «Чего, мол, кусаешься? Завтра-послезавтра понизят, и пойдешь в техотдел перекладывать бумажки с одного стола на другой».
Чикаев снова уставился на стенд, пытаясь успокоиться и лишний раз убедиться в том, что работа не сделана. Потом заговорил нарочито тихим голосом.
— Прошу минуту внимания.
Все подняли головы и нахмурились: ходят, мол, тут всякие, от работы отрывают!
— Вы сказали, что не можете вести этот график, — продолжал он бесцветным голосом, — так как зашиваетесь, и требовали отдельного человека. А теперь я расскажу, как вы работаете.
В глазах присутствующих и особенно тех, кто должен был вести этот график, недовольство сменилось любопытством и беспокойством.
— Возьмем вчерашний день. С девяти до пятнадцати вы получили только два сообщения из цехов. Первое — о необходимости замены воздушного винта по забоинам на передней кромке, второе…
Начальник ПДО заволновался.
— Я помню, — сказал он.
— Ответьте мне, сколько на это потребовалось времени? Будем считать — по пятнадцать минут. Дальше вы… и т. д.
Таким образом, — закончил он, — вы, говоря, что «зашиваетесь», были не совсем точны. Вы, извините, совсем не «зашивались». Вопрос: нужен ли вам человек для ведения графика?
Потом Чикаев приблизился к начальнику ПДО. В глазах того застыла гримаса маленького мальчика, который столкнулся с большим мальчиком и не знает, что его ждет: или плевок в ухо «для смеху», или снисходительное покровительство.
Чикаев взял своего визави под руку и стал прохаживаться по свободному пространству отдела.
— Видите ли, — заговорил он тихо и задушевно, — у меня для ПДО рук не хватает. Займитесь сами. Потом поговорим. Наметьте мероприятия, обсудим. Как? Ну и прекрасно. Но только конкретно. Как что-нибудь придумаете, сразу звоните.
— Слушаюсь, — ответил начальник ПДО.
«Никакой инициативы не вижу, — подумал Чикаев, — а кем заменить? Вот был хорош Юра, которого побили. Вот кто мог единым взглядом охватить общую картину Базы, увидеть узкие места и тут же, без подсказок, отыскать выход и скрытые резервы. А как он лихо беседовал с представителями иностранных компаний, с каждым на своем языке. Этот вял. Боится похудеть».
Раскланявшись, Чикаев вышел в коридор и вспомнил Любу.
«То, что она со мной так… в трудную минуту… Ни за что не прощу, — сказал он себе, чувствуя, что врет: ведь все простит. — Ладно, пусть побесится немного. Все равно она ничего лишнего себе не позволит».
Он поглядел на часы — было девять тридцать. Предстояла встреча с замами, а потом с представителем «Пан-Амэрикэн».
Как-то журналистка Люция Гадасина, которой было заказано написать историю Базы — приближался юбилей, — для проникновения в глубины службы присутствовала на одном из утренних совещаний Чикаева с замами. Она спросила:
— Откуда вы берете темы для утренних разговоров? Неужели все ваши замы докладывают о своих неполадках?
— Замы тратят все свои силы и смекалку на то, чтобы я ничего не знал. Если б они эти силы тратили на производство, недостатков не было б. Ну а сведения? Я просто хожу по аэродрому. Хожу пешком, говорю с людьми. А разговорить любого человека проще простого: для этого достаточно внимательно слушать и знать имя-отчество собеседника. Я знаю по имени-отчеству не менее тысячи человек.
Чикаев заметил, что его шофер Коля вдруг как-то повзрослел, посолиднел, что ли. Исчезло в его глазах сияние, детскость, подбородок приподнялся. Иногда он презрительно цвыркал сквозь зубы, чего раньше за ним не наблюдалось.
«Неужели появился приказ, — подумал Чикаев, — и побежали крысы с корабля?»
Он вспомнил про Любу, но тут же оправдал ее для собственного успокоения:
«Просто ее, как она говорит, «поход к подруге» совпал с массовым бегством крыс с корабля».
У своего дома, выходя из машины, он не подал руки Коле.
Как это они обо всем узнают первыми?
«А кто же закончит мое дело?
А сколько усилий, терпения, хитростей пришлось пустить в ход, чтобы наладить полудружеские отношения с командирами летных подразделений, начальниками служб, работниками управления? И теперь все это никому не нужно».
«Завтра будет хорошая погода», — подумал он еще.
Люба торопливо и неаккуратно кидала в чемодан какие-то свои тряпки. Не успев приехать, она уже куда-то собиралась вновь.
— Ты куда? — спросил он.
Она вздрогнула, так как не слышала его прихода.
— Уезжаю на недельку, — бросила она небрежно и с преувеличенной аккуратностью принялась расправлять кинутое в чемодан.
«Бегут, бегут крысы», — подумал он, садясь в кресло.
— У меня сейчас пошли неприятности полосой, — сказал он, вздохнув, — знаешь, в авиации всегда так: то хорошо, хорошо, а то полон рот земли. Это у нас такая пословица.
— Да? Пословица? — Люба подняла голову. — Ты не видел мою розовую юбку?
— Розовую?
— Да, розовую. — Люба была озабочена.
— Нет, не видел, — сказал он. — А куда ты собираешься, если не секрет?
На ее лице засветилась херувимская улыбка.
— Это секрет, — сказала она кокетливо, — так какие у тебя неприятности? Все Мишкин?
Она сдвинула брови и приставила к нижней губе указательный палец. Она думала, наверное, о розовой юбке.
Он поднялся, вышел вон и, стоя перед окном, против воли прислушивался к движениям и шагам в Любиной комнате. Вот хлопнула наружная дверь: Люба уехала.
«Очень мило», — подумал он.
Он раскрыл окно. В ровном шуме города стали угадываться причины отдельных звуков. Внизу, за железнодорожным полотном, у поблекшего от близости города леса, были самодельные, крытые ржавым железом гаражи частников и голубятня.
Чикаев поискал в небе голубей, но их не оказалось. Он любил глядеть на голубей, когда голова уже совсем не соображает. А еще любил глядеть на рыбок. Но рыбки в аквариуме издохли: уезжал в Гвинею-Бисау, и Люба, таскаясь неизвестно где, забыла про них. (На самом деле у Любы собрались гости, и один из них решил «споить» рыбок водкой, для чего и плеснул в аквариум несколько рюмок.)
Он увидел на подоконнике ржавый огрызок яблока и, подняв его и прикрыв один глаз, стал сравнивать цвет огрызка с цветом гаражей. Со стороны могло показаться, что это имеет для него немаловажное значение.
Вечерело. Солнце отражалось в окнах далеких за блеклым лесом домов дрожащими огненными точками. Становилось прохладнее, звуки города делались понятнее, обстоятельнее. Прошел товарняк, тонко, с некоторым запозданием заныли стекла. Подумалось о дороге, о стуке колес, о молодости, когда хочется куда-то ехать и когда на что-то еще надеешься.
«И рыбки издохли, — подумал он и, сокрушенно покачав головой, вздохнул, — и голубей нет».
Он вдруг сообразил, что переживает сейчас спасительное чувство отупения, когда не думается о важном.
«И рыбки издохли. Наверное, она их не кормила, находясь у кормила», — скаламбурил он и невесело ухмыльнулся. Потом поднялся, как будто принял важное решение, не терпящее отлагательств, и стал переодеваться в гражданское. Неношеный замшевый пиджак, японские полосатые брюки, золотые запонки и зажим на галстук — все новое, блестящее, смотрелось на нем как краденое. Но, разумеется, он этого не замечал, так как вообще ничего не замечал, пребывая в состоянии спасительной тупости, когда сознание цепляется за несущественное.
Он взял японский зонт и, выпятив грудь, вышел из квартиры. Но, дойдя до лифта, вдруг сообразил, что идти ему некуда, и вернулся.
Он прошел в Любину комнату, увидел, что керамическая миска, в которой были деньги, пуста, а рядом с миской лежали три рубля, прикрытые стопкой монет. От нечего делать он пересчитал мелочь — вышло шестьдесят две копейки. Как раз на бутылку водки. Он оценил Любин юмор и пошел в магазин.
Вернувшись, старался отогнать от себя мысли о Любе, но, спугнутые, они, сделав неровный круг, возвращались.
Он стал думать об ее прошлом. Отец — гардеробщик, мать — техничка, братец — хулиган, дом на Лиственничной аллее вроде гигантского семейного общежития — человеческий муравейник. Длиннейшие коридоры, проходы на второй этаж через четвертый, запахи и звуки, меняющиеся с каждым шагом, комнатенки по девять метров. Люба — теперь об этом даже странно вспомнить — работала манекенщицей и, сыграв роль шикарной женщины и сорвав аплодисменты, возвращалась в девятиметровую келью на трех человек. Когда она увидела квартиру Чикаева и приняла ванну, то попросту не пожелала уходить. (Ее родители потом получили двухкомнатную квартиру, братец уехал на Дальний Восток, отец умер.) И вот полный поворот кругом: теперь она, обеспеченная женщина, играет роль бедной молодой девушки и носит джинсы с заплатами. Впрочем, даже в рубище она не лишена некоторого шарма. А что дали ей три года учения в университете, кроме апломба и знакомств с разного рода прохвостами?
«О-о, бедная техническая База!» — подумал он, связывая неудачи на службе с семейными.
Он стал думать о неудобствах своего генеральского положения и вспомнил слова отца, который говаривал: «Пей сколько угодно, где угодно и с кем угодно, только не в одиночку и не опохмеляйся».
Он распечатал бутылку.
Говоря правду, он своего отца не помнил, так как к началу войны имел пять лет от роду, а отец погиб в первом своем бою смертью храбрых. Но теперь, составляя из мелких воспоминаний, чаще придуманных или вовсе чужих, образ отца, он иногда приписывал ему и изречения. Впрочем, эти придуманные изречения были адресованы, пожалуй, к несуществующему сыну самого Чикаева.
«Не пей в одиночку»? А что же мне делать? Все пошло кувырком. О, бедная База!»
Он принес два стакана, один налил погибшему отцу, другой — себе.
«Ну что ж! Будем!» — сказал он и, выпив, занюхал тыльной стороной ладони.
«Крепка, зар-раза! Так ты говоришь, отец, что надо разводиться, если бабенка дурит? Пожалуй, ты прав. Где же она теперь ветрится? Ладно, ничего. А с Базой как? Неужели ты думаешь, что снаряды пройдут мимо? Ты понимаешь, я ведь не о себе думаю. Я стал думать о себе только сейчас, когда Любка обнаглела и когда я сам повис на волоске.
Вообще я не придумывал самовара — говорю о Базе. Я просто убежден, что если каждый человек будет заниматься только своим делом, то сам собой получится порядок. Но уж дело свое надо делать без обмана. Надо, как саперу, делать свое дело. И никакой демагогии, никаких необязательных слов или двусмысленностей. Как оркестр. Каждый дует в свою дудку — и получается музыка. Сейчас мы уже имеем возможность работать точно и предвидеть результат. Уровень техники позволяет это. Ты спрашиваешь, а кто дирижер? Вопрос, конечно, интересный. Но если оркестр хорош и дирижера незаметно подменили другим, то первое время все будет почти в порядке. А можно вообще поставить у пульта гигантский метроном. Как? Вот, значит, так. И порядок повлияет даже на характеры отдельных товарищей. Беспорядок аморален. А в нашем деле особенно. Дефект личности в авиации отыгрывается немедленно; Еще выпьем, старик?»
И тут он заметил, что говорит вслух.
Сгустились сумерки, Чикаеву показалось, что на кресле против него, где он бросил свой форменный пиджак, сидит человек. Ну, разумеется, он понимал, что это совсем не человек, а пиджак и голова — продолговатая тарелка. Но он тотчас отогнал от себя это ненужное понимание.
— Я раздавлен, отец, — сказал он.
— Держись, сынок. Не придумывай себе горя больше, чем есть. А с Базой все будет нормально. На этот раз снаряды прошли мимо. Окопайся и сиди, не высовывайся.
— Если б ты знал… Я — один.
— А вот это напрасно. Человек не может быть один. У тебя должны быть друзья. Пусть один из них будет… как его? Термоядерный. Твой зам по общим вопросам.
— Ты, пожалуй, нрав.
— А бабы? Будут, если захочешь.
— Странно. Ведь тебе… сколько же лет?
— Было двадцать три.
— А ты как-то взрослее меня, спокойнее. И ты — рядовой, а я…
— По-старому, по-новому, а все отец старше сына. И найди себе настоящую женщину. А бабенки… если нужны… Нужны иногда?
— Нужны… Иногда… Чтоб не думать о них.
— Будут тебе бабенки.
Раздался звонок. Чикаев вздрогнул и поднялся открывать дверь.
«Люба вернулась, — подумал он, — а может, — он ухмыльнулся, — делегация одиноких свободных женщин?»
Он дернул за рычажок замка. На пороге стояла женщина, довольно рослая и складная, лет тридцати пяти.
— Слушаю вас. Проходите, пожалуйста, — сказал он, включая свет и поправляя галстук.
— Здравствуйте, — ответила женщина и с той решимостью, которая происходит от усилия над собственной застенчивостью, шагнула в прихожую.
— Здравствуйте, товарищ начальник! — повторила женщина и улыбнулась. Была в ней, пожалуй, и некоторая развязность, которая возникает перед важным лицом, не имеющим никакой возможности попробовать на нас свои силы.
— Прошу вас проходить и садиться где хотите, — сказал Чикаев, показывая на раскрытую дверь, — простите, я сейчас включу свет.
— Необязательно.
Женщина прошла и, перенеся пиджак с шевронами на диван, села в кресло.
— Я — ваша соседка. Живу этажом выше… Я знаю, что вы штатский генерал, а жена ваша Люба. А я Нина.
— Мне ваше лицо сразу показалось знакомым, я вас где-то видел, но я никак не мог предположить, что мы соседи.
Нина хихикнула.
— Мы есть соседи, — сказала она серьезно, — и мы из своих окон видим одно и то же, только вы глядите на этот мир… под более острым углом, тогда как я — под более тупым… От тупости это, я так полагаю.
— Простите мою тупость, но я не возьму в толк вашей аллегории.
— Никакой! Ведь вы есть этажом ниже…
И Нина стала водить по скатерти пальцем, показывая, каков «угол взгляда» на мир из окна одного этажа и другого, что вряд ли могло показаться Чикаеву очень забавным, так как он терпеть не мог пустой значительности и слабоязычия.
— И вообще, товарищ начальник, я не хочу жить.
— А может, вы хотите выпить?
— Я уже. — Нина помолчала, опустив голову в ложном смущении, а потом, вскинув голову и глядя на Чикаева в упор, спросила:
— А сказать вам, где сейчас Люба и с кем?
Чикаев сделал над собой усилие, чтоб не выдать своего волнения.
— Она уехала с моим мужиком — вот с кем она уехала. Отбила и уехала.
— А кто он такой? — спросил Чикаев, напрягшись внутренне до предела.
— Работает в вашей системе.
— Как его фамилия?
— Э-э! Так нечестно! Это вы выведываете. Да он и понятия не имел, что она замужем. Он-то здесь при чем? Он, как все мужики и многие нынешние освобожденные бабы, совсем без тормозов. Несет его как по раскатанной дороге.
Чикаев принес две рюмки и налил Нине и себе.
— А он такой, товарищ начальник, дурак. Вы себе и представить не можете, какой он дурачок!
В голосе Нины появилось нечто похожее на умильность:
— И он жуткий врун. Врет, врет, все на себя наговаривает, навешивает на себя собак. Другие врут, говоря, какие они хорошие, а этот врет — какой он плохой. А так-то он добрый и неглупый. И в нем и энергия, и ум, и сила, и прямота, и безволие, и распущенность. Редчайший дурак. Никак не отыщет себе дела по силам и дурью мучается. И он, скотина, не знает, что я сейчас страдаю. И не узнает. Ни за какие деньги не узнает!
Чикаев поднял свою рюмку.
— А может, отомстить ему? — сказала Нина, глядя в потолок. — Да и ей? А-а? — Она перевела взгляд на Чикаева. — Вы, товарищ начальник, перебираетесь ко мне, посылаете ее к черту, и мы ведем жизнь, полную наслаждений.
— У меня уже была жизнь, полная наслаждений, — ухмыльнулся он.
— Мы им устроим настоящую месть, товарищ начальник, — продолжала Нина, — мы устроим им страшную месть, как Гоголь.
Она вздернула руки и зарычала, изображая таким образом гоголевских мертвецов, которые лезут из гробов.
— Что же вы придумали? — прервал он ее этюд.
— А мы им, — Нина, пугаясь собственной жестокости, выпалила, — никак не будем мстить! Представьте себе: никак! Во! А-а? Я, значит, рожу от него ребенка. И ему — ни слова. Я буду вести нищенское существование, мой бедный ребенок будет голодать…
— Наше общество не даст вам нищенствовать…
— Ребенок будет голодать, — перебила Нина и погрозила Чикаеву пальцем, — а я буду красть или даже сама не знаю что буду делать. Буду работать техничкой и красть. Я состарюсь через год и буду страшной, как атомная война. И вся моя жизнь будет сплошным страданием. А он станет процветать: розовощекий, с брюшком, у него на счету тысячи рублей… А потом, лет через десять, он все узнает. А-а? Представляете? Представляете, каково у него будет тогда на душе? Представляете, какая у него в этот момент будет морда? Его совесть замучит. И он повесится. На осине. Обязательно повесится! Его можно убить только так!
Нинино оживленное лицо пылало самым искренним гневом и жаждой мести.
— Вы полагаете, что это самая страшная месть?
— Да! Как у Гоголя. — Она подняла руки, но не зарычала. — До такой мести не додумается и сам сатана.
— А как его зовут?
— Витя.
— И Витю, значит, покарает господь?
— Да! Бог не фрайер — он все видит.
— А Витина фамилия?
Нина вдруг на какое-то мгновение отрезвела.
— Хитрите, товарищ начальник. Хотите ему мстить как-то по-человечески, мелко, плоско. Так не пойдет! Вы хотите, чтоб он легко отделался. Ведь за один грех дважды не наказывают. Так, кажется, в армии? Не выйдет, товарищ начальник. Но пасаран!
Чикаев улыбнулся.
— Я вот только сомневаюсь, есть ли у Вити совесть на данном этапе.
— Насчет этого будьте спокойны. Это имеется. Крутиться будет, как на этой…
Она выпила, и глаза ее сделались бессмысленны. Потом ее губы покривились в усилии скрыть зевок.
— Вы спать хотите? — сказал он.
— Да, пожалуй. Пойду. Чао! Сорри.
«И не то, да проходит», — говорят в народе. Мелькнула как миг неделя, Росанов и Люба обнаружили себя где-то в Средней Азии. Источник сил их совместного путешествия иссяк. А куда они ехали? Зачем? По какому маршруту? Никому не ведомо и в первую очередь Любе, главному кормчему. Иногда Росанову казалось, что в ее голове поселился некий чрезвычайно подвижный зверек, беспрерывно разбрасывающий во все стороны лапки, и вот лапки самым произвольным образом дергают ниточки, заставляя владелицу выделывать самые немыслимые поступки и гримасы и произносить самые нелепые исковерканные слова. Надо сказать, что Росанову правился этот побег «в никуда», но только до тех пор, пока Люба не оказывалась на людях. Тут уж зверек приходил в полное неистовство, и Люба путала масштабы, лица, слова, направления движения. О боже! Что она вытворяла! Кокетничала направо и налево; назначала свидания и, разумеется, не ходила на них; провоцировала драки — в одной Росанов, пропустив хороший удар, лишился двух зубов; забиралась в чужие сады; однажды устроила факельное шествие. Росанову хотелось, чтоб она свой пыл направила на него одного, не размениваясь на весь мир.
Ему не хотелось идти в чахлую рощицу с дурацким факелом за визжащей сумасшедшей Любой, которая воображала, что за ней «идут массы». И все парни, явившиеся на свидание, недоуменно поглядывая друг на друга, только плечами пожимали. Как она ухитрилась свести десяток человек в одно место — непонятно. И главное, каждый принес что-то с собой: один смолу для факелов и паклю, другой вина, третий колбасы. Участвуя в этом идиотизме, Росанов побаивался, как бы одураченные «демонстранты» не устроили надругательства над своим «вожаком».
Но вот зверек утомился и затих. По целым дням Люба пребывала в одной позиции, без интереса глядя на окружающее.
Росанов то любил, то ненавидел ее и в минуты ненависти всякий раз видел «чертей» — окружение Филиппыча. Эти черти гримасничали, подбрасывали под потолок бесовскую полосатую собаку, ходили на руках, пускали изо рта огненные струи, танцевали, взявшись за руки. Среди танцующих была почему-то и одна пожилая напудренная балерина в пачке. Откуда она-то взялась? И был тут головастик-Сеня с тоскующими глазами, и «омерзительный юноша» — критик, и Вадик, который когда-то каждое утро бил ученика третьего класса Росанова под дых, и Люция Львовна. Люция Львовна, выделывая руками пассы, говорила и говорила о жизни во имя чего-то большого и чистого, о необходимости кого-то спасать, о какой-то помощи. Само собой, тут же дурачилась и Люба.
Росанов с ужасом осознавал, что теперь не может без Любы. Стоило ей выйти на минуту, он начинал волноваться, представляя, как кто-то обнимает ее… в лифте.
И он изливал свою ненависть, свои галлюцинации, свое оскорбленное самолюбие, свой страх, бессилие понять «женскую тайну» и недовольство собой в яростных ласках, которые ему представлялись скачкой на сумасшедшей лошади по краю пропасти, самоуничтожением, самосожжением, восторгом, выходящим за пределы воображаемого.
Находясь вместе, они делали чудесные открытия — «находки» — они, как два понимающих друг друга режиссера, ставили некий балет.
Бывали мгновения, когда он вдруг — так ему самому казалось — разом осознавал самого себя, что-то высвечивало все моменты его жизни до самых темных закоулков, когда он еще не родился, но уже умер. Когда же он пытался рассмотреть эту высвеченную жизнь, то тут же понимал, что ничего не понимает. Правильнее скажем, неумение передать свое состояние словами казалось ему непониманием. А на самом деле он просто не понимал, что не все можно объяснить словами. Да и нужно ли?
Иногда он говорил себе:
— Вот оно! Лучше не будет никогда. Вот момент истины.
— Ты мой самый-самый, — говорила Люба, — я просто не представляю, как мы жили до того, как встретились. До того был мрак, и, если ты исчезнешь, будет мрак.
Но что с ней делалось на людях! Она вдруг словно забывала о нем. Она таскала его по каким-то магазинами базарам, показывала пальчиком на красивые и дорогие безделушки и, глядя на них, радовалась как дитя. Он готов был сквозь землю провалиться — отпускные деньги уже все вышли, — а она, словно издеваясь, обращала его внимание на товарищей, которые с японскими часами и в замшевых куртках. Росанов умолял ее не ходить по этим сувенирным магазинам, где не везде-то и пускают — денег, а тем более валюты, нет, но она тащила его именно туда, где он чувствовал себя особенно неловко, и громко, привлекая к себе внимание, выражала свой восторг. А то тащила его в какое-нибудь кафе и с графским видом заказывала общепитовские блюда, разваливалась, как оперный гуляка, в кресле, приводя в бешенство официанток, а он, сидя нахохлившись, боялся промахнуться при расчете. Деньги, отложенные на обратные билеты, иссякли. Поняв, что теперь уже не хватит на обратный путь даже в общем вагоне, они пошли в местный ресторан и за один вечер просадили остатки.
Итак, наступил момент, когда Росанов пришел в себя, а Люба притихла. На последние копейки они добрались до аэровокзала.
Росанов усадил Любу в зале ожидания, а сам пошел искать техническую службу.
Он прошел вдоль колючей проволоки, отыскивая, где тут ходят работники кратчайшим путем, и нашел. Найти вагончик технической службы для него не представляло никакой сложности.
«Если б я встретил своего однокашника, тогда все было бы в порядке», — подумал он.
Однокашников найти не удалось. На него глядели спокойными, вежливыми глазами, принимая чуть ли не за шпиона, когда он поинтересовался бортовым номером московского самолета. И тогда он закатил «истерику»: терять ему было уже нечего.
— Братья славяне! — заговорил он, ударив себя в грудь, хотя среди техников были два казаха. — Выручайте! Пропился в дым, сами понимаете, и не один, а с женщиной. Как сюда попал, и сам не соображу. Я сам технарь, работаю на эксплуатации. Устройте экзамен по знанию матчасти. Не дайте отбросить копыта в вашем прекрасном городе.
Глаза техников как-то потеплели, губы растянулись в сочувственных улыбках, и Росанов понял, что теперь-то уж он улетит.
Один парень, казах, юморист, спросил:
— Как изменится давление в системе при повороте регулировочного винта агрегата ГМН-20К на четверть оборота?
Для Росанова это был совсем детский вопрос.
— Пойдем сольем отстой, — сказал казах-юморист: самому, наверное, было лень.
— А труба? — спросил Росанов.
— В самолете.
И Росанов слил при помощи длинной трубы отстой топлива с самолета Ан-12.
— Если у вас есть дефекты, я мог бы заняться, — сказал он.
— У нас все в порядке, — сказал «экзаменатор». — Как тебе помочь?
— Мне надо знать, какой самолет летит в Москву, и чтоб я пришел на него раньше бортмеханика.
— Через два часа приходи.
Росанов вышел через дырку в заборе и направился к аэровокзалу, где его должна была ждать Люба. И она действительно ждала. И, естественно, не одна. Рядом с ней сидели два молодых вежливых таджика, и все трое ели горячие манты.
«Ладно. Довезу до Москвы — и привет вам, птицы!» — решил он и сел, глотая слюнки, в стороне. И тут же подумал, что врет себе.
— Эй! — крикнула Люба.
— Эй! — вяло отозвался он.
— Возьми. Держать надоело. Капает.
Она подняла руку и облизала пальцы.
Он был так голоден, что решил забыть о самолюбии.
Через два часа он и Люба, сопровождаемые двумя техниками, один из них был «экзаменатором», забрались по трапу в самолет. Росанов подумал, что авиационного человека видно уже по тому, как он подходит к самолету, ну а по тому, как он лезет по стремянке, можно узнать все его авиационное прошлое и даже будущее.
На Росанова молча поглядывали, ожидая, что он будет делать, — «контролировали». Он понял: от него ждут лишнего доказательства, что он свой, а не самозванец.
Он уверенно прошел в задний отсек, открыл дверцу отхожего места, вытащил мусорный ящик из-под раковины, просунул в нишу ящика руку по самое плечо, нащупал замок люка осмотра тяг управления и открыл его. Потом поставил ящик на место и сказал Любе:
— Держись за тяги и съезжай вниз по пятьдесят шестому шпангоуту.
— По пятьдесят шестому? — переспросила Люба. — Там темно?
— Тут уж не до хорошего. Поезжай, не бойся.
И она храбро съехала вниз, как в преисподнюю. Она вообще-то была храброй женщиной. А может, просто еще не обжигалась по-настоящему.
Росанов, прежде чем последовать за ней, поблагодарил техников.
— Даст бог, свидимся, — сказал он.
— Вот тебе пакет черешни, — сказал русский техник, — только косточки не бросай. — Он вытащил из кармана на кресле второй гигиенический пакет. — Для косточек, — пояснил он.
— Деньги от аэропорта до дома есть? — спросил казах.
— Там-то кругом свои. Спасибо.
— В случае чего мы о вас понятия не имеем. Сами проникли, сами выкручивайтесь.
— Выкрутимся.
Он съехал вниз, из темноты поглядел на наклоненные лица техников, подумал о дружбе народов и умилился. Ну чем можно растрогать русского человека? Только идеей братства.
— Повнимательнее там! — сказал русский.
— Сделаем, — пообещал Росанов.
Люк захлопнулся. Росанов начал придумывать историю, в которой он ценой жизни спасает техников: горит самолет на земле, они без сознания, он вытаскивает одного…
Сидеть приходилось на сферическом шпангоуте, явно не рассчитанном для перевозки пассажиров. Росанов и Люба скатывались к туалетному баку. Но все это было не так страшно, если б не духота. Само собой ясно, каково в раскаленном на солнце самолете, когда снаружи, в тени, сорок градусов.
— Пока можно говорить шепотом, — сказал Росанов, — а потом — молчание.
— Курить можно?
— Ни в коем случае. Дым будет идти наверх, а пол не герметичен.
— А не задохнемся ли мы здесь? Я уже задыхаюсь.
— В воздухе будет легче, когда включат наддув.
— Я съезжаю вниз. Не могу удержаться.
— Терпи. В воздухе я устрою тебя на чемоданах и включу подсвет. Можно будет даже почитать газету.
— И чемоданы пассажиров проверить? Деньги, ювелирные изделия… А-а?
— Это уже романтизм, — возразил Росанов, — этим займешься без меня. Или с Сеней.
— Дурак! Я бросила его.
Он услышал шаги и прошептал:
— Теперь тихо!
Сидя в полной темноте, он по малейшему звуку мог представить все, что происходит снаружи, где ослепительно светило солнце и, возможно, тянул ветерок. Подобно Кювье, который по кости допотопного чудовища мог представить его облик, Росанов по отдельным звукам снаружи восстанавливал всю предполетную подготовку. Вот раздался писк колесиков стремянки. Подкатили под третий двигатель. Вот сунули отвертку в стопор замка и рывком открыли. Вообще так нежелательно открывать, надо поаккуратнее. Ладно, ничего страшного. Явились стюардессы. Они, ожидая машину цеха бортпитания, закурили. Бортмеханик в это время глядел, законтрены ли пробки маслобаков, проверял количество масла по нырялу, не доверяя приборам.
«Я бы тоже не доверял», — подумал Росанов, — уж что-что, а маслобаки я бы обязательно проверил».
Было слышно, как заворачивают и контрят пробки баков и перекусывают контровочную проволоку. Стюардессы заговорили об одном общем знакомом и пару раз употребили слова, которые сейчас можно услышать на каждом шагу, что привело, однако, Любу в такой восторг, будто с трибуны матюгнулся крупный профсоюзный деятель — она начала толкать Росанова в бок. Он резко одернул ее, требуя неподвижности и молчания. Он мог бы объяснить ей, что стюардессы, утомленные в основном созданием хорошей мины во время работы, иногда расслабляются как следует, но, само собой, не мог себе этого позволить. Люба затихла.
«Когда нет пассажиров и начальства, они такое устраивают, что вам, штатским, и не снилось, — подумал он и вспомнил купание в фонтане у Большого театра. — Впрочем, до Любы даже стюардессам далеко».
Объявили регистрацию. Подъехало бортпитание. Подошел автокар с чемоданами. Открылся грузовой люк — в отсеке стало светлее, потянуло ветерком через щель занавески. Были видны потные лица грузчиков. «Если догадаются глянуть за занавеску, придется с позором вылезать, и идти в милицию, и там доказывать, что мы просто зайцы, а не воры». Росанов увидел испуганно-улыбающееся лицо Любы и показал ей кулак.
Но вот чемоданы были погружены, люк захлопнули — замок не закрылся. Росанов чуть было не крикнул: «Черти! Вынужденную склепаете! Кабина не надуется! Еще раз!» — Еще раз хлопнули — теперь порядок. Повернули рукоятку замка, утопили ее и накинули стопорную серьгу. Все правильно, все как положено. Росанов вспомнил одну вынужденную из-за того, что плохо закрыли люк — кабина не надувалась.
Затопали и загалдели пассажиры. Народу было слишком много, если стюардессы пустили пассажиров и в задний салон. А может, везли большого начальника, который пожелал лететь сзади, где будто бы безопаснее. Напрасная надежда! Падать, так всем: в небе все равны, как в бане. Обычно стюардессы стараются никого не пускать в задний отсек, чтоб хоть немного отдохнуть от «этих морд», то есть от пассажиров. Из их разговора Росанов понял, что на борту проверяющий работу экипажа из управления.
Наконец подогнали к самолету «шарманку» для запуска двигателей. Экипаж проверил под током системы и приборы, и механик запустил турбогенераторную установку.
…А потом вырулили на старт, дали взлетный режим, и самолет вначале медленно, а потом все быстрее и быстрее пошел на взлет. Росанов как бы видел мелькание квадратов бетонки и их отражение в глянцевитом брюхе самолета. Вот нос задрался. Люба поехала назад и уцепилась за Росанова. Он в темноте нащупал бак отхожего места и уперся в него ногами.
— Сейчас будет попрохладнее, — сказал он ей на ухо. — Впрочем, теперь можно говорить вслух.
Вот включили систему наддува. Наконец-то!
Потом он отстегнул занавеску, прополз в грузовой отсек и нащупал тумблер плафона подсвета. Пространство, заваленное чемоданами, и вся анатомия фюзеляжа осветились слабым светом. Росанов разложил чемоданы — Люба с восхищением следила за ним — и позвал ее рукой. Она проползла к нему, легла на чемоданы и притянула его к себе.
— Высота десять тысяч! — сказал он. — Температура наружного воздуха минус семьдесят два. Открываю бомболюк!
Люба испуганно взвизгнула и прижалась к нему еще крепче.
— Мне кажется, что сейчас наступит конец света, — прошептала она, — и мне совсем ничего не страшно.
Он на какое-то мгновение представил авиационную катастрофу. Впрочем, в таких случаях чаще всего выживают зайцы.
Они заснули.
Он проснулся, когда стало давить на уши — вошли в режим снижения. Люба не спала, «оберегала его сон» — это ее слова.
Самолет вошел в зону. Росанов направил Любу за занавеску, разбросал чемоданы, чтоб не было видно, как они использовались, выключил плафон, прополз к Любе и в темноте защелкнул кнопки занавески.
Вот выпустили шасси — он почувствовал толчки — значит, прошли траверз дальнего привода. Вот вошли в третий разворот. Вот выпустили закрылки на посадочный угол — самолет заметно затормозился в воздухе.
— Садимся, — сказал он и из суеверия добавил: — Если все будет нормально.
Разумеется, когда он летал на планерах и Як-18, он не имел времени на суеверия.
Когда из отсека вышли стюардессы и пассажиры, Росанов открыл изнутри люк, и они с Любой благополучно влились в общий людской поток.
— Спокойно, — напомнил ей Росанов.
А внизу были встречающие с цветами и оркестром.
Везли, выходит, иностранного гостя. Люба вдруг стала улыбаться, раскланиваться и приветливо помахивать рукой.
— Ты — мой любимый писатель! — прошептала она ему на ухо. — Ты такой молодец, такой молодец! Ты и оркестр не забыл заказать для меня. Умница. Спасибо!
Ему показалось, что на ее глазах блеснули слезы умиления.
— Ну тебя! — проворчал он. — Мы еще можем и в милицию загреметь. Вытри щеку. Что у тебя там прилипло?
Люба вытерла щеку.
— Гляди! И почетный караул! Вот это сюрприз! Что будет оркестр, я догадывалась, но почетный караул! Просто не ожидала!
И Люба потащила его к почетному караулу.
— Сейчас они пройдут перед нами церемониальным маршем, — сказала она, — вот увидишь!
— Да успокойся же ты! — одернул он ее. Но она не могла успокоиться и уже вытащила походя из какого-то букета цветок и, приставив его к носу, приветливо помахала встречающим товарищам. Ее лицо было так радостно, ее улыбка была так звездно психопатична, что некоторые в ответ заулыбались, и кто-то даже помахал ей рукой. И она, приложив руку к груди, поклонилась. Народ, встречающий ее, ликовал. К ее джинсам с сердцем сзади прилепилась конфетная бумажка «Взлетная». Росанов, следуя за Любой как телохранитель, отлепил незаметно фантик и спрятал его в карман.
Росанов увидел знакомого техника и взял у него три рубля в долг. А в раздевалке, в собственном комбинезоне, откопал и мелочи.
Пока ехали в переполненном автобусе, Люба беспрерывно болтала. Она подсчитывала, сколько удалось сэкономить на дороге, — выходило очень много. Сюда она приплюсовала оплату стоимости оркестра, почетного караула, цветов и бумажных флажков, также оплату отпущенных с предприятий для встречи трудящихся и студентов — вышла фантастическая цифра.
— Ты так потратился, — сказала Люба, — у тебя еще остались деньги?
— С мелочью около трех рублей.
— Нам этого вполне хватит.
И она затащила Росанова к влюбленному в нее малому, который как-то купил ей французские духи. Она подарила малому цветок, взятый из чужого букета, и в ее честь был устроен банкет. Пили портвейн за рубль двадцать семь и вермут за рубль сорок — ноль семьдесят пять.
А потом Люба целовалась на кухне с каким-то бородатым смазливым типом. Росанова это потрясло. Он сперва хотел сокрушить бородатого типа, но тут же смекнул, что тип не виноват.
Он отвел Любу в сторону и сказал, что она вавилонская блудница (что это такое, он в точности не знал) и направился к выходу.
— Ты что! Дурак? — услышал он, уже захлопывая дверь.
— Мерзавка! Мерзавка! — ругался он. — Все! Финиш!
На другой день он, проклиная себя (в какой уже раз!), пошел ее разыскивать. Но не нашел.
«Я убью этого смазливого типа! — подумал он. — Но где же ее искать?»
И направился к Ирженину.
— Что это с тобой, товарищ Росанов? Ты не болен? Был таким накачанным мужчинкой, и вот из тебя словно выпустили воздух. Покажись врачу.
— Отъемся, — махнул рукой Росанов, — отосплюсь и отъемся.
— Был в отъезде?
— Десять дней. Свадебное путешествие.
— Свадебное? — Ирженин отвернулся.
— Что? — спросил Росанов.
— Все в порядке. То-то, я гляжу, ее нет.
— Она была со мной. Одолжи полсотни.
Ирженин полез в ящик стола и вытащил деньги. Росанов заметил, что пальцы его дрожат.
На стене висел поддельный Андреевский стяг и на нем два Георгиевских креста и медаль.
— Дедовы? — спросил Росанов.
— Да.
— Что у тебя из продуктов?
— Все в холодильнике. Сам доставай. Значит, ты был с ней?
— Ну да. А теперь я послал ее к черту. В гробу бы я ее видел. Ненавижу!
— Как! — Ирженина подбросило в кресле, на котором он сидел.
— А так! Послал, и все. Надоело. Пошел бы я к черту! Захожу в кухню, а она целуется с каким-то типом.
— Не может этого быть!
— Ты плохо ее знаешь. Она и не то еще может выкинуть. Ну я и разозлился. С ней не знаешь ни одной спокойной минуты.
— Странно. А ты сделал ей предложение?
— С чего бы это? К тому же она замужем. Ты разве не знал?
— Кто? Маша замужем?
— Да при чем здесь Маша? Я говорю о Любе.
— А разве Маша… Ведь ты ее любишь…
— Ну, люблю. Но странною любовью. С ней я чувствую себя бабой. Бабой! — повторил Росанов. — А с Любой — идиотом. И я не знаю, что лучше. О-о, если б я знал, что лучше!
Ирженин расхохотался.
— Ты что? — не понял Росанов.
— Бабой! — повторил Ирженин. Ему очень смешным показалось это слово. Он захохотал и иногда с трудом выдавливал из себя: «Бабой, бабой!»
— Да что с тобой?
— Сейчас я тебе разогрею жаркое. Сам сделал по вьетнамскому рецепту. Может, хочешь вина или водки?
— Нет, не хочу. Хочу только есть. Я теперь все время хочу есть. Даже во сне.
После того как Росанов поел, его потянуло пофилософствовать.
— Знаешь, сейчас как-то сама собой вывелась некая популяция женщин. Не пойму, что они такое: ни девушки, ни вдовушки, ни замужние жены. Они равноправие восприняли как-то шиворот-навыворот: умеют выпить, курят и даже матерятся. Часто у них неряшливый вид и фантастическое здоровье. Они, как мужчины, безответственны. Таскаются по каким-то семинарам, выставкам, творческим клубам, слушают какие-то лекции по феноменологии духа, что-то покупают, продают, перепродают, носят чужую одежду, всегда без денег, всегда свободны, «раскованны» и «коммуникабельны» и лезут со своей бескорыстной помощью, когда их не просят. И потом говорят с горькой усмешкой: «Ни один добрый поступок не остается безнаказанным». Иногда они пытаются изучать японский язык, но их обычно хватает на два занятия. Иногда начинают играть в теннис, но, скоро поняв, что это не так уж просто, бросают. Они читают Камасутру, посещают компании «оккультистов». Ну, ты знаешь этих тупоголовых, которых одна допотопная книжка Йога Рамачараки способна свести с ума на заботе о собственном теле. И у всех у них всегда прекрасный аппетит. Они не едят — они жрут. Они обожают банкеты по поводу защиты диссертации или выхода книги. Их чаще всего можно видеть в коридорах крупных библиотек, полугуманитарных исследовательских институтов. Ну что там исследовать? Какую-нибудь эстраду двадцатых годов или кинематограф дореволюционной России? Их на дурное дело сбить ничего не стоит и голову заморочить также. Впрочем, они не так уж и глупы.
— Ты о ком? — не понял Ирженин.
— Да так, вообще. Я бы этим девицам не давал образования. Законченный с грехом пополам вечерний университет не дает им ничего, кроме высокомерия, с которым они произносят всякие банальности. И на работе они в основном только курят.
— «Смешались в кучу кони, люди», — ухмыльнулся Ирженин, — вообще Любка неплохая. Только сумасшедшая.
Росанов задумался. Он думал, где же ее теперь искать?
— Да, она… неплохая, — согласился он, — а то, что она не работает, очень выгодно государству. Она даже в некотором роде патриотка, так как за свое безделье не требует зарплаты, а выпить и погулять очень любит. Опять же доход. Ее услуги Отечеству так велики, что ей надо бы назначить небольшую пенсию. К счастью, она не сумела закончить ни одного учебного заведения, что давало бы ей право устроиться курильщицей в какое-нибудь учреждение. Опять проголодался, — словно бы спохватился Росанов.
— Сам лезь в холодильник, — сказал Ирженин, — все, что ты рассказал, похоже. А у меня ностальгия по другой женщине, которая не пьет водку, не курит, не мажет себе веки зеленой краской, словно глаз подбили… Которая натуральна, добра, любит детей, внимательна, молчалива, воспитанна, нежна…
— Съел вторую банку майонеза.
— Есть еще.
— Хватит. А знаешь, что надо делать с этими сумасшедшими девицами? Их надо выдавать замуж и как можно раньше. И пусть рожают детей как можно больше. А как начнет капризничать — вожжами! Начнет блудословить или курить — вожжами, и не символически. Им просто необходимо хозяйство, дети и муж с крепкой рукой — вот чего они хотят на самом деле. А всякие там «феноменологии духа», «метампсихозы», дзен-буддизм — все чушь. Это не для них. Им попросту нужны крепкие мужики. И все их «поиски» — капризы распущенного ума. На самом деле они ищут мужиков.
— Как будущий школьный учитель я считаю, что нужны не вожжи, а дело. И не только женщинам, но и нам. А женщинам всегда проще: они с самого рождения имеют прекрасную профессию, лучше которой нет, — быть матерью.
— Я, пожалуй, съем и эту ветчину.
— Сделай одолжение.
— Не знаю, как и жить, как свести концы с концами.
— Будь попроще.
— Откуда в тебе это олимпийское спокойствие?
— «Страдать» некогда. А чего тебе неясно? У нас на Руси всегда высшей добродетелью считалось: «Положи живот свой за други своея». Отсюда и пляши. Вспомни отечественные войны — двенадцатого года и последнюю. Вспомни, как в двенадцатом году хор цыган вступил в народное ополчение. Я уж не говорю о последней войне. Вспомни, как на наших глазах разваливались громадные империи, а мы пребудем вовеки. Пока не изменится психология у нашего народа… Вспомни Лескова. Не пойму, каким ты его местом читаешь. Вспомни замордованного мастера Левшу, который никак не отделяет себя от России. Он государственно мыслит. Перед смертью просит передать государю, чтобы ружья не чистили кирпичом.
— Зачем берешь то время? Теперь каждый таракан мзды ищет.
— Мы должны знать и свое прошлое. Мы ведь не ваньки, не помнящие родства. Не знать того, что было до того, как ты родился, — значит навсегда остаться младенцем.
— То-то ты возмущался, помню, глядя на выбивателей ковров.
— Это, дорогой мой, чепуха. Русский человек будет собирать сокровища на земле, а потом выйдет на площадь, ударит себя в грудь и покается перед всем народом и все накопленное пустит вразнос. Не пойму, чего тебе неясно. Заблудился в трех соснах?
— Кто тебя этому учил?
— Этому не учат. Загляни в себя и…
Зазвонил телефон. Ирженин снял трубку.
— Мои мальчишки, — пояснил он, — мне пора. — И в трубку: — Начинайте разминку без меня. Сейчас буду.
Росанов поехал разыскивать Любу. Все ее «друзья» пожимали плечами: не знали, где она.
Что же это сделалось с шофером Колей? Он словно помолодел, его глаза сияли, как у ребенка, впервые увидевшего жирафа. Он ловко распахнул дверцу перед Чикаевым, вытянулся по стойке «смирно» и заулыбался, что должно было означать его юмористическое отношение к своей стойке.
«На этот раз пронесло!» — догадался Чикаев и мысленно усмехнулся.
— Домой! — бросил он.
Он открыл дверь и сразу почувствовал присутствие Любы, хотя нигде не было видимых ее следов: в квартире царил беспорядок, оставленный утром. И в качестве доказательства правильности его ощущения появилась она сама собственной персоной, похудевшая, загорелая, в коротком халате и босиком. Она по-детски надула губы и опустила голову в фальшивом смирении. Ему показалось, что она еле сдерживает смех.
Он полез за сигаретами — Люба подняла голову, — он отметил, что она видит, как его рука от волнения два раза промахнулась мимо кармана, когда он убирал пачку. Она еле заметно улыбнулась, словно довольная его волнением. Он не знал, что сказать. Она молчала. Он, думая о преимуществе отвечающего на вопрос, молча прошел в свою комнату и занял кресло, которое мысленно, с мысленной же, довольно жалкой ухмылкой назвал прокурорским.
Люба прошлепала за ним и видела, как он садится. Она, как бы передразнивая его, села на диван, не желая давать ему преимущества сидящего в кресле. И он подумал, что она, пожалуй, неглупая женщина, хотя и работает под дурочку и шизофреничку.
— Как поживает красавчик Витя? Как его здоровье? — спросил он, криво ухмыляясь.
Он заметил, что Люба внимательно следит за тем, как у него предательски дергается нос. «Будто у кролика», — подумал он, взялся рукой за нос, желая остановить это неуместное движение, и для маскировки почесался. Потом полез за платком.
— Неплохо. Он оказался таким же занудой, как и ты. Я послала его к черту. Он тоже хочет сделать из жизни трудовую повинность на благо Отечеству. А ведь целью Отечества, как оно, по крайней мере, говорит, — счастье отдельных его членов… Он тоже хочет меня научить ходить по струнке.
— Я сейчас не склонен к философским разговорам. Что собираешься делать дальше?
— Не думала об этом. Поплыву дальше по воле ветра и волн.
— Может, тебе начать это очень интересное плавание с квартиры своей матери? У нее прекрасная квартира, и ты там прописана. А-а?
— Гонишь?
— Нет, не гоню. Живи где хочешь. Пока. Сейчас мне просто некогда заниматься бракоразводным процессом.
— А чего разводиться-то? Давай устроим дислокальный прогрессивный брак.
— Что это такое? Не встречал в литературе.
— Это я придумала. Жить в разных местах и не морочить друг другу головы, жить по собственным законам, не учить друг друга и не заниматься выяснением, кто умнее и кто под чью дудку обязан плясать. Тогда не будет ни ханжества, ни насилия.
Чикаев хотел сказать, что она ради свободы делать что ей вздумается готова угнетать весь мир, но промолчал, не желая устраивать бессмысленный диспут.
— Я ничего не имею против твоей свободы, но вначале попрошу тебя подать документы на развод, а я в качестве моральной компенсации выдам тебе сумму, достаточную на первый взнос кооператива, и ты возьмешь отсюда все, что захочешь.
— Это надо обдумать.
— Обдумай. Лучше в той комнате.
— Я приготовлю ужин.
— Да? Что это с тобой?
— Оказалось, что я умею стряпать. Кто б мог подумать!
— Попрошу обдумать мое предложение полной дислокации.
Когда она вышла, его затрясло. Он вцепился в подлокотник и никак не мог унять дрожи.
Люба как в воду канула. Росанов нашел ее адрес через справочное бюро. Старуха, открывшая дверь, испуганно уставилась на него.
— Она здесь не проживает. Она на мужниной квартире теперь. Может, ей что передать, если будет?
— Пусть зайдет в ЖЭК, — сказал он первое, что пришло в голову.
— Когда? Во сколько… прикажете?
— В девять утра. Завтра. — Он увидел в глазах старухи ужас. — Или послезавтра…
— Что случилось? Что она опять натворила?
— У вас нет никаких оснований беспокоиться, — сказал он, — не волнуйтесь, ради бога.
— Как же не волноваться?
— Всего доброго!
— Спасибо, спасибо! — запричитала старуха и вдруг начала кланяться.
«Черт знает что! — выругался он и сломя голову пустился вниз по лестнице. — А вдруг этот чинодрал Чикаев и в самом деле ее муж? Быть того не может!»
Он ходил по городу, останавливая внимание на всем, что хоть как-то напоминало ему Любу. Потом стал выискивать в толпе женщин, чем-то похожих на нее, и отмечать их телесные изъяны.
«Мерзавка! Чертовка! Вампир! — думал он. — У нее нет даже смутного понятия, что хорошо, что плохо… Спать с ней хорошо — просыпаться плохо… С вей жить невозможно. У нее уже теперь привычка «лидерствовать» и командовать… С ней все было бы много страшнее, чем можно вообразить…»
Он вспомнил, как однажды она сидела с сигаретой, а он положил ей руку на колено. Она ткнула его в руку сигаретой и сказала с самым искренним участием в голосе:
— Ведь тебе так неудобно сидеть.
«Ну а какого черта я не принимал руку и отвечал кротко: «Очень даже удобно. Не волнуйся, милая»? Идиотское состязание!»
«К черту ее! К черту!» — говорил он, прекрасно понимая, что ум в любовных делах — средство совсем ненадежное.
«Да какая это, к свиньям, любовь? Это никакая не любовь, а самая настоящая ненависть. Ну а если это и любовь, то она обречена».
Вернулся домой ночью.
До выхода на службу оставалось три дня.
Спал он плохо, но проснулся рано.
«Сегодня четверг», — подумал он, и поехал на другой конец Москвы, и отыскал ЖЭК, куда следовало бы явиться Любе. Разумеется, ее не было.
Вернувшись ни с чем домой, он вытащил записную книжку («написать, чтоб отвертеться»), но тут же засомневался в силе слова.
«Я бы дьявола вызвал, если б мог, — подумал он. — Где она теперь ветрится, чертовка?»
Он заговорил вслух:
— Вуду писать все, что ступит в голову.
Вольное коловращение мыслей и картинок, кое-как перенесенное на упрощающую их бумагу, должно было, по его мнению, выстроиться в какой-то порядок и помочь ему разобраться в себе.
«Помочь не заблудиться в трех соснах», — добавил он, вспомнив Ирженина.
«Что есть грех? — писал он. — Что есть праведная жизнь? «Дней скользящих самою святостью не остановишь». И отойдет он в мир, где нет воздыханий… Где же просчитался Юра? Ведь все в его расчетах было правильно. Мастер спорта, четыре иностранных языка без учителя, без общества знающих язык, авиаинститут с отличием, успехи на службе — и восемь тупых жлобов. Пусть они хамили, пусть бы унижали толпу. Чего их учить? Они — ученые. Пора бы привыкнуть к хамству».
Он запел:
Исполнив песню, он снова взялся за перо.
«Любка! Где ты, чертовка? Ты — некое природное явление. Ты безжалостна, даже коварна, прекрасна и беззащитна. И нет у тебя специальной цели ни убивать, ни очаровывать, ни защищаться. Мы, твои «друзья», любим тебя и уничтожаем, уничтожаясь. «Охрана природы — всенародное дело! Любите и охраняйте природу!» А Маша… Зачем я ей нахамил? За что? За что? За то, что сам баба? За то, что она девушка не по нашим соплям?»
Он отыскал Машино окно и, глядя на него, запел:
«Сидим на берегу с отцом, мне девять лет, ему на тридцать больше… Сосны, стволы красные, сверкает жестяной листвой осина, гудят насекомые, летают бабочки, поют птицы, по воде бежит солнечная рябь, мелькает огненными крестиками. Мы в трусах. Мы загораем. Наши брюки вывернуты наизнанку — мы бьем вшей. Мы, значит, загораем. А Люция Львовна? Отчего она не загорает? Ее тело видно даже в темноте. Она, ведьма, натирается фосфором. А как там было прекрасно! Река, птицы, весна, заброшенный, облупившийся барский дом с колоннами. И мы, все командированные, мужчины и женщины, и я, девятилетний, в танцевальном когда-то зале, облезлом, гулком, с ложными колоннами и лепными потолками, на раскладушках. Запущенный парк, какое-то сельскохозяйственное училище и студентки — крепенькие, толстозадые, румяные, а мужчины все мелкие. Да и не было их, мужчин, в то послевоенное время. А по танцевальной зале бегали наглые крысы. Я очень боялся, что крыса может укусить меня, спящего. Я боялся, проснувшись, увидеть над собой остроносую, с умными злыми глазками, стоящую на моей щеке передними холодными лапками, заглядывающую мне в лицо. И я плохо спал, были лунные ночи… На берегу слышался женский смех. Я вышел из-за кустов и увидел… «А рельсы-то, как водится, у горизонта сходятся. Ах, где ж мои прошедшие года?» (Песня, начало фразы превратилось в пословицу.)… Ад — это расплата, похмелье. А наши инстинкты — это дьявол. Это дьявол насыпал нам, в наши чресла, раскаленных углей, и мы носимся с квадратными глазами и все врем, врем, голосом играем, рядимся в какие-то одежды, кокетничаем, совершаем подвиги, занимаемся искусством… «Как взор его был быстр и нежен, стыдлив и дерзок, а порой блистал послушною слезой» (цитата)… На берегу были три студентки. Одну из них я хорошо помнил — крепенькая, грубая, глазки маленькие и злые.
Она, переполненная силами, ненавидела меня за то, что мне девять лет… Впрочем, на меня не обращали внимания. Они толкались, смеялись, а потом «моя» сказала:
— А поплыли, девчонки, за черемухой!
И стала раздеваться — стащила через голову платье, торопливо расстегнула бюстгальтер, освобождая грудь, которая в нем вовсе не нуждалась, потом сбросила фиолетовые трико с резинками, оставившими след на ее тяжелых «лядвиях». И я почувствовал, что теряю сознание. Я понимал, что надо уйти, но не мог шевельнуться. Три грации, краснощекие, незагорелые, с визгом влетели в воду и поплыли — все одинаково деревенски-бабьим стилем, подгребая под себя одновременно обеими руками и при одном гребке ударяя по очереди ногами. Плыли они так: бум-бум по воде ногами, бум-бум, подбрасывая свои белеющие к воде крепенькие спины и то, что ниже спины. О-о, до чего же у «моей» грубое лицо! В сорок лет она будет похожа на мужчину. Я испытывал ужас. Это Челлини, изображая лицо Горгоны, сделал его прекрасным, потому что самое страшное — это красота. Я боялся даже подумать о том чуде, которое произошло с этими тремя дурно одетыми, грубоватыми девчонками. Мне же они казались очень взрослыми. То есть какими-то «законченными».
Они выбрались на противоположный берег. Я превратился в камень от одного взгляда на свою знакомую Горгону и ее подруг. Потом они поплыли назад, держа букеты в зубах. Я на ватных ногах пошел прочь, а потом забрался в кусты, и со мной сделалась истерика. Так я был проклят. О, если бы была жива моя мать! Я и потом встречал «свою», и меня всякий раз охватывал ужас, как будто я видел оборотня, который только прикидывается грубоватой, некрасивой студенткой сельскохозяйственного училища. О, если б была жива моя мать! Я и потом видел эти крестьянские тела в прозрачной зеленоватой воде, слышал «бум-бум» по воде и визг.
Я играл с ними и заставлял своих недоступных (мне) граций плавать с букетами в зубах, вылезать из воды, танцевать, жечь костры, бегать с факелами. Я помещал их в сумрак и заставлял сверкать молнии, чтоб видеть их зеленоватые тела, принимающие самые немыслимые позы. И еще я не мог не видеть глаз «своей»… Люция Львовна, Люба и ты с маленькими злыми глазками! Я ненавижу всех вас! Одна и та же сила — инстинкт продолжения рода и самая возвышенная любовь. А как близко они лежат. И вот вам ад, а вот вам рай, дорогие товарищи! А ведь все зависит от нас самих. Только от нас. «А я все гляжу, взгляд не отвожу — та-та-там!» А что же мне делать с Любой? А что останется от телесных удовольствий через столько-то лет? А что я буду думать о них, лежа на больничной койке, когда курносая уже глядит в глаза? «Я вас люблю, люблю безмерно. Без вас не мыслю дня прожить. Я подвиг силы беспримерный готов сейчас для вас свершить» (ария из оперы). Любка, ты — мерзавка! И все вы! Дайте мне пулемет! Пулемет дайте! Ну, теперь держитесь! Та-та-та-та-та-та-та! «Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было. Только прах легким столбом вился на краю пропасти. Все в один голос вскрикнули». «Я в саду брожу-брожу, на цветы гляжу-гляжу, но нигде-нигде в цветах я милой не найду, я милой не найду в своем саду». Тогда, тыщу лет назад, когда мне было девять лет, пели эту песню… И вообще жизнь мелких людей состоит из сомнительных удовольствий и маленьких неудобств. Что же мне делать, дорогие товарищи? Ладно, пусть после нас останутся хоть дети. Может, им больше повезет? «Ничего не понимая в началах и концах, я старался думать о начале, когда мои голубоглазые предки («Славяне были высоки ростом, статны, голубоглазы, крепки телом, легко сносили стужу и зной… Они хорошо плавали и могли долго держаться под водою. Для этого они брали в рот выдолбленный тростник и плавали под водой так, чтобы конец тростника выходил выше воды: так и дышали»)… мои голубоглазые предки выползали из нагретого солнцем ила. Они шлепали своими четырьмя лапами по илу, оставляя пятипалые, когтистые оттиски по обеим сторонам бороздки, прочерченной хвостом… А потом эволюции, эволюций, закон джунглей, отбор, потом князь Новгород-Северский Игорь Святославович… И пошел он, значит, в степи Половецкие. «О, русская земля, уже ты за шеломянем еси!» И моему предку, который участвовал в этом походе, проломили голову. А может, и на Куликовом поле восемь врагов отбили ему почки. Они стояли молча в ряд — их было восемь, а он один. Ну что тут делать? Только на «ура». И вот тысячелетия, тысячелетия. И все ради меня. Я — итог! Неужели? И вот вам результат — двенадцать поросят. Стоило ли так стараться? Чепуха какая-то. «О русская земля, пропитанная на версты вглубь кровью, своей и чужой! Уже ты за шеломянем еси!»
Я думал о дожде, о пульсирующих цветах, о стуке женских каблуков по асфальту, об утреннем гулком воздухе, о пении лягушек… Мой будущий отец, молодой, двадцатишестилетний, шел по Петровскому парку с восемнадцатилетней девушкой. Они шли мимо грота. Этот грот был когда-то чайной, потом стихийно отхожим местом и, наконец, ныне, памятником русской архитектуры такого-то века. Молодой человек думал: «Вот оно! Лучше не будет никогда». И его жизнь высветилась разом. И этот свет дал ему силы выстоять там, где выстоять невозможно. И теперь только он один на всей земле помнит взгляд той девушки, которым она ответила ему, когда он сказал ей что-то. Один он помнит, какие у нее были руки, ногти, помнит родинку… Только он! Ну а если б этот молодой человек был в другом настроении, вдруг бы девушка сделала что-нибудь не то? Как… Люба. Он бы пошел через кусты. Ну и меня бы не было. Не было бы — и все тут. Был бы какой-нибудь другой малый или девчонка, а потом женщина, старуха. Это я старуха. Я сижу на лавке, слежу за происходящим и перемываю чужие кости. Фу, какая омерзительная старуха!
Он был лет сорока, спортивный, в потертых джинсах и свитере, с застенчивой улыбкой. Я сразу понял, кто это такой. От обычных людей его отличали квадратные зрачки… А-а! Вы не знали этого? В литературе не встречали? Так теперь знайте! А меченные им вообще почему-то не имеют зрачков. Обратите на это внимание, дорогие товарищи! Как увидите человека без зрачков, знайте: он продался. Гость щурился, улыбаясь, но я не верил этим сощуренным в подобострастной улыбке глазам, которые вдруг цепко и умно зыркали по сторонам. Он вытащил из кармана записную книжку и сказал:
— Дел по горло!
И вдруг закатился и игриво ткнул меня пальцем в живот, но тут же смутился и густо покраснел. Я глянул на него ободряюще. Он ткнул пальцем в мою писанину и запел баритоном:
И тут он снова закатился.
— Ведь писали? — наконец сумел он выговорить и вытер слезы. — А-а?
— Писал.
— Что надо? Богатство, слава, женщины?
— От Любки надо избавиться, гражданин начальник. И на борт. Летать хочу. А если уж любить, так достойного человека. «Я увидел чистую изящную женщину с нежной душой. Мне хотелось носить ее на руках и плакать».
— Изящной душой, изящной душой, — бормотал он, силясь что-то вспомнить, — изящной, значит?
Он сделался тих и задумчив. Потом спохватился, выскочив из кресла, как подброшенный пружиной чертик, полез в портфель и вытащил бланк с завитушками под «мирискусников» и с гербом и торопливо его заполнил.
— Вот здесь подпись. Разборчиво. Все без обмана. Есть у нас на примете одна — с вполне изящной душой. Не «сумлевайтесь»… Бланк номерной. Видите номер? Если что нужно, звоните. Вот телефон. Если телефон изменится, сообщим дополнительно. Но у нас это происходит крайне редко. Последний раз телефон менялся при Петре Первом. Это наше изобретение, потом мы его отдали людям. Вообще, у нас все без обмана. Меня никогда не скинут с должности, вам не придется бежать к моему преемнику и что-то там ему доказывать, и он не будет вас гонять из кабинета в кабинет по этажам… Вообще мы много своих изобретений отдали людям. Не только телефон. Все — людям, все для блага человека. Мы, кстати, и бомбочку придумали. Она была у нас еще при фараоне Аменхо… не выговоришь… тепе… Мы многим изобретателям подсовывали ее, да все отказывались. Слабовольные людишки, совесть их мучила. А один сэр клюнул — и вот вам и Хиросима, и вот вам Нагасаки… Простите, много болтаю.
Он протянул мне свою шариковую ручку отечественного производства за тридцать пять копеек и ткнул пальцем, где подписываться.
И тут я увидел его нечаянную, не для меня, дьявольскую усмешку. Неужели обманул?
Гость, сдерживая нетерпение, спокойно взял бланк, обнюхал подпись и удовлетворенно кивнул.
Через секунду я уже слышал его торопливые шаги по лестнице. И скоро он, сопровождаемый взглядами голубоглазых старух, шагал к машине «Медицинская помощь на дому». На ходу заглянул в записную книжку и, открыв заднюю дверцу, забрался на сиденье. Подобрал ногу и хлопнул дверцей. Машина тронулась. Старушечьи головы повернулись, как какой-то многоколесный механизм, приводимый в движение одной шестеренкой».
В дверь позвонили. Росанов пришел в себя и сунул записную книжку в карман.
«Кого несет нелегкая?» — подумал он.
На пороге стоял мужчина лет сорока, спортивный, в джинсах и свитере. Росанов от неожиданности вздрогнул. Ему вдруг захотелось рассмотреть зрачки гостя, но на лестничной клетке было темно. Росанов включил свет в прихожей и сказал:
— Проходите, пожалуйста.
Надо было во что бы то ни стало рассмотреть зрачки гостя, но тот как-то стыдливо отшагивал и отшагивал, боясь попасть в круг света.
— Вы Росанов? — спросил человек.
— Так точно! Чем могу быть полезен? Проходите, пожалуйста. — Росанов протянул руку, как бы собираясь втянуть гостя в дверь, на свет, но тот, испуганно отступив, сказал:
— Нет, нет, я спешу. А это вам.
Он протянул длинный сверток, который с самого начала привлек внимание Росанова.
— Что это?
— Это от Юры.
— Что с ним?
Человек, глянув на часы, сделал испуганное лицо.
— Ничего. Простите! Я тороплюсь!
Его туфли на кожаных подошвах застучали по ступеням. Росанов глянул вниз и увидел скользящую по перилам руку. Он никак не мог сообразить, где кончается «беллетристика» и начинается реальность. Впрочем, он не очень-то и хотел разбираться в этом и даже был втайне рад тому, что в жизни еще не все понятно и можно заморочить себе голову. Он глядел вниз, где по квадрату перил двигалась рука незнакомца с квадратными зрачками (фу, какая чепуха!).
Росанов выглянул в окно. Незнакомец был точно в таких же джинсах, что и на Росанове, — отечественных, за тридцать рублей — и точно в таком же свитере.
«А может, он — это я?» — подумал Росанов, провожая взглядом гостя.
«Что же с Юрой? Сегодня же поеду в больницу».
Он развернул сверток, и ему сделалось не по себе — это был винчестер.
Через полчаса он подходил к дому Ирженина.
— Что случилось? — спросил тот.
— Это тебе, — сказал Росанов, — от Юры. Наследство.
— Как?
Ирженин прошел в комнату. Росанов последовал за ним и сел в кресло как раз напротив поддельного Андреевского стяга на стене, с двумя крестами покойного дедушки Ирженина.
Ирженин сел на диван.
Росанова слегка трясло, и он как-то бессмысленно улыбался.
— Уже похоронили? — спросил Ирженин.
— Да, в некотором роде… Там есть такой желтый особнячок… Купеческий модерн или как там его? Там подвал. Это морг.
— Ты уже выпил?
— Ту э грэйт икстент, то есть в значительной степени… А впрочем, уже и не помню…
— Почему же я ничего не знал? — Ирженин вытащил винчестер. — Странно, — пробормотал он, — с какой стати?
— Да ведь и я ничего не знал. Меня ведь не было в Москве.
Ирженин полез в холодильник и («сдержанно, по-мужски, умело скрывая боль», — съехидничал Росанов) вытащил бутылку водки.
К обеду друзья были уже хороши.
Росанов рыдал, как дитя. Ирженин («мужественно и незаметно, — ехидничал даже в таком «разобранном» виде Росанов, — смахивал «крутую мужскую слезу»).
— Кто бы мог подумать? — бормотал Ирженин.
— Да нет. Он уже давно порвал связи со всем живущим. Он был в ауте. Но что мы могли? Здоровье ведь ему не принесешь. А помнишь, как на той квартире, в Волковом переулке, напротив зоопарка? Это было совсем-совсем недавно.
— Эх, Юра, Юра!
— А помнишь, мы, значит, танцевали. Ну, там были эти, ну, Оля, Поленька… Мы танцевали босиком, и на полу валялись вишневые косточки. Это было так недавно!
— Ага, вишневые, — кивнул Ирженин.
Росанов помимо воли стал думать об освещенных раскрытых окнах, летнем вечере, деревьях. Звучала странная песенка (где достал эту пластинку Юра?), в которой говорилось, что за Моцарта музыку писала его старшая сестра, — очень веселая танцевальная песенка, с легкой пародией на самого Моцарта… Впрочем, дурацкая песенка… Ну да. Там в конце было так: там-та-там! С оттяжкой. Под Моцарта. Ну да, клавесин еще там, и поет будто бы сама сестра Моцарта. Вообще она хулиганит и намекает, что ее братец несерьезный малый. А внизу были слышны шаги и разговоры прохожих, и казалось, что ты в незнакомом южном городе вроде созданного Александром Грином, где улицы заполнены беззаботным народом. Ну фонтаны, фонари в листве, случайные встречи, карнавалы, магнолии, кипарисы.
Еще он стал думать об одиноком молодом прохожем, который видит на занавесках тени танцующих и слышит: «Там-та-там!» И думает о том, что наверху, за занавеской, молодые счастливые люди и прекрасные молодые женщины. Разумеется, прохожий не мог думать о том, что один из этих танцующих уже обречен и его ждут восемь жлобов на автобусной остановке в городе Энске. Да, а песенка была на немецком, и это Юра перевел слова, потому что знал четыре языка, в том числе и немецкий.
Росанов, подпершись рукой, глядел в стакан.
— А помнишь, как упала твоя майка с балкона и повисла на дереве внизу? — спросил он, поднимая голову.
— Ну да. А потом и ты и Юра выбросили свои майки из солидарности. И мы решили, что не уйдем до тех пор, пока майки не упадут на землю. А они крепко зацепились, — сказал Ирженин.
— Да, да, а через дорогу — зоопарк. И это было ужасно. Бедные звери! Они рычали и, наверное, как-то по-своему плакали в своих клетках. И звуки эти, и стоны этих узников, посаженных пожизненно ни за что ни про что, которых мы будто бы защищаем… «Охрана природы — всенародное дело»… Ужасно! Эти их стоны и слезы подогревали в нас радость бытия, делали наши веселия более изощренными… А куда им бежать, бедным животным? Вокруг дымный город, пыль, огненная реклама, милиция, автомобили… Бедные, бедные!
Росанов налил себе и Ирженину и пригорюнился, жалея зверей.
— А потом, — продолжал он печально, — листья желтели, и майки желтели, а все не падали. А потом какая-то майка упала, и каждый из нас был уверен, что это не его майка.
— Это Юрина упала, — сказал Ирженин.
— Да, Юрина. Надо сейчас съездить в Волков переулок и поглядеть, висят ли те две майки. Давай поедем!
— Ты что! Уже… одиннадцать месяцев прошло. Конечно, упали.
— Да, да, — согласился Росанов. — Он даже в таком положении придумывал способ избавить человечество от страха смерти. Он знал, что умирает, и думал о других. Он выдумывал какую-то идею восторженного, экстатического ощущения экологического единства со всем сущим. Восторг единства. Он выдумывал способ забыть о своем теле. Ведь можно, наверное, найти такой способ. Есть же люди, которые не думают о своем теле. Ну, например, Иван Ильич Нерин…
— Иногда и он думает о своем теле, — возразил Ирженин.
Росанов продолжал, не обращая внимания на эту реплику:
— Человек, который не думает о теле, не боится смерти. И по-настоящему свободен. Ну-ка возьми его чем-нибудь! Купи! Испугай! Нет! И не тот свободен, кто выделывает все, что ему в голову взбредет. — Росанов подумал о Любе. — Такие люди не свободны. Они во власти сумасшедшего зверька, который поселился в их голове и швыряет лапками… И получается не свобода, а пляска святого Витта… И вот мы, — он огляделся, — накапливаем вещи, предаемся удовольствиям — «Там-та-там!». И все это усиливает страх смерти. Ведь так неохота расставаться с любимыми вещами и удовольствиями. И вот человек оказывается в цепях. Жалкий раб! И вот Юра…
— Эх, Юра, Юра! — как-то поспешно поддакнул Ирженин.
— И вот Иван Ильич не думает о теле. И Филиппыч — тоже.
— Они здоровы, потому и не думают. А Иван Ильич так здоров, что я ничего подобного и не встречал. Он и в шестьдесят проходит без обмана любую летную комиссию. А ведь и из молодых эту комиссию пройдут единицы.
— Оттого-то он и здоров, что не думает о себе. Оттого-то он и не подвержен случайностям. Вот он ни за что не попадет под машину, на его голову никогда камень не свалится. Или сосулька.
— Есть и на его совести… лишнее.
— Врешь!
Ирженин отвлекся на рассказ:
— В Тикси, значит, задуло. Там дует сам знаешь как. Экипаж зашел в самолет. Открыли банки с тушенкой, нарезали хлеба, спирт разбросили по кружкам, подняли. И тут заходит сам командир подразделения. И Иван Ильич заверещал: «Я не пью, я не пью!» Командир сказал: «Я понимаю, что погоды нет и улучшение наступит не скоро. Но все равно поаккуратнее, товарищи! Повнимательнее там!» И вышел. Иван Ильич — за кружку. А командир экипажа выхватил эту кружку и выплеснул на пол. «Ты ж не пьешь», — сказал он. Разве так поступают просветленные? Нет, так просветленные товарищи не поступают. Так даже простые люди не должны поступать. Когда сделаешь не то, обязательно происходит что-то.
— Уж не ты ли был этим несгибаемым командиром? — спросил Росанов.
— Нет. Это было в начале сорок первого, перед войной.
— А теперь осуждаешь человека. Тогда тебе был годик.
Несмотря на некоторую неуместность, мы приведем здесь несколько очень коротких записей об Иване Ильиче из дневника Росанова, чтоб не заставлять Ирженина и Росанова говорить языком старинных пьес, где два героя сообщают друг другу для сведения публики то, что им самим хорошо известно.
«В тридцатые годы он был парашютистом-инструктором. В то время одно это требовало известного мужества. Как-то некая девушка-парашютистка — ей что-то ступило в голову — отстегнула карабин и прыгнула. Само собой ясно, ничто не помешало бы ей лететь до земли со скоростью свободно падающего тела. Иван Ильич — тогда ему было лет двадцать пять — прыгнул за ней, поймал ее в воздухе и притянул к себе. Но кольцо надо выдергивать правой рукой, так как оно справа. Иван Ильич переложил вышеупомянутую осоавиахимовку в левую руку, прижал к себе и правой выдернул кольцо. Так в обнимку с комсомолкой-осоавиахимовкой он и приземлился. Следует только сказать, что площадь купола запасного парашюта много меньше площади основного и не рассчитана на вес двух человек, один из которых уже тогда имел сто килограммов. А раскрыть парашют комсомолки он попросту не успел бы — земля-матушка, вот она».
«Во время войны обнаружили с воздуха группу людей на льдине. Командир гидроплана — Филиппин, бортмеханик — Нерин…» (Далее идет рассказ об уже известном нам событии.)
«Нужен был уголь Шпицбергена для судов Севморпути. По некоторым сведениям, немцы, покидая архипелаг, заминировали шахты и фьорды. Летели ночью — ноябрь — в сутки только полтора часа светлых сумерек. Сели в Айс-Фиорде в темноте, так как из-за встречного ветра не попали на место вовремя. Специалисты, которые были на борту, определили, что шахты вопреки слухам не заминированы и их можно использовать для добычи угля. Всякому, наверное, ясно, что такое посадка во фьорд ночью, особенно когда каждую секунду ждешь встречи с миной».
— И то, что он не выпил тогда, помнят до сих пор, — все другое забыли, — пробормотал Росанов, — а что же мне тогда делать? Ведь я столько дров наломал. И ничего не сделал хорошего. И все по глупости, по распущенности… Вот возьму и напишу про Ивана Ильича.
— Это будет дело, — согласился Ирженин, — а то все языком мелешь.
Он набрал номер.
— Иван Ильич? Здравия желаю! Да, я. Все в порядке. Ничего не случилось. К вам зайдет известный журналист Росанов… Не слышали? Это ничего, что не слышали. Еще услышите. Дайте ему интервью. Как «зачем»? Надо, сами понимаете! Не понимаете? Молодежь надо воспитывать, молодежь! Совсем с жиру перебесились, балбесы. Им примеры нужны, маяки, так сказать… Нет, не спорьте! Вы — маяк. Нет-нет, вы и есть самый настоящий маяк. Нет, я трезвый. Ни в одном глазу. Повод? — Ирженин вздохнул: — Есть повод. Есть. К сожалению, есть. Завтра он к вам зайдет. Завтра будет. И не спорьте! Днем? Хорошо, днем.
Росанов пришел в себя и кинулся вырывать трубку.
— Да, да! Кланяйтесь Анне Сильвестровне, — добавил Ирженин.
Наконец трубка вернулась на место.
— Ты сдурел! — рассердился Росанов, трезвея.
— Вот и побеседуешь с просветленным. Может, и напишешь что-нибудь. Да он, Иван-то Ильич, и сам что-то пишет. Тоже писатель. У него крайне оригинальный стиль. Вот если он тебе объясняет работу автоматики топливной системы, а ты и без него не знаешь ее досконально, то ничего не поймешь. Вообще никто не понимает, что он говорит. И пишет он, точно как говорит.
— Так он и в самом деле боролся в цирке?
— Боролся. А однажды стал нам читать свой опус — ну мы и полегли. Он великий юморист.
— Я пойду к нему, — сказал Росанов.
— Эх, Юра, Юра! — вздохнул Ирженин, видя, что разговор уходит в сторону.
— А помнишь, как мы к двери прибили утиную лапку и кидали в нее ножом? — напомнил Росанов. — И у Юры это выходило лучше всех.
Возвращаясь домой, он думал о винчестере.
— Я не стою, не стою, чтоб он мне… Ну, этот винчестер…
Он обнаружил себя в Волковом переулке, где прошлым летом снимали квартиру «для самостоятельности». И вдруг увидел одну майку, или, точнее, грязную тряпку, которая зацепилась за сук на уровне четвертого этажа.
«Кто следующий?» — спросил себя Росанов.
В этот день он о Любе даже не вспомнил: дьявол свое дело сделал.
Если б мы спросили Росанова, зачем он едет к Ивану Ильичу, то вряд ли получили ответ. Он успел о стольком передумать, рассмотреть столько различных сторон и последствий своего шага, столько посмеяться над собой и, наконец окончательно запутавшись в различных «за» и «против», махнуть на все рукой.
Итак, он ехал. Он понимал, что поездка бессмысленна. Он понимал, что, выдав себя за известного журналиста, обязательно окажется в дурацком положении. И еще понимал, и это уже наверняка, что если сейчас не поедет, то после не простит себе этого «малодушия». А почему не простит? Вот это уже непонятно. Говоря коротко, много в его голове роилось мыслей.
Он протиснулся в автобусе к заднему, забросанному грязью стеклу и стал глядеть на оставляемую дорогу, обсаженную деревьями.
Он улыбнулся, представив, как Иван Ильич в ответ на его «мировоззренческие» вопросы зарычит и замашет своими кувалдами.
За автобусом шел высокий фургон. По его радиатору бежали вверх солнечные блики, в передних, расположенных под углом стеклах, отражаясь, разбегались в стороны деревья. Фургон догнал на остановке автобус, сверкнул бампером и проскочил вперед. Росанов заметил шофера — зеленоватую тень с реальными, освещенными солнцем кистями рук на баранке. Он подумал о том, что успел рассмотреть даже ногти больших пальцев этих рук.
«Глаз у меня как у зверя, — отметил он не без некоторого самодовольства, — только зачем все это?»
Вошел мужчина. Все его лицо занимала борода, из которой торчал маленький, розовый, ненастоящий нос. Впрочем, имелись еще и глаза под широкими, похожими на усы бровями. Глаза долго и насмешливо глядели на Росанова, и губы под усами насмешливо кривились.
«У него был тонкий и насмешливый ум и проницательность человека, познавшего жизнь во всех ее проявлениях», — «процитировал» Росанов, и ему уже не было обидно, что на него глядят так умно и насмешливо. Он сам скривил губы.
В автобус зашел малый с геройским, как у многих неопытных и избалованных людей, лицом, и Росанов «прочитал» о нем следующее:
«У него была железная воля и силы для преодоления встречающихся на его тернистом пути препятствий».
Вошла девушка с неопределенным, словно размытым, лицом.
«У нее была нежная душа и сердце, раскрытое для истинной любви».
Два парня стояли рядом, и один из них, положив руку на плечо другого, болтал с девушкой.
«Их связывала крепкая мужская дружба, проверенная в суровом горниле жизни».
Такое занятие — придумывание «цитат» — показалось ему забавным, и он сделался насмешливым и язвительным, и, может, кто-нибудь, глядя на него, тоже стал сыпать подобными из ненаписанного «цитатами». Но, думая о том, что кто-то, глядя на него, тоже станет «язвительным», он попросту отвлекал себя от раздражения: его злили все без исключения. И в первую очередь он злился на самого себя.
И тут в автобус зашел немолодой спокойный человек — ровесник Ивана Ильича и отца. И мысли Росанова приобрели совсем другое направление. Он подумал, что люди «одной эпохи» чем-то неуловимо похожи друг на друга. Он вспомнил молодых в тридцатые годы людей, потом стал думать о фильмах военного времени.
«У них, у моих отцов, были и другие лица, и другое телосложение… Мы будем, за малым исключением, пожалуй, поспортивнее, поначитаннее, посамовлюбленнее, поироничнее, поболезненнее и послюнтявистее», — подумал он.
«А правда, — он стал рассуждать о кино военного времени, — запрятана глубоко в зрачках, в необязательных движениях, в плохой игре, иногда в ошибках режиссера и оператора и неправде сценариста. Тогда, в войну, не было этих раскованных, ироничных, «понимающих» мужчин, каковыми представляют нам их нынешние артисты, мои ровесники».
Он поглядывал на пожилого человека — тот улыбнулся на редкость простодушной улыбкой. Такие улыбки бывают у очень смелых людей.
Иван Ильич сам открыл дверь.
— Прошу сюда, — пробасил он, — только прошу… это… — он задумался, вспоминая слово, — извинить… Переезжаем…
Иван Ильич — рядом с ним даже Росанов гляделся как-то незаконченно — отошел в сторону и показал рукой, куда идти.
Росанов вдруг почувствовал себя легко, словно был знаком с хозяином дома сто лет: стерлись возрастные границы, прорвался матовый экран, и ярко засветилась радость в чистом виде. Он заулыбался. Иван Ильич положил руку на его плечо, подталкивая в дверь.
— Так у вас двухкомнатная квартира? — спросил Росанов.
— Да. И мы увязываем. — Иван Ильич показал на разбросанные вещи.
— Вас двое?
— Да, я и…
— И вы получаете трехкомнатную?
— Нет. Мы… комнату… в коммунальной…
— Зачем?
— Сюда старший сын… У него… эта, — Иван Ильич показал на свою жену, которая вошла в комнату и остановилась в ожидании, когда он выпутается из слов, и ее лицо слегка поводило от желания помочь, — жена… и этот… — он показал на рыжего щенка, который мирно спал на подстилке, — ребенок…
— И сын не против?
Иван Ильич улыбнулся:
— Чего ж ему быть?.. Здесь под окном река и… парк. А там окно на Кутузовский… Дым, шум…
— А на пенсию не хотите?
— Лётная пенсия у меня давно… Работаю и ее получаю не полностью.
— Тяжело, наверное, на эксплуатации?
— Нет, ничего… Да и кто я без нее? Без авиации то есть? Никто. Простите, не познакомил: товарищ журналист — Анна Сильвестровна…
— Простите. У нас тут сейчас такое творится, — зачастила Анна Сильвестровна, — даже сесть негде. Чаю хотите? Или чего-нибудь поосновательнее. У меня есть карась. Как?
Ее лицо застыло в ожидании ответа.
— Стакан чаю, если нетрудно.
Жена Ивана Ильича выглядела много старше его, хотя явно была много младше. И в ней Росанов почувствовал то неуловимое, неподдельное, чего не «сыграешь» в кино, — другое время. Он вспомнил фотографии женщин, которые красили губы «сердечком», выщипывали брови, ходили в нелепых шляпках (впрочем, и над нынешними шляпками через двадцать лет будут смеяться). Но девушки и тогда были не хуже нынешних. И их любили, наверное, не меньше.
Иван Ильич выдвинул из-под стола картонную коробку и достал из нее пачку исписанной бумаги.
— Вы чего-то хотите написать, — сказал он, — я… уже… берите. Используйте. Ошибки поправьте — и под своим именем. Все уже написано…
Росанов несколько смутился.
— Это как я ездил в Энск, — пояснил Иван Ильич, держа исписанные листки на ладони, делая вид, будто они чего-то весят.
— Когда вы ездили в Энск?
— Весной. Самолет надо было принять после ремонта. Кляузная работа. Надо было облетать матчасть после ремонта. Сам понимаешь, что это такое. Облетали, все в порядке, а я обнаружил некоторые… эти… ну, недоработочки. Записываю в бортовой журнал, предлагаю устранить. А они не хотят. Говорят: «Не туда зарулили. Нам далеко ходить».. Что же это такое, спрашиваю я тебя? Ведь мы зарулили на то место, которое нам указали. Почему не согласовали? Вот какие дела. И заводские как будто не виноваты, и аэропорт не виноват. А мы, значит, страдай. На каком это основании, спрашиваю я тебя? Почему не согласовали? Вот о чем надо писать. И немедленно.
Иван Ильич стал заводиться. Теперь его голос звучал на полную громкость.
— Ваня, потише, — попросила жена.
— А что потише? Что же они, ёж иху двадцать! Почему самолет перегнали в аэропорт? Почему? Они же сами должны были устранить!
Лицо Ивана Ильича дышало самым искренним гневом, как будто виновники того, что самолет с заводского аэродрома перегнали в аэропорт, находились здесь. Прежде чем попять необязательность своего выступления, он высказал все, что думает по поводу заводских товарищей.
— Неужели вам не о чем больше писать? — удивился Росанов. — Ведь у вас биография.
Иван Ильич не понял, что от него хотят. Росанов решил прийти на помощь.
— Может, у вас есть фотографии? Ну, как вы покоряли Север и все такое?
— Его покоришь… Перед стихией мы и сейчас пасуем. А чего их смотреть-то? Дело… ну, прошлое. И забыть надо, а вот как самолет после ремонта и облета не довели до ума… Об этом надо. К штыку надо приравнять это… ну… перо, и чтоб этого больше не повторялось.
— Покажите все-таки, — попросил Росанов, предполагая, что с фотографий легче начать разговор.
Иван Ильич вытащил из картонной коробки несколько черных пакетов и, когда показывал фотографии, кратко и нехотя бросал:
— Это в Айс-Фиорде… Это в Антарктиде… Это пересекали экватор, меня нарядили Нептуном — борода из мочала… Мы на Каталине — летающая лодка… Их мы сняли со льдины — их лодку утопили. Это отец…
— Ого! Весь бант!
— Да, четыре креста и четыре медали. Как был голод, отец сменял их на хлеб… Это мы в Тикси… Да и неважно все это! Давай я лучше прочитаю про завод.
— А сколько у вас орденов?
Иван Ильич задумался.
— Семь. Нет, восемь… А вот на этой фотке мы у вертолета… Это на Севере… Вот наш командир — тот, что в трусах… Во какой худенький был — одни мослы, а теперь жирнущий, как мамонт… У него и кличка Мамонт. Хороший был летчик, а теперь средний начальник.
— Может, расскажете про себя?
— А чего рассказывать? Нечего мне рассказывать. Ей-богу, нечего.
— А если по порядку?
— Может, про завод? — Иван Ильич поглядел на Росанова с мольбой.
— Дойдем и до завода.
— Ну ладно. Приехал из деревни в город. Подрабатывал где мог. Всякой чепухой занимался. В деревне-то голод. Потом поступил в ФЗУ и тоже подрабатывал где мог — надо было помогать… братья, сестры и мать… Потом в школу авиатехников по мобилизации. Потом НИИ ВВС. Маленько падали и гробились. Тогда насчет этого было как-то посвободнее. Испытывали всякую ерунду. Это теперь уже история. Летал потом бортмехаником. Когда утонул «Челюскин», написал заявление, что хочу спасать этих… ну, челюскинцев. А меня послали подальше. Женился, — Иван Ильич поглядел на свою жену, — парашютистка, между прочим… Только женился, вызвали и послали на Чукотку. Осваивали маленько. Когда вернулся, сыну уже три года… Хотел поступить в Военно-воздушную академию, а меня послали. Говорят: «Два ордена хапнул, иди работай».
— А за что ордена?
— А, так. Суда проводили через пролив Де-Лонга и дальше. Потом перелет… Работаем опять на Севере. Опыту, конечно, поднабрались. Соображали маленько насчет Севера. Война началась, а мы и не знали ничего — не знали, что война идет… Суда, однако, проводили. Как узнал насчет войны, подал добровольцем. А меня послали. Говорят: «Выполняйте что положено. Тут нужнее». Потом послали на завод в К-ск облетывать самолеты после ремонта. Дневали и ночевали на заводе. Рвался на фронт — есть-то охота. Меня опять посылают подальше. Потом опять послали суда проводить — ледовая разведка. А потом американские самолеты проводили и перегоняли. Когда сняли «утопленников»… Ну их потопили, они на льдине сидели… Ну, одним словом, спирта достали и отметили это дело. А время вылета перенесли… Ну и я не знал, что перенесли вылет, и опоздал. Меня стали ругать. А я и сказал все, что думаю. Вообще характер у меня хреновый. Решили меня судить. Все отвернулись. Был Иван, а стал болван. Наказали на двадцать процентов на шесть месяцев. Я снова заявление — в действующую армию — это уже сорок второй, начало года… Считал себя обиженным, а пожалуй, и в самом деле виноват… А меня заставляют американские самолеты перегонять. «Не пойду», — говорю. «А под трибунал не хочешь?» А потом на материке занимались транспортными работами на Ли-2, партизанам помогали и десант бросали, а однажды нас сбили. Медсестра, можно сказать, вытащила… Потом опять летал на Севере… Да чего там рассказывать! Давай я тебе прочитаю про завод.
— Ну ладно, — сдался Росанов.
Иван Ильич начал:
— «22 февраля мы втроем вылетали в Энск на завод, чтобы получить после капитального ремонта самолет Ан-12, согласно официальному сообщению готовый к приему заказчиком. Наша группа состояла из инженеров по спецоборудованию самолетов — Володи Н., Саши К. и меня. Возраст разный, запросы разные: они помоложе моих сыновей. В Москве стояла мягкая светлая погода, и очарование лесов как бы говорило: «Куда это вы улетаете перед Днем Советской Армии? Мы вас зовем в свои кущи…»
— Не знаю. Может быть, слово «кущи»?.. — Росанов поморщился.
— Да ты слушай, не перебивай. Потом…«День прошел бесцельно. Самолет не был подготовлен. Злые из-за пустой траты времени, продрогшие от неуемной ветреной стихии, пришли в гостиницу. Все жители гостиницы поэтажно сгруппировались в коридоре: шума от самолетов меньше и теплее. Наша комната с подветренной стороны. Тепло, но шумно, и множество тараканов.
«Они бегут, где тепло», — комментирует нашествие тараканов Володя.
«От этого радости мало», — отвечает Саша и стряхивает с подушки целую армию тараканов разной величины и возраста.
Я решил побриться. Когда открыл чемодан, то и там их было множество. Но самое удивительное: они проникли в футляр электробритвы. Показываю их своим товарищам.
«Вы их на память возьмите в Москву», — советует Саша.
«А тебя, думаешь, они пощадят?» — спрашивает Володя.
«Но у меня нет чемодана, а свой портфель я брал на завод».
Когда же он открыл портфель, то оттуда разных размеров с невероятной быстротой побежали тараканы.
«Рано ты радовался», — замечает Володя.
«Ну, не вешаться же из-за этого», — отвечает Саша.
«Главное, чего нам надо опасаться, это чтоб они ночью не заползли в рот».
«Ну, Иван Ильич их храпом распугает, а ты, Саша, не храпишь. И у тебя есть реальная угроза…»
«Да в рот не страшно — можно выплюнуть. Не залезли бы в уши. Как их извлекать из ушей? Проволокой? Или гвоздиком?»
Иван Ильич оторвался от рукописи, когда услышал смех. Росанов, сидя на кресле, держался за живот.
— Ты, что ржешь? — рассердился Иван Ильич.
— Ничего более смешного я в последнее время не читал, — выговорил он с трудом. — Ну зачем вы пишете про тараканов? Напишите, как выполняли какое-нибудь правительственное задание. Ну риск, стихия и все такое.
— Да ты погоди! Ты слушай дальше. Потом будешь говорить… «…Вернулись мы с Володей с завода, решили позвонить домой из автомата. Автомат не работает. Решил воспользоваться через телефонную станцию. Пришлось долго ждать заказа. Слышится недовольное ворчание со стороны краснолицего товарища ниже среднего роста. Я ему посоветовал меньше эмоций вкладывать в свое возмущение, ибо этим делу не поможешь. Лучше б я его не трогал. Он начал изливать душу насчет этих «безнаказанных нарушений». Мне было также неприятно, что связь в субботу работает плохо. Но он возмущался всем, видите ли, все ему у нас не нравится, все у нас ему плохо, а вот «там», за кордоном, настоящий порядок.
«Ну чего вы говорите? С чужих слов?»
«Я был в Белуджистане. Там телефоны исправны».
«Так уж и исправны? Да часто ли вам приходилось там звонить?»
«Там за плохую работу выгоняют. Лодырей не терпят, а мы либеральничаем. Никто не будет наказан, что телефон не фурычит. Безобразие!»
Он все говорил и говорил.
«Ну, это болтовня, — говорю ему. — Вам не стыдно?»
«Чего стыдна! Я сам все видел вот этими глазами».
Возражать ему трудно, а верить глупо. Но главная мысль его звучит четко: слова должны подтверждаться делами, надо строго спрашивать с каждого за исполнение служебных обязанностей, особенно в сфере общественного питания. Никаких скидок! А то в столовую не попадешь, а если и попадешь и тебя супом не обольют, то потом весь день живот болит… Одним словом, есть у нас еще отдельные недостатки в сфере общественного питания. Но нельзя закрывать глаза и на наши успехи в развитии промышленности, добыче газа и нефти… Вообще каждый должен делать на своем месте что положено. Тогда и телефон будет работать… И все равно меня бесило не столько высказывание этого крикуна, а молчаливое соглашательство его товарищей, которые ничего не говорили в ответ и молчанием как бы были на его стороне. Тревожило и другое. Среди летного состава бытует такое критиканство, а ведь они — представители самой хорошо оплачиваемой группы работников Аэрофлота. Этот осадок не давал покоя всю ночь. Мучили мысли, как мы дошли до такого критиканства, что теряем чувство меры, что обывательщина заслоняет наши завоевания и грандиозные свершения во всей жизни…»
— Зачем вы это написали? — спросил Росанов.
— Надо опубликовать.
— Боюсь, что не опубликуют.
— Почему?
— Ну зачем писать про тараканов и телефон?
— А мне нравится. По-моему, написано хорошо, не хуже, чем у других. Ты послушай!
— Вот я читал книгу воспоминаний одного полярного летчика. Он написал только о двух годах жизни на Севере. Вот и вы напишите.
— Он пишет высокопарно. Это я с ним работал два года. Он в самом деле пишет высокопарно.
— Ну, у вас тоже, простите, «кущи». Напишите, например, как садились в Айс-Фиорде на заминированное поле. Вот это было бы интересно.
Иван Ильич досадливо отмахнулся.
— Да не было оно заминировано! Просто мы думали, что оно… того, а так-то там не было ни хрена. Зря нас пугали. И дело прошлое…
— Или как садились на волну, и подбирали утопленников, и шли по проливу Вилькицкого двести миль, и не могли даже встать на редан…
— И не вспоминай об этом… Как меня потом крыли за опоздание на вылет… Нет, ты послушай дальше!
Росанов, чтобы отвертеться, сказал:
— Дали бы мне рукопись с собой: я на слух плохо воспринимаю.
— Ладно. И ошибки поправь. И вообще ты не подумай чего-то такого. Я же не журналист. Я хочу, чтоб на заводе отреагировали. Мне ведь главное, чтоб самолеты после облета ставили там, где удобно заводским. Чтоб все было согласовано. Чтоб не было раздолбайства. Разве этого нельзя было предусмотреть? Неужели они думали, что я после облета не обнаружу ни одного дефекта? А всякие там воспоминания — их никто нынче и не слушает. И надо идти вперед…
Иван Ильич подошел к окну и замолчал. Казалось, он вдруг выключился из действительности.
Анна Сильвестровна в этот момент перевязывала бечевкой коробку и, обратив внимание на тишину, подняла голову:
— Что увидел? — спросила она.
— А-а. Да так… Ничего… Ну… закат, одним словом.
Иван Ильич повернулся к Росанову и спросил:
— Отчего у тебя вид такой? Пил вчера?
— Было дело.
— А что?
— Друг умер.
— С похорон?
— Нет. Я и не знал, что он умер. Пришла от него передачка.
— Передачка? Кто же знает, что он умер?
Росанов вдруг растерялся.
— Никто.
— Как же ты мог знать? Опохмелишься?
— Нет, нет.
Потом пили чай.
Росанов, обремененный бумагами, вышагивал к автобусной остановке. Он никак не мог объяснить себе, отчего ему так светло.
«Точно, он просветленный. И я узнал, как жить. Ну не узнал, а что-то такое… без слов… Он мне объяснил, как жить. А все мои терзания, и страдания, и «искания» — капризы праздного ума. Ирженин прав. Надо нагрузиться… В мычании Ивана Ильича больше истины, чем в краснобайстве иного «профессионального» чиновника от искусства или морали. Да и вообще, много чего придумано для удобства мелких людишек: мода — для тех, кто не умеет вызвать к себе уважения другим способом, этика — для бессовестных, религия и всякие ритуалы — для неверующих… Ивану Ильичу совсем ничего не нужно. Он уже обладает всем… А если отбросить все и слушать только мычание? Или открываешь книгу, а там: «Му-му-му»… на триста страниц?
Он подошел к телефону-автомату, набрал Юрин номер и стал слушать гудки.
«Что я делаю! — ужаснулся он. — Звонок на тот свет».
Трубку подняли, и женский немолодой бодрый голос сказал:
— Слушаю вас!
— Мне хотелось бы узнать, когда это… произошло…
— Что?
— Ну, какого числа?
— Вы о чем?
— Ну, Юра, где… На каком он…
— Я вас не совсем понимаю.
— Я — товарищ Юры… Меня не было в Москве… И вот… ужасно!
— Поговорите с ним сами. Я его сейчас позову.
И Росанов услышал Юрин голос.
— Здорово! Кто это?
— Ты… откуда? — спросил Росанов, не понимая, как была установлена связь с миром, где нет воздыханий, по жизнь вечная.
— Как откуда? Из дома. Ну а ты как?
— Нормально.
— Я тоже нормально. Тебе Петька передал винчестер?
— Д-да. А кто он такой — Петька-то?
— Геолог. Мы с ним познакомились на юге.
— Передал. Спасибо.
— Это к твоему дню рождения. Стреляй на здоровье.
— Но у меня зимой.
— Да? Очень жаль. Тогда зимой ничего не получишь.
— Договорились.
— Ну а я выкарабкался. Уже лежал, можно сказать, в подвале — там желтый особнячок — с номером на пятке, написанным чернильным карандашом.
— Поделишься опытом, как выкручиваться?
— Попробую.
— Зачем же ты отдал винчестер?
— Он мне больше не понадобится. Я больше не буду стрелять.
— Да, да, наши меньшие братья, — буркнул Росанов, — как же ты выкручивался?
— Смешно сказать. Я стал составлять проект реорганизации Базы. Увлекся и обо всем забыл…
Росанов наконец понял, как надо жить. Само собой, он не мог оставить человечество своими заботами и не поделиться с ним пониманием и «обретенным светом». И он сел за очерк. Его охватил необыкновенный прилив сил, именуемый, кажется, вдохновением. Он выплеснул на бумагу все, что накопилось в душе. Потом перечитал написанное и ахнул — «тараканы»! «Черт знает что! — выругался он. — При чем здесь тараканы? Я ведь хотел о другом».
И, потеряв надежду на контакт с человечеством, — виноваты слова! — он произнес страстную «тараканью» речь:
— «Дорогие тараканы и тараканши, таракашки и тараканчики! Тараканствуя вверх и вниз по благоухающей, в сквозняках мусоропроводов Тараканий, невозможно не утараканить, что некоторые члены тараканитета до такой степени затараканились, что протараканили главное — таракана разного пола и возраста, с чрезвычайной быстротой выбежавшего из футляра, тогда как телефон совсем не тараканил в субботу, и невозможно было поэтому дотараканиться в зеленые кущи из-за тараканствующего ниже среднего роста таракана из Белуджистана…»
Братцы, — сказал он, — да ведь пример такой словесной игры был, кажется, в учебнике грамматики… А-а, ладно!
Росанов прогуливался по городу. Были сумерки. Он думал о словах. «В начале было слово…» Огни реклам гнали слова, слова, слова. Слова вместе с проходящими мимо людьми разного пола и возраста краснели, синели, зеленели и снова краснели. Попробуй не последуй их настойчивым призывам! «ГДР — станки — инструменты — прессы — высокая точность — качество!» «Венгрия — Чепель — широкий ассортимент — высокое качество — литье — трубы — полуфабрикаты из цветных металлов — станки»… Слова отражались в окнах и, наверное, наполняли комнаты разноцветным туманом. Воображение рисовало разноцветного человечка, который живет на этой улице. И вот человечек, поверив наконец словам, решает…
А на высоте еще сиял день, и тонкие облака были по-дневному ярки. Шел самолет, раздвигая синеву, как светлая раскаленная игла, и оставлял за собой розовый (фу, как это красиво!) след. Росанов замедлил шаги. Отчего бы не остановиться и не поглазеть на самолет, если ты в отпуске?
Розовый вспененный след набух и начал темнеть.
«Подлец ты, Мишкин, из-за тебя я не попал в Школу высшей летной подготовки», — подумал он и увидел Машу. Она возвращалась с корта, загорелая, раскрасневшаяся, невесомая. («Как Артемида», — почему-то подумал он.)
— Ты уж, Маша, извиняй меня, — сказал он с дурашливой улыбкой, — не пойму, что тогда на меня нашло.
— Сама виновата. Нельзя слушать советы умных женщин…
— Ты о чем?
— Так.
Она увидела в небе след и спросила:
— Отчего так получается?
— От грязи. В выхлопе двигателей — грязь, вокруг которой образуется туман… конденсация, коагуляция, ха-ла-баляция, — промямлил он нехотя.
— А снизу красиво.
— Ты, Маша, хорошая девочка, — сказал он, — весьма-с!
Он «по-офицерски» щелкнул каблуками.
— А ты все паясничаешь.
— Я в отпуске. Был на юге.
Лицо Маши приняло сердитое выражение.
— Не надоело?
— Паясничать-то? Надоело, а несет. Да и что такое слова? Хочешь, я тебе расскажу про тараканов? Или про разноцветного человека? Он живет вот в этом доме. И вообще все люди разноцветные. Они меняют цвета в зависимости от той бессмыслицы, которая…
— Словом можно убить и можно спасти.
— Ну да!
— Я где-то читала, что слова человека, который никогда не лжет, приобретают магическую силу. И если потом он что-то скажет, пусть нечаянно, пусть в бреду, — все сбудется.
Росанов подумал об Иване Ильиче и о «воскресении» Юры.
Маша продолжала:
— А ты разве не замечал, что с каждым высказанным словом мы что-то теряем? А когда скажешь что-то сокровенное, наступает опустошение.
— Ты, Машурик, не только хорошая девочка, но и философ.
— Это моя беда. А молодые мужчины, говорят, любят только стерв. — Потупившись, она добавила: — Я где-то читала, что любовь излечивает от кокетства.
— Точно!
— А еще я читала, что на Востоке многие мудрецы устраивали себе дни молчания. Например, Махатма Ганди молчал по понедельникам.
— Сегодня не понедельник?
— Иногда мне кажется, что ты дурак, который делает все во вред себе. Ты занимаешься самоуничтожением.
— Я плохой.
— Верно. Но ведь не все пути добра закрыты.
— Ты не понимаешь меня.
— Ну, знаешь, разговоры о невозможности втиснуть свой внутренний мир в слова есть леность ума и претензия на бездоказательное доверие к собственным туманным глубинам.
— Ишь ты! — изумился он. — Это ты ловко. Ты, наверное, читаешь до черта!
— Просто ты убедил себя еще в детстве, что жить без этого, — она показала на розовый след, который уже разнялся на отдельные барашки, — невозможно. — Она что-то вспомнила и добавила: — Ты живешь категориями: «А у нас в пятом классе».
— Точно!
Маша вздохнула:
— Как ты иногда меня злишь! Иногда мне хочется тебя избить.
— За что?
— Так.
Он сложил руки и, еле сдерживая смех — Машин гнев показался ему комичным, — запричитал:
— Не виноватый я! Не виноватый! Гражданин начальник, это не я его убивал! Это он сам убился!
— Ну а чем сложнее техника, — перебила его Маша, и он умолк, услышав слово «техника», — тем у пилота остается меньше возможностей самовыразиться. А целью человеческой жизни, по-видимому, следует считать полноту самовыражения. Ну, спираль должна раскрутиться полностью.
— Кто это тебе сказал о технике?
— Филиппыч.
— Это в тот раз, когда ты была с Иржениным?
— Нет. После, — ответила она и покраснела, но тут же справилась со смущением, — ну а ты разве сумеешь выразить всего себя, действуя по инструкции, писанной, как ты когда-то говорил, красным по белому? Ведь не ты ее составлял, ты только подчиняешься. А может, ты избрал этот розовый путь, чтоб не думать? Зачем напрягать головку, когда инструкция написана кровью и, следовательно, в ней все — правда? Делай что положено — и вот тебе почет, средства к существованию, самоуважение, уверенность в своей правоте…
Он не совсем понял Машину мысль, кроме того, что она как-то хочет его спасти. Побить и спасти.
— Ты, Маша, хорошая девочка. Ты такая хорошая, такая… Ну прямо как Ирженин. Только не надо мне доказывать, что жизнь летного состава — мед. Не пытайся мне доказать, что ЛПС только придаток к машине.
— Человеком можно стать и на земле. Вспомни человечество до изобретения аэроплана.
— А если мне одной земли мало?
— Не выдумывай! Начни с земли.
— Потрясение основ! Все знают, как надо жить! Ну прямо все. Вот идут люди — в метро заходят — живая человеческая икра — и все знают, как надо жить. Сейчас я от зависти подохну.
Маша смутилась. Он подумал, что на ее лице отражается каждая мысль и самое мимолетное чувство. На такие лица можно смотреть бесконечно, как на огонь, и их не портят годы.
— Кстати, — сказала Маша, — ты, наверное, пойдешь летать. Там, у Филиппыча, был большой и толстый начальник…
— Мамонт?
— Ну да. Похожий на мамонта. Они говорили о тебе. Филиппин, кажется, принимает участие в твоей судьбе. И… — Маша смутилась, — и в моей тоже.
Но он уже не слышал ее.
«Надо сейчас же позвонить Филиппычу, — думал он, подыскивая благовидный предлог, чтобы оставить Машу, — вдруг еще не все потеряно».
Маша поглядела на него и пошла прочь.
«Артемида! — подумал он, провожая ее взглядом. — Наверное, у нее кости легкие, как у птицы. Потому так легко и ходит. Не ходит, а плывет. И в самом деле надо молчать. И… и спорт. Молчание и действия. И не мудрить на ровном месте».
Филиппыч ответил Росанову, что все пока висит в воздухе, идет борьба за его душу.
Было утро первого после отпуска рабочего дня, лиловое из-за фонарей, с мокрым асфальтом, белесой травой и красной полосой на востоке, которую он увидел в неровных стеклах супротив стоящего дома… В гулком воздухе слышался крик ворон. Он вспомнил, что однажды оказался на Красной площади ранним утром и такая же гулкость и крики ворон предшествовали звону курантов на Спасской башне. Точно такое же утро было когда-то в детстве. Он тогда шел на рыбалку с удочкой.
Он поднялся, надел тренировочный костюм и пошел на стадион. Решил начать новую жизнь. Сколько раз все мы начинали новую жизнь!
Он вспомнил Машин разговор и вспомнил рассказ знакомого геолога о том, как тот, работая в поле шестой месяц, увидел нечаянно одну молодую неприступную геологиню, которая, уединившись, решила помыться. Геолог замер и вдруг нечаянно увидел в русле ручья ту породу, которой здесь, по всем законам, никак не могло быть. И стал ломать голову, выстраивая какую-то геологическую теорию. А когда поднял голову, геологиня, полностью одетая, уже шла восвояси. Этой геологиней могла быть и Маша. И в нем шевельнулось нечто похожее на ревность.
Росанова на время отпуска замещал приятель Петушенко, некто X. Этот приятель, сосед и однокашник Петушенко, был несносным человеком. Он звал своего временного командира (при техниках!) и Петушком, и Лепестком, и Гришаней, и даже Гришкой Отрепьевым, что было особенно обидно Петушенко. Этот друг и однокашник очень не любил подходить к самолетам и по ночам откровенно спал, показывая дурной пример всему техсоставу. Когда Петушенко пытался его приструнить или упрашивал спать тайно, говорил:
— Кончай, Гришаня, делать такую умную морду, а то…
— Что «а то»?
— А то я тебе глазки выну, — обещал этот бездельник и нагло смеялся, объясняя доверительным тоном, — я ведь тебя, прохиндея, вижу насквозь. Очень ты любишь ездить на чужом… этом… жеребце в рай. Со мной этот номер не пройдет. И ночь дается человеку, чтобы спать, а не кувыркаться на матчасти. Не для того мы кровь проливали, чтоб шустрить по ночам. Понял, чудило грешный?
— Я рапорт напишу, — делал Петушенко слабую попытку воздействовать на своего «кореша».
— А я тебе глаз на задницу натяну, — заливался самым жизнерадостным смехом друг, сосед и однокашник и тыкал пребольно бедного Петушенко в живот. И Петушенко делал вид, что принимает эту веселую игру. Это не могло не действовать ему на нервы. И потому он поднимал в смене дисциплину на «небывалую» высоту, ловил спящих, требовал от нарушителей письменных объяснений, ругался со своим однокашником, и у него постоянно болел живот. Но после ложки тертого хрена боли утихали. И потому он носил с собой баночку с хреном и чайную ложку в боковом кармане. Техники звали его «хреновым человеком».
Само собой ясно, с какой радостью он встретил Росанова и распрощался со своим другом и соседом.
После работы он отвел Росанова для секретных переговоров в сторонку и предложил, шныряя глазками — конспирация! — «сообразить».
В лесном кафе появились два кресла со списанного Ли-2, лозунги о вреде алкоголя и курения и плакат в стиле «Окон РОСТА», сделанный будто бы кустарным способом по трафареткам, но на самом деле отпечатанный в лучшей типографии массовым тиражом. Плакат представлял собой клейма, как на иконах, и должен был, по мнению авторов, в «революционном стиле» бороться с пьянством. Первое клеймо изображало Власа и Фому в магазине. Влас держал в руке квадратный сверток, а Фома бутылку. Надпись гласила:
На следующем клейме Влас покупал жене платье, а Фома опять бутылку. Надпись гласила:
Этот плакат когда-то украшал техкласс, по техники дописывали стихи, дописывали — и все в рифму, в рифму. И Прыгунов, начальник цеха, велел немедленно уничтожить эту «наглядную агитацию». Он заявил, что, глядя на благодетельного Власа, который на каждом клейме покупает жене подарки, можно запить вмертвую.
После первой стопки Росанов, удобно сидя в кресле, сказал:
— У нас в смене дурной климат. Надо что-то делать.
— Что ты имеешь в виду? — насторожился Петушенко.
— Политика с позиции силы теперь устарела: сейчас все умные. Умными управлять, конечно, труднее, чем дурачками, однако от умных и образованных гораздо больше толку, если уметь с ними жить. И плох и глуп тот начальник, который не дает разворота умным людям, не поддерживает инициативы, не заботится, чтоб его словам верили… Он тем самым душит возможности развития производства и развращает людей.
— Ты это на что намекаешь?
— Ни на что. Я говорю вообще. Нельзя забывать, что каждый человек есть человек, а не винтик. И он изо всех сил будет сопротивляться тому, кто попытается превратить его только в винтик.
— Во-во! Идеи господина Прыгунова о «моральной личности» в авиации. Он допрыгается со своей игрой в демократизм.
— Нет, не допрыгается, — возразил Росанов, — он чувствует время. И все, что тормозит, рано или поздно будет сметено, — я в этом убежден. Вот только времени жалко на мышиную возню с тупоголовыми.
— Кто это тебе наговорил такого? Или где вычитал?
— Сам придумал.
— Са-ам! — Петушенко приказал жестом разбросить остальное. — Ты, дорогой друг, философию на ровном месте не разводи. Я не первый год замужем, знаю, что почем и каковы цены на лук. Забудь всяких Гёте, хреноте и фигли-мигли и слушай теперь сюда.
«Надо бы соврать, что вычитал из какого-нибудь постановления», — подумал Росанов.
— А твой Прыгунов допрыгается, — сказал Петушенко и схватился за живот. Он сморщился и, поспешно приняв ложку хрена, уставился невидящим взглядом на плакат о вреде аборта — со сломанной березкой и толстым мальчишечкой. Он подождал, когда утихнет боль, и взял свой стакан.
— В отпуске ты много думал о всякой чепухе, — сказал Петушенко, — забудь все, и ты станешь хорошим человеком.
Росанов понял, что говорить с шефом бесполезно: у него железная воля и сильный характер.
«Впрочем, — подумал он, — всякий спор — это беседа людей, которые говорят о разном».
«А что, если взять на себя всю работу? Но ведь Лепесток будет мешать. Вот если б его друг и однокашник и в самом деле вынул ему глазки, можно было бы кое-что и сделать».
— Когда у вас отпуск? — спросил Росанов.
— Не скоро. «Тиха украинская ночь».
Свободное время Росанов бегал на стадион, крутился на перекладине, читал, иногда ездил за город побродить по лесу и «сосредоточиться», иногда ходил на художественные выставки и думал, что если быть чем-то занятым, то можно вообще молчать: Маша права. Разговоры только от безделья. Но только и это «очищение» не дело. И он это прекрасно понимал и иногда, глядя на себя, иронически ухмылялся.
Он словно готовил себя к чему-то. Вот только к чему? К схватке с Петушенко и Строговым? Или к медицинской комиссии? (Если, разумеется, схватка за его душу останется за «небесными силами.) Может, он просто делал над собой усилие? Ведь чем больше человек ограничивает свои потребности в еде, болтовне, отдыхе, тем больше в нем «накапливается» человеческого достоинства, тем он свободнее и мужественнее. Но ведь и «усилие» надо делать во имя чего-то, а не просто так.
Он бросил курить (один из шагов к «очищению»), и — для него открылся неведомый, а может, просто забытый мир запахов. За десяток шагов он мог узнать сорт сигарет (если, разумеется, когда-то баловался ими). Иногда он принюхивался к ветру, чувствуя его многослойность и «разноцветность», угадывая причины некоторых запахов. Он стал лучше понимать собак (по крайней мере, ему так казалось). Нечто похожее произошло и с другими органами чувств. Мир стал как бы звучнее, в нем появились как бы новые подробности. Так иногда проснешься зимним утром — все в инее, обозначившем каждую, ранее невидимую паутинку или нитку на проводах. И такая тебя вдруг охватит радость!
Иногда ему казалось, что он как бы растворился и его душа (или что там еще у нас?) заполнила мир как некую форму и проникла в каждую пору листка. В эти моменты его охватывали восторг и тревога. Он начинал чувствовать и чужую боль. Отсюда сами собой вытекали угрызения совести за грехи «текущего года».
«Какая я все-таки свинья по отношению к Нине!» — говорил он, одновременно пытаясь убедить себя, что все грехи его не более чем клеенка, залитая чернилами в детстве. Он пытался убедить себя в том, что жизнь можно начать с нуля, и как бы готовился к этой жизни.
Однажды, подписывая в диспетчерской карты, он увидел в стекле, покрывающем стол, какое-то шевеление. Присмотрелся — в стекле отражались грачи, они уже сбивались в стаи. Он понял, что пришла осень.
Как-то перед ночной сменой он вышел поглядеть на деревья, ставшие из-за желтизны заметными по отдельности на ранее ровной стене леса. Был яркий теплый день. Он услышал за собой частые, нагоняющие его женские шаги и обернулся — это была Люба. Загорелая, белозубая, радостная. Она шла, хвалясь ногами. Она гарцевала, как хорошая лошадь.
— Увидела… в троллейбусе… выскочила… быстро шел… еле догнала…
— Здравия желаю, Люба. Как успехи?
— Прекрасно!
«Она может ногами и руками сказать больше, чем языком», — подумал он.
Она заметила синичку, которая сидела на липе.
— Как хорошо поет! — воскликнула Люба, и ее лицо осветилось радостью.
— По-прежнему у тебя сногсшибательный успех у мужчин?
— По-прежнему.
— Хорошо загорела.
— Я вообще хорошо загораю, — затараторила она, слегка захлебываясь, — у меня получается ровный и гладкий загар. Оч-ч красивый загар. У меня оч-ч хорошая кожа, но я все равно мазалась килом. Знаешь, есть такая серая грязь? Называется кил. Ею мажутся. От нее кожа делается совсем гладкой. И еще я играла в теннис. У меня, знаешь, плиссированная юбка, и она закручивается вокруг бедер, когда поворачиваешься. Это сказал один знакомый поэт. Это он придумал…
— Он?
— Ну да, ведь он поэт. Он настоящий поэт. Он мне показывал членский билет.
— Я уже где-то читал об этом, — сказал он, начиная раздражаться.
— Ну и кожа у меня стала еще лучше.
Она вытянула ногу, приглашая его поглядеть, какой у нее ровный загар и гладкая кожа.
— Оч рад за тебя, — буркнул он, благоразумно стараясь не смотреть на ее ноги, — а как поживает тот малый в очках, который подарил тебе французские духи?
— Он умер.
— Как?
— Для меня умер. Не нужен он мне. Впрочем, я иногда захожу к нему.
— Хороший он мальчонка. У него, я помню, было вокруг глаз голубое сияние.
— Врешь!
— Точно.
— Кстати, он тебя хочет убить.
— Чем?
— Вот уж не знаю.
— Не знаю, примут ли его в общество охотников. Иначе он никак не сможет достать оружия. А почему он решил остановиться именно на мне?
— Потому что я тебя люблю.
Заметив его кривую ухмылку, она подшагнула к нему и заговорила:
— Ты что? Или не веришь? Ты думаешь, я тебе изменяла?
— Где? На юге?
— И на юге.
— Ты — свободная женщина и делаешь все, что хочешь.
— Ну как ты не понимаешь, что по-настоящему я тебе никогда не изменяла. Вот я была замужем, не знала тебя — и не изменяла. Ты для меня вечен. И потом, что бы со мной ни происходило, я тебе не изменяла.
— Надолго ли тебя хватит? Ведь осень приближается.
— Что, что? — нахмурилась она.
— Да ладно. Так. Молчу.
— А я теперь живу с мамой. У нас двухкомнатная квартира. Приходи — посмотришь. А вообще-то мама сейчас в доме отдыха. И я одна.
— Оч рад твоим успехам в свете.
— Так придешь? Я часто вспоминаю твою загородную виллу.
— Это не моя.
— Все равно, ты — мой самый любимый писатель.
— Я не писатель. У меня не опубликовано ни строчки. Всю ту чепуху, что я посылал в редакции, возвращали назад. Впрочем, в детстве я занимался в кружке при Доме пионеров и потом переспал с учительницей… Она так же подпрыгивает при ходьбе, как и ты, и так же расставляет носки… Учительница была старая, страшная… «Учительница старая моя», одним словом.
— А я разве подпрыгиваю?
Люба прошлась перед ним.
— Сейчас нет.
— То-то же! А теперь ты куда?
— Так просто иду. Я работаю мелким инженеришкой за сто тридцать пять рваных. Что я тебе? Я ведь не властитель дум, как этот твой Сеня.
— Это ничего. Ты еще молодой, и все твои рассказы напечатают — вот увидишь: Сеня поможет. И за тобой пойдут массы.
— Да нет, не пойдут. Я даже и вообразить себе не могу, о чем это ты толкуешь. Ну, пожелаю тебе до сорока лет повеселиться, — сказал он, — а я домой — поспать надо перед работой.
— Спать? Да ты что?
— Сегодня в ночь.
— А завтра?
— Сон после ночи. Тяжелый дневной сон под отвратительную музыку.
— А послезавтра?
— А послезавтра выходной. Буду отдыхать.
— Такой амбал — и отдыхать! Может, ты меня не любишь?
— Да нет как будто.
Люба удивленно вытаращила глаза.
— Меня все любят, — выговорила она растерянно.
— Массы? — съехидничал он. — Моя невеста хороша — вся рота хвалит.
— Я — свободная женщина! Ты же это знаешь.
— Свободная необязательно должна быть шлюхой.
— Ты пожалеешь! Плакать будешь! Ненавижу! Уничтожу! — И Люба пошла прочь. Потом обернулась и показала кулак.
Он еле удержался, чтобы не окликнуть ее.
«Ну зачем оскорбил девушку? — спросил он себя. — Нехорошо-с! А-а, ладно».
Он уже третий месяц бегал на стадионе и нагружался. После встречи с Любой нагрузки увеличил.
Когда наступила зима, он почти каждый день ходил на лыжах.
Петушенко оставался железным и несгибаемым, и приходилось, чтоб не вязаться в глупости, заниматься только матчастью.
А вообще жизнь была прекрасна. Он чувствовал восхитительный избыток сил, который, может, и стоит назвать счастьем. Наверное, поэтому и старики называют счастливым время собственной молодости, когда все было будто бы иным: и кожа на сапогах лучше, и хлеб вкуснее, и солнце ярче.
Стояла зима с крепкими морозами, ясным небом, безветрием, инеем. Росанов ехал в автобусе и поглядывал на верхнее остекление, покрытое стойкими ледяными узорами, меняющими свой цвет, — въехали в тоннель, украшенный по случаю наступающего Нового года разноцветными лампочками — выехали. Засверкало солнце, пробегая по стеблям ледяных растений.
Он держался намеренно расслабленно, делал сонные глаза.
«Вот плюньте мне в морду — я перед вами еще и извинюсь», — думал он не без некоторого самодовольства, тут же, однако, отмеченного и немедленно им же самим осужденного. Его распирали силы и радость здорового молодого зверя.
Он сошел с автобуса и двинулся куда глаза глядят, рассматривая ставший подробным и уютным из-за инея, обозначившего каждую нитку и невидимую ранее ветку, мир. Он долго шел неизвестно куда, потеряв чувство времени, думая о Новом годе и вообще о чем-то новом, и почувствовал, как потеплело. С крыш закапало, зашептало, снег отяжелел, оседая со скрипом, пальто сделалось слишком теплым — хорошо бы его снять. Он увидел рекламу архитектурного музея и купола Донского монастыря.
Он направился к монастырю мимо крематория. Как раз задымила труба. Прошло несколько секунд — дым растворился в небе.
«И только-то? — поразился он и невесело ухмыльнулся. — Сик транзит…»
Смерть казалась ему чем-то таким далеким и настолько неприложимым к нему, что превращалась в некое средство, обостряющее восприятие радостей жизни.
Он вошел в арку и тут же остановился. Стал менять позицию, отходя то назад, то вбок, пораженный чудом рамки, сосредоточившей на храме его внимание, и, как ни глянь, все выходит прекрасно. Он зашагал, и храм поплыл навстречу, раскачиваясь при ходьбе и иногда отодвигаясь то к одному краю рамки, то к другому. Он стал думать о переживаниях верующего человека, который настроен благоговейно и радостно, и вот он входит в эту арку, и храм с каждым шагом выглядит чуть иначе, оставаясь в центре внимания…
«Ну а отчего мои ощущения должны быть бледнее, если я — атеист? — подумал он и сам же себе ответил: — Ну хотя бы оттого, что думаю об этом. Все! Не буду думать. Буду бездумен, как все счастливцы».
Он заставил себя наслаждаться «застывшей музыкой» и испытал нечто сходное с бездумным восторгом музыкального счастья.
Он решил зайти в музей, чтобы просто снять пальто и постоять у узкого церковного окна, через которое, наверное, глядел какой-нибудь монах, его ровесник, лет триста назад. Интересно, о чем он мог думать, глядя в это окно?
Росанов разделся и медленно стал прохаживаться по залам музея, рассматривая могильные плиты, изразцы, фотографии церквей. Потом долго глядел в узкое окно на угол красной стены с кирпичами, вогнуто выкрошенными. И продолжал испытывать нечто похожее на восторг, на согласие с миром, на бессловесное музыкальное размышление. И вдруг обернулся — показалось, что кто-то рассматривает его. Но зал, прохладный и гулкий, был пуст. Росанов тем не менее глядел на одну из многих фотографий, которая — так он подумал — заставила его обернуться.
«Почему именно эта?» — спросил он себя и двинулся через зал, не выпуская из вида серого издали квадратика. Каблуки гулко отдавались под сводами. Глаза заслезились от напряжения. Он подошел к фотографии — это был храм, сооруженный на народные средства в честь победы над Наполеоном, ныне превращенный в плавательный бассейн, так как ничего путного на освободившемся месте построить не удалось.
И тут почувствовал, что кто-то прошел мимо — его обдало пресным, холодным ветерком. Он шагнул за колонну и едва не столкнулся с бледной старухой в черном с нестарыми, прозрачными глазами. Он извинился, поражаясь перемене своего голоса в этом гулком храме, и ему показалось, что длинные наклонные лучи солнца, протянутые из верхних узких окон, наполнились дымом, как будто там, наверху, закурили. Послышался колокольный звон.
— Тут никто не проходил? — спросил Росанов.
Старуха промолчала, продолжая двигаться. Он пошел рядом и, когда приблизился к фотографии, спросил:
— Может, что-нибудь осталось от этого храма?
Старуха, не глядя на фотографию, ответила:
— Осталось.
— Отчего народу так мало сюда ходит?
Старуха этот вопрос пропустила мимо ушей, занятая какими-то размышлениями.
— Скульптуры у восточной стены, но не пройдете — глубокий снег, — сказала она.
— Тут кто-то проходил, — сказал он.
— Глубокий снег.
— Такое большое прошло и ветерок за собой оставило.
— Да, да, ветерок.
Старуха исчезла.
Он понимал, что всю «таинственность» легко очень вывести на чистую воду, но не хотел этого, продолжая усиленно обманывать себя.
Он вышел из музея и направился к стене, которая могла быть и восточной, и думал о внезапности потепления и о том, что, не будь потепления, ни за что бы сюда не попал.
«Значит, я попал сюда не просто так, — сказал он себе, — значит, это предопределено… небом. То есть погодой».
И увидел скульптурную группу — Сергий Радонежский благословляет Московского князя Димитрия Ивановича перед Куликовской битвой. За Димитрием еще два героя этой битвы — Владимир Серпуховской и Боброк Волынский. Димитрий опустился на одно колено — красивая мужская фигура в кольчуге, — а завтра — победа или смерть. Димитрий переживает самый важный и самый высокий момент в своей жизни. Глаза его как-то по-знакомому (у кого это он видел такие глаза?) опущены внешними уголками и как будто наполнены слезами. Нет, не словами — думой. Впрочем, это даже не дума, а скорее просветление, минута наивысшей ясности, прорыв экрана, восторг и ужас. А за спиной — Светлая Русь. «О, Русская земля, уже ты за шеломянем еси!»
Росанов пришел в себя, когда замерз.
«Сколько Россия пережила таких вот моментов!» — подумал он; точнее, так подумалось само собой.
Лица всех героев были изуродованы.
«Попробовал бы этот современный варвар так непочтительно отнестись к живым Пересвету и Ослябе, — подумалось Росанову, и он представил современных ироничных дохляков с сигаретами и двух простодушных богатырей иноков, — доколе же это мы будем заниматься самоуничтожением? Ведь уничтожить можно все, начав с уничтожения своей культуры и своих героев».
Думая о «дохляках», он даже скрипнул зубами.
В том, что небо вывело его сюда, к героям Куликовской битвы, хотелось видеть глас судьбы, некий символ, некое «объяснение». Вспомнилось все, что он знал об этой загадочной битве.
«Непонятно, как победили? — подумал он. — Профессионалы на лошадях, умеющие стрелять на ходу из лука, при численном преимуществе — и русские крестьяне и ремесленники в пешем строю. Верхом у нас были единицы — только аристократы. Совсем загадочная победа. В ее разгадке, может, заложена разгадка и России».
«О, Русь моя! Жена моя! До боли нам ясен долгий путь!»
«Идут, идут испуганные тучи. Закат в крови!»
«И вечный бой! Покой нам только снится сквозь кровь и пыль…»
«В степном дыму блеснет святое знамя и ханской сабли сталь…»
Нечаянно сохраненные памятью строки из стихотворения «На поле Куликовом» заставили его прослезиться.
И приснилось ему, правильнее сказать даже, не приснилось, а привиделось то, что было с ним два года назад. Только теперь он сам изменился и видел и чувствовал иначе.
…Юг, море, солнце, запах огурца и йода.
Он и Маша бегут по дощатому причалу. Нагретые доски слегка пружинят под их босыми ногами. Настил кончается — они прыгают в воду и долго летят над волнами. Он открывает глаза и видит себя и Машу уже как бы со стороны, сквозь расходящиеся веером лучи и колышущиеся водоросли. Он видит ее зеленоватое тело с вытянутыми вперед руками и ее тяжеловатые ноги и маленькие ступни. По дну бежит солнечная рябь, и по ряби скользят две тени, мужская в женская. Мужская чуть быстрее. На Машиной спине солнечные блики. Впереди вразнобой блеснули вытянутыми зеркальцами и исчезли рыбки. Маша поплыла кверху и вдруг проткнула руками волнующееся зеркало. Вынырнув, они поглядели друг на друга и засмеялись. Маша вся состояла из улыбки. Между ними нет ничего лишнего, ничего телесного. Кругом свет. Они плывут к настилу. Он вылезает первым, протягивает руку и ловит Машину маленькую, но сильную кисть. Потом вторую. И легко поднимает ее и сажает на настил. Она гораздо легче, чем может показаться со стороны, никогда не встречал он таких легких людей. Потом они лежат на горячих досках, неплотно пригнанных, под ними плещется и сверкает вода, и они сквозь щели чувствуют животами прохладу и свет. Воздух наэлектризован сильнейшими зарядами счастья и света. Маша поворачивается к нему, ее глаза внешними уголками век слегка опущены вниз. В ее глазах что-то ясное, молящееся, светлое и радостное.
«Вот она — минута ясности! — думает он, и вдруг до него доходит: — Ведь я ее люблю! Я ведь всегда ее любил!»
Рядом ложится собака. Откуда она? Это самая прекрасная и умная дворняга на земле. И сама беспородная. Маша гладит собаку, собачий хвост стучит по доскам…
…Вечер и белеющие в свете фонарей листья. Освещенный кипарис дрожит и потому издали похож на крутящуюся елочную игрушку. Пахнет хвоей и нагретой за день травой. Сзади семенит собака.
Маша хочет отломать цветок магнолии. Он подставляет ей руку, она сбрасывает маленькую растоптанную туфлю, становится сухой горячей ступней на его ладонь и вот, схватившись за ветку, уже стоит на его плечах. Собака радостно лает. В самом деле, Росанов не встречал таких легких людей, как Маша. На землю надает крупный цветок.
— Хватит, — повторяет он в точности то, что говорил два года назад, — надо беречь зеленые насаждения.
— Конечно, — соглашается Маша и съезжает вниз. Он ловит ее, чувствуя сквозь платье ее гладкое, прохладное тело, и ставит на землю, стараясь попасть в разбросанные туфли. Машино лицо в этот момент необыкновенно серьезно. Вот попала ногою в одну туфлю, вторая под прямым углом — надо повернуться — вот попала и во вторую.
Она тихо смеется, нагибается за цветком и обнимает собаку.
Теплая ночь, луна, море, насекомые в свете фонарей.
Росанов проснулся.
Вспомнил Ирженина, стали понятными и его слова, и визиты, и розы в портфеле, и Филиппин.
«Ну старый сводник, — обругал он Филиппыча. — Теперь мне ясен долгий путь! Ясно, как ты участвовал в Машиной судьбе».
Он задумался, решая, насколько Ирженин преуспел.
Он подошел к окну. Было утро, лиловое от снега и фонарей, и красная, полоса отражалась в неровных стеклах. Вот ее окно. «И фата-морганой любимая спит».
До того часа, когда можно вставать, он по-настоящему и не заснул, прокручивая в памяти каждую встречу с Машей — оказывается, есть что вспомнить, — а потом задремал. Все начало дробиться и причудливо и нелепо соединяться. Нимфа со злыми маленькими глазками вдруг превратилась в Машу, и это Маша плыла с веткой черемухи в зубах, и это ее тело белело в прозрачной и темной воде. Маша плыла почему-то «деревенским» стилем — бум-бум, бум-бум! Ведь она прекрасно ходит кролем. Что это с ней? Чего она дурачится? На берег, однако, выходит Нина и начинает позировать ему. Он видит в ее глазах слезы. Если слезы, зачем же тогда позировать? И тут же Люба, загорелая, глянцевитая, в плиссированной юбке крутится на месте, заставляя юбку закручиваться вокруг бедер. Нет, это не Люба. Это Люция Львовна крутит бедрами.
Он окончательно проснулся.
«Надо отдать Нинке ключи, отдам и все объясню. И будет полный порядок».
Было семь часов, когда он двинулся к Маше. Но ее не оказалось дома. Спускаясь в лифте, он написал на стенке кабины: «Я люблю».
А что, если самое незначительное движение ветерка считать событием «историческим»? Может, оттого что солнечный свет как-то по-особенному упал на лицо девушки, повернувшей свое лицо к молодому загорелому путешественнику, и появился Наполеон?
Итак, свободная женщина Люба шла-шла-шла с вечеринки, где занимались перепусканием из пустого в порожнее (все об искусстве, об искусстве) и курением, и вдруг захотела пить. Захотела — и все тут. Она остановилась и осмотрелась. Само собой, нигде не было ни исправных автоматов с шипучкой, ни кваса, ни соков. И тогда она вспомнила, что в трех минутах ходьбы отсюда живет Сеня. У него наверняка найдется «Байкал» или «Буратино». И Люба пошла. Просто попить.
Дверь открыл он сам. Он был в шлафроке, сшитом по дореволюционному журналу мод, и с длиннейшей трубкой. Он словно репетировал роль барина-крепостника для кинофильма. Вот только режиссер сильно промахнулся в выборе типажа. Иногда в разговорах Сеня вскользь намекал на свое графское происхождение и довольно бойко перечислял благородных предков.
— Чего? — спросил он, загораживая проход.
— Зашла.
— Вижу. Зачем?
— Может, ты меня впустишь наконец?
— Надо телефонить, прежде чем вваливаться, — сказал он и, когда она вошла, плотно прикрыл дверь и проверил, защелкнулись ли замки.
— Как вы грубы, ваше сиятельство! Дай водички, будь человеком. Кстати, Росанов чуть со смеху не умер, когда я сказала, что ты граф.
— Кто это такой?
— А-а, был у папы-летчика с Иржениным.
— Помню этого самца. Рассказывай!
— Он сказал, ваше преосвященство, что у вас лакейская внешность и всегда грязные ручонки. Он так и сказал «ручонки». Отсюда он и вывел, что вы не граф, а в лучшем случае лавочник из Винницы. Дай водички-то, пить хочу. Ведь у тебя есть «Байкал».
— Из-под крана попьешь, — буркнул «граф».
— Как ты, твое высокоблагородие, груб. Как сапожник. Нет, сапожнику по части хамства до тебя далеко.
Люба напилась из-под крана и последовала за Сеней в его кабинет. Он сел в кресло и раскурил трубку. За его спиной светилась бронзовая лампа в виде юноши с факелом.
— Раздевайся. Ложись, — сказал он вяло.
— Не груби. Дай отдышаться. Неужели у тебя нет «Байкала»?
— Говори, чего пришла, и проваливай.
Люба обиделась.
— На тебя невозможно обижаться, — сказала она. Уходить ей не хотелось.
— Короче! Я не намерен выслушивать твой бред.
— У тебя есть чего выпить?
— Тебе вредно. У тебя глаза опухают от пьянства.
— Это не твое дело, ваше высочество.
Сеня нехотя поднялся, открыл бар, где у него красовались освещенные и многократно отраженные в зеркальных стенках бутылки, и вытащил вермут за рубль девяносто пять.
— Гад ты, Сеня, — сказала Люба, — типичный гад!
— Если это все, что ты имела сказать, шпарь отсюда, пока трамваи ходят.
— А ты не будешь… его пить?
— Ты ведь знаешь, что я не пью.
— Дай рюмку, ваше сковородие.
— Вон стакан. Помой его.
В кабинете Сени все было старинное, даже телефонный аппарат.
Квартира походила на антикварную лавку после набега кочевников: неисправная старинная мебель, наставленная до самого потолка; пыльные потемневшие картины, повешенные косо; предметы религиозных культов разных времен и народов, старинные книги, заполнившие стеллажи и пространство между клавесином без струи и фисгармонией: фарфор, мелкая пластика, бронза, словом, все без разбора.
— А воды? — сказала Люба.
Сеня достал начатую бутылку «Саян» и поставил перед Любой.
— И поскорее, — сказал он.
— Не гони меня. Может, у меня дело есть.
— У тебя — и дело? — Сеня скривил губы. — Это что-то новое.
— Мне надо отомстить.
— Еще смешнее. Кому?
— Росанову.
— Тому самцу, который чуть не умер со смеху?
— Ему. А что это у тебя за портрет?
— Не отвлекайся. Так, предок. Зачем?
— Надо, Сеня, «отомстить неразумным хазарам. Их села и нивы за буйный набег…». Постой, а какие могли быть у хазаров села и нивы? Ведь они кочевники…
— Это уже другая тема. Пусть этим займутся специалисты. Вернемся к нашим баранкам. Зачем тебе все это? Он вроде бы неплохой малый. Хотя и дурак.
— Сеня, будь человеком. Сделай!
Сеня задумался. Потом сел за стол, вынул из одного ящика карточку и приготовил перо.
— Это все тот же куст, где и Мишкин, и твой муженек, и Ирженин?
— Да…
— Говори. Имя-отчество-фамилия. Все по схеме.
Люба начала диктовать.
— А еще он был в литературной студии, где и ты, — вспомнила она.
— Дальше?
— Однажды он проговорился, что ваша учительница лишила его невинности. Она подпрыгивает при ходьбе?
— Люция?
— Может, и она. Она подпрыгивает?
Сеня захохотал. Смеялся он громко, все его мальчиковое тело сотрясалось, как при езде по ухабам. Он корчился минуты две, прижимая ручонки к животу.
— Тогда его лучше замкнуть и на другой куст, — сказал Сеня, успокаиваясь, — я ведь и его рассказики читал. Я их заворачивал. Недурно, но ничего особенного. Нет никакого открытия.
— Он говорит, что ты — враг рода человеческого, паразит, циник и растлитель. И вообще мешаешь нашему поступательному движению.
Сеня захохотал:
— Это он правильно подметил.
— Он говорит, что ты и женщин развращаешь, и мужчин, и меня развратил.
— Тебя развращать нечего. Ты уже в колыбели была порочна.
— Он сказал, что там, где ты бываешь, остается на всех предметах налет гнусности и негодяйства. — Она провела пальцем по пыльному секретеру, чтоб убедиться в налете «гнусности».
— За что же он так ненавидит меня? Ведь я его не трогал. Впрочем, рассказы его завернул… У него ко мне какая-то зоологическая ненависть. — Глаза Сени наполнились страданием. — Ну за что? Ведь я ему лично ничего плохого не сделал. Впрочем, мы не сталкивались еще на узкой дорожке… Так за что же? А-а?
— Вот и я его спросила об том же. И он сказал: «Этот прохвост знает за что».
— Но ведь ты сказала: «Он-то знает, а я-то не знаю». И он тебе все объяснил.
— Точно! Сеня, ты — гений! Вот и я ему говорила, что ты — гений. А он только смеялся и отвечал: «Он — бездарь». А еще он сказал, что ты далеко не лучший представитель человеческой породы с явными признаками вырождения, мелкий жулик и лакей, совершенно бездоказательно вообразивший себя чуть ли не избранником божиим. И будь у тебя хоть маломальский талант, ты бы ни за что не стал писать про фабрики и заводы. А пишешь свою дребедень, вредную для нашего поступательного движения, чтоб иметь блага… Что-то в этом роде… Он сказал, что ты не имеешь никакого морального права писать о наших заводах…
Сеня стал часто дышать носом. Потом поднялся и стал прохаживаться по комнате.
— Успокойся, — сказала Люба, — он просто завидует тебе. Еще он сказал, что если запретить тебе и тебе подобным пастись на нашей ниве, то некому станет развращать людей и… короче, культивировать бессовестность. А вот ты только и делаешь, что развращаешь. Уже одним тем, что по земле ходишь. Еще он сказал, что ты прохвост. Он сказал, что социализм духовен. Он сказал, что это капиталистическому обществу бездуховность и негодяйство никак не повредят. А даже помогут. А нам надо иметь душу. Для нас бездуховность гибельна. И потому, он сказал, негодяев надо выводить без штанов на площадь…
— А дальше что?
— А дальше — он предлагает — пинком под зад — и гуляйте.
— А казнить меня и «мне подобных» он не предлагал?
— Нет. Только без штанов на площади и потом пинком в зад.
— Ладно. И на том спасибо. — Глаза Сени изливали скорбь. — Значит, все безобразия, которые на земле, он приписывает мне?
— Вот именно. Он сказал, что ты — бес и черт.
— Во дурачина! Уж очень он легко объясняет все безобразия. Он, чего доброго, навесит на меня и тот кретинский самолет, который сжег кретин Мишкин.
— Точно! Он сказал, что если б не ты, Мишкин не пришел бы на работу с похмелья и у него не дрожали бы руки.
— Ладно! Хватит! Я его и в самом деле проучу, чтоб языком не трепал.
Сеня стал делать дыхательные упражнения — успокаивался, потом сел в кресло и спросил спокойным тоном:
— Так когда же Люшка, то есть Люция, затянула его?
— Когда самолет сожгли. Так примерно.
Сеня вытащил другой ящичек и поглядел карточку.
— А теперь он с ней встречается?
— Ты что? Она же страшила.
Сеня занял кресло рядом с Любой и сощурился. Теперь он мыслил. Люба почтительно глядела на него, боясь помешать. Он поднялся и стал прохаживаться взад-вперед, поглаживая по пути вещи. Потом остановился у бара, выпил рюмку коньяка и запил соком.
— Ты же не пьешь! — не выдержала Люба.
— Ну и что же с ним сделать?
— Его надо уничтожить как класс. Растереть в порошок.
— Если мой расчет правилен, то это нетрудно. Ведь он, как я понял, из породы самоедов?
— Как это?
— Ну, сам себя поедает. Мучается по пустякам и все такое.
— Пожалуй, так.
— А что я буду иметь за труды?
— Что хочешь.
— У тебя нет ни черта.
— Есть. У меня есть граммофон. Ты ведь любишь старье. Вон у тебя сколько хлама, мешающего жить… У тебя нечем дышать.
— Мне нужна твоя душа! — Сеня засмеялся.
— Пожалуйста, — очень легко согласилась Люба.
— Видно, очень ты любишь этого самца, — сказал Сеня и загрустил. — А что же в самом деле содрать с тебя за услугу? Души у тебя нет. У тебя вместо души — пар. Ты тварь бездушная, бессовестная, испорченная… Ладно, договорились. Когда я тебе позвоню…
— У меня теперь нет телефона.
— Я тебе организую телефон. На той неделе будет. И когда ты мне понадобишься, я тебя высвистаю и дам какое-нибудь смешное поручение. Повеселимся. Ты ведь любишь веселиться?
— Где взял эти шкуры? Это медвежьи?
— Да. И еще, дорогая, запомни: держи язык за зубами. Распустишь где — отрежу. Ты ведь знаешь.
— Знаю. Где достал шкуры-то?
— Ирженин привез.
— Во что они тебе стали?
— Бесплатно. Я ему организовал спортинвентарь для спортклуба.
— Убери эти помои и налей мне чего-нибудь… из графских подвалов. А что, если…
Что?
— Что, если твоя картотека пропадет? Ну и все телефоны, имена-отчества, образцы почерков, связи. Ведь ты без них, как без рук.
Сеня побледнел. Потом протянул руку и взял Любу за горло — она испуганно взвизгнула.
— Давай сегодня веселиться, — сказал он тихим голосом.
Росанов столкнулся в диспетчерской о начальником цеха.
— Как дела? — спросил Прыгунов.
— Неплохо.
— Медкомиссию надо пройти.
— Как?
— Послезавтра.
«Неужели на борт? — подумал Росанов. — Ну на этот раз я комиссию пройду».
После работы он, несся домой как на крыльях и увидел в Машином окне свет, который, впрочем, тут же превратился в отражение луны.
«Где же она?» — подумал Росанов.
Он прогуливался до двенадцати часов. Маша так и не появилась. Может, уехала?
Он никак не мог заснуть. На стене подрагивали тени голых деревьев, слышались шаги. Думалось об утреннем пробуждении, когда ночной туман и серость превратятся в сверкающий иней.
И вдруг его охватило предчувствие неминуемой беды.
«Ну откуда может прийти беда? — задал он себе вопрос. — Медкомиссию я пройду… А где же Маша?»
После смены Росанов немножко поспал, потом залез под душ и стал насвистывать вальс из «Фауста». Все складывалось как нельзя лучше. Вот только куда делась Маша? Наверное, к тетке поехала. У нее тетка живет под Москвой.
И тут он вспомнил о существовании Нины.
Он досадливо отмахнулся.
— Я ей голову не морочил… Надо только отдать ключи и все объяснить.
После утренней гимнастики и завтрака он, сжимая ключи в руке, двинулся к Нине. И вдруг нечаянно увидел себя в зеркальной витрине. Какое благородное, с азартной удалью, бесстрашное и веселое лицо глянуло на него!
«Словно собрался на подвиг во славу отечества», — скривился он и подумал, что самые благородные и мужественные лица бывают у мерзавцев: они всегда правы и знают, что им делать.
«Да ладно, успокойся! — сказал он себе. — Тоже страдалец за человечество».
И тут его снова охватило ощущение неминуемой беды.
— Аля-улю! — поприветствовал он Нину.
— Что с тобой? Какие-то неприятности? — спросила она.
— Есть кое-что.
— Что?
— После.
Он отметил про себя, как Нина последнее время сильно сдала: появился вторичный подбородок, глаза припухли. Она стала похожа на свою мать. Только глаза были по-прежнему синие и ясные.
«Была б молодой, положил бы ключи — и поминай как звали, — подумал он. — Ну а кому она нужна сейчас? Без профессии, сварливая, готовить не умеет».
— Так что же с тобой? — повторила Нина. — О чем грустишь?
— О тебе.
— Опять за свое? Последнее время ты ведь не врал. Прекрасно выглядишь. Розовенький.
— Не курю, не пью: очищаюсь.
Они сели друг против друга. Он погладил ее руку. Она поглядела на свою руку, желая понять, зачем ее гладить.
— Неужели я тебе, такому розовенькому, все еще нравлюсь? — спросила она, улыбаясь жалкой улыбкой.
— Еще как! — соврал он.
— И я тебя все еще свожу с ума, как и раньше? — снасмешничала она.
— Конечно!
— А у меня есть компот, — оживилась Нина. — Сама сварила. Будешь?
— Это можно. Это я потребляю.
— И апельсины есть.
Он стал чистить апельсин. На скатерть упал кусочек апельсиновой корки — Нина медленно протянула руку и осторожно сняла ее. Потом налила компот в стаканы и выпила свой залпом — донышко стакана блеснуло.
Зазвонил телефон — она протянула свою полную руку и задела подвески на лампе.
— Да! — сказала она в трубку. — Нет, я сейчас ухожу. Меня нет. Я испарилась. Ушла в пространство. В синеву.
Она говорила, а синие подвески (где только достала — такую лампу?) слегка звенели.
— Где лампу достала? — спросил он.
— Наследство. От тетки. Книги и лампа.
— Ничего лампа.
Он тронул подвески.
— Кто звонил? Возлюбленный?
— Ты же слышал, женский голос.
— Ну а как дела на сердечном фронте?
— Ты еще спрашиваешь? Прекрасно.
Она уставилась в окно, по ее щекам поползли слезы. Росанов обратил внимание, что в ее ставших глянцевитыми щеках отразилось окно с переплетами. И вдруг почувствовал в отражении окон какое-то шевеление. Он резко обернулся — и увидел пролетающих голубей.
— Что с тобой? — спросил он.
— Так, ничего, — спохватилась Нина. Он подал ей свой платок. — Не обращай внимания.
«Надо сказать ей все, — подумал он и вспомнил Машу, — но как сказать? Надо бы как-то поблагороднее. А как поблагороднее? Может, пойти в ресторан?»
— Поднимайся, Нина, поедем в ресторан, — сказал он, оставляя очищенный апельсин на столе.
— С чего это вдруг?
— А так! Желаю.
— Лишние деньги завелись?
— Аванс вчера кинули.
Он нащупал в кармане ключи:
«Надо, чтоб все было благородно».
— Все должно быть благородно, — сказал он вслух, — все должно быть тихо, по-человечности. Правда?
— Что благородно-то?
— А все! Все должно быть благородно.
— Ты что-то задумал?
— Задумал.
— Говори.
— Успеешь.
Он ни с того ни с сего подмигнул ей, как будто собирался сообщить что-то приятное.
Они поехали в ресторан «Загородный».
— Что будешь? — спросил он, подавая Нине карту блюд. Ему почему-то хотелось, чтоб его приняли за этакого прожженного завсегдатая злачных мест.
— Селедку, — сказала Нина.
— И это все? — обиделся он.
— Все.
— Так не пойдет. Заказывать буду я.
И он поманил официантку пальцем. Но та не спешила, хотя зал был пуст: они понимала, что за клиент перед ней.
— Начнем с селедки, — сказал он подошедшей наконец официантке, — и далее все, что к селедке. Как-то: грибы, пельмени, расстегай… То есть все наше. И хорошо бы поставить русские песни. Это можно?
— Можно, — сказала официантка.
— Все должно быть благородно, тихо.
Официантка на всякий случай улыбнулась понимающей и тонкой улыбкой.
— Ну ладно. Говори, что задумал, — спросила Нина.
— Ямщик, не гони лошадей! — погрозил он ей пальцем.
— Если ты хотел сказать, что бросаешь меня, то я это и так знаю. На кой тогда этот кретинский ресторан?
Ему стало обидно, что она «все знает».
— Вечно ты спешишь! — проворчал он. — Что это за манера такая?
— Вот делов-то! Меня ведь можно отбросить — и все. Кто я? Никто! Как собачонка. По мне можно проехать и даже не оглянуться. Ведь я тебе, если вдуматься, совсем не нужна. Так, гавань.
— «В нашу гавань заходили корабли, — запел он, — большие корабли из океана. В таверне собирались моряки и пили за здоровье атамана».
— Тем более ты ведь не пьешь, не куришь. Зачем тебе ресторан? Для меня старался? Я тоже не пью. Это уже неоригинально — пить и смолить одну сигарету за другой. Неоригинально теперь иметь опухшую морду…
— До чего же ты болтлива! Сиди тихо. А то укушу.
Он пить не хотел, но принял рюмку и с непривычки «поплыл».
И тут заиграли «Вот мчится тройка почтовая». Какой же это был прекрасный тенор! Близкий к баритону — без этих заливистых верхов, свойственных многим тенорам, без неуместной «слезы», плотный, мужской, сдержанный, с «понятием».
Росанов расчувствовался, слушая песню, и покачал горестно головой.
— Что с тобой? — спросила Нина.
— Уж скоро год, как я… это… люблю, — вздохнул он, — да вот…
— Что?
— Да богатый выбрал, да… постылый. — Он махнул рукой.
— Опять дурачишься?
— Ни грамма не дурачусь.
Нина увидела на его глазах слезы.
— Кого ты любишь? — спросила она осторожно.
— Я — гад ползучий. Ударь меня, Нинка, по голове графином. Убей и закопай.
— Да?
— Да. Я, дубина, вообразил, что жизнь можно начать с нуля, что можно освободиться от прошлого.
— Не болтай. Много болтаешь. Болтун — находка для шпиона.
— Не всякий болтун — находка для шпиона.
— Ну так что же ты хотел сказать? — спросила Нина уже в который раз.
Он сунул ей в руку ключи.
Нина хмыкнула.
— Удивил!
— Нинка, — он опустил голову, — уж скоро год, как я… это… люблю.
— Да кого же?
— Тебя. И… и делаю тебе предложение. Поедем… значит… в загс.
— Ты серьезно?
— Я сейчас серьезнее, чем сорок тысяч братьев! Поедем!
— Но сперва надо расплатиться, — напомнила Нина.
На другой день выяснилось, что медицинская комиссия, о которой говорил начальник цеха, была попросту ежегодным медицинским осмотром всего инженерно-технического состава и к отбору в Школу высшей летной подготовки не имела никакого отношения.
Через полтора года после того, как был списан борт «три шестерки», началась наконец реорганизация Базы, приостановленная из-за Мишкина. Совпадая один к одному с начертанными планами и в точном соответствии с плановыми сроками, были произведены переселения цехов, участков, лабораторий и раздевалок. В соответствии с планами произошли перестановки инженерно-технического состава. А вот дальше все пошло совсем не по плану. И вместо ожидаемых Чикаевым успехов возникли некоторые, никак не вытекающие из логики неожиданности. Было введено много технических новшеств, призванных облегчить работу и избавить инженеров и техников от излишней суеты и беготни. Были созданы самые современные лаборатории с самыми современными методами контроля и проверки агрегатов и систем, то есть надежность техники возросла. И тем не менее возникли сложности, которых не следовало бы быть.
Да, мы забыли сказать, что к этому времени начальник участка товарищ Линев стал парторгом Базы. Разумеется, это произошло не враз, а постепенно и вполне естественно. Мы заговорили о Линеве, этом безупречном человеке, преданном авиации полностью, когда-то мастере — золотые руки, оттого, что он неожиданно для всех выступил против политики начальника Базы товарища Чикаева. Он был принципиально против новшеств. Он считал, что уже сложившиеся формы управления Базы ничем не хуже новых и их надо только наполнить новым содержанием. В чем-то, может, он был и прав. Как у нас говорят: «Два раза переехать — то же, что один раз сгореть». Но о подробностях этой борьбы мы расскажем в свое время.
Прежде чем продолжить рассказ о частной жизни Чикаева, надо бы сперва порассуждать о производстве и о зависимости каждого из нас (ведь сейчас нас, технарей, большинство) от производства, но мы ничего этого делать не будем: трудно говорить о том, что все знают. Потому мы просто дадим несколько извлечений из его писем к «другу», восстановление которых затруднительно и вряд ли будет под силу науке и технике в ближайшие пятилетки. Следовало бы еще порассуждать на тему «производство — личность», так как начальник Базы вряд ли был бы понятен вне тонкостей производства, но работы на эту тему, по-видимому, уже имеются. Скажем только одно: все, даже подсознательные, мысли Чикаева связывались с аэродромом. После «исхода» Любы он, можно сказать, ел, спал, делал утреннюю гимнастику только «для производства». Он вел аскетический и здоровый, насколько это возможно в эпоху НТР, образ жизни, чтоб тело — «продолжение Базы», расплачиваясь за недавние сомнительные утехи, не напоминало о себе в самые неподходящие моменты работы. Он своим «аскетизмом» как бы откупался от телесности и превращался в некий «дух» Базы.
Вообще все описываемые события можно было бы рассматривать как поединок и последствия поединка Чикаева с Мишкиным. Ни в коем случае не следует думать, что карьерист, а по мнению Сени, умный циник Мишкин, отстраненный от дел, исчез с исторической арены. Все это только кажущееся «исчезновение». С Мишкиным ведь так же трудно бороться, как с призраком или домашним вором. Ну кому придет в голову, что рукояткой водила для буксировки самолетов можно пробить герметичную часть фюзеляжа и прорвать стеклоткань трубы наддува? А Мишкин в лице товарища А. пробил. Разумеется, ничего страшного не было в том, что кабина не надувалась. Но ведь в гражданской авиации ни один самолет не поднимется в воздух с неустраненным дефектом. Ну, к примеру, на грузовом самолете в туалетной комнате расколото зеркало — лететь нельзя, хотя это никак не влияет на безопасность полета.
Действия Мишкина по изобретательности превосходили самую изощренную фантазию, так как любая фантазия все-таки не может выйти за какие-то пределы, Мишкин же способен преодолеть пределы любой фантазии и любого вероятия.
Таков был враг Чикаева. По сравнению с Мишкиным сам Вельзевул — пугало для детей, не более. А как бороться с Мишкиным? Оградить производство от случайностей, чтоб происходящее могло быть заранее вычислено? А куда девать человеческую суть? Ведь в каждом из нас в какой-то мере сидит Мишкин: в тебе и во мне. Да и в самом Чикаеве тоже. Он у каждого из нас стоит за спиной и гримасничает.
А что, если человек только в борьбе с многоликим, гибким и изобретательным врагом развивает все свои способности? А что, если главное — посрамить самого Вельзевула (то есть Мишкина)? А что, если вообще жизнь человеческая — это поединок с чертом? Впрочем, это уже пошло любомудрие. Извините!
Вот что писал Чикаев «другу»:
«Еще до того, как сделал свой блистательный доклад в верхах, я думал, что сижу на своем месте и оно мне впору. Покидать его я не собирался. Потому и думал об укреплении своего, выражаясь красиво, трона и о развитии производства, что есть одно и то же. Я думал так: «Лицо Базы есть перрон. Сюда заруливают все самолеты. Здесь бывают самые разные пассажиры и самое разное начальство, в том числе и неавиационное. Если к самолету не вовремя подадут трап, то кто-нибудь может выразить свое неудовольствие, и это отразится на мне. Малейшая ошибка на перроне, и вот уже разговор: «Базу надо облить керосином и сжечь». (Цитирую одного умника из летного командования по кличке Мамонт, красномордого и пузатого.)
Я понял, что надо обрубить хвосты всем. На перроне должен быть идеальный порядок. Самолеты — и это прежде всего — должны вылетать вовремя. И ничто не должно привлекать внимания пассажира, летного командования и особенно нелетного. Порядок как воздух: его не видно, но без него невозможно. За образец я взял Московское метро. В метро я вижу только станции и вовремя сажусь в поезд, и в поездах и на станциях не курят, не плюют. В метро пассажиры не позволяют себе того, что позволили бы в электричке. Метро даже воспитывает людей. Ну а что творится за дверьми, где «вход посторонним запрещен», меня, пассажира, мало заботит. И то, что творится на участках и в ангаре, также мало заботит пассажиров. Пусть у меня в ангаре будут оранжереи африканских растений, аквариумы с золотыми рыбками и стулья, обтянутые настоящей кожей, — все это от лукавого, если хоть один самолет не вылетит вовремя. Грош цена всяким там постановлениям, решениям, грамотам, соцобязательствам, газетным статьям о дальнейшем развитии и интервью по телевидению об успехах, если пассажир вылетает не вовремя и томится на аэровокзале, где, может быть, заперт сортир, неисправен телефон-автомат и сквозняки гуляют по залам. Вот когда перрон у меня будет в порядке, тогда я, может, построю у ангара бассейн и пущу в него белых и черных лебедей. Но не раньше. Я думаю, что не надо начинать реорганизацию Базы со строительства бассейна и закупки лебедей.
Просто как будто: занимайся каждый своим делом. Но чем только не приходится заниматься бедному инженеру! От поисков такой-то прокладки до разбора жалобы на загулявшего авиатехника. А за счет чего? Правильно, за счет качества обслуживания. А главное в гражданской авиации что? Правильно — безопасность полетов. И регулярность. Все остальное нам простят. И тогда я разбил свой производственный отдел на два отдела: организации и технический. С этих пор мой новый главный инженер — я поставил Прыгунова — занимался только техникой. Он — не решал вопросов организации строительства раздевалок, душевых, добычи бумаги для бланковой документации. Его перестало интересовать аморальное поведение таких-то и таких-то т.т. Он занимался отныне только вопросами безопасности полетов. Но теперь-то уж он знал все. Как инженер он за полгода вырос на две головы…
Вместо прежнего начальника ПДО, который делал только то, что ему скажут, я поставил Юру. Да, того самого Юру, что пострадал от хулиганов. Вот ему ничего не нужно говорить. От так называемых «исполнительных» я избавляюсь».
(Дальше идет рассказ об объединении цехов и о центральной диспетчерской, назначение которой — освободить инженера и техника от пустой беготни.)
«…Все было продумано, рассчитано, все было сделано, как рассчитано, — писал Чикаев, — мне помогли вышестоящие товарищи. Ко мне отнеслись с полным пониманием и дали время на психологическую перестройку работников. (До чего же болезненна перестройка с «поршней» на реактивные двигатели. Особенно у пожилых техников.) И вот вам результат: количестве задержек вылетов за месяц не сократилось. Более того, даже несколько возросло.
«Верхи», стиснув зубы, ждали, «низы» возмущались и потешались. Линев, потирая свои некогда золотые руки, приговаривал: «Я предупреждал! Я предвидел!»
Итак, и аэродромному люду, и мне самому от реорганизации сделалось хуже, чем было раньше. Я ждал взрыва. Я никак не мог сообразить, где допустил ошибку. И тут произошел новый удар — удар «под дых»…»
Мы ни слова не сказали о частной жизни Чикаева. А говорить тут, пожалуй, и не о чем: не было у него частной жизни.
Росанов не ощутил особых перемен в работе Базы. Ну да, поменялись с соседним участком производственными помещениями и раздевалками, разломав половину шкафчиков не раздевалок и мебель. Выдали инженерам карманные радиостанции, но при вызове, положим, по радиостанции через диспетчера слесаря на самолет приходилось потом самому бежать на другой конец аэродрома, в слесарный цех, так как слесарь не понимал, о чем ему толкует диспетчер.
Может быть, Росанов и почувствовал бы перемены, если б не спал на ходу: он теперь работал по совместительству на сельскохозяйственной выставке — чинил машинки для стрижки газонов — и не помнил, когда в последний раз просыпался сам.
Как-то, сидя с техниками в «лесном трактире», названном в честь основателя «Лепесток Золотой Гребешок», он сказал, что вообще-то в эпоху НТР трудно вкалывать на двух работах одновременно. В ответ техник Мухин, автомобильный маньяк по кличке Бляхин-Мухин, сказал:
— Есть выход. Иди на сигнализацию торговых точек. Работа непыльная, но денежная. Около торговли в эпоху НТР тепло, светло, почет и уважение. Я торгашей стригу, как баранов: в технике они как бараны в аптеке. Могу составить протекцию. Как, инженер?
— Надо подумать.
Соединенная кое-как сварочными швами металлическая ограда, возведенная только на половину («За такую работу за шиворот бы и мордой о прутья», — думал Росанов), оставляла свободный ход на сельскохозяйственную выставку. («Вот бы поставить здесь кассу по гривеннику вместо тридцати копеек».) А за деревьями слышались шаги и разговоры людей, которые пришли ознакомиться с различными экспонатами: свиньями, коровами, породистыми лошадьми, снопами ржи, минеральными удобрениями, углем, железной рудой, фотографиями, как люди мажут друг друга нефтью, с автомобилями и мотоциклами. Кроме того, здесь можно полюбоваться исполинскими, роскошными павильонами, фонтанами и статуями.
Росанов пытался не глядеть на подростков, которые ползли и ползли, как тараканы, к мастерской, по-велосипедному держась за ручки машинок для стрижки газонов. Один ухитрился сломать нож и с фальшиво-виноватой улыбкой и фиглярским поклоном протянул Росанову обломки, облепленные с заточенной стороны сладковато пахнущей травой.
— Неолуддит! — проворчал Росанов. — Следовало бы за это по хохотальнику съездить…
— А что? Я не виноват!
— Возьми другую машинку. Нет, зеленую. И катись отсюда к чертовой матери.
«Спокойно, — сказал он себе, — спокойно, Витечка. Впереди ночная смена. Не злись. Аккуратно. Да и машинки изношены, пора бы их все выкинуть. Собирать каждый карбюратор из трех выброшенных, это тоже извините меня и подвиньтесь. Спокойно, товарищ, спокойно. У нас еще все впереди. А может, и в самом деле пойти на обслуживание сигнализации торговых точек? Нет, нет, только не это… Впрочем, и там скоро прижмут, и будет товарищ Мухин ставить готовые блоки под пломбами. А может, заняться книжной торговлей?
Из конторы вышел начальник, озабоченный, как и все начальники, думами о производстве.
«В жизни, однако, соображает, если ухитрился приобрести машину. На какие, простите, шиши? Впрочем, ладно, пусть катается. Может, это его единственная радость», — подумал Росанов.
— Инженер! — сказал начальник. У него было необыкновенно доброе и глупое лицо, что ни в коем случае не говорило ни о доброте, ни о глупости. — Пойдем поглядим одно приспособление.
Росанов медленно вытер руки, медленно поднялся, собираясь протянуть время на каждой «операции» и слове — платят-то не за дело, а за пребывание на службе, — и неспешно, вразвалку двинулся за начальником, который бодро шагал к ржавому сооружению в углу двора. Начальник, дожидаясь Росанова, вынужден был некоторое время глубокомысленно рассматривать это монументальное творение, заросшее травой.
— Понимаешь… — сказал он, когда Росанов приблизился, — у нас всегда вылетает вот это донышко. Видишь? Хорошо бы это приспособление отремонтировать: на ферме без него прямо-таки плачут. На нем навоз вывозить со свинофермы — навозу по уши. Но вот это донышко, как дадим давление, вылетает, и кузов не поднимается. Ведь ты инженер, соображать должен.
— Должен.
— Эта штука и раньше плохо работала, а теперь, после модернизации, совсем не опрокидывает, а однажды одного товарища чуть штуцером не убило, а другого навозом накрыло.
— Рационализаторы! — сплюнул Росанов.
— Ну да, мы тут… рацпредложение оформили…
Росанов сел на землю — «отдыхал». Потом заглянул под кузов и продолжал «отдыхать».
— Оно и должно вылетать, — сказал он вяло.
— Как так?
— Давление не туда подаете.
— Как так?
— Не туда — и все.
— И оно будет вылетать?
— Будет.
— Всегда?
— Как только давление дадите.
— А что делать?
— Я схему нарисую, в которой пятилетний ребенок разберется. Если он сообразительный, конечно.
— Пойдем в контору. Там нарисуешь. Только не очень-то задавайся.
— С моей зарплатой задаваться трудно, товарищ начальник.
— Мы, помню, за энтузиазм работали.
— Мы тоже.
Сидя за столом, он «профессионально», едва касаясь карандашом бумаги, провел штрихпунктирные осевые линии, а потом выполнил эскиз по всем правилам технического черчения.
— Ишь ты! Как по линейке! — восхитился начальник. — А в тракторах соображаешь?
— Я в чем угодно соображаю.
— Может, введешь в строй эту хреновину и трактор?
— Введу. А как насчет оплаты?
— Оклад семьдесят рублей.
— А если работа сделана — деньги на стол, душа — на простор?
— Не имею права.
— Пусть тогда стоит ваш трактор и эта штуковина для навоза.
— Раньше мы так не рассуждали. Уж больно ты жаден до денег.
— Да, я плохой. Я за «так» упираться не хочу. За мои руки и мою голову надо платить чуть побольше. А то вы делаете вид, что платите мне, а я делаю вид, что работаю. За неделю ваша техника блестела бы — хоть на выставку достижений тащи, а так — сидите в дерьме. Я не против.
Он покосился на часы. Пожалуй, можно и сворачивать боевые знамена.
— Да, ты парень башковитый, — проговорил начальник, рассматривая эскиз, — конечно, я понимаю, а права не имею. Только государство тебя учило, и потому ты должен работать.
— Я и так работаю — на аэродроме.
Через несколько минут Росанов уже двигался по территории выставки, мало отличаясь от тех, кто пришел сюда ознакомиться с достижениями в различных областях.
С автобусом ему повезло: ждать не пришлось, и было свободное место. Он сел и задремал, прикидывая в уме, что в восемнадцать доберется домой, поспит до девятнадцати, в девятнадцать тридцать поедет на работу и в двадцать сорок пять доберется до места. Ну а если на работе еще удастся и поспать часа полтора, то жизнь будет вообще прекрасной и даже удивительной.
Нина после родов раздобрела, совсем перестала следить за собой, в ее походке появилась уверенность.
— Как Настька? — спросил он.
— Как будто лучше. Устал?
— Нет.
— Я тебя, Росанов, люблю за то, что ты никогда не ноешь.
— Толку-то? Был бы толк, ныл бы.
Она дала подержать ему крохотное, пугающе невесомое тельце ребенка в фиолетовых колготках, доставшихся по наследству вместе со всяким прочим детским барахлишком от мальчика, сына Нининой подруги, тоже бывшей стюардессы.
— А чего? — сказал Росанов. — Девчонка как девчонка. Бывают дети и похуже. Как думаешь? Ей-богу, бывают и похуже.
Нина поглядела на него с упреком.
— Ладно. Забери, — сказал он.
Нина поняла, что теперь надо идти вместе с Настькой куда угодно и вернуться в девятнадцать десять с готовым ужином.
И Росанов заснул. Он научился засыпать в любое время суток. Вот только просыпаться не научился.
Через час двадцать он уже сидел за столом. Нина, стоя рядом, убеждала его, что все будет хорошо (он, кстати, и не говорил, что все плохо), и она сбросит лишний вес, и они будут отдыхать где-нибудь на юге или в Прибалтике, и пойдут в Домский собор, и послушают орган.
Через десять минут он уже ехал в переполненном автобусе. Потом метро. И снова автобус. И думал:
«Нет, Витя, так дело не пойдет. Так ты загнешься. Надо срочно делать карьеру. Иначе каюк».
Петушенко был мрачен. У него болел живот. Он вытащил из портфеля банку с хреном и принял ложку.
— Построили вторую взлетную полосу, — сказал он, когда боль утихла.
— Знаю.
— А зачем?
Росанов пожал плечами: говорить не хотелось. Вот бы сейчас поспать!
— Нет, ты скажи, зачем она? — не унимался Петушенко.
— Мне вообще-то не докладывали, — Росанов зевнул, — наверное, нужна зачем-то. Наверное, самолеты будут на нее садиться.
— А теперь вокзал надо сносить, чтоб на его месте построить рулежные дорожки и стоянки.
— Может, обойдется, — предположил Росанов. — Может, не надо сносить.
— А разве старая полоса плохая?
— Неплохая. Отличная полоса. Но с двумя полосами лучше. Вдруг будет сильный боковой ветер — тогда садись на другую. Так, наверное?
— Так-то оно так. Но сколько деревьев вырубили! Ты видел, сколько зеленых друзей вывели?
— Что же делать? На деревья садиться не положено по наставлению по производству полетов. Тогда нарушится главный принцип гражданской авиации — полная безопасность.
— Ты не иронизируй, — проворчал Петушенко, — леса — это «легкие» планеты.
— Ты прав, пожалуй, насчет «легких».
Росанов достал термос и налил себе крепкого чая.
— Но это еще не все, — не унимался Петушенко, — тут ведь еще и деревню надо сносить: она оказалась в створе аэродрома. На ее месте нужно строить ближнюю приводную станцию.
— Ага.
— А людей куда? Куда деревню-то? В новые благоустроенные дома. А где дома? Из нашего жилфонда?
— Вообще эта деревня уже давно была не на месте, — Росанов отхлебнул из стаканчика, — ее еще сто лет назад надо было передвинуть. А крестьянам, думаешь, приятно слушать, как гудят аэропланы?
— Неприятно.
— А скотина и всякие там куры и гуси, думаешь, любят рев турбореактивных движков?
— Нет, нисколько не любят.
— Критика — это хорошо, но, прежде чем критиковать, надо знать, что ты хочешь предложить взамен… А шлепать языком… Я не об вас! — спохватился Росанов. — Я вообще.
Петушенко уставился в план вылетов. Росанов пододвинул к себе журнал передачи смены и стопку бортовых журналов, чтоб ознакомиться с замечаниями экипажей.
— Ходят слухи, что нам повысят зарплату, — сказал Петушенко.
— Тогда бы я послал машинки для стрижки газонов куда-нибудь подальше.
— И еще я ухожу в отпуск. Останешься вместо меня. Начинай помаленьку входить в роль. Побольше требовательности. Дави их.
«Погоди, они тебе еще устроят красивую жизнь», — подумал Росанов.
— Все ясно с планом вылета и работой на ночь? — спросил Петушенко.
Появились переодетые техники, расселись.
— Товарищи! — сказал Петушенко, поднимаясь. — Должен вас предупредить, что у нас сейчас работает комиссия, которая выявляет причины наших неудач после модернизации. Повнимательнее. У всех есть при себе регламенты?
Техники промолчали. Только Дубов заулыбался.
— Могут спросить у любого. Регламенты должны быть со всеми вклейками, дополнениями и изменениями. Если встречу кого без регламента — не обижайтесь. Ясно?
Дубов, продолжая улыбаться, кивнул.
— Далее! Просмотрите весь свой инструмент. Инструмент должен быть отмаркирован. Встречу кого с немаркированным инструментом — не обижайтесь. Недавно прилетел лайнер из Энска, и во втором движке обнаружили ключ на двенадцать, открытый, без марки. Кто работал этим инструментом? Кого сажать? Неясно. И еще! К вопросу о внешнем виде. Приведите себя в порядок. Академик… то есть извини, Лысенко, постирай в бензине свой комбинезон. Ты что, нарочно на себя масло льешь? А на матчасти тебя видно не так уж и часто…
Лысенко сердито засопел.
— А ты, Мухин, поменьше занимайся демагогией, — продолжал Петушенко, — языком любишь болтать много, а об самолетах забываешь. Еще об экономии… Товарищи! Немаловажное значение имеет экономия. Зачастую наблюдаются отдельные случаи халатного отношения. Так, например, некоторые товарищи льют отработанное масло на землю. Увижу — не обижайтесь. Это масло еще имеет народнохозяйственное значение.
Закончив разбор, он бодрой походкой прошел в кабинет начальника цеха, оставляемый на ночь начальнику смены. Строгов, сложив ладони, прислонил их к щеке и захрапел, показывая, что Лепесток пошел спать, — техники засмеялись.
Росанов сделал серьезное лицо и пошел поглядеть, где поставлены его самолеты, а вернувшись, заметил, что техники ведут свой «разбор». Когда он вошел, кто-то одернул говорящего, и все замолчали.
— Ну как? — сказал Росанов. — Может, пойдем на матчасть?
Ночь прошла спокойно. Росанову даже удалось соснуть часа полтора. Комиссии не было. Утром, уже в автобусе, глядя на штабеля леса, вырубленного для очистки места под вторую полосу, и на завод железобетонных конструкций, он вспомнил критиканство Лепестка. Потом вспомнил Настьку и улыбнулся. Сейчас ему казалось смешным, что, увидев маленький красный живой комочек, он побежал, перепугавшись, звонить по телефону Ирженину, будущему педагогу, спрашивая, нормально ли, если ребенок такой сморщенный и без конца пищит.
Еще он вспомнил, как стоял у Бутырского рынка и ждал Нину, чтоб идти в загс. Нина опаздывала. И вдруг, его осенило: надо бежать. Ну конечно, надо бежать! Она ведь не пришла. И он почувствовал себя как школьник, который замыслил побег с урока. И, еще раз глянув на часы, пошел к трамваю, радостно потирая руки. Вдруг его нагнал оранжевый трактор «Беларусь» и едва не зацепил своим гипертрофированным задним колесом. Росанов собирался было высказать трактористу все, что он думает о нем, но тут из кабины выпрыгнула улыбающаяся Нина. Ну разумеется, ей он не сказал, что в этот момент удирал.
Для загса нужны были два свидетеля, и он нашел пивную у рынка и взял двух мужичков, от которых потом никак не мог избавиться.
Еще он вспомнил, как пришел однажды с работы и застал ревущих Нину и Настьку.
— Что случилось? — спросил он, перепугавшись. — Что произошло?
На этот вопрос Настька ответить, разумеется, не могла, а Нина сквозь слезы еле выговорила:
— Оттого, что она плачет.
«Милые мои девочки, — подумал он, — милые мои дурочки! Ничего, все будет о’кэй. Прорвемся. Может, я найду работенку получше, а еще лучше — сделаю по-быстрому карьеру».
…Когда он пришел домой, Нина тут же дала ему подержать Анастасию для развития отцовских чувств. А тем временем приготовила завтрак. Он поел и провалился в сон.
Вечером просмотрел газеты в потом снова спал уже до утра. Утром поехал чинить машинки. Вечером посидел на лавочке с Анастасией, потом постирал пеленки и снова лег спать. Ночью походил по комнате с Анастасией, ревущей по неизвестным причинам, а утром несся на работу, в дневную смену.
«Надо делать карьеру, — думал он, — иначе каюк».
Однажды он получил письмо. Неизвестный доброжелатель писал: «Уважаемый товарищ Росанов! Зная Ваше несколько стесненное материальное положение, мы предлагаем Вам работу, за которую платят в три раза больше, чем на аэродроме. Работа только по ночам. График такой: через ночь — в ночь. Эта общественно полезная деятельность требует, правда, известной ловкости и смелости. Но в этом отношении, мы думаем, у Вас все в порядке. Работа, к сожалению, несколько опасная, ведь они кусаются. А общественная полезность Вашей будущей деятельности заключается в том, что ведь они, будучи выставленными из квартир, сбиваются в стаи, дичают, а иногда и бесятся и нападают на людей.
Итак, желаем успехов Вам на новом, общественно полезном поприще. Наш телефон 200-16-25. Спросите Милу, и мы Вас немедленно включаем в бригаду тринадцатым по списку (у нас вакансия). С пламенным приветом!»
Росанов зарычал от злости, как двенадцать рассерженных собак, и разорвал письмо в клочья. Потом собрал его по кусочкам и переписал себе в книжку телефон Милы.
«Надо побеседовать с шутником, — решил он, и у него потемнело в глазах. — Что я с ним сделаю! Что сделаю!»
«Итак, Витя, — сказал он себе, — надо делать карьеру в авиации. И немедленно».
И он почувствовал себя готовым на все. Он подумал, что де повторит ошибки карьериста Мишкина. Уж если делать карьеру, так смело, бессовестно, весело. Как Сеня.
«А что бы я делал на месте Мишкина? Ну конечно, я бы не свихнулся в тот момент, когда законцовкой плоскости срубило березку. Я бы тут же выключил двигатели, а не катился по обледеневшей бетонке сотню метров. Я бы тут же перенес вылет на два часа из-за того, что двигатель будто бы не запускается, и составил липовый технический акт, а тем временем послал бы кого-нибудь в магазин. Привез бы слесарей, выставил им, и они в рекордно сжатые сроки, показывая чудеса трудового энтузиазма, склепали бы мне новую законцовку. И Николай Иванович Линев сделал бы вид, что ничего не случилось, и получил бы свой орден. И Чикаев сделал бы хорошую мину.
«По наглости я заткну за пояс всех карьеристов», — думал он, и всем, кто задавал риторический вопрос «Как жизнь?», говорил о своей наглости и циничности. Он плел, что жизнь — это езда на перекладных и лошадей надо загонять до полусмерти. И люди — те же лошади, только много болтают языками. И вообще он высказывал много очень умных мыслей о том, как делать карьеру. Он стал идеологом карьеризма. Все слушали и поражались, как это раньше не раскусили его. Даже его друг Ирженин разинул рот от удивления и горячо выступил против карьеризма, не понимая, что Росанов попросту играет свою очередную роль, что он сделан совсем не из того материала, каковой требуется для карьеры.
— Это мне нужно, — говорил Росанов, — еще и для того, чтобы оградить себя от всякой сволочи вроде Строгова.
Была дневная смена.
Петушенко перед разбором снова напомнил о комиссии. Строгов и автомобильный маньяк Мухин о чем-то зашептались, глядя на дверь. И Росанов увидел в дверном проеме двух товарищей, одетых скромно, без всяких нашивок и «брошек», с неподвижными лицами. Что это за люди, не было ни для кого загадкой.
Петушенко почувствовал их спиной, как сквознячок, и заговорил в более энергической манере. Его голос зазвенел от нахлынувших чувств и озабоченности делами производства. Даже в глубине души он не чувствовал, что ломает сейчас комедию. Но у некоторых, в том числе и у самого Петушенко, этот потешающийся над собой двойник был недоразвит. Петушенко не видел себя со стороны и не понимал, как смешно и даже глупо выглядит весь его трудовой энтузиазм, в который ни он сам, ни окружающие не верят.
— Вопросы по работе есть? — спросил Петушенко.
Строгов поднял руку. Петушенко нахмурился:
— Пожалуйста.
— Вчера мы два часа потеряли на том, что не вовремя опробовали двигатели на восемьдесят первой. То одно ждали, то другое, то электрика, то прибориста. Так каждый раз… Инженер на самолет не явился. Я говорю не о Росанове, а о… Из-за этого мы поздно обнаружили течь масла, — Строгов возвысил голос, — и вынуждены были передать неисправный самолет следующей смене…
«Один — ноль в их пользу», — подумал Росанов.
— Понятно, — поднял руку Петушенко, надеясь, что Строгов замолчит и пришедшие не разберутся, кто тут виноват.
— Нет, непонятно, — возразил Строгов, — получилось так, что всю сделанную работу мы фактически подарили следующей смене, которая, как известно, только запустила двигатели, проверила системы на герметичность и расписала карту. А мы план не выполняем. С такой работой, когда все приведенные единицы идут дяде, мы никогда не выполним план. Тогда зачем соцобязательства?
Строгов махнул в сторону соцобязательств, висящих на стене под стеклом.
— И всё, — закончил он уже на самой высокой ноте, — из-за того, что вы не вовремя пришли на самолет.
Петушенко пробил пот.
«Ловко», — отметил про себя Росанов.
Руку поднял демагог Бляхин-Мухин — пожилой, маленький, с выправкой сверхсрочника.
— Пожалуйста, — сказал Петушенко мрачно, полагая своей мрачностью запугать Мухина.
— Почему вы отпустили кладовщика? — спросил тот.
— Я? — изумился Петушенко.
— Его не было на рабочем месте, и мы час ждали инструмент. Работа стояла. Правильно сейчас заметил Виктор Гаврилович: в самом деле, зачем мы берем соцобязательства? Соцобязательства берутся для того, чтоб их выполнять.
Глядя на автомобильного маньяка Мухина, можно было подумать, что у него нет других забот, кроме выполнения соцобязательств.
«Два — ноль», — отметил про себя Росанов.
— Я его не отпускал, — пробормотал Петушенко растерянно.
— Как же он мог покинуть свой пост без вашего разрешения?
Товарищи из управления тихо зашли, и один стал что-то записывать в свою серую книжечку.
Петушенко стрельнул взглядом в его сторону и сказал:
— Ну, товарищи, по местам. Я во всем разберусь.
Напрасно он надеялся обмануть комиссию, делая вид, что виноват кто-то другой, а не он сам.
— Одну минуточку! — попросил слова бригадир радистов и, не дожидаясь разрешения, заговорил: — Вы забрали машину, и мы не смогли привезти блоки радиостанции. Самолет передали по смене неготовым.
— Да не брал я никакой машины! — взорвался Петушенко.
— Как не брали, когда ее не было. Вы ведь ездили на ней в столовую.
«Это уже три — ноль, — подумал Росанов, — наверное, вчера обо всем договорились и распределили роли. А может, постоянно держали камень за пазухой — и вот подвернулся случай».
Техники стали расходиться по рабочим местам.
— Ну, ты понял? — спросил Петушенко у Росанова, когда техсостав и «товарищи» исчезли. На его лбу и губе блестел пот, пальцы дрожали. Он полез в портфель и поспешно принял ложку хрена.
— Все ясно, — пробормотал Росанов.
— Я тебе говорил, что их надо давить, как гадов.
«Как раз-то и не надо, — ответил мысленно Росанов, — никакие они не гады. Просто каждому обидно, когда его считают гадом, которого надо давить».
Инженеры вышли на перрон для «рекогносцировки». В это время заруливала «сто четвертая» машина. При посадке на левой стойке снесло одну покрышку.
Лепесток бодрой походкой направился к самолету.
Росанов побежал заказывать запасное колесо и подъемник-домкрат, хотя к туполевским машинам по договоренности не должен был подходить вообще: он просто хотел помочь Петушенко.
Комиссия молча подошла к самолету, и оба инспектора, одновременно вздернув левые руки, поглядели на часы, засекая время, потребное на замену колеса.
А у Росанова на самолете дела шли наилучшим образом: «как учили». Попискивали колесики стремянок, щелкали замки капотов, подставлялись противни под вытаскиваемые фильтры — и все делалось скоро, без суеты и остановок, по инструкции.
«Куда делся Лысенко — академик по части замены колес на «тушке»? — подумал Росанов. — И комплектовщик куда-то пропал на срок, за который можно было бы, наверное, изготовить новое колесо и весь набор инструмента для его замены».
Впрочем, Росанов видел, что комплектовщика подзывал к себе Строгов и что-то шептал ему на ухо.
Комиссия скромно стояла у самолета, прикидывая, наверное, за какое время будут заменены колесо и датчики противоюза, которые также снесло.
Бедный Петушенко побежал за электриком, чтобы тот заменил датчики. Электрик подошел к самолету, наклонился над колесом и стал щупать проводку.
— Ну чего ты там щупаешь? — рассердился Петушенко.
— Надо.
— Заменить их надо.
— Сам знаю, что мне надо, — огрызнулся электрик, — а вы, если в электрооборудовании разбираетесь лучше моего, так сами и меняйте!
Петушенко задохнулся от злости.
Электрик выпрямился и не торопясь пошел к складу за новыми датчиками.
— А ты бегом не можешь? — крикнул Петушенко.
Электрик остановился, поглядел на него и криво ухмыльнулся:
— На склад мне вообще не положено ни бегать, ни ходить. Куда вы дели кладовщика?
— Я? Девал?
— И вообще не пожар. А за свои полторы косых я не нанимался еще и бегать. За двенадцать часов смены успею набегаться, оттого что вы вечно куда-то деваете то машину, то кладовщика.
Произнося этот монолог, он, разумеется, оставался на месте. Петушенко махнул рукой и сам понесся на склад.
А инспектора скромно поглядывали на часы и о чем-то размышляли.
Петушенко обернулся довольно скоро. Электрик не успел пройти и десятка шагов, как начальник уже летел со стороны склада, держа датчики за кабели, как двух крыс за хвосты.
Электрик поглядел на датчики и сказал:
— Оба левые, товарищ начальник. Поглядите на маркировку. Надо левый и правый. Видите индексы? Тут четные цифры, а тут должны быть нечетные. А у вас оба четные. С такой работой мы скоро вылетим… в трубу.
И электрик, делая вид, что ему противно держать датчики, сунул их Петушенко.
И начался неспешный демонтаж колеса. Делалось все «как положено», с соблюдением всех правил, точно по технологии. Ну а с этими «как положено» самую пустяковую работу можно протянуть до бесконечности. Когда сняли «разутое» колесо, выяснилось, что новое ставить нельзя, пока электрик не заменит свои датчики, а одновременно работать нельзя: кому охота лбами стукаться? Петушенко был в мыле.
Когда наконец колесо заменили и техники стали подкатывать к самолету водило для буксировки, Петушенко сам подбежал к ним.
— Что за бестолковщина? Неужели нельзя бегом?
— Бегом — только от милиции, — солидно заметил Лысенко, появившийся, когда колесо уже заменили.
Росанов видел эту травлю, хотел хоть как-то помочь Петушенко, но чувствовал свое полное бессилие. И все делалось так, что и не подкопаешься: все как положено, с заботой о безопасности полетов, о качестве обслуживания.
Вообще демагоги обожают всякие приказы, дополнения к приказам, изменения и изменение дополнений, всякие не отмененные со времен «Ильи Муромца» «положено» — «не положено», чтоб найти «документальное» оправдание своему в конечном счете нежеланию заниматься делом. А в области знания законов Строгов был, пожалуй, крупнейшим специалистом. Все свободное время он читал правила и приказы, вместо того чтобы повышать свой технический уровень.
— Где ты был, Лысенко, черт тебя побери? — спросил Лепесток.
— В медпункте. Зуб заболел.
Он открыл рот и показал зуб. Петушенко сплюнул и пошел прочь.
«Нельзя давить на самолюбие, — думал Росанов. — Ну а если уж ты хочешь, чтоб люди работали как машины — обеспечь их всем необходимым и знай все приказы и матчасть. И на энтузиазме, конечно, можно выехать, но тогда уж раскрой карты — и никакой тайной дипломатии. И сам ходи в телогрейке, и будь в первых рядах…»
«Вот, оказывается, как кидают в набежавшую волну…»
И тут он вспомнил, что «делает карьеру», и подумал… Впрочем, думать было уже некогда: в его сторону двигались «товарищи».
— Что у вас за работа? — спросил один.
— Регламент форма один-сто с заменами. Сейчас начинаем запуск и опробование двигателей, — сказал Росанов.
Строгов, играя роль этакого ворчливого, но добросовестного техника, мастера — золотые руки, педанта в выполнении всех пунктов регламента, подметал бетонку под воздушными винтами, хотя раньше никогда таким усердием и аккуратизмом не грешил.
— Все готово, товарищ инженер, — проворчал он, представляя, что сбился с ног. А начальства будто и не видел, полностью поглощенный работой. Где только этот старый комедиант веник нашел?
Излишне говорить, что Росанов показал товар лицом. И каждый техник проявил, говоря принятым слогом, чудеса трудового энтузиазма.
Еще крутились с легким жужжанием винты после пробы двигателей — один инспектор в наушниках сидел в кресле второго пилота, — когда на посадку зашел борт «восемьдесят шесть». Воздушный винт четвертого двигателя был остановлен и зафлюгирован.
— Что это с ним? — спросил инспектор с беспокойством.
— По-моему, они тренируются — отрабатывают посадку на трех двигателях. Имитируют особые случаи полета.
Инспектор и Росанов поглядели, как самолет произвел посадку, в конце полосы отрулил на рулежную дорожку и начал запуск четвертого двигателя.
— Точно. Тренируются, — сказал инспектор.
Люция Львовна шла своей подпрыгивающей походкой рядом с командиром летного подразделения Мамонтом. От быстрой ходьбы она раскраснелась, и на верхней губе у нее выступил пот. Мамонт не спеша переставлял свои длинные ноги, сердито щурил глаза — искал борт «восемьдесят шесть». Он был снисходителен и, насколько мог, вежлив, заранее извиняя женщину за глупые вопросы «про авиацию», хотя пишущей братии недолюбливал. Лет десять назад он возня с собой как-то одного щелкопера, не ожидая никаких пакостей, пригрел, что называется, змею на груди, а потом тот накрутил такого в газете, такого героизма накрутил, что все подразделение потешалось, а начальство вырезало талон за нарушение наставления по производству полетов (за героизм)!. Поэтому Мамонт особенно не расслаблялся, а подумывал, как бы половчее избавиться от общества назойливой журналистки.
Впереди, у ангара, уже собрались летные экипажи для тренировки. Заметив издали отца-командира, все разом как бы повзрослели, посерьезнели, смех и толкотня прекратились. Люция Львовна не могла этого не заметить и глянула на Мамонта чуть ли не с восторгом.
— О чем они говорили? О чем смеялись? — спросила она.
— Анекдоты, наверное…
— Вас боятся?
Мне об этом не докладывали.
— Уважают?
Мамонт подумал, что самолет, наверное, для тренировки не подготовлен, коли экипажи болтаются без дела, и в ответ только пожал плечами.
Он недолюбливал технарей, особенно после того, как они сожгли «три шестерки». Этот самолет был самый «летучий» в подразделении: ведь самолеты, как и люди, все разные.
«Ну, сожгли бы «семьдесят седьмую» — черт бы с ней, — думал он, — не машина — утюг».
— А за что вас уважают? — не унималась Люция Львовна.
«Экая дурища!» — подумал он.
— Мне об этом не докладывали.
«Солдафон!» — решила Люция Львовна.
«Запорет своей простотой», — подумал Мамонт и вслух предположил:
— Может, за лысину?
«Нет, он милый», — переменила свое мнение Люция Львовна:
— А что входит в круг ваших обязанностей?
— Многое, — нехотя отговорился он, — отвечаю за безопасность полетов во вверенном мне подразделении, за выполнение плана по перевозкам, за подготовку летного состава… Многое… Сейчас будем тренироваться.
— Как?
— По программе, конечно.
— А что это такое?
— Будем имитировать взлет, когда один движок, к примеру, издох, то есть, извините, отказал на взлете. Ну, посадку на трех двигателях, посадку с закрытой шторкой слепого полета… А еще в круг моих обязанностей входит ругаться с инженерно-техническим составом.
Люция Львовна увидела загорелого до черноты старичка с голубыми глазами («Через них было видно небо», — придумала она поэтическое сравнение с доской на плече.
Мамонт наконец сообразил, как избавиться от назойливой собеседницы.
— Это Филиппин, — сказал он, — не человек — легенда.
— Так это он? Я многое слышала о нем, но он, как я поняла, недолюбливает писателей. По крайней мере, не жаждет с ними говорить.
— Скажите какую-нибудь заведомую глупость, — посоветовал Мамонт, мысленно добавив: «Что для вас проще простого», — и он, опровергая вас, расскажет что-нибудь интересное.
— Зачем ему доска?
— Сейчас узнаем. Филиппыч!
— Здорово, Вася, — буркнул старик, не чувствуя себя польщенным вниманием большого начальника.
Для того чтоб сплавить писательницу, Мамонту пришлось свернуть к обочине, где Филиппыч остановился, положив локоть на поставленную дыбом доску. ЛПС от нечего делать — самолета-то нет — следил за командиром, «его бабой» и Филиппычем.
— Что делаете? — спросил Мамонт.
— Подвинь колодку, — буркнул тот.
Мамонт двинул ногой колодку, что ставят под самолетные колеса.
Филиппыч сказал:
— Будет!
Потом положил на колодки доску и сел — летчики у ангара засмеялись. Ай да Филиппыч! Для него сам черт не брат.
Мамонт представил Филиппычу Люцию Львовну — тот рассеянно кивнул и стал глядеть на самолет, который начал взлет. Потом выругался.
— Вы что? — спросил Мамонт.
— Пр-рохвост! Нос придержал, скоростенку набрал поболее скорости отрыва, а потом резко подорвал — для шику. Свечой лезет. Ну я ему скажу!.. Впрочем, машина пустая. Московский воздух повезли.
Мамонт, насколько мог, выразительно поглядел на Люцию Львовну.
— Вы по почерку узнаете летчиков? — спросила она.
Филиппыч пропустил вопрос мимо ушей. Потом повернулся к Мамонту:
— Самолет для тренировки еще не готов… А как же это, Вася, получается, что мы возим в Магадан московский воздух? Как же это так?
Мамонт развел руками.
— Заказчик нам все оплатил. А раз так — пусть хоть вакуум будет в ероплане.
— А заказчик откуда копейку берет? Копейка-то народная, едрён-корень! Ведь можно было захватить по дороге какой-нибудь груз? Ты-то, Вася, прежде всего гражданин, а не клык моржовый. Ты, Вася, ведь патриот, а не…
— Не было, Филиппыч, груза. Извини.
— Я этого так не оставлю.
— Ладно, Филиппыч, разберемся.
Мамонт слегка поклонился и пошел к ангару, зная, что Филиппыч сейчас выдумает еще какую-нибудь жалобу или предложение.
— Можно я с вами посижу? — спросила Люция Львовна у Филиппыча.
— Садитесь. Не жалко.
Вдруг Мамонт на ходу резко взмахнул рукой, поймал летящую муху и, пребывая в некоторой задумчивости, слегка вытянул ей голову. Несмотря на свою дородность и медлительность, командир в нужные моменты умел производить молниеносные и точные движения. В обычные дни он молчал. Про его молчание ходили анекдоты. Но иногда и он произносил лишние слова и даже грубил. Впрочем, грубил только своим. И чем вежливее говорил и слаще улыбался, тем был злее.
Он перебрал в памяти разговор с журналисткой, прикидывая, не сказал ли чего лишнего: пожалуй, нет — и поздоровался с летчиками.
— Готов? — спросил он.
— Нет, — ответили сразу несколько человек.
— Когда?
— Должны выкатывать.
И в самом деле створки ангара начали медленно раздвигаться.
— База так омерзительно работает, что ее следовало бы облить бензином и сжечь, — мрачно пошутил Мамонт, ЛПС одобрительно заулыбался: всех злила задержка вылета. Тем более истекал дефицит аэродромного времени, когда в небе нег столпотворения. Ну а кто из ЛПС помнит, чтоб тренировки начинались вовремя?
Ирженин сердито поглядывал на техников. Те вовсю «шустрили» — отцепляли водило, дозаправляли движки маслом.
«Раньше надо было шустрить!» — думал он, приняв метафору командира чуть ли не в буквальном смысле: развлекался.
«А как будем обливать Базу? По частям? Начнем с ангара?»
— Базу надо облить бензином и сжечь, — повторил Мамонт: он был необычно разговорчив, — а тех, что будут выскакивать, расстреливать. Только так здесь можно навести порядок.
Ирженин сделал вид, что прикидывает, где бы лучше расположить огневые точки, чтоб секторы обстрела перекрывались.
Наконец самолет был подготовлен.
— Поехали, товарищи! — сказал Мамонт.
— А знаете, Филиппыч, — сказала Люция Львовна, — вот командир все ругал Базу. У него даже есть изречение на этот счет. Чем вы объясняете это?
— Ничем не объясняю… Наземные вообще любят подсчитывать привилегии ЛПС, а ЛПС этого не любит. Не любит, когда про него говорят: «Ишь морду наел!» Ведь пилить по всей географии через шесть часовых поясов, и все сидя… И воздух, которым дышишь, пересушен — из компрессора двигателя. И кислородное голодание. И брюхо растет от неподвижности, и в животе урчит: молока нельзя перед вылетом, а также молочные изделия… А морду наедают оттого, что из-за кислородного голодания все время есть охота. Ну и толстеешь, и морда делается красная… Вон пошла на тренировку «восемьдесят шестая». Наконец-то!
Филиппыч поглядел, как самолет взлетает, и продолжал:
— И вот на земле всякие умники говорят: «Во, морду наел, а все ему мало». Морда-то, она, конечно, морда, а и нервы не в порядке, и геморрой, и мужские инстинкты притуплены. А на эстафете сидишь, разве отдыхаешь? Все одно привязан. Ну а потом, когда в профилактории спишь, обязательно рядом кто-нибудь храпит: не выспишься никогда по-человечески. Ну и потом самолеты все же летают по воздуху, варежку особенно не разевай… Хорошо посадил, чисто. Молодец!
Филиппыч поглядел, как самолет садится.
— Ну а какой техник думает, что на самолете летают люди? Сдернул фильтры, воткнул на место — и карту расписал. Есть такой анекдот. Бортмеханик спрашивает наземного техника: «Все готово?» — «Все, можешь лететь». — «Поехали со мной». — «Погоди, еще раз самолет обегу». Понимаешь теперь, отчего Васька так шипит на Базу? Вообще на земле не знают летной работы, а летун не знает, что и технарю тоже не сладко.
Внимание Филиппыча привлекли два техника, которые накидывали чехол на мотор, но им мешал ветер.
— Ну как ты зачехляешь? — заворчал он, как будто его можно было услышать за сотню метров. — Во дубина! Ветер! Заходи слева! Слева, говорю, заходи! Ну вот. Так. А ты чего стоишь? Помоги товарищу. Давно бы так! Лентяй ты, Академик!
Филиппыч укоризненно покрутил головой. Люция Львовна улыбнулась. Потом спросила:
— Почему вы недолюбливаете писателей?
— Врете больно, — отозвался Филиппыч. — Это что еще такое?
— А что?
— Два движка во флюгере. Ведь не должны по программе отрабатывать посадку на двух двигателях.
— Как во флюгере? Что это такое?
— Да вырублены, и лопасти установлены по потоку. Да…
Филиппыч начал было свое «выступление», но вовремя остановился, вспомнив, что рядом женщина, и только плюнул. Потом поднялся. Люция Львовна тоже встала. Они были одного роста.
— Что-то тут не то, — пояснил Филиппыч, — ну-ну, — начал он «подсказывать» пилоту, — выравнивай… так, так… Еще немножко… Доверни. Подбирай… Правильно. Это Ирженин… Молодец!
— Ирженин? Да? — оживилась Люция Львовна.
— Да, а вот и Линев-парторг сюда направляется. Картуз уж три раза поправил. Нервничает. А вот и сам Чикаев. Вынужденная, не иначе. Пойдем отсюда. Здесь нам делать нечего.
Самолет шел к перрону как-то нахально, сердито и, не пожелав заруливать на стоянку, выключил двигатели посреди рулежки: иногда самолет своим ходом может больше выразить, чем физиономии летного состава.
Из раскрывшейся дверцы сердито высунулась стремянка и сердито встала на крючки. Из кабины стали не спеша выходить летчики со спокойными лицами.
— Пойдем, пойдем, — сказал Филиппыч, — здесь и без нас разберутся.
Он смекнул, что журналистку надо отвести куда-нибудь подальше: еще сдуру напишет чего-нибудь про героизм. Конечно, ее писанину в печать не пропустят, а начальство выводы все-таки сделает.
— Вот она, ваша матчасть, — сказал Мамонт с ухмылкой Линеву, — вот она, товарищ парторг. Любуйтесь!
Он показал на «матчасть», которой следовало бы любоваться, и все машинально поглядели на самолет. Мамонт, казалось, торжествовал.
Николай Иванович Линев не любил, когда вот так улыбаются: лучше б уж матом запустил.
Мамонт отошел в сторону и медленно вытащил сигареты.
— Да что случилось, объясните толком, — спросил Линев у бортмеханика Войтина.
— А ничего страшного. Тренировались, повышали, значит, выучку летно-подъемного состава, согласно…
— Короче!
— Отрабатывали посадку на трех двигателях. Один как бы отказал. То есть сами его выключили…
— Не надо мне популярных лекций.
— Садились на трех, и тут воздушный винт двигателя номер два чего-то заискрил. Это нам не понравилось. По приказу командира я выключил и этот двигатель и для гарантии включил первую очередь пожаротушения, хотя в этом не было никакой необходимости. Сели на двух. Вот и все.
— Ну, это не наш дефект, а конструктивно-производственный, — успокоил Войтина Линев. — Это не мы виноваты.
— А какая нам разница, дорогой товарищ, чей это дефект: ваш или не ваш? — спросил командир. — Все дефекты наши. И нам хотелось бы еще потренироваться — отработать слепую посадку.
«Сегодня же капнет «самому», — подумал Линев, — как бы это предотвратить?»
Он стал лихорадочно перебирать в уме ошибки Мамонта, которые База когда-то «по-дружески» замяла.
— Постараюсь сделать так, что часа через два вы сможете продолжить тренировку, — сказал он, — я сам займусь самолетом.
— Да? Сам? — заулыбался Мамонт, возвышаясь над сутулым парторгом. — У вас есть резервный борт?
— Этот подготовим.
Мамонт поднял руку — показалось, он хочет прихлопнуть Линева своей лапой, но он просто почесал в затылке, сдвинув фуражку козырьком на нос. Потом поправил фуражку и уставился на Чикаева — тот молчал.
Подъехал тягач, инженер Росанов соскочил с подножки и сказал Линеву:
— Сейчас мы этот борт перебуксируем к ангару.
— Зачем?
— Его оттуда выпускали, пусть там в занимаются причинами. Это не мой борт. Мне и своих грехов хватает, чтоб расхлебывать чужие.
— Пусть здесь стоит, — сказал Линев и поморщился, — слейте пока масло с двигателя. На нем сработала противопожарная система.
— Этим должна заниматься смена, которая выпускала самолет. Передавать самолет с участка на участок в неготовом виде не положено. Нарушение.
— Прекратите демагогию, товарищ Росанов! — сказал Линев. — Самолет должен вылететь как можно скорее.
Чикаев в этот момент сощурил глаза на Линева и играл желваками: он, пожалуй, был недоволен инициативой парторга. Росанов зло буркнул:
— Не положено!
И поглядел на Чикаева, словно ища поддержки. Но тот смолчал.
— Дайте мне техника, — сказал Линев, — я сам займусь этим самолетом. Бы свободны!
— Не положено! — повторил Росанов в сторону, так, чтоб все слышали. — А кто карту будет подписывать?
— Я! Я! — не выдержал Линев и выругался шепотом.
Росанов направил в распоряжение Линева техника Строгова: тот любил вертеться на глазах у начальства. Отчего бы не сделать человеку приятное?
Пожалуй, мы несколько погорячились, когда сказали, что у товарища Чикаева не было личной жизни. В самом деле, если б не аэродром и авиаторы, с которыми приходится сталкиваться по долгу службы, то можно сказать, что он ни с кем не встречался и никого не видел. Но однажды к нему явилась Люция Львовна — узнать мнение о рукописи по истории аэродрома и выслушать указания.
Она явилась без предупреждения, делая вид, будто не понимает его нежелания принимать гостей, весело осмотрелась, отметив беспорядок и запущенность квартиры, и устроилась в кресле. Она глядела на Чикаева во все глаза — «профессионально», и это злило его.
«Экие нахалы эти писаки», — подумал он.
— О вашей рукописи скажу следующее, — заговорил он вяло. — Все, что делается на аэродроме, запланировано все-таки свыше. Пусть решения вышестоящего командования, дойдя до низа, как-то изменятся, пусть вообще превратятся в невообразимое, но между так называемыми «верхами» и «низами» существует прямая связь. У вас же все аэродромные события происходят стихийно. Это неправильно. Вы просто не увидели связей. А связи есть. Сами понимаете. Вы словно не заметили реорганизации Базы.
— Но ведь и так называемые «низы» влияют на так называемые «верхи». Пример тому — Мишкин.
Чикаев досадливо поморщился:
— Боюсь, вы позволяете себе слишком много так называемой «правды». Пользы от этого аэродрому никакой. Сами понимаете.
Люция Львовна испуганно поглядела на Чикаева.
— Не приписывайте литературе какую-то особую разрушительную силу. Поверьте, никто, прочитав любую книгу, не пойдет ломать аэровокзал. И я говорю только о том, что всем известно и без меня. Сейчас все грамотные.
— Я отметил места, которые следует безо всяких разговоров выкинуть. Надо писать по-умному, чтобы любой читатель, начав фразу с середины, не подумал чего-нибудь лишнего. И чтоб начальство не подумало чего-нибудь… А то, что сделали вы, пользы не принесет. Сами понимаете.
Фразу «сами понимаете» он произносил, понижая голос и щурясь.
Люция Львовна глядела на Чикаева во все глаза.
— Сами понимаете, — повторил он, словно имел в виду какую-то тайну, известную только ему, собеседнице и еще кому-то там, наверху.
— Вы заказываете музыку, — сказала она, — и постоянно упираете на то, что я что-то понимаю сама. А вот я сама ничего не понимаю. Не понимаю, зачем загонять болезнь внутрь? Зачем заниматься шпаклевкой и подкраской? Если мы сегодня не устраним проблему, то завтра их будет две. И задачи искусства…
— Мы вам заказывали не произведение искусства, а историю наших достижений. Произведения искусства уже созданы: Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Толстой, Шолохов.
— Ваше счастье, что я не имею власти направлять деятельность вверенной вам Базы, — снасмешннчала Люция Львовна, — и мое несчастье, что вы пытаетесь направлять мою деятельность.
— Потом вот еще какое дело, — сказал Чикаев, не слушая собеседницы. — Я, конечно, понимаю трудность вашего дела: писать надо интересно. Ну, к примеру, все застольные, «интересные» беседы — рассказ о каких-то действительных, а чаще мнимых недочетах. То есть рассказ о выполнении и перевыполнении плана не предмет для светской беседы…
— Между прочим, если о каком-то недостатке, часто легко устранимом, сказать вслух и безо всяких ужимок, то о нем тотчас перестанут говорить. Он превратится в «то, о чем все знают», в банальность. А всякие слухи, проистекающие от нежелания выносить сор из избы, всегда преувеличивают опасность. Это я продолжаю развивать вашу мысль. Преувеличивают для занимательности. Часто ночной страшный лес утром оказывается ухоженным, уютным парком. Не так ли?
— Не будем подробно разбирать все мысли и соображения, которые могут прийти в голову по поводу вашего замечания. А будут вопросы, обращайтесь — поможем.
Люция Львовна невесело улыбнулась. Потом провела пальцем по столу и сказала:
— Пыль. И вокруг беспорядок.
— Что, что?
Она поднялась и стала прохаживаться по комнате взад-вперед. Он тоже встал. На какое-то мгновение Чикаеву показалось, что перед ним состарившаяся, перекрасившая волосы в черный цвет Люба. Он заволновался.
«Да нет же! Ничего общего, — сказал он себе, — просто движутся как-то сходно».
Она остановилась перед ним в ложном смирении, опустив голову.
«Сейчас что-нибудь выкинет», — подумал он.
— К слову, о том, что достижения не предмет интимной беседы. Тут кое-кто для занимательности рассказа ворчит, и совсем не профессионально, по поводу второй полосы.
— Я тут ни при чем, — улыбнулась Люция Львовна кокетливо.
— Разговоры происходят от непонимания. Или от неумения найти более пикантную тему.
— Говорят, что полоса не нужна.
— Знаете, почему технари — скучные люди? — спросил Чикаев.
— Я этого не говорила.
— Оттого, что они не могут о своей работе говорить в популярной форме. А вот люди так называемого искусства могут. Не вынуждайте меня, технаря, устраивать для вас ликбез. Полоса нужна.
— Охотно верю.
— Напишите рассказ о необходимости второй полосы.
— Боюсь, что этот рассказ не будет захватывающим чтением. Боюсь, что это не предмет искусства. И потом. Литература «прямого действия» всегда бьет мимо. Впрочем, надо подумать.
— А по поводу полосы хотелось добавить еще два слова. Техника совершенствуется. Скорости и грузоподъемность самолетов увеличиваются. Лет через двадцать, году этак в восьмидесятом, аэропланы будут поднимать по триста-четыреста пассажиров. Кроме того, существуют и международные стандарты не только на технику, но и на полосы. Старая полоса имела рельеф вертикального разреза, не удовлетворяющий современным требованиям. А в нашей авиации главнейший принцип — безопасность. Запишите это!
Чикаев ткнул пальцем в рукопись, лежащую на столе.
— А раньше удовлетворял?
«Еще один глупый вопрос — и я ее выставлю за дверь», — подумал Чикаев, понимая, что не даст хода своему недовольству.
— Раньше самолеты были ма-аленькие! — пропел он, показывая двумя пальцами, большим и указательным, размеры самолетов.
— Но можно было бы найти другое место для аэродрома и не трогать деревни.
— Нет, нельзя. Тут учитывалось многое. Учитывалось и развитие техники. Выбран оптимальный вариант.
— Попробуем написать повесть «Взлетная полоса». Как название?
— Ничего. Только пишите в доступной форме.
Люция Львовна засмеялась:
— Прославим тех, кто построил вторую полосу, в доступной для них форме.
Провожая до двери Люцию Львовну, Чикаев вспомнил, как познакомился с Любой. Была зима, черные тени, ослепительный снег и избыток сил и радости.
Следующим утром, сидя в кабинете, он готовился к совещанию с замами, когда позвонили из ПДО и сообщили о возврате борта «восемьдесят шесть».
— Как! — подхватился он с кресла. — Та, что села на тренировке? Вы это имеете в виду? С отказом противообледенителя винта?
— Она села еще раз.
— Причина?
— Взлетели без масла.
— Как? — завопил Чикаев. — Как без масла?
На другом конце провода в ответ засопели.
— Это бред! Это розыгрыш! Первое апреля! Такого быть не может! Такого не знала авиация с… с «Ильи Муромца» и «блерио».
Он бросил трубку и разразился такими ругательствами, что в целях экономии бумаги мы приводить их здесь не будем. Потом вызвал шофера.
Это был уже самый настоящий возврат. И тут уж никуда не денешься.
Самолет с грузом апельсинов вылетел на Север и через двадцать минут вернулся и произвел посадку в аэропорту вылета на трех двигателях. В полете, спустя некоторое время после взлета, загорелась красная лампочка «Минимальный остаток масла». Бортмеханик Войтин был в полнейшем недоумении: перед вылетом баки были заправлены полностью, и он даже проверил уровень масла по мерным линейкам. Кстати сказать, на этом же моторе техник Строгов сливал масло после срабатывания пожарной системы во время тренировки. Войтин, судя по масломеру в кабине, во время полета, видел, что загорание лампочки произошло не просто так. Сомнений никаких не было: масло куда-то уходило. Двигатель был выключен, зафлюгирован.
«В такое время! В такое время, когда и без того неувязки! Подсунуть такое! — скрипел зубами Чикаев. — Этот возврат никак не удастся классифицировать как прерванный взлет».
Затормозили у самолета.
— Где объяснительные экипажа? — спросил он.
— Здесь, — ответил начальник смены Петушенко, — утверждают, что перед вылетом масло было в норме. Росанов то есть.
— Объяснительные выпускавших самолет?
— Написаны. Двигатель снаружи сухой.
— Напишите и вы. Почему приняли неготовый самолет с соседнего участка? Почему допустили нарушение?
— Слушаюсь! Не было шофера на маслозаправщик, и мы…
— И вы объяснительную, — бросил Чикаев.
Потом деревянной походкой направился к машине.
— Вот с такими людьми мне приходится работать, — буркнул он. Шофер Коля вздохнул. Чикаев внезапно почувствовал усталость.
— С такими работничками коммунизма не построишь, — ответил ему в тон непонятно как появившийся рядом техник Строгов.
Чикаев терпеть не мог таких «единомышленников» и мрачно поглядел на Строгова — тот улыбался так обольстительно, словно с ним одним и можно строить светлое будущее.
«Похож на уголовника», — подумал Чикаев и тут почувствовал, что его сердце внезапно очутилось в твердой оболочке, не дающей возможности шевельнуться. Он судорожно глотнул воздух, надеясь, что оболочка ослабнет. Но она словно окаменела. На его лбу выступил крупными каплями пот. Ему показалось, что потемнело и в темноте замелькали изогнутые светящиеся змейки.
— Что с вами? — спросил Петушенко.
— Все в порядке, — с трудом выговорил Чикаев.
Росанов думал о том, что надо делать карьеру. При этом он не без некоторой иронии думал и о карьеристе Мишкине.
«Во, морда! — думал он. — Сколько, оказывается, гадостей может наделать один человек. И все только оттого, что не поглядел под колеса, не увидел льда. А какие последствия! Надо быть в нашем деле аккуратным, не распускаться. Внимание должно быть всегда включенным на максимум».
Еще он думал о других «карьеристах», которые на каком-то этапе допускали ошибки с далеко идущими последствиями. Наверное, на каждом аэродроме можно услышать где-нибудь в каптерке истории о нарушениях, передаваемые в назидание потомству из поколения в поколение.
«Тут как в горах, — думал Росанов. — Ни при каких обстоятельствах нельзя рот разевать. Ступил не на тот камень — и поехала лавина. А что касается карьеры, то тут надо быть предельно собранным».
Повод отличиться не заставил долго ждать.
С Севера пришел самолет с отказом сигнализации «Шасси выпущено». Командир доложил на землю о неисправности. Росанов, вызванный руководителем полетов на полосу, рассмотрел самолет в сильный бинокль и сказал экипажу:
— Ничего страшного. Шасси выпущены. Для гарантии поглядите на замки выпущенного положения. Их можно увидеть сквозь окошко в подпольном пространстве.
— Вас понял! — отозвался механик из эфира.
Сели, как положено, да только механик сгоряча расколол стекло, не заметив, что оно крепится всего одной гайкой.
Росанов выполнил на самолете все, что положено, «в рекордно короткий срок», а также заменил разбитое стекло, проявив при этом «русскую сметку», так как стекла были только на складе соседнего участка.
Бортмеханик балагурил, благодарил Росанова, говорил, что из-за такой мелочи, как стекло, можно было бы склепать задержку и даже прослыть трусом.
— Твои словеса мне не нужны, — сказал Росанов, — лучше пойди в АДС[5] и напиши в журнале благодарность за отличную работу.
Механик нахмурился.
— А надо?
— Надо. Не буду объяснять почему, но надо.
«Осточертели мне машинки для стрижки газонов — вот и все объяснение», — закончил он мысленно.
Механик двинулся в АДС как на заклание: не любил писать. В авиации каждое лишнее слово на бумаге или в эфире — петля на шею.
Росанов мучился весь день:
«Мелко! Как мелко, Витя! Слабый у тебя все-таки характер. Правы Академик и Лепесток».
А к вечеру он назвал свои терзания «незрелыми», подростковыми. Однако в конце рабочего дня, уже в раздевалке, желая как-то облегчить душу, рассказал о начале своей карьеры авиатехнику Апраксину, одному из двужильных, которые больше молчат. Работают и молчат.
— Мелко, пожалуй, — сказал он в завершение.
— Мелко, — согласился Апраксии и посоветовал: — Не мельтеши.
«И в самом деле мелко», — дошло до Росанова, хотя до разговора он не был в этом уверен, даже тешился «страданиями», видя в них признак собственной неиспорченности.
На другой день, как уже говорилось, произошел возврат «восемьдесят шестой». Ирженин, с которым Росанов двадцать минут тому назад прощался, вылез из самолета и прямым ходом направился в АДС. Его лицо было спокойным и злым. На Росанова он даже не глянул. Так и проследовал с поднятым подбородком мимо.
— Масла было в норме! — крикнул Росанов, узнав о причине возврата.
— Полноте, — буркнул тот, не останавливаясь.
Появилось начальство. Войтин, механик Ирженина, разводил руками: он, как и Росанов, ничего не понимал. Масла и в самом деле было в норме.
…А потом вопросы, объяснительные записки, беседы с незнакомыми товарищами, повторные беседы, и повторные объяснения, и повторные записки.
— У меня все было в норме, — утверждал Росанов.
— Тот не инженер, который после вынужденной не скажет, что перед вылетом все было в норме, — сказал Чикаев, присутствующий на одной из бесед, — но факт, что маслобак оказался пустым?
— Факт.
Росанов вспомнил спину Ирженина, который шел от самолета, не желая видеть его, и заговорил:
— Что же это такое у нас получается? Выходит, техник Апраксин, один из самых добросовестных в смене, не заправил бак маслом, бригадир его не проконтролировал, инженер ОТК прохлопал ушами, бортмеханик не проверил количество масла по масломерам в кабине и по нырялу. Так, что ли? Командир, значит, тоже не видел масломеров. Я, занимаясь этой машиной и запустив двигатели по предполетной, тоже ничего не видел. Вы это хотите сказать? Нет, дорогие товарищи! Бак был по завязку. Я это своими глазами видел. И еще видел, как Войтин проверял уровень масла по нырялу, не доверяя приборам. Кстати, вы не замечали разве, что нет бортмеханика и инженера, — он поглядел на Чикаева, — вернее, тот не механик, который безо всякого даже участия разума не поглядывает во время запуска двигателя на масломер…
— Двигатель был снаружи сухой, — сказал Чикаев, — течи масла нигде не обнаружено. Это факт?
— Факт.
— А факты — вещь упрямая.
— А разум, — влез зам Чикаева по общим вопросам — толстый молодой человек по кличке Термоядерный, — разум, — повторил он, — товарищ Росанов, — вещь в нашей работе ве-есьма полезная. Тут вас хвалили, мы думали вас поставить выше… благодарность бортмеханика… — Зам Чикаева махнул рукой и поморщился.
Росанов вспомнил, как начал делать карьеру, и помрачнел.
«Мелко это, — подумал он, и у него пропало всякое желание защищаться, — плетью обуха не перешибешь. Теперь крупнейшее понижение, строгий выговор с занесением… «Карьера», одним словом».
Он криво ухмыльнулся.
— Без стрелочника, я понимаю, нельзя, — буркнул он, — а масла было в норме, и самолет я получил готовый. И свидетелей на свои глаза не ставлю.
Петушенко (все-таки неплохой он малый!) отпустил Росанова домой раньше времени — «погулять на нервной почве».
Росанов двигался через павильон регистрации пассажиров к автобусной остановке и вдруг заметил институтского приятеля — Женю Ивлиева, отчисленного в свое время из института, рядом — Сеню-головастика и какого-то вертлявого типа в аэрофлотовском картузе. Росанов хотел было их окликнуть, но они свернули в ресторан, где Росанов не бывал ни разу.
«Может, показалось? — подумал он. — Может, это видение, так сказать, струя в глазах?»
Уже в автобусе он против воли думал о Жене.
Что же за человек был Женя Ивлиев?
Это был малый с простодушным, широким лицом и наивными голубыми глазами. Учился с Росановым на одном курсе и звезд с неба не хватал. Но это только в учебе он не хватал звезд.
По сравнению со студентами других городов у Росанова и его однокашников было большое преимущество — Волга. По Волге шли грузы из Астрахани вверх и из Москвы в Астрахань: цемент, тес, арбузы. И конечно, существовала надобность в грузчиках, так как за простой судов клиенты платили большие штрафы.
Как Женя завоевал авторитет среди различного рода клиентов, сказать трудно. У него были приятелями люди из торговых организаций, комбинатов подсобных предприятий, стройконтор и прочих шарашек. Жене звонили в общежитие и сообщали:
— Арбузы!
И Женя набирал желторотых первокурсников на эту работу, где больше червонца в день не заработаешь. Естественно, Женя был бригадиром первокурсников и, само собой, получал двойную бригадирскую ставку, не выходя из общежития.
Когда звонили насчет цемента, он набирал бригаду из более солидных ребят: третий-четвертый курсы. Это была хорошая работа, но был в ней один недостаток: долго харкаешь цементом, и потом пыль неделю выходит вместе с потом. Но Женя о недостатке этой работы знал только теоретически.
Иногда ему сообщали:
— Тес!
И тогда на баржи шла уже «аристократия», лучшие Женины друзья. Договор с клиентами всегда составлялся на ручную разгрузку, но всякому ясно, что бригада тут же нанимала крановщика, который оставлял основную работу и входил в общий пай с клиентом, подписавшим договор. Тоже работа не ахти какая сладкая. Но не пыльная. И денежная.
Бывали дни, когда под разгрузкой стояли сразу три баржи с арбузами, четыре с цементом и две-три с тесом, а одна бригада первокурсников разбирала после пожара какой-нибудь дом. Женя не гнушался никакой черной работы, делая ее, разумеется, не своими руками. Все-таки бессовестным малым был этот Женя. Но что делать? Росанов тогда не знал, что с ним делать. Да и теперь к нему, наверное, не подберешься. Наверное, поднабрался опыта. Теперь к нему и на кривых оглоблях не подъедешь. До поры до времени, разумеется.
Женя был знаменитостью, в некотором роде даже героем и кормильцем. Ни в одном институте города не было такого Жени: все главные работы перепадали ему. «Авиаторы» слегка презирали студентов других учебных заведений. Авторитет Жени был так велик, что ни у кого даже язык не повернулся сказать ему, что он не прав, когда он стал брать со своих же приятелей налог за бездетность и еще какой-то комиссионный сбор. Все понимали, что против него можно было бы возбудить уголовное дело, но тогда работы могли бы уплыть студентам других институтов.
Женя ходил в черной железнодорожной шинели, не курил и не пил, но, по-видимому, мог и выпить, когда надо.
Через год своей деятельности он стал набирать грузчиков у пивных и расплачиваться с ними наличными на месте. Это студентам не понравилось. Женю пришлось прижать в темном углу и намекнуть, что он не прав. И он пообещал не брать грузчиков со стороны.
Сгорел он, как всегда в таких случаях водится, на глупости. Один наивный первокурсник, сильный в арифметике и слабый в экономике, после разгрузки арбузов и расчета нашел, что ему заплатили меньше, чем он ожидал. Он сдуру побежал в контору со своими семью рублями, и тут выяснилось, что Женя берет со студентов налоги, что не положено. Возбудилось уголовное дело. Женю отчислили из института, и он исчез в неизвестном направлении.
Около дома Росанову мелькнуло еще одно «видение» — темно-вишневая «Волга» Ирженина. Сам он сидел за рулем и был в майке с портретом Иисуса Христа в терновом венце. Рядом сидела Маша в матросском костюме.
«Какая кретинская майка!» — подумал Росанов.
Дома он сел поужинать. В хлебнице лежал кусочек хлеба.
— Нет хлеба? — спросил он у Нины. Та была в самом веселом расположении духа и, улыбаясь, пошутила:
— Не так уж ты много зарабатываешь, чтобы…
Росанов вскочил, схватил стул и разнес его об пол, расколов при замахе еще и люстру. Потом швырнул ножку, оставшуюся в руке, в угол и вышел вон.
Шагая по улице, он бормотал:
— Вкалываешь на двух работах! Превратился в животное, в скотину! И ради чего? Ради чего? Кто бы мне объяснил, ради чего? Хоть топись. «Дурак же ты, братец… пошлый дурак! Поделом же тебе! Околевай себе, как муха…» «Грушницкий, — сказал я, — еще есть время. Откажись от клеветы… вспомни, мы были когда-то друзьями…» Боже! Что лезет в голову! Ну при чем здесь Лермонтов? Наверное, Ирженин и Маша поехали купаться.
— Утопиться, что ли? — спросил он себя вслух. — Жить совсем неохота.
Был вечер. Он сел на лавку и предался невеселым размышлениям.
«Дурак же ты, братец… пошлый дурак! Поделом же тебе…»
А потом побрел домой. Куда деться-то? Некуда больше идти. Некуда. «Не так уж много ты зарабатываешь». Дура, пошлая дура!
Нина, пользуясь хорошей погодой, гуляла с Настькой. Он щелкнул выключателем и тотчас увидел на темном столе белый конверт, белизна которого заставила его вздрогнуть. Точнее, это потом он подумал, что его напугал один вид конверта и он будто бы даже вздрогнул от одной только его белизны. Это было письмо от Люции Львовны.
— Чего ей-то надо? — проворчал он, словно ему напомнили о каком-то детском грехе.
Он нетерпеливо и неаккуратно («Ну чего ей-то надо, черт ее дери!») разорвал конверт. Мелкий, ровный, с летящими прочерками и сильным нажимом почерк («Нажим говорит о чувственности»). Листки небольшие, плотные. Он медленно, выжимая один листок за другим, как карты, собирался одним взглядом понять «все», но ничего не мог понять. Какой еще мальчик? Откуда? Откуда мальчик-то? Он принялся перечитывать, вдумываясь в каждое слово. И его охватил ужас. Может, это шутка? Ну конечно же, шутка! Такого и быть не может. Он попробовал улыбнуться. Нет, это не шутка: так не шутят. Ему показалось, что его жилы и мелкие кровеносные сосудики, вдруг, когда, он «все понял», разом расширились, наполненные под большим давлением; («Тысяча атмосфер!») тяжелой, как ртуть, жидкостью, а в этой жидкости — битое стекло и стекловата. Сердце провалилось куда-то вниз, в бездну, и дергалось в илистой луже, и было чужим. Но даже это чужое сердце («Ну какое я ко всему этому имею отношение?») исправно, под большим давлением гнало ртуть со стеклом и било в голову, отыскивая все новые и новые на каждом ударе сосудики.
«Не может быть! Как же так?» — пробормотал он растерянно.
Листки белели перед ним, разложенные как карты. Он хотел их разложить иначе, чтоб вышло что-то другое, а не «это». «С такими картами никак не сыграешь», — сказал он себе. Из неплотно привернутого крана на кухне (он и это услышал) торопливо капало. Он думал завернуть кран («Воду надо экономить! Запасы пресной воды не бесконечны!»), шагнул к двери, но тут же воротился, боясь оставить письмо без присмотра, словно буквы могли несмываемо отпечататься на потолке. Он тут же забыл, что хотел завернуть кран, вытащил спички и поджег уголок первой карты. Он глядел как зачарованный на вспыхивающую, берущуюся пеплом бумагу, и поджигал новые и новые карты, и испытывал нечто похожее на облегчение. Бумага ежилась и как будто слегка позванивала. И тут ему показалось, что это уже с ним было. Было это письмо, листки, и он их жег, и боялся, что они отпечатаются на потолке.
«А что же было дальше? Что дальше?» — пытался он вспомнить.
Когда остались ветхие черные лохмотья с еле заметными поблескивающими буквами, он аккуратно собрал все, чтобы не рассыпалось, и бросил в раковину. Потом открыл кран и стал внимательно следить, чтобы все унеслось в канализацию. Он глядел, как струя разбивает обрывки ломких черных лохмотьев, потом подставил ладонь, направляя струю по уголкам раковины, оставленный черный след стер пальцем и потом долго и задумчиво мыл руки, хорошо вытерся — каждый палец в отдельности, никогда так не вытирался — и закурил, глубоко затягиваясь.
Итак, у Люции Львовны родился сын. Неужели дети так вот и получаются? И он уже старше Настьки.
Он вспомнил, что письмо было написано веселым, даже каким-то разухабистым тоном. Люция Львовна как будто приглашала и его порадоваться. Она говорила, что ни в коем случае он не должен волноваться. Надо только иногда приезжать и гулять с мальчиком. Ну хотя бы два раза в неделю. «А потом ты и сам не захочешь уходить». Помощь? Конечно, желательна, но это уже зависит от… понял? Пока ничего не надо. Будь спокоен и счастлив. Кстати, расскажи, не было ли у кого-нибудь из твоих предков душевнобольных или пьяниц. Это очень важно.
У тебя, надеюсь, все будет в порядке. К сорока годам у тебя будет брюшко и кругленькая сумма на книжке. А твоему ребенку на кашку я заработаю всегда»…
Росанов начал прохаживаться по комнате взад-вперед. Потом вытащил бельевую веревку, отрезал кусок, вытянул из-за пояса рубашку и обмотался веревкой. Рубашку снова заправил в брюки и вышел из дому. Он нечаянно увидел себя в зеркальной витрине — на него глянул старик с диковатыми глазами без ресниц. Он вздрогнул. Впрочем, это было не его отражение, а старика, который каждый день совершал моционы.
«Это надо кончать, — решил он, — конец. Мелко. Как мелко! А если б это был ребенок от любимой женщины, какое это, наверное, счастье… Поклонение волхвов… Звезда Вифлиема, незнакомые люди обнимаются, звон колоколов, ликование — вот что такое ребенок от любимой женщины».
— Пойду-ка я в лес, — сказал он вслух и наклонил голову, прислушиваясь к своим словам. Потом поднял палец и повторил: — В лес, в лес! В лес по грибы.
Он ухмыльнулся. Почему-то вспомнил стенгазету. В стенгазете протаскивали одного механика, явившегося на работу в не очень собранном виде. Была нарисована карикатура, а под ней отрывок из объяснительной записки виновника:
«Я должен был выходить в ночную смену, а утром пошел в лес по грибы со своим другом… Мы были дома одни. Мы нажарили грибов и решили под них выпить, после чего я лег спать… Явившись в ночь, я был отстранен от работы начальником смены, так как от меня пахло, а был я трезвый».
На карикатуре изображены были два распевающих песни техника в аэрофлотовских фуражках с корзинками, полными грибов. Они пели:
И вот сейчас Росанов, выходя из дома, повторял про себя:
— Мы в лес пойдем, грибов найдем…
Был вечер. Московское солнце, пыльное, усталое, пропахшее дымом выхлопа, клонилось к западу.
Росанов шел по парку, беспрерывно напевая, уже вслух:
— Мы в лес пойдем, грибов найдем…
У него был в заначке червонец, который он берег на всякий пожарный случай, и вот этот случай настал. Других пожарных случаев не будет.
— Не будет! — повторил он вслух и свернул к магазину.
— Не будет, не будет! — запел он на мотив «Каховка, Каховка, родная винтовка».
В лесу было прохладно и сумрачно. Туман заклубился в низинах и пополз над водой пруда. Запахло прелой листвой. С дерева медленно спланировал, слегка потрескивая — так показалось Росанову — и раскачиваясь словно маятник, сухой листок.
Росанов стал озираться по сторонам, подыскивая место получше. Зачем ему место, он толком не мог бы ответить. Парк этот совсем незаслуженно пользовался дурной славой, которая тянулась, пожалуй, с незапамятных времен, и потому к вечеру здесь бывало пустынно.
Он увидел картонную коробку из-под болгарского «Рислинга», непонятно как попавшую сюда, разорвал ее и сделал нечто похожее на лежак. Трава стала уже сырой, и не хотелось на нее садиться. Он лег на картон, сорвал за хвостик фольгу с горлышка и сделал глоток. Он снова приложился, поднял указательный палец и произнес рассудительно:
— Мы в лес пойдем, грибов найдем…
Он прислушивался к собственному голосу, обдумывая и «истолковывая» каждое слово этой «песни». И, помолчав, повторил задумчиво и грозя кому-то:
— Хо-ро-шо махнем! Хорошо!
Он пировал на корабле, получившем пробоины. Ну да, в трюм, значит, хлещет вода, корабль, значит, идет ко дну, а на верхней палубе танцуют молодые, счастливые и здоровые люди.
— Э-э, — махнул Росанов рукой… — Жизнь коротка — искусство вечно.
Сказавши так, он как будто успокоился, хотя знал, что успокоения быть не может. И ему сделалось даже весело от безвыходности положения.
— Вита брэвис! — сказал он, весело улыбаясь, и еще раз отхлебнул из горлышка. — Сик транзит глория! Сик! Во! Сик! — И он захохотал. Он схватился за живот и никак не мог остановить смеха, понимая всю его неуместность.
— Сик, сик, сик! — повторил он и снова закатился.
В холодном и ярком воздухе над слоями подсвеченного тумана сосредоточенно застыли березы, тревожно пламенели осины. Солнце, наполовину задвинутое за черные дома, нашло для каждого листка красный луч.
запел Росанов и стал зачем-то искать глазами, где рябина. Рябины вблизи не было. Это ему не понравилось. Чтобы успокоиться, он сказал вслух:
— Ладно, черт с ней, с рябиной. Потом найду.
Вдруг появилась собачонка. Это была маленькая, тощая, нервная собачонка не известной ни одному кинологу породы. Росанову показалось, что она стояла на месте и только ее лапы болтались.
— Бобик, Бобик! — позвал он. — Жулька, Жулька!
Собачонка подошла ближе и остановилась, оставляя, однако, простор для бегства, но потом успокоилась и легла.
— Если б ты знал, Бобик! — сказал Росанов. — Если б ты знал! Понимаешь, судьба мне подсовывает шутки — и все несмешные.
«Всегда надо таскать что-нибудь с собой, — подумал он, — чтобы кормить бездомных собак… Но теперь я уже никогда не буду кормить бездомных собак. Раньше надо было думать. Раньше надо было иметь в кармане что-нибудь. Колбасу, что ли?»
Он вдруг вспомнил, что у Люции Львовны…
Впрочем, он не решался думать о ребенке, который вдруг поглядит ему в глаза. Или встретит его, уже старого, и скажет… «Впрочем, ничего он мне не скажет», — подумал Росанов и нащупал веревку, которая ему мешала.
«Я ее здесь оставлю. Ее никто не тронет, — решил он, — я ее в траве спрячу. В травке. В травушке-муравушке… То березка, то рябинка, куст ракиты… «Рябиновая настойка».
Он задумался.
«Давно ее нет в магазинах. Впрочем, я ее никогда не брал, когда и была. И теперь уже не возьму никогда… Впрочем, теперь ее и нет в магазинах. Так что жалеть не о чем. Ну и черт с ней, с рябиновой. Черт с ней! Невелика утрата. Переживем и это. «Вынесем все и широкую, ясную, грудью дорогу проложим себе».
Он отбросил пустую бутылку и поднялся. Потом спрятал веревку под куст.
— Мы в лес пойдем, — сообщил он шепотом и приставил палец к губе. — Что-то ни в одном глазу. Странно!
Собачонка подбежала к картонкам и, обнюхав их, свернулась калачиком, поглядывая одним глазом на Росанова.
— Я тебе колбасы принесу. Здесь жди. Дам тебе я зерен, а ты песню спой, что из стран далеких принесла с собой… Ласточки зерен не едят. Ладно! Жди! — сказал он. — Если б ты знала…
И он запел:
По пустынной аллее он двинулся к освещенному красным закатом торцу старинного особняка с выпуклыми стеклами, которые выпирали из переплетов, словно раздутые изнутри.
«Стеклянные паруса, — отметил он про себя, глядя на выпуклые стекла, — «стеклянный», «оловянный» и «деревянный» пишутся с двумя «и», а все другие слова с суффиксами «ан» «ян» надо писать с одним «и». Это надо будет хорошенько запомнить. Это крайне необходимо мне запомнить…»
Он засмеялся.
— Это надо будет хорошенько запомнить, — повторил он вслух. И его снова разобрал смех.
Он вышел из парка и увидел женщину, чем-то похожую сзади на Любу. Он пошел за женщиной. Было ясно видно, что это не Люба. Но какое это имеет значение — Люба она или не Люба? Теперь это уже не имело никакого значения.
Женщина села в автобус, и Росанов едва успел впрыгнуть за ней. Его стукнуло резиновыми уплотнениями дверей по заду. Почему-то подумал, что если б вместо резины были поставлены острые лезвия, то зад тотчас отхватило бы. И на асфальте тогда лежали бы две полусферы или что-то в этом роде.
— Две! — сказал он громко и поднял два пальца.
Женщина обернулась и вопросительно поглядела на Росанова и его пальцы.
— Только две, — повторил он и пошевелил пальцами, — две!
— Что две? — спросила женщина. Впрочем, она была нехороша: сильно напудрена и закатывала глаза.
— Полусферы или что-то в этом роде. Понимаете?
— Где?
— Да на асфальте, — объяснил Росанов, — неужели не ясно? Понимаете? Лежат на асфальте, сером-сером асфальте. На сером, как серая звезда, асфальте… Знаете, есть серые звезды. Их можно часто видеть на сером небосклоне.
— Где?
— В крови… Впрочем, крови немного. Ведь автобус уехал. Он истекал кровью уже в автобусе. Понимаете? Его ведь увозили. И из-под двери струйка. Она капает на асфальт. Автобус идет, а из-под двери капает. И что характерно… — Он захохотал. Женщина испуганно, но не без интереса ждала, что будет дальше.
— Что? — переспросила она.
— И что характерно, — он поднял палец, — чем больше скорость, тем больше расстояния между отдельными красными пятнами на асфальте. Они из-под двери. Вот из-под этой двери. Понимаете?
Женщина поглядела на дверь и пожала плечами.
— Что капает?
— Кровь. Ну как вы не поймете? Понимаете? — И для пояснений он запел: — «Кап-кап-кап-кап-кап-кап-лет дождик, а в тюрьме моей темно!» Знаете такую песню? Впрочем, это я две песни соединил. Извините. Я больше не буду соединять. Никогда и ничего не буду соединять… Никогда, никогда, никогда англичанин не будет рабом… А он все едет, едет… Мы едем-едем-едем в далекие края!
— Кто?
— Да я еду. Еду и еду после того, как мне этими… ну, лезвиями оттяпало… Понимаете? Хлоп — и оттяпало!
Росанов повернулся и показал на резиновые уплотнения двери. Потом свел руки ребрами ладоней и щелкнул языком.
— Гильотина. Понимаете? — спросил он. — Как во Франции. Знаете Францию? Ну, д’Артаньян, Гаскон, Пуатье, Людовик Шестнадцатый, коньяк, шампань и шампунь. Ну, шампунь, которым голову моют. Намыливают.
— Да что отрезало-то?
Он хотел ей ответить одним словом, но вовремя остановил себя.
— Но не отрезало ведь. Здесь же резинка…
— Что вы мне голову морочите? Лучше бы проспались. — Женщина сердито фыркнула и гордо прошла вперед.
«Нет, не тебя так пылко я люблю, — подумал он, — ты закатываешь глаза. Это свинство — так закатывать глаза».
Когда автобус остановился, он вышел вслед за женщиной, но тут же увидел другую женщину, которая ему показалась получше первой и помоложе (наверняка она глаза не закатывает), он стремительно пошел за ней. Она шла довольно быстро. С одной стороны тротуара росли деревья — липы и клены. Уже засветились фонари, вывески магазинов, кинотеатра и рекламы: «Краски и лаки!» «Литье — прокат — трубы — цветные металлы — высокое качество — точность — импорт — экспорт!» Огни рекламы поминутно меняли цвет, отражались в окнах дома на противоположной стороне улицы. Москва начинала жить своей вечерней, веселой, суетливой жизнью.
Женщина будто плыла, не касаясь земли, и Росанов никак не мог ее догнать.
«Бежать нельзя, бежать нечестно, — думал он, — могут снять с соревнований. Надо идти».
Женщина поглядела в его сторону, ее осветило красным, она улыбнулась, у нее были красное лицо и красные зубы. И это Росанова напугало. Он остановился. И увидел у магазина забулдыг, задумавшихся на тему, как бы выпить.
Росанов резко изменил курс — женщина была слишком уж красной, — подошел к мужичкам и сказал, вытащив из кармана рубль и положив его на каменный выступ витрины:
— По рваному?
Мужички подобострастно заулыбались, но с места не тронулись и руки оставили в карманах. Лида их из-за огней рекламы принимали разные цвета.
— Ну? — поднял брови Росанов.
Мужички продолжали улыбаться: надеялись, что можно, пожалуй, выпить на дармовщинку — малый-то как будто не в себе.
— Не хотите, как хотите, — сказал Росанов: он даже сейчас (сейчас!) не хотел быть одураченным. Хватит!
«Ведь не оценят, если возьму бутылку. Подумают, что дурак», — решил он и сделал вид, будто уходит. На самом деле он понимал, что никуда не уйдет и в конце концов купит «бутылец» на свои.
Мужички не поняли, что он не уйдет, не спеша вытащили по рублю и нехотя отсчитали по тридцать копеек.
— На сырок. Плавленый, — пояснил один.
— Закушать, — объяснил другой и сообщил, что он Костя. Росанову было наплевать, что он Костя.
— Иди! — сказал Костя Росанову, выказывая ему тем самым высшую степень доверия.
— Ты иди, — сказал Росанов, оказывая и Косте доверие, и тоже отсчитал тридцать копеек.
— Саня пойдет, — сказал Костя.
Саня заулыбался и сказал Косте:
— Да, ты иди!
— Пойдем вместе, — сказал Росанов, — чего рядиться-то?
И друзья, обнявшись, двинулись к магазину.
К прилавку без очереди устремился Саня.
Костя и Росанов решили подождать его на улице.
Через минуту появился растерянный Саня и сказал:
— Я потерял деньги. А может, у меня вытащили. Ей-богу, вытащили. Во люди! Одно жулье. Плохо еще у нас поставлена воспитательная работа: так и шарят по карманам.
— Хватит пороть дурочку, — сказал Росанов, — иди, и чтоб через пять минут был здесь с бутылкой. Мы с другом, — он обнял Костю, — ждем. Правильно?
Костя осклабился и прижался головой к плечу Росанова, показывая, что он друг.
Росанов повернул Саню к магазину и слегка подтолкнул его в спину. Саня послушно пошел, но у двери оглянулся и пожал плечами. Росанов ободряюще помахал ему рукой, и ободренный Саня вошел в магазин. Он сделал крут по освещенному помещению — это было видно с улицы — и вышел, виновато улыбаясь.
— Нету! — сказал Саня, разводя руками.
Росанов поманил его пальцем к себе. Когда тот подошел, взял его под руку и медленно повел под арку во двор. Костя плелся сзади, горестно вздыхая.
— Костя, объясни ему, что он не прав, — сказал Росанов, — так порядочные люди не поступают.
— Саня, ты не прав, — послушно отозвался Костя, но в его словах не было должной убедительности. — Так не поступают, — добавил он.
— Я потерял. Ей-богу, потерял.
— Не богохульствуй, — сказал Росанов назидательным тоном, — нехорошо. Не поминай имя бога всуе, а то по хохотальнику получишь.
Двор был большой, в нем было множество строений.
Росанов вывел Саню за один из сараев и сказал:
— Ну как? Осознал?
— Нету. Бить будешь?
— Нет. Только толкну. Бить не буду. Я не драчун. Не одобряю драк.
И тут он разом вспомнил все: и Люцию Львовну, и головастика Сеню, и «подлеца» Мишкина, и «обманутую» Любу, и Ирженина, и Машу. И его охватила такая ненависть ко всему, что он задохнулся от злости. Но перед ним был только Саня — единственный виновник, единственный козел отпущения.
Росанов взял Саню за шиворот и толкнул его, как будто в его руках было ядро. Толкнул по всем правилам, упершись правой ногой, развернувшись корпусом, — Саня врезался в забор, и на какое-то время прилип к доскам, и потом, отлепившись, медленно съехал на землю.
— Костя, — тихо позвал Росанов, — сними-ка с него котлы.
Костя послушно присел на корточки и торопливо снял с лежащего Сани часы.
— Иди забодай за бутылек, — сказал Росанов, — подожду тебя вон на той лавочке. Видишь лавочку? Там покурю. И без шуток. Не люблю.
— Ага, — кивнул Костя, — я мигом. Я быстро.
— А ему не дадим ни грамма, — сказал Росанов, показывая на лежащего Саню. — А он точно Саня? Может, он не Саня, а самозванец? — Росанов даже как будто заволновался.
— Нет, он Саня, — сказал Костя убежденно, — он не врет. А так-то он гад вообще-то. Он всегда так. Уж сколько его били!
— Ну, если он всегда так — не дадим ему ни грамма. Пусть отдыхает.
Росанов подошел к Сане и потрогал его носком ботинка. Саня спал сном праведника. Или притворялся.
Когда Костя исчез, Росанов легко перескочил забор и пошел через детский сад с грибком и песочницей, и потом через какие-то дворы, куда глаза глядят, не признавая никаких заборов. Он перелез очередной забор, довольно высокий, и очутился во дворе, из которого через арку можно было видеть шоссе. По асфальту с шипением ходили троллейбусы.
Росанов сед в первый же троллейбус и поехал в неизвестном направлении.
«Здесь живет Люба, — вспомнил он, — сейчас зайду к ней засвидетельствовать ей свое презрение. Всем бабам скажу… Я им такое скажу… Я нм такое скажу, такое, что с ветвей посыпятся, как листья».
И стал тихо напевать под нос:
В троллейбусе на него глядели снисходительно: ну подумаешь, выпил на свои трудовые и поет не хулиганскую, а вполне приличную песню. Эту песню и по радио иногда поют. Хорошая песня, культурная. А может, он и не пьяный, а какой-нибудь влюбленный.
Выйдя из троллейбуса у Любиного дома, он повторил вслух:
— Как листья посыпятся.
Он сунул два пальца в рот и что есть силы свистнул.
— Души! — крикнул он. — Пр-рекрасные порывы!
Он увидел лоток с бутербродами и, вспомнив собаку, купил три.
У двери Любиной квартиры он задумался: «Зачем?»
— Ну зачем я здесь? — повторил уже вслух. — Ответьте мне! Но если все будет только «затем», то тогда ничего не будет. Тогда и детей не будет, и взрослых, и старых, и умных, и глупых, и рыжих, и бесстыжих, и даже лысых, и железнодорожников, и колхозников, и работников метрополитена… Люблю метро! Оно всегда работает четко. Оно хорошо работает. Надо написать благодарность работникам метро. Пойду в АДС и напишу им благодарность. А как бортмеханик поглядел на меня, когда я… А Ирженин? «Полноте, полноте!» Аристократ, хренов! А Апраксин: «Мелко!» Я и сам знаю, что мелко! Если б они знали! Я убит, папа!
И он запел снова:
Он нажал кнопку — дверь открыла Люба. Она была в халатике и придерживала расходящиеся борта на груди двумя пальцами. Она была, пожалуй, без бюстгальтера.
— О-о! — проговорила она и поправила свои разбросанные волосы.
«Когда человек говорит «о», у него рот делается как «о», — подумал Росанов — а, если человек говорит «ю», тогда…»
Он задумался.
— О чем задумался? — спросила Люба.
— О том, что, если говорить «ю», ничего хорошего не получится…
— Зачем пришел?
— Пришел, чтоб сказать… Понимаешь ли, ну…
— Что?
— Что моя дочь научилась говорить «ю». И если говорить «о», тогда все в норме, а если «ю»…
Он стоял, придерживаясь за косяк, и двигал губами.
Люба заинтересовалась.
— Проходи, — сказала она.
— Да нет, все, что я имел сказать, я уже сказал.
— Зайди.
Он шагнул вперед — она стояла на дороге, запрокинув голову, на ее лице была фальшивая мольба и смирение. Впрочем, она уже смеялась.
— Ты — мой любимый писатель, — прошептала она.
— Я предал тебя, — сказал он, — предал и поэтому… поэтому…
— Что с тобой?
— Со мной все кончено. Я умер.
— Я тебя спасу. Хочешь, я тебя спасу? Заходи.
— Нет, меня уже ничто не спасет… и я попрошу никого не винить в моей смерти…
— Что, что?
— В моей смерти, — поправился он, криво ухмыляясь.
— Бедненький ты мой! — сказала Люба. Ее глаза наполнились слезами. Она обняла его, но он грубо освободился, выбрел на лестницу и вызвал лифт. Люба догнала его.
— Что с тобой?
— Пр-роиски капитала, — буркнул он, — темные силы, черти и бесы. Прощай!
— Я все знаю! — крикнула она. — Я знаю все-все!
Он нажал кнопку спуска и проворчал:
— Ни черта ты не знаешь.
Он представил, что Люба смотрит на то, как он проваливается в «преисподнюю» на лифте, и на мгновение увидел ее недоуменное лицо.
Он сел на лавку в тени тополей и задумался.
«Я должен что-то делать. Вот только забыл что. Из головы выскочило. Ну, начнем по порядку. Надо было купить собаке бутербродов — купил. Так. Сказал Любе, что моя дочь научилась говорить «ю»… Но ведь у меня было еще какое-то неотложное дело… Какое? Дай бог память. Что-то важное».
— Вспомнил! — выкрикнул он, вскакивая на ноги. — Вспомнил!
И он поехал к Люции Львовне. Но ее не оказалось дома. Он почувствовал себя школьником, которому объявили, что учитель заболел и урока не будет.
«Но это ничего не значит, — подумал он, — урок состоится. Потом».
Была ночь, когда он добрался до парка. Он бодро шагал к кусту, где спрятал веревку. А вот и картонки, на которых он возлежал. И тут он увидел собачонку.
— Бобик, Бобик! — позвал он. — Вот вам, Бобик, бутербродик. Ужинайте!
Собачонка сняла с бутербродов колбасу, а потом улеглась и перешла к хлебу.
Росанов нашарил под кустом веревку и сделал петлю.
«Нет опыта пока, — ухмыльнулся он, — но ничего. В следующий раз я сделаю это лучше…»
Он поискал глазами дерево с подходящим суком и, попрощавшись с собакой, забросил конец веревки на сук.
— Не низко ли? — спросил он, обращаясь к собаке. — Говорят, что «они» очень вытягиваются… Впрочем, за минуту не успеешь и вытянуться. Так будет в норме технических условий. Как ты думаешь?
Собачонка ужинала.
— Бобик, ты будешь свидетелем. Понял?
Собачонка заболтала хвостом.
Росанов сел на пень и закурил. Ему вдруг показалось, что он не имеет никакого отношения ко всему происходящему. Он просто участвует в постановке какого-то глупого фильма. Нечаянно он обнаружил в кармане рубашки одуванчик, который ему подарила соседка Ирица, и он… Нет, не он, а тот, который играет роль, подумал (голос за кадром):
«Это теперь единственное, что связывает меня с живущими».
Росанов поднялся и похлопал в ладоши, как режиссер, призывающий к вниманию.
— Повторим с одуванчиком! — сказал он. — Начнем со слов: «Что есть одуванчик?»
И тут для него перепуталось все: и жизнь, и игра, и актеры, и сценарий, и действующие лица.
«А вдруг все это подстроено? — подумал он. — Вдруг кто-то умный, осведомленный, бессовестный, склонный к розыгрышам, умеющий, как Калиостро, подделывать любой почерк… Если это так, то… И — никаких доказательств. Никаких! Просто загадочное самоубийство».
«Что есть одуванчик? — спросил он себя. — Вот он есть, а вот его нет. И все мы на земле одуванчики. Ладно, пусть будет как вещественное доказательство».
Он сунул стебель в английскую булавку, что была пристегнута к карману.
— Простите все! — сказал он, обращаясь в пространство. — Не поминайте лихом! Я пал жертвой происков.
Он схватился за сук, подтянулся и сел на него.
«Надеть ее — и последний прыжок», — подумал он и потянулся за веревкой, — последняя глава — «Прыжок в бездну». Итак, первая глава — «Вот она какая — первая любовь». Вторая и последняя — «Прыжок в бездну».
И тут он увидел на освещенной лунным светом, рябой от теней тропинке женщину в белом.
«Это она! — догадался он. — Точно. Это она».
Он сощурился, стараясь рассмотреть ее получше. Потом спрыгнул с дерева и пошел к ней. Она стояла, обернувшись к нему. Он замедлил шаги. Она стала от него медленно отплывать назад. Она отходила от него и росла.
С каждым шагом она делалась выше и выше. Вот она стала ростом с дерево… И дальше он ничего не помнил…
Он пришел в себя. Его трясло от холода. В его руке был одуванчик. Он некоторое время посидел, приходя в себя. Светила луна, клубился туман в наклонных лучах. Откуда-то из воды слышался легкий звон, как будто ударяли карандашом по стеклянной банке.
И в этот момент до него дошло, почему «восемьдесят шестая» вернулась. Он понял, куда делось масло. И виноват Строгов. Строгов — и никто другой. Впрочем, и Линев тоже. Ведь это он подписал карту, а сам не проконтролировал Строгова, когда тот воткнул отсечной клапан вверх ногами: там не предусмотрена защита от дурака. Как же это я раньше не сообразил? А еще надо будет внести рацпредложение. Ну да, надо будет обязательно внести рацуху, чтоб кто-нибудь не повторил ошибки подлеца Строгова. Постойте, дорогие товарищи! Вначале я вас ткну носом, а потом… потом… Ну да, масло во время полета за полчаса выбило на срез сопла, и оно там сгорело. Итак, виноваты все, а я козел отпущения.
Он сел на пень и увидел петлю, небо и звезды.
— Фу, какой фальшивый, надуманный фильм! — подумал он вслух. — Погоди, Витя, не пори горячку. Спокойно, товарищ. Ну а «это» всегда в наших руках.
Мысль, что выход всегда к нашим услугам, принесла ему облегчение. Ему сделалось даже любопытно, а что же будет дальше? Ну а «запасной выход», как в кинотеатре, всегда перед глазами. И он представил себя в темном зрительном зале, идет фильм, где всякие страсти, а сбоку — табличка.
«Лучше сделать несчастный случай на производстве, — решил он, — тогда Настька хоть будет получать пенсию. И что проще? Открыл астролюк и головой на бетонку — какая нам разница? Лучше так. Или еще что-нибудь. И чтоб было тихо, мирно, и ни у кого угрызений совести, и пенсия. А еще можно совершить какой-нибудь подвиг. Ну пожар, наводнение, ты бросаешься и кого-то спасаешь, и… гибнешь. Я потом придумаю что-нибудь. Я придумаю. Я вообще-то не глупый».
Держа в руке одуванчик, он направился домой.
— Где был? — спросила Нина шепотом (Настька спала).
— Да так, с мужиками сообразил на трех, — ответил он, улыбаясь.
— Да, иногда полезно и разрядиться, — согласилась Нина, — ты уж извини меня, дуру.
Он глянул на Настьку. От нее почему-то пахло жареными семечками.
«Приказ начальника… о возврате самолета Ан-12…
При выполнении рейса… после набора высоты 7200 м загорелась лампочка «Минимальный остаток масла» двигателя № 2. Двигатель был выключен экипажем с вводом воздушного винта во флюгерное положение кнопкой КФЛ и дублированием от аварийной системы флюгирования.
Расследованием установлено, что на самолете производилась замена воздушного винта на участке трудоемких регламентов. После установки воздушного винта самолет был отбуксирован в оперативный цех для заправки маслом, опробования двигателя в соответствии с технологией после замены воздушного винта… Перечисленные работы выполнялись инженером смены Росановым В. И.
…Бортмеханик Войтин А. П. в нарушение НИАС-ГА-60 предполетный осмотр самолета произвел не в полном объеме, в процессе руления и набора высоты за количеством масла в маслобаке двигателя № 2 не следил, и загорание сигнальной лампочки минимального остатка масла было расценено им как утечка масла в воздухе.
В процессе расследования также установлено, что в нарушение указания начальника… опробование двигателей инженером Росановым В. И. производилось без авиатехника на сиденье второго пилота…»
Росанов захлопнул папку приказов.
«Ну дают! — подумал он. — Где же я возьму лишнего техника сидеть рядом со мной и глазеть в окно? Кто составлял приказ? Неужели никто не разобрался в истинных причинах этой вынужденной? Наверняка техническую сторону приказа выдумал этот жирный лис Термоядерный. Ну да, истинные виновники обвиняют меня. Неужели они ничего не поняли? Не надо было бы Линеву лезть в матчасть. Это не его дело. Ну а если я сейчас поговорю с Чиком и он не осознает, тогда подниму шум».
Он поглядел меру наказания: четыре месяца понижения в должности и уменьшение зарплаты чуть ли не наполовину.
«Этак и с голоду можно загнуться», — подумал он и двинулся к стеклянному павильону, где есть автомат с шипучкой.
«Все кувырком, все, — думал он, — уж очень не везет. Сейчас попью водички, успокоюсь и пойду к Чику».
И тут он увидел перед собой улыбающегося загорелого голубоглазого мужчину с приятной внимательностью к собеседнику, одетого с иголочки во все иностранное, с двумя чемоданами из настоящей кожи.
— Ивлиев? — изумился Росанов. — Женя? Наш благодетель? Наш герой, за которым шли массы? А ведь я тебя совсем недавно видел. Или это видение было?
— Он самый! — обрадовался Ивлиев, обнимая Росанова.
— Испачкаешься.
— Ничего. Грязь рабочего человека — почетная грязь, — сказал Женя и машинально поглядел на свои руки. — Как живешь?
— Так. Ничего. Ты-то как? Закончил институт?
— Естественно. Заочно. Корочки имею.
— Когда тебя попросили вон, для нас наступили прямо-таки черные времена: все работы перехватили «индусы», то есть ребята из индустриального. Где ты сейчас?
— Директором одной маленькой артели… Маленький такой, аккуратненький заводик. Много зелени, много наглядной агитации, делаем полезное дело, да и сами с голоду, как видишь, не помираем.
— Я всегда думал, что ты не пропадешь.
— Да, просто так пропадать неохота.
— А здесь-то что делал? Ну когда я тебя видел?
— Между нами?
— Об чем речь!
— Авиация имеет большое народнохозяйственное значение, — заговорил Женя с самым серьезным видом, — самолеты летают в самые отдаленные точки нашей необъятной. Там, где раньше не ступала нога белого медведя, пролегли авиатрассы. На смену поршневой авиации приходит реактивная…
— Ты это что, лекцию решил мне закатить?
Женя виновато улыбнулся, развел руками и заговорил, понижая тон:
— Я просто отправляю кое-какие грузы кое-куда и получаю кое-какие грузы откуда-то.
— Ну а это не может заинтересовать милицию?
— Я никогда не иду вразрез с законом, — обиделся Женя. — Я ученый.
— А сейчас куда?
— Так. Командировочка.
— Куда, если не секрет?
— Какой там секрет. В Рио-де-Жанейро.
— Врешь!
Женя обиделся и полез в боковой карман за билетом.
— Да ладно. Извини. Верю. Просто нечаянно вырвалось.
В это время к приятелям подошел крупный, спортивного вида мужчина и вопросительно поглядел на Женю.
— На всякий случай подожди, — сказал Женя, — в машине посиди. Вдруг задержка вылета или еще что…
Женя подмигнул Росанову и потрепал его по плечу.
Когда товарищ отошел, он пояснил:
— Шофер. Между прочим, мастер спорта по дзюдо и боксу. Вот бы тебе с кем подраться. А-а? Хочешь? Или завязал со спортом?
— Давно завязал.
— А о нашем заводике вышла книга. Неужели не читал? Там есть и мой портрет.
— Некогда читать.
— А писал ее один хитроумный малый. Он написал, мы поставили свои подписи, а деньги ему на карман.
— Что за малый?
— Басов. Арсений Басов. Слышал?
— Сеня?
— Сеня.
— Арсбасов?
— Он самый! — обрадованно ответил Женя.
— Головастый?
— Как головастик!
Женя хлопнул Росанова по плечу.
— Ты не знаешь, где он живет? — спросил Росанов.
— Понятия не имею. Мне что-то твой вид не нравится. Наверное, идешь — галоши спадают.
— Спадают.
— Я вернусь через месяц. Заходи, потолкуем. Я, может, подыщу тебе работенку повеселее. Не могу видеть страданий ближнего.
Женя вытащил из бумажника глянцевитую визитную карточку и протянул ее Росанову.
— Ладно, Женя. Побегу. Дела.
— Дела — оно конечно. Итак, через месяц.
Росанов шел прочь и думал:
«Тоже прохвост. «Закружились бесы разны, будто листья в ноябре».
Карточку он выбросил в первую же подвернувшуюся урну.
К ангару его подбросили на водовозке. Он прошел через гулкий ангар, пересеченный пыльными лучами, мимо препарированных самолетов-инвалидов, мимо автомата с бесплатной шипучкой (Стоп! Стаканчик!) и направился к кабинету Чикаева. И пока шел, и ехал, и снова шел, все чувствовал некий ритм аэродрома. Казалось, звуки самолетов слышны через равные промежутки времени, и все вокруг крутится, гудит и пульсирует независимо от людей.
Преодолев сопротивление секретарши, Росанов проник в кабинет, заявив, что его ждут не дождутся. Чикаев для важности — так, по крайней мере, подумал Росанов — дочитал какую-то бумажку и поднял глаза.
— Здравствуйте, — сказал Росанов.
— Здра… Слу…
— Вы приказ, который подписали, читали? О вынужденной.
Чикаев засопел.
Росанов пришел в восторг от собственной храбрости:
— В этой комедии надо бы поменять действующих лиц. На себя я беру только то, что рядом со мной не было авиатехника. Вообще-то приказ надо переписать.
— Что такое? — Чикаев нахмурился. Впрочем, как истинно деловой человек он уже понял причину визита, но еще не разобрался в деталях.
У Росанова врожденный страх перед начальством перешел уже в какой-то особенный восторг: его несло как с горы по кочкам.
— Виновники этой вынужденной следующие товарищи, — заговорил он, глядя на Чикаева, — Строгов, Линев и в некотором роде начальник Базы. Помните, когда сливали масло? Вот тогда-то и был введен дефект. Строгов поставил клапан вверх ногами. Линев расписал карту, а вы присутствовали при этом и не пресекли нарушения.
— Садитесь, — сказал Чикаев, — прошу по порядку.
Росанов занял стул и повторил, понимая, что повторение нужно Чикаеву для обдумывания своих действий.
— У вас есть схема? — спросил Чикаев.
Росанов вытащил свою книжку с переснятыми схемами, нашел нужную и развернул ее перед шефом. Тот заложил пальцем нужное место, перепустил листки, одобрительно хмыкнул.
— Ну а я скорее выйду на улицу без штанов, чем выпущу самолет без масла, — сказал Росанов.
— Этот клапан?
— Так точно.
— Кому говорили?
— Никому.
— Ладно, — сказал Чикаев, — что-нибудь придумаем.
Когда дверь за Росановым закрылась, Чикаев дал волю своему гневу.
— Черт знает что! Куда глядел этот демагог Строгов? Неужели он ничего не знал про этот клапан? А Линев? Может, и он ничего не знал? И в такое время, когда ошибки нежелательны. Вот к чему привела Линева его ностальгия по самолетам! Мастер — золотые руки! «Золотая ручка».
Мелькнуло и тут же исчезло нелепое предположение: а вдруг он нарочно, чтоб насолить?
Дверь раскрылась, и на пороге возник Филиппыч.
— Здравствуйте, заходите, садитесь, — сказал Чикаев, — опять пришли за кого-нибудь просить? За кого на этот раз?
Старик проследовал через кабинет, сел в кресло и о чем-то задумался.
— Кофе? — предложил Чикаев.
— Спасибо. С вынужденной что-то нечисто, — сказал Филиппыч. — Росанов не мог выпустить самолет без масла. И Войтин не мог вылететь без масла. Не те это люди. Я знаю.
Чикаев насторожился. Филиппыч продолжал:
— Технически этого вопроса я не решу. Я в тонкости новой техники влезть не сумею. А душой чувствовать и понимать могу. Росанов не виноват. И Войтин.
— Что вы предлагаете? Отменить приказ?
— Тут вот какое дело. Этот Росанов работает на двух работах, и обе где не похалтуришь. Жена не работает, дочка постоянно болеет. Нелегко человеку. Но не то плохо, что нелегко. А то плохо, что он, проработав на машинках для стрижки газонов, приходит малость уставшим.
— Что предлагаете конкретно?
— Отправить его на Север. Там всякие надбавки — нолевые да широтные. Инженер он неплохой. Поршневую авиацию тоже знает. А машинки для стрижки газонов пусть ремонтируют другие.
— Хорошо, Филиппыч. У него есть допуски на поршня?
— На все, кроме, разумеется, вертолетов. Вертолетов он не знает. Нельзя забывать о людях, дорогой ты мой, наше общество духовное. И авиация — дело духовное. Как у нас начнется бездушие и негодяйство, нам конец. Думай о людях.
— Обо мне бы кто подумал, — вырвалось у Чикаева.
Он пожал протянутую Филиппычем руку и невесело ухмыльнулся. Когда тот вышел, нажал кнопку селектора и вызвал своего зама по общим вопросам. И тот незамедлительно явился. Правильнее скажем, ворвался, как вихрь, так как медленно ходить не умел. Однажды он с серьезнейшим видом, привлекая на помощь законы строительной механики и высшей математики, доказывал на бумажке, что человек задуман матерью-природой существом бегающим. И все беды человечества происходят оттого, что люди ходят. Кличка у него была, как уже где-то говорилось, Термоядерный.
Несмотря на свою подвижность, был он толст и потому казался много старше своих лет. На самом деле ему едва стукнуло тридцать три.
Он был человеком прямым и всегда резал так называемую правду-матку в глаза. Правильнее скажем, он слишком хорошо знал дела Базы и расклад сил и потому, говоря правду-матку, ничем особенно не рисковал и всегда прекрасно чувствовал, с кем и как надо говорить. Впрочем, он умел и темнить с «откровенным» и простодушным видом.
Чикаев доверял Термоядерному всецело. Тот умел молчать, где надо, и выкручиваться из самых сомнительных положений, и валить, что называется, с больной головы на здоровую. Нехорошо, конечно, покрывать свои недочеты грехами то автобазы, то отдела перевозок. Но, если есть возможность спихнуть свою вину на смежную службу, зачем же зевать? Однажды ухитрился свалить грех на «самого», который устроил ему разнос. Термоядерный смиренно выслушал все нападки, а потом показал фотокопию приказа пятилетней давности, подписанного «самим». И вышло так, что виноват подписавший.
— Садись, — сказал Чикаев. — Кто составлял техническую сторону приказа?
— Какого?
Термоядерный уставился на шефа, не понимая, неужели тот мог догадаться, в чем дело.
— На вынужденную.
— Я.
— Ловко.
Термоядерный с деланным смущением кашлянул в кулак.
— Сам разобрался?
— Главный инженер помог, Прыгунов, сам бы я не догадался.
— И ты знаешь, кто истинный виновник?
— Еще бы не знать! Скажу одно. Голова у вашего зама по инженерно-авиационной службе работает отлично. Мы же с ним и клапан поставили как надо. Под покровом ночи.
Термоядерный захохотал, думая, что шеф оцепит его скромность. Еще бы! Взять на себя всю грязь, переставить клапан, состряпать липовый приказ и промолчать, не требуя награды, — на это не всякий способен. Разумеется, он не собирался молчать до гробовой доски, а просто ждал удобного случая. И вот открытие: Чикаев сам догадался.
— И все свалил на Росанова, — сказал Чикаев.
— Так было надо. Нам нужен был «спаситель» для распятия. — Термоядерный развел руками и пояснил: — Для пользы дела.
Чикаев криво ухмыльнулся.
— Для пользы дела, — повторил он, — а ты подумал о моральной стороне?
— О моральной? — Термоядерный скривился, показывая, что не придает никакой цены отвлеченным понятиям.
— Да, моральной, — повторил Чикаев. — Поставил ты меня в очень неловкое положение. — Он поднялся и стал прохаживаться по кабинету. — Черт знает что! Как в каком-то глупом романе. Хорош же я буду со всеми своими рассуждениями о моральной личности в авиации. Моральные дефекты в нашем деле сразу дают себя знать.
Ведь если человек живет вразрез с тем, что он говорит, то он попросту шарлатан. Его слова — пар. Что ты на это скажешь?
Он остановился перед Термоядерным.
— Они ничего не узнают. А Росанов — малый здоровый. Об его морду можно поросят убивать.
Чикаев поморщился: не любил он таких выражений. Термоядерный продолжал:
— Пусть поработает на пониженной зарплате. У нас это могло бы обернуться куда как худо. — Он кашлянул в кулак и добавил: — Особенно для вас. И в такое время, когда мы начали делать что-то настоящее, когда нашли правильные пути к корректировке системы, когда произошло объединение цехов и появилась центральная диспетчерская… И из-за глупости одного старого хрыча все коту под хвост? Нет уж, извините! А будет ли морально поддаться сейчас и свернуть в сторону? Даже высоконравственный Прыгунов пошел на это дело. — Термоядерный понимал, что шефу нравится его горячность, и он сделал вид, будто завелся сверх всякой меры и режет напропалую правду-матку. Потом он заговорил о прекрасном будущем Базы.
— Скажи, отчего ты не ввел меня в курс дела? — перебил Чикаев.
— А чем меньше народу будет знать, тем лучше! — захохотал Термоядерный, но тут же осекся и продолжал ровным тоном: — Зачем вам лезть в это дело? Руководитель должен быть на Олимпе. Его появление в цехе — ЧП. Вот только я не предполагал, что вы догадаетесь. Тут и наш инженер не сразу сообразил, а ведь он, кроме техники, сейчас не интересуется ничем. И голова у него как ЭВМ. Сейчас, кроме техники, он ничего не знает. И это прекрасно. И это благодаря реорганизации.
Чикаев решил не раскрывать, каким образом догадался о причинах вынужденной.
— Ей-богу, не предполагал, — повторил Термоядерный, — даже, не обижайтесь, удивлен.
— Давай-ка все-таки подумаем о моральной стороне этого дела, — сказал Чикаев, присаживаясь рядом со своим замом. — У Росанова, понимаешь ли, довольно тяжелое материальное положение. Он работает еще и по совместительству не то дворником, не то слесарем… Ну, одним словом, надо сделать так, чтобы он не пострадал в денежном отношении. Я думаю, так будет справедливо. Как считаешь?
— И как это вы все знаете и помните?
Чикаев поморщился:
— Потому отправь-ка его на Север. Там коэффициенты, полевые и прочие надбавки. И пусть там торчит месяца четыре. Как считаешь?
— Есть ли у него допуск на поршневые самолеты?
Чикаев сделал вид, что вспоминает.
— Да, есть. На Ли-2 и Ил-14.
— Прекрасно. А потом дадим ему премию за отличную работу, а как вернется, поставим на место Петушенко — тот не умеет работать с людьми.
— Линев что-нибудь знает или пребывает в прекрасном неведении?
— В прекрасном.
— Что будем делать?
— Говорить ему об этом не стоит. Это знают три человека: вы, Прыгунов и я. Пожалуй, пока хватит. У вас есть возражения?
— Продолжайте.
— Вообще Линев хороший человек, был когда-то прекрасным техником, мог между делом и блоху подковать, но работа парторга нечто иное. Тут тоже необходим талант. У него, понимаете ли, ностальгия по гайкам. А что вышло из этой ностальгии? И в самое неподходящее время.
— Да, люди не гайки. Но ведь и мы где-то просчитались. Может, в людях просчитались? Я имею в виду реорганизацию. Но ведь у нас в основном добрые, хорошие люди…
— Хороший человек не профессия, — влез Термоядерный.
— …неплохие специалисты, — продолжал Чикаев, — и вообще грамотные люди. Могут поговорить с тобой хоть о Моцарте.
— Добрых людей в России много, — съехидничал Термоядерный, — аккуратных мало. А так называемая общая культура вряд ли нужна на аэродроме. Разговоры о плохо понимаемом Моцарте немногого стоят.
— А что слышно о Мамонте, этом «поджигателе» Базы?
— Я только что говорил с Филиппычем, — сказал Термоядерный. — Войтина сняли с летной работы на три месяца и послали в Тикси — менять мотор на Ил-14. Ирженина послали на поршневую технику. Летает не то на Ан-2, не то на Ли-2. Как мне объяснил Филиппыч, Мамонту самому невыгодно поднимать шум. Ведь выходит, что виноват и он. Ведь подготовка летного состава его дело.
— Может, посоветоваться с Филиппычем?
— О чем?
— О задержках.
— Да, по-видимому, у него есть и на этот счет какое-нибудь нестандартное мнение. Неплохо бы поговорить с ним.
Термоядерный стал ерзать. Ему не сиделось. Чикаев кивнул, показывая, что не задерживает его.
После технического разбора в диспетчерскую ворвался Термоядерный и, заметив Росанова, сказал:
— Поедете в Самоедскую.
— Что там?
— На Ли-2 на фильтре обнаружена стружка… Разберитесь…
С подчиненными он говорил «телеграфным» стилем.
— Слушаюсь. А где это?
— Таймыр… Карское море… Впрочем, не знаю… Довезут… Географию знают…
— Когда выезжать?
— Послезавтра… Командировочные… Спецодежда… Желаю! — Термоядерный вылетел вон.
В этот же день Росанов успел оформить бумаги — везде зеленая улица — и взял расчет на сельскохозяйственной выставке. Само собой, он не сказал Нине о своем крупном понижении.
Впереди был свободный день. Утром он позвонил Люции Львовне — к телефону никто не подошел.
Он поехал к Ирженину — вернуть долг.
— Ей-богу, я не виноват в вынужденной, — заговорил он с порога, — прими это, если можешь, пока без доказательств. Я могу доказать, но дал слово никому ничего не доказывать.
Ирженин сел в кресло и как будто задремал.
— Мне это неинтересно. — Он держался так, будто был пьян вдрызг.
— Что с тобой, господин Ирженин?
— Отдыхаю. Расслабляюсь.
— Должок верну. Спасибо.
— Можешь не торопиться с этим. И вообще мне надо побыть одному. Могу сейчас наговорить лишнего. Понял мой тонкий намек?
— Может, у тебя ко мне претензии?
— У меня? — Ирженин открыл один глаз. — Нет у меня никаких претензий. — Потом что-то вспомнил и сказал: — «Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою».
— Что это? Цитата? Какую любовь?
Ирженин закрыл глаза.
Росанов попрощался и вышел. Ирженин не шевельнулся.
И тут Росанов вспомнил «видение» — Ирженина в кретинской майке и Машу в матросском костюмчике в проехавшем мимо автомобиле. И направился к Маше.
Она была дома. В комнате дарил беспорядок, который бывает, когда собираешься в дальнюю дорогу.
— Куда едешь? — спросил он.
— В «поле». Месяцев на пять.
— А что такое с господином Иржениным? Неужели он так расстроен из-за того, что его перевели временно на парнокопытную, то есть поршневую, технику?
— Нет, — возразила Маша, — он мне сделал предложение.
— И ты отказала? Так, что ли? — почти выкрикнул он. — Неужели… — он осекся, — из-за м-м-м?..
— Да, из-за м-м-м…
— Ну и дурочка. Поедем к нему. Сейчас же. И ты ему скажешь, что пошутила, и извинишься.
— Так не шутят.
— Одумайся! Такие парни в наше время на дороге не валяются. Подумай о времени, которое меняет нас. Представь себя лет через десять или двадцать.
Маша отвернулась и стала глядеть в окно.
Он схватил ее за руку, потянул на выход. Маша выдернула руку и неожиданно сильно ударила Росанова по щеке. От неожиданности и боли у него даже слезы выступили.
— Ступай прочь! — сказала Маша и, сев на рюкзак, заплакала. — Дурак.
— Здорово ты натренировалась в этот свой теннис. Удар получился что надо, — сказал он, потирая щеку.
Он сел на диван и стал ждать, пока Маша успокоится. Она успокоилась скоро, вытерла глаза кулаками и извинилась. Глядя на нее, он и сам чуть не заплакал.
— Ну а если я возьму да и помру, ты выйдешь за него? — спросил он.
— Да. Если он к тому времени сам не передумает.
— А не наделаешь ли ты глупостей за эти пять месяцев?
— Не знаю. Сейчас ничего не знаю.
— Впрочем, драгоценность можно вытащить и из грязи.
— Иногда мне кажется, что ты просвистал свою жизнь, — сказала Маша.
— Да, я трус.
— Ну да, ты сперва трусишь, а потом, страдая от собственной трусости, совершаешь какие-то непонятные поступки. Ты ведь и авиацию предал…
— И самого себя, и первую любовь.
— Да, пожалуй, ты…
— Конченый человек? Постой-ка! А почему это я авиацию предал? Почему?
— Ты ведь сам говорил, что поддался на уговоры своего инструктора. Ведь ты мог бросить институт и успеть по возрасту попасть в летное училище… Нет, не общество, в котором будто бы нет идеалов, тебя съело, ты сам себя съел. Чего испугался? Почему у тебя нет чувства собственного достоинства? Почему ты слушаешь кого-то, а не самого себя?
— Я и тебя боюсь, — сказал он, — ты для меня слишком высоко. Ты — девушка не по нашим соплям. Такие дела.
— Почему?
— Ты видела портрет моей матери?
Маша покраснела.
— Это чисто случайное сходство, — сказала она, — случайное… И потом, ты это только сейчас придумал. Ты пытаешься оправдаться. Зачем?
— Ты права. Я свою жизнь просвистал. Оттого, что оставил первую любовь свою. Но я постараюсь… постараюсь…
Из автомата он позвонил Ирженину.
— Маша принимает твое предложение, — сказал он. — Она уезжает. Она попросила меня передать тебе свое… ну как это называется?.. Согласие. И протягивает свою лапку и сердце на ладони. Вернется месяца через четыре.
— Почему сама не позвонила?
— Сказала, что стесняется. Ты же знаешь, какая она стеснительная девушка.
— Я тоже улетаю завтра. И тоже надолго. Эх, и наделаю глупостей!
— Обязательно наделай! Но, надеюсь, твой охранительный инстинкт удержит тебя от слишком серьезных глупостей. Я тоже уезжаю завтра. Это мои начальнички покрывают свою несправедливость полярными надбавками. Прощай!
В Самоедской было сыро и грязно. У летной гостиницы стояла железная бочка с водой, обрезанная на три четверти, в бочке — половая щетка на короткой палке — мыть сапоги. По дороге от аэродрома он вымок насквозь и подумал, что уже не страшно напустить воды в туфли при мытье.
Дежурная, глянув на его отглаженные брюки, отметив нездешний вид и появление в одиночку — нелетный экипаж, — и твердое скромное лицо, решила, что он какой-то начальник.
— Не надо, — сказала она, отмахиваясь от удостоверения: она знала — сюда так просто не попадают, и отвела Росанову отдельный номер. Вначале он обрадовался, а потом испугался, что останется на неопределенное время с самим собой.
В номере он вытащил из чемодана сапоги и портянки салатного цвета — из Настькиных пеленок.
Был вечер, идти на самолет и разбираться в причинах «стружки» не имело никакого смысла. Тем более дождь. От дежурной он позвонил своему однокашнику Костенко, который работал здесь после распределения.
Росанов недолюбливал Костенко, туриста и романтика, друга Мишкина. Вечно он ходил в какие-то дурацкие походы и пел у костра песни. Из-за туризма он и на Север попросился, что с удовольствием тотчас и было исполнено комиссией по распределению. И вот он работал в Самоедской — Росанов случайно узнал, — а до этого трудился, кажется, на Диксоне.
— Витюша! — закричал на другом конце провода Костенко хрипловатым («От туристских песен», — съехидничал Росанов) голосок. — Как ты здесь очутился? Дуй ко мне!
— Я тут насчет «семьдесят первой», — ответил Росанов, возбуждая в дежурной непонятностью ответа дополнительное к себе почтение.
— Ну молодец. Выходи из гостиницы и дуй направо. Я пойду навстречу. Оставь дежурной мой телефон, скажи, что будешь у меня. Мало ли что!
Росанов назвал дежурной номер телефона, по которому его искать, и по тому, как она поджала губы, понял: его однокашник процветает. «Впрочем, здесь, в этом болоте, и трясогуз — птица», — решил он, чтобы не очень-то страдать из-за того, что все-то его обходят.
«О чем же я буду говорить с ним? — думал он, шлепая по лужам и радуясь, что казенные сапоги не промокают. — Ну выпьем, ну вспомним так называемые студенческие годы… «Быстры, как волны, дни нашей жизни». Вспомним однокашников. Расскажу про его друга Мишкина, из-за которого получаю второй выговор. Ведь если б не Мишкин, Линев к моему самолету не подошел. Следовательно, Мишкин виноват и во втором выговоре.
Он пошел за каким-то человеком, наблюдая, как вода быстро затекала в ямы, продавленные его сапогами.
«А дальше что? Беседы о туризме и всякие там костры и комары? Лучше бы уж в номере сидел».
Но тут он вспомнил «то» и сказал себе:
«Нет, нет, одному нельзя. Лучше уж к Костенко…»
Он думал об усилии, которое придется делать над собой, чтобы, отринув несколько лет жизни, вернуться к исходной точке институтских еще отношений. Да и были ли там отношения?
Приятели обнялись — в институте таких нежностей за ними не водилось — и долго хлопали друг друга по плечу.
И потом все было, как и предполагалось: пили, болтали, спорили по пустякам, попробовали даже затянуть бессмысленную институтскую песенку «Поцелуй меня, Перепитуя, я тебя так безумно люблю». Но получилось совсем плохо. И вообще, что это такое «Перепитуя»?
«Нет, наверное, Костенко рад искренне: скучно ведь тут, — подумал Росанов, — а мне теперь не до радостей и не до скуки».
Разговор все разваливался и разваливался, и приятели уцепились за матчасть и политику.
Впрочем, в глазах Костенко отражалась временами и некоторая тоска по иной жизни, и он несколько раз, силясь улыбаться насмешливо — Росанов понимал эту улыбку, — говорил: «Где уж вам, провинциалам!» Но сам в глубине души считал, наверное, столичных товарищей «немужчинами». В своем туризме он, как и раньше, усматривал нечто героическое.
«Туристы, романтики, «а я еду за туманом», перелетные пташки, ледовое воинство, строители бараков, «я брожу по белу свету», — думал Росанов.
Пришла соседка, молодая тихая женщина со скромной улыбкой на устах, и немножко молча посидела и выпила стакан вина. Она была в домашнем халате и без чулок.
— Кто такая? — спросил Росанов, когда женщина вышла.
— А-а, соседка. Ничего бабец?
— Ничего. Замужем?
— Я ее мужа отправил в командировку. Молодой инженер. Пусть проветрится, отдохнет и окрепнет. Я его часто посылаю. Подальше.
Костенко хитро подмигнул и захохотал.
Было за полночь по местному времени, когда Росанов поднялся уходить.
— Никуда ты не пойдешь, — сказал Костенко голосом, привыкшим к командам, — не нужно, чтобы тебя кто-нибудь видел навеселе. Это тебе не Москва. Тут завтра тебя будет знать каждая собака. Останешься здесь. Вот моя постель. Тут спи.
— А где же ты?
— За меня не волнуйся. Не замерзну в степи.
Росанов разделся и лег. Костенко, не одеваясь, в рубашке, вышел, пожелав спокойной ночи. Росанов вспомнил о существовании соседки и подумал, что за жизнь «друга юности» можно не волноваться.
И ему сделалось обидно. Другие и здесь, на Севере, где и женщин-то нет, спят с молодыми бабенками, и карьеры делают, и последствий никаких, а тут…
«Ну отчего я такой невезучий?»
Бортмеханик Ли-2 был полным болваном. Вместо того чтобы заменить масло в системе, поработать на земле на новом масле и поглядеть, что останется на фильтре, он ждал инженера. Геологи, на которых должен был работать самолет, плакали горючими слезами — их поджимали сроки. Экипаж торчал в Самоедской и ел консервы, вместо того чтобы отдыхать в Москве, отлетав саннорму.
После замены масла Росанов запустил двигатель, опробовал его на всех режимах и вытащил фильтр. Фильтр был чист, как совесть младенца.
— Полетим, — сказал он.
— Куда? — спросил механик. — В контрольный облет?
— Куда у вас груз?
— В Салехард.
— Вот и полетим в Салехард. Совместим приятное с полезным. Поглядим фильтры в Салехарде.
— А если там заторчим? Там плохая гостиница. И столовая хуже здешней.
— Все будет в порядке.
— Еще у меня левый мотор сбрасывает сто пятьдесят оборотов.
— Что-то не замечал.
— В воздухе. В режиме горизонтального полета. А на земле все в норме.
— Ничего страшного.
— Хорошо тебе «ничего страшного» на земле, а каково нам в воздухе?
— Я ведь сказал, что полетаю с вами. И, между нами, на земле-то страшней.
Росанов сам сходил в отдел перевозок и дал самолет под загрузку. Бортмеханик пошел поднимать экипаж, который, наверное, уже совсем одичал от безделья.
Во время полета Росанов устроился между командиром и вторым пилотом и глядел на приборы. Все работало как надо. Он жестом убрал механика с его сиденья и сел сам. Так прошло полчаса.
— Можно посидеть за второго? — спросил он командира.
— Посиди.
Второй освободил свое кресло.
Росанов отключил автопилот и почувствовал легкий толчок. И он сам, и самолет превратились в нечто единое. Его нервы и сосуды вдруг протянулись в крылья и фюзеляж. Давно не испытывал он этого восторга единения с машиной и небом.
Он поглядывал на приборы, на облака, которые пугающе набегали на него, но оказывались просто паром, на радужный круг, идущий рядом с самолетом, и еле удержал слезы. Он прислушивался к машине, как к самому себе, и испытывал нечто похожее на слезливый восторг музыкального обманчивого счастья.
— Доверни вправо на полградуса! — услышал он в наушниках голос штурмана, довернул и снял триммерочком нагрузку с рулей.
— Беру тебя вторым, инженер, — сказал командир, — где научился? Неплохо у тебя выходит. Как только ты коснулся штурвала, я сразу понял, что тебе это не впервой.
Росанов в ответ только скривился.
— Так, грехи молодости, — пробормотал он, — ставьте на автопилот. Не хочу расстраиваться. Прикоснулся, как к чужой бабе.
Он обернулся ко второму пилоту — тот кивнул, занимая свое место.
— Пойду посплю, — сказал Росанов механику, который сидел теперь на своем месте за креслом командира, — если будет сбрасывать, а я не проснусь — толкните сапогом.
Он лег в грузовой кабине на ящики и попробовал заснуть, но в голову лезли самые невеселые мысли. Вся жизнь пошла наперекосяк: и на самолетах летают другие, и Маша, и Люция Львовна, и кругом всякие, с которых как с гуся вода… И… и они ездят в Рио-де-Жанейро, и у них шоферы-телохранители. Кому нужны их дурацкие тела? Они даже на Севере спят с молодыми бабами.
Он вспомнил, как набегают облака и по остеклению бегут, точно по нитке, капли воды, гонимые набегающим потоком.
«Мелко! Как мелко, Витя! — сказал он себе. — Вдумайся, как ты мелок, и спроси себя, кто во всем виноват. Подойди к зеркалу и спроси: кто? Ну конечно, — он скривился, — Мишкин, Сеня, Люция Львовна и агенты мирового империализма! Не вали, дорогой мой, своих грехов на дядю. Найди в себе мужество не навешивать своего негодяйства на других. Может, у других и своего хватает?»
Он достал схему масляной системы, которую помнил наизусть, и уставился в нее.
«Сам во всем виноват», — сказал он себе, и перед ним возникло видение — прозрачный, работающий мотор АШ-62ИР. Стараясь удержать это видение, он как бы сам превратился в крохотное, всепроникающее существо и нырнул в маслосистему. Началось путешествие. Он совершил один круг, не заметил ничего подозрительного и пошел на второй круг. Росанов, а точнее, то крохотное, зоркое существо, в которое он превратился, просачиваясь сквозь тончайшие зазоры, вдруг почувствовало себя неловко при проходе через втулку воздушного винта и остановилось. «Тут-тут-тут», — сказал он себе и заметался, как собака в поисках утерянного следа. След вел к агрегату флюгирования. И тут Росанов перевоплотился на какое-то мгновение в следователя, который выстроил версию. Он подхватился и пошел в кабину.
— У вас сбрасывало только на обратном пути, не так ли? — спросил «следователь».
— Да, — кивнул механик, — как догадался?
— Долго там, в Салехарде, идет заправка и загрузка?
— Как когда.
— У вас сбрасывает не всегда?
— Не всегда.
— У вас сбрасывает после долгой стоянки.
— Что-то не обращал внимания.
— Надо обращать: все в мире взаимосвязано. Сейчас на обратном пути сбрасывать не будет. Поглядите, что я буду делать в Салехарде.
— Ладно.
— Потом покажу на схеме.
Росанову было приятно, что командир и второй глядели на него с почтением. И только сейчас он почувствовал себя по-настоящему авиационным человеком. На земле все не то. На земле все как-то несерьезно, как нелепый ритуал. А для понимания нужны несколько километров, отделяющие тебя от земли.
Фильтры были чистые и в Салехарде. Обороты не сбрасывались в полете.
На другой день Росанов снова слетал вместе с экипажем. Все было, как он и предполагал, в норме.
Вечером экипаж пригласил его, что называется, на рюмку чая, и он рассказал командиру о своей горькой судьбе несостоявшегося летчика.
— Может, попробуешь прорваться на борт? — сказал командир.
— Желающих много.
— Я поговорю кое с кем. Есть свои люди. Хотя ты и на земле авиационный человек.
Командировка была выписана на месяц. Возвращаться раньше времени не было никакого расчета; пришлось бы возвращать деньги в бухгалтерию, а этого не вполне понятным причинам не хотелось. И Росанов решил: «Солдат спит — служба идет. И вообще я теперь ничего не боюсь. Даже начальства».
На другой день прибыл на рейсовом самолете Ирженин с новым экипажем — сменить экипаж, отлетавший свою месячную саннорму. Ирженин двинулся в гостиницу — отсыпаться, бортмеханик — на самолет — принимать от прежнего бортмеханика съемное и аварийное оборудование и вообще матчасть в целом.
Пал туман. Потом ударил мороз, и повалил снег. Росанов, лежа на койке в своем номере, предался невеселым размышлениям.
«Ты, Витя, — говорил он себе, — виноват во всем сам. Ты оставил первую любовь свою. Ты живешь с нелюбимой женщиной, ты занимаешься нелюбимым делом. Ты глядишь на авиацию как на тайно любимую, которая иногда позволяет оказывать себе мелкие, ни к чему не обязывающие услуги… Только дети любви бывают здоровыми, красивыми и талантливыми. Тот, кто подогревает свои чувства алкоголем для самообмана, у того дети уродцы… Бородатая девочка об одном ухе… То же и в работе, которую делаешь… Рождаются уродцы… Почему в тебе, Витя, нет чувства собственного достоинства? А вспомни-ка, дорогой ты мой, техника Апраксина. Вспомни, с каким чувством собственного достоинства он подходит к самолету, берет в руки инструмент… Он входит в мотор, как в мир своей мечты. Погляди, Витя, какое у него в этот момент спокойное и благородное лицо… А ты раб, ты тайный саботажник, ты работаешь из-под палки. А вот техник Апраксин — свободный человек… Вспомни, Витя, что Ирженин не изменил своей первой любви — науке педагогике. В авиацию он пошел как крестьянин, оставивший плуг, чтоб защищать свою землю. И Ирженин вернется к своей лженауке… Впрочем, «лже» или не «лже» — дело темное: науку делает сам человек. А у тебя, Витя, нет идеалов… А как ты предал Машу? Ты испугался ее. Испугался оттого, что не любил. Если б любил, у тебя пропал бы страх и ты сумел бы добиться всего, что захотел, ты бы горы своротил. Вспомни, как ты, дурачок, самоочищался, готовился к встрече с ней. И что же это было за самоочищение? Так, гимнастика по утрам, бег да посещение картинных галерей. А ты ведь, дорогой мой, оставался жалким рабом. Ты не любил ни Машу, ни авиацию, ни Ирженина, ни себя… Ты и Нину испортил оттого, что не любишь ее. Женщина, которую не любят, не может раскрыться до конца. Она остается полуфабрикатом… И потому, Витя, тебе Надо уйти. У тебя почти пять месяцев жизни. Этого вполне достаточно. И твой уход устроит всех. Настя будет получать пенсию (я сделаю несчастный случай на производстве), Маша выйдет за Ирженина, и они иногда, лежа в постели, будут вспоминать несчастный случай, который произошел со мной, и говорить (очень спокойно), что я был неплохим человеком, хотя несколько и неуравновешенным…»
Он стал думать о том, какая это будет прекрасная пара — Ирженин и Маша. Стройные, породистые, спортивные, голубоглазые. И детишки соответственно. И вот они все вместе едут на машине на юг… Картинка выходила слишком уж мармеладно-рекламной.
«Оставь, Витя, свою иронию, — сказал он себе. — Не тот вариант… Итак, Витя, пока живи. Живи и поступай так, как будто каждое твое дело — последнее и как будто тебя будут вспоминать по этому последнему делу. И герой — это тот, чье последнее дело было высоким, благородным… «Положи живот за друзи своея». Может, тот, кого мы зовем теперь героем, искупал свою вину? Итак, Витя, живи так, будто каждое твое дело последнее… Но… но для того, чтоб не бояться смерти, чтоб возлюбить ее, надо, выходит, крупно согрешить, надо, выходит, иметь нечистую совесть? Так, что ли? Хороший монах, говорят, должен сперва крупно согрешить. Иначе его служение всевышнему будет ненастоящим. И, может, все святые — грешники? И потому, Витя, каяться надо делами. Понял, Витя?»
Он заснул со спокойной совестью.
Но утром сказал себе:
«Дух «исследователя», дорогой ты мой, завел тебя слишком уж далеко. Ты свое негодяйство, свою пустую, старческую, трусливую душу довел рассуждениями чуть ли не до святости. Гад ты, Витя!»
И он решил каяться делами. Но никаких дел не было. Не было оттого, что задуло. И задуло по-настоящему, как это случается только на Севере: три дня метет в одну сторону, а потом все наоборот — в другую, с той же скоростью.
Техники занимались строительством аэросаней. И Росанов занялся аэросанями. Этой работе он отдался с каким-то самозабвением. И только ночью подумал:
«Если я умру ночью, то техники скажут обо мне: ну тот, который делал с нами аэросани».
На третий день пурга прекратилась. Начались полеты.
Была арктическая осень. Красное, неяркое солнце три дня подряд бежало, оставаясь на месте, в снежном потоке.
Экипаж пропадал от безделья. Ирженин или спал, или обкалывал острием карандаша заголовки газет и, вырвав их по дырочкам, складывал на койку, или тянул эспандер, или читал.
Бортмеханик (с этим экипажем Ирженину работать не приходилось) лежал на койке под репродукцией «Утра в сосновом лесу», без которой, если не считать еще «Богатырей», не обходится ни одна арктическая гостиница, и молча страдал. Но на его страдания никто не обращал внимания.
— Командир, — сказал он слабым голосом, — ты меня будешь бить?
— Буду, — вяло отозвался Ирженин.
— Я заболел. Температура тридцать восемь выше нуля.
— Жалко, что не минус.
— Но хуже всего то, что надо менять движок. Осталось три часа ресурса. Что-то я напутал по причине болезни с налетом часов. Вышла какая-то бестолковочка в смысле учета наработки матчасти.
— Далеко вам, молодым, до Войтина. А вдруг что-нибудь случится и надо будет вылетать? Что тогда?
— Тогда будет плохо.
— Ладно. Будем ждать инженера летного подразделения, который продлит ресурс.
Штурман после путешествия по коридору, болтовни в кают-компании и звонка на метео вошел в комнату и сказал:
— Надо выполнить санрейс на Канин.
Ирженин глянул на механика — тот поежился, потом в незамерзший уголок окна на гудящие провода и обрывок бумажного змея на проводе и вяло произнес:
— Уточни погоду.
— Боковик шестнадцать метров. Лететь нельзя.
— Что там стряслось?
— А черт его знает. Какой-нибудь чукча отморозил себе что-нибудь.
— Какие же чукчи на Канине? — сказал Ирженин. — Там ненцы. Пора бы знать.
— В такую погоду и пешком ходить страшно, — влез радист, — и на лыжах поведет поперек полосы. Как раз угодим в камни. Я не поневу.
— Ты не летаешь — тебя возят, — вяло произнес Ирженин: он недолюбливал радиста за склонность к демагогии и за рассуждения об «общем благе».
— Лететь нельзя, — сказал механик, — нет ресурса.
— Так скажи техникам, пусть сделают регламент и продлят ресурс, — сказал Ирженин.
— В такую погоду их не выманишь на улицу. К тому же нет инженера, который бы взял на себя ответственность — продлевать ресурс отработанному двигателю. И… и бортмеханика нет. Меня доктор, когда я приду щупать пульс, отстранит от полетов.
— А Росанов?
— Он не обязан заниматься нашим еропланом. К тому же после выговора он, наверное, будет осторожным.
В комнату зашел диспетчер АДС:
— Что будем делать, товарищ командир?
— Что с погодой?
— Я-то понимаю. Но уже заинтересовались в окружкоме партии. Непорядочен у нас выходит насчет национальной политики. Ненец. Сами понимаете.
— У нас нет ресурса. Остаток только три часа. И нет, как кто-то сказал, врача.
— Врача-то мы нашли среди пассажиров. Да вы ее знаете. Это Зоя из Тикси. Застряла здесь из-за погоды.
Радист оживился и поглядел на командира.
— Командир, не зевай! У нее что головогрудь, что шасси — всё в норме технических условий. И глядит на тебя влюбленными глазами.
— Отставить болтовню! — сказал Ирженин.
— Ну так что я скажу окружкому? — спросил диспетчер.
— Идти на нарушение меня не может заставить никто, — заговорил Ирженин, — даже обком. Но мы что-нибудь придумаем.
Он сунул ноги в рыжие унты на собачьем меху и пошел к Росанову.
Тот лежал на койке под «Богатырями», сложив руки на груди, как труп. Выслушав Ирженина, сказал:
— Здешние техники не обязаны делать тебе тяжелый регламент, а мне не положено продлевать ресурс мотора. К тому же пурга.
— Да, ты не обязан, — согласился Ирженин, — я бы и сам пальцем не шевельнул, если б не санрейс.
Росанов сел на койке.
— Все это я сказал, чтоб набить себе цену. Сейчас всё сделаем. А только где ты возьмешь бортмеханика? Твой ведь болен.
— Может, слетаешь?
— Я-то с удовольствием. Но ты рискуешь.
— Есть немножко. Если будет хоть малейшее окошко в небе — вылечу.
— А вообще-то все будет отлично, — сказал Росанов, оживившись, — если наш рейс пройдет благополучно, то в акте на продление свою подпись поставит кто угодно задним числом. А если рейс пройдет ненормально, то все претензии к нам будут предъявлены посмертно.
— Фу, это уже романтизм, — поморщился Ирженин, — таких слов даже мысленно не надо произносить.
Росанов надел меховую куртку, запахнулся поплотнее и затянул пояс. Потом завязал тесемки ушанки под подбородком и концы поднятого воротника просунул под уши.
— А как ты будешь уговаривать техников? — спросил Ирженин.
— Пойдем, поглядишь, — весело отозвался Росанов, — если откажутся, я сам выполню регламент и осмотр. Только это займет больше времени.
— Ты идешь на матчасть как на праздник.
— Надо каждое свое дело делать как последнее. Чтоб тебя по нем запомнили. И слова надо произносить такие, как будто и они последние. И лучше молчать, чем вести пустые разговоры.
— О-о, высоко берешь!
Шла низовая метель, превращая двухэтажные дома в одноэтажные. Впрочем, дома иногда совсем исчезали в воющем снежном потоке.
В каптерке техсостава было натоплено, как в бане, но в печку, сделанную из железной бочки, подсыпали и подсыпали угля. Техники играли в домино. Приятно было, сидя в тепле, слушать пургу.
— Братья славяне, выручайте! — сказал Росанов. — Особый, непредвиденный случай.
— Что такое? — спросил один из техников, которого Ирженин запомнил как любителя помолоть языком.
— Надо выполнить регламент для продления ресурса.
— Как утихнет, сделаем для тебя все, что хошь.
— Я бы вас не дергал, если б не санрейс.
Техники переглянулись.
— Кстати, где тут у вас ветрозащитный щит и инструмент? — спросил Росанов. — Я в любом случае пойду на ероплан.
Техники снова переглянулись и начали подбирать необходимый инструмент, лампы-переноски и проверили прожектор. Потом стали не спеша одеваться.
Когда все исчезли в воющем безобразии пурги, Ирженин придержал Росанова и спросил:
— Почему они тебя послушались? Ведь они не обязаны.
— Это секрет, — заулыбался Росанов, — пойду тоже крутить гайки.
Ирженин пошел спать. Прислушиваясь к завыванию ветра, он думал о техниках на «свежем воздухе» и испытывал нечто похожее на угрызения совести.
Утром в комнату, где размещался экипаж Ирженина, вошел Росанов с отмороженными щеками.
— Все готово, — сказал он. — Пойду спать. Если будет окно, разбудите. Сейчас лететь нельзя. Без меня — ни мур-мур. — Он погрозил пальцем. Его слегка покачивало.
В два часа пополудни местного времени Ирженина попросили к телефону и сообщили, между прочим, что на Канин вылетел Ан-2 из Салехарда.
— Автобус к гостинице, — сказал Ирженин.
— Есть!
— Общий подъем! — сказал он, входя в комнату. От его сонливости не осталось и следа. — Разбудите Росанова. Пусть греет мотор и заправляется.
— А погода? А обед? — спросил радист.
— Обед в воздухе.
— Вообще-то, товарищ командир, это авантюра.
— Сейчас малость поутихло. Нам главное только добраться до старта и не заблудиться в пурге. А там гляди себе на ГПК да на авиагоризонт. В воздухе уже не страшно. Там все видно.
Росанов вышел из своего номера в одних трусах и по телефону попросил техников подогреть мотор. Он еще не проснулся окончательно, его глаза были не в фокусе.
— Инженер, — обратился к нему радист, — сознайся, чего это ради ты так лез из кожи? И идешь на нарушение?
— Так я тебе и сказал.
— Нет, не понимаю я тебя.
Росанов, слегка покачиваясь, уставился на радиста.
— Много понимать вредно для селезенки.
Послышалось лязганье гусениц, и появился из-за угла вездеход с зажженными фарами. Комья снега, летящие из-под гусениц, в лучах света казались раскаленными углями, а дым выхлопа, смешанный с паром и снегом, — пламенем.
Вездеход остановился у гостиницы. Шофер открыл дверцу и, стараясь перекричать вой ветра и гул мотора, сообщил:
— Автобус застрял.
— Начинается романтика, — проворчал Ирженин. Потом отбросил брезентовую полость, подбитую снегом, как ватой, и легко перевалил свое крупное тело через борт кузова.
Вездеход взвыл и залязгал гусеницами.
Анализ погоды по трассе и изучение схемы заходов на «аэродром» вряд ли могли бы настроить экипаж на очень веселый лад.
— Авантюра, — сказал радист.
Ирженин не мог не согласиться с ним. Но допустить, чтоб салехардцы пришли на Канин первыми, также не мог.
— Посадка на костры, — напомнил штурман, как бы надеясь, что командир «отобьет» рейс.
— Если не блуданем, — влез радист, намекая на штурманскую службу, склонную к «блужданиям», особенно над океаном, где нет наземных ориентиров.
— Прекратить склоку, — приказал Ирженин.
Когда подъехали к самолету, мотор уже был опробован и загорожен брезентовым щитом, чтоб не выдуло тепло.
Росанов, сидя на плоскости, держался за переднюю кромку крыла, чтоб не сдуло, и загораживал заправочный пистолет полой куртки.
Ирженин двинулся вокруг самолета «по схеме осмотра». Пнул ногой хвостовой лыжонок, пощупал руль высоты, постучал ладонью по стабилизатору, словно не доверяя глазам и желая убедиться в наличии этих частей на ощупь, и пробубнил:
— Хвост на месте, лыжонок на месте.
Он потрогал плоскость. Подойдя к радиатору, поглядел, закрыты ли замки капота, и постучал по капоту. Потом поймал красный длинный флажок на заглушке, похожий на трепещущую в потоке рыбку, и вытер выпачканную руку.
Росанов проверил, как закрыты горловины бензобаков. Потом проверил уровень масла по нырялу.
— Без масла не улетим? — съехидничал Ирженин. — А кстати, где врач?
— Я в кабине, — раздался женский голос из самолета.
Ирженин зашел в кабину и сказал:
— Здравствуйте. В полете садитесь поближе к пилотской кабине — там теплее. А что там стряслось?
— Похоже, самоубийство.
— Так мы на похороны? Тогда есть смысл переждать пургу.
— Он еще жив… А вы меня разве не узнаете?
Врач, молодая, не лишенная приятности женщина, глядела, запрокинув голову, на Ирженина.
— Узнаю. Мы с ваш уже один раз катались.
Женщина смутилась. Ирженин и сам смутился:
— Вот тут садитесь. Вообще-то рейс вряд ли будет слишком уж веселым.
— С вами хоть на край света, — отозвалась женщина, силясь быть ироничной.
Экипаж прошел в кабину. Росанов начал запускать мотор. Когда вывел на малый газ, отшагнул, уступая место командиру. Тот сел, дотронулся до штурвала одним пальцем и спросил:
— Отчего штурвал не нагрел?
Радист заулыбался шуточке командира и начал бодро и даже «весело» читать предстартовую «молитву»:
— Формуляры! Подушка туннеля маслорадиатора! Чехол на ПВД!
Ему отвечали:
— Есть! Снято! Включено! Согласовано!
Закончив «молитву», он громко захлопнул корочки.
— Жизнь прекрасна и удивительна! — сказал Росанов.
Ирженин заерзал, отыскивая из тысячи возможных единственное удобное положение в кресле. Вот так, пожалуй, хорошо. Нет, микрон влево. Полмикрона назад. Так! Он завертел головой, ища перчатки. Росанов свистнул — Ирженин оглянулся. Росанов кивнул на кресло второго пилота, где лежали перчатки, во тут же сам быстро схватил их и протянул командиру. Потом исполнил непременный обряд вытирания фланелькой стекол приборов и остекления кабины перед командиром (так всегда делал Войтин).
Ирженин запросил:
— Самоедская-старт! Я сорок два тридцать семь. Прошу выруливать. Взлет по готовности.
— Сорок два тридцать семь, я — Самоедская-старт! Выруливание, взлет по готовности разрешаю, — отозвался голос диспетчера.
Ирженин устроил руку в тонкой лайковой перчатке на секторе газа и пошевелил пальцами, отыскивая и здесь самое удобное положение.
— Будешь подсказывать скорость, — сказал он Росанову.
— Есть!
Самолет, переваливаясь с боку на бок, слегка поскрипывая расчалками, заскользил на старт, вздрагивая от порывов ветра. Металлические незанятые вешалки зазвякали.
Взлет производился вслепую, по ГПК. Росанов на ухо диктовал Ирженину скорость.
— Восемьдесят! Сто! Сто десять!
«Скоро отрыв, — подумал Ирженин, с трудом удерживая машину, — не снесло бы на камни».
И осторожно взял штурвал на себя. Самолет вынырнул из белой мглы.
— Самоедская-старт, я сорок два тридцать семь, взлет произвел, — сообщил Ирженин на землю.
Он изредка взглядывал вниз, где на туманной поверхности пурги неслась, то проваливаясь, то подходя почти вплотную, тень самолета. Налетел всплеск тумана — сделалось темно — на остеклении осталась пленка льда.
«И плюс ко всему обледенение», — подумал Ирженин, и, словно с этой его мысли сталось, Росанов включил обогрев стекол на максимум. Ирженин одобрительно кивнул.
— Соображаешь почти как Войтин, — сказал он.
— Нет, до него мне далеко!
Летели над открытой водой, что не положено одномоторным самолетам, но надо было обогнать салехардцев.
Через час ветер утих, и над открытой водой поднялись туманные стены, повторяя в точности очертания разводьев.
— Погода ни к черту, — сказал Ирженин.
— Обледенение. Расчалок уже не видно; как в чехлах.
— Чувствую спиной.
Ирженин с трудом удерживал неустойчивую машину. С его лба лил пот.
— А вон миша. Ни разу не видел, — обрадовался Росанов.
— Не до миши теперь…
Ирженин тем не менее глянул за борт. Он увидел только следы, оставляемые на снегу, и длинноногую тень. Сам медведь был невидим.
— Мама, — сказал Росанов, — и двое ребятишек.
— Командир! — сказал радист. — Салехардцы вернулись из-за обледенения. Теперь мы в небе одни.
Ирженин запросил разрешение изменить высоту, надеясь найти воздушные потоки, где обледенение меньше.
И уже через несколько минут почувствовал, что машина сделалась легче. У него было такое ощущение, словно с него самого отскакивает короста и он сам делается легче, свободнее, быстрее на ходу. Он позволил себе немножко расслабиться, но по-прежнему видел все приборы и чувствовал машину как продолжение своего тела.
— Значит, вернулись, говоришь?
— Вернулись.
— Ну а мы не вернемся.
— Солнце справа. Эй! — повернулся Росанов к штурману. — Или я ничего не понимаю, или тут какой-то непорядок.
— Ты, инженер, гляди, чтоб твои палки не остановились, — отозвался штурман, — а с солнцем — мое хозяйство.
— Тогда извини.
Земля затянулась туманом. Штурман, просунув голову в астрокупол, уточнял маршрут. Потом поправил навигационную линейку, что торчала за голенищем, и подошел к Ирженину.
— Извини, командир, — сказал он, — бестолковочка вышла. Блуданули на сто восемьдесят градусов.
Росанов не без злорадства поглядел на штурмана.
Ирженин сказал:
— Он шел на Одессу, а вышел к Херсону. Дон Блудило!
«Теперь на обратную дорогу не хватит горючки», — подумал он, пробегая взглядом по приборной доске и прислушиваясь к мотору.
Выправив курс, командир сказал:
— Что-то жестко работает мотор.
— Только в режиме набора, — отозвался Росанов.
В грузовой кабине в нарушение всех правил стояла газовая плитка с баллоном и на конфорках кастрюли, закрепленные проволочной дужкой.
Штурман пошел готовить обед.
— Мучают угрызения совести, — сказал Росанов, — пойду-ка лучше я. У меня в воздухе работы совсем мало. А из-за него мы можем затесаться вместо Канина в Канаду.
Через полчаса он спросил Ирженина:
— Товарищ командир, вы будете мыть руки перед едой?
Разумеется, это была шуточка.
— Врачиху накорми.
— Уже ест.
Росанов подал Ирженину миску, а сам сел в кресло второго пилота и взял управление.
Потом Ирженин пил кофе, держа горячую кружку рукой в перчатке.
— Ну ты, Витюша, прямо как Войтин.
— Нет. До него далеко.
— Братцы, вижу костры! — обрадовался штурман. — Видишь, командир?
— Что-то светится.
Но через минуту костры превратились в Венеру, которая едва отступила от горизонта.
Попали в полосу тумана.
— Командир, — сказал штурман, у него был вид побитой собаки, — через пять минут приехали.
— А не врешь?
— Хоть убей, не вру.
— Это, пожалуй, не туман, а облачность, — сказал Ирженин.
— Да, пожалуй, — согласился Росанов и включил радиовысотомер, — а там кто его знает.
— А берега здесь высокие. Не поцеловаться бы. Нижняя кромка облаков не достает земли. Так я понял?
— Так, — согласился Росанов, — если это облака, а не туман.
— Ныряем?
— Почему бы нет?
— Займи место второго пилота. Только по приборам. За борт не глазеть.
— Есть!
Самолет пошел на снижение. Погрузились в белый мрак, стало трясти, капли воды побежали по обогреваемым поверхностям остекления, как насекомые. Исчезли красные крылья самолета, вместо них стала белая, рыхлая, с краснотцой масса.
«А вдруг это туман?» — подумалось Ирженину, но тут белизна стала неуловимо меняться: в молоко медленно вливалась прозрачная вода.
— Сто метров, — сказал Росанов.
Теперь нижняя кромка беспокойно ворочающихся серых облаков была над головой.
— Костры! — сообщил штурман.
— Вижу. Зайдем с суши.
Выполнив заход на посадку, он не увидел ожидаемых костров и заволновался: это уже ни в какие ворота не лезло.
— Командир, — услышал он слишком спокойный голос Росанова, — по радиовысотомеру высота пятьдесят, а по барометрическому мы под землей.
— Как? — вырвалось у Ирженина, и он ощутил холод между лопатками и не увидел, а скорее почувствовал костры. Они были выше самолета, на вершине плоской горы. На самолет надвигалась размытая в сумерках, дымящаяся стена. И Ирженин сделал единственное изо всех возможных в этот миг необходимое движение — плавно (не рванул, плавно!) взял на себя штурвал и слегка дал ногу.
В следующее мгновение он уже не думал об этом приключении, оставившем во рту кисловатый привкус страха, так как нужно было довернуть чуть вправо.
Войдя в «коридор» между двумя бочками с горящей в них соляркой, он увидел впереди еще два огонька.
Но на земле, в неестественной, звенящей тишине выключенного мотора, он снова подумал о том мгновении, которое могло быть последним в его жизни и жизни его товарищей.
«Ладно. Обошлось», — подумал он. Мир вновь приобрел прочность. Он выглянул в форточку и ощутил внезапную радость.
Росанов закурил.
— Этим не говори, — сказал Ирженин, — чего им зря нервничать?
Росанов заулыбался. Ирженин давно не видел, чтоб он так радовался.
— Чему обрадовался?
— Ну… ну… что все обошлось.
— Не испугался?
— Откровенно?
— Откровенно.
— Не испугался.
— Ну ты у нас герой.
А в самолете уже слышались разговоры, шаги, стук.
— Пойдем, герой, погуляем по городу. И движок посмотри. И подсуетись насчет горючки.
Были светлые сумерки. Горела с копотью солярка в бочках, освещая неровным светом сгрудившихся у самолета людей, русских и ненцев, и оленьи упряжки. На одной нарте лежал бледный пожилой ненец. Его лицо при других обстоятельствах могло бы показаться Ирженину приятным и даже мудрым. Старик как будто видел то, что недоступно другим людям. Росанов, глядя на старика, пришел в крайнее волнение.
— Что с тобой? — спросил Ирженин.
— Ты помнишь, я тебе говорил о «просветленном»? Ну, вокруг человека как бы сияние? Ну, это Юрина теория о просветлении и о спокойном отношении к смерти.
— Помню.
— Так это он. Тот старик, вокруг которого сияние.
— Да ну?!
Ирженин поглядел на самоубийцу.
— А что побудило его попытаться перейти в иной мир?
— Сейчас узнаем.
Росанов обратился с этим же вопросом к первому человеку, который показался ему побойчее.
— Непонятно, — заговорил человек, — передовой оленевод. Что характерно, орденоносец. Добрейший человек. Не захотел на пенсию. «Я, — говорит, — неграмотный, я не могу, как тунеядец, целыми днями книжки читать. Я умирать буду. Без работы я не умею». Ну а начальство не поняло его. Оно решило, что от безделья еще никто не умирал. Тогда старик нарисовал карту, обозначил место, где его похоронить и где найти тело и ружье. Что характерно, очень умный старик, хотя и неграмотный. Вместо подписи ставит родовую тамгу. Очень хороший человек. Прямо ну светлый человек.
Росанов и Ирженин переглянулись.
Росанов пошел хлопотать о дозаправке: после ошибки штурмана бензина могло не хватить. Но бензина здесь не было.
Пошли на взлет. Ирженин, делая круг, бросил прощальный взгляд на огни и людей, задравших красные с холода лица. Некоторые махали руками.
Через полчаса полета Росанов сказал:
— Придется где-нибудь подсесть. Лететь дальше нельзя.
— Бели б не встречный ветер, могло бы и хватить, — сказал Ирженин, — путевая скорость совсем мизерная.
Он повернулся к радисту и сказал:
— Поговори с Н.
Рука радиста задрожала на ключе.
— У них только автомобильный, — сказал он.
— Надо садиться, — сказал Росанов.
— Может, дотянем на остатке?
— Нет. Впрочем, если охота садиться в тундре или на воду, не возражаю.
Когда сели в Н., врач спросила:
— Уже прилетели?
— Нет, — ответил Росанов, — подсели на заправку.
— А что будем делать с автомобильным бензином? — спросил Ирженин.
— На среднем режиме можно работать и на нем. А взлет и посадку произведем на родном бензине. Сейчас только перекачаем родной в одну плоскость, а другую зальем семидесятым полностью.
— Как же ты перекачаешь? Ведь тут не предусмотрены перекачивающие насосы на случай разгильдяйства и самодеятельности.
— Ну а голова-то на что? Сниму обратные клапана. Наклоним самолет, а когда бензин перетечет на одну сторону, воткну клапана на место. Другого выхода нет.
— Самолет будет идти с сильной тенденцией к крену, — сказал Ирженин, — ведь родного у нас с гулькин палец.
— Это так, — согласился Росанов, — но иного выхода у нас нет.
Когда санрейс был выполнен и самоубийца доставлен в больницу, Ирженин спросил:
— Как же тебе, удалось уговорить техников сделать регламент?
— Ты же присутствовал и сам слышал, что я им говорил.
— Нет, тут что-то не то.
— Ничего загадочного. Просто я помогал им делать аэросани. Просто так. Ну а они помогли мне. Тем более видели, что я просил не для себя.
— Из тебя получился бы неплохой бортмеханик. Почти как Войтин.
— Нет. Войтин — это несравненный механик. Ты только вспомни, как он подходит к самолету. Я так не могу.
От стеклянного, похожего на подсвеченный изнутри зеленоватый аквариум аэровокзала отводилась долгая стеклянная галерея, и шла она, поддерживаемая бетонными колоннами разной высоты, к сооружению, представляющему собой спираль, завернувшуюся вокруг шара. Люди, издали чем-то сходные с муравьями, поставленными на дыбы, перетекали из аквариума по наклонному отводу галереи и, ткнувшись в постоянно запертую дверь в начале витка спирали, откатывались назад, в аквариум. Дверь эта, говорят, была открыта единственный раз в тот знаменательный день, когда начальник аэропорта, улыбаясь, перерезал поданными ему на подушечке ножницами ленту и прошел с сопровождающими его улыбающимися лицами в аэровокзал.
Шар этот и спираль официально назывались посадочным павильоном, но в просторечьи — «цветком». При некотором усилии воображения можно было бы увидеть в этом циклопическом сооружении из бетона и алюминия цветок. Правда, экзотический и на очень толстой ножке. Говорят, что этот павильон обошелся дороже самого аэровокзала (нашлись умники, которые вместо того, чтоб заниматься матчастью, непрофессионально составляли сметы на строительство). Но такие слухи не были подтверждены газетами. Впрочем, в газетах была фотография, как перерезалась ленточка. Потом в газетах появилось сообщение о выдвижении павильона на соискание, не скажу точно какой, прении. Приблизительно к этому же времени относится и возникновение различных версий о назначении шара и спирали. И в воздухе уже запахло не премией, а чем-то другим. Начались поиски специалистов, которые могли бы объяснить назначение «цветка». Но таковых не оказалось. Руководитель проекта унес тайну в могилу, а его помощники не были посвящены в замыслы руководителя. Таким образом, разговоры как о премии, так и о чем-то другом отвали само собой.
Вообще наиболее подходящий вариант использования спирали и шара был таков: предполагалось, что пассажиры будут проходить на посадку через галерею, любоваться аэродромом, лесом и бассейном с лебедями (о лебедях скажем потом), входить в виток спирали, совершать как бы полет по околоземной орбите вокруг шара и через телескопический трап попадать прямо в самолет. А тем временем, пока пассажиры совершат свое путешествие, грузчики отдела перевозок забросят в багажные отсеки чемоданы, а стюардессы примут от цеха бортпитания свои контейнеры. С другой стороны, прибывшие пассажиры совершат то же путешествие в обратном порядке, а тем временем самолет будет разгружен и чемоданы поданы в аэровокзал. В шаре должна была размещаться электронно-вычислительная машина. Мозговой, так сказать, центр.
Вот только никто не знал, как подавать к «цветку» самолеты: своим ходом или тягачом. И отцеплять ли его на время загрузки и посадки пассажиров или пусть себе дымит?
Впрочем, чтобы тут ни говорили, а красиво, особенно ночью, гляделся аквариум аэровокзала и светящийся «цветок». Издали все это напоминало какую-то грезу художника-фантаста.
А пока выискивалось применение «цветку», этому шедевру инженерной мысли (цветок из бетона — сами подумайте!), Чикаев не дремал. Он добился, пока суд да дело, права разместить в ножке шара раздевалку техсостава нового объединенного участка техобслуживания. Итак, первый этаж заняли шкафчики, и еще осталась комната для любимого чикаевского детища — центральной диспетчерской. (Кое-что он позаимствовал за рубежом, где как-то побывал в составе делегации авиаработников.)
Кстати, о цветах!
Раньше, до объединения цехов, все строения участка обслуживания самолетов размещались в лесу, подальше от глаз начальства. Командование участка добилось ремонта помещений, строительства душевой, проложило асфальтовые дорожки, которые в авиационном народе, кстати сказать, назвали именами техников, известных своими «художествами». Техники и инженеры освоили в совершенстве самолет и готовые машины вовремя подавали на перрон, к «цветку». А еще личный состав цеха имел и некоторый досуг во второй половине дня. И летними вечерами, после работы, каждая мойщица, каждый второй техник и третий инженер везли домой ландыши и по три-четыре зеленых гигиенических пакета с грибами. И вот реализация идей Чикаева: объединение цехов и переход в каменный «цветок» на бетонке. Говорят, кто-то подбивал написать коллективную жалобу, и жалоба даже была как будто составлена. Однако не нашлось охотников подписывать ее. И, как бы в ответ на нежелательные действия Чикаева, подскочило количество задержек вылетов. И на каждую находилось вполне вразумительно составленное оправдание и «объективные» причины. В верхах недоумевали. Как же так? А что ж все расчеты? Липа?
Техсостав вспоминал здоровую жизнь в счастливом экологическом единстве с природой и тихие сельские радости от сбора грибов, земляники и малины. Чикаев со дня на день ждал грозы.
В ресторанном разговоре с Термоядерным Чикаев, прикидываясь непринужденным и улыбчивым, держал ухо востро. И из непринужденного, в теплой дружественной обстановке разговора узнал о сборе дикоросов. Сведений этих он по вполне понятным причинам не мог выудить даже от мойщиц, главных поставщиков информации. Он пришел в бешенство.
Кстати, каждая мойщица могла бы в любое время года попотчевать гостя грибами, а также малиновым и земляничным вареньем. Вообще лес у аэродрома мог бы прокормить и когда-то подкармливал все близлежащие деревни. А теперь там, где еще недавно шумела непроходимая чаща, сверкал стеклом и алюминием аэровокзал. Вернемся, однако, к дикоросам.
Будущий историк аэродрома вряд ли сможет иметь подспорье своему семейному бюджету за счет даров леса и потому вряд ли поймет причины недовольства техсостава участка. Чикаеву, кстати, недавно было предъявлено обвинение в засорении рек, и он выложил из своего кармана штраф — двадцать рублей, но впоследствии удалось спихнуть всю вину на самих же обвинителей: дренажные сооружения оказались в плохом состоянии, фильтры забиты, и все нефтепродукты выбивало через колодцы на траву. А ведь три года назад в реке ловили еще рыбку на удочку.
Автор отдельных замечаний к рассказу о некоторых событиях аэродрома недавно по приглашению техника Мухина и его жены мойщицы Анны Петровны был в их доме. Автор осмотрел отхожее место во дворе, где вода поступала в списанный бачок маслосистемы Ил-18 насосом типа БНК (бензиновый насос коловратного типа) с приводом от ГСР-3000 (генератор с мотора АШ-82). Выключатели вокруг также были авиационные с фосфоресцирующими головками. Ковровые дорожки в комнатах и в прихожей также были самолетные, списанные. Стоит ли говорить о часах, рюмках, стаканах, подносах, плафонах на потолке. Да, а еще в уборной горело табло «Не курить! Застегнуть ремни!» (по-русски и по-английски), установленное для юмора. Говорить же о том, что инструмент умельца Мухина, этого левши, чехол на машину, все оборудование гаража, вплоть до маленького тельфера, также не было куплено в автомагазинах, мы не будем. А какие Анна Петровна солит грибы, мы также говорить не будем, чтобы не травить душу будущего историка аэродрома.
Как уже сказано, Чикаев, узнав о сборе дикоросов, пришел в ярость. Термоядерный же с грустью констатировал:
— Мерзавцы так саботируют, что и не придерешься. Ведь на матскладе то одного нет, то другого. А они теперь освоили систему демагогии в совершенстве, все слова помнят наизусть, и этот «саботаж» выглядит как забота о развитии производства. Сейчас многие научились сверкать глазами, и бить себя кулаками в грудь, и брать ни к чему не обязывающие обязательства. Я бы на время вообще запретил произносить всякие громкие слова. А если хочешь произнести, то заслужи это право. Заслужи делом, а потом сверкай глазами на здоровье и бей себя в грудь.
— Я их разнесу, — пообещал Чикаев.
— Надо вначале обрубить всем хвосты.
— Что это значит?
— Вы попробуете их разнести, а они, изображая борцов за развитие производства, представят вам встречный… то есть список недостающего инструмента и запчастей.
— Да, вначале надо обрубить хвосты. Вот этим ты в займешься. Перрон должен быть на высоте. Хоть на валюту покупай все необходимое.
— А ведь и в позиции «саботажников» есть известная логика. Хватит в самом деле самодеятельности и энтузиазма. Уровень техники позволяет теперь работать спокойно и четко, без истерики и «героизма».
Но через неделю участок, имевший все необходимое, устроил задержку. И Чикаева охватил страх. Он теперь не знал, за что и хвататься.
Он шел по перрону. Был вечер. Вокруг создавалось «безвоздушное» пространство: аэродромный люд при его появлении на всякий случай прятался или отдавался работе, изображая, будто сбивается с ног.
«Погляжу, как работает ночная смена, — думал он, — может, и в самом деле существуют непонятные мне причины неудач? Может, и я в самом деле самодур и прожектер?»
Он зашел в диспетчерскую, и его глаза потеплели. Он посмотрел на радиостанции, светящиеся табло, пульт управления и крутящиеся кресла.
«Лучше, чем в ФРГ, — подумал он, — по крайней мере, ни у кого нет таких оригинальных строений под диспетчерские. А инженеры когда-то вымаливали велосипеды».
Диспетчеры при его появлении воспылали служебным рвением. Он сел за стол и спросил план вылетов. Потом выписал на карточку бортовые номера самолетов, которые следует подготовить ночной смене под дневные вылеты, посмотрел по бортовым журналам дефекты, обнаруженные экипажем в полете, и записал фамилии ответственных за подготовку каждого самолета. И уехал в свой кабинет.
Впереди была ночь.
Он снял форменный пиджак с шевронами и повесил его на плечики, а сам лег на клеенчатый диван и накрылся форменным пальто. Только он закрыл глаза, и завертелись перед ним предсонные образы, особенно донимающие после напряженной работы: закрутились колеса тягачей, вытаскивающие выкатившийся с полосы самолет, замелькали куртки техников… Надо проснуться в половине двенадцатого.
Ровно в половине двенадцатого он проснулся, вытащил из-под пальто левую руку и глянул на часы. До двенадцати приходил в себя, пил кофе.
Машину он оставил за «рюмкой» и пешком направился к самолету, который должен был вылетать первым. Самолет окружала непроглядная тьма. У освещенной, празднично иллюминированной «рюмки» возникло шевеление, захлопала дверь, задвигались неясные в темноте фигуры. У самолета появились начальник смены Петушенко и два техника. Ответственным за этот самолет был Петушенко.
— Что сделано за три часа работы? — спросил Чикаев.
— У нас все в порядке, товарищ начальник. Самолет почти готов, — бодро ответил Петушенко, делая вид, что вопросами его отрывают от дела. И он чуть ли не лег на бетонку и стал глядеть на датчики противоюза. Это была комедия чистейшей воды. Во-первых, нечего глядеть на них инженеру-механику — для этого есть электрики, и, во-вторых, тут не было никакого дефекта в системе торможения. И ложиться на землю совсем необязательно, так как шланги и отбортовка и без того видны.
Петушенко все сопел и сопел, щупая шланг: надеялся, что Чикаев, видя его рвение, испарится. Но тот не испарялся.
— Ну так чем же вы сейчас занимаетесь? — спросил вкрадчиво Чикаев: он был зол — ему явно морочили голову.
— Да так. Анализ.
— Анализ чего?
— Так, датчики…
— Что датчики?
— А-а противоюза.
— Так что же с ними? Экипаж записал дефект в журнал?
— Да как сказать…
— Записал или нет?
— Нет.
— Что же вы тогда тут «анализируете»?
Петушенко продолжал «анализировать».
— Или вы считаете ниже своего достоинства отвечать на мой вопрос? — спросил Чикаев, стараясь сделать кроткое лицо.
— При чем тут мое достоинство? — буркнул Петушенко.
— А теперь хватит ломать комедию и встаньте! — не выдержал Чикаев. — Встаньте с земли и подойдите сюда.
— Слушаю вас.
— Что вы сделали за три часа работы? Вы конкретно?
— Было собрание, а потом подготовка, анализ дефектов…
— Не надо! Дефекты у вас такие, что их нечего анализировать. Ну а дефектов по датчикам, которые вы так усердно щупали, нет. И запомните, что я инженер, а не… Итак, на первый раз я вам в табеле проставлю на три часа меньше. Три часа вы не работали. А повторится, уволю, сами знаете, но какой статье. Вопросы есть?
— Зачем так нервничать? Все будет в норме.
— Лишаю вас еще и премиальных. Бог видит, я этого не хотел!
Чикаев заметил, что у других самолетов началось ускоренное движение. Загудели источники питания, вспыхнули прожекторы, освещая тела самолетов, задвигались тени.
Он направился к следующему самолету. Радисты развернули свои схемы, электрики последовали их примеру. Техник Лысенко мазнул себя по носу грязным маслом.
— Здравствуйте! — сказал Чикаев. — Что сделано за три часа? Конкретно. Запомните, что я инженер и мне голову морочить нет нужды. И пачкать нос не надо: мы не на театре.
Ответственный за самолет молодой инженер смутился и сказал:
— Я виноват.
— Рад, что вы не разучились смущаться и не научились лгать. Вы поняли свою вину?
— Да.
Когда Чикаев подошел к последнему самолету, ответственный за его подготовку бодро ответил:
— Самолет готов. Иду давать техническую готовность.
Чикаев был в бешенстве. Но, с другой стороны, ларчик просто открывался.
В три часа пополуночи на все самолеты была дана готовность.
Чикаев собрал техников и инженеров и спросил:
— Ну и что теперь будем делать?
Техники загалдели, намекая на какую-то будто бы неоконченную работу.
— Не надо! Тихо, товарищи, — поднял руку Чикаев, — я все-таки инженер, а не… Так что будем делать? Предлагаю навести порядок на перроне.
Народ зароптал.
Чикаев, а за ним вразвал, нехотя, с кислыми лицами вышла техническая служба из «рюмки». Так как начальник Базы шел чуть быстрее, то он первым достиг опрокинутой стремянки. Кто-то хотел поставить ее как следует, но Чикаев наступил на нее ногой и произнес речь.
— Представьте, что я иностранец. Я прилетел в Советский Союз и сошел с самолета. Я ничего не понимаю в авиации, и в России я впервые. Но вот я вижу опрокинутую стремянку — это первое, что я вижу! И что я подумаю? Я подумаю: «Непорядок». И сделаю фотографию, и помещу ее в желтой прессе. А чем мы хуже иностранцев? Ведь не хуже. А авиационных специалистов, как у нас, нет, пожалуй, нигде — все грамотные… Впрочем, вы люди и в самом деле грамотные. Чего это я вам мозги пудрю? Говорить больше не о чем.
Он повернулся и пошел в свой кабинет.
Предстоял рабочий день. Он решил и все последующие ночи провести на аэродроме.
«Надо купить электробритву, пасту и зубную щетку. Не ехать же ради этого домой».
С этого дня, или, правильнее скажем, ночи, была только одна задержка, да и ту Термоядерному удалось спихнуть на отдел перевозок. Ни в коем случае не следует думать, что главной причиной улучшения работы были «зверства» Чикаева (одного начальника смены он понизил, а с двух инженеров срезал премиальные). Просто создались объективные предпосылки для нормальной работы. Техники и инженеры были освобождены от ненужной беготни. Теперь инженер, находясь где-нибудь на дальней стоянке аэродрома, вытаскивал карманную радиостанцию и, предположим, говорил:
— Пришлите сюда слесаря. Диктую заказ. И агрегат такой-то.
Но появились и новые заботы. «Дело подлеца Мишкина» сделало вдруг неожиданный зигзаг и высунулось там, где его меньше всего ждали.
Как-то «сам» побывал в «рюмке» и отметил ловкую работу диспетчеров (за не вовремя выполненный заказ инженера они лишались премиальных) и сказал Чикаеву:
— Было время, когда мы засомневались в твоей реорганизации. Но теперь у меня к Базе претензий нет. Так держать! Сколько было задержек за месяц?
— По вине ИАС ни одной.
— Так и продолжайте.
Присутствующий тут же Линев тонко улыбнулся.
— Что? — спросил его «сам».
— Техника нынче пошла не та, — вздохнул Линев и развел руками, как будто был недоволен новой техникой, — надежная она теперь. Да и отдел расшифровки полетов кое-что вешает теперь и на летный состав. А раньше-то ведь все валили на технаря. Теперь можно работать и без задержек. Вот раньше трудно было: все на горбу — и никакого тебе «спасиба».
Чикаев оторопел. Термоядерный сделал стойку. Линев ласково заулыбался.
— Так, по-твоему, все последние мероприятия — игрушки? — нахмурился «сам».
Линев пожал плечами.
На ближайшее время намечалось для Самоедской одно событие — испытание аэросаней, построенных местными авиатехниками из подручного металла.
Росанов так близко принял к сердцу эту (будем уж реалистами!) забаву, словно делал последнее в своей жизни дело. Своим непонятным для окружающих энтузиазмом ой заразил и остальных. Поэтому сани были готовы раньше, чем это предполагалось.
Итак, сани с эмблемой летящей стрелы и надписью «Самоед» вместе со всем поселком ожидали, когда стихнет пурга.
Но Росанову не пришлось принять участия в испытаниях. Вечером, когда он был уже готов заснуть, явился Костенко.
— Тебе телеграмма.
Росанова охватил страх. Люция Львовна? Нина?
— Ну и дела! — засмеялся Костенко.
Росанов сказал хриплым голосом:
— Давай. Я ждал. Из дому?
— Да, из Москвы. Ну, тебе предстоит… Да что с тобой? Успокойся. Плюнь. Чепуха.
Росанов сглотнул, чувствуя слабость, и протянул руку.
«Москва Серия П Для инженера Росанова Немедленно следуйте…»
«Какое она имеет право приказывать?» — возмутился он, полагая, что телеграмма от Люции Львовны, и продолжал читать с некоторым недоумением:
«…следуйте Тикси силами откомандированного ранее обеспечения перевозок овощей московского техсостава приступите замене левого двигателя борт 4188 организуйте работу вне регламентов рабочего времени что будет отмечено для вас зпт техсостава денежными премиями тчк машина должна быть готова до 15 октября тчк ясность исполнения подтвердите».
Росанов улыбнулся и вытер внезапно взмокший лоб.
— Ну что? — спросил Костенко.
— Все в порядке, — пробормотал Росанов, — пока… все в порядке.
— Чего у тебя руки дрожат?
— Устал. Перебирали передний мост. Когда будет самолет?
— Послезавтра, если утихнет. Пойдем ко мне, вспомним молодость.
Вспомнив молодость, он заснул на постели Костенко. А проснувшись, увидел солнце.
Он, сидя в вагончике, играл в шахматы, когда позвонили по телефону и сообщили, что самолет, идущий в Тикси, садится через пятнадцать минут.
Присутствующий тут же Костенко сказал:
— Совсем забыл! Передашь в Тикси жене местного инженера панбархат, а ему самому несколько блоков сигарет. Ее ты помнишь — врач Зоя.
Когда Росанов вышел на перрон, то увидел самолет, заходящий на посадку. Самолет приземлился, подрулил к строеньицу, громко именуемому аэровокзалом, и вырубил двигатели, не дав им охлаждения.
«Нарушение!» — отметил про себя Росанов.
К самолету подкатили трап, на свет божий вышли пассажиры и экипаж.
Командир подошел к нему и поздоровался за руку.
— Как дела?
— Лучше всех, — весело ответил Росанов.
— У меня тоже все чика в чику. Куда сейчас?
— В Тикси. Мотор менять.
Росанов забрался в самолет, занял свое место, вытащил из кармана отверточку и подвернул на стоящем спереди кресле винт стопора: теперь спинку на этом кресле не откинуть, и, следовательно, не будут давить ему на колени. Свое же кресло он снял со стопора и опустил спинку почти горизонтально. У Костенко он не выспался, был сердит на весь мир, и его не мучили угрызения совести из-за того, что впереди сидящему будет неловко.
Впереди сели два молодых человека, и Росанов не без злорадства поглядывал, как сидящий перед ним малый пытался откинуть спинку кресла. Он смотрел на его розовый затылок, на его крепкие розовые уши и светлую щетинку на затылке и ехидно улыбался.
«Но черт с ним, — думал он, — тоже, наверное, хорош гусь. Поди, живет без последствий. Посиди, посиди торчком. Трудности закаляют волю. Давай, давай, жми», — подбадривал он молодого человека.
Росанов думал заснуть, но вспомнил, что стюардесса разбудит из-за карамельки.
Пассажиры заполняли салон.
Вокруг были все северные пассажиры, привыкшие к самолетам, как горожане к трамваям. Нигде не слышалось разговоров о «воздушных ямах» (что это еще за «ямы»?), никто не храбрился и не болтал языком, показывая, будто бы не боится, однако все стремились в «хвост», где якобы безопаснее.
Росанов глядел на затылок волевого парня, который, похоже, решил во что бы то ни стало сломать кресло.
— Позвольте! — обратился Росанов к нему, тот обернулся и с любопытством уставился на Росанова. — Не давите на спинку. Я сейчас все устрою.
Он подвернул стопор. Парень откинул спинку и горячо поблагодарил своего спасителя.
Дежурная пересчитала пассажиров, пересчитала посадочные талоны и бодро, по-спортивному сказала:
— Счастливого пути, товарищи!
— Физкультпривет! — сказал Росанов.
В Тикси стояли мороз и пыль.
Он пошел в гостиницу и сразу отыскал московских техников.
Появление инженера — все-таки начальство! — вряд ли в ком могло вызвать особую радость. Техники, сидя в одном номере, глядели на Росанова исподлобья, тем более был он чужой инженер, с ним можно особенно и не церемониться. Росанов это почувствовал. Он бодро поздоровался и прочитал текст телеграммы.
— Все ясно? — спросил он.
— Все, — ответили техники.
— Успеем?
— Может, и успеем.
— Отдыхайте. Завтра подниму рано. Я в одиннадцатом номере.
Он открыл дверь своего номера и увидел Войтина. Войтин сидел за столом. Перед ним лежали разбросанные по винтику часы и сумка со слесарным инструментом.
— Привет! — сказал Росанов. — Как жизнь?
— Хорошо! — ответил Войтин совершенно искренне.
Росанов подумал, что давно не встречал человека, который живет «хорошо»: все или «ничего», или «по-всякому», или «нерегулярно».
— А здесь чего сидишь?
— Проштрафился. Сняли с летной работы на три месяца. Сюда прислали менять движок на «восемь-восемь». Под твое начало.
— Чего ж не начали демонтаж без меня?
— Я этих техников видеть не могу. У них не руки, а черт знает что! У нас в полярке таких «бойцов» гнали грязной метлой… Один себя молотком по пальцу ударил. Не уважаю таких, которые сами себя калечат. Сам возись с этим добром, а меня — уволь!
Войтин говорил, не отрываясь от работы.
— Но двигатель могли бы содрать. Дело нехитрое!
— Уволь, инженер, уволь! А работать буду после того, как они уйдут спать. Или вообще не стану.
— Взял бы на себя миссию воспитания этих мальчишек.
— Нет, инженер, это не по моей части. Это по части Ирженина… А вот куда делось тогда масло, до сих пор не пойму.
— Я бы тебе рассказал, да, боюсь, ты шум поднимешь. А тут замешано начальство.
— Ну, если так, то я буду молчать как рыба об лед. Ведь схватываться с ним — то же, что целоваться с львицей: страшно и никакого удовольствия.
Когда Росанов закончил свой рассказ, Войтин закончил ремонт часов.
— Сам докумекал? — спросил Войтин.
— Сам. Чьи это часики?
— Есть тут одна… Подруга дней моих суровых. Работает на метео.
«И этот гусь лапчатый, — подумал Росанов, — как это омерзительно, когда мороз и пыль!»
— А Ирженин, наверное, сейчас дома сидит, — заговорил Войтин, — книжки читает, мальчишек своих дрессирует да по девке страдает. И девку его я видел. Ничего. В порядке. Но таких много. А ему только свистни — и всяких разных табун набежит. Выбирай каких хошь: рыженьких, черненьких, ушастеньких. Вот и тут по нем страдает одна врачиха. Замужем, ребенка имеет, а страдает. Но он благородный. Он на нее ноль внимания. Говорит: «Нельзя путешествовать около семейной пары — будут дурные последствия».
Росанов выслушал монолог Войтина и сказал:
— Нет, он сейчас на дежурстве в Самоедской. А где живет местный инженер?
— Рядом.
— Не знаю, удобно ли беспокоить его в нерабочее время.
— Если по делу, а не ради зубоскальства, то удобно. Что бы такое сделать?
Войтин стал осматриваться, ища работы.
— У тебя, кстати, есть электробритва? — спросил он. — Если есть, я тебе на ней щетки поставлю вечные. С самолетного генератора.
Росанов опустился на первый этаж и из комнаты дежурной позвонил местному инженеру.
— Сейчас зайду, — последовал ответ. И в самом деле, через минуту в гостиницу вошел мужчина, молодой, худощавый, одним словом, бодрячок.
— Росанов?
— Так точно!
— Максим. Очень приятно. Пойдем ко мне. На пельмени. Одеваться не надо. Через дорогу. Панбархат? Спасибо. Там и о самолете поговорим.
У инженера Максима Комарова, ограждаясь от скуки провинциальной жизни, собралось кое-какое общество, по-видимому, техники, инженеры и бортмеханики с женами. Общество сидело за длинным, белым от муки столок и лепило пельмени.
— Инженер Росанов Витя, Советский Союз! Познакомишься со всеми в рабочем порядке. Мать, тебе тряпка, мне — сигареты, — Максим положил блоки на стол, — травитесь на здоровье. А он насчет движка. Вопросы есть? — И продолжал без всякой связи: — А в гостинице вчера драка имела место. Диспетчера АДС стукнули графином. Такой красавец парень! А ныне полуфабрикат.
— Вот до чего бабы доводят, — послышался женский голос из кухни, показавшийся Росанову знакомым. И в комнату вошла врач Зоя, с которой выполняли санрейс на Канин.
— Здравствуйте, — сказала она, увидев Росанова, и слегка смутилась.
«Ну, все ясно», — подумал Росанов, раскланиваясь.
— Как наш самоубийца поживает? — спросил он.
— С ним все в порядке. Между прочим, человек редкого мужества.
На вопросительные взгляды гостей Зоя ответила:
— Мы знакомы оттого, что ездили вместе на Канин.
— А вы, молодежь, — обратился Максим к двум девочкам лет четырех и мальчику лет трех, — вот за эту линию не заходите. А то будет ремня.
Он достал мел и провел на полу линию. «Неужели так и таскает мел в кармане?»
— Там ваша территория, здесь — наша. Понятно?
Дети сказали, что понятно.
Росанов сел и начал сосредоточенно лепить пельмени.
— Дымит печка, — сказала одна из женщин, — отчего?
— Лучше умереть от дыма, чем от радикулита, — изрек Максим. Он был балагуром.
Пельмени отвлекли Росанова от мыслей, и он полностью отдался этому занятию, которое подразумевает удовольствие в дальнейшем. Ему пододвигали кружочки теста с фаршем, а он, перегнув, залеплял кружок, сводил в одно острые хвостики и клал готовый пельмень на фанерку, придерживаясь, как и все, порядка в раскладе для удобства подсчета. Пельмени обязательно надо сосчитать, чтоб потом похвастаться: съели полторы тысячи или две. Шла неторопливая беседа ни о чем: о самолетах, о болезнях, о панбархате, о детях, о погоде, о солении капусты, строительстве БАМа, о собаках, об ослах, о розах и Тегеране.
Наконец все тесто вышло, пельмени были пересчитаны, а тем временем две другие женщины принялись за стол: подали грибы, капусту, соленые огурцы.
— Ну-ка, мать, — обратился Максим к жене, — что там у нас есть на компрессы? У нас тут сухой закон на время навигации, — пояснил он Росанову.
— На шкафу. Сам лезь. У меня юбка узкая.
Росанов забыл о своих заботах и что-то двигал, что-то куда-то выносил, чему-то смеялся. Ему нравилось это скольжение по поверхности, когда не задумываешься даже о том, как мало знаешь людей. И уже через несколько минут его плоть, согретая изнутри, трепетала от предвкушения: жирная осенняя оленина и настоящие пельмени.
— Дорогие товарищи! — поднялся Максим. — Позвольте мне произнести слово о пельменях.
— Перейдем лучше сразу ко второму пункту повестки, — предложил кто-то.
Росанов внимательно посматривал на общество, стараясь понять, кто с кем. Потом подумал, что жизнь имеет видимость. И видимость — это одно, а то, что не видно, — это другое, третье, четвертое. Невидимое так сложно, и перекручено, и разноцветно. И как только оно вмещается в ограниченную оболочку видимого? И за каждым словом стоит второе, третье, четвертое. Матрешки. Люди тоже матрешки, деревянные разноцветные фигуры.
Когда Росанова спросили, откуда он знает Костенко, он ответил:
— Я с ним учился.
Женщины переглянулись.
— А что, это плохо? — спросил он. — Ну то, что мы вместе учились?
— Да нет, это неплохо, — ответила жена Максима.
— И ты давно на Севере? — спросил мужчина с красным, как у большинства техников, лицом.
— Я — чечако, — сказал Росанов, виновато улыбаясь.
И все потупились, словно он сказал не то.
— У нас таких слов нет, — пробормотал Максим под нос, — нет ни салаг, ни этих… У нас просто говорят, сколько работал на Севере. И все.
«Вот он — первый урок, — подумал Росанов, заливаясь краской, — пижонство здесь не в ходу».
Он вспомнил, что у Костенко был полный Джек Лондон, которого тот знал наизусть, не осмеливаясь сомневаться даже там, где этот большой писатель совсем уж завирался. Впрочем, Костенко был лишен чувства юмора и чувства реальности и слишком всерьез относился и к себе, и своему туризму.
И Росанов подумал, что, наверное, есть что-то тайное, связанное с Костенко, ставшее явным. И еще он подумал, что здесь, за тысячи километров, люди ближе друг к другу, чем соседи на одной лестничной клетке в большом городе.
Детишки сидели за своим столом, за «демаркационной линией», и подражали взрослым.
Раздался звонок, и тут же вошла женщина, так как дверь была по-северному не заперта, и сказала, что нужен врач.
Жена Максима проглотила пару пельменей, поднялась и положила вилку. Она торопливо оделась и взяла с собой всегда собранный чемоданчик. Ей дали на дорогу яблоко. Она взяла второе.
— Больному, — пояснила она.
А стол был прекрасен: пельмени с мясом, грибами, картошкой. Копченая оленина, олений язык, рыба нескольких сортов. Все наслаждались жизнью.
Жена Максима вернулась часа через полтора. Она залпом выпила рюмку спирта, к которой раньше не притрагивалась, и расслабленно села на диван.
— Что там? — спросил Максим.
— Не пойму, что с ним, — вздохнула Зоя. Росанов вдруг понял, как она молода. Наверное, год или два, как закончила институт.
Разговоры прекратились, и все посмотрели на Зою.
— Ты бы, мать, шубу сняла, — сказал Максим с шаржированным упреком. Зоя не обратила внимания на его предложение.
— Температура около сорока-… Ребенок… Мальчик. И судороги. А легкие чистые. Ничего не пойму! Мать с ума сходит.
— Так оно и должно быть, — заметил Максим назидательным тоном, — мать должна сходить с ума. На то и мать.
— Я не могу поставить диагноза. Я не пойму, что с ним. У него как будто все в порядке.
Зоя смахнула слезы и поднялась. Некоторое время она ходила взад-вперед по комнате, потом сняла шубу, но тут же снова надела и двинулась вон.
— Ты куда?
— Туда.
Она вернулась, вытащила из холодильника коробку, положила в чемоданчик и направилась к выходу.
— Засандаль ему пенициллина, — посоветовал Максим.
— Я сделала укол.
— Ты, Максим, оказывается, здорово разбираешься в медицине, — сказал кто-то.
— Не больше, чем она, — ответил тот.
— А отец мальчика в Булуне. Наверное, ничего не знает, — сказала Зоя. — Что делать? Что делать? Вот когда самоубийца на Канине умирал, я знала, что делать, а сейчас я в панике.
— И этого оживишь, — успокоил Максим.
Росанов поразился тесноте мира.
Зоя только протянула руку, чтобы открыть дверь, как та Сама раскрылась и на пороге неожиданно явилась исполинская фигура Ивана Ильича Нерина. Мужчины загалдели, полезли из-за стола в прихожую, тесную из-за пальто и курток. И все, даже самые рослые и крепкие, выглядели незавершенными и узкими рядом с Иваном Ильичом. Женщины — так показалось Росанову — застеснялись, словно малые девочки, и очень похорошели.
— Я… это… огонек… окно, — забасил Иван Ильич и, относясь к Росанову: — Здравствуйте, товарищ журналист.
— Ты — журналист? — удивился Максим.
— Шутки Ивана Ильича, — оправдался Росанов.
— И это… тебе… карточный долг из Магадана… И привет… и пленка к фото… И эти яблоки… Москвы… Дыня — Алма-Ата…
Зоя глядела на Ивана Ильича во все глаза.
— А что у тебя… эти… ну… глаза наплаканы? — обратился он к Зое, как-то нечаянно оттесненной мужчинами.
Зоя, наверное, из почтения к Ивану Ильичу сама вдруг стала косноязычной и покраснела от смущения.
— Мальчик… два года… температура сорок… легкие чистые… не пойму что… судороги…
Иван Ильич о чем-то задумался, или, лучше скажем, замолчал. И все умолкли, словно ожидая какого-то особенного совета.
— Иди… к нему… сейчас… иди… вот, — сказал Иван Ильич и неожиданно погладил ее по голове, — умница, ну, ступай теперь, ступай…
Когда дверь закрылась, все заговорили разом, забыв о мальчике.
Выбрав один из десятка вопросов, Иван Ильич ответил:
— Я… это… еду в Н. …там… надо регламент выполнить, однако… хорошо. Погода в Магадане… минус семь, как вылетал… снег и ветер.
— Погода у нас плохая, — пожаловался кто-то, — так действует на нервы.
— Потерпите… послезавтра будет… снег… Есть тут Росанов? Кто он?
— Это я.
Иван Ильич поглядел на Росанова, покрутил головой, полез в карман и вытащил письмо. Росанова внезапно прошиб пот.
— Прошли… на высоком… этом уровне… коллективное письмо… Техники… благодарят.
— Какие испытания?
— Аэросани… Видел… хорошо…
— Не замерзает решетка?
— Нет… хорошо…
Разговор был обычный: перепускали из пустого в порожнее. Всем были хорошо известны действующие лица любого рассказа.
Через полчаса вернулась Зоя. Все взгляды обратились на нее.
— Все хорошо, — сказала она, — температура упала, судороги прекратились, и сейчас, — она глянула на Ивана Ильича и заспотыкалась, — он… это… ну, спит, одним словом… Что с ним? Не пойму. Почему все прошло, тоже… Спасибо вам, Иван Ильич.
— За что? Себе говори… А зачем? Слезы? Убери! Не надо.
Зоя тут же послушно вытерла слезы и улыбнулась. И все заулыбались. И Росанов совсем забыл о своих бедах. Он видел себя на каком-то островке, освещенном солнцем, где в самом воздухе разлиты свежесть и покой. И вокруг друзья, загорелые, как пираты, в латаных штанах, босиком, и малознакомые женщины… И где-то за пальмами покачивается мачта яхты… Словом, чепуха какая-то лезла в голову — некая идея в картинках безоблачного счастья на манер Александра Грина.
В окно ударил ветер и бросил пригоршни скрипнувшей по стеклу пыли и песка. И Росанов протрезвел.
— Спасибо, — поднялся он, — всего хорошего.
— Сиди! — замахал рукой Максим. — Еще не спето столько песен. — Он показал на пельмени.
— Надо встать пораньше, чтоб начать пораньше.
Луна была красной. Летела черная пыль. Он стал думать об освещенном островке, который несется в этом пыльном морозном потоке, словно корабль.
«Все это так, видимость, — сказал он, — а сами небось тоже гуси. А как переглянулись, когда я сказал им о Костенко. «В каждом доме под полом скелет». Так вроде бы говорят англичане… И будь на месте Ирженина кто-нибудь другой…»
Он в темноте обо что-то споткнулся и проговорил вслух:
— Нет. У них все в порядке. Они — порядочные люди. И Ирженин для нее просто символ… Он хороший. А я плохой.
«А предположим, что не было б мальчика? А-а? — подумал он. — Тогда что ж, совесть моя чиста? Тогда все в порядке? А ведь никакого удовольствия! Хорошо б расплачиваться за удовольствия. А тут что? Ну, никакого удовольствия. Честное слово! Произошла какая-то путаница».
В номере никого не было. Он подошел к зеркалу — пыль въелась у крыльев носа.
«Ну и погодка! — подумал он. — А если кувыркаться на матчасти весь день? Тут не то что премии, а еще и медали надо давать».
Он вытащил мыльницу, взял полотенце и направился в умывальник.
Во всю длину темной комнаты для умывания тянулась раковина, кое-как сваренная из листового железа («За такую работу следовало бы за шиворот и мордой о раковину», — подумал Росанов). Над ней, по перспективе к грязному окну, на равных расстояниях висели рукомойники. В углу стояла бочка, на крышке бочки — ковшик. Но, впрочем, в углу был еще и кран.
Росанов открыл кран — вода пошла тонкой струйкой.
«Бочка — это запас», — догадался он.
По краю ковшика бегал рыжий таракан. Вот он сделал один круг, пошел на второй, но, наверное, почувствовал, что этак можно бегать до второго пришествия. Пополз вниз, обежал круглое дно и очутился наверху, на срезе. Побежал по краю, сунулся в воду — опять не то — и недоуменно остановился, шевеля усами и размышляя, что делать.
Ручка была приклепана к середине чаши, и попасть на нее для таракана было мудрено: тут соображать надо.
«Но это, пожалуй, единственный для него шанс, — подумал Росанов, — по ручке можно доползти до моей руки, и я его сдую на пол. Не стану же я его давить на руке. А на полу деревянная решетка, и темно».
И вдруг до Росанова дошло: таракан и понятия не имеет о существовании человечества.
«Может, и мы в некотором роде тараканы?» — подумал он.
Таракан все бегал. Росанов поднял голову — запыленная голая лампочка была под защитой проволочного каркаса. Это, наверное, чтобы кто-нибудь не разбил ее, если появится такое желание.
«А в такую погоду и не то еще можно учудить», — подумал он и вспомнил, что какого-то диспетчера АДС ударили графином, и увидел разбитый графин в урне.
«Вот этим графином», — догадался он.
А таракан, не отыскав более разумного выхода, все делал и делал свои бессмысленные круги и, наверное, недоумевал, что же это такое получается.
«У него нет шанса… Однако, есть! Есть, черт подери! — Росанов обрадовался. — Он должен прыгнуть вниз! Зажмуриться и прыгнуть. Внизу он уже вне опасности, там он на свободе. Но он не хочет прыгать. Он боится, хотя для него это совсем неопасно. Ну, зажмурь свои голубые глазки и прыгай, дурачок! Не будь трусом! Не будь как Росанов».
Ковшик медленно наполнялся водой.
«Ну, прыгай! — советовал Росанов. — На господа не рассчитывай. Рассчитывай на свои силы и свой разум».
Таракан не прыгал. И тогда Росанов сдул его.
«Ладно, беги, дорогой товарищ. Вот бы меня еще кто-нибудь сдул, как я тебя».
Он вылил воду в рукомойник. Воду надо экономить. А вода здесь кругом. Только замерзшая. Ткни лопатой — и под слоем травы и мха вечный лед.
Чуть свет он поднял своих техников.
«Ну а как на них воздействовать? — спросил он себя. — Тут аэросаней нет».
— Сегодня надо произвести демонтаж двигателя, — сказал он, — и содрать его к чертям!
Он был бодр и даже весел, зная, что работы впереди по горло, пустой беготни по начальству и складам — еще больше, и, следовательно, думать вообще не придется, а когда ни о чем таком не думаешь и живешь только настоящим, жизнь бывает вполне сносной.
— Не успеем, — сказал один техник.
— Успеете.
Росанов подумал, что лезть в душу к своим «орлам» нет никакого смысла: общаться с ними только до пятнадцатого октября.
— Впрочем, — добавил он, — если не хотите уложиться, можно поработать и до тридцатого. Мне как-то все равно. Можно и до тридцать первого и тридцать второго. Дело добровольное. Я никому на мозг не давлю.
Все промолчали, только один слегка осклабился на тридцать второе число.
Небо едва синело на востоке. Летела пыль.
— Сейчас подготовим рабочее место, — сказал Росанов уже на улице, — потом двое займутся демонтажом, а двое пойдут в столовую. Потом поменяетесь. А я пойду выколачивать спирт для статической системы и выполнения регламента по замене двигатели. Ясно? Впрочем, могу и гайки покрутить. Это я тоже умею. Учили.
Техники как будто оживились и вразнобой ответили, что гайки они сами покрутят и вообще можно успеть до пятнадцатого. Вот только погода уж больно паршивая. Холодно. Если торчать на движке весь день и плюс полночи, можно и дуба врезать. И вообще проливка статики после длительной стоянки самолета есть важнейшее на данном этапе дело. А главное в нашем деле — безопасность полетов.
— Ладно, все ясно, — перебил Росанов, — демагогию потом будем разводить, а пока законсервируем снимаемый движок.
Через два часа двигатель был запущен, законсервирован, и Росанов собрался идти выколачивать спирт на проливку. Техники сливали отработанное черное масло, одновременно подкатывали стремянки, прожектор, «печку», устанавливали брезентовый щит от ветра.
— Кто в столовую? Идите, — сказал Росанов, когда начали демонтаж.
— А ты, инженер, иди насчет статики, — сказал техник, который Росанову сразу показался выдающимся борцом за безопасность полетов.
«Сейчас заговорит о том, чтобы я не волновался, и все будет в порядке», — подумал он.
— Ты, инженер, за вас не волнуйся. Мы сделаем все в наилучшем виде, как в лучших домах Парижа сделаем. До пятнадцатого отгоняем движок… Как в Париже.
«Ну, с «парижанином» все ясно», — подумал Росанов.
«В самом деле, содрать двигатель — дело нехитрое. Главное — навесить и не перепутать коммуникаций при монтаже. После проливки статики».
«Парижанина» звали Букин. Впрочем, это Росанову было неинтересно, Букин он или кто еще.
Наступила ночь, когда двигатель был наконец снят. Техники добрались до гостиницы. Никто не умывался. Бортмеханик Войтин уже приготовил ужин и развел спирт. Техники были черные как негры.
— Молодцы! — сказал Росанов. — По двести граммов на проливку статики — и спать!
Все поглядели на него без улыбок: не понравилась его командирская манера говорить и решать, по скольку граммов надо на проливку. Вряд ли кто мог догадаться, что своей болтовней и «командирством» он старается заглушить какой-то внутренний голос. Из этого можно лишний раз заключить, как мало мы знаем друг друга.
— Работа не для белого человека, — сказал один техник.
— А кто тебе сказал, что ты белый? Поглядись в зеркало, — сказал другой. Все невесело засмеялись.
Наконец пошел снег. Под невидимыми в темноте тарелками абажуров на уличных фонарях косо летели снежинки. Днем Росанов видел на льду залива крохотные фигурки конькобежцев. Еще он поглядел на столовую и футбольное поле и вспомнил рассказ Ирженина «Смерть на футбольном поле».
Техники, да и он сам, возвращаясь ночью с работы, залезали под одеяла и сперва «отходили». Потом ужинали.
Росанов прикинул, что до пятнадцатого числа не уложиться: технички молодые, необстрелянные, избалованные, переработать боятся, движок меняют впервые, и то, что опытный техник успел бы за день, они успеют за три. И к тому же любитель проливки Букин, как и предполагалось, «забастовал».
Вечером, когда техники «отходили» под одеялами, Букин заявил, что уродоваться не обязан и на премию ему плевать, главное — здоровье!
— Я вас отстраняю от работы, — сказал Росанов, — я понимаю, что вы не обязаны. А рапорт передам уже в Москве.
— За что?
— За нарушение трудовой дисциплины.
— А сам?
Росанов едва сдержался.
— Объясните этому… что он не прав, — отнесся Росанов к техникам и пошел в свой номер.
Пятнадцатого числа была пятница. Монтаж двигателя закончен не был. Времени, если работать такими темпами, — то одного нет, то другого, — требовалось еще дня полтора. Росанов, однако, дал радиограмму: «Двигатель установлен ждем экипаж облета Росанов».
Телеграмму он давал, само собой, не без сомнения. Но он рассчитал, что РД, данное утром, в одиннадцать часов, придет вечером, когда начальство разъедется ее домам. Тут надо еще учитывать и разницу во времени — семь часов, которая в «нашу пользу». Суббота и воскресенье — святые дни. Если экипаж соберут в понедельник, то во вторник можно будет произвести контрольный облет. Ко вторнику двигатель будет готов, если, разумеется, не произойдет чего-нибудь неожиданного. Ну а если произойдет, то… Хуже всего, если экипаж прибудет в субботу.
Спускаясь к аэродрому, он поглядел на небо. Восток разгорался; идущие под уклон, к горизонту, облака, озаряясь снизу красным светом — было видно, как они изрыты, — едва отступали от льда замерзшего залива. Лед казался лиловым, в огненной чешуе. Вдали дрожали огни морского порта. Отсюда чудилось, что там какая-то иная жизнь, красивая, в мерцающих блестках. В красноту неба темными силуэтами вмерзли дома и черные столбы с фонарями ярче неба. Далеко внизу пламенели алые, цвета неба самолеты.
— Позавтракаем в буфете, — сказал Росанов.
— Чего там! — захорохорился Букин. — Все равно уже шестнадцатое. Куда спешить?
— Вы, товарищ Букин, можете не спешить, к самолету я вас не подпущу.
Букин обиделся.
— Все равно я буду работать! — сказал он твердо и даже с энтузиазмом.
— Сомневаюсь.
Бригада молча позавтракала в буфете аэровокзала с нарисованными на стенах белыми медведями, оленьими упряжками и румяными, оптимистичными якутами.
— Если сегодня отгоняем двигатели, — сказал Росанов, — сделаю сюрприз.
— Какой? — спросил Букин.
— Вы можете отдыхать, месье Букин, вы свое получите в Москве.
— Арбуз в задницу?
— Нет, ананас.
Букин изобразил страдание, а на самом деле с трудом удерживал смех. Техники поглядывали на Росанова как-то неодобрительно: осуждали его чрезмерную строгость.
Росанов глянул на Букина — толстая добродушно-нахальная рожа, вечно «под мухой» за чужой счет, за него работают, кроме футбола, выпивки и баб, ничем не интересуется, одним словом, хороший человек, и все на его стороне.
«Да, у нас не соскучишься», — подумал Росанов.
Техники молчали и хмурились, словно было им непонятно, чего это инженер вдруг взъелся на Букина.
К вечеру двигатель был опробован, и Росанов обнародовал «сюрприз» — копию телеграммы от пятнадцатого, что самолет к облету готов.
— Ура! — первым закричал Букин, потирая руки. — Оказывается, ты, инженер, хороший человек, грамотный.
— Радоваться будете в Москве, месье Букин, — обрезал его Росанов.
Он пошел в свой номер и лег спать, заранее пугаясь безделья, но пришли техники и пригласили его играть в «храп» — аэрофлотовскую карточную игру, не требующую умственного напряжения. И Росанов пошел.
— Где Букин? — спросил он, медленно выдавливая одну карту из-под другой.
— У местных ребят гудит.
— Не совестно ему гудеть за их счет уж и не знаю какой месяц?
— Прости его, инженер, — загалдели техники, — не пиши рапорта.
— Может, меня и в «храп» пригласили играть для дипломатических переговоров? — засмеялся Росанов.
В это время в дверях и возник Букин собственной персоной, в шапке, надетой задом наперед.
— Хорош! — сказал Росанов. — Пошел самолеты обслуживать? Товарищи сопли морозят, а он гуляет за чужой счет. Прихлебатель. Глаза б мои тебя не видели!
Букин, наклонившись, уставился в карты Росанова. Он с трудом удерживал равновесие.
— Пас! — крикнул он.
— Не мешай, — отмахнулся Росанов.
— Храп! — заорал Букин. — Храп!
— Вист. Как ты можешь теперь глядеть в глаза своим товарищам? — Росанов понимал, что берет тон учительницы младших классов, и чувствовал свое полное бессилие. Букин был неуязвим. — Не мешай. Сейчас я не на работе и не начальник — я лицо частное. Учти это.
Пошел следующий кон.
— Пас! — крикнул Букин, хотя Росанову пришла игра на «Аэрофлот» — туз и шестерка.
«Его даже бить как-то неловко», — подумал он и объявил «Аэрофлот».
Букин постоял, покачался, «подумал» и запел, показывая на Росанова и подмигивая: «Зачем вы, девушки, красивых любите? Непостоянная у них любовь».
Потом выхватил из внутреннего кармана бутылку «Портвейн-777» и графским жестом выставил на стол.
— Инженер, прости его, — снова загалдели техники.
Росанов невесело улыбнулся:
— Ладно. В России всегда хорошо жилось придуркам. А получишь премию за трудовые подвиги, веди на нее всю бригаду в ресторан.
— Спасибо, инженер, — сказал Букин, — ты хороший человек. И тебя приглашаю!
Он хлопнул Росанова по плечу.
— Ты мне и здесь осточертел.
«Хорош я был, читая ему мораль о товариществе, — ухмыльнулся Росанов, — на него и злиться невозможно. Вот у кого надо учиться жить. Ну прямо даос!»
Каждый день он бегал на почту, писем не было. Женщина на почте уже запомнила его и, не спрашивая документа и не глядя в ящик, говорила:
— Пишут.
Как-то он встретился с Максимом:
— Что-то из дому не пишут.
— Это ничего, — успокоил тот, — там просто ждут тебя со дня на день.
«Наверное, Люция Львовна написала очередное письмо, а Нина вскрыла его. Тут и ей не сразу сообразить, что делать. Потому и молчит», — думал Росанов.
— Иван Ильич здесь?
— Да, живет в седьмом номере. Заходи ко мне — без церемоний. Дверь всегда открыта.
Росанов подошел к зеркалу и только тут; вспомнил, что не брился несколько дней.
«Его некрасивое лицо украшали мерзкие усики», — правел он цитату. Потом оделся и пошел в магазин. Он, собственно, не знал, зачем ему в магазин.
Не раздеваясь, прямо в меховой куртке, не снимая шапки и сапог, с папиросой в зубах, он повалился на койку и, с отвращением затягиваясь дымом, бормотал вслух:
— Тошно! Как тошно! Где же шанс? Куда прыгать? И дышится трудно, наверное, из-за неудобной позы.
За окном завыла собака.
По форточке что-то застучало, как настенные часы, но это были явно не часы. Уже несколько дней он собирался поглядеть, что там, да всякий раз забывал. И лень было. Не до того. Тик-так, тик-так!
Наступила ночь. Он так и продолжал валяться. Потом слетка приподнял голову, и ему показалось, что кто-то заглядывает в окно, приставив ладони к лицу. И вдруг это лицо озорно улыбнулось и как будто подмигнуло — Росанов, вздрогнул.
«Чепуха — второй этаж, — подумал он и хотел было погасить свет и убедиться, что нет никакого лица, но ему почему-то сделалось страшно при одной только мысли остаться в темноте. Темноту теперь — так он представил — должна заполнять черная, скрипящая на зубах пыль и еще что-то крутящееся с бешеной скоростью, как шпиндели станков.
Конечно, он понимал, что все это самообман. Но продолжал выдумывать «ужасы».
Он поднялся, повесил куртку и вышел в коридор. Его тяжелые сапоги загремели по линолеуму, и вдруг совсем рядом, в темноте коридора, раздался стон. Росанов испуганно повернулся — в тени стояла не замеченная ранее женщина. Ее щека была повязана красным.
«Притворяется! — догадался он. — И у нее совсем не болит зуб. Дурачится».
Он смущенно кашлянул и добрел до умывальника. Отвернул кран — воды не было. Он снял с крючка ковшик и внимательно осмотрел его — нет ли тараканов. Потом жадно напился ржавой «про запас» воды из бочки и пошел к себе, глядя на свою все удлиняющуюся тень на линолеуме. Женщина исчезла. Куда исчезла? Ведь здесь, на этаже, нет женских номеров.
Подойдя к своей двери, он увидел в дырке, оставленной от старого замка, что-то ярко-красное и нерешительно остановился.
«Как же это так могло произойти? — недоуменно пожал он плечами. — Не может этого быть!»
Ему показалось, что вся комната наполнена теперь чем-то светящимся, красным и вязким, и если открыть дверь, то это красное хлынет на него и задушит. Зальет, как муху смолой. Он вспомнил красную изнутри телефонную будку на даче Ирженина и Любу. Потом опять муху в янтаре.
Он рванул на себя дверь и, шагнув, сбил стул — в комнате никого, на спинку упавшего стула был накинут красный, освещенный лампой свитер.
Потом он вставил ключ изнутри и думал закрыться, но ему вдруг показалось, что теперь в окно заглядывают сразу несколько улыбающихся лиц. И он решил не запираться, чтоб легче было выскочить в коридор в случае чего.
Он испуганно поглядел на окно — там была чернота, и луна походила на освещенный красным неоновым светом улыбающийся череп. Щелкнул выключателем — все исчезло — остался синий прямоугольник, расчерченный переплетами, и полосатые стекла, и луна. Самая обычная зимняя спокойная луна.
Он включил свет, задвинул портьеры, но между ними образовалась щель.
И вдруг где-то далеко послышалось ритмичное пощелкивание, как будто прилепляли и тут же отлепляли от гладкой доски замазку.
«Замазка или что-то на присосках, — подумал он, — а может, это шаги? Но почему подошвы прилипают? Как будто пол полит чем-то липким».
Шаги приближались.
«Что так медленно? Скорее бы уж! Берите меня! Тащите! Виноват! Я предал всех! Авиацию и… и… первую… эту…»
Шаги приближались.
И в последний момент он струсил. Он рванулся к двери и повернул ключ. Шаги гремели уже совсем рядом, заполняя весь мир. Росанов заткнул уши.
Шаги затихли. Росанов затаился. Удары собственного сердца оглушали его. И «некто» рванул дверь.
— Сейчас! Я иду, — сказал Росанов, поворачивая ключ.
Дверь раскрылась — в темноте коридора возник темнолицый, улыбающийся неестественно красивыми зубами бортмеханик Войтин.
— Ты что запираешься?
— А-а, тут посторонние шлялись по коридору и рвались, — соврал Росанов.
— Я тебя понял.
Войтин разделся, аккуратно сложил одежду и забрался под одеяло.
Глядя на Войтина, Росанов подумал: «Надо жить настоящим». В противовес этим непрочным рассуждениям о жизни настоящим хотелось, однако, думать о некоем спасительном будущем.
«Вот вам, товарищ Росанов, ад. Получите и распишитесь. Сумма прописью. Как товарищ Ирженин говорил: «Если сделаешь что-нибудь не так, то будет расплата».
Все спасительные мысли расползались, и лезло, как улыбающееся свиное рыло, «оно» — жизнь будущая. Почему свиное рыло? Почему «оно» улыбалось? Почему «оно» было довольно собой? И он вспомнил стихи из районной газеты, посвященные одной свинарке. О-о, это были прекрасные стихи пятидесятилетнего поэта!
А Войтин уже храпел. На форточке что-то стучало.
Росанов надел брюки, рубашку и туфли, чтоб не слишком греметь сапожищами, и двинулся по коридору. Несколько раз измерил длину темного коридора шагами и внезапно остановился у двери седьмого номера. Из-под двери шел свет.
Плохо соображая, что делает, Росанов постучался.
— Да! — донесся, как из бочки, густейший бас Ивана Ильича.
Росанов вошел. Иван Ильич сидел на кровати и читал газету.
— Садись. Чего стоишь? — сказал он.
Росанов сел на табуретку.
Он чувствовал, что следовало бы объяснить причину столь позднего визита, но с него не требовали отчета, и потому сидел, уставившись в темное окно, где между занавесок видел собственное сдвоенное отражение в неровном стекле.
— Не спится? — спросил Иван Ильич.
— Не спится. Совесть загрызла. Схожу с ума. — Росанов опустил голову. — Не знаю, что делать, — заговорил он. — Больше не могу! Когда-то отпускали грехи… Искупление… Отпустите мне грехи!
Иван Ильич нахмурился. Его молчание показалось Росанову бесконечным.
— Как же я… это… ну, могу? — спросил он. — Сам во всяк час… э-э… ну, одним словом, не огребался от дурного…
— Нет, нет! — возразил Росанов. — Вы можете. Я это чувствую. Праведник ведь не тот, кто ходит в рясе, или как там оно называется, а чья жизнь светла и поучительна… Вы три дня тому или сколько — не помню, мальчишку вылечили. Это вы. И снег пошел, как вы сказали… Вы и Юру воскресили. Вы сказали: «А вдруг он жив». И он жив. Сейчас работает в ПДО. Вы своей жизнью достигли… этой… ясности. Если не вы, то кто ж другой?
Иван Ильич покрутил головой и невесело улыбнулся.
— Сам не знаешь, что речешь… Мальчишке… э-э… от укола, а снег — к перемене погоды осколок… короче… болит… Ну, когда нас сбили… в Витебской…
— Я вам не верю. Вы просто маскируетесь.
— Э-э, паря, ты совсем… того… Я неверующий… И водку пью… и партийный к тому же… Вообще-то верующий…
— Вот, вот, — обрадовался Росанов, — но при чем здесь вера? Вера — это не религиозность, а ощущение единства со… всем…
— Верующий в наш народ… Что он… не того… и пребудет вовеки… Есть в народе нравственное начало… Он — начало жизни и… и отец всех богов, бывших и будущих… Всё — люди. Всё — от людей. И бога придумал человек… Выходит, что и человек… ну… чего-то стоит… Выдумать такое. А-а?
— Снимите с меня камень, — почти потребовал Росанов.
— С тобой, паря, и в самом деле… это… А-а? Нехорошо с тобой… Давай говори… Только по порядку… Я так-то плохо… Тугодум… Медленно говори…
Росанов задумался. Он никак не мог выбрать начало для своего рассказа. Где начало? Как его голубоглазый предок выполз из теплого ила и прошлепал по берегу, оставляя бороздку хвостом и пятипалые следы по сторонам ее?
— Я своей матери не помню, — начал он, — так… что-то такое… Одно помню, как она после умывания не вытирала мне лицо полотенцем, а выводила на солнце… Ну чтоб я был «обветренный». Это помню… Мне было тогда года полтора. Не знаю точно… Я не знал женщины в ее высшем проявлении — в материнстве. Что такое женщины? Что они такое? О них думаешь, они всегда оказываются рядом, их всегда видишь, а они как кошки: даже видят что-то другое. Я совсем недавно с одной старой, страшной… Я ее не любил: бес попутал… Теперь я понял, что если «это» без любви, то наступает расплата. Такая расплата! Я знаю, какая расплата — врагу не пожелаешь. Я оставил первую любовь свою…
— А мать где?
— В войну погибла. Она была партизанка.
— Ну, тогда ты чего-то заврался, — Иван Ильич покрутил головой и вздохнул. — Э-э, паря! А ты говоришь… Вот она и есть святая… Раньше таких к лику святых причисляли… Как же так? Она за народ… Э-э! А ты говоришь… Не надо. Нехорошо… Увидь в каждой ее… Ну не в каждой, а в одной, не суетись… И женись на ней… И детей научи, чтоб… помнили, одним словом… И сам поступай, как она поступила бы теперь… Совсем у тебя какая-то каша в голове… Заумничался ты совсем. Чего ко мне пришел? С матерью говори… С ней…
— Так я не знал ее! Я ее не помню!
— Как не знал! — возмутился Иван Ильич. — Знал… Вот… И знаешь, — успокаиваясь, он покрутил головой. — Не надо… женись.
— Так я женат!
«А ведь я в Маше увидел ее, но как-то странно — через Димитрия Донского и радость. Опущенные уголки глаз…»
— Ну вот и живи… Хорошо живи… А где это… с твоей… матерью?
— Там же, где и вас сбили, — в Витебской области. Я там бывал несколько раз. И все путаница какая-то. Никто не знает толком ничего. Точнее, все знают, божатся, а говорят самое разное… Один бывший командир партизанского отряда сказал: «Мост подрывали, а не подорвали — сами все покалечились — не профессионалы. Ну а она ходила в лес, будто бы по грибы, и делала перевязки. Она была фельдшером. Кто-то ее предал. Места, где были партизаны, она не сказала… За это. Другой, бывший прокурор, сказал мне: «Она окруженцам помогала. За это». Ну а связной, старик лет девяноста, как увидел меня, и спросил: «А ты не отец ли той девочке будешь?» Я-то с бородой был тогда… У старика все как-то сместилось во времени… Ну а матери тогда было девятнадцать лет…
Во время этого сбивчивого рассказа Иван Ильич приподнимался с койки, и Росанов не заметил, что он уже стоит во весь свой рост, и продолжал говорить, опустив голову:
— Этот связной сказал, что за летчиков ее. Сбили тут самолет, и они пришли на перевязку, или еще что-то такое. Она помогала им… Старик сам толком не знает…
— Ну? — нетерпеливо потребовал продолжения Иван Ильич, Росанов с некоторым недоумением увидел его стоящим.
— Ну, ее бывшая подруга ее и предала… Потом, правда, эту подругу прирезали — в день казни… Старик показывал, где подругу кончили…
Росанов увидел на глазах Ивана Ильича слезы.
— Что? — спросил он.
Иван Ильич махнул рукой и сел на заскрипевшую койку.
— Так это в Сосновке?
— В Сосновке, — недоуменно выговорил Росанов.
— Ее звали Анастасия?
— А вы откуда знаете?
Иван Ильич покрутил головой и вздохнул.
— Это ведь она нас спасла…
И Росанов и Иван Ильич, оказавшись на одной койке, залились слезами…
— Эх ты! — бормотал Иван Ильич. — А я-то тяжелый…
— И на обелиске неправильно фамилию написали…
— Эх ты! Голова! Как же так?
Иван Ильич наклонился, вытащил из рюкзака флягу и сказал:
— Вон кружки. Давай их сюда… Эх ты! Что у тебя в голове? Свалка. Давай помянем святого человека. Такие люди не умирают. Как же так? А-а? — бормотал Иван Ильич. — А ты говоришь… А ты-то был совсем… ну… этот…
Он отмерил от полу два вершка.
— Кто же тебе-то не дал погибнуть? Кто спас-то тебя? Бабы! Заумничался ты вконец, а ничего не понимаешь… Ничего… тебя… эта… ее любовь оградит… Не даст загнуться… Она, наверное, думала о тебе… в этот… последний миг…
Иван Ильич снова залился слезами:
— Каково ей-то было? А-а? Разве такое проходит? Эх ты! Она-то небось и теперь… по земле ходит… оберегает… Дурак ты, дурак! Ну да ладно. Дальше говори. Или с женой плохо живешь? Или что? Все говори.
— Да нет… Я-то другую люблю… У нее тоже уголки глаз опущены… Не то говорю…
— И дети у тебя есть?
— Дочь.
— Назвал как?
— Анастасией.
— Это ты правильно. Правильно назвал. Это молодец.
— Да не в том беда-то…
— Говори. Все говори. И налей мне… и себе…
И Росанов рассказал про летное училище, куда не прошел по сердцу, и о Люции Львовне, и о Любе, и о Маше, и о Нине. И о том, как хотел разделаться с собой, но что-то остановило в последний миг.
Иван Ильич внимательно слушал, держась за подбородок.
— А вот это ты напрасно… Кончать с собой… не надо… Попал не на свои рельсы… Не надо.
— Так что же мне делать?
— Живи… Правильно живи и… работай… не прибегай ко лжи… не лги… Какой у тебя, однако, в голове беспорядок… Не успел ты еще распорядиться собой… Зашел неправильно… Уходи на второй круг… Дерево, не колеблемое ветром, крепких корней не пустит… А мать пошла на крест… А мне-то каково? И все, что тебе рассказывали про мать, все правда. Она и окруженцам помогала, и раненых лечила, и нас… Все будет хорошо… Я должен тебе… помочь…
— Как?
— Молчи! Вот… А теперь иди спи… Все будет хорошо… теперь… Живи, не ошибайся теперь… Надо жить и делать полезное… Работай… Святость труда… Серьезность…
— Как же мне жить теперь?
— Живи. А сейчас… спать… Пора… Уже утро…
Иван Ильич неожиданно погладил Росанова по голове и потом оттолкнул:
— Ну иди, иди… Ступай… Все… Хорошо… Работай…
Утром зашел Максим с тремя длинными свертками.
— Здорово, Витя. Один передашь Костенко, один Чикаеву, один передашь себе.
— Что это?
— Рыба. Это настоящая рыба, серьезная. На материке такая не водится. Да и у нас она тоже теперь не водится. Где механик?
— Пошел на самолет. Сегодня облет.
Максим сел на койку и закурил.
— Вы с Костенко друзья? — спросил Росанов.
— Нет. А что?
— Так.
— Несколько странный он человек… Без устоев… что ли? Вообще он малый неплохой, но без устоев… Для него некоторые вещи находятся вне сфер морали. А так неплохой.
— А может, он, когда поступает против так называемой морали, потом мучается? — предположил Росанов.
— Ничуть!
— А может, свои мучения скрывает?
— Ну тогда все в порядке! — засмеялся Максим.
— Оставь свой адрес. Хочу вступить в ваше вселенское общество.
— Что за общество? — не понял Максим.
— Ну, там сигареты, панбархат, карточный долг, рыба и прочая муть… Самолет есть средство единения людей, а дефицит некоторых товаров служит делу объединения…
— В самом деле. Об этом как-то не задумываешься… Однако чувствуешь себя связанным со всеми уголками нашей необъятной… Это развивает патриотизм…
Максим записал на листке свой адрес.
— Вышли ошейник для собаки, — сказал он.
— Какой?
— Просто ошейник и поводок. Здесь их нигде не сыщешь. Нет ошейников.
— А где собака?
— Собак здесь много.
— Вышлю. Но хорошо ли тебе заводить собаку? Ведь здешние псы на материке не живут. Подохнет собачка.
— А я и не собираюсь на материк. Я приехал не на гастроли. Здесь мой дом.
В это время в номер зашел техник Букин и подал Росанову телеграмму.
— Что там? — спросил Росанов.
— Ехать тебе, инженер, в 3. Нефтепровод. Трубы возить. Комсомольская стройка. А мы после облета — домой.
Направляясь на аэродром, чтобы участвовать в облете, Росанов забежал на почту.
— Пишут, — сказала женщина, не глядя в ящик.
Облет произошел успешно. Все параметры были в норме технических условий.
Ночной разговор принес как бы освобождение, хотя, если подумать, будущее никак не обещало быть сколько-нибудь сносным.
Росанов задумался, почему же эти совсем бездоказательные и кое-как собранные слова Ивана Ильича сеяли с его души камень?
«Ну да, — вспомнил он, — все, что он говорил, сбывалось. Говорил он всегда вроде бы не думая, слова у него вырывались сами собой… Впрочем, он, наверное, уже все решил для себя и все передумал… Ну конечно же, глупо из могилы делать «неприступную крепость»… Я знаю, Витя, чего ты больше всего боишься. Ты боишься ребенка, который поглядит на тебя невинными глазами и доверчиво протянет тебе ручонку… И из страха причинить этому ребенку боль ты готов спрятаться в крепость, из которой, правда, нет выхода… А чем ты, дорогой мой, лучше Вадика, прохвоста, который бил тебя в детстве под дых каждое утро? Чем? Только своими «страданиями» и «пониманием»?.. Витя, а может, этот «подлец» Вадик сделал тебя и трусом? Ну да, мать, значит, хотела, чтоб ты был «обветренным» и «мужественным», выводила тебя обсыхать на ветру, а этот получеловек хотел сделать из тебя труса. Ведь удары в детстве раскатываются волнами по всей жизни… И, значит, вся твоя жизнь — это некая борьба между Матерью и всякого рода вадиками… И эти вадики неусыпно ходят за тобой по пятам и ждут, когда ты сделаешь что-то не так. Ну и на всякий случай, чтоб ты вдруг не почувствовал себя человеком, бьют под дых… Но, если б твои поступки были правильными, эти бесы были бы посрамлены и оставили тебя в покое. Вот Ирженину бояться нечего. Он и от доктора Зои вовремя ускользнул. Понял, что встреча с ней и даже просто разговор с глазу на глаз — ложный шаг. И Маше нечего бояться этих подлецов. И Ивану Ильичу…»
В 3. работы было в два раза меньше, чем дома, но считалось, что тут выполняется государственное задание (как будто в другом месте оно негосударственное!) — возили трубы для нефтепровода, — и весь техсостав, командированный на выполнение этого важного народнохозяйственного задания, получал здесь свою зарплату независимо от зарплаты и командировочных по месту постоянной работы. А работы выходило мало из-за того, что произошла задержка труб. Короче, было бы все прекрасно для Росанова, если — б не приходилось часть рабочего времени простаивать. Думая о работе в Тикси, он не чувствовал никакого удовлетворения. Но в Самоедской из-за аэросаней и некоторых трудностей, требующих личной ответственности, атмосфера была совсем иной.
«Эта забава — аэросани — сделала нас братьями, — думал он, — а разгильдяйство бортмеханика доказало, что наше братство не просто прекраснодушие, но и дело. Вот почему мне хочется вернуться в Самоедскую, а не в Тикси. И все из-за того, что в Тикси я не сделал ничего хорошего. Выходит, в наших силах сделать плохим или хорошим целый поселок».
Еще он думал:
«Человек, продукт изобилия, многознания и свободы, может превратиться в откормленное и тоскующее животное. Не хочу наследовать мечту тупого, серого, голодного раба, который мечтал только об обжорстве и ничегонеделании. Хочу действовать…»
Случай помог придумать занятие для техсостава. Как-то его спросили:
— А Росанов, левый полусредний из «Спартака», случаем не твой родственник?
— Братишка, — соврал он и тут же вспомнил, что местная футбольная команда известна своей непобедимостью. 3-ские техники обыгрывали команды всех проходящих кораблей и все наспех сколоченные команды из командированных.
— Может, тогда наберешь команду? Может, потренируешь ее? Сыграем.
— Наберу, — сказал он не моргнув глазом. — И потренирую. Обдерем. Ящик шампанского. Но раздобудьте бутсы. Играть в унтах или тапочках мы не согласны.
«Ну и какая разница: аэросани или футбол? — подумал он. — Футбол даже полезнее и безобиднее для окружающей среды».
И нечаянно вспомнил соседку и детишек, которые что-то искали в траве. «Что ищете?» — спросил Росанов. «Щавель», — ответила соседка. «Сейчас уж нет никакого щавеля». — «Я знаю. Важна цель», — ответила мудрая соседка.
«Ну да, важна цель», — подумал он и направился в библиотеку — почитать о футболе. Сам он в футбол играть не умел: не было у него «чувства мяча».
«Ну вот, — подумал он, — и обо мне здесь вспомнят: «Ну, тот малый, который организовал футбольный матч, его брат в «Спартаке»… Ну, когда мы впервые проиграли командированным».
Первую же зарплату Росанов сумел отправить Нине и, словно в ответ, получил сразу же письмо из дому.
«Здравствуй, милый Витюшка! — писала Нина. — У нас все хорошо, чего и тебе желаем. Все хорошо, да без тебя все плохо. Мы очень по тебе соскучились. Особенно Настька. Когда она видит самолет, то показывает на него и сообщает: «Папа».
Я тебя, Росанов, очень люблю и буду любить, даже если помру…»
Он вспомнил о существовании Люции Львовны и ее письмо о том, что у него к сорока годам отрастет брюшко, на счету будет «кругленькая сумма», а ребенку на «кашку» она всегда заработает, и пошел на почту.
Он представил, как вытягиваются губы Люции Львовны при произнесении слов «кругленькую» и «кашку». Он вспомнил, как у нее на верхней губе проступает крупными каплями пот и зубы всегда вымазаны губной помадой.
«Ну да, у нас всегда охранялись и охраняются права матери и ребенка», — напоминала она.
Он взял бланк телеграммы и начал писать.
«Подойдите к зеркалу. Подошли? Теперь скажите: «Кругленькую». Сказали? Еще раз повторим: «Кругленькую». Теперь давайте скажем вместе: «Кашку». Звук «у» надо протянуть. Давайте протянем насколько хватает духу. Надо так: «Кашку-у-у-у-у-у-у!»
А теперь опять, но вместе.
«Кашку-у-у-у-у-у-у-у!»
А за окном светит луна или нет? Надо все это при луне. Без луны все потеряет смысл. Без луны все будет непонятно и даже как-то неприлично. Итак, глядим на луну, встаем на четвереньки и поем:
«Кругленькую-ю-у-у-у-у-у-у!
Кашку-у-у-у-у-у-у!»
Итак, первый акт комедии будет называться «Кругленькую кашку»…»
Он писал, сам не зная что. Бред какой-то. Потом запечатал письмо и бросил в ящик.
«Нинка прочитала ее новое письмо — струя пара от кипящего чайника — непременно прочитала».
А подходя к гостинице, махнул на все рукой и сказал:
«Чему быть, того не миновать».
Росанов рассказал техникам (командированные были из Москвы, с Украины и из Белоруссии), что берется за месяц подготовить футбольную команду, способную обыграть непобедимых з-цев. Сам он, в прошлом известный футболист (брат, понимаете, до сих пор в «Спартаке»), играть не будет: мениск сорвал (что это такое, он толком не знал), но надо следовать его указаниям — и ящик шампанского наш.
Как-то, возвращаясь с очередной тренировки (тренировались на льду озера, за аэродромом), Росанов столкнулся носом к носу с Войтиным.
— Тебя прислало само небо! — обрадовался он. — Это правда, что ты когда-то играл за сборную Тихоокеанского флота?
— Правым крайним.
Росанов объяснил условия «игры» и рассказал, как проходят тренировки.
— Обдерем, — сказал Войтин, — тем более через две недели сюда прилетает на дежурство Ирженин. А у него бортмеханик — барахло механик — играл за сборную училища. Да и сам Ирженин может пробегать два тайма.
— А зачем ты сюда приехал? Если, разумеется, не считать футбольного матча?
— На прорыв. Вам помогать.
Тренировки шли своим ходом. А потом пошли и трубы.
За два дня до матча в поселке 3. только и было разговоров о футболе вообще и о предстоящем сражении. Но тут от отца пришло письмо, в котором он просил Росанова по возможности скорее вернуться домой, так как Нина в больнице. Сообщалось еще, что Настя — хорошая девочка, спокойная, живет у него, у деда. А Маша, узнав о таком положении дел, отыскала старуху, которая за пятьдесят рублей ходит за Настей.
Росанова провожали всей футбольной командой, кроме Ирженина, который знал, каков футболист его друг. Жалели, что он вынужден ехать домой и не примет участия в матче.
Добравшись до Москвы, он растерялся, куда же сначала ехать: к себе или к отцу. И поехал к себе, то есть в комнату Нины. Он открыл дверь ключом, который когда-то хотел вернуть, вошел, размашисто расписался пальцем на столе, покрытом пылью, заставил звенеть синие подвески на лампе и увидел свой дневник, раскрытый на том месте, где писал о Маше, об опущенных уголках ее глаз, о Димитрии Донском и о кипарисе, похожем на крутящуюся елочную игрушку.
— Черт знает что! — завопил он вслух. — Это свинство! И зачем только женился! Дурак я дурак!
Оставив чемодан, он поехал к отцу.
Он вошел в комнату и первым делом увидел Настьку и голубоглазую старуху о добрым в очень глупым лицом.
— Папка приехал! — отнеслась старуха к Настьке, которая заулыбалась и замахала сразу обеими ручонками. — У нас зубочки белы, скулочки румяны!
Старуха говорила за Настьку, полагая, что бессловесный ребенок именно это и желает сообщить.
Настька, держа в руке горелую корку, озаряла все вокруг радостной улыбкой. И в самом деле, зубочки ее были белы, а скулочки румяны. Ее улыбка была как вспышка, протянутая во времени, когда все окружающее исчезает в свете и остается только радость в чистом виде. Но вот Настька сунула в рот горелую корку и обмусолила. Ее мордашка сделалась серьезной.
Бабка была из тех знакомых нам бабок, ссохшихся, маленьких, долголетних, которые поступают уже как дети и которых дети принимают за ровню себе.
Росанов сел на диван и забыл обо всех своих бедах.
Бабка взяла целлулоидного попугая и, размахивая им перед Настькой, запела:
— Сова летить, лунь плыветь, сова летить, лунь плыветь!
Настька, улыбаясь, ловила «сову» одной рукой, в другой была зажата корка.
— Чего это она корку ест? — спросил Росанов.
— Как чего? — удивилась старуха. — А чтоб не утонуть. Если горелы корки кушать, то потом не утонешь. «Не утонем! — скажи папке. — Ежели будем кушать горелы корки».
— Понятно, — ухмыльнулся Росанов.
— То-то, — сказала старуха, поражаясь его неосведомленности.
— А отчего рука у нее перевязана суровой ниткой?
— Как так отчего? — совсем уж изумилась бабка. — Разве не видишь, у нас глазок маленько опух? Глазок-то опух у нас!
Она погладила Настьку по голове. Только сейчас до Росанова дошло, что и бабка и Настька в одинаковых платках, белых, в горошек, одинаково повязанных. И потому в них было что-то уморительно общее.
— Чтоб глазок поправился, — пояснила бабка.
— Понятно, — кивнул он, пытаясь найти «научную» связь между опухшим глазом и ниткой на запястье.
— А ишо, как ходить начнеть, надо под дожжик выводить — головку мочить дожжичком.
— Это еще зачем? — Ему сделалось весело.
— Чтоб росла. Детки, они, как цветочки, растуть от дожжика, когда головочки мочуть дожжиком. Не фюлигань, Настя! Не фюлигань, а то любить не буду!
Настька в этот момент овладела наконец «совой» и принялась ее тереть слюнявой коркой.
— А вообще Настя хорошая девочка. Она бабушку любить, — сообщила старуха доверительным тоном.
— А с Нинкой-то что? Ничего я не понял из письма.
— Нинка-то? Сохнеть Нинка. Что-то есть ее изнутри. Помреть, наверное, — высказалась старуха с жутковатой простотой.
— Что вы такое говорите! — подхватился Росанов с дивана. Старуха глянула на него удивленно.
— Кто ж ее знаеть? — вздохнула она. — Сорока-сорока, иде была? Далеко! Ела кашку с семечком, била бабку веничком. Тут мы одну книжку порвали маленько. Настя ее читала. Прячьте от нее книги: глазки портятся от плохих книг. Я вот ничего не читала никогда и потому все вижу, все соображаю. Я — баба неграмотная, умная. А ты, папка, ляг с дороги да поспи. Поспи, папка, отдыхай! Вон с лица весь серый какой! А мы тебе мешать не будем, мы девочка умна! Спи, кормилец!
Росанов увидел на Настьке крестик.
— А это что еще за пижонство? — спросил он, нахмурившись.
Старуха сначала не поняла, а потом до нее дошло. Она заулыбалась, глядя на Настьку, и поправила ей воротничок.
— Как что это такое? А то, что мы ангелочки! Ангелочки мы, скажи, во Всехсвятской церкви нас окрестили. А как же иначе? Как же иначе, скажи. Так надо! Не фюлигань, Настя! Не надо так головкой, а то любить не буду.
Настька положила корку на голову и стала раскачиваться.
— А кто же у нас кум да кума? — спросил Росанов снисходительно.
— А Маша привела каких-то. Один-то рослый мужчина, а бабенка маленькая, ушастенькая. А мужик-то видный из себе, на тебя малость похож, да посолиднее, подороднее будет. И я была на крестинах. «А как же иначе? — скажи. — Как же иначе? Мы, — скажи, — девочка умна, крещена». Нинка-то небось некрещена была?
— Не крещена.
— Ну вот. А надо. Человек без бога в душе беззащитный и глупый — водить его по сторонам. Ты-то крещеный?
— Не знаю. Вроде бы нет.
— А Нинка меня вначале ругала за это, ругала. И на Машу ругалась. А как стало самой худо, так перестала. «Ладно, — говорить, — вдруг поможеть. Старики не глупее нас были».
— Спать-то я, пожалуй, не стану, — сказал Росанов, — в самолете поспал. Съезжу-ка в больницу. Где ж Нинка помещается?
Общаясь с бабкой, он вдруг захотел говорить на «сельский» манер.
— В Боткинской помещается. Вот на бумажке писано. Я один-то раз там была — меня Маша возила туда, а сама не пошла, внизу меня ждала, Нинку боится. Была я там, а растолковать, как найти, не сумею.
— А чего Маша хлопочет?
Старуха задумалась.
— Добрая девка… Как Нинка-то помреть, на ей женись. Она вот и кумой твоей не захотела стать: на куме ведь нельзя жениться. Все рассчитала. Умная! Ух, какая умная! Голова у ее как у Сталина.
— С чего вы взяли, что помрет?
— Уж больно худа сделалась.
Нина и в самом деле сильно сдала, пожелтела. Волосы ее увяли, хотя и были подвязаны красной лентой. В этом виделась жалкая попытка быть красивой. Росанов чуть не заплакал от жалости — из-за этой ленты. Оказывается, Нина знала, что он приехал, и ждала его если не сегодня, то завтра, потому и ленту повязала.
— Не гляди на меня, Росанов, — заговорила она, отворачивая лицо, — я страшная. Один профиль остался. На профиль гляди вполвзгляда.
— Напротив. Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, нагибаясь, чтобы поцеловать ее, и коснулся губами ее щеки, в последний момент уворачиваясь от губ.
Ему померещилось, что пришел он к своей старшей сестре.
— Врешь, Росанов. Всегда ты врешь. Ну отчего ты всегда врешь?
Нина глядела на него сквозь слезы и силилась улыбнуться.
— Раз ругаешься, значит, выздоравливаешь, — сказал он.
— Я все про тебя знаю. Как я ненавижу эту твою Машку! Аристократка! Бомон! Теннис, верховая езда! Леди! Как ворон кружит надо мной, смерти моей ищет. Гони ее в шею!
— Как гнать, если я ее не видел. И не все двери надо открывать, даже если на них висят замки и тебя мучит любопытство. За любопытство иногда надо платить своим спокойствием. Имею в виду твой интерес к моим литературным упражнениям.
— Ладно. Ничего. Ты прав. Она и сумасшедшую бабку где-то отыскала. Где она нашла такое ветхозаветное сумасшедшее привидение? И эти крестины! Комедия какая-то! Впрочем, ладно! Гони ее в шею, Машку! Бабы вокруг тебя так и вьются. Чего им надо? Ну погодите, дайте только выбраться отсюда! А Машке Ирженин сделал предложение, а она еще носом крутит. Где она еще найдет такого парня? Кретинка!
Вышедшие из деликатности в коридор две Нинины товарки вернулись в палату. Одной из них должны были делать укол.
— Не бойтесь, не бойтесь! — сказала Нина медсестре, которая стояла со шприцем наготове. — Он отвернется. Отвернись, Росанов, бабник такой! Ну ладно. А как Настенька? Как она, моя хорошая девочка?
— С ней все в порядке.
— Она меня вспоминает?
— Конечно, — соврал Росанов, недоумевая, как можно знать, вспоминает ли она что-нибудь, если еще не говорит.
— Ей, наверное, жалко мать?
— Еще как жалко, — подтвердил он.
— Но ты ее сюда не вздумай приводить. Здесь от одного воздуха можно заболеть. Здесь, в больнице, отчего, думаешь, все больные? От воздуха. Вот если меня выпустят на свежий воздух, я сразу и выздоровлю. Чувствуешь, чем здесь пахнет? Не чувствуешь? Все равно беги домой! Будь побольше с Настей. И Машку — в шею! Машке — бой!
Слушая Нину, он иногда отвлекался на серую пушистую бабочку, которая с придурковатой настойчивостью бесшумно дрожала крыльями и медленно двигалась по стеклу вверх-вниз, надеясь найти дырку.
— Так ты скажи Машке, — сказала Нина, тоже взглядывая на окно, — во дурочка, выпусти ее… — Последнее относилось, разумеется, к бабочке.
— Ладно, скажу. Если увижу.
— Так-то она неплохая… Можешь уже поворачиваться — ее укололи… всю искололи… И меня тоже всю искололи. А Машка умная, все знает. Это меня, дуру простоплетную, несло всю жизнь, несло. Я безвольная. Да и ты дурачок: не можешь найти себе дела по сердцу. А Машка правильная. Такая змея! И глаз у нее змеиный. И я тебя, Росанов, очень люблю. А теперь беги. Впрочем, сердцу ведь не прикажешь. Пусть ходит к тебе, если совести нет совсем.
— Не говори глупостей!
На Нининых глазах появились слезы.
— Молчи, — сказал он, — длинный язык — находка для шпиона.
— Беги, беги! Настеньку поцелуй. Ладно. Беги!
Иван Максимович Росанов вернулся с работы раньше обычного.
— Тут тебе письмо, — сказал он, — я его спрятал. А то Настенька порвет. — И, усмехнувшись, добавил: — Она категорически против всякой переписки.
Росанова пот прошиб.
«Надо поскорее распутаться, — подумал он, — давно пора. Ну да, пора. Как по этому поводу сказал Пушкин? «Пора, пора! рога трубят; псари в охотничьих камзолах чем свет уж на конях сидят, борзые прыгают на сворах…» Это, значит, ямб… Ну да, ямб. Э-э, да тут два письма».
Он сел на диван и разорвал один конверт: «Уважаемый товарищ… состоится совместное совещание летного и инженерно-технического состава… Повестка дня… Докладчик…»
«Уважаемый товарищ… открытое собрание Базы. Повестка дня…»
Раздался звонок — Росанов бросился открывать дверь.
— Телеграмма! Срочная!
«Мне, — отметил он про себя, расписываясь на листке, прислоненном к стене. — Все, Витя. Пора! Борзые уже прыгают на сворах… И чьи-то кони стоят у крыльца… А что же в телеграмме? Почему срочная?»
«Счет два один нашу пользу пьем твое здоровье подробности письмом».
И только тут он заметил двух бдительных старушек соседок, которые, высунувшись из своих дверей, внимательно следили за ним и почтальоном.
— Ку-ку! — сказал Росанов.
— Ку-ку! — весело отозвались старушки.
Снова раздался звонок, и снова старушки, не успев прикрыть двери, высунулись в коридор. На этот раз прибыл Ирженин. Лица старушек озарились чистейшей радостью. Растроганный Ирженин вручил им по свертку с рыбой.
Пройдя в комнату, он положил на стол два полутораметровых свертка.
— Чиры, — пояснил он, — один — из Самоедской, другой — с Канина. Сейчас еду в аэропорт. Могу подбросить.
Росанов мог бы и не ездить на открытое собрание. Но отчего бы не поехать, когда есть машина и нет нужды связываться с общественным транспортом? Тем более он соскучился по Базе и по Ирженину.
По пути на аэродром он спросил:
— Так ты участвовал в матче?
— Конечно! — засмеялся Ирженин. — Первый гол забил Войтин. Он по-стариковски пасся в офсайде. Особенно не бегал. Но вот наконец мяч попал ему. И он, обойдя одного защитника, послал мяч в сетку ворот… То есть в тундру, так как, собственно, ни сетки, ни ворот не было. Поселковые жители, высыпавшие на взлетную полосу, где проходил матч, зарыдали. В конце первого тайма з-цы отквитались. Далее борьба шла с переменным успехом, но безрезультатно. Мы перешли к обороне. В конце матча один из з-цев с подачи Войтина послал мяч в сетку собственных ворот, и тут зазвучал финальный свисток судьи. Поселок 3. в трауре. Ящик шампанского пьют обе команды, и побежденные приписывают победу… тебе.
Росанову сделалось весело.
— Надеюсь, ты им не сказал, что я не попадаю ногой по мячу?
— Ни в коем разе! Ты поступил как настоящий педагог. Ведь педагог без авторитета — нуль. Да, а еще была выдвинута идея организации кубковых встреч между футболистами арктических поселков, поддержанная одним из представителей райкома комсомола, недавним футболистом. Я предложил смеха ради назвать эти состязания кубком имени известного футболиста Росанова. Самое смешное то, что никто не понял моей шутки. — Ирженин засмеялся.
— Представь, — сказал Росанов, — я совершаю какой-нибудь героический поступок и… гибну.
— Тогда кубок будет назван мемориалом Росанова. — Ирженин окончательно развеселился. — И аэросани в Самоедской назовут «Росанов-самоед», — добавил он. — А Сеня напишет книгу «Смерть героя». Впрочем, такая книга уже есть. — Ирженин так развеселился, что едва не врезался в пустой самосвал.
— Эх, — укоризненно покрутил головой Росанов, — жалко, что не врезались.
— Глупые шутки, — проворчал Ирженин.
Первым, кого он увидел на аэродроме, был Петушенко.
— Еле дождался, — заговорил шеф, направляясь в конференц-зал, — уйду в отпуск, ты — вместо меня. Меня Чик обобрал — срезал премиальные. Выходит, что и тринадцатой зарплаты не получу. Но ничего! Еду за кордон. Без тебя тут женился. Тебе премия. Про тебя почему-то спрашивал Иван Ильич Нерин. Сегодня выйдешь в ночную смену. А я видеть их, чертей, не могу. База сейчас передовая: получила Красное знамя профсоюзов.
Ни одной задержки! Ни одной! А Чик, то есть Чикаев, сцепился с Линевым… Ты уж, наверное, всех и перезабыл. Линев в недавнем прошлом мастер — золотые руки, а ныне парторг. Страсти, значит, кипят. Все молодые — за Чика.
— Куда едете?
— В Индию. Чего тебе привезти? Только небольшое по габаритам и по весу.
— Небольшую по габаритам и не очень тяжелую индусочку.
Петушенко закатился. Потом продолжал:
— А Юра… фамилию забыл… ну которого в Энске побили, знаешь, чем занимается? Продолжает наводить в авиации порядок. Пока фиксирует все еропланы, которые возят московский воздух в отдаленные районы страны… Видать, несильно его побили. Ничего. Как вылезет со своими «разоблачениями», отлупят как следует. Сейчас работает в ПДО. Координирует работу.
Петушенко показался Росанову каким-то дерганым, постаревшим.
На совещании говорилось о причинах объединения участков, об успехах и о дальнейших путях, что ведут к дальнейшим успехам.
Росанов, глядя на Чикаева, думал:
«А отчего бы раньше не сказать обо всем? Что за кретинство! Из-за этого и дела вначале шли наперекосяк. Ведь каждый хочет видеть смысл в любых преобразованиях. Ну, представим, что…»
Росанов вспомнил, как несколько лет назад около его дома разворотили отбойными молотками асфальт, вырыли канавы, в канавы уложили трубы, сварили их, потом разрезали автогеном, вытащили, куда-то увезли, а канаву закопали. Заасфальтировали обезображенный участок только на третий год.
Вряд ли землекопы выросли в своих глазах после этой «работы», подумал он. А делая полезное дело, они б и чувствовали совсем другое. А разве техник и инженер хочет быть посмешищем, как те ни в чем не повинные землекопы? Он должен знать конечную задачу любого мероприятия. Ведь теперь у каждого из нас хватит специальных и общих знаний разобраться в замыслах руководства. А если я делаю неизвестно что, если я не творец, то я раб лукавый, пролетарий в кавычках и, по существу, тайный саботажник.
В перерыве в коридоре, заполненном табачным дымом и разговорами, он столкнулся с Чикаевым.
— Когда прибыли? — спросил тот.
— Сегодня.
— Тюменский обком комсомола переслал вам Почетную грамоту и будильник. За перевозку труб. Вручим потом.
— Спасибо. Как раз у меня нет часов.
Он подумал о Любе и покраснел.
Он отметил, что Чикаев заметно поправился, поздоровел, порозовел. В его глазах появилась живость, походка стала легкой, грудь подалась вперед.
— Сможете сегодня выйти в ночную смену? — спросил Чикаев.
— Да.
«В самом деле похорошел, — подумал Росанов о Чикаеве, — впрочем, горе красит одного только рака».
И увидел Юру. Юра тоже с лица покруглел.
— Ну, даешь мне список бортов, которые возят московский воздух? — спросил Росанов.
— Зачем? — насторожился Юра.
— Будет собрание летного и технического состава — выступлю. Отмечу отдельные недостатки. У меня тоже кое-что накопилось. Давно мечтал высказаться не за кружкой пива.
Юра поморщился.
— Надо заниматься не столько сбором недостатков, — сказал он, — сколько методами их устранения.
— Вот об этом и поговорим. — Я выступлю — мне терять нечего.
— Оч хор! Встретимся. Обсудим. Предварительно.
— Если в силах, помоги убрать из моей смены одного демагога.
— Строгова?
— Так точно. Очень трудно воевать с демагогами, потому что все, что они говорят, правильно. А на самом деле — самопародия.
— Обсудим. Подумаем.
До начала работы оставалось около трех часов. Росанов двинулся в раздевалку. Он думал подготовиться к своему первому техническому разбору.
«Действие, действие и действие, — убеждал он себя, — оно спасает от страха, слабости и даже от холода и болезней… Человек познает себя только через усилия, через ремесло. И надо не создавать моменты, а только не упускать тех, которые нам подсовывает жизнь».
Еще он подумал:
«Надо составить список тех добрых дел, которые я мог бы совершить, да не совершил. И список злых дел, которых мог бы не делать, да сделал. И всегда получается так, что любое действие вызывает не соизмеримые с ним последствия. Итак, Витя, следи за каждым своим шагом.
О-о, если б я мог вычеркнуть свое прошлое. Ну хотя бы один день, один только день, когда… «подлец Мишкин». Все из-за него! Если б не он, Ирженин улетел бы на Камчатку. Я бы не попал в «дом для бродяг», когда там была Люба… Если б я не увидел Любы, я б не вспомнил о Люции Львовне… А предположим, что нет у меня никакого прошлого, пока я на работе. Пока я на работе — все к черту! Вот после работы, Витя, и страдай! Но сперва уладь все… И люди в смене совсем неплохие. В каждом можно найти достоинства, если думать о всяком конкретном человеке хотя бы пять минут в день.
А то ведь все заняты только собой. Итак, думай о других. Закон зеркала: «Угол падения равен углу отражения». Чем ты лучше к человеку, тем и он лучше. Вот только от Строгова надо избавиться. И не только потому, что он мне действует на нервы. Он действует развращающе и на смену: приучает всех к цинизму и лжи. Есть люди с необычным складом ума. Везде они видят интриги против себя и «общего дела» и сами устраивают интриги, чтоб предупредить эти несуществующие козни. Им надобен шум, треск, им надо произносить речи и бороться. А чего бороться? Работать надо, а не бороться. 13 сыне мы иногда узнаем тайну умершего отца. А может, Строгов просто уголовник и хулиган, как и его сынок? Ведь среди этой братии много прирожденных артистов. Какие они умеют делать невинные и благородные физиономии! Самые невинные физиономии у уголовников и самые ясные глаза у лжецов. Да и дочь гулящая. Вот пусть и хулиганит и гуляет в другой смене. Кто это сказал: «Никогда зло не совершается так легко, как когда оно совершается с чистой совестью»? У Строгова совесть всегда чиста… А ведь и я с чистой совестью хочу убрать его…»
Он думал было заснуть на шкафчиках, когда явился Бляхин-Мухин, «автомобильный маньяк». Он бодро поприветствовал Росанова и основательно и серьезно пожал ему руку.
«А его я поставлю бригадиром буксировщиков», — подумал Росанов, силясь вспомнить имя-отчество Мухина.
— Как съездили?
— Неплохо.
— А у Лепестка махнули премиальные. И теперь он едет за кордон.
— На ком он женился?
— На дочери Строгова.
— Вот это да! — Росанов покачал головой. — А-ари-гинально!
— Дубов от нее отказался, — продолжал Мухин, — сказал, что порченая. И в самом деле, на кой она ему? Он малый молодой, сирота, ему нужна баба серьезная, основательная, а не вертихвостка и алкоголичка…
— Да, да, — согласился Росанов. Тут было о чем подумать. Намереваясь поставить Мухина бригадиром буксировочной бригады, Росанов думал о том, что тот все свои силы и русскую сметку — назовем так способность изворачиваться, когда нет то одного, то другого, — отдавал автомобилю. На матчасть его попросту уже не хватало. А буксировка — дело нехитрое. Кроме всего, Мухин парень расторопный, дисциплинированный, немножко моралист и не хочет думать. Правильнее скажем, думает не о том.
— Петр Васильевич, — Росанов вспомнил наконец его имя-отчество, — хотелось бы с вами посоветоваться.
— Слушаю вас. — Мухин принялся есть глазами начальство, пугаясь, наверное, дать неумный совет. Или просто комедиантство.
— Не кажется ли вам, что нам следует создать внутри смены отдельную буксировочную бригаду?
(Приказ о создании таких бригад уже появился.)
— Пожалуй, надо, — кивнул Мухин, — тут будет ясно, с кого спрашивать, а так — неразбериха. Это правильно.
— Да, да, — Росанов сощурил глаза, — но тут главное, по-видимому, бригадир. Человек дисциплинированный, хороший организатор, с авторитетом. Как вы полагаете?
«Если он сейчас понимает, что я ваньку валяю, то надо отдать должное его умению владеть своей физиономией, — подумал Росанов, — впрочем, у него голова занята другим».
— Это конечно. Хозяин нужен. Чтоб у него и водила были в порядке, и болты имелись про запас, и чтоб знал расписание вылетов. Вот взять, к примеру, мою машину и казенную. И та пробежит десять тысяч, и моя. Моя как новенькая, а казенную можно списывать. А ведь я свою собрал из металлолома, а казенная — новенькая. Хозяин, конечно, нужен. То есть ответственный на своем участке. Если семь нянек, дитя без глазу. К примеру, возьмем передний мост «Москвича»…
Об автомобилях Мухин мог говорить до бесконечности.
— К слову сказать, надбавка за бригадирство — десять процентов, — перебил Росанов, — и главное, чтоб организатор.
— Да. — Мухин, как бы подражая Росанову, тоже стал щуриться. — Теперь, значит, вы вместо Петушенко?
— Он сейчас в отпуск, а потом в Индию. Давайте вместе подумаем о структуре бригады, а потом обсудим это дело.
Мухин с готовностью кивнул. Росанов мысленно ухмыльнулся: ну чего здесь думать-то?
Росанов пошел в диспетчерскую и стал знакомиться с планом работы на ночь.
Стали собираться техники, переодетые в рабочее. В их лицах Росанов видел теперь нечто новое (неужели место красит человека?). Здороваясь, все глядели на него как-то иначе, руку жали обстоятельнее, звали по имени-отчеству (раньше такого не было). Кое-кто напоминал о каком-то будто бы смешном «общем деле». И Росанов, забыв о своих бедах и выслушивая эти шуточки, делал внимательное лицо или смеялся — играл, думая, что эта игра — техники тоже ведь играли — ведется не из корысти, а из желания сделать собеседнику приятное, от некоторого славянского добродушия и любви к разговорам.
Но когда все разошлись по местам и он увидел множество глаз, устремленных на себя, сделалось как-то не по себе: он почувствовал себя в некотором роде самозванцем.
«Ну какое я имею право? Какое? — спросил он себя, разворачивая табель. — Ведь на моей совести…»
И тут появился Строгов и сел к столу начальника, показывая, что он доверенное лицо и главный советчик, без которого смена не в состоянии подготовить ни одного «самолетовылета».
Росанов поглядел на Строгова спокойным и холодным взглядом, надеясь, что тот сядет в общий ряд — Строгов в ответ только подмигнул, как бы говоря: ничего, мол, Витя, со мной не пропадешь! Мы все их козни развеем.
«Ладно, погоди маленько, мы и с тобой разберемся», — подумал Росанов и поглядел в техкласс. И отметил, что у начальника, наверное, всегда появляется комплекс отцовства: ему вдруг захотелось подойти и поправить технику Апраксину завернувшийся воротничок.
— Все в сборе? — спросил он.
— Лучкина нет.
— Кто такой?
— Наш новый техник.
— А что с ним? Может, болен? Апраксин, вы страхделегат, узнайте.
— Сделаем, — отозвался Апраксин и что-то шепнул на ухо своему соседу — тот засмеялся.
— Лучкин, кажется, из четвертой смены?
— Оттуда, — согласился Апраксин.
— Сачок, — сказал Строгов, — гнать его надо.
Росанов пропустил это замечание мимо ушей и стал рассказывать о том, что было на совещании инженерного состава.
«Все должны все знать, — решил он, — человек не должен ощущать себя винтиком. В конце концов, какая разница между Чикаевым, и Дубовым, и Мишкиным? А вот поди ж, из-за ошибки Дубова Чикаев может покинуть свое место с легкостью необыкновенной».
Потом он продиктовал план работы на ночь и разобрал все дефекты.
— Есть вопросы?
Вопросов не было.
Строгов по старой памяти решил устроить свой микроразбор и властным жестом хозяина служебной собаки приказал бригаде остаться.
— Ну а коль вы затеяли еще один разбор, вместо того чтобы идти на матчасть, — сказал Росанов — техники насторожились, — то разберите такой технический случай: может ли произойти вынужденная, если отсечный клапан поставить вверх ногами? Вот он на схеме.
Он подошел к схеме масляной системы на стене.
— Что, что? — не понял Строгов.
— Поясняю. В воздухе, предположим, произошел отказ системы противообледенения винта — огненный круг и тому подобное…
— Ну?
— Что в этом случае делает экипаж?
— Включает первую очередь пожаротушения, — буркнул Строгов, чувствуя неладное.
— Совершенно верно. Такой случай все помнят. Помните? — Росанов улыбнулся заискивающе.
— Помню.
— На земле вы стали сливать масло, не буду говорить о других работах. Потом снимаете этот клапан. И ставите его вверх ногами. По ошибке. Вот он на схеме.
— Ну и что?
— Объясните бригаде, почему в этом случае через пятнадцать минут полета загорится табло «Минимальный остаток масла». Мы интересуемся.
Техники загалдели. Строгов покраснел: все-таки матчасть он знал — надо отдать ему должное.
— Экипаж производит вынужденную, а мы открываем капоты и обнаруживаем, что двигатель сухой снаружи. Разберите этот случай, чтоб каждый знал, — Росанов сделал серьезное лицо, — здесь не предусмотрена защита от дурака.
— Что ты хочешь этим сказать? — рассердился Строгов.
— Только одно, — Росанов улыбнулся, — не надо устраивать дополнительных разборов. Ведь вопросов не было. И надо, чтоб этот случай знали все техники. Хоть средь ночи разбуди, чтоб знали.
Когда все разошлись, Строгов вернулся и пошел на Росанова с таким решительным видом, будто собрался драться.
— Что? — спросил Росанов слабым голосом. — Я вас слушаю.
— Ты чего выставил меня дурачком перед сменой?
— Глупый вопрос. Вы меня выставили дурачком перед всем Аэрофлотом. Где-нибудь в Норильске — в каждом городе есть у меня однокашники — читали приказ и потешались: во инженер дурак — самолет выпустил без масла. А не стоит ли вам перебраться в другую смену?
— Ни за что! — выпалил Строгов.
— Зачем нам тратить свои силы на внутреннюю борьбу? Пусть эти силы принадлежат общему делу. Как?
— Ни за что! — повторил Строгов.
Росанов вышел на перрон.
Показался озабоченный Мухин. Вряд ли эта озабоченность не оставляла его мозг свободным для размышлений о запчастях к «Москвичу». Он нес дюралевый ящик, в котором погромыхивал инструмент.
— Можно вас на минуту? — попросил Росанов.
— Слушаю-с!
В глазах Мухина он увидел звездное сияние.
— Как решили с буксировкой, Петр Васильевич?
— Может, Апраксина? — предложил Мухин.
— Можно и его, но он, как мне кажется, одиночка. Не организатор. У него нет организаторских способностей…
— Пожалуй, так…
— А вы бы не согласились занять этот пост? Вы на этом месте принесете пользы больше, чем Апраксин.
Мухин задумался: ему было приятно сравнение с асом Апраксиным, который мог и блоху подковать.
— Вы ведь понимаете, что это не приказ, — продолжал Росанов, — если не понравится, вы свободны. Как?
Мухин думал, сдвинув свои белесые брови.
Росанов добавил ни к селу ни к городу:
— Наше дело общее.
И это показалось Мухину самым убедительным. Он кивнул.
— Спасибо, — искренне поблагодарил его Росанов.
Он подумал, что Мухин занял этот пост не из-за десяти процентов надбавки, а из самых высоких побуждений. И потому будет работать не за страх, а за совесть.
— Так это, выходит, Строгов устроил вынужденную, — сказал Мухин.
Росанов скромно улыбнулся.
— А ведь, — Мухин покрутил головой, — всех учит жить.
— Апраксин! — позвал Росанов проходящего мимо техника — тот остановился и поставил ящик с инструментом.
— Слушаю.
— Володя, предыдущая смена никак не могла отвернуть пробку термопатрона. Они уж и грани запиливали, и ручными тисочками подлезали — все напрасно. А в кафе, я видел, сидит начальник той смены, кофе пьет. Не положить ли ему на стол эту пробку?
— Попробую.
— Что с Лучкиным?
— Пришел. Переодевается. — Апраксин умел не высказываться.
И тут появился Лучкин.
На чей-то вкус он мог бы показаться красивым мальчиком: ходил грудкой вперед, глядел смело и насмешливо. («У него был тонкий ироничный ум».) Он был, похоже, неплохим мальчиком, добреньким, но избалованным. Лучкин любил красивые вещи и в угоду красоте терпел порой неудобства, как модница. У него, к примеру, был кожаный портсигар под пачку «Примы», и он курил «Приму» из-за того, что таких красивых портсигаров под другие сигареты не существовало в продаже. Он вытаскивал портсигар с нежностью. Его пальцы чуть ли не ласкали кожу. И Росанов, глянув на его руки с грязными ногтями, вспомнил ни с того ни с сего чьи-то стихи: «Целует клавиши прелестная рука».
Не успел он и рта раскрыть, как Лучкин опередил его.
— Виктор Иванович, мне с вами надо поговорить по очень серьезному личному вопросу. Зная, что вы человек битый и грамотный… И на Севере бывали… И все такое… И понимаете…
— Что стряслось? — Росанов почувствовал опасность поддаться на явную лесть.
«Выгнать его к черту! — подумал он. — Его и Строгова. Похоже, что этот красавец под мухой».
Прошли в вагончик, уселись на лавки.
Лучкин нахмурился (он уже не выглядел этаким насмешливым молодцом) и вдруг схватился за голову. Наверное, вопрос и в самом деле был серьезным. Наверное, он уже расхотел говорить, понимая, что начальник не такой и грамотный и битый. Но ведь все равно придется объяснять причину опоздания.
Лучкин наклонил голову, словно заснул, потом тряхнул кудрями, будто просыпаясь, и уставился на Росанова желтыми отчаянными глазами. Куда только девались его насмешливость и смелость!
— Как бы вы поступили, — начал он страстно, как в пьесе, — как бы вы… — и замолк.
— Дай закурить, — попросил Росанов, чтобы как-то скрыть нарастающее раздражение: время-то идет.
Лучкин вытащил портсигар с «Примой». («Целует клавиши прелестная рука» — цитата.)
— Спасибо, — сказал Росанов.
— Что бы вы стали делать в такой обстановке? Вот человек. У него двадцать первого свадьба… Могут ему помешать?
— Зачем? — пожал плечами Росанов. — Пусть себе женится, коли охота. — Он был разочарован.
— Нет, не так. У него уже есть сынишка четырех месяцев.
— Не от невесты, разумеется? — заинтересовался Росанов.
— Естественно, не от нее.
— Веселенькое положеньице!
— Чего ж здесь веселенького? — надулся Лучкин, понимая слова в их буквальном значении. — «Веселенькое»! — повторил он и покрутил головой. — «Веселенькое»! Ха-ха! — Он поглядел на Росанова с ненавистью.
— А ты уверен, что ребенок твой? Может, от другого? — спросил Росанов.
— Я с ней и был-то всего раза два. А потом какая-то экспертиза, какие-то «плюсы» и «минусы»… Я в этих «плюсах-минусах» ничего не соображаю. Вот этими «плюсами» они и определили, что отец ребенка я. Мамаша его подает на суд. Суд завтра. Что они могут мне присудить?
— Честно говоря, не ведаю. Я законов этих не читал. Но знаю, у нас закон всегда на страже интересов матери и ребенка…
— Стыдно сказать… Но ведь мамаша-то страшна, как атомная война… Еле свой зад таскает.
— Чего ж ты тогда, если не было никаких чувств? А-а? И сколько ж ей лет?
— Сейчас девятнадцать. А тогда и восемнадцати не было. Значит, изнасилование? Она, значит, указница? А я-то что? Была компания. Ну выпили, конечно, ну я и оказался с ней в одной комнате. Мало ли чего бывает? Правда ведь?
Росанов сейчас презирал Лучкина.
— Жениться могут присудить, — сказал он.
— Ну уж это ты, Витя, брось!
— Может, алименты?
— Но свадьбу они не имеют права расстроить! — сказал Лучкин страстно и тряхнул кудрями. — Свадьбу с другой, с настоящей.
— Ну а эта другая, настоящая знает о «мамаше»?
— Нет.
— Интересно, как она к этому отнесется? Не пошлет ли она жениха… бабочек ловить?
— Мне лишь бы свадьбу не расстроили. А потом я свою жену постепенно подготовлю.
— Она это узнает тут же.
— Как?
— Если тебе припишут алименты, то узнает сразу.
— Какая ей разница, сколько я получаю? Сколько принес, столько и бери.
— Ну, если она такая… Если жить на папины…
— Она такая… И потом… потом у меня смягчающие обстоятельства. Мои родители были за границей, и я оставался без присмотра. Я три года жил без присмотра.
— Сколько ж тебе лет?
— Двадцать три.
— Не проходит, — возразил Росанов, — при чем здесь родители? Вот если б тебе было… три года…
— И я еще же должен истице говорить на суде «вы»! — Лучкин даже всхлипнул от негодования. — Встретил бы я ее в другом месте — в рыло бы, в рыло! «Вы»! А судья — красивая баба, лет тридцати. Вот бы за кем приударить. Но мне, конечно, не до того. А стыдно-то как! Если б ты знал, Витя! Если б знал!
Росанов сочувственно кивнул.
— Ну в чем я виноват? В чем? — в горле у Лучкина забулькало. — Она ведь меня сама затащила в комнату. Сама! И вот теперь — «изнасилование»! Какое же это изнасилование?
— Да, да, — поморщился Росанов, — дело, конечно, дрянь. Вообще веди себя на суде тихо, говори правду и только правду… И строй из себя невинного трехлетнего мальчика, который живет без родителей. Родители укатили за кордон, а он не знает, откуда берутся дети. Такие дела…
— Но она-то! Она! Вот стерва! Как мне не везет! Если б ты знал, как мне не везет. Кругом! Я чуть было не подрался с Петушенко… И отец после двадцати пяти лет разводится с матерью… Это после серебряной-то свадьбы…
Лучкин вытащил свой портсигар, потом зажигалку-пистолетик, прикурил.
— Отец мать побил. Я стал ее защищать, а он обозвал меня чечако и салагой… Ты читал Джека Лондона? За нож схватился…
— Конечно, он не прав, что при тебе стал выяснять отношения…
— Потом-то мы помирились. Он понял, что был не прав. И в знак мира подарил мне вот эту зажигалку.
Лучкин еще раз вытащил из кармана пистолетик, направил на Росанова и щелкнул.
— Австрийская?
— Австрийская, — произнес Лучкин с нежностью в голосе.
«Тебя, дурачка, любой игрушкой можно купить». Росанову сделалось скучно.
— Я вообще-то коллекционирую зажигалки, — сообщил ни к тому ни к сему Лучкин. — Однажды был у меня Петушенко. Хотел поглядеть, что и как. Ну, как я живу, поговорить с родителями, попороть за сачковитость. Ну и поглядел у меня всякие штучки. Подсвечники там всякие, предметы из корешков, — Лучкин оживился и стал рисовать в воздухе корешки и подсвечники, — всякие там звери еще. «Природа и фантазия», словом, это мое, можно сказать, хобби.
— Это хорошо, — криво ухмыльнулся Росанов, — хобби.
— А я сделал из корешков такой подсвечник — сам не ожидал. Корешки переплелись восьмерками. Вот так! — он перекрутил пальцы. Росанов поглядел на перекрученные пальцы Лучкина и почувствовал себя полным идиотом: слушать чепуху про какие-то дурацкие корешки — это уж слишком!
— Ну ладно! — перебил он Лучкина, только вошедшего в раж. — Лучшее лекарство от всех бед — работа. Все остальное — самообман. Скажу бригадиру, что ты задержался по семейным обстоятельствам. Но если еще раз позволишь себе, отправлю на другой участок. Войди в мое положение. Авиация — это тебе не детский сад, и на самолетах летают не куклы. Пойдешь в бригаду буксировки к Мухину — там проще.
— Я не пойду на буксировку!
Росанов поднялся и вышел.
«Пусть потаскает водило — это ему полезно. Не доверять же ему самолет. А потом вышвырну его к черту», — подумал он зло. И тут его ударило:
«Да ведь Лучкин — это я сам! Ну как я ухитрился это забыть?
Нет, — прошептал он, направляясь к освещенному прожекторами самолету, на котором был дефект, — я с Лучкиным ни за что не расстанусь. Стану его лелеять. Он должен быть постоянно у меня перед глазами. Он мне просто необходим. Я без него не могу. Бедный, бедный Лучкин! Как тебе не везет!»
Из темноты возник Апраксин и протянул руку. На его ладони лежала пробка термопатрона.
— Как отвернул?
— Я ее давно уже отвернул.
— Как?
— Торцовый ключ сунул в песок.
— Голова у тебя работает.
Подошел Мухин и подал Росанову схему расположения всех самолетов.
— Ого! Неужели успели расставить все? Ведь перрон был забит до отказа.
Все самолеты вылетели вовремя. Росанов ехал домой.
Машу он не увидел, а скорее узнал по биению собственного сердца. Он сразу выделил ее в толпе, на платформе метро, на расстоянии, с какого люди уже сливаются в неразличимые пятна.
Ее движения были медленны, нарочито неловки, как со сна, тени ресниц падали на щеки. Она глядела вокруг с непонятной неугасающей полуулыбкой. Была в ней та южная, горячая красота, но без южной дерганости, которую иногда ошибочно принимают за веселость и даже страстность. Он сделал усилие над собой, чтоб не глядеть на нее.
Зашли в вагон. Росанов увидел ее глаза и вспомнил вчерашнее небо над аэродромом.
— Спасибо, Маша, за старуху. Прекрасная старуха, — сказал он.
— Да, хорошая.
— Почему же ты не захотела стать моей кумой?
Маша покраснела.
— Однажды был страшный случай, — сказала она, — я не решалась рассказать тебе.
«Как мне, однако, не везет!» — подумал он про себя, а вслух сказал:
— Да?
— Такое и вообразить трудно. Я была в панике. Понимаешь, Настька затолкала в нос пуговку. Но пуговка была не с четырьмя дырочками, а с приливчиком.
— Что, что? — не понял он.
— Не с четырьмя, а с таким бугорочком. С лица гладкая, а с изнанки — бугорочек, а в нем дырочка — пришивают за нее.
— При чем здесь пуговица?
— Настя затолкала ее в нос. Иван Максимович — за валидол, я — за такси. И хорошо, что этот «приливчик» глядел наружу. Пуговку вытащили за этот бугорок. Чего я натерпелась! Настя рыдает, сама реву, а надо ее держать. А затолкала она эту пуговку еще раньше и молчала. Так и жила с пуговкой в носу, бедная девочка.
— А-а.
— Если б была другая пуговица, было бы хуже. Нине только не рассказывай. Пусть это будет тайной. И прячь всякие мелкие предметы.
Росанов вздохнул.
— Наша остановка, — напомнила Маша.
Росанов тупо глядел в окно.
— Ты после ночной смены?
— А-а.
— Похудел.
— Жить неохота. Нет ничего хорошего в жизни.
— Не надо так говорить. Все обойдется.
Росанов вздохнул:
— Не обойдется! Теперь не обойдется.
Маша улыбнулась:
— Обойдется, обойдется, вот увидишь!
— «Если б ты знала, — проговорил он с кислой ухмылкой, — если б ты знала, как тоскуют руки по штурвалу».
— А я знаю. Я все знаю. Мне Ирженин рассказал.
— Да при чем здесь Ирженин! Что он знает!
— Он узнал.
— Эх, Машурик! А-а, да ладно! — Он скривился и махнул рукой, не желая продолжать этот бессмысленный разговор.
«Надо будет спросить, как она познакомилась с Ниной, — подумал он. — Но это потом».
Через несколько десятков лет, а то и раньше историк будущего, глядя на развалины «рюмки» и аэровокзала и изучая аэродромные документы и приказы, заинтересуется не только историческими для аэродрома личностями, но и простыми людьми. Ведь и нам интересно теперь познакомиться с письмом на бересте какого-нибудь юного новогородца эпохи Садко. Оправдавшись таким неуклюжим способом перед гипотетическим историком за обилие подробностей текущей жизни простых людей, мы перейдем теперь к более высоким товарищам, жизнь которых протекала параллельно. Перейдем к Чикаеву.
Был Мишкин. Он говорил едва ли не развязно, глядел смело и даже как-то насмешливо. Чикаев хорошо понимал эту его смелость и «насмешливость» и, подавляя в себе обидную для Мишкина снисходительность сильного человека, сделал по возможности кроткое лицо и показал на ближайшее кресло. Впрочем, Мишкин мог находиться в таком отчаянном положении, что ему уже и терять было нечего — отсюда и смелость.
Он сел в кресло, переплел одной ногой другую и без разрешения закурил. Чикаев испытывал к нему нечто похожее на расположение.
— Да, теперь работаю в аэропроекте, — ответил Мишкин.
— Аэродромы, значит, строите? — предположил Чикаев и вспомнил про вторую полосу.
Мишкин слегка поморщился, удивляясь наивности своего бывшего шефа, и снисходительно кивнул.
— Как семья? — спросил Чикаев.
— Неплохо.
Разговор ни о чем так ничем и закончился.
«А мне — занимайся устранением последствий», — подумал Чикаев, снова загораясь гневом на подлеца Мишкина, когда тот откланялся.
Кстати сказать, и выдвижение Линева он рассматривал не иначе как «последствия дела Мишкина».
Во время одного из своих рейдов по задворкам аэродрома, секретность которых уже давно сделалась предметом анекдотов, одна мойщица пожаловалась, что Николай Иванович не захотел разобрать ее жалобы на мужа-шофера. Чикаев и сам не сумел бы разобраться в этом щекотливом деле (шофер загулял с дежурной по перрону), однако рассердился на Линева, так как вообще был на него давно сердит, и сказал:
— Напишите жалобу.
Он понимал, что это дело вряд ли должно составлять предмет заботы парторга, но ничего не мог с собою поделать: не мог он простить Линеву и вынужденной, и нежелания помочь в трудную минуту, когда все валилось из рук, и неверия в реорганизацию.
Перспектива писания жалобы на начальство привела обманутую женщину в крайнее замешательство. Она отмахнулась и сказала:
— Самой же потом будет худо. Я ведь его просила просто припугнуть моего. Да и ее тоже. Они б послушались и перестали бы гулять.
Этот очень интересный разговор происходил в помещении комплектовки, у стеллажей с инструментом и запчастями, и присутствующий тут комплектовщик, немолодой, но еще бойкий, весело глянув на крепенькую мойщицу, сказал рассудительно:
— Кляузы, конечно, писать нехорошо. Доносчику первый кнут. Но зазнался он чего-то, Николай Иванович то есть. Был человек как человек, а теперь ему «здравствуйте», а он и рыло воротит, как будто сам не простых свиней.
Чикаев осмотрел стеллажи.
— Где манометры?
— А вон! Ходит, нос задравши. Другие, — комплектовщик, глядя на мойщицу, тряхнул головой в сторону Чикаева, — разве хуже?
— Где комплект инструмента для замены колес на шестьдесят вторую машину?
— За перегородкой.
— Вижу.
— Разве они хуже?
— Нет, не хуже, — заверила мойщица.
— А всегда поздороваются, выслушают, чего-то скажут.
— А где же ключ для затяжки?
— Там же.
— Нету.
— И правда нету! Это Лысенко, Академик хренов, его куда-то засунул.
— Составьте, пожалуйста, список должников и подайте начальнику смены. Из-за такой мелочи может произойти задержка вылета.
— А я сейчас тряхну Академика… Так вот, — продолжал комплектовщик, — другие не хуже, а выслушают, посоветуют и, если ничего и не сделают, так хоть поговорят — не рычат то есть.
Проверив наборы инструмента и приспособлений, Чикаев вышел, оставив комплектовщика и мойщицу разбираться в сердечных делах.
Он думал, что у Линева сейчас, пожалуй, крепкие позиции и в верхах его наверняка поддержат.
Совершив свой «тайный» рейд (по какой-нибудь колодке или луже масла на бетонке он восстанавливал картину того, что тут происходило), он, погруженный в свои «галлюцинации», прошел в кабинет и не заметил появления инспектора по безопасности полетов, и не услышал вопроса.
«Нехорошо так выключаться», — подумал он и сделал вид, будто обдумывает слова инспектора. В этот момент зазвонил телефон. Чикаев извинился и снял трубку, включаясь в настоящее окончательно. Потом, когда разговор закончился и на том конце положили трубку, он, не убирая трубки от уха, поглядел на инспектора.
— Вы сказали… э-э…
— О регламенте на семь три…
— Да, да, — сказал он в трубку, а на самом деле вспоминал, где сейчас борт семь три и что на нем надо делать.
Этот незначительный разговор подал ему мысль об одном приспособлении. Вечером, когда все разошлись, он залез под стол, перекусил пассатижами телефонный провод и подключил в цепь самолетную тангенту — педальку. Педалька не мешала работе телефона, но при нажатии замыкала цепь и давала звонок. Сделав несколько пробных «звонков» и «поговорив» с разными людьми, Чикаев подумал:
«Вот друг посмеется, если написать ему об этом приспособлении для оттяжки разговора и сбивания темпов беседы. Итак, я смогу прервать разговор звонком и дать своему собеседнику те сведения, которые ему следует знать. Для пользы моего дела. Я смогу во время беседы по телефону обдумать ответ на сложный вопрос и разобраться в намерениях и настроении собеседника. Если это понадобится».
Предстояла беседа с самим Иваном Петровичем.
«А Ивану Петровичу следует кое-что сообщить. Ведь Линев вряд ли станет расписывать ему пользу тех мероприятий, к которым сам непричастен».
И Чикаев начал «репетицию» беседы с секретарем партийного комитета.
— Я с вами согласен. Да, только таким путем, — сказал он вслух и нажал тангенту — раздался звонок, — извините, Иван Петрович, — снял трубку и «выслушал» «говорящего», — а теперь слушайте внимательно, — «перебил» он собеседника, — необходимо увязать работу каждого с конечными результатами деятельности Базы. Покажите, во что нам станет задержка на двадцать минут. В рублях и копейках. И эти цифры должны быть известны всем.
Чикаев «поглядел» на «Ивана Петровича» умоляюще — тот «махнул» рукой: говори, мол.
— Представьте, что наш самолет прибыл в Лондон на двадцать минут позже. Самолет стыковки другой авиакомпании, который должен везти часть пассажиров, скажем, в Нью-Йорк, уже ушел. И мы обязаны пассажиров отвезти за свой счет в гостиницу и там поить, кормить и смешить… И все в валюте, а не в…
Чикаев «выслушал» ответ и продолжал:
— А у вас задержка произошла только оттого, что один разгильдяй не вовремя подал к самолету тележку со сжатым воздухом… Правильно! И работа каждого из вас должна быть как под стеклянным колпаком — каждый трудящийся должен видеть работу всех механизмов. Все должны знать все и за все быть в ответе…
Он положил трубку и, как бы между прочим, буркнул:
— Этим, кстати, и должен заниматься Линев. Все эти и подобные мероприятия он должен сам придумывать и давать им ход. Ведь этак работник Базы, забыв, что в нашем деле все взаимосвязано, пустит миллион на ветер и не почешется.
Не станешь ведь судить человека за спущенное колесо на тележке, он, может, и не отвечает за это колесо. Оправдаться ведь всегда можно.
— Извините, — сказал он и снова нажал тангенту и заговорил в гудящую трубку, — а если мы перенесем это на завтра? Не горит?.. Я сейчас занят. И кресла такие не годятся. Видел, какие в ФРГ? Сделай такие же и не изобретай самовар.
Он повторял слово в слово разговоры двухдневной давности.
Чикаев остался очень доволен своим изобретением.
Приближался день отчетно-перевыборного собрания, страсти накалялись.
За несколько дней Линев зашел к Чикаеву, уселся в кресло и, не говоря ни слова, закурил. Он умел мастерски молчать, заставляя собеседника из вежливости что-нибудь говорить и, следовательно, выбалтываться. Но у Чикаева было перед ним сейчас некоторое преимущество: сидя в своем кабинете, он мог спокойно заниматься текущими делами, не обращая внимания на мастерское молчание своего визави. У Линева дел, оправдывающих молчаливое здесь пребывание, никаких не было, если не считать курения.
— Каково ваше мнение о составе выступающих? — спросил он, не выдержав собственного молчания.
— Я думаю… — Чикаев сделал вид, будто думает: на самом деле он давно уже все обдумал, — Термоядерный, то есть мой зам, выступит об организации производства, Прыгунов — о техническом обслуживании.
Николай Иванович Линев задумался.
— Так, так! — забормотал он, потом будто что-то решил: — Да, согласен.
Чикаев насторожился. Ведь его зам, и главный инженер, и вообще большинство молодых недолюбливают Линева. Чего бы это ему улыбаться? А ребята они зубастые, языки подвешены где надо.
И, словно для того, чтобы совсем сбить с толку Чикаева, Линев потер руки и даже подмигнул: все, мол, в порядке — так держать! Но тут же его лицо застыло, только глаза с неприятной внимательностью уставились на Чикаева — тот сидел как живое воплощение кротости и добродушия.
«Странно, он не улыбался уже два года, — думал Чикаев, — неужели придумал какие-нибудь контрмеры?»
— Был у меня тут Мишкин, — сказал он, чтоб разрядить напряжение и уйти в ничего не значащую болтовню: вдруг нечаянно прояснятся позиции и замыслы Линева?
— Не говорите о нем, — скрипнул зубами Николай Иванович, — какой у меня был цех! Рыбки в аквариуме, в душевой — голубая плитка, первое место по Базе… — Он махнул рукой.
— Как у него с семьей?
— У Мишкина-то? Жена ушла. Да и какая баба потерпит, чтоб у мужа выдирали двадцать пять процентов ежемесячно. Это со ста-то двадцати рублей оклада. Баба — змеиный сосуд. Ненавижу!
Чикаев кивнул, соглашаясь.
— Бабы, бабы, — пробормотал Николай Иванович, — кстати, тут и сейчас путешествует одна писательница, — он поморщился, — все ходит, вынюхивает, расспрашивает. А попробовал я читать, что пишет, — не могу. Как будто жизнь — это одно, а она пишет о чем-то другом.
— Что же вы хотите от нее? Она ведь не Тургенев. Да и что интересного можно рассказать про аэродром: крутим гайки, делаем план, еропланы летают. А вообще надо ее поддержать. Работник идеологического фронта! В наше послереволюционное время, когда создание государства и его институтов в основном закончилось, надо развивать каждого человека нравственно, чтобы силы каждого принадлежали всем, а силы всех — каждому. А воспитание нравственности есть дело литературы, искусства. Искусство на данном этапе есть средство единения душ, — сказал Чикаев и сам порадовался, как удачно нашлись слова.
Николай Иванович, не дослушав речи, медленно двинулся на выход. Около двери потер руки и чему-то хитро улыбнулся.
«Что же это он задумал?» — Чикаев был в полном недоумении.
На другой день он вызвал своего зама по общим вопросам, главного инженера Прыгунова и начальника ПДО, которого за глаза величали Битый.
Чикаев сел не во главе стола, как обычно, а напротив Прыгунова и Юры и положил на стол сигареты и зажигалку.
Термоядерный сразу сообразил, что шеф вызвал своих замов на «интимную» беседу, но на всякий случай задал «контрольный вопрос».
— Линева не будем ждать? — спросил он кротко и стрельнул глазами на Юру и Прыгунова.
— Он в управлении, — вяло отозвался Чикаев.
— Так он, я думаю, поехал к секретарю парткома?
— Да, по-видимому, он сейчас у самого Ивана Петровича.
— Понятно, — улыбнулся Термоядерный, Юра в ответ еле заметно кивнул, — ему надо провентилировать обстановку перед собранием, а заодно кое-что сообщить. Для собственной пользы.
Желая подыграть Чикаеву в создании особо «интимной» обстановки, Термоядерный взял сигарету из его пачки и щелкнул зажигалкой — высеклись только искры.
— Сразу видно, что у вас нет знакомых в авиации, — посочувствовал он, — не у кого попросить заправить зажигалку бензином.
Шеф улыбнулся. Потом выложил свои большие руки на зеленую скатерть и сказал:
— Вы знаете, зачем я вас вызвал?
— Догадываемся, — кивнул Термоядерный и наконец прикурил, — нам предстоит беседа с Иваном Петровичем перед отчетно-перевыборным собранием.
— Совершенно верно. С нами могут беседовать и представители райкома, и Иван Петрович. Мы должны уяснить, с чем мы пришли к собранию, уяснить свои перспективы и высказать свои пожелания. С Иваном Петровичем можно говорить открыто. Он глубоко авиационный человек и в курсе всех наших дел…
Чикаев умолк и поглядел на Юру, как бы ожидая возражений.
— Но он может не знать о том, что тормозило нашу реорганизацию, — сказал тот, — время показало, что наши мероприятия были просто необходимы.
— Так что же нам мешало? — невинно спросил Чикаев и тоже закурил.
— Консервативно настроенная часть… нашего актива. И Линев.
— Но в какой форме мы сможем это выразить? Ведь База теперь передовая, у нас Красное знамя, ни одной предпосылки к летному происшествию за полгода. Что мы скажем Ивану Петровичу?
— Все это достигнуто не благодаря Линеву, а несмотря на него, — сказал Юра, — он не умеет даже здороваться. А сейчас надо уметь и здороваться и улыбаться…
— Это, конечно, громадный недостаток, — съязвил Термоядерный, — но с этим мы не пойдем ни в райком, ни к Ивану Петровичу. Тут нужен конкретный разговор, и хватит нам ходить вокруг да около. Надо открыто сказать: «Да, ошиблись! Прекрасный работник, большой души человек, мастер — золотые руки, оказался не слишком хорошим замполитом нашей Базы. В цеху он был хорош, но на более высоком посту ему не стало хватать кислорода. И он в этом не виноват. У каждого человека своя высота полета. Так уж его сконструировала природа, таковы его параметры. Линев часто занимался не своими делами. Ему не нужно было крутить гайки. Вот к чему это привело! — Термоядерный вытащил из папки ксерокопию карты, подписанной на вылет Линевым. — За эту вынужденную расплачивался не он, а ни в чем не повинный инженер. И это я покажу Ивану Петровичу, и многое другое…
— Росанов? — придвинул к себе карту Юра. — Он?
— Кто ж еще?
Прыгунов в этот момент опустил голову и покраснел.
Последнее время он занимался только техникой и то, что можно назвать человеческими отношениями, вынес за скобки.
— Но нам скажут, — возразил Чикаев, — сами выбирали — вас никто за горло не держал, а если так долго терпели, то сами хороши.
— Да, ошиблись. И ты, Юра, не гляди на меня так зверообразно. Я все знаю и знаю, что авиация требует «моральной личности», но у нас тогда не было иного выхода. — Термоядерный развел руками. — В конце концов, Росанов, пребывая на Севере, не пострадал в зарплате. Это мой грех. Я во всем виноват. Я писал проект приказа один. Бей меня, если охота, только не пяль глаза.
— Умом понимаю, — медленно выговорил Юра, — а вот тут, — он дотронулся до груди, — нехорошо. Какая-то недоработочка.
— Виноваты все, — сказал Чикаев, — но об этом потом.
А вообще он был доволен беседой: ему важно было знать, кто с каким настроением приходит к собранию.
— И между прочим, — продолжал Термоядерный, — сейчас Линев беседует с Иваном Петровичем и дает невиннейшие комментарии по интересующим его же самого вопросам. Вот об этом я и скажу ему. Рубану правду-матку открытым текстом, и все тут.
— Ну а если Иван Петрович спросит нас: «А кого бы вы хотели видеть на месте Линева?» — поинтересовался Чикаев.
— Есть кандидатура, — сказал Битый, рассматривая карту.
— Кто? — спросил Термоядерный.
— Подождите, товарищи, — Чикаев вырвал из блокнота четыре листочка, — пусть каждый напишет своего кандидата, и поглядим, совпадают ли наши пожелания.
Прыгунов, Юра и Чикаев сразу написали фамилию кандидата и сидели, накрыв написанное ладонями. Термоядерный повертел листок в руках и, отодвинув его, сказал:
— Сдаюсь.
— Откроем, — предложил Чикаев, собрал листки и прочитал: — Нерин, Нерин, Нерин.
— Да он говорить не умеет! — воскликнул Термоядерный.
— То, что надо, он скажет в наилучшем виде. Просто он не демагог и не болтун, — возразил Юра.
— Я попробую объяснить. — Чикаев поднялся и стал прохаживаться по кабинету. Он был явно доволен ходом беседы. — Ну, как говорится: «Не в ризе учитель — народу шут». Так кто же такой Иван Ильич Нерин? Ну, во-первых, Герой Советского Союза. Это уже немало. Один его вид чего стоит! Простодушный героизм и величие. У нас он работает не так давно, но проявил удивительную энергию и понимание происходящего. Не закоснел в своем величии. У него такой авторитет, что стоит ему слово сказать — и все сделают тут же. И не просто сделают, а с восторгом. Сам видел, как он походя сказал столяру из цеха: «Сделай скворечник». И на другой день скворечник висел. И сейчас висит около ангара. Представляете? Он пользуется настоящим авторитетом, а не по положению. К тому же он прекрасно знает работу летных подразделений и работу Базы. Он сумеет уладить конфликты одним своим присутствием. И кроме того, у него большой опыт партийной работы. Сейчас он в ОТК и своим отношением к работе подогревает всю смену. Он только головой сокрушенно покрутит — и некоторые уже готовы сквозь землю провалиться. Ну а сейчас все грамотные, и чем меньше будет болтовни, тем полезнее для производства.
— Кроме того, — добавил Юра, — его переход на другое место не оголит цеха.
Прыгунов горестно вздохнул.
— Ты что? — остановился Чикаев.
— Я думал, что избавился от человеческих отношений. Однако нет.
Тут, пожалуй, следует только добавить, что при беседе с Иваном Петровичем Чикаев так и не воспользовался своим приспособлением для оттяжки разговора.
Вечером, уже собираясь домой, Чикаев обнаружил у себя на столе письмо без обратного адреса с пометой «лично».
Он разорвал конверт и прочитал следующее: «Вы живете и не знаете, что инженер Росанов гуляет с вашей женой. Врежьте ему промежду рогов, чтоб голова не вертелась. С приветом. Котя».
Текст был составлен из заголовков газет. Письма такого изготовления время от времени приходили то к главному инженеру, то к Чикаеву. Сообщалось в них о том, кто выпивает, кто с кем встречается.
«Пусть гуляет, если охота», — подумал Чикаев и поразился своему спокойствию.
Был вечер. Он прошел к машине через ангар и, очутившись за воротами, остановился. В небе увидел красные вспышки самолетных мигалок, возникающие через равные промежутки времени. Представил пассажира, который, сидя у иллюминатора, глядит вниз, на россыпи огней и на мерцающую излучину реки.
Он стал думать о летчиках и ясно увидел пилотскую кабину, освещенную зеленоватым светом приборов, и неподвижные фигуры экипажа.
«Им легче прожить, — подумал он, — у них все перед глазами, и информация поступает через наушники. И ничего лишнего. Четкие, недвусмысленные ответы на любой вопрос. А мои «приборы» размещены неизвестно где и все врут.
После ночной смены Строгов сидел в диспетчерской и словно чего-то ждал.
— Вам кого? — спросил Росанов.
Строгов молодецки выхватил папиросу и, присвистнув в мундштук (Росанов однажды попробовал так же свистнуть, только у него ничего не вышло), закурил, хотя курить здесь в некотором роде и не полагалось.
Росанов оформил документацию для передачи другой смене и, дожидаясь сменщика, сел в кресло и вытянул ноги.
Он думал о том, как сделать свой участок наилучшим. «Разумеется, никакого прожектерства и никаких новинок. Впрочем, и начальство не позволит экспериментировать. Машина построена, крутится, а сунешь руку в колесо — оторвет. Как же добиться успеха в отведенных рамках?»
Появился главный инженер Прыгунов. Строгов, делая вид, будто не замечает его прихода, сказал:
— Как же это у нас выходит, товарищ Росанов? А-а? Ты, понимаешь, запустил движки, отгонял и па-арулил в сторону моря, а на втором движке, на капоте снизу, — следы масла? Как же так? А-а?
Прыгунов завозился с ключом.
— Как же так? — повторил Строгов и укоризненно покрутил головой, словно ожидая ответа на свой риторический вопрос.
«Ну и сволочь!» — подумал Росанов, стараясь не менять позы, чтоб не показывать своей злости.
Когда дверь за начальником закрылась, он сказал Строгову со всей кротостью, на какую был способен:
— Один ноль в вашу пользу, дорогой вы мой товарищ.
Строгов в ответ улыбнулся «заискивающе» и вышел вон.
Передав смену, Росанов позвонил Юре в ПДО:
— Надо бы с тобой повидаться и поговорить. Как у тебя со временем?
— А может, по телефону договоримся?
— Точно! — обрадовался Росанов. — Ведь недаром его изобрели. Значит, так. Мне нужны бортовые номера тех еропланов, которые летают с недогрузом или пустыми.
— Только покажи мне тезисы своего будущего выступления. Иногда выступление, сделанное с самыми благими намерениями, оборачивается во зло общему делу. Как говорится, «благими намерениями…» и так далее. Надо рассмотреть со всех сторон действие каждого слова, каждой паузы.
— Договорились. А что со Строговым?
— Чикаев сказал: «Он и в другой смене будет мутить воду».
— Его следует направить туда, где требуется работать руками и головой, а не языком. К примеру, в лабораторию по ремонту и регулировке каких-нибудь насосов. Во всяком случае, его нельзя подпускать к людям. Можно было бы нейтрализовать его его же методами, да неохота пачкаться. И, в конце концов, почему бы мне не воспользоваться тем, что мой друг занимает высокий пост?
— Оч хор. Как работа вообще?
— Очень просто. Беготни — никакой. Все, что нужно, есть… И еще, стараюсь каждого техника и механика поднять в его собственных глазах и в глазах товарищей. Скоро в смене будут одни асы. Ведь человек определяется только тем, каким его видят другие и каким он ощущает себя сам.
— Оч хор. Ты превращаешься в настоящего руководителя.
— Правда?
— У плохого руководителя подчиненные грызутся между собой, как собаки, и принижают друг друга. А у хорошего — все наоборот. Мне Ирженин рассказал о твоей «карьере» футбольного тренера в 3. Оч хор. Смеялся.
Росанов добрался до дому, открыл дверь и увидел Машу с целлулоидным попугаем в руке и Настьку. При его появлении Маша смутилась, что позволило Настьке поймать «луня».
— Бабушка в церкви — какой-то праздник, — объяснила Маша свое пребывание здесь, — а Ивана Максимовича срочно вызвали на работу. Вот жду, кто раньше вернется.
— А ты чего не на работе?
— Сегодня суббота. Тебе письмо. С Севера.
Он сел на диван и расслабился. Комната была наполнена рассеянным светом, отраженным от супротивостоящего дома, и лица Маши и Насти озарялись как бы изнутри.
— Ты с дежурства, — сказала Маша, — поспи, а мы погуляем.
Она стала одевать Настьку. И когда Настя, освобождая подбородок от неловко завязанной косынки, вытянула губы, Маша словно передразнила ее. Росанов улыбнулся. Но тут же благоразумно решил не глядеть на Машу. И надорвал конверт.
«Здравствуй, уважаемый Виктор Иванович! Что ж это ты не рассказал нам о своем футбольном прошлом? Тогда б и мы, может, подготовились и ободрали з-цев. Аэросани «отрегулировали». То есть аэросани потерпели аварию, но ремонту подлежат. Но мы, главное, не о том хотим поговорить с тобой. А дело тут вот в чем. Костенко сматывается на материк. Его место — старшего инженера аэропорта — освобождается. Приехал бы ты к нам! Мы б тебя встретили хлебом-солью и почетным караулом изо всех самоедских техников и самоедских собак.
Организовал бы футбольную команду, и вообще… Ну, словом, ты тут нужнее, чем на материке. Костенко мы попросили не увольняться, не дождавшись твоего ответа.
Техсостав аэропорта бухты Самоедской:
подписи».
— Что пишут? — спросила Маша, застегивая пуговицы на Настькином плащике.
— А-а, так. Ничего особенного.
Маша повернулась к нему.
— «О-о, бедный Лучкин! Как тебе не везет!» — процитировал он вслух.
Маша не поняла, что он имеет в виду. На ее лице, как-то отразившись, промелькнули и вопрос, и сожаление, и сочувствие, и то, о чем Росанов не решался думать. И это «понимание» наполнило его душу радостью и скорбью. Он разом вдруг вспомнил все, что было связано с Машей. Он увидел маленькую, аккуратную девочку, потом прекрасную наездницу в маленькой шляпе, надвинутой на глаза, крутящийся, как елочная игрушка, кипарис, купола Донского монастыря, зеркальную поверхность моря, когда на нее глядишь со дна, и блеснувших рыбок. Подумалось, что то, что связано с Машей, и было настоящим и вечным, и воздух тогда был перенасыщен счастьем, и не было ничего такого, о чем хотелось бы забыть. В противовес Маше он вспомнил о Любе — чужой жене, девушке для всех. Но о Любе и о тех редких мгновениях, которые она дарила ему, думать уже хотелось как о чем-то случайном.
«Ну зачем все это? Зачем? — спросил он себя. — Призрак, самообман, ошибка!»
— «О, бедный Лучкин!» — повторил он тихо, вкладывая в эти слова всю свою боль, отчаяние и… и то, о чем он старался благоразумно не думать. — Я… я, Маша… — пробормотал он, как бы отвечая на ее безмолвный вопрос.
Она закрутила головой, как ребенок, которому подносят ложку с касторкой.
— Нет, нет, — выдохнула она и заговорила в голос, словно отряхивая с себя наваждение, — ты уж прости меня. Я не должна была лезть сюда. Но Иван Максимович так растерялся, когда Нину положили в больницу… Я здесь не из кокетства. Поверь мне! Я уже сделала выбор.
— Какой? — спросил он, поражаясь тому, как нелепо прозвучало это слово.
— Никакой. — Маша улыбнулась.
Этот ответ ошеломил его. Он едва удержал слезы умиления и благодарности и буркнул:
— А вот это уж совсем глупо. Тебя любит Ирженин. И ты его полюбишь. Это точно.
— Возможно, возможно, — сказала Маша.
— Если я вам мешаю, я исчезну. Растворюсь в тумане. Да и вообще на меня можно не обращать внимания: я человек конченый.
— Ты что задумал? — Машино лицо сделалось испуганно-вопросительным.
— Ничего особенного, — ответил он беспечно, — уеду, скажем, в Самоедскую и… и там себя съем. — Он засмеялся, делая вид, что доволен каламбуром. — А вот и письмо пришло. Почитай. Вот только налажу работу в смене, выскажу начальству все, что о нем думаю, и уеду. Мне здесь делать нечего. Там, на Севере, я смогу принести хоть какую-то пользу… А ты как познакомилась с Ниной?
— Она сама разыскала меня, и сообщила, что она и есть Нина, бывшая стюардесса, бывшая натурщица, вся бывшая, а ныне твоя законная жена. И показала свидетельство о браке. Она, я думаю, была тогда не в себе.
— Пусть не читает чужих бумаг.
— Вообще-то она хорошая. Иногда мне кажется, что я виновата в ее болезни.
Маша поднялась и вышла вместе с Настькой.
Он упал на диван.
— Дурак! Пошлый дурак! Поделом тебе! Околевай теперь, как муха! Вот только… только в Самоедской надо кое-что сделать. Один человек ведь может очень много сделать.
У табачного киоска, возле Любиного дома, он встретил Любу.
— Здравствуй, дорогая, — сказал он дурашливым тоном.
— Здравствуй, дорогой, — она состроила детское обиженное лицо. Потом медленно придвинулась к нему и, запрокинув голову, поглядела в его глаза.
После разговора с Машей Люба показалась Росанову кривлякой.
«А ведь она всегда была такой. Она ведь, в сущности, очень однообразна. Только прежде ее ужимки и прыжки я воспринимал иначе».
— Как живешь? — спросила она. — Нет, пожалуй, невесело… Ты как-то… нет, не постарел, а поблек. Может, тебя что-то гнетет? Может, что-то грызет изнутри?
Поражаясь ее прозорливости, он подумал:
«А может, я просто недооценил ее? Может, я ее не понял? Может, все ее кривляние и «манеры» только маска? А душа у нее вон какая зоркая!»
— Что ж ты молчишь? — спросила она.
— Да нет, все в порядке, — спохватившись, словно спросонья, ответил он и продолжал беззаботным тоном: — А как поживает тот прохвост, за которым идут массы? То есть даже не идут, а бегут, скачут…
Он представил на мгновение «массы», которые, сидя верхом на палочках, скачут за головастиком Сеней.
— У тебя к нему прямо животная ненависть. Физиологическая.
— Нисколько. Просто он развратный, циничный, у нега нет ничего святого. Но считает себя чуть ли не избранником божиим. А-а, черт с ним!
— А что он тебе сделал? — спросила Люба.
— Мне лично? Ничего плохого. Но он сжег самолет. С этого самолета у меня и пошла черная полоса… Разумеется, это совпадение, и он ни в чем не виноват.
Люба о чем-то задумалась.
— Я знаю, что тебя гнетет, — сказала она.
Росанов растерялся.
— Знаю, знаю, знаю! — засмеялась она. — Это я тебе отомстила! Мы квиты.
— Ну нет, дорогая, не приписывай себе такой изощренной мести. Ведь ты, в сущности, добрая. Даже чистая. Только безалаберная: у тебя нет основы. А так-то ты хорошая. Тебе б мужа с крепкой рукой, да детей, да корову, да свинью. Нет-нет, ты хорошая. Ты — луч света в темном царстве.
Он почувствовал, что хватил лишку, заговорив о луче света в темном царстве.
Любино лицо оживилось. Она как будто что-то придумала. Потом подшагнула к нему, и положила руки на его грудь, и поглядела в его глаза с фальшивой мольбой.
— Что? — спросил он.
— Мне нужен помощник. И я… и я… Для народа, для общества. Честное слово!
— Что надо делать-то?
— Надо быть очень-очень-очень хорошим слесарем. И чтоб очень-очень-очень хорошо знать автомобиль.
— С таким товарищем я могу тебя познакомить. Умеет все.
— Спасибо! — воскликнула Люба, прижимаясь к Росанову.
— Пиши. Войтин. Телефон…
— Я за тебя отомщу, — сказала Люба, — я за все твои страдания отомщу и за слезы наших матерей. Вот увидишь!
Росанов криво ухмыльнулся.
— Ну а твой этот влюбленный студент, Толя, приобрел ружье?
— Нет.
— Попроси, чтоб приобрел. Я ему денег дам. И два жакана. Меня с одной пули не убить…
Мало кто умел исчезать так незаметно, как Николай Иванович Линев. Заседание парткома только-только закончилось, еще кипели страсти, еще сгорали сигареты от двух затяжек, а он, в некотором роде центр внимания, вдруг исчез. Испарился. И всем сделалось как-то не по себе: человека вроде бы обидели.
А Николай Иванович тем временем прошел по галерее в ангар, из ангара через колесный цех скользнул в лес, а из леса — на шоссе. На повороте удачно поймал такси, сделал заезд в продовольственный магазин — и домой.
Жена Николая Ивановича и сыновья, шестнадцати и тринадцати лет, были дома. Жена возилась на кухне. Сыновья делали «настоящий» пистолет под малокалиберный винтовочный патрон калибра пять и шесть — тоже умельцы, — и чем лучше шли их дела, тем больше было у Николая Ивановича поводов для беспокойства.
— Как заседание? — спросила жена.
— Отлично. Все как по нотам.
— Ну и слава богу.
— Бог-то он бог, а и сам не будь плох.
— Ивана Ильича?
— Его. Пусть теперь покрутится.
Николай Иванович переоделся в старый тренировочный костюм — посмотрел, как у мальчишек идут дела, показал, как правильно держать шабер, и сел к телефону, дабы вызвать соседа Филиппыча, в некотором роде своего душеприказчика. И Филиппыч незамедлительно явился, потому что делать ему было нечего.
— Значит, полный порядок? — спросил Филиппыч, усаживаясь за стол напротив своего приятеля: перед Филиппычем любой старик был молодым человеком.
— Расчет был сделан правильно, — сказал Николай Иванович не без гордости и выставил графинчик.
Явилась жена, принесла кое-какую закуску и удалилась. Она знала, что теперь мужчин трогать не надо.
Филиппыч приготовился слушать монолог, и Николай Иванович, наполнив стопки, начал:
— Ты себе представить не можешь, что у меня была за жизнь! Будем здоровы! Рекомендую грибочки — сам собирал. Ну да, значит, приходит к тебе, положим, дурища и жалуется, что ее муж такой-то загулял с дежурной по перрону такой-то. Ну что я ей скажу? Что бы ты ей сказал?
Филиппыч сочувственно покрутил головой и сообщил, — что грибочки и в самом деле ничего себе.
— И так каждый божий день: кляузы, кляузы, жалобы. И жалобы были бы путные, а то все как кто-то с кем-то загулял или подрался. Ну и тут я сообразил, что надо перебираться на какой-то другой участок, где я принесу больше пользы. А как перебраться? Ударить себя в грудь и крикнуть: «Товарищи! Увольте! Не могу больше слушать всякие жалобы и всякую чепуху! Мне бы гайки крутить!»
— Так не скажешь, — согласился Филиппыч, выцеливая гриб.
— А еще, знаешь, какая со мной ерунда началась? Стали, понимаешь, сниться самолеты. Снятся и снятся каждую ночь. Был молодым — бабы снились, а тут самолеты пошли, будь они неладны! И я почему-то каждую ночь обслуживал самолеты. И знаешь какие?
— Какие? — Филиппыч еще налил в стопки.
— Давно списанные самолеты — вот какие! Помнишь движок М-11? На По-2 стоял.
— Еще бы не помнить. Пятицилиндровый, звездообразный, воздушного охлаждения — аккуратный движок.
— Так, представляешь, я каждую ночь обслуживал его по регламенту, а то, случалось, и цилиндры менял, и магнето. А еще «шестьдесят второй» обслуживал. Однажды ставлю, понимаешь, магнето на «шестьдесят второй» и никак не могу вспомнить угол опережения зажигания. Ну что тут поделаешь! Я туда, я сюда — нигде никого, пустота вокруг и ночь. Спросить не у кого. И справочника нет. И записную книжку, где все данные выписаны, никак не найду. Понимаешь, кругом темнота, и ты один, и только мотор освещенный. И не помню угол.
— Стыдно этого не помнить. Левое вращение, максимальное правого — двадцать градусов, а левого — пятнадцать поворота коленчатого вала. Установка при минимальном угле.
— Так я это знаю! — перебил Николай Иванович. — Это я только во сне забыл. Проснулся, понимаешь, в холодном поту. Полез за справочником, а потом лишь вспомнил, что теперь этот движок встретишь разве что в музее.
— Да, — посочувствовал Филиппыч.
— А вообще я больше всего на свете люблю самолеты и своих мальчишек, — сказал Николай Иванович, поднимая стопку.
— Вот и выпьем за твоих мальчишек и за самолеты!
Друзья выпили и задумались.
— Это ты, Коля, вспоминаешь свою молодость, — сказал Филиппыч, — бывает, людям снится, что они молодые, ну и всякие там шуры-муры, а у тебя жизнь всегда была одинаковая. Только самолеты менялись. И вообще твой возраст можно мерить моторами. М-11 — это двадцать лет, «Шестьдесят второй» — тридцать… Мне вот тоже снится, как я летаю. Все больше на «Каталине». Любил я «Каталину». И Ил-14 тоже. Вспомни, как движки журчали на малом газе, а на М-11 булькали. Музыка!
Друзья помолчали, погоревали о чем-то, выпили, Николай Иванович продолжал:
— Ну и вот. Они мне, понимаешь, снятся, а я жалобы разбираю. И я решил уйти тихо, как мышь, чтоб никому не было больно. И чтоб получилось, что не я ушел, а меня самого ушли, но без особой музыки. Я люблю только, как моторы гудят. Музыку я не люблю. Я стал ждать момента. Затаился в камышах. А Чик затеял реорганизацию и всякую там модернизацию — насмотрелся всяких ФРГ да Америк. Переплюну, мол, их, чертей, и все тут. Ну а я столько видел за свою жизнь реформаторов. Сколько я их, чертей, видел и перевидел за свои сорок лет безупречной службы, за которые мне так и не дали ордена из-за кретина Мишкина, который и сам страдает теперь по причине собственного кретинства, — Николая Ивановича повело в сторону, — из-за него, черта, я лишился участка. А какой у меня был участок!
— Так ты чего это говорил про Чика-то? — перебил Филиппыч, так как про участок слышал уже раз сорок.
— Ну, так я этих реформаторов и прожектеров знаешь сколько видел за сорок лет своей долгой, безупречной и тра-та-та службы? Как псов нерезаных. То он цех «преобразует» в Базу. Представляешь, цех — в Базу! И плодятся сотни новых замов и помов, а самолеты в результате не летают. Это, мол, психологическая ломка, борьба нового со старым. Потом Базу расформировывают, потому что зашились, и сидим в назьме, и еще чирикаем как порядочные. Я так полагаю, если сидишь, так хоть не чирикай. То какие-то цеха объединяют, какие-то разъединяют, сегодня говорят одно, завтра — другое, люди нервничают, не понимают, к кому и к чему приспосабливаться. Какая уж тут, к дьяволу, работа! Там чего-то увидели в ФРГ — и нам подавай! Там кресло крутится — и нам подавай, чтоб крутилось. Там у них какая-то хитрая система связи — и нам подавай то же, мы не хуже немцев! Оно, конечно, не хуже, но зачем во время реорганизации все шкафчики из раздевалки спалили? Немец, он собственные шкафчики жечь не станет, он хитрый, он из этих шкафчиков такого наворочает. И нам же продаст втридорога, а мы купим за валюту. Вот я об чем толкую. Во всякой реорганизации главный принцип как в медицине: «Не вреди!»
— Чик не жег шкафчики, — сказал Филиппыч, — он парень неглупый. Соображает маленько.
— Помню, был у нас один тип. Увидел где-то в Италии в аэропорту всякие табло, мигающие лампочки и кнопки. И решил, что и у нас должны быть тоже лампочки. Стали долбить стены и тянуть кабели толщиной в ляжку хорошей бабы. Потом всякие стенды понатыкали во всех комнатах. Затратили, короче, средства, и немалые, а работали не специалисты по электронике, а какие-то шабашники. Короче, стены разворотили, живые деньги профурыкали, стенды поставили, а зачем они нужны, никто не знает. А инициатора куда-то передвинули. Кажись, на пенсию выперли. Впрочем, на стендах колбасу резали и распивали кефир. И стояла эта дребедень два года. Потом нагрянул партконтроль. Их иногда называют «народными мстителями». Ребята там грамотные, понимают, что если король голый, так нечего говорить, как он красиво одет. Им интересно, что же это такое наворочено и вокруг дырки, а также кирпичная пыль и строительный мусор. А им никто и объяснить не может. А они интересуются: «Зачем?» — «Да вот, в Италии видел кто-то такое: там тоже лампочки мигают, кнопки щелкают». — «А на кой черт им мигать?» — спрашивают народные мстители. «А кто ж его знает? Мы хотели как лучше». — «Ну, дорогие товарищи, давайте-ка разбирайтесь и доложите народу, куда вы дели двести тысяч». Тогда новый начальник решает устранить последствия бурной деятельности своего предшественника. Решает продать по-шустрому все «оборудование» в Энск, в учебный центр, пусть, мол, на нем молодежь изучает электронику, тем более в Энске, в этом центре, имеется свой человек, какой-то снабженец. Едет от нас шустрый товарищ продавать стенды и все прочее. Ну, там, само собой, аппаратуру обещают купить. Короче, аппаратура едет в Энск по железной дороге. А пока она путешествовала малой скоростью, в Энске поинтересовались: «А что это за аппаратура и зачем она нужна?» И, не заплатив денег, тем более «свой» снабженец был взят под стражу, отправляют все назад и тоже малой скоростью. Привозят. Железнодорожники никак не поймут, кому вся эта ржавая рухлядь предназначается, и загоняют платформы на запасные пути. Ну и тут мальчишки, юные техники, начинают курочить современную технику. Ну и так далее.
— Но это ведь было не у нас, а в Энске, — сказал Филиппыч.
— Неважно, что не у нас. А обидно.
— Конечно, обидно. Ну а шкафчики Чик не жег. Он малый грамотный. Соображает.
— То-то грамотный. Короче, я ему говорю: «Кончай чудить. И до тебя было много умников — все ушли в сторону моря. И что бы ты ни придумывал, все упирается в конечном счете в технаря. Он — хозяин на самолете. Ты его не дергай, не надо. Ты ему уют создай. Он покувыркается на морозе градусов в тридцать с бодрящим ветерком, так хоть теплушка была б приличная и горячая вода. А он свое: «Нельзя жить категориями «Блерио». База должна быть современной. У нас сейчас как на войне: либо мы ее, либо она нас — старая система то есть. И люди у нас ничем не хуже американцев, а технари, пожалуй, и пограмотнее будут и порасторопнее». — «Вот, — говорю, — и позаботься об людях. Хватит болтать о заботе». А он свое: «Я буду не я, а База наша станет лучшей не только…» Ну, будто бы он и американцам нюх начистит в смысле работы. «А тогда, — говорит, — я не то что аквариум поставлю в раздевалке, — это в мой огород, — а сделаю бассейн с лебедями и Дом авиаработников выстрою получше твоего Дома журналистов с бильярдной, спортзалом, золотыми рыбками, не говоря уж о пиве с раками. Ничего не пожалею». — «И сколько ждать этого пива с раками? — спрашиваю. — До старости? А ведь цель каждого поколения — это оно само, а не какие-то мифические потомки, которые, может, и пива пить не станут». Ну я, конечно, не поддерживал его особо в его прожектах. По этому поводу мы и грызлись как кошка с собакой, он меня называл консерватором. А я ему говорю: «Все по-новому да по-новому. Когда же будет по-доброму?» И он меня возненавидел. И знаешь за что?
— Мешал ты ему, Коля, — объяснил Филиппыч. — Чего ж тут неясного?
— Да нет, не то. Я ему свинью подложил, чтоб он возненавидел меня по-настоящему и организовал против меня остальных. Уже была эта самая диспетчерская, работники недовольны, ропщут, кое-кто увольняется, дела идут из рук вон плохо, то есть задержки были. Я успокаиваю людей как могу. Не волнуйтесь, товарищи, без паники, сохраняйте наружное спокойствие, скоро все вернется на прежнюю колею. Бедный Чик с лица спал — в гроб иных товарищей порумянее кладут. Не понимает, где просчитался.
А ведь все по его расчету должно быть, как в лучших домах. Гладко было на бумаге, а на деле все кувырком. Я ему говорю: «Ну как? Не слушались меня!» А он только рукой машет: шел бы, мол, я подальше. И вот он торчит на аэродроме неделю. Неделю спит не раздеваясь в своем кабинете на клеенчатом диване. Секретарша покупает ему зубную щетку, электробритву и все такое. Он ищет, где ошибка, и зверствует. Вообще, пока он торчал на аэродроме, все самолеты вылетели вовремя. Он собирает начальников и спрашивает: «Ну, дорогие товарищи, можно работать без задержек?» А один возьми да ляпни: «Вам-то хорошо: вы пришли, попугали да ушли, а нам с этими людьми постоянно жить». Чик и говорит: «Вы не на месте. Я вас снимаю». А другому товарищу: «Займите место погибшего командира!»
— Так какую же ты ему свинью подложил? — поинтересовался Филиппыч.
— Короче, он устал, вымотался, а тут ему предложили совершить прогулочку в составе делегации авиаработников по новой трассе в Мозамбик. Он, конечно, рад прокатиться в Африку да передохнуть от реорганизационной свистопляски. А я в разговоре с Иваном Петровичем возьми и ляпни вроде как по наивности: «Нехорошо, мол, оставлять корабль без капитана в такое время». И Чику намекнули. А он парень сообразительный, намек понял, не поехал, хотя паспорт уже был на руках. И мне за это дело отплатил. Чего и требовалось. Ты понял игру?
— Какая же это игра? Раньше это иначе называлось. Свинство это, Коля. За такие шуточки, извини, морду бьют.
— Ничего страшного. Его ведь не понизили, и я об нем ничего плохого не сказал.
— Ой-ёй-ёй, компания! — скривился Филиппыч. — Мельтешня!
— Да ни черта ж ему не было! Ты чего? Тут, извини, все чисто, как у голубя. Но, думаю, этого мало. Надо еще кого-нибудь разозлить. И говорю его любимцу Прыгунову: «Ты в Мюнхене бывал?» — «Бывал». — «Денег в валюте подзаработал?» — «Подзаработал». — «Больше не поедешь». Его, бедолагу, чуть кондратий не хватил. Уж он, я знаю точно, против меня весь цех восстановил. А еще однажды Иван Петрович похвалил Чика: «Так держать!» А я возьми и ляпни: «Техника теперь другая. Да и отдел расшифровки полетов не спит».
— Ой-ёй-ёй, компания! — вздохнул Филиппыч. — Мелкота!
— Чик на меня только глазом сверкнул и на Термоядерного зыркнул, а тот голову наклонил: понял, мол, вас, шеф. Остальных я решил не трогать: нельзя переигрывать. Я надеялся, что меня и в партком Базы не выберут, однако по инерции выбрали. С другой стороны, я побаивался, как бы Иван Петрович не оказался не в курсе дела. И я намекнул ему, что существует некоторая оппозиция, которая ставит своей целью мое переизбрание. Но намекнул об этом за день до собрания. Вначале я не хотел ему вообще намекать. Но он бы тогда рассердился, если б совсем ничего не знал, и, рассердившись, повернул бы собрание куда хотел. Он спорить умеет. Словом, я всех перехитрил. И все чисто, как у голубя. И давай по этому поводу выпьем.
— Очень ты меня, Коля, рассмешил, — сказал Филиппин без улыбки, — давно так не смеялся. Ух, какой ты, однако, хитрый! Ну, всех перехитрил. Святая простота. Я думаю, что Иван Петрович узнал о твоих художествах — вот и весь сказ.
Друзья перешли к разговорам вообще.
Вспомнили бортмеханика Нерина.
— Вот и пусть теперь покрутится, — сказал Николай Иванович, — герой! А чего там героического? Запланировало начальство — вот и герой. А мог бы и другой экипаж этот рейс выполнить.
— Не знаешь ты этого дела, — возразил Филиппыч, — ты в летном деле ни черта не соображаешь, Коля. С Ванюшкой всё по-честному. Поверь, с ним всё по-честному. И прежде чем тебе доверят такой перелет, ты соверши-ка, дорогой мой, тысячи самых серьезных рейсов, и чтоб все было в норме. Ведь не всякий экипаж пошлют… А лететь должен был я. Вот какое дело. Я должен был тогда лететь на Героя.
— Как? — искренне удивился Николай Иванович.
— А так.
— Отчего ж не полетел?
— Штурман заболел.
— Так вы-то, экипаж, здесь при чем?
— А при том, что не болей не вовремя! Еще, правда, кое-кого смущал мой возраст, но это так… Словом, с Ванюшкой все справедливо и по человечности. Да и вообще он парнишка неплохой. Хороший он малый. Ей-богу! Сколько я с ним летал! Знаю. Парень он что надо. Побольше бы таких ребят. И в войну мы вместе летали, и суда проводили, и падали. Он самый настоящий герой.
Николай Иванович задумался.
— А помнишь, Коля, как наш командир потерял свой орден, а ты ему сделал такой же? — спросил Филиппин.
— Только металл был другой. А потом ведь нашелся орден-то.
— Ну да, а он все твой таскал. Твой был не хуже.
Николай Иванович махнул рукой: чего, мол, об этом толковать!
— Ну а куда ж тебя теперь? — спросил Филиппыч.
— Я так полагаю, в смену Росанова: у него вакансия инженера. Помню, он работал у меня на участке — шалопай шалопаем, а теперь я перед ним вытягивайся во фрунт.
— Он малый неплохой. Грамотный. А как Лепесток-Петушок упорхнул в Индию, смену прямо не узнать. При Лепестке смена была не коллективом, а толпой арестантов.
— Ну а зачем он, этот твой любимец Росанов, стал поливать на совещании летное командование? Зачем покатил тачку на Мамонта? Зачем он на свое командование накинулся и на отдел перевозок? Кто его за язык тянул?
Филиппыч заулыбался.
— Это он правильно. Это он молодец. Так должен поступать каждый. И он не просто поливал всех и вся, а придумал и мероприятия. И нечего летать самолетам без груза. Вот, понимаешь, шагаю по улице, мимо идут самосвалы, воздух отравляют — не продохнуть. И все пустые. И это по главной-то улице. Не по-государственному!
— Но ведь клиенты оплачивают рейсы. Деньги-то все равно идут на баланс подразделения.
— Коля, кончай так рассуждать. Это просто государство из одного своего кармана перекладывает деньги в другой. А ведь можно в пустой ероплан загрузить чего-нибудь. Экономия. Надо, Коля, по-государственному подходить к этому делу, а не Со своих узколобых позиций. Молодец этот Росанов. А как припечатал грамотно. И не придерешься. Бедный Мамонт даже в нос затрубил от злости. Вообще у Мамонта имеются отдельные недостатки. Имеются. Я ему уже говорил. Это он может кого угодно провести, даже, «самого» Ивана Петровича, но меня не проведет… А еще вспомни, Коля, Ленина. Он, вспомни, никогда не позволял нашим врагам упиваться критикой наших неудач и ошибок. Он сам вскрывал недостатки и показывал пути к их исправлению. Так-то!
— Этот твой Росанов молчал бы как рыба, если б знал, что Ванюшка внес его в списки претендентов на летную работу. Иван с ним познакомился на Севере. Ну и они как-то подружились. Иван, как и ты, якшается и со старыми и с малыми. А теперь Мамонт сделает одно движение пальцем — и Росанову не видать летной работы как своих ушей. И в самом деле, сиди, не мути воду. Есть люди и поумнее тебя.
Филиппыч засмеялся.
— Пусть твои «умные» доказывают свой ум не кулаками. Все, что сказал Росанов, правильно. И еще. Ведь он знал, что его внесли в списки.
— Как так?
— А я ему сказал. Ну не прямо сказал — намекнул.
Ведь один раз его уже вычеркнули. Я ему потом и говорю: «Чего ж ты вылез на трибуну? Вычеркнут ведь из списка. Сказал бы все, что думаешь, Нерину, он бы и выступил: ему терять нечего». А он мне: «Филиппыч, нельзя же надеяться на кого-то. Даже на героя. А вдруг бы Иван Ильич не захотел говорить? Раньше говорили: «Не надейся на князи и сыны человеческие…» — Филиппыч нахмурился и поглядел на своего друга. — Погоди-ка, а может, ты недоволен, что он не пойдет на борт и ты останешься под его началом?
— Вот еще! — буркнул Николай Иванович, — да мне инженером работать лучше: к технике ближе.
— Вообще ты молодых не ругай. Они неплохие. Вот только малость избалованы да насмешливы, но грамотные. И понимают, что почем. Вот только трудностей на них выпадает все меньше и меньше. И это плохо. Как бы не зажирели. А то будут валяться, да читать спортивные газеты, да слушать непотребную, сворованную музыку. Нужны трудности. Они зеркало, в котором отражается душа человека. Так-то!
Люба продумала все. Прежде чем позвонить Войтину, она обошла дом, отыскала в скверике скамейку, где можно будет потом посидеть, продралась сквозь кусты к автомобилю «Лада», поглазела на номер и долго, задумчиво смотрела на окна дома, стоящего рядом. Потом плюнула на багажник автомобиля и направилась к телефону.
Бортмеханик Войтин, одетый в штатское, вышел из метро на станции «Баррикадная» и сразу увидел молодую женщину, которая глядела на прохожих невинными голубыми глазами и о чем-то грустила. В ее руке была газета «Советская культура». Рядом стояла большая сумка с надписью «СССР».
— У вас продается славянский шкаф? — спросил Войтин.
— Шкаф продается этажом выше, господин тракторист, — ответила женщина, — вы Войтин?
— Так точно. А вы Люба?
— Так точно. Инструмент у вас с собой?
— Так точно!
— Вы военный?
— Никак нет. Это я дурачусь. А вы военная?
— Никак нет. Тоже валяю дурака. Пойдем?
По пути Люба забежала в кондитерский и купила полкило сахарного песку.
Был вечер, двадцать один тридцать, время, когда миллионы трудящихся, прильнув к голубым экранам, смотрели какой-нибудь очень старый кинофильм по четвертой программе.
Люба подвела своего спутника к дверям квартиры Арсения Басова и полезла в сумку за ключами.
— Ой! Ключи забыла! — всплеснула она руками. — На работе забыла. Прямо и не знаю, что делать?
Она была в отчаянии. Она поглядела на Войтина страдальческими глазами и прошептала:
— Что же теперь делать? Что?
Войтин поглядел на замок и сказал:
— Я бы открыл и без ключа. Это просто.
— А замок не сломаете?
— Зачем же его ломать? — обиделся Войтин. — Он еще послужит.
— А если будем уходить?
— Захлопнуть. Ничего страшного.
— Погодите. Кто-то идет.
— Может, это не ваша квартира? — пошутил Войтин.
— Здесь живет агент мирового империализма, — подмигнула Люба.
Войтин засмеялся, открыл ящик с инструментом и, насвистывая что-то неопределенное, занялся замком. Через минуту замок щелкнул.
— Ура! — прошептала Люба. — Вы — титан мысли.
Она прошла вперед и включила свет.
— Хорошо бы… заменить выключатели… Мне хотелось бы такие… Ну, они такие большие. Вы поглядите, а я пока приготовлю чего-нибудь освежиться.
Войтин прошел на кухню, потом в ванную.
Люба тем временем, вытягивала ящики с картотекой и высыпала их содержимое в свою сумку. Потом достала записные книжки с телефонами, образцы почерков, папки с «делами» — все последовало в необъятное чрево сумки.
Люба злорадно засмеялась, потом открыла бар и поставила на столик бутылку водки. Бутылку коньяка и лимон она положила в сумку.
В дверях появился Войтин.
— И не знаю, стоит ли вам менять выключатели, — сказал он, — лучше вряд ли найдете. Все исправны. Только два болтались. Я их закрепил. И в ванной подтекал один кран и гудел, как зверь лесной. Я заменил прокладку.
— Очень хорошо. Садитесь.
— Сколько у вас всякого… Прямо как в лавке антиквара. Ведь тут можно задохнуться.
— Да, да, я согласна. Все продам с молотка. Сейчас освежимся и пойдем на дело. Откройте банку сока.
— На дело? — засмеялся Войтин. — С удовольствием! С вами готов на любое дело.
Он думал, что Люба шутит.
Люба налила в рюмки.
— Отчего вы не снимете свои красные перчатки? — спросил Войтин.
— Чтоб не оставлять отпечатков пальцев.
Войтин засмеялся.
В двенадцатом часу ночи Люба и Войтин вышли из Сениной квартиры слегка навеселе.
— Дверь закрылась? — спросила Люба.
— Так точно. Давайте вашу сумку. Ого! Тяжелая. Кирпичи?
— Нет. Секретные документы одной шпионской организации, которая протянула свои щупальца по всем уголкам…
Войтин захохотал.
— А еще здесь секретная бутылка коньяка… Ну, это секретное оружие. И еще есть засекреченный лимон. Глядите, сколько бумаг.
— Точно. Бумаги, — согласился Войтин.
— А теперь сядем на лавочку и уничтожим секретное оружие мирового империализма… Распечатайте его.
— С удовольствием. Никогда не встречал такой остроумной женщины. Я в вас прямо влюблен.
— Вас дома ждет жена.
— Я ей скажу, что меня срочно послали в… в Череповец.
Люба прижалась к своему сообщнику, и он обнял ее.
— А может, мы сперва выведем из строя вражеский секретный броневик? — сказала она, отодвигаясь.
— Это можно, — засмеялся Войтин.
— В бензобак насыплем сахару.
— Кто это вам такое посоветовал?
— Словацкие партизаны. Это они так выводили из строя фашистские танки. Это я читала где-то. В моторе все склеивается.
— М… м, — засомневался Войтин, — вы помните, сколько тогда стоил сахар? Впрочем, ладно.
Люба подвела его к автомобилю и сказала:
— Вот броневик. Где тут бензин?
— Люба, это же хулиганство. И вообще это — страшная месть. Владелец «броневика» намучается. И никто не догадается, что с мотором, пока не промоет карбюратор.
— Пусть намучается. Он — враг рода человеческого.
— Ну тогда ладно. Сперва поглядим, нет ли здесь сигнализации. Нет. Вот, пожалуйста, сыпьте.
Люба высыпала сахар в горловину бака. Войтин аккуратно завернул пробку и защелкнул лючок.
Когда он обернулся, Любы нигде не было. Он поискал ее — все напрасно.
«Во стерва!» — подумал он и пошел ловить такси, чтоб ехать домой.
Росанов зашел в Диспетчерскую.
Строгов сидел спиной к двери и глядел в папку приказов.
Росанов подошел поближе и заглянул через его плечо.
«Приказ №… Авиатехника смены № 2 Строгова В. Г. перевести в лабораторию № 28 на ту же должность с прежним окладом. Основание: производственная необходимость».
Росанов деликатно кашлянул. Строгов резко обернулся и встал на ноги. Его героическое лицо пылало гневом. Росанов скромно улыбнулся:
— Один — один.
Потом сел за стол и уткнулся в журнал передачи смен. Строгов глядел на Росанова, но тот, зная, что на него пялят глаза, не спеша перелистывал страницы, делал выписки, изучал план вылетов и тихо насвистывал «Расстались мы, светила из-за туч луна». Строгов все стоял и глядел на Росанова.
После технического разбора Росанов двинулся на загадочный дефект: не запускался двигатель, на котором все было «в норме».
Апраксин и Пудовкин — два аса — сидели на дюралевом инструментальном ящике спина к спине и курили. Когда он подошел, оба разом поднялись и не спеша забрались по стремянке наверх.
— Тут масло льется, — сказал Пудовкин, — вот тебе беретка.
Росанов надел красную беретку.
— Теперь ты Красная Шапочка, — засмеялся Апраксин, — а вот и Серый Волк едет на ГАЗ-69.
Росанов повернулся и увидел проезжающую мимо машину Чикаева.
— Помните, было однажды в ангаре, — заговорил он, провожая машину взглядом, — там заменили насос подпитки. По логике получается, что от этого насоса ничего не зависит. Давайте вместе подумаем…
И тут он осекся. Он увидел, что машина попятилась и остановилась рядом.
«За мной!» — подумал он.
Дверца раскрылась, высунулась женская полная нога и повисла в воздухе. Потом нога, пошевеливая носком, начала искать опору, тогда как сама женщина о чем-то говорила с шофером и смеялась. Что-то в этой женщине показалось Росанову знакомым, и он заволновался. Он увидел Люцию Львовну. Она шла к нему и, заметив, что он глядит на нее, приветливо помахала рукой. Он почувствовал, как в горле пересохло, и, прокашлявшись, буркнул:
— Погодите, я сейчас… Боюсь, что виноват насос подпитки…
«Гореть мне синим пламенем, — подумал он, сходя со стремянки, и пошел навстречу Люции Львовне, как младенец, едва научившийся ходить, — и вообще, давно надо было ее найти».
Она улыбалась. У нее были большие зубы, испачканные губной помадой.
«Бабушка, а бабушка, — сказала Красная Шапочка, — а почему у тебя такие большие зубы?»
— Здравствуй, Витя! — весело поздоровалась Люция Львовна.
— Ага, — кивнул он.
— Что с тобой? — спросила она, понижая голос, и ее глаза наполнились состраданием. — Ты похудел, как-то поблек… Между прочим, мне указали на тебя как на возможного героя очерка о молодом, способном, неравнодушном инженере.
Он уставился на Люцию Львовну.
Она взяла его под руку.
Чувствуя необыкновенную тяжесть в ногах, Росанов пошел, как бычок на заклание. Потом ему показалось, что земля ушла далеко вниз, и он на длиннейших, чрезвычайно тонких ножонках, которые к тому же и гнутся. Ни с того ни с сего вспомнилась собственная длинноногая при низком солнце тень, извивающаяся на неровностях земли при ходьбе.
— Извините, — попросил он: надо было остановиться, чтобы удержать равновесие.
— Тебе плохо? — испугалась Люция Львовна, протягивая руку.
«И она протянула ему руку помощи», — процитировал он.
— Нет, все в порядке.
— Отчего ты так побледнел? Может, пережил наконец потрясение? Потрясение писателю просто необходимо.
— Да, пережил, — буркнул он.
— Ну, тогда все в порядке. И ты будешь писать. По глазам вижу, что будешь. Равновесие и спокойствие — смерть для творческого человека. Вот Рыбин плоский, как рыба. Душа его в коконе. Не вылетит из кокона бабочка с радужными крыльями. Он многословен и водянист.
— Какая бабочка? — нахмурился он. — Ничего не понимаю.
— Чего ж тут понимать? Все просто. Ты, значит, получаешь потрясение, горишь, что называется, синим пламенем. Вообще писательство — это шаманство. А чтоб стать шаманом, надо обязательно пострадать. Я знала одного шамана. Вначале это был простой человек, а потом всадил по ошибке себе пулю в глаз и еле-еле выжил. Существование на грани жизни и смерти. Вот на этой-то грани и начинается творчество. И тут малой кровью не обойдешься. Творчество бее страдания — филькина грамота. Он, этот шаман, стал шаманом от боли. Я, правда, познакомилась с ним, когда он стал совсем старичок.
«Боже! Что она плетет!» — подумал Росанов.
— Ну и писатель обязан, просто обязан побывать на этой грани. Из этого состояния писатели и черпают всю жизнь. А иначе все от лукавого, болтовня и «мастерство».
— При чем здесь все это? — вставил он.
«Впрочем, она всегда носилась с идеей «потрясения», — подумал он.
— Чего же тут непонятного? У тебя совершенно тупое лицо, Витя. Жизнь творческого человека начинается со страдания. И вот ты летишь и кормишь птицу мясом, а когда оно кончается, то отрезаешь от себя. Помнишь сказочную птицу? Она без мяса не может лететь. Так вот и творчество — это полет за счет собственной крови и мяса.
— Постойте… полет… птица. А мальчик?
— Какой мальчик? — не поняла Люция Львовна и продолжала: — А ведь я к тебе по делу, а не просто так.
— Догадываюсь. Я и сам давно собирался, да никак не мог вас застать.
— Так вот, — она похлопала его по плечу, — как ты догадываешься, мне надо написать о тебе очерк. Я уже кое-что набросала…
— Вы надо мной смеетесь или как? — спросил он.
— Витя! — И она с упреком поглядела на него.
— То-то и Витя. Убить меня можно, но не валять же в… в…
— Ты о чем говоришь?
— О ваших письмах и о… о…
— Я тебе не писала. Получила, правда, письмо от тебя из 3. Сумасшедшее письмо. Мне даже сделалось как-то не по себе. Бред какой-то. Я, помню, тогда подошла к зеркалу и говорю: «Кругленькую-у-у! Кашку-у-у!» Что ты хотел сказать? Ты тогда был, наверное, здорово подшофе. Ведь угадала? — И поглядела на него проницательно.
«Ничего не ускользало от проницательного взгляда писателя», — процитировал он.
— Так это разве не вы писали о каком-то мальчике… Ну не о каком-то, а… словом…
— Я тебе не писала. И ты сам виноват в том, что не писала.
— Но ведь вашим почерком!
— Да? Странно. Шутка, может? Это шутка в стиле одного моего бывшего ученика. Был такой — Арсений. Большой мастер подделывать почерки. Да что с тобой? Ты что глаза выпучил, как таракан?
— Так это, значит, шутки?
— Может, и шутки. А о чем письмо-то?
— Так, глупости. Скажите, есть ли у вас сын?
— Сын? — Люция Львовна загрустила. — К сожалению, нет. Ну а о чем говорилось в письме?
— Чепуха в стиле Сени.
— Ну ладно. Я к тебе все-таки по делу, — сказала Люция Львовна нетерпеливо. — Я к тебе насчет очерка.
— Ни в коем случае!. — выкрикнул он. — Никаких очерков! И… и извините. Меня ждут. Я недостоин быть героем вашего очерка. Желаю вам всего хорошего.
Что же это произошло с миром? Ночная серая мгла превратилась в сверкающий иней, запели весенние птицы, закачались мачты яхты за пальмами, запахло озоном.
— Что за баба? — спросил Миша Пудовкин.
— Журналистка. Хотела что-то написать.
— Головогрудь, тазобедро — все в норме технических условий.
— Не испытывал. Так что будем делать?
— Испытай.
— К черту.
— Насос заменим — это недолго, — отозвался Апраксин, — это ты правильно говоришь. Понимаешь, что глупо его менять, а, однако, все становится на свои места.
— Вы начинайте помаленьку демонтаж, а я пойду водички попью. В горле что-то как в ржавой канализационной трубе.
Он шел вдоль стоянки мимо берез и красного тальника, похожего на схему кровообращения, к автомату с бесплатной шипучкой и увидел Ивана Ильича Нерина — тот сидел на лавке и, подавшись вперед, наблюдал за двумя скворцами, которые чем-то промышляли у лужи, блестевшей в траве. Заметив Росанова, он поманил его и приставил палец к губам. Росанов, крадучись, пошел к Ивану Ильичу, в знак осторожности закусив губу.
— Не спугни… пусть… — объяснил Иван Ильич, — крылышки… это… зеленью отливают… Куда идешь?
— Водички попить. Поздравляю вас с избранием на новый пост.
Иван Ильич только махнул рукой:
— Как твои дела?
— Хорошо. Спасибо.
— Как отец, Настя?
— Нормально.
— Тут это… ты-то на борт как? Пойдешь? Идет набор… Ил-62… бортинженер… Есть шансы.
— Неужели возможно? Ведь после собрания…
— Разнарядочка пришла… Пройдешь медкомиссию?
— Не знаю.
— Надо пройти. Держи себя… Вина не пей, не кури — даром это. Бросай курить… Глупо это…
— Брошу, — ответил Росанов и почувствовал, что и в самом деле бросит.
— Что за дефект? Разобрался?
— Похоже, что разобрался. А тут мне письмо пришло из Самоедской. Почитайте.
Иван Ильич прочитал письмо и задумался.
— Как поступить? — спросил Росанов. — Ведь там я как будто нужнее. Это с одной стороны… Если напишу, что у меня есть возможность пойти на борт, меня там поймут и не осудят… Но если я поеду туда…
— «Летун отпущен на свободу», — задумчиво произнес Иван Ильич.
— Что, что?
— Это у Блока… Стихотворение такое… Отпущен, значит, летун… У тебя право выбора… Ты на распутье.
— А вы бы как поступили на моем месте?
Иван Ильич ухмыльнулся.
Росанов сказал:
— Как скажете, так и поступлю. Ей-богу!
— Не скажу, — ответил Иван Ильич, — сам… отпущен на… свободу… Разные времена, разные песни… Своя голова…
— А если в Самоедской узнают, что я не пошел на борт?..
Иван Ильич поглядел на Росанова и улыбнулся своей детской улыбкой.
Гирополукомпас.
ПДО — производственно-диспетчерский отдел.
ИАС — инженерно-авиационная служба.
ДУГА — дисциплинарный устав гражданской авиации.
АДС — аэродромно-диспетчерская служба.